Э. Д. Б. Литтон

Завоевание Англии

Часть первая

НОРМАННСКИЙ[1] ГОСТЬ, САКСОНСКИЙ[2] КОРОЛЬ И ДАТСКАЯ ПРОРОЧИЦА

Глава I

Май месяц 1052 года отличался хорошей погодой. Мало кто из юношей и девушек проспал утро первого дня этого месяца: еще задолго до восхода солнца они побежали в луга и леса, чтобы нарвать цветов и нарубить березок. В то время возле деревни Шеринг и за торнейским островом (на котором еще только строился Вестминстерский дворец) цвело много сочных лугов, а по обе стороны большой кентской дороги, над рвами, прорезавшими эту местность во всех направлениях, шумели густые леса, которые в этот день огласились звуками рожков и флейт, смехом, песнями и треском падавших под ударами топора молодых берез.

Сколько прелестных личиков наклонялось в это утро к свежей зеленой траве, чтобы умыться майской росой! Сколько цветов сорвано, сколько венков сплетено! И, наконец, к вечеру, нагрузив телеги своей добычей и украсив рога волов, запряженных вместо лошадей, цветочными гирляндами, громадная процессия направилась обратно в город.

Предшественники правившего в это время короля-монаха нередко сами участвовали в этой процессии, совершавшейся ежегодно первого мая, но этот добрый государь терпеть не мог подобных увеселений, отдававших язычеством, и никогда не присутствовал на них, что, однако, не вызывало ни у кого ни страха, ни раздражения. Возле кентской дороги возвышалось большое здание, некогда принадлежавшее какому-то состоятельному римлянину, но теперь мало-помалу пришедшее в упадок. Молодежь не любила этого места и, проходя мимо него, робкой рукой творила крестное знамение, так как в этом доме жила знаменитая Хильда, которая, как гласила народная молва, занималась колдовством. Но суеверный ужас скоро уступил место прежнему веселью, и процессия благополучно достигла Лондона. Там молодые люди принялись ставить перед каждым домом березки и украшать все окна и двери гирляндами, а затем снова предались забавам вплоть до темной ночи.

Следы этого празднества были заметны еще на другой день: повсюду лежали увядшие цветы и облетевшие листья, между тем как воздух был наполнен каким-то особенным ароматом, принесенным из лесов и с лугов.

Вот в этот-то второй день мая 1052 года я и хотел бы ввести благосклонного читателя в жилище Хильды. Оно стояло на небольшом возвышении и, несмотря на свое полуразрушенное состояние, носило на себе отпечаток прежнего величия, составлявшего резкий контраст с грубыми домами саксов.

Хотя римские виллы были во множестве разбросаны по Англии, сами саксы никогда не пользовались ими; наши суровые предки были более склонны разрушать все не соответствовавшее их привычкам, чем приноравливаться к нему. Не могу объяснить, по какому случаю описываемая мною вилла сделалась исключением из общего правила; известно наверняка лишь то, что в ней в свое время обитали многие поколения тевтонских предков.

Грустно было видеть, как изменилось это здание, которое поначалу блистало таким изяществом! Прежний атриум (передний крытый двор) был превращен в сени. На тех колоннах, которые были некогда обвиты цветами, красовались теперь круглый, с гербом посредине, щит сакса, меч, дротики и маленький кривой палаш. Посреди атриума, прямо на полу, покрытом утоптанной смесью известки и глины, сквозь которую проглядывали местами остатки великолепной мозаики, был установлен очаг, а дым выходил наружу через отверстие, проделанное в крыше, которое прежде служило для стока дождевой воды. Прежние маленькие спальни для прислуги, по бокам атриума, были оставлены в первоначальном виде, но то место в конце его, где когда-то находились комнаты, из которых можно было видеть таблиниум (парадную гостиную) и виридариум (открытую галерею-сад), было завалено обломками кирпичей, бревнами и прочим мусором. Так что свободной осталась лишь небольшая дверь, которая вела в таблиниум.

Эта комната тоже была теперь чем-то вроде сарая, куда складывался всякий хлам. С одной стороны от нее находился ларариум (комната пенатов — домашних богов), а с другой гинециум (комната женщин). Ларариум служил, очевидно, гостиной какому-нибудь саксонскому тану[3], потому что там и сям были набросаны неумелой рукой фигуры, имевшие претензию представлять белого коня Генгиста[4] и черного ворона Водена[5]. Потолок с изображениями играющих амуров был исписан рунами, а над старинным креслом причудливой формы висели волчьи головы, сильно испорченные молью и всесокрушающим влиянием времени.

Эти комнаты, которые сообщались с перистилем и галереей, защищались окнами. В окно ларариума было вставлено тусклое серое стекло, а окно гинециума просто было заделано плохой деревянной решеткой.

С одной стороны громадного перистиля были устроены хлевы, на другой же стояла христианская часовня[6], сложенная из неотесанных дубовых бревен и покрытая тростником. Наружная стена почти совершенно развалилась, открывая вид на соседний холм, склоны которого заросли кустарником.

На этом холме виднелись обломки кромлеха (друидского жертвенника), посреди которых стоял, возле входа в склеп какого-то саксонского вождя, жертвенник тевтонца: это было понятно по рельефному изображению Тора с поднятым молотом в руках и древним письменам. Нельзя же было саксу не воздвигнуть жертвенника своему торжествующему богу войны на том месте, где прежде бритт совершал поклонения своему божеству!

Снаружи от разрушенной стены перистиля находился римский колодезь, а неподалеку от него стоял маленький храм Бахуса. Таким образом, взор охватывал памятники сразу четырех различных вероисповеданий; друидского, римского, тевтонского и христианского.

По перистилю беспрепятственно двигались взад и вперед рабы и целые стада свиней, а атриум заполняли люди из высших сословий. Они были полувооружены и проводили время каждый по-своему. Некоторые пили, другие играли в кости, если не занимались своими громадными собаками или же соколами, важно и чинно сидевшими на шестках.

Ларариум был забыт всеми, но женская комната не изменила своего характера. Мы сейчас же познакомим читателя с находившейся в ней группой.

Обстановка этой комнаты свидетельствовала о знатном происхождении ее владелицы. Нужно заметить, что богатые люди позволяли в то время гораздо больше роскоши в своей домашней жизни, чем можно было бы предположить.

Стены этого покоя были покрыты дорогой шелковой тканью, вышитой серебром; на буфете стояли турьи рога, оправленные в золото. Посередине комнаты располагался небольшой круглый стол, поддерживавшийся какими-то странными, аллегорическими чудовищами, вырезанными из дерева.

Вдоль одной из стен трудилось за прялками полдюжины девушек; невдалеке от них, у окна, сидела пожилая женщина с величественной осанкой. Перед ней на маленьком треножнике стояла чернильница изящной формы, рядом с которой лежала рунная рукопись и серебряная ручка с вправленным в нее гусиным пером.

У ее ног сидела совсем юная, лет шестнадцати, девушка с длинными волосами, вьющимися по плечам. Она была одета в снежно-белое полотняное платье с длинными рукавами и высоким воротом, отделанное роскошной вышивкой. Талию ее перехватывал простой кушак. Эта неброская одежда заманчиво обрисовывала прелестную стройную фигуру молодой девушки.

Красота незнакомки была поразительна: недаром ее прозвали прекрасной в этой стране, которая так славилась красивыми женщинами. В лице девушки выражались благородство и беспредельная кротость. Голубые глаза, казавшиеся почти черными из-за длинных ресниц, были пристально устремлены на строгое лицо, наклонившееся над ней с тем рассеянным видом, который свидетельствует, что мысль чем-то сильно занята.

В такой позе сидели Хильда, язычница, и ее внучка Юдифь, христианка.

— Бабушка, — тихо проговорила молодая девушка после длинной паузы, причем звук ее голоса до того испугал служанок, что они все сразу оставили свою работу, но потом снова принялись за нее с удвоенным вниманием, — бабушка, что тревожит тебя? Ты думаешь о графе и его сыновьях, сосланных за море?

Когда Юдифь заговорила, Хильда словно пробудилась от сна, а выслушав вопрос, она понемногу выпрямила свой стан, еще не согнувшийся под бременем лет.

Затем женщина отвела свой взор от внучки и остановила его на молчаливых служанках, занимавшихся своим делом с величайшим прилежанием.

— Эй! — воскликнула она, меж тем как холодный, надменный взгляд ее загорелся мрачным огнем. — Вчера молодежь праздновала лето, а сегодня вы должны стараться возвратить зиму. Прядите как можно лучше; смотрите, чтобы на ткацком станке и основа и уток были прочны. Скульда[7] находится сейчас между вами, и это она будет управлять челноком.

Девушки сильно побледнели, но не посмели взглянуть на свою госпожу. Веретена жужжали, нитки вытягивались все длиннее и длиннее, и снова наступило прежнее гробовое молчание.

— Ты спрашиваешь, — обратилась, наконец, Хильда к внучке, — ты спрашиваешь, думаю ли я о графе и его сыновьях? Да, я слышала, как кузнец ковал оружие на наковальне и как корабельный мастер сколачивал молотком крепкий остов корабля. Прежде чем наступит осень, граф Годвин выгонит норманнов из палат короля-монаха, выгонит, как сокол выгоняет голубей из голубятни… Прядите лучше, прилежные девушки! Пусть ткань будет крепкой, потому что червь гложет беспощадно!..

— Что это они будут ткать из этих нитей, милая бабушка? — спросила Юдифь, в кротких глазах которой изобразились изумление и робость.

— Саван Великого…

Уста Хильды крепко сомкнулись, но ее взор, горевший теперь еще ярче, устремился вдаль, а белая рука как будто чертила по воздуху какие-то непонятные знаки. Затем женщина медленно обернулась к окну.

— Подайте мне покрывало и посох! — приказала она внезапно.

Служанки мигом вскочили со своих мест: они были от души рады, что представлялся случай хоть на минуту оставить работу, которая, конечно, не могла нравиться им, как только они узнали ее назначение.

Не обращая внимания на множество рук, спешивших услужить ей, Хильда взяла покрывало, надела его и пошла в сени, а оттуда в таблиниум и затем в перистиль, опираясь на длинный посох с набалдашником в виде ворона, вырезанного из черного выкрашенного дерева. В перистиле она остановилась и, после непродолжительного раздумья, позвала свою внучку. Юдифь не заставила долго ждать себя.

— Пойдем со мной! Есть один человек, которого тебе нужно увидеть всего два раза в жизни: сегодня…

Хильда замолчала; видно было, как выражение ее сурово-величавого лица постепенно смягчалось.

— И когда еще, бабушка?

— Дитя, дай мне свою миленькую ручку… Вот так!.. Лицо омрачается при взгляде на него… Ты спрашиваешь, Юдифь, когда еще увидишь его? Ах, я сама не знаю этого!

Произнося эти странные слова, Хильда тихими шагами прошла мимо римского колодезя и языческого храма и поднялась на холм. Там она осторожно опустилась на траву, спиной к кромлеху и тевтонскому жертвеннику.

Вблизи росли лютики и колокольчики, из которых Юдифь начала плести венок, напевая при этом мелодичную песенку, слова и напев которой доказывали ее происхождение из датских баллад, отличавшихся своей простотой от искусственной поэзии саксов.

Вот ее вольный перевод:

«Весело поет соловей

В веселом мае;

Слух мой пленен соловьем,

Но сердце ни при чем.

Весело улыбается дерево

Зеленеющей веткой;

Глаза мои любуются зеленью,

Но сердце ни при чем.

Мой май не весной,

Когда цветы цветут и птицы поют:

Мой май — тот был зимой,

Когда со мной милый сидел!»

Не допела еще Юдифь последнюю строфу, как послышались звуки множества труб, рожков и других известных тому времени духовых инструментов. И тут же из-за ближайших деревьев показалась блестящая кавалькада.

Впереди выступали два знаменосца; на одном из знамен был изображен крест и пять молотов — символы короля Эдуарда, после прозванного Исповедником[8], а на другом виден был широкий крест с зазубренными краями.

Юдифь оставила свой венок, чтобы лучше рассмотреть приближающихся. Первое знамя было ей хорошо знакомо, но второе она видела в первый раз. Привыкнув к тому, что возле знамени короля всегда реет знамя графа Годвина, она почти сердито проговорила:

— Бабушка, кто это осмеливается выставлять свое знамя на месте, где должно развеваться знамя Годвина?

— Молчи и гляди! — ответила Хильда коротко.

За знаменосцами показались два всадника, резко отличавшиеся друг от друга осанкой, внешностью и возрастом. Оба держали в руках по соколу. Один из них ехал на молочно-белом коне, попона и сбруя которого блистали золотом и драгоценными нешлифованными каменьями. Дряхлость сквозила в каждом движении этого всадника, хотя ему было не более шестидесяти лет. Лицо его пересекали глубокие морщины, и из-под берета, похожего на шотландский, ниспадали длинные белые волосы, смешиваясь с густой клинообразной бородой, но щеки его были еще румяны и, вообще, лицо — замечательно свежо. Он, видимо, предпочитал белый цвет всем остальным цветам, потому что верхняя туника, застегивавшаяся на плечах широкими драгоценными пряжками, была белая, так же, как и шерстяные штаны, обтягивавшие худые ноги, и плащ, обшитый широкой каймой из красного бархата, украшенного золотом.

— Король! — прошептала Юдифь и, сойдя с холма, остановилась у его подножия с глубокой почтительностью. Скрестив на груди руки, она стояла, совершенно забыв, что на ней нет покрывала и плаща, показаться без которых считалось крайне неприличным.

— Благородный сэр и брат мой, — произнес по-романски[9] звучный голос спутника короля, — я слышал, что в твоих прекрасных владениях обитает много этого народа, о котором наши соседи, бритты, рассказывают столько чудесного. И если б я не ехал с человеком, к которому не смеет приблизиться ни одно некрещеное существо, то сказал бы, что там, у холма, стоит одна из местных прелестных фей.

Король Эдуард взглянул в направлении, указанном рукой говорившего, и спокойное лицо его слегка нахмурилось, когда он увидел неподвижную фигуру Юдифи, длинные золотистые волосы которой развевал теплый майский ветерок. Он придержал коня, бормоча латинскую молитву, по окончании которой спутник его обнажил голову и произнес «аминь» таким благоговейным тоном, что Эдуард наградил его слабой улыбкой, нежно проговорив: «bene, bene!»

После этого он знаком подозвал к себе молодую девушку. Юдифь вспыхнула, но послушно подошла к нему. Знаменосцы остановились, так же, как и король со своим спутником, и вся остальная свита, состоявшая из тридцати рыцарей, двух епископов, восьми аббатов и нескольких слуг. Все ехали на прекрасных конях и были одеты в норманнские одежды. Несколько собак отделились от своры и рыскали вдоль опушки леса.

— Юдифь, дитя мое! — начал Эдуард на романском языке, так как он не очень хорошо изъяснялся по-английски, а романское — норманнско-французское — наречие, сделавшись языком придворных со времени его восшествия на престол, было чрезвычайно распространено между всеми сословиями. — Юдифь, дитя мое, я надеюсь, что ты не забыла моих наставлений: усердно поешь псалмы и носишь на груди ладанку со святыми мощами, подаренными мной?

Девушка молча наклонила голову.

— Каким же это образом, — продолжал король, напрасно стараясь придать своему голосу строгость тона, — ты, дитя… как это ты, чьи мысли уже должны стремиться единственно к Пресвятой Деве Марии, можешь стоять одна и без покрывала на дороге, под нескромными взглядами всех мужчин!.. Поди ты, это не хорошо![10]

Упрек этот, высказанный при таком большом обществе, смутил Юдифь еще больше. Ее грудь высоко вздымалась, но с несвойственным ей усилием девушка удержала слезы, душившие ее, и кратко ответила:

— Моя бабушка, Хильда, велела мне следовать за ней, и я пошла.

— Хильда?! — воскликнул король с притворным изумлением. — Но я не вижу с тобой Хильды… Ее здесь нет.

При последних словах Хильда встала; ее высокая фигура показалась на вершине холма так внезапно, что можно было подумать, не выросла ли она из земли.

Она легкой поступью подошла к внучке и надменно поклонилась королю.

— Я здесь! — произнесла она совершенно спокойно. — Чего хочет король от своей слуги Хильды?

— Ничего! — отвечал торопливо монарх, на лице которого отразились смущение и боязнь. — Я хотел попросить тебя держать это молоденькое, прелестное создание в тиши уединения, согласно с его предназначением отказаться от света и посвятить себя безраздельно служению высшему существу.

— Не тебе бы говорить эти слова, король, — воскликнула пророчица, — не сыну Этельреда, сына Водена! Последний представитель славного рода Пенда обязан жить и действовать; он не имеет права заточить себя в монастырскую келью. Нет, его долг — воспитывать храбрых доблестных воинов, в которых всегда нуждается родная земля. Пока чужестранцы не уйдут до единого из саксонских владений, нужно беречь от гибели и малейшую ветвь на древе Водена.

— Per la resplender De! Ты чересчур отважна! — воскликнул гневно рыцарь, находившийся подле короля Эдуарда, и смуглое лицо его запылало румянцем. — Ты, как лицо подвластное, обязана держать язык на привязи! Притом ты выдаешь себя за христианку, а твердишь о своем языческом боге Водене.

Сверкающий взор рыцаря встретился со взором Хильды; в ее глазах светилось глубокое презрение, к которому примешивался непроизвольный ужас.

— Дорогое дитя, — произнесла она, нежно опустив руку на роскошные кудри своей Юдифи, — вглядись в этого рыцаря и постарайся запомнить черты его лица! Это и есть тот человек, с которым ты увидишься всего два раза в жизни!

Девушка взглянула на рыцаря и замерла, будто прикованная волшебной силой. Камзол рыцаря, сшитый из дорогого бархата темно-алого цвета, составлял резкий контраст с белоснежной одеждой короля-Исповедника; его мощная шея была совсем открыта; накинутый на плечи довольно короткий плащ с меховым подбоем не скрывал его грудь, которая казалась способной не поддаться напору целой армии, и руки, очевидно, не уступали ей в несокрушимой силе. Он был среднего роста, но казался на вид выше всех остальных, и причиной тому была его гордая осанка, исполненная холодного, сурового величия.

Но примечательнее всего было лицо рыцаря, которое цвело здоровьем и юношеской свежестью: незнакомец не следовал обычаю царедворцев, подражавших норманнам; он брил усы и бороду и казался поэтому несравненно моложе, чем был на самом деле. На его черные, густые, глянцевитые волосы с синеватым отливом была слегка надвинута шапочка, украшенная перьями.

Взглянув повнимательнее на его широкий лоб, можно было заметить, что время оставило на нем неизгладимый след.

Складка, образовавшаяся между прямых бровей, наводила на мысль, что этот человек наделен от природы необузданной властностью, а легкие морщины, избороздившие лоб, выдавали склонность к размышлениям и обремененность тяжелыми думами. В его взгляде чувствовалось что-то гордое, львиное; маленький рот был довольно красив; но самой примечательной из всех частей лица был подбородок: он выдавал железную, беспощадную волю; природа наделяет такими подбородками из зверей — одного только тигра, а среди людей — лишь завоевателей, какими были Цезарь, Кортес, Наполеон.

Такие люди вообще отличаются способностью вызывать у женщин восторг и удивление, а у мужчин — глубокий непроизвольный страх. Но в пристальном взгляде, который так приковал пугливую Юдифь к суровому лицу благородного рыцаря, не светился восторг: в нем выражался только тот глубокий, безмолвный и леденящий ужас, в котором застывает птичка под взглядом ее врага — змеи.

Молодая девушка сознавала в душе, что теперь ей до гробовой доски не забыть этого повелительно-сурового лица, и образ этот будет сопровождать ее в мыслях и в сновидениях, стоять перед нею при ярком свете дня и в густом мраке ночи.

Ее пристальный взгляд утомил, очевидно, благородного рыцаря.

— Прекрасное дитя! — произнес он с надменно-приветливой улыбкой, — не следуй наставлениям твоей суровой родственницы, не учись относиться враждебно к чужестранцам! Могу тебя уверить, что и норманнский рыцарь способен восхищаться красотой!

Он отделил один из дорогих бриллиантов, что придерживал перья, украшавшие шапочку, и продолжал все с той же приветливой улыбкой:

— Прими эту безделку на память обо мне, и если меня будут бранить или проклинать и ты это услышишь, укрась этим бриллиантом свои чудесные кудри и вспомни с добрым чувством о Вильгельме Норманнском![11]

Бриллиант сверкнул на солнце и упал к ногам девушки, но Хильда не дала ей даже прикоснуться к подарку и отбросила его посохом под копыта коня короля Эдуарда.

— Ты рожден от норманнки, — воскликнула она, — и она обрекла тебя провести всю свою молодость в томлениях изгнания: растопчи же копытами скакуна дар этого норманна. Ты так благочестив, что все твои слова достигают неба: все это говорят! Так молись же, король, и да ниспошлет оно мир твоему отечеству и гибель чужестранцу!

Слова Хильды звучали столь повелительно, в ней было столько мрачного, сурового величия, что в одно мгновение суеверный страх охватил всю свиту короля. Опустив покрывало, пророчица опять взошла на тот же холм. Добравшись до вершины, она остановилась, и вид ее высокой, неподвижной фигуры еще больше усилил панику, вызванную предшествующей сценой.

— Едем дальше! Живее! — скомандовал король, осенивший себя широким крестным знамением.

— Нет, клянусь всеми святыми! — воскликнул герцог Норманнский, устремив свои черные, блестящие глаза на кроткое лицо короля Эдуарда. — Человеческое терпение должно иметь пределы, а подобная дерзость способна возмутить самых невозмутимых, и если бы жена самого знаменитого из норманнских баронов, жена фиц Осборна, дерзнула бы затронуть меня подобной речью…

— То ты поступил бы точно таким же образом, — перебил Эдуард, — ты простил бы ее и отправился далее!

Губы герцога Норманнского задрожали от гнева, но он не проявил его ни одним резким словом, а, напротив, взглянул на короля почти с благоговением. Вильгельм не отличался особой терпимостью к человеческим слабостям и нередко поступал с полной беспощадностью. Но в нем жило истинное религиозное чувство, и глубокая набожность короля-Исповедника, его кротость и мягкость привлекали к нему душу герцога. Примеры истории показывают, что люди, одаренные несокрушимой волей, часто привязывались к кротким и нежным существам; это было доказано и той восторженной преданностью, с которой относились дикие и невежественные обитатели севера к искупителю мира; они плакали, слушая его кроткие заповеди, они благоговели перед его святой и безупречной жизнью, но не имели силы побороть свои порочные страсти и подражать ему в чистоте и смирении.

— Клянусь моим Создателем, что я люблю тебя и смотрю на тебя с глубоким уважением! — воскликнул герцог Норманнский, обращаясь к королю. — И будь я твоим подданным, я растерзал бы на части всякого, кто рискнул бы порицать тебя! Но кто же эта Хильда? Не сродни ли тебе эта странная женщина? В ее жилах течет, судя по ее смелости, королевская кровь.

— Да, Вильгельм bien-aime, эта гордая Хильда, да простит ее Бог, доводится родней королевскому роду, но не тому, представителем которого я взошел на престол! — отвечал Эдуард и, понизив голос, прибавил с опаской: — Все думают, что Хильда, принявшая христианство, осталась все той же ревностной сторонницей язычества и что, вследствие этого, какой-то чародей или даже злой дух посвятил ее в тайны, не совместимые с христианской верой! Но мне приятнее думать, что на ее здравый смысл отчасти повлияли тяжелые испытания жизни!

Король вздохнул, из глубины сердца сокрушаясь о заблуждении Хильды. Герцог устремил взор, исполненный гордого и гневного презрения, на фигуру пророчицы, продолжавшей с неподвижностью статуи стоять на вершине холма, и сказал с мрачным, озабоченным видом:

— Так в жилах этой ведьмы на самом деле течет королевская кровь? Но я хотел бы надеяться, что у нее нет наследников, способных предъявить какое-нибудь право на саксонский престол!

— Да, но жена Годвина ее близкая родственница, а это обстоятельство чрезвычайно важно! — отвечал Эдуард. — Ты, как и я, знаешь, что, хотя изгнанный граф не делает попыток завладеть престолом, это не мешает ему желать неограниченной и безраздельной власти над нашими народами.

И король начал рассказывать герцогу о важнейших событиях из жизни Хильды. Но он имел такое неясное понятие о том, что совершалось у него в королевстве, он так плохо изучил дух своего народа, и его описания были настолько сбивчивы и настолько неверны, что автор сам с удовольствием ознакомит читателя с биографией Хильды.

Глава II

Славные люди были те отважные воины, что получили впоследствии название датчан. Хотя они старались вернуть покоренные ими народы в мрак прежнего невежества, но тем не менее именно они положили начало просвещению других, свободных от их ига. Шведы, норвежцы, датчане обладали многими общими чертами характера и расходились только в некоторых частностях. Все они отличались неутомимой жаждой деятельности и стремлением к личной и гражданской свободе; их понятия о чести были, на наш взгляд, крайне ошибочны, однако эти народы вели себя особенно общительно и свободно уживались с другими племенами; в этом и заключалось резкое их отличие от нелюдимых кельтов.

Frances li Archivesce dus Rou bauptiza.

«Архиепископ Франкенс крестил герцога Рольфа».

И не прошло еще столетия после этого крещения, как потомки закоренелых язычников, не щадивших прежде ни алтаря, ни его священнослужителей, сделались самыми ревностными защитниками христианской церкви; старинное наречие было забыто, за исключением остатков его в городе Байе; древние имена превратились во французские титулы. Нравы франко-норманнов до того изменили их характеры, что в них не осталось ничего прежнего, кроме скандинавской храбрости.

Таким же образом сродные им племена, кинувшиеся было в Англо-Саксонию для грабежа и убийств, сделались в сравнительно короткое время — как только великий Альфред подчинил их своей власти — одной из самых патриотических частей англосаксонского населения.

В то время, с которого начинается наш рассказ, норманны, прозывавшиеся датчанами, мирно жили в пятнадцати английских графствах и даже в Данелаге, за границами этих графств.

Особенно много их жило в Лондоне, где у них даже было собственное кладбище. Избранная группа датчан в Витане[12] участвовала в выборе королей, да и в остальном они совершенно слились с местными жителями. Еще и теперь в одной трети Англии провинциальное дворянство, купцы и арендаторы происходят от викингов, женившихся на саксонских девушках. Вообще говоря, разницы между норманнским рыцарем времен Генриха I и саксонским таном из Норфолка и Йорка почти не было: оба происходили от саксонских матерей и скандинавских отцов.

Но хотя эта гибкость была одной из отличительных черт характера скандинавов, встречались, разумеется, и личности-исключения, неподатливость которых была просто поразительна. Норвежские хроники, как и некоторые свидетельства нашей истории, свидетельствуют, до какой степени фальшиво многие из поклонников Одина относились к принятому ими христианству. Несмотря на святое крещение, они все же продолжали придерживаться прежних языческих понятий. Даже Гарольд, сын Канута[13], жил и царствовал как человек, «отверженный от христианской веры», потому что он оказался не в состоянии добиться помазания на царство от кентерберийского епископа, принявшего сторону его брата, Гардиканута.

На скандинавской части континента священники часто вынуждены были смотреть сквозь пальцы на многие беззакония, например, на многоженство и тому подобное. Если даже они принимали христианство, то тем не менее не могли отрешиться от всех своих суеверий. Незадолго до царствования Исповедника, Канут Великий издал множество законов против колдовства и ворожбы, поклонения камням, ручьям и против песен, которыми величали духов мертвых; эти законы предназначались для датских новообращенных, так как англо-саксы, обращенные уже несколько веков тому назад, душой и телом принадлежали христианству.

Хильда, происходившая из датского королевского дома и приходившаяся Гите, племяннице Канута, двоюродной сестрой, прибыла в Англию год спустя после восшествия на престол Канута, вместе со своим мужем, упрямым графом, который хотя и был крещен, но втайне все еще поклонялся Одину и Тору. Он погиб в морском сражении между Канутом и святым Олафом Норвежским. Заметим мимоходом, что Олаф неистово преследовал язычество, что, однако, ничуть не мешало ему самому придерживаться многоженства, После него даже царствовал один из его побочных сыновей, Магнус. Муж Хильды умер последним на палубе своего корабля, в твердой надежде, что валькирии перенесут его прямо в Валгаллу.

Хильда осталась после него с единственной дочерью, которую Канут выдал замуж за богатого саксонского графа, происходившего от Пенда, короля Мерции[14], ни за что не хотевшего принять христианство, но говорившего из осторожности, что не будет препятствовать своим соседям сделаться христианами, если только они действительно будут жить по-христиански, то есть в мире и согласии. Этельвольф, зять Хильды, впал в немилость Гардиканута, потому что был в душе более саксом, чем датчанином; взбешенный король не посмел, однако, открыто вызвать его на суд в Витан, но отдал тайные приказания, вследствие чего последний и был умерщвлен в объятиях своей жены, которая не перенесла этой потери. Таким образом, дочь их, Юдифь, перешла под опеку Хильды.

По причине той же гибкости, отличавшей скандинавов и заставлявшей их переносить всю свою любовь к родине на приютившую их страну, Хильда так привязалась к Англии, как будто она родилась в ней. По живости же воображения и вере в сверхъестественное она осталась датчанкой. После смерти мужа, которого она любила неизменной любовью, душа ее с каждым днем все более и более обращалась к невидимому миру.

Чародейство в Скандинавии существовало в различных формах. Там верили в существование ведьмы, врывавшейся в дома пожирать спящих людей и скользившей по морю, держа в зубах остов волка-великана, из громадных челюстей которого капала кровь; признавали и классическую валу, или сивиллу, предсказывавшую будущее. В скандинавских хрониках много рассказывается об этих сивиллах: они были большей частью благородного происхождения и обладали громадным богатством. Их постоянно сопровождало множество рабынь и рабов, короли приглашали их к себе для совета и усаживали на почетные места.

Гордая Хильда, со своими извращенными понятиями, избрала, конечно, ремесло сивиллы: поклонница Одина даже не изучала ту часть своей науки, которая могла бы, с ее точки зрения, служить интересам черни. Мечты ее устремлялись на судьбы государств и королей; она желала поддерживать те династии, которым должно было царствовать над будущими поколениями. Честолюбивая, надменная, она внесла в свою новую жизнь предрассудки и страсти блаженной поры давно минувшей молодости.

Все ее человеческие чувства сосредоточивались на Юдифи, этой последней представительнице двух королевских родов. Стараясь проникнуть в будущее, Хильда узнала, что судьба ее внучки будет тесно связана с судьбой какого-то короля; оракул же намекнул на некую таинственную, неразрывную связь ее угасавшего рода с домом графа Годвина, мужа ее двоюродной сестры, Гиты.

Этот намек заставил ее более прежнего привязаться к дому Годвина.

Свен, старший сын графа, долгое время был ее любимцем и поддался, в свою очередь, ее влиянию, вследствие своей впечатлительной и поэтической натуры. Мы увидим впоследствии, что Свен был несчастнее своих братьев. Когда семья Годвина отправилась в изгнание, вся Англия отнеслась к ней с величайшим сочувствием, но в ней не отыскалось ни единой души, которая сокрушенно вздохнула бы о Свене.

Когда же вырос Гарольд, второй сын графа, то Хильда полюбила его еще больше, чем прежде любила Свена. Звезды уверяли ее, что он достигнет высокого положения в свете, а его замечательные способности подтверждали это пророчество. Привязалась она к Гарольду отчасти вследствие предсказания, что судьба Юдифи связана с его судьбой, а отчасти оттого, что не могла проникнуть дальше этого в будущее их общей судьбы, так что она колебалась между ужасом и надеждой.

До сих пор ей еще не удавалось повлиять на умного Гарольда. Хотя он чаще своих братьев посещал ее, на лице его постоянно появлялась недоверчивая улыбка, как только она начинала говорить с ним в качестве предсказательницы. На ее предложение помочь ему невидимыми силами он спокойно отвечал: «Храбрец не нуждается в одобрении, чтобы выполнить свою обязанность, а честный человек презирает все предостережения, которые могли бы поколебать его добрые намерения».

Примечательно было и то обстоятельство, что все находившиеся под влиянием Хильды погибали преждевременно самым трагическим образом, несмотря на то, что ее магия была самого невинного свойства. Тем не менее народ так почитал ее, что законы против колдовства никак не могли быть применимы к ней безопасно для обвинителей. Высокородные датчане уважали в ней кровь своих прежних королей и вдову одного из знаменитейших воинов. К бедным она была добра, постоянно помогала им и словом и делом, со своими рабами обращалась тоже милостиво и потому могла твердо надеяться, что они не дадут ее в обиду.

Одним словом, Хильда была необычайно умна и не делала ничего, кроме добра. Если и предположить, что некоторые люди известного темперамента, обладающие особенно тонкими нервами и вместе с тем пылкой фантазией, действительно могли иметь сообщение со сверхъестественным миром, то древнюю магию никак нельзя сравнить с гнилым болотом, испускающим ядовитые испарения и закрытым для доступа света, но следует уподобить ее быстрому ручью, журчащему между зеленых берегов и отражающему в себе луну и мириады блестящих звезд. Итак, Хильда и ее прекрасная внучка жили тихо и мирно, в полнейшей безопасности. Нужно еще добавить, что пламеннейшим желанием короля Эдуарда и его супруги, бездетной и подобно ему благочестивой, было посвятить Юдифь служению алтарю. Но по законам нельзя было принуждать ее к этому без согласия опекунши или ее собственного желания, а Юдифь никогда не противоречила ни словом, ни мыслью своей бабушке, которая не хотела и слышать о пострижении внучки в храм.

Глава III

Между тем как король Эдуард сообщал Норманнскому герцогу все, что ему было известно и даже неизвестно о Хильде, лесная тропинка, по которой они ехали, завела их в такую чащу, как будто столица Англии была от них миль за сто. Еще и теперь можно видеть в окрестностях Норвуда остатки тех громадных лесов, в которых короли проводили время, гоняясь за медведями и вепрями. Народ проклинал норманнских монархов, подчинивших его таким строгим законам, которые запрещали ему охотиться в королевских лесах; но и в царствование англосаксов простолюдин не смел преступить эти законы под страхом смертной казни.

Единственной земной страстью Эдуарда была охота, и редко проходил день, чтобы он не выезжал после литургии в леса со своими соколами или легавыми собаками. Соколиную охоту он, впрочем, начинал только в октябре, но и в остальное время года постоянно брал с собой или молодого сокола, чтобы приучить его к охоте, или старого любимого ястреба.

Вильгельм уже начинал тяготиться бессвязным рассказом короля, когда собаки вдруг залаяли и из чащи внезапно вылетел бекас.

— Святой Петр! — воскликнул король, пришпоривая коня и спуская с руки перегринского сокола.

Вильгельм не замедлил последовать его примеру, и вся кавалькада поскакала галопом вперед, следя за поднимавшейся добычей и тихо кружившимся вокруг нее соколом.

Король, увлекшись этой сценой, чуть не слетел с коня, когда тот внезапно остановился перед высокими воротами, проделанными в массивной стене, сложенной из кирпичей и булыжника.

На воротах в неподвижной апатии сидел высокорослый сеорл, а за ним, опираясь на косы и молотильные цепы, стояла группа поденщиков. Они мрачно и злобно смотрели на приближавшуюся кавалькаду. Судя по их здоровым, свежим лицам и опрятной одежде, жилось им недурно. Действительно, поденщики в то время были гораздо лучше обеспечены, чем теперь, в особенности если они работали на богатого англосаксонского тана.

Сторожившие поместье люди были прежде дворовыми Гарольда, сына Годвина, изгнанника.

— Отоприте ворота, добрые люди, отоприте скорее! — крикнул им Эдуард по-саксонски, причем в произношении его слышалось, что этот язык не привычен ему.

Никто не двинулся с места.

— Негоже топтать хлеб, посеянный нами для нашего графа Гарольда, — сердито проворчал сеорл, на что поденщики одобрительно рассмеялись.

Эдуард со свойственным ему гневом привскочил в седле и угрожающе поднял руку на упрямого сеорла; в этот момент подскакала его свита и торопливо обнажила мечи. Король выразительным жестом приказал своим рыцарям успокоиться и ответил саксам:

— Наглец!.. Я бы наказал тебя, если б мог!

В этом восклицании было так много и смешного, и трогательного! Норманны отвернулись, чтобы скрыть улыбку, а саксы оторопели. Они только теперь узнали великого короля, который был не в состоянии причинить кому-либо зло, как бы его ни вызывали на гнев. Сеорл проворно соскочил с ворот и отпер их, почтительно преклонившись пред своим монархом.

— Поезжай вперед, Вильгельм, брат мой, — спокойно сказал Эдуард, обратившись к герцогу.

Глаза сеорла засверкали, когда он услышал имя герцога Норманнского. Пропустив вперед всех своих спутников, король снова обратился к саксу.

— Отважный молодец, — сказал он, — ты говорил о графе Гарольде и его полях; разве тебе неизвестно, что он лишился всех своих владений и изгнан из Англии?

— С вашего позволения, великий государь, эти поля принадлежат теперь Клапе, шестисотенному.

— Как так? — торопливо спросил Эдуард. — Мы, кажется, не отдавали поместья Гарольда ни саксам, ни Клапе, а разделили их между благородными норманнскими рыцарями.

— Эти прекрасные поля, лежащие за ними луга и фруктовые сады были переданы Фальке, а он передал их Клапе, бывшему управляющему Гарольда. Так как у Клапы не хватило денег, то мы дополнили необходимую сумму своими грошами, которые нам удалось скопить благодаря нашему благородному графу. Сегодня только мы выпивали за сделку… Вот мы, с Божьей помощью, и будем заботиться о благосостоянии этого поместья, чтобы снова передать его Гарольду, когда он вернется… что неминуемо.

Несмотря на то, что Эдуард был невероятно прост, он все-таки обладал некоторой долей проницательности и потому понял, как сильна была привязанность этих грубых людей к Гарольду. Он слегка изменился в лице и глубоко задумался.

— Хорошо, мой милый! — ласково проговорил он после минутной паузы. — Поверь, что я не сержусь на тебя за то, что ты так любишь своего тана; но есть люди, которым это может и не понравиться. Потому я предупреждаю тебя по-дружески, что уши твои и нос не всегда окажутся в безопасности, если ты будешь со всеми так же откровенен, как был со мной.

— Меч на меч, удар на удар! — произнес с проклятием сакс, схватившись за рукоять ножа. — Дорого поплатится тот, кто прикоснется к Сексвольфу, сыну Эльфгельма!

— Молчи, молчи, безумный! — повелительно и гневно воскликнул король и отправился далее, вслед за норманнами, успевшими уже выбраться на поле, покрытое густой, колосистой рожью, и с интересом наблюдавшими за полетом соколов.

— Предлагаю пари, государь! — воскликнул прелат, в котором нетрудно было узнать надменного и храброго байеского епископа Одо, брата герцога Вильгельма. — Ставлю своего скакуна против твоего коня, если сокол герцога не одержит верх над бекасом.

— Святой отец, — возразил Эдуард недовольным тоном, — подобные пари противны церковным уставам, и монахам запрещено заключать их… Поди ты, это не хорошо!

Епископ, не терпевший противоречия даже от своего надменного брата, нахмурился и готовился дать резкий ответ, но Вильгельм, постоянно старавшийся избавить короля от малейших неприятностей, заметил намерение Одо и поспешил предупредить ссору.

— Ты порицаешь нас справедливо, король, — сказал он торопливо, — наклонность к легкомысленным и пустым удовольствиям — один из главных недостатков норманнов… Но полюбуйся лучше на своего прекрасного сокола! Как величествен его полет… смотри, как он кружит над несчастным бекасом… он его настигает!.. как он смел и прекрасен!

— А все же клюв бекаса пронзит сердце отважной, величавой птицы! — насмешливо заметил епископ.

Почти в ту же минуту бекас и сокол опустились на землю. Маленький сокол герцога последовал за ними и стал быстро кружиться над обеими птицами.

Обе были мертвы.

— Принимаю это за предзнаменование, — пробормотал герцог на латыни. — Пусть туземцы взаимно уничтожают друг друга!

Он свистнул, и сокол сел к нему на руку.

— Домой! — приказал король.

Глава IV

Кавалькада въехала в Лондон через громадный мост, соединявший Соутварк со столицей. Остановимся тут, чтобы взглянуть на представлявшуюся глазам очевидца картину.

Вся окрестность была покрыта загородными домами и фруктовыми садами, принадлежавшими богатым купцам и горожанам. Приблизившись к реке с левой стороны, можно было видеть две круглые арены, предназначенные для травли быков и медведей. С правой стороны возвышался холм, на котором упражнялись фокусники для потехи гуляющей по мосту публики. Один из них попеременно кидал три мяча и три шара, которые ловил затем один вслед за другим. Невдалеке от него под звуки не то флейты, не то флажолета плясал громадный медведь. Зрители громко хохотали над ним, но смех их мгновенно прекратился, когда послышался топот норманнских скакунов. Всеобщее внимание устремилось на знаменитого герцога, ехавшего рядом с королем.

В начале моста, на котором когда-то происходила страшная битва между датчанами и святым Олафом, союзником Этельреда, находились две полуразрушенные башни, выстроенные из римских кирпичей и дерева, а возле них стояла маленькая часовня. Мост был так широк, что два экипажа могли свободно ехать по нему рядом, и постоянно пестрел многочисленными пешеходами. Это было любимое местопребывание песенников; тут сновали взад и вперед сарацины со своими испанскими и африканскими товарами; немецкий купец спешил по этому мосту к своему загородному домику, рядом с ним шел закутанный отшельник, а в стороне виднелся столичный франт, лебезивший возле молодой крестьянки, идущей на рынок с корзиной, наполненной ландышами и фиалками.

Жгучий взгляд Вильгельма то и дело с изумлением останавливался то на группах двигавшихся людей, то на широкой реке. Думала ли глазевшая в это время на него толпа, что он будет для нее строгим властелином, но вместе с тем даст ей такие льготы, которых она прежде никогда не имела?

— Клянусь святым крестом! — воскликнул он наконец. — Ты, дорогой брат, получил блестящее наследство!

— Гм! — небрежно произнес король. — Ты еще не знаешь, как трудно управлять этими саксами. А датчане? Сколько раз они врывались сюда?! Вот эти башни — памятники их нашествия… Почем знать, может быть, уже в будущем году на этой реке снова будет развеваться знамя с изображением черного ворона? Король датский Магнус уже претендует на мою корону в качестве наследника Канута, а… А Годвина и Гарольда, единственных людей, которых боятся датчане, здесь нет.

— Ты в них не будешь нуждаться, Эдуард, — проговорил герцог скороговоркой, — в случае опасности посылай за мной: в моей новой шербургской гавани стоит много кораблей, готовых к твоим услугам… Скажу тебе в утешение, что если б я был королем Англии, если б я владел этой рекой, то народ мог бы спать мирным сном от всенощной до заутрени. Клянусь Создателем, что никто никогда не увидел бы здесь датского знамени!

Вильгельм не без намерения выразился так самоуверенно. Цель его была ясна: добиться от Эдуарда обещания передать ему престол.

Однако король промолчал. Кавалькада уже приближалась к концу моста.

— Это что еще за древняя развалина? — спросил герцог, скрывая досаду, вызванную молчаливостью Эдуарда. — Похоже на остатки какой-нибудь римской крепости.

— Да, говорят, что она была выстроена римлянами, — ответил король. — Один из ломбардских архитекторов прозвал эту башню развалиной Юлия.

— Римляне были во всех отношениях нашими учителями, — заметил Вильгельм. — Я уверен, что это самое место будет когда-нибудь выбрано одним из последующих королей Англии для постройки дворца… А это что за замок?

— Это Тауэр, в котором обитали наши предки… Я и сам жил в нем, но теперь предпочитаю ему тишину торнейского острова.

За разговором они достигли Лондона, который был тогда мрачным, некрасивым городом. Дома его были большей частью деревянные; окна со стеклами попадались редко, чаще они просто затягивались полотняными занавесками. Там и сям на больших площадях возвышались окруженные садами храмы. Множество громадных распятий и образов на перекрестках возбуждали удивление иноземцев и благоговение англичан. Храмы отличались от простых домов тем, что над их соломенными или тростниковыми крышами возносились грубые конусообразные и пирамидальные фигуры из дерева. Лишь опытный глаз ученого мог бы еще различить следы прежней римской роскоши, остатки первооснованного города, в настоящее время застроенного рынками.

Вдоль Темзы возвышалась стена Константина, довольно сильно разрушенная. Вокруг бедной церкви святого Павла, в которой был похоронен Себба, — последний король саксов, отказавшийся от престола в пользу несчастного отца Эдуарда, — стояли громадные развалины храма Дианы. Возле башни, прозванной в позднейшие времена сарацинским именем «Барбикан», находились остатки римской каланчи, с которой когорты наблюдали за окрестностями, чтобы вовремя усмотреть пожар или увидеть издали приближение неприятеля.

Посреди Бишопс-гете-стрета сидел на своем троне изуродованный Юпитер, у ног которого примостился орел; многие из новообращенных датчан останавливались перед ним, думая, что это Один со своим вороном. У Людгета указывали на арки, оставшиеся от колоссального римского водопровода, а близ «стального дворца», в котором обитали немецкие купцы, стоял почти полностью сохранившийся римский храм, существовавший уже во времена Жоффрея Монмутского.

За стенами города еще тянулись по равнинам римские виноградники. На том самом месте, где прежде собирались римляне для своей меновой торговли, тем же промыслом занимались теперь люди, принадлежавшие к разным национальностям. На каждом шагу в Лондоне и вне его из земли торчали урны, вазы, оружие и человеческие кости, но никто не обращал на все это никакого внимания.

Но герцог Норманнский смотрел не на остатки прежней цивилизации, а думал о людях, которые послужат проводниками будущего просвещения страны.

Всадники проехали в молчании Сити и миновали небольшой мост, перекинутый через речку Флит. Налево виднелись поля, направо — зеленеющие леса и многочисленные рвы.

Наконец они добрались до деревни Шеринг, которую Эдуард недавно пожаловал Вестминстерскому храму. Остановившись на минуту перед зданием, где содержались соколы, они повернули к грубому кирпичному двору, принадлежавшему шотландским королям, а оттуда поскакали к каналу, окружавшему Вестминстер. Здесь они сошли с лошадей и сели в шлюпку, которая должна была перевезти их на противоположную сторону.

Глава V

Ворота нового дворца Эдуарда отворились, чтобы впустить саксонского короля и Норманнского герцога. Вильгельм окинул взором каменную, еще неоконченную громаду дворца с его длинными рядами сводчатых окон, пилястрами, колоннадами и массивными башнями, взглянул на группы придворных, вышедших к нему навстречу… Сердце радостно забилось в его мощной груди.

— Разве нельзя уже назвать этот двор норманнским? — шепнул он брату. — Взгляни на этих благородных графов: разве все они не одеты в наши одежды? А эти ворота разве не созданы рукой норманна?.. Да, брат, в этих стенах занимается заря нового восходящего светила!

— Если б в Англии не было народа, то она теперь уж принадлежала бы тебе, — возразил епископ. — Разве во время нашего въезда ты не видел нахмуренных бровей, не слышал сердитого ропота? Негодяев много, и ненависть их сильна!

— Силен и конь, на котором я езжу, — сказал герцог, — но смелый ездок усмиряет его уздой и шпорами.

Менестрели заиграли и запели любимую песнь норманнов, Норманнские рыцари тоже присоединились к хору, приветствуя могучего рыцаря в жилище слабого потомка Водена.

Во дворе герцог соскочил с коня, чтобы поддержать стремя королю. Эдуард положил руку на широкое плечо своего гостя и, довольно неловко спустившись на землю, обнял и поцеловал его перед всем собранием, после чего ввел его за руку в прекрасный покой, устроенный специально для Вильгельма, где и оставил гостя одного с его свитой.

После ухода короля герцог разделся и погрузился в глубокое раздумье. Когда же фиц Осборн, знатнейший из норманнских баронов, пользовавшийся особенным доверием герцога, подошел к нему, чтобы отвести его в баню, прилегавшую к комнате, Вильгельм отступил и закутался в свою мантию.

— Нет, нет, — прошептал он тихо, — если ко мне и пристала английская пыль, то пусть она останется!.. Ты пойми, фиц Осборн, ведь она означает начало моего завладения страной!

Движением руки он приказал своей свите удалиться, оставив при себе фиц Осборна и племянника Эдуарда Рольфа, графа Гирфордского, к которому Вильгельм был особенно расположен.

Герцог молча прошелся два раза по комнате и остановился у круглого окна, выходившего на Темзу.

Прелестный вид открылся перед его глазами; заходящее солнце озаряло флотилию маленьких лодок, облегчавших сообщение между Вестминстером и Лондоном. Но взор герцога искал серые развалины великого Тауэра, башни Юлия и лондонские стены; он скользнул и по мачтам того зарождавшегося флота, который послужил в царствование Альфреда Дальнозоркого для открытия неизвестных морей и принес цивилизацию в самые отдаленные, неизвестные страны.

Герцог глубоко вздохнул и непроизвольно протянул руку, как будто желая схватить раскинувшийся перед ним город.

— Рольф, — сказал он внезапно, — тебе небезызвестно богатство лондонского купечества, ты ведь, foi guillaume, mon gentil chevalier, настоящий норманн и чуешь близость золота, как собака — приближение вепря!

Рольф улыбнулся этому двусмысленному комплименту, который оскорбил бы всякого честного простолюдина.

— Ты не ошибся, герцог! — ответил он ему. — Обоняние само собой изощряется в Англии, где встречаются люди всевозможных наций: саксы, финляндцы, датчане, фламандцы, пикты и валлоны, — не так как у нас, где уважаются только высокородные и отважные люди. Золото и поместья имеют здесь то же значение, что и благородное происхождение; это доказывается уже тем, что чернь прозвала членов Витана многоимущими. Сегодняшний сеорл может завтра же сделаться именитым вельможей, если разбогатеет каким-то чудом в течение ночи. Он может тогда жениться даже на царской родственнице и командовать армией. А обедневший граф подвергается тотчас же всеобщему презрению; он лишается своей прежней власти и оказывается среди людей низшего сословия; сыновья его могут дойти до унизительного положения поденщиков… Да, золото уважается здесь более всего; все стремятся к наживе. И, клянусь святым Павлом, этот пример заразителен!

— Хорошо, — сказал герцог, выслушав эту речь и потирая руки. — Народ, тесно слившийся с единственным потомком доблестного, неподкупного племени, было бы трудно покорить — или даже поколебать.

— Таковы бретонцы, но таковы и все мои валлийцы, герцог! — заметил ему Рольф.

— Но в стране, где богатство ставится выше благородного происхождения, — продолжал Вильгельм, не обращая внимания на замечание Рольфа, — народных предводителей можно и подкупить, а в черни сильны исключительно бескорыстные, мужественные вожди… Мы, однако же, отдалились от главного: этот Лондон, вероятно, очень богатый город, любезнейший мой Рольф?

— Да, настолько богатый, что может свободно выставить армию, которой хватило бы пройти от Руана до Фландрии, а от нее до Парижа.

— В жилах Матильды, которую ты желаешь иметь своей супругой, течет кровь Карла Великого, — заметил фиц Осборн. — Дай Бог, чтобы дети ее завоевали трон доблестного монарха!

Герцог слегка нагнулся и набожно приложился к висевшему на его груди кресту со святыми мощами.

— Как только я уеду, — обратился он снова к Рольфу, — спеши к своим валлийцам. Они очень упрямы, и тебе будет с ними немало хлопот!

— Да, спать в тесном соседстве с этим рассвирепевшим роем не очень-то удобно!

— Ну так пусть же валлийцы подерутся с саксами; постарайся затянуть борьбу между ними, — посоветовал Вильгельм. — Помни нынешнее предзнаменование: норманнский сокол герцога Вильгельма парил над валлийским соколом и саксонским бекасом, после того, как они взаимно уничтожили друг друга… Но пора одеваться: нас скоро придут звать на пир!

Часть вторая

УЧЕНЫЙ ЛАНФРАНК

Глава I

В то время саксы — начиная с короля и кончая последним поденщиком — ежедневно садились за стол по четыре раза. «Счастливые времена!» — воскликнет не один из потомков тех поденщиков, читая эти строки. Да, конечно, счастливые, но только не для всех, потому что хлеб рабства и горек, и тяжел.

В те времена, когда живые, деятельные бретонцы и постоянные распри королей предписывали саксам строгое воздержание, последних нельзя было упрекнуть в страсти к пьянству, но впоследствии они увлеклись примером датчан, любивших наслаждаться удовольствиями жизни. Под их влиянием саксы приучились предаваться всевозможным излишествам, хотя позаимствовали от них и много хорошего. Эти пороки не проникли, однако, ко двору Исповедника, воспитанного под влиянием строго воздержанных нравов и обычаев норманнов.

Норманнам досталась в истории почти одинаковая роль со спартанцами: окруженные злобными, завистливыми врагами, они поневоле следовали внушениям духовенства, чтобы только удержаться на землях, добытых ими с таким тяжелым трудом. Как и спартанцы, норманны дорожили своей независимостью и собственным достоинством, резко отличавшим их от многих народов, — гордое самоуважение не допускало их унижаться и кланяться перед кем бы то ни было. Спартанцы были благочестивее остальных греков вследствие постоянной удачи во всех предприятиях, несмотря на препятствия, с которыми им приходилось бороться; этой же причине можно приписать и замечательное благочестие норманнов, веровавших всем сердцем, что они находятся под особым покровительством Пресвятой Богородицы и Михаила-архистратига.

Прослушав всенощную, отслуженную в часовне Вестминстерского аббатства, которое было построено на месте храма Дианы[15], король со своими гостями прошел в большую залу дворца, где был сервирован ужин.

В стороне от королевского помоста стояли три громадных стола, предназначенных для рыцарей Вильгельма и благородных представителей саксонской молодежи, изменившей ради прелестей новизны грубому патриотизму своих отцов.

На помосте рядом с королем сидели только самые избранные гости; по правую руку Эдуарда помещался Вильгельм, по левую — епископ Одо. Над ними возвышался балдахин из золотой парчи, а занимаемые ими кресла были сделаны из какого-то богато вызолоченного металла и украшены королевским гербом великолепной работы. За этим же столом сидели Рольф и барон фиц Осборн, приглашенный на пир в качестве родственника и наперсника герцога. Вся посуда была из серебра и золота, а бокалы украшены драгоценными камнями; перед каждым гостем лежали столовый нож с ручкой, сверкавшей яхонтами и ценными топазами, и салфетка, отделанная серебряной бахромой. Кушанья не ставились на стол, а подавались слугами, и после каждого блюда благородные пажи обносили присутствовавших массивными чашами с благовонной водой.

За столом не было ни одной женщины, потому что та, кому следовало бы сидеть возле короля, — прелестная дочь Годвина и супруга Эдуарда — впала в немилость короля вместе со своими родными и была изгнана из дворца. «Ей не следует наслаждаться королевской роскошью, когда отец и братья питаются опальным хлебом изгнанников», — решили советники кроткого короля — и он согласился с этим жестоким приговором.

Несмотря на прекрасный аппетит всех гостей, им все-таки нельзя было прикоснуться к пище без предварительных религиозных обрядов. Страсть к псалмопениям достигла тогда в Англии высшей степени. Рассказывают даже, что на некоторых торжественных пирах соблюдался обычай не садиться за стол, не выслушав все без исключения псалмы царя Давида; какой громадной памятью и какой крепкой грудью должны были тогда отличаться певцы.

На этот раз стольник сократил обычное молитвопение до такой сильной степени, что, к великой досаде короля Эдуарда, были пропеты только десять псалмов.

Все заняли свои места, и король, испросив у герцога извинение за столь непривычное нерадение стольника, произнес свое вечное:

— Нехорошо, нехорошо, поди ты, это нехорошо!

Разговор за почетным столом почему-то не клеился, несмотря на старания Рольфа и даже герцога, мысленно пересчитывавшего тех саксов, на которых он мог положиться при случае.

Но не так было за остальными столами; поданные в большом количестве напитки развязали саксам языки и лишили норманнов их обычной сдержанности. В то время, когда винные пары уже произвели свое действие, за дверями залы — где бедняки дожидались остатков ужина — произошло небольшое движение, и вслед за тем показались двое незнакомцев, которым стольник очистил место за одним из столов.

Новоприбывшие были одеты чрезвычайно просто: на одном из них было платье священнослужителя низшего разряда, а на другом — серый плащ и широкий камзол, под которым виднелось нижнее платье, покрытое пылью и грязью. Первый был невысок и худощав, другой, наоборот, исполинского роста и сильного сложения. Лица их были более чем наполовину закрыты капюшонами.

При их появлении между присутствующими пронесся шепот удивления, презрения и гнева, который прекратился, когда заметили, с каким уважением относился к ним стольник, особенно к высокому. Но немного спустя ропот усилился, так как великан бесцеремонно притянул к себе громадную кружку, поставленную для датчанина Ульфа, сакса Годрита и двух молодых норманнских рыцарей, родственников могучего Гранмениля. Предложив своему спутнику выпить из кружки, он сам осушил ее с особенным наслаждением, выдававшим, что он не принадлежит к норманнам, и потом попросту обтер губы рукавом.

— Мессир, — обратился к нему один из норманнских рыцарей — Вильгельм Малье, из дома Малье де Гравиль, — как можно дальше отодвигаясь от гиганта, — извини, если я замечу, что ты испортил мой плащ, ушиб мне ногу и выпил мое вино. Не угодно ли будет тебе показать мне лицо человека, нанесшего все эти оскорбления, мне — Вильгельму Малье де Гравилю?

Незнакомец ответил каким-то глухим смехом и опустил капюшон еще ниже.

Вильгельм де Гравиль обратился с вежливым поклоном к Годриту, сидевшему напротив него.

— Виноват, благородный Годри, — имя которого, как я опасаюсь, уста мои не в состоянии верно произнести, — мне кажется, что этот вежливый гость — саксонского происхождения и не знает другого языка, кроме своего природного. Потрудись спросить его: в саксонских ли обычаях входить в подобных нарядах во дворец короля и выпивать без спроса чужое вино?

Годрит, ревностный подражатель иностранным обычаям, вспыхнул при иронических словах Вильгельма де Гравиля. Повернувшись к странному гостю, в отверстии капюшона которого исчезали теперь огромные куски паштета, он проговорил сурово, хотя и немного картавя, как будто не привык изъясняться по-саксонски:

— Если ты — сакс, то не позорь нас своими мужицкими манерами, попроси извинения у этого норманнского тана — и он, конечно, простит тебя. Обнажи свою голову и…

Тут речь Годрита была прервана следующей выходкой неисправимого великана: слуга поднес к Годриту вертел с жирными жаворонками, но нахал вырвал весь вертел из-под самого носа испуганного рыцаря. Двух жаворонков он снял на тарелку своего спутника, хотя тот энергично протестовал против этой любезности, а остальных положил перед собой, не обращая внимания на бешеные взгляды, устремившиеся на него со всех сторон.

Малье де Гравиль взглянул на прекрасных жаворонков с завистью: он, будучи норманном, хоть и не мог назвать себя обжорой, однако никогда не пренебрегал лакомым кусочком.

— Да, foi de chevalier, — произнес он. — Все воображают, что надо ехать за море, чтобы увидеть чудовищ. Но мы как-то уж особенно счастливы, — продолжал он, обращаясь к своему другу, графу Эверскому, — так как нам удалось встретить Полифема, не испытав баснословных приключений Улисса.

Он указал на предмет всеобщего негодования и довольно удачно привел стих Вергилия:

«Monstrum, horrendum, informe, ingens,

cui lumen adeptum»

(Чудовище, страшное на взгляд, слепое, ужасное, бесформенное)

Великан продолжал уничтожать жаворонков с таким же непоколебимым спокойствием, спутник же его казался пораженным звуками латинского языка; он внезапно поднял голову и сказал с улыбкой удовольствия:

— Bene, mi fili, lepedissime; poetae verba in militis ore non indecora sonant[16].

Молодой норманн вытаращил глаза на говорившего, однако ответил по-прежнему иронично:

— Одобрение такого великого духовного лица, за которое я тебя считаю, судя по твоей скромности, неминуемо должно возбудить зависть моих английских друзей, которые по своей учености говорят вместо «in verba magistri» — «in vina magistri».

— Ты, должно быть, большой шутник, — сказал вновь покрасневший Годрит. — Я вообще нахожу, что латынь идет только монахам, да и те не слишком-то сильны в ней.

— Латынь-то? — возразил де Гравиль с презрительной усмешкой. — О Годри, bien aime! Латынь, этот язык цезарей и сенаторов, гордых мужей и великих завоевателей! Разве ты не знаешь, что Вильгельм Бесстрашный уже на девятом году жизни знал наизусть «Комментарии» Юлия Цезаря?.. И поэтому вот тебе мой совет: ходи чаще в школу, говори почтительнее о монахах, из числа которых выходят самые лучшие полководцы и советники, помни, что «ученье — свет, а неученье — тьма!»

— Назови твое имя, молодой рыцарь, — спросил духовный по-норманнски, хотя и с легким иностранным акцентом.

— Имя его могу сообщить тебе я, — сказал великан на том же языке и грубым голосом. — Я могу сообщить его имя, род и характер. Зовут этого юношу Вильгельмом Малье, а иногда и де Гравилем, так как наше норманнское дворянство нынче уже не может существовать без этого де. Но это вовсе не доказывает, что он имел какое-либо право на баронство де Гравиль, принадлежащее главе этого дома, исключая разве что старую башню, находящуюся в каком-то углу названного баронства, и прилежащую к ней землю, достаточную только на прокорм одной лошади и двух крепостных. Очень может быть, что последние уже заложены, чтобы купить бархатную мантию и золотую цепь. Родители его — норвежец Малье, принадлежавший к морякам Рольфа, этого морского короля[17], и француженка, от которой он унаследовал все, что имеет драгоценного, а именно: плутовской ум и острый язык, любящий чернить все встречное и поперечное. Он обладает и другими замечательными преимуществами: он очень воздержан, так как ест только за счет других; знает латынь, потому что был благодаря своей тощей фигуре предназначен к монашеству; обладает некоторым мужеством, если судить по тому, что он собственной рукой убил трех бургундцев, вследствие чего герцог Вильгельм и сделал из него вместо монаха sans tache — рыцаря sans terre… Что же касается остального…

— Что касается остального, — перебил де Гравиль, мертвенно побледневший от бешенства, но сдержанным тоном, — то не будь здесь герцога Вильгельма, я вонзил бы свой меч в твою тушу, чтобы тебе удобней было переварить украденный ужин и чтобы заставить тебя замолчать навсегда.

— Что же касается остального, — продолжал великан равнодушно, — то он схож с Ахиллесом только потому, что как и тот, impiger, iracundus[18]. Рослые люди могут не хуже маленьких прихвастнуть латинским словечком, мессир Малье, le beau Clerc!

Рука рыцаря судорожно ухватилась за кинжал, и зрачки его расширились, как у тигра, собирающегося кинуться на свою добычу. Но, к счастью, в это время раздался звучный голос Вильгельма.

— Прекрасен твой пир и вино твое веселит сердце, государь и брат мой! — сказал он. — Только недостает песен менестреля, которые почитаются королями и рыцарями за необходимую принадлежность обеда. Прости, если я попрошу, чтобы сыграли какую-нибудь старинную песню: ведь родственные друг другу норманны и саксы всегда любят слушать про деяния своих отцов.

Ропот одобрения пронесся между норманнами, саксы же тяжело вздохнули: им уже слишком хорошо было известно, какого рода песни пелись при дворе Исповедника.

Ответа короля не было слышно, но кто изучил лицо его до тонкости, мог бы прочесть на нем легкое выражение порицания. По его знаку из угла выползли похожие на привидения музыканты в белых одеждах, похожих на саваны, и заиграли могильную прелюдию, после чего затянули плаксивым голосом песню о чудесах и мученичестве какого-то святого.

Пение было до того монотонно, что подействовало на всех подобно усыпительному средству. Когда Эдуард, один из всего собрания внимательно слушавший певцов, оглянулся на своих гостей, ожидая услышать от них восторженную похвалу, то ему представилась следующая утешительная картина: племянник его зевал; епископ Одо слегка всхрапывал, сложив на животе руки, богато украшенные перстнями; фиц Осборн покачивал своей маленькой головой под влиянием сладкой дремоты, а Вильгельм смотрел куда-то вдаль, явно не слыша ни слова.

— Благочестивая, душеполезная песня, герцог, — сказал король.

Вильгельм встрепенулся, рассеянно кивнул головой и отрывисто спросил:

— Что это там? Уж не герб ли короля Альфреда?

— Да… а что?

— Гм! Матильда Фландрская происходит от него по прямой линии… Саксы все еще чрезвычайно чтят его потомков?

— Ну да; Альфред был великий человек и перевел псалмы царя Давида.

Монотонное пение, наконец, кончилось, но действие его на гостей Эдуарда еще не прекратилось. Томительная тишина царствовала в зале, когда в ней неожиданно раздался звучный голос. Все вздрогнули и оглянулись: перед ними стоял великан, вынувший из-под своего плаща какой-то трехструнный инструмент и запевший старинную балладу о герцоге Ру:

1

От Блуа до Санли текут, подобно бурному потоку, норманны, — и франк за франком падают пред ними, купаясь в своей крови. Во всей стране нет ни одного замка, пощаженного огнем, ни жены, ни ребенка, не оплакавших супруга и отца. Вооруженные монахи и рыцари бегут к королю… земля дрожит за ними: их догоняет герцог Ру.

2

«О государь, — жалуется барон, — не помогают ни шпоры, ни меч; удары норманнской секиры градом сыплются на нас.» «Напрасно, — жалуется и благочестивый монах, — молимся мы Пресвятой Деве: молитвы не спасают нас от норманнов.» Рыцарь стонет, монах плачет, потому что ближе и ближе придвигается черное знамя Ру.

3

Говорит король Карл: «Что же мне делать? Погибли мои полки; король силен только, когда подданные окружают его трон, а если война поглотила моих рыцарей, то пора прекратить ее. Если небо отвергает ваши мольбы, монахи, то согласитесь на мир… Ступай, отец: неси в его лагерь Распятие, посохом мани в стадо этого злого Ру.

4

Пусть станет принадлежать ему весь морской берег, и пусть Жизла, дочь моя, станет невестой его, если он приложится к Распятию и вложит в ножны проклятый меч свой и сделается вассалом Карла… Иди, церковный пастырь, свершай святое дело, потом золотой парчой покрой ты пяту Ру.»

5

Со священными гимнами монах приближается к Ру, стоящему, подобно крепкому дубу, посреди своих воинов, и говорит мудрый архиепископ франков: «К чему война, когда тебе предлагают мир и богатые дары? К чему опустошать прекраснейшую землю под луной? Она ведь может быть твоею, говорит король Карл тебе, Ру.

6

Он говорит, что будет твоим весь берег морской, и Жизла, прелестная дочь его, станет невестой твоей, если примешь христианство, вложишь в ножны свой меч и сделаешься вассалом Карла.» Норманн смотрит на воинов, ждет от них совета. Смилостивился над франками Бог: смягчил сердце Ру.

7

Вот Ру приходит в Сен-Клер, где на троне сидит король Карл и вокруг него бароны. Дает он руку Карлу, и громко все восклицают; заплакал король Карл; сильно Ру жмет руку ему. «Теперь приложись к ноге, — говорит епископ, — нельзя тебе иначе…» Блеснул грозно взор новообращенного Ру.

8

К ноге дотрагивается он, будто желая по-рабски приложиться к ней… Вот опрокинут трон, и тяжело упал король… Ру, гордо подняв голову свою, громогласно изрек: «Пред Богом преклоняюсь, не пред людьми, будь то император или король. К ноге труса может приложиться лишь трус!» — вот были слова Ру.

Невозможно описать, какое впечатление произвела эта грубая баллада на норманнов. Особенно сильно взволновались они, когда узнали певца.

— Это Тельефер, наш Тельефер! — воскликнули они радостно.

— Клянусь святым Павлом, мой дорогой брат, — произнес Вильгельм с добродушным смехом, — один лишь мой воинственный менестрель может так повлиять на душу воина. Ради личных его достоинств прошу тебя простить его за то, что он осмелился петь такую отважную балладу… Так как мне известно, — при этих словах герцог снова посерьезнел, — что только весьма важные обстоятельства могли привести его сюда, то позволь сенешалю призвать его.

— Что угодно тебе, угодно и мне, — ответил король сухо и отдал сенешалю нужное приказание.

Через минуту знаменитый певец тихо приблизился к помосту в сопровождении сенешаля и своего товарища. Лица их теперь были открыты и невольно поражали всякого своим контрастом. Лицо менестреля было ясно как день, лицо же священника — мрачно подобно ночи. Вокруг широкого гладкого лба Тельефера вились густые темно-русые волосы; светло-карие глаза его были живы и веселы, а на губах играла задиристая улыбка. Священник был смугл и имел тонкие, нежные черты лица, высокий, но узкий лоб, по которому тянулись легкие бороздки морщинок, изобличал в нем человека мыслящего. Среди этого благородного собрания он шел тихо и скромно, хотя и не без некоторой самоуверенности.

Проницательные глаза герцога взглянули на него с изумлением, смешанным с неудовольствием, но к Тельеферу он обратился приветливо.

— Ну, — произнес он, — если ты пришел с дурными вестями, то я очень рад видеть твое веселое лицо… Мне приятнее смотреть на него, чем слушать твою балладу. Преклони колени, Тельефер, преклони их перед королем Эдуардом, но не так неловко, как наш несчастный земляк перед королем Карлом.

Однако Эдуард, которому гигантская фигура менестреля так же не нравилась, как и песня его, отодвинулся и сказал:

— Не нужно, великан, мы прощаем тебя, прощаем!

Тем не менее Тельефер и священник благоговейно преклонили перед ним колени; потом они медленно поднялись и стали, по знаку герцога, за креслом фиц Осборна.

— Духовный отец! — обратился герцог к священнику, пристально вглядываясь в его смуглое лицо. — Я знаю тебя, и мне кажется, что церковь могла бы прислать аббата, если ей нужно что-нибудь от меня.

— Ого! Прошу тебя, герцога Норманнского, не оскорблять моего доброго товарища! — откликнулся Тельефер. — Быть может, ты еще будешь им довольнее, чем мною: певец может произвести и фальшивые звуки, впечатление от которых сумеет исправить мудрец.

— Вот как! — воскликнул герцог с мрачно сверкающими глазами. — Мои гордые вассалы, кажется, взбунтовались… Отправляйтесь и ждите меня в моих покоях! Я не желаю портить веселую минуту.

Послы поклонились и тотчас же ушли.

— Надеюсь, что нет неприятных вестей? — тотчас спросил король. — В церкви нет никаких недоразумений?.. Священник показался мне хорошим человеком!

— Если б в моей церкви и были недоразумения, то мой брат сумеет разъяснить их посредством своего красноречия, — пылко ответил герцог.

— Ты, значит, очень сведущ в церковных канонах, благочестивый Одо? — почтительно обратился король к епископу.

— Да. Мессир, я сам пишу их для моей паствы, сообразуясь, конечно, с уставами римской церкви, и горе монаху, дьякону или аббату, который бы осмелился перетолковать их по-своему.

И на лице епископа появилось такое зловещее выражение, что король слегка вздрогнул.

Скоро, к величайшему удовольствию нетерпеливого герцога, пир окончился. Только несколько старых саксов и неисправимых датчан остались на своих местах, откуда их вынесли, уже в бесчувственном состоянии, на мощеный двор, усадив там рядком возле стены дворца. В таком положении их нашли поутру их собственные слуги, взглянувшие на господ с непроизвольной завистью.

Глава II

— Ну, мессир Тельефер, — начал герцог, лежавший на длинной узкой кушетке, украшенной резьбой, — рассказывай же новости!

В комнате герцога находились еще барон фиц Осборн, прозванный гордым духом, с большим достоинством державший перед герцогом широкую белую рубашку, которая, по обычаю того времени, надевалась на ночь, — вытянувшийся во фрунт Тельефер и священник, стоявший немного в стороне со скрещенными на груди руками и мрачным озабоченным взором.

— Могучий мой повелитель, — ответил Тельефер с почтением и участием, — вести такого рода, что их лучше высказать в нескольких словах: Бэонез, граф д’Эу, потомок Ришара sans peur[19], поднял знамя мятежа.

— Продолжай! — проговорил герцог, сжимая кулаки.

— Генрих, король французский, ведет переговоры с непокорными и разжигает бунт. Он ищет претендентов на твой славный престол.

— Вот как, — произнес Вильгельм, побледнев от испуга, — это еще не все?

— Нет, это только цветочки, ягодки впереди… Твой дядя Маугер, зная твое намерение сочетаться браком с высокородной Матильдой Фландрской, воспользовался твоим отсутствием, чтобы высказаться против него всенародно и в церквях. Он уверяет, что такое супружество было бы кровосмешением, потому что Матильда находится в близком родстве с тобой, не говоря уже о браке ее матери с твоим дядей Ришаром. Маугер грозит тебе, герцог, отлучением от церкви, если ты будешь настаивать на подобном союзе. Вообще дела так сложны, что я не стал дожидаться конца Совета, чтобы не принести тебе еще худших вестей, а поспешил отправиться, чтобы сказать потомку Рольфа Основателя: «спаси свое герцогство и вместе с тем свою невесту!».

— Ого! — воскликнул герцог, в бешенстве вскакивая с кушетки. — Слышишь, лорд сенешаль? Подобно патриарху, я ждал целых семь лет желанного союза — и вот какой-то дерзкий надменный монах приказывает мне вырвать любовь из сердца!.. Мне грозят отлучением от святой церкви?.. Мне, Вильгельму Норманнскому, сыну Роберта Дьявола?.. Но придет еще день, когда Маугер скорее предпочтет увидеть дух моего отца, чем горящее страшным, но справедливым гневом лицо герцога Вильгельма!

— Побойся Бога! — воскликнул внезапно фиц Осборн, становясь перед герцогом. — Ты знаешь, что я твой верный и неизменный друг; и не забыл, конечно, как я способствовал твоему сватовству и твоим замыслам. Но я предпочел бы видеть тебя женатым на беднейшей норманнке, чем отлученным от святой нашей церкви и проклятым папой!

Вильгельм, метавшийся в это время по комнате, как разъяренный лев, остановился вдруг перед смелым бароном.

— Это ты говоришь? Ты, барон фиц Осборн! Знай же, что я сумею проложить себе путь к избранной мной невесте, хотя бы и только силой меча, пусть даже все папы и бароны Нормандии[20] встанут между нами. На меня нападают? Ну, пусть нападают! Князья составляют против меня заговоры?! Я презираю их! Мои подданные бунтуют? Это сердце умеет и любить, и прощать, твердая рука не дрогнет, наказывая недостойных прощения!.. Кто же из сильных мира сего не подвергается подобным испытаниям? Но человек имеет право любить, и кто дерзнет лишить меня этого права, тот будет мне врагом, которому я никогда не прощу, потому что он оскорбил меня в качестве человека. Примите это к сведению, надменные бароны!

— Немудрено, что твои бароны надменны, — ответил, покраснев, фиц Осборн, не робея, однако, перед гневом герцога. — Они ведь сыновья основателей норманнского государства, смотревшие на Рольфа только как на предводителя свободных воинов. Вассалы твои не рабы… И что мы, твои «надменные» бароны, считаем своей обязанностью относительно церкви и тебя, герцог Вильгельм, — исполним, несмотря на все твои угрозы, которые — да будет тебе известно! — значат для нас, пока мы исполняем нашу обязанность и отстаиваем свою свободу, не больше, чем мыльные пузыри.

Герцог кинул на барона такой взгляд, перед которым трус непременно бы задрожал. Жилы на его лбу напряглись, и на губах мелким нервным тиком задрожала яростная усмешка.

Однако, как ни была велика его злоба, он, тем не менее, вынужден был внутренне сознаться, что не может отказать в уважении этому смелому, честному барону, представителю тех гордых, безупречных рыцарей, которые достойны были служить образцом для героев последующих времен.

До этого дня фиц Осборн почти никогда не противоречил герцогу; напротив, он постоянно влиял на Совет в его пользу. Вильгельм хорошо сознавал, что удар, который он желал бы нанести барону, может опрокинуть его герцогский трон и что противоречие одного из преданнейших его подданных могло быть вызвано только такой силой, с которой сам он не в состоянии был бороться. Ему пришло в голову, что это Маугер склонил на свою сторону барона Осборна, и он поспешил употребить всю свою изворотливость, чтобы выведать мысли своего преданнейшего друга.

Герцог, не без усилия, принял расстроенный вид и торжественно произнес:

— Если б небо и весь сонм его ангелов предсказали мне, что Вильгельм фиц Осборн в час грозящей опасности и тяжелой борьбы решится говорить подобные слова своему родственнику и брату по оружию, то я бы не поверил такому предсказанию. Но — пусть будет, что будет!

Не успели слова эти слететь с губ Вильгельма, как фиц Осборн упал перед ним на колени и схватил его руку; по смуглому лицу его текли крупные слезы.

— Прости, прости меня, мой властелин! — воскликнул он с рыданием. — Твоя печаль разбила на осколки мою твердость; моя воля смиряется перед твоей волей. Мне нет дела до папы; пошли меня во Фландрию за твоей невестой.

Улыбка, скользнувшая по бледным губам герцога, выдала, как мало он достоин такой высокой преданности.

— Встань! — сказал он барону, дружески пожимая ему руку. — Вот как всегда следовало бы говорить брату с братом.

Его гнев еще не остыл: он только подавил его, но тот искал себе исхода. Тут взор герцога упал на задумчивое лицо молодого священника, который, несмотря на подстрекания Тельефера вмешаться в ссору, сохранял все это время глубокое молчание.

— Ага, святой отец! — воскликнул он запальчиво. — Когда мятежник Маугер дал против меня волю своему языку, ты служил своим знанием безмозглому предателю. Насколько я помню, я велел тебя выгнать из моего герцогства.

— Это было не так, мой господин и герцог, — сказал в ответ священник с серьезной и отчасти лукавой улыбкой. — Потрудись только вспомнить, что ты сам прислал мне лошадь, которая должна была отвезти меня на родину. Про эту лошадь можно было бы сказать, что она хромала на все четыре ноги, если б одна из них не была окончательно изуродована болезнью. На этом-то скакуне я и ковылял, когда ты меня встретил; я тебе поклонился и попросил шутливо на латинском наречии взять у меня треножник и заменить его простым четвероногим. Ты отвечал мне милостиво, несмотря на свой гнев, и хотя твои слова осуждали меня, как прежде, на изгнание, но твой смех говорил мне совершенно понятно, что ты меня прощаешь и что я могу остаться.

Разгневанный герцог не смог сдержать улыбки, но, тем не менее, сказал с напускной суровостью:

— Перестань болтать вздор! Я более чем убежден, что ты подослан Маугером или другим лицом из среды духовенства, чтобы усыпить меня медоточивой речью и кроткими внушениями. Но ты потратишь их совершенно напрасно. Я чту святую церковь, как ее чтут немногие, — это известно папе. Но Матильда Фландрская обручена со мной, и одна из всех женщин разделит со мной власть — в руанском ли дворце, или в тесном пространстве моего корабля, который будет плыть, пока не опустит якорь у берега страны, достойной подпасть под мою власть.

— Верю, что Матильда Фландрская будет украшать собой трон Нормандии, а быть может, и английский престол, — ответил священник тихим, но внятным голосом. — Я переплыл море в качестве только доктора прав и простого священника, чтобы сказать тебе, мой повелитель, что я раскаиваюсь в своем прежнем повиновении Маугеру, что начал ревностно изучать церковные уставы и теперь пришел к убеждению, что желаемый тобой союз хоть и противоречит букве закона, но подходит под категорию тех браков, которые могут быть разрешены главою церкви.

— Если ты не обманываешь меня, — проговорил герцог, не ожидавший подобного поворота дела, — то ни один прелат, за исключением Одо, не будет возведен так высоко, как ты!

Проницательный Вильгельм взглянул священнику в глаза.

— Да, сердце говорит мне, что ты не без основательной причины говоришь со мной таким уверенным тоном. Я доверяю тебе. Скажи мне твое имя, я его позабыл.

— Ланфранк из Павии, герцог; в бекском монастыре меня прозвали Ланфранком Ученым. Не презирай меня только за то, что я, простой священник, осмеливаюсь говорить так прямо. Я дворянин по происхождению, и мои родственники пользуются особенной милостью нашего верховного пастыря, которому и я небезызвестен. Если бы я был честолюбив, то мне достаточно только отправиться в Италию, где я бы вскоре приобрел себе известность, но я не добиваюсь ни славы, ни почестей. За свою услугу я прошу у тебя единственно позволения остаться в бекском монастыре.

— Садись, садись же! — приказал герцог, все еще не вполне доверявший Ланфранку, но сильно заинтересовавшийся им. — Ты должен разрешить еще одну загадку, прежде чем я безусловно доверюсь тебе. Что побуждает тебя, иноземца, предлагать мне свои услуги безвозмездно?

Глаза ученого сверкнули странным огнем, между тем как смуглые щеки его запылали румянцем.

— Я разрешу твое недоумение, герцог, — отвечал он, — но только позволь мне сперва задать два вопроса.

Ланфранк обратился к фиц Осборну, который сидел у ног герцога и внимательно прислушивался к словам священника. Надменный барон тщетно старался объяснить себе, как этот неизвестный ученый мог столь смело обращаться к герцогу.

— Барон фиц Осборн, не любишь ли ты славу ради нее самой? — спросил Ланфранк.

— Клянусь душою, да! — проговорил барон.

— А ты, менестрель Тельефер, не любишь ли пение ради него самого?

— Конечно, — сказал великан. — По моему мнению, один звучный стих превосходит своей ценностью все сокровища мира.

— И ты, сердцевед, еще удивляешься, что ученый предается наукам ради самой науки? — обратился Ланфранк снова к герцогу. — Так как я происхожу из знатного, но бедного семейства и не обладаю физической силой, я засел за книги и скоро обнаружил, что в них скрываются и богатство, и сила. Мне много рассказывали о даровитом герцоге Норманнском, владельце небольшой земли, замечательном полководце и страстном любителе науки. Я отправился в Нормандию, увидел тебя, твоих подданных и вспомнил слова Фемистокла: «Я не умею играть на флейте, но могу превратить маленькое государство в большое». Придерживаясь того мнения, что науки могут заслужить уважение народа только тогда, когда ими занимается глава государства, и замечая, что ты, милостивейший герцог, человек не только дела, но и мысли, я неминуемо должен был заинтересоваться тобой… Что касается брака, которого ты так настойчиво добиваешься, то я сочувствую твоему желанию; быть может, вследствие того, что я сам когда-то любил и понимаю, что значит переход от сладостной надежды к безграничному отчаянию…

На бледных губах Ланфранка промелькнула меланхолическая улыбка, и он продолжил:

— Теперь земная любовь угасла в мире. И, сказать по правде, я более сочувствую герцогу, чем влюбленному. Естественно, сначала я беспрекословно слушался Маугера: прежде всего потому, что за него стоял закон. Когда же я решился остаться в твоем герцогстве, несмотря на приказание удалиться, то дал себе слово помочь тебе: я начал сознавать, что на твоей стороне право человека… Герцог! Союз с Матильдой Фландрской утвердит твой трон и, что вполне возможно, поможет тебе завладеть еще новым скипетром. Так как твое герцогское достоинство еще не вполне признано, то тебе необходимо соединиться узами родства с древними линиями императоров и королей. Матильда Фландрская происходит от Карла Великого и Альфреда. Франция угрожает тебе войной — женись на дочери Балдуина, племяннице Генриха Французского, и враг, породнившись с тобой, поневоле сделается твоим союзником. Это еще не все. Видя Англию, в которой царствует бездетный король, любящий тебя более самого себя, ее дворянство, дарящее своей благосклонностью то датчан, то саксов, ее народ, не обращающий внимания на древность рода… при виде всего этого, тебе, конечно, не раз приходило в голову, что Норманнскому герцогу нетрудно будет сесть на английский престол. Матильда в родстве и с королем Эдуардом, что тоже немаловажно для тебя… Довольно ли я перечислил, чтобы доказать, как хорошо было бы, если бы папа ослабил слегка строгость церковных уставов? Ясно ли тебе теперь, что могло бы побудить меня присоветовать римскому двору относиться более сочувственно к твоей любви и увеличению твоего могущества? Понял ли ты, что и смиренный священник вправе смотреть на дела сильных мира сего — смотреть глазами человека, умеющего сделать маленькое государство большим?

Вильгельм не был в состоянии отвечать: он с каким-то суеверным ужасом смотрел на этого маленького ломбардца, так ловко проникнувшего во все тайны и тонкости той политики, что примешивалась даже к его страстной любви. Ему казалось, что он слышит отголосок своего собственного сердца, — так верно угадал Ланфранк его самые заветные мысли.

Священник продолжал:

— Вот я и подумал: «Ланфранк, пришло время доказать, что ты, слабый бедняк, недаром пришел к убеждению, что знание может больше способствовать успеху политических предприятий, чем полная сокровищница и громадные армии…» Да, я твердо верю во всемогущество науки!.. Из сказанного бароном ты можешь понять, что если папа отлучит тебя от церкви, ты лишишься всех своих вассалов. И как только это случится, исчезнут твои армии, сокровища, накопленные тобой, уравняются в цене блеклым листьям… Кроме того, герцог Бретонский заявит претензию на норманнский трон, и герцог Бургундский заключит союз с французским королем и соберет изменившие тебе легионы под хоругвь римской церкви… Как только над тобой прозвучит анафема, ты потеряешь корону и скипетр.

Вильгельм тяжело вздохнул и крепко стиснул зубы.

— Но пошли меня в Рим, — продолжал ученый, — и угрозы Маугера окажутся ложными. Женись тогда на Матильде и смейся над интердиктом твоего дяди-изменника; поверь, папа благословит твое брачное ложе, если я возьмусь за дело. Когда ты убедишься, что я сдержал свое слово, то не награждай меня повышением сана, а способствуй умножению полезных книг, учреждай больше школ и позволь мне, твоему слуге, основать царство науки так же, как ты положишь основание царству непобедимых воинов.

Герцог, вне себя от восхищения, вскочил, крепко сжал ученого в объятиях, поцеловав его так называемым поцелуем мира, которым в то время короли приветствовали друг друга.

— Ланфранк! — воскликнул он. — Знай, что я буду всегда любить тебя, буду всегда благодарен тебе, если б даже твое прекрасное намерение не удалось!.. Слушая тебя, я невольно краснею, припоминая, с какой гордостью я хвастался тем, что никто не в состоянии натянуть тетиву моего лука… Что значит телесная мощь? Ее нетрудно пересилить теми или иными средствами, но ты… О, дай мне хорошенько полюбоваться тобой!

Вильгельм долго всматривался в бледное лицо Ланфранка, внимательно оглядывая его маленькую, худую фигуру, и потом обратился к барону со словами:

— Не совестно ли тебе перед этим невеликим человеком?.. Ведь настанет день, когда он будет попирать в прах наши железные панцири!

Он задумался и, пройдя несколько раз взад и вперед по комнате, остановился перед нишей, в которой стояло Распятие и образ Богородицы.

— Вот, это так, принц! — проговорил ученый. — Ты теперь стоишь перед символом неограниченного могущества — здесь ищи разрешения всех загадок и обдумай, какую ответственность ты принимаешь на себя. Мы оставляем тебя, чтобы не помешать тебе молиться и размышлять.

Ланфранк взял под руку Тельефера и с глубоким поклоном барону вышел из комнаты.

Глава III

На следующее утро герцог долго беседовал с глазу на глаз с Ланфранком, этим замечательным ученым, который один стоил всех мудрецов Греции, и после этой беседы приказал своей свите готовиться в обратный путь.

Громадная толпа глазела на выступившую из ворот дворца кавалькаду, которая ожидала сигнала, чтобы следовать за герцогом. Во дворе дворца стояли лошадь герцога, снежно-белый скакун епископа Одо, серый жеребец фиц Осборна и, к чрезвычайному удивлению всех зевак, еще маленький, просто оседланный конь. Как он мог попасть сюда? Гордые скакуны даже стыдились его соседства: лошадь герцога навострила уши и громко ржала; жеребец барона хватил бедного, невзрачного коня копытом, когда тот приблизился к нему, чтобы завести знакомство, а скакун прелата кинулся на него с таким бешенством, что вызвал замешательство берейтеров.

Герцог между тем медленно шел на половину короля. Приемная Эдуарда была наполнена монахами и рыцарями. Из всего собрания особенно бросался в глаза высокий старик, борода и одежда которого выдавали в нем одного из тех бесстрашных воинов, что сражались под знаменами Канута Великого и Эдмунда, прозванного Железным Ребром. Вся внешность его была до такой степени необыкновенна, что герцог при виде его очнулся от своей задумчивости и обратился к подбежавшему к нему Рольфу с вопросом, что это за человек, который не представился ему, хотя, что очевидно, принадлежит к числу избранных.

— Как? Ты не знаешь его? — живо воскликнул Рольф. — Да это ведь знаменитый соперник Годвина… Это великий датский герой, настоящий сын Одина — Сивард, граф Нортумбрийский.

— О, вот это кто! — воскликнул герцог. — Я слышал о нем немало лестного и чрезвычайно сожалел бы, если б пришлось оставить веселую Англию, не насладившись беседой с ним.

С этими словами герцог снял берет и, приблизившись к герою, приветствовал его самыми изысканными комплиментами, каким он уже успел научиться при французском дворе.

Суровый граф холодно выслушал Вильгельма до конца и ответил на датском языке:

— Не взыщи, герцог, если мой старый язык не привык выражаться так изящно, как твой. Если я не ошибаюсь, то мы оба происходим из скандинавской земли, и поэтому ты, конечно, не станешь гневаться на меня, если я буду говорить с тобой на наречии викингов. Дуб не пересаживается в другую почву, и старик не отрекается от своей родины.

Герцог, с трудом понявший речь графа, прикусил губу, но все-таки ответил по возможности вежливо:

— Молодые люди во всех народах с удовольствием поучаются мудрости у знаменитых старцев. Мне очень совестно, что я не могу говорить с тобой языком наших предков, но я утешаюсь мыслью, что ангелы на небесах понимают норманнского христианина, и я прошу их мирно покончить твое славное поприще.

— Не молись за Сиварда, сына Беорна! — торопливо воскликнул старик. — Я желаю умереть не смертью коровы, а смертью воина, в крепком панцире и шлеме, с мечом в руках. Так я и умру, если король Эдуард исполнит мою просьбу и примет мой совет.

— Скажи мне свое желание… Я имею влияние на короля.

— О, да не допустит Один, чтобы иностранный принц имел влияние на английского короля и таны нуждались бы в заступничестве кого бы то ни было! — угрюмо возразил старик. — Если Эдуард действительно святой, то совесть подскажет ему, что меня нечего удерживать от борьбы с порождением ада.

Герцог вопросительно взглянул на Рольфа, который поспешил дать ему желаемое объяснение.

— Сивард просит дядю заступиться за Малкольма Кимрского против тирана Макбета, — сказал он. — Не наделай изменник Годвин таких неприятностей королю, то он уже давным-давно послал бы свои войска в Шотландию.

— Молодой человек, ты напрасно называешь изменниками тех, кто, несмотря на все свои пороки и преступления, возвели одного из твоих родственников на престол Канута, — заметил Сивард.

— Ш-ш-ш, Рольф! — остановил герцог юношу, замечая, что вспыльчивый граф Гирфордский готовится дать старику чересчур резкий ответ. — Мне, однако, казалось, — продолжал он, снова обратившись к датчанину, — что Сивард — заклятый враг Годвина.

— Да, я был его врагом, пока он был могуч, но сделался его другом с тех пор, как ему причинили вопиющую несправедливость, — ответил Сивард. — Когда мы с Годвином будем лежать в сырой земле, то останется только один человек, который сумел бы защитить Англию от всякой опасности… Этот человек — Гарольд, ныне опальный.

Несмотря на самообладание герцога, он сильно изменился в лице и ушел, едва кивнув головой.

— Ох уж этот мне Гарольд! — бормотал он про себя. — Все храбрецы толкуют о нем как о каком-то чуде; даже мои рыцари преклоняются перед ним… Мало того: самые враги его относятся к нему с уважением… Он владычествует над Англией, даже находясь в изгнании!

Раздумывая над услышанным, герцог угрюмо прошел мимо присутствующих и, отстранив придворного, который хотел доложить о нем, вошел в кабинет короля.

Эдуард был один, но громко разговаривал сам с собой, размахивал руками и, вообще, так не походил на себя в эту минуту, что Вильгельм с ужасом отступил перед ним. Герцог слышал стороною, будто король часто в последнее время мучался какими-то видениями: казалось, что и теперь ему представляется нечто ужасное. Окинув герцога полоумным взглядом, король закричал страшным голосом:

— О Господи! Санглак… Санглак!.. Озеро наполнилось кровью… Волны поднимаются все выше и выше! Они все краснеют и краснеют!.. О Фрейя!.. Где ковчег, где Арарат?..

Эдуард судорожно стиснул руку герцога и продолжал:

— Нет, там грудами навалены мертвые тела… много, много их там!.. А тут конь Апокалипсиса топчет в крови мертвецов!

Сильно перепуганный, Вильгельм поднял короля и положил его на парадную постель.

Через несколько минут Эдуард стал приходить в себя и, очнувшись, как казалось, ничего не помнил из происходившего с ним.

— Благодарю, Вильгельм, — сказал он. — Ты разбудил меня от несвоевременного сна… Как ты чувствуешь себя?

— Позволь мне лучше спросить о твоем здоровье, дорогой брат! Ты, кажется, видел дурной сон?

— О нет! Я спал так крепко, что не мог видеть ничего во сне… Но что это значит? Ты одет по-дорожному?

— Разве Одо не сообщал тебе, какого рода новости побуждают меня к отъезду?

— Да, да… я начинаю припоминать, что он говорил мне об этом, — ответил король, проводя по лбу бледной рукой. — Ах, бедный брат мой, тяжело носить корону! Отчего бы нам не удалиться в какой-нибудь храм и отложить все земные попечения, пока еще не поздно?

— Нет, Эдуард, это будет лишнее, — возразил герцог, с улыбкой качая головой. — Я пришел к убеждению, что жестоко ошибаются те, кто воображает, будто под одеждой отшельника сердце бьется спокойнее, чем под панцирем воина или под царской мантией… Ну, теперь благослови меня в путь!

Герцог опустился на колени перед королем, который, благословив его, встал и ударил в ладоши. По этому знаку из молельни, находившейся рядом, явился монах.

— Отец, приготовил ли Гюголайн, мой казначей, все, что я велел? — спросил король.

— О да! Сокровищница, гардеробная, сундуки, конюшни и сокольничья почти совсем опустошены, — ответил монах, кидая весьма недружелюбный взгляд на герцога Норманнского, в черных глазах которого вспыхнуло пламя алчности.

— Я не хочу, чтобы ты и твои спутники ушли от меня с пустыми руками, — с важностью обратился Эдуард к герцогу. — Твой отец приютил меня у себя, когда я был изгнанником, и я не забыл этой услуги… Мы, может быть, больше не увидимся. Я становлюсь уже дряхл. Бог знает, кто после меня сядет на усеянный терниями английский престол!

Вильгельму очень хотелось напомнить королю высказанный последним еще прежде слабый намек на то, что именно герцог Норманнский наследует этот «усеянный терниями» трон, но присутствие монаха, а также неспокойный взгляд Эдуарда удержали его от этого намерения.

— Дай Бог, чтобы между нами и нашими подданными царствовала вечная любовь! — добавил король.

— Аминь! — произнес герцог. — Я очень доволен, видя, что ты, наконец-то, избавился от тех гордых мятежников, что так долго лишали тебя покоя!.. Вероятно, Годвин никогда больше не будет играть прежней роли при дворе?

— Ах, будущее в руках Водена! — тихо ответил король. — Впрочем, Годвин очень стар и убит горем!

— Больше самого Годвина надо опасаться его сыновей, в особенности же — Гарольда!

— Гарольда?! Гарольд был самым покорным из этого семейства… душа моя скорбит о Гарольде, — сказал король с тяжелым вздохом.

— От змеи могут произойти только змееныши, — заметил Вильгельм наставительным таном, — ты должен раздавить их всех своей пятой.

— Ты, пожалуй, прав, — ответил слабохарактерный король, который вечно поддавался чужому влиянию. — Пусть же Гарольд остается в Ирландии: так-то будет лучше для всех!

— Да, для всех! — повторил Вильгельм многозначительно. — Итак, да хранит тебя Бог, мой добрый король!

Он поцеловал руку Эдуарда и пошел к ожидавшей его свите.

Вечером того же дня он уже был далеко от Лондона. Рядом с ним ехал Ланфранк на своем невзрачном коне, а за свитой следовал целый табун навьюченных лошадей и тянулся громадный обоз: щедрый король Эдуард действительно не отпустил герцога с «пустыми руками».

Из всех городов, по которым гонцы разнесли весть о приезде герцога, ему навстречу выходили сыновья лучших английских семейств; они горели нетерпением увидеть знаменитого полководца, который в шестнадцать лет уже ехал во главе армии. Все они были одеты в одежду норманнов. Вообще, герцог повсюду встречал настоящих норманнов или желающих быть ими, так что один раз, когда из Дуврской крепости вышел встречать его отряд воинов, впереди которого несли норманнское знамя, он не смог удержаться от вопроса:

— Уж не сделалась ли Англия частью Нормандии?

— Да, плод почти созрел, — ответил ему Ланфранк, — но не спеши срывать его: самый легкий ветерок и так кинет его к твоим ногам.

— Но есть ветер, который может бросить его к ногам другого, — мрачно заметил герцог.

— А именно? — полюбопытствовал Ланфранк.

— Ветер, дующий с ирландского берега и попутный Гарольду, сыну Годвина.

— Почему ты опасаешься этого человека? — спросил ученый с нескрываемым изумлением.

— Потому что в груди его бьется английское сердце, — ответил герцог.

Часть третья

СЕМЕЙСТВО ГОДВИНА

Глава I

Все исполнялось по желанию Вильгельма Норманнского. В одно и то же время он, сдерживая самоуверенных вассалов и могучих врагов, повел к венцу прекрасную Матильду Фландрскую. Все случилось, как предсказал Ланфранк. Самый непримиримый враг герцога, король французский, перестал строить козни против своего нового родственника, а все соседние государи сказали: «незаконный сын стал нашим братом с тех пор, как обвенчался с внучкой Карла Великого». Англия с каждым днем все более и более усваивала норманнские нравы, а Эдуард становился с каждым днем все слабее и слабее. Для герцога Норманнского не оставалось более никакой преграды к английскому престолу, но… подул новый ветер и надул ослабевший парус Гарольда.

Суда его явились в устье Северна. Жители Сомерсета и Девона, народ неробкий и по большей части кельтского племени, не любя саксов, вышли против него; но Гарольд обратил их в бегство, перебив при этом более тридцати отважных танов.

Между тем Годвин и сыновья его, Свен, Тостиг и Гурт, нашли приют в той самой Фландрии, откуда Вильгельм взял супругу (Тостиг еще прежде герцога женился на сестре Матильды и, следовательно, был графу Балдуину таким же зятем, как и Вильгельм); они не просили помощи у Балдуина, но сами собрали дружину и расположились в Брюгге, предполагая соединиться с Гарольдом. Эдуард, узнав об этом от герцога Вильгельма, не спускавшего глаз с изгнанников, велел снарядить сорок кораблей и отдал их под начальство графа Гирфорда.

Корабли короля стояли в Сандвиче и стерегли Годвина; но старый граф сумел ускользнуть и вскоре высадился на южном берегу. Войско, занимавшее Гастингскую крепость, с восторженными криками отворило ему ворота.

Все корабельщики, моряки из далеких и близких стран, толпами сбегались к нему с парусами, веслами и оружием.

Весь Кент, главный рассадник саксов, воскликнул единодушно: «На жизнь и на смерть за графа Годвина!» По всей стране мчались вдоль и поперек графские гонцы, и отовсюду в один голос откликались воины на зов детей Горзы[21]: «На жизнь и на смерть за графа Годвина!» Корабли Эдуарда обратились назад и поплыли на всех парусах к Лондону, а флот Гарольда беспрепятственно продолжал путь. Старый граф вновь увиделся с сыном на палубе корабля, на котором развевался некогда датский флаг.

Флот медленно поднялся вверх по Темзе, умножаясь на пути; по обоим берегам шли в беспорядке толпы вооруженных людей.

Эдуард послал за новым подкреплением, но оно нескоро подоспело на призыв.

Флот графа добрался почти до башни Юлия в Лондоне и, бросив якорь против Соутварка, стал ждать прилива; едва граф успел построить войска, как прилив наступил.

Глава II

Эдуард сидел в палате Вестминстерского дворца в королевском кресле. На голове его блестела корона в виде тройных трилистников с тремя драгоценными камнями, в правой руке он держал скипетр. Королевская мантия, плотно застегнутая вокруг шеи широкой золотой застежкой, спускалась роскошными складками на ноги и на пол.

В палате находились таны, правители и другие сановники. Это было не собрание представителей народа, а военный совет, одна треть которого состояла из норманнов; высокородных графов, рыцарей и других знатных людей.

Эдуард выглядел настоящим королем; обычная кротость исчезла с его лица, а тяжелая корона бросала тень на казавшиеся из-за этого нахмуренными брови. Дух его словно сбросил с себя бремя, унаследованное им от своего отца, Этельреда Медлительного, и возвратился к более чистому и свежему источнику своих предков. Сейчас он мог гордиться своим родом и был вполне достоин держать скипетр Альфреда и Этельстана.

Он открыл заседание следующей речью:

— Достойные и любезные олдермены, графы и таны Англии, и благородные, любезные друзья, графы и рыцари Нормандии, родины моей матери! Внемлите словам нашим — милостию Всевышнего Бога, Эдуарда, короля английского. Мятежники заняли Темзу; отворите окна — и вы сами увидите блеск их щитов на судах, и до вас донесется гомон их войск. До сей минуты еще не выпущено ни одной стрелы, не обнажены мечи, хотя по ту сторону реки находится наш флот, а вдоль берега, между дворцом и лондонскими воротами, выстроены наши полки. Мы удерживались до этих пор потому, что изменник Годвин просит мира; посланник его ждет у входа. Угодно ли вам выслушать его или же нам следует отпустить его, не выслушав никаких предложений, и немедленно взяться за оружие?

Король замолк; левой рукой он крепко стиснул львиную голову, изваянную на ручке его кресла, а правая все так же твердо держала скипетр.

По рядам норманнов прошел глухой ропот; но как ни высокомерны были пришельцы, никто из них не осмеливался подать голос прежде англичан, когда дело шло об опасности, грозящей Англии.

Медленно встал Альред Винчестерский, достойнейший из всех сановников государства.

— Государь, — произнес он, — грешно проливать кровь своих единородных братьев, и на это можно пойти только в случае крайней необходимости, а мы такой необходимости еще не видим. Печально пронесется по Англии весть, что Совет короля предал, может быть, огню и мечу весь Лондон, между тем как одного слова, сказанного вовремя, было бы достаточно для обезоружения неприятельских войск и обращения грозного мятежника в верного подданного. Мое мнение — выслушать посланника.

Едва Альред сел на место, как вскочил норманн Роберт Кентерберийский, по словам современников, человек очень образованный.

— Выслушать посланного — значит одобрять мятеж, — сказал он. — Умоляю тебя, государь, следовать движению своего сердца и голосу чести. Подумай: с каждой минутой промедления растут силы изменника, укрепляется мятеж; неприятель пользуется каждым мгновением, чтобы привлечь на свою сторону ослепленных граждан. Отлагательство доказывает нашу слабость; королевское имя — непреодолимая крепость, сильная властью короля. Повели выступить не на бой, — я это не называю боем, — а на казнь и расправу.

— Как думает мой брат, Роберт Кентерберийский, так думаю и я, — прибавил Вильгельм Лондонский, тоже норманн.

В это мгновение приподнялся человек, пред которым затихли все; это был седой богатырь, Сивард, сын Беорна, граф Нортумбрийский, — будто памятник прошедших веков, возвышался он над блестящим собранием.

— Нам нечего толковать с норманнами, — начал он. — Будь они на реке, а в этой палате были бы собраны одни наши соотечественники — датчане и саксы, то выбор короля был бы одобрен единодушно, и я первый назвал бы предателем того, кто заговорил бы о мире. Но когда норманн советует жителям Англии убивать своих братьев, я не обнажу меча по его приказанию. А кто дерзнет сказать, что Сивард Крепкое Плечо, внук Берсеркера, отступал когда-либо перед неприятелем?.. Сын Этельреда, в твоих палатах заседает враг; за тебя стою я, когда отказываюсь повиноваться норманну! Ратные братья, родные по крови и языку, датчане и саксы, вы, давно уже сроднившиеся, давно гордящиеся и Великим Канутом и Альфредом Мудрым, выслушайте посланного от Годвина, нашего земляка; он, по крайней мере, будет говорить нашим языком, он знает наши законы. Если требование его справедливо, так что король может его уважить, а Витан — выслушать, то горе тому, кто откажет! Если же оно несправедливо, то да будет стыдно тому, кто на него согласится! Воин посылает посла к воину, земляк — к земляку: выслушаем как земляки, будем судить как воины. Я кончил.

Шум и волнение последовали за речью графа Нортумбрийского; единодушно одобрили ее саксы, даже те, кто в мирное время подчинялись норманнскому влиянию; но гнев и негодование норманнов были невыразимы. Они громко заговорили все вместе, и совещание продолжилось среди ужасного беспорядка. Большинство, однако, стало на сторону англичан, и перевес их был несомненным. Эдуард, с редкой твердостью и присутствием духа, решился прекратить спор; протянув скипетр, он приказал ввести посла.

Запальчивую досаду норманнов сменило уныние и страх: они очень хорошо понимали, что необходимым следствием, если даже и не условием переговоров, будет их падение и изгнание.

В конце залы отворилась дверь, и вошел посланник. Это был средних лет широкоплечий мужчина в длинном широком кафтане, бывшем прежде всеобщим одеянием саксов, но в это время уже выходившем из употребления. У него были серые спокойные глаза и густая окладистая борода. То был один из вождей кентской области, где предубеждение против иноземцев достигло высшей степени, и жители которой считали своим наследственным правом стоять в битвах всегда в первом ряду.

Войдя в палату, он поклонился Совету и затем, остановившись на почтительном расстоянии от короля, преклонил перед ним колени. Он не считал это унижением, потому что король был потомком Водена и Генгиста. По знаку и приглашению короля посланник, не вставая, проговорил:

— Эдуарду, сыну Этельреда, милостивому нашему королю, Годвин, сын Вольнота, шлет верноподданнический и смиренный поклон через посланного им Веббу из рода танов. Он просит короля милостиво выслушать его и судить милосердно. Не на короля он идет с оружием, а на тех, кто стал между королем и его подданными, на тех, кто сумел посеять семя раздора между родственниками, вооружил отца против сына, разлучил мужа с женой…

При последних словах скипетр задрожал в руке Эдуарда, и лицо его приняло суровое выражение.

— Государь, — продолжал Вебба, — Годвин смиренно умоляет снять с него и его родных несправедливый приговор, осуждающий их на изгнание; возвратить ему и сыновьям принадлежащие им поместья. Более же всего умоляет он возвратить то, чего они всегда старались удостоиться усердной службой — милость законного государя, и поставить их снова во главе хранителей английских законов и преимуществ. Если эта просьба будет уважена, суда возвратятся в свои гавани, таны вернутся в свою отчизну, а сеорли — к сохе; у Годвина нет чужеземцев: сила его заключается в одной любви народа.

— Это все? — спросил Эдуард.

— Все.

— Удались и жди нашего ответа.

Вебба вышел в прихожую, где стояло несколько норманнов, вооруженных с головы до ног, которым молодость или звание не дозволяли входить в залу Совета, но которые тем не менее интересовались результатом происходившего совещания, так как уже успели захватить не один добрый клочок из имущества изгнанников. Все они жаждали битвы и с нетерпением ожидали решения. Среди них находился и Малье де Гравиль.

Молодой рыцарь, как мы уже видели, соединял с норманнской удалью и норманнскую сметливость. После отъезда Вильгельма он не пренебрег изучением местного языка в надежде променять в этой новой стране заложенную башню на побережье Сены на какое-нибудь богатое баронство близ величавой Темзы. В то время как надменные его соотечественники сторонились с безмолвным презрением Веббы, Малье де Гравиль подошел к нему и чрезвычайно приветливо спросил по-саксонски:

— Могу ли я узнать результат твоего посольства от мятеж… виноват! — от доблестного графа!

— Я и сам жду его, — сухо ответил Вебба.

— Тебя, однако же, выслушали.

— Да, это так.

— Милостивый государь, — сказал де Гравиль, смягчая свой обычный ироничный тон, наследованный им, может быть, от своих предков по матери, франков. — Любезный миротворец, скажи мне откровенно: не требует ли Годвин, в числе других весьма благоразумных условий, головы твоего покорного слуги… не называя конечно, его имени, потому что оно не дошло до него, но в качестве лица, принадлежащего к несчастному племени, называемому норманнами.

— Если б граф Годвин, — ответил Вебба, — ставил месть условием к заключению мира, он бы выбрал для этого не меня, а другого. Граф требует единственно своей законной собственности, твоя же голова не входит, вероятно, в состав его недвижимого и движимого имущества!

— Твой ответ утешителен, — сказал Малье. — Благодарю тебя, почтенный сакс!.. Ты говорил как отважный и честный воин; если нам придется умереть под мечами, как надобно предвидеть, я сочту большим счастьем пасть от твоей руки. Я способен любить после верного друга исключительно только отважного врага.

Вебба невольно улыбнулся; нрав молодого рыцаря, его беззаботная речь и наружность пришлись ему по вкусу, несмотря на его предубеждение против норманнов.

Малье, ободренный этой улыбкой, сел к длинному столу и приветливо пригласил Веббу последовать его примеру.

— Ты так откровенен и приветлив, — обратился он к нему, — что я хотел бы побеспокоить тебя еще двумя вопросами.

— Говори, я их выслушаю!

— Скажи мне откровенно, за что вы, англичане, любите графа Годвина и хотите внушить королю Эдуарду ту же приязнь к нему? Я не раз уже задавал этот вопрос, но в здешних палатах едва ли дождусь ответа на него. Годвин несколько раз внезапно переходил от одной партии к другой; он был против саксов, потом против Канута, Канут умер — и Годвин уже снова поднимает оружие на саксов; уступает решению Витана и принимает сторону Гардиканута и Гарольда, датчан. В то же время юные саксонские принцы Эдуард и Альфред получают подложное письмо как бы от своей матери, в котором их настоятельно зовут в Англию, обещая им там полнейшее содействие. Эдуард, повинуясь безотчетному чувству, остается в Нормандии, но Альфред едет в Англию… Годвин встречает его в качестве короля… Постой, выслушай далее! Потом этот Годвин, которого вы любите, перевозит Альфреда в Гильфордскую усадьбу — будь она проклята! В одну глухую ночь клевреты короля Гарольда хватают внезапно принца и его свиту, всего шестьсот человек, а на другой же день их всех, кроме шестидесяти, не говоря о принце, пытают и казнят. Альфреда везут в Лондон, лишают его зрения — и он умирает с горя!.. Если вы, несмотря на такие поступки, сочувствуете Годвину, то, как это ни странно, но все же возможно… Но возможно ли, любезный посол, королю любить человека, который погубил его родного брата?

— Все это норманнские сказки! — проговорил тан с некоторым смущением. — Годвин уже очистился от подозрения в этом гнусном убийстве.

— Я слышал, что очищение это подкреплено подарком Гардиканута, который, по смерти Гарольда, думал было отомстить за это убийство; подарок будто бы состоял из высеребренного корабля с восьмьюдесятью ратниками, с мечами о золотых рукоятках и в вызолоченных шлемах… Но оставим все это.

— И подлинно, оставим, — проговорил, вздохнув, посланник. — Страшные то были времена, и мрачны их тайны!

— Но все-таки ответь мне; за что вы любите Годвина? Сколько раз он переходил от партии к партии и при каждом переходе выгадывал новые почести и поместья. Он человек честолюбивый и жадный, в этом вы сами должны сознаться; в песнях, которые поются у вас на улицах, его уподобляют терновнику и репейнику, на которых овца оставляет шерсть; кроме того, он горд и высокомерен. Скажи же мне, мой откровенный сакс, за что вы любите Годвина? Я желал бы это знать, потому что, видишь ли, я предполагаю жить и умереть в вашей веселой Англии, если на то будет ваше и вашего графа согласие; так не мешало бы мне знать, что делать для того, чтобы быть похожим на Годвина и, подобно ему, завоевать любовь англичан?

Простодушный тан казался в полном недоумении; погладив задумчиво бороду, он проговорил:

— Хотя я и из Кента, следовательно из графства Годвина, я вовсе не принадлежу к числу самых упорных его приверженцев; поэтому-то, собственно, он и выбрал меня в переговорщики. Те, кто находится при нем, любят его, вероятно, за щедрость в наградах и покровительство. К старости великого вождя благодарность льнет, как мох к дубу. Но что касается меня и моей братии, мирно живущей в своих селах, избегающей двора и не вмешивающейся в распри, то мы дорожим Годвином только как вещью, а не как человеком.

— Как я ни стараюсь понять тебя, — сказал молодой норманн, — но ты употребляешь выражения, над которыми задумался бы мудрый царь Соломон. Что разумеешь ты под Годвином как вещью?

— Да то, выражением чего Годвин служит нам: мы любим справедливость, а каковы бы ни были преступления Годвина, он был изгнан несправедливо. Мы чтим свои законы — Годвин навлек на себя невзгоду тем, что поддерживал их. Мы любим Англию, а нас разоряют чужеземцы; в лице Годвина обижена вся Англия и… извини, чужеземец, если я не закончу своей речи!

Вебба взглянул на молодого норманна с выражением искреннего сострадания и, положив свою широкую руку на его плечо, шепнул ему на ухо:

— Послушай моего совета и беги!

— Бежать?! — воскликнул рыцарь. — Да разве я надел доспехи и опоясал меч, чтобы бежать, как трус?

— Все это не поможет! Оса зла и свирепа, но весь рой погибает, когда под него подкладывают зажженную солому. Еще раз говорю тебе: беги, пока не ушло время, и ты будешь спасен, потому что если король послушается безрассудного совета и вздумает разделаться с этой толпой оружием, то не пройдет дня, как не останется в живых ни одного норманна на десять миль вокруг города. Помни мои слова, молодой человек! У тебя, может быть, есть мать… не заставь же ее оплакивать смерть сына!

Рыцарь приискивал саксонские слова, чтобы вежливо высказать негодование на подобный совет, и хотел было возмутиться на предположение, будто он мог послушаться его из сострадания к матери, но в это время Вебба был опять позван в присутствие. Он уже не выходил больше в прихожую, а, получив короткий ответ Совета, прошел прямо на главную лестницу дворца, сел в лодку и тотчас же отправился на корабль, где находились граф и его сыновья.

Между тем Годвин изменил положение своих сил. Сначала флот его, пройдя Лондонский мост, стал на время у берега южного предместья, названного впоследствии Соутварком; флот же короля Эдуарда выстроился вдоль северного берега. Но, постояв немного, графские корабли повернули назад и остановились против Вестминстерского дворца, чуть-чуть склоняясь к северу, как будто хотели закрыть путь королевскому флоту. В то же время сухопутные силы его придвинулись к реке и стали почти на выстрел от королевской армии.

Таким образом, кентский тан видел перед собой, на реке, оба флота, на берегу же — оба войска на таком близком расстоянии друг от друга, что их едва можно было различить одно от другого.

Над всеми прочими судами возвышался величественный корабль, на котором с ирландских берегов приплыл Гарольд. Корабль этот был построен по образцу старинных эск викингов и на самом деле принадлежал некогда одному из этих грозных витязей. Длинный нос высоко поднимался над волнами, будто голова морского змея и, как змей же, извивался по волнам и блестел на солнце.

Лодка пристала к высокому борту корабля, с него опустился трап, и через несколько секунд тан очутился на палубе. На противоположном конце корабля, на почтительном расстоянии от графа и его сыновей, стояла группа матросов.

Сам Годвин был почти не вооружен, без шлема, и имел при себе одно только позолоченное датское копье — оружие, служившее столько же для украшения, сколько и для боя; но широкую грудь рыцаря прикрывала крепкая кольчуга. Ростом он был ниже всех своих сыновей; вообще говоря, наружность его не выдавала большой физической силы, как это обычно бывает у человека крепкого сложения, который до преклонных лет сохранил всю силу энергии и воли. Даже народный голос не приписывал ему тех чудесных телесных качеств и подвигов богатырства, которыми славился его соперник Сивард.

Он был отважен, но только как полководец; дарования, которыми он отличался перед всеми своими современниками, соответствовали понятиям более просвещенных веков, чем условиям той эпохи, в которой он жил. Англия была в то время едва ли не единственной страной на свете, которая могла предоставить достойное поприще его способностям. Он в высшей степени обладал всеми качествами, необходимыми для вождя партии: умел управлять народными толпами и согласовывать их мысли и желания с собственными своими видами и замыслами; наконец, он обладал увлекательным даром слова.

Но, как все люди, прославившиеся даром красноречия, Годвин был подвластен духу своего времени, олицетворял в себе его страсти и предубеждения, и в том числе — инстинкт собственной выгоды, составляющий отличительную черту толпы. Граф был высшим представителем стремлений и потребностей своего народа. И каковы бы ни были ошибки, а может быть, и преступления его счастливого и блестящего поприща, даже в самых мрачных и ужасных обстоятельствах он постоянно являлся народу благотворным светилом среди грозовых туч.

Никто никогда не обвинял его в жестокости или несправедливости к народу. Англичане смотрели на него, как на истинного англичанина, несмотря на то, что он в молодости был приверженцем Канута и ему был обязан своим богатством и счастьем. Они даже не придавали этому значения, потому что датчане и саксы так слились в Англии, что, когда одна половина королевства признала Канута, другая половина с восторгом подтвердила выбор. Строгость первых лет царствования Канута была искуплена мудростью и кротостью последующих лет и редкой приветливостью его к приближенным; к описываемому же времени все неудовольствия были уже забыты, и в памяти подданных сохранилась только слава его царствования и его доблести; народ с гордостью и любовью вспоминал его имя и тем более уважал Годвина, что он был любимым советником мудрого короля.

Известно также, что Годвин, по смерти Канута, желал восстановить на престол саксонскую линию и если покорился решению Витана, то единственно из уважения к народной воле. Его имя пятнало только одно подозрение, но его не могли окончательно смыть ни очистительная клятва, ни оправдание народного судилища — подозрение в гнусной выдаче Альфреда, брата Эдуарда.

Но со дня совершения злодейства прошло уже много лет, и во всем народе укрепилось тайное предчувствие, что с домом Годвина связана судьба английского народа. Наружность графа говорила в его пользу: у него был широкий лоб, осененный спокойной, кроткой думой; темно-голубые глаза, ясные и приветливые, несмотря на то, что самый проницательный взор не прочел бы в них глубоко затаенной мысли; редкое благородство осанки и манер, но без всякой чопорности и жеманства. Общее мнение приписывало ему чрезвычайную гордость и высокомерие, но только в поступках; обхождение же его со всеми было просто, приветливо и дружелюбно. Сердце его, казалось, всегда сочувствовало ближнему, и дом его был открыт для нуждающихся.

За Годвином стояли его сыновья, шестеро витязей, какими не мог, может быть, похвалиться больше ни один отец. Их лица резко отличались одно от другого, но природа наделила всех юношей одинаково цветущей красотой и богатырским складом.

Свен, старший сын, наследовал смуглый цвет кожи от своей матери-датчанки; в крупных правильных чертах его, носивших отпечаток печали или страстей, было какое-то дикое и грустное величие; черные, шелковистые волосы падали в беспорядке и почти закрывали впалые глаза, сверкавшие каким-то мрачным огнем. На плече его лежала тяжелая секира. На нем была надета броня, и он опирался на огромный датский щит. У ног Свена сидел его юный сын Гакон, с несвойственным его возрасту выражением задумчивости.

Подле Свена стоял, скрестив на груди руки, самый грозный и злобный из сыновей Годвина — тот, кому судьба предназначила быть для саксов тем же, кем был Юлиан для готов. Прекрасное лицо Тостига во всем, кроме лба, низкого и узкого, напоминало греческий тип. Светло-русые волосы его были гладко зачесаны, оружие оправлено в серебро: Тостиг любил роскошь и великолепие.

Вольнот, любимец матери, казался еще в первом цвете лет; в нем одном из всего семейства видна была какая-то нерешительность и нежность. Он был высокого роста, но, очевидно, не достиг еще полного развития тела и силы; кольчуга казалась непривычной для него тяжестью — и он опирался обеими руками на древко своего дротика. Около него стоял Леофвайн, составлявший с ним разительную противоположность; светлые кудри вились вокруг его ясного, беспечного лица, и шелковистые усики оттеняли рот, с которого даже в тревожный час не сходила улыбка.

Наконец, по правую руку Годвина, немного в стороне, стояли Гурт и Гарольд. Гурт обвивал рукой плечо Гарольда и, не обращая внимания на Веббу, дававшего отчет о результатах своего посольства, наблюдал только за действием его слов на брата, потому что Гурт любил Гарольда, как Ионафан — Давида. Гарольд единственный был совершенно безоружен, но если бы любого из ратников спросили, кто из всего семейства Годвина рожден полководцем, тот, вероятно, указал бы на него, безоружного.

— Что же говорит король? — спросил Годвин.

— Он не соглашается возвратить тебе и твоим сыновьям поместья и звания и даже не хочет выслушать тебя, пока ты на распустишь свои войска, не удалишь суда и не согласишься оправдать себя и свое семейство перед Витаном.

Тостиг злобно захохотал; пасмурное лицо Свена стало еще мрачнее; Леофвайн крепко сжал правой рукой свой меч; Вольнот выпрямился, а Гурт не спускал глаз с Гарольда, лицо которого оставалось совершенно спокойным.

— Король принял тебя на военном совете, — проговорил Годвин, — где, разумеется, участвовали норманны; а кто же был в нем из знатнейших англичан?

— Сивард Нортумбрийский, твой враг.

— Дети, — обратился граф к сыновьям, глубоко вздохнув, как будто громадная тяжесть свалилась с его сердца, — сегодня не будет нужды в мечах и кольчугах. Гарольд один рассудил справедливо, — добавил Годвин, указывая на полотняную тунику сына.

— Что ты этим хочешь сказать, батюшка? — злобно спросил Тостиг. — Уж не намерен ли ты…

— Молчи, сын, молчи! — перебил Годвин твердым, повелительным голосом, но без суровости. — Иди назад, храбрый, честный приятель, — продолжал он, обращаясь к Веббе, — отыщи графа Сиварда и скажи ему, что я, Годвин, старый его соперник и враг, отдаю в его руки свою жизнь и честь и что я готов безусловно следовать его совету, как мне поступить… Иди!

Вебба кивнул головой и опять спустился в шлюпку. Гарольд выступил вперед.

— Батюшка, — начал он, — вон там стоят войска Эдуарда, вожди их еще должны находиться во дворце. Какой-нибудь запальчивый норманн может, чего доброго, возбудить стычку, и Лондон будет взят не так, как нам следует брать его: ни одна капля английской крови не должна обагрить английский меч. Поэтому, если ты позволишь, я сяду в лодку и выйду на берег. Если я в изгнании не разучился узнавать сердца моих земляков, то при первом возгласе наших ратников, которым они будут приветствовать возвращение Гарольда на родину, половина неприятельских рядов перейдет на нашу сторону.

— А если этого не будет, мой самонадеянный братец? — насмешливо сказал Тостиг, кусая от злости губы.

— Тогда я один поеду в ряды их и спрошу: какой англичанин дерзнет пустить стрелу или направить копье в эту грудь, никогда не надевавшую брони против Англии?

Годвин положил руку на голову Гарольда — и слезы выступили на его холодных глазах.

— Ты угадываешь по внушению неба то, чему я научился только опытом и искусством, — сказал он. — Иди, и Бог да пошлет тебе успех… пусть будет по-твоему!

— Он заступает твое место, Свен: ты старший, — заметил Тостиг брату.

— На моей душе лежит бремя греха, и тоска гложет мое сердце! — грустно ответил Свен. — Если Исав потерял свое право первородства, то неужели Каин сохранит его?

Проговорив эти слова, он отошел от Тостига и, наклонившись к корме корабля, закрыл лицо краем своего щита.

Гарольд взглянул на Свена с выражением глубокого сострадания, поспешно приблизился к нему и, дружески пожав его руку, шепнул:

— Брат, прошу: не вспоминай о прошлом.

Гакон, тихонько последовавший за отцом, поднял на Гарольда свои задумчивые, грустные глаза; когда же тот удалился, он сказал Свену робким голосом:

— Он один всегда добр и сострадателен к тебе и ко мне.

— А ты, когда меня не будет, привяжись к нему и люби его, как твой отец, Гакон, — ответил Свен, с любовью поглаживая темные кудри ребенка.

Мальчик вздрогнул и, наклонив голову, прошептал:

— Когда тебя не будет?! Не будет!.. Разве вала[22] и тебе изрекла гибель?.. И отцу и сыну — обоим?

Между тем Гарольд сел в лодку, спущенную для него с борта корабля. Гурт с умоляющим видом взглянул на отца и последовал за братом.

Годвин задумчиво следил глазами за удаляющейся шлюпкой.

— Нет надобности, — проговорил он вслух, хоть и сам с собой, — верить прорицателям или Хильде, когда она предсказывала, еще до нашего изгнания…

Он остановился: гневный голос Тостига прервал его думу.

— Отец! Кровь приливает к сердцу, когда ты припоминаешь предсказания Хильды насчет твоего любимца! — воскликнул молодой человек. — Они и без того посеяли уже немало раздоров в нашем доме. Если мои распри с Гарольдом навели преждевременную седину на твою голову — вини в этом себя!.. Вспомни, как ты, под влиянием этих нелепых предсказаний, сказал нам при нашей первой ребяческой ссоре с твоим любимцем: «Не ссорьтесь с Гарольдом: его братья со временем подчинятся ему!»

— Докажи, что предсказание ложно, — ответил Годвин спокойно. — Умные люди всегда сами создают себе будущность, сами определяют себе жребий. Благоразумие, терпение, труд, мужество — вот звезды, управляющие участью человека!

Тостиг не успел возразить: вблизи раздался плеск весел, и два корабля, принадлежавшие двум сильнейшим вождям, принявшим сторону Годвина, подплыли к борту рунической эски, чтобы узнать результат посольства к королю.

Тостиг кинулся к борту и вскричал громким голосом:

— Король, увлекаясь внушениями безрассудных советников, не желает нас выслушать… Наше дело должно решить оружие!

— Молчи, безумный юноша! — воскликнул Годвин, заскрежетав зубами при буйных криках злобной и негодующей радости, поднявшейся на кораблях после ответа Тостига.

— Да будет проклят тот, кто первый прольет родную кровь! — продолжал Годвин. — Слушай, кровожадный тигр, тщеславный павлин, гордящийся своими пестрыми перьями! Слушай, Тостиг, и трепещи: если ты еще одним словом расширишь пропасть, разделяющую меня с королем, то помни, что как изгнанником ты вступил в Англию, так и выйдешь из нее все тем же изгнанником; ты променяешь графство и поместья на горький хлеб изгнания и на волчью виру![23]

Гордый Тостиг смутился от этих слов отца и молча удалился. Годвин перешел на палубу ближайшего корабля, пытаясь могуществом своего красноречия смирить страсти, возбужденные безрассудной выходкой Тостига.

В то самое время, когда он убеждал негодующих вождей и ратников, в рядах войск, стоявших на берегу, раздался восторженный крик: «Гарольд, наш граф Гарольд!» Годвин посмотрел в ту сторону: королевские полки колебались, переговаривались, и вдруг, уступая какой-то непреодолимой силе, тысячи голосов завопили единодушно: «Гарольд, наш Гарольд!.. Да здравствует наш благородный граф!»

В это время во дворце происходила сцена другого рода. Эдуард вышел из Совета и заперся со Стигандом, имевшим на него громадное влияние именно потому, что он считался ревностным приверженцем норманнов и даже пострадал за слишком явную преданность норманнке Эмме, матери Эдуарда. Никогда еще Эдуард не проявлял такой твердости, как в настоящем случае. Дело шло не только о его государстве, но и о его домашнем спокойствии и счастье; он уже предвидел, что будет принужден, по возвращении могущественного тестя, вернуть свою супругу и отречься от прелестей уединенной жизни; кроме того, его норманнские любимцы будут тотчас же изгнаны, и он снова очутится в обществе ненавистных его сердцу саксов. Доводы Стиганда один за другим разбивались о страшное упрямство Эдуарда, когда вошел Сивард.

— Король и господин, — сказал граф Нортумбрийский, — я уступил в Совете твоей воле — не поддаваться требованиям Годвина, пока он не распустит войск и не покорится суду Витана… Граф прислал мне сказать, что он вверяет мне свою жизнь и честь и будет поступать по моему совету. Я ответил ему словами человека, который не способен обманывать врага или употреблять во зло его доверие.

— Что же ты ответил ему? — спросил Эдуард.

— Чтобы он подчинился законам Англии, как датчане и саксы клялись повиноваться им при короле Кануте; чтобы он и сыновья его не требовали ни власти, ни земель, а покорились бы решению Витана.

— Прекрасно! — произнес поспешно Эдуард. — И Витан его осудит, как он бы осудил его за непокорность?

— Витан будет судить его по правде и законам! — ответил старый воин.

— А войска между тем…

— А войска будут ждать, и если здравый смысл и сила убеждения не разрешат вопроса — его решит оружие.

— Я не дозволю этого! — воскликнул король.

В эту минуту в коридоре послышались тяжелые шаги, и несколько королевских военачальников, норманнов и саксов, вбежали в кабинет в совершенном расстройстве.

— Войска изменяют, и половина ратников бросила оружие при имени Гарольда! — воскликнул граф Гирфордский. — Проклятие предателям!

— Лондонская городская дружина — вся на его стороне, и она уже выходит из городских ворот! — добавил торопливо один саксонский тан.

— Придержи язык, — шепнул ему Стиганд, — неизвестно еще, кто будет владеть престолом завтра — Эдуард или Годвин!

Сивард, тронутый бедственным положением короля, подошел к нему и сказал, преклонив почтительно колена:

— Сивард не посоветует королю ничего унизительного: щадить кровь своих подданных не бесчестное дело… Прояви милосердие, а Годвин покорится всевластию закона.

— Мне остается только удалиться от света! — прошептал король. — О родная Нормандия! Я наказан за то, что покинул тебя!

Эдуард снял с груди какой-то талисман, поглядел на него, и лицо его стало совершенно спокойно.

— Идите, — сказал он, в изнеможении бросаясь в свое кресло, — идите, Сивард и Стиганд, управляйте, как знаете, делами государства!

Стиганд, довольный этим согласием, данным против воли, схватил графа Сиварда за руку и вышел с ним из кабинета. Военачальники оставались там еще несколько минут; саксы молча смотрели на государя, а норманны в недоумении и смущении перешептывались друг с другом, бросая горькие взгляды на своего слабого покровителя. Потом они все вместе вышли по коридору в приемную, где собрались все их земляки, и воскликнули:

— На лошадей… во весь опор, сломя голову! Все погибло — спасайте хоть жизнь! Спасемся — хорошо, а нет — делать нечего!

Как при пожарной тревоге или при первом грохоте землетрясения расторгаются все узы и все силы души сосредоточиваются на одном чувстве самосохранения, так и тут все собрание в беспорядке, толкаясь, ругаясь, бросилось в ворота. Счастлив был тот, кому попалась лошадь — ратная или ломовая, а то и лошак. Кто вправо, кто влево, бежали надменные норманны — бароны, графы и рыцари, кто один, кто вдвоем, вдесятером и больше; но все благоразумно избегали общества тех военачальников, около которых они прежде увивались и которые должны были теперь сделаться первым предметом народной ярости.

Только двое в этот час общего эгоизма и страха успели собрать вокруг себя самых неустрашимых своих земляков; это были лондонский и кентерберийский правители. Вооруженные с головы до ног, они бежали во главе своей дружины. Много важных услуг оказал им в тот день де Гравиль — как проводник и как защитник. Он провел их кругом, по тылам обоих войск; но, встретив новый отряд, спешивший на помощь Годвину с гирфордских полей, де Гравиль принужден был на отчаянный шаг — войти в город.

Ворота были открыты — для того ли, чтобы впустить саксонских графов, или чтоб выпускать их союзников, лондонских жителей. Беглецы кинулись в ворота и помчались по три в ряд по узким улицам, оправдывая даже в бегстве свою громкую славу, рубя и ниспровергая все, что попадалось им на пути. На каждом перекрестке их встречали саксы с криками: «Вон! Гони, руби иноземцев!» Пиками и мечами прорубали они себе путь; пика лондонского правителя была обагрена кровью, меж тем как сабля кентерберийского сломалась пополам.

Так пробились они через весь город к восточным воротам, потеряв из своей дружины только двух человек.

Выехав на поле, они, для большей безопасности, разделились. Те, кто был знаком с саксонским языком, бросили кольчуги и стали пробираться лесами и пустырями к морскому берегу; прочие же остались на конях и в доспехах, но также старались избегать больших дорог. В числе последних находились и оба правителя. Они благополучно достигли Несса, что в Эссекском графстве, сели в рыбачью лодку и отдались на произвол ветра и волн, подвергаясь опасности погибнуть в море или умереть от голода, пока, наконец, не пристали к французскому берегу. Остальные члены этого чужеземного двора нашли приют в крепостях, остававшихся еще в руках их земляков, частью скрывались в ущельях и пещерах, пока им не удавалось нанять или украсть лодку. Так, в лето 1052 года, произошло достопамятное рассеяние и бесславное бегство графов и баронов Вильгельма Норманнского!

Глава III

Витан собрался во всем своем великолепии в большой палате Вестминстерского дворца.

На этот раз король сидел на троне и держал в правой руке меч. Около него частью стояли, частью сидели несколько придворных чинов пониже британского базилевса[24]. Тут были постельничий и кравчий, стольниктан и конюшийтан и множество других титулов, заимствованных, быть может, от византийского двора; это тем вероятнее, что в старину английский король величался наследником Константина. За ними сидели писцы, имевшие гораздо больше значения, чем можно было предполагать, судя по их скромному названию: они заведовали государственной печатью и захватили в свои руки власть, прежде неизвестную, но в это время уже сделавшуюся ненавистной саксам. Из них-то возникло впоследствии могучее и грозное судилище — королевская канцелярия.

Ниже их было пустое пространство, за которым стояли стулья для самых важных членов Витана.

В первых рядах сидели самые примечательные по своему сану и обширности владений лица; места лондонского и кентерберийского правителей оставались незанятыми, но и без них было немало величественных сановников чисто саксонского происхождения. Особенно поражало свирепое, алчное, но умное лицо корыстолюбивого Стиганда и кроткие, но мужественные черты Альреда, этого истинного сына отечества, достойнейшего из всех государственных сановников. Вокруг каждого сановника размещалась его свита, как звезды вокруг солнца. Далее сидели вторые гражданские чины и короли-вассалы верховного сюзерена. Стул шотландского короля оставался пустым, потому что просьба Сиварда не была исполнена; Макбет сидел еще в своих крепостях и вопрошал нечистых сестер в глухом лесу, а Малкольм скрывался у Нортумбрийского графа. Не занят был также стул Гриффита, сына Левелина, грозы марок[25], владельца Гвайнеда, покорителя всего кимрийского края. Были тут и не особенно важные валлийские короли-наместники, верные своим незапамятным междоусобицам, уничтожившим королевство Амврозия и погубившим плод славных подвигов Артура. Они сидели с золотыми обручами на голове, с остриженными вокруг лбов и ушей волосами и как-то дико смотрели на происходившее.

В одном ряду с ними, отличаясь от них как высоким ростом и спокойными лицами, так своими почетными шапками и подбитыми мехом камзолами, сидели обыкновенно опоры сильных престолов того времени и гроза слабых — графы, владевшие графствами, в том числе центральными, как таны низших разрядов владели сорочинами и волостями. Но на этот раз их было только трое — все враги Годвина: Сивард, граф Нортумбрийский, Леофрик Мерцийский, тот самый, жена которого — леди Годива — еще и теперь воспевается в народных балладах и песнях, и Рольф Гирфордский и Ворчестерский; он, в качестве родственника короля, не счел нужным оставить двор вместе со своими норманнскими друзьями. В том же ряду, но немного в стороне, находились второстепенные графы и высший разряд танов, называвшийся королевским.

Далее размещались выборные граждане от города Лондона, имевшие в собрании такой вес, что нередко влияли на его решения; то были приверженцы Годвина и его дома. В том же углу палаты находилось большинство собрания и самый народный его элемент, но не потому, что в нем собрались представители народа, а потому что тут сосредоточивалось все наиболее ценимое народом — мужество и богатство.

Заседание открылось речью Эдуарда, заметно старавшегося склонить всех к миру и милосердию. Но голос его дрожал и звучал так слабо, что слов почти не было слышно. Когда король закончил, по всему собранию пронесся глухой говор, и вслед за тем Годвин, сопровождаемый своими сыновьями, вышел на приготовленное для него место.

— Если, — начал граф со скромным видом и потупленным взором опытного оратора, — если сердце мое ликует, что мне еще раз довелось дышать воздухом Англии, службе которой, на поле битвы и в Совете, я посвятил столько лет своей жизни — иногда предосудительной, быть может, по поступкам, но всегда чистой по помыслам… Если сердце мое радуется, что мне остается теперь только выбрать тот уголок родной земли, где должны лечь мои кости — если будет на то соизволение государя и ваше, сановники!.. Если сердце мое радуется, что довелось еще раз стоять в этом собрании, которое прежде неоднократно внимало моим словам, когда нашей общей родине грозила опасность — кто осудит эту радость? Кто из врагов моих, если у меня есть еще враги, отнесется без сочувствия к радости старика? Кто из вас не будет сожалеть, если суровый долг заставит вас сказать седому изгнаннику: «Не дышать тебе родным воздухом в последнюю минуту жизни, не иметь тебе могилы в родной земле!..» Кто из вас, благородные графы и земляки, скажет это без сожаления?

Произнеся эти слова, граф остановился и, подняв голову, устремил на слушателей зоркий, испытующий взгляд.

— Кому, спрашиваю я, — продолжал Годвин после минутной паузы, — кому хватит сил, чтобы без смущения сказать эти слова?! У кого из вас возьмутся силы сказать это?! Да, радуется сердце мое, что мне пришлось, наконец, предстать перед собранием, имеющим право осудить мои дела или провозгласить мою невиновность! Каким преступлением заслужил я наказание? За какое преступление меня с шестью сыновьями, которых я дал отечеству, присудили к волчьему наказанию, отдали на травлю, как диких зверей? Выслушайте меня и тогда отвечайте. Евстафий, граф Булонский, возвращаясь домой от нашего короля, у которого был в гостях, вступил в доспехах и на боевом коне в Дувр; дружина графа последовала его примеру. Не зная наших законов и обычаев, — я хочу пролить свет на прежние обиды, но никого не желаю подозревать в злом умысле, — чужеземцы самовольно заняли дома граждан и расположились в них на житье. Вы все знаете, что это было нарушение саксонских прав, потому что, как вам известно, у каждого сеорля на устах поговорка: «Каждый человек — хозяин в своем доме». Один гражданин, руководствуясь этим понятием, — по-моему, совершенно справедливым, — прогнал со своего порога одного из служителей графа. Чужеземец обнажил меч и ранил его; начался поединок — и пришелец пал от руки, которую сам вынудил взяться за оружие. Весть о том доходит до графа Евстафия; он летит на место катастрофы со своими родными, где они и убивают англичанина у его собственного дома!

Среди сеорлов, толпившихся в конце залы, послышался сдавленный, гневный ропот. Годвин поднял руку, требуя, чтобы его не прерывали, и продолжал:

— Совершив это злодейство, чужеземцы стали разъезжать по всем улицам с обнаженными мечами, резать всех, кто ни попадался им на дороге, и даже топтать детей копытами своих скакунов. Горожане тоже взялись за оружие… Благодарю Бога, давшего мне в соотечественники этих смелых граждан! Они дрались, как мы, англичане, всегда деремся, убили девятнадцать или двадцать человек наглых пришельцев и принудили остальных очистить город от своего присутствия. Граф Евстафий бежал. Он, как нам известно, человек умный и сообразительный; он не сходил с коня, не брал куска в рот, пока не остановился у ворот Глостера, где наш монарх производил в то время суд и расправу. Он пожаловался королю, который, выслушав одного лишь истца, очень разгневался за оскорбление, нанесенное его знаменитому гостю и родственнику, послал за мною, потому что Дувр находился в моем управлении, и повелел мне созвать военный суд и наказать по военным законам тех, кто дерзнул поднять оружие на иностранного графа… Обращаюсь к вам, мужественные графы, заседающие здесь, — к тебе, знаменитый Леофрик, и к тебе, благородный Сивард! На что, скажите, вам графства, если у вас не хватит силы или смелости охранять их права? Какой же образ действия предложил я? Вместо военного суда, который обрушил свой приговор на весь город, я посоветовал государю вызвать городского голову и старшин для объяснения их поступка. Король, потому ли, что я имел несчастье навлечь его гнев, или же по внушению чужеземцев, отверг этот образ действия, предписываемый законами Эдгара и Канута. А так как я не желал и, — объявляю в присутствии всех, — потому что я Годвин, сын Вольнота, не смел, если бы и желал, войти в вольный город Дувр в доспехах и на боевом коне, с палачом по правую руку, — эти пришельцы убедили короля призвать меня в качестве подсудимого в Витан, собранный в Глостере и наполненный чужеземцами… Не затем вызвали меня, чтобы — как я предполагал — совершить правосудие надо мной и моими дуврскими подчиненными, а для того, чтобы одобрить посягательства графа Булонского на льготы английского народа и предоставить ему право безнаказанно издеваться над англичанами! Я колебался; мне стали грозить изгнанием; я поднял меч на защиту себя и английских законов, поднял меч, чтобы не дать чужеземцам резать наших братьев у собственных их очагов и давить наших детей под копытами их лошадей. Король созвал свои войска. Благородные графы Леофрик и Сивард, не зная причин, заставивших меня прибегнуть к оружию, стали под знамя короля, как их обязывал долг к британскому базилевсу. Когда же они узнали сущность дела и увидели, что за меня поднялся весь народ, чтобы наказать заморских пришельцев, графы — Сивард и Леофрик — вызвались быть посредниками между мной и королем… Заключено было перемирие; я согласился представить все дело на решение Витана, который должен был собраться на этом же месте. Я распустил своих воинов; однако чужеземцы уговорили короля не только удержать свои полки, но даже посоветовали призвать к оружию ближние и дальние области и пригласить союзников из-за моря. Я явился в Лондон, чтобы предстать перед мирным Витаном, и что же я нашел — самое грозное ополчение, какое когда-либо собиралось в нашей стране! Вождями этого ополчения были норманнские рыцари. В таком ли собрании мог я ожидать правосудия? Несмотря на это, я соглашался явиться с сыновьями перед Витаном, если нам дадут охранные грамоты, в которых наши законы отказывают одним только грабителям. Два раза повторял я это предложение, и оба раза мне отказали… Таким образом я и мои сыновья были осуждены на изгнание. Мы покинули было отечество, но теперь возвратились.

— С оружием в руках! — злобно воскликнул Рольф, пасынок Евстафия Булонского, насилия которого были верно описаны Годвином.

— С оружием в руках! — повторил граф. — Да, мы подняли оружие на пришельцев, отравлявших слух нашего доброго короля… С оружием в руках, граф Рольф! При виде этого оружия бежали франки и чужеземцы — теперь же оно бесполезно. Мы среди своих соотечественников, и франк не стоит более между нами и кротким, миролюбивым сердцем нашего возлюбленного монарха… Сановники и рыцари, вожди этого Витана, величайшего из всех Витанов! Вам теперь надлежит решить; я ли со своими приверженцами или заморские пришельцы посеяли раздор в нашем отечестве? Заслужили ли мы изгнание? И, возвратясь назад, употребили ли мы во зло принадлежащую нам власть? Я готов принести очистительную клятву от всякого изменнического действия или помысла. Между равными мне королевскими танами находятся такие, кто может поручиться за меня и подтвердить представленные мною факты, если они еще не довольно ясны… Что же касается моих сыновей, в чем можно винить их, кроме того, что в жилах их течет моя кровь? А эту кровь я учил их проливать в защиту той возлюбленной страны, в которую они умоляют позволить им возвратиться.

Граф замолк и уступил место своим сыновьям; тем, что он так искусно удержался от того бурного красноречия, в котором его обвиняли, как в хитрой уловке, он произвел сильное впечатление на собрание, уже заранее готовое оправдать его.

Но когда вперед выступил старший сын Годвина, Свен, большая часть собрания как будто вздрогнула, и со всех сторон раздался ропот ненависти и презрения.

Молодой граф заметил это и сильно смутился. Дыхание замерло в его груди, он поднял руку, хотел заговорить… но слова застыли на устах, а глаза дико озирались кругом — не с гордостью правоты, а в мольбе преступной совести.

Альред Лондонский приподнялся со своего места и произнес дрожащим, но кротким и отчетливым голосом:

— Зачем выходит Свен, сын Годвина? Затем ли, чтобы доказать, что он не виновен в измене королю? Если так, то он сделал это напрасно, потому что если Витан и оправдает Годвина, то это оправдание распространяется на весь его дом. Но спрашиваю именем собрания: осмелится ли Свен сказать и подтвердить клятвой, что он не виновен в измене против Одина? Не повинен в святотатстве, которое губы мои страшатся произнести? Увы! Зачем выпал мне этот тяжкий жребий?.. Я любил тебя и люблю до сих пор твоих родственников. Но я — слуга закона и, следуя обязанностям своего сана, должен жертвовать всем остальным…

Альред на мгновение остановился, чтобы собраться с силами, и затем продолжал твердым голосом:

— Обвиняю тебя, Свена-изгнанника, в присутствии всего Витана, в том, что ты, движимый внушениями демона, похитил из храма богов и обольстил Альгиву, леоминстерскую жрицу!

— А я, — вмешался граф Нортумбрийский, — обвиняю тебя пред этим собранием гордых и честных воинов в том, что ты не в открытом бою и не равным оружием, а хитростью и предательством убил своего двоюродного брата, графа Беорна!

Разразись неожиданно громовой удар, он не произвел бы такого сильного впечатления на собрание, как это двойное обвинение со стороны двух лиц, пользовавшихся всеобщим уважением. Враги Годвина с презрением и гневом взглянули на исхудалое, но благородное лицо старшего его сына; даже самые преданные друзья графа не могли скрыть движения, выражавшего порицание. Одни потупили головы в смущении и с прискорбием; другие смотрели на обвиненного холодным, безжалостным взглядом. Только между сеорлами нашлось, может быть, несколько затуманенных и взволнованных лиц, потому что до этого дня ни один из сыновей Годвина не пользовался таким уважением и такой любовью, как Свен.

Мрачно было молчание, наступившее за этим обвинением. Годвин закрылся плащом, и только находившиеся рядом могли видеть его душевную тревогу. Братья отступили от обвиненного, — осужденного даже своей родной семьей. Один только Гарольд, сильный своей славой и любовью народа, гордо выступил вперед и встал около брата, безмолвно устремив на судей повелительный взгляд.

Ободренный этим знаком сочувствия посреди негодующего враждебного собрания, граф Свен проговорил:

— Я мог бы отвечать, что эти обвинения в делах, совершенных уже более восьми лет назад, смыты помилованием короля, снятием с меня опалы и восстановлением моих прав, и что Витаны, в которых я сам председательствовал, никогда не судили человека за одно и то же преступление. Законы равносильны для больших и малых собраний Витана.

— Да, да! — воскликнул граф, забывая в порыве родительского чувства всякую осторожность и приличие. — Опирайся на закон, сын мой!

— Нет, я не хочу опираться на этот закон, — возразил Свен, бросая презрительные взгляды на смущенные лица разочаровавшегося в своей надежде собрания. — Мой закон здесь, — добавил он, ударив себя в грудь, — он осуждает меня не раз, а вечно… О Альред, почтенный старец, у ног которого я однажды сознался во всех своих проступках, — я не виню тебя за то, что ты первый в Витане возвысил голос против меня, хотя ты знаешь, что я любил Альгиву с самой юности и был любим ею взаимно. Но в последний год царствования Гардиканута, когда сила еще считалась правом, ее отдали против воли в жрицы. Я увидел ее снова, когда душа моя была упоена славой моих подвигов в битвах с валлонами, а страсть кипела в крови. Я повинен, конечно, в тяжелом преступлении! Но чего же я требовал? Только ее освобождения от вынужденного обета и брачного союза с нею, давно мною избранной. Прости меня, если я еще не знал в то время, как нерасторжимы узы, которыми связываются все произнесшие обеты чистоты и целомудрия!

Он замолк; губы его искривились в злобной усмешке, а глаза засверкали диким огнем. В это мгновение в нем заговорила материнская кровь — и он мыслил, как датский язычник. Но это продолжалось всего мгновение: огонь в глазах угас, Свен ударил себя с сокрушением в грудь и промолвил:

— Не смущай, искуситель! Да, — продолжал он громче, — да, мое преступление было очень велико, и оно обрушилось не на меня одного. Альгива опозорена, но душа ее оставалась чиста; она бежала, бедная, и… умерла!.. Король был разгневан; первым против меня восстал брат мой — Гарольд, который, в этот час моего покаяния, один не оставляет и жалеет меня. Он поступал со мной благородно, открыто, я не виню его; но двоюродный брат Беорн желал получить в свою власть мое графство и действовал лицемерно: он льстил мне в глаза, но вредил мне за спиной. Я раскрыл эту фальшь и хотел остановить его, но не желал убить. Он лежал связанным на моем корабле, оскорблял меня в то время, когда горе терзало мое сердце, а кровь морских королей текла во мне огнем… и я поднял секиру… а за мною и дружина… Повторяю опять: я великий преступник!.. Не думайте, однако, что я теперь хотел смягчить свою вину, как в то былое время, когда я дорожил и жизнью, и властью. С тех пор я испытал и земные страдания, и земные блаженства — и бурю, и сияние; я рыскал по морям морским королем, бился храбро с датчанином в его родной земле, едва не завладел царским венцом Канута, о котором я некогда мечтал, и скитался потом беглецом и изгнанником. Наконец, я опять возвратился в отечество, был графом всех земель от Изиса до Вая; но в изгнании и в почестях — при войне и при мире — меня везде преследовали лик опозоренной, но дорогой мне женщины, и труп убитого брата. Я пришел не оправдываться и не просить прощения, которое теперь меня уже не порадует, а явился для того, чтобы отделить торжественно, перед лицом закона, деяния моих родичей от собственно моих, которые одни позорят их! Я пришел объявить, что не хочу прощения и не страшусь суда, что я сам произнес над собой приговор. Отныне и навеки снимаю шапку тана и слагаю меч рыцаря; я иду босиком на могилу Альгивы… иду смыть преступление и вымолить себе у богов то прощение, которого, конечно, люди не властны дать! Ты, Гарольд, заступи место старшего брата!.. А вы, сановники и мужи Совета, произносите суд над живыми людьми, я же отныне мертв и для вас, и для Англии!

Он запахнул свой плащ и прошел, не оглядываясь, медленным шагом обширную палату, а толпа расступалась перед ним с уважением и отчасти со страхом. Собранию казалось, будто с его уходом мгновенно рассеялась непроглядная туча, застилавшая свет дня.

Годвин стоял на месте неподвижно, как статуя, закрыв лицо плащом.

Гарольд смотрел печально в глаза членам собрания: их лица предвещали суровый приговор.

Гурт прижался к Гарольду.

Всегда веселый и беспечный Леофвайн был на этот раз мрачен как ночь.

Вольнот был страшно бледен. Только Тостиг играл совершенно спокойно золотой цепочкой.

Лишь из одной груди вылетел тихий вздох; один только Альред проводил сочувствием осужденного Свена!

Глава IV

Достопамятный суд кончился повторением приговора над Свеном и возвратил Годвину и его сыновьям все их прежние почести и прежние владения. Вина в распре и смутах пала на чужеземцев — и все они немедленно подверглись изгнанию, за исключением малого числа оруженосцев, как например, Гумфрея Петушиной Ноги и Ричарда, сына Скроба.

Возвращение в Англию даровитого и могущественного дома Годвина немедленно оказало благотворное влияние на ослабленные в его отсутствие бразды правления. Макбет, услышав об этом, затрепетал в своих болотах, а Гриффит Валлийский зажег вестовые огни по горам и скалам. Граф Рольф был изгнан только для виду, в угоду общественному мнению: как родственник Эдуарда, он вскоре не только получил позволение возвратиться, но даже снова был назначен правителем марок и отправился туда с громадным числом войск против валлонов, которые не переставали совершать набеги на границы и почти уже завоевали их. Саксонские рыцари заменили бежавших норманнов; все остались довольны этим переворотом, только король тосковал сердечно о норманнах и был, вдобавок, принужден возвратить нелюбимую супругу-англичанку.

По обычаю того времени, Годвина обязали представить заложников в обеспечение своей верности. Они были избраны из его семейства, и выбор пал на сына его Вольнота и Гакона, сына Свена. Но так как Англия, собственно, перешла в руки Годвина, залог не достиг бы предполагаемой цели, оставаясь при Исповеднике. Поэтому решили держать заложников при норманнском дворе, пока король, уверившись в верности и преданности их родных, не позволит им возвратиться домой…

Роковой залог и роковой хранитель…

Через несколько дней после переворота, когда мир и порядок воцарились и в городе, и во всей стране, Хильда стояла на закате солнца одна у каменного жертвенника Тора.

Багряный, тусклый солнечный шар опускался все ниже за горизонт посреди золотистых прозрачных облаков; кругом не видно было ни одной человеческой души, кроме высокой, величественной валы у рунического жертвенника и друидского кромлеха. Она опиралась обеими руками на свой магический посох; можно было подумать, судя по ее позе, что она ждет кого-то или во что-то вслушивается. На пустынной дороге не было видно ни души, но она, очевидно, заслышала шаги; ее зрение и слух были великолепны. Она улыбнулась и прошептала: «Солнце еще не село!» Потом, изменив положение, облокотилась в раздумье на жертвенник и наклонила голову.

Через некоторое время на дороге появились две мужские фигуры; издали увидев Хильду, они пошли быстрее и поднялись на пригорок. Один был облачен в одежду пилигрима, с откинутым назад широким покрывалом; в нем еще сохранились остатки красоты, и лицо обличало могучую душу. Его спутник, напротив, был одет чрезвычайно просто, без украшений, которые носили тогда таны. Но осанка его была очень величественна, а в кротких взорах проскальзывала привычка к повелительности.

Эти люди составляли между собой резкую противоположность, хотя в чертах их было очевидное сходство. Последний их них был чрезвычайно грустен, но кроток и спокоен. Страсти не помрачили ясность его чела, не провели на нем своих резких следов. Длинные, густые светло-русые волосы, которым заходящее солнце придавало золотистый отлив, были разделены пробором и ниспадали до плеч. Брови, чуть темнее волос, были густы, а черты лица тонки, такие же правильные, как у норманнов, но менее резкие; на щеках, загорелых от труда и от воздуха, играл свежий румянец. Его высокий рост, сила, проистекавшая не столько из крепкого сложения, сколько из его соразмерности и воинского воспитания — все это вместе взятое представляло в нем тип саксонской красоты. Вообще, он отличался тем истинным величием, которого, кажется, не ослепит никакое великолепие и не поколеблет никакая опасность и которое проистекает из сознания собственной силы и собственного достоинства.

Это были Свен и брат его Гарольд. Хильда устремила на них пристальный взгляд, смягчившийся от нежности, когда он запечатлел в себе фигуру пилигрима.

— В таком ли положении, — произнесла она, — ожидала я встретить старшего сына Годвина? Для кого я не раз вопрошала светила и сторожила заходящее солнце? Для кого я чертила таинственные руны на ясеневой коре и вызывала из могил скинляку[26] в ее бледном сиянии.

— Хильда, — ответил Свен, — не хочу укорять тебя тем семенем, которым ты засеяла ниву: но жатва с нее снята, и коса переломилась… Отрекись навсегда от своей мрачной гальдры[27] и обратись, как я, к единственному свету, который не померкнет!

Пророчица задумалась и сказала спокойно:

— Вера уподобляется вольному ветру! Дерево не может сказать ему: «Отдохни на моих ветвях!» и не может человек сказать вере: «Осени меня своей благодатью!» Иди с миром туда, где душа твоя найдет себе успокоение: твоя жизнь отцвела. Когда я пытаюсь узнать твою судьбу, то руны превращаются в бессмысленные знаки, и волна не колышется. Иди же, куда Фюльгия[28] направляет стопы твои! Альфадер дает ее каждому человеку со дня его рождения. Ты желал любви, которая была тебе воспрещена. Я тебе предсказала, что твоя любовь воскреснет из глубин гроба, в который жизнь ее была заключена в самом расцвете. Прежде ты жаждал славы, и я благословила твой меч и соткала крепкие паруса для твоих кораблей. Пока человек может еще желать, Хильде дается власть над всей его судьбой. Но когда его сердце обращается в пепел, на зов мой восстает только безмолвный труп, который возвращается опять в свою могилу по прекращении чар… Однако же подойди ко мне поближе, Свен: некогда, в дни твоего беспечного и счастливого детства, я убаюкивала тебя своими песнями.

Хильда с глубоким вздохом взяла руку изгнанника и стала в нее всматриваться. Уступая невольному порыву сострадания, она вдруг поцеловала его, по-матерински, в лоб.

— Я размотала нить твою, — продолжала она, — ты блаженнее всех презирающих тебя и немногих сочувствующих. Сталь тебя не коснется, буря пройдет безвредно над твоей головой, ты достигнешь убежища, которого ты жаждешь… Полночная луна освещает развалины — мир развалинам души и тела рыцаря!

Изгнанник слушал с полнейшим равнодушием, но когда он внезапно обернулся к Гарольду, который не удержал душивших его слез, то и его сухие, горящие глаза наполнились слезами.

— Прощай же теперь, брат, — проговорил он глухо, — ты не должен идти за мной ни шага дальше!

Гарольд раскрыл объятия, и Свен упал ему на грудь.

Глухой стон прервал глубокое безмолвие; братья так крепко прижались друг к другу, что невозможно было понять, из чьей груди вылетел этот стон. Изгнанник скоро вырвался из объятий Гарольда и сказал с тихой грустью:

— А Гакон… милый сын мой! Он обречен быть заложником на чужой стороне! Ты его не забудешь? Ты будешь защищать его, ведь правда, Гарольд? Да хранят тебя боги!

Он вздохнул и торопливо спустился с холма.

Гарольд пошел было за ним, но Свен остановился и промолвил внушительно:

— А твое обещание? Или я пал так низко, что даже родной брат не считает за нужное сдержать данное мне слово?

Гарольд замер. Когда Свен уже скрылся за поворотом дороги, вечерняя темнота рассеялась сиянием восходящей луны.

Гарольд стоял как вкопанный, устремив глаза вдаль.

— Смотри, — сказала Хильда, — точно так же, как луна восходит из тумана, возникнет и твоя слава, когда бледная тень несчастного изгнанника скроется во мраке ночи. Ты теперь старший сын знаменитого дома, в котором заключены и надежда сакса, и счастье датчанина.

— Неужели ты думаешь, — возразил Гарольд с неудовольствием, — что я способен радоваться горькой судьбине брата?

— О, ты еще не слышишь голоса своего истинного призвания?! Ну так знай же, что солнце порождает грозу, а слава и счастье идут рука об руку с бурей!

— Женщина, — ответил Гарольд с улыбкой неверия, — ты хорошо знаешь, что твои предсказания для меня безразличны, а твои заклинания не пугают меня! Я не просил тебя благословить мое оружие и ткать мне паруса. На клинке моем нет рунических стихов. Я подчинил свой жребий собственному рассудку и силе руки; между тобой и мной нет никакой таинственной нити.

Пророчица улыбнулась надменно и презрительно.

— Какой же это жребий приготовят тебе твой разум и рука? — спросила она быстро.

— А тот, которого я уже успел достичь: жребий человека, поклявшегося защищать свою родину, любить искренно правду и всегда руководствоваться голосом своей совести!

Почти в эту самую минуту свет луны озарил лицо храброго рыцаря, его выражение вполне согласовалось с этой пылкой речью. Но вала, тем не менее, прошептала голосом, от которого кровь застыла у него в жилах, несмотря на его глубокий скептицизм:

— Под спокойствием этих глаз, — сказала Хильда, — таится душа твоего отца; под этим гордым челом кроется выбор богов, давший в предки твоей матери северных королей.

— Молчи! — гневно воскликнул Гарольд, но потом, стыдясь своей минутной вспыльчивости, продолжал с улыбкой: — Не говори об этом, когда сердце мое чуждо всех мирских помыслов, когда оно стремится умчаться вслед за братом, одиноким изгнанником… Уже наступила ночь, а дороги небезопасны, ведь в распущенных войсках короля было много людей из тех, что в мирное время промышляют разбоем. Я один и вооружен лишь ножом; поэтому прошу тебя позволить мне провести ночь под твоим кровом и…

Он замялся, и его щеки запылали румянцем.

— К тому же, — продолжал он, — я желал бы взглянуть, так ли еще хороша твоя внучка, как она была в то время, когда я смотрел в ее голубые очи, проливавшие слезы о Гарольде, осужденном на изгнание.

— Она не властна над своими слезами, как не властна и над улыбкой, — торжественно ответила Хильда. — Ее слезы текут из родника твоей скорби, а ее улыбка — луч твоей радости. Знай, Гарольд, что Юдифь — твоя земная Фюльгия; твоя судьба неразрывна с ее судьбой, и не отторгнется душа от души, как не отторгнется человек от собственной тени.

Гарольд не отвечал, но походка его, обыкновенно медленная, стала вдвое быстрее, и он на этот раз искренно желал верить в предсказание Хильды.

Глава V

Когда Хильда входила во двор своего дома, многочисленные посетители, привычно пользовавшиеся ее гостеприимством, уже собирались отправиться в отведенные для них комнаты.

Саксонские дворяне отличались от норманнов своим полнейшим бескорыстием и смотрели на гостей как на почетную дружину. Они готовы были принять радушно каждого. Дома богатых людей были с утра до ночи полны гостями.

Когда Гарольд проходил вместе с Хильдой через обширный атриум, толпа гостей узнала его и встретила громкими восклицаниями. В этом шумном изъявлении восторга не приняли участия только три монаха, снисходительно смотревшие на гадания Хильды из чувства благодарности за ее приношения храму.

— Это отродье нечестивой семьи! — шепнул один из них, завидев Гарольда.

— Да, надменные сыновья Годвина ужасные безбожники! — гневно сказал другой.

Все три монаха вздохнули, провожая Хильду и ее молодого статного гостя недружелюбными взглядами.

Две красивые массивные лампы освещали комнату, в которой мы видели Хильду в первый раз. Девушки, как и прежде, работали — теперь уже над тканью. Хильда остановилась и взглянула сурово на их прилежный труд.

— До сих пор готово не больше трех четвертей! — воскликнула она. — Работайте проворнее и тките поплотнее!

Гарольд, не обращая внимания на девушек, тревожно озирался вокруг, как будто искал кого-то, пока к нему с радостным криком не выбежала Юдифь.

У Гарольда замерло дыхание от восторга: та девочка, которую он любил с колыбели, стала женщиной. Со времени их последней встречи она созрела так, как зреет плод под ласковыми лучами солнца; щеки ее горели пылающим румянцем; она была прелестна, как райское видение!

Гарольд подошел к ней и протянул руку; первый раз в жизни они не обменялись обычным поцелуем.

— Ты уже не ребенок, — невольно произнес он, — но прошу тебя сохранить прежнюю привязанность — остаток нашей детской любви.

Девушка только нежно улыбнулась в ответ.

Им недолго удалось поговорить друг с другом. Гарольда позвали в комнату, наскоро приготовленную для него. Хильда сама повела его по крутой лестнице в светлицу, очевидно, надстроенную над римскими палатами каким-то саксонским рыцарем. Сама лестница говорила о предусмотрительности людей, которые привыкли спать среди опасности: в комнате было устроено подъемное устройство, с помощью которого лестницу можно было втащить наверх, оставляя на ее месте темный и глубокий провал, доходивший до самого основания дома. Комната была, впрочем, отделана со всей роскошью того времени: кровать украшена дорогой резьбой, на стенах красовалось старинное оружие: небольшой круглый щит, секира древних саксов, шлем без забрала и кривой нож, или секс, от которого, но мнению археологов, саксы и заимствовали свое название.

Юдифь последовала за бабушкой и подала Гарольду на золотом подносе закуску и вино, настоянное на пряностях, а Хильда провела украдкой над постелью своим волшебным посохом.

— Прекрасная сестрица, — проговорил Гарольд, улыбаясь Юдифи, — это, кажется, не саксонский обычай, а один из обычаев короля Эдуарда.

— Нет, — отозвалась Хильда, живо обернувшись к нему, — так всегда чтили саксонского короля, когда он ночевал в доме своего подданного, пока датчане не ввели еще тех разгульных пиров, после которых подданный был не в силах подать, а король выпить кубок.

— Ты жестоко караешь гордость рода Годвина, воздавая чисто королевские почести его недостойному сыну… И мне ли завидовать королям, если я должен служить им, Юдифь?

Гарольд взял дорогой кубок, а когда поставил его подле себя на столик, то Хильды и Юдифи уже не было в комнате. Он глубоко задумался.

— Зачем Хильда сказала, — рассуждал он, — что судьба Юдифи связана с моей собственной, и я поверил этому? Разве Юдифь принадлежит мне? Король настоятельно просит отдать ее в монахини… Свен, случившееся с тобой послужит мне уроком! А если я восстану и объявлю решительно: «Отдавайте богам только старость и горе, а молодость и счастье — это достояние общества!» — что ответят мне монахи? «Юдифь не может быть твоей женой, Гарольд! Она тебе родня, хотя и дальняя! Она может быть или женой другого, если ты пожелаешь, или невестой Господа!» Вот что скажут монахи, чтобы разлучить двух любящих.

Кроткое, спокойное лицо Гарольда омрачилось и стало свирепым, как лицо Вильгельма Норманнского. Если бы кто увидел графа в эту минуту гнева, он тотчас же узнал в нем родного брата Свена. Граф, однако, быстро сумел овладеть своими чувствами, затем приблизился к окну и стал смотреть на холм, озаренный бледным сиянием луны.

Длинные тени безмолвного леса ложились на землю. Серые колонны друидского капища стояли на холме, как привидения, и возле него мрачно и неотчетливо виднелся кровавый жертвенник Тора, бога войны.

Взгляд Гарольда задержался на этой картине, и ему почудилось, будто на могильном кургане, возле тевтонского жертвенника, появился очень бледный фосфорический свет. Гарольд пригляделся пристальнее и вдруг, среди света, увидел человеческую фигуру чудовищного роста, вооруженную точно таким же оружием, какое было развешано по стенам его комнаты, и опиравшуюся на громадный дротик. Лицо неизвестного, напоминавшее лица древних богов, выражало мрачную, беспредельную скорбь. Гарольд протер глаза, и видение исчезло; остались одни серые высокие колонны и древний мрачный жертвенник.

Граф презрительно рассмеялся над собственной слабостью.

Он улегся в постель, и луна озарила своим нежным сиянием его темную спальню. Гарольд спал крепко и долго; лицо его дышало глубочайшим спокойствием, но не успела еще заря загореться на востоке, как случилось нечто непредвиденное.

Часть четвертая

ЯЗЫЧЕСКИЙ ЖЕРТВЕННИК И САКСОНСКИЙ ХРАМ

Глава I

Теперь оставим ненадолго Гарольда, чтобы проследить дальнейшую судьбу его семьи, достойным представителем которой он стал после изгнания Свена.

Без знания человеческой жизни судьба Годвина была бы недоступна человеческому пониманию. Хотя старое предание, принятое новейшими историками, гласит, будто Годвин, в дни юности, лично пас свои стада, все же оно ни на чем не основано, так как он, без сомнения, принадлежал к богатому и знатному роду, тем не менее своей славой он был обязан только собственным силам. Удивительно не то, что он достиг ее еще в юном возрасте, а то, что он сумел так долго сохранять свою власть в государстве. Мы уже упоминали, что Годвин отличался дарованиями скорее государственного деятеля, чем простого воина, и это едва ли не главная причина той симпатии, которую он вызывает у нас.

Отец Годвина, Вольнот, был чайльдом у южных саксов, или суссекским таном, и племянником Эдрика Стреона, графа Мерцийского, талантливого, но вероломного министра Этельреда. Эдрик выдал своего господина и был за это казнен Канутом.

— Я обещал, — сказал ему Канут, — вознести твою голову выше всех своих подданных и сдержу свое слово.

Отрубленная голова Эдрика была выставлена над лондонскими воротами.

Вольнот враждовал со своим дядей Бройтриком, братом Эдрика, и перед прибытием Канута сделался предводителем викингов; он привлек на свою сторону около двадцати королевских кораблей, опустошил южные берега и сжег флот. С тех пор его имя исчезает из хроник.

Вскоре сильное датское войско, известное под названием Туркеловой дружины, завладело всем побережьем Темзы. Датчане быстро покорили почти всю страну. Изменник Эдрик присоединился к ним с десятью тысячами ратников, и, что весьма возможно, корабли Вольнота еще до этого добровольно примкнули к королевскому флоту.

Если принять это правдоподобное предположение, то очевидно, что Годвин начал свою карьеру на службе Канута, и так как он был еще и племянником Эдрика, который, несмотря на предательство, имел много приверженцев, то вполне естественно, что Годвин пользовался особым вниманием Канута. Датский завоеватель понимал, как полезно ласкать своих приверженцев и особенно тех, кто подавал большие надежды.

Годвин принимал деятельное участие в походе Канута на Скандинавский полуостров и одержал значительную победу без посторонней помощи, с одной своей дружиной. Этот подвиг упрочил его славу и определил дальнейшую судьбу.

Эдрик, несмотря на свое весьма незнатное происхождение, был женат на сестре короля Этельреда; а когда слава Годвина достигла зенита, Канут счел возможным выдать за своего любимца родную сестру: ему он был обязан покорностью саксов. После смерти первой жены, от которой он имел сына, погибшего от несчастного случая, Годвин женился на другой, из того же королевского дома.

Мать его шести сыновей и двух дочерей приходилась племянницей Кануту и родной сестрой Свену, который сделался впоследствии королем датским.

После смерти Канута в первый раз проявилось пристрастие Годвина к саксонскому королевскому дому. Но то ли в силу убеждения, или же вследствие разных политических расчетов он предоставил выбор преемника собранию Витана, выражающего народную волю, и, когда этот выбор упал на Гарольда, сына Канута, он безропотно покорился решению. Выбор этот служил доказательством власти датчан и их совершенного слияния с саксами. Не только Леофрик, сакс, вместе с Сивардом Нортумбрийским и всеми танами северного берега Темзы, но даже сами жители Лондона единодушно стали на сторону Гарольда Датского. Мнение же Годвина разделяли почти только одни его эссекские вассалы.

С этого времени Годвин стал представителем Английской партии, и многие из тех, кто был убежден в его участии в убийстве или, по крайней мере, в выдаче брата Эдуарда, Альфреда, пытались объяснить этот поступок законной ненавистью к чужеземному войску, приведенному Альфредом.

Гардиканут, преемник Гарольда, ненавидел своего предшественника так сильно, что приказал выкопать его тело и бросить в болото. Единодушным решением саксонских и датских танов Гардиканут был провозглашен королем, и, хотя он вначале преследовал Годвина как убийцу Альфреда, но все же держал его при себе во время всего своего правления и относился к нему так же, как Канут и Гарольд.

Гардиканут умер внезапно на свадебном пиру, и Годвин возвел на престол Эдуарда. Совесть графа должна была быть так же чиста, как сильна была его уверенность в собственном могуществе, если он решился сказать Эдуарду, когда последний на коленях умолял помочь ему отречься от престола и вернуться в Нормандию:

— Ты сын Этельреда и внук Эдгара. Правь — это твой долг; лучше жить в славе, чем умереть в изгнании. У тебя есть жизненный опыт, ты изведал нужду и будешь сочувствовать положению народа. Положись на меня, и ты не встретишь препятствий. Кого любит Годвин, того будет любить вся Англия.

Через непродолжительное время Годвин своим влиянием на народное собрание добился для Эдуарда королевского престола, склонив — одних золотом, а других красноречием.

Став английским королем, Эдуард женился, вследствие заранее заключенного условия, на дочери того, кто доставил ему королевский венец. Юдифь была прекрасна и телом, и душой, но Эдуард, по-видимому, не испытывал к ней любви: она жила во дворце, но лишь называлась его женой.

Тостиг, как мы уже видели, женился на сестре Матильды, супруги герцога Норманнского, — дочери Балдуина, графа Фландрского, поэтому дом Годвина был в родстве с тремя королевскими линиями — датской, саксонской и фламандской. И Тостиг мог сказать то же самое, что мысленно говорил себе Вильгельм Норманнский: «Дети мои будут потомками Карла Великого и Альфреда».

Годвин был слишком занят государственными делами и политическими расчетами, чтобы обращать внимание на воспитание сыновей. Тогда как жена его, Гита, женщина благородная, но не вполне образованная и, вдобавок, унаследовавшая неукротимый нрав и гордость своих предков-викингов, могла скорее способствовать развитию честолюбия, чем укрощать их смелый и непокорный нрав.

Мы знаем судьбу Свена, но Свен был настоящим ангелом по сравнению с Тостигом. Кто способен к раскаянию, в том еще кроются возвышенные чувства; Тостиг же был свиреп и, кроме того, вероломен, он не обладал умом и дарованиями братьев, но был честолюбивее, чем все остальные, вместе взятые.

Мелочное тщеславие возбуждало в нем ненасытную жажду власти и славы. Свои длинные волосы он завивал по обычаю предков и ходил на пиры разодетым, как жених.

Только двое из рода Годвина занимались науками, которые в то время только-только стали признаваться королями. Это были Юдифь, нежный цветок, увядший во дворце Эдуарда, и ее брат, Гарольд.

Однако Гарольду, человеку практичному, имеющему пытливый, почти гениальный ум, была чужда та поэзия, без которой немыслимо язычество, и которая так помогала его сестре переносить земные страдания.

Сам Годвин не любил языческих жрецов; он слишком хорошо видел их злоупотребления, чтобы внушить своим детям уважение к ним. Такой же образ мыслей, который у отца основывался на глубоком жизненном опыте, был у Гарольда следствием учебы и глубоких размышлений.

Классические авторы древности привили молодому саксу новые понятия о долге и человеческих обязанностях — далеко не похожие на те, которым учили невежественные друиды. Он только презрительно улыбался, когда какой-нибудь датчанин, проводивший время в пьянстве и разврате, думал отворить себе врата Валгаллы, завещая жрецам владения, завоеванные разбоем и насилием. Если бы жрецы вздумали порицать действия Гарольда, он ответил бы им, что не людям, погрязшим в невежестве, судить людей просвещенных.

Любовь к родине, стремление к справедливости, твердость в несчастье были отличительными чертами его характера. Гарольд, в отличие от своего отца, не умел притворяться, он был всегда приветлив и справедлив, не потому, что этого требовала политика, а потому, что он не мог поступать иначе.

Впрочем, как ни прекрасна была душа Гарольда, в ней скрывалось также немало человеческих слабостей, и они заключались в его излишней самонадеянности, как в результате сознания своих сил. Хоть он и верил в Бога, ему чужда была та таинственная связь, соединяющая человека с Творцом, в которой в равной мере есть и простодушие детства, и мудрость старости…

Хотя в случае нужды Гарольд был храбр, как лев, храбрость эта не была отличительной чертой его характера. Он презирал зверскую смелость Тостига, ненавидя в душе жестокость; он мог даже казаться робким, когда смелость требовалась для удовлетворения пустого тщеславия. Но когда эту смелость предписывал долг, ничто не могло его устрашить и никто не мог перехитрить, — тогда он становился отважным и свирепым. Неизбежным следствием особенностей истинно английского характера Гарольда было то обстоятельство, что действия его отличались скорее терпением и упорством, чем быстротой и сметливостью.

В опасностях, с которыми он уже успел освоиться, никто не мог состязаться с ним в твердости и чрезвычайной ловкости, но стоило застать Гарольда врасплох, как он способен был совершить крупные промахи. Обширный ум редко отличается сообразительностью, если необходимость всегда быть начеку и природная осторожность не развили в нем бдительности.

Нельзя было представить себе сердца более доверчивого, честного и прямого, чем сердце графа. Если мы все это примем во внимание, нам станет понятен образ действий Гарольда в позднейших обстоятельствах его бурной и трагической жизни.

Но мы не должны думать, будто Гарольд, откинув суеверия одного из сословий, стоял настолько выше своего века, что полностью отказался от них. Какой человек, ищущий славы и вступающий в борьбу со светом и людьми, может отказаться от веры в таинственную силу? Цезарь мог смеяться над римскими мистическими обрядами, но он веровал в судьбу.

Гарольд почерпнул из классики, что самые независимые и смелые умы древности не могли отрешиться от некоторой доли фатализма. Хоть он и отвергал гадания Хильды, но все же запомнил ее таинственные предсказания, которые слышал еще в детстве. Вера в приметы, знамения, легкие и тяжелые дни, влияние звезд была присуща всем сословиям того времени. У Гарольда был свой счастливый день — четырнадцатое октября. Он верил в его силу так, как Кромвель верил в силу третьего сентября.

Мы описали Гарольда, каким он был в начале своего пути. В то блаженное время к свойственному молодости стремлению стяжать себе славу еще не примешалось никакое эгоистическое честолюбие.

Его любовь к отечеству, развившаяся на примерах римских и греческих героев, была чиста и искренна. Он был способен приговорить себя к смерти, как сделал это Леонид или бесстрашный Курций.

Глава II

Пробудившись от сна, Гарольд увидел перед собой Хильду, смотревшую на него величественно-спокойным взглядом.

— Не видел ли ты сегодня пророческий сон, сын Годвина? — спросила она.

— Да сохранит меня Воден! — ответил молодой граф с несвойственным ему смирением.

— Расскажи же мне свой сон — и я разгадаю его; сновидениями никогда не следует пренебрегать.

Подумав немного, Гарольд сказал:

— Мне кажется, Хильда, что я и сам могу объяснить свои сны.

Он приподнялся на постели и спросил, взглянув на хозяйку:

— Скажи по правде, Хильда: не ты ли велела этой ночью осветить курган и могильный камень возле храма друидов?

Если Гарольд и верил, что вчера поддался минутному обману зрения, то эта уверенность должна была исчезнуть при виде боязливого, напряженного выражения, которое мгновенно появилось на лице Хильды.

— Так ты видел свет над склепом? Не походил ли этот свет на колеблющееся пламя?

— Да, походил.

— Ни одна человеческая рука не в силах зажечь это пламя, предвещающее появление мертвого героя, — сказала Хильда дрожащим голосом. — Но это привидение редко показывается, если его не вызовет тот, кто имеет над ним власть.

— Какой вид оно принимает?

— Оно является среди пламени в виде гиганта, вооруженного, подобно сыновьям Водена, секирой, копьем и щитом… Да, ты действительно видел привидение рыцаря, лежащего в этом склепе, Гарольд, — добавила она, пытливо взглянув на него.

— Если ты меня не обманываешь, — возразил граф…

— Обманывать тебя?! Я не смею шутить могуществом мертвых, даже если бы могла спасти этим саксонскую корону. Разве ты еще не знаешь или не хочешь знать, что над могилой древних героев иногда показывается в ночное время тень усопшего, окруженная ярким пламенем? Их часто видели в те времена, когда и живые и мертвые были одной веры; теперь же они показываются только в исключительных случаях, как вестники рока: слава или горе тому смертному, кто их увидит! На этом холме похоронен Эск, старший сын Седрика, родоначальника саксонских королей. Он был грозой бриттов и погиб в бою. Его похоронили с оружием и всеми сокровищами. Саксонскому государству угрожает беда, если Воден заставляет своего сына выйти из могилы.

Хильда, сильно взволнованная, опустила голову и забормотала какие-то бессвязные слова, смысл которых был недоступен Гарольду. Потом, повелительным тоном, она снова обратилась к нему:

— Расскажи мне свой сон; я уверена, что в нем предсказана вся твоя судьба.

— Я видел, — начал Гарольд, — будто нахожусь в ясный день на большой поляне. Все ласкало мои взоры и сердце. Я радостно шел по этой поляне; но вдруг земля под моими ногами разверзлась, и я упал в глубокую неизмеримую пропасть. Оглушенный падением, я лежал неподвижно. Когда, наконец, я открыл глаза, то оказался в окружении мертвых костей, которые кружились, подобно сухим листьям под порывами ветра. Среди них выделялся череп, украшенный митрой, и вдруг из этого черепа мне послышался голос: «Гарольд неверующий, ты теперь принадлежишь нам!» «Ты наш!» — повторили за ним духи. Я хотел встать, но только тут заметил, что связан по рукам и ногам. Путы, державшие меня, были тонки как паутина, но крепки как железо. Мною овладел неописуемый ужас, к которому примешивался и стыд за свою слабость. Подул холодный ветер, который заставил умолкнуть раздававшиеся голоса и прекратил пляску костей. А череп в митре все скалил на меня зубы, как вдруг из его глазных впадин высунулось острое змеиное жало. Внезапно предо мной предстало то видение, которое я ночью видел на холме… О Хильда, я и сейчас вижу это!.. Оно было в полном вооружении, и бледное лицо его смотрело на меня строго и сурово. Протянув руку, привидение ударило секирой о щит, издавший глухой звук; вслед за этим с меня спали оковы, я вскочил на ноги и встал без страха возле него. На черепе вместо митры появился шлем, а сам череп сразу преобразился в настоящего бога войны; шлем его достигал тверди небесной, и фигура была так велика, что заслоняла солнце. Земля превратилась в океан крови, но он не доходил и до колен гиганта. Со всех сторон начали слетаться вороны и хищные ястребы, а мертвые кости вдруг ожили: одни из них стали жрецами, другие — вооруженными воинами. Но вот поднялся свист, рев, гам и раздался звон оружия. Затем из океана появилось широкое знамя, а из облаков показалась чья-то бледная рука, которая начертала на знамени следующие слова: «Гарольд проклят!» Тогда мрачный призрак, стоявший возле меня, спросил: «Неужели ты боишься мертвых костей, Гарольд?» Голос его звучал как труба, вселяющая мужество даже в труса, и я смело ответил: «Достоин презрения был бы Гарольд, если б он боялся мертвых костей!» Пока я говорил, послышался адский хохот, и вдруг все исчезло, кроме океана крови. С севера ко мне летел ворон кровавого цвета, с юга же плыл лев. Я взглянул на воина и невольно прослезился, увидев, что его суровость уступила место беспредельной тоске. Он принял меня в свои холодные объятия; его дыхание леденило мне кровь. Поцеловав меня, он сказал тихо и нежно: «Гарольд, любимец мой, не печалься! У тебя и так есть все то, о чем только мечтали сыновья Водена в своих снах о Валгалле.» Произнося эти слова, привидение отходило все дальше и дальше, не переставая смотреть на меня печальными глазами. Я протянул руку, чтобы удержать его, но в моей руке остался только неосязаемый скипетр. Внезапно меня окружили многочисленные таны и вожди, появился роскошно накрытый стол, и начался славный пир. Сердце мое снова забилось свободно, а в руке все еще был таинственный скипетр. Долго пировали мы, но вот над нами закружился красный ворон, и лев подплывал все ближе к нам. Потом на небе зажглись две звезды: первая сияла тусклым светом, застыв на одном месте; другая же светила ярко, зато постоянно колебалась из стороны в сторону. Из облаков снова показалась таинственная рука, указывая бледную звезду, и чей-то голос сказал: «Вот, Гарольд, звезда, озарившая твое рождение.» Потом рука указала на яркую звезду, и другой голос произнес: «Вот звезда, озарившая рождение победителя.» Яркая звезда увеличилась и стала гореть еще сильнее, затем со страшным шипением она пролетела насквозь через бледную звезду, а небо вокруг них озарилось багровым светом… После этого странное видение стало постепенно исчезать, и в моих ушах зазвучало торжественное пение, похожее на божественный гимн, который я слышал только раз в жизни, а именно — в день коронации короля Эдуарда!

Гарольд замолк. Пророчица подняла голову и долго смотрела на него мрачным, ничего не выражающим взглядом.

— Почему ты так пристально смотришь на меня и не говоришь ни слова? — спросил молодой граф.

— Тяжело у меня на душе, и я не в силах сейчас разгадать этот сон, — прошептала Хильда. — Утро, пробуждающее человека к новой жизни, усыпляет мысль. Подобно тому, как звезды меркнут при восходе солнца, так же угасает и свет души при первых звуках песни пробудившегося жаворонка. Сон, который ты видел, предрекал твою судьбу; но какова она — я этого не знаю. Жди же теперь, когда Скульда войдет в душу своей рабы; тогда слова будут литься из моих уст с быстротой бегущего с горы потока.

— Я буду ждать, — ответил Гарольд со спокойной улыбкой. — Только не обещаю верить твоему откровению.

Пророчица глубоко вздохнула, но не произнесла больше ни слова.

Глава III

Гита, жена графа Годвина, печально сидела в своей комнате; с ней был Вольнот, ее любимец. Остальные сыновья имели крепкое телосложение, и матери никогда не приходилось особенно заботиться о них, даже во времена их детства; но Вольнот появился на свет раньше времени, и оба — мать и новорожденный — долго находились между жизнью и смертью. Сколько горьких слез пролила она над его колыбелью! В младенчестве он был таким хрупким и нежным, что Гита должна была заботиться о нем и день и ночь, а теперь, когда он стал довольно здоровым юношей, она привязалась к нему еще сильнее.

При виде его, такого прекрасного, веселого и полного надежд, Гита жалела о нем гораздо больше, чем об изгнанном Свене: ведь Вольнота вырывали из ее объятий, чтобы отослать в качестве заложника ко двору Вильгельма Норманнского. А юноша весело улыбался и выбирал себе роскошные одежды и оружие, чтобы похвастаться ими перед норманнскими рыцарями и красавицами. Он был еще слишком молод и беспечен, чтобы разделять ненависть старших к иностранным нравам и обычаям; блеск и роскошь норманнов ослепляли его, и он радовался, что его отсылают к Вильгельму, вместо того, чтобы жалеть о своей родине и об оставляемых им родных.

Возле Вольнота стояла его младшая сестра, Тира, — милый, невинный ребенок, вполне разделявший его восторг, что еще сильнее печалило Гиту.

— Сын мой! — говорила мать дрожащим голосом. — Почему из всех моих сыновей они избрали именно тебя? Гарольд умен, Тостиг смел, Гурт так кроток и полон любви ко всем, что ничья рука не поднимется на него, а от беспечного, веселого Леофвайна всякое горе отскочит, как стрела от щита. Но ты, мой дорогой мальчик!.. Да будет проклят Эдуард, избравший тебя! Безжалостен отец, если он мог допустить, чтобы у матери отняли единственную радость ее жизни.

— Ах, мама, зачем ты это говоришь? — ответил Вольнот, любуясь шелковой туникой, — подарком королевы Юдифи. — Оперившийся птенец не должен нежиться в гнезде. Гарольд — орел; Тостиг — ястреб; Гурт — голубь; Леофвайн — скворец, а я — павлин… Увидишь, дорогая мама, как пышно распустит твой павлин свои красивые перья!

Заметив, что шутка его не произвела на мать желаемого действия, он приблизился к ней и сказал серьезно:

— Ты только подумай, мама: ведь королю и отцу не оставалось другого выбора. Гарольд, Тостиг и Леофвайн занимают должности и имеют свои графства; к тому же они опора нашего дома. Гурт так молод, такой истинный сакс, так горячо привязан к Гарольду. Его ненависть к норманнам вошла просто в пословицу: «Ненависть добрых людей заметнее, чем злых…» Мною же — и это хорошо известно нашему доброму королю — все будут довольны. Норманнские рыцари очень любят Вольнота; я целыми часами сидел на коленях Монтгомери и Гранмениля, играл их золотыми рыцарскими цепями и слушал рассказы о подвигах Роллона[29]. Прекрасный герцог сделает и меня рыцарем, и я вернусь к тебе с золотыми шпорами, которые носили твои предки, неустрашимые короли норвежские и датские, когда еще не знали рыцарства… Поцелуй меня, милая мама, и полюбуйся на прелестных соколов, присланных мне Гарольдом!

Гита прислонилась головой к плечу сына, и слезы рекой хлынули из ее глаз. Дверь тихо отворилась, и в комнату вошел Гарольд в сопровождении Гакона, сына Свена.

Но Гита почти не обратила внимания на внука, воспитанного вдали от нее, а кинулась прямо к Гарольду. В его присутствии она чувствовала себя более твердой и решительной: Вольнот жил в ее сердце, но опиралось оно на Гарольда.

— Милый сын, — сказала она, — я верю тебе, потому что ты самый мудрый, твердый и верный из всего нашего дома… Скажи же мне: не подвергнется ли Вольнот опасности при дворе Вильгельма Норманнского?

— Он будет там в такой же безопасности, как и здесь, матушка, — ответил Гарольд ласково. — Вильгельм Норманнский жесток, как говорят, только к вооруженным врагам. И притом у норманнов есть закон, связывающий их больше религии, и этот закон, который называется у них законом чести, делает голову Вольнота священной для них. Когда ты увидишь Вильгельма, брат мой, то потребуй от него поцелуй мира[30], и тогда ты будешь спать спокойнее, чем если бы над твоим ложем развевались все знамена Англии.

— А долго ли он будет находиться в Нормандии? — спросила наполовину успокоенная Гита.

— Не хочу обманывать тебя, матушка, хотя и мог бы этим утешить. Скажу прямо, что продолжительность пребывания Вольнота зависит только от короля Эдуарда и герцога Вильгельма. Пока первый из них не откинет ложного опасения насчет мнимых замыслов нашего дома, а второй — лицемерной заботы о норманнских монахах и рыцарях, рассеянных по всей Англии, до тех пор Вольнот и Гакон останутся гостями герцога Норманнского.

Гита в отчаянии ломала руки.

— Успокойся, матушка! — продолжал Гарольд. — Вольнот молод, но у него проницательный глаз и ясный ум. Он будет изучать нравы норманнов, узнает все их хорошие и дурные стороны, познакомится с их тактикой и стратегией и вернется к нам не врагом саксонских обычаев, а опытным человеком, который поможет нам разобраться во всех хитросплетениях этого воинственного двора. Поверь, что он научится там не каким-нибудь модным затеям, но таким искусствам, которые со временем всем нам могут послужить на пользу. Вильгельм умен и тяготеет к роскоши; я слышал от купцов, что торговля расцвела под его железной рукой, а воины рассказывают, что крепости его выстроены на славу, а планы военных действий создаются по математическому расчету… Да, Вольнот вернется к нам опытным мужем, который будет учить седобородых старцев. Он станет великим предводителем и опорой своему отечеству. Не печалься же, дочь датских королей, что твоему любимцу предстоит лучшая школа, чем всем остальным его братьям!

Эти слова сильно подействовали на гордое сердце племянницы Канута Великого. Жажда славы своему сыну взяла верх над материнскими опасениями. Она вытерла слезы и с улыбкой взглянула на Вольнота, которого она уже видела мудрым советником и неустрашимым воином.

Но с какой симпатией ни относился бы Вольнот к норманнам, слова Гарольда, в которых слышался тонкий упрек, не остались без ответа. Он подошел к графу, который с любовью обнял мать, и вполне искренно сказал:

— Гарольд, твои слова способны превратить камни в людей, и из этих людей сделать пламенных саксонских патриотов! Твой Вольнот не будет стыдиться своей родины, когда вернется с подстриженной головой и золотыми шпорами. Если ты, увидев меня, усомнишься в былой верности, положи тогда свою руку мне на грудь, и ты услышишь, что это сердце по-прежнему бьется только для Англии.

— Хорошо сказано! — воскликнул с чувством молодой граф.

Гакон, разговаривавший все это время с маленькой Тирой, подошел к Гарольду и, встав рядом с Вольнотом, сказал гордо и торжественно:

— Я тоже англичанин и постараюсь оправдать это звание.

Гарольд хотел что-то ответить ему, но Гита опередила его:

— Не покидай моего любимца и скажи: «Клянусь верой и честью, что я, Гарольд, сам отправлюсь за Вольнотом, если герцог будет удерживать его у себя против желания короля и без всякой основательной причины, и если письма или послы не повлияют на герцога!»

Гарольд колебался.

— О черствый эгоист! — вырвалось у нее. — Так ты способен подвергнуть брата опасности, от которой сам убегаешь?!

Этот горький упрек полоснул его, как нож по сердцу.

— Клянусь честью, — торжественно и гордо произнес граф, — что если по истечении срока после восстановления мира в Англии герцог Норманнский, без основательной причины и против согласия моего государя, не захочет отпустить заложников, то я сам отправлюсь за ними в Нормандию и не пощажу усилий для того, чтобы возвратить матери сына и сироту отечеству. Да поможет мне в этом Воден!

Глава IV

Мы видели, что в числе обширных поместий Гарольда было имение, которое находилось по соседству с римской виллой. Он жил в этом поместье после возвращения в Англию, уверяя, что оно стало ему дорого после доказательства преданности, данного его сеорлами, которые купили и обрабатывали землю в его отсутствие, а также вследствие близости к новому Вестминстерскому дворцу, так как, по желанию Эдуарда, Гарольд остался при его особе, между тем как все другие сыновья Годвина возвратились в свои графства.

Как уверяет норвежский летописец, Гарольд был при дворе ближе всех к королю, который его очень любил и относился к нему как к сыну. Эта близость еще более усилилась после возвращения из изгнания Годвина. Гарольд не давал — и король не имел повода на него жаловаться, как на прочих членов их властолюбивой семьи.

Но, в сущности, Гарольда влекло к этому старому деревянному дому, ворота которого были весь день открыты, исключительно из-за одного — соседства прекрасной Юдифи.

В его любви к молодой девушке было что-то похожее на рок. Гарольд любил Юдифь, когда еще не расцвела ее дивная красота; занимаясь с юношеских лет государственными делами, он не успел растратиться в мимолетных увлечениях. Теперь же, в этот период затишья своей бурной судьбы, он, разумеется, еще сильнее поддался очарованию, которое превосходило могуществом все чары Хильды.

Осеннее солнце светило сквозь лесные прогалины, когда Юдифь сидела одна на склоне холма, пристально глядя вдаль.

Весело пели птицы, но не их пение слушала Юдифь. Белка прыгала с ветки на ветку и с дерева на дерево в ближайшей роще, но не любоваться ее игрой пришла Юдифь к могиле тевтонского рыцаря. Вскоре послышался лай, и огромная валлийская борзая выбежала из леса. Сердце Юдифи забилось сильнее, в глазах блеснула радость: из чащи пожелтевших кустов вышел граф Гарольд с копьем в одной руке и с соколом на другой.

Несомненно, и его сердце забилось так же сильно и глаза заблестели так же ярко, когда он увидел, кто поджидает его у могильного камня. Он зашагал быстрее и поднялся на пригорок; собаки с радостным лаем окружили Юдифь. Граф смахнул с руки сокола, и тот уселся на каменный жертвенник Тора.

— Долго я ждала тебя, Гарольд, любезный брат, — проговорила Юдифь, лаская собак.

— Не зови меня братом, — сказал Гарольд отрывисто и отступил на шаг.

— Почему же, Гарольд?

Но он отвернулся и сурово оттолкнул собак. Они легли к ногам Юдифи, которая с удивлением и недоумением смотрела на озабоченное лицо графа.

— Твои взгляды, моя милая Джудит, останавливают быстрее, чем я усмиряю собак, — сказал Гарольд коротко. — В моих жилах течет горячая кровь; только такая безмятежная душа способна подавить во мне минутную досаду. Мне было спокойно, когда ты в детстве сидела у меня на коленях, и я плел тебе гирлянду из душистых цветов. Мне думалось в то время: цветы завянут, зато цепь, сплетенная сердечной любовью, крепка и неразрывна!

Юдифь склонила голову. Граф смотрел на нее с задумчивой нежностью, птицы звонко пели, и белка по-прежнему скакала по деревьям. Юдифь первая возобновила разговор:

— За мной присылала твоя сестра. Я завтра же должна поехать во дворец. Ты будешь там, Гарольд?

— Буду! — ответил он встревоженным голосом. — Значит, моя сестра присылала за тобой? А ты знаешь, зачем?

Девушка побледнела.

— Да, — сказала она.

— Этого я и боялся! — с волнением воскликнул граф. — Сестра моя увлеклась советами друзей и вступила, как и король, в безумную борьбу с человеческим сердцем… О, — в порыве увлечения, так не свойственного его холодному и ровному уму, но вызванного силой встревоженной любви, продолжал Гарольд, — когда я только сравниваю нынешних саксов с прежними и вижу их рабами недостойных того монахов, я спрашиваю с ужасом: когда же освободятся они от этого ига?

Он перевел дыхание и, схватив руку девушки, произнес, стиснув зубы:

— Так они хотят сделать из тебя монашку? А ты сама не хочешь… Ты не должна быть ею… Или сердце твое нарушит наш обет?!

— Ах, Гарольд, — ответила Юдифь, забыв всю свою робость при намеке на эту одинокую жизнь, — лучше лечь в могилу, чем похоронить сердце за решеткой храма!.. В могиле я еще могу жить для всех тех, кого люблю, там же должно умереть все, даже любовь… Тебе жаль меня, Гарольд? Твоя сестра, королева, добра и милостива; я брошусь к ее ногам и скажу: «Юность создана для любви, мир полон отрад; позволь мне радоваться моей юности и благословлять Водена в мире, созданном им для счастья!»

— Милая, дорогая Юдифь! — воскликнул Гарольд с восторгом. — Скажи это, будь тверда; и никто не заставит тебя; закон не вправе отнять внучку у бабушки, а где властен закон, там властен и Гарольд… и там наше родство, несчастье всей моей жизни, будет благодеянием.

— Почему называешь ты наше родство несчастьем? Мне так приятно думать, что мы с тобой родня, хотя немного дальняя, и я имею право гордиться твоей славой и радоваться твоему присутствию у нас. Отчего же моя радость для тебя только горе?

— А потому, — ответил он, печально скрестив руки, — что, не будь ты со мной в родстве, я сказал бы тебе: «Юдифь, я люблю тебя больше, чем любил бы сестру! Будь женой Гарольда!..» Если же я теперь скажу тебе это, и ты станешь моей, монахи проклянут наш брак; дом мой рухнет до самого основания; отец мой, братья, таны, выборные, сановники и все, в чьей силе заключается наша сила, будут настаивать, чтобы я отрекся от тебя… Как теперь могуществен я, так был могуществен и Свен, и как изгнан Свен, так будет в этом случае изгнан и Гарольд. А по изгнании Гарольда, кто будет настолько отважен и силен, что сможет защитить Англию? Тогда разгорятся все те буйные страсти, которые я сейчас усмиряю как дикого коня… И мне придется пойти с хоругвью и в доспехах на монахов, на родных, на танов и отчизну; потоком польется кровь моих земляков… Вот почему Гарольд, покоряясь, как раб, власти церкви, которую так презирает, не осмеливается сказать избраннице своей души: «Дай мне руку и будь моей невестой!»

С отчаянием слушала Юдифь это признание, и лицо ее становилось белее мрамора. Но когда Гарольд умолк и быстро отвернулся, чтобы она не заметила его внутренней борьбы, в ней пробудилась та возвышенная душевная женская сила, которая способна в самых тяжелых обстоятельствах понять и разделить благородное и высокое чувство. С трудом подавив и любовь и горе, она подошла к Гарольду, протянула ему свою нежную руку и проговорила с искренним состраданием:

— Никогда еще, Гарольд, я не гордилась тобою так, как теперь, потому что я не смогла бы любить тебя, как сейчас люблю, да и буду любить до самой могилы, если бы ты не любил Англию больше самой Юдифи… Гарольд, до этой минуты я была простодушным ребенком и не знала собственного сердца; теперь же я читаю в нем и вижу, что я женщина… Сейчас я, Гарольд, не страшусь и заключения: оно не убивает жизнь, а, напротив, воскрешает ее, превращая в одно желание — быть достойной принести жертву для тебя.

— Юдифь, — воскликнул Гарольд, побледневший как смерть, — не говори мне больше, что тебе не страшно верное заключение!.. Умоляю тебя, приказываю тебе не воздвигать между нами этой преграды! Пока ты свободна, остается надежда, быть может призрачная, но все-таки надежда.

— То, что угодно тебе, будет угодно и мне! — ответила Юдифь покорно, — распоряжайся моей судьбой по своему усмотрению.

Не смея полагаться на себя, чувствуя, что рыдания теснят ей грудь, она быстро ушла, оставив Гарольда одного у могильного камня.

Глава V

Когда Гарольд на следующее утро вошел в Вестминстерский дворец, намереваясь повидаться с королевой, он нечаянно встретился со своим отцом, который, взяв его под руку, серьезно сказал.

— Сын мой, я имею на душе многое, касающееся всего нашего дома, о чем бы я и хотел поговорить с тобой.

— Позволь мне прийти к тебе потом, — возразил молодой граф, — сейчас мне необходимо видеть сестру, пока она еще не занята своими просителями, монахами.

— Успеешь еще, — отрывисто заметил старик. — Юдифь теперь в молельне, и мы успеем обсудить наши светские дела, прежде чем она будет в состоянии принять тебя, чтобы рассказать последнее сновидение короля, который был бы великим человеком, если бы его деятельность, проявляющаяся постоянно во сне, проявилась бы наяву… Идем!

Не желая раздражать отца отказом, Гарольд со вздохом последовал за ним в ближайший покой.

— Гарольд, — начал Годвин, тщательно заперев дверь, — ты не должен допускать, чтобы король держал тебя здесь ради своих капризов: ты необходим в подвластном тебе графстве. Эти останглы, как мы их называем, состоят большей частью из датчан и норвежцев — упрямого, своевольного народа, который сочувствует больше норманнам, чем саксам. Моя власть основана не только на том, что я одного происхождения с народом Эссекса, как на том, что я старался всеми способами упрочить свое влияние над датчанами. Скажу тебе, Гарольд, что тот, кто не сумеет смирить англо-датчан, не в силах будет удержать ту власть, которую я приобрел над саксами.

— Это я знаю, батюшка, — ответил Гарольд, — и я с радостью вижу, что эти храбрые пришельцы, смешиваясь с более мирными саксами, оказывают на них благотворное влияние в том отношении, что передают им свои более здравые взгляды, постепенно утрачивая свою дикость.

Годвин одобрительно улыбнулся; но потом лицо его стало опять серьезно.

— Это так; но подумал ли ты, что Сивард умаляет славу нашего рода, овладевая умами народа берегов Гомбера, между тем как ты бездействуешь в этих палатах. Подумал ли ты хоть раз, что вся Мерция находится в руках нашего соперника Леофрика и что сын его Альгар, управлявший во время моего отсутствия Эссексом, сделался очень популярным в этой стране?.. Если бы я вернулся годом позже, то все голоса были бы в пользу Альгара, но не в мою… Чернь легкомысленна! Помоги же мне, Гарольд! Сердце мое полно тоски, и я не могу трудиться один… Я никому не говорил еще, как трудно мне было потерять Свена.

Старик замолк; губы его судорожно подергивались.

— Один ты, Гарольд, — продолжал он после минутной паузы, — благородный юноша, не постыдился стать на его сторону перед Витаном… Да, один… И как горячо я благословлял тебя в ту минуту. Но вернемся опять к нашему делу: помоги мне, Гарольд, докончить начатое. Власть укрепляется только поддержкой сильных союзников! Что стало бы со мной, если бы я не нашел себе жену в доме Канута Великого? Ведь это обстоятельство дает моим сыновьям полное право надеяться на благосклонность датчан. Английский трон перешел потом, благодаря мне, снова к саксонскому роду, и я бросил на холодное ложе короля Эдуарда свою прекрасную Юдифь. Если бы от этого брака были дети, то внук Годвина, происходящий из двух королевских домов, был бы наследником английской короны. Я ошибся в расчете и теперь должен начинать дело сначала. Твой брат — Тостиг, женившись на дочери графа Балдуина, придал нашему дому больше блеска, чем силы: иностранец почти не имеет веса в Англии… Ты, Гарольд, должен дать новую опору нашему роду… Я предпочел бы видеть тебя женатым на дочери одного из наших опасных соперников, чем на какой-нибудь иностранной принцессе. У Сиварда нет дочерей, но зато у Альгара есть очаровательная дочь; сделай ей предложение, и ты превратишь Альгара из врага в друга. Посредством этого союза мы подчиним себе Мерцию, и, что весьма возможно, покорим валлийцев, так как Альгар породнился с валлийским королевским домом. С помощью Альгара у тебя появится возможность покорить те марки, которые так плохо защищает Рольф, норманн. Альгар сообщил мне на днях, когда я встречался с ним, что он намерен выдать свою дочь за Гриффита, мятежного короля — вассала Северного Валлиса. Поэтому я советую тебе не упускать случая и свататься скорее. Не думаю, чтобы красноречивый Гарольд получил отказ, — добавил Годвин с улыбкой.

— Батюшка, — ответил Гарольд, предвидевший, к чему клонит отец, и призвавший на помощь все свое самообладание, чтобы скрыть овладевшее им волнение, — я чрезвычайно обязан тебе за твои заботы о моей будущности и надеюсь извлечь пользу из твоих мудрых советов. Я попрошу короля отпустить меня к моим останглам. Я созову там народное собрание, буду проповедовать о народных правах, разберу все недоразумения и постараюсь угодить не только танам, но и сеорлям… Но Альдита, дочь Альгара, никогда не будет моей женой!

— Почему? — спросил Годвин, бросая на Гарольда пытливый взгляд.

— Потому, что она мне не нравится, несмотря на всю свою красоту, и никогда не могла бы понравиться; потому, что мы с Альгаром постоянно были соперниками, как на поле боя, так и в Совете, а я не принадлежу к тем людям, которые способны продать свою любовь, хоть и умею сдерживать свою ненависть. Граф Гарольд сумеет без помощи брака привлечь к себе войско и завладеть властью.

— Ты сильно ошибаешься, — возразил Годвин холодно. — Я знаю, что тебе нетрудно было бы простить Альгару все причиненные тебе обиды и назвать его своим тестем, если бы ты чувствовал к Альдите то, что мудрецы называют глупостью.

— Разве любовь — глупость, батюшка?

— Несомненно, — ответил старый граф не без грусти. — Любовь — это безумие, в особенности для тех, кто убедился, что вся жизнь состоит из забот и вечной борьбы… Неужели ты думаешь, что я любил свою первую жену, надменную сестру Канута? А Юдифь, твоя сестра, любила ли Эдуарда, когда он предложил ей разделить с ним престол?

— Ну, так пусть Юдифь и будет единственной жертвой нашего честолюбия.

— Для нашего «честолюбия», пожалуй, и действительно достаточно ее, но не для безопасности Англии, — сказал невозмутимо старик… — Подумай-ка, Гарольд; твои годы, твоя слава, твое общественное положение делают тебя свободным от всякого контроля над тобой со стороны отца, но от опеки своей родины ты избавишься только тогда, когда будешь лежать в могиле… Не упускай этого из виду, Гарольд! Не забудь, что после моей смерти ты должен будешь укрепить свою власть для пользы Англии, и спроси себя по совести: каким еще способом ты перетянешь на свою сторону Мерцию и что может быть для тебя опаснее ненависти Альгара? Не станет ли этот враг вечным препятствием к достижению твоего полного величия — ответь же, положа руку на сердце, хоть самому себе.

Спокойное лицо Гарольда омрачилось: он начал понимать теперь, что отец прав, и не нашел, что ответить. Старик видел, что победа осталась за ним, но счел благоразумным не показывать этого. Он закутался в свой длинный меховой плащ и направился к двери; только на пороге он обернулся и добавил:

— Старость дальновидна, потому что богата опытом, и я советую тебе не пренебрегать удобным случаем, чтобы не раскаиваться впоследствии. Если ты не завладеешь Мерцией, то постоянно будешь находиться на краю бездны, даже если и займешь самое высокое положение в обществе… Ты теперь, как я подозреваю, любишь другую, которая служит преградой твоему честолюбию; если ты не откажешься от нее, то или разобьешь ее сердце, или всю жизнь будешь мучиться угрызениями совести. Любовь умирает, как только удовлетворится; честолюбию же нет пределов: его ничто не удовлетворит.

— Я не обладаю подобным ненасытным честолюбием, батюшка, — ответил Гарольд серьезно, — мне незнакома эта безграничная любовь к власти, которая кажется тебе вполне естественной… Я не имею…

— Семидесяти лет! — перебил старик, заканчивая мысль сына. — В семьдесят лет каждый человек, попробовав власти, будет говорить так, как говорю я, и, наверное, каждый испытал на своем веку и любовь? Ты не честолюбив, Гарольд… Ты еще не знаешь самого себя, или не имеешь ни малейшего понятия о честолюбии. Я предвижу впереди награду, ожидающую тебя. Но не могу назвать ее… Когда время возложит эту награду на кончик твоего меча, тогда скажи: «Я не честолюбив!» Думай и решайся.

Гарольд долго соображал, но решил не так, как хотел старый граф. Он не имел еще семидесяти лет, а его награда была еще скрыта в глубине горы, хотя гномы уже ковали золотой венец на своих подземных наковальнях.

Глава VI

Пока Гарольд обдумывал слова старого графа, Юдифь сидела на низкой скамеечке у ног английской королевы[31] и слушала ее уговоры почтительно, но с тоской в душе.

Спальня королевы, как и кабинет короля, примыкала с одной стороны к молельне, а с другой — к обширной прихожей; нижняя часть стен была оклеена обоями; темно-красный свет, пробивавшийся сквозь цветные стекла высокого и узкого окна в виде саксонской арки, озарил склоненную голову королевы и окрасил ярким румянцем ее бледные щеки. В данную минуту она вполне могла служить изображением молодой красоты, увядающей во цвете лет.

Королева говорила своей юной любимице:

— Отчего ты колеблешься? Или ты воображаешь, что свет даст тебе счастье? Увы! Оно живет только одной надеждой и угасает вместе с ней!

Юдифь только вздохнула и печально склонила прекрасную головку.

— А жизнь монахини — это надежда, — продолжала королева. — Она не знает настоящего, а живет одним будущим, она слышит пение невидимых духов, как слышал его Дунстан при рождении Эдгара. Ее душа возносится высоко над землей к небесной обители!

— А где находится ее сердце? — спросила Юдифь с глубокой тоской.

Королева замолчала и с нежностью положила свою руку на плечо молодой девушки.

— Дитя! Оно не живет суетными надеждами и мирскими желаниями. Точно так и мое, — сказала королева. — Мы можем ограничить нашу душевную жизнь и не слушаться сердца; тогда горе и радость исчезают для нас… Мы смотрим равнодушно на все земные бури. Знай, милая Юдифь: я сама испытала взлеты и падения; я проснулась во дворце английской королевой, а солнце не успело зайти, как король уж сослал меня, без всякого почета, без слова утешения в мрак Вервельского храма. Мой отец, мать и братья были внезапно изгнаны, и горькие мои слезы лились не на грудь мужа.

— Тогда, королева, — подхватила Юдифь, покраснев от гнева, — тогда, наверное, в тебе заговорило сердце?

— О да, — невольно произнесла королева, сжимая руку девушки, — но душа взяла верх и сказала мне: «Счастливы страждущие!» Тогда я обрадовалась этому испытанию, так как Господь испытывает только тех, кого любит.

— Но как твои изгнанные родственники, эти храбрые рыцари, которые возвели короля на престол?

— Я утешалась мыслью, — ответила на это королева, — что мои молитвы за них будут угоднее Богу, если он услышит их не из царских палат… Да, дитя мое, я испытала почет и унижение и научила сердце смиряться.

— Тебе дана нечеловеческая сила, государыня! — воскликнула Юдифь. — Я слышала, что ты с молодых лет была такою же кроткой и чуждой земных желаний?

Королева невольно взглянула на Юдифь. В глазах ее появилось сходство с отцом, сходство людей, привыкших владеть своими чувствами. Более опытный наблюдатель, чем молодая девушка, задумался бы невольно: не скрывается ли под всем этим спокойствием тайная страсть?

— Юдифь, — проговорила королева с едва заметной улыбкой, — есть мгновения, когда все подчиняется общим человеческим законам. В моей бурной молодости и я читала, размышляла и мечтала только об одних знаниях… А потом бросила эти ребяческие мечты и если теперь вспоминаю их, то только для того, чтобы озадачить загадками… Но ведь я не затем послала за тобой, дорогая Юдифь: еще раз умоляю тебя повиноваться воле нашего властелина и отдать свою молодость на служение храму.

— Не могу и не смею… Это мне не по силам! — прошептала Юдифь, закрыв лицо руками.

Королева взяла эти нежные руки и, посмотрев на бледное, встревоженное личико, спросила печально:

— Так ты не хочешь, милая? Сердце твое привязано к суетным земным благам? И к мечтам о любви?

— Вовсе нет, — отвечала Юдифь уклончиво, — но я уже дала слово никогда не быть монахиней.

— Ты дала его Хильде?

— Хильда, — с живостью отвечала Юдифь, — не позволит мне этого! Ты знаешь ее твердость и ненависть…

— К нашей вере? Да, это-то и заставило меня приложить все старания, чтобы оградить тебя от ее влияния… Но ты, конечно, дала обещание не Хильде?

Юдифь промолчала.

— Кому же ты обещала: женщине или мужчине? — настаивала королева.

Но прежде, чем Юдифь успела ответить, дверь прихожей отворилась, и в опочивальню вошел Гарольд. Он окинул двух женщин быстрым, спокойным взглядом, и Юдифь вскочила с места; ее прекрасные глаза радостно засверкали.

— Добрый день, сестра! — сказал граф королеве. — Я пришел к тебе непрошенным гостем! Нищие и монахи не дают тебе побеседовать с братом.

— Это упрек, Гарольд?

— Нет! — ответил он дружески, с заметным состраданием посмотрев на сестру. — Ты одна только искренна среди лицемеров, которые окружают трон, но ты и я расходимся в способах поклонения Создателю: я чту его по-своему!

— По-своему, Гарольд? — спросила королева с гордостью и нежностью.

— Да, этому я научился у тебя, Юдифь, когда стал преклоняться перед делами греков и доблестных римлян, решив в душе поступать, как они.

— Правда, правда! — отозвалась королева печально. — Я совратила душу, которая, быть может, нашла бы себе иной образец для подражания… Не улыбайся так недоверчиво, брат; поверь мне, что в жизни убогого и смиренного нищего скрыто больше мужества, чем во всех победах Цезаря и поражениях Брута!

— Может быть, — ответил ей Гарольд, — но из одного дуба получается и дротик, и костыль, и руки, недостойные владеть первым из них, владеют вторым. Каждому предназначен его жизненный путь, и мой — давно уже избран… Но хватит об этом! Скажи мне, сестра, о чем ты сейчас говорила с прекрасной Юдифью, что она так бледна и встревожена? Берегись, сестра, делать из нее монашку! Если Альгиву отдали бы Свену, он не скитался бы теперь, всеми отверженный, на далекой чужбине.

— Гарольд, Гарольд! — воскликнула королева, пораженная его выходкой.

— Но, — продолжал граф, взволнованный до глубины души, — мы не рвем свежих веток для своих очагов, а жжем сухие. Незачем губить юность; пусть она мирно слушает звонкое пение птиц. От сочной зеленеющей ветки, брошенной в огонь, идет дым; сердцем, оторванным от мира в полном расцвете молодости, овладевает жгучее сожаление.

Королева принялась в волнении ходить по комнате. Через несколько минут она указала Юдифи на молельню и произнесла с деланным спокойствием:

— Иди и смиренно преклони колени: умоли Господа, чтобы он просветил твой разум и дал тебе спокойствие. Я одна хочу поговорить с Гарольдом.

Юдифь вошла в молельню. Королева ласково посмотрела на девушку, склонившую головку для усердной молитвы. Плотно затворив дверь, она подошла к брату и спросила его тихим, но ясным голосом:

— Ты любишь эту девочку?

— Сестра, — задумчиво ответил ей Гарольд, — я люблю ее, как мужчина способен любить женщину, то есть больше самого себя, но меньше тех целей, ради которых дана нам наша земная жизнь.

— О свет, ничтожный свет! — воскликнула королева в негодовании. — Ты вечно жаждешь счастья, но, при первом порыве честолюбия, попираешь ногами дарованное блаженство! Вы говорили мне, что я, ради величия и могущества нашего дома, должна быть женой короля Эдуарда… И обрекли меня вечно жить с человеком, который ненавидит меня из глубины души…

Королева замолкла и затем продолжала уже спокойно, как будто в ней жили две совершенно противоположные женщины:

— Я уже получила награду за свою покорность, но, конечно, не от этого мира. Так и ты, Гарольд, сын Годвина, любишь эту девушку, и она тебя любит; вы могли быть счастливы, если бы счастье было возможно на земле; но, хоть Юдифь и высокого рода, у нее нет достаточно обширных и богатых поместий, нет родни, чтобы пополнить твои войска!.. Она не сможет стать ступенькой к достижению твоих тщеславных замыслов, и поэтому ты любишь ее только так, как мужчина способен любить женщину, — гораздо меньше своих целей!

— Сестра, — ответил граф, — ты говоришь так, как говорила со мной в былые годы, как женщина с душой, а не как кукла, скрытая под монашеской власяницей. Если ты будешь поддерживать меня, я женюсь на Юдифи, огражу ее от суеверий Хильды и от могилы, в которую ее положат еще живой!

— Но отец наш… Отец! С его железной волей?

— Я не боюсь отца. Но вот церковь! Ты разве забыла, что Юдифь и я состоим в дальнем родстве, при котором наш брак запрещен?

— Да, правда, — испуганно вскрикнула королева. — Гони прочь все мысли об этом! Заклинаю тебя: вытесни эту мечту поскорее из сердца!..

Королева ласково поцеловала его в лоб.

— Опять исчезла женщина и появилась кукла! — сказал Гарольд с глубокой досадой. — Ничего не поделаешь, я покоряюсь судьбе… Но наступит день, когда представитель английского престола не будет раболепствовать перед монахами, и тогда я, в награду за все мои услуги, попрошу короля, у которого будет биться живое сердце, разрешение на брачный союз. Оставь же мне, сестра, хоть эту надежду и не губи Юдифь во цвете лет!

Королева молчала, и Гарольд, считая это не совсем добрым знаком, пошел прямо к молельне и открыл дверь; но невольно остановился в благоговении перед невинной девушкой, еще стоявшей на коленях. Когда она встала, он мог только сказать:

— Сестра не будет больше настаивать, Юдифь!

— Я еще не давала этого обещания, — воскликнула королева.

— А если бы и так, — добавил граф Гарольд, — то не забудь, Юдифь, что ты дала слово мне!

Сказав это, он торопливо покинул спальню королевы.

Глава VII

Гарольд вышел в прихожую. Ожидавшее тут общество было немногочисленно по сравнению с толпой, которую мы встретим в прихожей короля; сюда были вхожи избранные, просвещенные люди, а число их, конечно, не могло быть значительно в то время. Сюда не приходили шарлатаны, стекавшиеся толпой к королю для того, чтобы воспользоваться его легковерием и расточительностью. Пять или шесть монахов, печальная вдова, скромное дарование и немощное горе — вот все, кто допускался в покои королевы.

Взгляды присутствующих с любопытством обратились на графа, едва он вышел из спальни королевы; все удивлялись его пылающим щекам и суровому взгляду. Но тем, кто приходил к королеве Юдифи, был дорог граф Гарольд; просвещенные люди уважали его за знания и за ум, несмотря на его мнимое пренебрежение к некоторым достоинствам, а вдовы и сироты видели в нем непримиримого врага всякой несправедливости.

Среди этого мирного собрания в Гарольде пробудилась врожденная доброта его сердца, и он остановился, чтобы сказать мимоходом сочувственное слово каждому из присутствующих.

Спустившись по наружной лестнице — в эту эпоху даже в королевских дворцах все главные лестницы возводились снаружи, — Гарольд вышел в обширный двор, где сновало множество телохранителей. Войдя снова во дворец, он направился к личным покоям короля, называемым расписной залой и служившим Эдуарду приемной в торжественных случаях.

Толпа уже заполнила обширную прихожую короля. Во всех углах сидели монахи и пилигримы. Считая бесполезным терять время на этих людей, граф прошел сквозь толпу и был тотчас допущен к королю. Проводив его злобными, завистливыми взглядами, монахи стали шептаться.

— Норманнские любимцы короля чтили, по крайней мере, нашего Бога!..

— Да, — ответил на это замечание монах, — и если бы не разные важные обстоятельства, то я предпочел бы норманнов саксам.

— Какие обстоятельства? — спросил молодой, честолюбивый монах.

— Во-первых, — с ударением ответил тот, — норманны не умеют говорить на понятном для нас языке и, кажется, не любят духовного сословия. Другая же причина, — продолжал он лукаво, — заключается в том, что они люди скрытные и не любят вина! Попробуйте держать в руках человека, который не любит болтать!

— Да, это мудрено, — подтвердил коренастый пилигрим с лоснящимся лицом.

— Кто же еще поможет открыть человеку глаза на его грехи? — продолжал первый: — я успокоил многих за фляжкой вина, и не одно пожертвование досталось в пользу храма во время приятельской пирушки сметливого священника с заблудшими овцами. Это что? — обратился он к человеку, который вошел в это время в прихожую. Мальчик нес за ним легкий сундучок, накрытый полотном.

— Отец, — ответил тот, — это настоящее состояние, и казначей Гюголайн будет целый год коситься на меня: не любит он, злодей, выпускать из рук золото короля!

При этом простодушном замечании мирянина монахи и остальные присутствующие злобно взглянули на него, так как у всех и каждого было немало замыслов относительно казны короля.

— Сын Мамоны! — с озлоблением воскликнул монах, — не думаешь ли ты, что наш добрый король дорожит побрякушками и картинками. Отправляйся-ка ты со своим вздорным товаром к Балдуину Фландрскому или к щеголю Тостигу, сыну Годвина.

— Как бы не так! — насмешливо сказал торговец. — Что даст мне за сокровище неверующий Балдуин или тщеславный Тостиг?! Да не смотрите же так сурово, отцы, а постарайтесь лучше приобрести эту редкость — древнейшее изображение Господа! Один почтенный друг купил его для меня в Висби за три тысячи фунтов серебра; а я прошу за хлопоты сверх лишь пятьсот.

Все с завистью окружили сундучок торговца.

Почти в эту же минуту раздался гневный возглас, и рослый тан влетел в толпу, как сокол в стаю воронов.

— Не думаешь ли ты, — закричал тан на наречии, которое выдавало в нем датчанина, — что король будет тратить столько денег, когда крепость, построенная Канутом при устье Гомбера, почти совсем в развалинах, и в ней нет даже ратника, чтобы наблюдать за действиями норвежских кораблей?

— Мой почтенный министр, — возразил торговец с едва заметной иронией, — эти отцы объяснят тебе, что изображение Водена лучше защитит нас от норвежцев, чем каменные крепости.

— Защитит устье Гомбера лучше сильного войска?! — проговорил тан в раздумье.

— Разумеется, — сказал монах, вступаясь за торговца. — Да разве ты не помнишь, что на памятном Соборе тысяча четырнадцатого года велено было сложить оружие против твоих соотечественников и положиться на защиту Господа? Стыдись; ты недостоин звания предводителя королевских полков. Покайся же, сын мой, а иначе король узнает обо всем…

— Волки в овечьей шкуре! — пробормотал датчанин, отступая назад.

Торговец улыбнулся.

Но нам пора последовать за Гарольдом, который прошел в кабинет короля.

Войдя в покой, граф увидел еще достаточно молодого человека, богато одетого, в вышитой гонне и с позолоченным оружием; покрой его одежды, длинные усы и выколотые на коже знаки указывали, что он принадлежал к числу ревностных хранителей саксонской старины.

Глаза графа сверкнули: он узнал в посетителе отца Альдиты, графа Альгара, сына Леофрика. Два вождя очень холодно раскланялись друг с другом.

Противоположность между ними была разительна. Датчане вообще были крупнее саксов, и, хотя Гарольд во всех отношениях мог считаться чистым саксом, он унаследовал, как и все его братья, рост и крепкое сложение древних викингов, своих предков по матери. Альгар же был невысок и казался тщедушным по сравнению с Гарольдом.

У него были яркие голубые глаза, подвижный рот, отливающие золотом густые непокорные кудри, не желавшие ложиться в модную по тем временам прическу. Живость движений, грубоватый голос и торопливость в словах противоречили внешности Гарольда — его спокойному взгляду, величественной осанке и пышным волосам, спадавшим на плечи роскошной волной. Природа наделила того и другого умом и силой воли; но в них проявлялась такая же резкая разница.

— Добро пожаловать, Гарольд, — сказал король без привычной сонливости и взглянул на графа как на избавителя. — Почтенный Альгар обратился к нам с просьбой, которая потребует, конечно, времени на размышление, хоть она и проникнута стремлением к земным благам, так чуждым его отцу, который раздает все свое достояние на пользу святых храмов, за что ему и будет отплачено сторицей.

— Все это так, король мой, — заметил Альгар, — но ради своих наследников, ради возможности следовать примеру моего достойного отца, нельзя не думать о земных благах!.. Одним словом, Гарольд, — продолжал Альгар, обращаясь уже к графу, — дело мое заключается вот в чем. Когда наш милостивый государь и король согласился принять управление Англией, ему в этом помогали давние враги — твой отец и мой, забывшие свои распри для блага страны. С того времени твой отец присоединял постепенно одно графство к другому, как звено к звену; теперь почти вся Англия находится в руках его сыновей. Мой же отец остался без земель и без денег. Король поручил мне управлять вашим графством в твое отсутствие, и, как все говорят, я правил добросовестно. Твой отец возвратился, и хотя я мог (тут глаза его блеснули, и он непроизвольно схватился за меч) удержать графство силой, однако я отдал его без возражений, согласно воле короля. Теперь я пришел к моему государю и прошу его указать мне земли, которые он, в своей Англии, может дать мне, бывшему графу Эссекскому и сыну Леофрика, который проложил ему свободный путь к престолу! Король в ответ на это прочел мне наставление о суетности всех мирских благ. Но ты же не презираешь, как он, этих благ… Что скажешь ты, граф, на желание Альгара?

— Что подобная просьба совершенно законна, — ответил граф спокойно, — но заявлена не слишком почтительно.

— Тебе ли, подкреплявшему свои требования оружием, говорить о почтительности! — воскликнул граф Альгар. — Тебе ли учить тех, чьи отцы были графами, когда твои еще мирно пахали землю?.. Кем был бы твой дед, Вольнот, без измены Стреона?

Кровь бросилась в лицо Гарольду при этом оскорблении в присутствии короля, который, несмотря на собственную слабость, любил, чтобы его таны проявляли бы силу друг против друга. Но Гарольд, несмотря на всю дерзость Альгара, ответил хладнокровно:

— Сын Леофрика, мы живем в стране, где происхождение хотя и уважается, но не дает, без учета более веских прав, преимуществ ни в советах, ни на поле сражения. К чести нашей страны, люди в ней ценятся по достоинству, а не по тому, кем были когда-то наши предки. Так издавна заведено в нашей саксонской Англии, где предки мои по отцу могли быть и сеорлами, но то же принято у воинственных датчан, где мои предки по матери, Гите, сидели на престоле.

— Да, тебе не помешало бы поискать опоры в происхождении матери, — проговорил Альгар, злобно кусая губы. — Нам, саксам, нет дела до ваших северных королей, этих морских разбойников; ты владеешь богатыми доходными землями, дай и мне получить то, что я заслужил.

— Один только король, а не его слуга, властен раздавать награды, — произнес Гарольд и отодвинулся в сторону.

Взглянув на Эдуарда, Альгар тотчас же заметил, что король погружается в то состояние сонливой задумчивости, в котором он словно искал выход из непредвиденных ситуаций. Он подошел к Гарольду и шепнул ему на ухо:

— Нам незачем ссориться, я раскаиваюсь в своей вспыльчивости… извини же меня! Отец твой человек чрезвычайно умный и ищет нашей дружбы. Послушай: дочь моя считается красавицей; сочетайся с ней браком и убеди короля дать мне под предлогом свадебного подарка графство, которое после изгнания твоего брата Свена было поделено между множеством мелких танов. С ними мне нетрудно будет справиться… Ну, что же? Ты колеблешься?

— О нет, я не колеблюсь, — ответил Гарольд, задетый за живое. — Даже если ты отдал бы всю Мерцию в приданое Альдите, я не женюсь на дочери Альгара и не стану зятем человека, который презирает мой род, унижаясь, между тем, перед моим могуществом.

Лицо графа Альгара исказилось от злости. Не сказав больше ни слова, он подошел к королю Эдуарду, который посмотрел на него тупым, сонным взглядом.

— Государь и король, — произнес он почтительно, — я высказал тебе свое желание по праву человека, сознающего справедливость своих требований и верящего в благодарность своего властелина. Три дня буду я ждать твоего разрешения, но на четвертый уеду. Да хранят боги твой королевский престол. Да соберут они лучших твоих защитников — тех благородных танов, предки которых бились под знаменами Альфреда и Этельстана. Все шло хорошо в благословенной Англии, пока нога датских королей не коснулась ее земли; и чахлые грабы не выросли на месте великанов-дубов.

Когда Альгар вышел, король лениво встал и произнес на романском языке, на котором привык говорить с приближенными:

— Возлюбленный друг мой, в каких ничтожных заботах вынужден проводить свою жизнь король в то время, как важные и безотлагательные дела требуют неотступного моего внимания: там, в прихожей, ждет купец Эдмер, который принес мне сокровище, а этот забияка с шакальим голосом и рысьими глазами пристает ко мне и требует награды!.. Не хорошо, не хорошо… Очень не хорошо!

— Государь мой и король, — возразил Гарольд, — мне, конечно, не следует давать тебе советы, но это изображение стоит слишком дорого, а берега наши слабо защищены и вдобавок в то время, когда датчане заявляют права на твое королевство… потребуется более трех тысяч фунтов серебра на исправление одной лондонской и саутваркской стены.

— Три тысячи фунтов! — воскликнул король. — Помилуй, Гарольд, ведь ты спятил! В моей казне едва найдется шесть тысяч фунтов, а мне, кроме изображения, принесенного Эдмером, обещали еще зуб великой святой!

Гарольд только вздохнул.

— Не тревожься, король, — произнес он печально, — я сам позабочусь об обороне Лондона; благодаря тебе доходы мои велики, а потребности ограниченны. Теперь же я пришел попросить позволения уехать в мое графство. Подчиненные возмущены моим долгим отсутствием; во время моего изгнания возникло много сильных злоупотреблений, и я обязан положить им конец.

Король почти с испугом посмотрел на Гарольда; в эту минуту он был очень похож на ребенка, которого грозят оставить одного в темной комнате.

— Нет, нет, я не могу отпустить тебя, брат! — ответил он поспешно. — Ты один сдерживаешь этих строптивых танов и даешь мне возможность свободно возносить молитвы Богу; к тому же твой отец… Я не хочу оставаться один с твоим отцом!.. Я не люблю его!

— Отец мой уезжает по делам в свое графство, — с грустью сказал Гарольд, — из нашего дома при тебе остается только Юдифь!

Король побледнел при последних словах, в которых слышались и упрек, и утешение.

— Королева Юдифь, — сказал он после небольшой паузы, — кротка и добра; от нее не услышишь слов противоречия; она избрала себе в образец целомудренную Бренду, так же, как и я, недостойный, несмотря на молодость, стараюсь идти по стопам Ингвара. Но, — продолжал король голосом, зазвучавшим против обыкновения каким-то сильным чувством, — можешь ли ты, Гарольд, представить себе эту муку: видеть перед собой смертельного врага, того, из-за которого целая жизнь борьбы и страданий превратилась в воспоминание, исполненное горечи и желчи?

— Моя сестра — твой враг?! — воскликнул граф Гарольд с негодованием, — она, которая никогда не жаловалась на твое равнодушие и провела всю свою юность в молитвах за тебя и твой царский престол?.. Государь, не во сне ли я слышу эти речи?

— Не во сне, чадо плоти! — ответил король с глубокой досадой. — Сны — дары ангелов, и не посещают таких людей, как ты… Когда-то, во цвете юности, меня силой заставили видеть перед собой молодость и красоту, а человеческие законы и голос природы твердили мне постоянно: «Она принадлежит тебе!..» Разве я не чувствовал, какая борьба была внесена в мое уединение, что я кругом был опутан светскими соблазнами, что враг человеческий сторожил мою душу? Говорю тебе: ты не представляешь той борьбы, которую мне пришлось выдержать… И сейчас, когда борода моя уже совсем поседела и близость смерти заглушила во мне все былые страсти, могу ли я без горечи и без чувства стыда смотреть на это живое воспоминание пережитой борьбы и искушений; дней, проведенных в мучительном воздержании от пищи, и ночей, посвященных бдению и молитве?.. Тех дней, когда в лице женщины я видел сатану?

Во время этой исповеди на лице Эдуарда загорелся яркий румянец; голос его задрожал и зазвучал со страшной ненавистью.

Гарольд молча смотрел на эту перемену; он понял, что ему раскрыли тайну, которая не раз сбивала его с толку; что Эдуард хотел стать выше человеческой преходящей любви, и обратил ее невольно в чувство ненависти, в воспоминание пытки. Через минуту король овладел собой и произнес с величием.

— Одни высшие силы должны знать те тайны семейной жизни, которые я тебе сейчас рассказал. Это невольно сорвалось у меня с языка; сохрани это в сердце… Если уж нельзя иначе, так поезжай, Гарольд; приведи свое графство в надлежащий порядок, не забывай храмов и постарайся вернуться скорее ко мне… Ну, а что ты скажешь насчет просьбы Альгара?

— Я сильно опасаюсь, — отвечал Гарольд, в котором справедливость всегда торжествовала над личной неприязнью, — что если не удовлетворить его законной просьбы, он, пожалуй, может прибегнуть к чересчур резким мерам. Альгар вспыльчив и надменен, но зато храбр в сражении и его любят подчиненные, которые вообще ценят открытый нрав. Благоразумно было бы уделить ему долю и власти, и владений, не отнимая их, конечно, у других, — тем более, что он заслуживает их, и отец его был тебе верным слугой.

— И пожертвовал на пользу наших храмов больше, чем кто-либо из графов, — добавил король. — Но Альгар не похож на своего отца… Но мы, впрочем, подумаем о твоем совете… И прощай, мой милый друг и брат! Пришли ко мне сюда купца… Древнейшее изображение в мире! Какой ценный подарок для только что оконченного храма!

Часть пятая

СМЕРТЬ И ЛЮБОВЬ

Глава I

Гарольд, не повидавшись больше с Юдифью и не простившись даже с отцом, сразу отправился в Дунвичче, столицу своего графства. В его отсутствие король совершенно забыл об Альгаре, а единственный удел, оставшийся свободным, алчный Стиганд без труда выпросил для себя. Обиженный Альгар на четвертый день, собрав всех ратников, находившихся около столицы, отправился в Валлис. Он взял с собой и дочь Альдиту, которую венец валлийского короля утешил, может быть, в утрате прекрасного графа, хотя поговаривали осторожно, будто она давно уже отдала сердце врагу своего отца.

Юдифь, выслушав назидательную проповедь от короля, возвратилась к Хильде; королева же не заводила больше разговоров о пострижении в монахини. Только, прощаясь, она сказала:

— Даже в юности может порваться серебряная струна и разбиться золотой сосуд — в юности даже скорее, чем в зрелости; когда сердце твое зачерствеет, ты с сожалением вспомнишь о моих словах.

Годвин отправился в Валлис; все его сыновья находились в своих уделах, и, таким образом, Эдуард остался один со своими священниками.

Так прошло несколько месяцев.

В давние времена английские короли имели обыкновение назначать три раза в год церемониальный съезд, где они появлялись со всеми атрибутами власти; это было: 25 декабря, в начале весны и в середине лета. Все рыцари съезжались на это торжество; оно сопровождалось роскошными пирами.

Так и в весну тысяча пятьдесят третьего года Эдуард принимал своих вассалов в Виндзоре, и Годвин с сыновьями, и множество других высокородных танов оставили свои поместья и уделы, чтобы приехать к государю. Годвин прибыл сначала в свой лондонский дом, где должны были собраться все его сыновья, чтобы отправиться в королевский дворец с подвластными им танами, оруженосцами, телохранителями, соколами и собаками.

Годвин сидел с женой в одной из комнат, выходившей окнами на широкую Темзу, и ожидал Гарольда, который должен был вот-вот приехать. Гурт поехал встречать любимого брата, а Тостиг и Леофвайн отправились в Соутварк испытывать собак, натравив их на медведя, привезенного с севера несколько дней назад и отличавшегося ужасной свирепостью. Большая часть танов, телохранителей и молодых графов ушла за ними, так что Годвин с женой остались одни.

Мрачная тень легла на лоб графа; он сидел у огня и задумчиво смотрел, как пламя играло среди клубов дыма, который вырывался в высокий дымовик — отверстие, прорубленное в потолке. В огромном графском доме их было три; следовательно, в трех комнатах, в которых можно было разводить огонь, все потолочные балки были покрыты копотью. Но зато во времена, когда печи и трубы были мало известны, люди не знали, что такое насморк, ревматизм и кашель, так как дым предохранял их от различных болезней.

У ног Годвина лежала его старая любимая собака; ей, очевидно, снилось что-то неприятное, и она временами ворчала. На спине графского кресла сидел его любимый сокол, перья которого от старости заметно поредели и слегка ощетинились.

Пол был усыпан мелкой осокой и душистыми травами.

Гита сидела молча, подпирая лицо маленькой ручкой и думая о своем сыне Вольноте, заложнике норманнского двора.

— Гита, — произнес граф, — ты была мне доброй, верной женой и родила мне крепких, храбрых сыновей, из которых одни приносили нам радость, другие горе; но горе и радость сблизили нас с тобой еще больше, несмотря на то, что, выходя замуж, ты была в расцвете молодости, а я уже пережил ее лучшую пору… и что ты была датчанка, племянница, а ныне сестра короля; я же, напротив, сакс и насчитываю всего два поколения танов в своем скромном роде.

Гита, удивленная и тронутая этим выражением чувств, которые были чрезвычайно несвойственны для невозмутимого графа, очнулась и тревожно сказала:

— Я боюсь, что супруг мой не совсем здоров, если так говорит со мной.

Граф слегка улыбнулся.

— Да, ты права, жена, — ответил он ей, — уже несколько недель, хотя я не говорил об этом ни полслова, чтобы не пугать тебя, — у меня шумит как-то странно в ушах, и я иногда чувствую прилив крови к вискам.

— О Годвин, мой милый муж! — воскликнула Гита с непроизвольной нежностью, — а я, слепая женщина, и не могла разгадать причины твоей странной, внезапной перемены ко мне! Я завтра же схожу к Хильде: она заговаривает все человеческие недуги.

— Оставь Хильду в покое, пусть она лечит молодых, а от старости нет заговоров и лекарств… Выслушай меня, Гита: я чувствую, что кончилась нить моей жизни и, как сказала бы Хильда, «Фюльгия предвещает мне скорое расставание со всей семьей…» Итак, молчи и слушай. Много великих дел совершил я в прошлом: я венчал королей, воздвигал престолы и стоял в Англии выше, чем все графы и таны вместе взятые. Не хотелось бы мне, Гита, чтобы дерево, посаженное с бурей и громом, орошаемое кровью, увяло и засохло после моей кончины.

Граф умолк на минуту, но Гита подняла свою гордую голову и сказала торжественно:

— Не бойся, что имя твое сотрется с лица земли или род твой утратит свое величие и могущество. Ты стяжал себе славу, Бог дал тебе детей, ветви посаженного тобой крепкого дерева будут еще зеленеть, озаренные солнцем, когда мы, его корни, сделаемся уже достоянием тления.

— Гита, ты говоришь, как дочь королей и мать отважных рыцарей, но выслушай меня, потому что тоска разрывает мне душу на части. Из наших сыновей, старший… увы!.. изгнанник, он, некогда прекрасный и отважный Свен… А твой любимец Вольнот — заложник при дворе врага нашего дома. Гурт чрезвычайно кроток, но я смело предсказываю, что он будет со временем знаменитым вождем: кто всех скромнее дома — смелее всех в боях. Но Гурт не отличается глубоким умом, а он так необходим в это смутное время; Леофвайн — легкомыслен, а Тостиг, к сожалению, слишком жесток и свиреп. Итак, жена, из шести сыновей один только Гарольд тверд, как Тостиг, и кроток, как Гурт, унаследовав ум и способности отца. Если король останется, как он оставался до сих пор, так неблагосклонен к своему родственнику, Эдуарду Этелингу, кто же будет стоять…

Граф, не докончив фразы, осмотрелся кругом и продолжал:

— Кто будет близко стоять к саксонскому престолу, когда меня уж не станет, как не Гарольд — любовь и опора сеорлов и гордость наших танов? Гарольд, который никогда не робел на собраниях Витана и оружие которого ни разу не знало поражения?

Сердце Гиты забилось, и щеки запылали ярким румянцем.

— Но, — продолжал Годвин, — я не столько боюсь наших внешних врагов, сколько зависти родственников. При Гарольде стоит Тостиг, алчный, но не способный удержать захваченное…

— Нет, Годвин, ты клевещешь на своего красивого и удалого сына.

— Жена, — воскликнул граф с угрозой, — слушай и повинуйся! Не много слов я еще успею произнести на земле! Когда ты споришь со мной, то кровь приливает мне к вискам, и глаза застилает непроглядным туманом.

— Прости меня, муж мой! — проговорила Гита.

— Я не раз упрекал себя, что не смог уделить хоть немного времени на образование наших сыновей, когда они были еще детьми. Ты же слишком гордилась их внешними достоинствами, чтобы следить за их внутренним развитием!.. Что было мягче воска — стало твердым, как сталь! Все те стрелы, которые мы небрежно роняем, судьба, наш противник, собирает в свой колчан; мы сами вооружили ее и теперь должны поневоле заслоняться щитом! Поэтому, если ты переживешь меня и если, как я предугадываю, между Гарольдом и Тостигом начнется распря… Заклинаю тебя памятью прошлых дней и уважением к моей могиле, считать разумным все, что решит Гарольд. Когда не станет Годвина, то слава его дома будет жить в этом сыне… Не забывай же моих слов. А теперь, пока еще не зашло солнце, я пройдусь по рядам, поговорю с купцами и выборными Лондона, польщу их женам… буду до конца предусмотрительным и бдительным Годвином.

Он тут же встал и вышел привычной твердой поступью; собака встрепенулась и кинулась за ним, а слепой сокол повернулся к дверям, но не тронулся с места.

Гита, склонив голову, смотрела задумчиво на багровое пламя, которое иногда мелькало сквозь голубой дым, размышляя о том, что сказал ей муж.

Прошло четверть часа после ухода Годвина, когда дверь отворилась; Гита подняла голову, думая, что идет кто-нибудь из ее сыновей, но вместо них увидела Хильду; две девушки несли за ней небольшой ящик. Вала знаком велела опустить его к ногам Гиты, после чего служанки с почтительными поклонами удалились из комнаты.

В Гите еще жили суеверия ее предков, датчан; испуг овладел ею, когда пламя озарило холодное, спокойное лицо Хильды и ее черную одежду. Однако же, несмотря на свои суеверия, Гите, почти не получившей образования и не умевшей разгонять скуку, нравились посещения своей почтенной родственницы. Она любила вспоминать улетевшую молодость в беседах о диких нравах и мрачных обрядах датчан; само чувство страха имело над ней ту особенную власть, которую имеют над маленькими детьми сказки о мертвецах.

Оправившись от испуга, она поспешно пошла навстречу гостье и сказала приветливо:

— Приветствую тебя! Путь до нас далек! Прежде чем предложить тебе закуску и вино, позволь мне приготовить для тебя ванну: купание так же полезно для пожилых людей, как сон для молодых.

Но Хильда отвечала отрицательно.

— Я сама могу дарить сон в обителях Валгаллы, — возразила она. — Вале не нужны ванны, которыми освежают себя смертные; вели подать мне кушанья и вина… Садись на свое место, королевская внучка, и благодари богов за прожитое время, которое одно лишь принадлежит тебе. Настоящее неподвластно и мимолетно, а будущее не дается даже во сне; прошедшее — вот наша собственность, и целая вечность не может заменить ту радость, которую дало нам уходящее мгновение.

Вала села в большое кресло Годвина, оперлась на посох и молчала несколько минут, погрузившись в размышления.

— Гита, — сказала она наконец, — где теперь твой муж? Я пришла сюда, чтобы пожать ему руку и взглянуть в его глаза.

— Он ушел в торговые ряды, а сыновей нет дома; Гарольд должен приехать к вечеру.

Торжествующая, едва заметная улыбка промелькнула на губах валы, но немедленно сменилась выражением печали.

— Гита, — проговорила она с расстановками, — ты, наверное, помнишь Бельсту, страшную деву ада? Ты наверняка ее видела или слышала о ней в молодости?

— Конечно! — с содроганием ответила Гита. — Я видела ее однажды, когда она, во время сильной бури, гнала перед собой свои мрачные стада… А отец мой видел ее незадолго до смерти; она мчалась по воздуху, верхом на седом волке… К чему этот вопрос?

— Не странно ли, — продолжала Хильда, уклоняясь от ответа, — что древние Бельста, Гейдра и Гулла смогли проникнуть в самые сокровенные тайники колдовства, хоть и употребили их на гибель человеческого рода? Я тоже старалась проникнуть в сокровенное будущее, но вопрошала норн отнюдь не для того, чтобы вредить врагам, а только с целью узнать участь близких, и мои предвещания сбывались только на горе и на погибель!

— Отчего же это, сестра? — спросила ее Гита с ужасом, смешанным с невольным восхищением, пододвигаясь поближе к вале. — Ведь ты же предсказала наше победоносное возвращение в Англию, и все это сбылось!.. Потом ты предрекла (и лицо Гиты засияло от гордости), что на челе Гарольда засияет со временем королевский венец!

— Первое предсказание, действительно, сбылось, но… — и Хильда, взглянув на принесенный ларчик, продолжала потом как будто про себя. — А этот сон Гарольда? Что предвещает он?.. Руны не повинуются мне, и мертвые молчат. Я вижу впереди только мрачный день, в котором любимая девушка будет навеки принадлежать ему… а далее… все мрак, густой и непроглядный. Но говори же, Гита: время тяжелее могильного камня давит на мое сердце.

Настало гробовое молчание. Потом вала, указывая на багровое пламя, заговорила снова.

— Присмотрись к этой борьбе между огнем и дымом! Дым поднимается серыми клубами и вырывается на волю, чтобы слиться там с блуждающими тучами. Мы можем проследить его рождение и падение… Это же совершается с человеческим разумом, который ничем не отличается от дыма; он стремится отуманить наш взгляд и возносится только для того, чтобы потом испариться! Пламя горит, пока не истощится топливо, а потом исчезает — неизвестно куда. Но хотя мы и не видим его, оно живет в воздухе, скрывается в камнях, в засохших стеблях, и одно прикосновение зажигает его; оно играет на болотах, собирается в небе, грозя нам молнией… согревает воздух… Оно — жизнь нашей жизни, стихия всех стихий. Гита! Огонь живет, он горит и исчезает, но не умирает никогда.

Вала снова замолкла, и опять обе женщины стали смотреть на пламя, которое играло на мрачном лице пророчицы.

Глава II

Граф Гарольд выехал в Лондон и, отправив войско вперед к отцу, свернул к римской вилле. Прошло несколько месяцев после его последнего свидания с Юдифью; он не слышал о ней никаких вестей. В то время они приходили с трудом; они приносились нарочными гонцами, прохожими или же просто переходили из уст в уста.

Занимаясь своими сложными делами, Гарольд безуспешно старался забыть девушку, жизнь которой — он это знал безо всяких предсказаний — была неразрывно связана с его жизнью. Препятствия, которые он признавал в душе несправедливыми, хотя и покорялся им из честолюбия, еще сильнее развили чувство этой единственной любви — той страсти, которая нередко, помимо его ведома, заставляла его стремиться к славе, переплетаясь с мечтами о могуществе.

Какой бы отдаленной и призрачной ни была надежда, она не угасала ни на один миг.

Законным наследником Эдуарда был его родственник, проживавший при германском дворе, человек очень добрый и давно уже женатый; слабое же здоровье короля Эдуарда не сулило долгого могущества. Гарольд очень надеялся, что наследник верховной власти, ценя сына Годвина как опору трона, испросит у священников разрешение, которого так не желал Эдуард и которого можно было добиться только королевским ходатайством.

Гарольд подъезжал к вилле с этой сладкой надеждой и в то же время со страхом, что сама Юдифь может разбить его мечты, став монахиней, и сердце его билось то тревожно, то радостно.

Он добрался до виллы, когда солнце, склоняясь к западу, ярко осветило грубые и темные столбы друидского капища; у жертвенника, как и несколько месяцев назад, сидела Юдифь.

Он соскочил с коня и взбежал на холм. Тихо прокравшись сзади к молодой девушке, он нечаянно споткнулся о могильный камень саксонского вождя. Но привидение рыцаря, созданное, быть может, его воображением, и пророческий сон давно уже исчезли из памяти Гарольда; в сердце не осталось суеверного страха, и все его чувства, после долгой разлуки, вылились в одно слово:

— Юдифь!

Девушка вздрогнула, обернулась и стремительно кинулась к нему в объятия.

Через несколько минут Юдифь тихонько освободилась и прислонилась к жертвеннику.

С тех пор, как Гарольд видел ее в последний раз в покоях королевы, Юдифь сильно изменилась: она стала очень бледна и сильно похудела. Сердце Гарольда сжималось при взгляде на нее.

— Ты тосковала, бедная, — печально произнес он, — а я, всегда готовый пролить свою кровь ради твоего счастья, был так далеко отсюда!.. Я был даже, наверное, причиной твоих слез?

— Нет, Гарольд, — кротко отвечала Юдифь, — ты никогда не был причиной моего горя, наоборот, утешением… Но я была больна, и Хильда напрасно истощала свои руны и чары. Теперь мне стало лучше, и с тех пор как возвратилась желанная весна, я любуюсь по-прежнему цветами, слушаю пение птиц.

— Королева не мучила тебя своими уговорами отказаться от мира?

— Она?.. О нет, Гарольд. Меня терзало горе… Гарольд, возврати данное мной слово! Наступило время, о котором говорила мне тогда королева… Я желала бы иметь крылья, чтобы улететь далеко-далеко и найти покой.

— Так ли это, Юдифь? Найдешь ли ты покой там, где мысль обо мне будет тяжким грехом?

— Я никогда не буду считать ее грехом. Разве твоя сестра не радовалась, принося жертвы за тех, кого любила?

— Не говори мне о сестре! — воскликнул он, стиснув зубы. — Смешно твердить о жертвах тому, чье сердце ты сама разрываешь на части! Где Хильда? Я желал бы немедленно видеть ее.

— Она пошла к твоему отцу с какими-то подарками, и я поднялась на холм, чтобы встретить ее.

Граф сел около девушки, схватил ее руку и заговорил с ней. С горем заметил он, что мысль об одинокой, уединенной жизни крепко запала ей в сердце и что его присутствие не смогло разогнать глубокой грусти; казалось, будто юность оставила ее, и наступило время, когда она уже могла сказать: «На земле нет больше радостей!»

Никогда он не видел ее в подобном настроении; ему было и грустно, и горько, и досадно. Он встал, чтобы удалиться; ее рука была холодна и безжизненна, а тело заметно сотрясала нервная дрожь.

— Прощай, Юдифь, — сказал он, — когда я вернусь из Виндзора, то буду опять жить в своем старом поместье; мы будем снова видеться.

Юдифь склонила голову и неслышно прошептала что-то.

Гарольд сел на коня и отправился в город. Удаляясь от пригорка, он несколько раз оборачивался, но Юдифь неподвижно сидела на том же месте, не поднимая глаз.

Граф не видел тех жгучих, неудержимых слез, которые текли по лицу бедной девушки, не слышал ее голоса, взывающего с чувством невыносимой скорби: Воден! Пошли мне силу победить мое сердце!

Солнце уже давно зашло, когда Гарольд подъехал к дому отца. Вокруг там и сям виднелись дома и шалаши мастеров и торговцев. Графский дом тянулся до самого берега Темзы; к нему прилегало множество очень низких и грубых деревянных строений, в которых размещалось немало доблестных воинов и старых верных слуг.

Гарольд был встречен радостными криками нескольких сотен людей, из которых каждый оспаривал честь подержать ему стремя. Он прошел через сени, где толпилось большое количество народа, и быстро вошел в комнату, где застал Хильду, Гиту и старика отца, только что возвратившегося из обхода.

Уважение к родителям было одним из самых выдающихся свойств характера саксов, тогда как, непочтение к ним считалось величайшим пороком норманнов.

Гарольд почтительно подошел к отцу. Старый граф положил руку ему на голову и благословил, а потом поцеловал в щеку и лоб.

— Поцелуй же и ты меня, милая матушка! — проговорил Гарольд, подойдя к креслу Гиты.

— Поклонись Хильде, сын, — сказал старый Годвин, — она принесла мне сегодня подарок; но ожидала тебя, чтобы передать его на твое попечение. На тебя возлагается ответственность хранить этот заветный ларчик и открыть его…

— Где и когда, сестра?

— Ровно на шестой день твоего прибытия во дворец короля, — ответила пророчица. — Отворив его, вынь из него одежду, сотканную для графа Годвина по приказу Хильды… Ну, Годвин, я пожала искренно тебе руку, взглянула в твои глаза, и мне пора домой.

— Нет, это невозможно, — торопливо возразил гостеприимный граф, — любой путник всегда имеет право провести у меня сутки, требовать себе и пищу, и постель. Неужели ты способна оскорбить нас и уйти, не присоединившись к нашей семейной трапезе и не переночевав в моем доме?.. Мы старые друзья, провели вместе молодость, и твое лицо напоминает мне о прежних, исчезнувших днях.

Но Хильда отрицательно покачала головой с выражением дружеской нежности, которое было тем более заметно, что оно проявлялось у нее чрезвычайно редко и было несовместимо со строгим характером. Слеза смягчила взор ее и резкое очертание губ.

— Сын Вольнота, — ласково проговорила она, — не под твоим кровом должен обитать вещий ворон. Со вчерашнего вечера я не вкушала пищи, и сон не сомкнет моих глаз в эту ночь. Не бойся: мои люди прекрасно вооружены, да к тому же не родился еще тот человек, который посягнул бы на могущество Хильды.

Взяв Гарольда за руку, она отвела его в сторону и шепнула:

— Я желала бы поговорить с тобой до моего ухода!

Дойдя до порога приемной, Хильда три раза подряд обмахнула его своим волшебным посохом, приговаривая на датском языке:

Мотайся с клубка, нитка,

Мотайся без узлов,

Наступит час отдыха от трудов

И мир после волнений.

— Погребальная песня! — проговорила Гита, побледнев от ужаса.

Хильда и Гарольд безмолвно прошли сени, где служители валы, с оружием и факелами, быстро вскочили с лавок; и вышли на двор, где конь пророчицы фыркал от нетерпения и бил копытом землю.

Хильда остановилась посередине двора и сказала Гарольду.

— На закате расстаемся и на закате снова увидимся… Смотри: солнце зашло, загораются звезды, тогда взойдет звезда еще больше и ярче всех! Когда, открыв ларчик, ты достанешь из него готовую одежду, вспомни о Хильде и знай, что она будет стоять в эту минуту над могильным курганом саксонского вождя… И из этой могилы выйдет и загорится для тебя заря будущего.

Гарольду хотелось поговорить с ней о Юдифи; но какой-то необъяснимый страх овладел его сердцем и сковал язык; он стоял безмолвно у широких ворот отцовского дома. Вокруг горели факелы и бросали свет на суровое лицо Хильды. Но огни и слуги уже исчезли во мраке, а он еще стоял в раздумье у ворот, пока Гурт не нарушил его одиночества, подъехав на взмыленной лошади. Он обнял Гарольда и сказал ему ласково:

— Как же это мы разъехались; зачем ты послал вперед свою дружину?

— Я расскажу тебе это после, Гурт, а теперь ответь: не был ли отец болен? Меня очень беспокоит его вид!

— Он не жаловался ни на какую боль, — ответил ему Гурт, невольно пораженный, — но я припоминаю, что в последнее время он очень изменился, стал часто гулять и брал с собой собаку или старого сокола.

Гарольд, глубоко опечаленный, пошел назад; он застал отца в той же приемной зале, в том же парадном кресле. По правую руку от него сидела Гита, а несколько ниже — Тостиг и Леофвайн, которые вернулись с медвежьей травли и шумно разговаривали. Вокруг толпились таны. Гарольд не спускал глаз с лица старого графа и заметил с испугом, что он, не обращая никакого внимания на этот шум, сидел, склонив голову, со своим старым соколом.

Глава III

С тех пор как английский престол занял дом Седрика, ни один вассал не въезжал еще с такой пышностью в Виндзор, с какой явился Годвин.

Все таны, преданные Англии, присоединились к его свите, обрадовавшись случаю доказать ему свое уважение. Большая часть из них состояла из стариков, так как молодые люди все еще были привержены к норманнам.

Священников почти не было: они придерживались норманнских обычаев и разделяли негодование Эдуарда на Годвина за его приверженность саксонской вере и за то, что он не основал ни одного храма. Со старым эрлом ехали только самые просвещенные из них, поступавшие так согласно своим принципам, а не ханжи, старавшиеся казаться лучше, чем они есть на самом деле.

В двух милях от нынешнего великолепного Виндзорского дворца стояло грубое здание, построенное из дерева и римских кирпичей; тут же находился и недавно отстроенный храм.

Заслышав топот коней въезжающей во двор свиты Годвина, король прервал свои благочестивые размышления над священными изображениями и обратился к окружающим его монахам с вопросом:

— Что это за войско вступает в ворота нашего дворца в это мирное время?

Кто-то из них глянул в окно и ответил со вздохом:

— Да, государь; во двор действительно въезжает целое войско под предводительством твоих и наших врагов!

— Что же, — пробормотал ученый старец, с которым мы уже раньше знакомили читателя, — ты, вероятно, подразумеваешь под словом «враги» безбожного графа Годвина и его сыновей?

Король нахмурил брови.

— Неужели они привели с собой такую громадную свиту? Это скорее походит на хвастовство противника, чем на преданность вассала.

— Ах, — сокрушался один из священников, — я опасаюсь, что эти люди задумали недоброе; они способны…

— Оставьте опасения! — возразил Эдуард с величавым спокойствием, заметив, что его гости побледнели от страха; хотя он и был слаб и нерешителен, но его нельзя было назвать трусом.

— Не беспокойтесь за меня, отцы мои, — продолжал он решительно, — я уповаю на милосердие Божие.

Монахи переглянулись с насмешливой улыбкой; они боялись не за него, а лично за себя.

Альред, эта единственно твердая и сильная опора разрушавшегося саксонского язычества, вмешался в разговор.

— Не совсем порядочно с вашей стороны, братья, обвинять тех, кто хочет доказать всеми способами свое усердие государю; больше всех король должен отличить того, кто приводит к нему наибольшее число верноподданных.

— С твоего позволения, брат Альред, — перебил его Стиганд, имевший основание не заступаться за Годвина, — каждый верноподданный приносит с собой голодный желудок, который, разумеется, приходится наполнять; а ведь король не может растратить всю свою казну на гостей. Если бы я мог, то посоветовал бы своему государю обмануть хитрую лисицу Годвина, которому так хочется похвастаться значительным числом своих приверженцев.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, отец мой, — проговорил король, — и одобряю твою мысль. Этот дерзкий граф не будет торжествовать; мы докажем ему, что напрасно он гордится своей громадной свитой. Наше нездоровье послужит предлогом, чтобы не явиться на пир… Да и к чему пиршества именно в этот день? Это совершенно излишне. Гюголайн, предупреди Годвина, что мы будем поститься до вечера и только тогда подкрепим наше бренное тело яйцами, хлебом и рыбой. Попроси его с сыновьями разделить эту скромную трапезу.

И король откинулся на спинку кресла с глухим смешком. Монахи изо всех сил стали подражать ему, пока Гюголайн, очень обрадованный тем, что избавился от приглашения на «скромную трапезу», выходил из приемной.

— Годвину и его сыновьям все-таки оказана честь, — заметил Альред со вздохом, — но зато остальные графы и таны станут сожалеть, что короля не будет на пиру.

— Я отдал приказание, и оно должно исполниться! — ответил Эдуард очень сухо и холодно.

— А молодые графы будут унижены! — воскликнул монах с глубоким злорадством. — Вместо того, чтобы сидеть за столом рядом с королем, им придется прислуживать ему в качестве простых слуг.

— Да, — произнес тот же ученый старец, — хотелось бы мне видеть это со стороны!.. Этот Годвин действительно опасный человек! Я советую королю не забывать об участи, постигшей его брата.

Король вздрогнул с невольным ужасом и закрыл лицо руками.

— Как ты смеешь напоминать об этом! — негодующе воскликнул Альред. — Разве ты можешь при отсутствии улик говорить с такой уверенностью?

— Улик! — повторил глухим тоном король. — Тот, кто не останавливается перед убийством, тот не отступит и перед вероломством! Доказательств, конечно, не было, зато Годвин не выдержал ни одного испытания на грозном Божьем суде; нога его не переступила через борозду плуга, а рука не брала каленого железа. Да, почтенный отец, ты напрасно напомнил об этом кровавом случае! Глядя на Годвина, мне будет казаться, что я вижу за ним окровавленный труп Альфреда!

Король взволнованно вскочил и стал быстро ходить по комнате. Потом махнул рукой, давая этим понять, что аудиенция окончена. Все тотчас же ушли, кроме Альреда, который тихонько подошел к Эдуарду.

— Гони от себя эти мрачные мысли, государь! — кротко сказал он ему. — Прежде чем ты обратился к Годвину за поддержкой и венчался с его дочерью, тебе было известно, кто его винил и кто его оправдывал. Ты знал, что чернь его подозревала, а дворянство оправдало. Теперь уж поздно выказывать ему такое недоверие, тем более, что время его уже близится к концу.

— Гм! Ты хочешь, чтобы я предоставил Богу вершить над ним суд: пусть же будет по-твоему! — ответил король.

Он резко отвернулся, и это заставило Альреда удалиться из комнаты.

Глава IV

Тостиг страшно возмущался, когда выслушал весть Гюголайна, и перестал кипятиться только после строгого приказа отца. Но старый граф долго не мог забыть, как Тостиг издевался над Гарольдом, что, вот, мол, могущественному графу Гарольду придется прислуживать как простому слуге. С тяжелым сердцем пошел Годвин к королю Эдуарду и был принят им сухо.

Под королевским балдахином стояли два кресла: для короля и Годвина, а Тостиг, Леофвайн, Гурт и Гарольд должны были встать за ними. Древний саксонский обычай требовал, чтобы молодые прислуживали старикам, а простые вожди — королям.

Годвин, уже выведенный из себя сценой между сыновьями, еще больше огорчился при виде холодности своего государя. Естественно, что человек чувствует некоторую привязанность к тем, кому он оказывал услуги; Годвин же возвел Эдуарда на трон, и никто на мог обвинить его в непочтительности к королю. Несмотря на то, что власть Годвина была очень велика, едва ли кто-нибудь решился бы утверждать, что для Англии было бы хуже, если бы Годвин стал сильнее влиять на короля, а монахи и норманны меньше пользовались бы милостью.

Итак, гордое сердце старого графа тяжко страдало в эту минуту. Гарольд, особенно сильно любивший отца, наблюдал за малейшей переменой в его лице; он видел, что оно покрылось нездоровым, зловещим румянцем и что старик делает над собой невероятные усилия, чтобы спокойно улыбнуться.

Король отвернулся и потребовал вина. Гарольд поспешил поднести ему кубок, причем поскользнулся одной ногой, но все-таки устоял на другой, что вновь подало Тостигу повод поглумиться над неловкостью брата.

Годвин заметил это и, желая дать обоим сыновьям легкий урок, сказал добродушно.

— Видишь, Гарольд, как одна нога выручила другую; так и один брат должен помогать другому!

Эдуард поднял голову.

— Да, так теперь помогал бы мне Альфред, если бы ты не лишил меня этой помощи, Годвин, — проговорил король.

Этих слов было достаточно, чтобы переполнить чашу терпения Годвина: щеки его еще больше покрылись румянцем, и глаза налились кровью.

— О Эдуард! — воскликнул он. — Ты уж не в первый раз намекаешь на то, что я погубил Альфреда!

Король не ответил.

— Пусть же этот кусок хлеба встанет мне поперек горла, — громко воскликнул взволнованный Годвин, — если я виноват в смерти твоего брата!

Но едва он успел прикоснуться к королевскому хлебу, как взгляд его потух; какой-то хриплый звук вылетел из груди, и он рухнул на пол, как подкошенный. Гарольд и Гурт торопливо бросились к отцу и подняли его. Гарольд с отчаянием прижал его к себе и звал по имени, но Годвин уже не слышал сыновей.

— Это суд Божий… Унесите его! — произнес король. Он встал из-за стола и с печальной торжественностью удалился.

Глава V

Пятеро суток лежал Годвин без сознания, и Гарольд не отходил от его постели. Доктора не решались пустить ему кровь, потому что это было во время полнолуния. Они смачивали ему виски отваром из пшеничной муки и молока, положили на грудь свинцовую дощечку с таинственными рунами; но все это не помогло, и светила науки потеряли надежду привести пациента в сознание.

Нельзя описать, какое действие произвело при дворе это грустное происшествие, а в особенности — предшествовавшая суета. Слова короля, сказанные Годвину за столом, переходили из уст в уста. Народ уже не сомневался больше, что Годвин был убийцей Альфреда, потому что он не смог проглотить тот кусок хлеба, которым хотел доказать свою невиновность, тогда было принято испытывать подозреваемого именно куском хлеба: если они проглатывали его не морщась, то считались невиновными, в противном же случае вина их признавалась доказанной.

К счастью, Гарольду ничего не было известно об этих толках. Утром шестого дня ему показалось, что больной шевелится. Он поспешно откинул полог кровати: старый граф лежал с широко открытыми глазами, и багровый румянец уступил место страшной бледности.

— Как ты чувствуешь себя, мой дорогой отец? — спросил Гарольд.

Годвин улыбнулся и хотел что-то сказать, но не смог. Он собрал последние силы, чтобы приподняться и сжать руку Гарольда, затем упал к сыну на грудь и испустил дух.

Гарольд тихо опустил безжизненное тело на подушки, закрыл отцу глаза, поцеловал холодные губы и, смиренно преклонив колена, стал усердно молиться за упокой его души. Окончив молитву, он сел и закрылся плащом.

В это самое время в комнату вошел Гурт, который проводил немало времени с Гарольдом у постели отца.

Тостигу было некогда разделять их заботы: предвидя смерть Годвина, он хлопотал, чтобы занять его место в Эссексе. Увидев Гарольда, сидящего, как статуя, и с закрытым лицом, Гурт догадался, что все кончено; он взял со стола лампу и долго смотрел на лицо мертвеца.

Казалось, будто Годвин помолодел после смерти; морщины на его лице исчезли без следа, а на губах застыла блаженная улыбка.

Гурт, как и Гарольд, поцеловал усопшего, потом сел на полу возле старшего брата и безмолвно припал к его плечу. Обеспокоенный неподвижностью брата, он заглянул ему в лицо; по нему струились слезы.

— Утешься, бедный брат! — проговорил он нежно. — Отец наш славно жил, и его желания исполнены. Посмотри, как спокойно его лицо, Гарольд!

Гурт взял Гарольда за руку и повел, как ребенка. Взгляд Гарольда упал нечаянно на ящик, принесенный Хильдой, и какая-то странная, нервная дрожь пробежала внезапно по всему его телу.

— Сегодня, как мне помнится, идет уже шестой день после поездки в Виндзор? — обратился он к Гурту.

— Да, это верно.

Не медля ни минуты, Гарольд открыл сундучок; в нем был белый саван и какая-то рукопись. Он развернул ее; она заключала следующее.

«Слава Гарольду, сыну Годвина Великого и Гиты, урожденной принцессы! Выслушав Хильду, ты знаешь теперь, что глаза ее проникают в будущее. Склонись перед ней и не доверяй мудрости, способной объяснить только обыденные вещи. Подобно храбрости воина и пению менестреля, мудрость пророчицы не от мира сего; она изменяет течение времени и превращает воздух в материю. Преклонись перед Хильдой. Из могилы вырастают цветы, а из горя — радость.»

Глава VI

Передняя дома Годвина была полна посетителями, которые пришли справиться о здоровье старого графа. Гурт вышел к ним и пригласил взглянуть в последний раз на героя, который восстановил на саксонском престоле род Седрика. Гарольд стоял безмолвно у изголовья покойника; много слез пришлось ему видеть в этот день и слышать множество горестных вздохов. Некоторые из танов, лишь наполовину верившие, что Годвин был убийцей Альфреда, шептали друг другу:

— Кто умирает с такой улыбкой, не может быть замешан в убийстве.

Дольше всех у покойника оставался граф Мерции Леофрик. Когда все остальные удалились, он схватил руку усопшего и сказал:

— Старый враг, мы постоянно соперничали с тобой — и в Витане, и на поле брани; но немного найдется друзей у Леофрика, которых он оплакивал так же искренно, как тебя! Англия снисходительно отнесется к твоим грехам, как бы велики они ни были, потому что сердце твое билось только для Англии, и разум твой заботился только об ее благе.

Гарольд приблизился к Леофрику и обнял его. Это очень растрогало доброго старика: он положил свои дрожащие руки на голову Гарольда и благословил молодого графа.

— Гарольд, — сказал он, — ты наследник славы и могущества отца; пусть же его враги станут твоими друзьями. Преодолей свое горе — этого требуют отечество, честь твоего дома и память покойного. Я знаю, что многие уже строят козни против тебя и твоего рода; ходатайствуй у короля, чтобы он признал твои права на графство умершего отца; я поддержу тебя перед Витаном.

Молодой человек встал и с чувством пожал руку Леофрика, а затем воскликнул, поднося ее к губам.

— Пусть наши дома пребывают в мире отныне и навеки!

Самонадеянный Тостиг сильно ошибался, предполагая, что часть партии Годвина согласится отдать ему преимущество перед Гарольдом. Не меньше ошибались и жрецы, воображавшие, что со смертью Годвина перестанет расти могущество его дома. Не один Витан говорил в пользу Гарольда; вся Англия сознавала, что Гарольд — единственный человек, которому король смело может доверять. Сам Эдуард не относился к Гарольду враждебно, а, напротив, чрезвычайно ценил и уважал его.

Вскоре Гарольд был провозглашен графом Эссекским и немедленно стал выбирать человека, которому мог бы передать свое прежнее графство. Преодолев свою ненависть к Альгару, он решил поставить на свое место его; несмотря на большие недостатки Альгара, он был все-таки самым подходящим преемником Гарольда. К тому же его избрание избавило бы государство от огромной опасности, так как он, в пылу гнева, соединился с королем Гриффитом Валлийским, самым грозным врагом Англии.

Дом Леофрика, владевший теперь сильнейшими уделами, Мерцией и страной восточных англов, стал могущественнее дома Годвина; потому что в последнем только Гарольд владел значительным графством, братья же Гарольда получили прежние небольшие графства. Но не имей он даже графства, Гарольд все равно стал бы первым в Англии благодаря своему уму и характеру. Он сам по себе был настолько значителен, что не нуждался ни в каком пьедестале.

Наследник дома всегда получает в глазах света больше значения, чем его предшественник, если только он сумеет поддержать это значение и воспользоваться им. Продолжая дело, начатое прежде него, он не рискует ежеминутно сталкиваться с врагами или подвергаться несправедливым упрекам.

Так и Гарольд был избавлен от врагов, стоявших на пути отца, и его имя было незапятнано. Даже Тостиг должен был вскоре сознаться, что Гарольд имел перед ним большое преимущество, и уступить ему дорогу. Он убедился, что все могущество дома Годвина сосредоточивалось лишь в Гарольде и что без его помощи он, Тостиг, никогда не сможет удовлетворить свое честолюбие.

— Отправляйся в свое графство, Тостиг, — сказал ему Гарольд, — и не жалей, что Альгара предпочли тебе. Подумай, что было бы неприлично, если бы мы забрали в наши руки все владения Англии. Постарайся всеми силами заслужить любовь своих вассалов. Как сын Годвина, ты со временем можешь добиться многого, если только будешь поступать благоразумно и не торопясь. Надейся на Гарольда и на себя тоже: тебе недостает лишь терпения и настойчивости, чтобы быть равным первому графу Англии. Перед телом отца я дружески обнял его врага; так давай ради его светлой памяти будем любить друг друга!

— Я не буду больше враждовать, — ответил Тостиг покорно и спокойно уехал в свое графство.

Глава VII

Хильда стояла на холме, любуясь заходом солнца. Невдалеке от нее сидела Юдифь и лениво чертила по воздуху неизвестные знаки. Молодая девушка сделалась еще бледнее с тех пор, как в последний раз видела Гарольда, а в ее взглядах выражались то же безразличие и безысходная грусть.

— Видишь, милая, — обратилась к ней Хильда, — солнце опускается в бездну, где царствует Рана и Эгирь; но на следующее утро оно снова появится из золотых ворот востока. А ты, едва вступив на жизненный путь, воображаешь, что солнце, скрывшись за горизонтом, никогда больше не обрадует нас своим сиянием; в ту минуту, когда мы разговариваем, утро твое приближается, и мрачные тучи расходятся.

Рука Юдифи медленно опустилась; она тревожно взглянула на пророчицу.

— Хильда, ты жестока! — сказала она почти гневно, между тем как ее щеки зарделись ярким румянцем.

— Я не жестока, это судьба, — ответила вала. — Но люди не называют судьбу жестокой, когда она улыбается им; зачем же ты упрекаешь меня в жестокости, если я предвещаю тебе радость?

— Для меня уже не существует радости! — горестно возразила Юдифь.

Немного помолчав, она продолжала, понизив голос.

— Я должна высказать, что теперь у меня на душе, Хильда… слушай. Я упрекаю тебя, что ты испортила всю мою жизнь, вскружив мне голову своими суеверными бреднями…

— Продолжай, — произнесла Хильда спокойно.

— Разве ты не говорила мне постоянно, будто моя жизнь и судьба тесно связаны с существованием… с судьбою Гарольда? Если бы ты не уверяла меня в этом, я никогда бы не стала любоваться выражением его лица и дорожить каждым его словом, будто сокровищем… я не смотрела бы на него, как на часть самой себя, я с радостью вступила бы в монастырь… и мирно сошла бы в могилу… А теперь, теперь, Хильда…

Молодая девушка замолчала.

— Ты ведь хорошо знала, — начала она снова, — что обольщаешь мое сердце несбыточными надеждами, что закон навечно разлучит нас, что любить его — преступление.

— Что против вас будет закон, это мне было известно, — ответила Хильда, — но закон безумцев есть то же, что паутина, сотканная для крыльев птицы. Ты действительно родня Гарольду, но родство это очень дальнее и, что бы ни говорили священнослужители, но союз ваш должен осуществиться, как только настанет день, предопределенный для него. Не печалься же, Юдифь: любовь твоя к Гарольду не преступление, и все препятствия к вашему счастью будут устранены.

— Хильда, Хильда, да я готова с ума сойти от радости! — вскричала Юдифь в упоении, и восторг, испытываемый ею, так преобразил ее лицо, что Хильда невольно отступила от Юдифи как от небесного видения.

— Но эти препятствия не скоро устранятся, — заметила вала.

— Что за беда? — воскликнула Юдифь. — Я ничего не требую от судьбы, кроме надежды… Я буду счастлива, если сделаюсь его женой даже на краю могилы!

— Если так, то взгляни: вот занимается заря твоей новой жизни! — сказала Хильда.

Юдифь обернулась и увидела между столбами языческого храма Гарольда. Видно было, что он еще не совсем оправился от постигшего его удара; но поступь его была так же тверда, как и прежде, а осанка сделалась более уверенной.

— Исполнилось мое предсказание, что мы скоро увидимся после заката солнца, Гарольд, — сказала Хильда.

— Вала, — сурово возразил Гарольд, — я не буду отрицать твоих предсказаний, ибо как отрицать могущество, корни которого нам неизвестны? Но прошу тебя, Хильда, не принуждать меня… Я люблю иметь дело с естественными предметами и чуждаюсь сверхъестественного; вообще — всего, чего мой ум не в состоянии постичь. Я иду прямо, безо всяких хитростей.

Пророчица посмотрела на графа задумчивым взглядом, который выражал благоговение и грусть, но не сказала в ответ ни слова. Гарольд продолжал:

— Оставь мертвых в покое, Хильда… они не смогут повлиять на нашу судьбу. С тех пор, как мы виделись в последний раз, дорогая Юдифь, я перешагнул не только через глубокую пропасть, но и через могилу. Ты плачешь, Юдифь? О, твои слезы — лучшее утешение для меня! Хильда, выслушай меня: я люблю твою внучку, люблю ее с того дня, когда впервые взглянул в ее голубые глаза, и она тоже любит меня. Я расстался с ней, потому что закон против нашего брака, но и в разлуке мы оба знали, что наша любовь никогда не угаснет; кроме меня, никто не будет мужем Юдифи, и, кроме нее, никто не сделается моей женой. Теперь я могу свободно располагать собой, и, вследствие этого, я пришел, чтобы сказать тебе, Хильда, в присутствии Юдифи: «Позволь нам надеяться… что мы когда-нибудь еще соединимся узами брака!» Я думаю, что со временем на английский престол взойдет король, который не будет слепо следовать советам монахов и даст нам разрешение на брак с твоей внучкой. Может быть, до этого еще долго, но ничто не испугает нас: мы молоды, и можем ждать, а любовь терпелива.

— О да, Гарольд, — воскликнула молодая девушка, — мы будем ждать.

— Разве я не говорила тебе, — торжественно сказала вала, — что судьба Юдифи неразрывно связана с твоей?.. Поверь, что я употребила все свои знания на то, чтобы проследить судьбу моей внучки, и знай: хоть не скоро, но настанет день, когда ты достигнешь высшей ступени славы и вместе с тем навсегда соединишься с Юдифью. Это случится в день твоего рождения, который постоянно приносит тебе счастье. Напрасно жрецы борются против звезд: что написано в них, то несомненно верно… так надейтесь же, дети, и не унывайте!.. Я соединяю не только ваши руки, но и ваши души.

Взгляд Гарольда засветился счастьем, когда он взял руку своей невесты; но она невольно содрогнулась и крепко прижалась к нему, как бы ища у него защиты. На мгновение ей показалось, что она видит перед собой лицо того, кого, веря предсказанию Хильды, ей суждено было увидеть еще раз в жизни; в ее воображении промелькнула статная, но вместе с тем грозная фигура Вильгельма Норманнского. Но когда Гарольд прижал ее к себе, ее минутный страх уступил место невыразимому счастью.

Хильда положила одну руку на их головы, подняла другую к звездному небу и проговорила с глубоким чувством:

— Приглашаю вас, невидимые силы природы, создавшие в наших сердцах любовь, быть свидетелями обручения этих молодых людей! И вы, звезды и воздух, будьте участниками этого торжества! Пусть души обрученных будут вечно жить вместе, пусть они разделят друг с другом и горе, и радость! Когда же наступит день их соединения, то вы, звезды, воссияйте светло и безмятежно над их брачным ложем!

Во всем своем блеске взошла луна, соловей пел в кустах, а на могиле сына Седрика стояли рука об руку жених и невеста.

Часть шестая

ЧЕСТОЛЮБИЕ

Глава I

Велика была радость Англии. Эдуард послал Альреда ко двору германского императора за своим родственником и одноплеменником, Эдуардом Этелингом, сыном Эдмунда Железное Ребро. Его еще в детстве, вместе с братом Эдмундом, Канут Великий отдал на воспитание своему вассалу, королю Швеции; говорят, хотя и бездоказательно, что Канут Великий хотел их тайно умертвить. Однако король шведский отправил братьев к венгерскому двору, где они были приняты с большим почетом. Эдмунд умер молодым и бездетным; но Эдуард женился на дочери немецкого императора и на протяжении царствования Гарольда Косалана, Гардиканута и Эдуарда Исповедника был забыт до тех пор, пока Эдуард не призвал его в Англию как своего законного наследника.

Велика была всеобщая радость.

Огромная толпа, встречавшая прибывших, еще наводняла улицы, когда из старого лондонского дворца, где разместился Этелинг с своим семейством, вышли два тана.

Одним из них оказался наш старый знакомый Годрит, друг Малье де Гравиля, а другой, одетый в саксонскую полотняную тунику, широкий плащ и украшенный массивными золотыми браслетами, был Вебба, кентский тан, исполнявший посольскую миссию графа Годвина к королю Эдуарду.

— Черт возьми, — воскликнул Вебба, утирая пот со лба, — поневоле вспотеешь, когда приходится протискиваться сквозь такую толпу. Я не согласился бы жить в Лондоне даже за все сокровища короля Эдуарда! В моем горле сухо как в раскаленной печи… Слава тебе, Господи! Вон виднеется какая-то харчевня: пойдем туда и выпьем по кружке эля.

— Нет, друг мой, — ответил Годрит с оттенком презрения, — здесь не место для людей нашего звания. Потерпи немного: мы сейчас дойдем до моста и там найдем хорошую компанию и приличный стол.

— Ну, так и быть, — вздохнул Вебба, — веди меня, куда хочешь… Утешусь мыслью, что немного познакомлюсь с этим ужасным городом и будет, по крайней мере, что рассказать своей жене и сыновьям.

Годрит, который хорошо знал Лондон, насмешливо улыбнулся.

Оба молча продолжали путь; лишь изредка Вебба испускал гневные возгласы, когда кто-нибудь нечаянно толкал его в бок, или таял от счастья при виде фокусника, выделывавшего удивительные трюки на площади.

Наконец они добрались до маленьких рестораций, которые были расположены по левую сторону Большого моста и пользовались огромной популярностью.

Между ними и рекой находился луг, на котором росли небольшие, подстриженные деревья, соединенные виноградными лозами. Под ними были расставлены столы и стулья. Тут постоянно толпилось такое множество посетителей, что нашим друзьям очень трудно было бы чего-нибудь добиться, если бы Годрит не пользовался особым уважением слуг. Он приказал поставить стол на самом берегу и подать самые лучшие кушанья и вина, из которых многие были совершенно незнакомы Веббе.

— Это что же за птица? — проворчал он.

— О, какой ты счастливец, да тебе попался фригийский фазан! Когда ты съешь его, я предложу отведать мавританский пудинг из яиц и икры, которая достается из внутренностей карпов… Здешние повара великолепно готовят это блюдо.

— Мавританский пудинг! Помилуй меня, Боже! — восклицал Вебба, рот которого был набит фазаньим мясом. — Каким это образом мавританские деликатесы могли войти в употребление на христианском острове?

Годрит расхохотался.

— Да ведь здешние повара все мавры, и лучшие лондонские певцы тоже из мавров. Вот, взгляни туда: видишь этих представительных сарацинов?

— Почему же ты называешь этих людей представительными? — тихо проворчал Вебба. — Разве только потому, что они черномазые, как обгорелые пни? Кто же они такие?

— Богатые торговцы, которые возвысились благодаря продаже молодых и хорошеньких девушек.

— Вместе с этим усилился наш позор! — гневно воскликнул Вебба. — Этот постыдный торг унижает нас в глазах иностранцев!

— Так говорит Гарольд, и то же проповедуют все наши жрецы, — проговорил Годрит. — Но ты-то, приверженец старых обычаев, постоянно насмехающийся над моим норманнским платьем и короткими волосами, тебе совестно осуждать то, что заведено еще чуть ли не Седриком.

— Гм! — пробурчал кентиец, очевидно, очень смущенный подобными словами. — Я чту, разумеется, старинные обычаи, они самые лучшие… И торговля людьми имеет, вероятно, разумное начало, которое безусловно оправдывает ее, но которого я, к сожалению, не понимаю.

— Ну, Вебба, как тебе Эдуард Этелинг? — спросил его Годрит, переменив тему разговора. — Он ведь принадлежит к древнему королевскому роду?

Кентский тан совершенно смутился и, чтобы скрыть это, поспешно схватил большую кружку эля, который ценил больше всех остальных напитков.

— Гм! — глухо промычал он, подкрепившись. — Наследник говорит по-английски хуже Исповедника, а сынок его, Эдгар, не знает ни одного английского слова. Потом эти его немецкие телохранители… Бр-р-р! Если б я раньше знал, что это за люди, то я бы поберег и себя, и коней и не мчался так в Дувр, чтобы проводить их сюда. Я слышал, будто Гарольд, этот всеми уважаемый граф, убедил короля пригласить их; а все, что делает Гарольд, идет на пользу родному отечеству.

— Это так, — подтвердил Годрит.

Несмотря на свою приверженность к норманнскому платью и обычаям, в душе он был саксом и высоко ценил Гарольда, который сделался не только образцом для саксонской знати, но и любимцем простого народа.

— Гарольд доказал, что он ставит Англию выше всего, — продолжал Годрит, — убедив короля Эдуарда вызвать сюда наследника; не надо забывать, что граф сделал все это в ущерб себе.

С момента, когда Вебба упомянул о Гарольде, двое богато одетых мужчин, сидевших немного в стороне и закутанных в плащи так, что их лиц совсем не было видно, обратили внимание на разговор.

— Что же теряет граф? — поспешно спросил Вебба.

— Какой ты простофиля! — заметил ему Годрит. — Да представь себе, что король Исповедник не признал бы Этелинга своим прямым наследником, а потом неожиданно отправился бы на тот свет… Кто же тогда, по-твоему, должен бы был вступить на английский престол?

— Ей-богу, я ни разу не подумал об этом! — сознался Вебба, почесав в затылке.

— Успокойся: очень многие об этом не думали. И скажу тебе, что мы не избрали бы никого, кроме Гарольда!

Один из двух мужчин хотел было вскочить, но товарищ удержал его.

— Но мы же избирали до сих пор королей исключительно из датского королевского дома или из рода Седрика, — воскликнул кентский тан. — Ты говоришь небывалые вещи! Может быть, мы начнем выбирать королей из немцев, сарацин и норманнов?

— Да вот тебе Этелинг: он скорее немец, чем англичанин. Поэтому я и говорю: не будь Этелинга, кого же избрать как не Гарольда? Он шурин Эдуарда и по матери происходит от северных королей; он — предводитель всех королевских полков и никогда не был побежден, хотя всегда предпочитал мир победе; первый советник в Витане; первый человек во всем государстве… Что же еще надобно? Есть ли лучшая кандидатура? Скажи мне, Вебба!

— Не могу я так быстро разобраться в этом, — ответил ему тан, — и какое мне дело, кто будет королем, лишь бы он был достоин королевского трона. Да, Гарольду не следовало убеждать короля называть Этелинга… Но — да здравствуют оба!!

— Что же? Да здравствуют оба! — повторил Годрит. — Пусть будет Этелинг английским королем, но правит Гарольд! Тогда нам можно спать, не опасаясь ни Альгара, ни свирепого Гриффита, которые благодаря Гарольду укрощены на время.

— Вести приходят к нам очень редко; наша кентская область ограждена от всеобщей смуты, так как у нас правит Гарольд, а где совьет гнездо орел, туда не залетают хищные коршуны. Я был бы благодарен, если ты расскажешь мне что-нибудь об Альгаре, который управлял нашим графством целый год, а также о Гриффите. Надо же мне возвратиться домой более просвещенным, чем раньше.

— Ну, ты, конечно, знаешь, что Альгар и Гарольд были противниками на заседаниях в Витане? Ты слышал об их спорах?

— Да, слышал, и скажу по совести, что Альгар не может тягаться с Гарольдом на словах так же, как и в битве!

Один из двух подслушивающих снова решил было вскочить, но только проворчал что-то вроде проклятия.

— А все-таки он враг, — проговорил Годрит, не заметив резкого движения незнакомца, — и колючий терновый венец для Англии и графа. Жаль, что Гарольд не вступил в брак с Альдитой, которого так желал его покойный отец.

— Вот как! А у нас в Кенте поют славные песни о любви Гарольда к прекрасной Юдифи… О ее красоте рассказывают чудеса!

— Верно, эта любовь и заставила его забыть свои честолюбивые планы?

— Люблю его за это! — ответил тан. — Но почему же он не женится! Ее поместья тянутся от суссекского берега вплоть до самого Кента.

— Да она ему родня в шестом колене, а подобные браки у нас не разрешаются; но Гарольд и Юдифь уже обручены… Люди говорят, будто Гарольд надеется, что когда Этелинг станет королем, то испросит ему разрешение на брак… Но вернемся к Альгару. В недобрый час отдал он свою дочь за Гриффита, самого непокорного из всех королей-вассалов, который не успокоится, пока не завоюет весь Валлис, и марки в придачу. Случай открыл, что он переписывался с Альгаром, которому Гарольд передал графство восточных англов; Альгара немедленно потребовали в Винчестер, где собрался Витан, и присудили его к изгнанию. Ты это, наверное, знаешь?

— Ну, да! — отвечал Вебба. — Это старые вести. Потом я еще слышал от одного святого отца, что Альгар достал корабли у ирландцев, высадился в северном Валлисе и разбил норманнского графа Рольфа при Гирфорде. Я ужасно обрадовался, узнав, что граф Альгар, истинный сакс, разбил труса норманна… Не стыдно ли королю поручать оборону марок норманну?

— Это было тяжелое поражение для короля и всей Англии, — сказал Годрит. — Большой Гирфордский храм, построенный королем Этельстаном, был разграблен валлийцами, и самому престолу угрожала опасность, если бы Гарольд вовремя не подоспел на помощь с большим войском. Нельзя представить, что перенесли англичане, как они были измучены этим походом и недостатком пищи; земля покрылась трупами людей и лошадей. Пришел и Леофрик, в сопровождении Альреда-миротворца. Таким образом, война была кончена, и Гриффит присягнул в верности Эдуарду, а Альгар был прощен. Но я знаю, что Гриффит скоро изменит Англии и что только одна мощная рука графа Гарольда может усмирить Альгара; и потому желал бы коронации Гарольда.

— Но, как бы то ни было, я все-таки надеюсь, что Альгар перебесится и оставит валлийцев, чтобы они на свободе приготовили себе петлю на шею, — заметил Вебба. — Хотя ему, конечно, далеко до Гарольда, он все же — истинный сакс, и мы его любим… Ну, а как теперь Тостиг ладит с нортумбрийцами? Нелегко угодить тем, у кого графом был такой вождь, как Сивард.

— Да как тебе сказать? Когда после смерти Сиварда Гарольд дал ему нортумбрийское графство, он слушался его советов, и им были довольны. Но теперь нортумбрийцы начинают роптать; он человек капризный и тяжелый!

Поговорив еще немного, Вебба встал и сказал:

— Благодарю тебя за приятную беседу; мне пора отправляться. Я оставил своих сеорлов за рекой, и они ждут меня… Кстати, прости меня, я человек простой. Я знаю, что вам, придворным, нужно немало денег, и что когда подобный мне степняк приезжает в столицу, то справедливость требует, чтобы платил он. — Вебба вынул из-за пояса огромный кожаный кошель. — Так как все эти заморские птицы и басурманские соусы стоят, наверно, недешево, то…

— Как?! — воскликнул Годрит, сильно покраснев. — Неужели ты считаешь нас, мидлсекских танов, такими бедняками, что мы даже не можем угостить приятеля, приехавшего издалека? Все кентские таны, конечно, богачи, однако прошу тебя поберечь свои деньги на гостинцы жене.

Вебба, заметив, что товарищ обиделся не на шутку, сунул кошелек обратно за пояс и позволил Годриту расплатиться. Потом, протянув ему на прощание, руку сказал:

— Хотелось мне сказать пару ласковых слов графу Гарольду, но я не посмел пойти к нему во дворец, так как он показался мне очень занятым и важным. Не вернуться ли мне, чтобы посетить его?

— Ты не застанешь Гарольда, — ответил Годрит, — мне известно, что он после беседы с Этелингом тотчас уедет прямо за город. Я и сам должен вечером ехать к нему за реку, чтобы решить дело об исправлении крепостей и окопов. Ты лучше подожди и приезжай туда; ведь ты знаешь его усадьбу, которая находится на пустоши?

— Нет, мне надо быть дома; где нет хозяйского глаза, там начинается непорядок… А впрочем, мне достанется от жены за то, что я не пожал руку Гарольда.

Добрый Годрит был тронут этим искренним чувством тана; он знал, какой вес имел Вебба в Кенте, и хотел, чтобы граф приласкал его.

— Зачем же подвергаться гневу жены? — ответил он шутливо. — Послушай: когда ты будешь ехать к себе, то по пути увидишь огромный старый дом, с развалившимися колоннами…

— Знаю, — прервал тан, — я заметил его, когда проезжал мимо, и видел также на пригорке множество каких-то замысловатых камней, которые, говорят, сложили то ли ведьмы, то ли бритты.

— Именно! Когда Гарольд уезжает из города, то наверняка заворачивает в этот дом, там живет его прекрасная Юдифь со своей страшной бабушкой. Если подъедешь туда к вечеру, то непременно встретишь Гарольда.

— Благодарю тебя, друг Годрит, — сказал Вебба. — Извини меня за мою грубость. Если раньше я смеялся над твоей стриженой головой, то теперь вижу, что ты такой же добрый сакс, как и любой кентский хлебопашец… Итак, прощай, да хранят тебя боги!

Попрощавшись, кентский тан перешел быстрым шагом через мост, между тем как Годрит стал искать, не найдется ли за одним из столов приятеля, с которым можно бы провести час-другой за азартной игрой.

Как только Годрит отвернулся, оба слушателя, которые только что расплатились с хозяином, удалились под тень одной из аркад, затем сели в лодку, причалившую к берегу по их особому знаку, и поплыли через реку.

Они хранили мрачное, задумчивое молчание, пока не вышли на противоположный берег; здесь один из них снял берет, и в нем можно было узнать графа Альгара.

— Ну что, приятель Гриффита? — произнес он с горькой усмешкой. — Ты слышал, как мало граф Гарольд полагается на клятву твоего господина, как он заботится об укреплении марок; слышал ли, что жизнь только одного человека отделяет его от престола — единственного человека, который мог принудить моего зятя дать клятву верности Эдуарду.

— Вечный позор тому часу! — воскликнул спутник Альгара, в котором, по золотому ожерелью и особенной стрижке волос, легко было узнать валлийца. — Не думал я никогда, чтобы сын Левелина, которого мы ставили выше Родериха Великого, когда-нибудь согласится признать власть сакса над кимрскими холмами.

— Ну, хорошо, Мирдит, — ответил Альгар, — ты знаешь, что никогда кимр не будет считать позором расторжение клятвы, данной саксу; наступит день, когда львы Гриффита снова нападут на стада гирфордских баранов.

— Дай-то Бог! — злобно сказал Мирдит. — Тогда граф Гарольд передаст Этелингу саксонскую землю, по крайней мере, без кимрского королевства.

— Мирдит, — торжественно произнес Альгар. — Этелинг не будет править Англией. Тебе известно, что я одним из первых обрадовался тому, что он приезжает, и поспешил в Дувр встречать его. Когда я увидел наследника, мне показалось, будто у него лицо смертельно больного человека; деньгами и подарками я подкупил доктора-немца, который лечит принца, и узнал, что в Этелинге скрыт зародыш неизлечимой болезни, о которой он сам не подозревает. У меня есть причины ненавидеть графа Гарольда… Хотя бы мне одному пришлось бороться против его восшествия на престол, он получит его, только если перешагнет через мой труп. Когда говорил Годрит, я чувствовал, что он говорит правду; если Этелинг умрет, то никто больше не получит короны, кроме Гарольда.

— Как?! — сурово воскликнул кимрский вождь. — И ты так думаешь?

— Не думаю, я убежден в этом… Вот почему, дорогой Мирдит, мы не должны ждать, пока он бросит против нас все силы английского королевства. Сейчас, пока жив Эдуард Исповедник, еще есть надежда; король тратит деньги на разные изображения и на своих монахов, но не очень-то щедр, когда разговор заходит о безопасности государства. Притом он вовсе не так недоволен мной, как показывает… Он, бедняжка, воображает, что если будет стравливать графов между собой, то станет сильнее. Пока Эдуард жив, руки у Гарольда связаны; поэтому, Мирдит, поезжай обратно к королю Гриффиту и скажи ему все, что я сейчас говорил. Скажи ему, что лучшее время для вооружения и возобновления войны будет время смут и волнений, которые настанут после смерти Этелинга, что если мы сумеем заманить Гарольда в валлийские ущелья, то найдем на него управу. Кто будет тогда английским королем?.. Род Седрика исчезнет, слава Годвина кончится со смертью Гарольда; Тостига ненавидят даже в его собственном графстве, Гурт слишком тих и кроток, а Леофвайн не склонен к честолюбивым замыслам… Кому же быть тогда английским королем, если не Альгару? А если освободится вся кимрская земля… Я возвращу Гриффиту гирфордское и ворчестерское графства. Поезжай же скорее, Мирдит, и не забудь того, что я тебе сказал.

— А клянешься ли ты, что, став королем, ты избавишь Кимрию от всех податей?

— Они будут вольны, как птицы в поднебесье… Я клянусь тебе в этом! Вспомни слова Гарольда, обращенные к кимрским вождям, когда он принимал присягу Гриффита на подданство.

— Помню! — ответил Мирдит, побагровев от гнева. Альгар продолжал:

— «Помните, — говорил Гарольд, — кимрские вожди, и ты, король Гриффит, помни, что если вы еще раз заставите английского короля, — грабежом и убийством — вступить в ваши пределы, то мы исполним свой долг. Дай Бог, чтобы ваш кимрский лев не тревожил нашего покоя, иначе нам придется подравнять ему когти.» Гарольд, как все спокойные и холодные люди, говорит меньше, чем думает! — добавил Альгар, — и, став королем, воспользуется случаем, чтобы пообрезать вам когти.

— Ладно! — ответил Мирдит со зловещей улыбкой. — А теперь я пойду к своим людям, которые дожидаются меня на постоялом дворе… Нам не следует часто показываться вместе!

— Да, отправляйся с миром!.. И не забудь моего поручения к Гриффиту.

— Не забуду! — торжественно сказал Мирдит, поворачиваясь идти к постоялому двору, где постоянно останавливались валлийцы. Хозяин его был такой же валлиец, а они очень часто приезжали в столицу из-за раздоров в своем отечестве.

Отряд вождя состоял из десяти человек знатного рода; они не пировали, к сожалению хозяина, а лежали в саду, находившемся за двором, равнодушные к удовольствиям лондонских обывателей, и слушали песню одного из товарищей о делах давно минувших. Вокруг них паслись их малорослые, косматые лошадки.

Мирдит подошел и, убедившись, что там нет посторонних, махнул рукой певцу, который тотчас умолк. Тогда Мирдит начал что-то говорить своим соотечественникам на кимрском языке; речь его была коротка, но сверкающие глаза и неистовая жестикуляция придавали ей силу. Его увлечение перешло ко всем слушателям; они вскочили на ноги и с гневными возгласами кинулись седлать своих маленьких лошадок. Между тем один, слушаясь Мирдита, вышел из сада и пошел к мосту, но немедленно вернулся, увидев на нем всадника, которого толпа приветствовала радостным возгласом: «Гарольд!»

В это время Гарольд, — а это был он, — отвечая ласковой улыбкой на приветствие народа, проехал мост и выехал на пустоши, тянувшиеся на протяжении кентской дороги. Он ехал медленно, погруженный в раздумье. Не успел он проехать и половины пути, как услышал позади частый, глухой топот неподкованных лошадей; он обернулся и увидел отряд конных валлийцев. По этой же дороге ехало в этот момент еще несколько человек, спешивших на праздник; эти люди, очевидно, смутили валлийцев: те свернули в сторону и поехали лесом, держась опушки.

Все это насторожило графа, хотя он и не предполагал, что лично у него есть враги. Несмотря на то, что благодаря строгости законов большие дороги в последние годы правления саксонских королей были гораздо безопаснее, чем во времена следующих столетий, когда саксонские таны сами становились предводителями разбойников, — тем не менее смуты, то и дело вспыхивавшие при Эдуарде, расплодили немало гуляющих на воле наемников, за которых, конечно, трудно было ручаться.

У Гарольда не было при себе никакого оружия, кроме меча, с которым саксонские дворяне почти никогда не расставались. Заметив, что дорога сильно опустела, он пришпорил коня и доехал почти до развалин храма, когда мимо его груди внезапно пролетел дротик, а следующий поразил коня, который рухнул на обочину.

Граф быстро вскочил, но перед ним уже сверкали десять мечей, так как валлийцы тоже спешились после падения его лошади. К его счастью, только двое из них захватили с собой дротики. Лишившись их, они схватились за мечи и бросились на графа.

Гарольд ловко владел оружием; правой рукой он удерживал натиск врагов, а левой мечом отражал удары. Он убил того, кто стоял к нему ближе всех, сильно ранил другого, но сам получил три раны и мог спастись, лишь пробившись сквозь неприятельское окружение. Граф схватил меч правой рукой, обернул левую в виде щита полой своего плаща и мужественно бросился на острые мечи.

Упал один из его врагов, пораженный в сердце, повалился другой, а у третьего Гарольд отнял меч. Граф громко звал на помощь и быстро бежал, останавливаясь, чтобы отражать удары; снова упал один враг, снова свежая кровь обагрила одежду Гарольда.

Почти в это мгновение послышался такой резкий, пронзительный, почти дикий крик, что все невольно вздрогнули. Не успели валлийцы возобновить атаку, как пред ними вдруг очутилась женщина.

— Уходи отсюда, Юдифь! Боже мой! Уходи отсюда! — крикнул граф, которому страх, впервые овладевший его бесстрашным сердцем, сразу возвратил утраченные силы. Оттащив Юдифь в сторону, он опять выступил против своих врагов.

— Умри! — проревел на кимрском языке самый свирепый воин, меч которого уже два раза ранил Гарольда.

С бешенством кинулся Мирдит на Гарольда, но в это же мгновение Юдифь заслонила своего жениха, не стесняя движений его правой руки.

При виде этого валлийцы остановились. Они, не останавливающиеся ни перед чем для блага своей родины, были все же потомками доблестных рыцарей и считали позором поднять руку на женщину.

То, что спасло от смерти Гарольда, спасло и Мирдита: подняв меч, он оставил незащищенной свою грудь, но Гарольд, несмотря на свой гнев и страх за жизнь Юдифи, не захотел воспользоваться его ошибкой.

— Зачем вам моя жизнь? — спросил граф. — Кого в Англии мог обидеть Гарольд?!

Слова эти разбудили мщение: меч Мирдита сверкнул над головой графа. Он скользнул по клинку, подставленному графом, и клинок Гарольда вонзился в грудь валлийца. Мирдит рухнул на землю, убитый наповал.

Сеорлы римской виллы, услышав крики, поспешили на помощь, вооруженные чем попало, а в то же время из леса на опушку выехал Вебба со своими всадниками. Валлийцы, уже без своего вождя, побежали с быстротой, которой особенно отличается их народ; на бегу они звали своих лошадок, которые с фырканьем прискакали на их зов. Беглецы хватались за первую попавшуюся под руку лошадь и садились на нее; скакуны же, оставшиеся без наездников, останавливались у трупов убитых хозяев, жалобно ржали, но потом, покружившись около новоприбывших всадников, бросились вслед за товарищами и исчезли в лесу.

Несколько человек из отряда Веббы кинулось было в погоню за беглецами, но безуспешно, потому что сама местность благоприятствовала бегству. Вебба и сеорлы Хильды бросились к месту, где стоял Гарольд, истекая кровью, забыв о себе, радуясь лишь, что Юдифь жива и невредима. Вебба сошел с коня и, узнав Гарольда, спросил его:

— Мы вовремя подоспели? Ты истекаешь кровью… Как ты себя чувствуешь? Успокой меня, граф!

— В моих жилах осталось еще довольно крови, чтобы принести пользу Англии, — ответил он с ясной улыбкой.

Но только граф произнес эти слова, как тут же потерял сознание, и его в глубочайшем беспамятстве отнесли в дом Хильды.

Глава II

Хильда нисколько не удивилась при виде окровавленного и бледного Гарольда, и Вебба, до которого дошли рассказы о ее чародействе, был готов уже думать, что страшные разбойники на маленьких косматых лошадках были демоны, вызванные Хильдой для того, чтобы наказать жениха ее внучки. Подозрения тана еще больше усилились, когда раненого внесли по крутой лестнице в ту самую комнату, где Гарольд видел тот загадочный сон, и Хильда удалила из нее всех присутствующих.

— Нет, — сказал ей Вебба, — жизнь графа слишком дорога, чтобы доверить ее тебе. Я пошлю в столицу за его постоянным врачом и прошу помнить, что ты и твои люди отвечаете головой за безопасность графа.

Гордая вала, внучка королей, не привыкла к таким разговорам. Она быстро повернулась и глянула так грозно и повелительно, что смелый тан смутился. Указывая на дверь, Хильда сухо сказала:

— Уходи отсюда! Жизнь графу спасла женщина. Уходи же немедленно!

— Не тревожься за графа, добрый и верный друг, — прошептала Юдифь, застывшая, как статуя, у изголовья Гарольда.

Тан был глубоко тронут ее кротким голосом и тут же вышел не протестуя.

Хильда ловко и искусно стала врачевать раны больного на груди и плече; но сначала она обмыла их.

Юдифь глухо вскрикнула и, склонив голову над рукой жениха, прильнула к ней губами. Ее сердце забилось горячее, когда она увидела, что на груди Гарольда, по местному обычаю, был выколот символ, который называли узлом обручения, а посреди него начертано имя: «Юдифь».

Глава III

То ли после врачевания Хильды, то ли благодаря заботам Юдифи Гарольд скоро поправился. Он был, быть может, даже рад случаю, который удержал его на римской вилле.

Граф отослал врача, которого Вебба все-таки прислал ему, и целиком доверился искусству и знаниям Хильды. Время счастливо текло под древним римским кровом.

С волнением, в котором, однако, было больше нежности, чем страха, Гарольд узнал, что тайное предчувствие заставило Юдифь подняться на холм, и она сидела там, ожидая его. Не этим ли судьба спасла его от смерти?

В утверждении Хильды, будто его дух-хранитель скрывается в образе Юдифи, было, действительно, что-то похожее на истину: радостны были дни Гарольда с тех пор, как их сердца слились.

Суеверное чувство слилось с земною страстью; в любви Гарольда была такая глубина, такая чистота, какая крайне редко встречается в мужчинах. Одним словом, Гарольд привык видеть в Юдифи только доброго гения и счел бы святотатством все, что бросило бы тень на ее непорочность. С благородным терпением смотрел он, как текут месяцы и годы, и довольствовался лишь одной отдаленной надеждой.

Утверждения, которые были приняты именно в данном веке, всегда имеют особое влияние даже на тех, кто явно презирал их, поэтому немудрено, что эту святую самоотверженную любовь поддерживало и охраняло преклонение перед целомудрием, составляющее отличительную черту времен англо-саксов. Тогда, среди всеобщего разврата, отношение к невинности и чистоте — как это обыкновенно бывает в такие эпохи — в некоторых душах иногда доходило до героического фанатизма. Как золото, это украшение всего мира, которое добывается из глубин земли, так и целомудрие, ценное, как золото, выходило чистым и незапятнанным из грязи людских страстей.

Сама Юдифь достигла под влиянием этой неземной любви душевного совершенства. Она так привыкла жить жизнью Гарольда, что без обучения, по одному наитию, приобрела понятия, которые были не свойственны ни ее полу, ни ее веку; они попадали ей в душу, как солнечные лучи падают на цветок, раскрывая его лепестки и окрашивая их в новый цвет.

Юдифь, выросшая под влиянием Хильды, была почти не знакома с христианским учением и не могла быть убежденной в его истинности, но душа Гарольда вознесла и ее душу из долины теней на небесные вершины. Их любовь носила такой характер, обстоятельства, в которых она развивалась, призрачная надежда и самоотвержение так возвысили ее над чувственностью, что без веры она завяла бы и погибла. Ей необходима была молитва и покорное терпение, которое основывалось на вере в бессмертие своей души; она не устояла бы против земных искушений, если бы не позаимствовала твердости от неба. Таким образом, можно сказать, что Юдифь получила свою душу от Гарольда, а с душой пробудился и разум.

В ее стремлении сделаться достойной любви Гарольда, понимать не только его сердце, но и ум, она приобрела, сама не зная откуда, здравые понятия и даже мудрость.

Как часто, когда Гарольд доверял ей свои мысли и цели, Юдифь бессознательно придавала им оттенок своих собственных размышлений и дум. Что было возвышенно и чисто, то Юдифь инстинктивно признавала благоразумнейшим. Она стала его второй совестью. Каждый из них, таким образом, отражал достоинства другого.

Потому эти годы испытаний, которые могли бы придать некоторую горечь любви не столь чистой и утомить чувство менее сильное, — только теснее соединили их души.

Глава IV

В один прекрасный летний день Юдифь с Гарольдом сидели среди мрачных колонн друидского храма. Они вспоминали прошлое и мечтали о будущем, когда Хильда подошла к ним и, прислонясь к жертвеннику Тора, сказала:

— Помнишь, как недоверчиво я слушала, Гарольд, когда ты старался уверить меня, что и для Англии, и для тебя будет лучше, если Эдуард вызовет Этелинга? Помнишь, я еще ответила тебе: «Повинуясь исключительно своему рассудку, ты только исполняешь волю судьбы, потому что прибытие Этелинга еще скорее приблизит тебя к конечной цели твоей жизни; но не от Этелинга получишь ты награду, и не он взойдет на престол Этельстана»?

— Что ты хочешь сказать мне? Неужели о каком-нибудь несчастье, постигшем Этелинга? — воскликнул Гарольд, в сильном волнении вскакивая со своего места. — Он казался больным и слабым, когда я видел его, но я надеялся, что воздух родины и радость прибытия помогут ему.

— Слушай внимательно, — сказала вала, — слушай пение святых отцов за упокой души сына Эдмунда.

Действительно, в это время раздались какие-то унылые звуки. Юдифь прошептала молитву; потом она снова обратилась к Гарольду.

— Не печалься, Гарольд, и не теряй надежды! — проговорила она тихо.

— Еще бы не надеяться, — заметила Хильда, гордо выпрямившись во весь рост, — только глухой не может услышать и понять, что в этом погребальном пении содержится и радостное приветствие будущему королю.

Граф вздрогнул; глаза его засверкали огнем.

— Оставь нас, Юдифь, — вполголоса приказала Хильда.

Когда молодая девушка нехотя спустилась с холма, Хильда взяла Гарольда за руку и, подведя его к саксонскому надгробному камню, произнесла:

— Я говорила тебе тогда, что не могу разгадать твой сон, пока Скульда не просветит меня; говорила, что погребенный под этим камнем является людям только затем, чтобы возвестить конец дома Седрика. Вот предсказание и исполнилось: не стало преемника Седрика. А кому же явился великий Синлека как не тому, кто возведет на саксонский престол новый род?

Дыхание Гарольда сперло, и яркий румянец покрыл его щеки.

— Я не могу опровергнуть твои слова, вала, — ответил он. — Ты ошибаешься только в том случае, если боги пощадят жизнь Эдуарда до тех пор, пока сын Этелинга не достигнет тех лет, когда его могут признать вождем… Иначе же я не знаю, кто по всей Англии может стать королем, и я вижу только себя самого.

— Если это исполнится, — продолжал он, — я принимаю этот жребий судьбы, и Англия возвеличится в моем величии!

— Из тлеющих углей наконец загорелось пламя; наступил час, который я давно предвещала тебе, — проговорила Хильда.

Гарольд не отвечал, потому что новые сильные чувства не позволили ему расслышать ничего, кроме голоса пробудившегося честолюбия и радости великого сердца.

— И тогда, Юдифь, жизнь, которую ты спасла от смерти, будет вся безраздельно принадлежать тебе! — пылко воскликнул граф. — Однако этот сон, еще не забытый, — продолжал Гарольд, — из которого я смутно вспоминаю одни только опасности и борьбу… Способна ли ты, вала, разгадать его смысл? Что в нем предвещает успех?

Этот вопрос послужил началом перемены, которую давно приготовляло в этом сердце честолюбие, до сих пор подавляемое, но теперь разгулявшееся, словно бурный поток.

— Гарольд, — ответила Хильда, — ты слышал в конце своего сна музыку, которая исполняется при венчании на царство. Ты будешь королем, но страшные враги окружат тебя, и это предвещают тебе лев и ворон. Две звезды на небе говорят, что день твоего рождения был в то же время днем рождения твоего врага, звезда которого погубит твою звезду. Я не вижу далее. Не хочешь ли ты сам узнать его значение от привидения, пославшего сон?.. Стань возле меня на могиле саксонского рыцаря: я вызову Синлеку, заставлю его научить живого… Чего мертвый, может быть, не захочет открыть мне, то душа рыцаря откроет для рыцаря.

Гарольд задумчиво слушал ее. Впрочем, его рассудок привык считать это бреднями, и Гарольд ответил с привычной улыбкой:

— Рука того, кто хочет завладеть царским венцом, должна держать оружие, а человек, охраняющий живых, не должен знаться с мертвыми.

Глава V

С того времени с Гарольдом стали происходить довольно большие перемены.

Раньше он действовал совершенно без расчета: природа и обстоятельства, а не хитросплетения и интриги возвели его на эту высоту. Теперь он стал сознательно закладывать основание своей будущности и расширять пределы своей деятельности, чтобы удовлетворить честолюбие.

Политика смешалась с чувством справедливости, доставлявшим ему всеобщее уважение, и с великодушием, снискавшим ему народную любовь. Прежде он, несмотря на свой мирный характер, не заботился о том, какие чувства он мог вызвать, и слепо подчинялся голосу своей совести; теперь же он начал заботиться о прекращении старых распрей и соперничества. Гарольд вступил в постоянные, дружеские отношения со своим дядей Свеном, королем датским, и искусно использовал то влияние над англо-датчанами, которое давало ему происхождение матери.

Он стал также благоразумно стараться загладить то недоброжелательное отношение, которое христианские священники и монахи питали к дому Годвина; скрывая свое презрение к ним, он богато одарил церкви, и в особенности — Вельтемский храм, впавший в нищету. Но если в этом случае он действовал не совсем согласно со своими мыслями, то и тут политика не смогла толкнуть его на то, что он считал противоречащим совести и справедливости.

Храмы, пользовавшиеся его расположением, принадлежали к числу тех, которые наиболее славились чистотой и нравственностью священников, и милосердием к бедным.

Он не хотел, как герцог Норманнский, учредить коллегию наук и искусств: это было еще невозможно в грубой Англии. Ему просто хотелось, чтобы монахи сочувствовали необразованному народу, помогали ему словом и делом.

Образцами для подражания в Вельтемском храме он избрал двух братьев низкого происхождения, Осгода и Альреда.

Первый из них был замечателен тем мужеством, с каким проповедовал танам, что освобождение рабов — богоугодное дело. Другой был женат, по обыкновению саксонских священников, и отстаивал этот обычай от посягательств норманнской церкви: он даже отказался от звания тана, предложенного ему с условием бросить жену. После смерти жены, он, по-прежнему защищая законность священнического брака, прославился своими выступлениями против людей, отличающихся порочностью и цинизмом.

Хотя в сердце Гарольда и в его образе действий прослеживалось много такого, чего в них прежде не было, политика его увенчалась успехом: он уже достиг той высоты, где малейшее усилие сделать свою власть угодной народу удваивает ее силу. Мало-помалу все голоса сливались в один в его честь и, понемногу, люди перестали задавать вопрос: «Если Эдуард умрет прежде, чем Эдгар, сын Этелинга, достигнет совершеннолетия, где тогда найти другого короля, подобного Гарольду?»

В это-то безоблачное время и разразилась буря, которая, казалось, должна была или погубить всю его будущность, или усилить блеск ее.

Альгар был единственным его соперником и единственным врагом, которого ничто не могло бы умилостивить и которому его имя доставляло привязанность всего саксонского народа; беспокойный нрав сделал его кумиром датчан восточной Англии.

Сделавшись, после смерти отца, графом Мерции, Альгар воспользовался этим, чтобы поднять мятеж. Он, как и в первый раз, был осужден к изгнанию и вступил в новый союз с Гриффитом. Весь Валлис восстал; неприятель занимал марки и опустошал их. В эту критическую минуту умер Рольф, слабый граф Гирфордский, а бывшие в его власти норманны и наемники взбунтовались против новых вождей; флот норвежских викингов стал грабить западные берега, вступил в устье Меная и присоединился к флоту Гриффита. Англо-саксонское государство стояло на краю гибели, но Эдуард созвал общее ополчение, и Гарольд с королевскими полками выступил против мятежников.

Могилой стали валлийские ущелья; в них были перебиты почти все воины Рольфа. По словам старожилов, саксонские полки никогда еще не одерживали победы в кимрских горах, и никогда еще саксонский флот не мог справиться с флотом грозных норвежских викингов. Первая неудача Гарольда могла погубить все начатое им дело.

Глава VI

В один жаркий августовский день по живописной дороге ехало двое всадников. Младший из них был норманном, что доказывали его коротко остриженные волосы, маленький бархатный берет и красивая одежда. Золотые шпоры говорили о том, что перед нами рыцарь.

Сзади следовал его оруженосец, ведя великолепного боевого коня, и тихо плелись три тяжело нагруженных мула, сопровождаемые тремя слугами. Несчастные мулы везли не только целый арсенал, но и громадное количество вин, провианта и всевозможного платья. Все это принадлежало молодому рыцарю. Арьергард составлял небольшой отряд легковооруженных ратников.

В спутнике же рыцаря с первого взгляда сразу можно было узнать коренного сакса. Его почти квадратное лицо, составлявшее весьма резкую противоположность с красивым, благородным профилем рыцаря, украшали громадные усы и невероятно густая борода. Его кожаная туника, спадавшая до колен, стягивалась на поясе широким ремнем, и поверх этого был надет плащ без рукавов, прикрепленный к плечу большой пряжкой. На голове красовалось что-то вроде тюрбана. Некрасивое лицо сакса также свидетельствовало, что он не лишен некоторой гордости и своеобразного ума.

— Сексвольф, милый друг, — начал рыцарь, обращаясь к саксу, — я прошу тебя смотреть на нас с меньшим презрением, потому что норманны и саксы происходят от одних и тех же истоков, а наши предки говорили на одном языке.

— Может быть, — угрюмо ответил сакс, — язык датчан тоже немного отличается от нашего, но это не мешало им жечь наши дома.

— Ну, что вспоминать о былом! — заметил рыцарь. — Ты, впрочем, очень кстати сравнил норманнов с датчанами… Видишь ли: последние стали очень мирными английскими подданными, так что скоро будет трудно отличить их от саксов.

— Не лучше ли оставить этот бесполезный разговор? — сказал саксонец, почувствовавший, что ему не переспорить ученого рыцаря, но вместе с тем понимавший, что норманн недаром заговаривает с ним таким дружеским тоном. — Я никогда не поверю, миссир Малье, или Гравель — что ли, — не взыщи на меня, если я не так тебя величаю, — я ни за что не поверю, чтобы саксы с норманнами когда-нибудь искренно полюбили бы друг друга… А вот и храм, в котором ты желал остановиться.

Сакс указал на низкое, грубое деревянное здание, стоявшее на самом краю болота, кишащего разными гадами.

— Хотелось бы, друг Сексвольф, чтобы ты видел норманнские храмы, — ответил Малье де Гравиль, презрительно пожав плечами, — они выстроены из камня и стоят в самых красивых местах! Наша графиня Матильда понимает толк в архитектуре и выписывает зодчих из Ломбардии, где собрались самые лучшие.

— Ну, уж попрошу тебе не рассказывать это королю Эдуарду! — тревожно воскликнул сакс. — А то он, чего доброго, захочет подражать норманнам, между тем как в казне почти пусто — хоть шаром покати.

Норманн набожно перекрестился, как будто Сексвольф произнес святотатство.

— Ты, однако, не очень-то уважаешь монастыри, достойный сакс, — заметил он наконец.

— Я воспитан в труде и терпеть не могу тунеядцев, которых я должен кормить, — пробурчал Сексвольф. — Разве тебе, миссир Малье, неизвестно, что одна треть всех земель Англии принадлежит монахам?

— Гм! — промычал норманн, который, несмотря на все свое благочестие, прекрасно умел использовать грубую откровенность своего спутника. — Мне кажется, что и ты имеешь причины быть не совсем довольным, мой друг!

— Да, и я не скрываю этого… Главное различие между тобой и мной состоит именно в том, что я смело могу высказать свое мнение, между тем как ты за откровенность в своей Нормандии можешь поплатиться и жизнью.

— Замолчи лучше! — воскликнул Малье де Гравиль презрительно, и глаза его засверкали гневом. — Каким бы строгим судьей и храбрым полководцем ни был герцог Вильгельм, но все-таки его бароны и рыцари никогда не унижаются пред ним и не держат язык за зубами.

— Может быть, — ответил сакс, — но это таны… А горожане и сеорлы? Что скажешь о них, могут ли и они высказывать свое недовольство и открыто заявлять, что они думают о тане и начальниках, как это делаем мы?

Норманн чуть было не ответил отрицательно, но, к счастью, вовремя замолк и снисходительно произнес:

— Каждое сословие имеет свои обычаи, дорогой Сексвольф, а если бы герцог Вильгельм сделался королем английским, то не стал бы стеснять сеорлов.

— Что-о-о?! — крикнул Сексвольф, покраснев до ушей. — Герцог Вильгельм — король английский?.. Что ты за чушь болтаешь, миссир Малье?.. Да может ли норманн стать английским королем?

— Да я сказал это в виде примера, — ответил рыцарь, сдерживая душивший его гнев. — Ну, а почему это показалось тебе так оскорбительно? Твой король бездетен, Вильгельм же ему родственник, и он любит его как брата; если бы Эдуард передал ему престол…

— Престол не для того существует, чтобы его передавали из рук в руки, словно вещь! — бешено заревел Сексвольф. — Неужели ты воображаешь, что мы коровы или бараны… или домашний скарб, который можно передавать по наследству, а?! Воля короля хоть и уважается, но только пока это не вредит народным интересам… а то у нас есть и Витан, который имеет полное право идти против короля. Какими бы это судьбами мог твой герцог сделаться королем английским?! Ха-ха-ха!!

— Скотина ты этакая! — пробормотал рыцарь и потом сказал громко: — Почему ты так сочувственно отзываешься о сеорлах? Ты ведь вождь, чуть ли не тан?

— Я сочувствую им потому, что сам родился сеорлом от сеорла, хотя внуки мои, наверное, станут танами, а может быть, даже и графами.

Сир де Гравиль невольно отъехал немного в сторону от Сексвольфа, как будто ему было унизительно ехать рядом с сыном сеорла.

— Я никак не могу понять, как это ты, будучи рожден сеорлом, мог сделаться начальником у графа Гарольда! — произнес он высокомерно.

— Где ж тебе, норманну, понять это?! — огрызнулся сакс. — Но я, уж так и быть, расскажу, как это случилось. Знай же, что мы, сеорлы, помогли перекупить загородное имение графа Гарольда, которое было у него отобрано, когда король приговорил весь род Годвина к изгнанию; кроме этого, мы выкупили еще и его другой дом, который попал было к одному норманну. Мы пахали землю, смотрели за стадами и поддерживали здания, пока граф не вернулся из изгнания.

— Значит, у вас, сеорлов, были собственные деньги? — воскликнул с жадностью де Гравиль.

— Как же мы откупились бы, если б у нас не было денег? Каждый сеорл имеет право работать несколько часов в день лично для себя… Ну, мы и отдали все наши заработки в пользу графа Гарольда. Когда он вернулся, то пожаловал Клапе столько земли, что он сразу же сделался таном, а помогавшим Клапе тоже дал земли и волю, так что многие из них имеют теперь свой плуг и стада. Я как человек неженатый, любя графа всем сердцем, попросил его позволить мне служить в его войске. Вот я и возвысился, насколько это возможно сыну сеорла.

— Теперь-то я понял, — задумчиво ответил де Гравиль. — Но эти крепостные все-таки никогда не смогут достичь высокого положения, и поэтому им должно быть совершенно безразлично, какой у них король — норманн ли или бородатый сакс.

— В этом ты прав, миссир Малье; это для них действительно безразлично, потому что из их числа многие принадлежат к ворам и грабителям, а остальные произошли от варваров, побежденных когда-то саксами. Им нет никакого дела до государства, но все же и они не совсем лишены помощи, потому что о них заботятся отцы церкви, и это, признаться, делает им честь. Каждый из вельмож, — продолжал сакс, успокаиваясь все больше, — обязан освободить трех крестьян в своих поместьях, и редко кто из них умирает, не освободив нескольких своих людей, а сыновья освобожденных могут быть танами. Такие примеры уже были.

— Непостижимо, — воскликнул норманн. — Но, наверно, они еще имеют отличительные признаки своего низкого происхождения, и природные таны относятся к ним с презрением.

— Вовсе нет, я не могу согласиться с тобой. Их не за что презирать; ведь деньги — это всегда деньги, а земля остается землей в любых руках. Нам все равно, кто был отцом человека, владеющего десятью десятинами земли.

— Вы придаете большое значение деньгам и земле, но у нас благородное происхождение и славное имя стоят гораздо выше, — заметил де Гравиль.

— Это потому, что вы еще не выросли из пеленок, — ответил Сексвольф насмешливо. — У нас есть очень хорошая пословица: «Все происходят от Адама, кроме Тиба, пахаря; но когда Тиб разбогатеет, то мы все назовем его милым братом».

— Если вы обладаете такими примитивными понятиями, нашим предкам, норвежцам и датчанам, разумеется, не составляло особенного труда побеждать вас! Приверженность старым обычаям, горячая вера и почтение к благородному роду — лучшее оружие против врагов… Всего этого нет у вас!

С этими словами сир де Гравиль въехал во двор храма, где он был встречен монахом, который повел его к отцу Гильому. Последний несколько минут с радостью и изумлением смотрел на прибывшего, а потом обнял его и от души поцеловал.

— Ах, дорогой брат, — воскликнул Гильом по-норманнски, — как я рад видеть тебя: ты и вообразить себе не можешь, как приятно видеть земляка в чужой стране, где нет даже хороших поваров!

— Так как ты упомянул о поварах, почтенный отец, — сказал де Гравиль, развязывая свой крепко стянутый кушак, — то имею честь заметить тебе, что я страшно проголодался, так как ничего не ел с самого утра.

— Ах, ах! — воскликнул Гильом жалобно. — Ты, видно, и понятия не имеешь, каким лишениям мы тут подвергаемся. В нашей кладовой почти ничего нет, кроме солонины да…

— Да, это просто дьявольское мясо! — завопил де Гравиль в ужасе. — А впрочем, я могу утешить тебя. У меня есть с собой разные припасы: пулярки, рыба и различного рода закуски, достойные нашего понимания; есть и несколько бутылок вина, слава Богу, не из местных виноградников. Следовательно, тебе только остается объяснить своим поварам, как привести кушанья в более приличный вид.

— Ах, у меня даже нет повара, на которого я мог бы вполне положиться! — жалобным тоном продолжал Гильом. — Саксы понимают в кулинарном искусстве столько же, сколько в латыни, то есть почти ничего. Я сам пойду на кухню и буду смотреть за всем, а ты тем временем отдохни немного и прими ванну. Надо заметить, что саксы довольно чистоплотны и очень любят ополаскиваться… Этому они, должно быть, научились у датчан.

— Я давно это заметил; даже в самых бедных домах, в которых мне приходилось останавливаться по пути сюда, хозяин вежливо предлагал выкупаться, а хозяйка спешила подать душистое и весьма опрятное белье. Должен признаться, что эти люди, несмотря на свою ненависть к иностранцам, чрезвычайно радушно принимают их… Да и кормят они недурно, вот если бы только умели получше готовить. Итак, святой отец, я приму ванну и буду ждать жареных пулярок и рыбу. Я пробуду у тебя всего несколько часов, мне надо о многом расспросить тебя.

Гильом отвел сира де Гравиля в лучшую келью, предназначенную для благородных посетителей, а потом, убедившись, что приготовленная ванна согрета до достаточной температуры, отправился осматривать привезенную де Гравилем провизию.

Оруженосец рыцаря принес ему новое платье и большое количество коробок с мылом, духами и разными благовониями.

Норманны много времени тратили на себя и, начиная с молодых лет, проводили целые часы перед зеркалом. Прошел час, прежде чем сир де Гравиль явился к отцу Гильому чистым, напомаженным, выбритым и надушенным. Почтенный отец уже приготовил все для приема гостя.

Хотя рыцарь был очень голоден, он из вежливости ел не торопясь. Интересно было наблюдать за хозяином и за ним, как они брали кусочки с вертелов и только чуть-чуть отведывали их; вино также пилось маленькими глотками, а в конце каждой смены блюд едоки тщательно омывали свои пальцы розовой водой и грациозно помахивали ими в воздухе, прежде чем вытереть их салфеткой. После этой церемонии оба обменивались жалобными взглядами и вздохами. Когда аппетит их, наконец, был удовлетворен и все убрали со стола, они начали беседу.

— Зачем ты приехал в Англию? — спросил Гильом.

— С твоего позволения, почтенный отец, я скажу тебе, что меня привели сюда те же причины, что и тебя, — ответил рыцарь. — После смерти Годвина король Эдуард попросил своего любимца Гарольда вернуть некоторых норманнов; Гарольд был тронут мольбами короля и позволил некоторым из наших земляков вернуться, и ты уговорил лондонского правителя разрешить тебе переселиться в благословенную Англию. Ты сделал это потому, что простая еда и строгая дисциплина Бекского храма не нравились тебе, да еще честолюбие… Одним словом: я приехал в Англию, испытывая те же чувства, которые испытал ты.

— Гм! Дай Бог, чтобы тебе лучше моего жилось в этой безбожной стране! — заметил хозяин.

— Ты, может быть, еще помнишь, — продолжал де Гравиль, — что Ланфранк заинтересовался мной. Он сделался очень влиятельным лицом у герцога Вильгельма, когда выхлопотал ему у папы разрешение на брак, И герцог, и Ланфранк решили представить нашему рыцарству образец учености, и потому-то они обратили особенное внимание на твоего покорнейшего слугу, который обладает небольшим запасом знаний. С тех пор счастье начало улыбаться мне; я теперь имею хорошую репутацию на берегах Сены, еще совершенно свободных от долгов. Кроме того, я построил храм и отправил на тот свет около сотни бретонских разбойников. Понятное дело, что я вошел в милость к герцогу. Случилось, что один из моих родственников, Гуго де Маньявиль, храбрый рубака и лихой наездник, нечаянно в ссоре убил своего родного брата; так как он человек совестливый, то, терзаемый раскаянием, он отдал все свои земли Одо из Байе, а сам отправился в дальние страны. На обратном пути с ним случилось несчастье; он попал в плен к мусульманину, его полюбила одна из жен господина, и он избежал смерти только потому, что поджег свою тюрьму и вырвался на свободу! После этого ему, наконец, удалось благополучно вернуться в Руан, где держит теперь прежние свои земли леном от Одо. Проходя на обратном пути через Францию, он подружился с пилигримом, который тоже возвращался из дальнего странствия, но не смог освободить свою душу от бремени греха. Несчастный, изнывая от горя, лежал при смерти в шалаше отшельника, у которого Гуго нашел пристанище. Узнав, что Гуго идет в Нормандию, умирающий открыл ему, что он Свен, старший сын покойного Годвина и отец Гакона, который находится заложником у нашего герцога. Он умолял Гуго попросить герцога, чтобы тот немедленно освободил Гакона, как только разрешит король Эдуард, и сверх того поручил де Маньявилю передать письмо Гарольду, что Гуго обещал исполнить. К счастью, в бедствиях, постигших моего родственника после этого, ему удалось сохранить на груди талисман: чужеземцы не стали отнимать его, так как они не знали, сколько он стоил. К нему Гуго присоединил письмо и таким образом доставил его, хоть и несколько попорченным, в Руан. Гуго, зная благосклонность нашего герцога ко мне и не желая являться к Вильгельму, который очень строг к братоубийцам, поручил мне передать это послание и просить позволения переслать его в Англию.

— Длинная, однако, твоя повесть, — заметил Гильом.

— Потерпи немного, отец, она сейчас кончится… Эта просьба была для меня так кстати. Следует заметить, что герцога Норманнского давно уже интересовали английские дела; из тайных донесений лондонского правителя видно было, что привязанность Исповедника к Вильгельму охладела, в особенности с тех пор, как у герцога появились дети. Как тебе известно, Вильгельм и Эдуард оба дали в молодости обет девственности, но первый выхлопотал себе разрешение нарушить этот обет, второй же свято сохранил его. Незадолго до возвращения Гуго до герцога дошла весть, что король английский признал своего родственника, Этелинга, законным наследником. Огорченный и встревоженный этим, герцог воскликнул в моем присутствии: «Я был бы очень рад, если бы в числе моих приближенных находились люди с умной головой и преданным сердцем, которым я мог бы доверить свои интересы в Англии и послать под каким-нибудь предлогом к Гарольду!» Обдумав эти слова, я взял письмо Свена, пошел с ним к Ланфранку и сказал ему: «Отец и благодетель! Ты знаешь, что я один из всех норманнских рыцарей изучил саксонский язык. Если герцогу нужен посол к Гарольду, то я к его услугам, так как к тому же имею поручение к английскому графу». Я рассказал Ланфранку эту историю, и он передал ее герцогу. Тут пришло известие о смерти Этелинга, и Вильгельм стал веселее. Он позвал меня к себе и дал мне инструкции, и я поспешил со своим оруженосцем в Лондон. Там мне сообщили, что Гарольд пошел с войском против Гриффита Валлийского.

Так как у меня к королю не было никакого дела, то я присоединился к людям Гарольда, которым он позднее приказал вооружиться и догонять его. В Глочестерском храме я услышал о тебе и заехал проведать.

— Ах, если бы я тоже стал рыцарем, вместо того чтобы постричься в храм, — сказал Гильом, с завистью глядя на де Гравиля. — Мы были оба бедны, но благородного происхождения, и нас ожидала одинаковая участь; теперь же я как раковина, приросшая к скале, а ты странствуешь по свету.

— Ну, положим, что устав запрещает священникам убивать ближнего, исключая те случаи, когда это делается из чувства самосохранения: но этот устав считается слишком строгим на практике — даже в Нормандии, и поэтому ты всегда можешь взяться за меч или секиру, если у тебя появится такое непреодолимое желание. Я так и думал, что тебе надоело тунеядствовать, и ты поможешь Гарольду рубить непокорных валлийцев.

— О, горе мне, горе! — воскликнул Гильом. — Несмотря на свое прежнее пребывание в Лондоне и знание саксонского языка, ты все-таки очень мало знаешь здешние обычаи. Здесь священнослужителю нельзя ехать на войну, и если бы у меня не было одного датчанина, который скрывается у меня, чтобы избежать казни за воровство, если бы не он, то я давно разучился бы фехтовать, а так мы с ним иногда упражняемся в этом благородном искусстве…

— Успокойся, старый друг! — произнес де Гравиль с участием. — Может, еще настанут лучшие времена… Перейдем, однако, ближе к делу. Все, что я тут вижу и слышу, подтверждает слухи, дошедшие и до герцога Вильгельма, будто Гарольд сделался самым важным лицом в Англии. Ведь это верно?

— Без всякого сомнения.

— Женат он или холост? Вот вопрос, на который даже его собственные люди не знают, что отвечать.

— Гм! Все здешние менестрели поют о красоте его Юдифи, с которой он только обручен… а может быть, находится с ней и в более близких отношениях. Но во всяком случае он не женат, потому что она приходится ему родственницей в пятом или шестом колене.

— Значит — не женат; это хорошо. А этот Альгар — или Эльгар, как говорят? Его нет с валлийцами?

— Да, он опасно болен и лежит в Честере… Получил несколько ран, да сверх того у него сильное горе. Корабли графа Гарольда разбили норвежский флот в пух и прах, а саксы, присоединившиеся под предводительством Альгара к Гриффиту, тоже потерпели поражение, и лишь немногие оставшиеся в живых бежали. Гриффит засел в своих ущельях и скоро должен будет сдаться Гарольду, который действительно один из величайших полководцев своего времени! Как только будет укрощен свирепый Гриффит, то примутся и за Альгара, и тогда Англия надолго успокоится — разве только наш герцог не наделает ей новых хлопот?!

— Из всего сказанного тобой я делаю заключение, что в Англии нет никого, равного Гарольду… Даже Тостиг уступает ему во всех отношениях, — задумчиво проговорил де Гравиль.

— Где же Тостигу быть! Он держится в своем графстве только благодаря влиянию Гарольда. В последнее время он, впрочем, кое-что сделал, чтобы вернуть уважение своих гордых нортумбрийцев, но их любовь он потерял безвозвратно. Тостиг довольно искусен в ведении войны, и сухопутной, и морской, и немало помогал Гарольду в этой войне… Да, Тостиг далеко не то, что Гарольд, с которым мог бы сравняться один Гурт, если бы он был честолюбивее.

Совершенно удовлетворенный тем, что он узнал от почтенного отца, де Гравиль встал и начал прощаться с ним, но последний задержал, спросив с хитрой улыбкой:

— Как ты думаешь: имеет ли наш Вильгельм какие-нибудь виды на Англию?

— Конечно, имеет, и, наверное, его заветное желание исполнится, если он только будет действовать похитрее… Лучше всего, если ему удалось бы расположить Гарольда в свою пользу.

— Это все прекрасно, но главное затруднение состоит в том, что англичане чрезвычайно недолюбливают норманнов и будут сопротивляться Вильгельму всеми силами.

— Верю; но эта война закончится после одного сражения, потому что у англичан нет ни крепостей, ни гор, которые позволили бы им долго обороняться. Кроме того, скажу тебе, приятель, здесь все прогнило. Королевский род закончится вместе с Эдуардом, останется только ребенок, которого никто не считает наследником престола; прежнее надменное дворянство тоже перевелось, и исчезло уважение к древним именам; воинственный пыл саксов почти убит подчинением священнослужителям, не храбрым и ученым, как наши, а трусливым и неграмотным… Затем жажда денег уничтожила всякое мужество; владычество датчан приучило народ к иноземным властителям, и Вильгельму стоит только дать обещание, что он будет хранить древние законы и обычаи саксов, чтобы стать королем, как доблестный Канут. Англо-датчане могли бы его несколько потревожить, но мятеж даст ему предлог укрепить всю страну крепостями и замками и сделать из нее военный лагерь… Любезный друг, наверное, нам еще доведется поздравить друг друга; тебя могут назначить правителем какой-нибудь богатой английской области, а меня бароном обширных английских поместий.

— Пожалуй, что ты и прав, — весело произнес Гильом. — Когда настанет этот день, по крайней мере можно будет повоевать за нашего благородного повелителя… Да, ты прав, — повторил он, указывая на полуразвалившиеся стены кельи, — все здесь дряхло и прогнило; спасти государство может только Вильгельм, или…

— Или кто?

— Граф Гарольд. Ты отправляешься к нему, и потому скоро сам будешь иметь возможность судить о нем.

— Постараюсь судить осторожно, — ответил де Гравиль.

Сказав это, рыцарь обнял друга и снова отправился в путь.

Глава VII

Малье де Гравиль был человек чрезвычайно ловкий и хитрый, как и большинство норманнов.

Но как он ни старался по пути из Лондона в Валлис выведать от Сексвольфа все подробности о Гарольде и его братьях, он все-таки не в силах был преодолеть упрямство или осторожность сакса.

Сексвольф во всем, что касалось Гарольда, имел обостренное чутье. Он догадывался, хотя и не мог объяснить себе почему, что норманн имел какие-то виды на графа и чего-то добивался этими простодушными с виду вопросами.

Упрямое молчание сакса или грубые ответы, когда речь шла о Гарольде, составляли резкий контраст с его откровенностью, пока беседа ограничивалась обыкновенными происшествиями или рассказами о саксонских нравах и обычаях.

Наконец, рыцарь решил отступить и, видя, что ему не извлечь больше ничего от сакса, изменил свою деланную вежливость на норманнскую спесь.

Он ехал впереди сакса, окидывая местность взглядом опытного воина и радуясь, что крепости, которые защищали марки от враждебных кимров, были недостаточно сильны.

На третий день после встречи с Гильомом, рыцарь очутился, наконец, в диких ущельях Валлиса.

Остановившись в тесном проходе, который с обеих сторон окружали серые, угрюмые скалы, сир де Гравиль подозвал своих слуг, надел кольчугу и сел на боевого коня.

— Ты напрасно облачился в кольчугу, — заметил сакс, — надевать здесь тяжелые доспехи — значит зря утомлять себя. Я знаком с этой страной и предупреждаю, что тебе скоро придется бросить даже коня и идти пешком.

— Знай, приятель, — возразил де Гравиль, — что я пришел сюда не для того, чтобы учиться военному искусству… Знай также, что норманнский рыцарь скорее расстанется с жизнью, чем с добрым конем.

— Вы, французы, охотники похвастать и произносить громкие слова. Предупреждаю тебя, что ты можешь врать, пока тебе не надоест, потому что мы идем по следам Гарольда, а он не оставляет врага за спиной: ты здесь в такой же безопасности, как в храме.

— О твоих вежливых шутках я не скажу ни слова, — воскликнул де Гравиль, — но попрошу тебя не называть меня французом. Я приписываю это не желанию оскорбить меня, а только твоему невежеству. Хотя моя мать была француженка… Знай, что норманн презирает француза почти так же, как жида.

— Прошу прощения! Я полагал, что все иностранцы родня между собой, одной крови и одного племени.

— Ну, придет день, когда ты это узнаешь получше… Ступай же вперед, Сексвольф.

Узкая тропинка, помалу расширяясь, вывела на просторную площадку, на которой не росло ни травинки. Сексвольф поровнялся с рыцарем и указал ему на камень, на котором было высечено: «Hie victor fuit Haroldus»[32].

— Никакой валлиец не решится показаться здесь из-за этого камня, — заметил Сексвольф.

— Простой классический памятник, а как много говорит, — сказал с удовольствием норманн. — Мне приятно видеть, что твой граф знает латынь.

— Кто тебе сказал, что он знает это? — спросил осторожный сакс, опасаясь, чтобы сведение, обрадовавшее норманна, не могло навредить Гарольду. — Езжай с Богом на своем коне, пока дорога позволяет, — добавил он насмешливо.

На границе карнавонской земли отряд остановился в деревушке, укрепленной недавно вырытым рвом и рогатками. Внутри укреплений было множество ратников, из которых одни сидели на земле, другие играли в кости или пили; по кожаной одежде и знамени с изображением тигриных голов — гербу Гарольда — легко можно было догадаться, что это саксы.

— Здесь мы узнаем, что граф намерен делать, — сказал Сексвольф, — здесь, как я полагаю, конец моего похода.

— Стало быть, это главная квартира графа?.. Ни замка, хоть бы деревянного… ни стен, только ров и рогатки? — спросил рыцарь с удивлением.

— Норманн, здесь есть и крепкий замок, и стены, хоть ты их не видишь; замок этот — имя Гарольда, а стены — груды тел, лежащие во всех окружающих долинах.

Сказав это, сакс протрубил в рог, а потом повел отряд к доске, перекинутой через ров.

— Нет даже подъемного моста! — пробормотал рыцарь.

— Граф двинулся с войском в Сиудон, — доложил Сексвольф, обменявшись несколькими словами с начальником отряда, отдыхавшего на краю рва. — Говорят, что Гриффит заперт там со всех сторон. Гарольд отдал приказ, чтобы я со своим отрядом как можно скорее примкнул к нему, вместе с тем начальником, с которым я сейчас говорил. Теперь, пожалуй, не совсем безопасно: хоть Гриффит и заперт в горах, а все-таки очень может быть, что тут где-нибудь сидят в засаде валлийцы, которые захотят напасть на нас. Здешние дороги не приспособлены для лошадей, и так как у тебя нет особой нужды подвергаться различным неприятностям, то я посоветовал бы тебе остаться здесь с больными и пленными.

— Прелестная компания — нечего сказать! — заметил рыцарь. — А я скажу тебе, что путешествую для того, чтобы почерпнуть новые сведения; к тому же мне очень хотелось бы посмотреть, как вы будете бить этих горцев… Прежде всего я попрошу тебя дать мне чего-нибудь попить и поесть, потому что у меня осталось очень мало провизии… Когда же мы повстречаемся с врагами, то ты увидишь, расходятся ли у норманнов слова с делом.

— Сказано лучше, чем я мог ожидать, — откровенно сказал Сексвольф.

Де Гравиль пошел побродить по деревне, которая находилась в самом плачевном виде; повсюду виднелись развалины и наполовину сгоревшие дома.

Маленькая, убогая церковь хоть и была пощажена, но выглядела печально и уныло, а на свежих могилах паслись худые, истощенные овцы.

В воздухе был разлит аромат миртовых деревьев, окрестности деревушки имели некую особенную прелесть, к которой де Гравиль, обладавший изящным вкусом, не остался равнодушным.

Он сел на камень, подальше от грубых воинов, и задумчиво любовался мрачными вершинами гор и небольшой речкой, видневшейся невдалеке и терявшейся в лесу.

Он был выведен из этого состояния Сексвольфом. Тот сопровождал вилланов, которые принесли рыцарю несколько кусков вареной козлятины, сыр и кружку плохого меда.

— Граф посадил всех своих людей на валлийскую диету, — извинился Сексвольф. — Да, впрочем, во время войны нельзя требовать лучшего.

Рыцарь внимательно осмотрел принесенную еду.

— Этого совершенно достаточно, добрый Сексвольф, — ответил он, подавляя вздох. — Только вместо этого медового напитка, который больше годится пчелам, чем людям, дай мне лучше кружку чистой воды: это самый хороший напиток для тех, кто готовится к битве.

— Значит, ты никогда не пробовал меда?! — воскликнул сакс. — Хорошо, я уважу твои иностранные привычки, чудной ты человек.

Де Гравиль еще не успел утолить свой голод, как уже затрубили рога, собирая войско в поход.

Норманн заметил, к своему величайшему удивлению, что все саксы оставили своих лошадей. Тут к нему приблизился оруженосец с известием, что Сексвольф строжайше запрещает рыцарю брать с собой коня.

— Да где ж это видано, чтобы норманнского рыцаря заставляли отправляться пешком навстречу врагу?! — вспылил де Гравиль. — Зови этого подлеца… то бишь — начальника сюда!

В это время подошел Сексвольф, и де Гравиль сердито начал доказывать ему, что норманнскому рыцарю нельзя обойтись без боевого коня. Сакс, однако, тоже настаивал и на все слова рыцаря отвечал: «Граф Гарольд приказал не брать с собой коней». Наконец он вышел из терпения и крикнул:

— Или иди с нами пешком, или оставайся здесь!

— Мой конь тоже благородного происхождения и потому больше тебя годится мне в попутчики, — сказал де Гравиль, — но я уступаю необходимости… Заметь это: я уступаю только необходимости! Я не хочу, чтобы о Вильгельме Малье де Гравиле думали, что он по своей воле отправился в битву пешком.

Он попробовал, свободно ли вынимается меч из ножен, покрепче затянул кольчугу и последовал за отрядом.

Валлиец служил им проводником. Он был подданным одного из королей-вассалов Англии и ненавидел Гриффита гораздо больше, чем саксов.

Дорога вилась по берегу конвейской реки.

Нигде не было видно ни одного человека; на горных склонах не паслось ни одной козы; на лугах — ни коров, ни овец; вся эта пустынная местность производила тяжелое впечатление.

Дома, мимо которых приходилось идти, были давно уже брошены владельцами. Одним словом, все свидетельствовало, что Гарольд победил валлийцев.

Наконец они достигли древнего Коновиума, который теперь носит название Каэрхена.

Там еще возвышались развалины римских зданий; невероятно высокие и широкие стены, полуразрушенная башня, остатки обширных бань и довольно хорошо сохранившийся укрепленный замок. На его крыше развевалось знамя Гарольда; река, протекавшая мимо, была покрыта барками, а берег — воинами.

Малье де Гравиль был страшно измучен тяжестью своих доспехов, но решил скорее умереть от изнеможения, чем сознаться, что Сексвольф был прав, советуя ему не надевать их. Он, с трудом преодолевая усталость, подбежал к группе воинов, в которой заметил своего старого знакомого Годрита.

— Вот так удача, — воскликнул он, снимая свой громоздкий шлем и крепко пожимая руку тана. — Вот так удача, мой добрый Годри! Ты помнишь Малье де Гравиля? Вот он, перед тобой в этом невзрачном платье, пеший, в сопровождении неотесанных мужиков.

— Здравствуй! — произнес Годрит, немного смутившийся при виде де Гравиля. — Какими судьбами ты попал сюда?.. Кого ты тут ищешь?

— Графа Гарольда, любезный Годри; надеюсь, что он здесь.

— Нет… впрочем, он недалеко отсюда, в крепости, которая находится в устье реки Каэрджиффина[33]. Если желаешь видеть его, то плыви на лодке; ты сможешь прибыть туда еще до вечера.

— Не начнется ли скоро битва? — спросил рыцарь. — Плут сакс обманул меня; грозил опасностью, а между тем нам так никто и не повстречался.

— Метла Гарольда метет так чисто, что после нее ничего не остается, — ответил Годрит с улыбкой. — Ты еще, пожалуй, успеешь стать свидетелем гибели валлийского льва. Мы затравили его наконец, ему остается только сдаться — или кончить жизнь голодной смертью… Погляди, — продолжал молодой тан, указывая на вершину Пенмаен-Мавра, — даже отсюда можно кое-что увидеть.

— Неужели ты думаешь, что я так неопытен, что мой глаз не различит башен? Они высоки и мощны, хотя отсюда кажутся ниже столбов, стоящих вдоль дороги, — сказал де Гравиль.

— И в этих укреплениях сидит Гриффит с небольшим отрядом валлийцев. Он не ускользнет от нас: наши корабли сторожат все берега, а наши войска занимают все проходы. Лазутчики не дремлют ни днем, ни ночью. По всем холмам расставлены наши часовые: если Гриффит вздумает бежать, сигнальные огни вспыхнут на всех постах и окружат его огненным кольцом… Из страны в страну шли мы по его следам… пробираясь через леса, ущелья и болота, от Гирфорда до Карлиона, от Карлиона до Милфорда, и, наконец, до Сиудона, но сумели загнать его в эту крепость — сооруженную, как говорят, сатаной. Битвы и стычки причинили врагу немало вреда. Ты, по всей вероятности, видел эти следы — камень, рассказывающий о победе графа Гарольда.

— Этот Гарольд — храбрый рыцарь и настоящий король, — с восторгом произнес де Гравиль. — Но, что касается меня, то я с состраданием отношусь к побежденному герою и чту победителя… Хотя я еще не совсем успел познакомиться с этой дикой страной, однако на основе уже виденного могу судить, что только вождь, обладающий твердостью и знакомый с военным искусством, мог покорить страну, где каждый утес подобен неприступной крепости.

— В этом, кажется, хорошо убедился твой земляк, граф Рольф, — ответил молодой тан с улыбкой, — валлийцы разбили его наголову и все по той простой причине, что ему непременно нужно было ехать на конях там, где никакой конь не в силах пройти, и одевать воинов в тяжелые доспехи, чтобы сражаться с людьми, которые вертлявы, как ласточки. Гарольд поступил разумнее: он сделал из наших саксов валлийцев, научил их ползать, прыгать и карабкаться, как их противники… Это была в полном смысле слова птичья война, и вот остался один орел в своем последнем гнезде.

— Походы, кажется, развили у тебя красноречие, миссир Годри, — сказал рыцарь с видом покровительственного одобрения. — Однако мне кажется, что немного легкого вооружения не помешало бы войску, и оно…

— Взобралось бы на этот утес? — перебил тан с усмешкой, показывая на вершину Пенмаен-Мавра.

Рыцарь взглянул и замолчал, но подумал про себя: «А ведь этот Сексвольф вовсе не такой дурак, как я предполагал!»

Часть седьмая

КОРОЛЬ ВАЛЛИЙСКИЙ

Глава I

Заходящее солнце окрасило золотистым светом широкую Конвейскую бухту.

Тогда тут еще не было великолепного дворца Эдуарда Плантагенета, составляющего сейчас предмет величайшей гордости всех валлийцев, но зато там находилась крепость, окруженная развалинами древнего города. Напротив этих развалин, на горе Гогарт, величественно возвышались руины бывшего римского города, разрушенного несколько веков тому назад.

Все эти остатки прежнего римского величия придавали этому месту торжественный характер, в особенности если принять во внимание, что в этих развалинах скрывался король, потомок древнего северного рода, ожидавший тут приближения своего последнего часа.

Именно эти мысли были сейчас в голове наблюдательного де Гравиля, смотревшего на прелестную картину, расстилавшуюся перед ним.

Тут гораздо больше римских развалин, чем у саксов, — думал он. — А если сейчас народ не в состоянии поддержать, хоть немного, прошлую славу, то его в будущем ждет один позор и угнетение.

Вокруг крепости был прорыт ров и насыпан высокий вал; ров сообщался с двумя реками; гриффинской и конвейской.

Лодка, в которой ехал де Гравиль, причалила у вала. Рыцарь ловко вскочил на него и через несколько минут уже был у Гарольда.

Граф сидел перед простым столом, внимательно изучая карту пенмаен-маврских гор. На столе горела железная лампа, хотя было еще довольно светло.

— Да здравствует граф Гарольд! — произнес де Гравиль по-саксонски, входя. — Его приветствует Вильгельм Малье де Гравиль, который принес ему вести из-за моря.

Граф встал и вежливо предложил рыцарю свой стул, так как другого в комнате не было. Облокотившись на стол, он ответил, на норманнском языке, которым владел довольно свободно.

— Чрезвычайно обязан сиру де Гравилю за то, что он совершил такое утомительное путешествие. Прежде всего прошу тебя отдохнуть немного и подкрепиться, а потом ты сообщишь мне, чем я обязан удовольствием видеть тебя.

— Положим, что нелишним было бы отдохнуть и закусить чем-нибудь, кроме козлятины и сыра, которые не соответствуют моему вкусу, но мне нельзя воспользоваться твоим любезным предложением, граф Гарольд, пока я не извинюсь, что преступил закон, изданный против изгнанников, и не заявлю, что чувствую величайшую благодарность к твоим землякам за то, что они относились ко мне так радушно.

— Извини, благородный рыцарь, если мы строги к тем, кто вмешивается в наши дела; когда же иностранец является к нам с дружескими намерениями, то мы очень рады ему. Всем фламандцам, ломбардцам, немцам и сарацинам, желающим мирно торговать у нас, мы оказываем покровительство и радушный прием; немногим же, кто приезжает из-за моря, подобно тебе, из желания услужить нам, мы жмем чистосердечно руку.

Немало удивленный таким ласковым приемом, де Гравиль крепко пожал протянутую ему руку и, достав крошечный ларчик, вручил его графу и трогательно рассказал о свидании Гуго де Маньявиля с умирающим Свеном и о поручении усопшего.

Гарольд слушал рассказ норманна, отвернувшись, и когда де Гравиль закончил, ответил ему взволнованным голосом:

— Благодарю тебя от всей души, благородный норманн, за твою услугу!.. Я… Свен был мне дорог, несмотря на свои преступления… Я еще раньше узнал, что он умер в Ликии, и долго горевал о нем… Итак, после слов, сказанных твоему родственнику… О Свен, мой милый брат!..

— Он умер спокойно и с надеждой, — произнес норманн, — с участием взглянув на взволнованное лицо Гарольда.

Граф наклонил голову и потрогал ларчик с письмом, не решаясь открыть его. Де Гравиль, тронутый неподдельной печалью графа, поднялся со своего места и тихо вышел за дверь, за которой ожидал слуга, который привел его к Гарольду.

Гарольд не пытался удержать его, но последовал за ним до порога и приказал служителю оказать гостю радушный прием.

— Завтра, с утра, мы снова увидимся, сир де Гравиль, — сказал он. — Вижу, что мне не надо извиняться перед тобой за то, что я сильно взволнован и не могу продолжать приятную беседу.

— «Благородная душа!» — подумал рыцарь, спускаясь с лестницы. — «Но как же ему не быть благородным, когда мать его чуть ли не норманнка!..» — Приятель, — обратился он к сопровождавшему его слуге, — я буду доволен всякой пищей, кроме козьего мяса и меда.

— Будь спокоен, — ответил служитель. — Тостиг прислал нам два корабля с провиантом, которым не побрезговал бы сам лондонский правитель. Надо тебе заметить, что граф Тостиг знаток в этих вещах.

— В таком случае засвидетельствуй мое почтение графу Тостигу, потому что я очень люблю полакомиться вкусным кусочком, — шутливо сказал рыцарь.

Глава II

После ухода де Гравиля, Гарольд запер дверь и вынул из ларчика письмо Свена.

Вот что он писал:

«Когда ты получишь это письмо, Гарольд, твоего брата уже не будет в живых.

Я долго страдал; говорят, что я этим искупил все свои грехи… Дай Бог, чтобы было так!.. Скажи это моему дорогому отцу, если он еще жив: эта мысль утешит его; скажи это и матери и Гакону… Снова поручаю тебе, Гарольд, своего сына: будь ему вторым отцом! Надеюсь, что моя смерть освободит его, даст ему возможность вернуться на родину. Не допусти, во всяком случае, чтобы он вырос при дворе нашего врага; постарайся, чтобы он вступил на английскую почву в пору юности и душевной чистоты… Когда до тебя дойдет это письмо, ты, вероятно, будешь уже стоять выше нашего отца. Он беспрерывным трудом добывал славу, получил ее в награду за терпение и настойчивость; ты же родился вместе со славой, и тебе не надо трудиться для ее достижения… Защити моего сына своим могуществом и освободи его из заточения, в котором он теперь находится. Ему не надо ни княжеств, ни графств, не делай его равным себе… Я только прошу, чтобы ты освободил его, чтобы возвратил его в Англию!.. Доверяясь тебе, Гарольд, я умираю!»

Письмо выскользнуло из рук графа.

— Кончилась эта жизнь, похожая на короткий, но тяжелый сон! — проговорил он грустно. — И как же гордился отец нашим Свеном, который в спокойные минуты был так кроток, а в гневе так беспомощен. Мать учила его датским песням, а Хильда рассказывала ему о героях севера. Он один из всей нашей семьи обладал поэтической натурой… Гордый дуб, как быстро сломила тебя буря!..

Он умолк и долго сидел задумавшись.

— Теперь пора подумать о его сыне, — сказал он наконец, вставая. — Как часто просит меня мать освободить Вольнота и Гакона… Да я уже не раз требовал их возвращения, но герцог Вильгельм постоянно находил отговорку и отвечает уклончиво даже на просьбы самого короля. Теперь же, когда герцог прислал ко мне этого норманна с письмом, он уж не может, не нарушая чувства долга, отказать мне в просьбе вернуть Гакона и Вольнота.

Глава III

Малье де Гравиль как истинный воин едва положил голову на подушку, как тут же уснул крепким сном без сновидений.

Но около полуночи он был разбужен таким шумом, который мог поднять на ноги целое войско: слышались крики, треск, звон и грохот.

Он поднялся с постели и увидел, что вся комната освещена кровавым, зловещим светом. Первая его мысль была, что горит крепость, но, когда он вскочил на лавку и выглянул наружу, ему показалось, что все вокруг воспламенилось. Сквозь это пламя он ясно разглядел, что сотни людей переплывают реку, перелезают через вал и бросаются на дротики, пытаясь войти внутрь укрепления.

Одни были в шлемах и нагрудниках; другие — в полотняных туниках, третьи — почти совсем нагие.

Громкие крики: «Хвала Водену!» сливались с криками: «Выходи, выходи за веру наших отцов!»

Норманн сейчас же понял, что валлийцы штурмовали саксонский лагерь; немного времени потребовалось рыцарю, чтобы одеть кольчугу и схватить меч. Он выбежал из комнаты и спустился по лестнице в сени, полные поспешно вооружавшимися людьми.

— Где Гарольд? — спросил у них рыцарь.

— В окопах, — ответил Сексвольф, застегивая кожаный нагрудник. — Валлийские дьяволы выползли все-таки из своего логова!

— А это их вестовые огни?.. Значит, вся страна идет на нас?

— Полно болтать вздор! — произнес Сексвольф. — Все эти холмы заняты часовыми Гарольда, наши лазутчики известили их, и сигнальные огни предупредили нас об опасности прежде, чем приблизились враги. Если бы не огни, то мы все уж спали бы вечным сном, изрубленные на куски… Эй, товарищи, строиться и выступать!

— Постой, постой! — воскликнул рыцарь. — Разве здесь нет монаха, чтобы благословить нас на бой?

— Очень нужно! — ответил Сексвольф и вышел наружу.

Страшное зрелище предстало перед ними, как только они вышли на открытое место.

Хотя битва началась недавно, однако резня была уже в разгаре.

Ободренные своим численным превосходством, воспылав храбростью, похожей на бешенство, бритты перешли через окопы, переплыли реку и пустились в наступление, хватая руками направленные против них дротики, перескакивая через трупы и с криками безумной радости кидаясь на тесные ряды саксов, выстроившихся перед крепостью.

Кровь текла рекой; между тем с противоположного берега все новые толпы воинов бесстрашно бросались в воду, чтобы подплыть к лагерю неприятеля.

Среди сражающихся выделялись два человека: один, высокий и статный, стоял твердо, как дуб, около знамени, которое то обвивалось вокруг древка, то развевалось по воздуху — благодаря всеобщему движению, так как ночь была безветренной. С тяжелой секирой противостоял он сотням врагов, и с каждым ударом, быстрым, как молния, падал новый враг. Вокруг него уже грудами лежали трупы валлийцев.

Но в самом центре поля сражения, впереди свежего отряда горцев, проложивших себе путь с другой стороны, сражался воин, которого, казалось, от стрел и мечей хранила волшебная сила. Оружие этого вождя было до того легким, что можно было бы подумать, что оно предназначено для украшения, а не для боя; большой золотой нагрудник прикрывал только середину его груди; на шее он носил золотое ожерелье; золотое запястье украшало его руку, которая вся была покрыта кровью саксов.

Он был среднего роста и чрезвычайно хрупкого телосложения, но жажда битвы сделала его гигантом. Вместо шлема на его голове был только золотой обруч, и ярко-рыжие, длинные волосы свободно падали на плечи и развевались при каждом его движении. Его глаза сверкали, как у тигра, и, подобно хищнику, он бросался одним прыжком ни пики противника.

Одно время воина не было видно в неприятельских рядах, и о его присутствии можно было узнать только по частому сверканию короткого копья, но он скоро пробил дорогу себе и своему отряду и вышел невредимым. Между тем его воины, пытаясь удержать этот проход, сомкнулись вокруг него, убивая врагов и падая в свою очередь под их ударами.

— Воистину, вот сражение, в котором можно показать свою силу, — произнес де Гравиль. — Ну, добрейший сир Сексвольф, ты теперь убедишься, что ошибся, называя норманнов хвастунами… С нами Воден!.. Ступай врагу в тыл.

Но, оглянувшись назад, де Гравиль увидел, что Сексвольф уже вел свой отряд к знамени, у которого почти один стоял Гарольд.

Норманн недолго думал: в одно мгновение он очутился среди отряда валлийцев, которым командовал вождь с золотым обручем на голове. Защищенный кольчугой от ударов, рыцарь косил врагов своим мечом как косой. Он рубил направо и налево и почти пробился к небольшому саксонскому отряду, когда рев и стоны падающих вокруг валлийцев обратили на него внимание кимрского вождя. Через минуту валлийский лев уже стоял около норманна, не беря в расчет, что он противопоставляет железной кольчуге полуоткрытую грудь и короткое римское копье длинному норманнскому мечу.

Несмотря на явное неравенство, движения бритта были так стремительны, рука так тверда и ловка, что де Гравиль, считавшийся одним из лучших воинов Вильгельма Норманнского, предпочел бы скорее видеть перед собой фиц Осборна или Монтгомери, одетых с ног до головы в железо, чем отражать эти молниеносные удары и выдерживать бурный натиск свирепого Гриффита.

Кольчуга рыцаря была уже разрублена в двух или трех местах, и кровь быстро струилась по ней, а тяжелый меч его только махал по воздуху, стараясь попасть в увертливого противника.

В это время саксонский отряд, воспользовавшись проходом, который образовался в рядах неприятеля, узнав валлийского короля, сделал отчаянное усилие. Завязалась беспорядочная, ужасная резня; удары сыпались наудачу, люди падали, как колосья под серпом жнеца, и трудно было понять, каким образом постигла их смерть; но дисциплина, которую саксы сохранили даже среди суматохи, наконец победила. Дружным усилием они пробили себе путь, хоть и с большими потерями, и примкнули к главным силам, выстроившимся перед крепостью.

Между тем Гарольду, с помощью дружины Сексвольфа, удалось, наконец, отбить свежие полки валлийцев от слабейшего места укреплений.

Окинув орлиным взором поле битвы, Гарольд приказал некоторым отрядам вернуться в крепость и бросать со стен и из всех бойниц камни и стрелы, составлявшие главную часть артиллерии саксонских крепостей. Потом граф поставил Сексвольфа с большей частью его отряда охранять укрепления. Взглянув на луну, которая казалась бледной от яркого света сигнальных огней, он проговорил ровным и спокойным голосом:

— Теперь нужно ждать и терпеть; не успеет луна взойти на вершину холма, как наши войска, находящиеся в Каэрхене и Абере, прибудут к нам и отрежут валлийцам путь к отступлению… Несите мое знамя в самую гущу сражения.

Как только Гарольд, в сопровождении двадцати или тридцати ратников, понес знамя к тому месту, где теперь сосредоточилась битва между крепостью и окопами, Гриффит заметил его и стал пробиваться навстречу — в то время, когда победа начала клониться на его сторону.

Если бы не норманн, который, несмотря на раны и на необходимость сражался пешим, твердо стоял впереди, саксы, смятые многочисленным неприятелем, бежали бы в крепость. Тогда они сами подписали бы свой смертный приговор, так как валлийцы преследовали их по пятам.

Несчастьем валлийских вождей было то, что они никогда не смотрели на войну как на искусство, поэтому и теперь, вместо того чтобы направить все силы на ослабленный пункт неприятеля, Гриффит испортил все дело, кинувшись к Гарольду.

Молодой вождь заметил подлетающего врага. Он остановился, построил свой маленький отряд полукругом, приказав ему сомкнуть стеной огромные щиты и выставить дротики, а сам встал впереди всех со своей грозной секирой. В одно мгновение он был окружен, и вокруг засверкало копье валлийского короля.

Однако Гарольд был знаком с приемами валлийцев лучше де Гравиля, к тому же он не был тяжело вооружен: кроме шлема, на нем был надет лишь легкий кожаный панцирь. Против быстроты он боролся быстротой и, отбросив назад свою тяжелую секиру, ринулся на противника. Обхватив его левой рукой, он правой схватил его за горло.

— Сдавайся, сын Левелина… Сдавайся, если тебе не надоела жизнь! — воскликнул граф.

Но как ни крепка была хватка Гарольда, как ни сильно вцепился он в горло кимра, однако тот все-таки успел вырваться из его могучих рук, лишившись при этом своего золотого обруча.

В то же время валлийцы, находившиеся под стенами крепости, испустили вопль гнева и отчаяния. Камни посыпались на них градом, а посреди них отважный норманн махал направо и налево окровавленным мечом.

Но не это заставило их впасть в такую панику, а то, что с другой стороны укреплений на них шли валлийцы, принадлежавшие к другим враждующим родам, помогавшие саксам. Вместе с тем вдали с правой стороны показались саксы, идущие из Абера, слева послышались крики отряда Годрита, спешившего на помощь к Гарольду из Каэрхена; таким образом те, кто хотел захватить тигра врасплох, сами попались ему в когти.

Саксы ободрились при виде товарищей, спешивших к ним на выручку, и усилили натиск: беспорядок, бегство, резня были результатом этого сражения. Валлийцы устремились к реке, увлекая с собой Гриффита, который оборачивался к преследователям и то упрекал, то уговаривал своих воинов, а то бросался один на врага и старался удержать его напор.

Несмотря на это, король добрался до берега реки, не получив ни одного ранения.

Он остановился на минуту и потом с громким хохотом кинулся в воду. Сотни стрел полетели вслед за ним в реку.

— Остановитесь! — повелительно воскликнул граф. — Трусливая стрела не должна поразить героя.

Глава IV

Быстроногие, ловкие валлийцы убегали так же быстро, как и нападали. Им удалось благополучно достичь уступов Пенмаена.

Саксам было теперь не до сна. Пока хоронили убитых и перевязывали раненых, Гарольд советовался с тремя танами и Малье де Гравилем, который своим подвигом заслужил участие в военном совете. Проблема состояла в том, чтобы как можно скорее прекратить войну.

Двое из танов, еще не остывшие от битвы, предложили взобраться на вершины и там перебить всех валлийцев. Третий же, более опытный, был другого мнения.

— Ведь никому из нас не известно, — сказал он, — сколько именно человек скрывается там, наверху. Мы не имеем ни малейшего понятия о том, есть ли действительно там замок и велик ли он?

— «Есть ли там действительно замок», — говоришь ты, благородный сир? — проговорил де Гравиль, который, перевязав свои раны, сидел на полу. — Неужели ты еще сомневаешься в существовании замка? Разве ты не видишь его серые башни?

— Вдалеке скалы и горы принимают очень странные очертания, — возразил старый тан, качая головой. — То, что мы видим отсюда, может быть просто скалой, может быть и замком, а то и — развалинами древнего храма… Но вернемся опять к главному предмету нашего разговора… Итак, повторяю, и прошу не прерывать меня… Нам не известно, какие там скрыты силы, потому что даже валлийские шпионы ни разу не смогли дойти туда, потому что часовые Гриффита никого не пускают наверх, а прокрасться туда незаметно невозможно… Признайся, граф Гарольд, что немногие из твоих шпионов возвращались оттуда… И в самом деле не раз находили у подножия горы их головы, с запиской в зубах: «Die ad inferos, qoid in superis uovisti!» — что в переводе означает: «Расскажи в подземном мире, что ты видел наверху!»

— Эге! Да валлийцы знают латынь? — пробормотал норманн.

Старый тан нахмурился и продолжал.

— Достоверно известно только то, что скала почти недоступна, что там день и ночь стоят часовые Гриффита, шпионы которого перехитрят даже валлийцев… Кроме того, саксы не согласятся подняться наверх, потому что валлийцы распустили между ними слух, будто там обитают привидения и что замок, который там находится, возведен духами тьмы. Если мы потерпим поражение, то года два будем не в состоянии справиться с валлийцами, и Гриффит тогда вернет все, что мы отняли у него с таким трудом… в особенности перешедших на нашу сторону валлийцев. Мое мнение — продолжать так, как начали: окружить врага, лишить провианта, и он вынужден будет умереть с голоду… его вылазки же будут бесполезны.

— Твой совет неплох, — заметил Гарольд, — но, мне кажется, есть еще одно средство, которое поможет прекратить войну и потребует меньше жертв с нашей стороны. Дело в том, что сегодняшняя неудача, вероятно, лишила валлийцев бодрости: так не лучше ли будет, если мы, не давая им опомниться, пошлем к ним парламентера с предложением сдаться с тем условием, что тогда мы сохраним им жизнь и имущество?

— Неужели мы пощадим их после того, как они нанесли нам такой большой ущерб? — воскликнул один из танов.

— Они защищают свою родину, — возразил Гарольд, — разве мы не сделали бы то же самое на их месте?

— А что ты намерен сделать с Гриффитом? — спросил старый тан. — Неужели ты признаешь его королем, наместником Эдуарда?

— Конечно, этого я не сделаю; одному Гриффиту не будет пощады, но все же я не лишу его жизни, если он сдастся мне и положится на милость короля.

Наступила длинная пауза. Никто не смел противоречить графу, хотя его предложение не понравилось двум молодым танам.

— Но решил ли ты, кто, собственно, будет вести переговоры? — спросил, наконец, старый тан. — Валлийцы очень свирепы и кровожадны, и тому, кто отправится к ним, я посоветовал бы предварительно составить завещание.

— А я убежден, что моему послу нечего будет бояться, — возразил Гарольд, — Гриффит — король в полном смысле этого слова, и если он во время атаки никого не щадит, то он все же настолько благороден, что не причинит ни малейшего вреда послу, который будет вести мирные переговоры.

— Выбирай послом, кого хочешь, — смеясь, сказал один из младших танов, — только пожалей своих друзей.

— Благородные таны, — проговорил де Гравиль, — если вы решите, что я могу быть, в качестве иностранца, вашим послом, то я с величайшим удовольствием приму на себя эту обязанность. Я сделаю это, во-первых, потому, что очень интересуюсь старинными замками и желал бы убедиться собственными глазами: не ошибся ли я, считая виднеющиеся отсюда башни крепостью врага. А во-вторых, мне хотелось бы взглянуть, как живет эта дикая кошка, иначе называемая королем Гриффитом. Только одно обстоятельство мешает мне предложить свои услуги более настойчиво, а именно то, что я хоть и знаком немного с валлийским языком, но едва ли могу изъясняться на нем красноречиво… Впрочем, так как один из вас знает латынь, то он может послужить мне переводчиком в случае нужды.

— Ну, что касается твоего опасения, будто тебя не поймут, то это сущие пустяки, — сказал Гарольд, обрадовавшись предложению де Гравиля, — будь уверен, что Гриффит не тронет ни одного волоска на твоей голове. Но, дорогой сир, не помешают ли нанесенные тебе сегодня раны выполнить твое намерение? Путь, предстоящий тебе, хоть не долог, но чрезвычайно труден… а ехать верхом будет нельзя: придется идти пешком.

— Пешком? — повторил рыцарь тоном разочарования. — Признаться, я этого не предвидел!

— Довольно! — произнес Гарольд, отвернувшись от него. — Не будем больше говорить о невозможном.

— Нет, граф, скажу тебе, с твоего позволения, что я никогда не изменю своему слову… Положим, что разлучить норманна с его конем так же трудно, как разделить пополам одного из тех кентавров, о которых мы читали в детстве. Но это не помешает мне сейчас же отправиться в отведенную для меня комнату, чтобы немного привести себя в порядок… Пришли мне только оружейника, чтобы исправить панцирь, поврежденный лапой этого короля, так метко названного Гриффитом.

— Я принимаю твое предложение с искренней благодарностью, — сказал Гарольд. — Когда ты соберешься в путь, то зайди сюда.

Де Гравиль встал и быстро, немного прихрамывая, вышел из комнаты. Одевшись как можно роскошнее и надушившись, он снова вернулся к Гарольду, который теперь был один и встретил его крайне дружелюбно.

— Я тебе больше благодарен, чем мог показать при посторонних, — проговорил граф. — Скажу откровенно, что хочу во что бы то ни стало спасти жизнь Гриффита, а как сказать это моим саксам, которые ослеплены враждой и поэтому не способны отнестись беспристрастно к этому несчастному королю? Я не сомневаюсь, что ты, как и я, видишь в нем храброго воина и гонимого судьбою человека; следовательно, ты можешь сочувствовать ему.

— Ты не ошибся, — сказал немного изумленный де Гравиль, — я уважаю всякого храброго воина, но не могу сочувствовать Гриффиту как королю, потому что он сражается совершенно не по-королевски.

— Ты должен простить ему этот… недостаток: его предки так же сражались с Цезарем, — сказал, смеясь, Гарольд.

— Прощаю, ради твоего милостивого заступничества, — произнес де Гравиль торжественно. — Однако продолжай.

— Ты отправишься с одним валлийским монахом, который хоть и не принадлежит к сторонникам Гриффита, но уважаем своими земляками; он понесет перед тобой распятие, в знак того, что ты идешь с мирными намерениями. Когда вы дойдете до ущелья, то вас, без всякого сомнения, остановят. Тут монах переговорит с часовыми, чтобы вас беспрепятственно допустили к Гриффиту в качестве послов. С Гриффитом будет говорить опять-таки монах, и так как тебе трудно будет понять его слова, то ты только наблюдай за его движениями. Когда увидишь, что он поднимает распятие, то сунь в руку Гриффита этот перстень и шепни ему по-саксонски: «Повинуйся ради этого залога; ты знаешь, что Гарольд не поступит с тобой плохо; исполни его требование: иначе ты погибнешь, твои подданные уж давно продали твою голову!» Ты заранее должен стать поближе к нему, но если он после твоих слов начнет расспрашивать тебя, то скажи, что больше ничего не знаешь.

— Вижу, что ты поступаешь по-рыцарски, — воскликнул тронутый де Гравиль, — фиц Осборн так же поступает с противниками… Благодарю тебя за твое доверие; я рад быть твоим послом, потому что ты не просишь меня, чтобы я сосчитал численность его гарнизона и запомнил расположение укреплений.

— Нечего хвалить меня, благородный норманн, — возразил Гарольд с улыбкой. — Мы, простодушные саксы, не разбираемся в ваших тонкостях. Если вас поведут на вершину горы, в чем я сомневаюсь, то ведь у монаха есть глаза, чтобы видеть, и язык, чтобы говорить. Признаюсь тебе: мне известно, что сила Гриффита не в крепостях, а в невежественном суеверии наших людей и отчаянии его подданных. Я мог бы овладеть этими вершинами, но только пожертвовав огромным числом воинов и уничтожив всех врагов, а я желал бы избежать и того и другого.

— Я заметил, когда ехал сюда, что ты не всегда так бережешь людей, — сказал отважный рыцарь.

— О сир де Гравиль, — ответил побледневший Гарольд, — долг иногда запрещает нам быть великодушными. Если не запереть валлийцев в их горах, то они понемногу уничтожат всю Англию, как волны размывают берег. Они тоже беспощадно поступают с нами… Но есть большая разница: сражаешься ли с сильным врагом, или же добиваешь его, когда он лежит перед тобой связанный по рукам и ногам. Я имею сейчас дело с горстью осужденных на смерть героев, которые не могут больше противостоять мне, и несчастный король, лишенный всякой возможности бороться со мной, сделал все, что должен был сделать для родины. Теперь я снова делаюсь человеком.

— Иду, — воскликнул рыцарь, склонив голову так же почтительно перед графом, как перед своим герцогом, и направился к двери. У порога он остановился и, взглянув на перстень, данный ему Гарольдом, сказал:

— Еще одно слово, если не возражаешь; твой ответ, может быть, придаст мне больше силы… Какая тайна скрывается под этим залогом?

Гарольд покраснел, очевидно, затрудняясь ответить; но все-таки произнес:

— Вот история этого перстня: при штурме Радлана мне в руки попала Альдита, жена Гриффита. Так как мы не воюем с женщинами, то я отправил ее к мужу. Прощаясь, она дала мне этот перстень, и я попросил ее сказать Гриффиту, что если я, в минуту величайшей опасности, перешлю ему этот перстень, то он должен смотреть на него как на залог того, что жизнь его будет под моей защитой.

— Ты думаешь, что Альдита теперь находится со своим мужем?

— Не знаю, но подозреваю, что так.

— А если Гриффит будет упорствовать?

— Тогда ему не миновать смерти… хоть и не от моих рук, — грустно прошептал Гарольд. — Да хранит тебя Господь.

Глава V

В самой отдаленной части замка, на вершине пенмаен-маврских гор, сидел король Гриффит.

Неудивительно, что слухи относительно устройства этой крепости были весьма различны; ведь и теперь археологи вступают в сильные разногласия между собой даже тогда, когда дело идет просто об измерении каких-нибудь развалин.

Едва ли нужно говорить, что описываемый замок в то время выглядывал иначе, чем теперь, но и тогда уже почти все было разрушено, предоставляя полную возможность строить причудливые предположения относительно первоначального вида и назначения этой крепости.

Замок Гриффита был окружен стеной из песчаника, вокруг которой шли другие четыре стены, отстоявшие друг от друга на восемьдесят шагов. Эти стены были толщиной около восьми футов, но разной высоты.

На них возвышалось нечто вроде башен, покрытых грубыми навесами.

Из этого укрепления был только один выход — прямо в ущелье.

С другой стороны виднелись груды различных обломков, развалины каменных домов, бретонские жертвенники и гигантские, украшенные янтарем столбы, воздвигнутые когда-то в честь солнца.

Все говорило о том, что тут было некогда поселение кельтов, приверженцев учения друидов.

Гриффит лежал на каменных плитах, возле построенного из камней на скорую руку трона, над которым был подвешен порванный и полинявший бархатный балдахин.

На этом троне сидела Альдита, дочь Альгара и жена Гриффита. Из двадцати четырех придворных, окружавших ранее королевский престол, большая часть уже сделалась добычей ворон, но оставшиеся в живых еще добросовестно исполняли свою обязанность.

На почтительном расстоянии от короля и королевы стоял главный сокольничий, держа в руке страшно исхудалого сокола; неподалеку от него находился придворный с жезлом, который должен был следить за тишиной и порядком, а в углу сидел бард, склонившись над своей разбитой арфой.

На полу стояли золотые блюда и чаши. На блюдах лежал черствый черный хлеб, а в чашах была только чистая вода — это был обед Гриффита и Альдиты.

За стеной находился каменный бассейн, в котором собиралась ключевая вода; тут же лежали раненые, радовавшиеся, что могут хотя бы утолить свою жажду и что лихорадка избавляет их от чувства голода.

Между ними виднелась худая, похожая на скелет фигура придворного медика. При виде его больные слабо улыбались, предчувствуя, что все его старания тщетны.

В другом углу находились воины; они разжигали огонь и готовили обед; лошадь, собака и овца, предназначенные в жертву их голодным желудкам, еще бродили вокруг огня, и не подозревая, что через несколько минут им суждено умереть. Кроме них не осталось больше ничего, годного в пищу, и осажденным предстояла голодная смерть.

В центральной стене зияла огромная брешь, около которой стояли трое мужчин. Их взгляды, горевшие страшной ненавистью, были устремлены на Гриффита.

Это были три наследника древнего рода, которые считали ужасным унижением быть вассалами Гриффита. Каждый из них имел когда-то свой трон и дворец, правда деревянный, — пародия на дворцы, в которых правили их предки. Все они были покорены Гриффитом в дни его славы.

— Неужели мы должны умереть с голоду в этих горах из-за человека, которого давно оставил Бог и который не смог уберечь своего королевского обруча? — прошептал один из них, Овен, глухим голосом. — Как вы думаете: скоро настанет его конец?

— Его конец настанет тогда, когда эти лошадь, овца и собака будут съедены и когда все в один голос начнут кричать: «Если ты король, то дай нам хлеба!» — сказал Модред.

— Еще хорошо, — вставил свое слово и третий принц, почтенный старик, одетый в лохмотья, но опиравшийся на массивный серебряный посох, — хорошо, что ночная вылазка, которая была предпринята от голода, не достигла своей цели, то есть они не достали провизии. Иначе никто не остался бы верным Тостигу, который предлагает нам предательство.

Овен деланно рассмеялся.

— Как можешь ты, кимр, говорить о верности саксу — разбойнику и убийце?.. Хотя Тостиг и предлагал нам хлеб, но мы все-таки должны остаться верны нашей мести и лишить Гриффита головы… Тихо! Гриффит сейчас очнется… смотрите, как мрачно блестят его глаза!

Король, действительно, приподнялся немного, оперся на локоть и стал с отчаянием оглядываться вокруг.

— Сыграй нам что-нибудь, бард, — произнес он, — спой нам песню, которая бы напомнила прежние дни!

Бард поспешил исполнить приказ, но вместо песни старые струны издали только глухой, неприятный звук.

— Благозвучие покинуло арфу, о государь! — проговорил жалобно бард.

— Так! — пробормотал Гриффит. — А надежда покинула эту землю!.. Бард, отвечай мне: ведь ты часто славил в моем дворце умерших королей… Будут ли когда-нибудь славить и меня? Будут ли рассказывать потомству о тех славных днях, когда князья повисские бежали предо мной, как облака перед бурей?.. Будут ли петь о том, как мои корабли наводили ужас на всех моряков?.. Хотелось бы знать: будут ли петь о том, как я жег саксонские города и победил Рольфа Гирфордского… Или же в памяти останутся только мой стыд и позор?

Бард ответил:

— Певцы будут петь не о том, как ты разорял чужие страны. В их песнях будет описываться, с каким геройством ты защищал свою землю и какой славный подвиг совершил на пенмаен-маврской вершине!

— Большего мне и не надо… и этим одним увековечится мое имя, — сказал Гриффит.

Он взглянул на Альдиту и серьезно произнес:

— Ты бледна и печальна, моя супруга: тебе жаль трона или мужа?

Не сочувствие или любовь выражались на надменном лице Альдиты, а один ужас, когда она ответила:

— Что тебе за дело до моей печали!.. Ты ведь теперь выбираешь только между мечом и голодом; ты презираешь нашу жизнь во имя своей гордости. Так пусть же будет по-твоему: умрем!

В душе Гриффита происходила яростная борьба между нежностью и гневом, которая ясно отразилась на его лице.

— Но смерть не может быть тебе страшна, если ты любишь меня! — воскликнул он.

Альдита промолчала. Несчастный король неподвижным взглядом смотрел на лицо жены, которое было прекрасно, но не согрето чувством. Смуглые щеки его окрасились румянцем.

— Ты желаешь, чтобы я покорился твоему Гарольду, чтобы я, я, который должен быть королем всей Англии, вымолил у него пощаду?.. О, ты, изменница, дочь танов-разбойников! Ты прекрасна, как Равена, но я не Фортимер!.. Ты с ужасом отворачиваешься от меня — а ведь я дал тебе корону! Ты тайно мечтаешь о Гарольде…

Ревность была слышна в голосе короля и сверкала в его глазах. Альдита вспыхнула и надменно скрестила на груди руки.

— Напрасно вернул мне Гарольд твое тело, если сердце осталось у него! — произнес Гриффит, скрипя зубами. — Я понимаю теперь, что ты желала бы видеть меня у ног моего злейшего врага… Чтобы я полз перед ним, как избитая собака, вымаливая себе прощения… Ты хочешь этого не ради спасения моей жизни, а потому, что будешь иметь случай снова любоваться им… этим саксом, которому ты с удовольствием отдалась бы, если б он только пожелал взять тебя… О, позор, позор, позор мне, бедному!.. О, неслыханное коварство!.. Да! Смертельнее саксонского меча и змеиного жала поражает подобное… подобное…

Глаза гордого короля наполнились слезами, и голос его прервался.

— Убей меня, если хочешь, только не оскорбляй! — сказала Альдита холодно. — Я ведь сказала, что готова умереть!

Она встала и, не удостаивая взглядом мужа, ушла в одну из башен, где для нее была приготовлена комната.

Гриффит долго смотрел ей вслед, и взор его постепенно делался все мягче и мягче: несмотря на ревность, он доверял жене и уважал ее.

Только любовь к женщине способна покорить сердце сурового дикаря. Он подозвал к себе барда, который во время разговора королевской четы отошел в самый дальний угол, и спросил с деланной улыбкой:

— Веришь ли ты легенде, которая гласит, что Джиневра изменяла королю Артуру?

— Нет, не верю, — ответил бард, угадавший мысль короля, — она не пережила его и была похоронена вместе с ним в Аваллонской долине.

— Ты изучил человеческое сердце и понимаешь все его движения. Скажи мне: что заставляет нас желать смерти любимой, а не примириться с мыслью, что она будет принадлежать другому. Что выражается в этом: любовь или ненависть?

Выражение глубокого участия промелькнуло во взоре барда, когда он почтительно склонился пред королем и ответил:

— О государь, кто же может знать, какие звуки извлекает ветер из струн арфы, или какие желания может пробудить любовь в сердце человека?.. Но я могу сказать, — продолжал бард, выпрямляясь во весь рост, — что любовь короля не потерпит мысли о бесчестии, и что та, в объятиях которой он покоился, должна заснуть вечным сном вместе с ним…

— Эти стены будут моей могилой, — перебил Гриффит внезапно, — а ты переживешь меня.

— Ты не один будешь лежать в могиле, — утешал бард, — с тобой будет похоронена та, которая тебе всего дороже… Я буду петь над твоей и ее могилой, если переживу тебя, и воздвигну над вами холм, памятный для потомства… Однако надеюсь, что ты еще проживешь многие годы, вырвавшись от неприятеля!

Вместо ответа Гриффит указал на виднеющуюся вдали реку, сплошь покрытую саксонскими кораблями, и потом обратил внимание барда на истощенных людей и на умиравших у бассейна.

В это время послышался громкий крик множества голосов, и к королю приблизился один из часовых; за ним следовали валлийские вожди и принцы.

— Что тебе? — спросил Гриффит вставшего на колени часового, принимая величественную осанку.

— На входе в ущелье дожидаются двое: монах с распятием и какой-то безоружный рыцарь, — доложил часовой. — Монаха зовут Эваном, он кимр из Гвентленда. Рыцарь же, сопровождающий его, не из саксов, насколько я мог понять. Монах, — продолжал часовой, — подавая королю его сломанный обруч и сокола, увешанного маленькими колокольчиками, — просил меня вручить тебе этот залог и передать следующие слова: «Граф Гарольд шлет свой искренний привет Гриффиту, сыну Левелина, и вместе с тем посылает, в знак своей дружбы, самую ценную добычу — сокола из Аландудно, причем просит помнить, что вожди всегда посылали друг другу таких соколов. Сверх этого, он просит Гриффита выслушать его посла — во имя блага его подданных».

Со стороны вождей раздались крики радости, между тем как заговорщики обменялись боязливыми взглядами.

Гриффит с каким-то особым восхищением взял обруч, потеря которого для него была чувствительнее поражения. Несмотря на свои недостатки, он имел великодушное сердце и был способен судить беспристрастно, Гриффит был тронут деликатностью Гарольда, который не отказал в уважении побежденному противнику.

— Что вы посоветуете мне, мудрые вожди? — обратился он, после продолжительного молчания, к стоявшим в стороне валлийцам.

— Мы советуем тебе выслушать их, государь! — воскликнули все, исключая принцев.

— Не следует ли нам высказать и свое мнение? — шепотом спросил Модред своих сообщников.

— Нет, потому что мы восстановили бы всех против нас, — ответили ему.

Бард подошел к королю, и все замолчали, ожидая, что он скажет.

— Я тоже советую выслушать посла, — проговорил он почти повелительным тоном, обращаясь не к королю, а к вождям. — Но вы не должны пускать его сюда: врагу не следует знать — сильны мы или слабы; наше могущество основано на том, что о нас ничего не известно. Пусть король сам пойдет к послу в сопровождении своих предводителей и придворных. На всех выступах скалы за королем должны стоять ратники; таким образом, число их покажется немалым.

— Твой совет хорош, и мы принимаем его, — ответил король.

Между тем Эван и де Гравиль дожидались у входа в ущелье, вокруг которого зияли бездонные пропасти.

— В этом месте сто человек смело могут защититься от тысячи врагов, — пробормотал де Гравиль.

Он с любезностью обратился к часовым, которых выбирали из самых высокорослых и сильных воинов; но они молчали, бросая на него яростные взгляды и скаля зубы.

— Эти дикари не понимают меня, — сказал рыцарь Эвану, который стоял рядом с ним, — поговори с ними на их языке.

— Они и мне не ответят, пока король не прикажет допустить нас к нему… Может быть, он и не захочет выслушать вас.

— Не захочет?! — воскликнул рыцарь с негодованием. — Мне кажется, что даже этот варварский король не так дик, чтобы насмехаться над Вильгельмом Малье де Гравилем… А впрочем, я и забыл, — продолжал рыцарь, покраснев, — он и не знает меня… Не понимаю, как это Гарольд решился подвергнуть меня, норманнского рыцаря подобным оскорблениям, когда мне даже и говорить с королем не придется, ведь роль посла играешь ты, а не я.

— Может быть, тебе поручено шепнуть несколько слов королю, так как ты иностранец, между тем как секретничанье с Гриффитом с моей стороны возбудило бы подозрительность окружающих, и я мог бы дорого заплатить за это.

— Понимаю! — сказал де Гравиль. — А! Вот идут валлийцы… Per peeles Domini! Этот, закутанный в плащ, с золотым обручем на голове, и есть тот самый кошачий король, который ночью, во время сражения, так бешено кусался и царапался!

— Держи язык за зубами, — проговорил монах серьезно. — Разве ты не знаешь, что один благородный римлянин как-то сказал: нет ничего приятнее шутки? Но теперь придется добавить: в виду когтей не следует шутить.

С этими словами рыцарь выпрямился и начал поправлять платье, чтобы как можно приличнее выглядеть перед королем.

Впереди шли вожди, чье высокое происхождение давало право сопровождать Гриффита. За ними показался знаменосец с грязным, изорванным знаменем, на котором был изображен лев, и после него — король, окруженный остатками своего двора. Не доходя до послов, король остановился, и Малье де Гравиль с невольным удивлением залюбовался им.

Каким бы низкорослым ни был Гриффит, как ни была изорвана и испачкана его мантия, — у него была истинно величественная осанка, и во взгляде его выражались властность и достоинство.

Нужно заметить, что он был образован и имел качества и способности, которые при более благоприятных обстоятельствах сделали бы из него великого человека. Страстно любя родину, он променял римских классиков на валлийские хроники, сказания и песни и так основательно изучил все это, как и кимрский язык, что мог потягаться с любым ученым.

Если судить о нем беспристрастно, то смело можно сказать, что он был одним из величайших кимрских вождей со времен Родериха.

— Пусть говорит кто-нибудь из вас, — обратился он к послам. — Что нужно графу Гарольду от короля Гриффита?

— Граф Гарольд говорит следующее, — начал Эван, — слава Гриффиту, сыну Левелина, его предводителям и всему его народу! Мы окружили вас со всех сторон, и приближается беспощадный голод. Не лучше ли вам сдаться, чем умереть голодной смертью? Всем вам, кроме Гриффита, будет дарована жизнь и дано позволение вернуться на родину. Пусть Гриффит отправляется к Гарольду, который встретит его со всеми почестями, подобающими королю. Пусть Гриффит согласится стать вассалом короля Эдуарда: Гарольд, тогда поручившись за его жизнь, отвезет ко двору и попросит помиловать. Хотя Гарольд не может оставить тебя, Гриффита, самовластным королем, но он все-таки обещает тебе, что твоя корона перейдет к кому-нибудь из твоего рода.

Монах замолчал. На лицах вождей вспыхнула радость, а двое заговорщиков, все время с ненавистью смотревших на короля, побежали наверх, чтобы передать слова Эвана.

Модред подкрался поближе к королю, чтобы лучше видеть выражение его лица, которое было сурово и сумрачно, как туча во время дождя.

Эван снова заговорил, высоко подняв распятие.

— И хотя я рожден в Гвентленде, который был разграблен Гриффитом и правитель которого был тоже убит Гриффитом, я, в качестве служителя Божиего, который искренно сочувствует вам, умоляю тебя, государь, умоляю во имя этого символа вечной любви и бесконечного милосердия, чтобы ты поборол свою земную гордость и послушался голоса мира! Помни, что многое простится тебе, если ты теперь спасешь жизнь своих последних приверженцев!

Де Гравиль, заметив, что условный знак подан, и приблизившись к королю, незаметно передал ему перстень и прошептал то, что велел ему Гарольд.

Король дико взглянул на рыцаря, потом на перстень, который он судорожно сжимал в руке… В это мгновение человеческие чувства взяли в нем верх над королевским долгом: он забыл о своем народе, о своих обязанностях и помнил только о любимой жене, которую подозревал в измене. Ему показалось, что Гарольд, посылая этот перстень, смеется на ним.

Речь монаха произвела желаемое действие: придворные начали вполголоса говорить, что королю следует послушаться посла. Но в Гриффите снова заговорили гордость и ревность.

Он сильно покраснел и нетерпеливым движением откинул со лба волосы. Подойдя еще на шаг к монаху, он сказал медленно, но громко:

— Я выслушал тебя, теперь ты выслушай мой ответ — ответ сына Левелина, потомка Родериха Великого: королем я родился, королем хочу умереть. Я не желаю покоряться Эдуарду, сыну разбойника. Не хочу жертвовать правом моего народа и моим правом короля — для того, чтобы искупить одну ничтожную жизнь… Мое потомство опять должно владеть всей Англией, а этого не будет, если я покорюсь. Передай Гарольду от меня: ты оставил нам только камни друидов и гнездо орла, но ты не можешь лишить нас нашего королевского достоинства и свободы: я сойду в могилу свободным королем!.. Даже вы, мои славные вожди, не можете заставить меня сдаться… Не бойтесь голодной смерти: мы не умрем, не отомстив за себя!.. Уходи ты, шепчущий рыцарь, уходи и ты, лживый кимр, и скажи Гарольду, чтобы он получше охранял свои рвы и валы. Мы хотим оказать ему милость: мы не будем больше нападать под покровом ночи, но сойдем с этих вершин при солнечном свете и, хоть он и считает нас истощенными голодом, устроим в его стенах роскошный пир — и себе, и ястребам, уж чующим близкую добычу!

— Безрассудный король! — воскликнул Эван. — Какое проклятие вызываешь ты на свою голову!.. Разве ты хочешь быть убийцей своих подданных? Ты ответишь небу за кровь, которая прольется по твоей вине!

— Замолчи… Перестань каркать, лживый ворон! — воскликнул король, сверкая глазами. — Было время, когда жрецы шли впереди нас, чтобы ободрять на битву, а не запугивать… Друиды научили нас восклицать: «За Одина»! в тот день, когда саксы напали на масгерменские поля… Проклятие падет на голову завоевателя, а не тех, кто защищает свои дома и жертвенники. Именем страны, разоренной саксами, и пролитой ими крови, именем древнего кургана на этой вершине, призываю проклятие угнетенных на детей Горзы и Генгиста! Наступит время, когда и они, в свою очередь, увидят сталь чужеземцев, царство их обрушится, и рыцари их станут рабами на родной земле! Род Сердика и Генгиста будет стерт со скрижалей власти, и отомщенные тени наших предков будут носиться над их могилами. Мы же — мы хоть слабы телом, но дух наш будет тверд до последней минуты. Соха пройдет по нашим городам, но только наша нога будет ступать на нашу почву, и дела наши сохранятся в песнях бардов. В великий день суда Одина никакое другое племя, кроме кимрского, не встанет из могил этого края, чтобы дать ответ в прегрешениях!

Голос короля был так оглушителен, выражение его лица так величественно, что не только монах почувствовал благоговение, но и де Гравиль склонил голову, хотя не понял его слов; даже неудовольствие вождей угасло на минуту. Другое происходило между ратниками, оставшимися наверху: они не слышали слов своего государя и с жадностью внимали речам двух заговорщиков, которые говорили им, что Гриффит не соглашается на мирное предложение Гарольда. Мало-помалу люди взволновались и начали спускаться вниз, к королю.

Оправившись от изумления, де Гравиль снова подошел к Гриффиту и повторил свое мирное увещание. Но король сурово махнул рукой и сказал вслух по-саксонски:

— Не может быть секретов между мной и Гарольдом. Вот и все, что я тебе скажу и что ты должен передать в ответ. Я благодарю графа за себя и за свой народ. Как противник он поступил благородно, и я благодарю его, но в качестве короля отказываюсь принять его предложение… Венец, который он возвратил мне, он увидит еще до наступления сумерек. Послы, вы получили мой ответ: идите теперь назад и спешите, чтобы мы не обогнали вас.

Монах вздохнул и окинул окружающих взглядом сострадания. Он заметил с радостью, что король один упорствует в своей безрассудной гордости.

Как только послы ушли, все вожди подошли к королю и стали его горько упрекать. Этим и воспользовались заговорщики, чтобы приступить к делу.

Яростная толпа с неистовством бросилась на Гриффита, которого заслонили бард, сокольничий и еще несколько верных слуг.

Монах и де Гравиль, спускаясь с горы, услышали громкие возгласы множества голосов и остановились, чтобы посмотреть назад. Они видели, как толпа устремилась вниз, но потом могли различить только концы пик, поднятые мечи и быстрое движение голов.

— Что это все значит? — спросил де Гравиль, схватившись за меч.

— Молчи! — прошептал монах, страшно побледневший.

Вдруг над невнятным говором толпы раздался голос короля, грозный и гневный; затем наступило молчание, потом воздух огласился звоном оружия, криками, ревом и шумом, которые невозможно описать.

Но вот снова раздался голос короля, но уж неясный. Что это было: смех или стон?

Опять все смолкло. Монах стоял на коленях и молился, между тем как рыцарь вынул из ножен меч. Воцарилась мертвая тишина, концы пик неподвижно застыли в воздухе… Вдруг снова послышался крик, но уж не такой громкий, как прежде, и валлийцы начали приближаться к тому месту, где стояли послы.

— Им приказали нас убить, — пробормотал рыцарь, прислонясь к скале, — но горе первому, кто подойдет ко мне на расстояние моего меча!

Толпа быстро шла вперед. Среди нее виднелись три предателя-принца. Старик держал длинный шест, на конец которого была насажена отрубленная, истекавшая кровью, голова Гриффита.

— Вот, — сказал он, подходя к послам, — вот ответ Гарольду. Мы идем с вами.

— Хлеба, хлеба! — кричала толпа.

А три предателя прошептали злорадно:

— Мы отомстили!

Часть восьмая

СУДЬБА

Глава I

Спустя несколько дней после убийства Гриффита, саксонские корабли встали на якорь в широком устье Конвея. На передней палубе главного корабля эскадры стоял Гарольд с королевой Альдитой. Великолепное кресло с высокой спинкой и балдахином было приготовлено для дочери Альгара, а за ним стояло множество валлийских женщин, на скорую руку набранных ей в прислугу.

Альдита не садилась, она стояла возле победителя и говорила:

— Недобрым был тот час, когда Альдита покинула палаты своих отцов! Из терний был сделан венец, который надели на ее голову, и воздух, которым она дышала, был пропитан кровью. Я возвращаюсь одинокой, бесприютной вдовой, на землю моих предков и снова буду дышать воздухом, которым я наслаждалась в детстве. Ты, Гарольд, стоишь предо мной, как частичка моей собственной молодости, и при звуках твоего голоса пробуждаются мечты минувших дней. Да хранит тебя Господь, благородная душа: два раза ты спас дочь Альгара, — в первый раз от позора, во второй — от голодной смерти. Ты хотел спасти и моего мужа, но небеса разгневались, и пролитая им кровь взывала о мести… разоренные и сожженные им храмы предрекли ему гибель. Я возвращаюсь к отцу и братьям; и если им дорога моя жизнь и честь, то они никогда не поднимут оружия против ее спасителя… Благодарю, Гарольд, за все, что ты сделал для меня, и молю Господа, чтобы он дал тебе счастье и уберег от бед.

Гарольд схватил руку королевы и прижал ее к губам. В этот момент Альдита была так же хороша, как в дни первой молодости: волнение окрасило ее щеки ярким румянцем и придало блеск глазам.

— Да сохранит тебе Бог жизнь и здоровье, благородная Альдита! — ответил Гарольд. — Передай от меня своим родным, что ради тебя и Леофрика я готов быть им братом и другом, если только это не будет противоречить их желанию. Действуй они вместе со мной, Англия была бы надежно защищена от всех врагов и опасностей. Время заврачует раны, нанесенные тебе в прошлом, и пусть расцветет для тебя снова радость в лице твоей дочери, которая ждет тебя в маркарских палатах. Прощай, благородная Альдита!

Сказав это, граф еще раз пожал руку королевы и спустился в свою лодку. Когда он подплывал к берегу, рог протрубил отплытие: корабль выпрямился и величаво вышел из гавани. Альдита неподвижно стояла на палубе, провожая глазами лодку, уносившую предмет ее тайной любви.

На берегу Гарольда встретил Тостиг с де Гравилем.

— Право, Гарольд, — сказал, улыбаясь, Тостиг, — ты легко мог бы утешить хорошенькую вдову и присоединить к нашему дому Мерцию и восточную Англию.

По лицу Гарольда промелькнуло выражение легкого неудовольствия, но он промолчал.

— Замечательно красивая женщина! — воскликнул де Гравиль. — Прелесть как хороша, несмотря на то, что она сильно похудела от голода и загорела. Неудивительно, что король не отпускал ее от себя!

— Сир де Гравиль, — начал Гарольд, желая придать разговору другой оборот, — так как со стороны валлийцев нечего больше опасаться, то я намерен сегодня же вечером отправиться в Лондон… дорогой мы с тобой поговорим кое о чем.

— Неужели ты так быстро уезжаешь?! — воскликнул де Гравиль с изумлением. — Я думал, что ты сперва окончательно покоришь этих мятежных валлийцев… разделишь землю между танами и построишь, где нужно, крепости… Например, вот это место чрезвычайно удобно для постройки… Вы, саксы, должно быть, умеете только покорять, а не удерживать завоеванное!

— Мы ведем войну, любезный сир, не для того, чтобы завоевать, а с целью самозащиты. Мы не умеем строить крепости, и я прошу тебя не говорить моим танам о разделе земли… Я не желаю делить добычу. Вместо убитого Гриффита будут управлять его братья. Англия наказала напавших на нее — чего же более? Мы не хотим следовать примеру наших предков, силой основывавших себе новую родину… Борьба кончилась, и все должно опять идти своим чередом.

Тостиг взглянул с хитрой усмешкой на рыцаря, который молча последовал за Гарольдом, обдумывая его слова.

В крепости Гарольда ожидал гонец из Честера, прибывший известить о смерти Альгара, единственного соперника графа.

Эта весть вызвала у Гарольда сильную печаль: отважные люди всегда симпатизируют друг другу, как бы они ни враждовали между собой. Но потом он утешился мыслью, что Англия избавлена от опасного подданного, а сам он — от последней помехи к достижению цели.

— Теперь надо спешить в Лондон! — шептало ему честолюбие. — Нет больше врагов, нарушавших мир государства, которые теперь будет процветать под твоим правлением, Гарольд, так как оно никогда еще не процветало… Ты будешь с триумфом проходить через города и селения, которые ты избавил от нашествий горцев… Сердца народа и войска уж всецело принадлежат тебе… Да, Хильда действительно ясновидящая; я убеждаюсь, что она была права, когда сказала мне, что после смерти Эдуарда все единодушно воскликнут: «Да здравствует король Гарольд!»

Глава II

Гарольд с де Гравилем последовали в Лондон за победоносным войском, флот отплыл к месту своей постоянной стоянки, а Тостиг снова вернулся в свое графство.

— Только теперь я могу поблагодарить тебя, храброго норманна, за твое великодушное содействие! — начал Гарольд. — Теперь же я могу заняться и последней просьбой моего брата Свена и горячими мольбами матери, проливающей горькие слезы о своем любимце, Вольноте. Ты мог убедиться собственными глазами, что твоему герцогу нет больше основания задерживать заложников у себя. Сам Эдуард скажет тебе, что он достаточно уверен в верности рода Годвина и не нуждается больше в залоге… Не думаю, чтобы герцог Вильгельм разрешил тебе передать мне письмо, если б он не был намерен поступить по справедливости.

— Полагаю, ты не ошибаешься, граф Гарольд, — ответил де Гравиль. — Если и я не ошибаюсь, то герцог Вильгельм очень сильно желает видеть тебя лично и удерживает Гакона и Вольнота только затем, чтобы ты сам прибыл за ними.

Слова эти были сказаны как будто от чистого сердца, но в глазах говорившего мелькнуло выражение, которое доказывало, что он хитрит с Гарольдом.

— Подобное желание со стороны герцога Вильгельма, если это действительно так, очень льстит мне, — проговорил Гарольд. — Признаюсь, что я сам не против побывать у него и полюбоваться Нормандией. Путешественники и купцы не нахвалятся герцогом и его заботам о торговле, а что касается вашего флота, то мне нелишним будет поучиться этому в норманнских гаванях. Слышал я и о том, как много сделал Вильгельм, при помощи Ланфранка, для образования духовенства, о его покровительстве изящным искусствам, в особенности зодчеству. С великим удовольствием переплыл бы я море, чтобы увидеть все это, но меня удерживает мысль, что мне, может быть, придется вернуться обратно в Англию без Вольнота и Гакона.

— Я не могу сказать наверняка, но имею основание предполагать, что герцог Вильгельм многим бы пожертвовал, лишь бы пожать руку графа Гарольда и удостовериться в его дружбе.

При всем своем уме, Гарольд не был подозрителен. К тому же никому, кроме Эдуарда, не было известно о притязаниях Вильгельма на английский престол, и Гарольд поверил в искренность слов де Гравиля.

— Англии и Нормандии действительно следовало бы заключить союз, — ответил граф. — Я подумаю об этом, сир де Гравиль, и не моя вина, если не прекратятся прежние недоразумения между Англией и Нормандией.

Тема разговора переменилась, и де Гравиль, радовавшийся, что может подать своему герцогу приятную надежду, стал еще разговорчивее.

Невозможно описать восторг, с каким встречали Гарольда жители городов и сел, через которые ему приходилось проезжать, а в Лондоне были устроены в честь его возвращения такие великолепные празднества, какие едва ли еще видела столица до того времени.

Согласно старинному обычаю, тогда существовавшему, Эдуарду прислали голову Гриффита и нос его самого лучшего военного корабля. Благодаря Гарольду трон Гриффита был передан братьям убитого; они присягнули Эдуарду в верности и послали ему заложников, во имя которых обязались платить дань, какая платилась саксонским королям.

Малье де Гравиль вернулся к герцогу Вильгельму с дарами Эдуарда и просьбою Гарольда о выдаче заложников.

Рыцарь верно заметил, что Эдуард сильно охладел к Вильгельму и обратил всю свою любовь на Гарольда и его братьев — всех, кроме Тостига. Но так как на саксонский престол никогда не избирались подданные, то де Гравилю и в голову не могло прийти, что Гарольд мог когда-нибудь сделаться соперником Вильгельма. Де Гравиль рассчитывал, что если после смерти Эдуарда будет избран сын Этелинга, то он не сумеет защитить свое государство от неприятеля, да и едва ли будет пользоваться народной любовью.

Одно только упустил из виду норманн: то, что несовершеннолетних в Англии никогда не избирали на какие-либо посты, а тем более королями. Зато он убедился, что один только Гарольд мог снова расположить Эдуарда в пользу Вильгельма.

Глава III

Уверенный, что герцог Норманнский вернет заложников, Гарольд со спокойным сердцем занялся государственными делами, которые за время его похода против валлийцев накопились в огромном количестве, так как король почти совсем не занимался ими. Однако Гарольд все же находил время посещать римскую виллу, куда его тянули любовь и дружба.

Чем ближе он подходил к своей цели, тем больше крепла его вера в существование тайных сил, управляющих, по словам Хильды, судьбой людей, хотя раньше он чуть ли не издевался над этой верой.

Пока он жил, исполняя обязанности простого гражданина, он шел твердыми шагами, но когда в нем вспыхнуло честолюбие, ум его начал блуждать. Он чувствовал, что мало одной силы воли для достижения своей новой цели, что ему может помочь только счастливое стечение обстоятельств; потому-то Хильде и удалось обольстить его уверениями, будто она вычитала из книги судеб, что ему действительно назначено играть на земле великую роль.

Юдифь, ослепленная своей безграничной любовью, не замечала, что Гарольд стал больше времени проводить с Хильдой, чем с ней, и не удивлялась, когда они беседовали шепотом или проводили лунные ночи на древней могиле.

Она видела только одно: что возлюбленный все еще ей верен, несмотря на частые разлуки и призрачную надежду когда-нибудь сочетаться с ней браком. Она не подозревала, что сердцем Гарольда с каждым днем все больше овладевает честолюбие, которое под конец может вытеснить даже любовь к ней!

Прошло несколько месяцев, а герцог Вильгельм не отвечал на требование короля и Гарольда. Совесть сильно упрекала последнего за то, что он так мало обращает внимания на просьбу умершего брата и слезы матери.

После смерти Годвина его жена удалилась в провинцию, и поэтому Гарольд сильно удивился, когда она в один прекрасный день внезапно явилась к нему в Лондон. Он стремительно кинулся ей навстречу, желая обнять, но она с грустью отстранила его от себя и, опустившись на колени, произнесла:

— Смотри, Гарольд, мать просит сына о сыне. Я стою перед тобой на коленях, умоляя сжалиться надо мной… Несколько лет, которые казались мне бесконечными, я томилась… грустила о Вольноте… разлука с ним длилась так долго, что он теперь и не узнает меня — так переменилась я от тоски и горя. Ты послал Малье к Вильгельму и сказал мне: «Жди его возвращения!» — я ждала. Потом ты утешал меня, что, отдав тебе письмо Свена, герцог не будет больше противиться выдаче заложников. Я молча преклонилась перед тобой, как преклонялась пред Годвином… До сих пор я не напоминала тебе о твоем обещании: я осознавала, что Англия и король в последнее время имели на тебя больше прав, чем мать. Но теперь, когда я вижу, что ты свободен, что ты исполнил свой долг, я не хочу больше ждать… не хочу довольствоваться бесплодными надеждами… Гарольд, напоминаю тебе твое обещание!.. Гарольд, вспомни, что ты сам поклялся вернуть мне Вольнота!

— Встань, встань, матушка! — воскликнул растроганный Гарольд. — Долго длилось твое ожидание, но теперь я сдержу свое слово; сегодня же я буду просить короля отпустить меня к герцогу Вильгельму.

Гита встала и, рыдая, кинулась в распростертые объятия Гарольда.

Глава IV

В то самое время, когда происходил разговор между Гитой и Гарольдом, Гурт, охотившийся недалеко от римской виллы, решил посетить пророчицу.

Хильды не было дома, но ему сказали, что Юдифь находится в своих покоях, а Гурт, который скоро сам должен был соединиться с избранной им девушкой, очень любил и уважал возлюбленную брата. Он пошел в комнату, где, по обыкновению, сидели за работой девушки, на этот раз вышивавшие на ткани из чистого золота изображение разящего всадника. Пророчица заказала хоругвь для графа Гарольда.

При входе тана смех и песни служанок сразу умолкли.

— Где Юдифь? — спросил Гурт, увидевший, что ее тут нет.

Старшая из служанок указала на перистиль, и Гурт отправился туда, предварительно полюбовавшись прекрасной работой.

Он нашел Юдифь, сидевшую в глубокой задумчивости у римского колодца. Заметив его, она вскочила и бросилась к нему с громким восклицанием:

— О, Гурт, само небо посылает тебя ко мне! Я знаю… чувствую, что в эту минуту твоему брату Гарольду угрожает страшная опасность… Умоляю тебя: поспеши к нему и поддержи его своим светлым умом и горячей любовью.

— Я исполню твое желание, дорогая Юдифь, но прошу тебя не поддаваться заблуждению, под влиянием которого ты сейчас говоришь. В ранней молодости я тоже был суеверен, но уж давно освободился от него… Не могу выразить, как мне горько видеть, что детские сказки Хильды завлекли даже Гарольда, так что он, прежде говоривший только об обязанности, теперь постоянно твердит о судьбе.

— Увы, — ответила Юдифь, с отчаянием ломая руки, — разве можно отразить удары судьбы, стараясь не замечать ее приближения?.. Но что же мы теряем драгоценные минуты? Иди, Гурт, дорогой Гурт!.. Спеши к Гарольду, над головой которого собирается черная, грозная туча.

Гурт больше не возражал и пошел к своему коню, между тем как Юдифь осталась у колодца.

Он прибыл в Лондон как раз вовремя, чтобы успеть застать брата и проводить его к королю, поздоровавшись наскоро с матерью. Желание Гарольда посетить герцога Норманнского не внушило сначала ему никакого опасения, а хорошенько обдумать слова брата он не успел, потому что их поездка продолжалась всего несколько минут.

Эдуард внимательно выслушал Гарольда и так долго не отвечал, что граф подумал, что, по обыкновению, он погрузился в молитву, но ошибся: король с беспокойством вспомнил неосторожные обещания, данные им в молодости Вильгельму, и прикидывал, какие могут произойти от этого последствия.

— Так ты дал матери клятву и желаешь сдержать ее? — спросил он наконец Гарольда.

— Да, государь, — ответил Гарольд отрывисто.

— В таком случае я не могу удерживать тебя, — сказал Эдуард, — ты — мудрейший из всех моих подданных и, конечно, не сделаешь ничего необдуманного. Но, — продолжал король торжественно и с очевидным волнением, — прошу тебя принять к сведению, что я не одобряю твоего намерения: я предвижу, что твоя поездка к Вильгельму повлечет за собой большое бедствие для Англии, а для тебя лично будет источником великого горя… Удержать я тебя, повторяю, не могу.

— О государь, не напрасно ли беспокоишься? — заметил Гарольд, пораженный необыкновенной серьезностью короля. — Твой родственник — Вильгельм Норманнский — был всегда беспощаден в войне, но честно и открыто поступал с друзьями… Да и величайшим позором было бы для него, если бы он решил нанести вред человеку, который с добрыми намерениями явился к нему.

— Гарольд, — нетерпеливо сказал король, — я знаю Вильгельма лучше тебя: он далеко не так прост, как ты думаешь, и заботится только о собственной выгоде. Больше не скажу ничего; я предупредил тебя — и теперь полагаюсь на волю неба.

К несчастью, людям, не обладающим большим умом, трудно доказать другим справедливость своего убеждения, даже когда они правы. Поэтому предостережение короля не произвело желаемого действия на Гарольда, который думал, что Эдуард просто увлекся. Гурт же решил иначе.

— Как ты думаешь, государь, — спросил он, — окажусь ли я в опасности, если поеду вместо Гарольда к Вильгельму?

— Нет, — быстро проговорил король, — и я посоветовал бы тебе сделать это. С тобой Вильгельму нечего хитрить… тебе он не может желать ничего плохого. Ты поступишь очень благоразумно, если поедешь.

— Но я поступлю бесчестно, если отпущу его! — возразил Гарольд. — Но как бы то ни было, позволь отблагодарить тебя, дорогой государь, за твою нежную заботу обо мне… И да хранит тебя Бог!

Выйдя из дворца, братья стали спорить о том, кто должен ехать в Нормандию.

Аргументы Гурта были так основательны, что Гарольд наконец мог противопоставить им только то, что поклялся матери лично съездить за Гаконом и Вольнотом.

Когда же они дошли до дома, был опровергнут и этот веский аргумент, потому что как только Гурт рассказал матери об опасениях короля, она начала умолять Гарольда послать вместо себя брата, говоря, что при подобных обстоятельствах с удовольствием освобождает его от данной клятвы.

— Выслушай меня, Гарольд, — начал Гурт, видя, что брат все еще настаивает на своем. — Поверь, что король имеет основательные причины опасаться за тебя, но только не счел нужным высказать нам. Он вырос вместе с Вильгельмом и был слишком близок к нему, чтобы сейчас подозревать его без оснований. Почему Вильгельм не может относиться к тебе недружелюбно? Я помню, как при дворе ходили слухи, что он имеет какие-то виды на английский престол и что Эдуард поощрял его претензии. Положим, что со стороны герцога это было чистым безумием, но и теперь он, вероятно, еще не отказался от мысли возвратить свою власть над королем, которую утратил в последнее время. Он знает, что затронет интересы всей Англии, если задержит тебя, и что ему тогда будет очень удобно ловить рыбу в мутной воде. Со мной же он ничего не сделает, потому что мое отсутствие не принесет ему никакой пользы, да он и не посмеет тронуть меня, так как ты стоишь во главе нашего войска и жестоко отомстил бы за брата…

— Но он же удерживает Гакона и Вольнота — так почему ему не задержать и тебя? — перебил Гарольд.

— Потому что он держит их в качестве заложников, а я явлюсь к нему как гость и посол… Нет, мне не угрожает никакая опасность, и я убедительно прошу тебя, Гарольд, послушаться разумного совета.

— О дорогой, возлюбленный сын, послушайся брата! — воскликнула Гита, обнимая Гарольда. — Не допусти, чтобы тень Годвина явилась ко мне, и я бы услышала его грозный голос: «Жена, где Гарольд?»

Здравый ум графа помог ему признать основательность этих слов; притом опасения короля тревожили его больше, чем он показывал. Но с другой стороны были причины, которые не позволили ему уступить уговорам брата и матери. Первыми и сильнейшими из них были его благородство и гордость, мешавшие согласиться на то, чтобы кто-то другой подвергался вместо него опасности. Кроме того, он не был уверен, будет ли успешной поездка Гурта в Нормандию, так как недоброжелательное отношение молодого тана к норманнам было хорошо известно в Руане. Кроме того, Гарольд хотел завязать дружеские отношения с Вильгельмом, который мог бы со временем быть ему очень полезен.

Он не предполагал, что герцог, не имея сторонников при дворе Исповедника, мог иметь виды на английскую корону, и рассчитывал, что Вильгельм поможет ему устранить соперников: сына Этелинга и норвежского короля Гардраду, — если задобрить его, а это можно было сделать только лично. Потом Гарольд не надеялся на Тостига, который, состоя в родстве с Вильгельмом, непременно стал бы восстанавливать последнего против брата, — новая причина постараться перетянуть Вильгельма на свою сторону.

В голове его промелькнуло еще одно соображение: герцог сумел поставить Нормандию наравне с Францией и Германией, так разве можно человеку, желающему возвысить Англию во всех отношениях, упустить удобный случай и не узнать, как герцог смог совершить такое чудо? Все это побудило графа решиться ехать самому: но тут его тайный голос заговорил, что не следует покидать Англию, и он не знал, что и делать, когда голос Гурта вывел его из задумчивости.

— Советую тебе, — серьезно сказал юный тан, — принять в соображение, что, хотя ты и можешь располагать собой, но ты не имеешь права навлекать беду на свое отечество, а это случится, если ты отправишься в Нормандию, вспомни слова короля!

Граф задрожал.

— Дорогая матушка и ты, благородный Гурт, вы почти убедили меня, — проговорил Гарольд, с чувством обнимая их. — Дайте мне только два дня на обдумывание, я же обещаю не поступать легкомысленно.

Это были последние слова Гарольда, и Гурт с удовольствием заметил, что он отправился к Юдифи, которая, по его мнению, непременно отговорит Гарольда, так как она должна иметь на него больше влияния, чем король, мать и брат вместе взятые.

Между тем Гарольд отправился в римскую виллу и чрезвычайно обрадовался, когда встретил в лесу Хильду, где она собирала какие-то травы.

Соскочив поспешно с коня, он подбежал к ней.

— Хильда, — начал он тихо, — ты часто говорила мне, будто мертвые могут дать совет живым, и я прошу тебя вызвать дух усопшего героя, похороненного возле друидского жертвенника… Я желаю убедиться в справедливости твоих слов.

— Так знай же, — ответила Хильда, — что мертвые показываются непосвященным только по доброй воле. Я смогу их вызвать, когда произнесу заклинания, но не ручаюсь, что и ты увидишь их. Я, впрочем, исполню твое желание, и ты будешь находиться возле меня, чтобы слышать и видеть все, что будет происходить в ту минуту, когда мертвый восстанет из гроба. Да будет тебе известно, что я, желая успокоить Юдифь, узнала уже, что твой горизонт омрачился мимолетной тучей.

Гарольд рассказал все, что волновало его.

Хильда выслушала и пришла к заключению, что опасения короля неосновательны и Гарольду необходимо сделать все от него зависящее, чтобы завоевать дружбу герцога Норманнского…

Таким образом, ее ответ не переменил его первоначального решения, но все же она попросила его исполнить свое намерение: выслушать совет мертвеца и поступить сообразно с ним.

Очень довольный тем, что ему придется удостовериться в существовании сверхъестественной силы, Гарольд простился с пророчицей и продолжал свой путь, ведя коня в поводу. Не успел он дойти до холма, как почувствовал прикосновение чьей-то руки; оглянувшись, он увидел перед собой Юдифь, лицо которой выражало самую нежную любовь и сильнейшую тревогу.

— Сердце мое, что случилось с тобой? Почему ты так печальна? — воскликнул он.

— С тобой не произошло никакого несчастья? — пролепетала Юдифь, пристально посмотрев ему в глаза.

— Несчастья? Нет, дорогая моя! — ответил уклончиво граф.

Юдифь, взяв его под руку, пошла вперед. Дойдя до места, откуда не было видно колонн друидского храма, вызывавшего в ней какой-то непонятный ужас, она вздохнула свободнее и остановилась.

— Что ты молчишь? — спросил Гарольд, наклонившись к ней. — Скажи мне хоть что-нибудь!

— Ах, Гарольд, — ответила она, — ты давно знаешь, что я живу только тобой и для тебя… Я верю бабушке, которая говорит, что я — твоя часть, верю потому, что могу предчувствовать: ожидает ли тебя радость или горе. Как часто во время твоего отсутствия ко мне приходила радость, и я знала тогда, что ты благополучно избежал грозившей тебе опасности или одержал победу… Ты спросил меня, почему я так взволнована сейчас, но я и сама не знаю этого — и могу сказать только, что эта печаль, которую я не в силах преодолеть, вызвана предчувствием, что тебе предстоит что-то ужасное…

Видя горе своей невесты, Гарольд не осмелился сообщить о предстоявшей поездке; он прижал ее к себе и попросил не беспокоиться напрасно. Но его уговоры не подействовали; казалось, что на душе у нее было не простое предчувствие, но ей не хотелось рассказать все до конца. Когда же Гарольд настойчиво попросил сообщить ему, на чем основывается ее опасение, она, скрепя сердцем, произнесла:

— Не смейся надо мной, Гарольд, ты не можешь представить себе, какую пытку перенесла я в течение этого дня. Как я обрадовалась, когда увидела Гурта!.. Я просила его ехать к тебе — видел ты его?

— Видел… но продолжай.

— Когда Гурт оставил меня, я машинально пошла на холм, где мы так часто проводили время с тобой. Когда я села у могилы, мной начал овладевать сон, против которого я боролась всеми силами. Но он одолел меня, и я уснула и увидела, как из могилы встал бледный, мерцающий образ… я видела его совершенно ясно… О, я как будто и теперь вижу его перед собой… этот восковой лоб… эти ужасные глаза с неподвижным, мутным взором!..

— Образ рыцаря? — спросил граф в сильном смущении.

— Да, рыцаря, вооруженного по-старинному, очень похожего на того, которого вышивают для тебя девушки Хильды. Я видела совершенно ясно, как он в одной руке держал длинный дротик, а в другой корону.

— Корону?!.. Дальше, дальше!

— Тут я окончательно заснула и, после многих неясных, перепутавшихся образов, я точно помню следующее видение. На высокой скале стоял ты, окруженный небесным сиянием и походивший скорее на духа, чем на человека. Между скалой и долиной протекала бурная река, волны которой начали вздыматься все выше и выше, так что скоро достигли духа, который в это время распускал крылья, желая улететь. Но вот из расщелин скалы стали выползать страшные гады, другие упали с облаков, и все вместе вцепились в крылья, чтобы помешать полету… Тут раздался чей-то голос, говоривший: «Разве ты не видишь, что на скале душа гордого Гарольда, и что волны поглотят его, если он не успеет улететь? Встань, правда, и помоги душе храброго!»… Я хотела бежать к тебе, но была не в состоянии двинуться с места… Тут мне показалось, что я опять словно в тумане вижу развалины друидского храма, возле которого я уснула, и будто Хильда сидит у саксонского кургана и держит в руках человеческое сердце, вливая в него черные капли из хрустального сосуда; мало-помалу из сердца вырос ребенок, который вскоре превратился в печального, мрачного юношу. Он подошел к тебе и начал что-то шептать, и из его рта клубами валил кровавый дым, от которого твои крылья совершенно высохли. И вот снова послышался прежний голос: «Хильда, ты уничтожила доброго ангела и вызвала искусителя из отравленного сердца!» Я громко вскрикнула, но было уже поздно: волны сомкнулись над тобой, и вынесли только железный шлем, украшенный той короной, которую я видела в руках привидения…

— Этот сон, однако, недурен! — заметил Гарольд весело.

— Тут я проснулась, — продолжала Юдифь. — Солнце стояло высоко, и воздух был совершенно тих… Тут я увидела наяву ужасную фигуру, напомнившую мне рассказы наших девушек о колдунье, которая иногда показывается в лесу. Она походила не то на мужчину, не то на женщину… Скользя между колоннами, она обернулась ко мне, и я увидела на ее отвратительном лице выражение злорадства и торжества…

— Ты не спрашивала у Хильды значение этого сна?

— Спрашивала — но она пробормотала только: «Саксонская корона!»… Мне кажется, что он предвещает гибель твоей душе… Слова, услышанные мной, должны означать, что твоя храбрость — это твои крылья… а добрый дух, которого ты лишился, была… О, нет, это было бы слишком ужасно!

— Ты хочешь сказать, что этот сон означает, будто я потеряю истину, а вместе с ней и тебя?.. Помни, что это был только сон, моя бесценная!.. Все что угодно может быть покинуто мной, но правда никогда, так же, как и любовь к тебе, сойдет со мной в могилу — и этого достаточно, чтобы поддержать меня в борьбе со злом!

Юдифь долго смотрела на своего жениха с чувством благоговения и потом крепко-крепко прижалась к его груди.

Глава V

Мы уже видели, что Хильда, расспрашивая оракулов о судьбе Гарольда, была поражена двусмысленностью их ответов, но вследствие своей любви к Юдифи и Гарольду, которые в ее глазах составляли одно целое, она все темные намеки истолковывала в хорошую сторону.

Как ни была она извращена мистическим учением, которому отдалась душой и телом, Хильда все же не была лишена некоторого душевного благородства, которое невольно внушало симпатию. Она осталась представительницей исчезавшего язычества и одиноко стояла на рубеже новой эпохи, отстаивая всеми силами свою веру. Тем не менее пророчица снисходительно относилась к убеждениям молодого поколения.

После разговора с Гарольдом она всю ночь бродила по лесу, продолжая собирать растения и травы, имеющие какие-то особые таинственные свойства. Возвращаясь на рассвете домой, Хильда заметила в кругу языческого храма что-то неподвижное, лежавшее возле могилы давно усопшего рыцаря, и подошла к нему.

Это была женщина, которую по ее неподвижности и по страшной бледности можно было принять за труп. Ее морщинистое лицо было отвратительно и выражало адскую злобу. По странному запаху, который шел от тела, Хильда узнала одну из тех страшных ведьм, которые, по убеждению народа, могли, с помощью особых мазей и втираний, покидать на время свое собственное тело, отправляясь на шабаш к князю тьмы.

Заинтересованная Хильда села возле колдуньи, чтобы дождаться ее пробуждения. Прошло немало времени, когда лежавшая перед ней ведьма начала корчиться и через несколько секунд приподнялась, дико озираясь вокруг.

— Что побудило тебя странствовать в эту ночь, Викка? — спросила ее Хильда.

Викка обратила злобный взгляд на пророчицу и отвечала протяжным голосом:

— Приветствую Хильду, Мортвирту! Зачем ты удаляешься от нас… Не хочешь побывать на наших оргиях? Весело плясали мы сегодня с Фаулом и Зебулом![34] Но мы будем веселиться еще больше, когда твою внучку поведут к брачному ложу. Хороша Юдифь, и я любовалась ею вчера, когда она спала на этом самом месте… Я дула ей в лицо и бормотала заклинания, чтобы смутить ее сновидения… Еще прекраснее будет она, когда будет покоиться возле своего повелителя! Ха-ха-ха!

— Каким образом ты можешь узнать эту тайну, которая скрыта даже от меня под туманной завесой?! — воскликнула Хильда, испуганная тем, что колдунье известны все ее мечты и желания. — Разве ты можешь сказать точно, когда и где внучка скандинавских королей уснет на груди своего супруга?

Колдунья испустила какой-то хриплый звук, похожий на злорадный смех, и проговорила, вставая:

— Ступай к своим мертвецам, Мортвирта, и вопроси их! Ты ведь считаешь себя гораздо мудрее меня, мудрее бедной колдуньи, с которой советуются одни сеорлы, когда чума нападает на их стада. У нас нет даже человечьего жилья, а укрываемся мы в лесах, в пещерах, в зловонных болотах… И ты, благородная, богатая, ученая Хильда, не стыдишься пользоваться знанием мерзкой дочери Фаула.

— Я хорошо знаю, что великие Норны не открывают перед тобой и подобными тебе будущее, — ответила Хильда надменно. — Знаю и то, что ты не умеешь заклинать духов, что не умеешь читать по звездам и никогда не видишь ничего того, что вижу я… Удивляюсь только, как тебе охота погружаться в подобную тину, между тем как я возношусь высоко над всем миром!

— Ого, наше могущество гораздо сильнее твоего, хотя мы не знаем заклинаний и не умеем читать по звездам… Помни, что укус бешеной собаки смертелен — наше проклятие тоже убивает человека! Да будет тебе известно, что презираемая тобой ведьма в сто раз проницательнее тебя! Ты сама говоришь, что есть тайны, скрытые и от твоих взоров… Они раскроются тебе только тогда, когда все твои надежды будут уничтожены, гордость твоя будет унижена, и ты сама превратишься в древнюю развалину — подобную той, какая находится перед нами… Тогда-то мы с тобой встретимся на краю безбрежного и бездонного озера!

Несмотря на свое высокомерие и презрение к уходившей колдунье, знаменитая вала долго смотрела ей вслед, до глубины души смущенная ее зловещими словами. Не успели, однако, еще обсохнуть капли росы на цветах, как Хильда снова совершенно успокоилась и, уединившись в своем покое, занялась приготовлением сеида и рун для того, чтобы вызвать мертвеца.

Глава VI

Гарольд расстался с Юдифью, так и не рассказав ей ничего о своем намерении, и решил уведомить ее об отъезде через Гурта. Следующий день был почти весь занят приготовлениями к отъезду.

Вечером он обещал Гурту дать на другое утро ответ, кто из них поедет в Руан. Брат, однако, не переставал уговаривать его остаться, и все это вместе со словами Юдифи так повлияло на впечатлительного Гарольда, что он почти уж решился отказаться от поездки.

Наступила тихая, безлунная, но звездная ночь; по небу бродили серые облака, будто желавшие омрачить сияние звезд.

Хильда стояла на холме, среди круга камней, перед огнем, зажженным у подножия кургана. На земле стоял сосуд с водой, взятой из тимского фонтана; яркое пламя придавало поверхности воды красный или, вернее сказать, кровавый цвет. Вокруг воды и огня была проведена окружность, составленная из кусочков коры, вырезанных в виде наконечников стрел; их было девять, и на каждом виднелись какие-то кабалистические знаки.

В правой руке Хильда держала посох; ноги ее были босы, а талия стянута поясом, на котором тоже были изображены священные символы. На поясе висела сумка из медвежьей шкуры, украшенная серебряными пластинками.

Когда пришел Гарольд, лицо Хильды было мрачно. Она будто не замечала присутствия графа, пристально смотря на огонь. Потом, как будто побуждаемая невидимой силой, она задвигалась вокруг заколдованного круга и запела тихим, глухим голосом следующую песню:

У священного ручья Урды

Сидят девушки Норны,

И водою его ежедневно

Поливают ясень жизни.[35]

Серна тихо щиплет листочки,

А змея гложет корень;

Но зоркий и быстрый орел

Стережет плоды дерева.

Священной водой из ручья

Я на гроб твой полью,

Заворожу тебя рунами,

Пламенем оживлю.

Мудрость великих предков

Из могил возвести,

Раскрой тайну пророчества,

Вождю путь укажи.

Во время песни Хильда брызгала на могилу водой и кидала кусочки коры в огонь. Из склепа начало вырываться яркое пламя, посреди которого мало-помалу появилась тень громадных размеров. Как Гарольд, внимательно наблюдавший за происходившим, ни напрягал зрение — он не в состоянии был решить: видит он перед собой настоящее привидение или только сгустившийся туман. Между тем Хильда снова начала петь:

О великий уснувший герой,

Тебе саваном служит

Отблеск прежних побед.

Ты прими мой привет!

Так, в древности Один

Мрак и тень вопрошал

И от праха Мамира[36]

Указания ждал,

Так твой гордый потомок

Помощь ждет от могил,

Чтобы ты, славный рыцарь,

Его путь осветил.

Огонь сильно затрещал, и из пламени вылетели волшебные кусочки коры. Изображенные на них знаки и символы теперь все были обведены мерцающими искрами. Хильда подняла и жадно осмотрела их; потом она испустила такой ужасный крик, что Гарольд невольно дрогнул всем телом, и опять запела:

Ты не воин, сошедший

В лоно хладной земли;

Я дрожу перед тобой,

Вестник высшей судьбы.

Кто ты, адский посланник?

Или вождь грозных сил,

Ты сковал мне уста,

Силу чар сокрушил![37]

Хильда страшно скорчилась, голос ее превратился в хрипение, а изо рта показалась пена, но она продолжала:

Монагарм,[38] сын колдуньи,

В Ямвиде правишь ты;

И на гибель и горе

Ткешь нить зол и нить бед.

Когда в час роковой,

Судно мчится на мель,

Тогда нечисть толпой

Из болота ползет.

На том месте, где ты

В снах являлся девице,

Возвышаешься гордо сейчас.

Но очнись и лети поскорей.

Грозен, грозен дух злобы

И коварен. Но ты

Не робей, и всесильный

Враг падет пред тобой.

Пророчица опять замолкла, и Гарольд решил приблизиться к ней, видя, что она все еще не обращает на него внимания.

— Я действительно нарушу все замыслы врага, — заговорил он, — но я вовсе не желаю спрашивать живых или мертвых об угрожающих мне опасностях… Если ты можешь быть посредницей между мной и этой тенью, то помоги мне получить ответы только на те вопросы, которые я сочту нужным задать тебе… Во-первых, скажи мне: вернусь ли я благополучно из своей поездки к Вильгельму Норманнскому?

Пророчица выслушала его, стоя неподвижно, как статуя. Едва раскрыв губы, она произнесла чуть слышно:

— Ты вернешься благополучно.

— Будут ли освобождены заложники моего отца?

— Заложники Годвина будут освобождены, зато Гарольд должен будет оставить заложника.

— Зачем нужен от меня заложник?

— Он будет гарантией прочности твоего союза с норманнами.

— А!.. Значит, герцог Вильгельм согласится заключить со мной союз?

— Согласится, — ответила Хильда изменившимся голосом.

— Еще два вопроса: будет ли этот союз способствовать моему браку с Юдифью?

— Будет… без него тебе никогда не назвать Юдифь своею… Перестань же спрашивать, перестань! — крикнула пророчица. — Разве ты не понимаешь, что моими устами говорит демон, и душа моя страдает невыносимо!

— Но мне надо спросить в последний раз: буду ли я королем английским?.. А если буду, то когда?

Лицо пророчицы оживилось, а огонь вдруг ярко вспыхнул, и из него вылетели оставшиеся кусочки коры. Хильда бегло взглянула на них; затем она торжествующим голосом запела:

Когда волчий месяц снегом

Холм и реки убелит[39]

И с румяною зарею

Их луч солнца озарит,

Тогда рока назначенье

Завершит волшебный круг,

Племя Тора ждет паденье,

И умрет Сердиков внук,

Богом данная корона

Озарит чело Саксона.

Пусть же высятся преграды,

Пусть же враг тебе грозит!

Одолеешь все препоны,

Хитрость злобу победит:

РОК венец тебе сулит!

Не назначенный судьбою

Людям путь тебе закрыть:

Ты — под высшей обороной!

И главу твою с короной

Силе ввек не разлучить!

Пока мертвые герои

Еще спят на дне могил

И, пылая жаждой мести,

Не тревожат жизни пир.

Если ж солнце в час полночный

Свод небесный озарит

И меж ним и бледным месяцем

Бой незримый закипит,

Трепещи! Тогда в могилах

Кости мертвых шевельнутся

И, как дух опустошенья,

Над живыми пронесутся!

Трон в твоем пребудет роде,

Твой венец не перейдет

Ни к кому, пока в родимой

Англии, тобой любимой,

Имя саксов не умрет!

Твой народ и твой престол

В одно целое сольются,

Укрепятся, разрастутся

И, как ясеневый ствол,

Силой свежею нальются.

И как вешних вод теченье

Одевает в зелень луг,

Так судьбы предназначенье

Завершит волшебный круг!

Вопрошатель гордый, властный,

Мой ответ произнесен,

Смело в путь пустись опасный

И не бойся грозных волн.

Море дружными валами

Тебя к цели принесет;

И народ твой с ликованьем

На престол тебя взведет.

И лишь с вьюгой и снегами

Волчий месяц прилетит,

Солнце яркими лучами

Твой венец позолотит!

И когда под мраком ночи

Все поблекнет наконец,

В блеске жемчуга и злата

Засияет твой венец.

Невозможно описать, каким торжествующим тоном были произнесены последние слова… Хильда еще несколько минут постояла неподвижно, пока огонь вдруг не погас и внезапно поднявшийся ветер не завыл в развалинах, — тут пророчица без памяти упала. Гарольд поднял глаза к небу и пробормотал:

— Если грешно, как говорят монахи, подымать завесу будущего, то зачем же нам дан ум, который вечно стремится преодолеть поставленные перед ним преграды? Зачем тогда дано и желание все более и более совершенствоваться? Разве можно считать человека совершенным, если он не в состоянии узнать, чем окончатся его предприятия и что будет с ним завтра?

Никто не ответил Гарольду. Ветер свистел и стонал, облака проносились по небу, и звезды начали гаснуть…

На другой день Гарольд, с блестящей свитой и полный надежд, отправился в путь к герцогу Норманнскому.

Часть девятая

КОСТИ МЕРТВЕЦОВ

Глава I

Герцог Вильгельм Норманнский сидел в одной из роскошных комнат Руанского дворца за громадным столом, заваленным разнообразными учеными трудами, над которыми он работал как мыслитель, правитель и полководец.

Перед ним лежал план нового шербургского порта, а возле него любимая книга герцога: «Комментарии» Цезаря, из которой он позаимствовал много полезного. Она была испещрена заметками, сделанными почерком герцога.

Несколько длинных стрел с различными усовершенствованиями в наружной отделке было небрежно брошено на архитектурные чертежи строящегося аббатства и проект льготной грамоты для этой же обители.

В открытом ларчике превосходной работы, который был подарен герцогу королем Эдуардом, находились письма от разных правителей, искавших дружбы Вильгельма или угрожавших его спокойствию.

За спиной герцога сидел его любимый норвежский сокол без клобучка, так как он совершенно не пугался гостей; в дальнем конце комнаты карлик с очень умным лицом рисовал на мольберте сражение при Вольдедюне, бывшее одной из самых блистательных побед Вильгельма на поле брани. Этот эскиз рисовался для герцогини, которая желала перенести его на канву.

Маленький сын герцога возился на полу с огромным бульдогом, который был не расположен играть, и скалил с ворчанием белые зубы…

Ребенок был похож на отца, но его открытое лицо выражало куда меньше ума. Грудь и плечи напоминали богатырское сложение герцога, хотя не обещали стройности. После возвращения Вильгельма из Англии его атлетическая фигура утратила отчасти прежнюю соразмерность. Изменилось и его лицо; черные волосы поредели на висках, а волнения и тревоги оставили глубокие морщины вокруг глаз и алых губ; одним только усилием воли можно было теперь вызвать на этом лице выражение благородной, рыцарской откровенности, которым оно когда-то отличалось.

Великий герцог был не тот прежний пылкий воин; он возвысился, но в душе его ослабло былое величие. Хотя он обладал большими достоинствами, но все же его своенравный, с трудом сдерживаемый характер говорил, кем он мог бы стать, если бы дал простор своим пылким страстям.

Герцог сидел, подперев голову рукой, а перед ним стоял Малье де Гравиль, говоривший с большим оживлением.

— Довольно, — сказал Вильгельм, — теперь я вполне понял жителей этой страны… Они слишком неопытны и убеждены, что мир будет продолжаться до конца света, а поэтому пренебрегают средствами обороны и не имеют, кроме Дувра, ни одной сильной крепости… Ну, а их самих так трудно покорить, что нечего удивляться отсутствию сильных укреплений; они чересчур мужественны… Но вернемся к Гарольду. Ты действительно думаешь, что он достоин славы?

— Да, он, по крайней мере, единственный англичанин, изучавший науки; все его способности так уравновешены и с ними соединяются такое благоразумие и спокойствие, что, когда видишь и слушаешь его, кажется, будто смотришь на мастерски построенную крепость, силы которой неизвестны до штурма.

— Ты увлекаешься, сир де Гравиль, — злобно возразил герцог, мигнув своими темными, блестящими глазами, — ты говорил недавно, что он даже не подозревает о моих притязаниях на английский престол и послушался твоего совета самому поехать за заложниками. Это дает понять, что он человек недальновидный!

— Да, он не подозрителен, — подтвердил де Гравиль.

— Какой толк в хорошо построенной крепости, если ее не охраняет никакой караул?

— Ты прав! — ответил рыцарь, пораженный справедливостью его слов. — Но Гарольд — англичанин, а англичане считаются самым неподозрительным из всех народов вселенной.

Герцог расхохотался, но смех его был прерван злобным рычанием: он обернулся и увидел сына, катавшегося по полу с озлобленной собакой.

Вильгельм бросился к сыну, но мальчик закричал:

— Не трогай, не трогай собаку! Я и без твоей помощи смогу справиться с ней!

И он со страшным усилием выскочил из-под собаки, встал на колени и, обхватив шею бульдога, сжал ее с такой силой, что чуть не задушил.

— Ну, так я пошел на выручку собаке, — сказал Вильгельм Норманнский с улыбкой прежних лет и не без труда освободил бульдога.

— Нехорошо, отец, — заметил Роберт, получивший уже в то время прозвище коротконогого, — заступаться за врага сына.

— Но ведь враг моего сына принадлежит мне, доблестный рыцарь, и я же могу потребовать от тебя ответа за измену государю, так как ты самовольно вступил в борьбу с моим четвероногим вассалом.

— Ты подарил мне эту собаку еще щенком, батюшка; и она не твоя!

— Это басни, monseigneur de Courthose! Я только одолжил ее тебе для забавы — в тот день, когда ты вывихнул себе ногу, соскочив с крепостной стены, а у тебя, несмотря на жестокий ушиб, хватило еще сил замучить щенка до полусмерти.

— Подарил или одолжил — это одно и то же… Я не отдам то, что попало мне в руки: ты сам учил меня поступать так.

Вильгельм был в своей семье самым кротким и слабым человеком, он поднял сына на руки и нежно поцеловал. Герцог не подозревал, что в этом поцелуе таился зародыш проклятия, возникшего на смертном одре сына, и его гибели.

Малье де Гравиль нахмурился при виде такого баловства, а карлик Турольд покачал головой.

В эту минуту вошел дежурный герольд с докладом, что какой-то английский дворянин приехал во дворец (вероятно, по крайне важному делу, так как он не успел еще соскочить с лошади, как она околела) и просит у герцога позволения войти. Вильгельм поставил сына на пол и приказал ввести неизвестного.

Потом он вышел в другую комнату, приказав де Гравилю следовать за ним, и сел в свое герцогское кресло; он всегда соблюдал придворный этикет.

Минуты через две один из придворных ввел посетителя, — судя по длинным усам, коренного сакса, — и де Гравиль узнал в нем Годрита, своего старинного знакомого; молодой человек, поклонившись ему с большей бесцеремонностью, чем герцогу, и сказал дрожащим от волнения голосом:

— Граф Гарольд шлет тебе привет, герцог! Твой вассал Гви, граф Понтьеский, забыв законы рыцарства, предательски поступил с Гарольдом, ехавшим из Англии, чтобы посетить тебя. Ветер и буря прибили его корабли в устье Соммы; он вышел на берег в качестве мирного гостя в дружеской стране, но был задержан графом со всей своей свитой и заключен в темницу Бельремского замка. Пока я говорю, первый из лордов Англии, шурин короля, сидит в тюрьме. Бессовестный Гви осмелился даже упомянуть о голоде, пытке и смерти — с намерением или осуществить угрозу, или выманить выкуп. Выведенный из терпения невозмутимой твердостью и презрением графа, Гви позволил мне приехать к тебе с поручением Гарольда… Граф обращается к тебе как к государю и другу и просит защитить его от этого насилия.

— Благородный сакс, — ответил герцог торжественно, — это обстоятельство — из ряда вон выходящее, и вмешаться мне труднее, чем ты думаешь. Конечно, граф Понтьеский — мой вассал, но я не имею ни малейшего права вмешиваться в его дела относительно лиц, потерпевших крушение или выброшенных волнами на его берег. Мне тяжело знать, что доблестный граф попал в такое неприятное положение. Все, что я в силах сделать, будет сделано, но я предупреждаю, что не могу обратиться к графу Понтьескому как герцог к вассалу. Ступай и отдохни, а я пока обдумаю, каким образом помочь Гарольду.

Такой ответ сильно опечалил Годрита, и он сказал с грубой откровенностью:

— Я не притронусь к пище и к вину, пока ты не решишь помочь графу Гарольду — как рыцарь рыцарю и как человек человеку, который поплатился за избыток доверия к тебе.

— Тяжела та ответственность, которую ты на меня, по своему незнанию, возлагаешь!.. Один неосторожный, необдуманный шаг может погубить меня: Гви вспыльчив и заносчив, он способен в ответ на мой приказ освободить Гарольда прислать мне его голову. Дорого будет стоить мне выкуп Гарольда, но верь моему слову: половина герцогства не покажется мне слишком тяжелой жертвой для спасения графа! Ступай и отдохни!

— Не гневайся, герцог, — вмешался де Гравиль, — мы друзья с этим таном! Позволь мне проследить, чтобы его угощали достойно его сану… Хотелось бы мне также ободрить и утешить его в печали.

— Пожалуй, но такого благородного гостя должен прежде всего принять мой первый придворный.

Обернувшись к герольду, герцог приказал ему проводить Годрита к фиц Осборну, жившему во дворце, и попросить последнего позаботиться о приезжем.

Когда тан удалился, Вильгельм начал ходить взад-вперед по комнате.

— Он у меня в руках! — воскликнул он в восторге. — Не как свободный гость прибудет он в мой дворец, а в качестве выкупленного мной узника. Отправляйся, Малье, к этому англичанину и рассказывай ему всевозможные сказки о свирепости Гви. Опиши ему поярче мои затруднения, которые повлечет за собой освобождение Гарольда; уверь его в опасности положения пленника и в огромности моей жертвы… Понял ли ты меня?

— Я норманн, — ответил де Гравиль с лукавой улыбкой, — а норманны способны накрыть целое царство полой кафтана. Ты будешь мной доволен.

— Так иди же, иди и пошли мне сюда Ланфранка… Нет, постой, не Ланфранка: он слишком совестлив… фиц Осборна… Нет, он чересчур горд… Ступай к моему брату Одо и проси его немедленно прийти ко мне.

Рыцарь с глубоким поклоном удалился, а Вильгельм продолжал шагать из угла в угол, радуясь своей хитрости.

Глава II

Граф Понтьеский согласился освободить своего высокородного пленника только после продолжительных переговоров с герцогом и очень значительного выкупа. Трудно сказать: был ли это действительно выкуп или только плата за искусное содействие герцогу.

Граф сам освободил Гарольда из заключения и проводил его с величайшим почетом до chateau d’ Eu, где пленника встретил Вильгельм, который даже помог ему соскочить с лошади и крепко обнял.

В замке были собраны, в честь знаменитого гостя, самые влиятельные вельможи Нормандии, весь цвет ее дворянства: Гуго де Монфор, Рожер де Бомон, поседевшие в битвах советники герцога; Анри, сир де Феррер, названный так в честь его замечательных оружейных заводов; Рауль де Танкарвиль, бывший наставник герцога; Жоффруа де Мандевиль, Тустен Прекрасный, имя которого выдавало его датское происхождение. Еще присутствовали: Гуго де Гранмениль, недавно вернувшийся из изгнания, Гюмфрей де Боген, замок которого существует до сих пор в Каркутане, Лаци и д’Энкур, владевшие громадным количеством земель. Были, наконец, Вильгельм де Монфише, Роже Бигот, Рожер де Мортимер и множество других знаменитых людей.

Кроме того, Гарольд увидел всех ученых прелатов и епископов норманнских, а в их числе Одо, брата Вильгельма, и Ланфранка. Незначительным рыцарям и вождям, тоже захотевшим полюбоваться на Гарольда, почти не хватило места в замке, несмотря на его обширную площадь.

При виде статного, красивого графа между присутствовавшими пронесся шепот восхищения, так как норманны чрезвычайно ценили силу и красоту.

Весело разговаривая с Гарольдом, герцог повел его в приготовленную для него анфиладу комнат, где уже ждали Гакон и Вольнот.

— Не хочу мешать твоему свиданию с братом и племянником, — произнес ласково герцог, удаляясь из комнаты.

Вольнот кинулся Гарольду в объятия, но застенчивый Гакон прикоснулся губами только к его одежде.

Поцеловав Вольнота, Гарольд обнял племянника, которого тоже очень сильно любил, и сказал дружелюбно:

— Ты уже стал взрослым юношей, и я не могу сказать тебе: «Будь мне отныне сыном!» А потому скажу: «Будь моим братом вместо твоего отца Свена!» Ну а ты, Вольнот, сдержал ли свое слово — остаться настоящим саксом?

— Тише! — шепнул Гакон. — У здешних стен есть уши.

— Но едва ли они поймут по-саксонски, — заметил Гарольд, слегка нахмурив брови.

— Да, при таком условии нам нечего бояться, — сказал ему Гакон.

— Да, надеюсь, что так, — проговорил Гарольд.

— Опасения Гакона неосновательны, милый брат: он несправедлив к герцогу! — заметил Вольнот.

— Я опасаюсь не самого герцога, — возразил Гакон, — а его политики… Гарольд, ты сам не знаешь, как великодушно ты поступил, решив приехать сюда за нами. Было бы благоразумнее оставить нас в изгнании, чем рисковать и ехать прямо в логово к тигру. В тебе Англия видит свою единственную опору и надежду!

— Фи! — перебил Вольнот с видимым нетерпением. — Уволь от этих глупостей! Союз с Нормандией очень выгоден для Англии.

Гарольд, довольно хорошо знавший человеческую натуру, взглянул пристально на брата и племянника. Он сознался, что последнему скорее можно верить: лицо его было более серьезно, чем лицо Вольнота.

Он отвел Гакона в сторону и спросил:

— Ты думаешь, что герцог замышляет недоброе?

— Да, он, вероятно, хочет лишить тебя свободы.

Гарольд невольно вздрогнул, глаза его сверкнули.

— Пусть только осмелится! — воскликнул он с угрозой. — Пусть оцепит весь путь отсюда до самого моря своими войсками — я пробьюсь сквозь них!

— Разве ты считаешь меня трусом, Гарольд? Ведь герцог сумел удержать меня дольше, чем полагалось, и заметь, несмотря на усиленные требования короля Эдуарда. Приятна речь Вильгельма, но поступки его идут с ней вразрез, опасайся не насилия со стороны Вильгельма, а наглого предательства.

— Не боюсь ни того, ни другого, — ответил Гарольд, выпрямившись, — я отнюдь не раскаиваюсь, что приехал за вами, не раскаивался даже тогда, когда был в заключении у графа Понтьеского, которого Бог поможет мне наказать за его низость!.. Я прибыл сюда послом Англии и со справедливыми требованиями.

Не успел Гакон возразить, как дверь открылась, и в комнату вошел Раул де Танкарвиль в сопровождении слуг Гарольда и норманнских рыцарей, несущих целый гардероб богатых нарядов. Де Танкарвиль со всевозможной любезностью предложил графу принять ванну и переодеться к предстоящему пиршеству в честь его прибытия к герцогу; герцог, подражавший французским королям, приглашал к своему столу только своих родных и почетных гостей.

Гордые бароны стояли за его креслом, а фиц Осборн подавал кушанья на стол. Нужно, кстати, сказать, что норманнским поварам жилось великолепно: за хорошо приготовленное блюдо им дарили золотые цепи, драгоценные камни, а иногда — и целое поместье.

В веселом расположении духе Вильгельм был самым милым, любезным, остроумным собеседником; и на этот раз он просто очаровал Гарольда своим простым обращением. Его супруга, Матильда, отличавшаяся красотой, образованием и честолюбием, старалась, в свою очередь, оставить у графа хорошее впечатление о ней. Она обращалась с ним, как с братом, и попросила посвятить ей все его свободное время.

Пир еще украсился пением Тельефера: он очень искусно польстил и герцогу, и графу, выбрав сюжетом своей песни заключение союза между английским королем Этельстаном и Рольфом, основателем норманнского государства, намекая в ней очень тонко на то, что было бы недурно возобновить этот союз в лице Вильгельма и Эдуарда Исповедника.

Гарольду очень понравилось, что все, начиная с герцога, относились к певцу с величайшим почтением, между тем как большинство саксов с презрением смотрело на художников и музыкантов, а английскому духовенству запрещалось давать им приют.

Многому удивлялся Гарольд при дворе норманнского герцога. Скромности, которая так резко контрастировала с распущенностью саксов, образованности духовенства, непринужденности и остроумию придворных. Поражало его и пристрастие герцога и герцогини к музыке, пению и наукам, разделявшееся их приближенными. Ему делалось грустно от сравнения невежественного английского двора с этим двором; но он воодушевлялся при мысли о возможности поднять свою родину на ту ступень, на которой находилась Нормандия.

Дурное впечатление, вызванное советами Гакона, растаяло под влиянием дружеского обращения со стороны присутствовавших; последняя тень подозрительности, возникшая было в нем, исчезла, когда герцог начал шутливо извиняться, что так долго удерживал заложников Годвина.

— Я сделал это единственно с целью заставить тебя самого приехать за ними, граф Гарольд, — говорил он смеясь. — Клянусь святой Валерией, что не выпущу тебя отсюда, пока моя дружба не сотрет из твоей памяти воспоминание о возмутительном оскорблении графа Понтьеского. Не кусай губы, Гарольд, а предоставь мне, твоему другу, отомстить за тебя: рано или поздно я найду предлог вступить с ним в борьбу, и тогда ты, конечно, поможешь мне… Какой удачный случай, чтобы отблагодарить моего дорогого брата Эдуарда за радушный прием, оказанный мне! Если бы ты не приехал, то я навсегда остался бы у него в долгу, так как сам он никогда не удостоит меня своим посещением, а ты стоишь к нему… Ближе всех остальных. Завтра мы отправимся в Руан, где в твою честь будут устроены турниры… Клянусь святым Михаилом, что успокоюсь только тогда, когда увижу твое славное имя в списке моих избранных рыцарей! Однако уже поздно, а ты, вероятно, нуждаешься в отдыхе…

С этими словами герцог отвел Гарольда в спальню и даже снял с него мантию. При этом он как будто нечаянно провел своей рукой по руке графа.

— Ого! — воскликнул он. — Да ведь ты обладаешь большой силой! А сможешь ли ты натянуть тетиву моего лука?

— Кто же в силах натянуть тетиву — Улисс? — спросил в свою очередь Гарольд, пристально глядя в глаза Вильгельму, который изменился в лице при этом тонком намеке на то, что он далеко не Ахилл, как воображал, а играет скорее роль Улисса.

Глава III

После прибытия Вильгельма и Гарольда в Руан пиры следовали за пирами, турниры за турнирами — повсюду были заметны старания герцога очаровать Гарольда. Он действительно смотрел на все с удовольствием, но «очаровать» его было довольно трудно.

Норманнские придворные, относившиеся презрительно к саксам, не могли нахвалиться его ловкостью в рыцарских турнирах, его красноречием, прекрасными манерами и умом.

Пиры и турниры сменялись поездками по знаменитым городам и уголкам герцогства; разумеется, эти поездки совершались с величайшей пышностью и роскошью. Историки уверяют, что Гарольд и герцог ездили даже в Компьен, к французскому королю Филиппу.

В конце концов Гарольд вместе с шестью танами из его свиты был посвящен Вильгельмом в рыцари. После этой церемонии, которая совершилась по всем правилам рыцарского устава, Гарольд был приглашен к герцогине и ее дочерям. Одной из них, еще маленькой девочке, Гарольд сделал комплимент относительно ее миловидности. Матильда отложила свое вышивание и подозвала девочку к себе.

— Мы вовсе не хотели бы, чтобы ты так рано привыкала к комплиментам, на которые мужчины чрезвычайно щедры, но я скажу, что этому гостю ты смело можешь верить, если он назовет тебя прекрасной. Гордись его любезностью и помни о ней, когда ты со временем будешь выслушивать комплименты от людей менее достойных, чем граф Гарольд… Может быть, Бог изберет тебе в супруги такого же храброго и красивого мужчину, как этот благородный лорд, Адель, — сказала она, положив руку на черные локоны дочери.

Девочка покраснела до ушей, но ответила гордо и своевольно, если только она не была подготовлена к подобному ответу:

— Я не хочу другого супруга, кроме графа Гарольда, милая мама. — Если он не захочет жениться на Адели, то она пойдет в монастырь.

— Неразумная девочка, разве ты можешь навязываться женихам? — произнесла Матильда с веселой улыбкой. — Что ты ответишь ей на это предложение, Гарольд?

— Что она через несколько лет убедится в своей ошибке, — сказал Гарольд, целуя чистый лоб Адели. — Ты, прелестная крошечка, еще не расцветешь, когда я стану уже седым стариком… И надумай я тогда предложить тебе руку, ты ответишь мне презрительной улыбкой.

— О нет, — возразила Матильда серьезно, — высокородные невесты ищут не молодости, а славы, а ведь слава не стареет!

Это замечание поразило Гарольда, предостерегая, что он может попасть в ловушку, если не остережется, и он поспешил ответить полушутливым тоном:

— Очень рад, что у меня есть при себе талисман, который делает мое сердце более или менее нечувствительным против всех красот, не исключая даже красоты вашего прекрасного двора.

Матильда призадумалась. В эту минуту внезапно вошел Вильгельм, и от Гарольда не ускользнуло, что он обменялся с женой странным, заговорщицким взглядом.

— Мы, норманны, не ревнивые люди, — проговорил шутливо Вильгельм, увлекая за собой графа, — но все-таки не привыкли оставлять своих жен наедине с такими прекрасными саксами… Пойдем ко мне, Гарольд, мне надо поговорить с тобой о разных разностях.

В кабинете герцога Гарольд застал нескольких вождей, громко споривших о чем-то.

Ему предложили просмотреть чертеж одной бретонской крепости, которую норманны хотели штурмовать.

Так как графу представился удобный случай доказать Вильгельму, что и саксы не профаны в военном искусстве, да к тому же неловко было уклониться от его просьбы, он усердно занялся планом атаки и к утру заявил, что желает участвовать в будущем походе.

Герцог с радостью принял его предложение. Норманнские историки пишут, что Гарольд и его таны совершили просто чудеса храбрости. Возле Каэноского ущелья Гарольд спас целый отряд, который неминуемо погиб бы. Вильгельму пришлось убедиться на деле, что Гарольд равен ему и в храбрости, и в военном искусстве.

Внешне эти два героя относились друг к другу по-братски, на самом же деле они оба чувствовали себя соперниками. Гарольд уже понял, что сильно ошибался, полагая, будто Вильгельм согласится способствовать удовлетворению его честолюбивых планов.

Однажды, во время короткого перемирия, воины развлекались метанием стрел и борьбой друг с другом. Герцог и Гарольд любовались Тельефером, который отличался особой ловкостью. Вдруг герцог обратился к Малье де Гравилю и сказал ему:

— Принеси мне мой лук!.. Ну, Гарольд, докажи, что можешь с ним справиться.

Все столпились вокруг графа и герцога.

— Прибей свою перчатку вон к тому дереву, Малье! — приказал Вильгельм, внимательно осматривая тетиву лука.

Прошло несколько секунд: герцог натянул тетиву, и стрела вонзилась, пробив перчатку, в дерево, которое задрожало от удара.

— Признаюсь откровенно, что саксы не владеют этим оружием, — сказал Гарольд, — и потому я не берусь следовать твоему примеру, герцог; но я хочу доказать, что у нас тоже есть средство отражать удары неприятеля. Годрит, принеси мой щит и датскую секиру!

— Ну, благородный герцог, — произнес он с улыбкой, — возьми самое длинное свое копье и прикажи десятерым стрелкам взять свои луки. Я же буду кружить вокруг этого дерева, а вы можете стрелять в меня, сколько душе угодно.

— Нет, — воскликнул Вильгельм, — это было бы убийством.

— Я просто подвергаюсь той же опасности, которая ежеминутно угрожает мне на поле боя, — ответил ему хладнокровно граф.

Лицо Вильгельма вспыхнуло, и в нем проснулась страшная жажда крови.

— Пусть будет, как он хочет! — сказал он, подозвав к себе знаком стрелков. — Смотрите, чтобы каждая стрела достигла своей цели: такое хвастовство можно унять только кровопусканием. Но берегите голову и сердце гордеца!..

Стрелки поклонились и заняли свои места. Гарольд действительно подвергался смертельной опасности: хотя спина была под прикрытием дерева, но все же щит мог закрыть только грудь и руки, а так как он быстро двигался, то нельзя было прицелиться, чтобы только ранить, а не убить насмерть; но он смотрел на все совершенно спокойно.

Пять стрел одновременно просвистели в воздухе, но Гарольд так искусно прикрылся щитом, что три из них отлетели назад, а две сломались пополам.

Увидев, что грудь Гарольда оставалась незащищенной в то время, пока он отбивался от стрел, герцог бросил в него свое ужасное копье.

— Берегись, благородный сакс! — воскликнул Тельефер.

Бдительный Гарольд не нуждался в этом предостережении: будто презирая летевшее на него копье, он продвинулся вперед и одним взмахом секиры разрубил его пополам.

Не успел Вильгельм вскрикнуть от злобы, как остальные стрелы разбились о щит.

— Я только отражал нападение, герцог, — проговорил спокойно Гарольд, приближаясь к противнику, — но моя секира умеет не только защищаться, но и нападать. Прошу тебя положить на этот древний камень самый крепкий шлем и панцирь: тогда ты увидишь, как мы можем нашими секирами отстоять свою родину.

— Если ты разрубишь своей секирой тот шлем, который был на мне, когда передо мной бежали франки со своим королем во главе, то я буду пенять на Цезаря, выдумавшего такое ужасное оружие, — сказал герцог злобно, уходя в свою палатку.

Он вскоре вернулся со шлемом и панцирем. Оба эти предмета были у норманнов массивнее, чем у датчан, которые сражались пешими и не могли носить особой тяжести.

Вильгельм сам все положил на указанный Гарольдом камень жертвенника.

Гарольд подверг лезвие секиры тщательному осмотру. Она была так изукрашена золотом, что ее можно было посчитать негодной к бою, но граф получил ее в наследство от Канута Великого, которому из-за своего небольшого роста (редкое исключение среди датчан) пришлось заменить телесную силу ловкостью и превосходным оружием. Если секира эта могла прославиться в руках Канута, то тем ужаснее она должна была быть, когда ею владел мощный Гарольд.

Он замахнулся с быстротой молнии — и секира с треском разрубила пополам шлем; вторым ударом были раздроблены панцирь и еще кусок камня.

Зрители остолбенели от удивления, а Вильгельм сильно побледнел. Он почувствовал, что, при всей своей силе, должен уступить Гарольду первенство и что его способность лицемерить не принесет уже больше пользы.

— Найдется ли во всем мире еще один человек, способный совершить подобное чудо?! — воскликнул Брюс, потомок знаменитого шотландца Брюса.

— О, таких кудесников я оставил по крайней мере тысяч тридцать в Англии! — ответил Гарольд. — Я только развлекался, а во время сражения моя сила увеличивается в десять раз.

Вильгельм скороговоркой похвалил искусство Гарольда, стараясь не показывать, что понял этот ловкий намек, между тем как фиц Осборн, де Боген и другие громко изъявляли храброму графу свой восторг.

Герцог снова подозвал де Гравиля и пошел с ним в палатку епископа Одо, который только в исключительных случаях принимал участие в сражении, но постоянно сопровождал Вильгельма в его походах, для того чтобы воодушевлять войско и высказывать свое мнение в военном совете.

Одо, несмотря на строгие нравы норманнов, отличавшийся не столько в бою, сколько на пирах, был занят составлением письма к одной прекрасной особе в Руане, с которой ему было очень трудно расстаться. При появлении герцога, который был чрезвычайно строг к подобным проделкам, он бросил письмо в ящик и равнодушно проговорил:

— Мне вздумалось написать маленький трактат о благочестии… Но что с тобой? Ты, кажется, чем-то сильно расстроен?

— Одо, Одо, этот человек издевается надо мной! Я теперь просто в отчаянии! Одному Богу известно, сколько я потратил на эти пиры и поездки… Не говоря о том, что у меня оттянул этот алчный Понтьеский граф… Все истрачено, все исчезло! — продолжал Вильгельм со вздохом. — Сакс так и остается саксом, несмотря на все наши старания пустить ему пыль в глаза, несмотря на то, что мы выкупили его… Дурак же я буду, если выпущу его отсюда! Жаль, что ты не видел, как этот колдун разрубил пополам мой шлем и панцирь, будто тонкие прутья… О Одо, Одо, душа моя полна скорби и мрака!

Малье де Гравиль коротко описал епископу подвиг Гарольда.

— Не понимаю, что же в этом особенного, о чем бы следовало так беспокоиться, — обратился епископ к своему брату, — чем сильнее вассал, тем сильнее герцог… Ведь он непременно будет твоим…

— Нет, в том-то и дело, что он никогда не будет моим! — перебил Вильгельм. — Матильда чуть-чуть не предложила мою прекраснейшую дочь ему в жены, а я… да ты сам знаешь, что я прибегал ко всевозможным уловкам, чтобы окрутить его. Но он ничем не прельщается. Даже смутить его нельзя. Меня беспокоят не его сила и неприступность — ум его приводит меня в отчаяние! А намеки, которые он делал, просто бесят меня… Но пусть бережется, не то я…

— Смею я высказать свое мнение? — перебил де Гравиль.

— Говори, с Богом, — воскликнул герцог.

— Так я позволю себе заметить, что льва не укрощают ласковым обхождением, а — угрозами и скрытой силой… В сражении он ничего не боится, смело борется с самым сильным врагом, но, если запутать его ловко расставленной сетью, то он поневоле смирится… Ты, герцог, только что упомянул, что не пустишь Гарольда отсюда.

— Не пущу, клянусь святой Валерией!

— Ну так ты дай ему знать, что он должен или покориться тебе, или подвергнуться вечному заключению… Пусть покажут ему, что из твоих подземных темниц никто не в состоянии вырваться! Я знаю, что для саксов дороже всего свобода. При одной только мысли, что они могут ее лишиться, вся их храбрость исчезает.

— Я понял тебя, ты молодец! — произнес Одо.

— Гм! — промычал герцог. — Раньше я опасался, что он узнает от Гакона и Вольнота, на что я способен! Жалею, что я разлучил его с ними после первого их свидания.

— Вольнот совершенно превратился в норманна, — заметил, улыбаясь, епископ. — Он вдобавок влюблен в одну из наших красавиц и едва ли думает о возвращении на родину; Гакон же, наоборот, наблюдателен и подозрителен.

— Вот его-то и надо соединить с Гарольдом! — сказал де Гравиль.

— Судьба назначила мне роль вечного интригана, — простонал герцог в порыве откровенности, — но я тем не менее люблю графа и от души желаю ему добра, насколько это согласуется с моими претензиями на трон Эдуарда.

— Разумеется, — подтвердил епископ.

Глава IV

Вскоре после этого разговора лагерь был перенесен в Байе. Герцог не изменил своего обращения с Гарольдом, но постоянно уклонялся от разговора, когда граф заявлял, что ему пора возвращаться в Англию, где его ждут важные государственные дела. Он старался как можно меньше быть с ним наедине и поручал Одо и де Гравилю развлекать его. Теперь уж у Гарольда зародились сильные подозрения; де Гравиль прожужжал ему уши рассказами о хитрости и бесчеловечности герцога, а Одо прямо сказал, что Гарольду не скоро удастся вырваться из Нормандии.

— Я уверен, — начал он однажды во время прогулки с графом, — что у тебя хватит времени помочь мне изучить язык наших предков. Этот Байе — единственный город, в котором старинные нравы и обычаи сохранились во всей своей чистоте. Большинство населения говорит по-датски, и я был бы чрезвычайно обязан тебе, если бы ты согласился давать мне уроки этого языка. Я довольно способный ученик и в течение одного года выучил бы его настолько, что смог бы произносить датские проповеди.

— Ты, должно быть, изволишь шутить, почтеннейший епископ, — произнес Гарольд серьезно, — тебе ведь хорошо известно, что я во что бы то ни стало обязан уехать отсюда на следующей неделе.

— Советую тебе, дорогой граф, не высказывать своего намерения герцогу, — предостерегал, смеясь, Одо, — ты и без того раздосадовал его своей неосторожностью, и мог убедиться, что он страшен в гневе.

— Ты просто клевещешь на герцога, стараясь уверить меня, что он способен нанести своему доверчивому гостю какое-нибудь оскорбление! — воскликнул Гарольд с негодованием.

— Он смотрит на тебя вовсе не как на гостя, а как на выкупленного узника… Впрочем, не отчаивайся: норманнский двор ведь не понтьеская темница, а цепи твои будут из цветов!

Заметив, что Гарольд может ответить дерзостью, де Гравиль под каким-то предлогом отвел его в сторону и шепнул по-саксонски:

— Ты напрасно так откровенничаешь с этим епископом: он передаст все твои слова Вильгельму, который действительно не любит шутить.

— Сир де Гравиль, вот уж не первый раз, как Одо намекает мне, что герцог может прибегнуть к насильственным мерам. Да и ты тоже — конечно, с добрым намерением, — предупреждал меня и возбуждал мою подозрительность… Спрашиваю тебя прямо, как честного человека и благородного рыцаря: имеешь ли ты основания предполагать, что герцог намерен задержать меня в качестве пленника — под тем или другим предлогом?

Согласившись стать участником интриги, де Гравиль утешался мыслью, что, посоветовав герцогу запугивать Гарольда, он угождал своему строгому повелителю и предостерегал на самом деле графа.

— Граф Гарольд, честь моя повелевает мне ответить тебе откровенно: я имею твердое основание думать, что Вильгельм задержит тебя до тех пор, пока он не убедится, что ты готов исполнить некоторые его желания.

— Ну, а если я буду настаивать на отъезде, не удовлетворив этих… желаний?

— При таком исходе в каждом замке есть такие же глубокие темницы, как у графа Понтьеского; но где же ты найдешь второго Вильгельма, который освободил бы тебя от этого?

— В Англии есть король могущественнее Вильгельма и есть воины, не уступающие в храбрости норманнам.

— Милорд Гарольд, герцог не принимает во внимание этого обстоятельства: он знает, что хотя король Эдуард и может, но, извини меня за излишнюю откровенность, едва ли стряхнет свою привычную апатию из-за тебя, а будет довольствоваться одним резонерством… Не принял же он никаких решительных мер, чтобы освободить твоих родственников… Откуда ты знаешь: быть может, король, под влиянием некогда горячо любимого им Вильгельма, даже обрадуется, избавившись от тебя как от весьма опасного подданного? Верю, что английский народ чрезвычайно высоко ценит тебя, но когда с ним нет любимого вождя, который мог бы его воодушевить, то в нем нет и единодушия, а без этого он бессилен. Герцог хорошо изучил Англию… Кроме того, он родня твоему честолюбивому брату Тостигу, который, если захочет, то может очернить тебя в глазах народа и помочь герцогу удержать тебя здесь, чтобы возвыситься самому. Из всех английских вождей один Гурт стал бы заботиться о тебе… Наследники Альгара и Леофрика враждуют с тобой: если бы ты расположил их заранее в свою пользу, то они могли бы заступиться за тебя или повлиять на короля и народ, чтобы выручить тебя… Как только ты покинешь Англию, то там произойдут, поздно или рано, ссоры и распри, которые отвлекут всех от мыслей о тебе, так как любому своя рубашка ближе к телу… Видишь, я понимаю твоих земляков и этим большей частью обязан Вильгельму: ему сообщается все, что совершается в Англии.

Гарольд молчал. Он только теперь начал осознавать, какой великой опасности подвергся, отправившись в Нормандию, и стал думать, как от нее избавиться.

— Все твои замечания чрезвычайно верны, сир де Гравиль, — ответил ему граф, — исключая личности Гурта: ты напрасно смотришь на него, только как на моего преемника… Да будет тебе известно, что ему нужна только цель, и он превзойдет всех, даже отца, а цель найдется, как только он узнает, что мне нанесено оскорбление. Поверь, что он явился бы сюда с тремястами кораблей, вооруженных не хуже тех, при помощи которых Нейстрия некогда была отнята у короля Карла…[40] Они потребовали бы моего освобождения и добились его.

— Предположим, что так, милорд, но Вильгельм, отрубивший одному из своих подданных руки и ноги за то, что этот несчастный как-то пошутил над его происхождением, способен выколоть глаза пленнику, а без глаз самая способная голова и самая твердая рука стоят немного.

Гарольд невольно вздрогнул, но быстро оправился и сказал с улыбкой.

— Мне кажется, что ты преувеличиваешь жестокость Вильгельма; ведь даже его предок, Рольф, не совершал таких ужасов… О каких его желаниях ты говорил?

— Ну, это ты уж сам обязан узнать от герцога… Да вот, кстати, он сам!

К ним действительно в эту минуту подскакал герцог, отставший от компании. Извинившись самым любезным тоном перед Гарольдом за свое долгое отсутствие, он поехал с ним рядом.

— Кстати, дорогой собрат по оружию, — сказал он между прочим, — сегодня вечером у тебя будут гости, общество которых, как я опасаюсь, будет для тебя приятнее моего, а именно — Гакон и Вольнот. Я очень привязан к последнему; Гакон же слишком задумчив и годится скорее в отшельники, чем в воины… Да, я чуть не забыл рассказать тебе, что недавно у меня был гонец из Фландрии, который привез некоторые новости, небезынтересные и для тебя. В Нортумбрии, графстве твоего брата Тостига, происходят ужасные беспорядки; говорят, будто вассалы Тостига хотят прогнать его и избрать себе другого графа — кажется, одного из сыновей Альгара… Так ведь звали недавно умершего вождя?.. Это очень некрасивая история, тем более, что здоровье моего дорогого брата Эдуарда сильно пошатнулось… Да хранят его все святые!

— Да, это неприятные новости, — проговорил Гарольд, — они, вероятно, послужат мне извинением, если я буду настаивать на своем отъезде в самом скором времени. Я очень благодарен тебе за твое гостеприимство и за то, что ты так великодушно помог мне вырваться из тюрьмы твоего вассала, — Гарольд сделал особое ударение на этом слове. — Если бы я захотел вернуть тебе ту сумму, которую ты потратил на мой выкуп, то я оскорбил бы тебя, дорогой герцог, но надеюсь, что твоя супруга и прелестные дети не откажутся принять от меня некоторые дары… Впрочем, об этом поговорим после, а теперь я попросил бы тебя одолжить мне один из твоих кораблей.

— Милый гость, мы еще успеем поговорить о твоем отъезде… Взгляни-ка лучше на этот замок — у вас, в Англии, нет подобных зданий; ты только полюбуйся на его рвы и стены!

— Грандиозное здание! Извини меня, если я настою на…

— Я повторяю, что в Англии нет подобных неприступных замков, — перебил герцог.

— Но зато у нас есть Салистбурийская долина и Ньюмаркетская высота; это такие большие крепости, в которых могут поместиться пятьдесят тысяч человек; щиты же наших воинов тверже всяких норманнских стен, герцог.

— А! Может быть, — воскликнул Вильгельм, кусая губы. — Знаешь ли, что в этом замке норманнские герцоги обыкновенно держат своих самых важных пленников… Ты же, мой благородный пленник, заключен в моем сердце, из которого нелегко вырваться, — добавил герцог шутливо.

Их взоры встретились; взгляд Вильгельма был мрачен и злобен, Гарольд же смотрел на него с красноречивым укором. Герцог Норманнский отвернулся: губы его задрожали.

Через несколько секунд он пришпорил коня и поскакал вперед, прервав таким образом разговор с Гарольдом. Кавалькада остановилась только у какого-то замка, где было решено провести ночь.

Глава V

Когда Гарольд вошел в комнату, отведенную для него, то нашел в ней Вольнота и Гакона. Рана, полученная в борьбе с бретонцами и открывшаяся от скачки, послужила ему предлогом провести остаток вечера наедине со своими родственниками.

Молодые люди рассказали без утайки все, что знали о герцоге, и Гарольд окончательно убедился, что попал в ловушку. В конце концов даже Вольнот сознался, что герцог был далеко не таким честным, откровенным и великодушным, каким хотел казаться.

Оправдывая Вильгельма, скажем, что предосудительное обращение с ним его родных, козни которых можно было разрушить только хитростью, способствовали тому, что он уже в самых молодых годах научился хитрить и притворяться: убедившись, что добром часто ничего не сделаешь, он поневоле вынужден был иметь дело со злом.

Гарольд вспомнил прощальные слова короля Эдуарда и пожалел, что не послушался его. В особенности сильно беспокоили его полученные через герцога сведения из Англии; они подтверждали догадки графа, что его долгое отсутствие может не только помешать его честолюбивым планам, но даже пошатнуть основы государства.

В первый раз этим бесстрашным человеком овладел ужас, тем более, что он отлично видел все, чего должен был остерегаться, но не знал, за что взяться… Он, спокойно смотревший в глаза смерти, содрогался при мысли о пожизненном заключении и бледнел, когда ему приходили на ум слова де Гравиля, что герцог не постесняется ослепить человека. Да и что могло быть хуже пожизненного заключения и ослепления? В том и другом случае Гарольд потерял бы все, что придавало цену жизни: свободу, могущество, славу.

А чего в сущности хотел добиться герцог, лишив его свободы? Сколько Гарольд Вольнота ни расспрашивал — он ничего не знал. Гакон же дал ему понять, что ему все известно, но он хочет рассказать это только одному Гарольду, который уговорил Вольнота лечь поскорее в постель.

Заперев дверь, Гакон нерешительно остановился и посмотрел на графа долгим и грустным взглядом.

— Дорогой дядя, — начал он наконец, — я давно уж предвидел, что тебя ожидает та же горькая участь, которая постигла меня с Вольнотом. Тебе, впрочем, будет еще хуже, потому что тебя ожидает заключение в четырех стенах, если только ты не отречешься от самого себя и…

— О, — перебил Гарольд, задыхаясь от гнева, — я теперь ясно вижу, в какую ловушку попал… Если герцог действительно отважится на подобное, то пусть совершит это открыто, при солнечном свете… Я воспользуюсь первой рыбачьей лодкой, которую увижу, и горе будет тому, кто посмеет помешать мне!

Гакон снова взглянул на Гарольда своим бесстрастным взглядом, который способен был кого угодно лишить присутствия духа.

— Дядя, — произнес он, — если ты хоть на минуту послушаешь голос своей гордости и поддашься гневу, то нет тебе спасения: малейшим неосторожным словом или поступком ты подашь герцогу повод заключить тебя в оковы… И он ждет этого повода. Тебе невозможно ехать. День и ночь я в течение последних пяти лет обдумывал побег, но все было напрасно; каждый мой шаг контролируется шпионами… Тебя же и подавно будут стеречь.

— Да, меня стерегут с той самой минуты, когда нога моя вступила на норманнскую почву: куда бы я ни шел, за мной следит, под каким-либо благовидным предлогом, кто-нибудь из придворных. Заклинаю высшие силы спасти меня для счастья дорогой моей родины… Дай мне добрый совет, научи, что мне делать: ты вырос на этой пропитанной ложью и предательством земле, между тем как я здесь совершенно чужой и не могу найти выход из заколдованного круга.

— Я могу посоветовать тебе только одно: отвечай на хитрость хитростью, на улыбку улыбкой. Вспомни, что вера оправдывает поступки, которые сделаны под принуждением.

Граф Гарольд опять вздрогнул и сильно покраснел.

— Попав в одну из подземных темниц, — продолжал Гакон, — ты навсегда исчезнешь от взоров людей, или же Вильгельм выпустит тебя только тогда, когда ты будешь уже не в состоянии отомстить ему. Не хочу подозревать его, будто он способен сам совершить тайное убийство, но он окружен людьми, которые играют роль слепого орудия, а это почти то же самое. Стоит ему, в минуту гнева, сказать какое-нибудь необдуманное слово, и его люди сочтут это за замаскированный приказ и поспешат привести его в исполнение. Здесь уже произошел подобного рода случай: герцогу стоял поперек дороги граф Бретанский, и тот умер от яда. Да будет тебе известно, что Вильгельму найдется оправдание, если он лишит тебя жизни.

— Чем же он может оправдаться? В чем может он обвинить свободного англичанина?

— Родственник его, Альфред, был ослеплен, подвергнут пытке и убит, как говорят, по приказу Годвина, твоего отца. Сверх того вся свита принца была просто зарезана, как стадо баранов… И в этом тоже обвиняют твоего отца, дядя!

— Это чудовищная клевета! — вспылил Гарольд. — И я уже не раз доказывал герцогу, что отец не виноват в этом кровавом деле!

— Ты доказывал!.. Ха! Да может ли ягненок доказать волку что-нибудь, если тот не хочет принимать его доказательств? Я слышал тысячу раз, что гибель Альфреда и его свиты должна быть отомщена. Стоит им только вспомнить старое обвинение и напомнить Эдуарду, при каких странных обстоятельствах умер Годвин, и тогда Исповедник простит Вильгельму его месть над тобой… Но предположим лучшее, предположим, что ты будешь осужден не на смерть, а на вечное заключение, и что Эдуард явится в Нормандию со всем своим доблестным войском, чтобы освободить тебя… Знаешь, что герцог сделал недавно с несколькими заложниками при подобном условии? Он на виду неприятельской армии ослепил их всех. Неужели же ты думаешь, что он поступит с нами более снисходительно?.. Ну, теперь ты знаешь опасность, которой подвергаешься, действуя открыто, а поэтому следует прибегнуть к лицемерию: давай ложные обещания, уверяй в вечной дружбе, притворись, хотя бы на то время, пока ты не выпутался из этих крепких сетей.

— Оставь, оставь меня! — воскликнул с гневом Гарольд. — Впрочем, мне нужно знать, чего хочет от меня этот лживый Вильгельм? Ты не сказал мне этого!

Гакон подошел к двери, отпер ее и, убедившись, что никто не подслушивает, запер ее снова.

— Ему нужно добиться, через твое содействие, английского престола! — тихо шепнул он графу.

Гарольд стремительно вскочил.

— Английского престола, — повторил он, бледнея. — Оставь меня, Гакон!.. Мне надо остаться одному… Уходи поскорее!

Глава VI

После ухода Гакона Гарольд дал полную волю нахлынувшим на него чувствам, а они были так сильны, а вместе с тем и так противоречивы, что прошло несколько часов прежде, чем он мог хладнокровно обдумать свое положение.

Один из великих историков Италии пишет, что простой, открытый германец становился в обществе итальянцев хитрым и пронырливым; со своими земляками он придерживался честности и откровенности, но с итальянцами, которыми был обманут, был величайшим притворщиком. Он радовался от души, если ему удавалось перехитрить хитреца и когда его упрекали в этом, то он наивно отвечал: «Разве можно поступать с ними честно? Ведь они тогда отнимут последний кусок хлеба!»

Подобное произошло в ту ужасную ночь и с Гарольдом. Преисполнившись негодования, он решил следовать совету Гакона и бороться с Вильгельмом его же оружием. Он оправдывал себя тем, что от его притворства зависело благо Англии, а не только его собственное будущее; во имя же родины он готов был прибегнуть даже к бесчестным средствам.

Если Вильгельм думал завладеть английским троном, то естественно, что Гарольд был для него самым трудным препятствием. Король Эдуард сильно болен, а человек больной готов поддаться влиянию; на это-то, вероятно, и рассчитывал герцог: устранив Гарольда, он отправился бы в Англию и непременно добился бы, чтобы король назначил его своим наследником.

Когда Гарольд на следующее утро снова присоединился к свите герцога, он поздоровался с Вильгельмом как можно любезнее и веселее. Только его бледность еще свидетельствовала о страшной душевной борьбе, которую он перенес ночью.

Выехав из замка, Гарольд с Вильгельмом разговорились об окружающей их территории, которая, находясь далеко от больших городов, представляла вид крайнего запустения. Попадавшиеся им навстречу крестьяне были почти раздеты и истощены донельзя, а их жилища походили скорее на собачьи закуты, чем на человеческие дома.

Гарольд заметил, что во взглядах этих несчастных, забитых людей выражалась самая горькая ненависть к рыцарям, которым они отвешивали низкие, подобострастные поклоны.

Норманнская знать относилась к ним с величайшим презрением; в Нормандии поступали далеко не так, как в Англии, где общественное мнение строго осуждало дурное обращение с крестьянами и сеорлами, так как осознавали, что рабство противоречит христианской религии. Саксонское духовенство все-таки более или менее симпатизировало простонародью, между тем как ученые норманнские священники и монахи удалялись по мере возможности от черни. Таны тоже относились с участием к своим подчиненным, заботились, чтобы те не нуждались ни в чем необходимом и слушали проповеди священнослужителей.

Саксонские хроники свидетельствуют об этом гуманном обращении вельмож с простолюдинами. Самый последний сеорл жил в надежде на свободу и какое-нибудь угодье от своего господина; норманны же ставили своих крестьян ниже зверей.

Неудивительно, что при подобных условиях норманнская чернь опустилась до того, что утратила все человеческое и стала походить на скотов.

— Чего эти собаки вытаращились на нас? — воскликнул Одо, указывая на стоявших у дороги крестьян. — Их можно только кнутом научить уму-разуму… Неужели, граф Гарольд, и ваши сеорлы все так же тупоумны?

— Нет, но зато они и живут в порядочных жилищах и хорошо одеваются, — ответил Гарольд. — Вообще о них там заботятся, насколько возможно.

— Ну, а правда, что каждый саксонский крестьянин может, если только захочет, сделаться дворянином?

— Может; у нас ежегодно происходят подобные случаи. Чуть ли не четвертая часть наших танов произошла от землепашцев или ремесленников.

— Каждое государство имеет свои законы, — начал Вильгельм примирительным тоном, — и мудрый, добродетельный государь никогда не изменяет их. Мне очень жаль, Гарольд, что тебе пришлось увидеть больное место моего герцогства! Признаю, что положение наших крестьян требует реформ, но во время моего детства они взбунтовались, так что пришлось применить самые крутые меры для их усмирения. Поэтому обоюдное недоверие господ и крестьян, вызванное тем печальным происшествием, должно сперва успокоиться; тогда только можно будет приступить к преобразованию, о чем я и Ланфранк давно уже думаем. Мы и теперь позволяем многим из крестьян переселяться в большие города, где они могут заниматься ремеслами и торговлей, развитие которых больше всего способствует процветанию государства. Если наши поля и опустели, то города процветают и богатеют с каждым днем.

Гарольд поклонился и погрузился в размышления. Пришлось ему разочароваться еще раз; цивилизация, так восхищавшая его, охватывала только высшие классы.

Вдали уж виднелись башни Байе, когда герцог приказал остановиться на берегу речки, под сенью дубов и кленов. Для него и Гарольда была устроена палатка, в которой они немного отдохнули и позавтракали. Встав из-за стола, Вильгельм взял графа под руку и пошел с ним вдоль берега, пока не увидел перед собой совершенно уединенное, прелестное местечко, похожее на те мирные уголки, которые выбирались отшельниками.

У самой реки находилась скамья, на которую герцог предложил сесть Гарольду и сам сел рядом с ним. Он рассеянно начал зачерпывать воду и снова выливать ее обратно, отчего на поверхности образовывались круги, постепенно расширявшиеся и исчезавшие.

— Гарольд, — начал, наконец, герцог, — ты, вероятно, думал, что я просто из-за каприза не ответил на твое нетерпеливое желание вернуться на родину; но у меня есть одно дело, очень важное для нас обоих, о котором нам предварительно следует переговорить. Когда-то, много лет тому назад, на этом самом месте сидели двое юношей; то были твой король Эдуард и я. Король, находясь в хорошем расположении духа, под влиянием прелести этого уединенного местечка, выразил желание навеки сделаться отшельником. Тогда у него было очень мало надежды занять престол Альфреда. Я же, обладая более воинственным духом и заботясь о благе Эдуарда столько же, сколько о своем собственном, старался отвлечь его от мысли о монастыре и обещал, что сделаю все, чтобы, при случае, помочь ему завладеть английской короной, на которую он имел право по рождению… Ты слушаешь меня, дорогой Гарольд?

— Слушаю, герцог! Слушаю не только ушами, но всем сердцем.

— Эдуард пожал мне руку со словами благодарности, как я теперь жму твою, и, в свою очередь, обещал передать мне английскую корону, если он, сверх ожидания, когда-либо будет обладать ею и если я переживу его… Ты убираешь руку?

— Я поражен… Продолжай, герцог, продолжай.

— Когда же мне были присланы заложники Годвина, который один мог бы воспротивиться желанию Эдуарда, то я счел это подтверждением обещания короля, тем более, что и правитель кентерберийский, которому были известны самые сокровенные мысли Эдуарда, был того же мнения. Вследствие этого я и задержал заложников, несмотря на требования Эдуарда; я ведь понял, что он настаивал на их возвращении по твоей просьбе. Провидение благоприятствовало моим надеждам. Одно время казалось, будто он забыл наш договор, потому что он послал за своим законным наследником, Этелингом; но наследник умер, оставив после себя сына, которого обойдут, если Эдуард умрет прежде его совершеннолетия, что очень вероятно. Я слышал даже, что Эдгар не способен удержать тяжелый английский скипетр. Со времени твоего отъезда король стал подвергаться частым болезненным припадкам, так что не пройдет, должно быть, и года, как Вестминстерский храм пополнится его гробницей.

Вильгельм остановился, наблюдая украдкой за выражением лица Гарольда.

— Я убежден, — продолжал он затем, — что твой брат Тостиг, в качестве моего довольно близкого родственника, не откажется поддержать меня, если он станет, вследствие твоего отъезда из Англии, главой Годвиновой партии. Чтобы доказать тебе, как мало я ценю помощь Тостига — по сравнению с твоей — и как сильно я на тебя рассчитываю, я рассказал тебе откровенно — чего никакой политик не сделал бы. Перейду теперь к главному: так как я выкупил тебя из плена, то смело мог бы задержать тебя здесь до тех пор, пока не вступил бы на английский престол без твоей помощи… Ты теперь единственный человек в Англии, который смог бы оспаривать мои справедливые притязания; тем не менее я раскрыл тебе свои замыслы, потому что желаю быть только тебе обязанным в успехе. Я договариваюсь с тобой не как с вассалом, а как с равным: ты должен занять Дувр своим войском, чтобы впустить мой флот, когда настанет время; ты должен расположить в мою пользу Витан, чтобы он признал меня наследником Эдуарда. Скажи народному собранию, что я намерен править государством согласно его законам, нравам, обычаям и желаниям. Я настолько уверен в себе, что могу смело сказать: короля, более меня способного защитить Англию от датчан и увеличить благосостояние страны, ты не найдешь во всем мире. За твое содействие я предлагаю тебе в супружество мою прелестнейшую дочь, с которой мы и обручим тебя в самом непродолжительном времени. Твоя сестра, Тира, будет отдана замуж за самого знатного моего барона; за тобой останутся все твои имения, графство и должности, которые ты сейчас занимаешь, а если, как я предполагаю, Тостиг не сможет удержать в своих руках Нортумбрию, то и она перейдет к тебе. Все, что ни пожелаешь, я сделаю для тебя, чтобы ты смог также свободно управлять своими графствами, как управляют, например, графы де Прованс или д’Анжу. То есть: ты только для вида будешь моим вассалом, а на самом деле ты будешь иметь равную со мной власть… Ведь я тоже считаюсь вассалом Филиппа Французского только pro forma. Таким образом, ты ничего не потеряешь со смертью Эдуарда, а, напротив, выиграешь многое. Я помогу тебе победить всех твоих соперников и вообще употреблю силу, чтобы доказать тебе свою любовь и благодарность… Ты, однако, долго заставляешь меня ждать, граф Гарольд!

Граф сделал над собой громадное усилие, чтобы не изменить решению, принятому прошлой ночью, и сказал:

— Все, что ты мне предлагаешь, превосходит самые смелые мои ожидания и превышает мои заслуги… Но я могу только сказать тебе, что Эдуард не может самовольно передавать английский трон по наследству, и я не могу содействовать тебе, потому что это зависит только от Витана.

— А Витан зависит от тебя! — воскликнул Вильгельм. — Я не требую невозможного, так как знаю, что ты имеешь большое влияние в Англии, а если я ошибаюсь, то в этом деле теряю только я! Что ты раздумываешь? Я вовсе не желаю угрожать тебе, но ты ведь стал бы сам смеяться надо мной, если бы я теперь, когда ты узнал мои планы, отпустил бы тебя, не взяв с тебя слова, что ты не изменишь мне… Ты любишь Англию — люблю ли я ее? Ты считаешь меня за чужестранца, так вспомни же, что норманны и датчане одной крови. Тебе, конечно, известно, что Канут был очень любим английским народом, отчего же и Вильгельм не мог бы сделаться популярным? Канут завоевал себе английский трон мечом, а я сделаюсь королем своей родины в силу своего родства с Эдуардом, его обещания и согласия Витана, добытого тобой; отсутствия других достойных наследников и, наконец, в силу родства моей жены с Альфредом, так что в лице моих детей на английском троне будет царствовать саксонская линия во всей своей чистоте. Приняв все это во внимание, скажешь ли ты, что я недостоин английского престола?

Гарольд все еще молчал, а герцог продолжал его убеждать.

— Может быть, мои условия недостаточно заманчивы для моего пленника, сына великого Годвина, которого вся Европа по ошибке считает убийцей моего родственника Альфреда и всех норманнских рыцарей, сопровождавших принца. Или ты сам добиваешься английского трона, и я открыл мою тайну сопернику?

— Нет, — проговорил Гарольд, скрепя сердце, — ты убедил меня, и я весь к твоим услугам!

Герцог радостно вскрикнул и начал повторять условия договора, на что Гарольд ответил ему только кивком головы. Затем они обнялись и пошли обратно к ожидавшим спутникам.

Пока седлали коней, Вильгельм оттащил Одо в сторону и шепнул ему что-то, вследствие чего прелат поспешил доехать до Байе раньше всех.

Целые сутки скакали гонцы, посещая все знаменитые церкви и монастыри Нормандии; им приказано было привезти все, что требовалось для предстоящей церемонии, о которой будет рассказано позже.

Глава VII

Вечером был дан великолепный пир, который показался Гарольду адской оргией. Ему виделось, будто на всех лицах написано торжество, потому что герцогу удалось купить душу Англии; веселый смех присутствующих звучал в его ушах как демонский злорадный хохот. Так как все его чувства были напряжены до предела, когда человек не столько слышит и видит, сколько догадывается о том, что происходит вокруг него, то малейший шепот Вильгельма с Одо действовал на Гарольда, как самый громкий крик, а чуть заметный обмен взглядами подстегивал его фантазию. Он находился в лихорадочном состоянии, чему еще способствовала его рана, к которой он относился слишком небрежно.

После пира его повели в покой, где сидела герцогиня с Аделью и своим вторым сыном Вильгельмом. У последнего были рыжие волосы и свежий цвет лица; подобно своим предкам, датчанам, он обладал особенной красотой и постоянно одевался в самые фантастические костюмы, усыпанные драгоценными каменьями и украшенные богатой вышивкой. Впоследствии его страсть к роскоши и причудливым нарядам дошла до того, что он сделался посмешищем народа.

Гарольд был формально представлен Адели и после этого последовала церемония, на которую Гарольд смотрел как на несерьезное обручение между мужчиной средних лет и маленькой девочкой. Сквозь туман он слышал бесчисленные поздравления, потом перед его почти помутившимся взглядом промелькнул яркий свет факелов, и он опомнился только в коридоре, по которому шел сам не зная куда за герцогом и Одо.

Он оказался наконец в своей комнате, обитой роскошными обоями… Пол, густо усыпанный цветами, в нишах — длинный ряд изображений различных святых. Пробило полночь.

Гарольд задыхался. Он отдал бы все свое графство, чтобы вздохнуть чистым воздухом своей родины. Узкое окно комнаты было сделано так высоко, что он не мог достать до него. В это окно проникал с трудом не только воздух, а даже свет, потому что оно было загорожено большой колокольней соседнего монастыря.

Гарольд подбежал к двери и отворил ее. На свинцовой стене коридора раскачивался фонарь; под ним стоял чрезвычайно высокий часовой, ревниво охраняя железную решетку, заграждавшую выход из коридора.

Граф запер свою дверь и упал на кровать, закрыв лицо руками. Кровь кипела в его жилах, и все тело горело лихорадочным огнем.

Ему пришли на память пророческие слова Хильды, которые побудили его оставить без внимания опасения Юдифи, предостережения Эдуарда. Вся ночная сцена на холме предстала перед его глазами, путая мысли, как только он хотел сосредоточиться на чем-нибудь разумном. Он злился на себя, что мог так глупо поддаться суеверию, но потом вспоминал о блестящей будущности, предсказанной ему, и успокаивался; особенно сильно врезались ему в память следующие слова Хильды: «Хитрость злобу победит!» Они постоянно звучали в его ушах, как будто желая напомнить про единственный выход из его ужасного положения.

Долго просидел он так, не раздеваясь, пока его не одолел беспокойный сон, от которого он очнулся только около шести часов утра, когда раздался в монастыре звон колоколов и в замке засуетились люди.

Тут к Гарольду вошли Годрит и Гакон. Первый осведомился — действительно ли граф назначил свой отъезд на этот день.

— Сейчас ко мне приходил главный конюший герцога, — рассказывал Годрит, — чтобы уведомить меня, что герцог намерен сегодня вечером проводить тебя с блестящей свитой до Арфлера, где уже готов корабль для твоего отъезда в Англию. В настоящую минуту постельничий герцога разносит нашим танам подарки: соколов, золотые цепи, богато вышитые наряды и тому подобное.

— Все верно, — подтвердил Гакон, встретив выразительный взгляд Гарольда.

— Так ступай же, Годрит, и постарайся привести все в порядок, чтобы мы были готовы к отъезду при первом звуке сигнальной трубы! — воскликнул Гарольд, с живостью вскочив на ноги. — Этот сигнал, предвещающий мое возвращение на родину, будет для меня приятнее любой музыки… Поторопись, Годрит, поторопись!

Годрит удалился, от души разделяя восторг Гарольда, хотя продолжительное пребывание при блестящем норманнском дворе вовсе не казалось этому простодушному рыцарю тягостным.

— Ты последовал моему совету, дорогой дядя? — спросил Гакон.

— О, не расспрашивай об этом, Гакон! Да будь проклято все, что здесь происходило со мной!

— Не увлекайся, дядя! — серьезно предостерег Гакон. — Несколько минут тому назад, я, незаметно стоя в углу двора, слышал голос герцога. Он говорил Роже Биготу, начальнику тюремной стражи: «Около полудня собери всю стражу в коридоре, который находится под залой совета. Как только я топну ногой, поспеши ко мне наверх и не удивляйся, когда я поручу тебе нового пленника. Постарайся найти ему приличное помещение.» Тут герцог замолчал, а Бигот спросил: «Куда же прикажешь поместить его, повелитель?» На это герцог ответил вспыльчиво: «Куда? В ту самую башню, где Мальвуазен испустил последний вздох!..» Видишь, дядя: тебе еще рано забывать о хитрости и коварстве Вильгельма!

Весь природный оптимизм Гарольда, который пробудился при словах Годрита, моментально исчез, а взгляд его принял то странное, непонятное выражение, которое постоянно было в глазах Годвина, ставя в тупик самого опытного психолога.

— «Хитрость злобу победит!» — пробормотал он чуть слышно. Граф глубоко задумался, потом вздрогнул, как будто под влиянием какой-то ужасной мысли, сжал кулаки и зловеще улыбнулся.

Несколько минут спустя к нему пришла целая свита придворных, так что он был снова лишен возможности разговаривать с Гаконом.

Утро прошло, по обыкновению, за завтраком, после которого Гарольд отправился к Матильде. Она тоже сообщила ему, что все готово к отъезду, и поручила передать Юдифи, королеве английской, различные подарки, большей частью состоявшие из ее знаменитых вышиваний. Время шло уж к обеду, а Вильгельм и Одо еще не показывались.

Гарольд только хотел проститься с герцогиней, когда явились фиц Осборн и Рауль де Танкарвиль, по-праздничному разодетые и с необыкновенно торжественными лицами. Они почтительно предложили графу сопровождать их к герцогу.

Гарольд молча последовал за ними в залу совета, где все, что он увидел, превзошло его ожидания.

Вильгельм сидел с величественным видом на троне. Он был во всем своем герцогском облачении и держал в руках высоко поднятый меч правосудия. За ним стояли самые могущественные двадцать вассалов, и Одо, епископ Байе, тоже в полном облачении. Немного в стороне стоял сундук, накрытый золотой парчой.

Герцог, не дав Гарольду времени одуматься, прямо приступил к делу.

— Подойди! — произнес герцог повелительным и звучным голосом. — Подойди без страха и сожаления! Перед этим благородным собранием — свидетелем твоего слова и поручителем за мою верность, — требую, чтобы ты подтвердил клятвой данное мне тобой вчера обещание, а именно: содействовать моему восшествию на английский престол после смерти короля Эдуарда; жениться на дочери моей, Адели, и прислать сюда сестру свою, Тиру, чтобы я, по уговору, выдал ее за одного из достойнейших моих вассалов… Приблизься, брат Одо, и повтори благородному графу норманнскую присягу.

Одо подошел к таинственному ларю и сказал отрывисто:

— Ты клянешься исполнить, насколько то будет в твоих силах, уговор с Вильгельмом, герцогом норманнов, если будешь жив — и небо да поможет тебе. В залог клятвы положи руку на этот меч.

Все это так неожиданно обрушилось на графа, ум которого, как мы уже сказали, был от природы не так изворотлив, как наблюдателен; смелое сердце Гарольда было так встревожено мыслью о неизбежной гибели Англии, если его задержат еще в плену, что он почти бессознательно, будто во сне, положил руку на меч и машинально повторил:

— Если буду жив. И небо да поможет мне!

Все собрание повторило торжественно.

— Небо да пошлет ему свою помощь!

В тот же миг, по знаку Вильгельма, Одо и Рауль де Танкарвиль сняли парчовый покров, и герцог приказал Гарольду взглянуть.

Как перед человеком, проникающим из золотой гробницы в страшный склеп, открывается все ужасное безобразие смерти, так было и с Гарольдом после снятия покрова. Под ним оказались бренные останки многих известных рыцарей, сохранившихся в народной памяти, иссохшие тела и побелевшие кости мертвецов, сбереженные с помощью химических веществ. Гарольд вспомнил давно забытый сон: как плясали вокруг него и бесновались кости мертвых.

«При этом страшном видении, — говорит норманнский летописец, — граф побледнел и вздрогнул.»

— Страшную клятву произнес ты, и естественно твое волнение, — заметил герцог, — мертвые слышали твою клятву и рассказывают ее в это мгновение в подземных селеньях.

Часть десятая

ЖЕРТВА

Глава I

Уважаемый всеми монах Альред был призван к Эдуарду, который заболел в отсутствие Гарольда. Этой болезни предшествовали видения тех горестных дней, которые должны были постигнуть Англию после его кончины; и король позвал Альреда, чтобы испросить совета и сочувствия.

После возвращения из загородного Геверингского дворца Альред сидел один, задумавшись над содержанием своей беседы с Эдуардом, которая, очевидно, сильно его встревожила. Вдруг дверь кельи отворилась, и в комнату вошел, оттолкнув слугу, который хотел доложить о нем, человек в запыленном платье и такой расстроенный, что Альред сначала принял его за незнакомца и только, когда тот заговорил, узнал в нем графа Гарольда.

Заперев дверь за слугой, Гарольд несколько минут постоял на пороге; он тяжело дышал и напрасно старался скрыть страшное волнение.

Наконец, как будто отказавшись от своих бесплодных усилий, он бросился к Альреду, обнял его и громко зарыдал. Старик, знавший детей Годвина и любивший Гарольда, положил руки на голову графа и благословил его.

— Нет, нет! — воскликнул граф. — Подожди благословлять, выслушай все сначала и потом скажи, какого утешения я могу ожидать?

И Гарольд рассказал историю, уже известную читателям. Потом он продолжал:

— Я очутился на воздухе, но не соображал ничего, пока мне не стало жарко от солнца. Мне показалось, что демон вылетел из моего тела, издеваясь надо мной и моим низким поступком… Отец мой! Неужели нет спасения от этой клятвы… принужденной насилием? Я лучше буду клятвопреступником, чем предателем родины!

Альред в свою очередь побледнел во время рассказа Гарольда.

— Слова мои могут запрещать или разрешать, — прошептал он тихо, — это власть, доверенная мне небом… Что же ты сказал потом герцогу? После твоей присяги?

— Не знаю… Не знаю ничего! Помню только, что я проговорил: «Теперь отдай мне тех, ради кого я отдался в твои руки, и позволь вернуться на родину с Гаконом и Вольнотом…» И что же ответил мне коварный норманн, с огненным взглядом и змеиной улыбкой? Он сказал мне спокойно: «Гакона я тебе отдам, потому что он сирота и ты вряд ли стал бы особенно печалиться о разлуке с ним, но Вольнота, любимца твоей матери, я оставлю у себя в качестве твоего заложника. Заложники Годвина свободны, но нужен же мне залог верности Гарольда. Это одна формальность, и тем не менее надежная гарантия.» Я пристально взглянул ему в лицо, и он отвернулся. «Об этом не упоминалось в нашем договоре,» — сказал я. На это Вильгельм ответил: «Положим, что в договоре не было упомянуто это обстоятельство, но оно скрепляет его.» Я повернулся к Вильгельму спиной, подозвал Вольнота и сказал ему: «Из-за тебя я прибыл сюда и не намерен уезжать без тебя: садись на коня и поезжай со мною.» Но Вольнот отвечал: «Нельзя так поступать! Герцог сообщил мне, что заключил с тобой договор, в силу которого я должен остаться у него в качестве твоего заложника. Скажу тебе откровенно, что Нормандия сделалась моей второй родиной и что я люблю Вильгельма.» Я вспылил и начал бранить брата; но на него не действовали ни угрозы, ни мольбы, и я поневоле вынужден был убедиться, что сердце его не принадлежит больше Англии… «О матушка, как покажусь я тебе на глаза?!» — думал я, возвращаясь только с Гаконом… Когда я снова вступил на английскую землю, мне показалось, будто в горах предстал передо мной дух моей родины, и я услышал его голос в порывах ветра. Сидя на коне и спеша сюда, я узнал, что есть посредник между людьми и небом; прежде я менее ревностно преклонялся перед верховным судьей… А теперь я преклоняюсь перед тобой и взываю к тебе: или позволь мне умереть, или освободи меня от моей клятвы!

Альред поднялся.

— Я мог бы сказать, — ответил он, — что Вильгельм сам избавил тебя от всякой ответственности, потому что удержал Вольнота в качестве твоего заложника помимо вашего договора; я мог бы сказать, что даже слова клятвы: «Если то будет угодно Богу» оправдали бы тебя… Богу не может быть угодно отцеубийство, а ты сын Англии. Но было бы низко прибегать к подобным уверткам. Верно то, что я имею право освобождать от клятв, произнесенных под принуждением; еще вернее, что гораздо грешнее сдержать клятву, обязывающую совершить преступление, чем нарушить ее. На этом основании я освобожу тебя от клятвы, но не от греха, тобой совершенного… Если бы ты больше полагался на небо и доверялся бы меньше силе и уму людей, то не сделал бы этого, даже во имя родины, о которой Бог печется и без тебя… Итак, освобождаю тебя, именем Бога, от данной клятвы и запрещаю исполнять ее. Если я превышаю данную мне власть, то принимаю всю ответственность на свою седую голову… Преклоним колени и помолимся, чтобы Бог дал тебе загладить свое минутное заблуждение долгой жизнью, исполненной любовью к ближнему.

Глава II

Намерение Гарольда выслушать приговор из уст мудрейшего служителя Божьего совершенно вытеснило из его души все остальные мысли.

Если бы Гарольду сообщили, что его клятва неразрешима, то он скорее лишил себя жизни, чем изменил бы отечеству.

Нельзя не удивляться перемене, произошедшей в нем; он был настолько самоуверен, что считал только себя самого судьей своих поступков, а теперь вся его жизнь зависела от одного только слова Альреда. Гарольд забыл о родине, о матери, Юдифи, короле, политике и даже о своем честолюбии.

Он считал себя проклятым, пока Альред не снял с него это страшное бремя; получив освобождение, он будто воскрес и начал снова интересоваться жизнью.

Но с этого мгновения он признал несостоятельность человеческого разума и смирился с сознанием своей вины. Как часто молил он теперь Создателя сделать его ненужным родине, чтобы он мог, подобно Свену, искупить свою ошибку и примириться с совестью!

Бывает, что одна минута превращает самого отчаянного вольнодумца в человека горячо верующего. Это случается, когда ему встречаются такие препятствия, каких ум не в силах одолеть, когда совесть громко заговорит в его сердце, когда он, добиваясь лучшего, получает только дурное. Тогда вера осеняет его своим лучезарным светом, и он хватается за молитву, как утопающий за соломинку.

Приезд Гарольда сделался вскоре известным всему Лондону, и к нему начали стекаться все его друзья, давно уже горевшие желанием увидеться с ним. Каждый из них сообщал ему новости, которые ясно доказывали, что во время его отсутствия устои государства сильно пошатнулись.

Весь север вооружился; нортумбрийцы восстали против Тостига, опять проявившего свой характер, и прогнали его, а он скрылся неизвестно куда. К бунтовщикам присоединились сыновья Альгара, из которых старший, Моркар, был избран на место Тостига.

Здоровье короля ухудшалось. Он страшно бредил, а слова, вырывавшиеся во время бреда, переходили из уст в уста с различными добавлениями и возбуждали самые мрачные опасения.

Все ожили при известии о возвращении Гарольда, в уверенности, что он восстановит в государстве прежний порядок.

Естественно, что он, видя, как надеется на него народ, стряхнул с себя гнетущие воспоминания и опять всецело отдался общественному благу. Его ум снова заработал, и к нему вернулась прежняя энергия. Он ободрил своих унывающих друзей, раздал приказания, разослал гонцов по всем направлениям и только тогда поскакал к королю, в Геверинг.

Этот дворец, весь утопавший в зелени и цветах, был любимым местопребыванием Эдуарда. Сохранилось предание, что однажды ночью, во время молитвы, король был сильно смущен пением соловьев и, раздосадованный, стал просить Господа прекратить его. С этой самой минуты никто и никогда не слышал в Геверинге соловьиных трелей.

Гарольд, выехав из леса, очутился перед низкими, незатейливыми воротами дворца, сплошь покрытыми вьющимися растениями, и через несколько минут он уже входил к королю.

Лицо короля заметно прояснилось, и он с усилием приподнялся на своей постели, под прекрасным балдахином, на котором был изображен Иерусалим.

Эдуард поспешил удалить начальника стражи, стоявшего у его изголовья, и сказал слабым, страшно изменившимся голосом:

— Наконец-то ты вернулся, Гарольд, чтобы поддержать эту ослабевшую руку, которая скоро выпустит скипетр… Молчи! Я чувствую, что это непременно случится, и радуюсь…

Он пристально взглянул на Гарольда, лицо которого было бледным и печальным, и продолжал:

— Ну, самонадеянный человек, ты остался доволен результатами своей поездки или убедился в справедливости моего предостережения?

— К несчастью, последнее исполнилось! — ответил Гарольд со вздохом. — Я убедился, что моя мудрость уступает твоей, государь. Меня и моих родственников ловко запутали, под тем предлогом, что ты когда-то дал герцогу Вильгельму обещание сделать его своим наследником, если он переживет тебя.

Эдуард заметно сконфузился и пролепетал:

— Может быть, подобное необдуманное обещание было действительно дано мной в то время, когда я еще не знал английских законов, которые гласят, что трон нельзя передавать по наследству, как дом или другое имущество. Не удивлюсь, что мой родственник, Вильгельм, честолюбивее меня… Более привержен ко всему земному… Предвижу, что эти бесхитростно сказанные слова и твоя поездка будут иметь кровавые последствия.

Король погрузился в раздумье, и Гарольд сделал верное заключение: очнувшись, король не станет больше расспрашивать о результатах его путешествия.

— Видишь перстень у меня на пальце? — сказал Эдуард наконец, протягивая Гарольду свою исхудалую руку. — Он послан мне Господом, чтобы душа моя готовилась предстать перед Всевышним Судьей… Ты, может быть, слышал, как один древний пилигрим остановил меня однажды, когда я возвращался из храма, и попросил милостыню; кроме этого перстня у меня ничего не было с собой, и я отдал его старику, который пошел своей дорогой, благословляя меня?

— Да, я слышал об этом, — ответил граф. — Старик везде рассказывал о твоем милосердии.

— Это было несколько лет тому назад, — продолжал король с едва заметной улыбкой. — Ну, а в текущем году случилось так, что двое саксов встретились по дороге из обетованной земли, с двумя пилигримами, которые во время разговора осведомились обо мне, грешном.

Один из них, старец с добродушным и приятным лицом, вынул перстень и сказал англичанину: «Когда ты прибудешь домой, то вручи этот перстень королю и передай ему, что он посылается в знак того, что Эдуард будет у меня в начале января. За его подарок я сторицей вознагражу его на небесах, где уж идут приготовления к встрече нового пришельца.» Англичане спросили с изумлением: «От имени кого же должны мы передать перстень королю?» — «От имени Иоанна!» С этими словами видение исчезло… Это тот самый перстень, который я отдал некогда старцу, а получил я обратно таким чудесным образом четырнадцать дней тому назад. Следовательно, мне недолго осталось жить на земле, Гарольд, и я очень рад, что твое возвращение избавляет меня от государственных дел, позволяя готовиться к блаженному дню, знаменующему начало вечной жизни!

Гарольд, предполагавший, что история с перстнем просто новое доказательство хитрости норманнов, хотевших заставить короля сдержать свое обещание, старался переубедить его, но тщетно: Эдуард ответил почти с негодованием.

— Пожалуйста, не становись между мной и небесным посланником, а приготовься лучше встретить грядущие черные дни! Передаю тебе все дела государства… Ты должен знать, что вся страна в волнении. Анлаф, которого я отослал, когда ты вошел, рассказывал мне самые печальные случаи, в которых главную роль играют убийства и грабежи… Ступай к нему и попроси повторить их тебе; выслушай и послов Тостига, которые ждут в передней… Иди, возьми щит и секиру, собери войска, твори правый суд… Когда ты вернешься, то увидишь, с каким восторгом твой король покинет трон, чтобы войти в лучший мир… Иди же!

Глубоко растроганный Гарольд, на которого благочестие короля произвело сильное впечатление, отвернулся, чтобы скрыть слезы.

— Молю небо, государь, — произнес он, — даровать мне тот же душевный покой, которым оно наградило тебя! Все, что только будет зависеть от меня, слабого смертного, чтобы предотвратить смуты и войны, которые ты предвидишь в будущем, будет сделано мной… Быть может, я заслужу милосердие Божье!

Гарольд удалился, почтительно поклонившись королю.

То, что он узнал от Анлафа, не могло успокоить его.

Моркар, сын Альгара, был официально избран бунтовщиками на место Тостига, и на его сторону стали все способные к оружию жители Ноттингема, Дерби и Линкольна. Под предводительством Эдвина, брата Моркара, поднялась и вся Мерция; к ним присоединились многие из кимрских вождей.

Гарольд, не медля ни минуты, объявил сбор государственного ополчения, что делалось таким образом: ломали пучки стрел и посылали обломки по всем городам, селам и местечкам.

К Гурту были посланы гонцы с приказом тотчас же собрать свои войска и вести их форсированным маршем в Лондон.

Отдав эти распоряжения, Гарольд поехал к матери, смущенный и опечаленный.

Гита была уже предупреждена обо всем Гаконом, который решил принять на себя ее упреки. Он искренно любил графа и старался предупредить все, что могло бы огорчить или повредить ему. Он против воли должен был постоянно играть роль вестника горя, на которого он и походил немного своим прекрасным мрачным лицом: Гакон никогда не улыбался.

С плеч Гарольда свалилась огромная тяжесть, когда Гита встретила сына с распростертыми объятиями.

— Я знаю, что тебя постигла неудача, — сказала она, — но знаю и то, что это не твоя вина… Не горюй: я довольна тобой, Гарольд!

— Хвала Богу за это, матушка!

— Я рассказал твоей матери, что Вольнот полюбил клетку и рад плену, — проговорил Гакон, стоявший перед ярко горевшим очагом. Бабушка утешилась моими словами, — добавил он.

— О нет, — возразила Гита, — я еще раньше была успокоена судьбой. Перед твоим приездом я умоляла Бога, вопреки моему давнему страстному желанию, удержать Вольнота на чужбине.

— Как?! — воскликнул Гарольд с изумлением.

Гита отвела его подальше в сторону и прошептала:

— Неужели ты думаешь, Гарольд, будто я во время твоего отсутствия только и делала, что сидела в кресле и любовалась обоями? Нет, я ежедневно общалась с Хильдой и проводила с ней целые ночи у могилы древнего рыцаря. Мне известно, что ты подвергался страшной опасности, и избежал заключения и смерти лишь благодаря своему уму. Знаю и то, что если бы Вольнот вернулся, то сошел бы в кровавую могилу… Вольнота удержал в Нормандии его ангел-хранитель.

— Ты все это узнала от Хильды? — спросил Гарольд задумчиво.

— От Хильды, от оракула и от мертвеца! Взгляни на Гакона: разве не видна уж тень смерти в его безжизненных глазах?

— Это просто тень его внутренних размышлений, следствие плена и одиночества, — возразил Гарольд. — Конечно, ты видела и Юдифь — как она?

— Она осталась такой же, как прежде, — ответила Гита, поощрявшая любовь сына, между тем как Годвин проклял бы ее. — После твоего отъезда она сильно грустила и сидела целыми часами неподвижно, как статуя. Она узнала о твоем возвращении раньше Хильды. Я сидела у нее в день твоего приезда, когда она внезапно вскочила с места и воскликнула: «Гарольд вернулся в Англию!» Пораженная, я спросила, почему она так думает. «Я чувствую по дуновению ветра и по дыханию земли,» — ответила она… Это доказывает существование в ней чувства большего, чем просто любовь. Я знала двух братьев-близнецов: каждый из них постоянно чувствовал, что происходит с другим во время разлуки; так и Юдифь знает всегда, что делается с тобой, потому что ее душа — зеркало твоей души. Ступай теперь к ней, Гарольд; ты найдешь у нее Тиру, которую я поручила заботам Хильды… Бедняжка что-то стала худеть в последнее время. Потом зайди опять ко мне, если сможешь, чтобы рассказать о здоровье Тиры.

— Зайду, матушка. Не беспокойся о Тире: Хильда очень опытный лекарь. Позволь поблагодарить тебя, что ты не упрекнула меня за неудачу, за то, что я не в состоянии был сдержать свое слово. Радуюсь, видя твою покорность судьбе!

Гарольду нескоро удалось доехать до римской виллы, потому что все улицы были заполнены людьми, желавшими приветствовать его.

— Теперь нам нечего больше бояться, — говорили они друг другу, — Гарольд вернулся в Англию!

Граф с непокрытой головой медленно продвигался вперед, весело раскланиваясь во все стороны и ласково отвечая на радостные крики народа.

Наконец он выехал из города и уже приближался к вилле, когда вдруг услышал за собой лошадиный топот. Оглянувшись, он убедился, что его догоняет племянник.

— Что тебе нужно, Гакон? — спросил он, сдерживая коня.

— Мне нужно твое общество! — лаконично ответил Гакон.

— Благодарю; но попрошу тебя вернуться к матушке, потому что я желаю ехать один.

— О дядя, не гони меня! Я как чужой в этой Англии, а в доме твоей матушки чувствую себя совершенно одиноким. Я посвятил тебе всю свою жизнь… Отец завещал меня тебе, и я ни на минуту не хочу разлучаться с тобой: будем вместе и в жизни, и в смерти!

Страшно сделалось Гарольду от этих слов. Первоначальная нежность к племяннику улетучилась от мысли, что именно он подбил его дать страшную клятву. Потом он опять начал думать, что несправедливо сердиться за совет, без которого его ожидала самая печальная участь.

— Принимаю твою привязанность и любовь, Гакон, — ответил он как можно мягче. — Поезжай вместе со мной, только не взыщи, если я буду молчалив: уста невольно смыкаются, когда на душе невесело.

— Знаю… Я сам не люблю болтать о пустяках. Есть три вещи, которые всегда молчат: раздумье, судьба и могила.

Разговор прекратился, и каждый из всадников погрузился в свои мысли. Наступали сумерки; воздух стал особенно благоуханным, везде слышалось пение птиц.

Гарольд постоянно подъезжал к вилле со стороны холма, который был тесно связан с его воспоминаниями. Когда Гакон увидел перед собой древние развалины, то произнес вполголоса:

— Все по-прежнему: холм, могилы, руны…

— Разве ты был здесь раньше? — спросил Гарольд.

— Да, батюшка возил меня маленького к Хильде; перед своим отъездом я сам пришел сюда… И тут, у этого камня, великая пророчица севера предсказала мне мою судьбу.

«Ага! И ты поддался ее влиянию», — подумал Гарольд и произнес вслух:

— Что же она предрекла тебе?

— Что моя жизнь тесно связана с твоей, что я избавлю тебя от большой опасности и разделю с тобой другую, которая будет страшнее первой.

— О юноша! Все эти предсказания могут только предупредить об угрожающей опасности, но не в силах предотвратить ее. Чаще всего они лживы, и им не следует доверяться ни одному разумному человеку… Полагайся только на Бога и себя, тогда ты никогда не ошибешься!

Гарольд с усилием подавил вздох, соскочил с коня и взошел на холм. Достигнув вершины, он остановился и удержал последовавшего за ним Гакона.

Возле развалин сидела прелестная невеста Гарольда, рядом с очень молодой девушкой, смотревшей задумчиво ей в глаза.

В последней Гакон узнал Тиру, хоть он видел ее всего один раз — в день своего отъезда: лицо ее с тех пор очень мало изменилось, стало только бледнее и серьезнее.

Юдифь пела о жизни, смерти и возрождении бессмертного Феникса.

Дослушав песню до конца, Тира сказала:

— Ах, Юдифь, кто бы испугался костра Феникса, если бы знал, что из огня возникнет новая жизнь?!

— Но Феникс снова увидел все, что ему было близко… Он полетел над полями и лугами, которые были ему, вероятно, дороги… Разве и мы опять увидим все дорогие нам места, Юдифь?

— Как бы ни было нам дорого какое-нибудь место, оно теряет для нас всю свою прелесть, когда мы не видим любимых рядом с нами, — возразила Юдифь. — Если мы встретимся с ними в нашей загробной жизни, мы не станем, конечно, сожалеть о земле.

Гарольд не мог больше удержаться от сильного желания прижать Юдифь к своей груди: он быстрым прыжком очутился возле девушки и с радостным восклицанием крепко обнял ее.

— Я знала, что ты придешь сегодня вечером, Гарольд, — прошептала Юдифь.

Глава III

Когда Гарольд, взяв Юдифь под руку, отошел с ней в сторону, чтобы рассказать, что он пережил в Нормандии, и выслушать ее кроткие утешения, Гакон подсел к Тире. Они невольно симпатизировали друг другу, потому что оба были печальны и задумчивы не по годам. И странное дело, эти молодые люди начали говорить о смерти и ее атрибутах: саване, мертвецах и страшных привидениях.

Говорили они и о том, как трудно, должно быть, душе расставаться с телом в молодости, когда весь мир кажется таким прекрасным и еще так много желаний! Они представляли себе, какой тоскливый взгляд бросает умирающий на окружающих; они упомянули и о страданиях души, против воли покидающей тело, отправляясь в иной мир. Наконец оба замолчали. Потом Гакон сказал:

— Ты, милая тетушка, совершенно напрасно думаешь о смерти: ты окружена любящими людьми, жизнь тебе улыбается!

Но Тира печально покачала головой.

— Ошибаешься, Гакон, — возразила она. — Вчера Хильда ворожила, приготовляя лекарство от моей жгучей боли в груди, и я видела, как ее лицо стало таким зловещим, что я сразу все поняла: с этой минуты я приговорена к смерти. Когда ты тихо подошел ко мне, и я взглянула в твои печальные глаза, то мне показалось, будто я вижу вестника смерти. Но ты, Гакон, здоров и силен: ты долго будешь жить… Давай же говорить только о жизни!

Гакон наклонился и поцеловал бледный лоб Тиры.

— Поцелуй и ты меня, Тира, — прошептал он.

Молодая девушка исполнила его желание, и оба молча начали смотреть на небо, на котором одна за одной стали зажигаться звезды.

Скоро вернулся Гарольд со своей невестой, которая сумела успокоить его, что было заметно по его безмятежной и веселой улыбке.

Внезапно Юдифь вздрогнула, увидев Гакона.

— Виноват, Гакон, я забыл представить тебя моей невесте, — проговорил Гарольд, — это сын моего брата, Свена, Юдифь. Ты, кажется, не встречалась с ним ни разу в жизни.

— О нет, я его видела, — прошептала Юдифь.

— Но когда же и где?

«Во сне», — хотела ответить она, но одумалась.

Гакон поклонился Юдифи, а Гарольд обратился с приветствием к своей сестре, которую он должен был отослать к норманнам, если вдруг захотел бы исполнить свой договор с Вильгельмом.

— Обними, меня, Гарольд, и укутай своим плащом: мне холодно, — жалобно прошептала Тира.

Гарольд прижал ее к себе и тревожно посмотрел на ее исхудалое лицо. Он сразу же повел ее в дом, а его невеста следовала за ним в сопровождении Гакона.

— Дома ли Хильда? — спросил Гакон.

— Нет, сразу после обеда она ушла в лес, — неохотно ответила Юдифь: близость Гакона производила на нее тяжелое впечатление.

— Знаешь что, Гарольд, — обратился молодой человек к графу, — я сейчас пойду к твоему дому, чтобы предупредить сеорлов о твоем прибытии.

— Не нужно, — возразил Гарольд. — Я хочу дождаться Хильду и приду домой только поздно ночью… Я уж отдал приказания Сексвольфу. С восходом солнца мы с тобой отправимся в Лондон, чтобы оттуда выступить против бунтовщиков.

— Хорошо… Прощай, благородная Юдифь! Прощай и ты, милая тетушка… Поцелуй меня еще раз, в залог новой встречи!

Тира обняла его и шепнула:

— Да, но только в могиле, Гакон!

Молодой человек запахнул плащ и задумчиво направился к холму. Дойдя до могилы рыцаря, он остановился.

Стало совершенно темно и наступила зловещая тишина, когда вдруг Гакон услышал чей-то ясный голос:

— Что ищет юность у безмолвных могил?

Ничто никогда не могло поразить Гакона. В его самообладании было что-то ужасное, если принять в расчет его молодые годы.

Он ответил, не оборачиваясь:

— Почему ты называешь мертвецов молчаливыми, Хильда?

Пророчица положила руку ему на плечо и взглянула в лицо.

— Ты прав, сын Свена, — ответила она. — Абсолютного молчания нет нигде, и душе никогда нет покоя… Так ты вернулся на родину, Гакон?

— Вернулся, но я и сам не знаю зачем… Я был еще беспечным ребенком, когда ты предсказала моему отцу, что я рожден на горе и что самый славный час моей жизни будет и последним для меня. С тех пор моя радость исчезла навсегда!

— Но ты тогда был еще таким маленьким, что я удивляюсь, как ты мог принять во внимание мои слова… Я как будто вижу тебя играющим с соколом твоего отца, в тот день, когда он узнал от меня о твоей судьбе.

— О Хильда, да разве только что вспаханная земля неохотно принимает брошенное в нее семя? Так и молодая душа не пропускает первых жизненных уроков… С тех пор ночь сделалась моей подругой, а мысль о смерти постоянной спутницей… Помнишь ли ты, как я накануне своего отъезда ушел тайком из дома Гарольда и прибежал к тебе? Я тогда сказал, что только любовь к Гарольду дает мне силы с твердостью перенести то, что все мои родные, кроме него, смотрят на меня, как на сына убийцы и изгнанника… Я еще добавил тогда, что эта привязанность, как мне кажется, имеет зловещий характер… Тут ты, Хильда, прижала меня к себе, поцеловала холодным поцелуем и здесь же, у этой могилы, утешила своим предсказанием… Ты пела перед огнем, на который брызгала водой, и из слов твоей песни я узнал, что мне суждено будет освободить Гарольда, гордость и надежду нашего семейства, из западни и что с той минуты жизнь моя будет неразрывно связана с его жизнью… Это ободрило меня, и я спросил, буду ли я жить так долго, чтобы успеть обелить имя моего отца? Ты взмахнула своим волшебным посохом, пламя высоко взвилось, и мне был дан ответ: «Как только ты выйдешь из юности, жизнь твоя разгорится ярким пламенем и потом угаснет навсегда.» Так я узнал, что проклятие вечно будет тяготеть надо мной… Я вернулся на родину, чтобы совершить славный подвиг и потом умереть, не успев насладиться его плодами. Но я тем не менее, — продолжал с увлечением юноша, — утешаюсь мыслью, что судьба такого человека, как Гарольд, неразрывна с моей и что горный ручей и быстрый поток потекут вместе в вечность!

— Ну, этого я не знаю, — сказала Хильда побледневшими губами, — сколько я ни спрашивала о судьбе Гарольда, его конца я не смогла узнать. Звезды мне сказали, что его величие и слава будут оспариваться могуществом сильного соперника, но Гарольд будет брать верх над врагом, пока с ним пребудет его ангел-хранитель, принявший образ чистой, непорочной Юдифи… Ну а ты, Гакон…

Пророчица замолкла и опустила покрывало.

— Что же я? — спросил Гакон, подходя к ней поближе.

— Прочь отсюда, сын Свена! Ты попираешь могилу великого рыцаря! — воскликнула гневно Хильда и быстро пошла к дому.

Гакон задумчиво посмотрел ей вслед. Он видел, как навстречу Хильде выскочили собаки, и она вошла в свой дом. Гакон спустился с холма и направился к своей лошади, которая паслась на лугу.

«И какого же ответа мог я ожидать от нее? — думал он про себя. — Любовь и честолюбие для меня только пустой звук. Мне суждено любить только Гарольда, жить только для него. Между нами таинственная, неразрывная связь; весь вопрос только в том, куда выбросят нас волны жизни.»

Глава IV

— Повторяю тебе, Хильда, — говорил граф нетерпеливо, — что я верю теперь только в Господа Бога… Твоя наука не предохранила меня от опасности, не помогла победить грех… Может быть… Но нет, я не хочу больше испытывать твое искусство, не хочу ломать голову над неразрешимыми загадками. Я не буду теперь доверять ни одному предсказанию, ни одному твоему предостережению. Пусть душа моя уповает только на Господа.

— Ты идешь своей дорогой; сойти с нее нельзя. Быть может, еще одумаешься, — ответила Хильда угрюмо.

— Видит Бог, — продолжал Гарольд, — что я обременил свою совесть грехом только во имя родины, а не для моего спасения! Я буду считать себя оправданным, если Англия не отвергнет моих услуг. Отступаюсь от своих честолюбивых замыслов, от всех стремлений… Трон уже не имеет для меня никакого значения, я живу только для Юдифи…

— Ты не имеешь права, даже и для Юдифи, забыть свой долг и судьбу, которая предназначена небом! — воскликнула Юдифь, подходя к жениху.

В глазах графа заблестели слезы.

— О Хильда, — сказал он. — Вот единственная волшебница, предсказания которой я готов признать! Пусть она будет моим оракулом; ее я буду слушаться.

На следующее утро Гарольд вернулся, в сопровождении Гакона и слуг, в столицу. Доехав до южного предместья, граф повернул налево, к дому одного из своих вассалов, бывшего сеорла. Оставив у него лошадей, он сел с Гаконом в лодку, которая перевезла их к старинной крепости, служившей во время римского господства главным укреплением города.

Это здание представляло собой смесь различных стилей: римского, саксонского и датского. Оно было вновь отстроено Канутом Великим, который жил в нем, а из верхнего окна крепости сбросили в реку Эдрика Стреона, предка Годвина.

— Куда это мы едем? — спросил Гакон.

— К молодому Этелингу, законному наследнику саксонского престола, — спокойно ответил Гарольд. — Он живет в этом дворце.

— В Нормандии говорят, что этот мальчик слабоумен, дядя.

— Вздор! Да ты сейчас сам убедишься в этом.

После непродолжительной паузы Гакон опять спросил:

— Мне кажется, что я угадал твои намерения, дядя: не поступаешь ли ты необдуманно?

— Я следую совету Юдифи, — ответил Гарольд с волнением, — хотя я и могу потерять из-за этого всякую надежду на брак с моей возлюбленной.

— Так ты готов пожертвовать даже своей невестой во имя родины?

— Да, готов, с тех пор, как согрешил, — смиренно произнес граф.

Лодка остановилась у берега, и дядя с племянником поспешили выйти. Пройдя римскую арку, они очутились во дворе, где находились саксонские постройки, уже пришедшие в ветхость, так как Эдуард не обращал на них никакого внимания. Затем поднялись по наружной лестнице и вошли через низенькую, узкую дверь в коридор, где стояли двое телохранителей в голубых ливреях и с датскими секирами и пятеро немецких слуг, привезенных покойным Этелингом из Австрии. Один из последних ввел новоприбывших в неказистую приемную, в которой Гарольд, к величайшему своему удивлению, увидел Альреда и трех саксонских танов.

Альред со слабой улыбкой приблизился к Гарольду.

— Надеюсь, что я не ошибся, предположив, что ты явился сюда с теми же намерениями, с каким прибыли я и эти благородные таны, — произнес он.

— Какие же у вас намерения? — спросил Гарольд.

— Мы желаем убедиться, достоин ли молодой принц быть наследником Эдуарда Исповедника.

— Ты угадал: я приехал с этой же целью. Буду смотреть твоими глазами, слушать твоими ушами, судить твоим суждением, — громко сказал Гарольд.

Таны, принадлежавшие к партии, враждебной Годвину, обменялись беспокойными взглядами при виде Гарольда, но теперь их лица заметно посветлели.

Граф представил им своего племянника, который своей серьезной наружностью произвел на них весьма выгодное впечатление; один Альред вздыхал, замечая в его лице сходство со Свеном.

Начался разговор о плохом здоровье короля, о мятеже и о необходимости выбрать подходящего наследника, который был бы способен взяться за бразды правления государством. Гарольд ничем не выдал своих заветных надежд, а держал себя так, будто он никогда и не думал о престоле.

Прошло уж немало времени, и благородные таны начали заметно хмуриться: им не нравилось, что принц заставляет их так долго ждать в приемной. Наконец появился слуга и на немецком языке, который хоть и понятен саксу, но звучит чрезвычайно странно, пригласил ожидавших следовать за ним.

Принц, мальчик лет четырнадцати, казавшийся, однако, еще меньше, находился в большой комнате, обставленной во вкусе Канута, и занимался набивкой птичьего чучела, которое должно было служить приманкой молодому соколу, сидевшему возле своего господина. Это занятие составляло существенную часть саксонского воспитания, и таны благосклонно улыбнулись при его виде.

На другом конце комнаты за столом, заваленным книгами и письменными принадлежностями, сидел норманнский духовник. Это был наставник принца, назначенный Эдуардом учить наследника норманнскому языку, а на полу было разбросано множество игрушек, которыми забавлялись братья и сестры Эдгара; одна маленькая принцесса Маргарита занималась вышиванием.

Когда Альред почтительно хотел приблизиться к Этелингу, чтобы благословить его, мальчик закричал на едва понятном языке, смеси немецкого с норманнским:

— Эй, ты, не подходи близко! Ты испугаешь моего сокола. Ну, посмотри, что ты сделал; раздавил мои прекрасные игрушки, присланные мне герцогом Норманнским через доброго тана Вильгельма… Да ты, видно, ослеп!

— Сын мой, — ответил ласково Альред. — Эти игрушки могут забавлять только детей, а принцы раньше других выходят из детства… Оставь свои игрушки и сокола и поздоровайся с этими благородными танами, если ты можешь говорить с ними по-саксонски.

— Я не хочу разговаривать языком черни! Не хочу разговаривать по-саксонски! Я знаю его настолько, чтобы выругать няню или сеорла. Король Эдуард велел мне учить вовсе не саксонский, а норманнский, и мой учитель, Годфруа, говорит, что герцог Вильгельм сделает меня рыцарем, когда я хорошо научусь говорить на его языке… Сегодня я не желаю больше учиться.

Принц сердито отвернулся, а таны обменялись взглядами негодования и оскорбленной гордости. Гарольд сделал над собой усилие и произнес с веселой улыбкой:

— Эдгар Этелинг, ты уж не такой маленький, чтобы не понять обязанности великих мира сего — жить для других. Неужели ты не гордишься при мысли, что можешь посвятить всю свою жизнь нашей прекрасной стране, благородные представители которой пришли к тебе, и говорить на языке Альфреда Великого.

— Альфреда Великого?! — повторил мальчик, надувшись. — Как мне надоели этим Альфредом! Меня мучают им каждый день… Если я Этелинг, то люди должны служить мне, а вовсе не я им, и если вы еще будете ругать меня, то я убегу в Руан, к герцогу Вильгельму, который, как говорит Годфруа, никогда не станет читать мне наставлений!

С этими словами принц швырнул свое чучело в угол и бросился отнимать игрушки у своих сестер.

Серьезная Маргарита встала, подошла к брату и сказала ему чисто по-саксонски.

— Стыдись, Эдгар! Если ты не будешь вести себя лучше, то я назову тебя подкидышем.

Когда это слово, оскорбительнее которого нет в саксонском языке и которое даже сеорлы считают самым ужасным ругательством, слетело с уст Маргариты, таны поспешили подойти к принцу, ожидая, что он выйдет из себя, и желая быть посредниками между ним и смелой принцессой.

— Называй меня, дура, как хочешь, — равнодушно ответил Эдгар. — Я не сакс, чтобы обращать внимание на подобные выражения.

— Довольно! — воскликнул с озлоблением один из танов, покручивая усы. — Кто позволяет называть себя подкидышем, тот никогда не будет саксонским королем!

— Да я вовсе и не желаю быть королем — да будет это известно тебе, грубияну с отвратительными усами! Я хочу быть рыцарем и носить шпоры! Убирайся отсюда!

— Уходим, сын мой, — произнес печально Альред.

Старик медленным, нерешительным шагом направился к двери: на пороге он остановился и оглянулся. Принц делал ему безобразные гримасы, между тем как Годфруа ехидно улыбался. Альред покачал головой и вышел из комнаты; таны последовали за ним.

— Прекрасный вождь для наших воинов! — воскликнул один из танов. — Достойный король для саксов, нечего сказать! Почтенный Альред! Мы больше не желаем слышать об Этелинге!

— Да я и не буду больше говорить о нем, — сказал Альред.

— Всему виной неправильное воспитание под руководством норманнов и немцев, — заметил Гарольд. — Мальчик только избалован, и мы могли бы исправить его.

— Ну, еще неизвестно — удастся ли нам исправить его, — возразил Альред. — Нам некогда заниматься воспитанием кого бы то ни было, потому что престол скоро останется без короля!

— Но кто же сможет спасти Англию от когтей норманнского герцога, который уж давно поглядывает на нее взглядом кровожадного тигра? — внезапно спросил Гакон. — Кто же сможет это, если не Этелинг?

— Да! Кто в силах сделать это? — повторил Альред со вздохом.

— Кто?! — воскликнули таны хором. — Да кто же, если не мудрейший, храбрейший, достойнейший из всех нас?.. Выйди вперед, граф Гарольд, мы признаем в тебе своего господина!

Таны вышли из дворца, не дождавшись ответа изумленного графа.

Глава V

Вокруг Нортгемптона были расположены войска Моркара, состоявшие из воинов Нортумбрии.

В лагере вдруг раздалась команда: «К оружию!», которая заставила молодого графа Моркара выскочить из своей палатки и узнать причину тревоги.

— Вы с ума сошли, — сказал он воинам, — если в этом направлении ждете неприятеля: ведь вы смотрите в сторону Мерции, а оттуда может явиться только мой брат Эдвин с подкреплением.

Слова Моркара передались всем воинам, которые от радости громко закричали.

Когда исчезло пыльное облако, закрывавшее прибывших, можно было увидеть, как от отряда отделились два всадника и галопом поскакали вперед. За ними ехали еще двое: один со знаменем Мерция, другой — с североваллийским. Голова одного из них была непокрыта, и нортумбрийцы сразу же узнали в нем Эдвина Ласкового, брата Моркара. Последний выбежал ему навстречу, и братья обнялись при радостных восклицаниях обеих армий.

— Представляю тебе, дорогой Моркар, нашего племянника Карадока, сына Гриффита Отважного, — сказал Эдвин, показывая на своего спутника.

Моркар протянул Карадоку руку и поцеловал в лоб. Карадок был еще очень молод, но уже успел отличиться в опустошении саксонских земель. Кроме того, он даже предал огню одно из укреплений Гарольда.

Между тем с противоположной стороны приближалось другое войско; лучи солнца играли на его блестящих щитах и шлемах так, что глазам было больно смотреть, слышались звуки труб… Мятежники с напряженным вниманием следили за приближающимся огненным морем, пока не рассмотрели знамен: одно из них принадлежало королю Эдуарду, а другое — Гарольду.

Тогда вожди удалились и начали совещаться. Молодые графы вынуждены были согласиться с мнением старых вождей, которые решили отправить к Гарольду послов с предложением мира.

— Граф, — сказал Гамель Бьерн, глава восстания, — человек справедливый, который скорее пожертвует своей собственной жизнью, чем кровью англичан: он рассудит нас по справедливости.

— Неужели ты думаешь, что он пойдет против брата?! — воскликнул Эдвин.

— Да, и против брата, как только мы объясним ему суть дела, — ответил Гамель Бьерн невозмутимо.

Остальные подтвердили его слова наклоном головы. Глаза Карадока яростно горели, но он молчал, играя золотым обручем.

Авангард королевского войска прошел почти мимо лагеря, и лазутчики сообщили Моркару, что они видели Гарольда в первых рядах войска, без панциря. Это обстоятельство было сочтено вождями восставших хорошим предзнаменованием, и двадцать благороднейших танов Нортумбрии отправились, в качестве послов, к неприятелю.

Рядом с Гарольдом гарцевал на породистом коне Тостиг, лицо которого было полностью закрыто забралом. Он по пути присоединился к брату с пятью или шестью десятками вооруженных сеорлов: больше он уж не мог отыскать. Казалось, будто братья не ладили друг с другом: лицо Гарольда пылало, и голос зазвучал резко и холодно, когда он произнес:

— Брани меня, как хочешь, Тостиг, но не могу же я, как хищный зверь, напасть на своих земляков, даже не переговорив с ними по мудрому обычаю наших предков.

— Черт возьми! — воскликнул Тостиг. — Да ведь это просто срам и позор — договариваться с бунтовщиками и разбойниками!.. С какой же целью двинулся ты тогда против них? Я думал, что ты хочешь смирить, проучить их.

— Нет, творить правосудие. Я преследую только эту цель.

Тостиг не успел ответить, потому что к ним приблизились нортумбрийские послы под предводительством старейшего из танов.

— Клянусь кровавым рыцарским мечом, к нам подходят изменники, Гамель Бьерн и Глонейон! — воскликнул Тостиг. — Ты, конечно, не будешь их слушать? А если все-таки сделаешь это, то уйду я. Подобным наглецам я отвечаю только ударом секиры.

— Тостиг, Тостиг, ведь это самые знаменитые вожди твоего графства! Будь же благоразумнее: прикажи отпереть городские ворота, я намерен выслушать послов в городе.

— Берегись, если ты решишь дело не в пользу брата! — прошипел Тостиг и поскакал к воротам Нортгемптона.

В городе Гарольд соскочил с коня, встал под знаменем короля и собрал вокруг себя знатнейших вождей. Нортумбрийцы почтительно подошли к нему.

Первым заговорил Гамель Бьерн. Хотя Гарольд заранее был уверен, что Тостиг сам подал повод к восстанию, но рассказ Гамеля Бьерна превзошел все его ожидания: Тостиг не только собирал противозаконную дань, но и совершал возмутительные убийства. Он пригласил к себе в гости некоторых высокородных танов, которые выступали против его требований, и велел своим слугам заколоть их.

Его злодеяния были настолько страшны, что кровь стыла в жилах Гарольда, когда ему рассказали о них.

— Можешь ли ты теперь осудить нас за то, что чаша нашего терпения переполнилась? — спросил Гамель Бьерн, окончив свою речь. — Сначала взбунтовались только двести человек, но потом к нам присоединился весь народ. Даже в других графствах нашлись сочувствующие: друзья стекаются к нам отовсюду. Прими к сведению, что тебе придется вступить в бой с половиной Англии, а не с горстью мятежников, как ты предполагал.

— Но вы, таны, — начал Гарольд, — уже выступили не только против вашего графа, Тостига, а угрожаете королю и закону. Несите ваши жалобы государю и Витану; предоставьте им рассудить вас с графом и будьте уверены, что виновного накажут, правого же оправдают.

— Так как ты, благородный граф, вернулся к нам, то мы готовы предстать перед королем и Витаном, — выразительно ответил Гамель Бьерн. — Пока же тебя не было, мы могли надеяться только на себя.

— Я благодарен вам за ваше доверие ко мне, — произнес растроганный Гарольд, — но должен заметить, что вы несправедливо относитесь к королю и Витану, если сомневаетесь в их беспристрастности. Вы думали, что доказали вину Тостига, если взялись за оружие, но этого мало. Я верю, что граф Тостиг превысил свою власть и нарушил ваши права, верю, что он слишком увлекся, но вы не должны забывать, что едва ли вам найти другого вождя, который обладал бы таким бесстрашным сердцем и такой твердой рукой, как Тостиг, и был бы способен защитить вас от страшных набегов викингов. Он сын датчанки, помните это и простите его, как одноплеменника. Если вы опять признаете его в качестве вашего графа, то я, Гарольд, ручаюсь его именем, что он никогда не будет нарушать ваших законов.

— Лучше и не говори об этом! — воскликнули все таны. — Мы люди свободные и не хотим иметь своевольных вождей. Наша свобода для нас дороже жизни!

Гарольд понял по лицам своих танов, что они одобряют эти слова и что ему, как он ни любим и уважаем, трудно было бы принудить их поднять оружие на своих земляков, которых они, вдобавок, считали правыми.

Но от Тостига можно было ожидать всего, если Гарольд восстановил бы его против себя; вследствие этого он попросил вождей прийти к нему через несколько дней, чтобы за это время он мог обдумать все их требования.

Невозможно описать, как разгневался Тостиг, когда Гарольд повторил ему все обвинения и предложил оправдаться.

Строптивый граф считал нужным оправдываться не словами, а исключительно оружием, придерживаясь убеждения, что сильный никогда не бывает виноват.

Гарольд, не желая быть единственным судьей, уговорил его передать свое дело на суд танов, находившихся под знаменем короля.

Тостиг явился перед этим собранием, разряженным как женщина; в красной бархатной мантии, вышитой золотом, завитым, надушенным.

Внешний вид имел такое большое значение в то время, что судьи при виде прекрасного, статного обвиняемого, готовы были забыть половину его возмутительных дел. Но как только он заговорил, то мгновенно восстановил против себя всех своей наглостью и грубостью. И чем больше он говорил, тем становился нахальнее, так что таны, выведенные наконец из терпения, не пожелали дослушать до конца.

— Довольно! — воскликнул Вебба. — Из твоей речи видно, что ни король, ни Витан не в праве вернуть тебе прежнюю власть. Замолчи ради Бога! Не рассказывай больше о своих злодействах! Они так отвратительны, что мы сами прогнали бы тебя, если бы нортумбрийцы не догадались сделать это раньше нас!

— Возьми свое золото, корабли и ступай во Фландрию, к графу Балдуину, — сказал Торольд, могущественный англодатчанин из Линкольншира. — Здесь даже имя Гарольда не будет в состоянии спасти тебя.

Тостиг окинул взглядом блестящее собрание, но увидел лишь одно негодование.

— Это все твои холопы, Гарольд! — процедил он сквозь зубы и, резко повернувшись, гордо вышел из залы.

Вечером того же дня он поскакал к Эдуарду, чтобы просить его защиты.

На следующее утро Гарольд снова принял нортумбрийских вождей, которые согласились ждать решения короля и Витана; до тех пор оба войска должны были остаться в боевой готовности. Король же благодаря Альреду прибыл в Оксфорд, куда к нему немедленно отправился Гарольд.

Глава VI

Витан был созван в короткое время, и на него явились Моркар и Эдвин; Карадок, предвидя, что дело не дойдет до кровопролития, с досадой отправился обратно в Валлис.

На этот раз собрание было гораздо многочисленнее, чем во время суда над Свеном, потому что дело было предано широкой огласке, из-за важности предмета: дело шло не только о Тостиге и восставших против него подданных, но и о будущем наследнике престола.

Понятно, что думали только о Гарольде. Король, очевидно, был близок к смерти, а с ним прекращался род Сердика, так как об Эдгаре Этелинге не могло быть и речи. Беспорядки, происходившие в государстве, старые, почти забытые предсказания и предчувствия Эдуарда, что Англии грозит великая опасность, слухи о происках Вильгельма Норманнского, подтвержденные Гаконом, — одним словом, все указывало на необходимость выбора самого опытного полководца и государственного деятеля, а им был, разумеется, только Гарольд.

Больше всех других стояли за Гарольда жители Эссекса и Кента, которые были ядром всего английского населения и имели одинаковое влияние с англо-датчанами; кроме того, его избрания желали таны западной Англии, Кембриджа, Хантингдона, Норфолка, вся просвещенная часть Лондона, торговцы и главное войско.

Многие забыли свою ненависть к роду Годвина, потому что Гарольд, во время своих многочисленных походов, ни разу не отбирал ничего из земель, как делал даже Леофрик; против него были только приверженцы Моркара и Эдвина. Эта партия была тоже велика: к ней принадлежали все, кто чтил память Леофрика и Сиварда: таны Нортумбрии, Мерции, Валлиса, часть населения восточной Англии. Но в конце концов оказалось, что даже эта партия готова присоединиться к Гарольду, она только ждала поощрения с его стороны.

Гарольд решился не высказываться в деле Тостига; с одной стороны, это значило бы поощрять насилие и своеволие, но и против Тостига ему не хотелось высказываться, тем более, что ему было неприятно видеть, как Нортумбрия переходит в руки его соперников.

Баловню судьбы не нужно совершать почти никаких усилий для достижения цели: как только плод созреет, то сам упадет к его ногам. Так и Гарольду корона была предназначена судьбой, и он получил ее, не добиваясь.

Тостиг, поселившийся отдельно от Гарольда, в крепости около оксфордских ворот, очень мало заботился о примирении с врагами и о приобретении новых друзей; он целиком надеялся на заступничество Эдуарда, который не любил семейство Альгара. Хитрый Тостиг постарался уверить короля, что он унизится, если решит дело в пользу мятежников.

До открытия Витана оставалось всего три дня. Гарольд сидел у окна и смотрел на улицу, где сновали взад и вперед таны, монахи и студенты, так как, по распоряжению Эдуарда, был снова открыт Оксфордский университет, закрытый Канутом. Вдруг вошел Гакон с сообщением, что Гарольда желают видеть достойные таны и Альред.

— Знаешь, что привело их ко мне? — спросил Гарольд.

Юноша побледнел больше обыкновенного и произнес почти шепотом:

— Исполняется предсказание Хильды.

Граф вздрогнул, и глаза его радостно вспыхнули, но он овладел собой и попросил Гакона ввести к нему посетителей.

Они вошли попарно; их было так много, что обширная приемная едва смогла вместить всех. Гарольд узнал в них важнейших сановников и удивлялся, замечая, что рядом с преданными друзьями шли люди, которые прежде относились к нему враждебно. Все остановились перед возвышением, на котором стоял Гарольд, и Альред отклонил его предложение подняться к нему.

Достойный старец с глубоким чувством произнес речь; в ней он описал бедственное положение страны, близкую кончину Эдуарда, вместе с которым прекращалась линия Сердика, откровенно признался, что имел намерение повлиять на Витан в пользу Эдгара Этелинга, несмотря на его несовершеннолетие, но что теперь это намерение оставлено им с всеобщего одобрения.

— А потому, — продолжал он, — все, кого ты сейчас видишь перед собой, граф, явились к тебе после серьезного совещания. Мы предлагаем свои услуги, чтобы возвести тебя после смерти Эдуарда на трон и утвердить так, будто ты происходишь по прямой линии от Сердика. Мы знаем, что ты вполне достоин править Англией, что ты сохранишь ее законы в неприкосновенности и защитишь от всех врагов… Моими устами говорит весь народ.

Гарольд слушал, наклонив голову, и его волнение можно было заметить только по сильно вздымающейся под бархатной мантией груди. Когда возгласы одобрения после речи Альреда умолкли, граф поднял голову и сказал:

— Достойнейший Альред и вы, таны и собратья по оружию! Если бы вы могли заглянуть в мое сердце, то увидели бы, что в нем не радость честолюбивого человека, достигшего исполнения своих желаний, а искренняя благодарность за вашу любовь и доверие и, кроме того, опасение, что я, быть может, недостоин назваться вашим королем. Не думайте, что я не завидовал тому, кто будет править этой прекрасной страной; мне просто нужно, перед тем, как я дам вам окончательный ответ, обдумать хорошенько ваше предложение, чтобы узнать, в силах ли я буду выдержать возлагаемую на меня ответственность. У меня есть кое-что на душе, что я могу рассказать лишь самым избранным из вас; надеюсь, что они не откажутся дать мне совет, которому я обещаю следовать, — скажут ли они мне, что я должен возложить на себя тяжесть короны или же решат избрать другого, на кого я им укажу и буду служить ему верой и правдой, как служил Эдуарду Исповеднику.

В кротких глазах Альреда, обращенных на графа, выразилось участие и одобрение.

— Ты избрал верный путь, — проговорил он, — мы сейчас же удалимся, чтобы выбрать тех, кому ты сможешь открыться.

Собрание вышло из комнаты.

— Неужели ты хочешь рассказать о клятве, данной Вильгельму Норманнскому, дядя? — спросил Гакон.

— Да, это так, — ответил сухо Гарольд.

Гакон хотел было отговорить его от этого намерения, но граф решительно произнес:

— Если я обманул, против воли, норманнов, то не хочу обманывать англичан… Оставь меня, Гакон; твое присутствие действует на меня, как предсказания Хильды, оно путает мои ясные мысли… Иди, дорогой… Я не виню тебя; во всем виновата лишь моя фантазия. Фантазия человека, невольно поддавшегося глупому суеверию… Позови ко мне Гурта; он мне нужнее всех в эту трудную минуту, переломного момента в моей судьбе.

Гакон молча удалился, и через несколько минут в комнату вошел Гурт. Немного погодя вернулся Альред с шестью старшими танами, отличавшимися умом, знаниями и опытом.

— Подойди, Гурт, поближе ко мне, — шепнул Гарольд. — Мое признание нелегко! Одна твоя близость поддерживает мое мужество.

Он положил руку на плечо брата и красноречиво рассказал танам, слушавшим его с величайшим вниманием, все, что произошло с ним в Нормандии.

Различными были чувства, вызванные словами Гарольда в слушателях, но преобладал испуг.

Для танов сама ложная клятва как таковая не имела большого значения; большая ошибка саксонского законодательства состояла в том, что при малейшем поводе человека заставляли произносить такую массу клятв, что они постепенно превратились в привычку. Кроме того клятва, какую произнес граф, постоянно нарушалась всеми мятежными вассалами, и даже сам Вильгельм нарушал ее постоянно и бунтовал против Филиппа Французского.

Танов смущало только то, что подобная клятва была произнесена над костями умерших. Они переглядывались с недоумением, когда Гарольд окончил свой рассказ и с негодованием отнеслись к намерению Вильгельма принудить графа силой изменить отечеству.

— Я облегчил свою совесть перед вами, — продолжал Гарольд, — и объяснил единственную причину, которая удерживала меня от принятия вашего предложения. Достойнейший Альред освободил меня от клятвы, вынужденной у меня хитростью. Буду ли я королем или останусь подданным, я заглажу свою вину добросовестным исполнением своих обязанностей. Теперь вы должны решить: можете ли вы, принимая во внимание то, что вы сейчас узнали, настаивать на своем прежнем намерении сделать меня королем, или вы изберете другого!

Гарольд сошел с возвышения и удалился с Гуртом в соседнюю молельню.

Взгляды танов обратились на Альреда, и он начал объяснять им различие между самой вынужденной клятвой и ее исполнением и доказал, что первое может быть прощено, второе же — никогда. Он сознался при этом, что именно данное обстоятельство и побудило его задуматься над избранием Этелинга, который оказался не способным управлять государством даже в обыкновенное, мирное, время и тем более вряд ли защитит его от вторжения норманнов.

— Если же, — добавил он, — найдется человек, не уступающий Гарольду, то предпочтем его.

— Гарольд незаменим! — воскликнули все таны, и старейший добавил:

— Если Гарольд придумал всю эту историю, чтобы получить трон, то он все рассчитал очень недурно… Мы теперь, уже зная, что Вильгельм имеет на нас зуб, не можем отказаться от того человека, который один в состоянии избавить нас от норманнского ига… Гарольд произнес клятву?.. Кто же из нас не произносил такого рода клятв и потом отказывался от их исполнения, облегчив свою совесть богатым подношением храму? Избирая Гарольда королем, мы не даем ему никакой возможности сдержать свою присягу. Восшествие Гарольда убедит герцога, что король Эдуард не имел права завещать ему трон.

Эта речь окончательно успокоила танов.

Совещание скоро кончилось, и Альред пошел за Гарольдом. Братья горячо молились, и старик умилился, увидав их смирение в ту минуту, когда над их родом уже почти сияла английская корона. По приглашению Альреда они вышли к собранию. Гарольд, выслушав сообщение, что совещание окончилось в его пользу, ответил спокойно:

— Да будет такова ваша воля! Если вы уверены, что я, как король, принесу родине больше пользы, чем оставаясь простым подданным, то я согласен принять на себя эту тяжелую обязанность. Так как вы теперь знаете мою тайну, то прошу вас навсегда остаться моими поверенными; одному мне не под силу будет нести всю ответственность, и я постоянно буду советоваться с вами; итак, я принимаю предлагаемую мне честь.

Таны пожали Гарольду руку и согласились стать его советниками.

— Теперь необходимо прекратить распри, происходящие в нашем государстве, — сказал старый тан. — Надо примириться с Мерцией и Нортумбрией, чтобы вместе быть готовыми встретить норманна, если он вздумает пожаловать к нам. Гарольд поступил умно, отказавшись от вмешательства в дело Тостига, и мы надеемся, что он разрешит нам попытаться восстановить мир и согласие между братьями.

— И ты согласен будешь с нашим решением, какое бы оно ни было? — спросил Альред задумчиво.

— Я буду с ним согласен, если оно послужит на пользу Англии, — искренно ответил граф.

Альред улыбнулся загадочной улыбкой.

Глава VII

Гакон всеми силами старался расположить вождей в пользу Гарольда. Его слушались не только как чрезвычайно умного человека, имевшего особую способность проникать в суть дела, но и как потомка старшего сына Годвина. Он вырос при норманнском дворе, рано освоил все тонкости политики, применяя теперь свои знания на практике. Гакон был уверен, что проживет недолго, что слава, которой должно было закончиться его короткое земное поприще, будет зависеть исключительно от Гарольда. Поэтому он, честолюбивый от природы, употреблял все свое влияние для того, чтобы Гарольд был возведен на престол. Гарольд был единственной привязанностью его мрачной и безотрадной жизни; он жил, чувствовал и мыслил только для него.

Все, кто имел влияние на Гарольда, словно олицетворяли какое-то качество: Юдифь — правду, Гурт — долг, Хильда — поэзию, а Гакон был сама предусмотрительность, так как она проглядывала во всех его действиях. Он устранял все препятствия, встречавшиеся на пути Гарольда, то советуясь с друзьями дяди и Альреда, то ведя переговоры с Эдвином и Моркаром, беседуя с больным королем; он приводил все в равновесие. Особенно совещался он с одной особой, сердце которой сильно билось, когда он посвящал ее в свои планы и цели.

Глава VIII

На другой день после визита танов Гарольд получил письмо от Альдиты. Она жила со своей дочерью при одном из оксфордских храмов, куда и приглашала его приехать. Граф принял приглашение, радуясь случаю отвлечься от своих бесчисленных забот.

Альдита сняла уже траур по Гриффиту, и в своем роскошном наряде показалась Гарольду прекраснее и моложе прежнего. У ее ног сидела дочь, которая в дальнейшем стала одним из предков Стюартов, так как она вышла замуж за Фленса, с которым нас так хорошо познакомил Шекспир в одном из своих гениальных творений. Рядом с ней сидел Гакон.

Как ни горда была Альдита, но при виде Гарольда волнение победило ее самообладание. Мало-помалу она разговорилась с ним, о том, что она пережила в совместной жизни с Гриффитом, замечая при этом, что сожалела о нем только как о короле, потерявшем жизнь при таких ужасных обстоятельствах, а не как о муже. Она слегка коснулась известной распри Тостига с ее братьями и тонко намекнула, что последние добиваются теперь благосклонности Гарольда.

В это время Эдвин и Моркар, как будто невзначай, вошли в комнату и раскланялись с графом, соблюдая, правда, и собственное достоинство, с почтительным видом. Они были настолько деликатны, что ни одним словом не упомянули о Витане, где должен был решиться вопрос: останутся ли они в своих графствах или будут осуждены на изгнание.

Гарольду это очень понравилось, и он проникся к ним еще большей симпатией, когда вспомнил трогательную сцену, происходившую между ним и их дедом Леофриком у трупа Годвина. Он сознался, глядя на их молодые, красивые лица и статные фигуры, услышав их здравые суждения, что нортумбрийцы и мерцийцы избирали себе достойных предводителей. Когда беседа закончилась, Гарольд простился со всеми, и братья пошли провожать его.

— Что же вы не хотите пожать Гарольду руку? — спросил у них Гакон, и губы его нервно подергивались, как будто он силился, но не мог улыбнуться.

— Отчего не хотеть, — ответил Эдвин, младший из братьев, имевший весьма поэтичную натуру, — почему не отдать должное достоинствам соперника, если граф согласится пожать руки людей, которые надеются, что их не доведут до того, чтобы поднимать мятеж против Англии!

Гарольд протянул им руки, что было в то время равносильно прямому уверению в дружбе.

— Ты напрасно заставил меня дать руку Эдвину и Моркару, Гакон, — сказал Гарольд, когда они отошли подальше. — Ты забыл мое отношение к ним?

— Да, но дело уже решено в их пользу, — ответил Гакон, — а тебе необходимо было заключить с ними союз.

Гарольд не отвечал: тон юноши задел его, но потом он подумал, что Гакон вполне мог быть теперь на его месте, если бы преступления Свена не закрыли ему всех путей наверх.

Вечером того же дня к Гарольду явился слуга из римской виллы. Он передал ему два письма, из которых одно было от Хильды, а другое от Юдифи.

«Тебе снова угрожает опасность. Она явится в образе добра, — писала первая. — Берегись зла, которое скрывается под маской дружбы!»

Письмо Юдифи дышало беспредельной любовью к нему и заставило его забыть о предостережении валы. Мысль о том, что он скоро достигнет власти, которая даст ему, наконец, возможность соединиться брачными узами со своей возлюбленной, вытеснила все заботы, и сон графа в эту ночь был преисполнен заманчивыми и светлыми видениями.

На другой день происходило заседание Витана. Прения оказались менее бурными, чем можно было бы ожидать, потому что большинство приняло решение заранее, а факты, свидетельствовавшие против Тостига, были так многочисленны, что мнения на этот счет почти вовсе не разделились и были близки к единодушию. Даже король, на которого Тостиг так надеялся, высказался против него, благодаря стараниям Альреда и Гакона, из которых последний, умевший прекрасно притворяться, повлиял на больного.

Враждебные партии письменно обязались, что не предпримут относительно Тостига крайних мер, а только отнимут у него графское достоинство, не подвергая изгнанию; Эдвина же и Моркара утвердили общим числом голосов в звании графов Мерции и Нортумбрии.

После объявления приговора, которое было встречено всеобщим одобрением, Тостиг покинул со всей своей свитой Оксфорд. Он заехал к Гите за своей высокомерной женой и, после долгих совещаний с матерью, отправился во Фландрию.

Глава IX

Было далеко за полночь. Гурт с Гарольдом вели весьма оживленный разговор, когда к ним вошел Альред. Гарольд при первом же взгляде заметил, что старик пришел к нему по делу.

— Гарольд, — начал Альред, — настал час доказать, что ты действительно намерен принести своей родине ту жертву, которая от тебя потребуется, и готов выслушать советы тех, кто видит в тебе надежду государства.

— Продолжай, отец Альред, — попросил Гарольд, побледневший при этом торжественном вступлении, — я даже готов, если угодно, остаться только подданным и способствовать избранию достойнейшего короля.

— Ты не понял меня, Гарольд: я не требую, чтобы ты отказывался от короны, но чтобы совершенно смирился духом. Витан передал сыновьям Альгара Мерцию и Нортумбрию, и мы теперь можем назвать Англию скорее соединенными графствами, чем монархией; Мерция имеет своего графа и свои обычаи; Нортумбрия — вождя и подчиняется датским законам. Для того, чтобы предупредить междоусобную войну, надо во что бы то ни стало отнять у этих графств возможность нам сопротивляться. Только так мы можем сломить наших внешних врагов. Что будет, если Мерция и Нортумбрия откажутся признать тебя королем? Ведь они заключили союз с Карадоком, сыном Гриффита. Представь себе, что валлийцы спустятся со своих гор, шотландцы выползут из своих болот, а нам нужно будет собрать всю свою силу против норманнов: как тогда быть? Малкольм Шотландский — союзник Тостига; тогда как подданные его симпатизируют Моркару. Мне кажется, что всего этого уже достаточно, чтобы поставить в затруднение стоящего у власти короля, не говоря уж об опасности со стороны норманна.

— Ты говоришь мне правду, но я еще раньше знал, как можно устранить ссоры и распри в государстве, привлечь на свою сторону Моркара и Эдвина, так что последний будет охранять тебя от шотландцев, а первый — от валлийцев. Одним словом: ты должен породниться с этими графами и жениться на их сестре, Альдите.

Гарольд вскочил, дрожащий и бледный от испуга.

— Нет, нет! — воскликнул он. — Я этого не сделаю! Я готов принести любую жертву, только не такую. Я лучше откажусь от короны, чем от сердца, которое так доверилось мне! Я помолвлен с Юдифью, и не могу, не хочу жениться на другой… Эта жертва немыслима!

Альред ожидал отказа со стороны Гарольда, но не такого резкого.

— Сын мой, — сказал он мягко, — все мы говорим в минуту испытания, что готовы принести всякую жертву, только не ту, которую требует от нас долг. Отказаться от короны тебе уже нельзя, так как Англия станет тогда легкой добычей для хищного норманна. От своих же привязанностей ты обязан отречься: Юдифь тебе родня; закон и совесть требуют, чтобы король был образцом для своего народа. Каким образом будешь ты искоренять пороки, если ты сам подашь дурной пример?

Гарольд закрыл лицо.

— Помоги мне, Гурт! — проговорил Альред. — Ты безупречен во всех отношениях и любишь брата: помоги же мне смягчить это сердце, покорное только голосу страсти.

Гурт сделал над собой усилие, чтобы скрыть обуревавшее его волнение, встал на колени возле Гарольда и постарался простыми, сердечными словами убедить его в необходимости этой жертвы. Гарольд сам осознавал, что благо государства и обязанности, которые он возложил на себя, настойчиво требуют от него принести в жертву давнюю любовь, но сердце отвергало все доводы рассудка.

— Невозможно! — бормотал он, пряча лицо. — Она так долго доверяла мне, доверяет еще и теперь… Вся ее молодость прошла в терпеливом ожидании… И я должен теперь от нее отказаться! И отказаться ради другой?! Нет, возьмите обратно эту корону! Возложите ее на сына Этелинга… Мое мужество поддержит его… Только не требуйте от меня невозможного!

Было бы слишком утомительно, если бы мы в точности передали всю эту бурную сцену. Прошла ночь, а Альред с Гуртом все еще уговаривали Гарольда отказаться от своей любви. Предоставляя ему неопровержимые доказательства, они умоляли его, бранили, но он не уступал, он не мог вырвать из своего сердца нежное чувство к своей невесте. Тогда они решили уйти в надежде, что, оставшись наедине с собой, он послушается голоса рассудка. Во дворе их сейчас же встретил Гакон.

— Чем же вы закончили? — волнуясь, спросил Он.

— Человек на этот раз оказался силен телом, но слаб духом! — произнес Альред со вздохом.

— Прости меня, отец мой, — продолжал Гакон, — но сама Юдифь станет твоим союзником в этой трудной борьбе, именно потому, что она искренно привязана к Гарольду. Стоит ей только доказать, что их окончательного разрыва требуют его безопасность, величие и честь, — и она употребит все свое влияние, чтобы побудить его покориться судьбе.

Альред знал безграничную власть честолюбия, но был плохой знаток женского сердца; он ответил Гакону нетерпеливым жестом. Но Гурт, обвенчавшийся недавно с милой и достойной девушкой, совсем иначе отнесся к предложению Гакона.

— Он прав! — сказал Гурт, — и мы не вправе требовать, чтобы Гарольд нарушил, без ведома Юдифи, их взаимный обет; она отказалась от многих блестящих партий и любила его с беспредельной нежностью. Отправимся к Юдифи, а еще лучше, поедем и расскажем обо всем королеве и заранее подчинимся ее верховной воле.

— Идем! — сказал Гакон, увидев неудовольствие на лице старика. — А достойный Альред останется с Гарольдом, чтобы придать ему мужество в победе над этой слабостью.

— Ты рассудил умно, сын мой, — ответил Альред, — говорить об этом деле с королевой приличнее вам, молодым, светским людям, чем мне, дряхлому старику.

— Идем, Гакон, нельзя медлить, — произнес Гурт. — Знаю, что наношу моему любимому брату страшную рану, которая долго еще не заживет… Но он сам учил меня ценить Англию так, как римляне ценили Рим.

Глава X

Взаимная любовь дарит нам спокойное состояние духа, но мы большей частью осознаем это только тогда, когда наше счастье утрачено: пока спокойствие сердца не нарушено разлукой, мы энергичны и деятельны, мы движемся вперед по однажды намеченному пути, упорно идем к цели, поставленной перед нами, и не замечаем, что заставляет нас стремиться к совершенству.

Но стоит дать понять самому трудолюбивому человеку, что он лишился предмета любви, и все, что имело цену в его глазах, теряет для него былое значение. Он очнется от прежних честолюбивых снов и воскликнет с тоской: «Зачем мне слава, когда разбито сердце?»

Так и Гарольд только теперь осознал то значение, которое имела для него любовь Юдифи. Это чистое чувство сделалось для него духовной потребностью, и вот, когда он думал, что одолел все препятствия, от него стали требовать, чтобы он хладнокровно вырвал свою любовь из сердца!

До сих пор он заглушал голос страсти мыслью, что Юдифь скоро станет его женой, разделит с ним трон, но теперь блеск короны померк в его глазах, а долг к родине представлялся грозным чудовищем.

Он сидел наедине с собой, и губы его шептали:

— О лживое порождение ада, побудившее меня предпринять эту несчастную поездку!.. Так вот женщина, которую мне суждено назвать своей! Почему же говорила Хильда, что союз с норманном будет способствовать моему браку!

В открытое окно лилась веселая музыка из различных питейных домов, переполненных беззаботными, довольными людьми. Были слышны и торопливые шаги спешивших домой, к своей семье.

Вот за дверью Гарольда раздались шаги, послышались два голоса: звучный голос Гурта и другой, тихий и нежный.

Граф встрепенулся, и сердце его сильно забилось; почти неслышно дверь отворилась, и на пороге показалась фигура, нерешительно остановившаяся в полумраке. Гарольд, дрожа всем телом, вскочил с кресла и через мгновение у его ног лежала Юдифь.

Она откинула назад покрывало, и он увидел ее лицо, полное неземной красоты и величия.

— О Гарольд! — воскликнула она. — Помнишь, как я однажды сказала тебе: «Юдифь не любила бы тебя так сильно, если бы ты не ставил Англию выше ее?» Но ты забыл мои слова, припомни их теперь! Не думаешь ли ты, что теперь, когда столько лет прожито твоей жизнью, я стала слабее, чем в то время, когда едва понимала, что значат Англия и слава.

— Юдифь, Юдифь, что ты хочешь этим сказать?.. Как ты узнала?.. Кто рассказал тебе… Что привело тебя сюда и заставило говорить против себя?

— Неважно, кто мне сообщил, я знаю все! Что привело меня сюда? Моя любовь, моя душа.

Она встала, схватила его за руку и, глядя ему прямо в лицо, продолжала:

— Я прошу тебя не огорчаться нашей разлуке. Я знаю, сколько в тебе постоянства и нежности, но умоляю тебя побороть себя для блага родины… Гарольд, я сегодня вижу тебя в последний раз, пожму твою руку, и сейчас же уйду, без слез.

— Этого не должно быть! — страстно воскликнул Гарольд. — Ты обманываешь себя в экстазе благородного самоотречения. Когда ты опять придешь в нормальное состояние, то тобой овладеет страшное, невыразимое, бесконечное отчаяние, и сердце твое разобьется, оно не выдержит этого испытания. Мы были помолвлены под открытым небом, у могилы рыцаря, помолвлены по обычаю наших предков — этот союз неразрывен. Если я нужен Англии, то пусть она берет меня с тобой, нашу любовь нельзя втоптать в грязь, даже во имя Англии!

— Ах! — прошептала Юдифь, и ее щеки покрылись смертельной бледностью. — Ты напрасно говоришь мне это, Гарольд. Твоя любовь оградила меня от знакомства со светом, и я долго не имела понятия о строгости гражданских законов. Теперь я убеждена, что наша любовь — это грех, хотя она, может быть, не была им до сих пор.

— Нет, — продолжал он, — в нашей любви нет ничего грешного… Покинуть тебя — грех!.. Молчи, молчи! Мы видим только тяжелый сон. Но очень скоро проснемся! Благородная душа, верное сердце, я не могу, не хочу расставаться с тобой.

— Зато я это сделаю, и скорее лягу в могилу, чем допущу, чтобы ты изменил славе, чести, долгу, родине, отказался от предназначенного судьбой!.. Гарольд, позволь мне остаться достойной тебя до последнего вздоха, и, если мне не суждено быть твоей женой, если это счастье не для меня, то пусть хоть потом скажут, что я была его достойна.

— А известно ли тебе, что от меня требуют не только, чтобы я отказался от тебя, но чтобы еще женился на другой?

— Известно, — ответила Юдифь, и две тяжелые слезинки скатились по ее щекам. — Знаю, что та, которую ты назовешь своей, — не Альдита, а Англия. В лице Альдиты ты должен доказать свою любовь к родине. Мысль, что ты оставляешь Юдифь не ради дочери Альгара, утешает меня и должна примирить тебя с твоей участью.

— Позаимствуй у нее бодрость и силу, — проговорил вошедший Гурт и крепко обнял брата. — Гарольд, скажу тебе откровенно, что моя молодая жена бесконечно дорога мне, но если бы я был на твоем месте, то решил бы расстаться с ней без всякого сожаления… Ты сам научил меня этой твердости, а теперь она изменяет тебе в решительную минуту! Перед тобой любовь и счастье, но рядом с ними стоит и позор; с другой стороны стоит горе, но за ним Англия и бессмертная слава: выбирай же между ними двумя!

— Он уже выбрал! — воскликнула Юдифь, когда Гарольд, закрыв лицо, прислонился к стене, как беспомощное дитя.

Она снова встала перед ним на колени и благоговейно поцеловала край его одежды.

Гарольд вдруг обернулся и раскрыл объятия. Юдифь не могла противиться этой молчаливой просьбе — она кинулась к нему на грудь, горько рыдая.

Безмолвно, печально было это прощание. Луна, которая когда-то была свидетельницей их помолвки, выглядывала теперь из-за колокольни христианской церкви и смотрела холодно и безучастно на их расставание.

Часть одиннадцатая

НОРМАННСКИЙ ИСКАТЕЛЬ И НОРВЕЖСКИЙ ВИКИНГ

Глава I

Наступил январь — тот самый месяц, в котором король, согласно предсказанию Иоанна, будто бы явившегося в мир под видом странника, должен был переселиться в лучший мир. Действительно, Эдуард быстро приближался к могиле.

Лондон был сильно взволнован. Бесчисленное множество лодок сновало по реке перед дворцом, и остров Торней был переполнен боязливо шептавшимся народом.

Новый Вестминстерский собор был освящен только несколько дней назад, и этим как будто закончилась земная миссия Эдуарда. Подобно египетским фараонам, он заживо отстроил себе могилу.

Внутри дворца волнение было еще сильнее, ожидание — еще более напряженное. По коридорам, залам, переходам теснились таны с пасмурными лицами; их угнетала мысль не об умирающем короле, а о том, кто будет на его месте? Стало известно, что Вильгельм имеет притязания на английский престол, и всем поскорее хотелось узнать: осмелится ли Эдуард подтвердить свое прежнее обещание перед смертью. Мы уже видели, что престолонаследие зависело не от короля. Но в исключительных случаях его последняя воля могла сильно повлиять на Витан: законных наследников не было, кроме слабого телом и душой мальчика. Эдуарда уважали за его благочестивую жизнь, и беспристрастные люди боялись, что его воля, какова бы она ни была, будет исполнена.

Одни передавали друг другу, бледнея, мрачные предсказания о будущности Англии, носившиеся в народе; другие угрюмо молчали, но взгляды всех следили за входившими и выходившими из спальни короля.

Перенесемся на восемь веков назад и войдем неслышно в так называемую расписную залу Вестминстерского дворца. В глубине этого покоя стоит на возвышении, под королевским балдахином, кровать Эдуарда.

У ног умирающего сидит Гарольд; с одной стороны виднеется коленопреклоненная фигура Юдифи, супруги Эдуарда, с другой — Альреда; тут же, возле изголовья, находится Стиганд, а за ним стоят Моркар, Эдвин, Леофвайн и другие таны. В стороне лейб-медик короля готовит ему лекарство; а в глубоких оконных нишах виднеются плачущие постельничьи короля, искренне любящие его за кротость и доброту.

Король лежал с закрытыми глазами, но дышал тихо и ровно. Два предыдущих дня он пробыл без сознания, но сейчас сказал несколько слов, доказывавших, что он пришел в себя. Рука его покоилась на руке королевы, которая горячо молилась за него; он вдруг раскрыл широко глаза и взглянул на нее.

— Ах! — прошептал он, — ты все такая же кроткая!.. Не думай, что я тебя не любил… В небесной обители ты узнаешь все прошлое!

Королева подняла к нему прекрасное лицо, и он благословил ее. Потом он подозвал вестминстерского монаха, снял заветный перстень и сказал чуть слышно.

— Пусть эта вещь хранится в храме как память обо мне.

— Теперь он свободен, говори! — шептали Стиганду и Альреду таны. Стиганд, более смелый, склонился над королем.

— О государь, — начал он, — ты теперь меняешь земную корону на небесный венец. Вспомни же о нас, и скажи, кого ты желал бы видеть своим наследником?

Король сделал нетерпеливый жест, и королева с упреком посмотрела на Стиганда, нарушившего покой умирающего. Но вопрос был слишком важен, чтобы оставить его без ответа: таны подняли ропот, послышалось имя Гарольда.

— Подумай, сын мой, — увещевал короля Альред дрожащим голосом, — молодой Этелинг едва ли способен править Англией в эту опасную минуту.

Эдуард утвердительно кивнул головой.

— Но в таком случае, — раздался вдруг голос лондонского представителя Вильгельма, который хотя и стоял позади всех, но чутко вслушивался во все происходившее, — если у тебя, государь, нет законных наследников, кто более достоин быть твоим преемником, как не твой родственник, герцог Вильгельм Норманнский?

— Нет, нет, мы не хотим слышать о норманнах! — заволновались таны и их лица приняли мрачное выражение.

Лицо Гарольда пылало, и он машинально схватился за меч.

Король заметно старался собраться с мыслями, между тем как Альред и Стиганд все еще ждали ответа: первый с выражением нежности и глубокой душевной скорби, второй с видом напряженного любопытства. Эдуард наконец приподнялся немного и, указывая на Гарольда, сказал:

— Я вижу, что вам дорог граф Гарольд — будь по-вашему… je l’octroie!

С этими словами он снова опустился на подушки… Юдифь громко вскрикнула: ей показалось, что король уже умер.

Лейб-медик протиснулся сквозь заволновавшуюся толпу.

— Воздуха, воздуха, дайте ему воздуха! — воскликнул он, бесцеремонно поднося лекарство к губам короля.

Толпа отступила, но ничто не помогало: Эдуард не дышал больше, и пульс его перестал биться. Альред и Стиганд встали на колени, чтобы помолиться за упокой души усопшего; остальные поспешили уйти, кроме Гарольда, который подошел к изголовью.

Придворные уже почти достигли дверей, когда вдруг какой-то громкий звук заставил их обернуться: король сидел на постели и смотрел ясным, спокойным взглядом.

— Да, — проговорил он звучным, сильным голосом, — я не знаю, сон ли это был или видение, но я должен рассказать и молю Бога дать мне силы, чтобы я мог выразить то, что давно смущало меня.

Он замолк на минуту, а затем продолжал:

— Тридцать два года тому назад, в этот самый день, я встретил у Сены двух пророков-отшельников, и они сказали мне, что Англию постигнет большое горе… Вот их слова: «После твоей смерти Бог предаст твою родину ее врагу». Я спросил, нельзя ли избежать этой горькой участи с помощью покаяния и молитвы? Но пророки ответили: «Нет! Бедствие прекратится и проклятье будет снято с твоего народа только тогда, когда от одного молодого дерева будет сорвана зеленая ветвь, которая потом опять соединится с деревом и даст цветы и плод…» Перед тем, как заговорить, я увидел сейчас этих двух отшельников смертельно бледных.

Он говорил так твердо и с таким убеждением, что все оцепенели от ужаса.

Но вот голос его дрогнул, глаза неестественно расширились, седые волосы встали дыбом: он начал корчиться в предсмертных судорогах и произносить отрывистые фразы.

— Сангелак! Сангелак! — хрипел он. — Кровавое озеро… Он спустился с неба, чтобы сражаться с нечестивыми… и гнев его сверкает в мече и огне… Горы преклоняются ему, а под ними непроглядный мрак!

Наконец, тело короля вытянулось, глаза остекленели, и Гарольд закрыл ему глаза.

Из всех присутствующих недоверчиво улыбался только один Стиганд.

— Неужели вы пугаетесь бреда умирающего старика? — заметил он с презрительной насмешкой.

Глава II

Витан, который должен был решить вопрос о выборе нового короля, был немедленно собран, так как все его члены заранее съехались в Лондон из-за болезни короля и церемонии освящения Вестминстерского храма, а также вследствие того, что Витан ежегодно собирался в это время для обсуждения важных государственных дел.

Гарольд женился на Альдите и этим прекратил противодействие со стороны Моркара, Эдвина и их союзных графов, так что выбор его королем был единодушно утвержден Витаном. На другой день после погребения Эдуарда происходила коронация Гарольда.

В Вестминстерском соборе, выстроенном не то в немецком стиле, не то в римском, были собраны все известные люди государства, чтобы отдать величайшую честь своему избраннику. Гарольд был, за исключением Сердика, единственным подданным, которого избрали королем.

Альред и Стиганд отвели Гарольда на возвышение. Заметим мимоходом, что в первые века вождя поднимали во время этой церемонии на щиты и плечи.

— Итак, — воскликнул Альред, — мы избираем королем Гарольда, сына Годвина!

Таны окружили Гарольда, положили руки на его колени и громко произнесли:

— Избираем тебя, Гарольд, нашим повелителем и королем!

Эти слова повторили все присутствующие.

Спокойно, величественно возвышался над присутствующими новый король английский.

А в толпе стояла, прислонясь к одной из огромных колонн, женщина, закрытая плотным покрывалом, приподнятым на мгновение, чтобы лучше видеть избранного; лицо ее не было печально, но по нему текли слезы.

— Не показывай народу своих слез, — шепнула ей Хильда, явившаяся перед ней такая же величественная, как и Гарольд. — Он будет презирать тебя за твои слезы, тебя, которая ничуть не ниже того, кем была отринута.

Юдифь покорно склонила голову и опустила покрывало. В это время Гарольд сошел с помоста и снова подошел к алтарю, перед которым он ясным голосом дал троекратное обещание:

— Дарую мир королевству! Запрещаю грабежи и несправедливость! Обещаю быть беспристрастным, милостивым судьей с помощью всеблагого Бога!

— Да будет так! — произнесло собрание.

Церковнослужители, один за другим, произнесли короткую молитву, после которой возложили корону на голову Гарольда. Альред тихим голосом сказал обычную речь, которую закончил словами:

— Дай Бог, чтобы он правил мудро, чтобы он уберег Англию от всех врагов, видимых и невидимых!

Вслед за тем началась церемония, которая окончилась словами: «Да здравствует король!» Эти слова повторил весь народ. Корона уже сияла на голове Гарольда, а в руках его заблестел скипетр, который был дан ему «на страх злым, а добрым на утешение». Еще одна речь была произнесена Альредом, она завершилась следующим воззванием:

— Благослови, о Господи, этого короля и дай ему успех во всех его делах! Благослови его и будь ему опорой до конца дней его!

Хильда хотела поскорее увести Юдифь, но девушка произнесла решительно: «Я хочу еще раз видеть его!» и немного выдвинулась вперед. Толпа расступилась, чтобы дать проход участникам церемонии. За ними гордо выступал Гарольд с короной на голове и скипетром в руках. Юдифь приложила руки к сердцу, как будто желая заглушить его биение, нагнулась еще больше вперед, чуть приподнимая покрывало, и нежно посмотрела на его прекрасное лицо и величественную осанку.

Король прошел мимо, не замечая ее. Для него больше не существовало любви.

Глава III

Лодка, в которой сидели Хильда и Юдифь, легкой птицей скользила по волнам Темзы. С берегов было слышно ликование народа. «Да здравствует король Гарольд!» — кричала громадная толпа. Серьезная Хильда обернулась ко дворцу, видневшемуся вдали; Юдифь подняла голову и страстно воскликнула:

— О бабушка, милая бабушка! Я не могу жить больше в твоем доме, где даже стены напоминают мне о нем… Все в нем приковывает мои глаза к земному, а я теперь должна думать только о небе… Королева Юдифь предсказала, что мои надежды разобьются, зачем тогда я не поверила ей! Нет, я не стану больше сожалеть о прошлом! Я долго и искренно была любима им. Теперь я уже вступила в Вельтемский храм.

— Юдифь, неужели ты серьезно намерена похоронить свою молодость и красоту? Несмотря на его брак, заключенный без любви, настанет день, когда вы будете навеки соединены… это суждено свыше. Многое из того, что я видела во время таинств, исчезло без следа, но сто раз подтвердилось, что ты будешь со временем принадлежать Гарольду.

— О, не искушай, не обольщай меня несбыточными мечтами, — воскликнула с отчаянием Юдифь. — Ты хорошо знаешь, что это невозможно и что он муж другой! В твоих словах злая насмешка, я не стану их слушать!

— Решения судьбы, которая не обращает внимания на волю человека, не могут быть насмешкой, — ответила пророчица. — Жди дня рождения Гарольда, так как в этот день соединишься с ним!

Юдифь сложила печально руки и посмотрела с необъяснимым чувством на неподвижное, точно мраморное, лицо пророчицы.

Лодка причалила к берегу, и Юдифь твердыми шагами направилась к Вельтемскому храму.

Морозный воздух был как бы пропитан колючими иглами; обнаженные деревья покрыты инеем… а на голове Гарольда сверкала английская корона. Вечером Юдифь слушала божественное пение, звучавшее под сводами храма, и в это время поднялась буря и закрутилась с ревом и свистом над мирной обителью.

Глава IV

Тостиг сидел в Брюгском замке, рядом со своей женой. Они играли в шахматы, и Роза, очевидно, выигрывала, когда Тостиг швырнул фигуры на пол.

— Это довольно удобное средство, чтобы предупредить полное поражение, — заметила Роза полушутливо, полусердясь.

— Это средство мудрого и храброго, — возразил Тостиг, вставая. — Когда не можешь выиграть правдой, то прибегай к насилию… Прочь игру! Я не могу сосредоточиться на таких пустяках, когда мысли устремляются к предстоящей борьбе: последние сведения, полученные мной, отравляют мне жизнь. Говорят, что Эдуард не переживет эту зиму и что Гарольд будет избран вместо него.

— А вернет ли он тебе графство?

— Должен будет вернуть! Он сделает это, если я не прибегну к крутым мерам: он сакс, и ему дороги сыновья его отца. Гита заглушила во мне голос мести, уговорив меня терпеливо ждать и надеяться.

Только Тостиг проговорил эти слова, как к нему явился слуга с докладом, что прибыл гонец из Англии.

— Веди его сюда! Я хочу его видеть, — приказал Тостиг.

Через несколько минут слуга ввел гонца: это был англо-датчанин.

— Вижу по твоему лицу, что ты привез дурные вести… говори скорее! — закричал нетерпеливый Тостиг, обращаясь к нему.

— Король Эдуард умер! — сказал гонец.

— Умер? А кто наследник?

— Твой брат Гарольд: теперь он уже коронован.

Граф бледнел и краснел. В нем заговорили зависть, униженная гордость и злоба, но над ними взяла верх мысль, что он стал братом короля.

— Теперь мы не будем больше жить из милости, хотя бы и у отца, — радостно заметила Роза. — А так как Гарольд холост, то твоя жена будет иметь такой же великолепный двор, как Матильда Норманнская.

— Да, надеюсь, что так, — мрачно ответил граф. — Что с тобой, гонец? Почему ты отрицательно качаешь головой?

— Маловероятно, что надежды графини исполнились бы или что ты получишь обратно свое графство: за несколько недель до коронации твой брат Гарольд женился на Альдите, сестре твоих соперников. Этот союз навсегда отнял у тебя Нортумбрию.

Граф отшатнулся и стоял так несколько минут, как пораженный молнией. Его прекрасные черты исказились от злобы, он бешено топнул ногой, произнес страшное проклятие и, отпустив гонца высокомерным движением руки, начал ходить из угла в угол.

Роза, достойная надменной Матильды, все больше и больше разжигала злобу Тостига на Гарольда, который своим браком с Альдитой, словно желал показать, что брату нечего надеяться на возвращение Нортумбрии. Естественно, что это вывело мстительного Тостига из себя. Если бы даже он вернулся в Англию и помирился с братом, то Моркар и Эдвин, ставшие теперь родней с Гарольдом, не возвратили бы ему графство.

Он большими шагами ходил по комнате, скрежеща зубами и отыскивая способ мщения, как вдруг Роза проговорила, будто бы про себя:

— Если бы герцог Вильгельм унаследовал престол, на что он имел полное право, то моя сестра стала бы королевой, а ты имел бы более справедливого брата, чем Гарольд. Вильгельм поддерживает своих баронов и предает мятежников огню и виселице.

— А! — пылко сказал Тостиг. — Ты подала мне хорошую идею. Бери, Роза, поскорее пергамент и перо и пиши твоей сестре Матильде; через час я уже буду на пути ко двору норманнского короля!

Глава V

Вильгельм находился в руврейсском парке и, окруженный рыцарями и баронами, испытывал несколько только что усовершенствованных им стрел. Он весело смеялся и разговаривал, пока оруженосцы привязывали к столбу живую птицу.

— Par Dieu![41] — воскликнул он. — Конан Бретонский и Филипп Французский настолько любезны, что оставляют нас в покое, и я уже начинаю думать, что у моих стрел не будет другой цели, кроме этой несчастной птицы.

В эту минуту послышался топот коня, и на лужайку, где стоял герцог, выехал всадник, скакавший во весь опор.

— Храбрец! — крикнул ему Вильгельм. — Как ты смеешь являться ко мне без доклада?

Всадник подскакал прямо к Вильгельму и одним прыжком очутился на земле. Он был одет роскошнее герцога, но весь покрыт пылью. Не преклоняя колена, не снимая даже берета, он бесцеремонно схватил изумленного Вильгельма и оттащил его в сторону.

— Ты знаешь меня, Вильгельм? — начал он. — Конечно, я не явился бы к тебе так небрежно одетым, если бы не привез тебе шанс получить корону.

— Здравствуй, храбрый Тостиг! — ответил герцог, все еще не опомнившись от неожиданности. — Вижу по твоим словам и улыбке, что ты хочешь сообщить мне много хорошего.

— Эдуард Исповедник заснул вечным сном, а Гарольд стал английским кролем.

— Король?! Англия!.. Гарольд!.. — забормотал бессознательно Вильгельм. — Если Эдуард умер… то Англия моя!.. Гарольд поклялся мне… все мои бароны и рыцари слышали его клятву.

— Да, я слышал об этом от графа Балдуина, но могу дать тебе слово воина и сакса, что никогда Гарольд не отдаст норманну ни одного клочка английской земли.

Вильгельм задрожал от сильного волнения; он был не в силах устоять на ногах и прислонился к дереву.

Рыцари и бароны перешептывались между собой и с тревогой поглядывали в ту сторону, где герцог так долго разговаривал с прибывшим, в котором некоторые уже узнали Тостига.

Продолжая беседовать с озабоченным видом, они подошли к придворным. Вильгельм приказал де Танкарвилю проводить Тостига в Руан, башни которого виднелись из-за леса.

— Отдохни и подкрепи свои силы, дорогой брат, — обратился герцог к гостю. — Повидайся с Матильдой, а я не заставлю себя долго ждать.

Граф сел на коня и, поклонившись придворным, скрылся.

Вильгельм сел на траву и глубоко задумался, потом, громко воскликнув: «Хватит сегодня веселиться!» — встал и отправился один в чащу парка.

Верный фиц Осборн, заметив его уныние, последовал за ним. Герцог добрался до берега Сены, где стояла его лодка, вошел в нее и сел на скамейку, не обращая внимания на барона, который молча последовал его примеру.

Они доехали в молчании до Руана. Как только они добрались до дворца, Вильгельм пошел в палату совета и долго ходил взад и вперед, как говорит историк «то затягивая, то распуская шнуры своей мантии».

Фиц Осборн между тем отправился к Тостигу, который в это время сидел у Матильды; а вернувшись, смело подошел к герцогу, чего никто не осмелился бы сделать в подобную минуту, и сказал ему:

— Зачем, государь, хочешь ты скрывать то, о чем завтра вечером будут говорить все? Тебя смущает смерть Эдуарда и вероломство Гарольда?

— Конечно, — ответил Вильгельм, — смерть моего любезного брата и недобросовестность Гарольда огорчают меня.

Фиц Осборн ответил полушутливо-полусерьезно:

— К чему печалиться, когда нельзя поправить дело? А если можно исправить зло, тогда и подавно нечего унывать. Эдуарда, разумеется, не воскресишь, а измену Гарольда можно поправить. Разве у тебя нет храброго войска? Чего тебе недостает, чтобы разбить сакса и завоевать Англию? Одной решимости. Стоит только начать великое дело. Начни же его, герцог, а мы его закончим.

Вильгельму нужна была поддержка баронов, и он в ней сомневался. Услышав слова своего любимца, он сбросил маску притворства и гордо поднял голову.

— Ты так думаешь? — произнес он, сверкая глазами. — Клянусь честью, мы совершим этот подвиг!.. Спеши же фиц Осборн, разбуди отвагу баронов, обещай, грози, убеди их! Обширны земли Англии, и щедрости победителя нет пределов. Иди, созови всех моих верных вассалов на совет; пусть принимаются с усердием за дело, которое будет доблестнее всех подвигов, совершенных когда-либо потомками Роллона!

Глава VI

Граф Тостиг пробыл недолго при норманнском дворе; соглашение между честолюбивым герцогом и мстительным изменником состоялось немедленно. Все, что было обещано Вильгельмом Гарольду, было теперь обещано Тостигу за его помощь в деле завоевания трона.

Но эти обещания не радовали Тостига. Он понял из беседы со знатнейшими баронами, что они не верят в завоевание Англии, и сомнительно было, чтобы Вильгельм склонил своих вассалов к содействию, к которому они не считали себя обязанными своими ленными отношениями. Во всяком случае, он предвидел проволочки, которых не терпел. Он принял три корабля, предложенные ему герцогом, для наблюдения за берегами Нортумбрии и попытки произвести там восстание. Ничтожность оказываемого ему содействия со стороны Вильгельма, который по своей подозрительности не доверял ему, усиливала его неудовольствие. Как ни был испорчен Тостиг, но он не умел притворяться и, прощаясь с герцогом, не мог скрыть своих чувств.

— Пусть же будет, что будет, — произнес он с угрозой, — никакой иноземец не завладеет короной Англии без моего содействия! Тебе первому я предлагаю ее, но ты должен явиться без дальних размышлений, иначе…

— Иначе что? — спросил со злобой в голосе Вильгельм.

— Иначе племя Голды предупредит тебя… Но конь мой бьет копытом. Прощай, герцог Норманнский! Точи свои мечи, снаряжай корабли и торопи своих неповоротливых баронов.

Когда Тостиг уехал, Вильгельм начал раскаиваться, что отпустил его в недобром настроении. Он призвал своего советника Ланфранка, который не замедлил успокоить его.

— Не страшись соперника, сын мой и государь, — сказал он ему, — мертвые постоят за себя! Тостиг поможет отвлечь Гарольда. Оставь его; пусть сперва докажет свою искренность, не для чего спешить. Туча должна собраться прежде, чем грянет гром. Пошли к Гарольду мирное посольство с увещеваниями вспомнить свой договор, обещание и клятву на рыцарском мече. Действуй по справедливости, а там…

— Что там?

— Небо покарает своим проклятием клятвопреступника!

Тостиг в это время садился на корабль в Гарфлере. Но вместо того, чтобы плыть к северным берегам Англии, он отправился к одной из фландрских гаваней, где под разными предлогами высадил норманнских моряков и заменил их фламандцами, финнами и скандинавами. Размышления вовремя побудили его не доверять Вильгельму, и он решил посетить своего дядю — датского короля Свена.

Если бы предположения стали действительностью, то изменения в плане были благоразумны. Английский флот многочисленен, английские моряки славились своей опытностью; норманны же не были хорошими мореходами, так что высадка Вильгельма в Англии была сопряжена со многими трудностями, и успех ее поэтому был сомнителен. Но, даже допуская успех, мог ли Тостиг, знавший изворотливость герцога, не опасаться, что с ним будет потом труднее справиться, чем с родным дядей Свеном?

На этом основании он, сразу после приезда к датскому королю, стал подстрекать его попытаться возвратить себе престол Канута.

Свен был уже старый воин, храбрый, но осторожный и проницательный. За несколько дней до приезда Тостига он получил письмо от своей сестры Гиты, которая, верная последней просьбе Годвина, признавала мудрыми и справедливыми все действия Гарольда относительно беспокойного Тостига. Свен был предупрежден этим письмом и, когда племянник объяснил ему цель своего визита, он ответил с улыбкой:

— Видишь ли, Канут был великим вождем, а я ничто перед ним. Мне едва удается отстаивать себя от норвежского короля, между тем как Канут завоевал Норвегию, не пролив ни капли крови. Но хоть он был велик, ему трудно было покорить Англию и удержать ее. Так не лучше ли мне управлять собственным королевством, чем гнаться за наследием великого Канута, который добивался всего именно потому, что был велик и славен.

— Не такой ответ я ожидал услышать, — проговорил Тостиг с горькой усмешкой. — Но найдутся другие, кто не испугается трудностей этой славной задачи!

«Таким образом, — говорит норвежский историк, — граф расстался с королем, очень им недовольный, и поспешил к королю норвежскому, Гарольду Гардраде.»

В ту далекую эпоху настоящим героем севера, любимцем воинов и скальдов был король Гарольд Гардрада! Во время сражения при Стикльстаде, в котором пал его брат Олай, ему было не больше пятнадцати лет, что не помешало ему иметь ран не меньше, чем у любого престарелого воина. Покинув поле битвы, он скрывался в густом лесу, в избе крестьянина, пока его раны не зажили. Выздоровев, он запел песню о будущем славном дне, когда его имя возвеличится на покидаемой им родине. Гардрада был поэтом, он стал путешествовать по свету. Побывав в Швеции и на Руси, он после многих побед на востоке присоединился к знаменитым викингам, или варягам, и сделался вскоре их вождем.

Не поладив с греческим предводителем императорских войск, Гардрада удалился со своими варягами в Африку. О храбрости великого скандинавского вождя свидетельствуют восемьдесят замков, взятых приступом, несметная добыча золотом и драгоценными камнями и песни скальдов. В Сицилии он завоевал себе новую славу и богатства; затем отправился в Палестину, разгоняя полчища неверных и грабителей.

После возвращения в Константинополь он начал тосковать о покинутой родине. Гардрада узнал, что его племянник Магнус, побочный сын Олая, стал королем норвежским, и подумал, что недурно было бы и ему самому завладеть престолом. Гардрада оставил службу у императрицы Зои, но, если верить сказаниям скальдов, последняя любила смелого витязя, сердце которого было отдано ее племяннице Марии.

Чтобы удержать Гардраду в Константинополе, на него возвели обвинение в присвоении добычи и заключили в тюрьму. Но судьба хранит храбрых воинов и посылает им на выручку прекрасных женщин.

Одна прелестная гречанка взобралась на вершину башни, в которой томился узник, и спустила ему оттуда веревку, с помощью которой Гардрада благополучно вышел из темницы. Разбудив своих варягов, он отправился за своей возлюбленной Марией, посадил ее на корабль и отплыл в Черное море.

Добравшись до Новгорода, он отдал свои несметные сокровища князю новгородскому, который был ему верным союзником, а затем продолжил путь на север.

После множества подвигов, вполне достойных морского короля, Гардрада получил от Магнуса половину Норвегии, по смерти же последнего все королевство перешло к нему в руки.

На севере не бывало до сих пор такого умного и богатого, смелого и могучего короля. К нему-то и явился Тостиг с предложением овладеть английской короной.

В один из прекраснейших северных вечеров, когда зима начинала уже уступать место ранней весне, два человека сидели под грубым навесом, сложенным из неотесанных бревен, наподобие тех навесов, которые встречаются еще и теперь в Швейцарии и в Тироле. Этот навес был построен над задней дверью, прорубленной в конце длинного низкого здания. Этот выход был сделан для того, чтобы сходить прямо к морю, потому что скала, на которой возвышался дом, стояла у самой воды и на ней были высечены ступени, которые вели к берегу. В этом месте образовался довольно большой залив, опоясанный причудливой грядой остроконечных утесов, здесь же стояло на якоре семь военных кораблей, и их богато позолоченные носы сияли, озаренные взошедшей луной.

Дом на горе был дворцом Гардрады Норвежского. Настоящими же дворцами его были, в сущности, палубы боевых кораблей.

Сквозь оконные решетки деревянного дома был виден слабый огонь; над крышей вился дым, а из комнаты, находившейся с другой стороны дома, доносились звуки шумного пира.

Глубокая тишина и спокойное небо, усыпанное яркими звездами, противоречили буйному человеческому ликованию. Северная ночь была почти так же светла, как полдень знойного юга, но гораздо величественнее в своем безмятежном покое.

На столе под деревянным навесом стояла большая чаша, украшенная серебром и наполненная крепким вином. Рядом лежали два рога, вместимость которых соответствовала силе людей этого времени.

Два собеседника не обращали внимания на холод, так как были одеты в меховые одежды.

Это были Гардрада и Тостиг. Первый встал со скамьи, заметно взволнованный и поднялся на скалу, освещенную серебристой луной. В эту минуту он напоминал героев давно минувших дней.

Гарольд Гардрада был довольно высок, выше среднего роста, в пять норвежских локтей[42]. Несмотря на это, в его телосложении не замечалось несоразмерностей и той неуклюжести, которой отличаются люди ненормально высокого роста. У него была, напротив, удивительно пропорциональная фигура, отличавшаяся самой благородной осанкой. Единственный недостаток, замеченный историками, заключался в том, что его кисти и ступни были слишком велики, хоть и красивой формы[43]. Лицо его могло служить образцом красоты скандинавского типа; волосы ниспадали на плечи густыми, шелковистыми волнами; короткая борода и длинные усы, тщательно расчесанные, придавали особое выражение величия и мужества. Одна бровь была несколько выше другой, отчего его улыбка имела оттенок лукавства, что заставляло его казаться особенно суровым в серьезную минуту.

Итак, Гарольд Гардрада стоял и смотрел на бушующее необъятное море, а Тостиг наблюдал за ним молча из-под навеса. Потом он встал и подошел к Гардраде.

— Почему слова мои так взволновали тебя, король? — спросил он его.

— Разве слова должны усыплять человека? — возразил Гарольд.

— Мне нравится такой ответ, — проговорил Тостиг, — мне приятно видеть, как ты любуешься своими кораблями. Да и странно было бы, если бы человек, посвятивший столько лет покорению ничтожного Датского королевства, стал бы вдруг колебаться, когда речь идет о власти над всей Англией.

— А я колеблюсь именно потому, что баловень судьбы не должен испытывать ее терпение. Я выдержал восемнадцать кровопролитных битв в Африке, но нигде еще не потерпел поражения. Ветер не может дуть всегда в одну сторону, а счастье — тот же ветер!

— Стыдись, Гарольд Гардрада, — пылко воскликнул Тостиг, — хороший кормчий приведет корабль в гавань и не поддастся буре; а бесстрашное сердце привлекает счастье. Все твердят, что на севере не было равного тебе; неужели же ты будешь довольствоваться лаврами, завоеванными тобой в годы молодости?

— Тебе не завлечь меня подобными речами, — отвечал король, обладавший проницательным и обширным умом, — докажи мне сначала верность этого предприятия. Правитель должен быть рассудителен, как старец, когда хочет совершить важный шаг!

Тостиг невозмутимо описал ему все слабые стороны родного государства: казну, истощенную безрассудной расточительностью короля Эдуарда; страну, не имеющую никаких укреплений даже в главных пунктах; народ, сильно изнеженный продолжительным миром и настолько привыкший жить под игом северных завоевателей, что при первой победе половина населения стала бы требовать примирения с врагом, как было и с Канутом, которому Эдмунд вынужден был отдать полгосударства.

Тостиг старался преувеличить существовавший в Англии страх перед скандинавами, родство нортумбрийцев и восточных англов с норвежцами. Последнее обстоятельство, по словам графа, хотя и не могло удержать эти племена от сопротивления, но давало надежду при удачном исходе на скорое примирение с чужеземным владычеством.

Наконец ему удалось увлечь короля замечанием, что герцог Норманнский непременно постарается захватить эту богатую добычу, если только Гарольд не опередит его.

Эти доводы Тостига и собственное честолюбие убедили Гардраду, и, когда граф замолк, король посмотрел на военные корабли и произнес решительно:

— Довольно! Ты сумел разрешить все мои сомнения: морские кони поскачут по волнам!

Глава VII

С тех пор, как скипетр перешел в руки Гарольда, новый король Англии еще больше увеличил народную любовь. Он был милостив, щедр и всегда справедлив. Гарольд частью отменил, частью облегчил обременительные подати и налоги, введенные его предшественниками и увеличил жалованье своим слугам и ратникам.

Принимая во внимание все эти деяния, засвидетельствованные летописцами, мы должны заключить, что Гарольд был разумным, деятельным правителем и старался утвердиться на трех главных китах королевского трона: сочувствии духовенства, враждовавшего с его отцом Годвином, любви народа и военном могуществе своего государства, о котором совсем не думал и не заботился Эдуард Исповедник.

Гарольд оказывал молодому Этелингу такой почет, каким этот принц никогда прежде не пользовался. Он окружил его королевской роскошью и наделил богатыми поместьями, старался возвысить его в нравственном отношении и уничтожить последствия его дурного воспитания: возвышенная душа Гарольда была чужда низкого чувства зависти. Он поощрял иностранных купцов, давая им разные привилегии, и позволил норманнам мирно владеть своим имуществом, приобретенным в Англии. «Одним словом, — пишет летописец, — еще не было правителя умнее Гарольда, бесстрашнее в сражении, сведущее в законодательстве, более совершенного во всех отношениях!»

С этого времени кончается частная жизнь Гарольда. Любовь со всем своим очарованием погибла для него. Он признавал себя уже не отдельной личностью, а олицетворением Англии; его власть и свобода родины должны были быть отныне неразделимы.

Король Гарольд только что вернулся из Йорка, куда он ездил, чтобы укрепить власть Моркара в Нортумбрии и лично удостовериться в преданности англодатчан; приехав, он застал во дворце посла от герцога Норманнского.

Норманнский посол, монах Гюг Мегро, босой и во власянице, с бледным болезненным лицом, подошел к повелителю Англии.

— Вильгельм, герцог норманнов, велел передать тебе следующее, — начал Гюг Мегро. — С горестью и изумлением узнал он, что ты, Гарольд, нарушив свою клятву, завладел престолом, принадлежащим ему. Однако, надеясь на твою совесть и прощая минутную слабость, он убеждает тебя, кротко и по-братски, исполнить твой обет. Отошли ему свою сестру, чтобы он мог выдать ее за одного из своих баронов; отдай ему Дуврскую крепость; выступи со своими полками ему на помощь и возврати наследие его брата, короля Эдуарда. Ты будешь, разумеется, первым после него, обвенчаешься с его дочерью, получишь Нортумбрию. Да хранит тебя Бог!

Король побледнел, но ответил решительно:

— Молодая сестра моя скончалась на седьмую ночь после моего восшествия на престол… а мертвая не нуждается в женихах. Дочь твоего герцога не может быть моей женою, так как моя жена сидит возле меня.

И король указал жестом на прекрасную Альдиту, сидевшую на троне в великолепном платье из золотой парчи.

— Что же касается данного мной обета, — продолжал Гарольд, — то я помню его. Но совесть освобождает меня от вынужденной клятвы, данной мной только для спасения родины, независимость которой была бы потеряна вместе с моей. Если обет девушки, отдающей свою руку без ведома родителей, признается недействительным, то тем более нельзя признать клятву, отдающую в чужие руки судьбу целого народа, без ведома последнего и против закона. Английский престол зависит только от воли народа, объявляемой через его вождей, на собрании Витана. Он отдал его мне, и я не имею права передавать его. И, сойди я в могилу, престол не перейдет даже тогда к норманнам, а возвратится к саксонскому народу.

— И это твой ответ? — спросил посол с угрюмым и недовольным видом.

— Да, это мой ответ!

— Я должен передать в таком случае и другие слова нашего герцога: с мечом придет он наказать клятвопреступника и возвратить свое законное наследие!

— И я тоже с мечом встречу алчного хищника, на суше и на море! — воскликнул король, сверкая глазами. — Ты выполнил свой долг и можешь удалиться.

Посол вышел с поклоном.

— Не огорчайся его наглости, — сказала Альдита. — Какое дело тебе, королю, до той клятвы, которую ты дал, когда был еще подданным?

Гарольд не ответил жене, а спросил постельничего, стоявшего за его креслом:

— Что, братья мои здесь?

— Они здесь, государь, здесь и твои избранные советники.

— Позови их ко мне!.. Извини, Альдита, я должен заняться серьезными делами!

Альдита поняла намек и встала.

— Скоро подадут ужин! — заметила она.

Гарольд стоял, склонившись над грудой бумаг.

— Здесь мне хватит пищи на день! — произнес он спокойно. — Ужинай без меня!

Альдита вздохнула и вышла, между тем как в противоположную дверь вошли таны, пользовавшиеся особым доверием Гарольда.

Возвратившись в свои покои, Альдита скоро забыла все, кроме того, что она снова королева.

Первым вошел к королю Леофвайн, веселый и беспечный, как всегда; за ним следовали Гурт, Гакон и десять знатнейших танов. Они уселись вокруг, и Гурт заговорил.

— Тостиг был у герцога Норманнского.

— Знаю, — ответил Гарольд.

— Говорят, будто он перешел на сторону нашего дяди Свена…

— Я это предвидел, — перебил король.

— И будто Свен намерен помочь ему завоевать Англию для датчан.

— Мой посол к Свену с письмами от Гиты опередил Тостига; он сегодня вернулся. Дядя отказал ему и обещал нам пятьдесят кораблей и отборное войско.

— Брат, ты отражаешь опасность прежде, чем мы успеваем предугадать ее! — воскликнул Леофвайн.

— Тостиг, — продолжал король, не обращая внимания на похвалу, — нападет на нас первый, мы должны приготовиться к бою. Малкольм Шотландский — самый верный друг Тостига, надо склонить его на нашу сторону. Отправляйся же к нему, Леофвайн, с этими письмами… Мы должны в то же время опасаться Валлиса. Поезжай ты, Эдвин, к графу Валлийскому и вели по пути окопать, держать в порядке крепости и увеличить стражу! Вот твоя задача… Вам уже известно, что норманн прислал посла с требованием английского престола, уведомляя, что идет на нас войной. На рассвете я поеду в Сандвическую гавань, чтобы распорядиться относительно флота. Ты едешь со мной, Гурт!

— На эти приготовления нужно много денег, — заметил один тан, — а ты именно сейчас уменьшил налоги.

— Нужда еще не наступила, а когда она настанет, то народ охотнее будет помогать отечеству деньгами и оружием. В доме Годвина много золота, которое мы употребим для снаряжения флота… Что там у тебя, Гакон?

— Твоя монета нового образца, с надписью на обороте «Мир».

Кто из имевших случай видеть эту монету последнего саксонского короля, с профилем умной и благородной головы на одной стороне и с надписью «Мир» на другой, не был тронут простотой и многозначительностью этой надписи? Кто не вспоминал с душевной печалью о несчастной судьбе, которую никто не мог предотвратить?

— Мир мирным, — проговорил Гарольд, — и меч всем и каждому, кто нарушает его. Да поможет мне Господь сохранить мир потомству! Теперь же первое условие мира — приготовиться к войне… Ты, Моркар, поспеши в Йорк и стереги устье Гомбера: это необходимо!

Вслед за этим Гарольд назначил каждому из танов пост и обязанность, после чего беседа стала общей. Говорили они о множестве вещей, на которые беспечный Эдуард не обращал внимания и которые требовали немедленной реформы. Отвага и предусмотрительность короля зажигала его советников, и их не пугали никакие препятствия.

Глава VIII

Посол герцога, Гюг Мегро, возвратился в Руан и передал своему господину ответ короля Англии. В присутствии Ланфранка Вильгельм выслушал его в мрачном молчании, так как все усилия фиц Осборна склонить баронов на рискованный ход закончились неудачей. Хотя герцог предвидел отрицательный ответ, у него не было возможности подкрепить свое требование.

Он был так погружен в свои грустные размышления, что не заметил даже, как Ланфранк без приказа отпустил посла. Вильгельм очнулся только тогда, когда почувствовал на своем плече руку монаха и услышал его спокойный голос.

— Мужайся, храбрый герцог, твое дело беспроигрышно! Напиши грамоту к французскому двору и прикажи мне ехать до заката, а когда я поеду, полюбуйся заходом солнца. Это будет солнце саксов, которое навеки закатится над Англией.

И Ланфранк, самый тонкий политик своего века, изложил в коротких словах свои доводы, которыми намеревался склонить французский двор на сторону герцога, напирая в особенности на то, какую силу и могущество должно было придать Вильгельму торжественное признание Францией его притязаний на английский престол.

Пробудившись от уныния, светлый ум герцога сразу понял всю важность предлагаемой миссии. Он прервал Ланфранка, схватил перо и пергамент и стал быстро писать.

Немедленно были оседланы лошади, и Ланфранк отправился с соответствующей свитой в посольство от норманнского герцога к французскому двору.

Ободренный Ланфранком Вильгельм сосредоточил все силы на том, чтобы возбудить дух отваги в своих баронах.

Прошло, однако, уже несколько недель, прежде чем он мог созвать совет, составленный из его родственников и немногих преданных ему влиятельных людей. Все они были тайно расположены в его пользу и обещали служить ему душой и имуществом; но каждый высказал мнение, что он должен предварительно получить согласие всего герцогства на общем совете.

Герцог созвал совет, на котором присутствовали не только бароны и рыцари, но и купцы, и ремесленники, и среднее сословие процветающего государства.

Вильгельм рассказал собранию о нанесенной ему обиде, о своих правах и планах. Собрание не хотело совещаться в его присутствии, опасаясь попасть под его влияние, и Вильгельм должен был удалиться из палаты. Разноречивы были мнения, и бурно совещание; беспорядок дошел наконец до того, что фиц Осборн воскликнул:

— К чему все эти споры и распри? Разве Вильгельм не государь наш? Он нуждается в нас; не откажем ему в нашем содействии. Вы знаете его: он никогда не забудет оказанной услуги! Он осыплет вас милостями.

Присутствующие избрали после долгих совещаний одного, кто должен был говорить от их имени.

— Вильгельм наш государь, — начал выбранный рыцарь, — но разве не довольно, что мы платим ему немалые подати? Мы не обязаны ему никакой службой за морем! Мы и без нее истощены налогами благодаря его бесконечным походам. Одна неудача в безрассудной борьбе — и наш край разорится.

Громкие рукоплескания последовали за этой речью, так как большинство совета было против герцога.

— Если так, — сказал фиц Осборн, — я теперь, зная средства каждого из присутствующих, представлю ваши нужды герцогу и предложу ему такое скромное пособие, которое вас не затруднит, но будет в то же время приятно государю.

Противники попались в расставленные сети, и фиц Осборн во главе всего собрания отправился к Вильгельму.

Фиц Осборн подошел к возвышению, на котором сидел герцог с тяжелым мечом в руках.

— Государь, — произнес барон, — могу поручиться, что ни один властелин не имел таких верных и преданных подданных, какими являются твои подданные, которые, вдобавок, доказали любовь свою всеми повинностями, которые они перенесли ради тебя.

Всеобщее одобрение покрыло эти слова.

— Так, так! Хорошо! — кричало громче всех торговое сословие.

Вильгельм нахмурил брови, а фиц Осборн махнул рукой и продолжал спокойно:

— Да, государь, много они уже сделали для твоей славы и в угоду тебе, но они готовы сделать гораздо больше.

Лица присутствующих вытянулись.

— Долг не обязывает их оказывать тебе содействие на море…

Лица присутствующих заметно прояснились.

— Несмотря на это, они согласны содействовать тебе на саксонской земле, как и на франкской.

— Как?! — воскликнуло несколько голосов.

— Тише, друзья мои!.. Потому, государь, не щади их ни в чем! Кто до сих пор давал двух вассалов, тот обязан удвоить эту скромную цифру, а тот, кто до сих пор…

— Нет, нет! — заревело две трети собрания, — мы не просили вести подобные речи… Этому не бывать!

Один из баронов встал с места и сказал:

— В своей стране мы от души согласны содействовать герцогу; но содействовать ему в завоевании чужого государства мы отказываемся наотрез!

Затем выступил рыцарь и произнес в свою очередь:

— Если мы согласимся нести двойную службу, то впредь она станет нашей законной обязанностью, и мы превратимся тогда из свободных людей в наемников.

За ним вышел купец и решительно сказал:

— Мы и наши дети будем обложены огромными налогами в угоду честолюбию и воинственным наклонностям, отличающим герцога от остальных правителей!

— Не хотим, не хотим! Этому не бывать! — воскликнуло единодушно все собрание.

Все махали руками и кричали неистово, и прежде чем Вильгельм мог овладеть собой, палата опустела.

Глава IX

На синем небе Англии появилась неожиданно лучезарная гостья — комета невиданных размеров. Она показалась восьмого числа перед майскими календами. Семь ночей сияла она в небе, и все эти ночи в Англии забыли про отдых и сон.

Воды Темзы казались кровавыми от этого небесного света, и ветер, беспокоя воды Гомбера, разбивал их в снопы огненных искр.

Волоча за собой три длинных хвоста, пронеслась эта комета всевышнего гнева среди сонма звезд. Она привела в ужас часовых, находившихся в полуразвалившихся башнях на морском берегу; народ толпился ночью на высоких холмах, чтобы взглянуть на зловещее и грозное светило. Женщины и монахи молили небеса отвести наваждение. Могила саксонского вождя внезапно загорелась, будто зажженная молнией, а Хильда видела валькирий, летевших за роковой кометой.

Король тоже стоял и смотрел из дворца на это чудное явление.

Через несколько минут к нему прибежал Гакон и сказал торопливо:

— Спеши! Тостиг прибыл с большими кораблями! Он грабит берега и режет твой народ!

Глава X

Тостиг поторопился отойти от Гардрады со своими кораблями, полученными от Вильгельма и от норвежского короля. Разорив остров Вайт и гемпширские берега, он поплыл вниз по Гомберу, льстя себе надеждой найти приверженцев в Нортумбрии.

Но Гарольд не дремал. Моркар, предупрежденный королевским гонцом, выступил против Тостига и победил его. Потеряв большинство кораблей, Тостиг поспешил причалить к шотландским берегам, но и тут его опередил Гарольд. Малкольм отказался содействовать ему, и он удалился к Оркнейским островам, где и решили ждать прибытия Гардрады.

Таким образом Гарольд, освободившись от одного врага, мог спокойно готовиться к атаке другого, более страшного.

Он принялся укреплять берега от Вильгельма Норманнского. Такого войска, морского и сухопутного, не имел до сих пор никто из королей; все лето его корабли рыскали по морю, а сухопутные силы стерегли берега.

Но чем дальше шло время, тем ощутимее становились последствия расточительности короля Эдуарда; не было продовольствия, а главное — денег.

Ни один из современных историков не обращал внимания на ограниченность средств, которыми располагал Гарольд. Последний саксонский король, избранник народа, не мог взимать тех налогов и требовать тех податей, с помощью которых его преемники содержали войско. Его же подданные начали думать, что им нечего опасаться вторжения норманнов.

Лето сменилось осенью; вероятно ли, что Вильгельм осмелится завоевывать страну с наступлением зимы? Саксы были всегда готовы сражаться за отечество, но не любили приготовления к бою задолго до войны. Успокоенные легкой победой над Тостигом, они говорили:

— Едва ли норманн сунет голову в пчелиный рой! Пусть попробует, если смеет!

Но Гарольд тем не менее собрал большое войско, подвергаясь опасности потерять народную любовь. Вступив на престол, он зорко наблюдал за всеми поступками герцога, и его шпионы доставляли ему сведения обо всем, что творилось в Нормандии.

А что же происходило в это время у Вильгельма? Уныние, которое вызвала его неудача на совете, было непродолжительно.

Убедившись в своем полном бессилии справиться с целым собранием, герцог стал уговаривать купцов, рыцарей и баронов поодиночке. Побежденные его красноречием, обещаниями и хитростью, они соглашались, один за другим, на желание Вильгельма поставлять требуемое количество людей и кораблей.

Вильгельм пировал со своими баронами, когда прибыл Ланфранк. Он вошел прямо к герцогу.

— Приветствую тебя, король английский! — воскликнул он. — Я привез тебе помощь Франции против Гарольда и его приверженцев; привез тебе в подарок английскую державу. Кто дерзнет отказать тебе теперь в содействии? Можешь протрубить свой военный клич не только в Нормандии, но и во всей Вселенной.

Когда прошла молва об успешном посольстве Ланфранка, все европейские страны приняли близко к сердцу предприятие Вильгельма; из Мена, из Анжу, из Пуату и Бретани, из Эльзаса и Фландрии, Аквитании и Бургундии поскакали ратники.

Разбойничьи главари из прирейнских замков, альпийские охотники, рыцари и бродяги — все устремились под знамена герцога Норманнского на разгром Англии. Огромное значение имели, разумеется, его слова: «Щедрая плата и большое поместье каждому, кто захочет служить герцогу с оружием в руках!»

Герцог между тем говорил фиц Осборну, заранее деля богатые английские земли на норманнские лены:

— У Гарольда не хватит духа обещать хоть клочок того, что принадлежит мне; я же могу обещать не только свое, но и то, что принадлежит ему. А лишь тому и быть победителем, кто в состоянии дарить и свое, и чужое!

Норманны смотрели теперь на английского короля, как на клятвопреступника, а на предприятие Вильгельма, как на правое дело.

Матери, ужасавшиеся, когда их сыновья уходили на охоту, сами посылали теперь своих любимцев под знамена герцога Вильгельма. Все приморские города Нейстрии волновались и развивали бурную деятельность; во всех лесах раздавался треск деревьев, падавших под ударами топора и предназначавшихся для постройки кораблей; с каждой наковальни сыпались искры из-под молота, ковавшего шлемы и панцири.

Все шло так, как хотелось герцогу. Граф Бретонский, Конан, предъявил было претензии на Норманнское герцогство, как на свое законное наследие, но умер спустя несколько дней от яда, которым были пропитаны его перчатки. Новый же граф Бретонский послал своих сыновей участвовать в походе против короля английского.

Большое ополчение собралось в устье Соммы. Но погода стояла слишком ненастная, чтобы отправляться в Англию; шли проливные дожди и дул холодный ветер.

Глава XI

В это самое время Гарольд Гардрада, последний из морских королей-викингов, сел на свой великолепный корабль в Солундаре. Одному из людей, находившихся на этом корабле, Гюрдиру, приснился сон. Ему снилось, будто на Суленском острове стояла огромная отвратительная ведьма с метлой в руках. Он видел, как она прошлась по всему флоту; видел, что на каждом из трехсот кораблей сидел ворон, и слышал, как она начала петь:

С золотого востока

Я на запад гоню

Его жизни ладью.

Меня ждет пир широкий

В том привольном краю.

Вижу белые кости,

Чую алую кровь,

Я примчусь быстрым коршуном

На их клич и их зов.

Буйный ветер несет

Над пространством морей

Тучи стрел, звук оружия,

Пар от бранных полей.

Черный ворон глядит

На бой жаркий вдали,

Алчный ворон уж ждет

Своей доли в крови!

Мы плывем: он и я

К трупам, павшим в строю,

Но полет мой быстрей

Я схвачу, проглочу

Его долю в бою!

Не менее странный сон видел и другой человек, которого звали Турд, находившийся на другом корабле. Турду привиделось, что норвежский флот приближался к берегу Англии, на котором находились две большие армии.

Впереди одной из них верхом на огромном волке ехала безобразная колдунья; последний держал в пасти человеческий труп, из которого ручьями текла кровь. Когда волк сожрал труп, ведьма бросила ему другой, потом третий и так далее. Волк щелкал зубами и уничтожал трупы один за другим. Ведьма же запела:

Прелесть темных лесов

Исчезает из глаз,

Под сверканием щитов

И победных знамен.

Но взор Скульды следит

С высоты облаков

За всем тем, что таит,

Ряд знамен и щитов.

И высоко паря

Над живою стеной

Одевает во мраке

Светлый лик короля.

Исполняя завет

Непреклонной судьбы,

Будь гробом для костей

Павших в битве людей.

Ты ужасная пасть

Моего скакуна,

На котором лечу

Во главе адских сил

Совершить дикий пир

В крови падших в бою

Вместе с их королем!

Поспеши, утоли

Жажду в теплой крови

Обагрившей луга

И поля, и леса,

Серый волк, не щади,

Щедрой жатвы войны,

Стаям птиц и зверей

Предстоит скромный пир,

Для колдуньи ж он будет

Несравненно пышней.

Ей на зуб попадет

Король падших вождей.

Королю Гардраде тоже привиделся страшный сон: он видел своего убитого брата Олая, который спел ему:

И я, как ты, в момент паденья

Был полон бодрых, свежих сил.

Я жаждал битвы упоенья

И так же мало жизнь ценил!

Белый саван смиряет

Гордость наших сердец,

Мы еще у начала —

А нас ждет уж конец.

Земли и неба было мало

Для взмаха наших гордых крыл,

Но чему мира не хватало,

То тесный гроб в себя вместил!

Страшна душа, тесна могила,

Но, принимая дань времен,

Она все скроет, как уж скрыла

Легионы родов всех племен.

Но Гарольд Гардрада был человек не из робкого десятка и плыл дальше, не обращая внимания на зловещие сны. Около Оркнейских островов к нему присоединился Тостиг, и вскоре грозный флот пристал к английским берегам.

Войско высадилось в Кливленде; береговые жители или бежали, или безропотно покорялись. Захватив богатую добычу, флот поплыл в Скарборо, где встретил мужественный отпор со стороны граждан. Это не остановило воинов Гардрады и Тостига. Они взобрались на гору, находившуюся возле стен города, развели большой костер и стали кидать горящие поленья на крыши домов. Огонь распространялся со страшной быстротой, уничтожая одно строение за другим. Пользуясь общим смятением, пришельцы ворвались в город и, после непродолжительной, но кровопролитной битвы, принудили его сдаться. Затем они поплыли вверх по Гомберу и Оузу и высадились вблизи Йорка, но были встречены здесь войском Моркара Нортумбрийского.

Тут Гардрада развернул свое знамя, которое называлось «ланд-эйдан», то есть «Опустошитель земли», и с пением повел свои полки в бой.

Страшен и жесток был этот бой. Английское войско было разбито наголову и искало спасения за стенами Йорка, а «Опустошитель земли» был водружен с почестями под стенами города.

Изгнанный вождь, как бы он ни был ненавидим, сохранит всегда несколько друзей среди негодяев, а успех всегда действует опьяняющим образом на головы трусов. Поэтому нельзя удивляться, что множество нортумбрийцев перешло на сторону Тостига. В самом гарнизоне города поднялся бунт. Сознавая полную невозможность удержать в повиновении жителей, граф Моркар счел за лучшее удалиться с теми, кто остался верен королю и родине, и Йорк сдался изменнику.

Получив известие о нашествии врага на север королевства, Гарольд двинул туда войска, расположенные на южном берегу для защиты от Вильгельма Норманнского.

Это было в сентябре, и уже прошло восемь месяцев после того, как герцог объявил свой дерзкий протест. Осмелится ли он явиться? Этот враг еще впереди, а другой проникает в сердце королевства.

Сдача Йорка вызвала страх и уныние по всей стране; Гардрада и Тостиг были веселы и спокойны. «Много пройдет времени, — думали оба, — прежде, чем Гарольд успеет прийти на север».

Скандинавский лагерь стоял у Стенфордского моста, и наступил день, когда завоеватели решились вступить с торжеством в покоренный Йорк. Их корабли величественно стояли на реке, напротив города, и значительная часть войска находилась на кораблях. День был очень жаркий; воины норвежского короля, сбросив с себя тяжелые доспехи, веселились, рассуждая о богатой добыче, находящейся в городе, смеялись над храбростью англосаксов и заранее восхищались красотой и изяществом саксонских девушек, которых не сумели защитить их отцы и братья.

Вдруг меж ними и городом поднялось густое облако пыли. Выше и выше поднималось оно, и, сквозь пыль, заблестели щиты и дротики.

— Что это за войско идет к нам? — с удивлением произнес король норвежский.

— Вероятно, из города, — ответил равнодушно Тостиг. — Это, должно быть, нортумбрийцы, бросившие Моркара, чтобы присоединиться к нам.

Между тем неизвестные подходили все ближе, все ярче сверкало оружие воинов.

— Вперед «Опустошителя земли»! — воскликнул храбрый Гардрада. — К оружию! Стройся!

Он тотчас же приказал трем молодым воинам спешить к кораблям и привести их на помощь, потому что среди сверкающих дротиков уже ясно виднелось знамя английского короля.

Оба войска стали поспешно строиться друг перед другом. Гардрада разместил свою рать в круг. Сначала она образовала длинную неглубокую линию, концы которой закруглялись в виде дуги до тех пор, пока не сомкнулись щитами.

Находившиеся в первом ряду воткнули древки своих дротиков в землю, наклонив их немного вперед так, что острие находилось на уровне груди всадника. Второй ряд воткнул их еще с большим наклоном, острием на уровне груди лошади, образуя таким образом двойную рогатку против конницы.

В середине круга был помещен «Опустошитель земли», окруженный стеной щитов; а за этой стеной было место короля и его телохранителей во время начала битвы.

Тостиг стоял впереди с нортумбрийской хоругвью и со своей отборной дружиной.

В то время как Гардрада готовился к битве, английский король тоже не терял времени даром и построил свое войско уже испытанным образом, который он перенял из военной тактики датчан и усовершенствовал. Его войско, до сих пор непобедимое под его руководством, имело вид треугольника, так что во время вражеской атаки неприятелю подставлялась наименьшая сторона, а при нападении все три линии обращались лицом к противнику.

Король Гарольд окинул взглядом смыкающиеся ряды и, обратившись к ехавшему возле него Гурту, сказал дрожавшим от волнения голосом:

— Не будь там одного человека, с какой радостью сразились бы мы с коршунами севера!

— Ты прав, — ответил Гурт с грустью, — я тоже о нем думал и чувствую, что эта мысль ослабляет мое мужество.

Король задумался и опустил забрало своего шлема.

— Таны, — обратился вдруг он к всадникам, окружавшим его, — за мной!

И, пришпорив коня, он поскакал прямо к той части неприятельского войска, где развевалась хоругвь Тостига. Таны последовали за ним в безмолвном удивлении. Подъехав к самой хоругви Тостига, король остановился и произнес:

— Находится ли Тостиг, сын Годвина и Гиты, около хоругви нортумбрийского графства?

С поднятым забралом, в норвежском плаще, небрежно наброшенном поверх блестящих доспехов, выехал Тостиг на этот зов и приблизился к брату.

— Что тебе надо, мой враг? — спросил он.

Король помолчал, а потом сказал тихим голосом:

— Твой брат, король Гарольд, шлет тебе поклон. Допустим ли мы, чтобы родные братья, сыновья одной матери, вступили друг с другом в противозаконную борьбу — и где же? На земле своих отцов?

— А что даст король Гарольд своему брату? — спросил Тостиг. — Нортумбрию он уже отдал сыну врага нашего дома.

Сакс колебался, но стоявший подле него всадник поспешно ответил за него.

— Если нортумбрийцы снова согласятся признать тебя, Нортумбрия будет принадлежать тебе. Моркару же король даст взамен Эссекское графство; если же нортумбрийцы отвергнут тебя, то ты получишь все земли, которые король обещал Гурту.

— Согласен! — ответил Тостиг, колеблясь. Но непредвиденное обстоятельство испортило все дело: король норвежский узнал о прибытии парламентеров и выехал на прекрасном коне, в сияющем золотом шлеме и остановился недалеко от них.

— А! — воскликнул Тостиг, обернувшись и увидев возвышавшегося на равнине огромного северного вождя. — Если я приму это предложение, что даст Гарольд моему другу и союзнику королю Гардраде Норвежскому?

При этих словах саксонский всадник гордо поднял голову и, смерив взглядом исполина, сказал громким и отчетливым голосом:

— Ему будет дано семь футов земли или, так как он выше обыкновенного роста, несколько больше, — сколько потребуется на его могилу.

— Если так, то отправляйся назад и передай Гарольду, чтобы он готовился к битве, так как я не допущу, чтобы скальды и норвежские рыцари стали говорить, что Тостиг заманил их короля, чтобы предать его потом. Он пришел сюда вместе со мной и хочет добыть себе землю, как храбрый рыцарь, или умереть.

Тут всадник, казавшийся гораздо моложе других, шепнул королю:

— Не теряй больше времени, а то твои войска начнут подозревать измену.

— Братская любовь вырвана из моего сердца, Гакон, — ответил король, — и оно опять забилось любовью только к Англии.

Он сделал знак рукой, развернул коня и удалился.

— Кто этот всадник, который говорил так умно? — спросил Гардрада, обращаясь к Тостигу.

— Король Гарольд, — ответил тот угрюмо.

— Как?! — воскликнул норвежец. — И ты не сказал мне этого прежде! Он не вернулся бы к себе рассказывать об этом дне!

При всей жестокости Тостига, при всей его ненависти и зависти к брату, в его сердце еще оставалось понятие о чести.

— Гарольд поступил неосторожно, подвергаясь такой большой опасности, — ответил гордо граф Тостиг. — Но он пришел ко мне с предложением мира и власти, и если бы я решил выдать его, то стал бы не соперником, а убийцей.

Гардрада улыбнулся одобрительно и, обратившись к своим вождям, сказал:

— Этот ростом меньше многих из нас, но лихо сидит на коне.

Затем вождь, бывший живым олицетворением своего времени, ушедшего вместе с ним, и представлявший племя, от которого произошли норманны, запел импровизированную воинскую песню. Но на половине он вдруг остановился и произнес с замечательным хладнокровием:

— Нет, эта песня плоха! Попробую другую.

Он задумался, затем провел рукой по лбу, и лицо его осветилось вдохновением; он снова запел. На этот раз в песне все чудно сочеталось с восторженностью короля и с энтузиазмом его вождей и воинов. Песня эта произвела на всех норвежцев почти такое же действие, какое производили руны на берсеркеров, воспламеняя их на битву.

В это время саксонское войско двинулось вперед и через несколько минут вступило в битву. Она началась атакой английской конницы под предводительством Леофвайна и Гакона. Но двойной ряд норвежских дротиков представлял грозную преграду, и всадники не осмелились прямо напасть на нее и ограничились только тем, что объехали железный круг, не нанеся неприятелю другого вреда, кроме того, какой могли причинить мечами и сулицами.

Король Гарольд сошел с лошади и, по обыкновению, двинулся в бой вместе с отрядом пехоты; он находился в середине треугольника, откуда имел больше возможностей руководить наступлением. Избегая места, где стоял Тостиг, он направил свой отряд на самый центр неприятельских сил, где «Опустошитель земли», развеваясь над стеной из щитов, обозначал присутствие норвежского короля.

Град стрел посыпался на англосаксов, неопытных в этом роде боя, — но король Гарольд не давал им близко сойтись с неприятелем.

Он стоял на небольшом холме и, ежеминутно подвергаясь опасности быть убитым, с напряженным вниманием следил за конницей Леофвайна и Гакона, ожидая той минуты, когда норвежцы, обманутые мнимой нерешительностью и слабостью конных атак, сами перейдут в наступление.

Эта минута наконец наступила: вдохновленные звуками труб, звоном оружия и воинственными песнями своего короля, норвежцы бросились, как тигры, на ряды саксов.

— К секирам, друзья! — скомандовал Гарольд и, выйдя из середины, повел отряд вперед.

Стремителен был натиск саксов! Они мгновенно прорвали оборону норвежцев и врезались в стену щитов. Секира короля пробила брешь в этой железной стене, и он один из первых прорвался во внутренний отряд, охранявший «Опустошителя земли».

В это самое время из-под грозного знамени вышел сам король норвежский и с песней вступил в гущу сражения. Он отбросил свой щит и, размахивая огромным мечом, валил людей справа и слева, пока не очистил все пространство вокруг себя. Англичане, отступая с ужасом перед ним, оставили впереди только одного бесстрашного рыцаря, решившегося преградить путь великану.

В это мгновение битва перестала походить на битву нового времени. Это был скорее эпизод из глубокой древности.

Глядя на сражающихся, можно было бы подумать, что Один и Тор снова спустились на землю. За королем-гигантом следовали его любимые скальды, распустив свои длинные, шелковистые волосы и распевая воинственные гимны. И «Опустошитель земли», двигаясь вслед за ними, колыхался под ветром, так что казалось, что изображенный на нем ворон ожил и захлопал крыльями. Напротив гиганта один, с удивительно спокойным лицом, с поднятой секирой, готовый отразить удар, твердый как дуб, стоял неустрашимый король саксов.

С быстротой молнии сверкнул грозный меч Гардрады и опустился вниз с такой силой, что щит короля Гарольда разлетелся на куски, а сам он упал на колени. Но быстро вскочил на ноги, и не успел еще Гардрада поднять голову, как секира Гарольда обрушилась так яростно на шлем врага, что гигант зашатался, меч выпал у него из рук, и он отступил назад.

Заметив опасное положение короля, скальды и вожди кинулись к нему. Этот смелый подвиг Гарольда влил мужество в сердца саксов. Видя, что их любимый вождь отделен от них толпой норвежцев и, несмотря на это, храбро прокладывает секирой путь к грозному «Опустошителю земли», они ободрились, сомкнули ряды и с криками «Вперед!» стали пробиваться к нему; снова завязался рукопашный бой.

Между тем короля норвежского вынесли с поля боя, сняли с него исковерканный шлем и дали ему возможность опомниться от самого сильного из ударов, которые он когда-либо получал в битвах. Оправившись немного, король отбросил с досадой свой шлем и с непокрытой головой, выделяясь своими золотистыми, как солнце, волосами, опять бросился в бой. Опять засверкал убийственный меч, разбивая на куски шлемы и щиты англосаксов.

Желая отомстить, Гардрада носился повсюду, отыскивая короля английского. Наконец, его желание исполнилось, и он увидел Гарольда. Желая сразу закончить битву, Гардрада рванулся было к нему, но в это самое мгновение стрела, выпущенная невидимой рукой, вонзилась в голову, которую уже не защищал шлем.

Глухой звук, похожий на погребальный стон, вылетел из его уст, кровь хлынула рекой изо рта Гардрады, и он, судорожно взмахнув руками, упал на землю.

Увидев смерть своего короля, норвежцы испустили такой вопль отчаяния и бешенства, что битва на несколько мгновений прекратилась, притихла от всеобщего трепета.

— Смелей! — воскликнул Гарольд, обращаясь к саксам, — и пусть земля наша станет могилой для грабителей. Вперед же, к знамени, победа за нами!

— Вперед, к знамени! — повторил Гакон, приблизившись в эту минуту к дяде, весь покрытый кровью и пеший, потому что конь его был убит.

Высоко развевалось мрачное знамя, как вдруг перед Гарольдом, между ним и хоругвью оказался его брат, Тостиг, которого легко было узнать по блеску доспехов и жестокому смеху.

— О чем ты думаешь? — воскликнул Гакон. — Зачем медлишь? Во имя счастья Англии, карай изменника!

Гарольд вздрогнул, его рука судорожно сжала руку Гакона. Он опустил секиру и с ужасом отошел от своего племянника.

Тут оба войска остановились в страшном беспорядке. Воины рады были дать врагу минуту отдыха, чтобы самим немного оправиться и заново построить свои расстроенные ряды.

Норвежцы не принадлежали к числу тех войск, что оставляют поле битвы после того, как пал их вождь; напротив, они бились еще упорнее, сгорая жаждой мести за смерть предводителя. Но все-таки, если бы не мужество и быстрота, с которой Тостиг преградил саксам путь к знамени, сражение было бы для них проиграно.

Пользуясь приостановкой военных действий, Гарольд, взволнованный до предела, подозвал Гурта и сказал ему:

— Ради всего святого, Гурт, скачи скорее к Тостигу и уговори его согласиться на предложенное. Мало того; скажи, что мы не будем помнить зла, что мы даже позволим беспрепятственно возвратиться на родину всем его союзникам… Сделай все, что найдешь нужным, но избавь меня, избавь всех нас от необходимости пролить кровь брата.

Услышав эти слова, благородный Гурт поднял забрало и с чувством искреннего восторга поцеловал руку короля.

— Иду! — ответил он и, в сопровождении одного только трубача, бесстрашно отправился к неприятелю.

Король в страшном волнении ждал возвращения Гурта: никто не подозревал, какие тяжелые чувства мучили это сердце, у которого на пути к достижению власти были отняты один за другим все предметы его любви.

Не долго пришлось ему ждать. Не успел еще Гурт возвратиться, как раздавшийся среди норвежцев яростный вопль, сопровождаемый звоном оружия, убедил короля в безуспешности его попытки.

Граф Тостиг не захотел даже выслушать Гурта наедине, а только в присутствии норвежских вождей; и когда последний объяснил причину своего прибытия, то в ответ раздался единодушный крик:

— Мы скорее все умрем, чем оставим то поле, на котором погиб наш король!

— Ты слышишь, что они говорят, — гордо сказал Тостиг. — Я повторю то же самое.

— Не на меня падет этот грех! — воскликнул Гарольд, торжественно простирая руки к небу. — Итак, исполним теперь наш долг!

Пока происходили эти переговоры, к скандинавам пришла помощь с их кораблей, что и сделало победу саксов несколько сомнительной.

Но Гарольд в эту минуту был таким же искусным вождем, каким он был во время боя с Гардрадой. Он постарался удержать саксов в едином строю, и если иногда случалось, что напор вражеской силы отрезал какую-то часть от общего строя, то она тотчас же перестраивалась в тот же грозный треугольник.

Один норвежский воин, стоя на Стенфордском мосту, долго удерживал этот проход; более сорока саксов, по словам летописца, пало от его руки. Гарольд предлагал ему жизнь и хотел даже оказать его мужеству должный почет, но герой не стал даже слушать этих предложений и пал наконец от руки Гакона.

Он был как будто воплощением Одина, этого скандинавского бога войны; с его смертью угасла последняя надежда норвежцев на победу. Но они тем не менее не отступали, а умирали на месте; многие скончались от потери крови и истощения сил.

Когда ночь начала окутывать темным покровом место страшного побоища, король стоял среди груды разбросанных щитов, опираясь ногой на труп знаменосца и положив руку на древко «Опустошителя земли».

— Смотри, там несут твоего брата! — прошептал ему Гакон на ухо, хладнокровно отирая кровь со своего меча и опуская его в ножны.

Глава XII

Сын Гардрады, Олай, был, по счастью, убережен от всей этой резни. На судах оставался сильный отряд норвежцев, а его предводители, предвидя конечный результат сражения и зная, что Гардрада не уйдет с того поля, где водрузил свое знамя, пока не победит или не будет побежден, насильно удержали принца на корабле.

Но прежде, чем суда успели выйти в море, меры, принятые саксами, преградили им путь. Тогда смелые норвежцы решили погибнуть славной смертью героев.

На следующее утро Гарольд вышел на берег. За ним знатнейшие вожди, опустив дротики острием вниз, торжественно несли тело убитого короля-поэта. Они остановились и послали к норвежскому флоту парламентера, который пригласил вождей вместе с принцем принять тело их государя и выслушать предложение короля англосаксов.

Норвежцы полагали, что им отрубят головы, но все же приняли предложение. Двенадцать знатнейших вождей и сам Олай отправились на переговоры. Гарольд вышел к ним навстречу с Леофвайном и Гуртом.

— Ваш король, — начал он, — пошел войной на ни в чем не повинный народ; он поплатился жизнью за неправое дело; мы не воюем с мертвыми. Окажите этим бренным останкам почести, достойные храброго вождя. Мы отдаем вам тело без выкупа и условий, оно не может более вредить нам… Что же касается тебя, молодой вождь, — продолжал Гарольд, с состраданием глядя на глубокую горесть Олая, — мы победили, но не желаем мстить. Возьми столько кораблей, сколько тебе понадобится для оставшихся в живых воинов! Возвратись на свои родные берега и защищай их так, как мы защищаем свои… Довольны ли вы мной?

Среди вождей был и владыка Аркадских островов; он вышел вперед, преклонил колено перед королем и сказал:

— Повелитель Англии! Ты вчера победил только тела норвежцев, а сегодня покорил их души. Никогда скандинавы не пойдут войной на берега того, кто так чтит умерших и щадит живых!

— Быть по сему! — сказали в один голос вожди, преклоняя колени.

Один только Олай не произнес ни слова: перед ним лежало тело убитого отца, а месть считалась у викингов доблестью. Мертвеца медленно понесли к шлюпке; норвежцы последовали за ним скорбным шагом. Только когда носилки были уже доставлены на королевский корабль, раздался плач и стоны, звучавшие глубоким неподдельным горем, и затем скальд Гардрады пропел над его телом последнюю песнь.

Сборы норвежцев были коротки, и корабли их скоро снялись с якоря и поплыли вниз по реке. Гарольд, глядя им вслед, произнес задумчиво:

— Уплыли корабли, в последний раз принесшие кровожадного ворона к английским берегам!

Непобедимые норвежцы потерпели страшное поражение. На носилках, которые они везли из Англии, лежал последний внук берсеркеров и морских королей. К чести Гарольда вспомним, что не норманнами, а им был побежден «Опустошитель земли».

— Да, — ответил Гакон на замечание дяди, — твое предсказание отчасти справедливо. Не забывай, однако, потомка скандинавов Вильгельма Руанского.

Гарольд невольно вздрогнул и сказал вождям:

— Велите трубить, мы собираемся в путь! Отправимся в Йорк, соберем там добычу — и потом назад, друзья мои, на юг. Но преклони сперва колени, Гакон, сын дорогого брата! Ты совершил, видит небо, славные подвиги, и тебе будут оказаны достойные их почести! Я дам тебе не побрякушки норманнского рыцарства, а сделаю одним из старших среди правителей и военачальников. Опоясываю тебя своим поясом из чистого серебра; вкладываю в твою руку мой собственный меч из надежной стали и повелеваю тебе: встань и займи место в совете на поле брани наравне с владыками Англии, граф Гирфордский и Эссекский!.. Юноша, — продолжал король шепотом, наклонившись к бледному лицу Гакона, — не благодари меня! Я сам всем обязан тебе. В тот день, когда Тостиг пал от твоей руки, ты очистил память моего брата Свена от всякого пятна… Но пора в путь, в Йорк!

Шумным и пышным был пир в Йорке; по саксонским обычаям, сам король должен был присутствовать на нем. Гарольд сидел во главе стола между своими братьями; Моркар, отъезд которого лишил его участия в битве, возвратился с Эдвином.

В этот день песни, давно забытые в Англии, пробудились ото сна. Арфа переходила от одного к другому; воинственно и сурово звучали струны в руках англо-датчанина, но нежно вторили они голосу англосаксов.

Воспоминание о Тостиге, о брате, павшем в войне с братом, лежало тяжелым бременем на душе Гарольда. Однако он так привык жить только для Англии, что мало-помалу, с помощью железной воли, сбросил с себя эту мрачную думу.

Музыка, песни, вино, ослепительный свет свечей, радость доблестных воинов, сердца которых бились вместе с его сердцем, торжествуя победу, — все это, наконец, заразило и его всеобщей радостью.

Когда наступила ночь, Леофвайн встал и предложил заздравный кубок — обычай, связывающий современную Англию со старыми временами. Шум утих при виде лица молодого графа. Он снял шапку, как требовало приличие (саксы садились за стол в шапках), принял серьезный вид и начал:

— С позволения моего брата короля и всей честной компании, осмеливаюсь напомнить, что Вильгельм, герцог Норманнский, затевает прогулку вроде той, что совершил почивший гость наш, Гарольд Гардрада.

Презрительным смехом было встречено напоминание о дерзости Гардрады.

— А как мы, англичане, даем каждому нуждающемуся хлеб и соль, вино и ночлег, то я думаю, что герцог ожидает от нас только хорошего угощения.

Присутствующие, разгоряченные крепким вином, шумно одобрили Леофвайна.

— Итак, выпьем за Вильгельма Руанского и, говоря словами, которые теперь будут, вероятно, переданы потомству, если герцог так полюбил английскую землю, то отдадим ему от всего сердца семь футов земли в вечное владение.

— Выпьем за Вильгельма Норманнского! — закричали пирующие с насмешкой.

— Выпьем за Вильгельма Норманнского! — гремело по всем палатам.

И вдруг, посреди всеобщего веселья, вбежал человек, очевидно гонец, протиснулся поспешно к королевскому креслу и сказал громким голосом:

— Герцог Вильгельм высадился в Суссексе с таким громадным войском, которого не видели еще никогда на наших берегах.

Часть двенадцатая

ГАСТИНГСКАЯ БИТВА

Глава I

Позолоченные осенью деревья отражались на зеркальной поверхности озер, окружающих уединенное жилище Хильды. Толщина стволов этих исполинов, густо поросших мхом, свидетельствовала об их древности: убогая растительность и причудливый вид говорили без слов, что в этот темный лес проник уже давно тот разрушительный дух, которым отличается природа человека.

Ночной сумрак окутал безмолвные окрестности, луна плыла величественно в синеве небес, воздух был чист и холоден, а в его неподвижности было что-то торжественное.

Из-за густого кустарника изредка показывались ветвистые рога быстроногих оленей, мелькали зайцы и кролики; летучие мыши, распустив крылья, цеплялись за широко разросшиеся ветви.

В это время из чащи показалась высокая темная фигура Хильды. Пророчица медленно шла к окраине болота. Гордое, бесстрастное выражение ее лица сменилось выражением тревоги и тоски; какая-то тяжелая, затаенная мука оставила на нем еще более резкие, глубокие морщины, заставила потускнеть глаза и низко склонила гордую голову; можно было подумать, что судьба покарала валу за самонадеянность и отуманила ее проницательный и дальновидный ум.

Вечное одиночество! Все ничто перед этой убийственной мыслью! — беззвучно прошептали бледные губы валы. — Юдифь, моя надежда, цель всех моих желаний, этот нежный цветок, который я взлелеяла для украшения трона, вянет под темным сводом уединенной кельи, бросив меня одну с моим разбитым сердцем и ужасным вопросом: «Уж не ложь ли наука, на служение которой я отдала всю жизнь?» Вот скоро настанет и месяц винограда, а вместе с ним и день, когда, по предсказанию, заходящее солнце озарит своим блеском торжественный союз короля англосаксов с любимой невестой! Между тем у Альдиты крепкое здоровье, а война воздвигает преграду за преградой желанному союзу Гарольда и Юдифи. Нет, как ни тяжело, но я должна признать, что мой дух потерял свою былую силу и что воля моя ничтожна перед волей всемогущей судьбы.

Хильда наклонила голову, и горькие слезы заструились по ее печальному лицу. Но в эту же минуту резкий, дикий хохот нарушил безмолвие неподвижного леса, и вала, обернувшись, увидела в траве, на берегу болота, лежавшую бесформенную фигуру. Она зашевелилась и поднялась, и Хильда сразу же узнала безобразную ведьму, которую она, много лет тому назад, застала крепко спавшей на могиле рыцаря.

Колдунья положила свою худую руку на плечо изумленной неподвижной валы и вопросила глухим неприятным голосом:

— Зачем ты не окончила роскошную хоругвь, которую готовила для короля Гарольда? Прикажи доткать ее и отослать к нему как можно скорее! Она должна развеваться на его брачном пире, так как союз с прекрасной Юдифью будет отпразднован вместе со днем его рождения!

Хильда молча слушала эти слова, звучавшие неприкрытой иронией. Она не ответила, как прежде, презрительной улыбкой: ее самоуверенность, ее смелость и гордость были разбиты вдребезги, и безотчетный ужас охватил душу.

— Кто ты? — произнесла она после короткой паузы. — Принадлежишь ли ты к числу смертных существ или адских духов, чуждых земле и небу, ненавидимых и здесь, и на небесах?

Безобразная ведьма помедлила немного и сказала уклончиво:

— Сядем на берег. Если тебе угодно приобрести власть и знание, ты должна соединить все свои чувства в чувство непримиримой ненависти ко всем, кто живет в пространствах Вселенной! Все другие пути не достигают цели!

— Слова твои доказывают, — отвечала пророчица, — что власть тебе дана от сатаны! Между тобой и мной целая бездна. Я не желаю знания и отрекаюсь от власти, если ее достигают лишь подобным способом.

— Ты слишком малодушна! — возразила колдунья с презрительной насмешкой. — Тебя не возмущает мысль, что Гарольд уничтожил все твои надежды, что он отдал другой место, принадлежавшее твоей Юдифи! Вспомни, что он только тебе обязан своим венцом, вспомни и прокляни его!

— Да, но душа Юдифи неразрывно связана с душой короля! Проклиная его, я прокляну и ее. Ты же говорила, что Гарольд скоро искупит свой грех и вступит с ней в вечный, неразрывный союз?

— Иди скорее к себе и тки свою хоругвь! — отвечала ей ведьма повелительным голосом. — Вышей ее золотом и дорогими камнями! Повторяю, что ее водрузят именно на том месте, где Юдифь упадет в объятия короля!

— Не знаю, кто говорит тебе эти слова, — произнесла задумчиво вала, — но мой внутренний голос подсказывает мне, что твои предсказания исполнятся! Послушай, — продолжала она с воодушевлением, — ты нуждаешься в средствах. Я тебя обеспечу, если ты поможешь мне проникнуть в те сокровенные тайны, которые мой ум бессилен раскрыть. Я узнавала будущее, и мои предсказания сбывались, но совсем не в том смысле, как я толковала их по рунам и звездам! Они сулили славу всем, кого я любила, и она им была дана! Но что стало потом? — продолжала пророчица с беспредельной тоской. — Муж и зять мой убиты, а дочь сошла с ума… Свен подвергся изгнанию и умер на чужбине!.. А Гарольд и Юдифь… Моя гордость и радость… Цель, к которой стремились все мои надежды!.. Отвечай мне скорее, порождение ада, поможешь ли ты мне разогнать тот туман, который застилает передо мной будущее?!

— Мы встретимся с тобой на третью ночь после сегодняшней у жертвенника Тора, и солнце не успеет еще взойти, как ты узнаешь страшную и великую тайну! — отрывисто отвечала загадочная женщина.

Почти в ту же минуту набежавшее облако заволокло луну. А когда она снова осветила пустынный неподвижный лес, ведьмы уже не было; тишина нарушалась только чуть слышным шорохом в тростнике, окружающем болото.

Хильда шла домой медленным шагом, и всю эту ночь ее служанки ткали без устали хоругвь для свадебного пира короля и Юдифи. И всю эту ночь собаки оглашали своим воем окрестности, издали скаля зубы на темную фигуру, которая лежала, произнося проклятия, под окнами той комнаты, в которой торопились докончить поскорее блестящую хоругвь.

Глава II

Роковое известие о высадке Вильгельма вызвало всеобщее волнение и смущение. В Вестминстерском дворце сновали люди с бледными, встревоженными лицами; один только король, прибывший в эту же ночь из военного лагеря, сохранял совершенно невозмутимый вид и совещался с танами о мерах отражения новой опасности. Не проходило и часа, чтобы к нему не приводили гонца со свежими новостями с суссекских берегов. Придворные толпились и шептались друг с другом и, завидев Стиганда, проходившего мимо с озабоченным видом, кинулись к нему.

— Не примкнуть ли нам к королевскому войску? — спросил молодой рыцарь.

— Но кто будет тогда охранять наши земли, если герцог сумеет нанести нам поражение? — резко спросил Стиганд.

— Он идет на Гарольда, а не на Англию. Если убьют Гарольда…

— Что же будет в таком случае?

— Останется Этелинг. Будем же здесь, чтобы охранять его, — тихо сказал Стиганд и отправился дальше.

В комнате, где скончался Эдуард Исповедник, сидела вдовствующая королева Юдифь с матерью и с Альдитой, ожидая решения совета. У одного из окон стояли жена Гурта и молодая невеста Леофвайна. Гита сидела молча, положив голову на руки. Скорбь о погибшем Тостиге растравляла еще не зажившие раны, нанесенные ее сердцу недавней смертью Тиры. Королева Юдифь напрасно старалась утешить Альдиту, которая, не обращая на нее внимания, повторяла тоскливо:

— Неужели я потеряю и эту корону?

В совете обсуждался вопрос: следует ли немедленно вступать в сражение с Вильгельмом или ждать подкреплений?

— Отступая перед врагом, — сказал Гурт, — мы завлекаем его в незнакомую страну перед самым наступлением зимы, и он останется без продовольствия. Идти на Лондон он вряд ли решится; а если бы и так, то мы к тому времени успеем приготовиться, не рискуя погубить наше дело.

— И это твое мнение? — перебил его Вебба. — Не так бы рассудил твой доблестный отец; да и не так мыслят кентские саксы. Норманны разоряют и грабят твоих подданных, а ты, Гарольд, надеешься, что твой народ будет сражаться за отечество, когда его король медлит в столь критический и опасный момент?

— Твоя речь дышит мужеством и отвагой, — сказал Гакон, и взоры присутствующих обратились к нему как к человеку, знающему дух норманнского войска. — У нас рать, вдохновленная победой над врагом, считавшимся непобедимым. Кто одолел норвежца, не отступит перед норманном. Победа большей частью зависит от отваги, а не от числа воюющих. Каждый час промедления ослабляет их бодрость. Страшен не меч норманна, а его хитрый ум: если мы не выступим против него немедленно, то он пойдет на Лондон, объявляя везде, что пришел не затем, чтобы овладеть престолом, а чтобы наказать Гарольда за измену. Его грозное ополчение наведет на всех ужас. Многие соблазнятся лживыми убеждениями, другие не посмеют бороться с его силой. А когда он уж будет около нашей столицы, купцы и горожане затрепещут при одной мысли о своем разорении и попросят помилования. Наш город не может выдержать осаду: его стены разрушились, а достаточно ли тесно мы связаны друг с другом, при недавнем воцарении нового рода, чтобы не могли появиться и между нами распри? Кто поручится, что с приходом Вильгельма нам не предложат нового претендента на трон? Хотя бы Эдгара? Мы падем по собственной вине. Притом, хотя различные земли Англии никогда еще не были так дружны, все же между ними есть границы: сосед видит в соседе чужого. Нортумбрийцы и не шевельнутся, чтобы оказать помощь Лондону, Мерция тоже будет держаться в стороне. Говорят, что мы промедлением обессилим врага. Нет, мы, наоборот, истощим свои силы. Наша казна бедна, но, взяв Лондон, Вильгельм овладеет этой казной и, кроме того, богатством торгового сословия. Как мы будем тогда содержать войско? И где держать его, покажите, где крепости, где ущелья и горы? О нет, таны и ратники! У нас нет других крепостей, кроме нашей отваги. Мы ничто без нее.

Одобрительный говор был ответом на речь бесстрашного Гакона, который взвесил все и пришел к выводу, что надо немедленно отразить нападение.

Гарольд встал и обратился к совету:

— Спасибо вам, братья, за одобрение, которым вы ответили на собственные мои мысли, высказанные Гаконом. Допустим ли мы, чтобы обо мне сказали, что я, изгнавший брата за оскорбление Англии, отступил перед силой чужеземца-норманна? Храбрые подданные стали бы по праву избегать моего знамени, если бы оно лениво развевалось над башней, между тем как кровожадный хищник раскинул свой лагерь почти в сердце Англии. Мы не знаем точно сил нашего врага, молва то увеличивает, то уменьшает их, но ведь у нас есть много храбрых бойцов из войска победителей Гардрады! Ты прав, Гурт, утверждая, что нельзя ставить под угрозу успех всего дела от случайностей сражения. Но ведь им подвергаюсь один я, а не вся Англия. Если мы победим, тем прочнее будет мир, если же мы проиграем, смерть короля в бою способна превратить поражение в победу. Этот вопрос решен, мы идем на врага, и чем бы это сражение ни кончилось, торжеством или смертью, но мы разгромим норманнские войска и грудью преградим дорогу внутрь Англии. Наш пример не пройдет бесследно для других: он отзовется в сердцах наших граждан! Король может погибнуть, не увлекая за собой родную землю: ее сила в любви и верности народа.

Король Гарольд замолк: он обвел ясным взглядом безмолвное собрание и обнажил свой меч; не прошло и двух минут, как все присутствовавшие в палате совещаний, обнажили свои, и их лица вдохновились решимостью бороться до конца за спасение отчизны.

Глава III

Вожди поторопились расстаться с королем, чтобы распорядиться насчет предстоящего похода, а Гарольд вместе с братьями поспешно пошел в комнату, где сидели женщины, ожидая, когда закончится его совет с танами. Он решил, простившись со всей своей семьей, немедленно отправиться прямо в Вельтемский храм. Его братья должны были до следующего дня разместиться в городе и его предместьях; один только Гакон остался с отрядом, охранявшим дворец.

Это было последнее семейное собрание, прощальное свидание короля англосаксов с дорогими и близкими его сердцу людьми.

Гурт склонил свою благородную голову к побледневшему личику рыдающей жены; беспечный Леофвайн шутливо отнесся к слезам своей прелестной молодой невесты, но в этих шутках проскальзывала затаенная грусть.

Один только Гарольд бесстрастно поцеловал лоб Альдиты. Он видел другой нежный, печальный, влекущий образ, перед ним проносились воспоминания прежнего, улетевшего счастья, невозвратной любви!

В словах его звучало невольное презрение, когда он успокаивал Альдиту.

— Молю тебя, Гарольд, — восклицала она, — не рисковать собой! Я ничто без тебя! И скажи мне по совести: не подвергнусь ли я какой-нибудь опасности, если останусь в Лондоне? Не бежать ли мне в Йорк, или попросить убежища у Малкольма Шотландского?

Почти в ту же минуту до слуха короля долетел нежный голос молодой жены Гурта.

— Не думай обо мне! — говорила она. — Ты обязан заботиться о спасении Англии, и если бы даже ты… — Язык ее отказывался говорить, но она пересилила свою женскую слабость и продолжала ровным и решительным голосом: — Ну что же, я и тогда буду в полнейшей безопасности, я не переживу ни гибели мужа, ни гибели родины!

— Благородная женщина! — с чувством сказал Гарольд, нежно прижав к груди молодую невестку. — Если бы в Англии было больше подобных женщин, то об их сердца притупились бы все вражеские стрелы!

Растроганный король преклонил колени перед плачущей матерью: она с глухим рыданием обняла его шею обеими руками.

— Гарольд, мой благородный, мой дорогой Гарольд! — восклицала она, смотря в его прекрасные, спокойные глаза. — Ты вступаешь в страшный и решительный бой. Ответь мне по совести: не сорвался ли с моих уст, помимо воли, какой-нибудь упрек в смерти бедного Тостига? Изменила ли я слову, данному мной покойному Годвину, считать все твои действия правильными? Но ты идешь теперь на грозного врага, ты уводишь с собой всех моих сыновей… О Гарольд! Пощади материнское сердце, пусть хоть один из вас закроет мне глаза!

— Матушка, моя уважаемая и дорогая матушка! — отвечал взволнованный король. — Нет, ты не упрекала меня в гибели Тостига, не мешала мне действовать согласно долгу и совести! Не ропщи и теперь за то, что я иду и увожу других. С тобой останется печальное утешение: молиться за троих любимых сыновей и, если им назначено пасть в неравной борьбе, сознание того, что они пали с честью за свободу и родину!

Королева Юдифь, стоявшая поодаль, дрожащая и бледная, не могла сдержать слез, душивших ее: она против воли бросилась, рыдая, в объятия Гарольда.

— Брат! Дорогой спутник светлых дней моей молодости! — воскликнула она с несвойственной ей пылкостью. — Когда мой повелитель возложил на меня королевский венец, но не отдал мне своего сердца, я решилась отказаться от всех земных привязанностей! В этом кроется причина моего отчуждения от всей семьи, холодности, которую я проявляла при свиданиях с тобой. Но опасность, которой ты теперь подвергаешься, борьба против того, кому ты клялся в верности, сломили мои силы! Прости меня, Гарольд! Я понимаю, что долг повелевает тебе поступить таким образом, но… Я молю тебя: возвратись к нам, Гарольд, возвратись, мой любимый, мой благородный брат, принесший, как и я, свое земное счастье в жертву отечеству. Дай нам опять увидеть твое светлое, милое, дорогое лицо, и я не стану больше скрывать мою привязанность под маской равнодушия, не свойственного любящей душе.

Слова Юдифи дали выход сдержанным и затаенным чувствам; в комнате послышались тяжелые рыдания. Гурт крепче прижал к сердцу любимую жену, и его благородное, прекрасное лицо стало белее мрамора. Веселый Леофвайн целовал руки своей невесты и плакал, как ребенок. Минуты через две вся эта маленькая группа, не исключая даже равнодушной Альдиты, подошла к старомодному креслу, на котором сидела рыдающая Гита, и склонилась к ногам матери короля англосаксов.

Глава IV

Ночь уже наступила, и луна озарила своим бледным сиянием большой Вельтемский храм и фигуру Юдифи, стоявшей на коленях у алтаря и возносившей к небу горячие мольбы за счастье Гарольда.

Она жила в укромном, уединенном домике, пристроенном к храму, но свято исполняла слово, данное Хильде, не постригаться в монахини до дня рождения Гарольда.

Юдифь уже не верила предсказаниям валы: они перевернули всю ее жизнь, разбили ее молодость. Одиночество влияло на нее благотворно, и она начинала примиряться с судьбой. Весть о прибытии герцога к суссекским берегам нарушила ее уединение, и любовь к королю, желание отвести грозящую ему опасность силой своих молитв привели ее в храм.

Через несколько минут ей внезапно послышались шаги и голоса. Дверь с шумом отворилась, и в храм вошел Гарольд с Осгудом и Альредом; пылающие факелы освещали его бледное и грустное лицо.

Девушка едва успела подавить крик испуга и радости и проскользнула в тесный и темный уголок; ни король, ни придворные не могли знать о ее присутствии в храме, их мысли были заняты совершенно другим.

Началось пение псалмов, но король не успел еще преклонить колени, как тяжелый камень, сорвавшийся с карниза, пролетел близко от его головы и с шумом разбился о каменные плиты. Не найдется слов, чтобы изобразить суеверный ужас, который охватил присутствующих в храме; одна только Юдифь не обратила на это внимания, но все остальные сочли этот случай за предостережение. Однако король не нуждался ни в каких предостережениях: он знал, что жизнь его близится к концу из-за страшной тоски, полностью овладевшей им, которую не смогли побороть все усилия разума и воли.

Долго и неподвижно стоял он на коленях, а когда поднялся, Юдифь тихо подошла к небольшой двери и, выбежав из храма, поспешила домой. Долго сидела она неподвижно, подавленная противоречивыми чувствами, возбужденными внезапным появлением Гарольда.

Два раза уже присутствовала она, невидимо, поодаль, при его молитве. Сегодня она видела его молящимся в час скорби и страдания. Тогда она гордилась его счастьем и славой, а теперь с радостью взяла бы на себя всю тяжесть его скорби.

Храм вскоре опустел, приехавшие медленно разошлись по домам. Только один из них неожиданно повернул в сторону домика, в котором жила Юдифь. Раздался легкий стук в дубовые ворота, и вслед за этим раздался лай сторожевой собаки; Юдифь невольно вздрогнула. К дверям ее комнаты кто-то приближался, и к ней вошла женщина, пригласив Юдифь сойти за ней вниз, чтобы проститься с родственником, с английским королем.

Гарольд ждал ее, стоя в неказистой приемной; только одна свеча горела на столе. Проводница Юдифи по знаку короля удалилась из комнаты, и молодые люди, так горячо и нежно любившие друг друга, остались наедине; бледные, похожие на статуи среди полумрака.

— Юдифь, — начал с усилием король, — я пришел не за тем, чтобы нарушить твой покой и напомнить тебе счастливое прошлое! Много лет назад я, по обычаю наших предков, выколол на своей груди твое милое имя, но теперь рядом с ним уже есть другое. Все кончилось, но я не хочу начинать кровопролитный бой, бой не на жизнь, а на смерть, не увидевшись с тобой, светлый ангел-хранитель моих прошедших дней! Я не стану просить у тебя прощения за те беды, за твою загубленную молодость. Одними страданиями я отплатил тебе за твою бескорыстную и святую любовь! Одна ты знаешь душу Гарольда и способна понять, что вся его вина состоит в рабском повиновении долгу.

Его голос прервался от сильного волнения, и король склонил свою гордую венценосную голову к ногам молодой девушки.

— Ты совершенно прав! — ответила она. — Слова — пустые звуки, и я не обвиняю тебя в тех страданиях, которые сгубили мою молодость и разбили душу! В этой душе остались еще силы, чтобы благословить тебя за счастье и за горе, за светлые минуты и за жгучие слезы нашей долгой, взаимной, беспредельной любви! Я обязана этой силой только тебе, Гарольд! Ты воспитал во мне ясное понимание жизни и всех ее обязанностей: я — твое отражение! Если благословение моей несокрушимой, неизменной любви способно повлиять на твой успех в этой борьбе, прими его, Гарольд!

Девушка положила свою руку на царственную голову, которая касалась края ее одежды, и синие глаза посмотрели с любовью на эти светло-русые кудри; лицо Юдифи дышало неземной красотой.

Гарольд вздохнул свободнее: смертельная тоска, которая так душила и мучила, оставила его; он почувствовал в себе силы сражаться с целым светом! Приподнявшись с колен, он встал перед Юдифью и, полный немого обожания, взглянул на ее дорогое, прелестное лицо. У них не нашлось слов, чтобы выразить все, что они чувствовали в эту минуту! Они простились молча, без объятий, без слез.

Когда наступил рассвет, одна дальняя родственница вошла в келью Юдифи и рассказала ей о грозном предупреждении, взволновавшем умы всех друзей короля.

Не заметив бледности и смятения девушки, она сообщила, что Альред и Осгуд, встревоженные этим случаем, решили отправиться за своим повелителем в предстоящую битву.

Юдифь молча слушала этот страшный рассказ, и только одна мысль отчетливо выделялась из того густого тумана, в котором тонули ее разум и чувства: эта мысль была навеяна решением Альреда присутствовать в битве.

Когда же родственница, припомнив, наконец, страшную бледность девушки, пришла днем осведомиться о ее самочувствии, келья была пуста. Юдифь ушла из дома, не сказав никому, куда идет и когда возвратится.

С восходом солнца Гарольд уже подъезжал к большому мосту, который вел в Лондон. Ему навстречу шло войско, сверкая секирами и копьями. «Да хранит Господь короля Гарольда!» — раздалось из уст воинов, когда они проходили мимо своего вождя. Возглас этот прокатился по волнам Темзы, разбудил эхо, спавшее в развалинах римской крепости, и смешался с пением псалмов возле могилы Себбы и у гробницы короля Исповедника. Король с веселым лицом и блестящими от радости глазами ответил на приветствие войска и затем присоединился к арьергарду, где, по старинному саксонскому обычаю, знамя короля должно было помещаться между лондонскими гражданами и отрядом из среднего Эссекса.

К величайшему своему удивлению, он увидел вместо своего знамени с тигровыми головами другое, бросавшееся в глаза своим великолепием: на золотом поле был изображен сражающийся рыцарь, оружие которого было украшено восточным жемчугом; кайма знамени сверкала изумрудами и рубинами. Пока Гарольд любовался прекрасной хоругвью, к нему подъехал Гакон.

— Прошлой ночью, — сказал он, вручая королю какое-то письмо, — когда ты вышел из дворца, прибыло множество ратников из Гирфорда и Эссекса; самыми лучшими из них оказались вассалы Хильды. Они-то и привезли это знамя, на которое пророчица употребила все драгоценности, которые когда-то принадлежали Одину и перешли к ней по наследству от датских королей. Так, по крайней мере, сообщил мне ее слуга, сопровождавший ратников.

Гарольд разрезал шелковый шнурок, которым было обвязано письмо, и прочел следующее:

«Король Англии! Прощаю тебе разбитую жизнь моей внучки. Кого кормит земля, тот и должен защищать ее, потому и посылаю все самое наилучшее — сильных, храбрых и верных людей. Так как Хильда тоже, подобно Гите, произошла от северного бога войны, род которого никогда не прекратится, то прими от меня знамя, вышитое драгоценностями, привезенными Одином с Востока. Под этим знаменем, под блеском сокровищ Одина, да будет твоя рука тверда, как сталь, а сердце твое пусть не знает страха! Хильда, дочь королей, кланяется Гарольду, королю саксов.»

Когда Гарольд закончил читать письмо, Гакон продолжил:

— Ты не можешь себе представить, какое благоприятное действие произвело это знамя, которому приписывают волшебную силу.

— Это хорошо, Гакон, — с улыбкой ответил Гарольд. — Да простит же нам небо то, что мы не разрушаем веру нашего войска, которая внушает ему надежду на успех и придает мужество для борьбы с неприятелем… Мы с тобой отстанем немного, потому что придется ехать мимо холма, где находится жертвенник. Там, вероятно, нас будет ожидать Хильда; мы поблагодарим ее за знамя и за ратников… Не они ли едут впереди лондонского отряда — все такие здоровые, рослые, статные?

— Да, это ее воины.

Король приветствовал их ласковыми словами и затем отъехал с Гаконом к обозам с продовольствием, следовавшим за армией.

Добравшись до большого холма, они сошли с лошадей и поспешили дойти до известных развалин. Возле жертвенника стояли две женские фигуры; одна, словно мертвая, лежала на земле, другая же сидела, склонившись над ней. Лица последней не было видно, так как оно было закрыто руками, в первой же Гарольд и Гакон узнали пророчицу. На бледном лице валы лежала печать смерти; неописуемый ужас сквозил в ее искаженных чертах и в неподвижном взгляде.

Пришедшие не могли сдержать крик ужаса; сидевшая фигура невольно встрепенулась и открыла лицо. Отвратительнее его не было во всем мире.

— Кто ты? — спросил король. — И почему тело Хильды лежит здесь, на кургане? Гакон, на лице усопшей написана скорбь и ужас, как будто она видела убийцу! Отвечай же мне, ведьма!

— Осмотрите усопшую, — ответила колдунья. — Вы не найдете на ней ни знаков насилия, ни признака убийства. Я в первый раз вижу это мертвое тело… Ты, король, сказал правду: ее убил испуг… Ха-ха-ха! Она хотела узнать грозную тайну — и узнала ее! Да, она разбудила мертвеца в гробу… Разгадала загадку… Ты, король, и ты, мрачный бледноликий юноша, хотите узнать то, что было сказано Хильде? Когда встретитесь с ней в царстве теней, расспросите ее!.. И вам обоим хочется поднять завесу будущего? Вам хочется знать тайны всемогущей судьбы?.. Вы хотите взлететь до неба?.. О вы, черви земные, оставайтесь внизу! Одна из тех ночей, в которых заключается блаженство презираемой вами, гордецами, колдуньи, остудила бы вашу жаркую кровь и сделала бы вас подобными холодному, беспомощному трупу, который распростерт теперь у ваших ног!

— Гакон! — крикнул король. — Беги, зови всех слуг и заставь их стеречь этого зловещего ворона!

Гакон повиновался; но, когда он вернулся, король был один. С печальным лицом и в глубоком раздумье стоял он, оперевшись рукой на жертвенник; колдуньи уже не было видно.

Тело умершей было отнесено на виллу, и Гарольд приказал позвать к нему монахов. Он встал возле покойницы и закрыл ей глаза. Потом, взяв Гакона под руку, он пошел вместе с ним к ожидавшим коням.

— Что еще предсказала тебе злая колдунья? — спросил Гакон спокойно.

Молодой человек не испытывал ни робости, ни страха.

— Гакон, — сказал король, — все наше будущее зависит от Суссекса; о нем должны мы думать… То, что мы сейчас видели, — только остатки язычества: они не должны пугать нас, не должны отвлекать от наших обязанностей. Взгляни на эти памятники, оказавшие такое влияние на умы наших дедов. Вот разрушенный жертвенник Тора; вот развалины римского храма, вот жертвенник тевтонцев. Это символы прошлых, исчезнувших веков. Мы вступили в новую эру, и нам незачем погружаться во мрак прошедшего и заглядывать в будущее: будем исполнять свой долг, до всего остального нам нет дела. А будущая жизнь сама откроет нам со временем свою вечную тайну.

— Не близко ли она? — задумчиво прошептал Гакон.

Молча сели они на лихих лошадей; как будто управляемые одной и той же силой, оба, подъехав к войску, оглянулись назад. Грозными видениями возвышались угрюмые развалины; с загадочной смертью знаменитой предсказательницы их покинул, казалось, последний дух мрачного Севера. А на опушке леса неподвижно стояла безобразная ведьма и грозила всадникам костлявой рукой.

Глава V

Герцог Вильгельм расставил свои войска между Певенсейем и Гастингсом. В их тылу он приказал на скорую руку выстроить деревянное укрепление, которое в случае отступления должно было служить безопасным убежищем.

Свои корабли он велел отвести в море и пробить их затем, чтобы его воины не сумели убежать.

Повсюду были расставлены сторожевые посты, чтобы его нельзя было захватить врасплох. Местность, выбранная герцогом, была вполне удобна для военных маневров ополчения, состоявшего преимущественно из всадников. Вообще, его войска отличались отвагой и знали свое дело.

Вильгельм с утра до ночи был занят составлением планов сражения и применением их на практике. Маневр отступления был, по его мнению, чрезвычайно важен, и на него он тратил все свое время. Ни один режиссер не мог бы так тщательно подготовить всех участников драмы, как этот полководец назначал всем места и распоряжался действием.

С искусством были приведены в исполнение самые мелкие подробности маневров отступления; атака пехоты, движение назад, притворный испуг, восклицания ужаса, бегство, сначала нерешительное, а потом поспешное, и, что главное, общее. Но этим маневр еще не заканчивался, а следовала главная его часть: точно рассчитанный беспорядок бегущих, произнесение пароля, мгновенный сбор, появление конницы, находившейся в это время в засаде, которая должна была напасть на преследователей. Между тем, с другой стороны отряд копьеносцев отрезал бы врагу все пути к отступлению.

Да, Гарольд теперь уже имел дело не с грубой силой, а с людьми, у которых каждый шаг и движение были рассчитаны наперед!

В один прекрасный день, когда Вильгельм могучим голосом отдавал приказания, к нему во весь опор подскакал де Гравиль, под командой которого находился один из передовых постов, и доложил с волнением:

— Король Гарольд приближается со своим войском форсированным маршем. Он, как видно, намерен застать нас врасплох.

— Стой! — воскликнул герцог, приподнимая руку.

Вокруг него в ту же секунду собрались рыцари. Он отдал приказания Одо и фиц Осборну, а сам во главе рыцарей поскакал вперед, чтобы лично убедиться в справедливости слов де Гравиля.

За полем начинался лес, уже начавший блекнуть под влиянием осени. Как только всадники миновали его, они увидели саксонские дротики, возвышавшиеся над небольшим холмом.

Приказания Вильгельма были уже исполнены: его войско мгновенно приготовилось к битве. Герцог взошел на другой холм, противоположный первому, и долго наблюдал за движениями неприятеля. Повернув назад к своему лагерю, он произнес с улыбкой:

— Надеюсь, что саксонский узурпатор остановится на том холме и даст нам время опомниться… Если он осмелится приблизиться, справедливое небо отдаст нам его корону, оставив его на съедение воронам!

Опытный полководец не ошибся в расчете: неприятель остановился на вершине холма. Гарольд, вероятно, догадался, что донесения о численности, дисциплине и превосходной тактике норманнов не были преувеличены и что предстоящее сражение может быть выиграно не просто храбростью, а еще и хладнокровием.

— Он поступает умно, — задумчиво сказал герцог. — Вы, друзья мои, не воображайте, будто мы найдем в лице Гарольда пылкого, безрассудного юношу… Как называется эта местность на карте, она вся состоит из холмов и оврагов… Ну, скорее, говорите, как она называется?

— Какой-то сакс уверял, что она называется Сенлак или, скорее, Санглак, — ответил де Гравиль, тяжело разбиравшийся в местном ужасном языке.

— Клянусь честью! — внезапно воскликнул Гранмениль. — Мне кажется, что скоро это название станет известным всему миру; оно звучит зловеще… Санглак, Санглак — кровавое озеро!

— Санглак, — повторил с изумлением герцог, — я слышал это где-то во сне или в действительности… Санглак! Санглак!.. Название этой местности чрезвычайно верно: нам придется пролить здесь целые реки крови!

— О, — заметил Гравиль, — твой астролог предсказывал, что ты сядешь на английский престол без боя!

— Бедный астролог! — произнес герцог. — Корабль, на котором он плыл, утонул. Дурак тот, кто берется предсказывать другим, не зная, что случится с ним самим через час!.. Нет, мы будем сражаться, но только не теперь… Слушай, де Гравиль, ты когда-то долго гостил у узурпатора, и я подозреваю, что ты даже отчасти расположен к нему… Не согласишься ли ты пойти к нему теперь вместе с Гюгом де Мегро в качестве посла?

Гордый и щекотливый де Гравиль отвечал:

— Было время, когда я считал за счастье вести переговоры с храбрым графом Гарольдом, но теперь, когда он сделался королем, я считаю позором иметь что-либо общее с низким клятвопреступником.

— Ты должен, тем не менее, оказать мне услугу, — возразил Вильгельм, отведя его в сторону. — Я не хочу скрывать, что не очень уверен в исходе нашей битвы. Саксы разгорячены победой над величайшим героем Норвегии; они будут сражаться на собственной земле, имея предводителем отважного Гарольда, за которым и я, как и все остальные, не могу не признать блестящих способностей. Если мне удастся достичь своей цели без боя, ты будешь очень щедро вознагражден за это, и я готов признать даже науку твоего астролога.

— Да, было бы невежливо, — заметил де Гравиль, — если бы мы захотели унизить астрологию; халдеи, например…

— Де Гравиль, — перебил торопливо герцог, — я коротко скажу тебе свое мнение. Я не думаю, чтобы Гарольд согласился бы мирно уступить мне корону, но я хочу посеять раздор и подозрение между его вассалами: пусть все они узнают, что он клятвопреступник! Не требую, чтобы ты льстил узурпатору, это было бы противно твоей рыцарской чести; ты должен обвинить его, возмутить его танов. Быть может, они принудят короля уступить мне престол или свергнут его: во всяком случае, сознание, что они совершают неправое дело, наведет на них панику и ослабит их бдительность.

— А, я понял тебя! Положись на меня: я буду говорить, как подобает рыцарю и бравому норманну.

Гарольд тем временем убедился, что внезапное нападение на норманнов не доведет до добра, и решил хотя бы воспользоваться удобным местом, расположившись за цепью холмов и оградившись рвами. Кто видел эту местность, не может не удивиться необыкновенной ловкости, с которой саксы воспользовались ею. Они окружили главный корпус конницы крепким бруствером, так что могли свободно отразить неприятеля, не подвергаясь сами сильной опасности.

Король наблюдал за работой, ободряя всех словом и делом. Вечером этого дня он объезжал линии, когда вдруг увидел Гакона, приближавшегося в сопровождении какого-то монаха и воина, в котором с первого же взгляда можно было узнать норманнского рыцаря.

Король соскочил с коня, приказал Леофвайну, Гурту и другим танам следовать за ним и подошел к своему знамени. Там он остановился и серьезно произнес:

— Вижу, что ко мне идут послы герцога Вильгельма и хочу выслушать их не иначе, как в присутствии вас, защитников Англии.

— Если они не попросят нас позволить им беспрепятственно вернуться в Руан, то ответ наш будет короток и ясен, — заметил решительный Вебба.

Гакон остановил послов, подошел к королю и доложил ему:

— Я встретился с ними: они требуют встречи с королем.

— Король готов выслушать их: пусть они подойдут.

Послы молча приблизились. Когда первый из них откинул капюшон, Гарольд снова увидел бледное, зловещее лицо, так смутившее его в Вестминстерском дворце.

— Именем герцога Вильгельма, — начал Гюг Мегро, — графа Руанского, претендента на английский, шотландский и валлонский трон, пришел я к тебе, графу Гарольду, его вассалу…

— Не перевирай титулы или убирайся к черту! — воскликнул Гарольд, сдвинув грозно брови. — Ну, что же говорил Вильгельм, герцог Норманнский, Гарольду — королю английскому?

— Протестуя против твоего самозванства, отвечу тебе следующее: во-первых, герцог Вильгельм предлагает тебе всю Нортумбрию, если ты исполнишь данную тобой клятву, передав ему английскую корону.

— На это я уже раньше ответил ему, что не имею права передавать корону, и мой народ готов защитить своих избранных. Что далее? Говори!

— Дальше Вильгельм изъявляет согласие вернуться с войском на родину, если ты вместе со своими вождями покоришься решению французского монарха, который и рассудит, у кого больше прав на английский престол: у тебя или Вильгельма?

— На это я рискну ответить, — проговорил один из знаменитых танов, — что французский король не в праве выбирать никаких королей на английский престол.

— Вообще странно, — добавил Гарольд с горькой усмешкой, — как французский монарх имеет право вмешиваться в это дело! Я слышал, что он уж предрешил, что Англия должна, по всем правам, принадлежать норманну. Но я не признаю его авторитета и смеюсь над его незаконным решением. Все ли ты мне сказал?

— Нет, еще не все, — сурово возразил Гюг Мегро. — Этот отважный рыцарь сообщит остальное. Но прежде чем уйти, я должен повторить тебе слова владыки погрознее Вильгельма: «Гарольд, клятвопреступник, будь проклят!»

Английские вожди страшно побледнели и обменялись многозначительными взглядами. Они только теперь узнали о проклятии, тяготевшем над королем и всей страной.

Король так возмутился наглостью Мегро, что стремительно бросился к нему и, как утверждают норманнские историки, поднял на него руку. Но Гурт остановил брата и проговорил с негодованием:

— О волк в овечьей шкуре! Закройся капюшоном и вернись поскорее к пославшему тебя… Разве вы, таны, не слышали, как этот лукавый лицемер предлагал вам предоставить французскому двору выбор между вашим королем и норманном? Ведь это было сказано как будто из чувства уважения к справедливости, а между тем он знает, что французский монарх давно решил этот вопрос. Если бы вы попались в эту ловушку, то вам действительно пришлось бы покориться приговору, произнесенному над свободным народом человеком, не имеющим на то никаких прав!

— Да! — воскликнули таны, опомнившись от ужаса. — Мы не желаем слушать этого лицемера! Прочь, прочь его!

Бледное лицо Гюга Мегро стало еще бледнее; перепуганный гневными возгласами танов, он поспешил спрятаться за спиной товарища, который все время стоял, будто статуя, с опущенным забралом.

Увидев неожиданный провал посольства, рыцарь поднял забрало и выступил вперед.

— Вожди и таны Англии! — начал Малье де Гравиль. — Проклятие легло на вас за преступление одного человека. Снимите с себя это проклятие: пусть оно падет на голову виновного. Гарольд, именующий себя английским королем, отвергший предложение моего повелителя, выслушай, что я скажу от его имени. Хоть шестьдесят тысяч воинов под норманнской хоругвью ждут его приказаний, а ты едва имеешь треть от этого числа, Вильгельм все же готов отречься от своих преимуществ; я в присутствии твоих танов, приглашаю тебя решить ваш спор единоборством с герцогом!

Прежде, чем Гарольд успел ему ответить, — судя по его храбрости, вероятно, согласием, — все таны громко вскрикнули:

— Нет! Нет! Единоборство не может решать участи целого государства.

— Да! — поддержал их Гурт. — Превратить войну в частную распрю — значило бы оскорблять весь английский народ. Если завоеватель высадился на наши берега, он идет на всех нас. Само предложение норманнского герцога доказывает нам, что ему не известны даже наши законы, по которым отчизна должна быть дорога в одинаковой степени и королю, и подданным!

— Ты слышал от лица Гурта ответ всей нашей Англии, сир де Гравиль, — проговорил король. — Я могу только повторить и подтвердить его. Я не отдам Вильгельму английского престола и не признаю его суда! Не нарушу начала, связывающего так тесно короля и народ, присвоив личной силе право располагать судьбой государства. Если Вильгельм желает померяться со мной силами, он найдет меня в разгаре битвы, там, где поле брани будет все усеяно трупами его воинов, найдет защищающим английскую землю. Да рассудит нас небо!

— Да будет твоя воля! — ответил де Гравиль, опуская снова забрало. — Но берегись, изменник рыцарского обета, берегись, захватчик трона! Мертвые покарают тебя!

Послы повернулись и ушли без поклона.

Глава VI

Весь этот день и следующий прошли в обоих лагерях в приготовлениях к битве.

Вильгельм заметно медлил с объявлением сражения: он не терял надежды, что Гарольд станет действовать наступательным образом и что его клевреты успеют раззадорить англосаксов и унизить Гарольда в глазах его войска.

С другой стороны, Гарольд тоже считал промедление выигрышным, потому что оно давало ему время укрепиться и дождаться подкрепления. Конечно, подкрепления были скудны, Лондон действовал вяло, отечество не посылало несметных полчищ. Слава Гарольда, успех, постоянно сопровождавший его во всех походах, усиливали равнодушие народа; его тяжелый ум не мог представить, чтобы тот, кто недавно разбил грозных норвежцев, мог бы быть побежден игрушками-французами, как величали в Англии норманнские войска.

Это было не все: в Лондоне велись интриги для возведения на престол Этелинга. Осторожные торговцы сочли за благоразумие не содействовать предстоящей борьбе. Многие говорили, что отечеству всего лучше оставаться нейтральным. «Предполагая худшее, — твердили они, то есть, что Гарольд будет побежден и убит, — не лучше ли сберечь себя для Этелинга? Вильгельм питает вражду против Гарольда, может, даже желает отнять у него трон, но он не посягнет на потомка Сердика, законного наследника короля Эдуарда.»

Нортумбрийские датчане равнодушно смотрели на драму, разыгрывавшуюся на юге государства. И это несмотря на то, что они должны были сочувствовать Гарольду хотя бы из благодарности за избавление их от норвежского ига.

Мерция тоже отнеслась к делу Гарольда безразлично; молодые графы не имели сильного влияния на своих подданных и потому отправились в Лондон, чтобы противодействовать интриге, завязавшейся в пользу Этелинга. Таким образом, оказалось, что женитьба Гарольда на Альдите не принесла ему той пользы, из-за которой он решился отказаться от любви Юдифи. Нужно сказать, что полное невежество делало сеорлов безучастными к интересам своего государства. Да, дух страны восстал, но уже слишком поздно, когда Англия стонала уже под игом норманна; если бы он пробудился хоть на один день, чтобы поддержать Гарольда, изнемогавшего в борьбе с захватчиком, то народ избавился бы от векового рабства.

Итак, вся надежда Гарольда заключалась в небольшом войске, которое последовало за ним на Гастингское поле.

Наступила ночь, звезды слабо мерцали сквозь облака. Гарольд сидел с Леофвайном и Гуртом в своей палатке. Перед ним стоял человек, который только что возвратился из норманнского лагеря.

— Так значит, иноземцы не узнали тебя? — спросил его король.

— Нет, узнали, государь. Я встретил одного рыцаря, по имени Малье де Гравиль, как я узнал после. Он как будто поверил моим словам и приказал даже подать мне вина и закуски, но вдруг сказал: «Ты шпион Гарольда и пришел узнать численность наших войск. Будь же по-твоему. Следуй за мной!» Он схватил меня за руку и, не обращая внимания на мое смущение, повел меня сквозь ряды армии, которая так велика, что, кажется, ее и не определить числом. Странно, однако, то, государь, что я заметил в ней больше рыцарей, чем ратников.

— Да ты шутишь?! — изумленно воскликнул Гурт.

— Нет; я действительно видел.

Король продолжал расспрашивать лазутчика, и его улыбка исчезала по мере того, как он узнавал подробности военных приготовлений норманнов.

Отпустив шпиона, он обратился к братьям.

— Как вы думаете: не лучше ли нам убедиться во всех этих чудесах собственными глазами? Ночь темна, наши лошади не подкованы, нас никто не услышит… Ну, что скажете на это?

— Недурно придумано! — ответил Леофвайн. — Мне действительно очень хочется взглянуть на медведя в его берлоге, пока он еще не отведал моего меча.

— А меня просто бьет лихорадка, — сказал Гурт, — и я не прочь прогуляться на свежем воздухе. Едем: мне известны все тропинки в этой местности, я тут довольно часто охотился. Надо только подождать немного, пока все успокоятся.

Было уже около полуночи и везде царило гробовое молчание, когда Гарольд с братьями и племянником выехал из лагеря.

«Не было с ними провожатых,

Ни пеших, ни конных,

Не было с ними ничего,

Кроме щита, копья и меча», —

говорит певец норманнских подвигов.

Гурт провел своих спутников мимо часовых в лес; они старались держаться в направлении огней, светившихся в норманнском лагере. Армия Вильгельма располагалась на расстоянии двух миль от саксонских передовых постов. Армии находились так близко друг от друга, что разведчики могли составить довольно верное понятие о численности неприятеля, с которым они на другой день должны были драться. Саксы остановились в лесу на небольшом возвышении, перед широким рвом, через который неприятель не скоро бы пробрался, если заметил бы разведчиков, так что им не угрожала никакая серьезная опасность.

Впереди правильными рядами были расположены шалаши для простых воинов; дальше виднелись палатки рыцарей и роскошные шатры графов и прелатов, над которыми развевались их знамена: бургундское, фландрское, бретанское, анжуйское и даже французское, присвоенное герцогом. Среди этих шатров возвышалась великолепная палатка герцога Вильгельма, над которой красовалась хоругвь с золотым драконом. До разведчиков доносились шаги часовых, ржание лошадей и звон молотов, ковавших оружие. Видно было, как его разносили по палаткам и шалашам. Ни смеха пирующих, ни песен слышно не было, хотя во всем лагере никто не спал: все были заняты приготовлениями к завтрашнему бою.

Но вот раздался перезвон колоколов, исходивший из двух шатров, расположенных по бокам палатки герцога. По этому знаку все в лагере зашевелилось; кузнецы перестали работать, и из всех палаток и шалашей потянулись воины; они размещались по сторонам, оставляя посередине свободный проход. Замелькали факелы, и показалась процессия, состоявшая из рыцарей и священников. При их приближении воины опустились на колени и начали исповедоваться.

Вдруг появился Одо, епископ Байе, в белом одеянии. На этот раз гордый епископ, брат герцога Вильгельма, оказался крайне снисходительным: он поочередно обошел всех до единого воинов, из коих некоторые были просто бродягами и разбойниками.

Гарольд сильно стиснул руку Гурта, и вся его прежняя ненависть к этому человеку выразилась в тяжелой горькой усмешке. Лицо Гурта, напротив, выражало только печаль.

Когда воины вышли из шалашей, саксы увидели огромное неравенство их сил и сил норманнов. Гурт тяжело вздохнул и повернул коня прочь от вражеского лагеря.

Едва они проехали половину пути, как из неприятельского лагеря раздалось торжественное пение множества голосов. Наступила полночь, и, по поверью того века, добрые и злые духи носились над землей.

Величественно разносилась эта песня по темному лесу и провожала всадников, пока собственные сторожевые огни не осветили их путь. Быстро и безмолвно проскакали они равнину, миновали сторожевую цепь и стали подниматься на склон холма, где были расположены их главные силы. Какую резкую противоположность представлял лагерь саксов! Толпы ратников сидели около костров, и кубки с вином весело переходили из рук в руки под звуки старых песен.

— Полюбуйтесь, — сказал Леофвайн с сияющим лицом, — вот звуки и зрелище, от которых кровь бежит веселее после унылых песен и постных лиц норманнов. Кровь стыла в моих жилах, когда раздавалось их погребальное пение… Эй, Сексвольф, добрый молодец! Подай-ка нам вина, но знай меру, нам завтра будут нужны крепкие ноги и светлые головы.

Услышав приветствие молодого графа, Сексвольф быстро вскочил и, подав ему кубок, посмотрел с преданностью на лицо Леофвайна.

— Заруби себе на носу слова брата, Сексвольф, — строго сказал Гарольд. — Руки, которые завтра будут пускать в нас стрелы, не будут дрожать после ночного веселья.

— Не задрожат и наши, король, — смело ответил Сексвольф, — мы выдержим и вино, и удары. А в войске идет такая молва, — продолжал Сексвольф почти шепотом, — что нам несдобровать. Так что я не решился бы вести в бой наших воинов, хорошенько не нагрузив их на ночь!

Гарольд, не отвечая, отправился дальше. Когда он поравнялся с отважными кентскими саксами, самыми ревностными приверженцами дома Годвина, его встретило такое искреннее, радостное ликование, что ему стало легче и спокойнее на сердце. Он вошел в кружок ратников и с откровенностью, подобающей любимому вождю, сказал твердо, но ласково:

— Через час пир должен кончиться! Ложитесь, спите крепко, мои храбрые молодцы, и встаньте завтра бодрые и готовые к бою!

— Будет исполнено, наш дорогой король! — громко воскликнул Вебба от имени всех ратников. — Не тревожься, каждый из нас готов отдать за тебя жизнь!

— За тебя и за родину! — подхватила с восторгом вся кентская дружина.

У королевского шатра, под знаменем, было больше порядка, так как здесь находились телохранители короля, лондонские охотники, знавшие, что с норманнским оружием рискованно шутить.

Вернувшись в свой шатер, Гарольд бросился на постель и глубоко задумался; его братья и Гакон стояли, не сводя с него глаз. Наконец Гурт приблизился к королевскому ложу, стал тихо на колени и, взяв руку Гарольда, взглянул глазами, полными невыразимой грусти, на его изменившееся, печальное лицо.

— О Гарольд! — сказал он. — Ты еще не отказывал мне ни в одной моей просьбе! Не откажи же мне и на этот раз! Не думай, мой король, что я необдуманно коснусь еще не зажившей сердечной раны. Чем бы ни была вызвана твоя страшная клятва, но ты присягнул Вильгельму на рыцарском мече… Не выходи на битву! Эта мысль сильно тревожит и тебя; избегай этой битвы! Не ходи с оружием на того человека, с которым ты связал себя клятвенным обещанием!

— Гурт, Гурт! — воскликнул Гарольд, и бледное лицо его стало еще бледнее.

— Вот мы, — продолжал Гурт, — мы не давали клятвы; никто не обвинит нас: мы только защищаем наше отечество. Разреши только нам сражаться, а сам вернись в Лондон и собирай войска. Если мы победим, ты избегнешь опасности; если же мы падем, ты отомстишь за нас. Англия не погибнет, пока ты будешь жив.

— Гурт, Гурт! — снова воскликнул растроганный король с упреком.

— Совет Гурта благоразумен, — сказал Гакон отрывисто, — пусть родные короля ведут войско в сражение, а король спешит в Лондон, опустошая все на своем пути, чтобы Вильгельм, разбив нас, не нашел продовольствия; тогда и победа его ни к чему не приведет, потому что к тому времени у тебя, государь, будут свежие силы, не уступающие его силам.

— В самом деле, Гакон судит и говорит чрезвычайно здраво, недаром он провел столько лет в Руане, — заметил Леофвайн. — Послушай его, любезный мой Гарольд, и дай нам одним сразиться с норманнскими войсками.

— Вы наказываете меня, братья, за мысль, которая таилась в моем сердце! — мрачно сказал король.

— Ты думал отступить со всем войском к Лондону, — перебил его Гурт, и избегать сражения, пока наши силы не будут равны силам норманнов?

— Да, я думал об этом, — ответил Гарольд.

— Так я и полагал, — печально сказал Гурт, — но теперь слишком поздно. Теперь такая мера равносильна побегу и не даст нам никаких преимуществ. Молва разнесет приговор французского двора; народ упадет духом, появятся новые притязания на английский престол, и государство распадется на враждебные партии… Нет, все это немыслимо!

— Да, — проговорил Гарольд. — И если наше войско уже не может отступить, то кому стоять тверже, как не его вождю и его королю? Мне, Гурт, послать других сражаться с неприятелем, самому бежать от него? Мне исполнить ту клятву, от которой освободили меня и совесть, и закон? Бросить дело защиты моего государства, предоставив другим насильственную смерть или славу победы? Гурт, ты жесток ко мне! Мне ли опустошать мою родную землю, уничтожать ее поля, которые я не могу защитить от врага? О Гакон! Так поступают одни предатели! Преступна моя клятва, но я не допускаю, чтобы небо за ошибку одного человека карало весь народ! Нам нечего бояться грозного норманнского войска и наветов молвы! Будем держаться в своих укреплениях; станем железной преградой, и волна разобьется о нас, как о скалу… Не успеет зайти завтра солнце, как мы это увидим! Итак, до завтра, братья! Обнимите меня! Идите и усните! Вы проснетесь от звука труб, зовущих нас на бой за дорогую родину!

Графы медленно удалились. Когда все уже вышли, Гарольд окинул быстрым и беспокойным взглядом походную палатку и преклонил колени. Он тяжело дышал, его душила такая страшная, глубокая тоска! Он воздел к небу дрожащие руки и произнес со стоном и горячей мольбой:

— Правосудное небо! Если я не подлежу прощению, да обратится весь гнев твой на одного меня. Не карай мой народ! Спаси мое отечество!

Глава VII

Четырнадцатого октября 1066 года войско Вильгельма построилось в боевом порядке. Одо принял от воинов обет никогда в течение всей оставшейся каждому жизни не есть мясной пищи в годовщину этого дня. Затем он оседлал своего белоснежного скакуна и стал во главе собственной конницы, ожидая своего брата-герцога.

Войско было разделено на три большие рати.

Первую из них возглавляли Рожер де Монтгомери и барон фиц Осборн. Она включала в себя все силы Пикардии, Булони и буйных франков; в ней находились также Готфрид Мартель и немецкий вождь Гуго Алон Железная Перчатка. Герцог Бретонский и барон Буарский, Эмери, командовали второй ратью, состоявшей из союзных войск Бретани, Мена и Пуату. К той и другой рати присоединилось также много норманнов под предводительством их собственных вождей.

В третьей рати был собран цвет настоящего рыцарства, знаменитейшие имена норманнского племени. Одни из этих рыцарей носили французские титулы, заменившие их прежние скандинавские прозвища; то были, например, сиры де Бофу, д’Аркур, д’Абвиль, де Молен, Монфише, Гранмениль, де Лаци, д’Энкур, д’Эньер. Другие же еще сохранили старинные имена, под которыми их предки наводили ужас на жителей берегов Балтийского моря. Таковы были Осборн, Тонстен, Малье, Бульвер, Брюс и Бранд.

Эта рать находилась под непосредственным руководством самого Вильгельма. В ее состав входили, кроме того, основная часть его прекрасной конницы, а также запасной полк. Любопытно, что тактика Вильгельма имела сходство с тактикой последнего великого полководца[44]; как та, так и другая основывались, во-первых, на силе и быстроте и, во-вторых, на огромной запасной силе, которая в критический момент обрушивалась на слабейшие места в неприятельской армии.

Все всадники были с головы до ног покрыты кольчугами[45] и вооружены дротиками и продолговатыми щитами с изображениями меча или дракона. Стрелки же, на которых герцог рассчитывал более всего и потому разместил в значительном числе во всех ратях, были вооружены легче.

Прежде чем разъехаться по местам, вожди собрались вокруг Вильгельма, вышедшего из палатки по совету фиц Осборна, чтобы показать им висевшие у него на шее знаки. Поднявшись на холм, Вильгельм приказал принести доспехи и стал облачаться в них перед лицом своих сподвижников.

Вдруг, когда он одевался, оруженосцы впопыхах подали ему вместо нагрудника спинку.

При виде этой ошибки норманны вздрогнули, и лица их покрылись страшной бледностью: оплошность оруженосца считалась у них плохим предзнаменованием. Но герцог своей обычной находчивостью сумел изгладить дурное впечатление.

— Не на приметы надеюсь я, а на помощь Божью, — проговорил Вильгельм со спокойной улыбкой. — А примета! Она означает, что последний будет первым, что герцогство превратится в королевство, а герцог — в короля! Эй, Ролло де Терни! Как наш знаменосец, займи принадлежащее тебе место и крепко держи хоругвь.

— Благодарю, герцог! — проговорил в ответ де Терни. — Однако сегодня я не хотел бы держать знамени. Сегодня мне нужно иметь руки свободными, чтобы без помех управляться с мечом и с лошадью.

— Ты прав: мы же потеряем, лишив себя такого славного рубаки… В таком случае, тебя заменит Готье де Лонгвиль.

— Благодарю за честь, государь, но позволь мне уклониться от нее, — отозвался Готье. — Я стар, и рука моя слаба. Потому-то я и хотел бы отдать последние силы на истребление неприятеля.

— Ради Бога, что все это значит? — воскликнул герцог, краснея от гнева. — Никак вы, мои вассалы, сговорились оставить меня в этот час нужды?

— Вовсе нет, — живо возразил Готье. — Но у меня многочисленная дружина рыцарей и ратников, и я не знаю, будет ли она так же смело драться без своего вождя.

— Ты говоришь дело, — согласился Вильгельм. — Что ж, в таком случае, иди к своей дружине. Эй, Туссен!

На зов приблизился молодой, крепкий рыцарь.

— Ты понесешь знамя, — сказал ему герцог. — Знамя, которое еще до захода солнца будет развеваться над головой твоего короля.

И произнеся эти слова, Вильгельм, несмотря на тяжесть своих доспехов, вскочил на коня без помощи оруженосца.

Восторженный крик вождей и рыцарей раздался при виде такой ловкости их властелина.

— Видал ли кто и когда подобного короля-молодца?! — воскликнул виконт де Туер.

Войско подхватило эти слова, и они радостным кличем пронеслись по всем рядам; между тем Вильгельм выехал вперед с царственным величием в выражении лица и в осанке. Он поднял руку, и все умолкло.

— Рыцари и ратники! — сказал герцог звучным голосом. — Я заставил вас покинуть родину и ваших близких, ваших жен и детей для того, чтобы переплыть широкое море и совершить славный, хотя и трудный подвиг. Теперь, когда мы стоим перед врагами, когда через несколько мгновений прольется кровь многих из нас, я считаю нелишним сказать вам несколько слов. Норманны! Не из одних личных выгод, не из желания во что бы то ни стало надеть на себя корону Англии заставил я вас обнажить меч и следовать за мной! Нет! Заботясь о своем благе, я не упускал из вида и вашей пользы. Если мне удастся покорить эту страну, то даю слово Вильгельма Норманнского, что она будет разделена между вами. Потому я рассчитываю, что вы будете биться, как бились ваши предки, и поддержите честь своей родины и своего оружия. Кроме того, вспомните, что вам следует отомстить англичанам за все их злодеяния, совершенные над нашими братьями. Они изменническим образом изрубили наших единоплеменников датчан, они же умертвили Альфреда и его норманнскую дружину. Неужели же вы не покараете стоящих перед вами злодеев? О нет! Вы сумеете наказать их! Вспомните, как быстро их одолели датчане[46], а мы разве хуже датчан? Победой вы отомстите за братьев и приобретете себе славу, почести, земли — да такую добычу, о которой вы и не мечтали. Поражение же, мало того — отступление на один шаг, предаст вас неприятельскому мечу! Нам нет средства спасения, потому что корабли наши непригодны к плаванию. Впереди у нас враг, позади — море! Норманны! Вспомните славные подвиги ваших братьев в Сицилии! Сейчас перед вами страна гораздо богаче Сицилии! Уделы и поместья ожидают тех, кто останется в живых, слава — тех, кто падет под моей хоругвью! Вперед, и возгласите воинственный клич норманнов; клич, не раз ужасавший рыцарей Бургундии и Франции: «С нами Бог!»

Между тем Гарольд также не терял времени и строил свои полки.

Он разделил свое воинство на две рати: одна стояла впереди укреплений, а другая — за ними. Воины из Кента по их незапамятному праву, выстроились во главе первой, под хоругвью Генгиста с изображенным на нем белым конем. Отряд этот был построен англо-датским клином; первые ряды треугольника были одеты в тяжелые панцири и вооружены огромными секирами. За этими рядами, в середине клина, стояли стрелки, прикрываемые внешними, тяжеловооруженными рядами. Малочисленная в сравнении с норманнской конница была расположена весьма искусно в таком месте, откуда всего удобнее было тревожить грозную конницу неприятеля, налетая на нее, но не вступая с ней в битву. Прочие отряды, состоявшие из стрелков и пращников, находились в местах, защищенных небольшим лесом и рвами.

Нортумбрийцы, то есть жители северного побережья Гомбера, Йорка, Уэстморленда, Камберленда и другие, к стыду своему и на гибель всей Англии, не участвовали в этой битве. Но зато тут были смешанные племена Гирфордского и Эссекского графств, кровные саксы из Суссекса и Суррея и отряд англо-датчан из Линкольна, Или и Норфолка; кроме того в состав этой рати входили жители Дорсета, Сомерсета и Глостера.

Все они были размещены по наследственному обычаю народа, привыкшего более к оборонительной, чем к наступательной войне. Старший в роде вел своих сыновей и родственников; десять таких родов, под названием десятка, возглавлялись избранным ими вождем; десять десятков опять избирали общего вождя из наиболее уважаемых в народе людей.

Вторая рать состояла из телохранителей короля, восточных англов и дружин Мидлсекса и Лондона. Последние, включая воинов, происходивших от воинственных датчан и сильных саксов, считались важнейшей частью войска и вследствие этого были размещены на главнейших пунктах. Вся рать была окружена рвами и изгородями, в которых были оставлены только три прохода — для вылазок и впуска передовых отрядов на тот случай, если им понадобится укрыться от преследования неприятеля.

Все тяжелое войско было в кольчугах, легкое — в кафтанах. Вооружение саксов состояло из дротиков и мечей, но главным их оружием были громадные щиты и секиры, которыми они владели с изумительной ловкостью.

Сев на легкого и быстрого коня, Гарольд в сопровождении братьев выехал к самому авангарду передового войска. Голова короля была непокрыта, как и у его противника. Но невозможно представить себе контраста более резкого, чем тот, который представляла наружность Гарольда и Вильгельма.

У первого был широкий лоб, светлые и спокойные голубые глаза, несколько впавшие от государственных забот, и прекрасные светло-русые волосы, вившиеся кольцами по вороту кольчуги. Гарольд был высок и статен, хотя немного худ. Лицо его дышало благородством, чистосердечием и чуждалось выражения напускной надменности, присущей его врагу.

Вильгельм же, напротив, любил эффектность. Он был горд и довольно скрытен; черные сверкающие глаза имели то злое и даже свирепое выражение, какое сквозит в глазах тигра, когда тот собирается кинуться на добычу. Герцог выглядел настоящим потомком Роллона: у него было здоровое, богатырское сложение, которому заметно недоставало аристократического изящества.

Приветствие, которым встретило войско любимого вождя и короля, было так же чистосердечно и громко, как и приветствие, встретившее Вильгельма. Король поблагодарил воинов и произнес следующую речь, которая разнеслась по всем рядам.

— Сегодня, англичане, — сказал он, — сегодня вам предстоит тяжелый подвиг: защитить свободу вашей родины, а также и самих себя от цепей иноземца. Велика и сильна рать Норманнского герцога. Я знаю это, и потому не хочу скрывать всей трудности предстоящего боя. Это войско герцог собрал обещаниями раздробить нашу родину на клочки и раздать их своим сподвижникам. Вы же знаете, как сильно развита в норманнах страсть к добыче, и потому можете вообразить, как они будут биться. Вы слышали о бедствиях, которые наши отцы испытывали при датчанах; но эти бедствия — ничто в сравнении с тем, что ожидает нас, если мы будем побеждены. Датское племя было нам родственно как по языку, так и по закону, и кто в настоящее время отличит датчанина от сакса? Норманны же — другое дело, они хотят править нами на чуждом нам языке, по закону, считающему престол добычей меча, и делить землю отцов между вооруженными наемниками. Мы сумели унять датчанина, и наши священнослужители укротили его сердце; они же, норманны, идут на войну будто бы во имя оскорбленной святыни, между тем как цель их — только разорять нас. Они, отверженные всеми народами, мечтают наложить ярмо вечного рабства на вас и ваших потомков. Вы сражаетесь на глазах ваших отцов, на глазах вождей, избранных вашей же волей, сражаетесь за свободу, за родину, за близких вам, за храмы, оскорбленные присутствием иноземного знамени, и вы не должны щадить ничего, чтобы отстоять их. Чужеземные священнослужители такие же притеснители, как чужеземные бароны и короли! Да не допустит никто и мысли об отступлении: каждый вершок земли, который вы отдадите, есть часть родной земли. Что же касается меня, то я твердо решил: или спасти родину, или не пережить предстоящей битвы. Поэтому помните, что глаза мои будут следить за всеми вашими движениями; поколеблется строй, или отшатнется — вы услышите между вами голос вашего короля. Крепко держите строй! Вспомните, те из вас, кто ходил со мной на Гардраду: ваше оружие только тогда восторжествовало над норвежцами, когда непрерывные атаки выбили их из строя. Учитесь на их поражении: ни при каком натиске не нарушайте боевого порядка, и я даю вам слово, слово вождя, никогда не покидавшего поля без победы, что враги не одолеют вас. В эту минуту ветер гонит корабли норвежцев, возвращающихся на родину с телом павшего короля; довершите же торжество Англии, положив груды тел норманнов! И когда, по прошествии многих столетий, певцы и скальды дальних стран будут воспевать славные подвиги, совершенные за правое дело, то пусть они скажут: «Гарольд был смел и храбр, как те воины, которые бились рядом с ним и сумели наказать врага, задумавшего посягнуть на свободу их родины!»

Не успел смолкнуть восторженный крик саксов, закончивший речь Гарольда, как с северо-западной стороны от Гастингса показалась первая рать норманнов.

Король, посмотрев на них несколько минут и не замечая движения прочих отрядов, обратился к Гурту:

— Если, — сказал он, — это все, что они дерзают выставить против нас, то победа за нами.

— Подожди радоваться и взгляни туда! — проговорил Гакон, указывая на ряды, заблестевшие из-за леса, из которого предводители саксов следили прошлой ночью за расположением неприятельской армии.

Не успел Гакон произнести эти слова, как с третьей стороны появилась третья рать, предводимая самим Вильгельмом. Все три шли в строгом порядке с намерением разом атаковать саксов: две из них двигались на оба крыла передового полка, а третья — на укрепления.

Посреди войска, предводимого герцогом, развевалась хоругвь, а впереди нее гарцевал воин-гигант, певший воинскую песнь:

Про дела Карла Великого

И про славного Роланда,

Павшим вместе с Оливером

В грозной битве Ронсевальской.

Рыцари-монахи уж не пели своих священных гимнов; их глухие и хриплые сквозь наличники шлемов голоса вторили воинственной песне менестреля. Воин-певец был очень весел и явно восторгался перспективой предстоявшей битвы. Он с ловкостью фокусника подбрасывал в воздух свой огромный меч и подхватывал его на лету, он взмахивал им наотмашь и вращал с невероятной быстротой. Наконец, не в силах обуздать своей дикой радости, он пришпорил коня и, остановившись перед отрядом саксонской конницы, воскликнул громким голосом:

— На Тельефера! На Тельефера! Кто сразится с Тельефером?

И тон голоса, и движения воина — все в нем вызывало кого-нибудь на единоборство.

Один молодой тан, знакомый с романским языком, вышел из рядов и скрестил меч с менестрелем. Тельефер, ловко отразив удар, подбросил свой меч в воздух и, с невероятной быстротой и силой опять подхватив его, рассек пополам голову сакса. Затем, переехав через труп, Тельефер с хохотом и криком стал вызывать другого противника. На зов вышел второй тан, и его постигла участь товарища.

Ужаснувшиеся ратники стали переглядываться между собой. Этот веселый боец-менестрель со своими фокусами казался им не рыцарем, а злым духом. Не исключено, что этого единоборства, в самом начале сражения на виду всего войска, было бы достаточно, чтобы смутить дух англичан, если бы Леофвайн, посланный перед тем в укрепления с поручением, не возвратился к своему отряду.

Беспечное и неустрашимое сердце его было возмущено самоуверенной надменностью норманна и очевидной трусливостью саксов. Он пришпорил коня и, прикрывшись щитом, направил свою небольшую лошадку на коня норманнского гиганта.

— Иди петь песни демонам, зловещий певец! — крикнул он по-романски.

Тельефер тут же бросился к нему, но его меч сломался о щит Леофвайна. Пронзенный насквозь, Тельефер свалился мертвым под копыта своей лошади.

Горестное восклицание пробежало по всему войску, и даже сам Вильгельм, выехавший вперед, чтобы полюбоваться удальством Тельефера, был сильно расстроен.

Леофвайн подъехал к передовым рядам врага и бросил в них свой дротик так ловко и так метко, что рыцарь, находившийся шагах в двух от герцога, повалился на землю.

— Любы ль вам, норманны, шутки саксонских фокусников? — спросил Леофвайн, медленно повернув коня и возвращаясь к саксонскому отряду.

Он повторил всем всадникам прежнее приказание: избегать прямой стычки с норманнской конницей, а тревожить ее и истреблять отставших. Закончив с распоряжениями, он затянул живую, веселую песенку и поехал к укреплениям с совершенно спокойным и радостным лицом.

Глава VIII

Осгуд и Альред приближались на рассвете к усадьбе, стоящей не больше чем в полумиле от саксонского войска. На ней размещались лошади, на которых возили тяжелое оружие, снаряды и запасы. На ней собрался также народ обоих полов и всевозможных званий; некоторые тревожились, другие, напротив, болтали и шутили, третьи же молились.

Сам хозяин, с сыновьями и с годными к военной службе сеорлами, присоединился к королевскому войску, к отряду графа Гурта.

Позади дома стояла небольшая, пришедшая в ветхость церковь. Двери ее были раскрыты, предоставляя убежище на случай опасности. Сейчас в ней толпились молившиеся.

Сеорлы понемногу переходили к тем своим собратьям, которые, облокотившись на низкий забор, устремили взоры на щетинившееся оружием поле. Невдалеке от них и в стороне от толпы стояла в глубокой задумчивости никому не известная женщина, лицо которой было закрыто плотным покрывалом.

Земля дрожала от движения войск норманнов; крики бойцов, как громовые раскаты, носились по воздуху. Два отшельника, следовавшие за саксонским войском, доехали, наконец, из укреплений до усадьбы. Не успели они сойти с лошадей, как их окружили толпы любопытных.

— Битва началась, — произнес один из них торжественным голосом. — Молитесь за Англию; никогда еще она не была в такой опасности, как теперь.

Незнакомка вздрогнула при этих словах отшельника и поспешила подойти к нему.

— А король? — воскликнула она дрожащим голосом. — Где король?

— Дочь моя, — ответил отшельник. — Место короля у своей хоругви, но, когда я оставил его, он был во главе передового полка. Где он теперь, мне неизвестно… Но думаю, что там, где битва жарче и опасность грознее…

Старцы сошли с коней и вошли во двор, где их опять окружили жены сражающихся, забрасывая обоих вопросами о битве.

Добродушные старцы успокаивали и утешали всех, сколько было возможно, а потом вошли в церковь.

В это время сражение разгоралось все жарче.

Обе рати Вильгельма, состоявшие из союзных войск, пытались — правда, напрасно, — окружить английский передовой полк и разбить его с тыла. Отважное войско оказалось тем самым вообще без тыла; оно отовсюду представляло собой плотный фронт; щиты образовали сплошную неприступную стену.

Вильгельм знал, что его войска не смогут проникнуть в укрепление, пока передовой полк твердо стоит на месте. Убедившись в его силе, он счел необходимым изменить образ действий. Он присоединил своих рыцарей к другим отрядам, разбил войско на множество колонн и, оставив большие промежутки между стрелками, велел тяжелой пехоте окружить треугольник и прорвать его ряды, чтобы дать коннице возможность идти в атаку.

Гарольд, находясь среди своих кентских удальцов, продолжал ободрять их. Как только норманны начали приближаться, король соскочил с коня и пошел пешком туда, где должно было ожидать сильнейшего натиска.

Наконец норманны подошли и начался ближний бой… В сторону дротики и копья! Замелькали мечи и секиры. Норманнская пехота валилась, как трава под косой, поражаемая твердой рукою ратников Гарольда. Тщетно в промежутках между вражескими колоннами их настигала, как гром, сила храбрых рыцарей; тщетно сыпались беспрерывные тучи стрел и сулиц.

Воодушевленные присутствием короля, сражавшегося наравне с простыми ратниками, глаза которого в то же время всегда готовы были усмотреть опасность, а голос — предупредить о ней, жители Кента дрались отчаянно и в строгом порядке. Норманнская пехота заколебалась и стала отступать; англичане же, заметив это, удвоили усилия и продолжали теснить врагов шаг за шагом. Воинственный крик саксов: «Вперед, вперед!» раздавался все громче и уже почти заглушил слабеющий клич норманнов: «Эй, Роллон, Роллон!»

— Клянусь небом! — воскликнул Вильгельм. — Наши ратники — просто женщины в доспехах! Эй, дротики на выручку! За мной, в атаку, сиры д’Омаль и де Литжен! За мной, Брюс и де Мортен! Смелее, де Гравиль и Гранмениль!

И Вильгельм, во главе своих именитейших баронов и рыцарей, налетел, как ураган, на щиты и дротики саксов. Но Гарольд, находившийся перед тем в самых дальних рядах, в одно мгновение очутился в центре опасности.

По его приказанию весь первый ряд опустился на одно колено, держа перед собой щиты и направив дротики в грудь коням. В то же время второй ряд, схватив секиры обеими руками, наклонился вперед, чтобы рубить и разить. Стрелки же, находившиеся в середине треугольника, пустили густой залп стрел — и половина храбрых рыцарей свалились с коней.

Брюс зашатался в седле; секира отсекла правую руку д’Омаля, а Малье де Гравиль, сбитый с лошади, покатился к ногам Гарольда. Только Вильгельм, обладая невероятной силой, сумел пробиться до третьего ряда и всюду разносил смерть своей железной палицей, пока не почувствовал, что его конь зашатался. Он кинулся назад и, едва успел вырваться из тисков неприятеля, отскакав в сторону, как конь его, весь израненный, свалился на землю.

Рыцари тотчас окружили Вильгельма; человек двадцать баронов соскочили с лошадей, чтобы отдать их ему. Он схватил первого попавшегося под руку коня и, вскочив в седло, поскакал к своему войску.

В это время де Гравиль лежал у ног Гарольда: застежки его шлема лопнули от напряжения, и шлем свалился с головы. Король уже было хотел поразить его, но, взглянув на рыцаря, узнал в нем своего прежнего гостя.

Подняв руку, чтобы остановить своих ратников, Гарольд обратился к рыцарю:

— Встань и иди к своим: нам некогда брать пленных. Ты назвал меня неверным своему слову рыцарем, но как бы там ни было, я — сакс. Я помню, что ты был моим гостем и сражался рядом со мной, a потому дарю тебе жизнь. Иди!

Де Гравиль не сказал ни слова, но умные глаза его устремились на Гарольда с выражением глубокого уважения, смешанного с состраданием. Потом он встал и медленно пошел, ступая по трупам своих земляков.

— Стой! — крикнул Гарольд, обращаясь к стрелкам, направившим свои луки на рыцаря. — Стой! Этот человек отведал нашего хлеба-соли и оказал нам услугу. Он уже заплатил свою виру.

И ни один стрелок не пустил стрелы в норманна.

Между тем норманнская пехота, уже начавшая отступать, заметила падение Вильгельма, которого узнала по доспехам и лошади. С громким отчаянным криком: «Герцог убит!» воины повернули и пустились бежать в страшнейшем беспорядке.

Успех явно клонился на сторону саксов, и норманны потерпели бы полное поражение, если бы у Гарольда было достаточно конницы, чтобы воспользоваться критическим моментом, или если бы сам Вильгельм не удержал бегущих, отбросив шлем и открыв лицо, горевшее свирепым, безудержным гневом.

— Я еще жив! — угрожающе закричал он. — Смотрите мне в лицо, вы, вожди, которым я прощал все, кроме трусости! Я теперь страшнее для вас, чем все эти англосаксы, обреченные небом на казнь и на проклятие! Стыдитесь! И это вы — норманны? Я краснею за вас!

Упреками, бранью и угрозами, обещаниями и ударами герцог Вильгельм успел остановить бегущих, построить их в ряды и рассеять их панику. Затем он вернулся к своим отобранным рыцарям и стал следить за битвой.

Неожиданно его острые глаза разглядели проход, который саксонский передовой полк, преследуя бегущих, оставил без прикрытия. Вильгельм слегка призадумался, и вдруг лицо его заметно просияло.

Увидев де Гравиля, опять спокойно сидевшего на коне, он подозвал его и отрывисто произнес:

— Клянусь небом, мы уже думали, что ты переселился в вечность. Я рад, что ты жив и еще можешь сделаться английским графом. Поезжай к фиц Осборну и скажи ему от меня: «Смелость города берет…» Не медли ни минуты!

Де Гравиль поклонился и стрелой полетел выполнять повеление герцога.

— Ну, мои храбрые вожди, — сказал весело Вильгельм, застегивая шлем, — до сих пор шла закуска, а теперь пойдет пир… Сир де Танкарвиль! Передай по войску приказ: в атаку, на хоругвь!

Приказ вихрем пронесся по норманнским рядам. Раздался конский топот, и все рыцарство Вильгельма помчалось по равнине.

Гарольд угадал цель этого движения; он понял, что его присутствие нужнее близ укреплений, чем во главе передового полка. Остановив отряд, он поручил его Леофвайну и еще раз кратко, но убедительно повторил свое наставление ратникам: не расстраивать треугольника, в котором заключалась их сила против конницы, да и против численного превосходства противника. Затем он вскочил на коня и, проскакав с Гаконом через обширную равнину, принужден был сделать громадный объезд, чтобы попасть в тыл укреплений.

Проезжая близ усадьбы, он заметил в толпе множество женских платьев.

— Жены ждут возвращения мужей после победы, — откликнулся Гакон, проследив взгляд короля.

— Или будут искать мужей среди убитых, — ответил Гарольд. — Что ж, если и мы падем в бою, придет ли кто-нибудь искать нас в грудах трупов?

Он не успел договорить, как вдруг увидел женщину, сидевшую под одиноким терновым кустом невдалеке от окопов. Король пристально посмотрел на ее неподвижную, безмолвную фигуру, но лицо неизвестной было закрыто покрывалом.

— Бедняжка! — прошептал он. — Как знать, может, все ее счастье и жизнь зависят от исхода этой битвы… Дальше, дальше! — воскликнул он. — Сражение перемещается к укреплениям!

Услышав этот голос, женщина быстро встала и протянула к говорившему руки. Но саксонские вожди уже повернули и не могли, конечно, видеть этого движения, а топот лошадей и грозный гул сражения заглушили ее слабый, болезненный крик.

— Хотя бы один раз — но мне все-таки довелось услышать его голос! — прошептала она и опять села на землю под терновым кустом.

Тем временем Гарольд и Гакон въехали в укрепления и сошли с лошадей. Громкий клич: «Король! Король! За права отцов!» раздался вдруг в рядах и ободрил тыл войска, на который со всей силой напирали норманны.

Изгородь была уже сильно изрублена мечами норманнов, когда в самый разгар сражения подоспел Гарольд. С его появлением ход сечи изменился: из смельчаков, пробившихся внутрь, не вышел ни один; люди и лошади валились, доспехи разлетались под ударами секир. Наконец, Вильгельм был вынужден отойти с убеждением, что таких укреплений и с такими защитниками нельзя одолеть одной конницей.

Рыцари медленно спустились по косогору, а англичане, ободренные их отступлением, уже готовы были выйти из своих укреплений и пуститься в погоню, если бы их не удержал голос Гарольда. Пользуясь минутой отдыха, король велел заняться укреплением изгороди. Когда все было кончено, он обратился к Гакону и окружавшим танам.

— Мы еще можем выиграть это сражение… Нынче мой счастливый день — день, в который до сих пор все мои начинания всегда были удачны. Ведь сегодня день моего рождения!

— Твоего рождения? — воскликнул Гакон с бесконечным удивлением.

— Да! Разве ты не знал?

— Нет, не знал… странно! Ведь сегодня день рождения Вильгельма… Что сказали бы астрологи о таком совпадении?

Наличник шлема скрыл внезапную бледность, покрывшую при этих словах все лицо короля.

Загадочный сон, виденный в юности, ожил в его памяти. Гарольду опять представилась таинственная рука, тянущаяся из-за темного облака. В ушах снова раздался таинственный голос: «Вот звезда, озарившая рождение победителя!». Опять вспомнились ему слова Хильды, когда она рассказывала значение сновидения; послышалась и загадочная песнь, которую тогда пропела ему вала.

Эта песнь леденила теперь кровь в его жилах. Глухо, мрачно звучала она посреди гула битвы.

И тебя с твоей короной

Силе ввек не разлучить.

Пока мертвые герои

Еще спят на дне могил

И, пылая жаждой мести,

Не тревожат жизни пир.

Но как только в час полночный

Солнце небо озарит

И меж ним и бледным месяцем

Бой ужасный закипит,

Берегись! Тогда в могилах

Кости мертвых шевельнутся

И как дух опустошенья

Над живыми пронесутся.

Шум и крики с дальнего конца поля, победный клич норманнов, вновь огласивший воздух, пробудили короля и напомнили ему о печальной действительности.

В словах, переданных де Гравилем фиц Осборну, заключалось приказание привести в исполнение придуманную заранее хитрость: разыграть нападение на саксонский передовой полк и обратиться потом в притворное бегство. Комедия была сыграна так естественно, что, несмотря на приказ короля и на призывы Леофвайна, смелые англичане, разгоряченные борьбой и близкой победой, бросились за бегущими. Причем они бросились тем запальчивее, что норманны направились туда, где было много незаметных, но весьма опасных узких оврагов, в которые саксы надеялись загнать их.

Эта роковая ошибка случилась как раз в тот момент, когда Вильгельм со своими рыцарями был отброшен от укреплений. С громким злобным хохотом герцог указал на ликующих саксов, пришпорил коня и присоединился со своими рыцарями к пуатинской и булонской коннице, бросившейся в тыл потерявшего строй отряда. Норманнская пехота тут же повернула назад; тогда как конница, в свою очередь, уже вылетела внезапно из кустарника близ оврагов.

Непобедимый до сей минуты полк был окружен и мгновенно смят, а конница все продолжала давить на него со всех сторон.

До сих пор суррейская и суссекская дружины стояли на своих местах под командованием Гурта, теперь им пришлось поспешить на выручку товарищам. Их приход остановил кровавую резню и изменил положение дел. Пользуясь знанием местности, Гурт заманил неприятеля к замаскированным ветвями щелям оврагов вблизи его засады. При этом погибло такое несметное количество врагов, что, по словам летописца, овраги были забиты трупами норманнов вровень с равниной.

Однако, даже несмотря на это немилосердное истребление, у саксов не хватало сил противостоять столь страшному и многочисленному противнику.

В это время отряд, возглавляемой Мартелем, занял, по приказанию герцога, оставшееся свободным пространство между окопами и местом, где происходило основное сражение. Так что когда Гарольд очнулся от тягостного видения и взглянул на поле, все подножие холма уже было опоясано сталью, и у короля не осталось никакой надежды помочь передовому полку.

Он стоял и неподвижно смотрел на происходившее. Только нервные движения рук и подавленные восклицания выдавали сменявшиеся в его сердце надежду и страх.

Наконец он воскликнул:

— Молодец, Гурт! О храбрый Леофвайн! Взгляните на их хоругви! Вправо… влево! Превосходно, Вебба! А! Они идут сюда?! Клин смыкается… прорезает себе путь сквозь самое скопление врагов…

Действительно, разрозненные остатки англичан, не имея возможности соединиться, построились в несколько мелких отрядов и в виде все того же неизменного клина и подняв щиты над головами, осыпаемые градом стрел, шли с разных сторон к окопам. Путь впереди них преграждал грозный отряд Мартеля, а сзади преследовали бесчисленные полчища герцога Норманнского. Король не мог больше безучастно наблюдать за битвой. Он выбрал пятьсот еще не совсем уставших и мужественных воинов и, приказав остальным твердо держать позиции, спустился с холма и внезапно ударил в тыл отряда Мартеля, наполовину состоявшего из норманнов и бретонцев.

Эта вылазка была в полном смысле отчаянная, но, сделанная вовремя, она способствовала отступлению разрозненных сил саксов и прикрыла его. Многие, правда, оказались отрезаны, но Гурту и Леофвайну удалось прорваться со своими отрядами к Гарольду и укрыться в окопах. Вслед за ними в укрепления ворвались и передовые ряды неприятеля, но они тотчас же были вытеснены обратно под радостные крики англичан.

К сожалению, несмотря на помощь Гарольда, спастись удалось лишь немногим удальцам. Более того, не оставалось никакой надежды, что еще оставшиеся в живых, разбросанные по равнинам мелкие отряды смогут присоединиться к ним.

Как выяснилось позже, в этих рассеянных остатках войска находились едва ли не единственные люди, которые, видя невозможность победы и пользуясь своим знанием местности, смогли спастись бегством с Санглакского поля. Но в укреплениях никто не унывал: было уже далеко за полдень, а даже внешние окопы были еще не тронуты. Позиция казалась неприступной, как каменная крепость. Смелейшие из норманнов приходили в уныние при взгляде на холм, от которого был отбит сам герцог. Вильгельм в последней своей схватке получил несколько ран; под ним были убиты три лошади.

В этот печальный день множество славнейших рыцарей и баронов заплатили жизнью за свою отвагу. После истребления почти половины английского войска Вильгельм со стыдом и гневом слышал громкий ропот норманнов, возникший при одной только мысли о приступе к высотам, на которых укрылись остатки неустрашимых врагов.

В эту решительную минуту брат герцога, до сих пор ждавший в тылу вместе со служителями, последовавшими за ним в поход, выехал на открытое поле, где все норманнские отряды приводили в порядок свой строй. Под белой мантией епископа был надет тяжелый панцирь, но голова его не была покрыта шлемом. В правой руке Одо был меч, на левой руке моталась на ремне огромная палица. За Одо шел весь запасный полк, еще не участвовавший в битве и потому не разделявший того ужаса, который был наведен на другие отряды стойкостью саксов.

— Что это значит? — гневно воскликнул Одо при виде неуверенности воинов. — Вы задумываетесь? И это в тот момент, когда колосья скошены и вам предстоит только собирать жатву? Как?! Вы робеете, вы, потомки Одина?! Смотрите: я еду рядом с братом, без шлема, но с мечом в руке. Вперед же, ратники, вперед — и знайте: кто отказывается служить Богу и государю — негодяй и предатель!

Эти слова, дышавшие негодованием, а также прибытие свежих сил, приведенных прелатом, подняли упавший дух войска.

Вся армия герцога, колонны которой по-прежнему покрывали обширный участок равнины, дружно двинулись к укреплениям. Убедившись, что конница не принесет пользы до тех пор, пока не будут разрушены окопы, Вильгельм выдвинул вперед всю тяжелую пехоту и стрелков, приказав им идти напролом через укрепления, проходы в которые были тщательно забиты.

Когда норманны начали взбираться на косогор, Гарольд обернулся к находившемуся близ него племяннику.

— Где твоя секира? — спросил он.

— Гарольд, — мрачно ответил юноша, — я не взял секиры, потому что хочу быть твоим щитоносцем. Обе твои руки до конца сражения должны быть свободными для секиры, а щит стеснил бы тебя. Бейся же ты, а я буду закрывать тебя.

— Значит, ты в самом деле любишь меня, сын Свена, а я, признаюсь откровенно, иногда сомневался в этом.

— В таком случае, ты был не прав, — возразил Гакон, устремив свой грустный взгляд на дядю. — Ты был не прав, потому что я люблю тебя, как люблю себя, как люблю свою жизнь! Вместе с твоей жизнью прервется и моя: закрывая грудь Гарольда, щит Гакона будет защищать его собственное сердце!

Король с чувством сжал руку прекрасного и телом и душой, но уже обреченного роком на смерть юноши.

— Бедный мальчик! — задумчиво проговорил Гарольд. — Я мог бы сказать на это, что тебе еще рано умирать, но к чему жизнь, если нам суждено быть побежденными! И кто знает, не пожалеют ли многие, что пережили этот печальный день…

Глубокий вздох вырвался из груди Гарольда, но он постарался подавить волнение и кинулся к укреплениям, над которыми заблестел его шлем.

Очутиться около врага, сразить его было для короля делом одного мгновения, но шлемы следовали за шлемами, неприятели шли один вслед за другим, как стая голодных волков. Тучи метких стрел носились в воздухе, поражая англосаксов. Напрасно последние совершали чудеса храбрости! Все их усилия оказались напрасны. Норманны мужественно и неумолимо продвигались вперед. Передние ряды падали под секирами саксов; но на место павших являлись новые тысячи. И вот первый ряд взят; он пробит натиском и завален трупами.

— Смелей, мои бароны, — разнесся над побоищем неустрашимый голос герцога.

— Да, да, смелей, сыны Одина! — повторил вслед за ним, подобно эху, Одо.

Первого рва как не бывало. Саксы мужественно отстаивали вершок за вершком, шаг за шагом; но многочисленность врагов заставила их отступить за второй ров. Но и тут продолжалось то же самое; та же борьба, тот же крик и рев… Вот и второй огороженный ров сокрушен, как и первый. Немногие уцелевшие саксы укрылись за третьим.

Перед жадными глазами норманнов гордо развевалась хоругвь саксонского короля; золотое шитье и чудотворные каменья дразняще горели в лучах заходящего солнца. Вокруг Гарольда собрались последние остатки английских сил — запасный полк: герои, еще не испытавшие поражения, свежие и не утомленные битвой. Укрепления здесь были толще и плотнее, крепче и выше — перед ними остановился в нерешимости сам Вильгельм, а Одо подавил восклицание, неприличное его устам.

Перед самой хоругвью, впереди ее защитников, стояли Гурт, Леофвайн, Гарольд и Гакон. Король, взволнованный мрачным предчувствием, опирался на секиру. Он уже был сильно изранен; кровь из многочисленных ран сочилась, не останавливаясь, сквозь кольца и швы его доспехов.

— Держись, Гарольд, держись! Пока ты жив, врагу не одолеть, не покорить Англию.

Стрелков в английском войске осталось совсем немного. С самого начала битвы большая их часть находилась в авангарде, а те, что были оставлены в окопах, давно уже сидели без стрел. Поэтому неприятель спокойно мог ненадолго приостановить движение, чтобы перевести дух. Между тем норманнские стрелы по-прежнему продолжали сыпаться, как град. Однако наблюдательный герцог заметил, что все они втыкались в высокую изгородь, не нанося желаемого вреда.

Он призадумался и призвал трех стрелецких военачальников.

— Разве вы не видите, — сказал им герцог, — что ваши стрелы и сулицы без пользы вонзаются в ивовый плетень? Стреляйте вверх, и пусть стрелы падают в окопы сверху, как месть духов, — прямо с неба! Эй, стрелок, подай сюда лук! Вот так!

Не сходя с коня, Вильгельм натянул лук, и стрела, взвившись вверх, опустилась в самую средину запасного полка, вблизи хоругви.

— Пусть хоругвь будет нам мишенью, — зловеще проговорил герцог.

Стрелки удалились, и через несколько минут на головы саксов и датчан полился железный дождь, пробивая их кожаные шапки и железные шлемы. Внезапность заставила обороняющихся взглянуть вверх.

Тяжелый стон многих людей донесся из укреплений, прозвучав в ушах норманнов боевым призывом.

— Теперь, — сказал Вильгельм, — им остается одно: или закрывать себя щитами, оставляя секиры без употребления, или — разить и гибнуть под стрелами… Теперь скорее вперед, на окоп! На той хоругви я уже вижу ожидающую меня корону!

Однако англичане по-прежнему непоколебимо стояли за толстыми и плотными плетнями; их не устрашало никакое оружие, кроме стрел. Каждый норманн, дерзавший взобраться на укрепление, в то же мгновение падал к ногам испуганных коней.

Между тем солнце все ниже и ниже склонялось к багровому горизонту. Скоро, совсем скоро должна была наступить ночь.

— Мужайтесь! — крикнул Гарольд. — Продержитесь только до ночи — и вы спасены!.. Еще часть мужества — и вы спасете отечество.

— Гарольд и Англия! — раздалось в ответ.

После отраженной атаки герцог Норманнский решился еще раз прибегнуть к своей коварной хитрости. Он обратил внимание на часть окопа, наиболее отдаленную от Гарольда, ободряющий голос которого, несмотря на гул битвы, уже не раз ясно доносился до ушей Вильгельма.

В этом месте укрепления были слабее, и грунт немного ниже; но их оберегали люди, на опытность которых Гарольд вполне мог рассчитывать, — то были англо-датчане его собственного графства в восточной Англии. Туда-то герцог и отправил отборную пехоту и отряд стрелков. В то же время брат его повел отряд рыцарей, возглавляемый Рожером де Богеном, на соседний холм (где в настоящее время находится городок Бетль) для наблюдения и содействия этому плану.

Дойдя до назначенного места, пехота после краткого, но отчаянного боя проделала в укреплениях большой пролом. Но эта временная удача не сломила, а, напротив, усилила упорство осажденных. Неприятель, теснясь вокруг пролома, десятками валился под их секирами. Наконец, тяжелая норманнская пехота начала заметно колебаться и подаваться назад… Еще немного — и она в беспорядке начала отступать по косогору; одни только стрелки бодро продолжали стоять на середине склона.

Англичанам показалось, что уничтожить этот отряд будет нетрудно — и они не смогли преодолеть искушение. Измученные и озлобленные тучей стрел, от которых нельзя было найти ни малейшей защиты, англо-датчане бросились вслед за норманнской пехотой и, пылая желанием изрубить стрелков, оставили пролом в укреплении без прикрытия.

— Вперед! — воскликнул герцог, заметив их оплошность, и поскакал к пролому.

— Вперед! — повторил его брат. — Вперед! Мертвые восстали из могил и несут гибель и смерть живым!

Воодушевленные этими призывами бароны и рыцари, кипя отвагой, последовали за Вильгельмом и Одо. Но Гарольд, от внимания которого не ускользнула очередная хитрость врага, уже успел добраться до пролома и собрать горсть удальцов, спешащих восстановить разрушенные укрепления.

— Смыкай щиты! Держись крепче! — закричал король.

Перед ним, верхом на прекрасных боевых конях, очутились Брюс и Гранмениль. Увидев Гарольда, они направили на него свои дротики, но Гакон быстро закрыл его щитом. Схватив секиру обеими руками, король взмахнул ею — и крепкий дротик Гранмениля разлетелся вдребезги. Он взмахнул еще раз — и конь Брюса грохнулся с разбитым черепом на землю, увлекая за собой всадника.

Но удар меча де Лаци перерубил щит Гакона, заставив самого молодого рыцаря упасть на колени.

С сверкающими мечами, разнося повсюду смерть и ужас, норманны пытались войти в пролом.

— Голову! Береги голову! — услышал король отчаянный голос Гакона.

Не поняв предостережения, Гарольд поднял глаза и… Но что же вдруг остановило его? Почему он выпустил из рук грозную секиру?

В тот самый момент, когда он взглянул вверх, стрела со свистом опустилась прямо ему в лицо и вонзилась в глаз Гарольда.

Король зашатался, отскочил назад и упал подле своей хоругви. Дрожа от боли, он схватил древко стрелы и переломил его, но острие осталось в глазу. Гурт в отчаянии склонился над братом.

— Продолжай битву! — произнес Гарольд чуть слышным голосом. — Постарайся скрыть мою смерть от войска!.. За свободу!.. За спасение Англии!.. Горе! Горе нам!..

Собрав последние усилия, король вскочил на ноги и в то же мгновение свалился опять, но на этот раз уже мертвым.

В это время дружный напор норманнской конницы, стремящейся к хоругви, опрокинул целый ряд ее защитников и завалил их трупами тело сраженного короля.

Первым был убит несчастный Гакон. Шлем юного рыцаря был разрублен пополам, по лицу струилась кровь, но и в бледности смерти оно сохраняло выражение того же невозмутимого спокойствия, каким отличалось при жизни. Он упал головою на грудь Гарольда, с любовью прижал свои губы к щеке короля и, глубоко вздохнув, переселился в вечность.

Отчаяние придало Гурту почти нечеловеческую силу. Попирая ногами тела павших родственников и товарищей, молодой вождь гордо стал один против всех рыцарей. Опасность, угрожавшая родной хоругви, собрала вокруг него последние остатки английского воинства, и их мужество еще раз отразило напор норманнов.

Однако укрепление было уже почти целиком в руках врагов; в воздухе повсюду развевались их хоругви. Высоко над всеми сверкала грозная палица герцога и блестел меч Одо. Ни один англичанин не искал себе спасения в бегстве; окружив подножие чудотворной хоругви, они были перебиты все до одного, но дорого продали свою жизнь и свободу. Один за одним пали под родным знаменем и дружинники Гарольда, и дружинники Хильды. Следом погиб Сексвольф. Пал и отважный Годрит, искупив геройской смертью свое юношеское пристрастие к Нормандии. За ним был убит последний из кентских храбрецов, прорвавшийся из потерявшего строй передового полка внутрь укреплений, — прямодушный и неустрашимый Вебба.

Даже в тот век, когда в жилах каждого тевтонца еще текла кровь самого Одина, один человек мог противостоять натиску целого полка. С изумлением, смешанным с ужасом, норманны видели сквозь толпу: здесь, перед самыми головами своих коней, — одного витязя, под секирой которого разлетались дротики и валились шлемы; там, под сенью хоругви, окруженного грудой трупов, — другого, еще более грозного, непобедимого даже среди общего поражения его сподвижников.

Наконец, первый из них был сражен ударом Рожера де Монтгомери. Так пал неизвестный норманнскому певцу, позже воспевшему в своей поэме его подвиги, молодой и прекрасный Леофвайн. И в смерти, как и при жизни, беспечная улыбка озаряла его прекрасное лицо.

Но другой еще продолжал с неистовством берсеркера защищать заколдованную хоругвь, которая развевалась по воздуху, открывая взорам таинственное изображение разящего рыцаря, окруженное драгоценными камнями, украшавшими некогда венец Одина.

— Предоставляю тебе честь сбить это роковое знамя! — воскликнул герцог, обращаясь к одному из своих любимейших рыцарей, Роберту де Тессену.

Молодой рыцарь с восторгом кинулся вперед; но не успел он прикоснуться к хоругви, как секира ее неукротимого защитника покончила его земное поприще.

— Колдовство! — воскликнул барон фиц Осборн. — Нечистая сила! Это не человек, а сатана!

— Пощади его… пощади храбреца! — кричали в один голос Брюс, д’Энкур и де Гравиль.

Глаза герцога гневно блеснули на осмелившихся просить о милосердии, и он погнал своего скакуна по трупам павших в сопровождении Туссена, несшего за ним священную хоругвь норманнов. Вильгельм подъехал к непобедимому знамени, и между герцогом и саксонским рыцарем закипел жестокий и оказавшийся непродолжительным бой. Но и тут смелый воин пал не от меча норманна, а от истощения сил и потери крови, струившейся из сотни ран, так что клинок герцога вонзился уже в падающий труп.

Так, последним у хоругви, пал самый любимый брат Гарольда, благородный и неустрашимый Гурт.

Наступила ночь; на небе сверкнули первые звезды. Грозный защитник был низвержен, и на том самом месте, где в настоящее время стоит среди стоячих вод полуразрушенный алтарь храма битвы, водрузился блестящий дракон, украшавший древко хоругви Вильгельма Норманнского.

Глава IX

Под своим знаменем, среди груд мертвых тел Завоеватель велел разбить палатку и сел пировать со своими баронами. Между тем по всей роковой долине дымились факелы, походившие на блуждающие огоньки на болоте: герцог позволил саксонским женам подобрать тела своих мужей.

В самый разгар веселья в палатку вошли два отшельника, грустные лица и грубые одежды которых резко выделились на фоне радости и великолепия пирующих.

Они подошли к Завоевателю и преклонили перед ним колени.

— Встаньте, сыновья Одина! — мягко проговорил герцог. — Мы ведь тоже Его сыновья и пришли сюда не затем, чтобы затронуть ваши права, а, напротив, отомстить за оскорбление храма. Мы уже дали обет построить на этом месте храм, который превосходил бы своим великолепием все ныне существующие в Англии. В нем непрестанно будут молиться о храбрых норманнах, павших в этом сражении; будут возносить молебны за здравие мое и моей супруги.

— Эти праведные мужи, вероятно, проведали о твоем намерении, — насмешливо заметил Одо, — и явились сюда, чтобы выпросить себе кельи в будущем храме.

— Вовсе нет, — печально ответил Осгуд, самым варварским способом подражая норманнскому языку. — Вельтемский храм, украшенный щедротами короля, побежденного тобой, так дорог нам, что мы не желаем оставить его. Мы просим лишь одного: позволения похоронить тело нашего благодетеля в нашем священном храме.

Герцог нахмурился.

— Смотри, — подхватил Альред, показывая кожаный мешок, — мы принесли с собой все наше золото, потому что не доверяли этому дню.

С этими словами отшельник высыпал блестящие монеты на пол.

— Нет! — упрямо воскликнул Вильгельм. — Мы не возьмем и золота за труп клятвопреступника! Нет, если бы даже Гита, мать узурпатора, согласилась взвесить труп сына этим сверкающим металлом, мы не допустили бы, чтобы преданный проклятию был похоронен! Пусть хищные птицы кормят им своих птенцов!

В собрании поднялся говор. Наемники, упоенные дикой радостью победы, выражали свое одобрение словам герцога, однако большинство норманнских баронов и рыцарей дали волю великодушному негодованию.

Но взгляд Вильгельма оставался все таким же суровым. Этот мудрый политик сообразил, что он легко может оправдать конфискацию всех английских земель, которые он обещал раздать своим вельможам, если докажет, что действительно считал дело короля Гарольда неправым, и заклеймит его память проклятием.

Ропот умолк, когда какая-то женщина, незаметно вошедшая в палатку вслед за отшельниками, легкими поспешными шагами подошла к герцогу и проговорила тихим, но внятным голосом.

— Норманн! Именем государыни английской говорю тебе: ты не посмеешь столь несправедливо обойтись с героем, который пал, защищая свою отчизну.

Она откинула покрывало с лица; прекрасные волосы, блестевшие, как золото, при свете бесчисленных лампад, рассыпались по плечам, и глазам изумленных пришельцев предстала такая красота, подобной которой не было во всей Англии. Всем казалось, что они видят перед собой какое-то неземное существо, явившееся для того, чтобы покарать их.

Только два раза в жизни должна была Юдифь встретить Норманнского герцога. Первый раз она видела его почти еще ребенком, когда, выведенная из задумчивости звуками труб, сбежала с холма, чтобы полюбоваться на приближающуюся блестящую кавалькаду. Теперь же ей пришлось стоять с ним лицом к лицу в час его торжества среди развалин Англии на Санглакском поле, куда ее привело желание спасти от позора память умершего героя.

Со смертельно бледным лицом и сверкающими глазами она смело стояла перед Завоевателем и его баронами, которые громко выражали одобрение ее словам.

— Кто ты такая? — спросил герцог, если не оробевший, то бесконечно удивленный. — Мне кажется, что я когда-то уже видел твое лицо? Не жена ли ты Гарольда? Или, может быть, его сестра?

— Государь, — ответил Осгуд, — она была невестой Гарольда. Брак их не состоялся, потому что законы наши не могли одобрить его: они находились в запрещенной степени родства друг с другом.

Из группы присутствующих выступил Малье де Гравиль.

— О мой повелитель! — воскликнул он. — Ты обещал мне графства и поместья; вместо этих наград, не заслуженных мной, позволь мне отдать последнюю честь телу павшего рыцаря Гарольда. Он сегодня еще спас мне жизнь; прикажи мне отблагодарить его за это хоть могилой, если я уже ничего больше не могу сделать для него.

Вильгельм молчал. Однако ясно высказанное желание всего собрания и, быть может, также его врожденное великодушие одержали наконец верх. Его великая, благородная душа еще не совсем погрязла в омуте деспотизма и злобы.

— Ты не напрасно обратилась к норманнским рыцарям, — проговорил он, кротко обращаясь к Юдифи. — Твой упрек был справедлив, и я раскаиваюсь в своей несправедливости… Малье де Гравиль! Твоя просьба уважена; предоставляю тебе выбрать место погребения человека, не подлежащего больше суду человеческому, и распорядиться его похоронами.

* * *

Пиршество закончилось. Вильгельм Завоеватель крепко спал, окруженный рыцарями, которые мечтали о будущих баронствах. Поле все еще было озарено печальным светом факелов, а тихий ночной воздух оглашался рыданиями и стонами жен погибших саксов.

Малье де Гравиль, сопровождаемый вельтемскими отшельниками и факельщиками, искал тело короля Гарольда — но безуспешно. Свет луны, тихо плывшей по небу, смешивался с красноватым пламенем факелов, как бы желая помочь его поискам.

— Быть может, мы уже проходили мимо тела короля, но не узнали его, — проговорил Альред с унынием. — Одни только саксонские жены и матери могут узнать своих мужей и сыновей, обезображенных ранами, — по некоторым знакам, которые неизвестны чужим[47].

— Понимаю, — воскликнул норманн. — Ты говоришь о заговорных словах и рунах, которые ваши ратники выжигают на груди.

— Да, — ответил отшельник, — поэтому я и жалею, что мы потеряли из виду нашу молодую спутницу.

Во время этого разговора искавшие повернули к палатке герцога, почти отчаявшись в успешности своих поисков.

— Взгляните туда, у палатки! — воскликнул вдруг Малье де Гравиль. — Какая-то женщина ищет там кого-то из близких ей. Сердце мое обливается кровью, когда я вижу, как она напрягает все свои слабые силы, чтобы перевернуть тяжелые трупы!

Отшельники подошли к женщине, и Осгуд закричал.

— Да это прекрасная Юдифь!.. Идите сюда с факелами, скорее, скорее!

Тела на этом месте были свалены в груды, чтобы очистить место для знамени и палатки Вильгельма Завоевателя. Женщина молча продолжала свои поиски, довольствуясь лунным светом.

Увидев приближающихся, она нетерпеливо махнула рукой, будто ревнуя умершего; однако, не желая их помощи, она и не противилась ей. С тихим стоном Юдифь опустилась на землю, наблюдая за поисками и лишь печально качая головой, когда освещались лица мертвых. Наконец багровый свет упал на гордое и грустное лицо Гакона.

— Племянник короля! — воскликнул де Гравиль. — Значит, король здесь же, вблизи.

Отшельники сняли шлем с другого трупа. При виде страшно обезображенного ранами лица все с ужасом и грустью отвернулись. Однако Юдифь дико вскрикнула, взглянув на него пристальнее. Она вскочила, сердито оттолкнула отшельников и наклонилась над мертвым. Отерев своими длинными волосами запекшуюся кровь с его лица, она дрожащей рукой стала расстегивать панцирь.

Рыцарь встал на колени возле девушки, чтобы помочь ей.

— Нет, нет! — простонала она. — Он теперь мой, мой!

Ее руки обагрились кровью, когда ей наконец, после страшных усилий, удалось снять панцирь. Камзол под ним был весь окровавлен. Она расстегнула его и увидела над сердцем, переставшим биться навсегда, имя «Юдифь», начертанное старинными саксонскими письменами. Под ним было другое слово: «Англия».

— Видите ли вы это?! — произнесла она потрясающим душу голосом.

И, обняв мертвеца, Юдифь начала осыпать его поцелуями и называла его самыми нежными именами, как будто он мог слышать ее.

Присутствовавшие догадались, что поиски окончены и что глаза любви узнали мертвого.

— Исполнились, все-таки исполнились предсказания Хильды, — простонала бедная девушка, — исполнилось обещанное, и мы соединены навеки, о мой Гарольд.

И она с нежностью склонила голову на грудь павшего героя.

Прошло уже много времени, а девушка все продолжала лежать в полной неподвижности и безмолвии.

Удивленный ее молчанием, рыцарь, отошедший было в сторону, приблизился к ней, но тотчас же отступил назад с восклицанием сострадания и ужаса.

Юдифь была мертва.

Страдания, омрачившие молодость девушки, уже давно и необратимо подтачивали ее здоровье, а страшная кончина короля англосаксов, которого она так пламенно любила, порвала и без того слабые узы, связывавшие ее с землей.

* * *

Прихожанам Вельтемского храма еще долго показывали, в восточном конце галереи, гробницу последнего англосакского короля, с трогательной надписью на ней «Harold Infelix»[48]. Норвежский летописец Вильгельм де Пуатье говорит, однако, что не под этим камнем обратилось в прах тело героя, с именем которого связано столько исторических воспоминаний.

— Пусть его труп охраняет берег, который он, еще живой, так отчаянно защищал, — сказал Вильгельм Завоеватель. — Пусть морские волны поют ему вечную похоронную песнь и бьются над его могилой, тогда как дух его будет бодрствовать над землей, перешедшей ныне к норманнам!

Малье де Гравиль, знавший, что сам Гарольд не мог бы избрать себе лучшего места погребения, — куда более прочих соответствовавшего ему как истинному патриоту, — был вполне согласен с этими словами герцога. Прямодушный рыцарь принял таившуюся в них насмешку за чистую монету.

Тем не менее у него была другая причина согласиться на предложение герцога.

Если бы Гарольд был похоронен в Вельтемском храме, то его снова разлучили бы с его дорогой невестой, умершей на его груди. В могиле же возле моря, под необъятным сводом неба, она могла покоиться рядом с ним, убаюкиваемая вечной песней волн.

Малье де Гравиль, как и большинство норманнских рыцарей, не лишенный поэтического чувства и тонкого понимания любви, способствовал этому соединению после смерти любящих сердец, которые всю жизнь были разлучены. Таким образом, вельтемская гробница заключала в себе просто имя, тогда как Гарольд и Юдифь были похоронены на морском берегу, в том самом месте, где Вильгельм Норманнский сошел со своего корабля, чтобы завоевать Англию.

Восемь веков канули с тех пор в вечность. Что же осталось от норманна-героя и саксонского рыцаря?

Маленькая урна, вместившая в себя прах Завоевателя[49], опустела, но дух последнего саксонского короля все еще охраняет берег, паря над неумолчными волнами. Не огорчайся, великий дух Гарольда: ты видишь, что свободные люди удачнее борются против насилия и побеждают вооруженный обман, поддерживающий неправое дело.

Примечания

1

Норманны — название, под которым в Западной Европе были известны народы Скандинавии в период их широкой экспансии конца VIII — середины XI веков. В самой Скандинавии участников походов называли викингами.

2

Саксы (англосаксы) — северные германцы с берегов Эльбы и Везера, завоевавшие бриттов и ассимилировавшиеся с ними.

3

Таны (от англ, thegn, thane; правильнее «тэн») — в англосаксонской Англии служилая знать, дружинники короля. После трех поколений службы становились рыцарями.

4

Генгист и Горза — предводители саксов при завоевании бриттов.

5

Один, или Воден, — бог-громовержец народов Севера; первое из его имен скандинавское, второе — саксонское.

6

Христианизация англосаксов, начавшаяся в VI в., в основном закончилась во второй половине VII в.

7

Скульда — судьба.

8

Эдуард Исповедник — англосаксонский король с 1042 года. Сменил датскую династию, но привел с собой норманнов. Покровительствовал церкви.

9

произнес по-романски… — норманнский диалект французского языка.

10

Любимая поговорка короля Эдуарда.

11

В саксонских и норманнских хрониках Вильгельм именуется графом (comes), но мы будем именовать его герцогом, кем он и был в действительности. Заняв трон Англии. Вильгельм основал Нормандскую династию, но сам традиционно именуется Норманнским. Аналогично ассимилировавшиеся во Франции норманны именуются еще по национальному признаку, а не по территориальному (нормандцы).

12

Витан: совет представителей народа, возглавляемый королем.

13

Канут (Кнуд) Великий (ок. 995–1035) — датский король с 1017 г. (номинально с 1014 г.). В 1017 г. захватил власть в Англии. Созданная им держава распалась в год его смерти. Широко покровительствовал церкви.

14

Мерция — старое название современной Мерсии.

15

Из развалин этого храма были при короле Сиберте построены церковь и небольшой монастырь, аббат которого, Вульнот, был любимым собеседником Канута. Тут же когда-то находился и дворец этого короля, уничтоженный пожаром.

16

«Хорошо, мой сын! Хорошо, насмешник: слова поэта недурно звучат в устах воина.»

17

Морские короли — прозвище викингов.

18

беспокоен и гневен.

19

бесстрашного.

20

Нормандия — историческая область на северо-западе Франции, у побережья пролива Ла-Манш.

21

Горза — один из предводителей саксов при завоевании бриттов. См. также сноску № 4.

22

Вала — предсказательница.

23

Вирой называлась денежная пеня не только за убийство преступника, но и за выдачу оцененной головы, или даже — за уничтожение вредного животного.

24

Английские короли сохраняли титул базилевсов до времен Иоанна (1199–1216).

25

Марка — то есть графство.

26

Scin-lacca означает «сияющий труп». Вызывание мертвых было очень распространено среди скандинавских гадателей.

27

Гальдра — магия.

28

Фюльгия — ангел-хранитель скандинавов. Фюльгия была божеством женского пола, кротким, любящим, преданным, как женщина, пока ее почитали, но мстительным, когда покидали. В скандинавской поэзии много легенд о Фюльгии; это едва ли не самое поэтическое создание северной мифологии.

29

Роллон — первый норманнский герцог. В 911 году по договору отнял у Франции часть Нейстрии с устьем Сены. Этот же договор предусматривал переход норманнов в христианство.

30

Этот поцелуй считался священным у норманнов и остальных рыцарей континента. Даже самый отпетый лицемер, думавший только об измене и убийствах, никогда не осмеливался употребить его во зло.

31

Супруги первых английских королей не носили титула королевы, а назывались Ladies of England, то есть госпожами; супругу короля Эдуарда нельзя было в свое время называть иначе, как Edith the lady.

32

«Здесь победил Гарольд» (лат.)

33

Теперь город и крепость Конвей.

34

Фаулом назывался злой дух, а Зевул считался почти дьяволом.

35

Мифологическое дерево ясень имеет три корня, из которых два идут из адских стран, то есть из тех мест, где обитают ледяные гиганты, и из Нифлигейма, то есть области чада, а третий из небесного жилища Азов. Ветки этого дерева распростерты над вселенной, а ствол его поддерживает землю. Под корнем, который идет в Нифлигейм и который грызется царем змей, есть ручей, дающий начало адским рекам. Под корнем, идущим в область гигантов, есть ручей Мамира, хранящий в себе всевозможную мудрость. Под третьим же в чертоге богов есть ручей одной из норн, по имени Урда. Это место пребывания богов, производящих суд. Возле этого ручья стоит дворец, из которого выходят три девы: Верданда, Скульда и Урда. Чтобы ветки ясень-дерева не сохли, они поливают его водой из ручья Урды. Четыре серны едят ветки дерева, на сучьях которого сидит орел, а между глаз его — сокол. Белки бегают по дереву и ссорят орла со змеем.

36

Мамир — мифологический гигант, голова которого, отрубленная Ванером, была набальзамирована Одином, который во всех важных случаях обращался к ней за советом.

37

Здесь подразумевается Аза-Лак, злобное божество, сходное с нашим дьяволом.

38

Ямвид — железный лес. Монагарм — гигантских размеров волк, сын колдуньи, живущей в Ямвиде.

39

Волчий месяц — январь.

40

Имеется в виду завоевание территории у устья Сены войсками норманна Роллона.

41

Во имя Господа (франц.)

42

Так как пять норвежских локтей равнялись восьми футам, то это показание летописца, очевидно, преувеличено; но, вероятно, Гардрада имел более семи футов роста, потому что Гарольд Английский давал ему на могилу семь футов земли, «или сколько потребуется более на его рост, превышающий обыкновенный рост людей».

43

У всех скандинавских племен были удивительно маленькие кисти и ступни. Один ученый заметил, что у древних скандинавских мечей, хранящихся в копенгагенском музее, рукояти так малы, что в них не пройдет рука мужчины нашего времени. Некоторые ученые принимают эту особенность за доказательство восточного происхождения скандинавов.

44

Имеется в виду Наполеон (прим. ред.).

45

В то время кольчуги нашивались на холст или на сукно; к окончанию крестовых походов их стали делать искуснее, вдевая одно кольцо в другое.

46

Имеется в виду покорение Англии Канутом Великим.

47

Саксонские хроники подтверждают, что погибших опознавали по особым знакам и девизам, выколотым на груди или руках.

48

Гарольд несчастный.

49

Завоеватель был похоронен при Gemiticen’a; урна с его прахом недавно была вырыта. Над его гробницей была найдена следующая надпись:

«Prex mognus parva jacet lie Guilieltus in urna, jufficit et magno parva Domus Domino.»

(В маленькой урне лежит Вильгельм, великий король; этого маленького вместилища достаточно для самого могучего властителя).

Content

Э. Д. Б. Литтон
Завоевание Англии

Часть первая НОРМАННСКИЙ ГОСТЬ, САКСОНСКИЙ КОРОЛЬ И ДАТСКАЯ ПРОРОЧИЦА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть вторая УЧЕНЫЙ ЛАНФРАНК

Глава I

Глава II

Глава III

Часть третья СЕМЕЙСТВО ГОДВИНА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть четвертая ЯЗЫЧЕСКИЙ ЖЕРТВЕННИК И САКСОНСКИЙ ХРАМ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть пятая СМЕРТЬ И ЛЮБОВЬ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть шестая ЧЕСТОЛЮБИЕ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть седьмая КОРОЛЬ ВАЛЛИЙСКИЙ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть восьмая СУДЬБА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Часть девятая КОСТИ МЕРТВЕЦОВ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть десятая ЖЕРТВА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Часть одиннадцатая НОРМАННСКИЙ ИСКАТЕЛЬ И НОРВЕЖСКИЙ ВИКИНГ

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Часть двенадцатая ГАСТИНГСКАЯ БИТВА

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Примечания