Адриан Конан Дойль

Черные ангелы

Я вспомнил об этом случае, разбирая документы Фаррерсов.

Монастырская школа

— Боюсь, Уотсон, что нордический характер не является хорошим помощником для человека, который занимается раскрытием преступлений. Он сообщает уму прискорбную тривиальность, — заметил Холмс, когда мы свернули с Оксфорд-стрит на менее оживленный тротуар Бейкер-стрит.

Было ясное свежее утро мая 1901 года, и бронзоволицые, худощавые, одетые в форму мужчины, заполнившие улицы, — это были солдаты, вернувшиеся из Южной Африки и получившие отпуск, — составляли приятное разнообразие мрачным темным платьям женщин, которые все еще носили траур по умершей королеве.

— Я могу вам напомнить, Холмс, десятки ваших собственных дел, которые опровергают ваше утверждение, — ответил я, заметив с удовлетворением, что наша утренняя прогулка и свежий воздух окрасили легким румянцем бледные щеки моего друга.

— Какие, например? — спросил он.

— Ну, например, недоброй памяти доктор Гримсби Ройлот. Использование прирученной змеи в качестве орудия убийства вряд ли можно рассматривать как тривиальное явление.

— Мой дорогой друг, ваш пример только подтверждает мое мнение. Из пятидесяти случаев мы вспоминаем доктора Ройлота, «Святого» Питерса и еще двух-трех по той единственной причине, что при совершении преступления они проявляли некоторое воображение, что сразу же выделило их из всех прочих и возвысило над ними. Право же, я иногда начинаю думать, что как Кювье мог по одной-единственной косточке восстановить животное целиком, так и человек, способный рассуждать, может определить характер преступников и преступлений, совершаемых в данной стране, по тому, что и как готовится в ее кухнях.

— Не вижу здесь ничего общего, — рассмеялся я.

— А вы подумайте, Уотсон. Кстати сказать, — продолжал он, указав тростью в направлении шоколадного цвета омнибуса, который подкатил к противоположной стороне улицы с громким скрежетом тормозов и веселым треньканьем лошадиной сбруи, — вот вам отличный пример. Это французский омнибус. Посмотрите на кучера, Уотсон: сплошной пламень, эмоции, сгусток энергии. Посмотрите, как он спорит с этим младшим офицером военно-морской береговой охраны, находящимся в долговременном отпуске. Вот вам разница между утонченным и положительным, между французским соусом и английской подливкой. Как же могут два таких разных человека одинаково подходить к совершению преступления?

— Предположим, что это так, — отвечал я. — Только я все-таки не понимаю, как вы можете утверждать, что этот человек в клетчатом сюртуке является младшим военно-морским офицером, находящимся в долговременном отпуске?

— Ну как же, Уотсон, когда человек носит ленточку Крымского ордена и, следовательно, слишком стар для действительной службы, когда на нем сравнительно новые флотские ботинки, совершенно ясно, что его призвали из запаса. Его повелительная манера себя держать говорит о том, что это не простой матрос, а с другой стороны — лицо у него не загорелое и не обветренное, оно ничем не отличается от лица этого кучера. Этот человек — младший офицер, прикомандированный к посту береговой охраны или к учебному лагерю.

— А долгосрочный отпуск?

— Он в штатском платье, но не демобилизован, — посмотрите, чем он набивает свою трубку, это специальный флотский табак, в лавках вы его не найдете. Но вот мы уже пришли домой, и как раз вовремя: можем застать посетителя, который явился за время нашего отсутствия.

Я посмотрел на ничего не говорящую дверь дома.

— Помилуйте, Холмс, — запротестовал я, — вы заходите слишком далеко.

— Очень редко, Уотсон. Колеса большинства наемных экипажей красят примерно в это время года, и, если вы потрудитесь посмотреть на поребрик, вы заметите длинный зеленый след в том месте, где его задело колесо: когда мы уходили час тому назад, его не было. Экипаж некоторое время ожидал, поскольку кучер дважды выколачивал пепел из своей трубки. Нам остается только надеяться, что пассажир решил дождаться нашего возвращения после того, как отослал извозчика.

Когда мы поднимались по лестнице, из нижних комнат нашего дома появилась миссис Хадсон.

— Вас ожидает посетительница, мистер Холмс, вот уже около часа, и такой у нее усталый вид, у бедняжечки, что я взяла на себя смелость предложить ей чашечку хорошего крепкого чая.

— Благодарю вас, миссис Хадсон. Вы поступили правильно.

Мой друг посмотрел на меня и улыбнулся, однако я заметил, как в его глубоко посаженных глазах сверкнул огонек.

— Дело начинается, Уотсон, — спокойно сказал он.

Когда мы вошли в гостиную, наша посетительница поднялась нам навстречу. Это была белокурая молодая женщина — ей не было еще и тридцати лет, — у нее был болезненный цвет лица и большие синие глаза с темным фиолетовым отливом в глубине. Одета она была просто, но аккуратно, на ней был светло-коричневый костюм и такая же шляпка, украшенная лиловым перышком. Все эти детали запечатлелись в моем мозгу почти что бессознательно, ибо я сразу же, как это свойственно человеку моей профессий, обратил внимание на черные тени у нее под глазами и на дрожащие губы, говорящие о сильном нервном напряжении, которого она могла и не выдержать.

Извинившись за наше отсутствие, Холмс проводил ее к креслу перед камином и, опустившись в свое собственное кресло, бросил на нее испытующий взгляд из-под тяжелых век.

— Насколько я понимаю, вы чем-то очень взволнованы, — мягко сказал он. — Будьте уверены, что доктор Уотсон и я готовы служить вам, мисс…

— Меня зовут Дафна Феррерс, — сказала наша гостья. А потом, внезапно наклонившись вперед в своем кресле, она пристально посмотрела на Холмса. — Как вы думаете, Черные ангелы — это провозвестники смерти? — прошептала она.

Холмс бросил на меня быстрый взгляд.

— Надеюсь, вы ничего не будете иметь против, если я закурю трубку, мисс Феррерс? — сказал он, протягивая руку к каминной полке. — Так вот, сударыня, всем нам когда-нибудь придется встретиться с Черным ангелом, но вряд ли это обстоятельство является достаточно веской причиной для того, чтобы искать совета у двух немолодых джентльменов с Бейкер-стрит. Будет гораздо разумнее, если вы нам расскажете с самого начала все, что с вами случилось.

— Вы, наверное, считаете меня страшно глупой! — воскликнула мисс Феррерс, и бледность на ее щеках уступила место легкому румянцу, который ее очень красил. — Ведь когда вы услышите мою историю, когда я вам расскажу о своих страхах, которые медленно сводят меня с ума, вы, возможно, будете только смеяться.

— Уверяю вас, не будем.

Наша гостья помедлила с минуту, словно собираясь с мыслями, а потом заговорила, начав свой невероятный рассказ:

— Итак, должна вам сказать, что я — единственная дочь и вообще единственный ребенок Джошуа Феррерса из Абботстандинга в Хэмпшире, — начала она. — Сэр Роберт Норбертон из Шоскомба, с которым вы познакомились несколько лет тому назад, это кузен моего отца; он-то и посоветовал мне обратиться к вам в эту критическую минуту моей жизни.

Холмс, который сидел откинувшись в кресле и закрыв глаза, вынул трубку изо рта.

— Почему же вы тогда не пришли ко мне вчера вечером, сразу по приезде, а дождались утра? — спросил он.

Мисс Феррерс испуганно вздрогнула.

— Но сэр Роберт сказал мне о вас только вчера вечером, когда мы с ним обедали, мистер Холмс. А откуда вам известно…

— Но это же очень просто, сударыня. На правом локте и манжете вашего жакета видны явные следы паровозной сажи, которой непременно пачкается человек, сидящий у окна в вагоне, тогда как ваши туфли отлично вычищены — такого блеска добиваются только в хороших отелях.

— Вам не кажется, Холмс, — перебил я его, — что нам следует выслушать рассказ мисс Феррерс, ни на что не отвлекаясь? Я как врач считаю, что чем скорее мы снимем с ее плеч эту тяжелую ношу, тем лучше.

Наша прекрасная гостья очень мило поблагодарила меня взглядом своих синих глаз.

— Вам бы следовало знать, Уотсон, — строго заметил Холмс, — что у меня свои методы. Как бы то ни было, мисс Феррерс, мы преисполнены внимания. Прошу вас, продолжайте.

— Я должна объяснить, — продолжала она, — что молодые годы своей жизни мой отец провел на Сицилии, где он унаследовал значительное состояние — обширные виноградники и оливковые рощи. После смерти моей матери ему, по-видимому, разонравилась жизнь в этой стране, хотя за это время его богатство значительно приумножилось, и он, продав виноградники и все прочее, переселился в Англию. Более года он кочевал из одного графства в другое в поисках дома, который отвечал бы его несколько необычным требованиям, пока наконец не остановил свой выбор на Абботстандинге, неподалеку от Бьюли в Нью-Форесте.

— Одну минутку, мисс Феррерс, остановитесь, пожалуйста, на этих необычных требованиях.

— Мой отец отличается склонностью к уединению. Больше всего он настаивал на том, чтобы дом находился в малонаселенной местности и стоял по крайней мере в нескольких милях от ближайшей железнодорожной станции. В Абботстандинге, который представляет собой очень сильно разрушенный особняк, построенный с большими претензиями и служивший некогда охотничьим домиком поместья Абботс-Бьюли, он нашел наконец то, что искал, и после того, как был проделан кое-какой необходимый ремонт, мы поселились в этом доме. Это, мистер Холмс, произошло пять лет тому назад, и с того самого дня мы живем в состоянии неосязаемого страха, который невозможно определить словами, который не имеет под собой никакой реальной основы.

— Если он неосязаем, если не имеет в себе ничего реального, как же вы его ощущаете, как догадываетесь о его существовании?

— Через обстоятельства, определяющие нашу жизнь. Отец не допускает никаких отношений с нашими немногочисленными соседями, и даже необходимые покупки делаются не в ближайшей деревне, а привозятся в фургоне из Линдхерста. Прислуга состоит из дворецкого Макинни, мрачного, угрюмого человека, которого отец нанял в Глазго, его жены и ее сестры — эти женщины делают вдвоем всю работу по дому.

— А вне дома?

— Другой прислуги у нас нет. Сад зарос и окончательно одичал, сорняки и вредители заполонили все поместье.

— Во всех этих обстоятельствах я не вижу ничего тревожного, мисс Феррерс, — заметил Холмс. — Уверяю вас, если бы я жил в деревне, я бы создал вокруг себя точно такую же обстановку, чтобы отвадить непрошеных гостей. Значит, в доме живете только вы с отцом и трое слуг?

— В доме — да. Но в поместье есть еще маленький коттедж, где живет Джеймс Тонстон, который в течение многих лет был управляющим на виноградниках отца в Сицилии, а потом вместе с ним приехал в Англию. Он и сейчас служит у отца управляющим.

Холмс удивленно поднял брови.

— Интересно, — сказал он. — Двор и сад запущены и заросли, вернувшись к своему первозданному виду, в поместье нет ни одного арендатора, зато есть управляющий. Несколько странное положение вещей, как мне кажется.

— Это чисто номинальная должность, мистер Холмс. Мистер Тонстон пользуется доверием моего отца и занимает это положение в Абботстандинге исключительно в благодарность за его многолетнюю службу у отца на Сицилии.

— Ах так! Тогда понятно.

— Отец редко выходит из дома, а когда это случается, никогда не покидает пределов парка. Такая жизнь может быть вполне приемлемой при условии, если существует любовь и взаимное понимание. Но — увы! — в Абботстандинге ничего подобного нет. Мой отец, несмотря на то что он человек богобоязненный, не относится к людям, способным внушить любовь или привязанность, он всегда был суровым и замкнутым, причем порой эта его мрачность принимает совсем уж крайние формы, и тогда он запирается у себя в кабинете и не выходит по целым дням. Как вы легко можете себе представить, мистер Холмс, для молодой женщины, лишенной друзей ее возраста, лишенной всякой связи с обществом, обреченной проводить лучшие годы своей жизни в мрачном великолепии полуразрушенного средневекового дома, такое существование представляет собой мало интересного. Наша жизнь шла размеренно и монотонно, но потом, приблизительно месяцев пять тому назад, произошло событие, незначительное само по себе, которое тем не менее послужило первым звеном в цепи событий, вынудивших меня обратиться к вам с просьбой о помощи.

Я возвращалась домой после утренней прогулки в парке и, оказавшись на подъездной аллее, ведущей от ворот и сторожки привратника к дому, заметила, что к стволу дуба, стоящего на обочине, что-то приколото. Подойдя ближе, я обнаружила, что это обыкновенная цветная гравюра из тех, что используются в качестве иллюстраций для рождественских песенок и дешевых религиозных брошюр. Однако тема этой картинки была необычна, надо прямо сказать — поразительна.

На фоне темного ночного неба была изображена голая скала, на вершине которой стояли девять ангелов с крыльями, разделенные на две группы: в одной — шесть, а в другой — три. Глядя на эту картинку, я поначалу не могла понять, что в ней кажется несообразным, что так раздражает чувства своим несоответствием, но потом сообразила, в чем дело. Впервые в жизни я видела ангелов, изображенных не в радостном сиянии, а в мрачных траурных одеяниях. В нижней части картинки были нацарапаны слова: «шесть и три».

Когда наша гостья на минуту замолчала, я бросил взгляд в сторону Шерлока Холмса. Брови его были насуплены, глаза закрыты, однако по тому, как из его трубки то и дело поднимались тонкие спиральки дыма, я понял, что он глубоко заинтересован.

— Первой моей мыслью было, — продолжала она, — что разносчик из Линдхерста хочет таким образом привлечь внимание к какому-нибудь новомодному календарю, который он стремится продать, поэтому я и сорвала картинку, взяла ее с собой. Поднимаясь наверх в свою комнату, я встретила на лестнице отца.

«Вот что я нашла по дороге домой. Это было приколото к дереву, — сказала я. — Мне кажется, Макинни должен сказать посыльному, чтобы он доставлял свои товары, пользуясь входом для торговцев, а не прикалывал бы образцы где попало. И вообще я предпочитаю ангелов в белом. А вы, папа?»

Едва я успела произнести эти слова, как отец выхватил гравюру у меня из рук. С секунду он стоял, не произнося ни слова, глядя на листок бумаги, который держал в трясущихся руках, в то время как кровь отливала от его лица, приобретавшего мертвенно-бледную окраску.

«Что случилось, папа?» — воскликнула я, схватив его за руку. «Черные ангелы», — прошептал он, а затем, с ужасом оттолкнув мою руку, бросился в кабинет и запер за собой дверь.

С этого дня отец ни разу не выходил из дома. Целыми днями он либо читал, либо писал у себя в кабинете, или же подолгу совещался о чем-то с Джеймсом Тонстоном, чей мрачный, угрюмый характер чем-то напоминал его собственный. Я редко видела его, только что за столом, и жизнь моя была бы невыносимой, если бы не дружба одной благородной женщины. Это была миссис Нордхем, жена доктора из Бьюли. Она догадывалась, какую безрадостную жизнь я веду, и приезжала ко мне три раза в неделю, несмотря на открытую враждебность моего отца, который рассматривал ее визиты как нежелательное и бесцеремонное вторжение.

Несколько недель спустя, одиннадцатого февраля, чтобы быть точной, сразу после завтрака ко мне пришел наш слуга. У него было весьма странное выражение лица. «На сей раз это не посыльный из Линдхерста, — ворчливо сказал он, — и мне это совсем не нравится, мисс». — «В чем дело, Макинни?» — «Посмотрите на парадную дверь», — сказал он и удалился, ворча что-то себе под нос и поглаживая бороду.

Я поспешила к парадной двери и увидела, что к ней пришпилена картинка — аналогичная той, что была приколота к дубу. Однако она была не в точности такая же: на сей раз ангелов было только шесть, и внизу была нацарапана цифра «6». Я сорвала картинку с двери и смотрела на нее, чувствуя, как необъяснимым холодом сжимается сердце, и вдруг из-за моей спины протянулась рука и выхватила у меня картинку. Обернувшись, я увидела мистера Тонстона, который стоял позади меня. «Это к вам не относится, мисс Феррерс, — мрачно сказал он мне. — Благодарите за это Создателя». — «Но что это означает? — в отчаянии воскликнула я. — Если отцу грозит опасность, почему он не вызовет полицию?» — «Потому что полиция нам не нужна, — ответил он. — Поверьте, мы с вашим отцом вполне способны справиться с этим делом, милая барышня». Повернувшись на каблуках, он исчез в глубине дома. Он, должно быть, отнес эту картинку моему отцу, потому что тот после этого не выходил из своей комнаты в течение недели.

— Одну минуту, — прервал ее Холмс. — Не могли бы вы припомнить, когда именно вы нашли картинку на стволе дуба? Я хотел бы знать точную дату.

— Это было двадцать девятого декабря.

— А вторая, вы говорите, появилась на входной двери одиннадцатого февраля. Благодарю вас, мисс Феррерс. Прошу вас, продолжайте ваш интересный рассказ.

— Однажды вечером, это было, вероятно, недели две спустя, — продолжала наша клиентка, — мы с отцом сидели вместе за обедом. Погода была бурная, ненастная, лил сильный дождь, ветер завывал в каминных трубах старого здания, напоминая стоны потерянной души. Мы кончили обедать, и отец сидел задумавшись над своей рюмкой портвейна при свете тяжелого канделябра, освещавшего обеденный стол, как вдруг, подняв голову, он увидел мои глаза, — в это самое мгновение в них отразился ужас, от которого у меня вся кровь застыла в жилах. Передо мной и прямо над его головой было окно; оно было завешено неплотно, и в щели между полотнищами шторы было видно залитое дождем стекло, в котором отражался свет канделябра.

Сквозь эту щель в комнату смотрело лицо мужчины.

Нижняя часть его лица была прикрыта рукой, но из-под полей бесформенной шляпы можно было видеть глаза, горевшие злобным насмешливым блеском, устремленные прямо на меня.

Отец, должно быть, инстинктивно почувствовал, что опасность грозит нам сзади, из-за его спины, и, схватив со стола тяжелый канделябр, он швырнул его в окно.

Раздался ужасающий грохот, звон разбитого стекла, и я увидела, как взвилась штора, словно крылья гигантской летучей мыши, и в комнату через выбитое стекло со свистом ворвался ветер. Пламя оставшихся свечей померкло, и я потеряла сознание. Очнулась я у себя в комнате, в постели. На следующий день отец ни словом не обмолвился об этом происшествии, а окно было приведено в порядок — для этого пригласили кого-то из деревни. А теперь, мистер Холмс, мое повествование близится к концу.

Двадцать пятого марта — если быть точной, через шесть недель и три дня после того случая, — когда мы с отцом садились за стол завтракать, мы увидели на столе знакомую гравюру: девять черных ангелов в две группы: три и шесть. На этот раз в нижней части листка не было написано ничего.

— И что ваш отец? — очень серьезным тоном спросил Холмс.

— У моего отца был вид человека, который примирился с неизбежным и спокойно ждет свершения своей судьбы. Впервые за много лет он посмотрел на меня с нежностью. «Свершилось наконец, — сказал он. — Да это и к лучшему». Я бросилась перед ним на колени, умоляя его вызвать полицию и положить конец этим тайнам, которые бросали свою холодную тень на нашу уединенную жизнь. «Эта тень уже почти рассеялась, дитя мое», — ответил он. Потом, после минутного колебания, он положил руку мне на голову. «Если когда-нибудь к тебе обратится какой-нибудь незнакомый человек, — сказал он, — скажи ему только, что твой отец никогда не посвящал тебя в свои дела и велел передать, что имя мастера — на курке известного ружья. Запомни эти слова и забудь все остальное, если ты хоть сколько-нибудь ценишь лучшую, более счастливую жизнь, которая вскоре для тебя начнется». С этими словами он встал и вышел из комнаты.

С этого момента я его почти не видела, и наконец, собравшись с духом, я написала письмо сэру Роберту, сообщая ему, что у меня беда и мне необходимо с ним поговорить. И вот, придумав какой-то предлог, я ускользнула из дома и приехала в Лондон. Сэр Роберт, выслушав мою историю, посоветовал мне обратиться к вам и все откровенно вам рассказать.

Я никогда не видел, чтобы мой друг был до такой степени обеспокоен. Брови его были нахмурены, и он мрачно покачивал головой.

— Мне кажется, будет гораздо лучше, если я буду с вами откровенен, — сказал он наконец. — Вы должны подумать о том, чтобы начать новую жизнь, лучше всего в Лондоне, где вы быстро найдете себе друзей вашего возраста.

— Но мой отец?!

Холмс поднялся на ноги.

— Мы с доктором Уотсоном немедленно отправимся вместе с вами с Хэмпшир. Если я не сумею предотвратить, то, по крайней мере, смогу покарать.

— Холмс! — в ужасе воскликнул я.

— Бесполезно, Уотсон, — сказал он, ласково положив руку на плечо мисс Феррерс. — Было бы низко по отношению к этой мужественной женщине внушать ей надежды, которых я сам не могу разделить. Пусть лучше она знает правду и примирится с ней.

— Правду! — ответил я. — Но ведь человек может стоять одной ногой в могиле и все-таки жить.

Холмс посмотрел на меня с удивлением.

— Верно, Уотсон, — задумчиво проговорил он. — Но мы не должны терять времени. Если мне не изменяет память, хэмпширский поезд отходит через час. Возьмите с собой только самое необходимое.

Я торопливо собирал чемодан, когда Холмс вошел в мою комнату.

— Я бы посоветовал взять с собой револьвер, — негромко сказал он.

— А что, там может грозить опасность?

— Смертельная опасность, Уотсон, — Он с силой потер себе лоб. — Боже мой, какая ирония судьбы… Она опоздала всего на один день!

Когда мы выходили из гостиной вслед за мисс Феррерс, Холмс задержался возле книжной полки и, взяв оттуда тоненькую книжку в переплете из телячьей кожи, сунул ее в карман своего плаща-накидки, а потом быстро нацарапал какую-то телеграмму и отдал ее в передней миссис Хадсон.

— Позаботьтесь, чтобы отправили немедленно, — сказал он ей.

Извозчик быстро доставил нас на вокзал Ватерлоо, и мы как раз успели сесть в поезд на Борнемут, который останавливался в Линдхерсте.

Это было грустное путешествие. Шерлок Холмс сидел в уголке, откинувшись на спинку сиденья и надвинув на глаза свою дорожную фуражку с наушниками. Длинные его пальцы беспокойно барабанили по краю окна. Я пытался занять беседой нашу спутницу, выразить ей свое сочувствие в этот трудный для нее час, и она отвечала мне любезно и учтиво, но я прекрасно понимал, что она занята своими собственными мыслями. Мне кажется, мы все обрадовались, когда несколько часов спустя вышли на перрон маленькой хэмпширской станции. Когда мы подошли к калитке, ведущей на станционный двор, к нам сразу же подошла женщина с добрым, приятным лицом.

— Вы — мистер Шерлок Холмс? — сказала она. — Слава Богу, почтовое отделение в Бьюли вовремя доставило вашу телеграмму. Дафна, дорогая моя!

— Миссис Нордман! Но… но я не понимаю…

— Ну-ну, мисс Феррерс, — ободряюще сказал ей Шерлок Холмс. — Доверьтесь своей приятельнице, это значительно облегчит дело для всех нас. Я уверен, миссис Нордман, что вы как следует позаботитесь о ней. Пошли, Уотсон.

Мы окликнули пролетку, стоявшую на станционном дворе, и через несколько минут, оставив за спиной станцию, уже катили по пустынной дороге, которая, то поднимаясь вверх, то снова ныряя вниз, бесконечной лентой тянулась по вересковой пустоши с зеленеющими кое-где кустами остролиста, ограниченной вдалеке темной каемкой леса. Проехав таким образом несколько миль, после длинного подъема на холм мы увидели внизу полоску воды и серые развалины аббатства Бьюли, а потом дорога углубилась в лес, и через десять минут мы проехали под разрушенной каменной аркой и оказались на подъездной аллее, обсаженной старыми благородными дубами, ветви которых, сплетаясь наверху, образовали над аллеей мрачную тень. Холмс протянул руку, указывая куда-то вперед.

— Этого я и опасался, — с горечью сказал он. — Мы опоздали.

Далеко впереди я увидел полицейского, который ехал на велосипеде в том же направлении, что и мы.

Аллея привела нас к мрачному, украшенному башенками дому, окруженному террасами и партерами, где еще сохранились заросшие сорняками цветники, — словом, это было самое печальное зрелище на свете: старинный запущенный сад, освещенный лучами заходящего солнца.

На некотором расстоянии от дома возле чахлого кедра стояла небольшая группа людей. По знаку Холмса кучер остановил пролетку, и мы поспешили туда через лужайку.

Группа состояла из полицейского, джентльмена с маленьким черным чемоданчиком, которого я сразу же узнал, и еще одного бледного господина в коричневом твидовом сюртуке и с бакенбардами. Когда мы приблизились, они обернулись в нашу сторону, и я не мог сдержать восклицания ужаса при виде зрелища, открывшегося нам после того, как они слегка расступились.

У подножия кедра лежало тело пожилого человека. Руки у него были раскинуты, скрюченные пальцы вцепились в траву, а борода торчала вверх под таким странным углом, что лица совсем не было видно. Его горло представляло сплошную зияющую рану, в которой виднелись кости, а вся земля была залита кровью, образовавшей вокруг головы нечто похожее на алый нимб. Доктор быстро сделал шаг нам навстречу.

— Ужасное дело, мистер Шерлок Холмс, — нервно проговорил он. — Моя жена побежала на станцию, как только получила вашу телеграмму. Надеюсь, она успела встретить мисс Феррерс?

— Благодарю вас, она ее встретила. Увы, сам я не успел прибыть вовремя сюда.

— Вы, по-видимому, ожидали, что произойдет трагедия, сэр, — подозрительно заметил полицейский.

— Да, констебль. Поэтому я здесь и нахожусь.

— Хм… я бы хотел узнать…

Холмс похлопал его по плечу, отвел в сторону и прошептал ему на ухо несколько слов. Когда они снова присоединились к нам, на обеспокоенном лице полицейского можно было заметить признаки облегчения.

— Все будет сделано так, как вы желаете, сэр, — сказал он. — Вы можете рассчитывать на то, что мистер Тонстон повторит вам свое заявление.

Человек в твидовом костюме повернул в нашу сторону встревоженное лицо — у него были впалые щеки и беспокойные серые глаза.

— Не понимаю, почему я должен это делать, — резко возразил он. — Вы — представитель закона, констебль Киббл, и вы уже приняли мое заявление. Мне больше нечего добавить. Исполняйте-ка лучше свой долг и сообщите куда следует о самоубийстве мистера Феррерса.

— Самоубийстве? — резко спросил Холмс.

— Да, а что же еще? Он уже несколько недель ходит мрачнее тучи — это все в доме могут подтвердить, — а теперь вот зарезался, располосовал себе горло.

— Гм-м… — Холмс опустился на колени рядом с телом. — А это, конечно, орудие. Складной нож с костяной ручкой — лезвие убирается внутрь. Насколько я понимаю, итальянский.

— Откуда вы это знаете?

— На нем есть марка миланского оружейника. Но что это такое? Весьма любопытная штучка, ничего не скажешь.

Он поднялся на ноги и стал внимательно рассматривать какой-то предмет, который поднял с земли. Это было короткоствольное ружье, ствол которого откидывался на шарнире у самого курка так, что его можно было сложить пополам.

— Оно лежало у самой его головы, — сказал полицейский. — Он, похоже, предвидел опасность и взял его, чтобы было чем защищаться.

Холмс покачал головой.

— Оно не заряжено, — сказал он. — Если вы обратили внимание, масло на казенной части даже не тронуто. Но что это здесь? Будьте добры, Уотсон, дайте мне, пожалуйста, ваш носовой платок.

— Это всего-навсего отверстие в стволе для шомпола, — резко вмешался в разговор мистер Тонстон.

— Я это знаю. Н-н-да, весьма любопытно…

— Да что такое? Вы суете в отверстие носовой платок, обернутый вокруг карандаша, и вынимаете его. На платке ничего нет, а вы почему-то находите, что это любопытно. Чего, черт возьми, вы ожидали?

— Пыли.

— Пыли?

— Именно пыли. В этом отверстии было что-то спрятано, потому-то оно и осталось чистым. Обычно в ружейном стволе непременно скапливается пыль. Однако я был бы очень рад, если бы вы мне сообщили кое-какие факты, мистер Тонстон, ведь, насколько я понимаю, вы первый подняли тревогу. Мы сэкономим время, если я узнаю о них здесь, от вас, а не из вашего письменного заявления.

— Ну, здесь, собственно, мало что можно сказать, — начал он. — Час тому назад я вышел подышать свежим воздухом и заметил мистера Феррерса, который стоял под этим деревом. Когда я его окликнул, он взглянул на меня, а потом отвернулся и как будто бы поднес руку к горлу. Я увидел, как он пошатнулся и упал. Когда я подбежал, он лежал в этом самом положении, на горле у него зияла рана, а рядом, на земле, валялся нож. Мне ничего не оставалось делать, как только послать слугу за доктором Нордхемом и за полицией. Вот и все.

— Исчерпывающее объяснение. Вы ведь были с мистером Феррерсом на Сицилии, не так ли?

— Совершенно верно, был.

— Ну, джентльмены, не буду вас больше задерживать, если вам угодно вернуться в дом. А вас, Уотсон, я попрошу остаться, и вас тоже, констебль.

Доктор вместе с Тонстоном направились к дому через заросшие цветники, в то время как Холмс развил бешеную деятельность. Он довольно долго ползал на коленях, описывая круги вокруг покойного, словно шустрая тощая гончая, которая добросовестно ищет след. Один раз он нагнулся, склонившись над самой землей, затем встал на ноги, достал из кармана лупу и стал тщательно рассматривать ствол кедра. Вдруг он застыл, замер на месте, и мы с констеблем сразу же подошли к нему. Холмс указал пальцем, передавая лупу полицейскому.

— Посмотрите внимательно на край этого нароста, — спокойно сказал он. — Что вы видите?

— Мне кажется, это похоже на волос, сэр, — ответил констебль Киббл, глядя сквозь лупу. — Нет, это не волос, это коричневая нитка.

— Совершенно верно. Будьте добры, снимите ее и положите вот в этот конверт. А теперь, Уотсон, помогите мне залезть на дерево. — Холмс вскарабкался по стволу, поставил ногу на разветвление и, держась за ветки, стал осматриваться вокруг. — Ха, вот что мы здесь видим, — сообщил он, посмеиваясь. — Свежая царапина на стволе, следы грязи на ветке и еще одна ниточка от грубой коричневой ткани, она пристала к коре — там, где человек опирался спиной. Ценнейшие находки, настоящее сокровище. А теперь я спрыгну, а вы заметьте точно, куда именно я приземлюсь. Хоп! — Он отошел на шаг в сторону. — Ну, посмотрите, что вы там видите?

— Две небольшие вмятины.

— Точно. След моих каблуков. Теперь смотрите рядом.

— Вот черт! — воскликнул констебль. — Здесь их четыре, а не два! И абсолютно одинаковые.

— Если не считать того, что другие не такие глубокие.

— Тот человек был легче! — воскликнул я.

— Браво, Уотсон. Ну что же, я думаю, мы видели все — все, что нам необходимо.

Полицейский серьезно посмотрел на Холмса.

— Послушайте, сэр, — сказал он. — Мне что-то невдомек. Что все это означает?

— Возможно, ваши будущие сержантские нашивки, констебль Киббл. А теперь пойдемте, поговорим с остальными.

Когда мы пришли в дом, полицейский проводил нас в скудно обставленную комнату со сводчатым потолком. Доктор Нордхем, который писал за столом у окна, при нашем появлении обернулся.

— Ну что, мистер Холмс?

— Вы, насколько я понимаю, готовите ваш доклад, — заметил мой друг. — Позвольте вас предупредить: будьте крайне осторожны, чтобы не составить себе ложного впечатления.

Доктор Нордхем смерил Холмса холодным взглядом.

— Боюсь, что я не понимаю, — сказал он. — Не могли бы вы высказаться более определенно?

— Отлично. Что вы думаете о причинах смерти мистера Джошуа Феррерса из Абботстандинга?

— Позвольте, сэр, здесь нечего и думать. Мы имеем как визуальные, так и медицинские показания, свидетельствующие о том, что Джошуа Феррерс совершил самоубийство, перерезав себе горло.

— Удивительнейший человек этот мистер Феррерс, — заметил Холмс, — он не довольствовался тем, что убил себя, перерезав яремную вену, он продолжал кромсать себе шею обычным складным ножом, пока не располосовал ее, по выражению мистера Тонстона, окончательно. Я всегда думал, что, если уж мне придется совершить самоубийство, я постараюсь избежать подобных ошибок.

После слов моего друга последовало напряженное молчание. Затем доктор Нордхем внезапно поднялся на ноги, тогда как Тонстон, который стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, поднял глаза на Холмса.

— Убийство — это очень неприятное слово, мистер Холмс, — спокойно проговорил он.

— И весьма неприятное действие. Впрочем, не для тех, вероятно, кто принадлежит к mala vita[1].

— Что это за глупости!

— Спокойно. Я полагаюсь на ваше знакомство с Сицилией в том смысле, что оно поможет мне восполнить некоторые мелкие детали, которые я упустил. Но поскольку вы считаете глупостью это ужасное тайное общество, вам будет небезынтересно познакомиться с некоторыми фактами.

— Берегитесь, мистер Холмс.

— Вам, мистеру Нордхему и констеблю Кибблу покажется, что в моем кратком рассказе есть некоторые пробелы, — продолжал мой друг. — Но их можно будет заполнить позже, а я буду обращаться к вам, Уотсон, так как вы слышали, что нам рассказала мисс Феррерс.

С самого начала было ясно, что ее отец скрывается от какой-то опасности, такой грозной и неотвратимой, что даже в этом заброшенном уголке он опасался за свою жизнь. Поскольку он приехал с Сицилии, где процветают тайные общества, известные своим могуществом и мстительностью, наиболее вероятным объяснением является то, что он либо пошел в чем-то против такой организации, либо, будучи ее членом, нарушил какой-нибудь из ее основных законов. Он не делал никаких попыток призвать на помощь полицию, поэтому я склоняюсь в пользу второго предположения, которое превратилось в уверенность с момента появления черных ангелов. Вы помните, что их было девять, Уотсон, и что картинка с пометкой «шесть и три» была приколота к дереву в аллее двадцать девятого декабря.

Следующее посещение состоялось одиннадцатого февраля: точно через шесть недель и три дня после двадцать девятого декабря, но на сей раз ангелы, которых было шесть, оказались на парадной двери дома.

Наконец двадцать четвертого марта ангелы появились снова, это было их последнее появление, и оно состоялось ровно через шесть недель после второго. Ужасные вестники смерти, их опять было девять, но теперь без всякой пометки, оказались на тарелке хозяина Абботстандинга.

Слушая мисс Феррерс, я быстро сопоставил в уме даты и с ужасом понял, что последние девять черных ангелов — если предположить, что они означают тот же период времени, что и первые, — дают нам дату: седьмое мая. То есть сегодня!

Я уже понял, что не успею, что уже поздно. Но если я не мог спасти отца мисс Феррерс, я мог отомстить за него и, имея в виду именно эту цель, подошел к проблеме несколько иначе.

Лицо в окне — это типичный и, вероятно, наиболее варварский прием тайных организаций, которые осуществляют акт мести. Он рассчитан на то, чтобы вселить ужас, напугав до полусмерти не только саму жертву, но и всю семью. Однако человек счел необходимым прикрыть лицо рукой, хотя смотрел он не на Джошуа Феррерса, а на его дочь, из чего я сделал заключение: он боялся, что его может узнать не только сам Феррерс, но и его дочь.

Затем для меня стало очевидным, что холодное, неумолимое приближение смертоносных гравюр от дерева в аллее к парадной двери дома и от двери к обеденному столу предполагало близкое знакомство с привычками и образом жизни Джошуа Феррерса и право беспрепятственно входить в дом, не прибегая к необходимости разбивать окна или взламывать замки.

С самого начала некоторые детали необыкновенного рассказа мисс Феррерс вызвали в моем мозгу какие-то неясные идеи, но только после вашего замечания, Уотсон, касательно человека, стоящего одной ногой в могиле, в моем сознании словно вспыхнул свет.

Когда Шерлок Холмс на минуту замолчал, чтобы достать что-то из кармана своего плаща, я посмотрел на остальных присутствующих. В старинной комнате быстро сгущались сумерки, однако тусклые красноватые лучи заходящего солнца проникали туда через окно, освещая сосредоточенные лица доктора Нордхема и констебля. Тонстон стоял в тени, по-прежнему спокойно скрестив руки на груди и устремив на Холмса сверкающий взгляд.

— Слова доктора Уотсона заставили меня вспомнить один пассаж из этой книги — предшественницы гекторновского сочинения «Тайные общества», — продолжал мой друг. — Вот что говорит автор о некоем тайном обществе, которое было образовано на Сицилии около трехсот лет тому назад. «Члены этой страшной организации, — пишет он, — носящей столь подобающее ей название mala vita, сносятся между собой с помощью разнообразных символических знаков — ангелов, демонов, крылатых львов. Кандидат, желающий вступить в общество, если он успешно проходит испытания, связанные с посвящением, — в их число иногда входят и убийства, — приносит клятву верности, стоя одной ногой в открытой могиле. Наказание за нарушение правил общества настигает виновного неумолимо. Это смерть. Причем жертве посылаются три предупреждения: второе отделяется от первого сроком в шесть недель и три дня; затем, ровно через шесть недель, следует третье предупреждение, после которого проходит еще один промежуток времени в шесть недель и три дня, после чего наносится удар. Если кто-нибудь из членов откажется выполнить приказ общества об исполнении приговора, он сам подвергнется такому же наказанию». За этим следует перечень правил общества, а также наказание за их нарушение.

То, что Джошуа Феррерс был членом этого ужасного общества, не подлежит ни малейшему сомнению, — добавил Холмс, закрывая книгу. — Мы, наверное, никогда не узнаем, в чем заключалась его провинность, хотя об этом можно догадаться. Самым странным и необычным правилом общества во всем перечне является пункт шестнадцать, в нем просто говорится, что всякому члену общества, который узнает о том, кто является Великим Магистром, выносится смертный приговор. Я хотел бы вам напомнить, Уотсон, что Феррерс, давая инструкции своей дочери, особенно подчеркивал, чтобы она, отвечая на расспросы, говорила, что ничего не знает о делах своего отца и что имя мастера находится на курке известного ружья. Заметьте: не просто «ружья», а «известного ружья» — прямое указание на то, что человек, получающий предупреждение, должен опознать оружие, которое имеется в виду. Достаточно добавить, что ружье, обнаруженное возле тела Джошуа Феррерса, это уникальный образец, которым пользуются члены сицилийских тайных обществ.

Отправляясь в назначенное место, Феррерс взял с собой это ружье не для самозащиты, а только как предложение мира, поскольку ценность его заключалась только в том, что было спрятано в стволе. Принимая во внимание то, что нам уже известно, я не сомневаюсь, что это был какой-нибудь документ, упоминающий имя Великого Магистра mala vita, который каким-то образом попал в руки Феррерса в то время, когда он состоял членом общества. Уничтожать документ было бесполезно. Он видел это имя и поэтому был обречен. Однако, твердо зная, что ему не уйти от расплаты, он старался спасти свою дочь. Феррерс не имел понятия о том, кто будет назначен на роль исполнителя приговора, знал только одно: это должен быть один из членов общества.

Спрятавшись в развилке дерева над тем местом, где была назначена встреча, убийца затаился, словно леопард, подстерегающий антилопу, и, когда жертва оказалась внизу, под деревом, он спрыгнул, вытащил нож и, схватив его сзади, перерезал ему горло. Затем он обыскал тело, нашел документ в дуле ружья, и на этом его миссия была закончена. Однако он упустил из виду, что на траве остались отпечатки его каблуков, а на коре дерева — ниточки от твидового пиджака.

Когда Шерлок Холмс кончил говорить, в окутанной сумраком комнате наступило мертвое молчание. Затем Холмс вытянул вперед длинную худую руку и молча указал на стоявшего в темном углу Джеймса Тонстона.

— Вот стоит убийца Джошуа Феррерса, — спокойно сказал он.

Тонстон сделал шаг вперед, на его бледном лице была слабая улыбка.

— Вы ошибаетесь, — твердым голосом возразил он. — Не убийца, а исполнитель приговора.

С минуту он стоял перед нами, глядя на наши лица, выражающие ужас и отвращение, со спокойствием человека, достойно исполнившего свой долг. К нему подскочил констебль с наручниками.

Тонстон не делал никаких попыток к сопротивлению и, держа перед собой скованные руки, направился к двери вслед за своим тюремщиком, когда голос моего друга заставил его остановиться.

— Что вы с этим сделали? — спросил Холмс.

Пленник молча смерил его взглядом.

— Я вас спрашиваю, — продолжал Холмс, — потому что, если вы его не уничтожили, я должен сделать это сам, причем не читая.

— Будьте уверены, документ уже уничтожен, — сказал Джеймс Тонстон, — и что mala vita хранит свои тайны. На прощание выслушайте меня, я хочу вас предупредить. Вы слишком много знаете. Вы — почтенный и уважаемый человек, мистер Холмс. Однако я сомневаюсь, что вам предстоит долгая жизнь.

С этими словами он вышел из комнаты, сохраняя на лице холодную улыбку.

Час спустя, когда в небе сияла полная луна, мы с моим другом, распрощавшись с доктором Нордхемом, вышли из Абботстандинга, темные очертания которого высились на фоне светлого неба, и направились в сторону Бьюли, где рассчитывали переночевать в гостинице, с тем чтобы утром вернуться в город.

Я надолго запомнил эту необыкновенную пятимильную прогулку по дороге, то покрытой пятнами лунного света, то окутанной густой тенью в тех местах, где ветви деревьев сплетались у нас над головами и лесные олени выглядывали из высоких зарослей папоротника. Холмс шел опустив голову на грудь, и, только после того, как мы стали спускаться с холма возле самой деревни, он нарушил молчание.

— Вы знаете меня достаточно хорошо, Уотсон, — сказал он, — и, надеюсь, не упрекнете меня в излишней сентиментальности, если я признаюсь вам, что мне хочется прогуляться по развалинам аббатства Бьюли. Это аббатство было приютом людей, которые жили в мире с собой и друг с другом. Мы в нашей жизни видели много зла, и не самое меньшее из них заключалось в том, что самые благородные человеческие качества, такие, как верность, мужество и решительность, используются в недостойных, низких целях. Но чем старше я становлюсь, тем крепче во мне утверждается одна мысль: как эти холмы и залитые лунным светом деревья, открывающиеся сейчас нашему взору, пережили руины, что лежат сейчас перед нами, так и наши добродетели, исходящие от Бога, переживут пороки, которые, подобно черным ангелам, исходят от человека. Уверяю вас, Уотсон, это непременно будет так.

Примечания

1

Преступный мир (ит.).

Content

Адриан Конан Дойль
Черные ангелы

Примечания