Сара Джио

Фиалки в марте

Моим бабушкам, Антуанетте Митчелл и покойной Сесилии Фэйрчайлд, которые воспитали во мне любовь к искусству и писательскому ремеслу, а также интерес к сороковым годам двадцатого века.

Растопит снега сила мартовских вод,

И в сердце твоем истончится весь лед.

Антониу Карлус Жобим «Воды марта»

Sarah Jio

The Violets of March

Copyright © Sarah Jio, 2011

© Метлицкая И., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

— Ну вот и все, — сказал Джоэл.

Он стоял, прислонившись к косяку входной двери и блуждая взглядом по комнате, словно пытался запомнить во всех подробностях нашу нью-йоркскую двухуровневую квартиру в доме начала прошлого столетия, которую мы купили пять лет назад и отремонтировали. Счастливое было время! Вид жилища впечатлял — изящная арка входа, старинная каминная полка, сокровище, которое мы отыскали в одном из антикварных магазинов Коннектикута и бережно привезли домой, великолепие стен в столовой. Мы долго не могли решить, какой цвет выбрать, и наконец остановились на кирпично-красном — резковатом и вызывающем смутное томление оттенке, слегка похожем на нашу семейную жизнь. Когда стены покрасили, муж счел их слишком оранжевыми, а мне понравилось.

Наши глаза на секунду встретились. Я быстро опустила взгляд на рулончик скотча, машинально отмотала полоску и торопливо наклеила на последнюю коробку с вещами Джоэла — тем утром он приехал за ними. Вдруг я вспомнила, что в последней, ныне уже запечатанной коробке мелькнул голубой кожаный переплет, и сурово посмотрела на бывшего мужа.

— Погоди-ка, ты взял «Годы милосердия»? Это моя книга!

Я прочитала ее шесть лет назад, во время медового месяца на Таити, однако дело не в том, что мне захотелось сохранить потрепанный томик в память о нашем путешествии. Не знаю, как роман, за который в тысяча девятьсот тридцать первом году покойная Маргарет Эйер Барнс получила Пулитцеровскую премию, оказался в пыльной стопке ничейных книг в вестибюле гостиницы, но когда я достала его из ящика и открыла, мое сердце дрогнуло. Трогательная история о любви, потере, смирении, тайных страстях и бремени подспудных мыслей навсегда изменила мое отношение к собственной писанине. Возможно, именно поэтому я перестала писать. Джоэл так и не прочел этот роман, чему я только радовалась. Он стал для меня слишком личным, чтобы делить его с кем-либо, моим ненаписанным дневником.

Джоэл молча глядел, как я, отодрав скотч, рылась в коробке, пока не нашла старую книгу, потом устало вздохнул.

— Извини, я не знал, что ты…

Он вообще много чего обо мне не знал.

Я кивнула, не выпуская из рук книгу, заново заклеила коробку скотчем и выпрямилась.

— Вот теперь все.

Джоэл настороженно посмотрел на меня, и наши взгляды встретились. Он по-прежнему мой муж, подумала я, по крайней мере, до тех пор, пока мы не подпишем документы о разводе. До чего же больно глядеть в темно-карие глаза и знать, что человек, за которого я вышла замуж, бросает меня ради другой женщины! И как это нас угораздило?

Наше расставание в миллионный раз промелькнуло перед моим мысленным взором, словно сцена из мелодрамы. Все произошло в понедельник, дождливым ноябрьским утром. Я готовила яичницу-болтунью с соусом «табаско», любимое блюдо Джоэла, когда он рассказал мне о Стефани. Как с ней весело. Как она его понимает. Как они совпадают. Я содрогнулась, представив две сцепленные вместе детали от конструктора «Лего». Забавно, вспоминая тот день, я всегда чувствую запах подгорелой яичницы и «табаско». Если бы знала, что так будет пахнуть моя разбитая семейная жизнь, напекла бы блинчиков.

Я еще раз посмотрела Джоэлу в глаза, такие печальные и растерянные. Похоже, если я брошусь ему на шею, он, осознав свою вину, обнимет меня, останется, и наш брак уцелеет. Нет, сказала я себе. Уже ничего не исправить.

— До свидания, Джоэл.

Может, в сердце еще теплилась надежда, но разум был непреклонен: пусть уходит.

— Эмили, я… — с несчастным видом начал Джоэл.

Чего он хочет? Прощения? Еще один шанс? Кто знает. Я собралась с силами и подняла руку, не дав ему продолжить.

— До свидания.

Джоэл мрачно кивнул, пошел к двери, осторожно прикрыл ее за собой и запер снаружи. Мое сердце сжалось. Он все еще заботится… По крайней мере, о моей безопасности. Я тряхнула головой, подумав, что надо бы сменить замки, и вслушивалась в удаляющиеся шаги Джоэла, пока их не заглушил уличный шум.

Зазвонил телефон, я встала и вдруг поняла, что все это время сидела на полу, увлеченно читая «Годы милосердия». Сколько я так просидела? Минуту? Час?

— Так ты придешь? Ты обещала не подписывать документы о разводе одна! — раздался голос моей лучшей подруги Аннабель.

Плохо понимая, что происходит, я посмотрела на часы, нашарила в сумочке ключи и наводящий ужас конверт из плотной бумаги. Мы с Анни должны были встретиться сорок пять минут назад.

— Прости, уже бегу!

— Отлично, я закажу тебе выпить.

Ресторанчик «Калюмет», где мы любим обедать, всего в четырех кварталах от моего дома, и уже через десять минут Анни меня обняла.

— Есть хочешь? — спросила она, когда мы сели за столик.

— Нет, — вздохнула я.

Аннабель нахмурилась.

— Углеводы, вот что тебе нужно, — изрекла она, протягивая мне корзинку с хлебом. — Так, где документы?

Положив конверт на стол, я уставилась на него опасливым взглядом, приберегаемым обычно для чего-нибудь вроде динамита.

— Ты же понимаешь, что сама во всем виновата, — слегка улыбнулась подруга.

— С чего бы это? — сердито осведомилась я.

— Нельзя выходить за человека по имени Джоэл. — В голосе Аннабель явно слышались неодобрительные нотки. — Встречайся с Джоэлами сколько хочешь, пусть они покупают тебе выпивку и симпатичные мелочи от Тиффани, но никакой свадьбы.

Аннабель пишет диссертацию по социальной антропологии. За два года исследований она изучила браки и разводы с весьма необычной стороны. Согласно ее изысканиям, успешная семейная жизнь зависит исключительно от имени супруга. Выйдешь за Илая, и семейное счастье продлится примерно двенадцать лет с третью. Брэд? Шесть лет и четыре десятых года. Стив не выдержит дольше четырех, и, как искренне убеждена Аннабель, ни в коем случае нельзя вступать в брак с Престоном.

— Напомни, что говорит статистика о Джоэлах?

— Семь целых две десятых, — деловито сообщила подруга.

Я кивнула. Мы с Джоэлом были женаты шесть лет и две недели.

— Тебе нужно найти Трента.

— Терпеть не могу это имя! — недовольно нахмурилась я.

— Ладно, тогда ищи Эдуарда или Билла… нет, лучше Брюса. Эти имена гарантируют долгое супружество.

— Прекрасно, может, сводишь меня в дом престарелых, чтобы определиться с выбором?

Аннабель — высокая, стройная и красивая шатенка в стиле Джулии Робертс: с длинными волнистыми волосами, белой, словно фарфоровой, кожей и выразительными темными глазами. Ей тридцать три, но она ни разу не была замужем. По словам Анни, всему виной джаз — не нашлось ни одного мужчины, кто смог разделить ее любовь к Майлзу Дэвису и Херби Хэнкоку[1].

Аннабель махнула официанту и попросила принести еще два мартини. Официант забрал мой пустой бокал, оставив на конверте мокрое пятно в виде круга.

— Пора, — мягко произнесла подруга.

Дрожащими руками я вытащила из конверта пачку бумаг в полдюйма толщиной. На трех страницах розовели яркие стикеры: мой адвокат отметил, где нужно подписывать. У меня перехватило горло, когда я достала из сумочки ручку и поставила свое имя на всех трех страницах. Эмили Уилсон, с удлиненной буквой «и» и отчетливой «н» — так я подписываюсь еще со школы. Нацарапала дату, 28 февраля 2005 года, день, когда наш брак прекратил существование.

— Хорошая девочка, — похвалила Анни, пододвигая ко мне мартини. — Ну что, напишешь про Джоэла?

Она, как и все остальные мои знакомые, считала, что раз уж я писательница, то лучшей местью Джоэлу был бы роман с завуалированным описанием наших взаимоотношений.

— Закрути вокруг него все действие, только поменяй имя. Назови его, скажем, Джо и сделай полным придурком.

Она хихикнула, чуть не подавившись.

— Нет, придурком с эректильной дисфункцией.

Увы, даже если бы я и захотела отомстить Джоэлу и написать про него роман, ничего бы толком не вышло. В редких случаях, когда мне удавалось выразить свои мысли на бумаге, вся писанина получалась на редкость заурядной. И это чистая правда, потому что последние восемь лет я каждый день садилась за письменный стол и тупо глядела в пустой экран монитора. Иногда я вымучивала хорошую строчку или пару страниц, но дальше дело не шло. Застревала намертво. Мой психотерапевт Бонни назвала это состояние клиническим писательским кризисом. Моя муза заболела, и прогноз выглядел неутешительно.

Восемь лет назад я написала роман-бестселлер. Тогда я была на вершине счастья. Стройная — не то чтобы сейчас я растолстела (ну ладно, может, совсем чуть-чуть, в бедрах)! — и в списке лучших книг по версии «Нью-Йорк таймс». Если бы у этой газеты существовал список лучших жизней, туда бы я тоже попала.

Когда вышла моя книга «Призвание Али Ларсон», агент убедила меня взяться за продолжение. «Читатели хотят знать, что будет дальше!» — говорила она. А издатель предложил удвоить аванс за вторую книгу. К сожалению, как я ни старалась, ничего не получалось. Мне было нечего сказать. Со временем агент перестала звонить, издатели уже не интересовались, а читатели устали ждать. О том, что прошлая жизнь была не вымыслом, свидетельствовали только чеки на выплату авторских — время от времени я находила их в почте, да письмо от слегка чокнутого читателя по имени Лестер Маккейн, который влюбился в Али, главную героиню моей книги.

Банкет в честь выхода романа устроили в отеле «Мэдисон-парк», и я до сих пор помню то чувство небывалого подъема, когда ко мне подошел Джоэл. Он был на фуршете в соседнем зале и увидел меня в дверях. На мне тогда было потрясающее черное платье-бюстье от Бетси Джонсон, последний крик моды. Я потратила на него кучу денег, но оно того стоило.

Джоэл сразу взял быка за рога и сказал, что я великолепно выгляжу, и только потом представился. Помню, как мне польстили его слова. Я могла бы предположить, что он всегда так знакомится с девушками, и, скорее всего, оказалась бы права, но тогда было очень приятно.

За несколько месяцев до этого журнал «Джи-кью» напечатал на целый разворот список самых завидных женихов Америки — нет, не тот, в котором каждые два года фигурирует Джордж Клуни, а список, куда входят обыкновенные люди, например, зубной врач из Пенсильвании, учитель из Детройта и, да, юрист из Нью-Йорка, Джоэл. Он попал в первую десятку. И я его подцепила. А теперь вот потеряла.

— Эмили, очнись!

Аннабель махала рукой перед моим лицом. Я вздрогнула, пришла в себя и покачала головой.

— Ой, извини. Нет, только не о Джоэле. — Я сложила бумаги в конверт и сунула в сумку. — Это будет совсем другая история, не похожая на то, что я делала раньше. Если, конечно, я вновь начну писать.

— А как же продолжение последней книги? Ты не закончишь? — недоуменно спросила Аннабель.

— Нет, — ответила я, комкая бумажную салфетку.

— Почему?

Я вздохнула.

— Не могу. Никак не заставлю себя накропать восемьдесят пять тысяч слов посредственного текста, даже за деньги. Даже представив тысячи людей, которые в отпуске читают мою книгу. Нет, если я еще что-нибудь напишу, то совершенно в другом стиле.

Аннабель явно едва сдержалась, чтобы не захлопать в ладоши.

— Похоже, ты нашла выход!

— Ничего подобного.

— Конечно! Давай-ка проанализируем. — Она сжала руки. — Ты сказала, что хочешь написать совершенно другую историю, но, по-моему, ты считаешь, что не вложила всю душу в последнюю книгу.

Я пожала плечами.

— Ну да, наверное.

Аннабель достала из бокала мартини оливку и сунула в рот.

— А почему бы тебе не написать о том, что тебе действительно интересно? Скажем, о месте или о человеке, которые тебя вдохновляют?

— Все писатели так и делают. По крайней мере, пытаются.

Аннабель отогнала официанта взглядом, в котором читалось: «Все хорошо, нет, счет пока не нужен», и перевела горящий взор на меня.

— А ты? То есть ты написала потрясающую книгу, честно, но было ли в ней что-то от тебя самой?

Анни права. Роман получился что надо, бестселлер, над которым можно поплакать. Только почему я не горжусь этой книгой? Не чувствую с ней связи.

— Я знаю тебя много лет и уверена, что сюжет не имеет никакого отношения к твоей жизни.

Ну да. В моей жизни не происходило ничего такого, о чем можно было бы написать. Я подумала о родителях, бабушках, дедушках и покачала головой.

— В этом-то и проблема. У других писателей куча материала для вдохновения — плохие матери, насилие, трудное детство, а я всегда вела довольно скучную жизнь. Ни тебе смертей, ни травмирующего опыта. Даже питомцы не умирали. Маминому коту Оскару двадцать два года. Мне нечего сказать, я уже об этом думала.

— Ты себя недооцениваешь, — возразила подруга. — Наверняка что-нибудь да есть!

В этот раз я позволила мыслям разбрестись и вдруг вспомнила свою двоюродную бабушку Би, мамину тетю, и ее дом на острове Бейнбридж в штате Вашингтон. Как же я соскучилась! И почему я столько лет ее не навещала? Би уже восемьдесят пять, но ведет она себя так, словно ей всего двадцать девять. Детей у нее нет, и потому она всегда любила нас с сестрой как родных внучек. Присылала именинные открытки с хрустящей пятидесятидолларовой купюрой внутри, дарила классные подарки на Рождество, конфеты на День святого Валентина, а когда мы приезжали погостить, совала нам под подушки шоколад потихоньку от мамы, чтобы та не кричала: «Нет, они уже почистили зубы!»

Да, Би — незаурядная личность, даже слегка странная. То она слишком много болтает, то почти все время молчит. Может быть одновременно покладистой и вздорной, щедрой и эгоистичной. А еще у Би есть секреты, и за это я ее люблю.

Моя мать частенько говорит, что когда люди долго живут одни, то перестают замечать собственные чудачества. Не знаю, согласна ли я с этой теорией, возможно, потому, что сама боюсь остаться одинокой. Пока довольствуюсь наблюдениями.

Я вдруг представила дом Би на острове и ее саму за кухонным столом. Сколько помню, она всегда ест на завтрак одно и то же: тосты из хлеба на закваске и взбитый мед. Режет золотисто-коричневые ломтики поджаренного хлеба на четыре части, складывает на сложенное вдвое бумажное полотенце, потом мажет каждый квадратик толстым, словно крем на пирожном, слоем масла и добавляет сверху щедрую порцию меда. В детстве я видела это сотни раз, и до сих пор, когда я болею, тосты с маслом и медом для меня лучшее лекарство.

Би не отличается красотой. Она выше большинства мужчин, у нее широкое лицо, массивные плечи и большие зубы. Тем не менее, на старых черно-белых фотографиях двадцатилетняя Би выглядит довольно хорошенькой, как все юные девушки. Когда я была маленькой, мне особенно нравилось одно фото. В украшенной ракушками рамке, оно висело не на самом почетном месте в передней дома моего детства, и чтобы разглядеть его получше, нужно было взобраться на стул-стремянку. Старый, потрепанный снимок хранил изображение незнакомой мне Би. Беззаботная, она сидела в компании друзей на пляжном пледе и соблазнительно улыбалась. Другая девушка что-то шептала ей на ухо. Наверное, делилась секретом. Би сжимала длинную нитку жемчуга на шее и глядела прямо в объектив. Я никогда не видела, чтобы она так смотрела на дядю Билла. Интересно, кто стоял по другую сторону фотокамеры в тот день много лет назад?

— А что она сказала? — спросила я как-то раз у мамы, разглядывая фото.

— Кто кому сказал? — переспросила она, не отрываясь от стирки.

Я показала на девушку рядом с Би.

— Вот эта красивая дама, которая что-то шепчет тете Би на ухо.

Мама выпрямилась, подошла ко мне и протерла стеклянную рамку краем свитера.

— Мы никогда не узнаем, — ответила она с явным сожалением.

Мамин покойный дядя Билл был красавцем и героем Второй мировой войны. Все говорили, что он женился на тете Би исключительно ради денег, но мне не верится. В детстве я гостила у них каждое лето и видела, как он ее целовал или обнимал за талию. Конечно, дядя Билл любил Би. Моя мама, судя по ее разговорам, не одобряла их брак и считала, что Билл мог найти кого-нибудь получше. Би всегда казалась ей слишком странной, слишком неженственной, слишком резкой, в общем, все слишком.

Тем не менее, каждое лето мы приезжали к Би на каникулы, даже после смерти дяди Билла, который умер, когда мне было девять. Би живет в удивительном месте рядом с заливом Пьюджет-Саунд, где над головой кружат чайки, повсюду сады, запах моря и монотонный шум прибоя. Мы с сестрой обожали туда ездить, маме тоже нравилось, хотя она и недолюбливала Би. Остров умиротворял нас всех.

Аннабель бросила на меня понимающий взгляд.

— Похоже, нашлось что сказать, да?

— Возможно, — уклончиво ответила я.

— Почему бы тебе не съездить куда-нибудь? Отдохнешь, проветришься.

Я сморщила нос.

— Куда?

— Подальше отсюда.

Она была права. Нью-Йорк — ненадежный друг. Этот город любит тех, кто на вершине успеха, и отворачивается от неудачников. Я представила нас с Аннабель на тропическом пляже с коктейлями, украшенными маленькими зонтиками.

— Поедешь со мной?

— Нет, — покачала головой подруга.

— Почему?

Я вдруг почувствовала себя испуганным потерявшимся щенком, который только и ждет, чтобы на него надели ошейник и сказали, что делать и как себя вести.

— Не могу, ты должна справиться сама.

Мне стало неприятно, а она продолжала, не отводя от меня глаз, словно хотела довести до моего сознания каждое слово:

— Эм, твой брак рухнул, а ты не проронила ни одной слезинки.

Возвращаясь домой, я раздумывала над тем, что сказала подруга, и мои мысли вновь вернулись к тете Би. Ну почему я столько лет ее не навещала?

Сверху донесся резкий металлический скрежет, и я подняла голову. На крыше соседнего кафе скрипел на ветру позеленевший от непогоды медный флюгер в виде утки. От знакомого зрелища у меня защемило сердце. Где я его видела? Вдруг меня осенило — картина! Картина Би. Я и забыла о небольшом, пять на семь дюймов, холсте, который она подарила мне, когда я была маленькой. Би тогда много рисовала, и я до сих пор помню, как гордилась тем, что она выбрала меня хранителем картины. Тогда я назвала ее шедевром, и Би улыбнулась.

Закрыв глаза, я отчетливо представила написанный маслом пейзаж: на берегу моря старый коттедж с флюгером-уткой и влюбленная пара держится за руки. Меня охватило острое чувство вины. Где же картина? Помнится, я убрала ее с глаз долой, когда мы переехали, — Джоэл считал, что она не вписывается в интерьер квартиры. Я отдалилась от острова, который любила в детстве, и с такой же легкостью распихала по коробкам реликвии из своего прошлого. Зачем? Для чего?

Я ускоряла шаг до тех пор, пока не перешла на бег. Вспомнила о «Годах милосердия». Неужели картина случайно оказалась в коробке с вещами Джоэла? Или еще хуже — я упаковала ее вместе с ненужными книгами и одеждой и отдала благотворительной организации? Добежав до дверей квартиры, я сунула ключ в замочную скважину, потом торопливо поднялась в спальню и открыла стенной шкаф. На верхней полке стояли два ящика. Сняв один, я перебрала его содержимое: плюшевые зверушки из моего детства, коробка со старыми полароидными снимками, несколько тетрадок с вырезками из институтской газеты, где я проработала два года… Картины не было. Во втором ящике обнаружилась тряпичная кукла Растрепка Энн, коробка с записочками от мальчишек, с которыми я дружила в средней школе, и нежно любимый в начальных классах дневник с мультяшной девочкой-земляничкой на обложке. Все.

Как же я умудрилась потерять картину? Вот растяпа! Я встала, в последний раз окинула взглядом шкаф и вдруг заметила в дальнем углу пластиковый пакет. Сердце забилось от предвкушения. В пакете лежала картина, завернутая в розово-голубое пляжное полотенце. Внутри меня что-то дрогнуло, когда я взяла ее в руки. Флюгер. Морской берег. Старый дом. Все, как я запомнила, кроме парочки. Почему-то я всегда считала, что там изображены дядя Билл и Би. Женщина на холсте точно Би, судя по длинным ногам и знакомым светло-голубым брюкам-капри; Би называла их «летними брюками». Только рядом с ней вовсе не дядя Билл. Как это я раньше не заметила? Билл был блондином, а у мужчины на берегу волосы темные, густые и вьются. Кто это? Почему Би нарисовала его рядом с собой?

Оставив разбросанные вещи на полу спальни, я спустилась вместе с картиной вниз и отыскала записную книжку. Набрала знакомый номер и глубоко вздохнула, услышав долгие гудки. После второго Би взяла трубку.

— Алло?

Глубокий бархатный голос Би совершенно не изменился.

— Это я, Эмили, — запнувшись, выдавила я. — Прости, что долго не звонила. Дело в том…

— Брось, не извиняйся! Ты получила мою открытку?

— Какую?

— На прошлой неделе я послала тебе открытку, когда узнала, что случилось.

— Так ты знаешь?

Я почти никому не говорила о Джоэле. Даже родителям в Портленде, во всяком случае, пока. Сестре из Лос-Анджелеса, с ее идеальными детьми, заботливым мужем и огородом с органическими овощами. И своему психотерапевту. Тем не менее, меня нисколько не удивило, что новости о моем разводе дошли до Бейнбриджа.

— Да, теперь вот думаю, приедешь ты или нет. — Би помолчала. — Остров исцеляет все печали.

Я провела пальцем по краю картины. Мне вдруг нестерпимо захотелось на остров, в тетину большую и теплую кухню.

— Так когда тебя ждать? — Би не любила лишних слов.

— Завтра не слишком рано?

— Завтра первое марта, лучшее время месяца. Все вокруг оживает.

Понятно, что она имеет в виду. Серые волны залива. Буро-зеленые водоросли и ракушки. Я как будто вдохнула соленый морской воздух. Би считает залив Пьюджет-Саунд лучшим лекарством, так что, когда я приеду, она заставит меня разуться и хоть днем, хоть ночью отправит бродить по мелководью. Даже при шести градусах выше нуля. Впрочем, вряд ли будет теплее.

— Да, вот еще, Эмили.

— Что?

— Надо поговорить.

— О чем?

— Это не телефонный разговор, милая, обсудим, когда ты приедешь.

Я повесила трубку, спустилась к почтовому ящику и обнаружила счет по кредитной карте, каталог белья «Виктория Сикрет», выписанный на имя Джоэла, и большой квадратный конверт. Я узнала обратный адрес и почти сразу вспомнила, что видела его на документах о разводе. Вообще-то, неделей раньше я искала этот адрес в «Гугле». Новый дом Джоэла на Пятьдесят седьмой улице, в котором он живет вместе со Стефани.

От одной мысли, что Джоэл хочет пообщаться, у меня в крови закипел адреналин. Возможно, бывший муж прислал письмо или открытку, нет, лучше романтическое предложение начать игру «Найди клад»: пригласил встретиться в каком-нибудь месте, там отыщется другая подсказка, потом еще одна, а после четвертой я увижу его самого рядом с отелем, где мы познакомились столько лет назад. Джоэл будет держать розу… нет, лучше плакат с надписью: «Прости. Я тебя люблю». Да, точно. Идеальное завершение драматичной истории любви. «Пусть все закончится хорошо, — прошептала я, проведя пальцем по краю конверта. — Джоэл по-прежнему меня любит».

Фантазии разбились вдребезги, когда я открыла послание и уставилась на тисненную золотом открытку. Плотная бумага, изящная вязь букв. Приглашение на свадьбу. Свадьбу Джоэла. В шесть часов вечера. Банкет. Танцы. Празднество любви. Говядина или курица (на выбор гостя). Все приличествующие случаю фразы. Я отправилась на кухню, хладнокровно обошла корзину для бумаг и выкинула раззолоченный кусок картона в помойку, прямо на коробку с заплесневелым рагу по-китайски.

Разбирая остальную почту, я уронила журнал «Нью-Йоркер», а когда подняла, заметила между страниц открытку, на которой был изображен белый с зеленым паром, входящий в Орлиную бухту. Надпись гласила:

«Эмили,

приходит время, и остров зовет к себе. Возвращайся домой, милая, я соскучилась.

С любовью,

Би».

Я прижала открытку к груди и глубоко вздохнула.

Глава 2

Первое марта

Великолепие острова Бейнбридж видно сразу, даже темнота не помеха. Пока паром пересекал Орлиную бухту, я смотрела на галечные берега и крытые дранкой дома, которые отважно цеплялись за склон холма. Залитые оранжевым светом комнаты манили, словно люди в них специально оставили место для гостя, когда собрались вокруг камина выпить вина или горячего какао.

Общество на острове довольно разнородное, и жителям это нравится. Мамаши, разъезжающие на автомобилях «вольво», пока мужья-чиновники работают в Сиэтле, куда ходит паром, художники и поэты, ищущие уединения, горстка знаменитостей. По слухам, Дженнифер Энистон и Брэд Питт до развода владели девятью акрами земли на западном побережье, и все знают, что несколько актеров комедийного сериала «Остров Гиллигана» тоже здешние. В общем, подходящее место, чтобы затеряться.

С севера на юг остров тянется всего лишь на десять миль, но по ощущениям это целый континент. Здесь есть бухты и заливы, гроты и отмели, винодельня, ягодная ферма, ферма по разведению лам, шестнадцать ресторанов, кафе, где подают домашние булочки с корицей и вкуснейший кофе, а еще рынок, на котором среди всего прочего можно найти местное малиновое вино и свежесобранный мангольд.

Я глубоко вздохнула и посмотрела на свое отражение в иллюминаторе — на меня глядела суровая усталая женщина, нисколько не похожая на девчонку, которая давным-давно впервые приехала на остров. Я поникла, вспомнив, что произошло несколько месяцев назад, когда мы с Джоэлом собрались поужинать с друзьями. Уже в дверях он окинул меня критическим взглядом и спросил: «Эм, ты что, забыла накраситься?»

Ничего я не забыла, вот только зеркало в прихожей отразило бледную тусклую кожу. Высокие скулы, которыми в семье могу похвастаться только я — видно, унаследовала от молочника, как шутит мамуля, — даже они, неоспоримое достоинство, выглядели ужасно. И вся я тоже.

Паром остановился, и я шагнула на трап. В воздухе витал запах моря, отработанного паромного топлива, гниющих моллюсков и хвои; точно так же здесь пахло, когда мне было десять.

— Его бы в бутылки укупоривать, — заметил мужчина сзади.

Выглядел он лет на восемьдесят, если не больше. В коричневом костюме, с очками в толстой оправе, которые болтались на шее, он напоминал профессора, симпатичного и добродушного, вроде плюшевого мишки. Я не сразу поняла, что он обращается ко мне.

— Воздух, — подмигнув, пояснил он. — Его нужно укупоривать в бутылки.

— Точно, — кивнула я. — Не была здесь лет десять и, похоже, забыла, как мне его не хватало.

— О, так вы нездешняя?

— Нет, приехала на месяц.

— Тогда добро пожаловать. Вы к кому-нибудь в гости или ищете приключений?

— К тете. Ее зовут Би.

Старик ошеломленно уставился на меня.

— Би Ларсон?

Я едва заметно усмехнулась. Можно подумать, на острове есть еще одна Би.

— Да. Вы ее знаете?

— Конечно! — ответил он, словно констатируя общеизвестный факт. — Она моя соседка.

Я улыбнулась. Мы дошли до причала, но машины Би не было видно.

— Когда я вас увидел, мне показалось, что мы где-то встречались, и…

Мы одновременно повернули головы, услышав знакомый стрекот «фольксвагена». Би ездит слишком быстро для своего возраста, вернее, просто слишком быстро. От восьмидесятипятилетней дамы ждешь если не страха перед педалью газа, то хотя бы уважения, но к Би это не относится. Она притормозила в нескольких дюймах от наших ног.

— Эмили!

Би выбралась из машины и распахнула объятия. На ней были темные джинсы, слегка отвисшие на заду, и бледно-зеленая блузка. Би — единственная женщина в возрасте, которая одевается как двадцатилетняя девушка, вернее, как двадцатилетняя девушка из шестидесятых. Ее блузка пестрела узором «пейсли».

К горлу подкатил ком, когда мы с Би обнялись. Я не заплакала, у меня всего лишь перехватило горло.

— Я как раз говорила с твоим соседом… — начала было я и вдруг поняла, что не знаю его имени.

— Генри, — улыбнулся старик, протягивая руку.

— Приятно познакомиться. А я Эмили. — Мне тоже показалось, что я его где-то видела. — Погодите, мы ведь встречались?

— Вы тогда были еще ребенком.

Он удивленно покачал головой, глядя на Би. Та торопливо прошла мимо него.

— Детка, нужно поскорее отвезти тебя домой. Уже два часа ночи по нью-йоркскому времени.

Несмотря на усталость, я не забыла, что багажник у «жука» находится спереди, и загрузила туда свои вещи. Би завела мотор, я оглянулась помахать на прощанье Генри, но он уже ушел. Странно, что тетя не предложила по-соседски его подвезти.

— Хорошо, что ты приехала, — сказала Би.

Она прибавила скорость, отъезжая от причала. Ремни безопасности не работали, но какая разница? Здесь, на острове, рядом с Би, мне было хорошо и спокойно.

Я смотрела в окно на усеянное звездами зимнее небо. Извилистый спуск вел к берегу залива, крутые повороты воскрешали в памяти Ломбард-стрит в Сан-Франциско, одну из самых кривых улочек в мире. Ни одна канатная дорога не смогла бы пробраться сквозь лабиринт рощиц, которые расступались, открывая вид на дом Би. Даже если любоваться им каждый день, все равно дух захватывает при взгляде на белый особняк в колониальном стиле с черными ставнями на окнах. Дядя Билл уговаривал Би выкрасить ставни в зеленый цвет, мама предлагала синий, но Би считала, что если уж дом белый, то ставни должны быть черными.

Я не видела ни зарослей цветущей сирени, ни роскошных рододендронов, что сохранились в моей памяти, не могла определить, прилив сейчас или отлив, но даже глубокой ночью остров, казалось, искрился радостью, словно его не коснулось время.

— Вот мы и приехали, — сообщила Би, затормозив так резко, что я вцепилась в сиденье. — Знаешь, что нужно делать?

Я догадывалась.

— Опусти ноги в залив. — Би показала на прибрежную полосу. — Морская вода очень полезна.

— Завтра, — с улыбкой ответила я. — Сейчас мне бы только добраться до дивана.

— Ладно, детка. Я скучала по тебе.

Она заправила мне за ухо выбившуюся прядь волос. Я поймала ее ладонь и крепко сжала.

— Я тоже.

Вытащив из машины багаж, я зашагала вслед за Би по кирпичной дорожке к дому. Би жила там задолго до того, как вышла за дядю Билла. Она училась в колледже, когда ее родители погибли в автокатастрофе, оставив единственной дочери значительное состояние. Би совершила только одну крупную сделку — приобрела огромный особняк с восемью спальнями, который пустовал много лет. Еще с сороковых годов прошлого века местные спорят, какой поступок Би был эксцентричнее: покупка огромного дома или его переустройство изнутри и снаружи. Почти во всех комнатах большие створчатые окна выходят на залив и по ночам скрипят под порывами ветра. Моя мама говорит, что этот дом слишком велик для женщины, у которой нет детей. Думаю, матушка просто завидует — сама она живет в одноэтажном коттедже с тремя спальнями.

Высокая входная дверь заскрипела, когда мы вошли в дом.

— Проходи в комнату, — велела Би. — Сейчас разожгу огонь и принесу выпить.

Она стала укладывать поленья в камин, и мне вдруг подумалось, что это я должна за ней ухаживать, а не наоборот. Но я слишком устала, и у меня болели ноги. Все болело.

— Забавно, столько лет живу в Нью-Йорке и ни разу тебя не навестила, — заметила я, покачав головой. — Тоже мне племянница!

— Ты была занята другими делами. К тому же, когда пора возвращаться, судьба найдет способ тебя вернуть.

Я вспомнила надпись на открытке. Если вдуматься в слова, под судьбой Би подразумевала мои жизненные неудачи, но она желала мне добра. Я оглядела гостиную и вздохнула.

— Джоэлу здесь понравилось бы. Жаль, что мне так и не удалось заставить его отложить на время работу и приехать сюда.

— Вот и прекрасно.

— Почему?

— Вряд ли бы мы поладили.

Я улыбнулась. Би терпеть не может притворство, а для Джоэла оно вторая натура.

— Это точно.

Би выпрямилась и ушла на веранду, которую на гавайский манер называла «ланаи», к бару с напитками. Почти со всех сторон пространство веранды ограничивали огромные окна, и лишь с одной была сплошная стена, где висела большая картина. Я вспомнила о своей — перед отъездом из Нью-Йорка я сунула ее в чемодан. Надо бы расспросить Би, но торопиться не стоит. Я давно поняла, что в жизни Би много запретных тем, и живопись лишь одна из них.

Как-то раз, когда мне было пятнадцать, мы с моей кузиной Рэйчел пробрались в ланаи, открыли заветный шкафчик с темными плетеными дверцами и выпили по четыре стопки рома, пока в другой комнате взрослые играли в карты. Помню, как мне хотелось, чтобы веранда перестала кружиться. С тех пор я больше не пью ром.

Би вернулась с двумя бокалами «Гордон грин» — огуречный сок, смешанный с соком лайма, немного джина, сахарный сироп и щепотка морской соли.

— Ну давай, рассказывай.

Я сделала глоток и подумала, что рассказывать-то и не о чем. Ни одной мысли. В горле снова встал ком. Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, однако слова не шли, и я уставилась на свои колени. Би понимающе кивнула.

— Все ясно.

Мы сидели молча и глядели на завораживающие языки пламени до тех пор, пока у меня не отяжелели веки.

Второе марта

Не знаю, что разбудило меня утром: то ли волны, которые обрушивались на берег с таким грохотом, что казалось, будто бы море стучится прямо в дверь, то ли аппетитный запах из кухни — пахло блинчиками. Никто уже не ест на завтрак блинчики, по крайней мере, взрослые точно не едят, тем более в Нью-Йорке. Возможно, я проснулась от дребезжания мобильника: он трезвонил между диванных подушек. Ночью я так и не дошла до гостевой спальни: свалилась от усталости. Или перенервничала. А может, все вместе.

Откинув одеяло, которым меня заботливо укрыла Би, я заметалась в поисках телефона. Звонила Аннабель.

— Привет! Хочу узнать, как ты добралась. Все в порядке? — весело сказала она.

Честно говоря, порой я искренне завидую Аннабель. Жалею, что не могу, как она, дать волю чувствам и хорошенько выплакаться. Видит бог, мне бы это не помешало.

Сейчас Аннабель на месяц переселилась ко мне — ее соседи сверху решили научиться играть на трубе.

— Кто-нибудь звонил? — с надеждой спросила я.

Конечно, она поняла, кого я имею в виду. Довольно жалко с моей стороны, но мы с Аннабель уже давно не стесняемся выглядеть несчастными друг перед другом.

— К сожалению, нет.

— Ну и ладно. Как ты там?

— Нормально. Сегодня утром встретила в кафе Эвана.

Эван — бывший парень Аннабель, тот, за которого она не вышла, потому что он не любил джаз; впрочем, других причин тоже хватало. Давайте-ка по порядку… Он храпел. И ел гамбургеры — серьезный недостаток, ведь Анни вегетарианка. Да, еще имя. Нельзя выходить замуж за человека по имени Эван.

— Вы говорили?

— Вроде того. — Голос подруги вдруг стал отстраненным, словно она делала два дела одновременно. — Правда, вышло по-дурацки.

— Что он сказал?

— Познакомил меня со своей новой пассией, Вивьен.

Аннабель произнесла имя девушки, как будто это было название заразной болезни вроде чесотки или стафилококковой инфекции.

— А ты, случаем, не ревнуешь, Анни? Вспомни, ведь это ты его бросила.

— И нисколько не жалею.

Так я и поверила!

— Анни, я знаю Эвана. Если ты позвонишь ему прямо сейчас и скажешь, что чувствуешь, он твой. Он до сих пор тебя любит.

В трубке молчали, словно подруга размышляла над моими словами.

— Алло, Анни, ты там?

— Угу. Прости, отвлеклась. Курьер принес посылку, нужно было расписаться. У тебя всегда так много почты?

— Значит, ты ничего не слышала?

— Прости. Что-то важное?

— Нет, — вздохнула я.

Аннабель считает себя неисправимым романтиком, но ни это, ни ее социологические исследования не помешали ей достичь немыслимых высот в умении разрушать отношения, когда дело касается любви.

— Ладно, позвони, если захочешь поболтать, — сказала она.

— Обязательно.

— Я тебя люблю.

— А я тебя. Да, не смей трогать мой увлажняющий крем от Лауры Мерсье! — полушутя-полусерьезно предупредила я.

— Постараюсь, но только если пообещаешь хорошенько выплакаться.

— Договорились.

Выйдя на кухню, я с удивлением обнаружила, что Би там нет и никто не хлопочет. Зато на столе меня ждали блинчики, маленькая стопка ломтиков бекона и банка домашнего малинового варенья. Радом лежала записка:

«Эмили!

У меня дела в городе, не хотела тебя будить. Оставляю тарелку твоих любимых гречневых блинчиков и бекон (разогрей в микроволновке, сорок пять секунд на максимальном режиме). Вернусь после обеда. Я отнесла твои вещи в комнату в конце коридора, располагайся. Обязательно погуляй после завтрака. Залив сегодня великолепен.

С любовью,

Би».

Я посмотрела в окно. И правда, серо-голубая вода, пестрая полоса берега с песчаными и каменистыми участками вперемешку — просто дух захватывает! Захотелось побежать туда прямо сейчас и собирать ракушки, переворачивать камни в поисках крабов или сбросить одежду и доплыть до буйка, как когда-то в детстве. Погрузиться в таинственную и прекрасную морскую пучину. На какую-то долю секунды я почувствовала себя живой, но это ощущение сразу исчезло. Я полила блинчики вареньем и принялась за еду.

Кухонный стол выглядел совсем как раньше: желтая клеенка с ананасами, салфетница, украшенная ракушками, кипа журналов. Би читает каждый номер «Нью-Йоркера» от корки до корки, потом вырезает понравившиеся статьи и отсылает мне, предварительно обклеив бумажками с комментариями. Сколько раз я твердила ей, что сама выписываю журнал… Би не переубедишь.

Я засунула тарелку в посудомоечную машину, вышла в коридор и стала открывать все двери подряд, пока не нашла комнату, куда Би отнесла мои сумки. Странно, в детстве я часто навещала Би, но ни разу не заходила в эту комнату, словно ее вообще здесь не было. Впрочем, у Би есть обыкновение запирать некоторые комнаты, и мы с моей сестрой Даниэль до сих пор не понимаем зачем.

Да уж, эту спальню я бы не забыла. Розовые стены, самый ненавистный для Би цвет. Мебели немного — кровать, комод, тумбочка и большой шкаф. Выглянув в окно, которое выходило на западную сторону залива, я вспомнила, что Би предложила погулять. Распакую вещи позже, решила я, и отправилась на берег, не в силах сопротивляться его притяжению.

Глава 3

Я не удосужилась переодеться или причесать волосы, что обязательно сделала бы в Нью-Йорке. Натянула джемпер, сунула ноги в темно-зеленые резиновые сапоги, которые нашла в чулане, и вышла на улицу.

Как ни странно, в прогулках по вязкому песку есть нечто целебное; видимо, ощущение хлюпающей под ногами жижи посылает мозгу сигнал, что можно немного расслабиться. Именно это я и сделала тем утром. Даже не отругала себя, когда вновь подумала о Джоэле, перебирая в памяти подробности прошлой жизни, просто наступила на пустой крабий панцирь и раздавила на тысячу кусочков.

Я подняла камешек и изо всех сил кинула в воду. «Черт! Ну почему у нас все так закончилось?» Я подбирала камень за камнем и злобно швыряла в залив до тех пор, пока не устала и не села на выброшенную на берег корягу.

— Если так бросать, камень никогда не отскочит.

Я вздрогнула от неожиданности, услышав мужской голос. Ко мне неторопливо шел Генри. Неужели наблюдал, как я психую? Сколько времени он уже здесь?

— О, привет, — смущенно пробормотала я. — Просто я…

— Пускаете по воде «блинчики», — кивнул он. — Дорогуша, у вас ужасная техника.

Генри подобрал тонкий плоский камешек, поднес к глазам и внимательно изучил со всех сторон.

— Да, этот подойдет. — Он повернулся ко мне. — Держите камень вот так, потом плавно отводите руку и кидаете.

Камешек взлетел над берегом, коснулся воды и шесть раз отскочил от ее поверхности.

— Черт! Теряю форму. Позорище!

— Разве шесть мало?

— Вообще-то, да. Мой личный рекорд четырнадцать.

— Правда? Не может быть.

— Разрази меня гром, если я вру. — Генри перекрестил сердце как одиннадцатилетний мальчишка-скаут. — Когда-то я был чемпионом острова по пусканию блинчиков.

Я не смогла сдержать смех.

— Здесь есть такие соревнования?

— Конечно. А теперь ваша очередь.

Углядев на песке подходящую гальку, я подняла ее и приготовилась к броску.

— Ну, была не была!

Камень шлепнулся в воду и утонул.

— Видите? Я безнадежна.

— Ничего страшного, надо немного потренироваться, и все.

Я улыбнулась. Иссохшее морщинистое лицо Генри напоминало старую книгу в потертом кожаном переплете. Но вот глаза… они рассказали, что где-то под глубокими морщинами скрывается молодой человек.

— Не хотите ли выпить со мной чашечку кофе?

Сверкнув глазами, он показал на белый домик над береговой дамбой.

— С удовольствием.

Мы поднялись по бетонной лестнице к заросшей мхом дорожке из шести каменных плит, что привела нас к дому, под тень двух огромных старых кедров, которые словно стражники стояли у входа. Генри открыл дверь. Ее скрип почти заглушил чаек, когда те снялись с крыши и, неодобрительно крича, полетели к воде.

— Никак не соберусь починить эту дверь, — заметил Генри.

Он разулся на крыльце, я последовала его примеру. В гостиной пылал камин, и щеки сразу раскраснелись от тепла.

— Располагайтесь, я пока поставлю кофе.

Я кивнула и подошла поближе к огню. На каминной полке из красного дерева теснились ракушки, блестящие камешки и черно-белые фотографии в незатейливых рамках. Одна привлекла мое внимание. На ней была эффектная блондинка с модной в сороковых годах прической — завитые волосы плотно прилегают к голове. Девушка выглядела как модель или актриса и буквально источала шик и изящество. Морской бриз раздувал ее платье, обрисовывая грудь и тонкую талию. На заднем плане виднелся дом Генри, и я узнала оба кедра, хотя тогда они были намного ниже. Интересно, кто это? Его жена? На сестру не похожа, поза слишком игривая. В одном я не сомневалась — кем бы она ни была, Генри ее обожал.

Тут появился он сам с двумя большими кружками кофе. Я взяла фотографию, чтобы лучше рассмотреть, и села на диван.

— Какая красавица! Ваша жена?

Похоже, Генри удивился вопросу.

— Нет.

Он вручил мне кружку и задумчиво почесал подбородок — мужчины часто так делают, когда чем-то озадачены. Я торопливо поставила фотографию на место.

— Простите, наверное, я излишне любопытна.

— Нет, что вы, — неожиданно улыбнулся Генри. — Это я веду себя глупо. Прошло шестьдесят с лишним лет, казалось бы, можно говорить о ней свободно.

— О ней?

— Она была моей невестой. Мы хотели пожениться, но… не случилось. — Словно спохватившись, он замолчал. — Наверное, не стоило…

Кто-то постучал, и мы оба посмотрели на дверь. Раздался мужской голос:

— Генри, ты дома?

— А, это Джек, — сообщил Генри таким тоном, словно мы с Джеком знали друг друга.

Из гостиной я видела, как он открыл дверь и поздоровался с молодым человеком примерно моего возраста. Очень высоким, ему даже пришлось слегка наклонить голову при входе в дом. Одет он был в джинсы, серый шерстяной свитер и, судя по легкой тени щетины на подбородке, не успел побриться или принять душ, хотя утро стояло довольно позднее. Наши глаза встретились.

— Привет, — смущенно произнес незнакомец. — Я Джек.

За меня ответил Генри:

— Эмили. Племянница Би Ларсон.

Джек посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Генри.

— Племянница Би?

— Да. Приехала на месяц.

— Добро пожаловать, — улыбнулся Джек, одернув манжет свитера. — Извините, что помешал. Я готовил — и вдруг понял, что дома закончились яйца. Не одолжишь парочку?

— Конечно, — кивнул Генри, направляясь на кухню.

Пока его не было, мы с Джеком вновь встретились взглядами. Я торопливо отвела глаза. Он потер лоб, я теребила молнию джемпера. В комнате повисло молчание, тяжелое и вязкое, как песок на морском берегу.

За окном раздался громкий всплеск, я вздрогнула, задев ногой столик со стопкой книг, отчего стоявшая сверху белая вазочка упала и раскололась. Я ойкнула и беспомощно уставилась на четыре неровных осколка. Мда, я не только разбила одну из бесценных реликвий Генри, но и опозорилась перед Джеком. Что тут скажешь?

— Давайте я помогу спрятать улики, — с улыбкой предложил Джек.

Нет, он определенно мне нравится!

— Я самая неуклюжая женщина в мире, — сказала я, пряча лицо в ладони.

— Замечательно. А я самый неуклюжий мужчина.

Он закатал рукав свитера и показал свежий сине-черный синяк, потом вытащил из кармана полиэтиленовый пакет и аккуратно собрал обломки.

— Позже вместе склеим.

Я ухмыльнулась. Вернулся Генри с картонкой яиц и вручил ее Джеку.

— Извини, пришлось идти к холодильнику в гараже.

— Спасибо, Генри. Я твой должник.

— Останешься?

— Не могу, нужно домой, но все равно спасибо, — ответил Джек, бросив на меня заговорщический взгляд. — Приятно было познакомиться, Эмили.

— Мне тоже, — сказала я, искренне жалея, что он уходит.

Пока Джек брел к берегу, мы с Генри наблюдали за ним из окна.

— Чудак человек, — заметил Генри. — У меня в гостях самая красивая девушка на острове, а он даже на кофе не остался.

Я покраснела.

— Вы мне льстите. Я как встала с постели, так и пошла.

Он подмигнул.

— Никакой лести, чистая правда.

— Вы такой милый!

Весело болтая, мы выпили по второй кружке. Взглянув на часы, я поняла, что прошло почти два часа.

— Пожалуй, мне пора, Генри. Би будет волноваться.

— Да, конечно.

— Еще увидимся на берегу, — сказала я.

— Будете рядом, заходите.

Отлив обнажил полосу берега, выставив напоказ тайную жизнь ее обитателей, и на обратном пути я искала ракушки и подбирала скользкие куски пупырчатых изумрудно-зеленых водорослей, чтобы, как когда-то в детстве, полопать воздушные пузырьки. Заметив особенно яркий камешек, я присела, как вдруг сзади послышался топот чьих-то шагов, явно не человеческих, и громкий крик:

— Расс, ко мне!

Я обернулась. В тот же миг огромный неуклюжий золотистый ретривер налетел на меня с мощью защитника из национальной футбольной лиги, сбил с ног и облизал. Я охнула, вытирая лицо.

— Простите, ради бога! — воскликнул Джек. — Выскочил из задней двери… Надеюсь, вы не сильно испугались? Вообще-то, он безобидный.

— Ничего страшного, — улыбнулась я, отряхивая песок со штанов, потом потрепала пса по голове. — Ты, должно быть, Расс? Приятно познакомиться. А меня зовут Эмили.

Я перевела взгляд на Джека.

— Вот, возвращаюсь к Би.

Джек пристегнул поводок к ошейнику пса.

— Больше никаких фокусов, парень, — сказал он. — Я вас провожу, мы гуляем.

Минуту или две мы шли молча. Мне вполне хватало шороха песка под нашими ботинками. Наконец Джек произнес:

— Так вы живете в Вашингтоне?

— Нет, в Нью-Йорке.

Он кивнул.

— Ни разу там не был.

— Вы шутите? Никогда не были в Нью-Йорке?

— А что мне там делать? — Джек пожал плечами. — Я всю жизнь живу здесь, никогда не хотел уехать.

Я кивнула, глядя на простирающийся перед нами берег.

— Понимаю. На острове начинаешь задумываться, зачем вообще надо было уезжать. Сейчас я совсем не скучаю по Нью-Йорку.

— Так что привело вас сюда в марте?

«Разве я не сказала, что приехала навестить тетю? По-моему, вполне достаточно». Мне не хотелось объяснять, что я бегу от своего прошлого, хотя в какой-то мере так оно и было, или что я переосмысливаю будущее, или, боже упаси, что я недавно развелась. Я глубоко вздохнула.

— Собираю материал для следующей книги.

— О, так вы писательница?

— Да.

Я судорожно сглотнула, ненавидя себя за самодовольный тон. «О чем это я, какой материал?» Обычная история — всегда чувствую себя уязвимой, когда речь заходит о моей писательской карьере.

— Ух ты! А что вы пишете?

Пришлось сказать о «Призвании Али Ларсон», и Джек внезапно остановился.

— Не может быть! По этой книге еще кино сняли, да?

Я кивнула, решив, что пора менять тему.

— А вы чем занимаетесь?

— Я художник. Рисую картины.

От удивления я широко распахнула глаза.

— Ого! Вот бы посмотреть на ваши работы!

В ту же секунду мои щеки запылали от смущения. «До чего же неловко! Неужели я совсем разучилась общаться с мужчинами?»

Джек ничего не ответил, лишь улыбнулся и поддел ногой полузасыпанную песком корягу.

— Впечатляет, да? — спросил он, показывая на груды вынесенного морем мусора. — Похоже, ночью сильно штормило.

Я люблю побережье после шторма. Когда мне было тринадцать, море выбросило на этот самый берег инкассаторскую сумку с тремястами девятнадцатью долларами — я лично пересчитала все банкноты! — и пистолет, который, судя по его виду, долго пробыл в воде. Би вызвала полицейских, и они установили связь между находкой и неудачным ограблением семнадцатилетней давности. Подумать только, семнадцатилетней!.. Залив Пьюджет-Саунд напоминает машину времени: прячет предметы, а потом, когда сочтет нужным, выплевывает их на берег.

— Так вы всю жизнь живете на этом острове? Наверняка вы знакомы с моей тетей.

Джек кивнул.

— Можно и так сказать.

До дома Би оставалось несколько шагов.

— Хотите зайти? Поздороваетесь с Би.

Он замешкался, словно что-то вспомнил, прищурился и с опаской взглянул на окна.

— Пожалуй, не стоит.

Я закусила губу.

— Ну ладно, тогда как-нибудь увидимся.

Ничего не поделаешь, сказала я себе, направляясь к задней двери. Только вот почему он так смутился? Через пару секунд с берега донесся голос Джека:

— Эмили, подождите!

Я оглянулась.

— Простите, давно не практиковался. — Он убрал с глаз волосы, но непослушная темная прядь тут же упала обратно. — Я подумал, может, вы согласитесь со мной поужинать? В субботу у меня дома, в семь часов?

Потребовалось какое-то время, прежде чем я смогла собраться с мыслями и ответить.

— С удовольствием.

— До скорой встречи, Эмили! — широко улыбнулся Джек.

Би наблюдала за нами из окна, но когда я вошла в дом, она уже сидела на диване.

— Вижу, ты познакомилась с Джеком, — заметила она, не отводя глаз от кроссворда.

— Да, встретила его у Генри.

— У Генри? — Би подняла взгляд. — А что ты там делала?

Я пожала плечами.

— Пошла утром гулять и столкнулась с ним на берегу. Он пригласил меня на кофе.

Би, похоже, встревожилась.

— В чем дело? — спросила я.

Положив карандаш, она посмотрела на меня и уклончиво ответила:

— Будь осторожна, особенно с Джеком.

— Почему?

— Люди не всегда такие, какими кажутся, — сказала Би, сунув очки для чтения в голубой бархатный футляр, который лежал на столике у стены.

— Что ты имеешь в виду?

Би пропустила вопрос мимо ушей, как только она одна умеет, и вздохнула.

— Смотри-ка, уже половина первого. Мне пора вздремнуть.

Она плеснула себе в чашку хереса, подмигнула.

— Лучшее лекарство. Увидимся ближе к вечеру, детка.

К гадалке не ходи, между Джеком и Би что-то произошло. Ясно по его лицу и по ее голосу.

Я откинулась на спинку дивана и зевнула. Потом, решив тоже немного поспать, дошла до гостевой спальни и устроилась на огромной кровати, застеленной розовым пуховым одеялом с рюшами. Достала роман, который купила в аэропорту, но, с трудом одолев пару глав, бросила книгу на пол. Я не могу спать в украшениях и потому сняла с запястья часы и положила было в тумбочку, как вдруг заметила в глубине ящика какой-то предмет.

Толстая тетрадь-ежедневник, на вид очень старая. Я вытащила ее, провела пальцем по корешку. Потертый ветхий переплет из красного бархата выглядел интригующе. Я потрогала выцветшую ткань и ощутила слабый укол совести. Вдруг это давнишний дневник Би? Вздрогнув, я аккуратно положила тетрадь обратно в ящик, однако не прошло и нескольких секунд, как достала вновь. Не выдержала соблазна. «Взгляну мельком…»

Хрупкие пожелтевшие листы создавали ощущение нетронутости, которое появляется только со временем. Я внимательно изучила первую страницу в поисках разгадки и нашла ее в правом нижнем углу, где наряду с обычными выходными данными красовалась надпись черным шрифтом: «Рукописная тетрадь». Я вдруг вспомнила, что когда-то читала книгу, персонаж которой жил в начале двадцатого века и писал в такой тетради роман. Интересно, что это: черновик романа или личный дневник? Любопытство пересилило чувство вины, и я зачарованно перевернула страницу. «Посмотрю еще одну и положу дневник на место», — решила я.

Заголовок на следующей странице был выполнен самым красивым почерком из всех, что мне доводилось видеть, и гласил: «История, которая случилась в островном городке в тысяча девятьсот сорок третьем году». Мое сердце учащенно забилось.

Насколько я знаю, Би никогда не претендовала на роль писателя. Может, дядя Билл? Нет, почерк определенно женский. Как эта тетрадь оказалась здесь, в розовой комнате? И почему автор рукописи не поставил на ней свое имя?

Я глубоко вздохнула и перевернула страницу; ничего страшного, если я прочту несколько строчек. Пробежала взглядом по первому абзацу — и не смогла оторваться.

«У меня и в мыслях не было целоваться с Эллиотом. Замужние женщины так себя не ведут, по крайней мере, такие, как я. Это неправильно. Но поднимался прилив, дул пронизывающий ветер, руки Эллиота обвивали меня, словно теплая шаль, ласкали самые запретные уголки моего тела, и я ни о чем не думала. Все было как прежде, хотя я вышла замуж, и обстоятельства изменились. Мое сердце осталось в прошлом, словно застыло в ожидании минуты, когда мы с Эллиотом вернемся в наш приют. Бобби никогда меня так не обнимал. А может, и обнимал, но его прикосновения никогда не будили во мне страсть, не зажигали огонь.

Да, той холодной мартовской ночью я не хотела целоваться с Эллиотом и не предвидела того, что случилось позже и погубило меня, вернее, нас. Тем не менее, именно с марта сорок третьего года берет начало цепь событий, которая навсегда изменила мою жизнь и жизни других людей. Меня зовут Эстер, и это моя история».

Я подняла глаза от рукописи. Эстер? Кто это? Чей-то псевдоним? Выдуманный персонаж?

В дверь постучали, и я инстинктивно спрятала дневник под покрывало.

— Да?

Вошла Би.

— Не могу уснуть, — сказала она, протирая глаза. — Давай лучше съездим на рынок.

— Давай, — ответила я, хотя на самом деле мне хотелось остаться и читать дальше.

— Жду тебя перед домом.

Она пристально смотрела на меня до тех пор, пока я не почувствовала себя неловко, и только потом отвела взгляд. Похоже, у всех жителей острова есть общая тайна, которой они не намерены делиться.

Глава 4

Местный рынок находится всего в полумиле от дома Би. Девчонкой я ходила туда пешком, иногда с сестрой или кузинами, а порой одна, и рвала по дороге душистый клевер, пока не набирался большой круглый букет со сладким запахом меда. Перед походом на рынок мы выпрашивали у взрослых четвертаки и возвращались с карманами, набитыми розовой жевательной резинкой «Базука»[2]. Если у лета есть вкус, то это вкус розовой жвачки.

По извилистой дороге, ведущей в город, мы с Би ехали молча. Прелесть старых «фольксвагенов» в том, что в них необязательно разговаривать. Шумный мотор заполняет неловкую тишину приятным успокаивающим ворчанием.

Би вручила мне список покупок.

— Хочу поговорить с Лианной из булочной. Займись, пожалуйста, этим списком.

— Конечно.

Я знала, что не потеряюсь, хотя последний раз бродила по рынку, когда мне было лет семнадцать. Наверняка лоток с замороженным соком по-прежнему в третьем ряду, а в овощном отделе все еще работает симпатяга-продавец, который вечно закатывает рукава, чтобы похвастаться бицепсами.

Я изучила список: семга, рис «арборио», порей, водяной кресс, лук-шалот, белое вино, ревень, сливки. Судя по всему, ужин будет — пальчики оближешь! Я решила начать с вина, так как его продавали неподалеку.

Винный отдел местного рынка больше напоминал погреб шикарного ресторана, а не заурядный магазин с ограниченным выбором. Располагался он под лестницей, в тускло освещенном, похожем на пещеру помещении, где пыльные бутылки опасливо льнули к стенам.

— Чем могу помочь?

Вздрогнув, я подняла взгляд и увидела, что ко мне направляется молодой человек с приветливой улыбкой. От неожиданности я шагнула назад и чуть не опрокинула стойку с белым вином.

— Ой, простите!

Я успела подхватить бутылку, которая раскачивалась, как кегля для боулинга.

— Ничего страшного. Вы ищете калифорнийское белое или какое-нибудь местное вино?

В магазинчике стоял полумрак, и я сперва не разглядела лицо продавца.

— Вообще-то, мне бы…

Он подошел ближе, потянулся к верхней полке, и у меня отвисла челюсть.

— Господи, Грег, это ты?

Он посмотрел на меня и покачал головой, явно не веря своим глазам.

— Эмили?

Странное, неловкое, но вместе с тем восхитительное чувство. Мое подростковое увлечение стояло передо мной в фартуке бакалейщика. В последний раз мы виделись много лет назад, но лицо Грега выглядело таким же знакомым, как в тот день, когда я разрешила ему снять мой лифчик от купальника и потрогать грудь. Тогда я не сомневалась, что он меня любит и мы обязательно поженимся. Я была так в этом уверена, что скрепкой нацарапала «Эмили + Грег = любовь» на держателе для бумажных полотенец в женском туалете на местном рынке. А потом лето кончилось, и я уехала домой. Пять месяцев я каждый день проверяла почтовый ящик, однако писем не было. Звонков тоже. Следующим летом я снова приехала к Би, дошла до дома Грега и постучала в дверь. Открыла его младшая сестра, которую я терпеть не могла, и сообщила, что Грег уехал учиться в колледж и у него новая подружка, Лиза.

Грег был по-прежнему хорош собой, хотя теперь он повзрослел и, похоже, повидал виды. Мне вдруг захотелось узнать, как выгляжу я. Побитой жизнью? Я машинально посмотрела на его левую руку. Обручального кольца нет.

— Что ты делаешь в магазине? — спросила я.

Мне даже в голову не пришло, что он здесь работает. Я всегда представляла Грега летчиком или лесничим — кем-то более значимым, более храбрым, в общем, соответствующей профессии. Продавец в винном отделе? Только не это.

— Работаю.

Грег гордо улыбнулся, показал на значок со своим именем и взъерошил высветленные волосы.

— Как я рад тебя видеть! Сколько же лет прошло? Пятнадцать?

— Ну да. Нет, погоди, наверное, больше. С ума сойти.

— Отлично выглядишь, — сказал он.

— Спасибо, — смутилась я.

Вцепившись в воротник, я опустила взгляд на ноги. Господи! На мне резиновые сапоги. Обычно представляешь, что случайно встретишься с бывшим, когда на тебе будет стильное коктейльное платье, которое здорово стройнит, — и нате вам, я стою в свалявшемся свитере из чулана Би. Вот невезуха!

И все же в компании Грега, по-мальчишески привлекательного, с серо-голубыми глазами цвета бурного моря, у меня сразу улучшилось настроение.

— Каким ветром тебя занесло на остров? — спросил он, облокотившись на стену. — Я думал, ты модная писательница в Нью-Йорке.

— Приехала к Би на месяц.

— Да? Она время от времени заходит на рынок за покупками. Все хотел спросить у нее, как у тебя дела. — Он немного помолчал. — Так и не решился. Струсил.

— Почему?

Грег потер лоб.

— Не знаю. Наверное, потому, что в глубине души нам все еще по шестнадцать. К тому же, ты меня бросила.

Я улыбнулась.

— Нет, это ты уехал учиться в колледж.

Он, казалось, излучал какую-то теплоту и энергию, и мне это нравилось.

— А почему ты приехала именно сюда, после стольких-то лет?

— Сложно объяснить, — вздохнула я.

— А ты попробуй, я пойму.

Я потерла палец, на котором когда-то носила обручальное кольцо.

— Потому что…

Замолчав, я вгляделась в лицо Грега, пытаясь понять, одобряет он меня или нет. Глупо, конечно, какое мне дело, что подумает человек, с которым я рассталась миллион лет назад, о моем матримониальном статусе? В конце концов, я выдавила:

— Просто я недавно развелась, и мне нужно было уехать из Нью-Йорка.

Грег положил руку на мое плечо.

— Сочувствую, — произнес он так, будто и вправду сочувствовал, и я решила, что повзрослевший Грег нравится мне гораздо больше, чем Грег-подросток.

— Ничего, все нормально, — сказала я, надеясь, что он не умеет читать мысли.

Он покачал головой.

— Ты совсем не изменилась.

Не зная, что ответить, я поблагодарила за комплимент. Грег говорил те слова, что обычно говорят бывшим возлюбленным, но моя пребывающая в летаргическом сне самооценка воспряла словно от инъекции адреналина. Я нервно пригладила волосы и вспомнила, что надо было подстричься. Еще три месяца назад.

— Ты тоже неплохо выглядишь, — сказала я и, помолчав, спросила: — А как с тобой обошлась жизнь? Как дела на семейном фронте? Повезло больше, чем мне?

Не знаю почему, но мне представлялось, что Грег счастливо женат и живет себе спокойно на острове. Большой дом. Красавица жена. Полдюжины детей, аккуратно рассаженных по автокреслам в темно-синем «шевроле-субурбан».

— Повезло? — Он пожал плечами. — Не особенно. Хотя я не жалуюсь. Главное, со здоровьем порядок.

Я кивнула. Честно говоря, приятно осознавать, что не только у тебя жизнь пошла не так, как хотелось бы.

— Значит, справляешься? А то если тебе нужно выговориться, я бы мог…

Он схватил полотенце, которое висело у него на фартуке, и начал протирать бутылки с красным вином, что стояли на нижней полке. Может, из-за полумрака, а может, из-за большого количества вина я чувствовала себя на удивление хорошо и спокойно.

— Ну да, не могу сказать, что легко. Но я научилась жить одним днем. Сегодня мне хорошо. — Я сглотнула. — А вот вчера…

Грег кивнул, улыбнулся, глядя на меня с явным интересом, потом его лицо просветлело.

— Эй, помнишь, как мы ездили на концерт в Сиэтл?

Казалось, прошло сто лет с тех пор, как я в последний раз вспоминала ту ночь. Вначале мама была против, но волшебница Би убедила ее, что нет ничего плохого в том, чтобы отпустить меня с Грегом послушать «симфонию».

— Мы тогда чуть не остались там на всю ночь, — произнес он. Его глаза притягивали, словно портал в забытые юношеские воспоминания.

— Насколько я помню, ты хотел, чтобы мы переночевали в студенческом общежитии у твоего брата… Мама бы меня убила!

Он пожал плечами.

— Попытка не пытка.

В нем по-прежнему чувствовалось нечто особенное, какая-то искра, которая привлекла меня много лет назад. Повисло неловкое молчание. Грег нарушил его, сменив тему:

— Так ты выбирала вино?

— Да. Би попросила меня купить бутылку белого. Какое посоветуешь?

В вине я совершенно не разбираюсь, стопроцентная идиотка. Грег улыбнулся, провел пальцем по стойке и с хирургической точностью вытащил бутылку из середины.

— Попробуй вот это. Одно из моих любимых — местное пино-гриджио из винограда, который выращивают прямо здесь, на острове. Влюбишься с первого глотка.

В магазин зашел еще один покупатель, но прежде чем повернуться к нему и предложить помощь, Грег торопливо спросил:

— Может, поужинаем вместе? Хотя бы раз, пока ты не уехала?

— Конечно.

Я не раздумывала с ответом потому, что если бы стала, то, возможно — нет, точно! — сказала бы нет.

— Отлично! Позвоню на домашний телефон твоей тети.

Улыбка Грега осветила два ряда белоснежных зубов, и я машинально провела языком по своим. Слегка кружилась голова.

Я пошла в овощной за водяным крессом и по дороге наткнулась на Би.

— А, вот ты где! — воскликнула она, махнув мне рукой. — Иди сюда, детка, я тебя кое-с кем познакомлю.

Рядом с Би стояла женщина примерно одного с ней возраста с темными, явно крашенными волосами и темными глазами. Я никогда не видела таких темных глаз. Почти черные, они резко выделялись на бледном лице. Ей было за восемьдесят, но ничто в ее облике не говорило о преклонных годах.

— Это Эвелин, — с гордостью сказала Би. — Моя любимая подруга.

— Приятно познакомиться.

— Мы с Эвелин тыщу лет знакомы. Подружились еще в начальной школе. Вообще-то, Эмили, ты с ней встречалась в детстве, только, наверное, забыла.

— Извините, не помню. Боюсь, в те годы у меня было одностороннее мышление: купанье в море, мальчишки…

— Как я рада тебя видеть, Эмили!

Эвелин улыбалась мне словно старой приятельнице. В ней было что-то до боли знакомое, только вот что? В отличие от Би, одетой в джинсы и толстовку, Эвелин походила на пожилую манекенщицу. Никаких штанов с завышенной талией или туфель на толстой резиновой подошве. И все же, несмотря на стильное платье с запа́хом и балетки, она выглядела естественно и буднично, совсем как Би. Неудивительно, что они с ней лучшие подруги. Мне она сразу понравилась.

— Погодите-ка, я вас помню! — неожиданно воскликнула я.

Блеск ее глаз и ослепительная улыбка вдруг перенесли меня обратно в восемьдесят пятый год, в то лето, когда мы с Даниэль гостили у Би только вдвоем. Нам сказали, что родители путешествуют, но позже я узнала, что тем летом они разъехались. Отец ушел от мамы в июле, а к сентябрю они все уладили. Мама похудела на пятнадцать фунтов, а папа отрастил бороду. Казалось, им было неловко общаться друг с другом. Даниэль рассказала, что у папы есть другая женщина, но я не поверила, а если бы и поверила, то не стала бы его осуждать, ведь он столько лет терпел мамины упреки и скандалы. У папы терпение Махатмы Ганди.

Впрочем, в то время мои мысли занимал не разъезд родителей, а сад Эвелин. Би водила нас туда, когда мы были маленькими, и внезапно все вернулось: волшебный мир гортензий, роз и георгинов, лимонное песочное печенье на террасе Эвелин. Вдруг показалось, что только вчера мы с сестрой сидели на скамеечке под шпалерами, а Би сновала у мольберта, запечатлевая на холсте цветы, которые распустились на роскошных клумбах.

— Сад! Я помню ваш сад, — сказала я.

— Да, — улыбнулась Эвелин.

Я кивнула, слегка удивившись, что спрятанное где-то в мозгу воспоминание всплыло из глубин подсознания именно сейчас. Похоже, это влияние острова. Стоя в овощном магазине, я вспоминала лилейник, изумительное печенье… и вдруг туман рассеялся. Я сидела на облупившейся серой скамье из тика, и на мне были белые поношенные кеды, только не настоящие фирменные кеды, а дешевая подделка с фальшивым синим ярлычком на пятке. Фирменные кеды стоили на одиннадцать долларов дороже, и как же я их хотела! Я клялась маме, что целый месяц буду мыть туалет каждую субботу. Буду пылесосить. Вытирать пыль и даже гладить папины рубашки. Мама лишь покачала головой и вернулась с парой тапок из дисконтного магазина «Пейлесс». У всех знакомых девочек были настоящие кеды с фирменной синей наклейкой. В общем, я сидела на террасе Эвелин и возилась с оторвавшимся ярлычком. Би показывала скучающей Даниэль сад, когда Эвелин присела рядом со мной.

— Что с тобой, детка?

Я пожала плечами.

— Ничего.

— Расскажи мне, — велела она, ласково сжав мою руку.

— Простите, — вздохнула я, — у вас случайно нет универсального клея?

— Зачем тебе клей?

Я показала на туфлю.

— Мама не купит мне кеды, а ярлычок на пятке отваливается, и …

Я разрыдалась.

— Ну-ну, детка, успокойся, — сказала Эвелин, достав из кармана платок и вручив мне. — Когда я была в твоем возрасте, одна девочка пришла в школу в изумительных красных туфельках. Они сверкали как рубины. У ее отца водились деньги, и она всем рассказывала, что он привез эти туфли из Парижа. Больше всего на свете я мечтала о таких туфлях.

— Вы их получили?

Она покачала головой.

— Нет, и знаешь что? Я бы и сейчас от них не отказалась. Вот ты попросила клей, но разве тебе не хочется эти, как там они называются?

— Кеды, — выдавила я.

— Ну да, кеды.

Я кивнула.

— Вот и замечательно. Что ты делаешь завтра?

Не веря своим ушам, я уставилась на Эвелин.

— Ничего.

— Значит, договорились. Поедем на пароме в Сиэтл и купим тебе кеды.

— Правда? — пролепетала я.

— Конечно.

Не зная, что сказать, я лишь улыбнулась и оторвала синий ярлычок полностью. Какая разница, ведь завтра у меня будут настоящие кеды!

— Эвелин, я сегодня готовлю праздничный ужин, — сказала Би, заглядывая в тележку с покупками. — Присоединишься?

— О нет, не могу. Вы с Эмили еще не наговорились как следует.

— Будем вам рады, — улыбнулась я.

— Тогда ладно.

— Отлично, — сказала Би. — Приходи часам к шести.

— До вечера, — попрощалась Эвелин, отворачиваясь к картошке.

— Би, ты даже не представляешь, с кем я сейчас встретилась! — прошептала я.

— С кем?

— С Грегом. Грегом Эттвудом.

— Твоим бывшим парнем?

Я кивнула.

— По-моему, он пригласил меня на свидание.

Би улыбнулась, как будто все шло по плану. Взяла красную луковицу, внимательно осмотрела и, покачав головой, бросила обратно в кучу. Перебрав несколько штук, Би наконец нашла луковицу, которая ей понравилась, и пробормотала что-то под нос. Не расслышав, я попросила ее повторить, но Би уже отошла в сторону и наполняла сумку пореем. Я бросила взгляд на лестницу в винный отдел и улыбнулась про себя.

В шесть часов Би достала из шкафа три бокала и открыла бутылку вина, которое порекомендовал Грег.

— Зажги, пожалуйста, свечи.

Я пошла за спичками, вспоминая, как проходили ужины в доме Би, когда я была маленькой. Би всегда ставила на стол свечи.

«Достойный ужин следует подавать при свечах», — сказала она нам с сестрой много лет назад.

Я подумала, что это очень элегантно, и, вернувшись домой, попросила маму установить такой же обычай и в нашей семье, но она отказалась.

«Свечи зажигают только на день рождения, — сказала мама, — а оно бывает раз в году».

— Великолепно, — заметила Би, придирчиво оглядев стол.

Она взяла выбранную Грегом бутылку, внимательно изучила этикетку и одобрительно кивнула. Пока она резала большим мясницким ножом лук-порей, я села за стол.

— Би, я все думаю о Джеке и твоих словах. Что между вами произошло?

Она озадаченно посмотрела на меня, потом вдруг уронила нож и схватилась за руку.

— Черт, порезалась!

Я бросилась к ней.

— Ох, Би, прости!

— Ничего, я сама виновата. Руки старые, не слушаются.

— Давай я порежу, — предложила я и отправила Би за стол.

Она забинтовала палец, а я порезала порей и помешала ризотто, вдыхая соблазнительный аромат, который поднимался из кастрюли.

— Би, я никак не пойму, что…

Услышав у входной двери шаги Эвелин, я замолчала.

— Привет, девочки! — весело сказала она, заходя на кухню.

Эвелин принесла еще одну бутылку вина и букет фиолетовой сирени, бережно завернутый в упаковочную бумагу и перевязанный шпагатом.

— Изумительные цветы, — улыбнулась Би. — Где только ты их раздобыла в это время года?

— У себя в саду, — ответила Эвелин таким тоном, словно Би спросила, какого цвета небо. — Моя сирень всегда цветет раньше твоей.

В ее словах чувствовался дух приятельского соперничества, которое способна вынести только дружба длиной в шестьдесят с лишним лет. Би смешала коктейль для Эвелин — что-то с бурбоном — и велела нам подождать в гостиной, пока сама она не закончит готовить.

— Твоя тетя — это нечто, — заметила Эвелин, убедившись, что Би нас не слышит.

— Человек-легенда, — улыбнулась я.

— Точно, — кивнула Эвелин.

Лед в ее бокале негромко позвякивал, то ли от того, что она делала это нарочно, то ли от того, что у нее тряслись руки.

— Я хотела ей кое в чем признаться, — сказала Эвелин, поворачиваясь ко мне.

Она говорила обыденно, словно обсуждала покупку машины или поездку на отдых, но в ее глазах блеснули слезы.

— Когда я шла сюда, то думала, вот приду и все расскажу, а потом увидела, как у вас хорошо, и решила не портить такой замечательный вечер.

— О чем это вы? — озадаченно спросила я.

Эвелин помолчала.

— У меня рак. В последней стадии.

Ее тихий голос звучал ровно и без надрыва, так обычно говорят о простуде.

— Мне осталось жить месяц, может, меньше. Я знаю довольно давно, с Рождества, но никак не решусь сказать Би. Наверное, втайне надеюсь, что ей будет легче, если она узнает об этом только после моей смерти.

— Господи, Эвелин!.. — Я взяла ее за руку. — Почему вы считаете, что Би предпочтет не знать о вашей болезни? Она вас любит.

Эвелин вздохнула.

— Да, она бы выбрала правду. Но я не хочу, чтобы нашу дружбу омрачали разговоры о смерти, ведь у нас почти не осталось времени. Лучше буду пить виски, играть в бридж и, как обычно, подтрунивать над Би.

Я кивнула. Не могу сказать, что согласилась с решением Эвелин, но я ее понимала.

— Прости, не стоило грузить тебя своими проблемами.

— А я не против. Честно говоря, надоело говорить только о своих.

Эвелин отпила из бокала и глубоко вздохнула.

— Как бы ты поступила на моем месте? Сказала бы лучшей подруге правду, испортив последние совместные дни, или продолжала бы жить как обычно до самой смерти?

— Я бы призналась, но исключительно из эгоистических побуждений. Мне потребовалась бы дружеская поддержка. Но вы такая сильная! — сказала я, чувствуя комок в горле. — Я восхищаюсь вашей силой.

Эвелин придвинулась ближе.

— Глупости, какая там сила, я переношу боль хуже четырехлетнего ребенка.

Она усмехнулась, а потом прошептала:

— Давай-ка лучше посплетничаем. Что бы ты хотела узнать о своей тете?

В мозгу промелькнуло множество вопросов, однако я остановилась на самой интересной теме: таинственном дневнике, который нашла в тумбочке.

— Ну, есть один секрет, — протянула я и замолчала, пытаясь определить местонахождение Би. Судя по громыханию сковородок, она все еще была на кухне.

— Какой же, детка?

— В общем, сегодня в тумбочке я нашла красную бархатную тетрадку, чей-то дневник. Очень старый, датирован сорок третьим годом. Я не удержалась, начала читать первую страницу и не могла оторваться.

На долю секунды мне показалось, что в глазах Эвелин промелькнула тень воспоминания.

— Я все думаю, кто автор дневника? Может, Би? — прошептала я. — Хотя, насколько мне известно, она никогда не занималась писательством. Со мной-то она бы поделилась, учитывая мою профессию.

Эвелин поставила бокал.

— Что там еще было, в этом дневнике? Сколько ты уже прочитала?

— Только первую страницу, но знаю, что главную героиню зовут Эстер. — Немного помолчав, я продолжила: — Там еще есть Эллиот и …

Эвелин торопливо закрыла мне рот ладонью.

— Не говори Би. По крайней мере, не сейчас.

Мне вдруг пришло в голову, что дневник мог быть наброском романа, который так и остался ненаписанным. Одному богу известно, сколько черновиков исписала я сама, пока мою книгу не опубликовали. Однако к чему такая анонимность? Непонятно.

— Эвелин, чей это дневник?

Темные круги под глазами Эвелин выделялись резче, чем днем, когда я встретила ее на рынке. Она встала, глубоко вздохнула и взяла с каминной полки засушенную морскую звезду.

— Загадочные создания эти морские звезды, не находишь? Такие хрупкие, ни единой косточки, но в то же время подвижные и цепкие. Яркие. Легко приспосабливаются. Живучие. Ты знаешь, что, если у морской звезды оторвать щупальце, она отрастит новое?

Она положила звезду на место.

— Твоя бабушка обожала морских звезд и море тоже очень любила. — Эвелин усмехнулась про себя. — Она много времени проводила на берегу, собирала обкатанные морем стеклышки и придумывала истории о жизни крабьих семейств под скалами.

— Странно. Мне всегда казалось, что бабушка терпеть не могла залив. Разве не из-за него они с дедушкой переехали в Ричланд? Вроде как морской воздух не подходил для ее носовых пазух?

— Прости, что-то я увлеклась воспоминаниями. — Эвелин села и повернулась ко мне. — Теперь о дневнике. Похоже, он неспроста попал в твои руки. Прочитай его. Это очень важно, потом поймешь почему.

Я глубоко вздохнула.

— Жаль, что сейчас ничего не понятно.

— Я и так наговорила лишнего. Не мне обсуждать эту историю, но ты должна ее знать. Продолжай читать и найдешь ответы.

На долю секунды лицо Эвелин затуманилось, словно она мысленно вернулась в тот год, когда началась история Эстер и Эллиота.

— А как же Би? Я не смогу читать втайне от нее.

— Нам приходится защищать любимых людей.

Я смущенно покачала головой.

— Не представляю, чем может навредить ей этот дневник.

Эвелин на миг закрыла глаза.

— Давно я не думала о том, что тогда случилось, и, поверь, когда-то эта мрачная история всех нас тяготила. Но время лечит все раны. Честно говоря, я полагала, что эти страницы навсегда исчезли, уничтожены, хотя в глубине души надеялась — в нужный час они появятся.

Она немного помолчала.

— В какой комнате ты поселилась?

Я махнула в сторону коридора.

— В розовой.

Эвелин кивнула.

— Понятно. Продолжай читать дневник. Ты сама поймешь, когда наступит время поговорить с Би. Будь к ней добра.

В комнату вошла Би с дымящимся блюдом.

— Девочки, ужин готов. Еще у меня есть бутылочка местного белого вина, подставляйте бокалы!

Спать я пошла около полуночи — Би и Эвелин рассказывали о своих эскападах, и я увлеклась. Однажды они сбежали с урока французского, чтобы распить бутылку джина с двумя парнями из футбольной команды. В другой раз стащили брюки у весьма симпатичного учителя математики, когда тот купался в пруду. Глядя на их искреннюю, проверенную временем дружбу, я невольно вспомнила Аннабель. Мне не хватало наших ежедневных — частенько по два раза на дню! — бесед, даже ее подначек, порой довольно язвительных.

Взбив подушку, я залезла в постель, но уже через пару секунд рылась в чемодане, разыскивая маленькую картину, которую привезла из Нью-Йорка. Она обнаружилась под свитером. Я достала ее и принялась разглядывать. Двое на холсте смотрелись совершенно естественно; казалось, они созданы друг для друга. В композиции было что-то очень гармоничное: соединенные руки, череда набегающих на берег волн, флюгер под порывами ветра. «Что скажет Би, когда вновь увидит этот холст?» Он стал окном в дальний уголок ее мира, о котором я почти ничего не знала. Я обернула картину свитером и спрятала в чемодан.

Дневник словно манил меня, и я послушно достала его из тумбочки. Мысли крутились вокруг слов Эвелин, но в основном я думала о тете и о том, какое отношение имеет к ней та давняя история.

«Бобби был хорошим человеком — честным и работящим. В тот не по сезону теплый январский день мы возвращались на пароме из Сиэтла, когда он вручил мне кольцо и предложил выйти за него замуж. Глядя ему в глаза, я сказала просто и ясно — да. Другого ответа и не предполагалось. Глупо было бы отказаться.

Шла война, но Бобби освободили от службы по медицинским показаниям: из-за плохого зрения. Как ни хотел он пойти в армию, его не взяли, даже в очках с такими толстыми стеклами, что, казалось, в них фунтов десять веса. Кто знает, может, если бы он стал солдатом, мы бы не угодили в эту ужасную ситуацию.

В общем, Бобби остался дома и сделал карьеру. Многие жители острова сидели без работы, а у Бобби она была, причем очень хорошая, в Сиэтле. Бобби мог меня обеспечить, а в то время о большем женщины и не мечтали.

Помню, как он выглядел, когда я согласилась стать его женой, — счастливая улыбка, руки в карманах коричневых штанов, которые всегда плохо сидели. Ветер раздувал его тонкие каштановые волосы, и Бобби, держа меня за руку, казался почти красивым. Почти.

По воле судьбы — или злого случая — на борту парома в тот день был и Эллиот с другой женщиной. Женщины вились вокруг него как мухи. Ту я запомнила благодаря ее красному платью, плотно облегавшему тело, и белому шелковому шарфу.

Судно уже заходило в док, когда мы с Бобби прошли мимо их мест, хотя эта женщина могла бы обойтись и без отдельного сиденья: она практически висела на шее у Эллиота.

— Бобби, Эстер, привет! — Эллиот помахал нам рукой. — Знакомьтесь, Лила.

Бобби пробормотал что-то вежливое, я просто кивнула.

— Я скажу или ты? — спросил Бобби, поворачиваясь ко мне.

Я сразу поняла, куда он клонит, и невольно спрятала руку в складках платья. Конечно, Бобби купил очень красивое кольцо — простой золотой ободок и восхитительный драгоценный камень в полкарата. Нет, я смутилась из-за того, что было у нас с Эллиотом.

— Мы помолвлены! — выпалил Бобби, прежде чем я успела помешать.

Услышав громкий возглас, многие пассажиры стали оборачиваться, чтобы посмотреть на нас. Я встретилась взглядом с Эллиотом и увидела надвигающуюся бурю: волны боли от измены плескались в этих темно-карих, таких знакомых, глазах. Спустя мгновение он отвернулся, встал и похлопал Бобби по спине.

— Ну надо же! Бобби досталась самая красивая девушка на острове! Поздравляю, дружище.

Бобби просиял, а Эллиот вновь уставился на меня.

Лила кашлянула и нахмурилась.

— То есть как самая красивая?

— Конечно, после моей Лилы, — добавил Эллиот и ласково притянул ее к себе.

Я отвела взгляд. Он не любил Лилу, мы оба это знали, как знали и то, что Эллиот принадлежит мне, а я — ему. Я чувствовала, что наши сердца разрываются от боли, но это ничего не меняло. Я приняла решение и согласилась выйти за Бобби. Через два месяца я должна была стать миссис Бобби Литлтон, хотя любила Эллиота Хартли».

Только через три главы, почти в два часа ночи, я, наконец, закрыла дневник. Эстер на самом деле вышла за Бобби. У них родился ребенок, девочка. Эллиота отправили воевать в южную часть Тихого океана через тринадцать дней после их свадьбы, на которой он из полумрака последнего ряда церковных скамей наблюдал, как Эстер и Бобби клянутся хранить верность друг другу. Эстер думала о нем, пока Бобби надевал на ее палец кольцо, а когда она давала клятву, то посмотрела на Эллиота, и их взгляды встретились. Никто ничего не слышал об Эллиоте с тех пор, как он ушел на фронт, и Эстер с ребенком в коляске каждый день ходила к мэрии, чтобы проверить, нет ли его имени в списках убитых и раненых.

Я закрыла глаза и подумала о Би. Только человек, который любил и страдал, мог бы так написать.

Глава 5

— Эмили! — позвала Би из коридора.

Дверь со скрипом приоткрылась, и в комнату заглянула Би.

— Ох, прости, детка, не знала, что ты еще спишь. Почти десять. Тебе звонит Грег.

Она улыбалась наполовину ободряющей, наполовину поддразнивающей улыбкой.

— Хорошо, — сонно пробормотала я. — Секундочку.

Я встала, накинула зеленый флисовый халат и отправилась в гостиную, где меня ждала Би.

— Держи, — прошептала она, протягивая мне телефонную трубку. — Похоже, ему не терпится поговорить с тобой.

— Ш-ш-ш!

Еще не хватало, чтобы Грег решил, что я сижу и жду его звонка! И вообще, без утреннего кофе мой уровень терпения застрял на отметке «минус два».

— Алло.

— Привет, Эмили.

— Привет.

От его голоса мне сразу стало теплее. Как от двойного эспрессо.

— Знаешь, я никак не привыкну, что ты на острове, — сказал Грег. — Помнишь, как мы нашли старую тарзанку на пляже мистера Адлера?

— О, да, — улыбнулась я, вдруг вспомнив цвет его плавок: зеленые с синей отделкой.

— Ты вначале боялась прыгать, а потом я пообещал, что буду ждать тебя в воде и поймаю.

— Да, но ты забыл упомянуть, что перед этим я плюхнусь животом.

Мы рассмеялись, и я вдруг поняла, что ничего не изменилось и в то же время все поменялось.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он немного смущенно, совсем не так, как Грег Эттвуд, которого я знала летом восемьдесят восьмого. Похоже, он либо подрастерял уверенность, либо научился смирению.

— Ничего особенного.

— Я тут подумал… если захочешь, мы могли бы поужинать в ресторане «Гнездо дрозда». Мой друг открыл его в прошлом году. Ничего особенного по сравнению с нью-йоркскими, но нам, островитянам, нравится. Там потрясающая винная карта.

— Заманчивое предложение, — весело сказала я, чувствуя взгляд Би.

— Отлично. В семь часов? Я могу за тобой заехать.

— Да, буду ждать.

— Замечательно.

— Пока, Грег.

Я повесила трубку и повернулась к Би, которая слушала весь разговор из-за кухонного стола.

— Ну?

— Что «ну»? — переспросила я.

Би многозначительно посмотрела на меня.

— У нас свидание. Сегодня вечером.

— Умница!

— Даже не знаю. — Я состроила гримасу. — Все как-то странно.

— Глупости, — заметила Би, складывая газету. — У тебя были другие планы на вечер?

— Ты права, — согласилась я, запуская руку в банку с маленькими ракушками, которая стояла на журнальном столике. — Просто сперва Грег, потом Джек… Отвыкла я от внимания.

Услышав имя Джека, Би отвернулась и стала глядеть в окно. Она всегда так делает, когда затрагивают не самые приятные темы, например, если речь заходит о ее покойном муже Билле или о ее картинах.

В конце концов, я нарушила молчание:

— Не хочешь говорить, и не надо. Но если тебе не нравится Джек, то хотя бы скажи почему.

Она покачала головой, запустила пальцы в седые волосы. Мне нравится, что она носит прическу «боб», а не коротко стрижется, как все мои знакомые женщины, которым перевалило за семьдесят. В моей тете все необычно, даже имя. В детстве я как-то спросила, почему ее назвали Би, и она ответила, что похожа на пчелу: милая, но с опасным жалом[3].

Еще немного помолчав, Би вздохнула.

— Прости, дорогая, — сказала она отстраненным голосом. — Не то чтобы не нравится. Просто тебе нужно быть осторожнее со своим сердцем. Когда-то я очень сильно страдала, и мне бы не хотелось, чтобы с тобой случилось то же самое, особенно после всего, что ты пережила.

Она попала в точку. На острове я спасалась от сердечных переживаний, от которых не скрыться в Нью-Йорке, и не стоило подвергать себя новой опасности. Тем не менее, Аннабель считала, что мне нужно научиться принимать все происходящее как данность, не задавая слишком много вопросов и не пытаясь редактировать, словно неудачное предложение в тексте. Ладно, в этом марте моя жизнь будет спонтанным письмом, решила я.

— Пообещай, что будешь осторожна, — ласково попросила Би.

— Постараюсь, — ответила я, надеясь, что мне это удастся.

Грег заехал за мной на двадцать минут позже, чем мы договаривались. Я вспомнила все те давние летние месяцы, когда он не приходил к тарзанке или кинотеатру на берегу, хотя обещал. На какой-то миг мне даже захотелось, чтобы он не приехал. Смешно, что я вообще согласилась поужинать со своим школьным ухажером. Я вдруг запаниковала: «Кто так делает? Что я творю?» Затем на дороге сверкнули огни фар. Грег гнал, как будто пытался наверстать каждую потерянную секунду. Я схватилась за дверную ручку и глубоко вздохнула.

— Приятно провести время! — пожелала Би, помахав рукой.

Я вышла во двор и увидела, как Грег паркует автомобиль — тот самый старый голубой четырехдверный «мерседес», на котором ездил еще в школе. На машине возраст сказался сильнее, чем на самом Греге.

— Прости, что опоздал.

Он вышел из машины, нервно сунул руки в карманы, потом вытащил.

— Работы было невпроворот, еще и в самом конце смены. Помогал покупательнице найти вино «Шатонеф-дю-Пап». Она целую вечность не могла решить, какой год выбрать, восемьдесят второй или восемьдесят шестой.

— И на чем остановилась?

— На восемьдесят шестом.

— Хороший год, — сказала я с иронией.

Одно время я встречалась с мужчиной, который относился к выбору вина как к серьезной науке. Он вращал бокал, нюхал и делал первый глоток со словами «превосходный год» или «изумительный букет». Именно поэтому я перестала отвечать на его звонки.

— Ну да, хороший, — кивнул Грег, по-мальчишески улыбаясь. — Год, когда мы встретились.

Господи, неужели он помнит? Я сама почти забыла. Внезапно в моей памяти всплыло все.

Я была плоскогрудой четырнадцатилетней девчонкой со светлыми лохматыми волосами. Грег уже оканчивал школу и выглядел обалденно — загорелый красавчик, в крови которого бурлили гормоны. Он жил через несколько домов от Би. Не могу сказать, что это была любовь с первого взгляда, во всяком случае, для Грега. Но к концу лета я уже красилась, носила лифчики с пуш-ап эффектом, позаимствованные у Рэйчел, моей двоюродной сестры, и Грег впервые обратил на меня внимание.

— Отличный бросок, — заметил он, увидев на берегу, как я кидаю Рэйчел тарелочку «фрисби».

Я так удивилась, что ничего не ответила. Подумать только, со мной заговорил парень! Да еще и симпатичный! Рэйчел уронила «фрисби», подбежала ко мне и ткнула острым локтем в бок.

— Спасибо, — наконец выдавила я.

— Грег, — сказал он, протягивая мне руку.

Странно, что он не обратился к Рэйчел, подумала я.

Мальчишки всегда замечали ее первой, но по какой-то непонятной причине Грег смотрел на меня. Только на меня.

— Меня зовут Эмили, — пропищала я.

— Хочешь зайти ко мне сегодня вечером? — спросил он, придвинувшись ближе.

От него пахло лосьоном для загара. Мое сердце стучало так громко, что я едва расслышала продолжение.

— Придут мои друзья, будем жечь костер.

Я никогда не жгла костер. Мне показалось, что это что-то противозаконное, вроде курения марихуаны, но я все равно согласилась. Я бы пошла за этим парнем куда угодно, даже на незаконное сборище, где употребляют наркотики.

— Отлично, придержу для тебя место, — сказал Грег и подмигнул. — Рядом со мной.

Он вел себя дерзко и самоуверенно, и от этого нравился мне еще больше. Потом он повернулся и пошел к своему чарующе обветшалому дому, а мы с Рэйчел, открыв рты, уставились на мускулистую спину.

— Вот придурок! — оскорбленно заявила Рэйчел.

Я ошеломленно молчала. Симпатичный парень только что пригласил меня на свидание! Если бы я могла говорить, то наверняка бы сказала: «Нет, он классный!»

Грег обошел машину и открыл мне дверь.

— Надеюсь, ты голодна, — ухмыльнулся он. — Наверняка ресторан тебе понравится.

Я кивнула и заглянула в салон автомобиля. Смахнула с кресла засохший ломтик жареной картошки и села. Внутри пахло, как когда-то от Грега: пьянящей смесью аромата немытых волос, машинного масла и одеколона.

Грег дернул рычаг переключения скоростей и случайно задел меня.

— Ой, извини.

Я ничего не ответила, надеясь, что он не заметил, как моя рука покрылась гусиной кожей.

Ресторан находился меньше чем в полумиле от дома Би и, судя по забитой машинами парковке, пользовался популярностью. Грег повел меня по дорожке к вершине крутого холма, где возвышалось строение, похожее на искусно сделанный домик на дереве. Я достала из сумочки две таблетки аспирина и незаметно сунула в рот.

— Правда, здесь уютно? — осматриваясь, спросил Грег.

— Угу.

Меня одолевали сомнения, что я поступила правильно, согласившись на свидание.

Нас провели к столику в западной части ресторана.

— Я подумал, что мы успеем полюбоваться закатом, — с улыбкой заметил Грег.

Когда я в последний раз смотрела на закат? Не помню. А ведь для жителей острова Бейнбридж это самое обычное занятие, о котором ньюйоркцы давно забыли. Я улыбнулась Грегу и выглянула в окно. Тучи слегка разошлись, и сквозь просвет выглядывали два оранжевых солнечных луча. Официантка принесла бутылку выбранного Грегом красного вина и под нашими взглядами наполнила бокалы. Воздух будто слегка искрился от напряжения. Тревожная атмосфера, как выразилась бы Аннабель.

— Что-нибудь еще? — спросила официантка.

— Нет, — торопливо сказала я, одновременно с «все» Грега.

Я рассмеялась. Он извинился. Неловко получилось.

— Я имел в виду, что все в порядке, ничего не нужно, — пояснил Грег, теребя воротник.

Мы подняли бокалы.

— Рада, что вернулась, Эмми?

В последний раз Грег назвал меня Эмми в восемьдесят восьмом году. Мне понравилось, как он произнес мое имя.

— Да, — без обиняков ответила я, намазывая булочку толстым слоем масла.

— Удивительно, я и не думал, что мы еще встретимся.

— Знаю, — кивнула я, под действием вина глядя на него чуть дольше, чем следует. — Как там сложилось с Лизой?

— Какой Лизой?

— Девушкой, с которой ты встречался в колледже. Мне сказала твоя сестра.

— Ах, Лиза… на первом курсе все и закончилось.

— Ну, ты бы мог мне позвонить, — попеняла я с полуулыбкой.

— Разве я не звонил?

— Нет.

— Уверен, что звонил.

Я с притворно сердитым видом покачала головой. Грег вымученно улыбнулся.

— Подумать только, если бы я позвонил, может, мы поженились бы и сидели бы сейчас здесь как семейная пара со стажем.

Он пошутил, но никто из нас не засмеялся. Повисло напряженное молчание. Грег налил еще вина.

— Прости, зря я это сказал, после того, через что ты прошла, — развод и все такое.

Я покачала головой.

— Не нужно извиняться. Честно.

— Вот и ладно. — У Грега явно отлегло от сердца. — Знаешь, сижу я с тобой и думаю, хорошо бы вернуться в прошлое, чтобы все исправить. И остаться с тобой.

— Это в тебе вино говорит, — улыбнулась я.

— Хочу тебе кое-что показать, — сказал Грег, взглянув на часы после того, как официантка принесла счет. — Еще ведь не слишком поздно? Здесь недалеко.

— Конечно.

Он протянул кредитную карту, я даже возмутиться не успела. Мне стало стыдно. Конечно, я давно ничего не писала, но наверняка зарабатываю куда больше Грега. Впрочем, на острове Бейнбридж это совершенно неважно. Здесь я просто Эмили, племянница Би, и, честно говоря, быть ею мне нравилось гораздо больше, чем писательницей-разведенкой в творческом кризисе.

Мы ехали примерно милю до какого-то парка. Грег остановил машину и повернулся ко мне.

— У тебя есть с собой пальто?

Я покачала головой.

— Только кофта.

— Вот, держи. — Он вручил мне темно-синюю флисовую куртку. — Пригодится.

Я пошла за ним вниз по скалистой тропе, такой крутой, что пришлось схватиться за его руку. Другой он обнял меня за талию, чтобы поддержать, если я потеряю равновесие. Мы шли в темноте, и только у самого берега я увидела на воде лунные блики и услышала, как плещутся волны — нежно и тихо, словно боятся разбудить спящих островитян.

Каблуки моих туфель увязли в песке.

— Может, разуешься? — предложил Грег, посмотрев вниз.

Я сбросила туфли, отряхнула, и Грег аккуратно рассовал их по карманам своей куртки.

— Вон там, — сказал он, показывая на что-то большое, темнеющее впереди.

Мы прошли еще немного. С каждым шагом ступни все глубже зарывались в песок. Было довольно прохладно, но мне нравилось ощущать песчинки между пальцами ног.

— Здесь.

Непонятный объект оказался скалой, вернее, огромным, с небольшой дом валуном, который лежал посреди пляжа. Впрочем, размер был не самой удивительной его особенностью. По форме камень напоминал сердце.

— Вот куда ты приводишь всех своих подружек! — съехидничала я.

Грег покачал головой.

— Нет, — серьезно ответил он и шагнул ко мне, но я отступила назад. — В последний раз я был здесь в семнадцать лет. И написал вот это.

Он присел рядом с валуном и подсветил фонариком надпись:

«Я буду вечно любить Эмми. Грег».

Мы замерли в молчании: два наблюдателя, подсматривающие за самими собой из прошлого.

— Ух ты! — не выдержала я. — Сам написал?

Грег кивнул.

— Немного странно читать это сейчас, правда?

— Дай, пожалуйста, фонарик.

Грег послушно выполнил мою просьбу, и я направила луч фонаря на надпись.

— Чем ты ее выцарапал?

— Открывалкой для бутылок. Когда выпил слишком много пива.

Я осветила остальную поверхность камня и увидела сотни других надписей, все — признания в любви. Казалось, я слышу шепот влюбленных из многих поколений островитян. Грег повернулся ко мне и стал целовать, настойчиво и уверенно, а я не возражала. Положила руки ему на плечи, обмякла в его объятиях, пытаясь не обращать внимания на внутренний голос, который твердил, что надо остановиться. После поцелуя мы какое-то время стояли, неловко обнявшись, — вылитые фея Динь-Динь и Халк Хоган, собравшиеся танцевать вальс[4].

— Прости, — пробормотал Грег, делая шаг назад. — Я не хотел торопить события.

— Не извиняйся.

Покачав головой, я приложила палец к мягким губам Грега. Он поцеловал его и обхватил меня за плечи.

— Тебе, должно быть, холодно. Пойдем обратно.

Ветер пробрался под мою кофту, ноги же не замерзли, а, скорее, онемели. Мы пошли назад к тропе, и я снова надела туфли, несмотря на то что между пальцами ног застрял песок. Подъем оказался легче, чем я ожидала, даже на каблуках. Через три минуты мы добрались до парковки и сели в машину.

— Спасибо за вечер, — сказал Грег, останавливаясь на подъездной дорожке к дому Би.

Он уткнулся носом в мою шею, покрывая поцелуями ключицу, и у меня все поплыло перед глазами. Господи, как здорово сидеть перед домом Би в старом, пропахшем затхлостью «мерседесе»! Ветер дул сквозь щели в окнах машины, одиноко насвистывал тихую мелодию…

И все же чего-то не хватало. Я чувствовала это всем сердцем, но не желала признать. По крайней мере, пока.

Я сжала руку Грега.

— Спасибо. Хорошо, что мы снова встретились.

И я ничуть не кривила душой.

Было довольно поздно, Би уже легла спать. Я повесила кофту и посмотрела на свои пустые руки. «Сумочка! Где моя сумочка!» Пришлось восстанавливать в памяти последовательность событий. Автомобиль Грега, холм, ресторан… Да, ресторан, наверное, я оставила ее под столиком.

Я выглянула в окно. Грег давно уехал, и потому я схватила ключи от машины Би, которые висели на крючке в кухне. Ненавижу, когда под рукой нет мобильника. Би не будет возражать, если я возьму ее машину. Съезжу по-быстрому, может, успею до закрытия.

«Фольксваген» ничуть не изменился с тех пор, как я водила его в школе, все так же чихал и фыркал при переключении передач, но мне удалось доехать до ресторана без особых проблем. Я вошла и вдруг заметила пожилую пару, которая направлялась к выходу. «Как мило!» — подумала я. Правой рукой мужчина обнимал хрупкую талию женщины, бережно поддерживая ее при каждом шаге. Глаза женщины светились любовью, глаза мужчины — тоже. Мое сердце заныло — именно о такой любви я мечтала. Когда мы поравнялись, он приветственно поднял руку к шляпе, она улыбнулась. Провожая супругов взглядом, я пожелала им спокойной ночи.

Официантка меня сразу узнала.

— Ваша сумочка, — сказала она, вручая мне мою белую сумку. — Лежала там, где вы ее оставили.

Я поблагодарила ее и вдруг поняла, что радуюсь не столько воссоединению со своим имуществом, сколько тому, что стала свидетелем таких нежных чувств.

Дома у Би я разделась и залезла под одеяло, желая узнать продолжение любовной истории из дневника в красном бархатном переплете.

«Многим приходили письма от солдат. Эми Уилсон получала от жениха по три письма в неделю. Бетти из парикмахерской хвасталась длинными цветистыми посланиями от парня по имени Аллан, который служил во Франции. Мне же никто не писал. Если честно, я не особенно-то и ждала, однако каждый день старалась быть дома ровно в два пятнадцать — в это время к нам приходил почтальон. Может, Эллиот все-таки напишет, надеялась я. Но никто о нем ничего не знал. Ни его мать, ни Лила, ни одна из его подружек, а после меня их было немало. Поэтому я очень удивилась, когда письмо все-таки пришло. Пасмурный день в самом начале марта казался еще серее и холоднее, чем обычно, хотя крокусы и тюльпаны уже пробивались сквозь мерзлую землю, провозглашая весну. И все же старуха-зима не спешила ослабить хватку.

Почтальон постучал в дверь — заказное письмо на мое имя. Я в голубом домашнем платье стояла на крыльце, заставленном цветочными горшками с обожаемыми Бобби фиалками, и хватала ртом воздух. Судя по измятому и потрепанному конверту, путь к моему порогу был долгим и тяжелым. В обратном адресе стояло: «старший лейтенант Эллиот Хартли», и мне стало страшно, что почтальон заметил, как у меня дрожали руки, когда я расписывалась.

— Все в порядке, миссис Литлтон? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Меня немного потряхивает — выпила слишком много кофе. Всю ночь не спала из-за ребенка.

Я бы и не то сказала, лишь бы поскорее его выпроводить. Он ухмыльнулся, давая понять, что раскусил мою выдумку. Неудивительно, весь город знал о нас с Эллиотом, даже почтальон.

— Хорошего дня, — попрощался он.

Закрыв за ним дверь, я бросилась к столу. В детской захныкала малышка, но я к ней не подошла. В ту минуту для меня не существовало ничего, кроме письма.

«Дорогая Эстер,

Сейчас в южной части Тихого океана вечер. Заходит солнце, а я сижу под пальмой и хочу признаться, что все время думаю о тебе. Я долго сомневался, написать тебе или нет, но потом решил: жизнь слишком коротка, чтобы заботиться о последствиях, если любишь так сильно, как я люблю тебя. И потому пишу по-солдатски смело, не терзаясь сомнениями и не думая, что, возможно, это мое последнее письмо.

Уже почти год прошел, да? Помнишь? В тот день на пароме из Сиэтла, когда Бобби объявил о вашей помолвке, я увидел в твоих глазах сомнение. Скажи, что я прав, ведь много месяцев меня гложет мысль — почему ты и Бобби, а не мы с тобой? Эстер, с тех пор, как в семнадцатилетнем возрасте мы вырезали наши имена на Каменном сердце, я знаю, что мы созданы друг для друга».

Я отложила тетрадь и села. Каменное сердце? А не тот ли это валун, к которому меня возил Грег? Чувствуя странную связь с дневником, я снова принялась за чтение.

«Наверное, я должен был сказать тебе об этом раньше. До того, как все случилось. До того, как ты усомнилась в моей любви. До Бобби. До того ужасного дня в Сиэтле. Мой промах будет вечно меня преследовать.

Не знаю, увижу ли я тебя еще раз. В этом суровая правда войны и, наверное, любви тоже. Но что бы ни случилось, помни, я тебя люблю. Ты навсегда в моем сердце.

Эллиот»

Не знаю, сколько времени я просидела за столом, читая и перечитывая письмо, пытаясь отыскать что-нибудь между строк. Вдруг мой взгляд упал на почтовый штемпель — четвертое сентября тысяча девятьсот сорок второго года. Письмо отправили почти полгода назад! Либо военная почта ходит со скоростью улитки, либо… О боже! Эллиота могли… Я тяжело сглотнула и запретила себе думать дальше.

Не знаю, сколько времени плакал ребенок — несколько минут или несколько часов, — но зазвонил телефон, я выпрямилась, одернула платье и, вытирая слезы, сняла трубку.

— Алло!

— Милая, все в порядке? — спросил Бобби. — У тебя расстроенный голос.

— Все нормально, — солгала я.

— Хотел предупредить, что задержусь на работе. Вернусь восьмичасовым паромом.

— Ладно, — ответила я безучастно.

— Поцелуй за меня нашего ангелочка.

Я повесила трубку и включила радио. Музыка поможет. Музыка облегчит боль. Я сидела за столом и тупо глядела в стену, когда зазвучала композиция «Душой и телом» [5] . Под нее мы с Бобби танцевали на свадьбе, и с каждым шагом я вспоминала Эллиота, ведь это была наша с ним песня. И сейчас я танцевала одна у себя в гостиной, пытаясь найти утешение в музыке, раз уж Эллиот где-то далеко.

«Мое сердце печально и одиноко,

По тебе я тоскую, милый, лишь по тебе…»

На втором куплете песня, казалось, зазвучала пронзительно и жестоко. Я выключила радио, спрятала письмо в карман платья и пошла к дочери. Укачивала ее до тех пор, пока она не заснула, и все это время меня не покидала мысль о том, как ужасно быть замужем за нелюбимым».

Я хотела читать дальше. Хотела узнать, что произошло между Эстер и Эллиотом, из-за чего они расстались. И я, как Эстер, беспокоилась, жив ли ее возлюбленный. Я переживала за Бобби, славного честного Бобби, и за малышку. Бросит ли их Эстер, если Эллиот вернется домой? Но денек выдался долгий, и у меня слипались глаза.

Глава 6

Четвертое марта

— Вчера вечером звонила твоя мама, — сказала за завтраком Би, уткнувшись в газету «Сиэтл таймс».

Лицо Би хранило непроницаемое выражение — как всегда, когда она говорила о моей матери.

— Сюда? — удивилась я, намазав тост толстым слоем масла. — Странно. Откуда она узнала, что я здесь?

Мы с мамой никогда не были близки в общепринятом смысле. Конечно, мы разговаривали по телефону, и я довольно часто приезжала к родителям в Портленд, но какая-то часть маминой души оставалась для меня закрытой. Наши с ней отношения всегда омрачало скрытое неодобрение, причину которого я не понимала. Она сильно расстроилась, когда в колледже я выбрала курс писательского мастерства. «Такая ненадежная профессия! Неужели ты и вправду хочешь этим заниматься?» Тогда я просто отмахнулась. Ну что моя мать может знать о жизни писателей? Тем не менее, мамины слова преследовали меня в течение долгих лет, не давали покоя, и в конце концов я сама засомневалась — а вдруг она права?

Пока я пыталась преодолеть мамино недовольство, ее отношения с Даниэль, моей младшей сестрой, складывались как нельзя лучше. Когда мы с Джоэлом решили пожениться, я спросила маму, можно ли мне надеть бабушкину фату, ту самую, которую я много раз примеряла в детстве. Но вместо того, чтобы благословить меня, мать покачала головой: «Фата тебе не пойдет. Вдобавок она порвана». Было очень обидно, тем более что через три года Даниэль пошла под венец в этой кружевной фате, тщательно заштопанной и отутюженной.

— Она позвонила тебе домой, и твоя подруга сказала, что ты здесь, — пояснила Би.

Судя по голосу, ей явно нравилось, что мама не в курсе всех событий моей жизни.

— А зачем звонила, не сказала? Что-нибудь важное?

— Нет. — Би перевернула страницу. — Просила, чтобы ты перезвонила, когда сможешь.

— Хорошо, — кивнула я, отхлебнув кофе. — Би, что между вами произошло?

Ее глаза расширились. Я поняла, что застала Би врасплох. Раньше я никогда не интересовалась семейными делами. Мы обе ступили на неизведанную территорию, но что-то придало мне сил.

Би опустила газету.

— Что ты имеешь в виду?

— Между вами определенно чувствуется натянутость. Я давно хотела спросить, почему вы не любите друг друга.

— Неправда, я очень люблю твою маму.

Я почесала нос.

— Что-то не верится. Почему вы почти не разговариваете?

Би вздохнула.

— Долгая история.

— Ничего, сокращенная версия меня вполне устроит.

Я придвинулась ближе, обхватила колени руками. Она кивнула.

— В детстве твоя мама часто у меня гостила. Я всегда ей радовалась, и твой дядя Билл тоже. Но однажды все изменилось.

— Как это?

— Ну, — начала Би, тщательно подбирая слова, — твоя мама начала задавать вопросы о своей семье.

— Что еще за вопросы?

— Она хотела узнать правду о своей матери.

— Бабушке Джен?

Би отвела взгляд и стала смотреть в окно на воду. Бабушка Джен умерла лет десять назад. Дедушка сильно горевал, и моя мама тоже, хотя у них с бабушкой были сложные отношения. Как ни ужасно признать, я отнеслась к смерти бабушки довольно спокойно, и вовсе не потому, что она плохо со мной обращалась. Каждый год, даже после того, как я окончила колледж, она поздравляла меня с днем рождения — присылала открытки с пожеланиями, написанными красивым почерком, таким витиеватым, что я не могла его расшифровать без помощи папы. У нее на каминной полке стояли наши с сестрой фотографии. И все-таки бабушке Джен чего-то недоставало, а чего именно — я так и не смогла понять.

Когда мама была маленькой, бабушка с дедушкой перебрались с острова на восток штата Вашингтон, в городок Ричланд, скучный и унылый, как вареная брокколи. Однажды я подслушала разговор Би с дядей Биллом. Она говорила, что бабушка и дедушка «прячутся» там слишком долго и что бабушка не разрешит деду вернуться домой, на остров.

Хотя каждый год мы проводили Рождество в Ричланде, я не хотела туда ездить. Дедушка мне нравился, но в бабушкином ко мне отношении сквозила какая-то неискренность, которая проявлялась то в косых взглядах за обеденным столом, то в том, как она смотрела на меня, когда я говорила. Мне было одиннадцать, когда родители отправили нас с сестрой в Ричланд на выходные, а сами уехали. Бабушка отдала нам целый ящик своих старых нарядов еще сороковых годов, и, конечно, мы с Даниэль не преминули устроить «показ мод». Я надела красное платье с корсажем, отделанным кружевом, и вдруг заметила, что бабушка глядит на меня с ужасом. До сих пор вижу, как она стоит в дверях гостиной и трясет головой. «Дорогая, тебе не идет красный цвет». Смущенная и растерянная, я стянула белые перчатки и сняла украшения, изо всех сил сдерживая слезы.

Бабушка подошла ко мне и обняла за плечи.

— Знаешь, что тебе нужно? — спросила она.

— Что? — всхлипнула я.

— Новая прическа.

— Завивка, сделай ей химическую завивку! — завопила Даниэль.

Бабушка улыбнулась.

— Нет, Эмили нужно покрасить волосы. — Она приподняла мой подбородок и кивнула. — Да, я всегда представляла тебя брюнеткой.

Я послушно пошла за ней в ванную, где бабушка достала краску для волос и велела мне сесть на обтянутый шелком пуфик возле ванны.

— Не двигайся, — сказала она, методично разделяя мои волосы на пряди и нанося на них черную пасту с запахом аммиака.

Через два часа мои светлые локоны стали такими темными, что я расплакалась, взглянув на себя в зеркало.

От этого воспоминания меня передернуло.

— Би, вы с бабушкой Джен выросли вместе, да?

— И с твоим дедушкой тоже. Здесь, на острове.

— Что ты рассказала о ней моей маме, из-за чего они поссорились?

Би глубоко задумалась.

— В юности твоя мама взялась за очень серьезный проект, — наконец сказала она, — а когда у нее ничего не вышло, решила, что больше не хочет быть частью семьи, по крайней мере, как раньше. Перестала приезжать на остров. Мы с ней встретились только через восемь лет, когда родилась ты. Я приехала в портлендскую больницу, чтобы посмотреть на тебя. К тому времени твоя мать сильно изменилась.

Би вновь погрузилась в воспоминания, но я быстро вернула ее к дню сегодняшнему.

— То есть как, изменилась?

Тетя пожала плечами.

— На ум приходит только одно сравнение: из нее словно высосали жизнь. Видно было по глазам. Да, она стала совсем другой.

Я в замешательстве тряхнула головой. Жаль, что нельзя прямо сейчас поговорить с дедом. Он уже несколько лет живет в споканском доме для престарелых, и мне вдруг стало стыдно, что я два года его не навещала[6]. В последний раз, когда к нему ездила мама, он ее не узнал. Собственную дочь!.. По ее словам, он назвал ее другим именем и сказал что-то такое, от чего она расплакалась. И все же мне вдруг страшно захотелось его увидеть.

— Би, а за какой проект взялась мама? — осторожно спросила я.

Она покачала головой.

— После того как ее постигла неудача, Билл заставил меня дать обещание никогда об этом не вспоминать, ради твоей мамы, да и ради всех нас тоже.

Я нахмурилась.

— Значит, не скажешь?

Би решительно сжала ладони вместе.

— Прости, дорогая, это все давно в прошлом.

У меня вспыхнуло лицо от досады.

— Выходит, все эти годы, когда мы приезжали на лето, мама не разговаривала с тобой из-за той давней истории?

— Если честно, не имею понятия, — ответила Би. — Люди меняются. Как бы то ни было, она — нужно отдать ей должное! — по-прежнему привозила вас с сестрой сюда, на остров. Знала, что вы любите проводить здесь лето, как когда-то она сама. Думаю, она сумела превозмочь обиду ради вас с Даниэль.

Я вздохнула и посмотрела в окно. Залив, казалось, сердился, волны пенились, бурлили и так свирепо обрушивались на бетонную дамбу, что соленые брызги долетали до окон. Несправедливо, что Би не посвятила меня в эти секреты. Разве я не имею право знать семейную историю, пусть и не совсем приятную?

— Прости, милая.

Она погладила меня по руке. Я снова вздохнула и отвернулась. Би всегда отличалась упрямством, а я давно научилась читать между строк и не затрагивать некоторые темы.

Тетя кивнула сама себе, словно вспоминая о чем-то тревожном. Я вгляделась в ее лицо, надеясь уловить хотя бы намек на то, что она скрывает. Свет из окна подчеркнул глубокие морщины на лбу Би, напомнив о ее весьма преклонном возрасте. Было очевидно, что тетя несет в душе тяжкое и, как я опасалась, мрачное бремя.

Я сказала Би, что пойду на пляж, хочу побыть одна. Говорить, что возьму с собой дневник, я не стала. Пройдя немного вдоль берега, я нашла подходящую корягу, к которой можно было прислониться. Конечно, не диван, зато вокруг хватало травы, чтобы подложить под спину. Холодный ветер обжег кожу. Я застегнула верхнюю пуговицу свитера, открыла тетрадь на странице, где остановилась вчера ночью, но тут зазвонил телефон. Я бросила взгляд на экран. Звонила Аннабель.

— Ага, а я уж было решила, что ты либо закрутила бурный островной роман, либо умерла! — выпалила она.

— Жива и здорова. Извини, что не звонила. Немного завертелась.

— Завертелась с лицами мужского пола?

Я хихикнула.

— Вроде того.

— Ох, ничего себе! Давай, Эмили, выкладывай!

Пришлось рассказать ей о Греге и Джеке.

— Я рада, что ты ни разу не вспомнила Джоэла.

Мое сердце ухнуло вниз, как всегда, когда я слышала имя бывшего мужа.

— Ну зачем ты это сказала?

— Что именно?

— Без него нельзя было обойтись?

— Прости, Эм. Хорошо, меняем тему. Как там у тебя дела?

Я вздохнула.

— Чудесно. Все-таки это место особенное.

Чайки в небе пронзительно кричали и хлопали крыльями. Интересно, слышит ли их Анни, подумала я.

— Видишь, а я говорила, что тебе там будет лучше, чем в Канкуне!

Я рассказала ей о вчерашнем поцелуе с Грегом на берегу, и она взвизгнула от восторга.

— Почему, почему ты не позвонила мне в три часа ночи, чтобы сообщить эту новость?

— Ты бы разозлилась, что я тебя разбудила.

— Наверное, — призналась она. — И все равно мне было бы интересно!

— Ладно. После следующего поцелуя, если, конечно, он состоится, я сразу тебе позвоню. Довольна?

— Ага. Только мне нужны все подробности!

— Идет.

— Ты там будешь еще три недели, да?

Мне вдруг показалось, что времени осталось совсем мало. Я почувствовала себя ребенком, который впадает в панику, когда в июле по телевизору показывают рекламу школьных товаров. «Разве они не знают, что учебный год начнется только через два месяца?»

— Нужно разобраться с кое-какими делами.

— Эм, у тебя все получится, даже не сомневаюсь.

— Не знаю, у меня такое ощущение, что здесь что-то серьезное и это касается моей семьи и моей тети. Семейная тайна. И еще тетрадь, которую я нашла в комнате для гостей…

— Какая тетрадь?

Судя по голосу, Анни явно заинтересовалась моей находкой.

— Старый дневник, кто-то вел его в сорок третьем году. А может, это начало книги, не знаю. Если честно, немного неловко его читать, но меня не покидает смутное чувство, что эта тетрадь не просто так попалась мне на глаза, я должна была ее найти. Странно, да?

— Вовсе нет, — быстро ответила Анни. — Однажды я наткнулась на мамин дневник, который сохранился еще со школьных времен, и прочитала его от корки до корки. За эти несколько часов я узнала о своей маме больше, чем за все тридцать три года жизни.

Помолчав, она продолжила:

— Так чей дневник? Би?

— В том-то и дело, что не знаю. Но я давно не читала с таким удовольствием.

— Может, кто-то хотел, чтобы ты его прочитала, — заметила Аннабель. — Погоди, ты же сказала, что завтра вечером у тебя свидание с этим, как там его?

— Я ужинаю с Джеком у него дома. Ну да, можно сказать, свидание.

— Эмили, если мужчина готовит для женщины, это и есть свидание.

— Ладно, пусть свидание. А как у тебя дела? Что там с Эваном?

— Ничего. Похоже, все заглохло. Буду терпеливо ждать своего Эдуарда.

Мы обе знали, что, в соответствии с ее исследованиями, для долгих и надежных супружеских отношений больше всего подходит Эдуард.

— Да, кстати, Аннабель, как насчет имени Эллиот? Просто любопытно.

— С чего бы? Таинственный холостяк номер три?

Я рассмеялась.

— Нет, что ты. Это… м-м-м… один из здешних моих знакомых, вот я и интересуюсь.

Было слышно, как Анни что-то ищет у себя на столе.

— А, вот оно! — сказала она. — Эллиот… ух ты! Очень хорошее имя. Средняя продолжительность брака с Эллиотом примерно сорок два года. Конечно, не сравнить с сорока четырьмя годами супружества с Эдуардом, но все равно прекрасный вариант.

— Спасибо, — улыбнулась я.

Только после нашего разговора мне вдруг пришло в голову, что я забыла спросить про имена Джек и Грег. Впрочем, почему-то это было не так важно, как с именем Эллиот. Мне хотелось узнать для Эстер. Она-то бы порадовалась.

«Бобби вернулся домой без десяти девять, как и обещал. Бобби всегда приходил вовремя. Снял синий пиджак, повесил в шкаф, потом зашел на кухню и поцеловал меня.

— Я по тебе соскучился, — сказал он.

Он всегда так говорил. Я разогрела ужин, села за стол с Бобби и смотрела, как он ест, слушала о том, как он провел день. Так проходили все вечера.

Потом мы легли спать, и, так как была среда, Бобби повернулся ко мне и потянул за лиф моей ночной рубашки. Бобби предпочитал заниматься любовью по средам. Только в ту ночь я не застыла неподвижно, считая до шестидесяти и молясь, чтобы все поскорее закончилось. Я закрыла глаза и представила, что я с Эллиотом.

За три года до нашей свадьбы с Бобби я была помолвлена с Эллиотом, и тогда жизнь казалась прекрасной. Помню, как похолодало за день до традиционного пикника на морском берегу. Тогда я еще не знала, что это предвещало начало конца.

Фрэнсис, одна из моих лучших подруг, предложила мне надеть перчатки, но Роуз, еще одна лучшая подруга, встала на мою защиту.

— И спрятать кольцо? Глупости! Нельзя скрывать такое красивое кольцо. Это кощунство!

Мы похихикали, потом нарядились и припудрили носы. Через час мы рука об руку уже спешили на главное событие сезона, благодаря которому все мужчины, женщины и дети собирались на пляже в Орлиной бухте. Берег был усеян столами для пикника и кострами, где свежевыловленные моллюски и крабы жарились рядом с котлами горячего супа-чаудера[7].

Повсюду висели гирлянды лампочек, а еще на пикнике всегда играла музыка и устраивали танцы. Мы втроем радостно вскрикнули, когда из динамиков полилась «Серенада лунного света», наша любимая мелодия Гленна Миллера. Я пританцовывала под музыку, когда сзади меня обняли сильные руки Эллиота и он поцеловал мою шею.

— Привет, любимая, — прошептал он, увлекая меня на танцплощадку.

Наши тела двигались в унисон под лунным светом. Когда песня закончилась, мы подошли к скамье, где в одиночестве сидела Фрэнсис.

— А куда делась Роуз? — спросила я.

— Наверное, пошла искать Уилла, — ответила она, пожав плечами.

Услышав в ее голосе обиду, я высвободила руку из пальцев Эллиота и протянула Фрэнсис.

— Ну что, девушки, повеселимся? — галантно предложил Эллиот.

Мы подхватили его под руки, и Фрэнсис сразу оживилась. Эллиот расстелил на берегу плед, и Уилл с Роуз присоединились к нам. Мы пили пиво, ели моллюсков из жестяных мисок и любовались красотой прохладной звездной ночи. Эллиот взял свой темно-зеленый рюкзак, достал оттуда фотоаппарат, повозился со вспышкой и махнул рукой, привлекая мое внимание.

— Хочу навсегда запомнить тебя сегодняшней, — сказал он и отщелкал один за другим три кадра.

Эллиот почти никогда не расставался с фотокамерой. Он мог запечатлеть сцену в черно-белом цвете так, что от умиления наворачивались слезы.

Вспоминая ту ночь, я жалею, что не уговорила его остаться. Как бы мне хотелось повернуть время вспять! Но около десяти часов вечера он сказал мне:

— У меня сегодня дела в Сиэтле, придется ехать. Увидимся завтра вечером?

Я не хотела, чтобы Эллиот уходил, однако кивнула и поцеловала его.

— Люблю тебя, — шепнула я, оттягивая момент расставания.

Наконец Эллиот встал, отряхнул песок и, как обычно, насвистывая, зашагал к паромному причалу.

На другой день мы с Фрэнсис и Роуз отправились утренним паромом в Сиэтл за покупками. Роуз собиралась зайти в универмаг «Фредерик и Нельсон», чтобы купить платье, которое видела в последнем номере журнала «Вог». Фрэнсис нужны были новые туфли. А я радовалась возможности покинуть остров. Мне нравилось бывать в городе. Я, наверное, раз сто говорила Эллиоту, что мечтаю о большой квартире в центре и с видом на залив. Я бы выкрасила стены в розово-сиреневый цвет, а шторы сделала бы кремовыми, с изящными подхватами, как в журналах.

Вдруг я увидела Эллиота — он вышел на Марион-стрит у отеля «Лэндон-Парк», огромного кирпичного здания с двумя массивными колоннами. Эллиот был не один, но только через пару секунд, когда движение на дороге поредело, я разглядела, с кем именно. С блондинкой, почти такой же высокой, как он сам. Эллиот обнял ее, казалось, объятие длилось вечность. Я стояла рядом и слышала их разговор, вернее, обрывки, но мне хватило.

— Вот ключ от квартиры.

Женщина протянула ключ Эллиоту, он сразу сунул его в карман и подмигнул. У меня похолодело внутри.

— Увидимся вечером? — спросил он.

Рев проезжающего грузовика заглушил ответ незнакомки. Эллиот помог ей сесть в такси и помахал вслед.

«Увидимся вечером?» Я вдруг вспомнила книгу, которую прочитала несколько лет назад. Ни одна из выдуманных героинь не была мне так близка, как Джейн из романа «Годы милосердия».

От удивления у меня округлились глаза. «Годы милосердия»! Я изумленно покачала головой и стала читать дальше.

«Из-за того, что Джейн, будучи замужем за Стивеном, влюбилась в другого мужчину и в своей страсти зашла довольно далеко, нарушив брачный обет, моя мать назвала книгу «чушью». Я сказала, что роман получил Пулитцеровскую премию и мне его порекомендовал учитель английской литературы, но мама осталась при своем мнении. Она заявила, что подобные книжонки внушают молодым женщинам странные и опасные мысли, и мне пришлось прятать «Годы милосердия» под матрасом.

И вот, пока я стояла в тот день на тротуаре, на меня обрушились воспоминания, только теперь история Джейн болезненно переплелась с моей. В голосе Эллиота звучала нежность, когда он говорил с той женщиной. Я подумала о том, что нас связывает, о наших клятвах и об измене. Если Джейн смогла выйти замуж за Стивена, но любить другого, то что мешает Эллиоту встречаться еще с кем-нибудь, кроме меня? Все может быть. Отношения Джейн с Андре, а потом с Джимми, ее любовью в зрелом возрасте, в книге казались романтичными, однако сейчас я увидела подобную историю своими глазами, и мне это не понравилось. Неужели нельзя любить всю жизнь одного человека? Держать слово? Эллиот мог бы добиться любой женщины, но до сегодняшнего дня я верила, что ему, кроме меня, никто не нужен. Как же я ошибалась!

Письмо. Я вспомнила ужасное письмо Андре, которое получила Джейн через несколько лет после того, как он признался ей в любви. В книге оно приводилось полностью. Андре разбил сердце Джейн, решив уехать в Италию вместо того, чтобы вернуться к ней в Чикаго. Поэтому-то она и решила выйти замуж за Стивена, что навсегда изменило их жизнь. И перед самой войной отправила Андре резкое и холодное послание, написав, что между ними все кончено, хотя любовь еще долго тлела в ее сердце. «Если убиваешь, то убивай сразу», — сказала Джейн. Она действовала решительно, и я тоже знала, как поступить.

Роуз и Фрэнсис молча держали меня за руки, словно боялись, что я упаду или брошусь через улицу. Все же я вырвалась и, не обращая внимания на машины, побежала через дорогу к газетному автомату, возле которого стоял Эллиот.

Я сорвала с левой руки кольцо с крупным грушевидным бриллиантом между двух рубинов. В прошлом месяце это кольцо мне подарил Эллиот. Безумно дорогое, я сразу так и сказала, но он ответил, что у меня должно быть все самое лучшее, даже если ему придется залезть в долги. Думаю, так оно и было, но теперь, после того, как я увидела его с другой женщиной, услышала слова, уличающие в измене, это не имело значения.

— Здравствуй, Эллиот, — холодно произнесла я.

Казалось, он ошеломлен и спокоен одновременно, словно что-то скрывает, или, наоборот, безупречно честен. Я вспыхнула.

— Как ты мог?

Он озадаченно нахмурился, потом покачал головой.

— Ты все не так поняла, она просто друг.

— Да? А почему ты тогда соврал, что у тебя дела? Что-то не похоже на деловую встречу.

Эллиот опустил взгляд.

— Мы с ней просто друзья, Эстер. Клянусь.

Я крепко сжала кулон — маленькую золотую рыбку на тонкой цепочке. Когда-то я выиграла его на уличной ярмарке, и с тех пор он стал моим талисманом на счастье. А в тот день счастье было бы кстати: я знала, что Эллиот лжет. Видела, как она смотрела на него, кокетничала, как они обнялись. Он держал руки на ее талии… Нет, дураку понятно, что это не дружба.

Еще не успев ничего сделать, я уже пожалела о своем поступке, но меня это не остановило. Стиснув в кулаке кольцо, я изо всех сил швырнула его на тротуар. Оно отскочило, потом покатилось и упало в водосточную канаву.

— Между нами все кончено, — сказала я. — Пожалуйста, больше не подходи ко мне. Я этого не вынесу.

Роуз и Фрэнсис в ужасе смотрели на нас с другой стороны улицы. Мне стоило огромного труда отвернуться и пойти к ним. Ведь я знала, что навсегда ухожу от нашей с Эллиотом совместной жизни.

— Эстер, постой! — крикнул он сквозь уличный шум. — Подожди, я все объясню! Не уходи!

Но я не остановилась. Велела себе идти вперед».

Глава 7

Целый час я не могла оторваться от потрепанных страниц и не обращала внимания ни на гудки парома, ни на людей с лающими собаками. Эстер сдержала обещание и не простила Эллиота. Он писал ей много месяцев; она выкидывала письма, даже не распечатав. Роуз с Уиллом поженились и переехали в Сиэтл. Фрэнсис осталась на острове и, к неудовольствию Эстер, неожиданно подружилась с Эллиотом.

Я посмотрела на часы и поняла, что задержалась на берегу дольше, чем рассчитывала. Сунув дневник в сумку, я торопливо пошла домой. Едва я вошла в прихожую, как услышала шаги Би.

— А, ты вернулась! Отлично, — сказала она, выглядывая из дверей, пока я снимала покрытые песком ботинки. — И как это я забыла о сегодняшнем событии! А ведь еще в прошлом году пометила в календаре!

— Ты о чем, Би?

— О пикнике на пляже, — ответила она и вдруг замолчала с задумчивым видом. — Слушай, а ведь ты ни разу на нем не была?

Обычно я гостила на острове летом, если не считать редких приездов на праздники, и потому причиной ностальгии, которую я вдруг ощутила, стали не мои воспоминания, а рассказ Эстер о той волшебной ночи.

— Нет, хотя много слышала.

— Так, давай-ка посмотрим… — с довольным видом сказала Би, уперев руки в бока. — Тебе нужно теплое пальто. Еще возьмем пледы и вино, без вина никак. В шесть встречаемся там с Эвелин.

Берег выглядел точно так, как описала Эстер. Костры. Мерцающие огоньки. Расстеленные на песке пледы. Танцплощадка под куполом звездного неба.

На Эвелин был легкий свитер, который вряд ли бы защитил ее нежную кожу от холодного ветра, и потому я достала из корзины Би плед и накинула на хрупкие плечи Эвелин.

— Спасибо, — рассеянно поблагодарила она. — А на меня тут нахлынули воспоминания.

— Много лет назад муж сделал ей предложение на этом берегу, как раз в ночь пикника, — с умудренным взглядом пояснила Би.

Я поставила корзины на песок.

— Вы двое устраивайтесь поудобнее, а я схожу за едой.

— Возьми мне моллюсков с добавочной порцией масла и кукурузный хлеб, — попросила Би.

— А мне, милая, спаржу и моллюсков только с лимонным соком, — сказала Эвелин.

Я оставила их предаваться воспоминаниям и поспешила к очереди за едой, пройдя по пути мимо танцплощадки, где несколько застенчивых девочек-подростков жались в сторонке и глазели на мальчиков, которые толпились в противоположном углу. Обычная игра в гляделки, кто кого пересмотрит. И вдруг, заглушая рокот вечерних волн, из динамиков полилась музыка. «Когда я влюблюсь» Нэта Кинг Коула[8].

Мечтательная мелодия словно унесла меня далеко-далеко, и я раскачивалась в такт музыке, пока не услышала голос сзади:

— Здравствуй.

Я оглянулась и увидела Джека.

— Привет!

— Впервые на пикнике?

— Да, я…

Нас перебил диджей.

— Вы только посмотрите, кто здесь! — крикнул он из-за своего пульта на пирсе. Помощник направил на нас луч прожектора, и я зажмурилась от яркого света. — Молодая пара, которая откроет наш танцевальный вечер!

Мы с Джеком переглянулись. Со всех сторон захлопали.

— Похоже, выбора нет, — сказал Джек, взяв меня за руку.

— Наверное, — ответила я и неловко улыбнулась, когда он притянул меня к себе. — Кто бы мог подумать!

Джек закружил меня по танцполу с легкостью профессионала.

— Мы им покажем класс!

Я кивнула. Он вел легко и непринужденно, передо мной мелькали лица, и все смотрели на нас. Пожилая пара. Дети. Подростки. Генри. Он стоял у края площадки и улыбался. Я хотела было помахать ему, но Джек вновь завертел меня, и Генри исчез. Музыка смолкла, вновь раздались аплодисменты. Я танцевала бы и танцевала, но Джек показал на берег, и стало ясно, что его мысли заняты другим.

— Меня ждут друзья, — сказал он. — Хочешь присоединиться к нам?

Я вдруг почувствовала себя романтичной глупышкой.

— Нет, не могу. Я здесь с Би и нашей подругой Эвелин. Мы ведь увидимся завтра у тебя дома?

Джек слегка нахмурился, словно уже не помнил, что пригласил меня в гости.

— Ах да, ужин. Тогда до встречи, — сказал он и ушел.

Через десять минут я, балансируя подносом с едой, вернулась к Би и Эвелин. Мы выпили вино, съели все до последней крошки и сидели на берегу, пока не замерзли. На обратном пути я думала о Джеке, о минутах, которые мы разделили этим вечером, но не стала спешить, как обычно, с выводами. Мысли текли легко и свободно, и мне было хорошо.

— Ну что? — спросила Би перед тем, как пойти спать.

— Очень понравилось! — призналась я.

— Прекрасный танец.

А я и не подумала, что с того места, где сидели Би с Эвелин, танцплощадка видна как на ладони.

— Правда? — улыбнулась я.

Би погладила меня по щеке.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Би.

Пятое марта

Ужин с Джеком. На следующий день я больше ни о чем не могла думать. После завтрака, когда я мыла посуду и возилась в мыльной воде, меня мучил вопрос: как воспринял Джек наш вчерашний танец? Почувствовал ли то же, что и я? Я сполоснула блюдо, поставила в сушилку и увидела, как лопнул большой мыльный пузырь. Может, не нужно ничего домысливать? Я ведь только недавно рассталась с Джоэлом. Пока я полировала столовое серебро, до меня вдруг дошло, что, возможно, неудачная семейная жизнь исказила мое восприятие Джека.

Вечером я перерыла чемодан в поисках подходящего к случаю наряда. Ужин с Грегом был вполне обыденным, просто встреча старых друзей. Хотя мы с Джеком провели несколько приятных минут, его окружала некая тайна, отчего я волновалась еще сильнее. К тому же, он пригласил меня не в ресторан, а к себе домой. В общем, пришлось остановиться на комплекте, который всегда выручает меня в случае гардеробного кризиса: кофта с драпировкой, висячие серьги и любимые джинсы. Я слегка опустила вырез маечки, но потом покачала головой и снова подняла. Прошлась щеткой по волосам, которые не мешало бы подстричь, а в завершение слегка подкрасила глаза и тронула румянами щеки. Недовольно посмотрела в зеркало перед тем, как выключить свет. Ничего не поделаешь, придется идти так.

— Прекрасно выглядишь, — сказала Би.

Похоже, она уже давно стояла в дверях комнаты, и я испугалась, что не успела спрятать дневник. Бросив украдкой взгляд на кровать и ничего там не увидев, я успокоилась.

— Спасибо, — поблагодарила я, схватила сумочку и влезла в туфли без каблуков, вполне подходящие для прогулки по морскому берегу к дому Джека.

Би посмотрела на меня так, словно хотела в чем-то признаться, но в ее голосе прозвучало предостережение:

— Не задерживайся там, детка. Сегодня высокий прилив, будет трудно возвращаться. Смотри, осторожней!

Мы обе знали, что ее слова несут в себе двойной смысл.

Пройдя довольно далеко вдоль берега, я пожалела, что не взяла куртку или даже зимнее пальто. Мартовский бриз напоминал скорее арктический ветер, и я искренне надеялась, что дом Джека уже где-то рядом.

В сумочке зазвенел телефон. Я достала его и увидела на дисплее незнакомый нью-йоркский номер.

— Алло?

Из мобильника донесся глухой шум, гудки машин и гул моторов, словно позвонивший шел по оживленной улице. Я сглотнула.

— Алло!

Никто не ответил, и я, пожав плечами, сунула телефон обратно в сумку.

В небе ярко светил месяц. Я оглянулась назад, на полосу пляжа, подумав, что еще не поздно вернуться. Резкий порыв ветра заставил меня вздрогнуть, в лицо словно холодной водой плеснули. Я решила идти вперед. Не знаю, то ли ветер шепнул, то ли у меня появилось предчувствие, но я брела, переставляя ноги, пока не добралась до коттеджа. Он выглядел точно так, как описывал Джек, — с серой драночной крышей и широкой круговой террасой. Довольно старый, подобно остальным домам на этом участке побережья, и, возможно, с историей. Я подумала обо всех парочках, что за полтора века любовались закатом с этой террасы, и у меня дрогнуло сердце. А когда мой взгляд упал на флюгер в виде утки, который крутился на крыше, оно бешено заколотилось. «Неужели это тот коттедж, что нарисовала Би?»

Теплый свет из окна манил на тропинку, что вела к дому. На ступеньках крыльца лежала удочка, рядом стояли рыбацкие сапоги.

— Эй! — осторожно позвала я, войдя в дом.

Играла музыка, джаз, и что-то скворчало.

— Привет, заходи! — крикнул Джек из соседнего помещения, похоже, кухни. — Я уже заканчиваю.

Пахло чесноком, маслом и вином — самая восхитительная и аппетитная смесь ароматов. Мне стало тепло, как от первого глотка вина. Я поставила захваченную из тетиного бара бутылку пино-нуар на столик в прихожей рядом со связкой ключей и большой морской раковиной с мелочью, огляделась. Мое внимание привлекла столовая, вернее, ее стены густого бордового цвета и огромный дубовый стол. Должно быть, Джек любит принимать гостей, подумала я. Слева располагалась гостиная, где стояли два дивана в чехлах, а рядом — светло-серый журнальный столик из выброшенного морем плавника. Грубоватая, мужественная обстановка, но вся мебель отполирована и словно сошла со страниц каталога «Потери-Барн». Даже стопку журналов на столике у стены, казалось, положили с нарочитой небрежностью. Увидев на каминной полке фотографии, я подошла поближе и сразу же заметила снимок молодой женщины в солнечных очках, красном купальнике и изящном льняном парео вокруг тонкой талии. Женщина стояла на берегу и смотрела на фотографа — Джека? — с любовью. Я вдруг почувствовала, что вторгаюсь в чужую жизнь. Глупо, конечно, девушка вполне могла быть его сестрой.

— Привет! Извини, что заставил ждать. — В гостиную вошел Джек с двумя бокалами вина. — Ты любишь шардоне?

— Обожаю!

— Вот и хорошо.

Джек держался уверенно, как старый паром, и его спокойная манера лишь подчеркивала мое волнение, но я надеялась, что он ничего не заметил.

— Давай-ка присядем.

Оказалось, что Джек еще привлекательнее, чем я представляла, — опасно красивый, с темными волнистыми волосами и дурманящим взглядом.

— Тебе вчера понравилось? — спросил он.

— Да, прекрасная ночь!

Только бы не покраснеть, подумала я, хотя знала, что уже покраснела.

— Жаль, что мне пришлось так рано уйти, — заметил он с озабоченным видом.

— Ничего страшного.

Я огляделась, желая сменить тему разговора. На стене висели старые черно-белые фотографии в рамочках. Мое внимание привлекло одно фото со старинным паромом.

— У тебя красивый дом.

«Господи, зачем я ляпнула такую банальность!»

— Как там твоя история?

— Какая история?

Я сразу вспомнила про дневник Эстер и удивилась, откуда Джек про него знает.

— Твоя книга. Для которой ты собираешь материал.

— Ах, книга!.. Движется помаленьку. Медленно, но верно.

— Остров Бейнбридж — превосходное место для писателей, да и для художников тоже. Стоит только взять перо или кисть, и сюжеты или картины появятся сами собой.

Я кивнула, больше думая об истории, разворачивающейся на страницах дневника, чем о собственном творчестве.

— Ты голодна?

— Очень!

Джек отвел меня в столовую, усадил за стол и принес салат из рукколы и фенхеля с тертым пармезаном, блюдо с палтусом, спаржу, политую соусом бешамель, и свежеиспеченные булочки.

— Угощайся, — предложил он, наполняя мой бокал.

— Мужчина, и так хорошо готовит… впечатляет! — сказала я, взяв салфетку.

Джек озорно улыбнулся.

— Что и планировалось.

Мы болтали без остановки под мерцающий свет свечей. Джек рассказал мне, как в летнем лагере он ходил во сне, а когда проснулся, к своему ужасу увидел, что чуть не залез в постель к вожатому. А я вспомнила, что однажды на уроке грызла ручку и не заметила, как она протекла, и мне пришлось целых два дня ходить с перепачканным чернилами ртом.

Я рассказала ему и о Джоэле, но хотя бы не плакалась и не жалела себя. Изложила историю краха наших семейных отношений — впрочем, только потому, что выпила. Белое вино развязывает язык.

— Не понимаю, — покачал головой Джек. — Как это он тебя упустил?

К моим щекам вновь прилила краска.

— А ты был женат?

Джек на мгновение смутился.

— Нет, мы живем вдвоем с Рассом.

Я вспомнила золотистого ретривера, которого видела на пляже.

— Расс! — позвал Джек.

Сверху донесся глухой стук, потом по ступенькам протопали четыре лапы. Пес вбежал в гостиную, направился прямиком ко мне, обнюхал и плюхнулся задом на мою ногу.

— Ты ему нравишься, — заметил Джек.

— Правда? С чего ты взял?

— Он сидит на твоей ноге.

— Э-э… да.

Мне вдруг стало интересно, все ли собаки так делают, или только Расс.

— Он садится на ногу лишь тем, кого любит.

— Ну, рада, что он меня одобрил, — улыбнулась я.

Пес уткнулся мордой мне в колени, оставляя на кофте клочья шерсти. Джек убрал со стола, отказавшись от моей помощи, и жестом пригласил меня подойти к задней двери.

— Хочу тебе что-то показать.

Мы прошли через задний двор — квадратик аккуратного газона с разбросанными кое-где камнями, — и остановились у строения, похожего на садовый сарай.

— Моя мастерская, — сказал Джек. — Тогда на берегу ты сказала, что хочешь посмотреть мои работы.

Я нетерпеливо кивнула. Джек привел меня в сакральное место, чтобы впустить в свой тайный мир. Это как если бы я дала ему почитать свои первые неуклюжие наброски. А я никому не даю читать черновики.

Картины стояли на мольбертах и просто у стен. В основном, морские пейзажи, но я заметила среди них один-единственный портрет: необыкновенной красоты девушка со светлыми волосами до плеч смотрела на залив. На ее лице застыло печальное выражение. Эта картина отличалась от всех остальных. Я присмотрелась и заметила, что девушка на ней своим соблазнительным, однако немного потерянным взглядом слегка напоминает женщину с фотографии на каминной полке у Генри, только без налета старомодности. Кто это? Мне захотелось узнать историю девушки и почему Джек написал ее портрет, но я чувствовала, что не стоит касаться этой темы, и потому с искренним восхищением обратилась к другим работам.

— Какая манера письма, свет… просто потрясающе! — сказала я, старательно отводя взгляд от мольберта с портретом загадочной незнакомки. — Ты необычайно талантлив.

— Спасибо.

Стемнело, сквозь окна мастерской лился лунный свет. Джек схватил альбом и, сжав губы, подошел ко мне.

— Сядь, пожалуйста, сюда, — попросил он, показывая на табурет в углу.

Я послушно села. Джек взял другой табурет, сел, снова вскочил и сосредоточенно обошел меня вокруг. Потом положил альбом и встал прямо передо мной. Он стоял так близко, что я чувствовала его запах. Я смущенно поправила волосы и одернула кофту. Джек осторожно взял меня за подбородок и повернул мою голову в профиль к лунному свету. Провел ладонями по моей шее, и у меня по рукам побежали мурашки. Расстегнул воротник кофты, обнажив ключицы и верхний край майки. Холодный воздух коснулся кожи, но я не вздрогнула. У меня мелькнула мысль, что, возможно, у себя дома Джек очаровывает всех женщин одинаково — ужин, собака, портрет.

— Превосходно. Посиди минутку.

У меня затекло все тело, я озябла, но терпеливо держала позу, пока Джек сидел напротив и лихорадочно рисовал. Потом он встал и показал мне рисунок.

— Вот это да! — вырвалось у меня. — То есть очень хорошо получилось… так похоже!

Когда я была маленькой, в Портленде меня нарисовал уличный художник. Нос вышел кривым, а рот — слишком большим. Однако Джек… Джек нарисовал меня. Он аккуратно вырвал из альбома листок с наброском и поставил на мольберт.

Мы вернулись в дом, где в камине трепетали языки красновато-оранжевого пламени. Джек включил CD-проигрыватель.

— Так как прошлой ночью мне пришлось убежать пораньше, предлагаю продолжить танец сегодня, — сказал он, беря меня за руку.

Меня очаровал этот старомодный жест. В последний раз меня приглашали на танец (школьный выпускной не считается!), когда мне было лет семнадцать. Я встречалась с парнем на два года старше, соло-гитаристом гаражной панк-группы. Мы медленно кружились под «Рамоунз»[9] целых невероятно романтичных пять минут, пока папа не вернулся с работы.

Джек отодвинул журнальный столик и вывел меня на середину гостиной. Зазвучала прекрасная мелодия в исполнении большого джазового оркестра.

— Старая запись, — объяснил Джек, прижимая меня к себе. — Узнала?

Я замялась.

— «Душой и телом». Одна из самых красивых песен о любви.

У меня по рукам побежали мурашки.

— Ты ее знаешь? — спросил он, заметив мою реакцию.

Я кивнула. «Душой и телом»? Как в песне Эллиота и Эстер? Не знаю, приходилось ли мне слышать эту песню раньше, но музыка, слова… Конечно, это их песня. Печальная и в то же время полная надежды.

Джек прижал меня к себе, его дыхание ласкало мою шею, я ощущала крепкие мышцы его спины. Наши тела двигались под музыку, и он осторожно коснулся губами моего лба.

— Таких девушек, как ты, редко выносит на наш берег, — прошептал он, когда песня закончилась.

Мы оба посмотрели в сторону пляжа. Волны одна за другой обрушивались на берег, и Джек вдруг забеспокоился.

— Вода прибывает. Давай-ка я провожу тебя домой.

Я кивнула, скрывая разочарование. Уходить не хотелось. Пока.

Когда мы подошли к дому Би, Джек улыбнулся.

— Мне нужно уехать в Сиэтл, но я скоро вернусь. Я тебе позвоню.

Я постаралась не искать в его словах скрытый смысл.

— Спокойной ночи.

Спать я легла с плохим настроением, хотя повода для обиды не было. Мы провели чудесный вечер. Джек сказал, что я особенная. А чего я ждала? Признания в вечной любви? Смешно. Я вытащила из тумбочки дневник, но поняла, что страшно устала, и сунула тетрадь обратно. Уже засыпая, я вдруг почувствовала, что бросила Эстер одну на страницах дневника. Как там она сражается со своими невзгодами? Впрочем, мне тоже нелегко посреди своей новой истории, решила я.

Глава 8

Шестое марта

— Хочешь сегодня в Сиэтл? — спросила Би за завтраком.

Люди на острове Бейнбридж говорят о Сиэтле как о чем-то, куда погружаешься с головой.

— Может, возьмем с собой Эвелин? — предложила я.

Времени оставалось мало, хотя Би об этом не знала. Она позвонила Эвелин.

— Поедешь с нами в Сиэтл десятичасовым паромом? Мы собираемся по магазинам и будем рады, если ты к нам присоединишься.

Через пару секунд они договорились. Эвелин встретила нас на паромном терминале с панорамным видом на залив и кофейным автоматом с эспрессо. Конечно, не мокко в высоком стакане, как хотелось бы, но хоть что-то. Жители острова часто садятся на паром, предварительно оставив машины на парковке рядом с терминалом. Судно высаживает пассажиров в центре города, так что машина не нужна, подумаешь, несколько подъемов и спусков по местным холмам. Впрочем, несмотря на преклонный возраст, мои спутницы не променяли бы прогулку по городу на такси.

Эвелин оделась в брюки-капри цвета хаки, черный джемпер с вырезом-лодочкой и удобные туфли-балетки.

— Спасибо, что избавили от еще одного скучного дня в компании кошек, — весело сказала она.

Я улыбнулась и подумала, что она совсем не похожа на смертельно больного человека. У нее все еще сохранились волосы. Или это парик? Щеки Эвелин слегка розовели, возможно, благодаря косметике. Но, самое главное, она вела себя как здоровый человек. Болезнь не сломила ее дух.

— Какие у нас на сегодня планы? — спросила я, когда мы в числе первых поднялись на паром и заняли самые удобные места, откуда открывался великолепный вид на Сиэтл.

— Ну, — протянула Би, устраиваясь поудобнее на виниловом сиденье, — обязательно зайдем в торговый центр «Вестлейк», а еще на Марион-стрит есть восхитительное бистро, можем там пообедать.

Марион-стрит. А не та ли это улица, где Эстер порвала с Элиотом? Я подумала о роскошном кольце, которое она выбросила в сточную канаву, и покачала головой. Какая ужасная ошибка! Впрочем, хотя Эстер и поступила опрометчиво, повод у нее был. Еще я помнила название отеля, перед которым разыгралась драматическая сцена, — «Лэндон-Парк». Возможно, Би, или кто там хозяйка этого дневника, упоминала реально существовавшие места. Вот бы узнать, есть ли такой отель на самом деле!

— Не хотите супа с моллюсками? — спросила Би, вставая.

На пароме она всегда заказывала чаудер, хотя поездка длилась не более получаса.

— Нет, спасибо, — отказалась Эвелин.

— Если ты в кафетерий, то возьми мне тоже, — попросила я.

Би одобрительно кивнула. Как только она отошла подальше, я повернулась к Эвелин.

— Как вы?

— Бывало и лучше.

— Сочувствую.

Мне вдруг стало стыдно, что мы потащили ее с собой, лишив отдыха.

— А вот и зря. Лучше болеть в вашей компании в Сиэтле, чем в постели дома.

Я кивнула.

— Когда вы скажете Би?

— Скоро, — с озабоченным видом ответила Эвелин.

— Не знаю, как она это воспримет. Волнуюсь, — заметила я.

Эвелин уставилась на свои руки, стиснутые так крепко, что проглядывали тонкие синие вены.

— Я тоже.

Посмотрев в окно, я перевела взгляд на Эвелин.

— По-моему, вы у нее единственная подруга.

Она кивнула.

— А ты все еще читаешь дневник?

— Да, не могу оторваться.

Эвелин покосилась на проход между сиденьями, не идет ли Би.

— У нас мало времени. Мне недолго осталось. Но ты должна знать, что в истории, которую ты читаешь, много секретов, которые могут изменить сегодняшнюю жизнь. Твою, твоей тети, да и других людей тоже.

— Вот если бы вы просто рассказали, в чем тут дело! — сказала я и тут же испугалась, что говорю слишком резко.

— Прости, милая. Это твой путь.

Мы долго выходили на открытую воду.

— Эвелин, вы были знакомы с моей бабушкой? — спросила я, глядя в окно.

Прежде чем ответить, она долго изучала мое лицо.

— Да, детка.

— Тогда, наверное, вы знаете, что такого рассказала Би моей матери о бабушке Джен, из-за чего они все перессорились?

Эвелин кивнула.

— Знаю. Ужасную правду.

— Ужасную?

— Да. Но, Эмили, необязательно, чтобы в вашей семье все так закончилось.

— Что вы имеете в виду?

— Ты можешь изменить ситуацию в лучшую сторону.

Я запустила пальцы в волосы и вздохнула.

— У меня такое ощущение, что я складываю головоломку, а все вокруг прячут детали.

— Запасись терпением, детка, — тихо сказала Эвелин. — Придет время, и ты найдешь ответы. На острове всегда так.

Я увидела, что Би идет к нам.

— А вот и я, — объявила она, усаживаясь на место. — Держи свой чаудер.

Поблагодарив, я достала из пакетика солоноватый крекер и обмакнула в горячий густой суп.

— Эвелин, куда делся твой аппетит? Ты же всегда брала на пароме чаудер! — укоризненно заметила Би.

Я бросила быстрый взгляд на Эвелин, давая понять, что сейчас самое подходящее время, чтобы рассказать Би о своем недуге, но та сидела с непроницаемым видом.

— Утром я плотно позавтракала. Боюсь, мой старый желудок уже не такой, как прежде.

— Ну и ладно, — сказала Би, — через пару часов пойдем обедать, так что с голоду ты не умрешь. — Она повернулась ко мне. — Кстати, как прошел вечер с Джеком?

Лицо Эвелин просветлело.

— Каким Джеком? Эванстоном?

— Да, с ним.

Эвелин и Би многозначительно переглянулись.

— Эмили, мы, две старухи, уже несколько десятков лет не ходим на свидания. Может, расскажешь?

— Он приготовил ужин. Представляете? Мужчина, который умеет готовить! А еще он показал мне свои картины.

Би скорчила гримасу и отвернулась к окну, но Эвелин словно не заметила.

— Прямо вечер мечты! Тебе понравилось?

— Еще бы! — сказала я. — Только одно непонятно: в детстве я часто приезжала на остров, почему мы не встретились с Джеком раньше? Я никогда не видела его на пляже.

Эвелин хотела было что-то сказать, однако Би перебила.

— А что случилось с Грегом?

— Боже правый! — воскликнула Эвелин. — У тебя сразу два поклонника?

— Она такая, — гордо ответила Би.

— Эх, где моя молодость, — с ностальгией произнесла Эвелин.

В ту же минуту раздался гудок парома, возвещающий, что мы прибыли в Сиэтл. Следуя примеру других пассажиров, спешивших на берег, мы спустились по трапу, а потом по лестнице, что вела на улицу. Мы дошли до пешеходного перехода, и Эвелин глубоко вдохнула.

— Как же я скучала по этому запаху!

Я тоже полюбила смесь ароматов паромного топлива, морской воды и города, только в Сиэтле к ней добавлялся запах жареной рыбы из прибрежных ресторанов.

— Эвелин, ты не жалеешь, что переехала? — вдруг спросила Би.

Эвелин посмотрела не на нее, а на меня, и объяснила:

— Десять лет назад, после смерти мужа, я вернулась на остров Бейнбридж. Но мы с ним все время жили в Сиэтле, правда, чуть подальше отсюда — на Капитолийском холме.

— Жаль, что ваш муж умер. Должно быть, вам здесь многое о нем напоминает.

— Конечно. Хотя я всегда считала остров своим домом.

Мы молча преодолели три холма и добрались, наконец, до Марион-стрит. Я поддерживала Эвелин за локоть. Би тоже так поступила бы, если бы знала о болезни подруги.

— Вот мы и пришли, — сказала Би, показывая через дорогу на ресторанчик «У Талулы». — Давайте присядем, я устала ходить.

Я кивнула, Эвелин тоже согласилась. Внутри ресторан выглядел ярко и весело, с выкрашенными в желтый цвет стенами и нарциссами в вазочках из матового стекла на столиках. Посетителей почти не было, только какой-то мужчина за дальним столиком пил кофе и ел сэндвич. Было уже одиннадцать — рановато для обеда, зато самое время для коктейлей «Мимоза»[10]. Эвелин заказала нам всем по бокалу. После второго мы повеселели. Я без угрызений совести заказала бургер, несмотря на то что недавно ела на пароме суп.

— А теперь куда? — спросила Би, когда официантка убрала тарелки.

Я выглянула в окно на Марион-стрит.

— Может, прогуляемся по улице, а потом пойдем в магазин?

— Отлично.

Би заплатила по счету, и мы трое вышли на улицу. Я вглядывалась в каждое здание, искала тот отель, возле которого Эстер встретила Эллиота с другой женщиной. Нам попалось штук сорок кофеен «Старбакс», но отеля «Лэндон-Парк» не было. Вдруг мой взгляд упал на кирпичное здание с двумя массивными колоннами перед входом, совсем как в дневнике Эстер. Рядом стоял автомат по продаже газет. Совпадение? В футах в пятидесяти я заметила водосточную канаву, и меня словно током ударило. Похоже, это самое место, но я должна убедиться.

— Эмили? — Би повернулась ко мне, не понимая, почему я остановилась. — Что случилось? Увидела интересный магазин?

Не глядя на Би, я покачала головой.

— Нет, просто хочу посмотреть, о чем пишут в газетах.

Я рванула через улицу, чудом увернувшись от серого «седана». Возмущенный водитель посигналил мне вслед. Вот оно, то здание. Выглядит как отель. Я подошла к пожилому швейцару.

— Простите, это отель «Лэндон-Парк»?

Он удивленно посмотрел на меня и покачал головой.

— Нет, что вы. Это Вашингтонский спортивный клуб.

— Ах да, конечно.

Я повернулась, чтобы уйти, теперь уже по тротуару.

— Погодите, мисс! Когда-то здесь действительно был отель, сгорел еще в пятидесятых.

— Правда? — улыбнулась я.

Он кивнул.

— Здание почти полностью выгорело.

Поблагодарив его, я посмотрела через дорогу на Би и Эвелин. Обе стояли с растерянным видом, особенно Би.

— Сейчас приду! — крикнула я, притворяясь, что разглядываю газеты, хотя на самом деле изучала место, где начались беды Эстер и Эллиота. Давняя история из дневника стала намного реальнее, даже если автор ее выдумал.

Мы не пошли за покупками и вернулись на остров двухчасовым паромом. Я сделала вид, что у меня разболелась голова, — пожалела Эвелин, которая плохо себя чувствовала. Она побледнела и выглядела осунувшейся.

Би пошла в свою комнату вздремнуть, и я тоже. Но спать я не собиралась.

«В кухне надрывался телефон. Я была в ванной — купала ребенка, и решила не брать трубку. Однако телефон звонил так настойчиво, что я не выдержала, выжала губку и завернула дочку в голубое махровое полотенце, которое нам подарила мать Бобби. Она надеялась, что у нас родится мальчик.

— Алло! — буркнула я в трубку, не скрывая досады.

Звонила Фрэнсис.

— Эстер, ты не поверишь!

Ее голос прерывался от волнения и, похоже, тревоги.

— Успокойся и расскажи все по порядку, — сказала я, взяв ребенка поудобнее.

— Эллиот!

У меня подкосились колени.

— Не надо, Фрэнсис, пожалуйста, ничего не говори, я не выдержу!

— Нет-нет, — зачастила подруга. — Он жив. С ним все в порядке. Он вернулся домой!

Я не смогла сдержать слез.

— А ты откуда знаешь?

Какое-то время она молчала, словно решая, стоит ли говорить всю правду.

— Ну, он заходил…

— Куда?

— Ко мне домой. Только что ушел.

— Какого черта он у тебя делал?

Я почувствовала, как напряглась Фрэнсис, и разозлилась. Меня настораживала их дружба, я никогда этого не скрывала.

— Фрэнсис, что он у тебя делал?

— Перестань! Эллиот знает, что я увлекаюсь фотографией, и подарил мне альбом со снимками, которые сделал на Тихом океане. Они такие красивые! Приходи, посмотришь: кокосовые пальмы, пляжи, люди, с которыми он сталкивался.

Я сжала правую руку в кулак.

— С чего бы это ему дарить тебе подарки?

— Что за допрос? — обиделась Фрэнсис. — Не забывай, мы с ним друзья. Просто так подарил.

— А как же я? Разве я не твоя подруга?

— Эстер, ты замужем, и у тебя ребенок, — сказала она резче, чем я ожидала. — Вряд ли Эллиот будет желанным гостем в твоем доме.

Злость нарастала, взбаламучивая эмоции, которые я долго подавляла.

— Ты всегда ставила его выше нашей дружбы, — с горечью произнесла я. — Всегда хотела, чтобы он был твоим.

Фрэнсис ничего не ответила.

— Прости, я не это имела в виду.

— Нет, ты сказала, что думала, — ответила подруга.

— Нет-нет, просто вырвалось. Ты меня простишь?

— Мне нужно идти, Эстер.

Раздался щелчок, и из трубки донеслись короткие гудки.

На следующее утро я долго выбирала в шкафу наряд и, наконец, остановилась на приталенном синем платье, которое в прошлом году купила в Сиэтле. С черным поясом, глубоким вырезом и с белым пионом на воротничке, оно выглядело как из модного журнала.

Я позвонила Роуз.

— Привет, слышала новость?

— Об Эллиоте? Да.

— Мне очень тяжело, — вздохнула я.

— Почему? Он жив.

— Этот остров слишком мал для нас двоих.

Роуз все прекрасно понимала.

— Хочешь, я приеду? Следующим паромом?

— Да. Может, пообедаем вместе? Я приду в ресторан «У Рэя» часов в двенадцать, когда закончу с покупками. Я возьму с собой малышку, но, если повезет, она будет спать в коляске.

— Договорились, — сказала Роуз.

С тех пор как она переехала в Сиэтл, остров опустел. Конечно, у меня оставалась Фрэнсис, но за прошлый год мы отдалились друг от друга. Я знала причину, хотя не могла заставить себя назвать ее вслух. До сего дня.

— Роуз, Фрэнсис влюблена в Эллиота, да?

Конечно, абсурдное предположение, что моя лучшая подруга могла влюбиться в человека, которого люблю я, но я должна была спросить. Мне нужна была правда. И я понимала, что Роуз ее знает.

— Спроси у нее сама, — просто сказала она.

Зачем? В глубине души я уже знала ответ.

В магазине я сперва заглядывала в проход между полками и только потом заходила — боялась, что наткнусь на Эллиота. Вместо него мне встретилась Дженис Стивенс, наша соседка, которая торчала в отделе консервов. У нее погиб муж, и я старалась не злиться на то, что она говорит или как на меня смотрит. Она вечно пекла печенье, пироги, кексы и не уставала напоминать, что я не пеку. Однажды Фрэнсис сказала, что Дженис положила глаз на Бобби, и, похоже, не ошиблась. Дженис часто приносила Бобби свою стряпню со словами: «Бедняжка! Раз уж Эстер не печет, мой соседский долг тебя подкормить». Приходя к нам, она не забывала накрасить губы красной помадой и, на мой взгляд, слишком долго отиралась у дверей.

Еще в школе я чувствовала, что она радуется моим неудачам, как стервятник, ждет, когда я проявлю слабость. Собственно, именно поэтому, увидев ее тем утром, я постаралась взять себя в руки. Дженис слащаво улыбнулась.

— Слышала, Эллиот вернулся домой. Ты его видела?

Она знала, что достаточно одного этого имени, чтобы выбить меня из колеи.

— Я видела его сегодня утром, — добавила она.

Я притворилась, что меня интересует банка консервированных томатов.

— Он так загорел! Просто красавчик!

— Где ты его видела? — сдалась я, хотя понимала, что зря.

— Он завтракал с Фрэнсис в ресторане «У Рэя». Разве она тебе не сказала?

Банка выпала у меня из рук. Дженис нагнулась за ней, хитро улыбаясь.

— Фрэнсис с Эллиотом были бы прекрасной парой, правда?

— Просто очаровательной!

Я вырвала у нее банку и покатила тележку с покупками дальше.

— Ой, Эстер, хватит, — сказала Роуз, когда мы сели за столик. — Не домысливай.

— Говоришь, не домысливай? — возмутилась я. — А что мне делать? С тех пор как Эллиот вернулся, они с Фрэнсис не разлей вода.

Судя по выражению лица Роуз, она тоже разочаровалась в подруге. Впрочем, она никогда не вставала на чью-либо сторону.

— Почему бы вам с ней не поговорить?

Я кивнула, хотя на самом деле меня больше интересовало, о чем сегодня утром говорили ОНИ. С чего вдруг Эллиот так увлекся Фрэнсис, когда вернулся из армии? Разве нет неписаного правила, что парни не должны заводить романы с подругами своих бывших пассий?

Тут к нашему столику подошел официант, но не для того, чтобы принять заказ.

— Это вы Эстер? — спросил он, глядя на меня.

— Да, — смутилась я.

— Отлично. Я мог бы догадаться по тому, как вас описал тот джентльмен. Он сказал, что вы будете самой красивой девушкой в ресторане. — Официант бросил извиняющийся взгляд на Роуз. — Простите, мисс. Вы тоже очень красивая.

Роуз улыбнулась, словно ей все равно, и я знала, что так оно и было. Официант вытащил из-за спины один-единственный тюльпан, чисто белый, но кончики лепестков словно окунули в красную краску.

Тюльпаны — мои любимые цветы, однако такой красоты я еще не видела, и у меня перехватило дыхание.

— Это вам, — сказал официант, протягивая мне цветок и белый конверт.

Мое имя на конверте было написано почерком Эллиота. Я запомнила, как он пишет букву «е», и особенный росчерк пера в «с».

— Иди, прочитай. Я посижу с ребенком, — предложила Роуз.

— Спасибо.

Роуз понимала, что мне нужно побыть одной и насладиться каждым словом. Я выбежала на улицу, села на скамейку и торопливо распечатала письмо.

«Моя любимая Эстер!

Я знаю, что не должен тебе писать. Ты замужем, и у тебя ребенок. Но я хочу тебе что-то рассказать, хочу исправить ошибку. Пожалуйста, приходи сегодня вечером на берег перед моим домом. Я буду ждать. Если ты придешь, я буду знать, что мы созданы друг для друга и должны быть вместе. Если же ты решишь не приходить, то я пойму, что между нами все кончено и мне нужно как-то жить дальше, покинуть остров, оставив здесь свое сердце. Приходи! Я прошу слишком многого, но я искренне верю, что сжигающий меня огонь горит и в тебе. Я буду ждать.

Твой Эллиот».

Я прижала письмо к груди, по щеке скатилась слеза. Смахнув ее, я уголком глаза заметила какое-то движение, но когда повернулась, никого не увидела».

Глава 9

Седьмое марта

Почти все утро я писала, вернее, пыталась писать. Дневник вдохновил меня вновь начать складывать слова в предложения, хотя, если честно, их получилось не так уж и много. За час с лишним я напечатала ровно два начальных абзаца нового романа, и то весьма посредственных.

В общем, когда постучала Би, я мечтала о перерыве.

— Прогуляемся? — спросила тетя, встав в дверях. — Ой, прости, ты работаешь. Я не хотела тебе мешать.

В окно я увидела, что солнце пробилось сквозь тучи и пляж словно сияет.

— Ничего, с удовольствием пройдусь, — сказала я, отодвигая кружку.

Я схватила свитер, натянула сапоги, и мы с Би пошли на берег. На моей памяти тетя всегда сворачивала налево, и теперь я знала почему. Она не хотела проходить мимо дома Джека из-за какой-то давней истории.

— Ты рада, что приехала? — спросила Би.

Я сжала ее ладонь.

— Да.

— Я тоже.

Она замолчала и наклонилась к маленькой оранжевой морской звезде, которую прибой то выбрасывал на песок, то уволакивал обратно в море. Би осторожно подняла ее и бросила подальше в воду.

— Вот так, дружочек. Плыви домой.

Мы прошли еще немного, потом она остановилась и посмотрела на меня.

— Порой здесь одиноко.

Раньше Би никогда так не говорила. Дядя Билл умер лет двадцать назад. Я всегда считала, что тете нравится одиночество.

— Приезжай ко мне в Нью-Йорк, — предложила я. — Проведем апрель вместе.

Би покачала головой.

— Мой дом здесь.

Я немного обиделась. Если ей одиноко, почему она не хочет быть со мной?

— Прости, милая. Я старею и… сама поймешь, когда доживешь до моих лет. Даже недолгий отъезд из дома кажется грандиозным путешествием; боюсь, у меня просто нет сил.

Я кивнула, хотя и не понимала Би. Надеюсь, в преклонном возрасте я не буду привязана к дому. Впрочем, как знать.

— Эмили, я хочу тебя о чем-то спросить. Я долго размышляла о тебе, о твоей жизни, о себе и… В общем, ты никогда не думала о том, чтобы переехать на остров, ко мне?

У меня отвисла челюсть. Много лет Бейнбридж был моим тайным местом, убежищем от невзгод, но готова ли я назвать его своим домом?

— Ух ты! Спасибо, конечно…

Тетя заговорила, прежде чем я успела отказаться от ее предложения.

— Я оставляю тебе дом по завещанию. Дом и все свое имущество.

Я ошеломленно потрясла головой. И вдруг встревожилась.

— Би, с тобой все в порядке?

— Просто планирую заранее. Хочу, чтобы ты знала: дом твой, если вдруг надумаешь переехать сюда.

Да, тут есть о чем подумать.

— Ох, Би…

— Знай, что выбор за тобой. Ты одна любила этот дом. Твоя мать заколотила бы его досками, а твоя сестра продала бы, как только ее муж нашел бы покупателя. Конечно, ты тоже можешь его продать, если захочешь, но я уверена, что оставляю это место в надежных руках.

Она помолчала, провожая взглядом орла в небе.

— Да, дом теперь твой. Считай меня пожилой дамой, которая занимает одну из спален. Приезжай сюда в любое время, на сколько захочешь. И не забудь о моем предложении переехать насовсем.

— Подумаю, — кивнула я и снова сжала тетину руку.

В кармане зазвенел мобильник, я посмотрела на экран и увидела местный номер.

— Алло.

— Эмили? Привет, это Грег.

Вначале я удивилась, откуда у него мой телефон, потом вспомнила: после всего, что мы выпили в ресторане, я нацарапала номер на салфетке и сунула Грегу в карман. Шикарно, ничего не скажешь.

— Привет, — ответила я, вспомнив Каменное сердце, поцелуй, незавершенность наших отношений.

— Слушай, может, у тебя найдется свободный вечер? Буду рад, если ты зайдешь ко мне в гости. Посидим, выпьем. Повар из меня неважный, но можно заказать еду на дом или взять что-нибудь навынос.

— М-м-м, — замялась я. Предложение Грега застало меня врасплох. — Конечно.

— Отлично! — Судя по голосу, он улыбнулся. — Как насчет завтра? Часов в семь?

— Угу.

— Вот и договорились. По дороге возьмем китайской еды. До встречи!

Мы с Би одновременно подняли глаза, увидев Генри, который махал нам со своего крыльца. Клубы дыма из трубы его дома смешались с легкой пеленой над морем, образовав густой туман, где легко можно было потеряться.

— Эй, с добрым утром! — крикнул Генри.

Би кивнула и торопливо добавила:

— Мы уже идем домой.

— Наверняка у вас есть время на чашку кофе. Заходите, — предложил он.

Я уже спрашивала тетю о Генри, когда приехала на остров, и получила честный, но не особенно содержательный ответ. «Старый приятель», — ответила она, охладив мое любопытство.

Би кивнула Генри, и я последовала за ней в дом. Мне вдруг пришло в голову, что тетя с Генри были бы очень странной парой. Казалось, они оба испытывали неловкость просто от того, что стояли рядом. У меня исчезли все подозрения по поводу их возможного романа в прошлом, и вовсе не потому, что низенький мужчина и высокая женщина не могут увлечься друг дружкой.

— Спасибо, от кофе мы не откажемся, — улыбнулась я.

Оказавшись внутри, я села туда, где сидела тем утром на прошлой неделе, когда в гостиную вошел Джек. Вдруг я вспомнила про вазу.

— Генри, хочу признаться, ваша белая вазочка…

— Знаю. — Подмигнув, он показал на совершенно целую вазочку с одним-единственным нарциссом, что стояла на каминной полке. — Как новенькая! Джек принес ее сегодня утром.

Я недоверчиво улыбнулась.

— Сегодня?

— Ну да, — озадаченно произнес Генри. — Что-то не так?

— Нет, все в порядке. Я просто думала, что Джек в Сиэтле.

Разве Джек не говорил, что на несколько дней уедет? У него изменились планы? Меня вдруг неприятно задела эта нестыковка в мелочах.

Генри ушел за кофе, а Би, как сыщик, осмотрела комнату, внимательно и неторопливо изучив все вещи.

— Похоже, домашнее хозяйство его слабое место, — заметила она.

— Наверное, это проклятие всех холостяков, — ответила я и тут же вспомнила дом Джека, прекрасно оборудованный и на удивление чистый.

Би кивнула и села на стул у окна.

— Он когда-нибудь был женат? — спросила я шепотом, подумав о женщине с фотографии на каминной полке.

Тетя покачала головой, словно считала нелепой саму мысль о женатом Генри.

— Нет.

Я оглядела маленькую гостиную со стенами, обшитыми панелями, и дощатым полом. Взгляд упал на каминную полку, заставленную морскими камушками и фотографиями в рамках. Фото красивой блондинки исчезло.

— Погоди-ка, на прошлой неделе здесь стояла фотография женщины, — удивилась я. — Наверное, подруга юности Генри. Знаешь, о каком снимке я говорю?

— Нет, — отстраненным голосом сказала Би. — Я здесь давно не была.

— Если бы ты его видела, то запомнила бы. Красивая светловолосая девушка стоит перед домом Генри.

Би смотрела в окно на залив и молчала, погрузившись в свои мысли.

— Столько лет прошло, — наконец ответила она. — Уже ничего не помню.

Через пару минут Генри принес кофе, но Би, похоже, разволновалась и явно нервничала. Я не могла понять, что ее тревожит. Пришлось говорить за обеих, и я втянула Генри в беседу о его саде. Би все время старательно отводила глаза. Допив кофе, она поставила чашку на блюдце.

— Эмили, что-то у меня разболелась голова. Думаю, нам пора домой.

Генри протестующе поднял руку.

— Нет-нет, вы должны взглянуть на сад. Хочу вам кое-что показать.

Би неохотно согласилась, и мы втроем прошли через кухню к двери, которая выходила в сад за домом. Едва мы сделали несколько шагов, как Би посмотрела вправо и изумленно охнула. Сотни нежных светло-зеленых листочков пробились сквозь землю, обрамляя ковер из крошечных лиловых цветов с темно-фиолетовыми серединками.

— Генри! Как? Откуда они взялись?

Генри покачал головой.

— Я заметил их пару недель назад. Просто выросли.

Би повернулась ко мне и, увидев мое замешательство, пояснила:

— Это лесные фиалки. Я не видела их на острове с…

Ее голос дрогнул.

— Очень редкие цветы, — добавил Генри, заполняя паузу. — Их невозможно культивировать. Они сами выбирают, где расти.

Би встретилась с ним взглядом и улыбнулась доброй, прощающей улыбкой. У меня потеплело на сердце.

— У Эвелин есть теория о лесных фиалках.

Она замолчала, словно бережно доставала из кладовой памяти запылившееся воспоминание.

— Да, она говорит, что они растут там, где нужны. Как будто сообщают об исцелении и надежде. Хотя смешно полагать, что фиалки что-то знают, правда, Генри?

Генри согласно кивнул.

— Нелепо!

— Увидеть, как они цветут, да еще в марте… — Би все еще не верила своим глазам.

Генри снова кивнул.

— Да уж.

Они оба глядели, не отрываясь, на фиалки, нежные и хрупкие, но стойкие и упорные, когда их много. Я шагнула назад. Би с Генри стояли рядом и, похоже, думали об одном и том же. Наверное, здесь кроется нечто большее, чем просто цветы.

Домой мы вернулись молча. Тетя пошла прилечь, а я открыла ноутбук и обещала себе не вставать, пока не напишу еще два абзаца. К сожалению, меня хватило только на то, чтобы бездумно смотреть на часы в верхнем углу монитора. Промаявшись восемь минут в ожидании вдохновения, я позвонила Аннабель.

— Привет, — вяло ответила она.

— Что случилось?

— Ничего.

Так я и поверила!

— Неправда, я по твоему голосу слышу.

Она вздохнула.

— Не хотела тебе говорить.

— Что именно?

Молчание в трубке.

— Анни!

— Ну ладно, ладно. Я видела Джоэла.

У меня заколотилось сердце.

— Где?

— В кафе на Пятой авеню.

— И что?

— Он спрашивал про тебя.

Я чуть не задохнулась от волнения.

— Что ты ему сказала?

— Не надо было тебе говорить.

— Раз уж проговорилась, давай, выкладывай.

— Он спросил, как ты.

— Ты сказала ему, что я здесь?

— Нет, конечно! Но я упомянула, что ты с кем-то встречаешься.

— Анни!

— Да. Послушай, раз уж он нашел себе другую женщину, пусть знает, что ты тоже не стоишь на месте.

— И как он это воспринял?

— Ну, плакать от горя не стал, но ему это не понравилось. По лицу было видно.

— Что видно?

— Ему неприятно, что ты с другим, глупая.

Сердце провалилось. Я села, должна была сесть, ноги не держали. И еще подташнивало.

— Эм, ты там?

— Угу.

— Вот видишь, весь процесс восстановления насмарку. Не забывай, Джоэл тебя бросил, и бросил подло.

Чистая правда, но почему-то слова подруги меня уязвили.

— Знаю. Ты права. — Я расправила плечи. — У меня все будет хорошо. Очень хорошо.

— Так и будем повторять «хорошо»?

Я улыбнулась.

— Хорошо. Какие еще новости?

— Больше никаких. Но в этой квартире сейчас настоящая трагедия.

— Что такое?

— У тебя нет мороженого.

Я вспомнила ночные посиделки с ведерком вишневого мороженого «Бен и Джерри», которые устроила перед тем, как уехать на остров.

— И правда, трагедия.

— Пока, милашка.

Едва я положила мобильник на стол, как зазвонил домашний телефон Би. После четырех звонков я сняла трубку.

— Алло?

— Эмили, это ты?

— Мама?

— Здравствуй, детка. Ты уже слышала потрясающие новости?

— Что еще за новости?

— Даниэль беременна!

Наверное, нужно было сказать: «Замечательно!» или «О, чудо жизни!», но я лишь пожала плечами.

— Опять?

У Даниэль это был третий ребенок. По мне, хоть тринадцатый.

— Да, она должна родить в ноябре, — восторженно сообщила мама. — Правда, здорово?

В ее словах слышался скрытый упрек: «И почему ты не такая, как твоя сестра?» Мама была готова разразиться дифирамбами в адрес Даниэль, и я быстренько сменила тему:

— Би сказала, что ты звонила. Ты это хотела сообщить?

— Да, детка, но еще я узнала о Джоэле. Очень за тебя волнуюсь. Как ты?

Я не стала отвечать.

— Откуда ты узнала?

— Неважно, милая.

— Важно, мама.

— Ну… — Она на миг замолчала. — Твоя сестра сказала.

— А Даниэль откуда знает? Мы с ней уже несколько месяцев не разговаривали.

— Наверное, прочитала во Всемирной паутине, что ты теперь разведена.

Моя мама, пожалуй, единственный человек на планете, который называет Интернет Всемирной паутиной. Впрочем, на мой взгляд, это довольно мило. Еще она зовет «Гугл» «Гоглом».

Я вспомнила свою страничку на «Фейсбуке». Ну да, вскоре после того, как Джоэл поменял в профиле статус, я сделала то же самое. И все равно, ужасно неправильно во всех смыслах, что мать узнает о разводе дочери через «Фейсбук».

— Даниэль никогда не пользовалась «Фейсбуком»! — сказала я, слегка ошеломленная.

Мама хмыкнула.

— Ну, может, «погоглила».

У меня вырвался тяжелый вздох.

— Суть в том, что она знает. Ты тоже. Все знают. Я хотела тебе сказать, но попозже. Боюсь, я была не готова обсуждать свой развод с семьей. Не хотела вас с папой расстраивать.

— Ох, милая, мне ужасно жаль! Как ты там, держишься?

— Все нормально, мам.

— Вот и ладно. Он что, нашел другую женщину?

Все это спрашивали, когда узнавали о моем разводе, поэтому я не стала порицать маму за любопытство.

— Нет. То есть да, но я не хочу об этом говорить.

Я посмотрела вниз, на телефонный шнур, который умудрилась так туго обмотать вокруг пальца, что пережала кровеносные сосуды. Не знаю, кто меня разозлил: мама, которая беззастенчиво лезла в мою личную жизнь, или Джоэл, который дал повод… Больше всего меня беспокоила боль в пальце, и я сосредоточилась на ней, пока мама что-то говорила.

— Дорогая, я беспокоюсь, что ты совсем одна. Тебе ведь не хочется повторить судьбу твоей тети?

— Мама, я не желаю это обсуждать!

Мой голос прозвучал жестче, чем я ожидала. Похоже, она немного обиделась.

— Хорошо, детка. Я просто пытаюсь помочь.

Наверное, мама действительно хотела меня поддержать, по-своему.

— Спасибо. Откуда ты узнала, что я здесь?

— Позвонила тебе домой, и Аннабель сказала, что ты гостишь у своей тети.

Мама никогда не называла Би по имени, только «твоя тетя».

— Да, она пригласила меня на месяц, до конца марта.

— На целый месяц?

Судя по голосу, мама не одобряла или слегка завидовала. Я знала, что ей тоже хочется на остров, но из гордости она никогда в этом не признается. Мама не была здесь с тех пор, как мы с Даниэль уехали учиться в колледж и больше не приезжали к Би на лето.

— Да, хочу кое-что спросить…

— Что именно?

— Мы тут с Би разговаривали… — начала было я и замолчала.

— О чем?

Я глубоко вздохнула, опасаясь наткнуться на эмоциональную мину замедленного действия.

— Она сказала, что много лет назад ты работала над каким-то проектом, который изменил ваши с ней отношения.

В трубке молчали, и я продолжила:

— По словам Би, она рассказала тебе правду о бабушке. Хотела бы я знать, что она имела в виду.

И снова тишина в трубке, мама даже посудой греметь перестала.

— Мам? Ты меня слышишь?

— Эмили, что сказала твоя тетя?

— В том-то и дело, что ничего! Сказала, что ты решила отдалиться от семьи, после чего ваши отношения изменились, и все.

Я бросила взгляд через плечо, нет ли рядом Би. Ее не было.

— Она сказала, что ты перестала к ней приезжать. Почему, мам? Что случилось?

— Боюсь, сейчас и не вспомню, — промолвила мама. — И я бы не стала верить всему, что говорит Би. Она уже пожилой человек, у нее с памятью совсем плохо.

— Мам…

— Извини, Эмили, я не хочу это обсуждать.

— Мама, я имею право знать.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Детка, не злись.

Она сразу уловила мое настроение, как умеют только матери.

— Я не злюсь.

— Все уже в прошлом. Пусть там и останется.

Ясно, разговор окончен. Би, Эвелин, а теперь еще моя мама дали понять, что не хотят делиться своими тайнами, и если я намерена что-то узнать, то придется самой искать ответы.

Позже Би проснулась, смешала себе джин с тоником и предложила сделать коктейль и мне.

Конечно, я согласилась, а потом села на диван, наслаждаясь первым глотком, который всегда отдавал сосновой хвоей.

— Ты перезвонила маме? — спросила Би.

— Она сама звонила час назад. Хотела сообщить, что Даниэль ждет ребенка.

— Еще одного?

Мне понравилось, что мы с Би восприняли эту новость одинаково. Возможно, сказалась собственная бездетность, но, по-моему, дело в том, что мы обе считаем людей, которые добровольно заводят больше двух детей, слегка чокнутыми.

Я отпила еще один глоток и удобно устроила голову на синей бархатной подушке.

— Би, как ты думаешь, Джоэл меня бросил потому, что я не готовила?

— Не говори глупости, детка.

Она отложила кроссворд. Я подтянула колени к подбородку и обхватила их руками.

— Моя мама такая…

— Эмили, ей в жизни пришлось тяжелее, чем ты думаешь, — перебила меня Би.

Ее слова застали меня врасплох.

— Что ты имеешь в виду?

Би встала.

— Идем, я тебе что-то покажу.

Она пошла по коридору, я за ней. Би остановилась перед комнатой через две двери от той, где сейчас жила я. Потрогала ручку, затем вытащила из кармана связку ключей, выбрала маленький ключик из желтого металла и вставила в скважину. Дверь со скрипом открылась, и мы вошли внутрь. Я смахнула с лица паутину.

— Прости, я давно не заходила в эту комнату.

Рядом с маленьким белым комодом с зеркалом стоял детский столик, на нем — две розовые чашки с блюдцами и викторианский кукольный дом. Я подняла с пола фарфоровую куклу с испачканным лицом и свалявшимися каштановыми волосами. Наверное, ее забыла какая-то маленькая девочка.

— Что это за комната? — растерянно спросила я.

— Комната твоей мамы. Она жила у меня, когда была совсем маленькой.

— Почему? Где были дедушка с бабушкой?

— Кое-что произошло, — сказала она просто. — Бабушка с дедушкой переживали не лучшие времена, вот я и забрала на время твою маму. — Би вздохнула и улыбнулась воспоминаниям. — Она была такой славной девчушкой! Мы с ней здорово повеселились.

Пока тетя открывала кладовую, я размышляла о дедушке с бабушкой, недоумевая, что заставило их оставить своего ребенка. Тем временем Би вытащила с верхней полки обувную коробку, сдула с крышки толстый слой пыли и вручила мне.

— Вот, держи. Это поможет тебе лучше понять свою мать.

Она звякнула ключами, и я, поняв намек, вышла в коридор, в предвкушении глядя на коробку.

— Спасибо.

— Увидимся за ужином, — ответила Би, направляясь в свою спальню.

У себя в комнате я положила коробку на кровать. «Что там внутри? Наверняка маме не понравится, что я роюсь в ее вещах», — мелькнуло в голове. Подняв крышку, я заглянула внутрь. Сверху лежали три высушенные розы, перевязанные блестящей красной лентой. Я взяла букет, уронив на пол три хрупких лепестка. Потом вытащила детскую книжку с картинками, длинное серое перо, заколку для волос, пару маленьких белых перчаток и небольшой томик в кожаном перелете. Только на свету я увидела, что это альбом для наклеивания вырезок. Я открыла его, и меня захлестнула волна эмоций. Первую страницу украшало написанное от руки слово «Мама» в рамке из крошечных цветочков. Я моргнула, перевернула лист и увидела что-то вроде коллажа: вырезанные из журналов изображения женщин с безупречными прическами и в отутюженных платьях, высушенные цветы и две черно-белые фотографии. На одной из них был младенец, на другой — небольшой дом и припаркованный перед ним старый автомобиль. «Что это? Зачем мама создала этот альбом и почему Би хотела, чтобы я его увидела?»

За ужином Би молчала, давая понять, что не желает обсуждать таинственную комнату или коробку со спрятанными сокровищами, поэтому я решила не искушать судьбу. Убрав со стола, я уже собралась было загрузить тарелки в посудомоечную машину, как зазвонил телефон.

— Ответь, пожалуйста, — попросила Би из коридора. — Я устала и ложусь спать.

— Конечно, — сказала я, снимая трубку. — Алло?

— Эмили?

— Да.

— Это Эвелин.

— Ой, здравствуйте, Эв…

— Нет-нет, милая, Би не должна знать, что я звоню.

— Ладно, — осторожно произнесла я. — Что случилось?

— Требуется твоя помощь.

— В чем? У вас все нормально?

— Да. Вернее, нет. Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Я на миг задумалась.

— Хотите, чтобы я пришла?

— Я живу дальше по берегу. Большой дом с глицинией перед входом, примерно через шесть домов от дома Генри. На улице прохладно, надень пальто.

Я не сказала Би, что ухожу, но пожалела о своем решении, едва вышла на берег. Поднимался прилив, и вода, казалось, злобно преследовала меня, протягивала пенистые лапы, следила за моими ногами. Мне померещилось, что в небе вьются летучие мыши, хотя, скорее всего, это были чайки, которые спешили на ночлег в кронах деревьях. Я застегнула пальто и велела себе смотреть только вперед. После дома Генри я начала считать — один, два, три. Дома уютно приткнулись к склону холма. Четыре, пять, шесть, семь. Может, я неправильно поняла Эвелин и пошла не туда? Восемь, девять. Я подняла голову и увидела вдалеке дом Эвелин. Глициния выглядела голой и беззащитной, но где-то среди веток таилось обещание весны, и когда я взглянула поближе, то увидела на стволе бледно-зеленые побеги. Повернув к дому, я поднялась по ступенькам и увидела на крыльце Эвелин, которая в одной ночной рубашке сидела в кресле-качалке. Ее обычно тщательно уложенные волосы выглядели спутанными и взлохмаченными.

— Спасибо, что пришла, — сказала она, взяв меня за руку.

Я сжала ее ладонь. Лицо Эвелин было пепельно-серым, сама она казалась слабее и болезненнее, чем несколько дней назад.

— Это все рак, — сказала я. — Вы…

— Чудная ночь, правда?

Я кивнула.

Она показала на кресло-качалку рядом с собой, и я села.

— Мне будет не хватать этого острова.

Ее голос прозвучал словно издалека. Я тяжело сглотнула. Эвелин посмотрела на берег.

— Ты знаешь, что мы с твоей тетей Би купались вон там голышом? Скидывали одежду и ныряли в воду. — Она повернулась ко мне. — Тебе тоже надо попробовать. Нет ничего приятнее, чем всей кожей почувствовать старину Пьюджет-Саунда.

Наверное, следовало бы рассмеяться, но я с трудом выдавила улыбку. Что принято говорить человеку, который, возможно, в последний раз вспоминает свою жизнь?

— Ты ведь позаботишься о ней, Эмили?

— Конечно, — ответила я, глядя в глаза Эвелин. — Обещаю.

Она кивнула.

— Знаешь, с Би нелегко ладить, но она стала мне родной, и этот остров тоже.

На ее глаза навернулись слезы.

— Когда мой муж умер, она сказала, что я не одна и никогда не буду одна. И это правда, пока в моей жизни есть Би.

Я согласно кивнула.

— Неправильно, что я ее покидаю. Так не должно быть!

Эвелин встала, подошла к краю крыльца и потрясла слабыми кулаками в холодном воздухе, словно угрожая острову, бросая ему вызов. Я вскочила, обняла ее, и она уткнулась лицом в мое плечо. Потом вытерла слезы и снова села.

— Мне невыносима мысль, что я оставляю Би одну.

Я нагнулась, чтобы Эвелин могла видеть мое лицо.

— Не тревожьтесь, я о ней позабочусь.

Она вздохнула.

— Хорошо. Зайди на минутку, я тебе кое-что отдам.

Кивнув, я зашла за Эвелин в дом. Внутри теплый воздух приятно обдал лицо. Гостиная Эвелин выглядела как комната больной; впрочем, другого я и не ожидала. Журналы, книги, почта и стопки бумаг громоздились на кофейном столике рядом со стаканами и тарелками с засохшими остатками еды.

— Извини за беспорядок, — тихо сказала Эвелин.

Я покачала головой.

— Не нужно извиняться.

— Кажется, я оставила это в другой комнате. Сейчас принесу.

Я понятия не имела, что Эвелин хочет мне отдать, но, судя по ее виду, что-то очень важное.

— Ничего, подожду.

Времени было мало, и потому я действовала стремительно: сперва собрала грязную посуду и засунула в посудомоечную машину. Выбросила кучу использованных салфеток, перетащила груду почты на кухонный стол, чтобы рассортировать, и быстро вытерла кофейный столик. Вот так! Закончив, я села на диван возле окна. Взгляд упал на книжный шкаф, где на полках стояли безделушки и фотографии в рамках.

Рядом с вазочкой, полной морских ежей, я увидела снимок со свадьбы Эвелин: она, красивая и элегантная, рядом муж, высокий и стройный. Мне вдруг стало интересно, каким он был человеком и почему они так и не обзавелись детьми. Еще там были фото собак, джек-рассел-терьера и таксы, которая выглядела так, словно ее закармливали пирогами на ночь. А потом я заметила портрет женщины и сразу ее узнала.

Видела на фотографии в доме Генри. На этом снимке она улыбалась, и рядом с ней кто-то стоял. Я прищурилась, чтобы получше разглядеть. Рядом стояла Би.

Сзади раздался шорох, я повернулась и увидела Эвелин. Я не слышала, как она вошла в комнату.

— Скажите, кто это? — Я показала на снимок. — У Генри тоже есть ее фотография. Би не говорит, а мне нужно знать.

Эвелин села, держа что-то в руках.

— Когда-то она была невестой Генри.

— И вашей подругой?

— Да, очень близкой подругой.

Эвелин вздохнула и подошла ко мне; на ее изможденном лице читалась усталость, вернее, уже обреченность.

— Вот, держи. — Эвелин вручила мне сложенный вдвое конверт. — Передай Би.

— Прямо сейчас?

— Нет, когда меня не будет.

— Хорошо, — кивнула я.

— Спасибо, Эмили. — Она снова сжала мою ладонь. — Знаешь, ты особенная.

Она замолчала и повела рукой в сторону залива.

— Все это предопределено. Ты должна была оказаться на острове. У тебя есть предназначение, Эмили.

Я обняла ее — возможно, в последний раз.

«Я вернулась к столу и рассказала Роуз о двух вариантах развития событий, которые предлагал в письме Эллиот: встретиться с ним вечером, чтобы вместе начать новую жизнь, или распрощаться навсегда.

— Неужели решишься? — спросила подруга.

Мы обе знали, что ставки высоки. Я сжала конверт, как будто это была рука Эллиота. Костяшки пальцев побелели, ногти впились в ладонь. Если я откажусь, значит, откажусь от Эллиота, а у меня не хватит сил отпустить его.

— Не знаю, — честно ответила я.

Я и вправду не знала. Смогу ли я уйти из дома? Малышка уснет только после восьми, и как объяснить Бобби? Соврать, что нужно купить молока или яиц? Магазины в это время уже закрыты. И даже если я выберусь, что я скажу Эллиоту? Как поступлю? Больше всего меня пугала именно эта часть. Господи, что же делать?

— Эстер, я с тобой, что бы ты ни решила, — промолвила Роуз.

* * *

Бобби успел на ранний паром и в пять часов уже был дома, удивив меня букетом нарциссов.

— Решил, что тебе понравится. Я помню, что ты любишь нарциссы.

Я не стала говорить, что он ошибся, и мои любимые цветы — тюльпаны. Просто обняла его и поблагодарила за подарок.

— Готов поспорить, что ты забыла. Неудивительно, столько забот, да еще и ребенок. Но я-то помню!

Я озадаченно уставилась на него. Сегодня не мой день рождения и не День матери.

— Что забыла, Бобби?

— Годовщину нашей свадьбы! Вообще-то, она только завтра, но я уже не мог ждать. Приглашаю тебя в ресторан, отпразднуем как следует!

Ну почему он решил устроить мне сюрприз именно сегодня? Очередной безжалостный удар мерзкой ведьмы-судьбы.

— А как же малышка? — спросила я, пытаясь найти в его планах прореху.

Дочка потянулась к моему кулону в виде морской звезды, схватила маленькой ручкой, что-то залепетала. Я поцеловала ее в щечку.

— Я уже договорился. Моя мать за ней присмотрит.

Самое неподходящее время, чего уж там. Эллиот ждет меня вечером, а я буду с Бобби.

* * *

Бобби привел меня в «Воронье гнездо», роскошный ресторан высоко на холме с видом на залив. Мы с Эллиотом часто сюда приезжали, но с Бобби я еще здесь не была. Бобби любил экономить и редко тратился на рестораны. Но сегодня он гордо открыл передо мной массивную дверь из сучковатой сосны.

— Только самое лучшее для моей Эстер, — важно сказал он, когда мы вошли в зал.

Нас усадили за столик в шесть, но еду принесли не раньше половины седьмого. И сколько бы я ни топала ногой, сколько бы ни стискивала зубы, глядя на часы, вечер тянулся невыносимо медленно. Бобби не заметил моего настроения. Был слишком занят, выспрашивая у официанта, приготовлена ли утка в винном соусе, свежие ли устрицы, подается ли картофель в виде пюре или еще как-нибудь и можно ли заменить салат супом.

Опустив руку под стол, я стучала пальцем по ноге, пытаясь скрыть отчаяние, и вдруг краешком глаза заметила, что кто-то у стойки бара смотрит в мою сторону. Приглядевшись, я узнала Билли, парня, с которым я встречалась в школе. Он сидел, слегка осоловелый, со стаканом в руке. Билли сделал мне предложение перед самой встречей выпускников. Он подарил мне кольцо, и я согласилась, вернее, сказала, что, может, и выйду за него. Я любила Билли, мы с ним отлично проводили время, но все это было до того, как в мою жизнь вошел Эллиот. Фрэнсис говорила, что Билли по-прежнему меня любит, и по его взгляду я поняла, что подруга права. К чести Билли, он не стал меня ненавидеть, когда мы расстались. В тот вечер я почувствовала, что он меня жалеет. Билли помахал мне из бара, где сидел с каким-то человеком, одетым, как и Билли, в деловой костюм. Я помахала в ответ.

— Кто это? — спросил Бобби.

— Всего лишь Билли, — ответила я, показывая на бар.

Оглянувшись, Бобби тоже улыбнулся Билли, и наверняка с одной целью: показать, что я принадлежу ему. Иногда мне казалось, что Бобби любит не столько меня, сколько чувство обладания. Я стала его трофеем, которым так приятно хвастаться перед другими.

Принесли еду, и после двух бокалов пива Бобби сказал:

— Слушай, Эстер, я вот что думаю… — Он понизил голос. — Может, заведем еще одного ребенка?

От неожиданности я облилась водой.

— Что скажешь, дорогая?

— А не слишком ли рано? Малышке всего четыре месяца.

— Ну хотя бы подумай.

Я кивнула. Мы покончили с ужином, и Бобби предложил заказать десерт.

— С тех пор как на прошлой неделе Дженис угостила меня в конторе пахлавой, я хочу еще.

— Что она забыла в твоей конторе?

— У нее была деловая встреча этажом ниже, — сказал Бобби, смахивая с губ крошки. — Просто зашла поздороваться. — Он взял меню и опустил очки на нос. — Хочешь десерт, солнышко?

Мне хотелось только одного: поскорее уйти. Я бросила взгляд на часы — почти половина десятого. Эллиот не назначил время, но еще немного, и будет поздно. Если я все-таки пойду к нему, то надо поторопиться.

— Нет. Честно говоря, я немного устала. Давай поедем домой.

Бобби заплатил по счету, и когда мы уходили, я сунула под стол сумочку. Это должно было стать моим алиби.

Дома Бобби поблагодарил свою мать и проводил ее до двери, пока я смотрела, что делает малышка. Она крепко спала в колыбели. Я чувствовала ход каждой минуты, каждой секунды. Наконец Бобби разделся и лег в постель, ожидая, что я последую за ним.

— Вот черт! Я забыла в ресторане сумочку.

— Надо же! — Бобби встал и потянулся за брюками, которые оставил на стуле у кровати. — Сейчас я за ней съезжу.

— Нет-нет, тебе рано вставать на работу. Сама съезжу. А еще я забыла отвезти кое-что Фрэнсис, заеду к ней на обратном пути.

Отлично, подумала я с колотящимся сердцем. Я только что купила еще полчаса.

— Эстер, уже поздно, — возразил Бобби. — Приличным женщинам опасно разъезжать по ночам.

Бобби свято верил, что его долг — защищать меня, а мой — жить под защитой.

— Не волнуйся, все будет хорошо.

Он зевнул и снова забрался в постель.

— Ладно. Только не задерживайся. Разбуди меня, когда вернешься, чтобы я знал, что все в порядке.

— Конечно.

Я не собиралась его будить, знала, что вернусь не скоро. Бобби уже спал, и я услышала, как он храпит, когда закрывала дверь.

* * *

Той ночью я, как сумасшедшая, промчалась на «бьюике» мимо ресторана, мимо дома Фрэнсис и свернула на длинную дорогу, что вела к дому Эллиота. Несколько раз я смотрела в зеркало заднего вида, проверяла, не едет ли кто за мной. Уже в двенадцатом часу я припарковалась возле участка Эллиота. Разгладила ладонями шерстяной жакет, взбила пальцами волосы, ругая себя за то, что перед выходом не посмотрелась в зеркало. На тропинке, что вела к пляжу, было темно, но я помнила каждый шаг.

Полная луна освещала небо и пляж, который я так хорошо знала. Здесь мы с Эллиотом в первый раз занимались любовью, в последний раз тоже. Я огляделась. Много лет назад Эллиот ждал меня, сидя на коряге или лежа на расстеленном одеяле, и я думала, что в этот раз все будет как прежде. Он вручит мне отполированный морем осколок стекла или красивую раковину, и мы упадем в объятия к друг другу.

Но Эллиота на пляже не было. Я опоздала.

В доме не горел свет. Неужели Эллиот уехал? Я судорожно вздохнула. Нам всегда не везло со временем, чего же я ждала в эту ночь? Острая боль пронзила сердце ударом тока. Я вернулась к тропинке и уже хотела было подняться к машине, как вдруг заметила под ногами слабое мерцание светло-лиловых лепестков. Я ошеломленно покачала головой. Лесные фиалки? В последний раз я видела их в детстве, одно лето они росли в саду у моей бабушки. Никогда не замечала эти цветы на участке Эллиота. Откуда они взялись?

Многие на острове, включая меня, верили, что эти цветы обладают таинственной силой, могут исцелять раны души и тела, примирять поссорившихся друзей, даже приносить счастье. Я опустилась на колени, провела рукой по ковру лиловых лепестков, обрамленному светло-зелеными листьями.

Внезапно издалека донеслась знакомая мелодия, она словно плыла в ночном воздухе. Я торопливо встала. Неподражаемый голос Билли Холидей пел песню «Душой и телом»[11].

Я посмотрела на крыльцо дома, ища взглядом Эллиота, но увидела только прислоненную к перилам удочку. Все как раньше, застывшая во времени картина. Вдруг кто-то обнял меня сзади. Я не вздрогнула и не стала вырываться потому, что узнала прикосновение, запах кожи, ритм дыхания. Помнила их наизусть.

— Ты пришла, — выдохнул Эллиот мне в шею.

— Разве я могла не прийти? — прошептала я, поворачиваясь к нему.

— Думала обо мне?

— Каждый божий день.

Я упала в его объятия. Он целовал меня с неистовой страстью, так же, как много лет назад. Наши чувства никуда не делись. Все было по-прежнему.

В кустах возле тропинки, которая вела наверх к дороге, раздался шорох, но я не стала терять время, чтобы посмотреть, что там, или встревожиться. Только не теперь, когда Эллиот взял меня за руку и повел к дому.

Мы прошли в гостиную. Эллиот отодвинул кресло, потом кофейный столик и уложил меня на медвежью шкуру у камина. Когда он расстегивал мое платье, я не думала ни о Бобби, ни о том, что должна быть с ним в годовщину нашей свадьбы, ни о спящей в колыбели малышке, ни о своей лжи. Просто чувствовала жар огня и дыхание Эллиота на коже, понимая, что больше ничего мне не нужно».

Восьмое марта

Я изо всех сил старалась не придавать значения словам Джека, но разве он не говорил, что сегодня вернется из Сиэтла? До завтрака я смотрела на часы раз двенадцать. Еще вспоминала поцелуй Эллиота и Эстер. Я мечтала, чтобы меня любили со страстью и пылом, которыми щедро делился Эллиот.

Телефон молчал в одиннадцать часов утра, не зазвонил и в полдень. «Почему он не звонит?» — спрашивала я себя. В два часа, когда я гуляла по пляжу, мой мобильник звякнул только один раз, сообщив, что пришло сообщение от Аннабель. Около пяти Би стала смешивать коктейль и спросила, не присоединюсь ли я к ней.

— Мне покрепче, — сказала я, спрятав мобильный.

Через час Би вновь удалилась в ланаи, чтобы поколдовать с бутылками, но мне выпить не предложила.

— Собирайся, детка. Скоро приедет Грег.

Надо же, а я почти забыла, что договорилась с Грегом! Я торопливо пошла к себе в комнату и переоделась в вязаное голубое платье с длинными рукавами и глубоким треугольным вырезом. Мне нравилось ощущение грубоватой фактуры на коже.

Грег приехал ровно в семь, как и обещал, чисто выбритый, в чистых джинсах и белоснежной рубашке. Его золотистая кожа, казалось, сияла.

— Привет! — сказал он, когда я подошла к его машине. — Готова к китайской кухне?

— Звучит заманчиво. Умираю от голода!

Мы заехали в город, миновали рынок и остановились на Главной улице у скопления кафе и ресторанов. Стоял теплый вечер, по крайней мере, по островным меркам, люди сидели на открытых террасах, ели и пили.

В ресторане Грег подозвал официантку. Висячими серьгами и спиральной завивкой она напомнила мне бывшую одноклассницу, Минди Элмвиг.

— Сорок пять минут назад я сделал заказ по телефону.

— Да, все готово, — ответила она, жуя жевательную резинку.

В зале восхитительно пахло сычуаньским соусом и обжаренными спринг-роллами[12].

Грег расплатился и взял огромный бумажный пакет. Когда мы садились в машину, я заметила неподалеку ресторанчик. Посетители расположились под открытым небом у ламп-обогревателей. И там сидел Джек.

Он был с какой-то женщиной. Со своего места я не видела ее лица, только ноги, едва прикрытые коротким черным платьем. Джек и его спутница пили вино и смеялись, а когда он посмотрел в нашу сторону, я торопливо опустила противосолнечный козырек и отвернулась.

Откуда взялась эта женщина? Почему он не предупредил, что у него кто-то есть? Может, просто приятельница? Но если они дружат, почему он ничего о ней не сказал?

Грег проехал около мили, потом свернул на засыпанную гравием дорожку. Если честно, я сильно удивилась, увидев желтый фермерский дом, обнесенный белым штакетником. Грег и забор из штакетника?

— Вот мы и приехали.

— Я поражена.

— Да? Чем?

— Ну, это так мило! Что-то среднее между жилищем Марты Стюарт и старика Макдональда. Даже не представляла, что ты живешь в таком доме!

Грег улыбнулся и вытащил ключ из замка зажигания. Из-под рукава мелькнул край татуировки, которую я раньше не видела.

Судя по тщательно подобранным деталям интерьера, Грег вряд ли обставлял дом самостоятельно. Все сочеталось — подушки с диваном, ковер с цветом стен. На входной двери висел веночек. Надо же, веночек! Здесь явно чувствовалась женская рука. И разве мужчина выберет пуфик, обтянутый зеленой туалью?

Впрочем, при ближайшем рассмотрении стало ясно, что если в жизни Грега и была женщина, то достаточно давно. В раковине громоздилась посуда. Мебель, похоже, никто не вытирал, а у подножья лестницы стояла корзина с грязным бельем.

— Вот так я и живу, — слегка смущенно сказал Грег, словно мое присутствие помогло ему увидеть свой дом в новом свете.

Дверь в туалет была приоткрыта, и я не преминула туда заглянуть: сиденье унитаза поднято, рулон туалетной бумаги лежит на полу, а не закреплен на держателе. Да, это жилище одинокого мужчины.

Грег положил на журнальный столик две салфетки, палочки для еды, поставил тарелки и разлил по бокалам вино.

— Прошу. Ужин подан.

Конечно, это не трапеза у Джека, с льняными салфетками и изысканными блюдами, решила я, но вполне в стиле Грега, которого я стала ценить немного больше после той сцены, что увидела в городе. По крайней мере, Грег настоящий.

— Сколько ты уже здесь живешь?

Он поднял глаза к потолку, словно считая.

— Лет девять.

— Ого! И всегда жил один?

— Нет, несколько лет у меня была компания.

Он не стал уточнять, какого пола.

— Ты молодец, хорошо все устроил. Очень уютно!

Грег положил себе еще лапши с овощами и мясом.

— А я удивляюсь, как это мы встретились на рынке? Вот уж не думал, не гадал!

Я проглотила кусочек димсама.

— Сама удивляюсь. Честно, кого-кого, а тебя я точно не ожидала увидеть.

— А я надеялся, что когда-нибудь мы встретимся.

— Я тоже. Даже играла в игру — всякий раз, когда мне попадался Магический шар 8, я встряхивала его и спрашивала: «Буду ли я еще целоваться с Грегом?»[13] И, знаешь, никогда не выпадало «нет».

— А еще что ты спрашивала? — с улыбкой поддразнил меня Грег.

Я ухмыльнулась и надкусила очередной спринг-ролл, решив не рассказывать, что на самом деле консультировалась с шаром судьбы в квартире Аннабель накануне развода.

Мы доели ужин, Грег все время подливал мне вина, и я потеряла счет выпитому. Уже стемнело, но в лунном свете я разглядела за стеклянной задней дверью цветы.

— Хочу взглянуть на твой сад. Покажешь? — спросила я.

— Конечно! Там мой райский уголок.

Меня шатнуло, когда я встала, и Грег, видимо, заметил. Он взял меня за руку, вывел в вымощенный сланцем внутренний дворик и показал на дальний левый угол.

— Вон там гортензии. А здесь я посадил лилейник, пионы и георгины.

Но я не смотрела в ту сторону. Прямо под кухонным окном росли тюльпаны необычной расцветки — белые, лишь кончики лепестков ярко-красные. Они потрясающе смотрелись на фоне желтой стены дома. Я подошла, чтобы разглядеть их поближе. У меня вдруг возникло чувство, что я их уже видела, хотя, конечно, это было не так. Просто именно такой тюльпан Эллиот подарил Эстер.

— Какие красивые цветы!

— Правда? — согласно кивнул Грег.

— Их ты тоже посадил? — спросила я почти осуждающе, словно подозревала, что он связал Эллиота, заткнул ему рот и теперь прячет в чулане наверху.

— Увы, эти тюльпаны не моя заслуга. Сами появились. Росли здесь, когда я купил дом, и с тех пор их стало еще больше. Уже дюжины три.

Пришлось напомнить себе, что история из дневника, возможно, всего лишь выдумка. Тем не менее, меня по-прежнему мучил вопрос: а вдруг Эллиот и Эстер и вправду жили на острове? Может, даже бывали здесь, на этом самом месте?

— У кого ты купил дом?

Грег на миг задумался.

— Не помню, как ее зовут. Пожилая женщина, дети переселили ее в дом для престарелых.

— Где? На острове?

— Нет. По-моему, в Сиэтле.

Я кивнула и вновь посмотрела на тюльпаны. От их красоты захватывало дух.

— А почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. — Я наклонилась, чтобы сорвать цветок. — Наверное, мне просто нравятся истории прошлых лет.

— Как бы я хотел, чтобы наша история закончилась по-другому!

Дыхание Грега обжигало кожу, манило, но в моей голове зазвучал предостерегающий голос.

— Пойдем посмотрим, что там в печеньях с предсказаниями, — предложила я, освобождаясь от магии его взгляда.

— Терпеть не могу печенья с предсказаниями.

— Да ладно, пошли! — сказала я, взяв его за руку.

Мы сели на диван, я вручила одну печеньку Грегу, другую оставила себе.

— Давай!

Он вытащил из печенья маленький клочок бумаги и прочитал: «Ты найдешь ответ, который ищешь».

— Видишь? Полная бессмыслица. Можно истолковать сотней способов.

Я открыла свое предсказание и уставилась на слова: «Ты найдешь большую любовь в настоящем, заглянув в прошлое».

— Что там у тебя? — спросил Грег.

— Ничего особенного. Ты прав. Чушь какая-то.

Я бережно спрятала бумажку с предсказанием в карман. Грег придвинулся ближе.

— А если нет? Вдруг это что-то значит? Вдруг это про нас?

Руки Грега нежно погладили мое лицо, спустились по шее и плечам к талии. Закрыв глаза, я сидела неподвижно — прислушивалась к своим ощущениям, а потом высвободилась из его объятий.

— Нет, Грег, я не могу. Прости.

— Что случилось? — спросил он с обиженным видом.

— Не знаю. — Я сама себя не понимала. — Просто моя душа не здесь.

Я не сказала, что «не здесь» означает «с Джеком». Грег опустил взгляд.

— Что ж, бывает.

— Наверное, мне пора, — смущенно пробормотала я.

Он пошел за ключами от машины, а я торопливо выбежала в сад за сорванным тюльпаном.

Грег довез меня до дома Би и, когда я уже выходила из машины, сказал:

— Кто бы он ни был, ему повезло.

— Кому?

— Тому, с кем ты останешься.

Глава 10

Девятое марта

На следующее утро телефон в гостиной дребезжал так долго и пронзительно, что я проснулась, недосмотрев замечательный сон. Почему Би не берет трубку? После десятого звонка я вылезла из постели и побрела в гостиную.

— Алло?

Тон моего голоса недвусмысленно давал понять, что я думаю по поводу вынужденного подъема без четверти восемь.

— Эмили, это Джек.

Сна как не бывало. Я вспомнила, что написала номер своего мобильного телефона на клочке бумаги, когда была в гостях у Джека, и отдала ему. С какой стати он звонит на домашний?

— Извини, что так рано. Я пытался дозвониться на мобильный, но вызов все время перенаправлялся в голосовую почту. В общем, если для тебя не рано…

— Нет, что ты! — пролепетала я с энтузиазмом, которого сама от себя не ожидала.

— Вот и хорошо, а то я хочу пригласить тебя на прогулку по пляжу.

— Прямо сейчас?

— Ага. Ты должна увидеть, что творится у берега. Жду тебя через десять минут.

Я спустилась на пляж и увидела вдалеке Джека, вернее, пятнышко на горизонте. Махая руками, мы пошли навстречу друг другу.

— Привет! — крикнул Джек со своего наблюдательного пункта на берегу в сотне футов от меня.

— Привет! — прокричала я.

Когда мы наконец встретились, он показал вперед.

— Вон за той косой некое существо…

— Что еще за существо?

— Сама увидишь, — улыбнулся Джек.

Я кивнула.

— Как прошла твоя поездка в Сиэтл?

— Хорошо, — просто ответил он, не вдаваясь в подробности. — Извини, что не позвонил раньше.

Мы обогнули косу и прошли немного дальше, за холм. Джек остановился, глядя на залив.

— Вон там, — тихо сказал он.

— Где?

Вдруг в небо ударила струя воды, потом в море зашевелилось что-то огромное. Я невольно улыбнулась, словно ребенок при виде выскочившего из табакерки чертика.

— Что это?

— Косатка, — гордо произнес Джек.

Би часто рассказывала, что сюда приплывают косатки, но за все годы я ни разу их не видела.

— Смотри! — воскликнул Джек.

Теперь два кита плавали бок о бок.

— Они обычно появляются в это время года, и мне всегда нравилось за ними наблюдать. — Помолчав, Джек показал на валун размером с большой пень. — Мальчишкой я садился вон туда и смотрел.

Я не могла отвести взгляд от моря.

— Потрясающие создания! Такие сильные и целенаправленные! Без всяких карт знают, куда плыть.

Меня вдруг осенило.

— Джек, ты сказал, что бывал здесь в детстве. Летом тоже?

— Конечно! — Он улыбнулся потаенной улыбкой. — Каждое лето. Дом, в котором я живу, принадлежал нашей семье.

— А почему я тебя никогда не встречала?

— Мне не разрешали ходить в ту сторону. К дому твоей тети.

Я ухмыльнулась.

— А мне запрещали ходить в сторону вашего дома. Но хоть раз-то мы могли встретиться!

Джек посмотрел мне в глаза.

— Так ты не помнишь, да?

— О чем?

Он шутливо покачал головой. Я судорожно рылась в памяти.

— Увы, ничего не приходит на ум. Прости.

— Тебе тогда было четырнадцать, и ты уже выглядела красавицей, — сказал Джек. — Моя собака сорвалась с поводка и рванула к дому твоей тети. Ты и еще одна девочка загорали на пляжном полотенце. Помню, на тебе было розовое бикини. И Макс, мой тогдашний пес, подбежал к тебе и лизнул в лицо.

— Так это был твой пес?

— Да.

— Не верю.

— Честное слово.

— Господи, я помню, как та собака меня облизала!

— Ну да, похоже, ты тогда не обрадовалась.

— А потом утащила мою сандалию!

На меня нахлынули воспоминания.

— Хороший способ впечатлить девушку, да?

Я наклонила голову вправо, глядя на Джека совершенно по-новому.

— Ой, вспомнила! Ты был такой тощий, да?

— Ага.

— И с брекетами?

Он кивнул.

— Так это был ты?

— Точно, собственной персоной.

Я не выдержала и рассмеялась.

Джек напустил на себя обиженный вид.

— Значит, тебе не понравился долговязый неуклюжий подросток с прыщами и брекетами?

— Нет. То есть я имела в виду, что ты сейчас совсем другой.

— Неправда, я такой же, только без прыщей. И ты почти не изменилась, только стала красивее, чем я представлял.

Не зная, что ответить, я просто улыбнулась. Улыбка возникла внутри меня, добралась до лица и осталась там на все утро.

— Эй, хочешь, пойдем ко мне? — спросил Джек. — Я приготовлю тебе завтрак.

— С удовольствием!

Я машинально взяла его за руку, и он сразу же переплел свои пальцы с моими, словно мы проделывали это сотни раз. Что такого, если вчера вечером он ходил на свидание? Я тоже была не одна. Мы квиты. Важно то, что мы сейчас вместе.

Сидя на табурете у Джека на кухне, я смотрела, как он мелет кофе, потом режет пополам апельсины и отправляет в соковыжималку. Затем он достал миску и стал разбивать туда яйца. Меня завораживали его быстрые, точные движения. Интересно, а Эллиот готовил Эстер завтраки?

— Надеюсь, тебе нравятся гренки по-французски.

— Не то слово! Обожаю!

Джек улыбнулся, продолжая взбивать яйца.

— Кстати, твоя тетя рассказывала гадкие истории про мою семью?

— Нет, вообще ничего не говорила. Может, ты просветишь?

— Ну, я последний, кого стоит спрашивать о скелетах в семейном шкафу. Просто отец предупредил меня еще в детстве, что нам нечего делать в доме Би Ларсон. Помню, ребенком я ее очень боялся. Она казалась мне ведьмой из сказки про Гензеля и Гретель. Мы с сестрой думали, что, если сделаем хотя бы шаг по ее земле, она нас поймает и запрет в темнице.

Представив эту картину, я захихикала.

— Мы считали, что в ее доме обитают привидения.

— Неудивительно, — сказала я, вспомнив запертые комнаты на втором этаже старого дома и скрипучие полы. — Я сама порой так думаю.

Джек кивнул, отмерил чайную ложку корицы и добавил в яичную смесь.

— Жаль, я не знаю, что за этим стоит. Надо было расспросить деда.

— О, ты его видел?

— Да, он живет в Сиэтле. Вчера я его навещал. Обычно я бываю у него каждый месяц.

— Может, спросишь его, когда в следующий раз туда поедешь? А то, чувствую, от Би ничего не добьешься.

— Хорошо.

Я вспомнила своего дедушку. В детстве я обожала часами прятаться у него в кабинете, сидеть за самодельным столиком из картонного ящика и наблюдать. Дед работал за массивным дубовым секретером, оплачивал счета, а я понарошку печатала письма. Он всегда разрешал мне облизывать конверты, перед тем как запечатать их и бросить в почтовый ящик.

А вот когда от сердечного приступа скоропостижно скончалась бабушка Джен и мама попросила меня сказать в церкви надгробное слово, я отказалась под предлогом того, что не умею выступать на публике. На самом деле все было гораздо сложнее. Я стояла у гроба и смотрела по сторонам. Мама плакала, Даниэль тоже. Почему же я не чувствовала скорби, которую положено испытывать при потере родственника?

— Тебе повезло, — сказала я Джеку.

— Почему?

— Вы с дедом в хороших отношениях.

— Это точно, — согласился Джек, обмакивая толстые куски хлеба в яичную смесь и выкладывая на горячую сковороду со скворчащим маслом. — Тебе бы он тоже понравился. Необыкновенная личность! Может, когда-нибудь вы и встретитесь. Он будет от тебя в восторге.

Я улыбнулась.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

Раздался сигнал кофемашины, и Джек налил мне кофе.

— Сахар, сливки?

— Только сливки, — ответила я, исподтишка наблюдая, какой кофе сделает себе Джек, но он взял стакан с апельсиновым соком.

Аннабель проводит ненаучные исследования о кофейных предпочтениях в парах. Первые предварительные выводы — если, конечно, это можно назвать выводами! — гласят, что у людей с одинаковыми предпочтениями больше шансов на счастливую супружескую жизнь.

Я отпила кофе и пошла в гостиную, где возле камина свернулся Расс. Как все золотистые ретриверы, он напоминал милую плюшевую игрушку, и я присела, чтобы его погладить. Вдруг я заметила у него на морде клочок зеленого картона. Справа от пса валялась изжеванная зеленая папка и какие-то бумаги.

— Расс, плохой мальчик! Где ты это взял?

Он зевнул, перевернулся на спину, и я увидела еще несколько смятых листов. Возможно, Расс припрятал их, чтобы пожевать позже. Я подняла обмусоленный листок, вгляделась. Почти весь печатный текст был изодран, буквы размазались, но на самом верху страницы я увидела надпись «Департамент полиции Сиэтла. Отдел по розыску пропавших людей». Я озадаченно взяла другую страницу, которая оказалась ксерокопией новостной заметки, вырезанной из местной газеты. Судя по шрифту, довольно старой и уже не подлежащей восстановлению.

— Эмили! — позвал Джек из кухни.

Я испуганно уронила листок.

— Э-э, я здесь, с Рассом. Похоже, он что-то стащил.

Джек зашел в комнату, держа тарелку с гренками по-французски, однако сразу же ее поставил.

— Расс, место! — рявкнул он.

— Давай помогу, — предложила я.

— Нет! — Он почти кричал. — Извини, тебе незачем разгребать эту грязь. Сам справлюсь.

Может, я увидела что-то не предназначенное для чужих глаз? Я отошла в сторонку. Джек запихал папку вместе с растерзанным и обслюнявленным содержимым под стопку журналов на журнальном столике.

— Извини. Я так хотел устроить для тебя идеальный завтрак!

— Ничего страшного. Собака есть собака.

Джек аккуратно сложил гренки стопкой и припорошил сахарной пудрой.

— Твой завтрак.

Он вручил мне тарелку. Я взяла вилку, и тут из кухни донесся телефонный звонок.

— Не буду брать трубку, я включил автоответчик, — сказал Джек.

Откусив гренку, я едва не упала в обморок, так было вкусно, но отвлеклась, когда услышала женский голос:

— Джек, Это Лана. Спасибо за вчерашний ужин. Я хотела…

Джек вскочил со стула и выключил автоответчик, не дав ей продолжить.

— Извини, — чуть виновато пробормотал он. — Это клиентка. Мы встречались вчера вечером, чтобы обсудить картину.

Мне не понравился ее тон. Было в нем что-то глубоко личное, интимное. Мне хотелось засыпать Джека вопросами, однако я лишь вежливо улыбнулась и принялась за еду. Я не сомневалась, что женщина была его клиенткой, но почему он смутился? Что он скрывает?

Как только Джек сел и начал есть, телефон зазвонил снова.

— Да что ты будешь делать!

Я бросила на него взгляд, который предположительно говорил: «Все нормально. Иди возьми трубку», хотя на самом деле испытывала непреодолимое желание выдернуть шнур из розетки, чтобы эта женщина, кем бы она ни была, больше никогда не звонила.

Джек извинился и выбежал на кухню.

— Алло!

Пару секунд он только слушал, потом ошеломленно охнул и снова замолчал.

— Конечно. Да, здесь, — наконец произнес он. — Сейчас позову.

Джек торопливо вернулся в комнату и жестом велел мне подойти к телефону.

— Это твоя тетя.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло.

— Эмили? — Би говорила сбивчиво и торопливо.

— Да. Что случилось?

— Извини, что беспокою, но Генри гулял сегодня по берегу и видел, как ты идешь к Джеку, вот я и…

Ее голос задрожал.

— Би, что с тобой?

— Эвелин, — потерянно сказала она. — Она зашла ко мне позавтракать, и… и ей вдруг стало плохо. Я позвонила девять-один-один. Ее увозят в больницу.

— Я сейчас приду.

— Не успеешь. Я тоже уезжаю.

— Поняла. Ты тогда езжай, я сама доберусь до больницы.

Я не спросила, идет ли счет на часы. Уже знала. Знала и Би, вернее, чувствовала, как чувствуют близнецы, родственные души или друзья всей жизни.

Повесив трубку, я потрясла головой, отказываясь верить в случившееся.

— Эвелин в больнице.

— Я тебя отвезу.

Я бросила взгляд на стол и тарелки с идеальными гренками по-французски, которые вдруг утратили свою привлекательность.

— Оставь, — сказал Джек. — Если выедем прямо сейчас, будем там через полчаса.

Глава 11

Ближайшая больница находилась в Бремертоне, небольшом городке на западном берегу залива. Стоило пересечь мост и въехать на полуостров, как волшебная аура Бейнбриджа растворилась, и я будто спустилась с небес на землю.

В больнице мы с Джеком сразу поспешили к регистратуре, чтобы узнать номер палаты Эвелин. Седовласая женщина за стойкой возилась так долго, что мне захотелось оттолкнуть ее и самой найти в компьютере нужные сведения. Похоже, она поняла это по моему нетерпеливому постукиванию пальцем.

— А, вот. Шестой этаж.

Мы поднялись наверх, и уже возле палаты Эвелин Джек остановился.

— Я подожду здесь.

Я покачала головой.

— Идем со мной.

Все, решила я, больше не допущу, чтобы он чувствовал себя нежеланным гостем. Какие бы предубеждения ни испытывала Би к его семье, пора с этим кончать.

— Не сто́ит, все нормально. Я здесь, если что.

Я не стала настаивать, молча кивнула и открыла дверь в палату. Би сидела у постели Эвелин и держала ее за руку.

— Эмили, у нас почти не осталось времени.

— Ой, да ладно тебе, Би! — вмешалась Эвелин, и я с радостью отметила, что в ее голосе есть еще прежний задор. — Прекрати реветь, как девчонка! Может, кто-нибудь поможет мне вылезти из этого ужасного халата и надеть приличную одежду? И во имя всего святого, принесите мне коктейль!

Я вдруг поняла, почему Би ее так любит. Меня она восхищала.

— Привет, Эвелин!

Она улыбнулась, но в ее глазах сквозила усталость.

— Здравствуй, дорогая! Извини, что твоя престарелая подруга помешала свиданию с симпатичным молодым человеком.

— Вообще-то я привезла его с собой.

Би бросила на меня неодобрительный взгляд. Эвелин не заметила настроения подруги.

— Ты прямо светишься, когда говоришь о нем.

Никто не говорил, что я свечусь рядом с Джоэлом. Наоборот, все утверждали, что я выгляжу усталой и поникшей, когда мы вместе.

— Хватит обо мне. Как вы себя чувствуете?

— Как пожилая дама, у которой рак, — ответила она. — Хотя бокал мартини мне бы помог.

Би выпрямилась, словно поняла, что делать.

— Будет тебе мартини, — сказала она, вставая. — Эмили, посиди. Я сейчас вернусь.

Хорошо, конечно, что она хочет исполнить желание умирающей подруги, но как? Поедет в магазин спиртных напитков? Купит шейкер? Так ведь все это еще нужно пронести в палату под бдительным оком медицинского персонала!..

Едва Би вышла, Эвелин устало откинулась на подушки.

— Как продвигается чтение дневника? — спросила она.

Ее окружало столько приборов и проводов, что казалось странным говорить о чем-либо, кроме ее болезни, но, похоже, Эвелин сознательно избегала этой темы.

— Не могу оторваться, так интересно.

— Сколько ты уже прочитала?

— Много. Эстер приехала домой к Эллиоту.

Эвелин зажмурилась, потом вновь открыла глаза.

— Да.

В палату вошла медсестра и стала возиться с капельницей.

— Пора принимать морфин, — сказала она Эвелин.

Та продолжала смотреть на меня.

— И что ты думаешь?

— О чем?

— Об этой истории. О любви Эстер и Эллиота.

— А вы откуда ее знаете?

Эвелин улыбнулась, перевела взгляд на потолок и смотрела вверх, пока ее глаза не закрылись.

— Эта девушка всегда была загадкой.

— Кто? — удивилась я.

Дыхание Эвелин стало медленным и тяжелым, должно быть, под действием лекарства.

— Эстер, — прошептала она. — Как мы ее любили! Мы все ее любили.

Глядя на отяжелевшие веки Эвелин, я едва удержалась от дальнейших расспросов.

— Ты все исправишь, детка, я знаю, — еле выговорила она заплетающимся языком. — За Эстер, за всех нас.

Я накрыла ее руку своей ладонью. Грудь Эвелин тяжело поднималась и опускалась, было видно, что каждый вдох дается ей с трудом.

— Не волнуйтесь, я все сделаю. Отдыхайте.

Би вернулась примерно через полчаса, усталая и с коричневым бумажным пакетом.

— Эвелин, вот твой мартини. Сейчас смешаю.

— Ш-ш. Она спит.

Я встала, освобождая место у постели Эвелин, чтобы Би провела последние часы со своей лучшей подругой.

Джек ждал в комнате для посетителей больше часа и, когда я вошла, встревоженно встал мне навстречу.

— Все?

— Пока нет, но ей недолго осталось. С ней сейчас Би.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Он шагнул ко мне, не сводя глаз с моего лица, и обнял. Ни один мужчина не обнимал меня так крепко, как он. Из-за его плеча я бросила взгляд в окно и ничего особенного не увидела: широкие полосы тротуара с пробивающимися кое-где из-под асфальтовой корки одуванчиками. Вдруг мое внимание привлек заколоченный кинотеатр. На афише над входом виднелась надпись «Инопланетянин»[14]. Похоже, здесь ничего не изменилось с восьмидесятых годов прошлого столетия. Я посмотрела на Джека, в этот раз прямо ему в глаза. Он притянул меня ближе и поцеловал. И хотя на душе у меня было неспокойно, в тот миг я почувствовала, что все идет как надо.

Эвелин умерла через несколько часов, но Би успела приготовить ей мартини. За считаные минуты она смешала джин и вермут со льдом, добавила нечетное количество оливок на удачу. Эвелин открыла глаза и в последний раз выпила с подругой. Это прощальное действо было вполне в духе их дружбы, а когда мы вернулись домой, Би сделала коктейль для нас, и мы выпили в память об Эвелин.

Я спросила Би: может, мне посидеть с ней, вдруг ей захочется поплакать у меня на плече? Она сказала, что не нужно, и пошла спать. Я тоже попыталась уснуть, но мне не давали покоя слова Эвелин. Откуда она знала Эстер? Как дневник оказался здесь, в комнате для гостей? И почему Эвелин думала, что кто-то хотел, чтобы дневник нашла именно я?

Глава 12

Десятое марта

На следующее утро мне не хотелось вылезать из постели, однако больше спать я не могла и потому снова обратилась к дневнику.

«Бобби спал, когда я вернулась домой от Эллиота. Его храп слышался даже у входной двери, совсем как когда я уходила. Я разделась и осторожно, дюйм за дюймом, приподняла одеяло, молясь, чтобы муж не проснулся. Потом долго лежала, глядя в потолок, и думала, что же я наделала и как теперь жить дальше. Бобби повернулся, обнял меня, притянул поближе и уткнулся носом в мою шею. Я поняла, куда он клонит, но отодвинулась и притворилась, что сплю.

* * *

Утром, когда Бобби ушел на работу, мне захотелось позвонить Фрэнсис и все рассказать. Мне нужен был ее голос, ее поддержка. Но я набрала номер Роуз в Сиэтле.

— Мы с ним вчера виделись.

— Ох, Эстер, — вздохнула подруга. — Что ты собираешься делать?

Похоже, она меня не осуждала, однако и не одобряла. В ее голосе слышалась смесь тревоги, смятения и страха. Я испытывала те же чувства, думая о решениях, которые предстояло принять.

— Не знаю.

Она немного помолчала.

— А что говорит твое сердце?

— Оно с Эллиотом. И всегда будет с ним.

— Тогда ты знаешь, что делать, — сказала она просто.

* * *

Бобби вернулся вечером домой, и я приготовила его любимые блюда: мясной хлеб, отварной картофель и стручковую фасоль со сливочным маслом и тимьяном. На первый взгляд ничего не изменилось. Счастливая семейная пара за вкусным ужином в честь годовщины свадьбы. Но на моих плечах лежал тяжкий груз вины. От каждого взгляда Бобби, каждого его вопроса или прикосновения мое сердце разрывалось от боли.

— Что с тобой? — спросил Бобби за ужином.

— Ничего, — торопливо ответила я, опасаясь, что он обо всем догадался.

— Просто ты выглядишь совсем другой. Еще красивее. Март тебе идет.

Я поняла, что больше не вынесу, и решила исповедаться. Нарядила дочку в праздничное платье, и мы поехали в церковь Пресвятой девы Марии. Стуча каблуками по деревянному полу, я подошла к исповедальням у правой стены, шагнула в самую первую и села, держа на коленях ребенка.

— Святой отец, я согрешила.

— Как, дочь моя?

Наверное, священник ждал признаний в каком-нибудь мелком прегрешении, вроде злословия или зависти к ближнему, но я сказала нечто невообразимое.

— Я изменила мужу.

В исповедальне повисла напряженная тишина.

— Отец, я люблю Эллиота Хартли, а не своего мужа Бобби. Я ужасная женщина.

Мне хотелось, чтобы священник дал знак, что слышит меня. Чтобы отпустил мой грех. Пусть велит мне прочитать тысячу «Радуйся, Мария, благодати полная!» и снимет с моей души груз, который давит все сильнее и сильнее. Но священник откашлялся и сказал:

— Ты совершила прелюбодеяние, церковь не может отпустить этот грех. Иди домой, покайся мужу и молись, чтобы он тебя простил. Если он простит, то и Бог тоже.

Разве не все грехи одинаковы в глазах Господа? Разве не это слышала я в воскресных проповедях с тех пор, как была ребенком? Я почувствовала себя язычницей, которой заказан путь на небеса.

Я кивнула, встала с дочкой в руках и вышла. Мне было очень стыдно. Массивные медные двери захлопнулись за мной с громким стуком.

— Здравствуй, Эстер, — окликнул меня на парковке женский голос.

Я оглянулась и увидела Дженис, которая шла мне навстречу со странной самодовольной улыбкой. Не останавливаясь, я пошла дальше.

* * *

Минул еще один день. Бобби вернулся домой, я хотела ему все рассказать, но так и не решилась. Что бы я ни сказала, факт оставался фактом: я отдалась другому мужчине. Бобби всегда был таким милым и веселым, даже когда я злилась. Таким хорошим, что у меня не хватило совести причинить ему боль.

А когда на следующее утро Бобби ушел на работу, мне позвонили, и этот звонок заставил меня усомниться в сделанном выборе и своих чувствах.

— Миссис Литлтон? — спросил меня женский голос на другом конце провода.

— Да.

— Это Сьюзен из больницы имени Гаррисона. Я звоню по поводу вашего мужа. Он попал в больницу.

Выяснилось, что перед посадкой на паром Бобби потерял сознание и его на «Скорой помощи» увезли в Бремертон. Когда я услышала слова «сердечный приступ», мое собственное сердце заныло от стыда и раскаяния. Я обидела человека, которого должна была любить. Бобби этого не заслужил; надо загладить свою вину.

Но что делать с дочуркой? Я не могла взять ее с собой в больницу, тем более при сложившихся обстоятельствах. Пришлось обратиться к Дженис. Я постучала в дверь ее дома и отдала малышку, завернутую в розовое одеяльце. Мне не понравился взгляд Дженис — она смотрела так, словно отняла бы моего ребенка, дом и даже место в кровати Бобби, будь у нее хоть малейшая возможность.

— Куда это ты собралась? — спросила она с привычным неодобрением.

— Непредвиденная ситуация. Несчастный случай.

Я не стала говорить ей, что дело в Бобби. Я бы и глазом моргнуть не успела, как она бы оказалась у его постели.

— Понятно. А когда Бобби приедет домой?

— Он задержится. Спасибо, что согласилась приглядеть за ребенком. Очень тебе признательна.

Я гнала всю дорогу, а на парковке возле больницы задела другую машину, но даже не остановилась посмотреть на повреждения. Какая разница? Я нужна Бобби.

— Где лежит Бобби Литлтон? — почти крикнула я девушке-регистратору.

Она отправила меня на шестой этаж. Бобби готовили к операции, и я успела как раз вовремя.

— Ох, Бобби, я чуть с ума не сошла, когда мне позвонили!

— Ничего, врачи говорят, что я выкарабкаюсь, — подмигнул он.

Я обняла его и лежала так, пока медсестра не тронула меня за плечо со словами: «Ему пора». Мне не хотелось отпускать Бобби, и когда его увозили, я смотрела вслед с мыслью, что все произошло из-за меня.

Операция тянулась невыносимо долго. Все это время я безостановочно ходила туда-сюда по коридорам больницы и прошагала мили три, не меньше. Проходя мимо окна, я посмотрела, что идет в кинотеатре внизу. Афиша над входом гласила: «Голубые небеса», в главной роли — Бинг Кроссби» [15] . Я глядела, как гуляют, держась за руки, парочки, в основном, совсем юные, и завидовала. Как бы мне хотелось повернуть время вспять и сделать все правильно, чтобы не было ни боли, ни сожалений!

Какое-то время я наблюдала, как люди занимают очередь за билетами на фильм, и вдруг увидела Эллиота. Из-за высокого роста он выделялся в любой толпе. И он был не один. Рядом стояла Фрэнсис.

— Миссис Литлтон, — позвала меня медсестра, стоя в дверях.

Я с трудом заставила себя отвернуться от окна. Словно застряла между двумя мирами.

— Да? С ним все в порядке? Скажите, что у него все хорошо!

— Ваш муж настоящий боец, — улыбнулась она. — Операция прошла успешно, но впереди тяжелый восстановительный период, и вам придется круглосуточно быть рядом.

Я кивнула.

— Да, кстати. Мне нужно ваше удостоверение личности, чтобы оформить документы на выписку.

Я потянулась за сумочкой, однако ее нигде не было. Она так и осталась в ресторане той ночью, когда я ездила к Эллиоту. Уму непостижимо!

— Извините, похоже, я оставила сумочку дома.

— Ничего страшного, — успокоила меня медсестра. — Обойдемся и так.

— Спасибо. Могу ли я его увидеть?

— Да, только не забудьте, что он еще не совсем пришел в себя после наркоза.

Я пошла за ней в послеоперационную палату и там увидела Бобби. Он лежал с закрытыми глазами.

— Привет, Бобби! — сказала я, гладя его руку.

Он открыл глаза и улыбнулся.

— Я же говорил, что выкарабкаюсь!

Бобби, в отличие от меня, никогда не нарушал обещания».

Наутро мы с Би вышли к завтраку уже после десяти часов. В воздухе чувствовалось горе.

— Доброе утро, — слабым голосом поздоровалась тетя.

Я впервые увидела ее в ночной рубашке и халате. В этом наряде она выглядела гораздо старше.

Сказав, что пойду за газетой, я вышла на крыльцо и обнаружила «Сиэтл таймс» в луже грязи под кустами роз. Хорошо хоть, что ее предварительно упаковали в коричневый пластиковый пакет.

— Похороны послезавтра, — произнесла Би, не глядя на меня.

Должно быть, она просто говорит это вслух, пытаясь убедить себя, что смерть Эвелин не страшный сон, подумала я.

— Чем я могу помочь?

Би покачала головой.

— Всем занимается семья ее мужа.

Пока тетя сидела, глядя на залив, я готовила яичницу-болтунью и вспоминала Джоэла и то утро, когда он рассказал мне о Стефани. Надо же, а я и забыла, что разбила тогда тарелку из сервиза на двенадцать персон, который нам подарили на свадьбу. Из уотерфордского фарфора, белый, с широким серебряным ободком и такой дорогой, что продавщица в универмаге «Мэйсис» немного поахала, когда мы добавили его к списку подарков.

— Забавно, — сказала я Би, помешивая яичницу в сковородке лопаточкой.

— Что, детка? — тихо спросила она.

— Я разбила тарелку.

— Сейчас?

— Нет, дома, когда Джоэл сказал, что уходит.

Би сидела неподвижно, глядя перед собой невидящим взглядом.

— И не расстроилась. А теперь вспомнила то утро, и, честно говоря, мне больше жалко тарелку, чем Джоэла.

Уголки тетиных губ слегка дрогнули.

— Прогресс!

Я тоже улыбнулась и вручила Би тарелку.

— Яичница и тосты.

Би сказала мне спасибо, но ничего не съела. Ни кусочка.

— Прости. Знаю, что вкусно, просто я…

— Ничего, я понимаю.

— Пойду к себе, прилягу.

Тяжело переставляя ноги, она побрела по коридору. Я смотрела ей вслед, чувствуя, как перехватывает горло.

Я решила одеться и убрать в доме. Нет ничего более удручающего, чем немытая посуда или захламленная гостиная. К одиннадцати все сверкало. Телефон зазвонил, когда я драила кухню. Бросив довольный взгляд на свою работу, я взяла трубку.

— Алло?

— Привет, Эмили! Это Джек.

— Привет.

До чего приятно вновь услышать его голос!

— Как вы там? Как тетя?

— Держится.

— А ты?

— Тоже.

— Буду очень рад тебя увидеть. В любое время, когда захочешь.

— Ну, Би сейчас спит. Думаю, ты можешь прийти.

Джек появился примерно через полчаса. Похоже, ему понравился дом; вернее, Джек смотрел на него с благоговейным трепетом.

— Здесь так красиво! — сказал он, оглядываясь по сторонам. — Мне всегда хотелось узнать, что тут.

— Наверное, представлял себе чудовищ и привидения?

— Ага! И гремлинов.

Мы пошли в ланаи, и я закрыла дверь под предлогом, что боюсь потревожить Би, хотя на самом деле просто не хотела, чтобы она разволновалась, если вдруг выйдет из спальни и наткнется на Джека.

— Может, лучше спрячемся в чулане? — предложил он с озорной улыбкой.

— Может, и спрячемся, — ответила я в тон, когда мы сели на диван лицом к заливу.

Джек взял меня за руку, а я положила голову ему на плечо. Какое-то время мы сидели молча, смотрели, как взъерошенный дрозд с рыжей грудкой подцепил клювом веточку и взлетел на дерево неподалеку.

— Этот остров — идеальное место для писателей, — заметил Джек.

Я кивнула.

— Да, здесь полно сюжетов.

— Я вот что думаю… Ты сказала, что ищешь вдохновение для следующей книги. А тебе не хотелось написать историю об этом месте? Чтобы действие происходило на острове Бейнбридж?

Я выпрямилась и посмотрела на Джека, который сидел с задумчивым видом. Он любил остров так же сильно, как я, о чем свидетельствовали его картины. Но в его словах я услышала нечто более глубокое, исполненное тайного смысла, и теперь вглядывалась в лицо Джека, пытаясь отыскать разгадку.

— В моем сердце уже есть история, — осторожно сказала я, глядя на старую вишню, которая много лет с замечательной стойкостью принимала удары северного ветра. Я часто забиралась на нее в детстве, часами сидела среди ветвей, поедая кисло-сладкие вишни, и придумывала истории о других маленьких девочках, которые залезали на дерево задолго до меня. — Наверное, я боюсь.

Джек перевел взгляд на меня.

— Чего?

— Боюсь, что не смогу изложить ее красиво и убедительно, а она этого заслуживает. Моя первая книга была… совсем другой. Нет, я, конечно, горжусь ею…

Джек смотрел на меня, как будто точно знал, что я хочу сказать.

— Она шла не от сердца, да?

— Вот именно.

— Ты нашла, что искала? — спросил он, глядя в окно на птиц.

Я подумала о тетради в ящике комода в моей комнате и вдруг поняла, что отыскала нечто более важное: на страницах дневника и в объятиях Джека.

— Думаю, да, — прошептала я, переплетая пальцы с его пальцами.

— Не хочу, чтобы ты уезжала.

Его голос звучал сильно и уверенно.

— И я не хочу.

Мы долго сидели, обнявшись, и смотрели в окно, как волны бьются о берег.

Джек пригласил меня поужинать с ним в кафе где-нибудь в городе. Пойти с ним хотелось, но я не могла бросить Би, тем более сегодня. Он все понял.

— Я могу что-нибудь приготовить, но, боюсь, у меня нет кулинарного таланта, — сказала я Би, когда та вышла из своей комнаты.

— Глупости! Я научилась готовить только после шестидесяти. Это приходит с возрастом.

Я кивнула, радуясь, что хоть что-то лучше получается в старости.

— Может, возьмем еду навынос? Съездить?

— Ну, нам с Эвелин всегда нравилось маленькое бистро через дорогу от рынка. Эвелин обожала там жареного цыпленка.

— Договорились.

Я радовалась, видя, что к Би вернулся аппетит, а еще больше меня радовала возможность хоть как-то ее поддержать. По дороге в город я открыла окно, чтобы в полной мере насладиться островом: зеленым пологом растительности и влажным, бодрящим воздухом, который пах морем и хвоей. Доехав до места, я припарковалась и вошла в очаровательный ресторанчик с изумрудно-зелеными стенами. Все столики выглядели очень уютно, словно приглашали заказать бутылку вина и медленно смаковать его до самого закрытия.

— Можно заказать еду навынос? — спросила я у официантки.

Она вручила мне меню, и я быстро определилась с выбором.

— Будет готово через полчаса.

— Отлично.

Выйдя из ресторана, я перешла улицу и села на скамейку лицом к заливу. Было видно, как от пристани отходят паромы, а если приглядеться, вдали маячили очертания Сиэтла. Мне вдруг показалось, что я узнаю это место, и через пару секунд меня осенило — да мы же сидели здесь с Грегом! Тем летом, когда мне было шестнадцать, он пригласил меня в мексиканский ресторан, а потом мы перешли дорогу и сели на эту скамейку. Уже стемнело, нас никто не видел, и мы целовались целую вечность, а потом он отвез меня к Би. Мама ругалась из-за того, что я опоздала на десять минут, а Би лишь улыбнулась и спросила, хорошо ли мы провели время. Конечно, кто бы сомневался!

Через полчаса я вернулась в бистро за заказом, и официантка вручила мне большой бумажный пакет. У нее на пальце блестело обручальное кольцо с крупным драгоценным камнем. Я вспомнила свое обручальное кольцо, которое раньше принадлежало бабушке Джоэла. Через неделю после того, как Джоэл признался в измене, я швырнула ему это кольцо, когда он пришел за вещами. Наверное, оно до сих пор лежит на полу под туалетным столиком в нашей спальне. Впрочем, какая теперь разница? Спрятав левую руку в карман, я поблагодарила официантку.

— Пока тебя не было, звонил Джек, — сказала Би.

В ее голосе не прозвучало ни одобрения, ни порицания. Я улыбнулась и накрыла стол на нас двоих. Мы поужинали молча, под треск огня в камине.

— Пойду спать, — объявила Би в девять часов.

Она пошла в спальню, закрыла за собой дверь, и только тогда я сняла телефонную трубку.

— Привет!

— Хочешь прийти? — спросил Джек.

— Да!

Выдернув листок из блокнота, я нацарапала Би записку:

«Ушла в гости к Джеку. Вернусь поздно.

С любовью, Эм».

Я увидела Джека еще с пляжа: в белой футболке и джинсах, он стоял, прислонившись к косяку входной двери.

— Спасибо, что пришла, — сказал он с улыбкой, когда я поднялась по ступенькам.

Мы зашли в дом, и Джек помог мне снять пальто. У меня участилось дыхание, пока он возился с пуговицами. Казалось, по телу пробежал ток от его прикосновений.

Джек проводил меня в гостиную, где на журнальном столике стояли два бокала вина. Я села на диван, Джек осторожно опустился рядом.

— Эмили, я хочу тебе что-то сказать, — произнес он, пропуская мои волосы сквозь пальцы нежными, завораживающими движениями.

Я невольно выпрямилась.

— Что?

Джек обвел взглядом комнату, словно собираясь с мыслями.

— Четыре года назад я был женат. Ее звали Эллисон.

Я не сводила глаз с его лица.

— Она погибла в автокатастрофе за три дня до Рождества. Проезжала мимо рынка и позвонила по мобильному — спросить, не нужно ли мне чего-нибудь. Потом долгое время меня мучила мысль, что, если бы я попросил ее купить яблок, хлеба, бутылку вина — чего угодно! — она осталась бы жива.

— Ох, Джек, мне так жаль!

Он закрыл мой рот ладонью.

— Не нужно ничего говорить. Я смирился с ее смертью. Просто подумал, что ты должна знать. Это часть меня.

Я посмотрела на каминную полку, где стояла фотография.

— Это она?

У меня сжалось сердце. Готов ли он к новым отношениям?

Джек кивнул.

— В тот день у Генри я почувствовал… Я не испытывал ничего подобного с тех пор, как…

Я стиснула его ладонь.

— Я тоже.

Одиннадцатое марта

На следующее утро я проснулась от чьего-то взгляда. Открыв глаза, я увидела Джека.

— С добрым утром, — улыбнулся он.

Я огляделась и поняла, что нахожусь у него дома. Должно быть, заснула на его плече.

— Целую вечность смотрел бы, как ты спишь, — пробормотал он, уткнувшись носом в мою шею.

Я протерла глаза и, поцеловав его, стала лихорадочно искать взглядом часы.

— Который час?

— Половина восьмого.

Как же я забыла про Би? Нужно спешить домой, пока она не сошла с ума от беспокойства.

Джек взял свое пальто, а я — свое.

— Я тебя провожу, — сказал он, взяв меня за руку.

Я притянула его к себе.

— Не хочу уходить.

Он весело ухмыльнулся.

— Оставайся.

Впервые за долгое время я почувствовала, что мое сердце вот-вот разорвется от счастья.

Примерно через час я осторожно проскользнула в дом Би. Дверь в ее комнату была закрыта, а моя записка по-прежнему лежала на столе. Я сунула ее в карман, потом взяла ноутбук и напечатала несколько абзацев, честно говоря, весьма посредственных. Утратив интерес к работе, я с чистой совестью принялась за чтение.

«Конечно, Бобби не хотел быть обузой, но так уж вышло. День за днем я кормила его с ложечки, обтирала влажной губкой, даже помогала дойти до туалета. Однажды утром Бобби не успел меня разбудить. Все произошло слишком быстро. Он чуть не расплакался от унижения.

— Прости, пожалуйста!

— Ничего страшного. Давай-ка пойдем в ванную, помоем тебя, а потом я поменяю постельное белье.

Это мое наказание, говорила я себе, цена, которую нужно заплатить за сделанный выбор. Я заслужила каждый мучительно-тяжелый миг. Я так ничего не сказала Бобби, решила, что унесу свой грех в могилу. И хотя мое сердце по-прежнему принадлежало Эллиоту, нашей любви не было места в этой жизни.

Как-то утром я услышала по радио песню Веры Линн «Мы встретимся снова», и с тех пор меня преследовали ее слова [16] . Мы с Эллиотом должны встретиться, только вот когда? Через несколько месяцев? Лет?

Прошло несколько дней после возвращения Бобби из больницы, когда кто-то постучал в дверь. Меньше всего я ожидала увидеть Эллиота, но он собственной персоной стоял у порога нашего с Бобби дома. Я мечтала о встрече с Эллиотом, ждала каждую минуту, однако было странно и неправильно, что он пришел. Выглядел Эллиот ужасно: бледный, небритый, с тревожным бегающим взглядом.

— Я слышал о Бобби. Сочувствую.

— Как у тебя язык поворачивается? — воскликнула я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что нас не видят соседи. — После того, что ты сделал? Мы сделали?

Последние слова я прошептала. Меня обуревали эмоции — гнев, печаль, сожаление. Я понимала, что глупо обвинять Эллиота в том, что случилось с Бобби, но ничего не могла с собой сделать. Эллиот стоял понурившись.

— Зачем ты пришел? — спросила я, жалея о своих словах. На какой-то миг мне захотелось обнять его и больше не отпускать.

— Давно тебя не видел. Не выдержал.

— Эллиот, тебе нельзя сюда приходить!

Он заметно похудел и выглядел усталым. В уголках глаз появились морщинки.

— Эстер, думаешь, мне легко?

Эта мысль никогда не приходила мне в голову. Всегда казалось, что это я в ловушке, а он свободен. Я посмотрела на него, но тут из комнаты донесся голос Бобби:

— Эстер, кто там? Почтальон? Пожалуйста, передай ему письма, которые лежат рядом с кроватью.

— Это… всего лишь соседка. Сейчас приду!

Я повернулась к двери и торопливо сказала:

— Эллиот, я должна идти.

В его глазах мелькнуло отчаяние.

— Когда мы еще увидимся?

— Думаю, нам не стоит встречаться.

Как ни тяжело дались мне эти слова, еще тяжелее было видеть их действие. Казалось, они острыми ножами вонзаются в сердце Эллиота.

— Эстер, ты же не серьезно? Давай уедем. Начнем новую жизнь. Можешь взять с собой дочку, я буду любить ее как свою. Прошу тебя, скажи, что уедешь со мной!

Соседняя дверь приоткрылась, Дженис высунула голову и уставилась на нас с Эллиотом.

— Нет, Эллиот, не могу, — сказала я, смахнув слезу.

Он шагнул назад, какое-то время разглядывал мое лицо, словно запоминая напоследок, затем повернулся и ушел. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, и меня совершенно не тревожило, что Дженис следит за каждым моим движением.

* * *

Тянулись дни, недели. Бобби почти не вставал, я по-прежнему за ним ухаживала. Однажды утром я проснулась совершенно больной. Знобило, к горлу подкатывала тошнота, и я едва успела добежать до туалета, где меня вырвало. Пару дней я провела в постели, а на третий Бобби уговорил меня пойти к врачу.

Осмотрев меня и взяв анализы, доктор Лаример вернулся с улыбкой на лице.

— Миссис Литлтон, похоже, у вас грипп, сейчас многие болеют.

Я кивнула.

— Значит, ничего серьезного? Хорошо.

— Да, но есть кое-что другое. — Он вытащил из моей медицинской карты отпечатанный листок. — Вот результаты лабораторного исследования. Рад сообщить, что вы в положении.

— Что? Не может быть! — ошеломленно выдавила я.

Эта мысль не укладывалась у меня в голове.

— Как видите, может.

— Сколько недель?

— Срок еще небольшой, — по-прежнему улыбаясь, сказал он. — Но вы точно ждете ребенка. А теперь поспешите домой и порадуйте мужа.

Я только молча смотрела перед собой.

— Миссис Литлтон, что-нибудь не так?

— Нет-нет, все в порядке, — ответила я с вымученной улыбкой и вышла.

К сожалению, это было неправдой. Хотя бы потому, что я забеременела не от Бобби. Отцом ребенка был Эллиот».

Глава 13

Двенадцатое марта

Перед похоронами Эвелин я решила позвонить Аннабель. Здесь столько всего произошло, что я почти забыла и о том, что оставила в Нью-Йорке, и о самой Аннабель.

— Аннабель?

— Привет, Эм!

— Я скучаю по тебе. Извини, что не позвонила раньше. Здесь такое творится!

— Все в порядке?

— Отчасти. Как у тебя?

— Хорошо.

Она говорила обманчиво спокойным голосом, а потом ошарашила меня новостью:

— Я наконец решила смириться со своей романтической натурой и официально заявляю: я снова влюблена в Эвана.

— Правда? Не может быть!

— Да. Мы ужинали вместе и долго разговаривали. Думаю, мы вернулись к началу наших отношений.

— Я так за вас рада!

Аннабель, как никто другой, заслуживала любви.

— Погоди, он ведь не разбирается в джазе?

Подруга рассмеялась.

— Я над этим работаю.

Я рассказала ей о Греге и Джеке, об Эвелин. Похоже, Аннабель очень опечалило известие о ее смерти, но, насколько я знаю, она плачет, даже когда смотрит рекламу бумажных носовых платочков.

Тетя показала на часы: мол, пора идти. Би должна была нести гроб подруги и не хотела опаздывать, то есть собиралась приехать на час раньше, на случай дорожных пробок, хотя на острове Бейнбридж обычно нет проблем с движением.

— Прости Анни, мне надо бежать, — сказала я. — Мы уезжаем на похороны.

— Ничего, позвони, когда сможешь.

Панихиду проводили в церкви Пресвятой девы Марии; мне невольно вспомнилась злополучная исповедь Эстер. Сама церковь, благодаря богатой отделке, позолоте и потолку, расписанному херувимами, больше похожа на собор. На острове крутится немало денег, что сразу заметно по церкви.

Би велела мне сесть, сказав, что подойдет позже, когда поможет занести гроб. Она обвела церковь глазами, полными слез, но вдруг застыла, увидев Джека, который вел какого-то старика. Я помахала им рукой, однако Би торопливо отвернулась.

Эвелин завещала похоронить себя на маленьком кладбище в тихом уголке острова, и, когда мы туда приехали, я поняла почему. Это место походило не на кладбище, а скорее на парк, куда хочется вернуться с пледом для пикника и хорошей книгой или с другом и бутылкой вина. Вдали виднелись небоскребы Сиэтла, включая башню Спейс-Нидл[17].

На панихиду пришло человек двести, но на погребении присутствовали только члены семьи и горстка близких друзей, все с розами и с носовыми платками в руках. Был Генри, родственники покойного мужа Эвелин и несколько ее племянников и племянниц.

После того как священник произнес надгробное слово, могильщики медленно опустили гроб в землю. Люди подходили к могиле, бросали розу или две, прощались с Эвелин, и тут я снова увидела Джека. Он стоял у надгробия в паре сотен ярдов от могилы Эвелин, с ним был тот самый старик из церкви. Кто это? Его дед? Я попыталась было разглядеть его лицо в поисках семейного сходства, но так и не смогла. Зато заметила, как старик отдал Джеку какую-то вещицу. Прищурившись, я рассмотрела черную коробочку, достаточно маленькую, чтобы засунуть в карман пиджака, что Джек и сделал. Он поглядел в мою сторону, я поспешно уставилась на могилу и вдруг поняла, что Би исчезла, хотя только что была здесь. Обеспокоенная, я осторожно отошла от толпы скорбящих и отыскала тетю, которая сгорбилась на пассажирском месте в машине. Я постучала в окно.

— Би?

Тетя опустила окно. Ее лицо было залито слезами.

— Прости, детка, я не могу.

— Понимаю. Не старайся быть мужественной, Эвелин наверняка хотела бы, чтобы ты оставалась собой.

Я достала из кармана конверт, который Эвелин просила передать Би.

— Вот, держи. Это от Эвелин.

На мгновение глаза Би оживились, она прижала письмо к груди. Я знала, что она не будет его распечатывать, пока не останется одна.

— Давай ключи от машины. Я отвезу нас домой.

Би сидела, откинувшись на спинку кресла, пока я вела машину. Мы доехали до перекрестка, свернули направо, на главное шоссе, что тянулось через весь остров, соединяя северную и южную части. Машин было немного, и пустынная дорога вполне соответствовала одинокому дню. Вдруг сзади завыла полицейская сирена, потом еще одна. Я притормозила и съехала на обочину, глядя, как полицейские машины вместе с каретой «Скорой помощи» заезжают в парк.

— Интересно, что происходит?

Би молча глядела в окно. Я вновь выехала на дорогу, но полицейский остановил машину. Я опустила стекло.

— Извините, мэм, проезд закрыт. Можно объехать по Дэй-роуд. Разворачивайтесь, потом первый поворот направо. Здесь ведется расследование.

Я кивнула.

— Что случилось?

— Самоубийство. Молодая девушка, не старше двадцати. Спрыгнула вон с той скалы в парке.

— Какой ужас! — охнула я.

Я развернула машину, несколько миль мы ехали молча. Я думала о той, кто оборвала свою жизнь несколько минут назад. От чего она убегала, кого оставила?

Когда мы наконец вернулись на Хидден-Коув-роуд, Би шевельнулась.

— И все время молодые девушки, — отрешенно произнесла она, не сводя глаз с бокового окна.

После обеда мы гуляли по пляжу, слушали музыку, разглядывали старые фотографии Эвелин. В общем, хандрили. Этот день мы посвятили воспоминаниям, а я еще и чтению дневника. Мы обе знали, что уже на следующее утро будем готовы снова противостоять миру, каждая из нас по-своему. Интересно, подумала я, хватит ли сил у Эстер?

«— Тебе нужно передохнуть, — однажды сказал Бобби. — Чего ты только не натерпелась, пока ухаживала за мной! Позвони Фрэнсис и Роуз, съездите в Сиэтл за покупками или пообедайте вместе… Я попрошу маму присмотреть за малышкой.

Я с радостью приняла это великодушное предложение и тут же позвонила Роуз.

— Привет, какие у тебя планы на сегодня?

— Никаких. Хочешь, я приеду следующим паромом?

— Очень! Бобби предложил мне отдохнуть и устроить девичник. Мы можем пообедать, а потом пойти на ярмарку на Главной улице.

— Да, ярмарку нельзя пропустить, — согласилась подруга. — Я позвоню Фрэнсис.

— Ну, не знаю, мы давно не разговаривали.

— Вот и отлично. Самое время начать. Я ее позову, и вы обе выбросите из головы дурацкие обиды.

Я надеялась, что она права.

* * *

Роуз пришла в ресторан первой, чему я очень обрадовалась. Мне было бы не по себе наедине с Фрэнсис.

Я никому не сказала о своей беременности, даже Роуз, хотя понимала, что долго скрывать это не удастся.

Фрэнсис вошла, села, коротко поздоровалась, потом повернулась ко мне.

— Мне жаль, что Бобби заболел.

— Спасибо за сочувствие.

Это было все, что я могла ответить.

* * *

— Смотрите!

Нарушив царившее за столом молчание, Роуз показала в окно на сильно накрашенных школьниц, которые ели жареный арахис из одного на двоих кулечка. Держась за руки, девчонки вприпрыжку шли по тротуару перед рестораном.

— Ярмарка! Давайте повеселимся, как прежде!

Обычно передвижная ярмарка приезжала в наш город в апреле, когда о зимних холодах и думать забыли, но в этот раз она появилась неожиданно рано. Каждый год мы втроем, следуя давней, еще со времен детства, традиции, объедались сладкой ватой, катались на колесе обозрения и узнавали свою судьбу. В этом году мы, минуя колесо обозрения и продавцов сладкой ваты, направились прямиком к шатру гадалки.

— Эстер! — окликнул меня из толпы мужской голос.

Я оглянулась и увидела Билли.

— О, привет!

— Привет, — с улыбкой сказал он, посмотрев на меня долгим взглядом. — Вот твоя сумочка, ты недавно забыла ее в ресторане. Я все надеялся, что встречу тебя и отдам.

Билли протянул мне сумку. Не знаю почему, но у него был несчастный вид.

— Спасибо, Билли, — поблагодарила я.

Хотя наши отношения закончились много лет назад, всякий раз при виде Билли я вспоминала слова Фрэнсис о том, что он до сих пор меня любит.

— Эстер, ты скоро? — позвала Роуз.

Они с Фрэнсис стояли у входа в шатер гадалки. Я кивнула и попрощалась с Билли.

Внутри шатра, богато украшенного драпировками из узорчатой ткани, нас встретила женщина лет пятидесяти с оливковой кожей и темными волосами. Я видела ее впервые.

— Что вам угодно? — спросила она с незнакомым акцентом.

— Хотим, чтобы нам погадали, — сказала я.

Гадалка кивнула и провела нас через проход, завешанный шторами из бус.

— Пятьдесят центов с каждой.

Нам всегда казалось, что это слишком дорого, но год за годом мы выкладывали деньги, надеясь услышать хоть крупицу правды. Мы все трое уселись на подушки, разбросанные по полу. Гадалка положила перед нами три карты.

— Ну, кто будет первой?

Роуз подняла руку.

— Отлично. Выбирай.

Роуз вытащила синюю карту с изображением слона. Гадалка взяла руку Роуз и долго, по крайней мере минуту, изучала ее ладонь. Потом подняла глаза и улыбнулась.

— Да, — просто сказала она.

Гадалка положила выбранную Роуз карту в стопку справа и вытащила еще три карты.

— Ага, все, как я ожидала. Счастливая жизнь, достаток и радость. В твоем будущем я не вижу туч. Ни единого облачка.

Роуз понимающе улыбнулась.

— Спасибо.

— Следующая.

Фрэнсис кивнула.

— Давайте, я выберу, и покончим с этим.

Ей никогда не нравились предсказания, тем не менее, она каждый год ходила с нами.

— Возьми карту, милочка, — велела гадалка.

Фрэнсис показала на фиолетовую карту с птицей и осторожно произнесла:

— Вот эта.

— Так, — пробормотала гадалка, рассматривая руку Фрэнсис, потом провела пальцем вдоль ее ладони.

— Что там? — нетерпеливо спросила подруга, выдергивая руку. — Видите что-нибудь?

— Вижу, но нечетко. Нужно проверить по картам.

Гадалка перетасовала колоду, вытащила три карты, разложила перед Фрэнсис и нахмурилась.

— Твоя жизнь будет долгой и насыщенной, но вот линия любви… Впервые такое вижу.

— Что вы имеете в виду?

— Похоже, у тебя будет две большие любви.

Фрэнсис покраснела, а мы с Роуз захихикали.

— Погоди-ка, я вижу глубокое горе, — продолжила гадалка. — И посреди этого горя кто-то…

— Достаточно! — перебила ее Фрэнсис. — Не хочу больше ничего слышать!

— Милая, с тобой все в порядке? — спросила Роуз.

— Да, — буркнула Фрэнсис, ожесточенно потирая ладонь, словно пытаясь стереть предсказанное будущее.

— А теперь моя очередь, — сказала я, поворачиваясь к гадалке.

Еще не предложив выбрать карту, она посмотрела мне в глаза и нахмурилась.

— Беру вот эту! — сказала я, показывая на розовую карту с изображением дракона.

Гадалка отчего-то встревожилась, словно я грубо нарушила все правила гадания, но все же взяла мою ладонь и рассматривала ее намного дольше, чем руки моих подруг. Я терпеливо ждала, пока она водила пальцем по линиям, как будто пыталась что-то соединить. Через несколько минут женщина резко, словно испугавшись, оттолкнула мою руку, затем достала из колоды три карты и выложила перед нами. Долго их рассматривала, потом наконец открыла рот:

— Извините, я верну деньги.

— Нет, — возразила я. — Ничего не понимаю. Почему вы не можете сказать, что увидели?

Гадалка замялась.

— Не могу.

Я схватила ее за руку.

— Мне нужно знать! Обязательно!

Думаю, Роуз и Фрэнсис сильно удивились, с такой настойчивостью я требовала от гадалки ответа.

— Ну хорошо. Но тебе может не понравиться, что я скажу.

Я молча ждала, пока она откроет мне мое ужасное будущее.

— У тебя мало времени. Ты должна следовать зову сердца. — Гадалка на миг замолчала, подбирая слова. — Пока не поздно.

— Что значит, пока не поздно?

— Тебя ждет беда. Разрыв на линии жизни.

Мы все прекрасно поняли, что она имеет в виду, но отреагировала только Фрэнсис:

— Хватит! Пошли отсюда!

— Погоди, я хочу услышать остальное, — сказала я.

Гадалка посмотрела на Фрэнсис, потом перевела взгляд на меня.

— Ты должна написать.

— Что?

— Свою историю.

Фрэнсис сердито всплеснула руками и вышла из шатра, оставив нас с Роуз разбираться с загадочными откровениями гадалки.

— Какую еще историю?

— Историю своей жизни.

Я покачала головой.

— Зачем?

— Так надо. Ты должна ее написать. Твои слова сыграют важную роль… в будущем».

Я села в кровати и еще раз перечитала последнюю строчку. «Может, это еще один таинственный намек, вроде того, что я слышала от Эвелин: кто-то хотел, чтобы я нашла дневник? Но какое отношение имеет эта история к настоящему? Неужели события сороковых годов прошлого столетия могут повлиять на мою сегодняшнюю жизнь? Как?» Хотя я ничего не понимала, в глубине души я чувствовала, что все это неспроста.

Глава 14

Тринадцатое марта

На следующий день Би стало лучше. Она меньше спала, больше ела и даже немного смеялась. А когда я предложила сыграть в скраббл, она не просто согласилась, а иронично спросила:

— Ты и вправду думаешь, что можешь меня переиграть?

Мне было радостно, что в тетиных глазах вновь появился блеск, хотя она и обыграла меня со словом «кокотница». Я сомневалась в существовании этого слова, но Би клялась, что оно не выдуманное.

— Кокотка, кокетка, ракетница — нормальные слова. Откуда взялась «кокотница»? — не сдавалась я.

Би достала словарь, и, конечно, в очередной раз увеличила мой словарный запас.

— Хочешь, еще сыграем? — предложила я.

— Нет, я снова выиграю.

— Рада, что ты улыбаешься.

Она кивнула.

— Эвелин не понравилось бы, если бы я по-прежнему хандрила. Так и слышу ее голос: «Бога ради, вылезай из постели, одевайся и прекрати себя жалеть!»

— Ага, это на нее похоже.

Би сняла очки для чтения и открыла ящик журнального столика.

— Да, пока не забыла. Смотри, что у меня для тебя есть. От Эвелин.

— Как это? Она передала тебе что-то для меня?

Би покачала головой.

— Сегодня утром я заходила к ней домой. Ее родственники разбирают вещи и нашли вот это.

Тетя вручила мне плотный коричневый конверт размером пять на семь сантиметров. Заклеенный скотчем и адресованный на мое имя. Я озадаченно посмотрела на Би.

— Что там?

— Не знаю, детка. Может, распечатаешь? — пожала плечами Би.

Она вышла в коридор и, закрыв за собой дверь, удалилась в свою комнату.

В конверте лежала фотография. Черно-белое изображение, почти одинаковое с тем, что висело в доме моего детства, — Би в окружении друзей на пляжном одеяле. Только этот снимок явно сделали через несколько секунд после того, такого знакомого. Женщина, которая сидела рядом с Би и шептала ей что-то на ухо, теперь глядела прямо в камеру. Можно было во всех подробностях рассмотреть ее лицо, улыбку, красивые пронзительные глаза. Я сразу поняла, что это та самая женщина с портретов в домах Генри и Эвелин. К фотографии прилагалась прикрепленная скрепкой записка:

«Дорогая Эмили,

я подумала, что ты обрадуешься фотографии Эстер.

С любовью,

Эвелин».

Я глубоко вздохнула и зажмурилась, потом пошла к себе. Так и знала, что это она! Я хотела было положить конверт, но вдруг поняла: там еще что-то есть. Залезла внутрь и обнаружила тоненькую цепочку с золотой морской звездой. Кулон Эстер! Я вытащила его, и у меня меня екнуло сердце.

«После того дня никто из нас не упоминал о гадалке — ни я, ни Роуз, ни тем более Фрэнсис. Но я вняла совету и записала свою историю от слова до слова.

На некоторое время все как будто наладилось. Бобби выздоравливал, у меня притупилось чувство вины, и если я была не в силах разлюбить Эллиота, то по крайней мере могла заставить себя о нем не думать. Похоже, Фрэнсис тоже старалась его забыть. Она даже предложила мне пожить у нее, если вдруг я решусь уйти от Бобби, но я отказалась. Жизнь вошла в привычную колею, — до той ночи, когда все изменилось.

Бобби не предупредил, что ждет отца О’Рейли, и когда я открыла дверь, у меня вспотели ладони. Во время нашей последней беседы он выслушал мою исповедь и велел рассказать мужу об измене, но у меня не хватило решимости.

— Здравствуйте, миссис Литлтон, — сухо поздоровался священник. — Я пришел к вашему мужу.

Хотя больше всего на свете мне хотелось сказать, чтобы он убирался прочь, пришлось впустить его в дом. Я дрожала от страха при мысли, что он может наговорить Бобби, когда окажется с ним наедине.

— Отец О’Рейли! — воскликнул Бобби с дивана. — Очень рад!

Бобби объяснил, что священник пообещал молиться за него и благословить на скорое выздоровление.

— Да, вы так добры! — сказала я с натянутой улыбкой.

— Эстер, если не возражаешь, я хотел бы побеседовать с Бобби с глазу на глаз.

Кивнув, я неохотно ушла в спальню. Через несколько минут хлопнула входная дверь, раздался шум автомобильного мотора. Я собралась с духом и вернулась в гостиную, готовая услышать упреки в неверности.

— Бобби?

Он посмотрел на меня с дивана, улыбнулся и жестом поманил к себе.

— Здравствуй, любимая! Отец О’Рейли только что ушел. Какой же он замечательный человек, пришел и помолился со мной!

— Да уж, — облегченно выдохнула я.

В дверь постучали.

— Сейчас открою, — сказала я, бросив взгляд на часы. — Интересно, кто пожаловал после восьми часов вечера?

Я отперла дверь, открыла и увидела на крыльце нашу соседку Дженис. Судя по красным глазам, она недавно плакала.

— Он так ничего ему и не сказал, да?

Безысходность в ее голосе не предвещала ничего хорошего. У меня забилось сердце. Я вспомнила, что видела Дженис в церкви. Неужели она подслушала мою исповедь? Нет, вряд ли.

— Не понимаю, о чем ты, Дженис.

— Прекрасно понимаешь! — Она смотрела на меня безумным взглядом и почти кричала. — Стоишь тут со своей хорошенькой мордашкой, прикидываешься дурочкой! Ты изменила мужу! Я все видела той ночью на пляже возле дома Эллиота Хартли! Он тебя везде лапал! Разве так подобает себя вести?

Я посмотрела на Бобби, который слышал всю перепалку и уже поднялся с дивана.

— Эстер, что Дженис такое говорит? Это ведь неправда?

Я потупилась.

— Бобби, я…

— Как ты могла?

Было видно, что он потрясен до глубины души. Я подбежала к нему.

— Я собиралась все рассказать, но ты заболел, и… Бобби, я не хотела причинить тебе боль, я не хотела!

— Я любил тебя, обеспечил всем, о чем только можно мечтать, а ты отдалась кому-то, как дешевая шлюха?!

Слова Бобби били наотмашь, однако голос, отчаянный и сердитый, ранил еще сильнее. Я протянула руку, но он ее оттолкнул.

— Как ты могла меня предать, Эстер? Как ты могла?

Бобби опустился на пол и уткнулся лицом мне в колени. Я погладила его по шее, но он словно оцепенел от моего прикосновения.

— Нет, мне не нужна твоя жалость! — бросил он с неожиданной злостью. — Ступай к своему ублюдку! Я не желаю жить с лживой шлюхой!

У меня дрожали руки. Я вдруг поняла, что Дженис все еще стоит у порога, наблюдает за безобразной сценой. Бобби вскочил и начал ходить туда-сюда по комнате. Впервые в жизни я его боялась. Он схватил меня за локоть, затащил в спальню и толкнул на кровать. Я невольно сжала кулаки, глядя, как он швыряет в чемодан мои платья.

— Будешь для него наряжаться!

Потом Бобби подошел к комоду и вытащил мои ночные рубашки.

— А это для романтичных ночей!

Он закрыл чемодан и бросил его на пол, едва не задев мою ногу.

— Вот! Убирайся из моего дома!

Я расплакалась.

— Бобби, я же не сказала, что ухожу! Я не говорила, что хочу тебя бросить.

— Ты сделала это, когда переспала с Эллиотом Хартли.

— А как же ребенок? Наша дочурка? Я ее не оставлю.

— Сам воспитаю. А когда она подрастет, расскажу, что ее мать была шлюхой, которая бросила мужа и ребенка ради любовника.

И снова это ужасное слово!

— Нет, Бобби, не надо!

Он потащил меня и чемодан к входной двери. Я едва успела схватить сумочку, где лежал дневник, прежде чем Бобби вытолкнул меня на крыльцо.

— Прощай, Эстер.

Дженис смотрела на меня из окна моего дома. Она так и не дождалась моих слез, пока я, вся дрожа, шла к подъездной дорожке. Еще успею выплакаться. Меня мучила только одна мысль: что делать дальше? Я посмотрела на пустынную дорогу. Может, вернуться домой и умолять Бобби, чтобы он дал мне шанс и позволил остаться?.. Тут я увидела, как он уткнулся лицом в плечо Дженис, и поняла, что назад пути нет. Я швырнула чемодан на заднее сиденье «бьюика», завела мотор и уехала. У меня разрывалось сердце от боли за дочь, за Бобби, за свою разбитую жизнь. Сил едва хватало, чтобы держать руль. Выезжая на шоссе, я бросила последний взгляд в зеркало заднего вида на синий домик, где крепко спала моя дочь и у камина горевал муж, который когда-то меня любил. Растерянная и подавленная, я сгорала от стыда.

Осталось лишь одно место, куда я могла податься. Только бы Эллиот был дома и ждал!

Я гнала машину, не обращая внимания на сигналы светофоров и дорожные знаки, мимо парка, мимо винодельни, вниз по дороге, что вела к дому Эллиота. Припарковалась, пробежала по дорожке и постучала в дверь. Ну и что, что я его отвергла, наверняка он по-прежнему меня любит! Стоит только сказать, что я ношу его ребенка, и он встретит меня с распростертыми объятиями.

Никто не ответил. Я подождала пару минут — вдруг Эллиот разговаривает по телефону или спит? Но его не было, лишь ветер хлопал дверью с такой силой, что я испугалась.

Подожду в машине, пока он не вернется, решила я, однако ночь стояла холодная, и у меня не нашлось одеяла. Я вспомнила, что Фрэнсис приглашала пожить у нее, и снова завела мотор. К ней можно было пройти пешком через пляж, но только не с чемоданом. Холодный ветер тоже не вызывал желания прогуляться. Я проехала по длинной подъездной аллее и с радостью заметила, что в доме горит свет, звучит музыка. Оставив чемодан в «бьюике», я подошла к двери и заглянула в окно гостиной. Фрэнсис с кем-то оживленно беседовала. Она выглядела куда веселее, чем обычно. И тут я увидела почему: с ней был Эллиот.

Фрэнсис возилась с патефоном, когда Эллиот подошел к ней и взял за руку. Я стояла на холоде и смотрела, как они танцуют, смеются и пьют мартини. Может, привиделось? Я протерла глаза. Конечно, в глубине души я давно подозревала что-то неладное, но теперь… Я зажмурилась. Неужели это происходит в реальности?!

Часть меня хотела распахнуть дверь и ворваться в дом, пусть эти двое тоже прочувствуют, что такое стыд и отчаяние. Я взялась за медную дверную ручку, медленно приоткрыла дверь — и снова закрыла, правда, чуть громче, чем собиралась. Нет, не выдержу. Лучше уеду отсюда далеко-далеко. Я бросилась к машине и рванула с места так резко, что взвизгнули шины. Бросив взгляд назад, я увидела, что Эллиот и Фрэнсис выбежали из дома и машут мне руками. Поздно. Слишком поздно, подумала я.

* * *

Доехав до парка, я остановила машину и разрыдалась, как никогда раньше. За одну ночь я потеряла мужа, ребенка, возлюбленного и подругу. У меня не осталось ничего, кроме чемодана с разрозненной одеждой и ребенка в моем лоне.

Я подумала о дневнике, который завела по совету гадалки. Для кого я его писала? Для чего? Что узнала, прочитав эти страницы? Что потерпела неудачу в любви и жизни? Мне захотелось сжечь дневник. Хотя… может, эта тетрадь и вправду имеет какую-то ценность, как предупредила гадалка.

Этой ночью мне предстоит принять серьезные решения. Одно касается Бобби и малышки. С Бобби разговаривать не о чем — он сам дал это понять, но как бы хотелось в последний раз взять на руки свою милую дочурку, сказать, что люблю ее и что у меня нет другого выхода!

Вот и закончилась моя история. Я все потеряла. Зато я любила, и это меня немного утешает темной, одинокой ночью, когда все в одночасье рухнуло.

Я перевернула страницу, но ничего там не увидела. Следующая страница тоже была была пуста. В чем дело? Почему дневник так внезапно оборвался? Это неправильно! Если честно, это даже концовкой не назовешь, вообще нет никакого финала. Я открыла ящик тумбочки, надеясь найти выпавший листок, но обнаружила только слой пыли. Меня не покидало острое чувство утраты, когда я закрыла дневник, погладила потертый бархатный переплет и аккуратно положила в ящик, туда, где нашла его несколько дней назад. Без Эстер жизнь стала одинокой.

Четырнадцатое марта

— Я соскучился по тебе, — сказал Джек по телефону следующим утром.

— Я тоже соскучилась, — ответила я, пропуская телефонный шнур между пальцев и жалея, что это не пальцы Джека переплелись с моими. — Мы с Би никак не отойдем после смерти Эвелин.

— Понимаю. Может, заглянешь ко мне сегодня? Устроим пикник. Хочу показать одно местечко.

Пикник! Как мило! Еще ни один мужчина не приглашал меня на пикник. Я выглянула наружу: небо затянуто серыми тучами, пенистые волны сердито бьются о дамбу. Погода явно не для пикника, но какая разница?

— Что принести?

— Только себя.

После завтрака я, прихватив ноутбук, удалилась в ланаи. Впервые за долгие годы на меня почти сошло вдохновение, новый сюжет был где-то совсем рядом. Я долго глядела на монитор, потом стала думать об Эстер, чего, собственно, мне и хотелось. Может, она умчалась в рассвет, начала новую жизнь в Сиэтле и больше никогда не возвращалась на остров Бейнбридж? Или развернула машину, чтобы встретиться лицом к лицу с Эллиотом и Фрэнсис? Простила ли она его? И что стало с Фрэнсис? Как бы ни хотелось верить в счастливый финал, я подозревала, что та последняя ночь закончилась трагически. Чувствовалось по страницам дневника.

Я не напечатала ни одного слова, но нисколько не расстроилась. В моем сердце зародилась долгожданная история; ей требовалось время, чтобы созреть. Ничего, наберусь терпения и подожду.

Около полудня я переоделась для пикника. Джек не сказал, заедет ли за мной сам, или мы встретимся на берегу, однако вскоре раздался звонок в дверь, и через пару минут ко мне постучалась Би.

— Пришел Джек, — сказала она, отводя взгляд в сторону.

— Спасибо. Уже иду.

Я надела свитер, на всякий случай прихватила куртку и вышла в гостиную, где ждал Джек. Похоже, он совсем не волновался в присутствии Би, что меня порадовало. Я взяла с журнального столика сумочку.

— Привет.

Джек протянул мне руку.

— Готова?

— Да.

— Ох, чуть не забыл!

Он вытащил из-под мышки сверток, обернутый в коричневую бумагу и перевязанный шпагатом, как в старых черно-белых фильмах. Сейчас никто не перевязывает пакеты шпагатом.

— Вот, дедушка велел отдать.

Джек вручил сверток Би. Смущенная и растерянная, она взяла его испуганно-осторожно, как бомбу.

Мне страшно хотелось узнать, что в свертке, но Би положила его на стол.

— Ладно, не буду вас задерживать.

Уже в машине я спросила Джека:

— А ты знаешь, что твой дедушка передал Би?

— Нет. Он хотел сам отдать пакет на похоронах, но так и не нашел подходящей минуты.

— Да, тяжелый был день. — Я вспомнила, как на кладбище Би не выдержала и спряталась в машине. — Жаль, что мы с твоим дедом не познакомились.

— Он тоже хочет с тобой познакомиться! — ухмыльнулся Джек. — Всю дорогу домой только о тебе и говорил. Вот если бы ты навестила его вместе со мной!

— Да, было бы здорово. Только когда?

— Завтра у меня встреча с клиентом, как насчет послезавтра? Я собираюсь заехать к деду днем. Можешь поехать со мной.

— Идет! — улыбнулась я.

Джек привез меня в западную часть острова, где я раньше никогда не бывала, даже когда гостила у Би. Мы остановились на площадке, которая походила на парковку, хотя со всех сторон ее окружал колючий ежевичник, а засыпанная гравием площадка вмещала машины две-три, не больше. Джек вытащил из багажника старомодную корзину для пикника — плетеную, обтянутую изнутри клетчатой красно-белой тканью с бордовой каймой. Идеально!

— Догадываешься, куда я тебя поведу? — с озорной улыбкой спросил Джек.

— Понятия не имею, — честно ответила я, продираясь сквозь разросшиеся кусты.

— Нужно было захватить мачете, — пошутил Джек. — Похоже, никто больше вниз не ходит.

— Куда вниз?

— Увидишь.

Мы шли под пологом деревьев, где царил полумрак. Вскоре впереди забрезжил свет.

— Почти дошли.

Улыбаясь, Джек повернулся ко мне, словно хотел убедить, что прогулка по джунглям скоро закончится. Но, если честно, мне она нравилась. Природа вокруг была достойна кисти художника: дремучий лес с корнями, глубоко ушедшими в ковер светло-зеленого мха. Джек раздвинул кусты и жестом пригласил меня пройти вперед.

— Ты первая.

Я протиснулась через узкий проход и вышла к небольшой бухте, которую со всех сторон окружали скалистые холмы. Вода в ней была ярко-изумрудного цвета, чему я удивилась, ведь залив почти всегда выглядел серым. Тонкий ручеек стекал по скале и маленьким водопадом низвергался в прудик под каменной глыбой. Громко щебетали птицы.

Джек расстелил одеяло на песчаном участке берега.

— Ну как? — гордо спросил он.

— С ума сойти! — Я потрясла головой. — Но почему вода такого цвета?

— Из-за минералов в горной породе.

— Как ты нашел это место?

— Сюда дед когда-то приводил девушек, — улыбнулся Джек. — Я узнал об этой лагуне в шестнадцать, дед показал. Семейный обряд посвящения. Дед взял с меня слово, что я не расскажу о ней ни одной живой душе, если только душа не женского пола.

— К чему такая секретность?

Джек пожал плечами.

— Они с другом наткнулись на это место, когда были мальчишками, и никому не сказали — хотели сохранить для себя.

Я кивнула и снова посмотрела на необыкновенную воду.

— Догадываюсь почему.

Джек открыл корзину, я села рядом с ним.

— Мне нравятся ваши семейные истории. Жаль, что мои родственники предпочитают хранить свои в тайне.

— О, у моих тоже хватает секретов! — торопливо сказал Джек. — Вообще-то, сейчас я как раз пытаюсь разобраться в одном деле.

— Да? — удивилась я.

— Незадолго до смерти бабушки я нашел на чердаке коробку со старыми газетными вырезками.

— Какими вырезками? — Я вспомнила зеленую папку, которую на днях растерзал пес Джека.

— Ты только посмотри! — воскликнул Джек, показывая на небо.

Он явно хотел поменять тему разговора. Ничего, придет время, сам мне все расскажет.

Небо было затянуто грозовыми облаками, но прямо над нами сквозь тучи пробивался луч света, словно специально для нашего пикника.

— Проголодалась? — спросил Джек, склоняясь над корзиной.

Я окинула взглядом припасы.

— Очень!

Он достал две тарелки, вилки, ножи и салфетки, а потом несколько пластиковых контейнеров.

— Итак, у нас есть картофельный салат, жареный цыпленок, капустный салат, фруктовый салат с мятой… Ах да, еще кукурузный хлеб!

Роскошное угощение! Я не стала скромничать и вновь и вновь наполняла свою тарелку, пока со вздохом не отодвинулась от импровизированного стола. Джек налил нам розового вина, а я прислонилась спиной к его животу, оперлась всем телом, как на кресло, и мы просидели так несколько минут.

— Джек?

Чуть приподняв мои волосы, он поцеловал меня в шею.

— Да?

Я повернулась, чтобы видеть его лицо.

— Недавно я была в городе и видела тебя с женщиной.

С его губ исчезла улыбка.

— В бистро. Тем вечером, когда ты сказал, что позвонишь.

Джек не ответил, и я посмотрела вниз, на свои руки.

— Прости, неловко вышло. Я говорю как ревнивая жена.

Он погладил мою ладонь.

— Вовсе нет. И, поверь, у меня есть только ты.

По моему лицу он понял, что этого недостаточно.

— Послушай, одна клиентка заказывала картину для своей матери, только и всего.

Я вспомнила женщину, которая оставила сообщение на автоответчике, и как он себя тогда вел. Да, у Джека хватает секретов. Так или иначе, я решила ему поверить. Когда он хотел что-то добавить, я закрыла ему рот рукой, потом толкнула его на одеяло, села сверху и поцеловала долго и настойчиво. Джек расстегнул мою рубашку, и, когда она упала, я почувствовала его теплые руки на своем теле. Он потянул вниз молнию на моих джинсах.

— Пойдем искупаемся? — шепнул он мне на ухо.

— Сейчас?

От одной мысли мне стало холодно.

— Пошли, я тебя согрею.

Я улыбнулась и стянула джинсы, пока Джек раздевался. Оставшись в одних трусах, он взял меня за руку и подвел к воде. Я осторожно потрогала ее пальцем ноги.

— Брр! Холодно! Скажи, что ты пошутил!

Но Джек обнял меня, тесно прижался к моей спине, и мы медленно вошли в воду. С каждым шагом мне становилось теплее, и когда вода дошла до груди, Джек повернул меня к себе, притянул поближе, так, что я чувствовала все его тело, а он мое.

— Тебе холодно? — тихо спросил он.

— Мне хорошо.

К тому времени, как Джек отвез меня домой, уже стемнело. С еще влажными и жесткими от соли волосами я вошла в комнату. Би подняла взгляд от книги.

— Он возил тебя к лагуне, да?

Ее голос звучал совершенно обыденно, без обиды или злости, словно тетя интересовалась, какая сегодня погода.

— Да. А ты откуда знаешь?

Би улыбнулась и положила книгу.

— Похоже, тебе срочно нужна горячая ванна. Идем, я наберу.

Глава 15

Пятнадцатое марта

Утром я все еще сидела за столом, читая газету и доедая вафли, которые слишком обильно полила кленовым сиропом, когда со двора вошла порозовевшая от холода Би с пучком свежесрезанного шалфея.

— С добрым утром! — сказала она.

Я решила, что с меня хватит загадок, пора сказать тете о дневнике и спросить, знала ли она Эстер.

— Би, нам нужно поговорить, — неуверенно начала я.

Она положила шалфей возле раковины и включила воду.

— Да, милая?

— Хочу тебе кое о ком спросить. Об одной женщине. — Я замолчала, собираясь с мыслями. — В тысяча девятьсот сорок третьем она жила на этом острове. Ее звали Эстер.

Не глядя в мою сторону, Би стояла у раковины и методично намыливала руки лавандовым мылом, которое всегда лежало рядом с краном. Шли минуты, а она, словно в трансе, все вертела в ладонях мыло.

— Би, ты ее знала?

Тетя положила мыло, долго, почти целую вечность держала руки под струей теплой воды, потом закрыла кран и поднесла их к свету.

— Никак не найду перчатки, которые не давали бы грязи забиваться под ногти, — сказала она и вышла из кухни.

— Би, ты слышала мой вопрос? — крикнула я ей вслед.

Она оглянулась перед тем, как свернуть в коридор.

— Дорогая, когда мы в следующий раз будем в городе, напомни мне про перчатки.

Чуть позже тем утром в дверь постучали. В окно я увидела Грега.

— Привет! — весело поздоровался он. — Извини, что без приглашения, проезжал мимо и…

Он замолчал и вытащил что-то из коричневого бумажного пакета. «Билли!» Я вдруг вспомнила о школьном увлечении Эстер, и меня осенило, что мои чувства к Грегу один в один совпадают с чувствами Эстер к Билли.

— Вот, хотел отдать, — продолжил Грег, вручая мне неподписанную картонную папку.

— Что это? — удивилась я.

— По-моему, тебя заинтересовал бывший владелец моего дома, а вчера я разбирал бумаги и нашел старые документы. Я их для тебя скопировал.

Я улыбнулась.

— Грег, ты такой заботливый! Спасибо!

— Не за что. — Он пошел было к двери, затем оглянулся. — Надеюсь, ты нашла здесь то, что искала.

— Я тоже надеюсь.

Торопливо пролистав бумаги, я наткнулась на записи о предыдущих владельцах. Дом построили в тысяча девятьсот первом году, а в тысяча девятьсот сорок первом продали женщине по имени Эльза Хартли. «Хартли? — пронеслось в моем мозгу. — Это же фамилия Эллиота! Может, Эльза была его женой?»

Я перевернула страницу и увидела, что дом не продавали до тысяча девятьсот девяносто восьмого года, когда его купил Грег. Продавца звали Уильям Миллер. У меня упало сердце. Что случилось с Эльзой Хартли? А с Эллиотом? Я бросилась к двери и увидела, что машина Грега выезжает с длинной подъездной дорожки.

— Постой! — крикнула я, отчаянно размахивая руками.

Он опустил окно и подождал, пока я подбегу к машине.

— Подвезешь меня до города?

— Конечно.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Нужно кое-что узнать.

Грег высадил меня у здания муниципалитета неподалеку от Главной улицы. За столом в приемной сидела пожилая женщина лет семидесяти, а то и старше. Она подняла голову и посмотрела на меня сквозь очки в темной оправе.

— Слушаю вас.

— Здравствуйте. Я пытаюсь найти какие-нибудь записи о человеке, который, возможно, жил на этом острове.

Она бросила на меня любопытный взгляд, словно я была слегка чокнутая, а чокнутым не дают информацию о жителях острова.

— Что именно вы ищете? — подозрительно спросила женщина.

Если бы я сама знала!

— Я хочу выяснить, жив ли еще тот человек.

Когда я произнесла это вслух, мои руки покрылись гусиной кожей.

— Заполните бланк заявления, и в течение шести-восьми недель мы отправим вам все документы, какие найдем.

Я приуныла.

— Шесть-восемь недель? Слишком долго. Может, есть другой способ?

Женщина пожала плечами, непробиваемая, как стена.

— Таковы правила.

Я вздохнула и, решив, что лучше подождать, чем вообще никогда не узнать, заполнила бланк. Вписала туда имена «Эллиот Хартли», «Эстер Литлтон» и оставила свой нью-йоркский адрес. Поблагодарив, я направилась к выходу. Женщина молча кивнула, но не успела я сделать несколько шагов, как услышала сдавленный возглас удивления:

— Погодите! Мисс, постойте!

Она почти кричала. Я повернулась и увидела, что она машет мне руками.

— Похоже, я могу вам помочь.

У меня округлились глаза. Я вернулась и поставила сумку на стол.

— Извините, — с виноватым видом сказала женщина. — Просто я прочитала ваше заявление. Дело в том, что я знала Эллиота Хартли.

Я придвинулась ближе.

— Правда?

— Да. Он был потрясающий! — ностальгически вздохнула она. — Все девушки острова по нему сохли. Каждая мечтала, что он обратит на нее внимание.

— А он? Вы с ним встречались?

Женщина покачала головой.

— Увы, Эллиот любил только одну женщину. Все это знали. Но у них были сложности, так что…

— Какие сложности?

— Точно не скажу. Они много ссорились, то расходились, то сходились, потом окончательно расстались. Эллиот был убит горем. Начал пить. Крутил напропалую с женщинами. Однажды я с ним танцевала. Вот это был вечер!.. А вскоре Эллиот ушел на войну.

— Он вернулся?

Женщина долго молчала. Мысленно я взмолилась, чтобы она ответила утвердительно. Это означало бы, что в дневнике все правда — Эллиот вернулся, и они с Эстер воссоединились, хотя бы на время.

— Да, он вернулся — совершенно другим человеком. В основном из-за того, что его возлюбленная вышла замуж за другого.

— Его возлюбленную звали Эстер?

— Извините, мисс, не помню. Может, и Эстер. Это было так давно. Память у меня уже не та, что раньше.

Я кивнула.

— Но хоть что-нибудь вы помните?

Женщина откинулась на спинку стула и подняла глаза к потолку, словно пытаясь вызвать из памяти давний разговор или эпизод.

— Помню, она была очень красивой, на зависть всем другим женщинам острова.

— Вы знаете, что с ней стало?

— К сожалению, нет. Сразу после школы я с родителями переехала на Средний Запад и вернулась сюда только лет пятнадцать назад. С тех пор многое изменилось. Представляете, здесь открыли «Макдоналдс»!

— Ужасно!

Я заметила золотые арки «Макдоналдса», когда Би везла меня домой в ночь приезда. Действительно, вот уж сюрприз так сюрприз! И все же мне хотелось вернуться к разговору об Эллиоте и Эстер. Нервно дергая кисточки на своей сумке, я откашлялась.

— Вы не подскажете, с кем еще поговорить? Может, кто-то из местных знает больше об этих людях?

— Ну, попробуйте поискать в библиотеке по старым газетным публикациям. Там должно быть что-нибудь об Эллиоте.

— Спасибо, — слегка разочарованно поблагодарила я.

Перелопачивание местного архива трудно назвать самым быстрым путем из пункта «А» в пункт «Б». Вдруг я вспомнила о документах на дом Грега.

— Да, кстати, вы случайно не знали Эльзу Хартли?

— Конечно. Она была сестрой Эллиота.

Все сходится. Он пошел к дому сестры и в ее саду сорвал тюльпан для Эстер. Я решила, что надо найти новый адрес Эльзы.

— Погодите, что значит «была»?

— Она умерла несколько лет назад, и ее муж Уильям тоже. Мой внук подстригал их газон, когда они были живы.

Я вздохнула. Очередная стена.

— Еще раз спасибо.

— Да не за что. Давненько я не слышала об Эллиоте Хартли, — сказала женщина, ностальгически улыбаясь и качая головой. — Послушайте, если я что-нибудь найду, позвонить вам?

Она записала номер моего мобильника на клочке бумаги.

— Кстати, а вы откуда знаете Эллиота?

— Долгая история, — ответила я и пошла к выходу.

Единственную на острове Бейнбридж библиотеку, большую и красивую, построил фонд Карнеги в начале двадцатого века. Когда я открыла входную дверь, навстречу выскочили трое ребятишек, которые чуть не выбили у меня из рук сумочку.

— Финни, ты забыл, что нужно подождать маму? — окликнула четырехлетнего сорванца всклокоченная женщина примерно моего возраста.

Вежливо улыбнувшись, я подумала: «Пусть меня пристрелят, если я когда-нибудь назову ребенка Финни». Затем вошла в читальный зал и отыскала библиотекаря.

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, где здесь у вас газеты на микрофишах?

— Вам повезло, — ответила она. — Как раз в этом месяце мы заново каталогизировали сиэтлские газеты и «Вестник острова Бейнбридж». Все теперь есть в Интернете. Какой год вам нужен?

— Точно не знаю. Начну, пожалуй, с тысяча девятьсот сорок третьего.

Судя по всему, мои слова ее впечатлили.

— Ого, а какие события тех лет вас интересуют?

— Я пытаюсь разгадать одну тайну, на которую случайно наткнулась.

У библиотекаря округлились глаза.

— Вы писательница?

— В общем, да…

Я хотела сказать, что это личное дело и мои поиски не имеют никакого отношения к писательству, но она меня перебила:

— Погодите, как вас зовут? Я узнала ваше лицо! Видела на обложке книги.

— Хм… Эмили Уилсон.

— Ох, ничего себе! — воскликнула библиотекарь. — Та самая Эмили Уилсон, автор «Призвания Али Ларсон»?

Я кивнула. Терпеть не могу подобные ситуации, хотя они случаются довольно редко.

— О боже, поверить не могу! Вы здесь, на острове!.. Я сейчас сбегаю за главным библиотекарем, быстренько организуем авторские чтения.

Я смущенно теребила свитер, но она, похоже, ничего не замечала.

— Вы только посмотрите, кто это, — обратилась она к человеку за столом справа. — Известная нью-йоркская писательница!

Библиотекарь почти визжала от восторга, и мне не хотелось портить ей удовольствие, однако авторские чтения не входили в мои планы. К тому же я больше не чувствовала себя Эмили Уилсон, автором бестселлера. Проведенное на острове время все изменило. Книга «Призвание Али Ларсон» больше не казалась мне зенитом моей писательской карьеры. Я чувствовала, что впереди меня ждало кое-что покрупнее.

— Извините, мне очень лестно, но сейчас не самое подходящее время. Мне действительно нужно заняться поисками. Может, в другой раз?

Она улыбнулась.

— Конечно, прекрасно понимаю. Идемте, покажу, где у нас компьютеры.

По старой лестнице мы с ней спустились в подвальный этаж. Стены в помещении были обшиты деревянными панелями, воздух пах книгами и плесенью. Библиотекарь подвела меня к компьютерам и показала, как работать с базой данных.

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Позовите меня, если понадобится помощь.

Я дважды оглянулась через плечо, дрожащими руками вбила в поисковик имя Эллиота и едва не вскрикнула от радости, увидев шесть совпадений. По первой ссылке обнаружилась заметка из местной газеты о его победном тачдауне в школьном футбольном матче. К статье прилагалась фотография Эллиота в футбольной форме среди товарищей по команде. Какая-то девица из группы поддержки смотрела на него влюбленным взглядом. Даже на зернистом газетном снимке Эллиот выглядел весьма привлекательным, Эстер была права.

По следующей ссылке я нашла коротенькую заметку о том, что он окончил Вашингтонский университет. Очередная ссылка привела к длинному списку солдат, которые вернулись домой с войны. Осталась еще одна ссылка. «Господи, пусть это будет то, что нужно! — мысленно взмолилась я. — Мне нужна подсказка!»

Да уж, подсказку я получила, еще какую! Объявление о свадьбе, датированное вторым июня тысяча девятьсот сорок девятого года. «Эллиот Хартли женился на Лиллиан Эпплтон. В скромной свадебной церемонии принимали участие близкие друзья и родственники новобрачных. Невеста, дочь Сюзан и Теодора Эпплтонов, окончила колледж Сары Лоуренс. Жених — сын Адама и Сюзан Хартли, окончил университет штата Вашингтон. В настоящее время работает в инвестиционный компании «Хейдли, Бэнкс и Морган». Молодожены собираются поселиться в Сиэтле».

Что? Чушь какая-то. Разве Эллиот мог жениться на другой? Так не должно быть, это неправильно. Он должен был жениться на Эстер! Да, кстати, что случилось с Эстер? Мне вдруг показалось, что ее судьба была печальной. Я бросила взгляд на год свадьбы, и мое сердце сжалось. Тысяча девятьсот сорок девятый. Что произошло за шесть лет после того, как Эстер написала свою историю? Ждал ли Эллиот все эти годы? А если да, то куда делась сама Эстер?

Надеясь узнать хоть что-то, я вбила в поисковик «Эстер Литлтон», но ничего не нашлось. Может, она писала дневник под вымышленным именем, и ее звали не Эстер? Тогда почему имя Эллиота настоящее? Я взъерошила волосы, как обычно делаю, когда волнуюсь или когда не складывается текст, что в последнее время происходит довольно часто.

Вдруг меня осенило. Я вспомнила фотографию Эллиота на футбольном матче. Там еще была девушка, которая с обожанием смотрела на Эллиота. Может, это она? Что написано под снимком?

Я снова набрала имя Эллиота, потом открыла заметку о матче. Подпись под фотографией гласила: «Слева направо. Члены футбольной команды: Бобби Макфарланд, Билли Хинсон, Эллиот Хартли и участница группы поддержки Эстер Джонсон».

У меня зашевелились волосы. Эстер. Точно она. Вглядываясь в зернистую фотографию, я всем сердцем чувствовала, что вижу автора истории, изложенной в тетради с красной бархатной обложкой. Но кто эта девушка?

Я стала искать Эстер Джонсон, и система выдала ссылки по крайней мере на два десятка статей. «Жительница Бейнбриджа пропала без вести». «Полиция обыскала дом и машину, но безуспешно». «Муж пропавшей женщины вызван на допрос». «Поминальная служба в память о пропавшей без вести». Я прочитала все заметки от первого до последнего слова. Эстер таинственно исчезла ночью тридцатого марта тысяча девятьсот сорок третьего года. В парке на острове обнаружили ее разбитую машину с чемоданом внутри. Ни свидетелей, ни улик, тело тоже не нашли.

Какими бы тревожными ни были все эти детали, лишь одна из них, самая неожиданная, потрясла меня до глубины души. В одной из статей упоминалось имя мужа Эстер — Роберт Хэнсон. Я вздрогнула. Дело в том, что так звали моего деда.

Я выбежала на улицу — глотнуть свежего воздуха, к тому же еще немного, и у меня началась бы истерика прямо в библиотеке. Мне нужно было срочно с кем-нибудь поговорить. Я набрала номер Аннабель. В трубке раздавались гудки, но подруга не отвечала. «Пожалуйста, возьми трубку!» — мысленно взмолилась я. Звонок отправился в голосовую почту. Я позвонила еще раз. «Аннабель, пожалуйста, ответь!» Мы обе соблюдаем правило двух звонков: если перезваниваешь, значит, это действительно важно. Я знала, что Аннабель ответит, и не ошиблась.

— Привет! Что случилась?

— Мне нужно выговориться, — задыхаясь, выпалила я. — Ты занята?

Она понизила голос.

— Я с Эваном.

— Ой, прости, Анни. Просто я, кажется, наткнулась на семейную тайну. Грязную семейную тайну.

— Ничего себе! Успокойся, дорогая. О чем ты говоришь?

— Мой дедушка! Оказывается, он уже был женат до того, как они с бабушкой Джен…

Я замолчала. О боже! А если Джен это… Дженис? Я с трудом перевела дыхание, вспоминая соседку Эстер.

— Возможно, его первая жена была настоящей матерью моей мамы. О господи, Анни, боюсь, ее убили.

— Эмили, ты уверена? С чего ты взяла?

Теперь все встало на свои места. Моей настоящей бабушкой была Эстер, а не бабушка Джен. А тот давний секрет: может, Би рассказала маме, что бабушка Джен не ее мать? А если Би пошла еще дальше и обвинила моего деда в убийстве? Не это ли побудило их с бабушкой Джен навсегда покинуть остров?

— В общем, помнишь тот дневник, который я нашла в комнате для гостей? — сказала я, все еще задыхаясь. — Я тебе про него говорила.

— Помню.

— Так вот, по-моему, я только что выяснила, кто его написал.

— Кто?

— Моя настоящая бабушка.

— С ума сойти!

— Знаю.

— Что ты намерена делать?

Я, как могла, рассказала ей о дневнике и о кусочках головоломки — словах пожилой женщины из муниципалитета и газетных заметках, — которые сложились воедино.

— А как насчет Эллиота? — спросила подруга. — Не он ли виноват?

— Нет, вряд ли. Он ее очень любил. К тому же она ждала от него ребенка.

Я вдруг вспомнила важную деталь: Эллиот не знал о беременности Эстер.

— Тут все так запутано, — пробормотала я, усаживаясь прямо на траву и не замечая, что она мокрая. Впрочем, даже если бы и заметила, в ту минуту мне было все равно. — Что делать?

Аннабель откашлялась.

— Делай то, за чем приехала на остров.

Я взъерошила волосы.

— Даже не помню.

— Чтобы успокоиться и прийти в себя.

— Ну да, — кивнула я. — Но теперь-то что делать? Может, я лезу, куда не надо, и не стоит ворошить прошлое?

Аннабель немного помолчала.

— Это тебе сердце подсказывает?

Я покачала головой, вспомнив гадалку, которая сказала Эстер, что ее дневник очень важен для будущего.

— Нет. Если честно, впервые за долгое время я знаю, чего хочу.

Никогда я еще не испытывала такого острого желания поговорить с Би. Теперь, когда появились основные факты, мне нужны были детали, чтобы составить общую картину. Эвелин предупреждала, что не стоит спрашивать Би о дневнике, пока не наступит подходящее время, и я решила: пора.

До тетиного дома я добралась на такси, заплатила и вихрем ворвалась в дверь, которую Би никогда не запирает.

— Би?

Я звала громко и решительно, однако ее не было ни на кухне, ни в гостиной. Пробежав по коридору, я забарабанила в дверь тетиной спальни, и когда никто не отозвался, приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Би там тоже не было.

— Би! — крикнула я еще громче, надеясь, что она в ланаи.

Не услышав ответа, я, наконец, заметила на столе записку:

«Дорогая Эмили!

Позвонила наша с Эвелин приятельница из Сиэтла и пригласила к себе в гости с ночевкой. Будем рассматривать старые фотографии и вспоминать прошлое. Я звонила тебе на мобильник, но, видимо, не было связи — хотела тебя тоже позвать. Ладно, ничего страшного, если ты переночуешь одна. Холодильник полон. Вернусь завтра после обеда.

Целую, Би».

Я включила телевизор, послушала музыку, проверила электронную почту… Ничто не могло заглушить рой мыслей, которые кружились в моем мозгу, словно назойливая песня, которую проигрывают много раз подряд. Очень плохая песня.

Мне вдруг стало страшно. Солнце село, дом начал зловеще поскрипывать — как все старые дома, когда темно, ветрено и никого нет рядом, — и я позвонила Джеку.

Если честно, я не ждала, что он ответит. Джек говорил, что сегодня занят. Тем не менее, он был дома, вернее, она.

Та женщина, которая подошла к телефону. Прежде чем она успела что-то сказать, из трубки донесся мужской смех — смех Джека. А еще играла музыка, нежная и романтичная.

— Резиденция Джека, — произнесла женщина уверенным голосом, словно уже не раз отвечала на звонок.

Я посмотрела на часы — без тринадцати десять. Что она там делает в это время?

— Извините, я хотела бы поговорить с Джеком.

— Он сейчас вроде как занят, — хихикнула незнакомка. — Что ему передать?

— Ничего. Все в порядке.

В эту минуту меня охватила злость; такую злость испытывала Эстер к Эллиоту или Джейн к Андре в «Годах милосердия». Я поняла, почему Эстер швырнула кольцо. Поняла, почему она вышла замуж за другого. Ярость бурлила в моей душе подобно штормящему за окном морю. Конечно, не хотелось бы закончить, как Эстер, но будь я проклята, если позволю еще хоть одному мужчине себя обмануть.

Глава 16

Шестнадцатое марта

Утром я проснулась чуть свет, намного раньше, чем предполагала, учитывая, что полночи не спала — чудилось, что где-то в доме бродит привидение. Когда в начале девятого утра зазвонил телефон, у меня чуть не случился сердечный приступ.

— Алло?

Из трубки донесся незнакомый мужской голос, глубокий и хрипловатый. Он явно принадлежал немолодому человеку.

— Алло, кто это?

— А это кто?

Терпеть не могу, когда по телефону спрашивают, кто это, забыв прежде представиться. По-моему, очень невежливо.

— Я ищу Эмили Уилсон.

— Это я. А вы кто?

Мужчина откашлялся.

— Меня зовут Эллиот Хартли.

Я едва не выронила трубку, но в последний миг вцепилась в нее изо всех сил, словно боялась, что Эллиот вернется на страницы дневника и останется там навсегда.

— Слушаю.

— Надеюсь, я вас не побеспокоил, а то…

— Нет-нет, что вы, — перебила я. — Нисколько не побеспокоили.

— Вот и ладно. Я звоню, чтобы спросить, не могли бы мы встретиться? Я хотел бы поговорить с вами лично.

«Как Эллиот меня нашел? Где он? Жива ли Эстер? Знает ли он, что я прочитала ее дневник? Может, Эвелин ему сказала?» — пронеслось у меня в голове.

— Хорошо. То есть, конечно! Я надеялась, что наши пути пересекутся.

— Может, заедете сегодня? Мне нужно кое-что с вами обсудить.

— Идет! — торопливо сказала я.

Он дал мне адрес в Сиэтле.

— Отлично, я успею на следующий паром.

— Эмили, погодите. Вы знаете, кто я?

— Да, Эллиот, знаю. Вы тот, кого любила моя бабушка.

Такси довезло меня до паромного терминала, и, уже подходя к причалу, я вспомнила, что не предупредила Джека и он не знает, что я не поеду с ним к его деду. Впрочем, после вчерашнего звонка это не имело значения.

На пароме я думала об Эстер. «Неужели она просто сбежала? Если да, то где она сейчас? А если нет и ее убили, — тут я сглотнула, — почему не нашли тело?» Я еще раз перебрала в памяти людей в жизни Эстер. Да, у моего деда был повод: обида, желание отомстить, ревность. Тем не менее, как бы я ни расставляла факты, пришлось признать, что вряд ли это он. А еще малышка, предположительно моя мама. Неужели он оставил ее одну и бросился преследовать Эстер?

Фрэнсис и Роуз тоже отпадали. Или нет? Под конец отношения Эстер и Фрэнсис стали далеко не безоблачными. Может, той последней ночью, когда Эстер увидела Эллиота с подругой, произошло нечто ужасное? Что, если Фрэнсис разозлилась?

Паром пришел в Сиэтл, и я присоединилась к толпе пассажиров, спешащих к трапу. Уже на пристани у меня заныло под ложечкой от волнения: вот я еще на один шаг ближе к Эллиоту. Подозвав такси, я назвала водителю адрес. Эллиот сказал, что Дом престарелых имени королевы Анны недалеко от центра, и не обманул. Меньше чем через пять минут я расплатилась и вышла.

В этот район меня иногда возил Грег. Он купил мне мой первый кофе-латте в кафе примерно в квартале отсюда.

— Я приехала к мистеру Эллиоту Хартли, — сказала я молодому человеку за стойкой в фойе.

Он склонился над планшетом с бумагами, потом смущенно посмотрел на меня.

— Извините, мэм, у нас таких нет.

У меня вспотели ладони, и заколотилось сердце.

— Как нет? Я только что с ним разговаривала, и он сказал, что живет здесь. — Я взглянула на клочок бумаги, где записала номер. — В триста восьмой комнате.

Юноша пожал плечами.

— Я бы рад вам помочь, но этого имени нет в списке.

Неужели кто-то сыграл со мной злую шутку?

— Погодите, — сказала я, не желая сдаваться. — Может, проверите еще раз?

В эту минуту из-за перегородки вышла женщина.

— Эд, что-то случилось?

Молодой человек снова пожал плечами.

— Она спрашивает жильца, которого у нас нет.

Женщина подошла к стойке и вопросительно посмотрела на меня.

— Голубушка, кого вы ищете?

— Его зовут Эллиот Хартли.

— Хорошо, сейчас проверю.

Она забрала у Эда планшет, какое-то время изучала список, потом, нахмурившись, подняла голову.

— Все понятно. Кто-то опять залез в мой Excel-файл и все перепутал. Здесь нет последней страницы, наверное, осталась в принтере.

Я облегченно вздохнула. Уф, значит, не все потеряно!

— Спасибо, что проверили.

Женщина вернулась через пару минут с листком бумаги и улыбкой на лице.

— Да, он здесь. Комната триста восемь. Эд здесь недавно и еще не знает всех жильцов по именам. Кстати, я тоже не сразу поняла, о ком идет речь. Мистера Хартли почти все зовут Дружочком.

— Дружочком? — удивилась я.

— Ну да, кто-то из медсестер дал ему это прозвище, и оно прилипло.

— Давайте я вас к нему провожу, — предложил Эд. Видимо, ему было неловко из-за ошибки.

— Буду очень признательна.

Мы прошли в самый конец длинного коридора, к лифту. Эд нажал на кнопку «три», и старенький лифт стремительно поднял нас на третий этаж. Дверь открылась, Эд вышел, но я осталась в кабине.

— Мэм, ваш этаж.

— Знаю, — кивнула я. — Наверное, мне немного страшно.

Похоже, Эд удивился:

— С чего бы вам бояться встречи со своим дедом?

Я покачала головой и осторожно вышла из лифта, как будто предполагала, что где-то на этаже меня поджидает опасность. В коридоре пахло библиотечными книгами и подгоревшим мясом.

— Он не мой дед, просто чуть было им не стал.

Эд в очередной раз пожал плечами: наверное, решил, что у меня не все дома. Черт, я и сама сомневалась в собственной вменяемости.

— Вот триста восьмой номер. Удачи.

Какое-то время я стояла под дверью, не решаясь постучать. В мыслях крутилось только одно: «Наконец-то я нашла Эллиота Хартли! Интересно, как он выглядит?» На миг я закрыла глаза и увидела Джека. Вдруг до меня дошло, что всякий раз, когда я пыталась представить себе Эллиота, передо мной вставал образ Джека. Вздрогнув, я постучала. Из-за двери донесся шорох, затем послышались шаги. Дверь медленно открылась, и я увидела пожилого человека лет восьмидесяти. Он был очень хорош собой — не просто привлекателен для своего возраста, а по-настоящему красив, несмотря на редеющие седые волосы и морщинистую кожу.

— Я так рад, что вы пришли, — произнес старик.

Он прислонился к дверному косяку, не сводя с меня теплого взгляда темных глаз. Наверное, когда-то он так смотрел на мою бабушку.

— Я сразу понял, что вы ее внучка, когда увидел вас на кладбище. Джек мог бы ничего не объяснять, и так все было ясно.

У меня зарделись щеки. Конечно, Эллиот приходится Джеку дедом! Как же я не сложила два и два? До чего странно, запутанно, но вместе с тем чудесно!

— Потрясающее сходство, — помолчав, заметил Эллиот. — Будто на нее смотрю.

Я нервно улыбнулась.

— Ох, что же это я, стою и ничего не делаю! Входите, пожалуйста.

Жилище Эллиота оказалось маленьким и чистым. Кухонька с крошечной обеденной зоной рядом с гостиной, в которой едва хватало места для кушетки и пары стульев. За углом — спальня и ванная.

— Устраивайтесь поудобнее, — предложил Эллиот, показывая на стул у окна.

Я подошла к стене, увешанной фотографиями в рамках, — в основном, снимками детей и семейными портретами. Мое внимание привлекло черно-белое свадебное фото Эллиота и его невесты.

— Ваша жена еще жива?

Он покачал головой.

— Умерла одиннадцать лет назад.

В его голосе не прозвучало ни намека на то, что Эллиот ее любил или что тосковал без нее; с другой стороны, он дал простой ответ на простой вопрос.

— Вам, наверное, интересно, любил ли я свою жену так же сильно, как вашу бабушку.

Ну да, только я не посмела спросить. Эллиот кивнул.

— Я любил Лиллиан, однако с ней все было по-другому. Она была моим другом. А с твоей бабушкой мы были двумя половинками одного целого.

Казалось неправильным, почти святотатственным, что он так говорит о покойной супруге. Интересно, смирилась ли Лиллиан с тем, что навсегда осталась второй после Эстер? Если бы я не прочитала дневник и не прочувствовала глубины этой любви, наверное, не поняла бы.

Прежде чем сесть, я заметила на книжной полке синий корешок книги, втиснутой между Библией и триллером Тома Клэнси. У меня екнуло сердце.

— Не возражаете? — спросила я Эллиота, протягивая руку к полке.

— Ну что вы, конечно, нет.

Я знала, что это «Годы милосердия», еще до того, как увидела на корешке позолоченные буквы.

— Она любила эту книгу, — произнес Эллиот далеким голосом. — После того как все случилось, я много раз ее перечитывал. Думал, что если пойму героев, то пойму и Эстер. — Он вздохнул. — Но со временем впечатление стало стираться, как всегда происходит, когда возвращаешься к книге слишком часто.

— Эллиот, что произошло? — спросила я, усаживаясь на кушетку. — Что на самом деле случилось с моей бабушкой?

— Я знал, что вы захотите узнать. Потому и пригласил вас сюда.

Он встал и вышел на кухню.

— Чаю?

— Не откажусь.

Эллиот налил воду в электрический чайник, включил его в розетку на стене.

— Для начала сразу скажу, что никто не мог переубедить вашу бабушку. Она была вспыльчивой и решительной. Непреклонной. Если вобьет себе что-то в голову, то пиши пропало.

Я выпрямилась, на долю секунды подумав о Джеке. Может, прошлой ночью я неверно оценила ситуацию и, подобно Эстер, поторопилась с выводами? Неужели я на генетическом уровне обречена повторять ошибки?

— Мы с вашей бабушкой были помолвлены, — продолжил Эллиот. — Я экономил как мог, во всем себе отказывал, но купил ей то кольцо. Однако возникло недоразумение. Она решила, что у меня в Сиэтле появилась другая женщина.

— А она появилась?

— Конечно, нет! — ужаснулся он. — Эстер увидела меня с давнишней приятельницей. Она собиралась замуж и предложила мне купить у нее квартиру по цене гораздо ниже рыночной. Твоя бабушка всегда мечтала жить на Марион-стрит в доме с большими окнами и кухонным лифтом. Та квартира была идеальным вариантом. Я хотел сделать подарок Эстер в день нашего бракосочетания… Она меня опередила.

— Почему вы ей не объяснили? Сказали бы, что готовили сюрприз.

— Пытался, но разве Эстер переубедишь?

Я вспомнила, с какой болью Эстер описала эту сцену в дневнике. Представила себе ее полный отчаяния взгляд, когда она стояла на краю тротуара.

— Значит, она разорвала вашу помолвку?

— Вот именно, — сказал Эллиот с удрученным видом, словно рана еще болела, и даже сейчас, через шестьдесят пять лет, его мучает вопрос: почему все пошло наперекосяк и как нужно было поступить, чтобы повернуть время вспять?

— И она вышла замуж за другого?

— Да, — подтвердил он, глядя на свои сложенные на коленях руки. — Я долго злился, хотел уязвить ее побольнее. Половина женщин Сиэтла бегала ко мне на свидания, а я привозил их на остров, надеясь, что Эстер заметит. Она словно ничего не видела, и тогда я ушел на фронт. Но даже там от нее не избавился. Эстер терзала мое сердце в южной части Тихого океана. Я думал и мечтал только о ней. Она была в каждой частице моего бытия.

— Вы писали ей из армии?

— Один раз. — Его голос переполняли сдерживаемые эмоции. — Боялся, что ее муж найдет письма. Не хотелось вмешиваться в ее жизнь, но я должен был сказать о своих чувствах на случай, если вдруг не вернусь.

— Я знаю, что произошло, когда вы вернулись.

— Правда?

— Да, прочитала историю.

— Какую еще историю? — удивился Эллиот.

— Историю жизни Эстер, которую она описала в своем дневнике. Разве вы о нем не знали?

— Нет, хотя нисколько не удивлен. Эстер сочиняла изумительные истории. Хотела быть писательницей. — Он немного помолчал. — Разрешите взглянуть на ее дневник?

— Я не взяла его с собой. Могу прислать копию.

— Точно?

— Конечно. Думаю, Эстер бы не возражала. Она вас любила даже после… — Я запнулась, решая, стоит ли обсуждать историю из дневника с Эллиотом. — Да, вы не поможете определить, кто есть кто?

— Постараюсь, Эстер.

Я вздрогнула.

— Эллиот, вы только что назвали меня Эстер. Вообще-то, я — Эмили.

Он покачал головой, словно браня себя за невнимательность.

— Ох, простите, воспоминания…

— Ничего страшного, — улыбнулась я. — В дневнике Эстер называет своих лучших подруг Фрэнсис и Роуз. Это случайно не…

— Эвелин это Роуз, — не стал ждать вопроса Эллиот. — Разве вы не видели полное имя на памятных буклетах в день ее похорон? Среднее имя Эвелин — Роуз. В те годы ее все так звали.

Я кивнула.

— А Фрэнсис…

— Моя тетя. Это ведь моя тетя, так?

— Тогда она носила свое настоящее имя — Фрэнсис. Только спустя много лет ее прозвали Би.

— Так вы… — Я замолчала, обдумывая то, что хотела сказать. — Вы с моей тетей когда-то…

Эллиот прекрасно понял, что я имею в виду. Последовавшее молчание, во время которого он собирался с мыслями, лучше всяких слов дало понять, что вся эта история гораздо сложнее, чем кажется. Я понемногу начала понимать, какое тяжкое бремя несла Би в своей душе все эти годы; я увидела его в глазах Эллиота. Он вздохнул, словно надеялся, что разговор не коснется Би; теперь, раз уж мы заговорили о ней, ему придется рассказать всю историю.

— Для меня никогда не существовало никого, кроме Эстер. Остальные женщины были лишь декорациями. Но Фрэнсис… — Эллиот снова помолчал. — Она была другой, такой непохожей на Эстер. В какой-то миг мне показалось, что с ней я успокоюсь. Ваша тетя не хотела в меня влюбляться, да и мне это не приходило в голову. Фрэнсис много раз повторяла, что ненавидит себя за чувства к ухажеру своей лучшей подруги. Она очень любила вашу бабушку. — Его лицо вдруг исказила гримаса горя. — Мы все ее любили.

Он опустил взгляд на свои руки, затем снова посмотрел на меня.

— Ваша тетя испытала немало превратностей судьбы, но всегда желала счастья нам с Эстер. О своем счастье она не думала. В этом вся Фрэнсис. Однако было время…

— Какое время?

— Время, когда Эстер покинула меня — как я думал, навсегда, — а ваша тетя была рядом, и между нами произошло то, чего не должно было быть.

В комнате стало так тихо, что я слышала, как Эллиот потирает небритый подбородок.

— В ту ночь, когда пропала Эстер… — Глаза Эллиота наполнились слезами. — Она пошла к дому твоей тети и увидела нас через окно. — Он зажмурился. — Лицо Эстер до сих пор стоит у меня перед глазами. Ее взгляд, полный печали из-за предательства.

— Я знаю.

— Откуда?

— Прочитала в дневнике. — Я подошла к его стулу и присела рядом на корточки. — Не вините себя.

— Как же не винить? — пробормотал он сквозь слезы. — Я ее предал. Но, поверьте, если бы у меня была хоть малейшая надежда, что Эстер ко мне вернется… в общем, я бы не пошел тогда к Фрэнсис. Жизнь сложилась бы иначе. Однако все произошло не вовремя. У нас вечно все случалось не вовремя.

Он закрыл лицо ладонями.

— Послушайте, мне нужно знать, что произошло той ночью, — тихо сказала я.

Эллиот покачал головой.

— Простите, я думал, что смогу облегчить душу, если поговорю об этом. А теперь даже не знаю, хватит ли у меня сил.

Я опустила взгляд и только тогда поняла, что стискиваю кулаки.

— Эллиот, той ночью случилось что-то страшное, да?

Он кивнул.

— Вы должны рассказать. Ради Эстер.

Он вновь уставился на свои руки.

— Эллиот, пожалуйста, ответьте. В ту ночь с Эстер что-то случилось? Ее убили?

— Да! — воскликнул он, пряча лицо в ладонях. — Мы с Би ее убили!

Глава 17

Наверное, нужно было сразу уйти. Или выбежать на улицу и, оказавшись в безопасности, вызвать полицию. Представляю, что подумал бы диспетчер службы спасения, услышав: «Здравствуйте, я звоню, чтобы сообщить об убийстве моей бабушки в тысяча девятьсот сорок третьем году». Но я никуда не пошла — слишком странным выглядело признание Эллиота. Как он мог убить любимую женщину? Возможно, меня ошеломила категоричность утверждения, что Эстер мертва. Мертва. Это слово никак не соотносилось с жизнью, которую я для нее придумала. Более того, в глубине души я надеялась, что, возможно, она живет где-то далеко-далеко, Эллиот ее нашел, и они продолжают встречаться вне страниц дневника. Увы…

— Погодите, вы утверждаете, что убили Эстер?

Эллиот долго молчал.

— Да, все равно что убил. Эмили, сейчас настала самая тяжелая минута в моей жизни, когда я должен признаться, что виноват в ее гибели. Мы с твоей тетей виноваты.

— Не понимаю, — нахмурилась я.

— После того как Эстер уехала, мы с Би сильно испугались — не знали, куда она отправится или что сделает.

— И вы поехали за ней?

— Именно, — кивнул Эллиот.

— Но зачем?

— Би хотела попросить прощения, а я… наверное, хотел обнять Эстер, пока не поздно, и сказать, как сильно ее люблю, что мне нужна только она.

— Пока не поздно?

Глаза Эллиота затуманились.

— Би вела машину, я сидел рядом. Мы не знали, куда делась Эстер, и первым делом проверили паромную пристань. Машины там не было. Тогда мы прочесали Главную улицу, и снова ничего. Потом меня осенило. Я понял, куда поехала Эстер, — в парк. Мы с ней часто там гуляли.

— Значит, вы нашли ее в парке?

— Да. — Эллиот потряс головой, словно отгоняя мучительные воспоминания. — Все случилось так быстро!

— Что именно?

— Я увидел глаза Эстер, мельком, всего лишь отражение в зеркале заднего вида. И ее лицо. Я навсегда запомнил выражение ее лица в ту страшную ночь. Вот уже шестьдесят лет, как я закрываю глаза и вижу лицо Эстер, тот печальный и потерянный взгляд.

Под бременем прошлого у Эллиота задрожали руки.

— Расскажите, что было дальше. Я должна знать.

Он глубоко вздохнул.

— Машина Эстер стояла посредине парковки. Мы с твоей тетей выскочили и побежали к ней. Я просил Би остаться в машине, мне нужно было поговорить с Эстер наедине, однако Би и слышать об этом не хотела. Когда мы поравнялись с задней пассажирской дверью, Эстер завела мотор, а потом она…

— Что, Эллиот? Что она сделала?

По лицу Эллиота струились слезы.

— Было темно, очень темно. И еще туман. Густой туман.

— Эллиот, пожалуйста, не отвлекайтесь, — медленно произнесла я.

— Вспыхнули фары, и машина… — Он всхлипывал, казалось, каждое его слово наполнено страданием. — Нас с Би ослепило светом, а потом машина рванула с места прямо к обрыву и упала вниз. На наших глазах.

Я охнула. Господи, Эстер ведь ждала ребенка! Что с ребенком?

— Я бросился за ней, подбежал к краю, — продолжил Эллиот. — Думал, что смогу спасти Эстер, если она выжила. Хотел броситься за ней, но ваша тетя меня оттащила. Мы стояли на скале и смотрели вниз, на разбитую вдребезги машину. Потом загорелся мотор. Би только повторяла: «Она погибла, Эллиот, погибла».

— Вы не вызвали полицию и «Скорую помощь»?

Он покачал головой.

— Нет. Би меня отговорила. Испугалась, что нас обвинят в убийстве. Скажут, что это мы заставили Эстер сброситься со скалы.

— И что вы сделали?

Эллиот достал носовой платок.

— Уехали. Я был в шоке. Считал, что заслуживаю тюремного наказания. Чувствовал себя виноватым в гибели Эстер.

— А если она сразу не погибла? Если умирала там внизу в страшных муках? Вдруг вы успели бы ее спасти? Эллиот, может, Эстер направила машину со скалы только потому, что ждала вашей помощи?

Его взгляд молил о прощении.

— Эти вопросы будут преследовать меня до гробовой доски. Я видел разбитую машину — ужасное зрелище! Но именно от него мне чуточку легче — никто не выжил бы после такой аварии. Би была права. Уехав оттуда, мы приняли единственно верное решение. Нас обвинили бы в убийстве. Мы присутствовали на месте трагедии, и любой суд присяжных решил бы, что смерть Эстер — наших рук дело.

Я вздохнула.

— А Би? Думаете, она сожалеет о случившемся?

— Конечно! Частица ее души в ту ночь умерла. Би так и не стала прежней. Именно поэтому мы не общаемся, хотя столько лет прошло! Между нами слишком много воспоминаний, слишком много боли. Когда мы видим друг друга, то сразу вспоминаем ту ночь и Эстер.

В голове вдруг всплыла одна подробность из статьи о смерти Эстер: в разбитой машине, которую обнаружили у подножья скалы, никого не было.

— Эллиот, я прочитала, что тело Эстер так и не нашли. Правда?

— Да. Я тоже читал.

Может, он от меня что-то скрывает? Куда могло деться тело после такой жуткой аварии? Вдруг кто-то спустился и спас Эстер? Или она каким-то чудом не пострадала?

— Как вы думаете, что случилось?

— К сожалению, не могу сказать, что верил в ее спасение. Об аварии стало известно только на следующий день, и кое-кто утверждал, что тело унесло в море, в прекрасную водную стихию, которую Эстер так любила. — Эллиот замолчал, словно обдумывая эту версию, затем пожал плечами. — Другие считали, что ей удалось спастись. Не буду лгать, я тоже цеплялся за эту слабую надежду, но прошло слишком много времени. Если бы она выжила, то наверняка бы вернулась домой, на остров. Разве бросила бы она своего ребенка? И… и меня?

В тот миг я поняла: Эллиот не знает, что Эстер была беременна. Я промолчала: слишком жестоко ошеломить его новостью об отцовстве на шестьдесят с лишним лет позже, чем следовало. Вскоре он сам все узнает из дневника Эстер.

— Впрочем, есть одна маленькая деталь, — произнес Эллиот, и в его взгляде мелькнула надежда.

— Да?

— Наверное, она ничего не значит, но на всякий случай скажу: когда мы с Би выезжали из парка, у входа стояла какая-то машина.

— Вы кого-нибудь узнали?

— Я не уверен, однако подозреваю, что это был Билли, вернее, Билли Генри Мэттсон. Сейчас его все зовут просто Генри.

— Погодите… Тот самый Генри, что живет на берегу рядом с Би?

— Да. Вы знакомы?

Я кивнула. Значит, Билли это Генри. Я вспомнила, как он повел себя, когда разговор перешел на мою бабушку, и о фотографии, которая стояла у него на каминной полке, а потом таинственно исчезла. В дневнике Эстер считала его своим другом, но, похоже, он всегда появлялся неожиданно. Странно. Вдруг он ее преследовал? Меня передернуло. Нет, вряд ли. Даже если Генри обожал Эстер, он не стал бы прятать ее тело. А если все-таки… «Люди не всегда такие, какими кажутся». Я вспомнила, как однажды мы с Аннабель подслушали разговор двух шикарных женщин в фешенебельном манхэттенском ресторане. Увешанные драгоценностями, они выглядели светскими львицами, пока одна не выдала: «Я перепробовала разные марки, но самая лучшая — «Копенгаген». Люблю пожевать вечерком на террасе, когда дети спят».

У нас с Аннабель отвисли челюсти. Красотка жует табак, вроде тех строителей, что свистели нам вслед на улице! Подобное откровение звучит примерно так же, как новость о том, что отец твоей лучшей подруги, тренер футбольной команды, на самом деле трансвестит. Просто в голове не укладывается.

Нет-нет, только не Генри. Я старательно отгоняла дурные мысли. На острове моего детства порой бывало облачно и штормило, но сейчас здесь потемнело от тайн.

— Эллиот, я знаю, как себя чувствуешь, если не можешь докопаться до сути, — сказала я, вспомнив собственную поездку на Бейнбридж и заглядывая в встревоженные глаза пожилого человека. — Что вам подсказывает ваше сердце о судьбе Эстер после всех этих лет?

Он отвел взгляд.

— Большую часть жизни я пытался разобраться в этой истории… Увы, я знаю только то, что Эстер забрала с собой мое сердце. Забрала навсегда.

Я кивнула, испугавшись, что зашла слишком далеко.

— Не переживайте, я постараюсь найти ответы. Ради вас и Эстер, — пообещала я и, посмотрев на часы, встала. — Для меня большая честь познакомиться с вами. Спасибо.

— Не за что. Ах да, Джек собирался зайти после обеда. Может, подождете его?

— Джек?

— Ну да. Разве он вам не сказал?

— Э-э, да, — пробормотала я, захваченная врасплох. — К сожалению, мне нужно успеть на паром. Меня ждет Би.

— Жаль, что вы так быстро уходите, — огорчился Эллиот.

Мне захотелось остаться, но я вспомнила женщину, которая ответила на звонок в доме Джека, и сразу передумала.

— Извините, мне действительно пора.

Он уступил с разочарованным видом. Я помолчала, обдумывая, как лучше задать еще один вопрос.

— Послушайте, Эллиот, не хочу совать нос в чужие дела, но вы не знаете, что за женщина гостит у Джека? Может, подруга или родственница?

Эллиот озадаченно посмотрел на меня.

— Просто… — Я запнулась, теребя край свитера. — Просто вчера вечером я позвонила ему домой, а трубку сняла какая-то женщина. Я решила, что это странно.

Старик кивнул.

— Да, он говорил, что у него новая девушка.

— О! — вырвалось у меня.

Эллиот подмигнул.

— Даже не знаю, угомонится ли этот парень, когда в его жизни столько красивых женщин!

— Точно, — согласилась я.

Наверное, он хотел сделать мне комплимент, но его слова больно ужалили. Внезапно последние две недели с Джеком промелькнули в моем мозгу как дешевый бульварный роман, в котором меня обманули. Ну почему я такая наивная? Почему не догадалась раньше? Как я могла навыдумывать, чего на самом деле не было?

Поблагодарив Эллиота, я отправилась восвояси с тяжелым сердцем и кучей вопросов. Все, хватит с меня настоящей любви, решила я, пока ехала в такси к паромному причалу.

— Привет, детка, — сказала тетя, оторвавшись от кроссворда. — Ездила в город?

Я села напротив нее на диван.

— Нет, я была в Сиэтле.

— Ходила по магазинам?

— Навещала кое-кого.

Би бросила на меня удивленный взгляд.

— А я и не знала, что у тебя есть подруги в Сиэтле. Сказала бы мне, когда мы там были в прошлый раз, пригласили бы ее в гости.

Я покачала головой.

— Вряд ли бы он пришел.

— Он?

— Ну да. Эллиот Хартли.

Тетя уронила ручку на колени и посмотрела на меня так, словно я сказала что-то непростительное.

— Би, нам нужно поговорить.

Она кивнула. Я открыла рот, и слова полились сплошным потоком.

— Я знаю о бабушке. О своей настоящей бабушке. Би, я нашла ее дневник и читаю его с тех пор, как приехала сюда. Это история последнего месяца ее жизни, до самого конца. И только сегодня утром я узнала всех персонажей, узнала, что вы с Эвелин там были, и Генри тоже. Эллиот мне все рассказал.

Я говорила торопливо, почти лихорадочно, как будто пыталась втиснуть тайны всей жизни в один абзац. Знала, что еще чуть-чуть, и Би замкнется и уйдет, как обычно, когда кто-нибудь затрагивает неприятную тему.

— И ты ему поверила?

— А почему бы и нет? Моя бабушка его любила.

Тетин взгляд помрачнел.

— Я тоже, — произнесла она отстраненным голосом. — И видишь, как все обернулось.

— Би, я знаю о ее последней ночи на острове. Знаю, что она увидела вас двоих и как вы поехали за ней. — Я замолчала, тревожась из-за того, что должна была сказать. — Знаю, что вы бросили ее там. Би, как вы могли? А если она мучилась?

Би побледнела.

— Ужасная была ночь, — едва проговорила она слабым, изменившимся до неузнаваемости голосом. — Когда Эллиот пришел ко мне, я сразу поняла, что ему нельзя быть со мной. Мы оба это знали. Но твоя бабушка порвала с ним, а мне так хотелось очутиться в его объятиях! Я мечтала об этом еще со школы, но ему нужна была только Эстер. До той ночи, когда он захотел меня. — Она потрясла головой, словно сама мысль была наивной и глупой. — Ты хоть понимаешь, как это — жить с такими чувствами?

Я молчала.

— Я убедила себя, что все нормально, Эстер не будет возражать.

— Она увидела вас вместе, и…

— Я поняла, вернее, мы оба поняли, что совершили огромную ошибку.

— И вы погнались за ней.

Она кивнула и закрыла лицо ладонями, потом встала.

— Нет, не могу. Мы не будем это обсуждать.

— Би, подожди! Бабушкин дневник… ты его читала?

— Нет.

— Тогда как он здесь оказался?

Тетя посмотрела на меня безумным взглядом.

— Что значит — здесь?

— В этом доме. Я нашла его в тумбочке у себя в комнате.

Она покачала головой.

— Понятия не имею. Я тридцать лет туда не заходила. Это была любимая комната твоей бабушки. Я покрасила стены в розовый цвет для нее и ребенка. Знаешь, она хотела уйти от твоего деда.

— Би, почему ты отвела мне эту комнату, если не собиралась рассказывать о бабушке?

Би стояла с растерянным видом, словно исчерпала все ответы.

— Наверное, подумала, что ты имеешь право жить в этой комнате, ощутить присутствие Эстер.

Я кивнула.

— Ты должна прочитать ее дневник. Увидишь, что она тебя любила и простила.

— Где он? — спросила Би.

Казалось, она увидела призрака или сильно испугалась.

— Сейчас принесу.

Я сходила к себе в комнату и вернулась с тетрадью в красной бархатной обложке.

— Вот, держи.

Би взяла дневник. В ее глазах не было ни тепла, ни узнавания, только гнев, потом она разрыдалась.

— Ты ничего не понимаешь!

Я и вправду не понимала.

— Что именно, Би?

Она смахнула слезы.

— Что она сделала с нами! Через что мы прошли!

Я подошла к ней и положила руку на плечо.

— Расскажи, Би. Мне пора узнать правду.

— Правда похоронена, — процедила она, глубоко вздохнув. В ее глазах полыхала ярость. — Я должна уничтожить эту штуковину.

Она повернулась и ушла в свою комнату.

— Би, погоди!

Я побежала за ней, однако тетя торопливо захлопнула дверь и закрыла на защелку.

Я долго стояла под дверью, надеясь, что Би справится с давней болью, выйдет и мы наконец честно и открыто поговорим о моей бабушке, но Би так и не вышла. Провела у себя в комнате всю вторую половину дня. Вечером, когда чайки начали, как обычно, голосить перед ужином, я ждала, что тетя появится на кухне и будет хлопотать по хозяйству… Она не выходила. Я рассчитывала, что она сдастся после захода солнца и пойдет в ланаи, чтобы смешать себе коктейль, но ошиблась.

Пришлось открыть банку супа и посмотреть какую-то телевизионную драму, однако уже к девяти часам я зевала и размышляла о нынешнем марте. Я пробыла на острове почти три недели, столько всего случилось за это время, но многое пошло не так, как хотелось бы.

Да, я пообещала Эллиоту и бабушке, что найду ответы. Тем не менее, мне почему-то не пришло в голову, что Эстер просто захотела уйти из жизни. Кто я такая, чтобы ворошить прошлое? Ее прошлое?

Разочарованная, я решила больше об этом не думать. Джек оставил два сообщения на моем мобильнике. Я не ответила. Слишком устала от всех секретов — его, тетиных и бабушкиных. Похоже, пора возвращаться в Нью-Йорк. Я позвонила в аэропорт и поменяла дату вылета. В душе я понимала, что надо бы извлечь урок из дневника Эстер, остаться на острове и бороться за правду и свою любовь, но у меня просто не было сил.

Глава 18

Семнадцатое марта

На следующее утро я сообщила Аннабель по телефону, что возвращаюсь домой. Похоже, мой голос звучал чуточку печальней и разочарованней, чем я рассчитывала.

— Эмили, ты обещала себе месяц.

— Здесь все усложнилось. Би со мной не разговаривает, а Джек…

— Что случилось?

Я рассказала о своем визите к его деду и о том, что он сказал о другой женщине.

— А тебе не приходило в голову выслушать самого Джека?

— Только не сейчас, после того, что я пережила с Джоэлом. У меня слишком низкий болевой порог, Анни. Еще одного раза я не выдержу.

— Я лишь хотела сказать, что ты, возможно, слишком остро все воспринимаешь. Может, там ничего и нет.

— Вряд ли слова Эллиота пустяк.

— Ты права, — согласилась подруга. — Звучит подозрительно. А как же быть с историей твоей бабушки? Неужели ты отступишься?

— Нет, — солгала я. — Я могу заниматься поисками и в Нью-Йорке.

— А я считаю, что тебе нужно остаться. Ты не закончила работу.

— Какую еще работу?

— За нее и за себя. Ты еще не успокоилась, даже не плакала.

— Не плакала, — честно призналась я. — Наверное, и не надо.

— Надо.

— Анни, я приехала на остров, чтобы узнать правду о своей семье, а вышло сплошное расстройство и для меня, и для всех.

Она вздохнула.

— По-моему, ты сейчас прячешься от того, с чем должна встретиться лицом к лицу. Эм, ты сходишь с марафонской дистанции на последней миле.

— Пусть так. Я просто не могу больше бежать.

Рискнув выйти из комнаты, я заметила, что дверь в спальню Би все еще закрыта, и потому очень удивилась, увидев тетю за кухонным столом. Она ставила цветы в вазу.

— Правда, великолепные нарциссы? — весело спросила тетя, словно о вчерашнем позабыто.

Я кивнула и села за стол, боясь сказать лишнее.

— Любимые цветы твоей бабушки после тюльпанов. Она обожала весну, особенно март.

— Би, ты уничтожила дневник?

Мой голос дрогнул от горя. Я скорбела, что потеряла единственную вещь, связывающую меня с бабушкой и ее писательством.

Би пристально посмотрела на меня.

— Генри прав. Ты — вылитая Эстер, особенно когда сердишься.

Она пошла к своему креслу в гостиной и вернулась с дневником.

— Держи, — сказала она, вручая мне тетрадь. — Конечно, не уничтожила. Всю ночь читала и прочитала от корки до корки.

— Правда? — Я расплылась в такой широкой улыбке, что Би тоже улыбнулась.

— Да.

— И как тебе?

— Он напомнил, какой бесшабашной, импульсивной и замечательной была твоя бабушка, как я ее любила и как мне ее не хватает.

Я кивнула. Эти слова оставили в моей душе умиротворение, которое наверняка останется со мной, даже если Би больше никогда не заговорит о бабушке.

— Я хотела тебе все рассказать, как когда-то пыталась рассказать твоей маме, но так и не смогла, — было слишком больно. Я старалась не вспоминать тысяча девятьсот сорок третий год и все, что с ним связано.

Я еще раз кивнула и подумала о фиалках возле дома Генри.

— Те цветы в саду у Генри… — Я замолчала, пытаясь прочитать по лицу Би, что она чувствует. — Они напомнили тебе об Эстер?

— Да, детка. И мне, и Генри, — кивнула Би, оглядела комнату и глубоко вздохнула. — Как будто Эстер оказалась рядом и сказала, что у нее все хорошо.

Я ласково погладила ее по плечу. Шлюзы открылись, и воспоминания хлынули на свободу. Я поняла, что теперь можно задавать любые вопросы, и воспользовалась моментом.

— Би, та картина, что ты подарила… На ней ведь вы с Эллиотом?

— Да, — ответила она просто. — Поэтому я и отдала ее тебе. Не могла на нее смотреть. Она стала окном в жизнь, которой у меня никогда не было, и воплощением всех давних ошибок.

Я вздохнула, чувствуя, как вокруг сгущается печаль.

— Из-за этого тебе не понравились наши отношения с Джеком?

Она промолчала, но я все поняла по ее лицу.

— Би, я тебя не виню, правда.

Тетя ненадолго задумалась.

— Наверное, ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о той ночи.

Я кивнула.

— Было ошибкой думать, что я смогу занять место Эстер в сердце Эллиота. Глупое заблуждение! И еще никогда не прощу себе, что мы уехали, так и не попытавшись спасти Эстер. Каждый день я виню себя в ее смерти.

— Нет-нет, Би! Просто все произошло так быстро. Ты пыталась защитить Эллиота, я понимаю.

— Да, но я защищала его из эгоистичных побуждений, — возразила тетя, отводя взгляд. — Боролась за свои интересы. Я испугалась, что полиция отнимет его у меня, обвинив в убийстве. В общем, я уехала оттуда как можно быстрее, рассудив, что если Эстер направила машину в пропасть, то это ее выбор. Как же я на нее злилась! Эстер сделала все, чтобы ранить его как можно больнее. Сам Эллиот был в состоянии шока, и я хотела его защитить. Я не прошу прощения у тебя или Эстер, просто хочу, чтобы ты знала — если кого и винить в последствиях той ночи, то только меня.

Несколько минут мы молчали.

— А тебе не кажется странным, что тело Эстер так и не нашли?

— Я много об этом думала. Скорее всего, тело после аварии унесло в море. Залив стал местом последнего упокоения Эстер. И хорошо. Даже сейчас, поздно ночью, когда я слышу, как волны бьются о берег, я думаю о ней. Она там, где хотела остаться, Эмили. Эстер любила залив и его хрупких обитателей. Этот берег подарил ей вдохновение почти для всех рассказов и стихов. — Би показала на окно, выходящее на залив. — Только здесь у меня на душе стало спокойнее после всех этих лет.

Я кивнула.

— Да, вот еще… Эллиот сказал, что в ту ночь видел у парка машину Генри.

Би недоуменно посмотрела на меня.

— Ты о чем?

— Разве ты его не видела?

— Нет, я уверена, что его там не было.

— А если был? — Я вгляделась в ее лицо, ищи ответ. — Вдруг он что-нибудь знает?

— Ничего он не знает, — торопливо сказала тетя. — Даже не представляю, чего тебе наговорил Эллиот про Генри. Ну да, он любил твою бабушку, однако известие о ее смерти было для него таким же ударом, как и для всех остальных.

— Мне бы все равно хотелось поговорить с ним.

Би покачала головой.

— Милая, не стоит ворошить прошлое.

— Почему?

— Для него это больная тема.

Я вдруг подумала, что она защищает Генри, как той темной ночью хотела защитить Эллиота.

— Эстер оставила неизгладимый след в его душе. Ему слишком тяжело возвращаться к воспоминаниям. Если ты заметила, всякий раз, когда ты рядом, он ведет себя словно испуганная лошадь. Ты напоминаешь ему Эстер.

— Понимаю. Но, как ни странно, по-моему, бабушка хотела бы, чтобы мы побеседовали. Я уверена, что он знает больше, чем говорит.

— Не надо. Пусть все останется как есть.

— Нет, — покачала я головой. — Прости, Би, но я должна.

Тетя пожала плечами. По сути, она всегда была разумным человеком.

— Эмили, помни, что сделано, назад не переделаешь. Невозможно изменить прошлое. Не хочу, чтобы со всеми этими событиями ты упустила собственную историю. — Она на миг замолчала. — Ты ведь за этим сюда приехала?

Я молча кивнула.

Какое-то время мы сидели, слушая, как чайки мечутся над домом, хлопая крыльями, пока я не набралась смелости сказать Би, что я уезжаю.

— Я еду домой, в Нью-Йорк.

Похоже, она обиделась.

— Почему? Я думала, ты останешься до конца месяца.

— Ну да. — Я посмотрела на залив, сомневаясь в правильности своего решения. Вдруг я поторопилась? — Все стало таким сложным!

— Точно, — согласилась Би.

— Эти прекрасные недели помогли мне измениться, и я благодарна тебе за гостеприимство и любовь. Однако пора двигаться дальше. Наверное, мне нужно время, чтобы переосмыслить пережитое.

Тетя выглядела так, словно ее предали.

— А здесь нельзя?

Я подумала о Джеке, и моя решимость окрепла. Я покачала головой.

— Прости, Би.

— Что ж, ладно. Только не забудь — это твой дом. Помни, что я тебе сказала. Он твой уже сейчас и перейдет к тебе официально, когда меня не станет.

— Чего никогда не случится, — продолжила я с деланым смехом.

— Произойдет раньше, чем мы обе думаем, — сказала она обыденно.

Мое сердце заныло, подтверждая ее правоту.

Девятнадцатое марта

Мысли вертелись вокруг Эстер и Эллиота, Би и Джека. Еще я вспоминала маму и на другой день, свернувшись калачиком на диване в ланаи, набрала знакомый номер.

— Мам?

— Детка, как я рада тебя слышать!

Я вдруг осознала, что даже если я никогда не смогу понять ее полностью, теперь, благодаря бабушкиному дневнику, я буду смотреть на нее другими глазами.

— Мам, нам нужно поговорить.

— О Джоэле?

— Нет. — Я замолчала, собираясь с мыслями. — О твоей матери.

Она промолчала.

— Мама, я знаю об Эстер.

— Откуда? Твоя тетя сказала? Эмили, если…

— Нет. Я нашла одну вещь, которая раньше принадлежала твоей матери. Дневник, в нем она писала о своей жизни. Я прочитала его и знаю, что с ней случилось.

— Тогда ты знаешь, что она бросила нас, бросила меня.

Ее голос вдруг зазвенел от гнева.

— Нет, мама, она тебя не бросала. По крайней мере, не хотела. Дедушка выгнал ее из дома.

— Что?

— Он заставил ее уйти в отместку за то, что она сделала. Мама, той ночью, когда она исчезла, произошла трагедия. Я пытаюсь докопаться до истины ради тебя, ради Эллиота и…

— Зачем, Эмили? Зачем ты это делаешь? Почему не оставишь все как есть?

Похоже, она испытывала те же чувства, что и тетя, возможно, по той же причине. Они обе боялись.

— Не могу. У меня такое ощущение, что я должна найти ответы. Ради нее.

На другом конце линии замолчали.

— Мама?

— Эмили, много лет назад я тоже пыталась найти ответы, — наконец сказала она. — Больше всего на свете я хотела отыскать свою маму, встретиться с ней и, самое главное, спросить — почему она ушла, почему бросила меня. Поверь, я старалась изо всех сил! Но ничего, кроме пустоты и душевной боли, поиски не дали. Я решила, все, хватит, надо отпустить. А когда я это сделала, то поняла, что с островом тоже покончено, навсегда.

Я пожалела, что не могу посмотреть маме в глаза. Наверняка я увидела бы в них частицу той, кого она так долго искала.

— Я продолжу с того места, где ты закончила.

Мама глубоко вздохнула.

— Эмили, я так не хотела, чтобы ты об этом узнала! Меня тревожило, что ты многое у нее унаследовала: творческие способности, характер, даже внешность. Бабушка Джен тоже видела, что ты копия Эстер.

Мамины слова, будто иголкой с ниткой, сшивали разрозненные лоскуты моей жизни безупречным швом. Я вспомнила тот давний злосчастный день, когда бабушка Джен покрасила мои волосы, и поняла, что она испытывала отвращение не ко мне, а к моему сходству с Эстер. Оно так сильно пугало ее, что она решила поменять мою внешность. Подумать только, какую власть имела над ними Эстер!

— Бабушкина фата! — воскликнула я, вспомнив, как было обидно, когда мама не разрешила мне надеть семейную реликвию. — Почему ты не дала мне ее на свадьбу?

— Это было бы неправильно. Вот Даниэль — совсем другое дело! Я просто не могла отправить тебя под венец в фате бабушки Джен, ведь ты живое воплощение Эстер. Мне очень жаль, милая.

— Ничего, все в порядке.

— Мне так хотелось, чтобы ты была счастлива!

Я замолчала, тщательно обдумывая свои слова.

— Мам, есть еще кое-что.

— Что, детка?

Я зажмурилась, чувствуя тяжесть известия, которое собиралась обрушить на мать.

— В ту ночь, когда Эстер ушла из дома и исчезла, она была в положении.

Из трубки донеслись всхлипывания.

— Не может быть!

— Она ждала ребенка от Эллиота, того человека, которого любила. Обо всем написано в дневнике. Прости, я понимаю, как тебе тяжело это слышать.

Мама высморкалась.

— Все эти годы я злилась на мать, бросившую меня в младенчестве. Кто бросает своего ребенка? А теперь я хочу узнать только одно: любила ли она меня? Любила ли меня моя мама?

— Конечно! — ответила я без тени сомнения, решив, что маме нужно это услышать, и Эстер меня одобрила бы.

— Ты правда так думаешь, милая?

Ее голос — хриплый, искренний, без тени притворства — навсегда изменил мое мнение о маме. В глубине души она осталась маленькой девочкой, которая истосковалась по материнской любви. Я никогда не узнаю, какого труда маме стоило всю жизнь скрывать сердечную боль и комплексы брошенного ребенка, однако сейчас она не побоялась открыть свои чувства, и я ею восхищалась.

— Да, — твердо сказала я и потянулась к цепочке на шее. — Кстати, я тут кое-что нашла. Она наверняка хотела бы, чтобы эта вещица досталась тебе.

Я сняла кулончик в виде морской звезды, зажала в руке и кивнула сама себе. Да, Эстер была бы рада.

До отъезда остался час — мы договорились, что Би довезет меня до пристани, потом я паромом доберусь до Сиэтла, а оттуда уже самолетом в Нью-Йорк. Я упаковала чемодан, бережно спрятав сокровища, которые нашла на острове. Положила мамин детский альбом на косметичку, но потом покачала головой. Эта вещь не для Нью-Йорка, она должна остаться здесь, чтобы мама нашла ее, когда вернется.

Я вспомнила фото, которое оставила мне Эвелин, и решила, что мамин альбом — самое подходящее для него место. Прислонившись спиной к кровати, я открыла последнюю страницу, на которой не было ничего, кроме четырех черных уголков и написанного от руки слова «мама» в виньетке из цветочков. Я аккуратно вставила фотографию, закрыла альбом и бережно положила в ящик тумбочки. Как бы мне ни хотелось отдать альбом маме, сердцем я понимала, что она должна сама его найти.

— Вернусь через двадцать минут! — крикнула я и торопливо закрыла за собой заднюю дверь, прежде чем тетя успела возразить.

Мои мысли походили на зловещие свинцовые тучи, нависшие над пляжем. Что ответит Генри на мои вопросы? Видел ли он мою бабушку живой в ту злосчастную ночь? Что она сказала ему перед тем, как направить машину в пропасть?

Я поднялась по скрипучим ступенькам на крыльцо, не обращая внимания на затянутые паутиной окна и перекошенную дверную коробку, шероховатую и потрескавшуюся. Глубоко вздохнула, постучала и стала ждать ответа. Ничего. Когда я постучала еще раз, изнутри донесся какой-то шорох. Я нагнулась к окну и прислушалась: да, точно шаги, осторожные и торопливые. Приглядевшись, я заметила движение в задней части дома, потом хлопнула дверь. Я побежала за дом. В саду по-прежнему цвели фиалки, как будто чего-то ждали в своей мудрости или наблюдали. Из гаража выехала машина Генри, свернула на гравийную подъездную дорожку. Я кричала, махала руками, однако он нажал на газ, и машина скрылась в клубах пыли. На долю секунды я поймала его взгляд в зеркале заднего вида, но Генри так и не остановился.

— До свидания, милая! — По щекам Би текли слезы, когда она высадила меня у паромного терминала. — Как же мне не хочется, чтобы ты уезжала!

— Мне тоже.

Я должна была уехать, хотя оставляла на острове две незаконченные истории — свою и Эстер. В здешнем воздухе витали воспоминания и тайны, которые мешали дышать.

— Ты ведь скоро приедешь? — спросила тетя, глядя на меня печальными глазами.

— Конечно!

Если честно, я сомневалась, но хотела успокоить и поддержать Би. Я крепко обняла ее, потом вместе с другими пассажирами поднялась на паром. Под конец своего пребывания на острове я успела сделать еще одну вещь — положила в конверт с адресом Эллиота копию дневника Эстер, которую тщательно отксерокопировала в городе, и бросила письмо в почтовый ящик.

Я покидала любимый остров, не зная, вернусь ли сюда вновь, как много лет назад не знала моя бабушка.

Глава 19

Двадцатое марта

На следующий день я проснулась в своей нью-йоркской постели, вернувшись к своей нью-йоркской жизни и своим нью-йоркским проблемам, которые казались сущими пустяками в сравнении с ошеломительными событиями на острове Бейнбридж: нераскрытой семейной тайной и незаконченным романом с Джеком. Вернее, уже законченным, судя по тому, что он не прислал ни одного сообщения. Надежды на радушную встречу тоже не оправдались.

— Не надо было тебе уезжать, Эм! — заявила Аннабель в присущей только ей манере. — Возвращайся на остров!

— Я решила, что могу поразмышлять о жизни и здесь. Может, напишу что-нибудь.

— Не хочу показаться бестактной, дорогая, но, по-моему, ты это говоришь последние пять лет, — с изрядной долей сарказма заметила подруга.

Я опустила взгляд на свои руки и, как всегда, когда волнуюсь, стала теребить мизинец.

— Извини. Ты же знаешь, я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Конечно, знаю.

— Вот и отлично. — Она сделала паузу и хитро посмотрела на меня. — Потому что подружка невесты на моей свадьбе должна быть счастливой.

У меня отвисла челюсть.

— Ничего себе! Вы с Эваном?..

— Мы с Эваном и Херби Хэнкоком. — Подруга с гордостью подняла руку, демонстрируя кольцо. — Даже не знаю, как это вышло, Эм. Последние несколько недель мы практически не расставались, а потом он пригласил меня на концерт Херби Хэнкока и в антракте сделал предложение.

Хотя я искренне радовалась за подругу, внутри меня что-то дрогнуло. Ее счастье словно ярким лучом высветило мое одиночество.

— А как насчет того, что Эван не самое подходящее имя для супруга? — улыбнулась я.

— Черт с ним, рискну. К тому же он всегда может официально стать Брюсом. — Аннабель схватила жакет. — Извини, тороплюсь, надо еще забежать домой. Мы с Эваном сегодня ужинаем в ресторане «Вива».

Как бы я хотела, чтобы хоть кто-нибудь пригласил меня сегодня на ужин!

— Хорошо вам провести время.

— Да, пока не забыла — на кухне коробка с почтой.

Аннабель ушла, однако я не стала включать ноутбук или читать почту. Прошел час, потом второй и третий. Я свернулась клубочком на кушетке, не удосужившись снять пальто и туфли. Меня охватила безмерная усталость. Я укрылась шерстяным пледом, который тетушка Джоэла связала на нашу свадьбу. Он мне страшно не нравился, а отдать кому-нибудь не хватало духу. Плед был маленький и колючий, но меня знобило. Натянув плед до самого подбородка, я лежала головой на прохладной кожаной подушке и думала, как было бы хорошо, если бы Джек вдруг оказался рядом.

Двадцать первое марта

На следующее утро телефон затрезвонил раньше обычного. Звонок показался мне чем-то средним между скрежетом и пожарной сиреной. Я бросила взгляд на часы — две минуты девятого.

— Алло?

— Эм, это я.

Знакомый голос, только вот чей? Спросонья я не сразу вспомнила, где его слышала. В кафе? В кино? Вдруг до меня дошло, кто звонит, и мое сердце замерло. Вспоминая то утро, я до сих пор уверена, что земля на миг остановилась, когда я узнала голос бывшего мужа.

— Джоэл?

— Говорят, ты вернулась, — осторожно сказал он.

— Что значит, говорят? Откуда ты вообще узнал, что я уезжала?

— Послушай, — уклонился он от ответа, — ты наверняка думаешь, что я чокнутый, и хочешь бросить трубку, но, Эмили, я совершил ужасную ошибку. Мы должны встретиться. Мне нужно тебя увидеть.

Его голос звучал искренне и печально. Я ущипнула себя за руку, проверяя, действительно ли это происходит в реальности. Джоэл по-прежнему хочет меня, почему же я ничего не чувствую? Я села и потрясла головой, пытаясь вспомнить имя его новой пассии.

— Не выйдет. Во-первых, ты женишься. — Мне вдруг стало больно. — Да, кстати, спасибо за красивое приглашение на свадьбу. Так мило, я тронута.

Джоэл не заметил сарказма.

— Какое еще приглашение? — недоуменно спросил он.

— Не придуривайся, ты сам его прислал.

— Это какая-то ошибка! Я ничего не посылал! — Он замолчал на некоторое время, потом воскликнул: — Стефани! Поверить не могу, что она дошла до такой низости! Эм, она оказалась совершенно другим человеком. С тех пор как мы стали жить вместе, она словно помешалась, а тебя вообще не выносит. Думает, что я все еще люблю тебя, а я и…

— Джоэл, остановись.

— Всего полчаса! Выпьем по бокалу. Давай встретимся в семь вечера в том местечке… — Он тяжело сглотнул. — Рядом с нашим домом.

Я стиснула телефон.

— С какой стати я должна соглашаться?

— Потому… потому, что я по-прежнему тебя люблю.

Джоэл сказал это с такой беззащитной откровенностью, что трудно было не поверить. Я вцепилась в плед. Все во мне требовало, чтобы я устояла перед соблазном, но сердце велело согласиться.

— Хорошо.

Что ж, веская причина принять душ, надеть красивые босоножки на ремешках и выпить с Джоэлом один коктейль, решила я. Только один, не больше.

Входя в бар, где мы договорились встретиться, я впервые за долгое время чувствовала себя красивой. Может, остров на меня так повлиял или то, что Джоэл захотел вернуться, не знаю. Во всяком случае, многое изменилось с тех пор, как мы виделись в последний раз, и мне было интересно, заметит ли перемену Джоэл.

Я увидела его на другом конце зала возле барной стойки. Он стоял совсем как тогда, много лет назад, когда мы впервые встретились: слегка сгорбив плечи и опираясь на локоть, улыбаясь своей фирменной улыбкой. Такой же красивый и такой же опасный. Идя ему навстречу, я вдруг подумала, что могу оставить при себе этого человека, и на какой-то миг мне стало страшно.

— Привет!

Джоэл обнял меня за талию и чмокнул в щеку. Я не отстранилась. То, как он меня поцеловал, как я встала с ним рядом, — мы оба действовали на автопилоте, подчинялись мышечной памяти.

— Потрясающе выглядишь! — воскликнул он, провожая к столику в углу бара, который на самом деле был вовсе не баром, а престижным ночным клубом. Джоэл вечно таскал меня в подобные заведения, когда мне хотелось заказать еду на дом, забраться вдвоем в постель и весь вечер смотреть по телевизору развлекательные шоу. — Ты голодна?

— Нет, — ответила я, несколько удивившись собственной категоричности. — Но я выпью с тобой, как и обещала.

Он улыбнулся и заказал мой любимый коктейль: «Грязный мартини» с дополнительной порцией оливок. Мы сели, я огляделась. Вокруг было полно женщин — красивых, в элегантных нарядах, с роскошными волосами и идеальными телами, однако в кои-то веки Джоэл смотрел только на меня.

Принесли напитки, и я пригубила свой мартини. Раз уж это мой последний коктейль в компании Джоэла, можно растянуть удовольствие и пить медленно.

— Как там Стефани?

Он опустил глаза на сложенные на коленях руки, затем перевел взгляд на мое лицо.

— У нас все кончено. Я сдуру решил, что это любовь. Помрачение нашло. Никакой любви и в помине не было. Я не люблю Стефани и никогда не полюблю. Теперь я понимаю, что совершил ужасную ошибку.

Не зная, что сказать, я вначале молчала, но с каждой минутой злилась все сильнее. Не выдержав, я стукнула ладонью по столу.

— Какого ответа ты ждешь? Ты предпочел мне другую и думаешь, что можно просто так прийти и заявить: «Ой, прости. Я поразвлекся, а теперь хочу вернуться»? Не выйдет.

— Никогда себе этого не прощу, — с несчастным видом сказал Джоэл, потом откашлялся и продолжил: — Стефани в прошлом. Мне нужна только ты. Впервые в жизни я безоговорочно в чем-то уверен.

Не похоже на мимолетный порыв, подумала я. Нет, это мольба человека, который потерял самое дорогое, что у него было. И потому я решила выслушать до конца.

— Пожалуйста, пойми! Возможно, это наш второй шанс. Мы могли бы быть вместе и любили бы друг друга еще крепче. Только бы ты меня простила!

На его глаза навернулись слезы.

— Эй, все в порядке! — Склонив голову набок, я улыбнулась. — Я решила тебя простить еще до того, как пришла сюда.

У Джоэла просветлело лицо.

— Правда?

— Да.

Глядя на меня щенячьим взглядом, он взял меня за руку. Я не противилась.

— Так что скажешь, Эм? Можно я вернусь домой?

Я вспомнила, как много лет назад Эстер и Эллиот стояли на тротуаре у отеля «Лэндон-парк». Какой урок я извлекла из этой сцены? Что нам с Джоэлом нужно начать все сначала? Судя по его преданному взгляду, мы могли бы пережить эту бурю. Могли бы быть вместе. Много людей продолжают жить вместе после измены, мы не первые и не последние. Но на меня вдруг снизошло откровение: я не хочу. Последние несколько недель на острове Бейнбридж исцелили меня, хотя я не сразу это поняла. Зато теперь все стало ясно.

— Я простила тебя, Джоэл, однако с нашим браком покончено, — мягко сказала я.

Он растерялся.

— Но…

— Надо двигаться дальше. — Я посмотрела на свой пустой бокал. Я обещала Джоэлу выпить с ним по бокалу и сдержала обещание. Теперь все. — Извини, мне пора.

— Погоди, давай еще по одному коктейлю…

Он поднял руку, подзывая официантку. Я встала.

— Нет, я ухожу.

Джоэл бросил на стол пятидесятидолларовую купюру и вышел за мной на улицу.

— Я прочитал эту книгу.

— Какую книгу? — спросила я, поворачиваясь к нему.

— «Годы милосердия». Жаль, что не прочитал ее раньше. Может, тогда бы я понял, я бы знал, что… как сделать, чтобы мы снова были вместе.

У меня заныло сердце, когда я взглянула на его красивое лицо, на которое падал свет уличного фонаря. Рельефный подбородок с тенью щетины — легкая небритость всегда шла Джоэлу! — выразительные, как у олененка, глаза, румянец на щеках. Стояла изумительная нью-йоркская мартовская ночь, тихая и безлюдная. Ни души вокруг, только мы с Джоэлом и вязы.

— Мы стали похожи на Джейн и Стивена, героев книги, — продолжил он, воспользовавшись моим молчанием. — Я решил, что ты меня не любишь, решил, что ты изменилась. Вот почему я…

Опять Стефани. Непреодолимый барьер. И вдруг я поняла, что мне уже все равно, и Стефани не имеет никакого отношения к заключительному акту нашей с Джоэлом истории.

— Я должен был догадаться, должен был…

— Джоэл, не нужно, не вини себя, — перебила я, ласково кладя руку на его плечо.

Он посерьезнел.

— У нас все могло бы быть — дети, золотая свадьба, дом за городом. Все бы сложилось, как у Джейн со Стивеном. И у нас еще есть шанс.

Я покачала головой. Мы не Стивен и Джейн. Да, их брак подвергся испытанию, но они выстояли и прошли весь путь, объединенные в прекрасный союз дружбой и уважением друг к другу. Нет, мы с Джоэлом — как Джейн и Андре, чья любовь не выдержала испытания временем.

— Да, Джейн и Стивен смогли. Но мы… У нас ничего не вышло бы, Джоэл. Разве ты не видишь? Наша история закончится по-другому.

Джоэл вгляделся в мое лицо ищущим взглядом. В его широко распахнутых глазах застыла печаль.

— Что сделать, чтобы ты мне поверила?

Я покачала головой.

— Ничего не нужно, прости.

И тогда он обнял меня за талию и притянул к себе. Я чувствовала тепло его тела, пока он меня целовал. Я закрыла глаза, отдавая должное минуте, о которой когда-то мечтала. Перед моим мысленным взором промелькнули Джейн и Стивен, Эстер и Эллиот. Они все были со мной… а потом их заслонило лицо Джека, и у меня дрогнуло сердце. Я отстранилась от Джоэла.

— Извини.

Он понимающе кивнул, глядя на меня как на единственную женщину во вселенной. Таким я и хотела его запомнить.

— Я всегда буду тебя любить!

Меня бросило в дрожь. То же самое Андре говорил Джейн в самом начале книги. Джоэл вложил в свои слова любовь и обещание, но вместо того, чтобы тронуть мою душу, они помогли мне укрепиться в своем решении.

— Прощай, Джоэл!

Мой голос утонул в свисте разгулявшегося ветра. Ветви вязов раскачивались под его порывами, словно махали нам на прощание. Мы с Джоэлом оба знали, что в этот раз расстаемся навсегда.

Домой я шла в приподнятом настроении. Впервые за долгое время у меня было легко на душе, с которой я наконец-то сбросила тяжкий груз. Перед тем как подняться к себе, я проверила почтовый ящик, ничего не нашла, а потом вспомнила, что Аннабель упоминала коробку с почтой на кухне. Дома я положила пальто на кресло, придвинула к столу стул и разложила почту на три стопки: счета, рекламный мусор и письма, адресованные Джоэлу. Между двумя предложениями открыть кредитную карту я нашла желтый конверт. На нем современная марка соседствовала с трехцентовой, которая выглядела как привет из прошлого. Обратного адреса на конверте не было, а мой кто-то написал шариковой ручкой и, похоже, совсем недавно. Я поспешила открыть конверт, едва не разорвав тонкую бумагу. Внутри лежал один-единственный листок, исписанный самым красивым почерком, который я когда-либо видела.

«31 марта 1943 г.

Здравствуйте!

Я пишу Вам, не зная, кто Вы, где Вы находитесь или как мы с Вами связаны. Тем не менее, я точно знаю, что по какой-то необъяснимой причине наши души пересеклись, и волей вышних сил мы вместе переживаем эту минуту, хотя нас разделяет много-много лет. Должно быть, Вы уже прочитали мой дневник, в котором нет ничего, кроме метаний моего сердца. Не знаю, найдете ли Вы или кто-то другой в нем что-нибудь интересное, но один умный человек сказал, что однажды эти записи кому-нибудь понадобятся, и я верю, что Вам они действительно пригодились. Возможно, меня уже не будет, когда дневник попадет к Вам, и потому делайте с ним, что хотите.

Я оставляю Вас с мыслью, к которой сама пришла только после того, как совершила немало ошибок: большая любовь выдерживает испытание временем, расстоянием и страданиями. Даже когда кажется, что все потеряно, настоящая любовь продолжает жить. Теперь я точно это знаю; надеюсь, и Вы тоже.

С любовью из далекого прошлого,

Эстер Джонсон».

Я прижала руку к сердцу. Настоящая любовь продолжает жить. Это оказалось правдой и для Джейн из книги «Годы милосердия», и для Эстер, моей бабушки.

Сквозняк из окна легонько коснулся моей щеки, и по телу пробежал холодок. Странная штука время. Прошла целая жизнь с тех пор, как Эстер написала это письмо, — для меня. Она верила, что через много лет я прочитаю оставленные мне слова. Любовь и благодарность к бабушке, которую я никогда не знала, переполняли мою душу. Да, но кто переслал ее письмо? И как же ее дочь, моя мама? Неужели она была просто случайностью? Жертвой большой любви?

Эстер считала, что большой любви не страшно испытание временем, и ее слова перекликались со словами Эллиота. Неужели они по-прежнему любят друг друга после долгих лет разлуки? После всех размолвок и непонимания? После того, что случилось?

Вернувшись к остальной почте, я нашла на дне коробки адресованный мне толстый конверт из плотной бумаги. На нем стоял штемпель «Остров Бейнбридж». Я вытащила содержимое и развернула первую страницу.

«Дорогая Эмили!

Я хотел, чтобы ты получила эти письма, когда приедешь домой. Они от твоей бабушки Эстер. Я мог бы отдать их тебе на острове, но не знал, закончила ли ты дневник. Эвелин сказала мне, что ты читаешь. Рад, что ты его нашла. Я в этом не сомневался. Как только я увидел тебя на паромной пристани в ту ночь, когда ты приехала, я сразу понял, кому предназначались слова Эстер. После долгих лет ожидания знака свыше появилась ты. Поэтому на следующее утро, когда ты еще спала на диване, я пробрался в дом твоей тети. Пока она была в саду, я зашел в комнату, где ты остановилась, и оставил там дневник. Если бы Би знала, что я намерен сделать, то наверняка запретила бы. Я ничего ей не сказал.

Конечно, я должен был бы поговорить с тобой лично; прости мою слабость. Эмили, ты так похожа на Эстер, что в твоем присутствии я вспоминал, как сильно ее любил, но еще чаще о том, как она отвергала мою любовь.

Тебе, наверное, интересно, что случилось в ночь, когда исчезла Эстер, и если ты поняла, что я тоже там был, то, возможно, задаешься вопросом, есть ли на моих руках кровь. Настало время внести ясность. Я никогда ничего не говорил ни твоей тете, ни Эвелин, ни, само собой, Эллиоту, но ты должна знать. Я старею — все мы стареем! — и не хочу унести эту тайну в могилу, как хотела твоя бабушка. Пора правде выйти наружу. Пусть история живет дальше, наверняка сама Эстер была бы не против.

Той ночью в тысяча девятьсот сорок третьем году я заезжал к другу неподалеку от дома Эстер и Бобби. Я услышал крики, когда шел к машине, а потом увидел, как Бобби вытолкал Эстер на крыльцо и захлопнул дверь. Ужасное зрелище! Эстер выглядела такой несчастной, что у меня сжалось сердце. Когда она, сама не своя, уехала, машина виляла из стороны в сторону. Я испугался, что Эстер может наделать глупостей, и поехал за ней сначала к дому Эллиота, потом к Би, а затем в парк. Она сказала мне, что хочет покинуть остров, но так, чтобы ее никогда не нашли.

Эстер придумала, как инсценировать свою смерть, чтобы никто, а особенно счастливая парочка, Би с Эллиотом, не стали ее искать. Она хотела начать жизнь с чистого листа. Идею инсценировки подсказала весьма рискованная игра, популярная у некоторых старшеклассников. Суть ее в том, что две старые машины несутся навстречу друг другу, пока одна не свернет. Эстер собиралась разогнать машину и выпрыгнуть из нее перед тем, как та упадет со скалы. Я умолял Эстер не делать этого. Если бы она только захотела, я бы сбежал вместе с ней. Я так ее любил! Но у нее были другие планы — драматическое исчезновение, которое причинит боль тем, кого она любила, и новая жизнь в одиночку.

Полный тревоги, я ждал в своей машине у входа в парк, когда Эстер завела мотор. Мимо промчались Би с Эллиотом, и я боялся, что Эстер их увидит и сотворит что-нибудь ужасное. Все, что случилось позже, было как в тумане. Би остановила машину. Эллиот вышел и стоял с раскрытым ртом. У меня до сих пор мороз по коже, когда вспоминаю, что сделала Эстер. Направила машину прямо в пропасть. Миг, и ее не стало.

Эллиот закричал. Никогда не забуду, как он стоял и кричал. Би тоже была потрясена, но поступилась своим горем ради Эллиота. Твоя тетя — хороший человек, Эмили. Ты, наверное, уже это поняла. А той ночью самым важным для нее было спасти Эллиота от уголовного обвинения. Она втащила его в машину, и они уехали. У меня в памяти навсегда осталось лицо Эллиота, искаженное страданием. Я долго пытался смириться с тем, что произошло, и понял, что мне жаль Эллиота. Что может быть хуже, чем увидеть, как твоя любимая сводит счеты с жизнью, и не спасти ее? Знаю — каждую ночь сцена гибели Эстер встает у него перед глазами и это его наказание за все, что он сделал.

А Эстер выжила. Когда я подбежал к краю скалы, чтобы взглянуть на разбитую машину, кусты слева зашевелились, и оттуда, вся в синяках и ссадинах, выбралась твоя бабушка. Каким-то образом ей удалось выкатиться из машины, прежде чем та рухнула со скалы. Все получилось. Можешь представить мою радость и облегчение, когда я увидел Эстер живой и почти невредимой.

Она попросила меня отвезти ее к парому. «Хочу начать все с нуля», — сказала она. Вручила мне тетрадь в красной бархатной обложке и объяснила, какая это важная вещь. Взяла с меня обещание хранить дневник, пока не придет время его отдать. Вот я и берег его все эти годы.

Я умолял твою бабушку остаться, но она приняла решение, а переубедить Эстер, как ты знаешь, невозможно. Прошло много месяцев, прежде чем она мне написала, и честно говоря, я уже предполагал самое худшее. Но потом стали приходить письма, сначала из Флориды, потом из других, более экзотичных мест, вроде Испании, Бразилии или Таити. Эстер поменяла имя, покрасила волосы, а самым ошеломляющим стало известие о том, что она родила девочку, Лану».

Мое сердце учащенно забилось. Лана! Я сразу вспомнила это имя. Клиентка Джека, он про нее говорил. Теперь понятно, почему она интересовалась Джеком и его картинами. Должно быть, хотела через него выйти на Эллиота. Головоломка сложилась, и я продолжила чтение.

«Конечно, Эстер спрашивала о дочери, твоей маме, а я поддерживал отношения с твоим дедом, — по крайней мере до того, как он с новой женой уехал с острова, — и сообщал ей все новости. Знаю, это служило ей большим утешением.

Эстер не хотела, чтобы кто-то узнал, что она жива, но под конец попросила меня передать добрые пожелания Би, Эвелин и Эллиоту, сказать, как она их любит и часто вспоминает. Стыдно признаться, но я так ничего и не передал. Не мог себя заставить. Вряд ли бы они вынесли правду после стольких-то лет, а еще я боялся, что обо мне подумают, ведь я так долго скрывал истинное положение дел. В своих сердцах они уже похоронили Эстер. Хотя, если честно, письма Эстер были единственной ниточкой, которая связывала меня с ней, и я не хотел ни с кем делиться. Ни с Би, ни с Эвелин, и, уж конечно, ни с Эллиотом.

Письма перестали приходить несколько лет назад, и мне их очень не хватает. Я много думал, где сейчас Эстер, все ли у нее в порядке, да и вообще, жива ли она? На последних письмах она не писала обратный адрес, и все мои попытки найти ее провалились. Как ни печально, дорогая Эмили, но я думаю, что она умерла.

Посылаю тебе письма Эстер и надеюсь, что ты получишь от них такое же огромное удовольствие, как когда-то я, и что они помогут тебе понять Эстер и полюбить, как любил ее все эти долгие годы. Они полны жизни, надежды и ожиданий, но между строк сквозит печаль и сожаление. Ты увидишь, что твоя бабушка была особенной, совсем как ты.

С уважением,

Генри».

Я откинулась на спинку стула и вздохнула, прижимая к груди бабушкины письма. Значит, той ночью она не погибла. Она инсценировала свою смерть, а Генри ей помог. Мне не терпелось рассказать об этом Эллиоту, но потом я засомневалась. Каково будет ему услышать, что все эти годы Эстер писала Генри? Поймет ли он? Простит ли Эстер?

Заглянув напоследок в конверт, я обнаружила там что-то в упаковке из плотного картона. Когда я ее сняла, то увидела фотографию, которая когда-то стояла на каминной полке в доме Генри. На снимке была бумажка с надписью:

«Я подумал, что тебе понравится эта фотография твоей бабушки. Такой она навсегда осталась в моем сердце».

Положив фотографию на стол, я взяла пачку писем, намереваясь прочитать их от строчки до строчки.

Двадцать пятое марта

— Давненько вас не было!

Этими словами меня встретила мой психотерапевт Бонни, когда несколькими днями позже я пришла на прием. Она настаивает, чтобы ее звали Бонни, а не доктор Арчер, что я и делаю, правда, неохотно.

— Да уж, — ответила я, вцепившись в подлокотники кресла, обтянутого синей саржей, и, как всегда в присутствии Бонни, испытывая чувство вины. — Извините, что не приходила. Пришлось неожиданно уехать.

Я рассказала ей обо всем: об острове Бейнбридж, Би, Эвелин, дневнике, Греге, Джеке, Генри, встрече с Эллиотом и о Джоэле тоже. А еще о том, что провела последние дни в размышлениях о случившемся.

— Понимаете, что я вам больше не нужна? — спросила она, когда я закончила.

— Что вы имеете в виду?

— Вы нашли ответы.

— Правда?

— Конечно.

— Но я по-прежнему не могу писать. Не получается.

— Теперь получится. Идите домой и убедитесь.

Бонни оказалась права. Вернувшись домой, я вытащила ноутбук и начала работать. Я стучала по клавишам весь день, не обращая внимания на шум дорожного движения за окном, пропустив обед, а потом и ужин, до поздней ночи. Не останавливалась, пока не перепечатала историю Эстер от начала до конца. Прежде чем закрыть ноутбук и лечь спать, я долго глядела на последнее предложение. Дневник закончился, но история любви продолжалась. Я чувствовала это всем сердцем. Глубоко вздохнув, я перевела курсор на чистую страницу. Меня охватила решимость дописать эту историю, хотя я пока не знала, каким будет финал. Я должна была ее закончить ради Эстер. Ради Эллиота. Ради Би, Эвелин, Генри, дедушки, бабушки, мамы и ради себя тоже.

Тридцатое марта

Вернувшись в Нью-Йорк, я старалась не думать о Джеке, но, куда бы ни повернулась, мне везде мерещился он. Я не могла избавиться от его присутствия. Может, именно это имели в виду Эллиот и моя бабушка, когда говорили о вечной любви? И все же история Эстер закончилась не так, как ей хотелось. Неужели надо смириться и жить дальше, спрятав любовь глубоко в сердце?

Днем я позвонила Аннабель на работу и предложила вместе пообедать.

— Мы даже не отпраздновали твою помолвку!

Условились встретиться в ресторанчике недалеко от моего дома. Официантка усадила меня за столик, а через десять минут в зал влетела Аннабель.

— Прости! Позвонила мама Эвана, а она любит поболтать.

— Рада тебя видеть, Аннабель! — улыбнулась я.

— Хорошо съездила на остров? Ну да, я знаю, столько всего произошло, но ты рада, что вообще поехала?

— Да, — кивнула я.

— Какие теперь у тебя планы?

— Я точно знаю, что должна сделать.

— Да?

— Я собираюсь закончить книгу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я закончу историю Эстер. Напишу заключительную главу.

Аннабель улыбнулась.

— Эту историю скрывали много лет; я теперь в некотором роде отвечаю за то, чтобы она получила достойное завершение.

Аннабель коснулась моей руки.

— И закончив ее, ты покончишь со своими проблемами.

Я кивнула.

— Благодаря тебе.

— Я только посадила тебя в самолет, — возразила подруга. — Остальное ты сделала сама.

— Анни, я чуть было не стала одинокой неудачницей с кучей кошек. Представляешь меня в окружении девятнадцати кошек?

— Представляю. Кто-то должен был тебя спасти от этой участи.

Мы рассмеялись, потом Аннабель опустила взгляд.

— Когда ты уезжаешь?

— Куда?

— На остров Бейнбридж.

В глубине души мы обе догадывались, что я уеду. Вот только когда и при каких обстоятельствах?

— Понятия не имею.

Впрочем, и день, и время уже определились, хотя я этого еще не знала.

Я вернулась домой после трех. На автоответчике мигал огонек, и я нажала на кнопку, чтобы прослушать сообщение.

«Эмили, это Джек».

У меня волосы встали дыбом.

«Я не сразу узнал о твоем отъезде, и потребовалось какое-то время, чтобы найти этот номер. Я был в полной растерянности из-за того, что ты уехала не попрощавшись, но потом поговорил с дедом. Он рассказал о твоем визите, и я понял, что произошло. С недавних пор память его подводит, так что, если он сказал обо мне какую-нибудь глупость, не принимай это всерьез».

Сообщение оборвалось, и сразу зазвучало другое.

«Прости, это снова я. Хочу объяснить про ту ночь. Это ведь ты звонила, да? Надеюсь, что у тебя не сложилось неверное представление. Я работал над картиной, у меня все руки были в желтой краске, вот клиентка и взяла трубку. Пожалуйста, поверь мне! Здесь нет никаких романтических отношений. Эмили, ей за шестьдесят! Может, теперь тебе станет легче?»

На какое-то мгновение Джек замолчал.

«Но я действительно что-то скрывал, и мы должны об этом поговорить».

Он снова сделал паузу.

«Эмили, я скучаю. Ты мне нужна. Я… я тебя люблю. Вот, я все сказал. Пожалуйста, позвони».

Посмотрев на определитель, я торопливо набрала номер. Джек меня любит!.. Телефон звонил и звонил, но никто не брал трубку. Тогда я сделала лучшее из того, что оставалось: позвонила в аэропорт и заказала билет в Сиэтл на следующий день.

— Обратный билет нужен? — спросили меня.

— Нет, — ответила я, не раздумывая.

После того как я торопливо собрала сумку и застегнула молнию, мне показалось, что я забыла нечто важное. Пройдясь по квартире и мысленно проверив по списку все вещи, я поняла, что не положила в чемодан «Годы милосердия». С самого возвращения в Нью-Йорк я думала об этой книге, и мне не терпелось перечитать ее в свете истории Эстер.

Книга терпеливо ждала на полке в гостиной. Я достала ее, села на диван и прочитала несколько страниц. Посмотрела свежим взглядом на титульный лист и вдруг увидела выцветшую надпись черными чернилами, которую раньше не замечала. Я поднесла книгу к глазам. Надпись гласила: «Эта книга принадлежит Эстер Джонсон».

Глава 20

Тридцать первое марта

Помню, в старших классах рассказывали о девочке, которая поехала в Сиэтл с друзьями, но опоздала на паром и не успевала попасть на остров к десяти часам, когда ее встречали родители. Следующий паром ожидался только через час, а строгий отец наверняка запретил бы ей гулять или еще что похуже. Девчонка запаниковала и когда увидела, что паром отходит от причала, швырнула свою сумку, а потом прыгнула сама. Только вот оказалась она не на палубе, а в воде. Ее отвели в медпункт и отправили домой со сломанным запястьем и синяком на подбородке. Девочку звали Кристалина. Я вспомнила ее имя, услышав паромный гудок. Я как раз подбегала к терминалу, когда паром отчалил. Мое сердце ухнуло вниз.

Большую часть последних тринадцати часов я либо томилась в аэропортах, либо летела; добравшись до пристани и увидев, что я опоздала буквально на считаные секунды, я всерьез подумала, а не прыгнуть ли мне в стиле Кристалины? Правда, потом я посмотрела на неспокойное море и решила, что остров никуда не денется. Джек тоже. Или нет?

Судно причалило в восемь двадцать пять вечера. Никто меня не ждал, кроме одинокого такси.

— Довезете до Хидден-Коув-роуд? — спросила я водителя.

Он кивнул и взял мою сумку.

— Смотрю, вы путешествуете налегке. Ненадолго в наши края?

— Пока не знаю.

Он снова кивнул, словно понял, что я имею в виду.

Я показала дорогу к дому Джека, но когда мы подъехали, ни одно окно не светилось.

— Похоже, никого нет дома, — заметил водитель, констатируя факт.

Меня покоробило, когда он предложил уехать.

— Подождите еще минутку.

В кино обычно за подобным диалогом следует сцена воссоединения — мужчина и женщина бросаются друг другу в объятия, губы сливаются в поцелуе. Я постучала в дверь и подождала пару минут, затем постучала еще раз.

— Эй, кто-нибудь есть дома? — прокричал из машины водитель.

Не обращая на него внимания, я постучала снова. Сердце бешено колотилось, и я слышала его стук. Ну давай же, Джек, открывай!

Спустя еще минуту я поняла, что он не ответит. Или его нет дома. Меня вдруг охватило чувство безысходности. Я села на крыльцо и уткнулась лицом в колени. Что я здесь делаю? Как случилось, что я полюбила этого человека? На ум вдруг пришла строка из «Годов милосердия», которая мне всегда нравилась: «Любовь — не тепличный цветок, неохотно распускающий бутоны, а сорняк, который неожиданно расцветает на обочине».

Я не виновата в том, что люблю. Любовь возникла сама собой, и теперь ее не остановить. От этой мысли у меня потеплело на душе, хотя я по-прежнему сидела одна на холодном крыльце.

— Мисс, у вас все в порядке? — спросил таксист. — Если вам некуда идти, я позвоню жене. Она приготовит постель, переночуете у нас, не бог весть что, но хоть какая-то крыша над головой.

Похоже, у всех жителей острова доброта в крови… Я подняла голову и собралась с силами.

— Спасибо большое, вы очень добры. Здесь недалеко живет моя тетя, я поеду к ней.

Таксист высадил меня у дома Би. Расплатившись, я какое-то время стояла с сумкой в руках, глядела на дом и думала, правильно ли я поступила, что вернулась. Потом подошла к передней двери, убедилась, что в доме горит свет, и вошла.

— Би?

Она все так же сидела на стуле, словно я никуда не уезжала.

— Эмили! — Би встала, чтобы меня обнять. — Какой сюрприз!

— Я должна была вернуться.

— Даже не сомневалась, что так оно и будет. А одна из причин твоего возвращения случайно не Джек?

— Я заезжала к нему, но его нет дома.

Би посерьезнела.

— Это из-за Эллиота.

От того, как тетя произнесла его имя, у меня по рукам побежали мурашки.

— Он заболел. Недавно звонил Джек. Хотел, чтобы я знала… — Голос тети дрогнул, выдавая так долго сдерживаемые чувства. — Он сказал, что Эллиот… в плохом состоянии. При смерти.

Я ахнула.

— Джек поехал в больницу. Вообще-то он торопился на паром. Если ты выедешь прямо сейчас, то, наверное, догонишь.

— Даже не знаю. — Я уставилась на свои ноги. — Думаешь, он будет рад меня видеть?

Би кивнула.

— Поезжай к нему. Она бы хотела, чтобы ты поехала.

Конечно, Би имела в виду Эстер, и только благодаря ее словам я оказалась той ночью на паромном терминале. Тетины слова навсегда поменяли курс моей жизни. Она искупила ими все свои ошибки. Мы обе знали: если бы Эстер была с нами, она бы одобрительно кивнула.

— Я возьму твою машину? — спросила я.

Би бросила мне ключи.

— Поторопись.

У меня участился пульс. Я вспомнила их с Эллиотом историю.

— А как же ты? Разве тебе не хочется его увидеть?

Судя по ее виду, она чуть было не согласилась, но потом покачала головой.

— Мне нет там места.

Глаза Би наполнились слезами.

— Ты по-прежнему его любишь, да?

— Глупости! — сказала она, смахивая слезу.

— Да, кстати, что было в пакете, который передал Эллиот?

Тетя улыбнулась.

— Альбом с фотографиями, тот самый, что он подарил мне, когда вернулся с войны. После того что случилось с твоей бабушкой, я отослала альбом Эллиоту. Он хранил его все эти годы.

Я сжала ее ладонь и схватила свою сумочку.

— Давай, езжай к своему Джеку, — велела тетя.

Я гнала тетин «фольксваген» с такой скоростью, словно от этого зависела моя жизнь. Не думала ни о полиции, ни об авариях. На счету была каждая минута, каждая секунда. Я давила на педаль газа, пока не домчалась до паромной пристани, и когда уже заезжала на парковку, раздался гудок — паром отчаливал. Я выбежала на причал к сходням, решив, что, наверное, придется прыгать, однако судно было уже далеко. Я опоздала. Опоздала к Джеку. Конечно, разве могло быть иначе? Последние годы вся моя жизнь состоит из опозданий и упущенных возможностей.

Я добрела до площадки, где люди обычно ждут из Сиэтла своих друзей и родственников. Отсюда хорошо было видно паром, и я прищурилась, пытаясь разглядеть Джека. Увы, безуспешно.

Сзади послышались шаги. Кто-то бежал к причалу. Я обернулась и увидела Джека, который с встревоженным видом спешил к сходням. Вернее, у него был встревоженный вид, пока он не заметил меня.

— Эмили?

— Джек!

До чего же приятно произносить его имя, подумала я. Джек выронил сумку и подбежал ко мне.

— Поверить не могу!

Он откинул с глаз челку и погладил меня по лицу. Пусть говорит сердце, решила я.

— Получила твое сообщение и захотела тебя удивить.

— Да уж, удивила, — улыбнулся Джек.

Похоже, он хотел что-то добавить, но отвлекся на прозвучавший вдали гудок. Очередной паром входил в гавань, опережая график.

— Я была у тебя дома, — сказала я, вглядываясь в его глаза в поисках ответа.

Джек взял меня за руку, и от его прикосновения по моему телу разлилось тепло.

— Би сказала, что твой дедушка болен. Мне так жаль! Едешь к нему?

— Решил, что останусь с ним на ночь, чтобы он не был один. Утром у него операция.

— Он поправится?

— Мы не знаем. За последние пять лет он перенес два коронарных шунтирования, и врачи говорят, что если эта операция не поможет…

Знает ли Эстер, что сердце ее любимого разрывается на части в буквальном смысле?

— Ты должен ехать. Увидимся завтра, после операции, — сказала я, глядя, как судно высаживает одних пассажиров и готовится принять других. — Поезжай на этом пароме. А я тебя подожду.

Джек покачал головой.

— Оставить такую красивую девушку одну? Дед бы не одобрил. Поедешь со мной?

Я положила голову ему на грудь, как тогда в доме у Би.

— Ладно.

— Я мечтал об этом все утро того дня, когда встретил тебя у Генри.

— О чем?

— Что мы с тобой будем вместе.

Меня охватило незнакомое ранее чувство. Я чувствовала, что меня не просто любят, а боготворят.

Джек достал что-то из кармана, потом взял меня за руку и откашлялся.

— Эмили, вот, возьми. Это тебе.

Он держал маленькую черную коробочку, и я сразу вспомнила коробочку, которую ему отдал Эллиот на похоронах Эвелин. Что там внутри? Дрожащими пальцами я подняла крышку, и в свете фонарей блеснуло кольцо.

— Мой дедушка отдал мне кольцо, которое много лет назад подарил любимой. Я хочу, чтобы оно стало твоим.

Я ахнула. Кольцо с крупным грушевидным бриллиантом между двух рубинов! Я сразу поняла — передо мной обручальное кольцо Эстер. Подчиняясь внутреннему порыву, я надела его на палец.

— Ты знаешь эту историю, да? — спросил Джек.

Я кивнула.

— Откуда?

— Кое-что искала, — туманно ответила я.

— Я тоже. Пытался найти Эстер, ради деда. Хотел, чтобы они напоследок встретились. — Он пнул камешек, что лежал на дорожке. — Но уже поздно.

— С чего ты взял?

Джек обеспокоенно посмотрел на меня.

— Думаю, что она умерла.

У меня сжалось сердце.

— Откуда ты знаешь?

Он потер глаза — наверное, устал, а может, расстроился.

— Ее сиделка сказала. Она ухаживала за Эстер последние пятнадцать лет, а та постепенно слабела. Ты видела меня в городе с этой женщиной, и она же взяла трубку у меня дома.

— Странно. Где ты ее нашел?

— Это она меня нашла. Выполнила предсмертное желание Эстер — найти моего деда.

— Значит, Эстер умерла, — вздохнула я.

— Да, — кивнул Джек.

Я покачала головой.

— Нет! Не может быть!

Мое сердце отказывалось верить, что история любви закончилась таким образом.

— Как, говоришь, звали ту женщину?

— Лана.

— Это все объясняет, — понимающе улыбнулась я.

— Что? — Джек, похоже, растерялся.

— Лана — не сиделка Эстер, она ее дочь. Дочь Эллиота.

Джек потер лоб.

— Зачем ей говорить неправду? Не вижу смысла.

— Тем не менее, это так. И если Лана нашла тебя, но не рассказала о своем родстве с Эстер, возможно, она скрывает, где сейчас ее мать или то, что она жива.

Джек хотел что-то ответить, но я его опередила:

— Погоди, ты сказал, что эта женщина, Лана, заказала картину. Портрет из твоей студии, да? Девушка на берегу моря?

— Да. Она сказала, что этот портрет для ее матери. Я написал его со старой фотографии.

— Джек, а тебе не приходило в голову, что девушка с фотографии и есть Эстер? Может, Лана хотела подарить матери портрет, написанный потомком Эллиота?

На какой-то миг Джек задумался, потом покачал головой.

— По словам Ланы, ее мать с отцом сейчас в доме для престарелых в Аризоне. Если ты права, с чего бы ей выдумывать такую сложную легенду?

— Наверное, оберегает свою маму от новых страданий, — предположила я.

Джек пожал плечами.

— Хотел бы я, чтобы так оно и было, но увы… Помню, как Лана рассказывала о жизни Эстер и о том, как та умерла. Похоже на правду.

Поднялся ветер, и Джек обнял меня, чтобы согреть.

— У них все бы могло закончится по-другому, жаль, что не вышло. Но мы создадим собственную историю, не такую печальную.

Он нежно поцеловал меня в лоб. Снова раздался паромный гудок.

— Подумать только, я чуть было не сбежала от тебя и от своих чувств!

Джек стиснул мою ладонь.

— Я рад, что ты осталась.

Держась за руки, мы поднялись на паром и сели в кабинку лицом к Сиэтлу. Чем ближе становился город, тем отчетливее я ощущала тревогу Джека за деда. Как будет чувствовать себя Эллиот, когда мы приедем в больницу? А если мое присутствие расстроит его еще сильнее, ведь он наверняка прочитал дневник, который я прислала?

Мы приехали в больницу, поднялись на четвертый этаж и спросили о состоянии Эллиота.

— Боюсь, ему хуже, — ответила медсестра почти шепотом. — Стал впадать в беспамятство, плохо понимает, что происходит. Мы делаем все возможное, но, по словам врачей, положение тяжелое. Наверное, вы захотите попрощаться с ним.

Мы подошли к палате Эллиота, и Джек побледнел.

— Не могу идти один.

Я положила руку ему на плечо.

— И не нужно.

Вместе мы вошли в комнату, где в окружении приборов лежал Эллиот, опутанный трубками и проводами. Он едва дышал. Джек опустился на колени рядом с его кроватью.

— Дед, это я, Джек.

Эллиот медленно приоткрыл глаза.

— Она приходила сюда, — прошептал он. — Я ее видел.

— Кого, дедушка?

Эллиот опустил веки, и они слегка затрепетали, словно ему снился сон.

— Эти голубые глаза! Такие же голубые, как когда-то.

— Дед, кто здесь был? — с надеждой спросил Джек.

— Она сказала, что выходит замуж, — отчетливо произнес Эллиот, вновь открыв глаза. Он явно погрузился в прошлое, и я заметила на лице Джека разочарование. — Сказала, что выходит за этого придурка Бобби!.. Зачем? Она его не любит и никогда не любила. Она любит меня. Мы созданы друг для друга.

Внезапно он сел и попытался вытащить из руки капельницу.

— Я должен ее отговорить. Я ей все скажу. Мы с ней убежим. Да, так и сделаем.

— У него галлюцинации, — встревоженно произнес Джек. — Меня предупреждали, что от лекарств такое бывает… Успокойся, дед, никуда ты не пойдешь. — Он повернулся ко мне. — Эмили, вызови медсестру.

Я нажала красную кнопку у кровати, и через минуту в палату вбежали две медсестры. Одна помогла уложить Эллиота в постель, а другая сделала ему укол в левую руку.

— Это вас успокоит, мистер Хартли.

Когда Эллиот уснул, я посмотрела на Джека.

— Пойду принесу что-нибудь попить. Что ты хочешь?

— Кофе, — прошептал он, не сводя глаз с деда.

Я кивнула. Дойдя до кафетерия, к счастью, еще открытого, налила две чашки кофе, сунула в карман пакетик сахара и две маленькие упаковки сливок. Интересно, какой кофе любит Джек? Я подумала об исследовании Аннабель, но торопливо отогнала эту мысль и вытряхнула из кошелька два доллара двадцать пять центов.

В лифте я снова вспомнила Эллиота и то, как он был убежден или, скорее, заблуждался, что видел Эстер. У меня заныло сердце — как же он ее любит, даже под конец жизни! Уже у двери в палату я услышала чьи-то шаги, и меня окликнул женский голос:

— Извините, мэм!

Оглянувшись, я увидела медсестру с листком бумаги.

— Вы случайно не находили дамский шарф в палате у мистера Хартли?

Я покачала головой.

— К сожалению, нет.

— Ну что ж, — пожала она плечами, взглянув на листок. — Недавно звонила какая-то женщина, сказала, что ее мать днем оставила голубой шелковый шарф в палате у мистера Хартли.

У меня округлились глаза.

— Она сказала, как ее зовут? Оставила телефон?

— Так вы ее знаете?

— Возможно, — ответила я, тяжело сглотнув.

Медсестра снова посмотрела на бумажку.

— Странно. С ней разговаривала медсестра из другой смены и, похоже, не записала имя.

Я вздохнула.

— Ладно, если все-таки платок отыщется, принесите его на сестринский пост. Может, та женщина перезвонит. Простите, что побеспокоила.

— Как он? — спросила я Джека, едва войдя в комнату, потом вручила ему кофе и протянула сахар и сливки.

— Спит, — коротко ответил Джек.

Не обращая внимания на сахар, он взял упаковку сливок и вылил в свою чашку. Я сделала то же самое, затем чмокнула его в щеку.

— За что? — удивился он.

— Просто так.

На цыпочках я подошла к постели Эллиота, укрыла его плечи одеялом и вдруг заметила у него в руках шарф. Голубой шарф. Эллиот прижимал его к сердцу.

У меня на глаза навернулись слезы, в это мгновение я все поняла.

— Ты плачешь, — прошептал Джек.

— Да, — улыбнулась я сквозь слезы.

Наконец-то я плачу! Мне так много хотелось ему сказать, но я решила, что это может и подождать. Сейчас я плакала, слезы градом катились по щекам, и с каждой слезинкой на душе становилось легче.

Джек прижал меня к себе.

— Спасибо, что ты со мной.

В комнату заглянула медсестра и прошептала:

— Мэм, я узнала имя той женщины. Она отметилась в регистратуре.

Джек вернулся к постели Эллиота, когда тот заворочался, а я вышла в коридор.

— Лана, — сообщила медсестра, показывая мне планшет с именем. — Ее зовут Лана.

— Ну конечно! Лана.

Я стояла с мокрым от слез лицом, чувствуя, как по рукам побежали мурашки. Никогда мне не узнать, что сказали Эллиот и Эстер друг другу после целой жизни, проведенной порознь. Обнялись ли они? Может, оплакивали потерянные годы? Впрочем, какая разница? Главное, он увидел свою дочь. И Эстер.

— Голубушка, у вас все в порядке? — спросила медсестра, участливо положив руку на мое плечо.

— Да, — кивнула я и улыбнулась. — Все хорошо.

Я села на складной металлический стул в коридоре. Наверху шипели флуоресцентные лампы, пахло застоявшимся кофе и лизолом. Я открыла сумочку и с уверенностью, которую давно не испытывала, достала ноутбук. Долго смотрела на курсор на чистой странице. Теперь я знала, как закончить бабушкину историю. Знала от строчки до строчки.

Но когда цифры на часах в коридоре мигнули и показали полночь, я поняла, что сперва напишу совсем другую книгу. Наступило первое апреля — начало нового дня, нового месяца и новой истории. Моей истории, и я горела нетерпением ее написать.

КОНЕЦ

Благодарности

Этой книги не было бы, если не мудрый взгляд Элизабет Уид, моего литературного агента, которая заметила нечто особенное в этой истории и вела меня через грязь многочисленных переработок, пока рукопись не засияла. Элизабет, спасибо тебе огромное за веру в этот проект и за то, что передала меня в умелые руки Дениз Рой, моего редактора в издательстве.

Дениз, Элизабет сказала, что ты — идеальный редактор, и была права! Ты поразила меня профессионализмом и творческими идеями. Я даже не надеялась, что со мной будет работать такой талантливый и добрый человек, — даже редактирование доставляло удовольствие. Повторим?

Еще я очень благодарна всем членам своей семьи за любовь и поддержку: сестре Джессике Кэмпбелл, моей верной подруге, братьям Джошу и Джосайе Митчеллам, но больше всего я благодарна родителям — Терри и Карен Митчеллам, которые всегда поощряли мои писательские опыты (даже ту ужасную, написанную от руки «газету», которую я распространяла среди соседей, когда училась в начальной школе. Жуть!). Спасибо за вашу беззаветную любовь ко мне (даже в кошмарном переходном возрасте). И огромное спасибо семейству Джио за то, что вы воспитали замечательного сына Джейсона и разрешили мне украсить обложку этой книги вашей фамилией.

Выражаю огромную признательность всем редакторам, коллегам-авторам и писателям, которые находили тысячи разных способов меня поддержать: Эллисон Уинн Скотч, Клэр Кук, Саре Пекконен и другим прелестным дамам из блога «Debutante Ball»: Камилле Ноэ Паган, Джаэл Макгенри, Салли Фархат Кассаб, Синди Леви, Анни Сакс, Линдси Унтерберг, Маргарите Бертсос и всем остальным замечательным женщинам (и мужчинам) из журнала «Glamour», а также Хайди Чоу и Меган Ахерн из журнала «Woman’s Day».

Спасибо Наде Кашпер и всем другим сотрудникам из «Plume», которые много для меня сделали. Еще сердечно благодарю Стефани Сун из литературного агентства «Weed Literary» за то, что она первой прочитала эту книгу, и Дженни Мейер, моего агента по международным правам, за то, что моя первая книга дебютирует в книжных магазинах Германии и других стран. (До сих пор не верится!)

Большое спасибо замечательным жителям острова Бейнбридж, которые, сами того не зная, открыли свой мир читателям со всего света. Хотя многое в этой книге является плодом воображения, надеюсь, мне удалось показать суть Бейнбриджа. Я считаю этот десятимильный остров идеальным местом для жизни.

Я признательна своим сыновьям, которых люблю всей душой. В основном я писала эту книгу по ночам, когда вы спали в своих кроватках, но когда-нибудь вы вырастете и узнаете, что ваша мама — писатель. Надеюсь, это вас не сильно огорчит.

И, наконец, последнее, но не менее важное, — огромное спасибо моему мужу Джейсону, который не только вычитывал мои многочисленные черновики, но и вообще был мастером на все руки — нянькой, копировальщиком и т. д., и к тому же всегда меня подбадривал и веселил, даже когда я злилась, уставала или заходила в тупик, что случалось довольно часто. Спасибо, что помог мне не сбиться с курса и проделал со мной весь путь. Я тебя люблю.

Примечания

1

Майлз Дэвис (Miles Davis), 26.05.1925—28.09.1991, — американский трубач и композитор, оказавший значительное влияние на развитие музыки XX века. Херби Хэнкок (Herbie Hancock), род. 12.04.1940, — американский пианист и композитор, обладатель 14 премий «Грэмми», один из крупнейших представителей современного джаза в последние десятилетия ХХ века.

2

Жевательная резинка с вкладышами-комиксами о Базуке (Bazooka Joe), пареньке в синей бейсболке и с черной нашлепкой на глазу.

3

Bee — пчела (англ.).

4

Халк Хоган (Hulk Hogan), настоящее имя Терри Джин Боллеа (Terry Gene Bollea), родился 11 августа 1953 г., — рестлер, актер и шоумен. Является 12-кратным чемпионом мира в тяжелом весе.

5

«Душой и телом» (Body and Soul) — инструментальная баллада, записанная известным джазовым музыкантом Коулменом Хокинсом в 1939 г.

6

Спокан (Spokane) — город на Северо-Западе США, в штате Вашингтон.

7

Чаудер (Chowder) — общее название нескольких видов традиционного американского супа, приготовленного из моллюсков и бульона, с добавлением либо молока (новоанглийский чаудер), либо помидоров (манхэттенский чаудер).

8

Нэт Кинг Коул (Nat King Cole), 17.03.1919—15.02.1965, — популярный американский джазовый пианист и певец.

9

Ramones («Рамоунз») — американская рок-группа, одни из самых первых исполнителей панк-рока, оказавшие влияние как в целом на этот жанр, так и на многие другие течения альтернативного рока.

10

«Мимоза» — алкогольный коктейль, который принято подавать на поздних завтраках. Состоит из шампанского и свежего апельсинового сока.

11

Билли Холидей (Billie Holiday), настоящее имя Элеонора Фейган (Eleanora Fagan), 07.04. 1915—17.06.1959, — американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения.

12

Спринг-роллы — тонкие хрустящие рисовые блинчики с разнообразной начинкой внутри.

13

Магический шар 8, шар судьбы, шар вопросов и ответов, шар предсказаний — игрушка, шуточный способ предсказывать будущее. Это пластмассовый шар, внутри которого есть емкость с темной жидкостью, например, чернилами, в которой плавает фигура с 20 поверхностями — икосаэдр. На его поверхностях нанесены ответы в формате «да», «нет», «абсолютно точно», «мало шансов», «вопрос не ясен» и т. д. Всего 20 вариантов ответов.

14

«Инопланетянин» (E. T. The Extra-Terrestrial), 1982 г., — фантастический фильм режиссера Стивена Спилберга о дружбе мальчика с инопланетянином. Фильм получил 4 премии «Оскар».

15

«Голубые небеса» (Blue Skies), 1946 г., — фильм-мюзикл с участием Бинга Кроссби, Фреда Астера и Джоан Колфилд.

16

Вера Линн (Vera Lynn), родилась 20.03.1917, — английская певица, дважды кавалер Ордена Британской Империи. Особую популярность получила в годы Второй мировой войны, когда вела концертную радиопрограмму BBC «Sincerely Yours», адресованную британским военнослужащим за рубежом.

17

Спейс-Нидл (Space Needle — «космическая игла») — башня 184 метра высотой и 42 метра шириной в самой широкой точке и весом 9 550 тонн, построена к Всемирной выставке 1962 г. Самая узнаваемая достопримечательность на северо-западе тихоокеанского побережья США и символ города Сиэтл.

Content

Сара Джио
Фиалки в марте

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Благодарности

Примечания