Адриан Конан Дойль

Две женщины

В своей записной книжке я нашел заметку, что в конце сентября 1866 года я выезжал в Дартмур с сэром Генри Баскервилем. Незадолго до этого мое внимание было привлечено очень интересным делом, названным в моих записях «Делом о шантаже». Оно угрожало запятнать репутацию одной из самых уважаемых фамилий Англии.

Даже сейчас, спустя много времени, Шерлок Холмс настаивает, чтобы я сделал все от меня зависящее для сохранения в тайне имен действующих лиц этого повествования. Само собой разумеется, я выполню это желание моего друга. В процессе расследований нам с Холмсом волей-неволей приходилось узнавать чужие тайны, разоблачение которых могло бы привести к большим неприятностям. И я считаю делом чести не допускать, чтобы какое-нибудь мое неосторожное слово принесло вред любому из тех наших клиентов — из высших слоев населения или из простых людей, — которые излили свои горести в нашей скромной квартире на Бейкер-стрит.

Я припоминаю, что впервые услышал об этом деле в конце сентября. Был серый холодный день, в воздухе носился легкий туман, и я возвращался домой пешком после посещения пациента на Ситон-Плэйс. Внезапно мне послышалось, что за мной кто-то крадется. Меня догнал мальчишка, состоявший в «Иррегулярном отряде Бейкер-стрит», как Холмс называл группу грязных и чумазых мальчишек, услугами которых он пользовался в затруднительных случаях. Они были его глазами и ушами в лондонских трущобах.

— Хэлло, Билли! — сказал я.

Мальчишка не подал виду, что узнал меня.

— Нет ли у вас спички, хозяин? — спросил он, показывая окурок.

Я дал ему коробок со спичками. Возвращая его, он на мгновение взглянул мне в лицо.

— Доктор, скажите мистеру Холмсу, чтобы он остерегался Лакея Бойса, — быстро прошептал он и исчез.

Я был доволен, что мне придется передать Холмсу загадочное сообщение. Дело в том, что для меня было ясно: мой друг занят расследованием какого-то дела. Уже несколько дней его настроение менялось: то он был охвачен энергией, то погружался в глубокие размышления и при этом много курил. Но, вопреки обыкновению, он не считал нужным поделиться со мной своими заботами. Теперь мне предоставлялась возможность включиться в это дело независимо от желания Холмса. Должен признаться, это обстоятельство доставляло мне немалое удовольствие.

Войдя в нашу гостиную, я увидел Холмса. Еще не сменивший своего красного халата, он полулежал в кресле перед камином, его серые глаза с набухшими веками были задумчивы, он глядел в потолок сквозь облако табачного дыма. В длинной, тонкой руке он держал какое-то письмо. Конверт с отпечатанной на нем короной (я это тут же заметил) лежал на полу.

— А, это вы, Уотсон! — сказал он с раздражением. — Вы вернулись раньше, чем я предполагал.

— Может быть, как раз это и поможет вам, — сказал я, немного обиженный его тоном. И я тут же передал ему слова Билли. Холмс поднял брови.

— Любопытно! — сказал он. — Но при чем тут Лакей Бойс?

— Поскольку я совершенно не в курсе ваших дел, я затрудняюсь ответить на этот вопрос, — заметил я.

— Клянусь честью, Уотсон, это довольно ясный намек! — воскликнул Холмс с усмешкой. — Знайте, если я еще не открыл вам, чем я сейчас занимаюсь, то не потому, что не доверяю вам. Дело это очень тонкое, и я считал необходимым тщательно продумать его, прежде чем просить вашей дружеской помощи.

— Вам незачем оправдываться.

— Я в тупике, Уотсон. Может быть, как раз сейчас нужны энергичные активные действия, а не глубокомысленные размышления. — Он умолк и, вскочив с кресла, подошел к окну. — Мне пришлось столкнуться с одним из самых серьезных случаев шантажа за всю мою жизнь! — воскликнул он. — Я надеюсь, вам известно имя герцога Каррингфорда?

— Вы говорите о покойном заместителе министра иностранных дел?

— Точно.

— Но ведь он умер года три тому назад, — заметил я.

— К вашему сведению, я слышал об этом, — раздраженно сказал Холмс. — Но вернемся к делу. Несколько дней тому назад я получил письмо от герцогини, его вдовы. Письмо было написано в таких серьезных тонах, что я не замедлил выполнить ее просьбу и побывал у нее на Портланд-Плэйс. Герцогиня обладает высоким интеллектом и, как сказали бы вы, красива. Сейчас она ошеломлена страшным ударом, обрушившимся на нее буквально накануне, ударом, угрожающим ей гибелью и в финансовом отношении, и в глазах всего общества. Удар обрушился не только на нее, но и на ее дочь. И весь ужас заключается в том, что несчастье произошло совсем не по ее вине.

— Одну минутку! — прервал я Холмса, беря с кушетки газету. — В сегодняшнем «Телеграфе» упоминается о помолвке ее дочери леди Мери Гладсдэйл с сэром Джеймсом Фортеском, членом совета министров.

— Совершенно верно. И как раз здесь нужно ждать хорошо рассчитанного удара дамоклова меча.

Холмс вытащил из кармана своего халата два листа бумаги, скрепленных вместе, и перебросил их мне.

— Ваше мнение, Уотсон? — спросил он.

— Одна бумага — копия свидетельства о браке между Генри Коруином Гладсдэйлом, холостяком, и Франсуазой Пеллетан, девицей. Документ помечен 12 июня 1848 года и составлен в Валансе во Франции, — заметил я, просмотрев документы. — Другая бумага, очевидно, запись того же брака в церковной регистрации. Кто этот Генри Гладсдэйл?

— Гладсдэйл получил в 1854 году, после смерти его дяди, титул герцога Каррингфорда, — мрачно сказал Холмс. — А пять лет спустя женился на леди Констанс Эллингтон, ныне герцогине Каррингфорд.

— Значит, он овдовел?

К моему удивлению, Холмс яростно хлопнул кулаком по столу.

— Тут-то и заключается вся чертовщина! — воскликнул он. — Мы не имеем сведений о смерти его первой жены. Герцогине только теперь сообщили о тайном браке ее мужа в молодости, во время его пребывания на континенте. Ее информировали, что первая жена жива и готова предъявить свои права, если это будет необходимо. Покойный герцог оказался двоеженцем, и его вдова не имеет никаких прав ни на его имущество, ни на титул, а дочь оказывается незаконнорожденной…

— Как! Это после тридцати восьми лет брака! Это чудовищно, Холмс!

— Добавьте к этому, Уотсон, что неведение герцогини не является доказательством ее невиновности как перед лицом закона, так и в глазах общества. Что касается продолжительности молчания первой жены, то это объясняют тем, что она, после внезапного исчезновения мужа, не представляла себе, что Генри Гладсдэйл и герцог Каррингфорд — одно и то же лицо. И все же мне кажется, что, занимаясь этим делом, я столкнусь с чем-то еще более зловещим.

— Мне бросилось в глаза, — сказал я, — что, говоря о первой жене, которая сможет предъявить свои права, вы упомянули: «если окажется необходимым». Значит, это шантаж с требованием большой суммы денег?

— Нет, тут дело серьезнее, Уотсон. Денег не требуется. Цена молчания — это передача герцогиней копии некоторых государственных документов, лежащих в настоящее время в запечатанном ящике кладовой банка Ллойда на Оксфорд-стрит.

— Чепуха, Холмс!

— Не совсем чепуха. Вспомните, что покойный герцог был заместителем министра иностранных дел. Для правительства имеет большое значение, чтобы не были разглашены копии документов и записок, подлинники которых находятся под охраной государства. Есть много причин, по которым человек в положении герцога может держать у себя некоторые документы. В свое время совершенно безвредные, они могут в изменившихся обстоятельствах последующих лет приобрести очень большое значение, особенно с точки зрения иностранного и к тому же враждебного государства. И вот несчастная герцогиня поставлена перед выбором: либо измена родине, за что ей будет передано свидетельство о первом браке ее мужа, либо полное разорение и гибель двух совершенно неповинных женщин, одна из которых накануне свадьбы. И все дело в том, Уотсон, что я бессилен помочь им.

— А вы видели подлинники этих документов из Валанса?

— Их видела герцогиня, и они показались ей действительными, а в подлинности подписи своего мужа она не сомневается.

— Но ведь все это может оказаться подделкой?

— Правильно. Но, как я уже проверил, в Валансе действительно жила в 1848 году женщина, носившая имя Франсуаза Пеллетан; она вышла замуж за англичанина и потом переселилась в другую местность.

— Но ведь бесспорно, Холмс, что француженка-провинциалка, брошенная мужем и решившаяся на шантаж, потребовала бы денег, — запротестовал я. — Какой ей толк от копий государственных бумаг?

— Тут вы попали в самую точку, Уотсон. По этой-то причине я и взял на себя расследование дела. Скажите, вы слышали когда-нибудь об Эдит фон Ламмерайн?

— Нет, не припоминаю такого имени.

— Это в своем роде удивительная женщина, — сказал Холмс. — Ее отец был каким-то значительным офицером русского Черноморского флота, а мать содержала небольшую гостиницу в Одессе. Двадцати лет от роду Эдит сбежала от родителей в Будапешт. Там она скоро приобрела печальную известность как виновница дуэли, в результате которой погибли два соперника. Затем она вышла замуж за пожилого прусского юнкера, который увез ее в свое имение, где очень кстати умер спустя три месяца. Интересно, по каким причинам? И за последние два года, — продолжал Холмс, — самые блестящие званые вечера Лондона, Парижа или Берлина считались недостаточно блестящими, когда на них не присутствовала Эдит фон Ламмерайн. Если когда-нибудь природа создавала женщину как бы по заказу ее самой, то такой женщиной была Эдит.

— Вы думаете, она шпионка?

— Нет. Она настолько выше обыкновенного шпиона, насколько я выше обычной ищейки. Я долго подозревал, что она вращается в высших кругах, ведя какие-то тайные политические интриги. И вот в руках этой женщины, умной, честолюбивой и в то же время беспощадной, находятся документы, которые могут погубить герцогиню Каррингфорд и ее дочь, если только герцогиня не согласится предать свою родину.

Холмс сделал паузу, чтобы выбить свою трубку в ближайшую чашку.

— И я здесь беспомощен, Уотсон, я не в состоянии защитить ни в чем не повинную женщину, обратившуюся ко мне за советом и помощью, — закончил он.

— Действительно, гнусное дело, — вздохнул я. — Но если донесение Билли имеет к этому отношение, то тут замешан какой-то лакей.

— Да, и, должен признаться, я очень удивлен этим, — сказал Холмс, задумчиво глядя на поток кэбов и колясок под нашими окнами. — Между прочим, человек, известный под именем Лакея Бойса, вовсе не лакей, дорогой мой Уотсон, хотя и носит такое прозвище, так как начал свою карьеру в качестве слуги. На самом деле он — главарь второй по величине опасной шайки дельцов, спекулирующих на скачках. Думаю, он не особенно дружелюбно относится ко мне, так как главным образом благодаря мне получил два года по делу Рокмортона о допинге. Но ведь шантаж не входит в сферу его деятельности, и я понимаю…

Холмс резко прервал свою речь и, вытянув шею, стал всматриваться в толпу пешеходов.

— Клянусь честью, это он сам! — воскликнул Холмс. — И если не ошибаюсь, направляется прямо к нам. Может быть, Уотсон, вам лучше скрыться за дверью спальни? — усмехнулся Холмс. — Мистер Бойс не принадлежит к числу лиц, красноречие которых возрастает от присутствия свидетелей.

Снизу послышался резкий звонок, и, уходя в спальню, я услышал тяжелые шаги по ступенькам, после чего последовал стук в дверь и приглашение Холмса войти.

Сквозь щель в двери я взглянул на вошедшего. Это был плотный мужчина с красным добродушным лицом и густыми бакенбардами. На нем было клетчатое пальто и щегольской коричневый котелок, в руках — перчатки и тяжелая коричневая трость из пальмового дерева. Я ожидал увидеть человека совершенно иного типа: не вульгарного, самодовольного субъекта, похожего на фермера средней руки. Пока он стоял в дверях и глядел на Холмса, я обратил внимание на его глаза. Они были похожи на две сверкающие бисеринки — очень яркие и холодные, неподвижные и злобные, похожие на глаза ядовитой змеи.

— Нам нужно перекинуться с вами парой слов, мистер Холмс, — сказал он визгливым голосом, который странно контрастировал с его плотной фигурой. — Можно мне сесть?

— Я предпочитаю разговаривать с вами стоя, — сурово ответил мой друг.

— Хорошо, хорошо. — Вошедший медленно обвел взором комнату. — А вы здесь неплохо устроились, очень неплохо. Как я понимаю, благодаря заботам этой почтенной женщины, отворившей мне дверь, вы ни в чем не нуждаетесь. И к чему вашей хозяйке лишаться такого хорошего жильца, мистер Холмс?

— Я не собираюсь менять местожительство.

— Да, но зато есть другие, которые могут позаботиться об этом. «Мистер Холмс — весьма привлекательный мужчина», — говорю я. «Может быть, — говорят другие, — только у него слишком длинный нос, который всегда залезает в чужие дела, вовсе его не касающиеся».

— Забавно! — заметил Холмс. — Между прочим, Бойс, вы, очевидно, получили указание немедленно приехать сюда из Брайтона.

Ласковая улыбка исчезла с лица негодяя.

— Как вы узнали, откуда я приехал?! — пронзительно закричал он.

— Тише, тише! Из вашего кармана выглядывает программа скачек Южного Кубка. А теперь слушайте: я разборчив в выборе собеседников и поэтому прошу вас закончить этот разговор.

Бойс злобно оскалился.

— Я закончу нашу беседу по-иному. Вы, ищейка, сующая повсюду свой нос, держитесь подальше от дел мадам… — Он сделал многозначительную паузу. Его круглые маленькие глазки пристально глядели на моего друга. — В противном случае вы пожалеете, что родились на свет, мистер Шерлок Холмс, — закончил он тихо.

Холмс усмехнулся и потер руки.

— Это очень интересно, — сказал он. — Значит, вы явились сюда по поручению мадам фон Ламмерайн?

— Черт возьми, какая наглость! — воскликнул Бойс. Его левая рука скользнула к трости. — Я думал, вы остережетесь, а вы начинаете произносить разные имена. Поэтому я, — тут он мгновенно выдернул ручку трости, и теперь в его руках оказалось длинное стальное лезвие, — поэтому я, мистер Шерлок Холмс, сдержу свое слово.

— И на это слово вы, Уотсон, наверное, обратили внимание? — спросил Холмс.

— Конечно! — громко откликнулся я.

Бойс замер на месте. А когда я появился из спальни, вооруженный тяжелым латунным подсвечником, он бросился к входной двери. На пороге он на мгновение остановился и повернулся к нам. Его глазки злобно сверкали на широком багровом лице, с губ срывался поток гнусной ругани.

— Довольно! — строго оборвал его Холмс. — Кстати, Бойс, я не мог догадаться, чем вы убили тренера Мэджерна. При вас не было найдено оружие. Теперь я понял.

Багровый цвет медленно сошел с лица Бойса, сменившись сероватой бледностью.

— Боже мой, мистер Холмс! — воскликнул он. — Ведь не думаете же вы… ведь это только шутка, дружеская шутка!

Выскочив за порог, он захлопнул за собой дверь и с грохотом промчался по лестнице.

Мой друг рассмеялся.

— Ну-ну! Вряд ли мистер Бойс обеспокоит нас в дальнейшем, — сказал он. — Но его посещение дало новое направление моим мыслям.

— Какое?

— Это первый луч света в том мраке, который меня окружал, Уотсон. Интересно, почему они так недовольны моим вмешательством, если им незачем бояться разоблачения? Берите шляпу и пальто, Уотсон, мы вместе едем к этой бедняжке Каррингфорд.

Наш визит оказался очень кратким, и все же я буду долго помнить мужественную, все еще прекрасную женщину, оказавшуюся не по своей воле в самом трагическом положении. Только по темным кругам под глазами и по слишком яркому блеску ее карих глаз можно было догадаться об огромной тяжести, лежавшей у нее на сердце.

— У вас какие-нибудь новости для меня, мистер Холмс?

— Пока у меня нет ничего нового, ваша светлость, — мягко сказал Холмс, склонившись перед собеседницей. — Я пришел, чтобы задать вам один только вопрос и обратиться к вам с просьбой.

— А именно?

— Мой вопрос можно простить постороннему человеку только потому, что он вызван необходимостью, — сказал Холмс. — Вы были замужем за покойным герцогом свыше тридцати лет. Было ли его поведение благородным в смысле личного отношения к общепринятому моральному кодексу? Я прошу вашу светлость быть со мною очень откровенной при ответе на этот вопрос.

— Мистер Холмс, за время нашей совместной жизни у нас бывали и ссоры и неприятности, но я никогда не замечала, чтобы мой муж унижался до какого-нибудь недостойного поступка или отступал от тех моральных норм, которые он так высоко ценил.

— Это все, что мне нужно было знать, — ответил Холмс. — Я не склонен к эмоциям и не считаю, что любовь ослепляет. При спокойном рассудке получается обратное — любовь помогает лучшему распознаванию другого человека. Но сейчас, ваша светлость, — прервал себя Холмс, — время не терпит. — Холмс наклонился к своей собеседнице. — Мне необходимо увидеть подлинные документы этого брака в Валансе.

— Это безнадежно, мистер Холмс! — воскликнула герцогиня. — Та ужасная женщина никогда не выпустит их из своих рук, разве только за назначенную ею бесчестную плату.

— Придется прибегнуть к хитрости. Вы должны послать ей письмо, составленное в очень продуманных выражениях. Это письмо должно создать впечатление, что вы согласитесь с ее требованиями, если убедитесь в подлинности документов. Умоляйте ее принять вас у нее на Сент-Джеймс-сквер сегодня в одиннадцать часов вечера. Вы сделаете это?

— Сделаю все, за исключением того, что она требует.

— Прекрасно. И еще один решающий вопрос. Очень важно, чтобы вы нашли какой-нибудь предлог точно в двадцать минут двенадцатого удалить ее из библиотеки, где находится сейф, в котором она хранит эти документы.

— Но она возьмет их с собой…

— Это не имеет значения.

— Откуда вы знаете, что сейф находится в библиотеке?

— Когда-то я оказал небольшую услугу фирме, которая сдает в аренду дом госпоже фон Ламмерайн. От этой фирмы я и получил план дома. Больше того, я видел сейф.

— Вы его видели!

— Вчера утром кто-то выбил стекло в окне, — улыбнулся Холмс. — Стекольщик тут же нашелся. Мне пришло в голову, что этим можно будет воспользоваться.

— Что вы собираетесь сделать? — спросила она с волнением.

— По этому вопросу мне придется принять решение на месте самому, — сказал Холмс. — Если меня и постигнет неудача, то во всяком случае попытка будет сделана в благих целях.

Мы уже прощались, когда герцогиня слегка коснулась руки моего друга.

— А если вы осмотрите эти ужасные документы и убедитесь в их подлинности, вы их изымете? — спросила она.

В суровых чертах Холмса мелькнуло выражение сострадания, когда он взглянул на свою собеседницу.

— Нет, — ответил он спокойно.

— И вы будете правы! — воскликнула она. — Я тоже не взяла бы их. Ужасная несправедливость прошлого должна быть выправлена хотя бы ценою моей жизни… Но меня совсем покидает мужество, когда я подумаю о своей дочери.

— Я уважаю ваше мужество, — мягко сказал Холмс, — и потому советую вам быть готовой к худшему.

Остаток дня мой друг провел в самом беспокойном настроении. Он непрерывно курил, пока в гостиной оказалось невозможно дышать. Просмотрев все газеты, он швырнул их в ведерко для угля и принялся шагать по комнате взад и вперед, заложив руки за спину. Затем, подойдя к камину, он взглянул на меня. Я в это время сидел в кресле.

— Пойдете ли вы на серьезное нарушение закона, Уотсон? — спросил он.

— Ради благородной цели — конечно, — ответил я.

— Но это вряд ли будет для вас полезно, мой друг! — воскликнул Холмс. — Если вас поймают в доме этой женщины, нам обоим несдобровать. Но мне необходимо посмотреть подлинные документы.

— Тогда у нас может не оказаться выбора, — заметил я.

— Ну что ж, Уотсон, если этот вечер последний в нашей честной жизни, — усмехнулся Холмс, — пусть он будет по крайней мере приятным. Нам нужны столик в ресторане Фратти и бутылка монтраша.

Мои часы уже показывали начало двенадцатого, когда кэб доставил нас на улицу Карла II. Была холодная дождливая ночь, легкий туман окружал уличные фонари смутными желтыми светящимися кругами и блестел на шлеме полисмена, который медленно прошел мимо нас, включив свой фонарик. Выйдя на Сент-Джеймс-сквер, мы прошли по тротуару в западном направлении. Вдруг Холмс положил мне руку на плечо и указал на освещенное окно в фасаде большого особняка, мимо которого мы проходили.

— Это свет в гостиной, — прошептал он. — Нельзя терять ни минуты.

Кинув быстрый взгляд вдоль пустого тротуара, он вскочил на стену, граничащую с особняком, и, подтянувшись на руках, исчез. Я быстро последовал за ним, пока мой друг не остановился под тремя высокими окнами. Там я по его указанию подставил спину, и в один миг он вскарабкался на подоконник. Бледное лицо его отражалось в темном стекле окна, руки работали над шпингалетом. Через мгновение окно распахнулось, я ухватился за протянутую руку Холмса и с дрожью почувствовал, что мы уже в комнате.

— Библиотека, — прошептал мне Холмс на ухо. — Спрячьтесь за занавесками у окна.

Кругом был полный мрак, слабо пахло кожей. Полная тишина нарушалась только мерным тиканьем старинных часов. Прошло, вероятно, минут пять. Из глубины дома послышались шаги и приглушенный шепот. Под дверью на секунду блеснул луч света, исчез и спустя некоторое время снова появился. Дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина с лампою в руке.

Время стирает очертания прошлого. И все же я помню свое первое впечатление от Эдит фон Ламмерайн, как будто я видел ее только вчера.

Следом за Эдит фон Ламмерайн двигалась высокая стройная тень, лампа в ее руке бросала тусклый призрачный отблеск на стену, вдоль которой тянулись полки с книгами.

Не знаю, достиг ли ее слуха шорох занавесок, но, когда Холмс вышел на середину комнаты, она тут же повернулась, держа лампу над головой и направляя на нас луч света. Она была совершенно спокойна и молча глядела на нас. Ни тени испуга не было на ее лице, только засверкала ярость в черных глазах.

— Кто вы, — прошипела она наконец, — и что вам угодно?

— Нам нужно отнять у вас пять минут, мадам фон Ламмерайн, — мягко ответил Холмс.

— Вот как! Вы знаете мое имя! Если вы грабители, то чего вы ищете? Я хочу услышать это прежде, чем подниму на ноги весь дом.

Холмс указал на левую руку Эдит.

— Я пришел сюда, чтобы осмотреть бумаги, которые вы держите в руке, — сказал он. — И предупреждаю вас, что сделаю это.

— Негодяй! — воскликнула она. — Я все поняла. Это она наняла вас.

Вдруг она сделала шаг в нашу сторону, держа лампу перед собою, и стала пристально вглядываться в моего друга. Ярость в ее лице сменилась сперва недоверием, а затем ликующая улыбка озарила ее лицо.

— Мистер Шерлок Холмс! — воскликнула она, задыхаясь.

Холмс повернулся и зажег свечи на небольшом столике из золоченой бронзы, стоявшем у стены.

— А я еще раньше имел честь узнать вас, — сказал он.

— Это будет стоить вам пяти лет! — воскликнула она.

— Может быть. В таком случае я должен хоть недаром их получить. Документы! — потребовал он.

— Неужели вы думаете, что достигнете чего-нибудь, похитив документы? У меня есть их копии и с десяток свидетелей, которые могут подтвердить их содержание, — расхохоталась она. — Я думала, вы умный человек, — продолжала Эдит, — а вы просто глупец, никчемный сыщик, жалкий воришка!

— Посмотрим, — Холмс протянул руку, и она, насмешливо пожав плечами, передала ему документы.

— Я полагаюсь на вас, Уотсон, — спокойно произнес Холмс, подходя к столу. — Думаю, вы не допустите приближения мадам фон Ламмерайн к шнуру звонка.

Он внимательно прочитал документы, потом, держа их против света, стал тщательно изучать. Его тощее, мертвенно-бледное лицо казалось силуэтом на освещенной тяжелым светом бумаге. Он взглянул на меня, и сердце мое сжалось, когда я заметил огорчение на его лице.

И я знал, что он думал не о своем собственном незавидном положении, а об отважной женщине, полной беспокойства, ради которой он рискнул свободой.

— Ваши успехи вскружили вам голову, мистер Холмс, — сказала она насмешливо, — но на сей раз вы допустили грубую ошибку, результаты которой вскоре почувствуете на самом себе.

Мой друг разложил бумаги у самых свечей и снова склонился над ними. И вдруг в его лице я заметил внезапную перемену. Огорчение и досада, которые омрачали его, исчезли, их сменила напряженная сосредоточенность.

— Каково ваше мнение об этом, Уотсон? — спросил он, когда я поспешил к нему. Он указал на почерк, которым были вписаны отдельные строчки в обоих документах.

— Это очень четкий почерк, — сказал я.

— Чернила! Посмотрите на чернила! — нетерпеливо воскликнул он.

— Ну, они черные, — заметил я, наклоняясь над его плечом. — Но, я думаю, это вряд ли поможет нам. Я мог бы показать вам с десяток старых писем моего отца, написанных такими же чернилами.

Холмс усмехнулся и потер руки.

— Прекрасно, Уотсон, прекрасно! — воскликнул он. — Будьте любезны взглянуть на фамилию и подпись Генри Коруина Гладсдэйла на брачном удостоверении. А теперь посмотрите, как записано его имя на странице регистратур Валанса.

— Как будто тут все в порядке. Подписи совершенно тождественны в обоих случаях.

— Правильно. А чернила?

— В них легкий оттенок синего цвета. Да, это, конечно, обычные черно-синие чернила индиго. И что из этого?

— Весь текст в обоих документах написан черными чернилами, за исключением имени жениха и его подписи. Вам не кажется это странным?

— Может быть, это и верно, но ни в коем случае не является необъяснимым. Возможно, Гладсдэйл имел обыкновение носить свои собственные чернила в портативной чернильнице.

Холмс кинулся к письменному столу, стоявшему у окна, и через мгновение вернулся с пером и чернильницей.

— Скажите, это тот же самый цвет? — спросил он, погрузив перо и сделав штрих на кончике документа.

— Совершенно тот же, — подтвердил я.

— Прекрасно. А чернила в этой чернильнице черно-голубые индиго.

Мадам фон Ламмерайн, которая стояла в стороне, вдруг устремилась к шнуру звонка, но, прежде чем она дотронулась до него, прозвучал голос Холмса.

— Даю вам слово, что, если вы только коснетесь шнура, вы себя погубите, — сказал он сурово.

Она застыла, протянув руку к шнуру.

— Это что еще за глупости? — спросила она насмешливо. — Вы хотите сказать, что Генри Гладсдэйл подписал документы о своем браке вот за этим письменным столом? Глупец, любой может пользоваться чернилами такого цвета.

— Совершенно верно. Но эти документы датированы двадцатым июня тысяча восемьсот сорок восьмого года.

— Ну и что же?

— Боюсь, вы допустили небольшую ошибку, мадам фон Ламмерайн. Черные чернила с примесью индиго были изобретены только в 1856 году.

Что-то страшное мелькнуло в прекрасном лице, глядевшем на нас при свете свечей.

— Вы лжете! — прошипела она. Холмс пожал плечами.

— Любой химик подтвердит это, — сказал он, бережно укладывая бумаги в карман своего плаща. — Бесспорно, это подлинные документы о браке Франсуазы Пеллетан, — продолжал он. — Но настоящее имя жениха подчищено и в брачном свидетельстве, и на странице регистрационной церковной книги в Валансе, после чего было вписано имя Генри Коруина Гладсдэйла. Не сомневаюсь: если окажется необходимым, микроскопическое исследование обнаружит следы подчистки. Но сами чернила являются решающим доказательством и служат примером того, как из-за небольшой ошибки могут рухнуть самые хитроумные планы. Так могучий корабль может разбиться о небольшую роковую скалу. Что касается вас, мадам, то, когда я припоминаю все, что вы проделали для осуществления своих планов против беззащитной женщины, мне трудно подобрать для сравнения какой-нибудь другой пример столь хладнокровной жестокости.

— Вы смеете оскорблять женщину!

— Вы строили планы погубить человека. Этим вы лишились права на привилегию женщины, — сказал он жестко.

Она глядела на нас со злой улыбкой на восковом лице.

— Во всяком случае, вы поплатитесь за это, — сказала она уверенно. — Вы нарушили закон.

— Верно. А теперь звонок, — сказал Шерлок Холмс. — Моим оправданием будут подделка вами документов, попытка шантажа и, заметьте, шпионаж. Так вот, в знак признания ваших «дарований» я даю вам неделю сроку, чтобы покинуть эту страну. После этого срока о вас будет сообщено властям.

Наступило напряженное молчание, после чего, не произнеся ни слова, Эдит фон Ламмерайн подняла белую изящную руку и молча указала нам на дверь.

* * *

На следующее утро в двенадцатом часу, когда посуда еще не была убрана со стола, Шерлок Холмс, вернувшийся с визита, сменил сюртук на старую куртку и сидел в кресле.

— Вы видели герцогиню? — спросил я.

— Да, и рассказал ей обо всем. Исключительно из предосторожности она передала на хранение своему юристу документы с поддельными подписями ее мужа, а также мои письменные показания по этому делу. Но ей теперь нечего бояться Эдит фон Ламмерайн.

— Этим она обязана вам, мой дорогой! — воскликнул я от всего сердца.

— Ну, ну, Уотсон. Дело было достаточно простое. Сама работа явилась для меня наградой.

Я пристально посмотрел на него.

— Вы выглядите немного утомленным, Холмс, — заметил я. — Вам нужно было бы съездить на несколько дней в деревню.

— Может быть. Но это потом. Я не могу уехать из города, пока мадам не покинет наши берега: ведь она особа весьма ловкая.

— Что за прекрасная жемчужина в вашем галстуке? Не помню, чтобы я ее видел прежде.

Мой друг взял два письма с каминной доски и перебросил их мне.

— Их принесли, когда вы ходили к своим пациентам, — сказал он.

Одно из них со штампом Каррингфорд-хауза гласило:

«Вашему рыцарскому заступничеству, Вашему мужеству я обязана всем. Такой долг невозможно оплатить. Хотелось, чтобы эта жемчужина, древний символ верности, была подарком на память о жизни, которую Вы мне возвратили. Что касается меня, то я никогда этого не забуду».

В другом письме — без штампа и подписи — было написано:

«Мы скоро встретимся снова, мистер Шерлок Холмс. Я не забуду о вас».

— Все дело в точке зрения, — усмехнулся Холмс. — И мне еще, возможно, придется встретиться с обеими женщинами, которые говорят одно и то же.

Затем, опустившись в кресло, он лениво потянулся за своей трубкой.

Content

Адриан Конан Дойль
Две женщины