Розы в снегу

Предисловие

Друзья и враги семьи Лютер оставили нам много письменных свидетельств. Столетиями изучали и сверяли их исследователи. Вряд ли найдется другая личность из прошлого Германии, чья жизнь была бы так же основательно задокументирована, как жизнь Мартина Лютера, а значит, во многом и жизнь его жены. И если мы отвлечемся от фимиама льстецов и ядовитых речей очернителей и позволим письмам и документам говорить самим за себя, то увидим обычные конфликты, болезни, страхи, сомнения, жалобы и смерть. Мы услышим резкие слова и горькую иронию, но вместе с тем и слова нежности, шутки, песни. Вовсе не идеал дома протестантского священника предстанет перед нашим мысленным взором, но живые люди, которым в повседневной жизни так же, как и нам, зачастую не хватало силы и терпения.

Утешительные слова апостола, обращенные к первым христианам, можно отнести ко всей жизни Катарины Лютер, урожденной фон Бора, как, впрочем, и к жизни любого христианина: «Потому что Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озарил наши сердца, дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа.

Но сокровище сие мы носим в глиняных сосудах, чтобы преизбыточная сила была приписываема Богу, а не нам»[1].

Виттенберг, 20 февраля 1546 года

Сначала первые петухи — потом я. Так было всегда. Еще звучало их пение во дворе, а я уже спешила по темному коридору вниз, на кухню. Все спали: работник, служанки, студенты, дети и он — мужчина, который лежал рядом со мной. До меня доносился его храп. Негромкий, похожий на мурлыканье кота у печи. Он не слышал петухов. Не слышал и легкого скрипа двери. Часто он спал до позднего утра — его сны, разрушал долетавший снизу детский гам. Да, ему часто снились сны, и тогда он молотил руками воздух, а иной раз ревел как медведь. Я просыпалась. Я всегда крепко спала, но просыпалась мгновенно. Я успокаивала его, тихо говорила с ним, рука моя скользила по его тяжело вздымавшейся груди…

Но ранним утром он спал. Умывшись холодной водой, я затапливала печь и будила служанок. Часто в те минуты, когда я ставила молоко на плиту, кто-нибудь уже переминался с ноги на ногу у дверей. Кто-нибудь в лохмотьях, с иссеченным шрамами лицом.

И мы приглашали этого человека в дом, наливали ему суп, давали хлеб. Просыпались дети, завтракали, затевали во дворе шумные игры, а мужчина наверху все еще спал. Спал своим тревожным сном.

И сегодня пропел петух. Но не он разбудил меня. Я мучилась ломотой в костях, как больная лихорадкой. Встав задолго до первых петухов, я зажгла светильник и сижу теперь на своей кровати при слабом неверном свете.

Рука скользит по простыне. По холодному чистому сукну одеяла. Никто не стонет во сне. Ни звука, ни тепла. Так начинается мой новый день. И что мне делать с этим днем?

Ветер свистит во всех щелях. Ничто не шелохнется в монастыре. Точно вымерло все. Монастырь, город. Лишь ветер ярится на узких улицах. Как вчера, когда прибыл гонец.

Он прибыл рано. Вряд ли его кто-нибудь видел. Сгибаясь под ударами ветра, он прошагал от городских ворот вдоль по улице и постучал к соседу. Потом они пришли ко мне. Трое сгорбленных мужчин.

Почему я так испугалась, услышав их стук? Как часто у нас бывали поздние или ранние гости, друзья или чужаки, дворяне и нищие. Что за предчувствие охватило меня?

«Я переживаю из-за того, что твои тревоги закроют перед нами весь мир…» — еще совсем недавно написал он мне из Айслебена. Как он всегда стыдил меня за мои страхи! На Господа надо надеяться, на Него уповать.

Блажен тот, у кого есть такая надежда в наше время, когда во всех углах куют мечи и повсюду горят костры, на которых сжигают людей. Уж скорее бы Господь исполнил предназначенное ему, предназначенное мне, как Он исполнил предназначенное над Магдаленой, нашей дочерью, взяв ее к Себе.

Но я лишь слабая женщина, плохо понимающая советы Господа. И я волнуюсь, переживаю. «Что от этого изменится?» — сказал он.

Ничего. Ничего.

Знаю. И все же как я хотела отмолить у Небесного Отца еще годик. Хоть один. Беспокойством и горячими мольбами своими.

Неизбежно ли это было именно сейчас? Ему ведь еще так много нужно было сделать. Господину доктору. Весь мир взывал к нему. Он должен был ездить и туда и сюда, чтобы уладить ссоры и проповедовать Слово. И посреди зимы, а ведь он был уже пожилым человеком. Нет, он слишком рано ушел. Для меня слишком рано. Ветер свистит во всех щелях…

Пришли друзья, постучали. Стук разнесся по всему дому. Вольф заковылял к двери.

Когда Филипп[2] откинул черный капюшон, мне уже ни о чем не надо было спрашивать. Я пыталась поймать его ускользающий взгляд, смотрела на его трясущиеся губы, на руки, теребящие плащ.

Сыновей рядом не было. Я притянула к себе Маргарете, единственного родного человека, оставшегося со мной в темном доме. Я хотела ее защитить, но мне самой требовалась защита. Я не осмеливалась задать вопрос.

В конце концов это сделал Вольф.

— У вас новости из Айслебена?

— Да.

— От доктора Мартинуса?

Молчание.

Тогда я выговорила это. Опять это пало на меня. Ни у кого недостало сил спросить.

— С нашим господином что-нибудь случилось?

Филипп кивнул.

— Он заболел?

Молчание.

— Он умер?

Филипп уронил руки. Его нижняя челюсть отвисла. Я не вижу его больше, слышу только крик служанок. Вольф пытается меня поддержать, Маргарете обхватила меня руками. Только стены стоят, как всегда. И все же: он умер. Доктор Мартин Лютер умер.

Друзья остаются со мной, молча сидят за столом. В доме тишина. В полдень я попросила их уйти. Мне хотелось побыть одной. Я пробовала молиться. Но не смогла — просто сидела у окна и ждала, когда наступит ночь. Но и ночью не было мне покоя.

Я ездила с гонцом. Разносила весть по городам и деревням, от очага к очагу, в хижины и дворцы: он умер. Враги торжествовали. Друзья скорбели. А я? Я — его жена? Что мне теперь делать? Кто я? Что мне еще остается?

«Встань, Кэте, — сказал бы он, — встань и возблагодари Господа за мое спасение. Займись делом, Кэте, Бог с тобой во всех делах твоих. Поворачивайся живее, докторша! Будь и здесь и там, как на свином рынке! Еще есть люди, которым ты можешь приказывать, господин Кэте!»

Его голос больше не зазвучит? Кровать рядом со мной холодная, пустая? Так мне тоскливо, так одиноко, так… будто мне снова идти в монастырь…

Нимбшен, 1509-1511 годы

Большие, тяжелые, обитые черным железом ворота слегка приоткрылись. Девочка в пестрой юбке и длинной накидке стояла не шевелясь. Рука отца сдавливала плечо дочери и подталкивала ее до тех пор, пока она не отважилась шагнуть за ворота. Мужчина с трудом протиснулся следом. Из серого мрака двора соткалась белая фигура и двинулась им навстречу.

Девочка обернулась, споткнулась, уцепилась за отца. Ее руки ощутили грубую ткань и холод пряжки.

— Господин фон Бора?

С тяжелым вздохом мужчина отстранил девочку от себя и, крепко стиснув ее маленькую руку, потащил за собой по блестящему от дождя булыжнику двора. Монашенка, впустившая гостей, скрылась в длинном строении, расположенном слева от входа в монастырь. Господин фон Бора нетерпеливо переминался с ноги на ногу; тяжелый сырой воздух сдавил ему голову, и без того гудевшую после вчерашней попойки. Он старался держаться как можно ближе к воротам, которые немного погодя выпустят его. Одного. Но рука девочки, лежавшая в его руке, тянула, почти незаметно, в ту же сторону.

Чисто вымытый легким весенним дождем (минуло несколько дней после праздника Пасхи) расстилался перед ними внешний двор монастыря Мариентрон. Из конюшен доносилось беспокойное ржание и топот лошадей. Молодые животные рвались на волю. Но конюхи держали двери на запоре. И коровы были еще в хлеву. Люди опасались обычного для ранней весны возврата холодов.

В некогда величественном, а теперь, спустя столетия, слегка обшарпанном здании — резиденции аббатисы монастыря — двери тоже были заперты. С противоположной стороны двора, с хоров церкви, доносилось пение монахинь.

— Входите!

Ключница указала на дверь:

— Наша благочестивая мать примет вас после вечерней молитвы.

Опять потемки. Девочку толчком заставили преодолеть еще одну ступеньку. За спиной ребенка кряхтел отец. И вновь отворилась дверь. Промокшая, закутанная в накидку девочка прижалась к камину, в котором дотлевал жар. Монахиня оставила посетителей одних. Мужчина мерил помещение тяжелыми шагами. Скрипели половицы. Девочка видела, как беззвучно двигаются губы отца, однако он так с ней и не заговорил. Завернувшись поплотней в тонкую накидку, она со страхом ловила каждый наружный звук. Наконец послышались голоса. Удаляющийся шепот, хлопанье дверей, скрип лестницы.

— Встань-ка!

Девочка медленно поднялась. Отец замер. Дверь отворилась, и холодный влажный воздух проник в помещение. Войдя, настоятельница откинула вуаль и, сдвинув к переносице брови, обратилась к господину фон Бора:

— Мы надеялись увидеть вас раньше, кузен Ганс. Это ваша дочь Катарина? — И, не дожидаясь ответа, приказала сопровождавшей ее монахине: — Отведи девочку в спальню, сестра Барбара! — А затем спросила: — Где ее вещи?

Рука Катарины, сжимавшая затянутый шнурком узел, вынырнула из-под накидки. Настоятельница кивнула. Правой рукой она взяла девочку за подбородок. Сквозь пелену слез Катарина глянула в холодные голубые глаза. Узкие губы не двигались. С легким вздохом женщина отпустила голову ребенка и протянула вперед руку с кольцом на безымянном пальце.

— Встань на колени! — прошептал отец.

Катарина покорно склонилась над кольцом и поцеловала его.

— Попрощайся с отцом, — велела мать-настоятельница.

Господин фон Бора скривил лицо. Он сунул дочери руку и отвернулся. Катарина уставилась в его спину.

— Входите, кузен Ганс, нам надо кое-что обговорить. Я слышала, ваша вторая жена подарила вам еще одну девочку. Значит, ваши парни не останутся без сестры…

Следуя за матерью-настоятельницей, Ганс фон Бора покинул комнату через узкую дверь. Катарина пошла за монахиней. Достигнув ступеней, она оглянулась. Но сестра Барбара уже держала в руках связку ключей и нетерпеливо ими позвякивала. Катарина, спотыкаясь, неловко спустилась вниз по лестнице. Во дворе было пасмурно и серо. Прижав узелок к груди, девочка изо всех сил старалась поспеть за идущей впереди белой фигурой.

***

— Как тебя зовут?

— Катарина. А тебя?

— Эльза.

— Тише! Вы должны спать, — послышалось шипение с соседней кровати.

В темном зале на своих кроватях, придвинутых почти вплотную одна к другой, лежали воспитанницы монастыря. В окна барабанил дождь.

Спустя время, когда по спокойному дыханию соседок Катарины можно было предположить, что они уснули, опять раздался шепот:

— Ты давно здесь?

— На Пасху было два года.

Катарина вздохнула.

— Это только поначалу тяжело, — прошептала Эльза. — Первое время я тоже много плакала. Но слез нельзя показывать. Ты должна быть гордой… Зато здесь можно учиться. Твои родители богаты?

Катарина опять вздохнула.

Она слышала, как ругался отец, открывая шкатулку с гульденами[3].

— По-моему, нет.

— Тогда будь довольна! Если ты небогата, замуж тебе не выйти.

— Хватит! Когда вы, наконец, перестанете молоть чушь?

— Спи сладко! — прошептала Эльза и повернулась на другой бок.

Катарина натянула тонкое одеяло на плечи. Холодно. В городе Брена, в школе, было теплее. Там в камине спальни всегда пылал огонь. Но сразу после Рождества объявился отец и, костеря святых сестер за жадность, забрал ее из школы. А дома новость: вторая жена отца. Братья говорили мачехе «муттер» и подшучивали над ней, если она призывала их к порядку. А Маргарете, старая служанка, обертывала озябшие ноги Катарины овчиной… Она не хотела плакать, конечно же, не хотела. Но ведь никто и не видит. А завтра она будет смелой, как Эльза и другие девочки. Завтра…

***

«Pastor, Pastoris» — перо с легким скрипом скользило по бумаге. Пастух!

Над склоненными головами девочек жужжала муха. Под высокими сводами монастырской школы пока было прохладно. Но за ее стенами уже разгоралось лето. Коров выгнали на пастбище. Через трещину в ограде Катарина видела цветущий клевер и неподвижно стоящую посреди луга, будто погруженную в сон, овцу с ягненком. Пастух!

На лугах старого имения семьи фон Бора паслись летом большие отары, и дети выбегали из дому поиграть с овцами. Мальчишки затевали с этими пугливыми животными озорные игры. Самая младшая из детей (она, собственно, и не должна была еще уходить так далеко) сестра высокомерных мальчиков фон Бора, Катарина, охотно брала ягненка на руки, а добрый пастух показывал ей совсем маленьких овечек, таких мягких и нежных…

— Катарина, очнись! — сестра Гертруда погрозила поднятой указкой. Девочка испуганно сжалась и пристыженно уткнулась в тетрадь, испещренную латинскими словами. Сестра Гертруда вряд ли ударит. Ее указка всегда скользила по воздуху. По лицу женщины было видно, что она и палка не подходят друг к другу, что она стращает по обязанности. Впрочем, Катарина слушалась свою наставницу и без указки. В глазах этой монахини таилась особенная, непонятная девочкам боль. Они любили сестру Гертруду, хотя с трудом могли выговорить и написать латинские слова.

«Agnus» — агнец.

Катарина усилием воли взяла себя в руки. Надо быть примерной ученицей и забыть о том, какая это радость — гладить мягкую шерстку ягненка, ощущать прикосновение его влажных нежных губ.

«Agnus Dei», но если Иисус сам был агнцем, почему нельзя любить ягнят там, на лугу? И старого пастуха. Пригонит ли он нынче своих овец? Его борода наверняка стала еще длиннее. А шляпа у него — дыра на дыре. Никуда не годится такая шляпа, особенно в дождь.

— Катарина, где это ты весь день витаешь? — сестра Гертруда озабоченно глянула на тетрадный лист, усеянный чернильными пятнами: — Нельзя ли писать старательней? Ты насажала целое овечье стадо клякс!

Очень кстати прозвенел звонок на молитву. Он избавил девочку от необходимости отвечать.

***

Под церковным сводом, меж уносящимися в небо колоннами, тесной группкой стояли девочки в серых передничках и слушали, как монахини на хорах высокими голосами славили Господа.

Катарина, понимавшая во всех этих латинских песнопениях лишь отдельные слова, с нетерпением ждала, когда прозвонит Ангелус-колокол.

«Lauda, anima mea, dominum:

Laudabo dominum in vita mea…»

«Славь, душа моя, Господа,

Славлю Господа в жизни моей…»

Наконец удар колокола возвестил о нисшествии ангела Господнего к Деве Марии.

«Ave Maria, gratia plena…»

С губ Катарины еле слышно слетело: «Привет тебе, Мария…»

Эти слова она уже могла повторять за монахинями, скрытыми за решеткой хора. Катарина мысленно нарисовала такую картину: небеса начинаются там. На светящихся облаках восседают монахини, вокруг их голов — золотой ореол. Она представила себе сестру Гертруду — с закрытыми глазами, вытянувшую губы, всю отдавшуюся пению. Но невольно вообразила и сестру Аделаиду, жестоко избившую вчера маленькую Маргарете. А ведь та не была непослушной, она просто ковыряла в носу… Катарина забыла об облаках и со страхом глянула на свои пальцы. Хоть бы с ней этого не случилось! Сестра Аделаида била палкой по пальцам — и больно было не только пальцам. Сердце надрывалось от этих ударов, и Маргарете вчера еще долго плакала.

Голос Ангелус-колокола отвлек Катарину от невеселых мыслей.

Нет, такой доброты и сияния, как там, на небесах, наверное, пока и не может быть в хоре монахинь. Она вздохнула.

Взгляд девочки блуждал по полутемной церкви — от одной колонны к другой. Они были серыми, гладкими, без резьбы и лепнины. Эльза, стоявшая рядом с Катариной, толкнула ее в бок и шепнула: «Слышала? Это наверняка сестра Элизабет фальшивит».

Дрожащий голос возвысился над гудением хора и оборвался. Эхо отразилось и смолкло под церковными сводами, канторша[4] начала сначала.

Глаза Катарины устремились на одну из колонн. С этой минуты хора для девочки больше не существовало. Луч солнца упал на стоявшее в южном углу церкви изваяние Мадонны.

Эту статую несколько недель назад подарил монастырю один благочестивый друг обители.

На голове у Марии — корона, под короной — покрывало, почти полностью скрывающее фигуру женщины. Дитя, сидящее на руках матери, слегка от нее отстранилось и протянуло ручки вперед, в церковный полумрак. Младенец улыбался — казалось, он радуется, в то время как его мать печально и спокойно смотрела в сторону, на алтарь, скрытый решеткой хора. Катарина пытливо вглядывалась в лицо Пресвятой Девы, освещенное скупыми солнечными лучами. Оно было круглым, пропорциональным и самым красивым из всех доселе виденных ею лиц. Однако на губах Пречистой словно бы застыл скорбный вздох.

Голова статуи была чуть опущена, точно ее клонило книзу какое-то бремя. Меж тем стан Богоматери был прям. Значит, не вес ребенка давил на Мадонну. Это была другая тяжесть.

Длинные волосы Пресвятой Девы свободно ниспадали на ее одеяние. Воспитанницам монастыря не дозволялось выставлять напоказ красоту своих волос. Под платком или вуалью прятала каждая женщина то, что, быть может, понравилось бы мужчине. А Мария не прятала. Дал ли ей на это позволение Господь? Она ведь желала только Ему нравиться.

Катарина вздрогнула. Торжественное «Аминь» проплыло и рассеялось меж колонн. Самые нетерпеливые девочки уже сгрудились у бокового портала, спеша пройти в трапезную — там в больших котлах дымился суп. Толпа увлекла Катарину за собой. Выходя, она еще раз оглянулась: может быть, Пресвятая Дева шевельнется? Может, даст знак маленькой Катарине?

Но фигура Мадонны уже скрылась в тени.

***

Перед вечерней молитвой Катарина первая проскользнула в церковь. С бьющимся сердцем приблизилась она к колонне и, привстав на цыпочки, заглянула Богоматери в лицо. Свет, льющийся из окна западного портала, освещал глаза Девы Марии. Катарина силилась вспомнить слова, которые заранее заготовила, а сейчас позабыла. Но в памяти всплыло только «Мать» и еще:

«Мати, как ты прекрасна.

Возьми Дитя свое, прекрасная Мати!

Радуйся Ему всегда, ты — лилия, ты — роза».

Катарина в молитвенном жесте подняла руки и попыталась прочесть ответ на каменном лице статуи. Внезапно что-то тяжелое опустилось ей на плечо. Девочка вздрогнула.

— Как хорошо, что ты приносишь молитву нашей любимой госпоже! Знаешь ли ты продолжение этого стиха?

Катарина молча покачала головой.

«Да взлелеет твоя целомудренная рука

Тело Новорожденного.

Напитай Его из своей груди.

Он нуждается в тебе в земной жизни своей».

Сестра Аделаида улыбнулась Катарине и скрылась на хорах.

— «Он нуждается в тебе в земной жизни Своей», — прошептала девочка, а затем повторила эти слова еще раз — уверенно и громко. И в это самое мгновение маленькой школьнице почудилось, что владычица ей улыбнулась.

За спиной Катерины распахнулась дверь. В церковь со щебетом впорхнули питомицы монастыря. На хорах зашуршали платья монахинь. Началась вечерня.

***

— Катарина! Катарина! У кошки — котята! — Эльза и Маргарете вихрем промчались по огороду, схватили подружку за передник и потянули за собой через монастырский двор.

В дальнем углу хлева сидела пятнистая черно-белая кошка. Когда подруги приблизились, она тревожно замяукала. Сев на корточки перед кошкой-матерью, девочки попытались ее успокоить. Но их громкие голоса еще больше испугали животное.

— Да замолчите вы! — прикрикнула Эльза на подружек.

Девочки затихли, ожидая, когда кошка займется своим голым слепым выводком.

— Какие маленькие!

— Их пока нельзя трогать!

— Как мы их назовем?

— Ну, сделали открытие? — раздался за спиной девочек смех молодого монастырского работника Йорга. В руке него был мешок.

— А теперь посторонитесь, мне надо их забрать.

— Забрать? Куда?

Йорг громко фыркнул:

— В пруд, куда еще?

И, грубо отстранив онемевших девочек, склонился над кошачьим семейством. В одно мгновение кошка взлетела молодому человеку на руки и расцарапала их до крови.

— У-у, проклятая тварь!

Выпустив когти, кошка изготовилась к новому прыжку.

— Ты не имеешь права их убивать! — закричала Катарина.

— Не имею права? — разинув рот, Йорг уставился на девочку. — Почему это — не имею права?

— Но ведь они… — Катарина взглядом попросила у Эльзы поддержки и совета, но та опустила голову.

— Нет, ты не должен этого делать! — крикнула Маргарете и зарыдала. Катарина протянула руку к беспомощным мягким комочкам.

— А ну, брысь! — резким ударом ноги Йорг отшвырнул кошку к стене сарая. Оглушенная, она шлепнулась на солому. Тем временем работник принялся запихивать в мешок по два котенка сразу.

— Нет!

— Да! Вы что, хотите всех их выкормить?

И с этими словами он закинул шевелящийся мешок себе за спину, еще раз пнул подбежавшую кошку и поспешил вон из сарая. Девочки беспомощно смотрели на разоренное кошкино гнездо. Катарина глянула на кошку — та, тихо мяукая, крутилась у ее ног.

— Я бы лучше сражалась за своих детей! — заявила она ей с упреком.

— А я вообще не хочу иметь детей! — Маргарете вытерла слезы передником.

Девочки встали и медленно побрели по двору. На полпути Катарина повернула назад:

— Я расскажу об этом Пречистой Деве!

И, сорвавшись с места, бросилась к церкви. Покачав головой, Эльза посмотрела ей вслед.

Вбежав в храм, Катарина упала на колени к ногам Девы Марии и заплакала:

— Он хочет их утопить. Помоги же, Пресвятая Матерь Божия, сделай так, чтобы они жили!

Южная сторона церкви лежала в тени. Статуя была холодна, неподвижна, погружена в темноту.

— Сделай же что-нибудь, Пресвятая Дева! Я обещаю… Я буду… я…

Катарине ничего не приходило на ум. Тогда она поднялась с колен и, ища совета и поддержки, оглянулась. В церкви царила глубокая тишина.

— Будь я матерью, я бы не допустила этого! — высказала она Пречистой Деве и топнула ногой.

Мария по-прежнему держалась прямо, чуть склонив голову.

***

— Катарина!

— Тсс!

— «Magnifikat…» — пели монахини.

— Катарина, ты знаешь? Элизабет выдадут замуж.

— Замуж?

Нарушительница порядка Эльза, получив тычок в спину, с задумчивым видом склонила голову.

«Anima mea dominum…»

Катарина смотрела на узкую спину Элизабет. Эта девочка (сейчас она стояла перед Катариной) ничем не выделялась среди подружек, разве что была на голову выше их.

«Замуж?» — подумала Катарина и попыталась представить, что же за этим кроется. Она вспомнила своих диких, необузданных братцев. Когда-нибудь они возьмут себе жен. Завидовать этим женщинам или жалеть их, девочка не знала. Вспомнились ей и служанки, с визгом убегавшие от работников. При этом они так высоко задирали юбки, что было видно то место, откуда растут ноги. Во время ужина, на котором питомицы монастыря обязаны были молча внимать чтице (правда, это удавалось девочкам не всегда, а сестра Гертруда, очевидно, страдала тугоухостью), Катарина между двумя ложками овощного супа поинтересовалась у Эльзы:

— Кто женится на Элизабет?

Ее подруга пожала плечами и покосилась в сторону стола монахинь:

— Точно не знаю. Вроде какой-то граф фон Мансфельд. Наверняка он не молод.

Девочки, отужинав первыми, отнесли свои тарелки на кухню и поспешили на улицу, в теплый вечер позднего лета. Во дворе им разрешалось разговаривать.

На улице громко перекликались работники и блеяли овцы. Катарина и Эльза устроились в укромном уголке, под выступающим навесом овечьего загона.

— Я знаю это от толстушки Анны. А она — от Гизелы…

— И никто не спросил Элизабет?

— Никто. Приглядись-ка к ней повнимательнее. У бедняжки такой вид, словно ее должны продать туркам. А ведь она станет графиней и будет носить красивые платья. Она сможет есть что захочет, ей не придется бесконечно поститься, и служанки будут одевать ее по утрам…

— Ты и впрямь веришь в такое?

Эльза промолчала. На самом деле она тоже не очень хорошо представляла, что значит быть замужем.

— Думаю, это прекрасно, — наконец проговорила она с нажимом.

— Не знаю… — протянула Катарина.

Недели две спустя, когда груженные продовольствием подводы, гремя по булыжнику, потянулись нескончаемой вереницей в монастырь (забота о пропитании благочестивых монахинь входила в обязанности окрестных крестьян), в ворота обители въехала узкая карета и начала с трудом прокладывать себе дорогу меж запрудившими двор повозками, животными и людьми. Затем из экипажа с важным видом выскочил посыльный и, растолкав любопытных крестьянок, поспешил в резиденцию настоятельницы.

На этот раз даже рассекающая со свистом воздух указка сестры Аделаиды не в силах была заставить девочек оторвать взгляды от окон и дверей. С открытыми ртами взирали они на поджарых коней и незнакомый герб, с великим усердием нарисованный на дверцах кареты. Украдкой поглядывали и на побледневшую Элизабет.

Один из слуг матери-настоятельницы стремительно пересек двор и, войдя в класс, что-то прошептал на ухо сестре Аделаиде.

Та положила указку на пюпитр и крикнула:

— Элизабет!

Девушка покорно отвернулась от окна, подошла к монахине и склонила голову. На мгновение наставница возложила руки на голову ученицы. Губы женщины дрожали. Затем сестра Аделаида отвернулась, и Элизабет последовала за слугой матери-настоятельницы. Немного погодя она появилась во дворе закутанная, несмотря на летнее тепло, в светлую накидку. Работник, несший за девушкой узел, помог ей сесть в карету. Элизабет ни разу не оглянулась. Карета развернулась и, оставив во дворе облако пыли, исчезла за воротами.

— Займите свои места, — приказала сестра Аделаида необычно мягким голосом.

Во время вечерней службы Катарина сложила руки и с мольбой глянула на статую Девы Марии:

— Пресвятая Дева, сохрани Элизабет от всякого зла, которое ей может принести замужество.

И почувствовала, как по спине пробежал озноб.

«Supplizes Те rogamus omnipotentes deus…»

«Смиренно просим мы Тебя, Всемогущий Боже…»

***

Миновал День всех святых[5]; ветер швырял в окна снег с дождем. Девочки, дрожа от холода и кутаясь в тонкие накидки, склонились над книгами. Покрасневшие пальчики с трудом удерживали перья. Все медленнее складывались буквы в слова, все чаще нарушали тишину чихание и кашель.

«Miseratio hominis cirka proximum…»

«Сострадай, человече, ближнему своему…»

Зима в этом году пришла рано…

Маргарете, сидевшая рядом с Катариной, отложила в сторону перо и зашлась в мучительном кашле.

Катарина с тревогой обернулась к ней.

— Продолжайте писать! — приказала сестра Аделаида.

«Misericordia autem dei…»

Маргарете хотела писать. Но не могла. Она тяжело дышала.

— Ступай в спальню и ляг, — разрешила монахиня.

Девочка начала приподниматься с места и вдруг зашаталась.

— Катарина, проводи ее!

Катарина крепко взяла подругу за руку. Идти пришлось медленно, еле-еле переставляя ноги. Рука Маргарете пылала от жара и дрожала. За окном угасал день. Припозднившаяся крестьянская повозка с грохотом выезжала из монастырских ворот.

В спальне Маргарете, как подкошенная, рухнула на кровать и застонала. Катарина в растерянности топталась рядом.

— Мне холодно!

— Подожди, я укрою тебя одеялами. — Катарина была рада хоть что-то сделать для подруги. Она быстро сдернула одеяла с соседних кроватей. Однако как только она принялась укрывать Маргарете, та вдруг громко закричала:

— Воды! Дай мне воды!

Катарина бросилась к колодцу, затем, тяжело дыша, вернулась в спальню и поднесла кружку к губам больной. Маргарете трясло мелкой дрожью. Капли стекали по подбородку девочки, падали на одеяло. Выпив всю кружку, она вздохнула и откинулась на подушку.

В спальне совсем стемнело. Со страхом всматривалась Катарина в кромешный заоконный мрак.

— Катарина! — Маргарете протянула к ней руки: — Останься со мной!

— Конечно, останусь. Как же иначе. Не бойся.

Хотя от холода у Катарины зуб на зуб не попадал, она не отошла от постели подруги. Маргарете, казалось, заснула. Приглашая к вечерне, ударил колокол. Катарина слышала, как воспитанницы монастыря, направляясь к церкви, пересекли двор; губы девочки зашевелились, нашептывая слова псалма:

— Domine, probasti me et cognovisti… Испытываешь Ты сердце мое, Господи…

Наконец вечерня закончилась, двор заполнился голосами монахинь и воспитанниц; немного погодя Катарина увидела на стене отблеск лампы. К постели больной приблизились сестры Аделаида и Гертруда, их сопровождала какая-то незнакомая монахиня. За спинами женщин маячили снедаемые любопытством школьницы, однако сестра Аделаида быстро прогнала девочек ужинать.

— Хорошо, Катарина, что ты осталась с подругой, — заговорила незнакомка тихим приветливым голосом. У нее было светлое лицо и добрые, лучистые глаза. — Я Магдалена фон Бора, сестра твоего отца. — С этими словами она подала племяннице руку, а затем склонилась над больной.

С удивлением всматривалась Катарина в тетю, о существовании которой даже и не догадывалась. И тут на девочку нахлынули какие-то смутные воспоминания: отец тяжело вышагивает по комнате… Она сидит у камина… Кто-то задает вопросы.

— Моя сестра Магдалена, — говорит отец, — тоже в десять лет ушла в монастырь…

Тем временем тетя Магдалена пощупала пульс больной девочки, положила руку на ее пылающий лоб и сказала:

— Я приготовлю травяной настой.

Маргарете с надеждой вскинула на нее глаза и опять зашлась в кашле.

— Пойдем со мной, Катарина!

Сестра Гертруда взяла лампу и присела у постели больной. А Катарина, спотыкаясь, побрела по темному двору за сестрой Магдаленой. Снежные хлопья летели девочке в лицо.

Немного погодя они оказались перед маленькой дверью. Магдалена отомкнула ее и вошла внутрь. Катарина боялась вздохнуть. Не осмеливалась она и переступить порог. Кроме неясной тени монахини, девочка в черноте помещения ничего не различала. Почувствовав, что ее маленькая спутница медлит, Магдалена обернулась:

— Заходи, не бойся! Дверь не закрывай, тебе скоро возвращаться.

Еще несколько шагов, и они очутились в зале со сводчатым потолком. В воздухе витали странные запахи. Привычным движением Магдалена выудила из темноты лампу и зажгла ее; комната озарилась слабым светом. Связки сушеных растений и трав висели на стене и лежали на полках. На столе меж стеклянных склянок с семенами и листьями Катарина заметила большую раскрытую книгу с подробнейшими рисунками растений.

— Это аптека, Катарина, — пояснила монахиня. — Сестра аптекарша приготавливает здесь лекарства для больных.

Она поставила лампу в угол и зазвенела склянками. Катарина осталась стоять в темноте. В маленькой печке потрескивал огонь. Магдалена вскипятила воду и заварила травы. Девочка глубоко втянула в себя воздух — по комнатушке поплыл густой приятный аромат.

— Нельзя ли принести Маргарете сюда? — спросила она тихо.

— Нет, Катарина, здесь могут лечиться только принявшие постриг сестры. Мирянам сюда вход воспрещен. О девочке позаботится сестра Аделаида. Отнеси ей этот кувшин, — ответила женщина, а затем добавила: — Я провожу тебя до дверей.

Катарина обеими руками взяла кувшин с пряным настоем и поспешила за монахиней. На пороге Магдалена обернулась:

— Дальше найдешь дорогу сама!

Дверь захлопнулась. Катарина продвигалась вперед, осторожно ступая в темноте. Свет лампы в окне спальни указывал ей дорогу. Когда Катарина приблизилась к постели Маргарете, сестра Аделаида молча ей кивнула. Медленно и бережно напоили они больную целебным снадобьем.

Маргарете кашляла всю ночь. Утром сквозь серые облака робко просочились солнечные лучи. Больная мелкими, неуверенными шажками приблизилась к окну. Катарине разрешили остаться при ней.

В полдень слегла Анна. Два часа спустя — Вероника. Катарина металась от одной кровати к другой. Опять позвали сестру Магдалену. Стоя у изголовья Маргарете, она печально покачала головой.

Маргарете начала кашлять кровью. Монахини отнесли ее в маленькую комнатку — там в камине был разожжен огонь. Позвали священника. Маргарете вся горела. Патер Бернар причастил ее. Проснувшись утром, Катарина услышала шепот девочек:

— Маргарете умерла.

Сестры надели на покойную белое платье, а Катарина принесла несколько астр, еще цветших у монастырской стены. Из них она сплела венок и сунула его под сложенные на груди руки подруги.

Два работника отнесли усопшую в церковь, и хор монахинь затянул заупокойную мессу:

— De necessitatibus meis eripe me, domine… От страстей моих избави меня, Господи, призри на несчастье и горе мое…

***

В промерзшей земле рядом с могилой Маргарете монастырские работники выдолбили еще пять могил.

Прошла зима. Теперь на холмах цвели ландыши, теплый ветер веял над Божией пашней, и птицы насвистывали свои весенние песни.

Во время поста монашенки не пели песен. Меж тем на деревьях налились почки. На Пасху повсюду проклюнулась молодая зелень, и школьницы вместе с монахинями, готовясь к празднику Пятидесятницы[6], украшали зелеными веточками церковь и алтари.

Сестра Аделаида надзирала за девочками. После ужина она подозвала Катарину.

— Пойдем-ка в пошивочную за новой одеждой.

Пока монахиня подбирала ей платье, девочка недоуменно оглядела себя с ног до головы и наконец спросила:

— Для чего оно мне? Старое-то я не порвала?

Сестра Аделаида метнула на воспитанницу подозрительный взгляд:

— Не порвала, просто оно тебе уже мало. И смотри, не испачкай постель. Вот тебе несколько чистых тряпок, подложи под себя. Если замараешь, постирай…

Катарина взяла тряпки и показала их Эльзе:

— Объясни, зачем мне класть поверх простыни тряпки?

— Чтобы постель не испачкать.

— Я же не ребенок, постель не пачкаю.

— С женщинами это тоже происходит, — ответила Эльза.

Вечером, раздевшись в темноте и аккуратно сложив рядом с кроватью новое платье и передник, Катарина ощупала себя и испугалась: она округлилась.

— Эльза…

— Что?

— Эльза, ты тоже потолстела?

— С чего это ты взяла?

— Ну я хочу сказать — грудь стала больше?

— Конечно, это приходит с возрастом.

— Но только у женщин?

— Да, только у женщин.

Эльза громко зевнула и повернулась на другой бок. Катарина в замешательстве уставилась в темноту. Она подумала о Деве Марии и тут внезапно вспомнила одно изображение Пречистой — там, дома, в деревенской церкви, рядом с имением отца.

Святое Дитя лежало на руках Матери и пило молоко из ее груди.

Катарина хотела было спросить подружку, пользовалась ли Дева Мария чистыми постельными тряпочками, но Эльза уже мирно посапывала во сне…

Ночью Катарине приснилась Элизабет. Как и Богоматерь, она держала ребенка у груди и выглядела очень счастливой.

Утром, на молитве, девочка украдкой глянула на статую Мадонны, но обратиться к Деве Марии с вопросом, мучавшим ее ночью, не осмелилась.

***

Катарина протянула золотую нить сквозь ткань и приготовилась сделать следующий стежок. Она сидела на скамье рядом с Авэ и Анной и вышивала покров для алтаря. На противоположном конце помещения склонились над простенькой вышивкой сестра Аделаида и младшие девочки.

— Ты уже слышала о сестре Гертруде?

— Что именно?

— Ей запретили вести уроки.

Катарина так и подскочила.

— Почему?

— Такое ей наказание.

— Откуда ты знаешь?

— Работайте молча! — прикрикнула на девочек наставница.

Подружки склонили головы над вышивкой. Однако новые стежки Катарине не давались. Она с завистью смотрела на ловкие руки Авэ, которые двигались быстро и точно. Собственные пальцы казались ей неуклюжими, слишком толстыми для такой тонкой нити. Катарина уронила иглу на колени и посмотрела в окно. Ах, если бы можно было пойти в сад! Но за окном нудно моросил дождь. Капли ударялись о камень подоконника и со звоном разбивались, падая вовнутрь. Промозглый воздух заставлял Катарину зябко ежиться, а ведь на дворе стояло лето — приближалась жатва.

Сестра Аделаида подошла взглянуть на работу старших девочек. Катарина поспешно схватила иголку, сжала губы и взялась за вышивку.

— Слишком длинные стежки, да и промежутки между ними великоваты! Делай стежки поменьше! Конечно, на это тратишь больше времени. У тебя нет терпения, Катарина.

«Если бы светило солнышко, — думала меж тем девочка, — я могла бы пропалывать грядки».

— Это святая работа, — объяснила сестра Аделаида трем старшим воспитанницам. — За нее надо браться с молитвой и псалмами.

«Psalite domino — qui ascendit super caelos caelorum…»

«Пойте псалмы Господу,

К небесам небес восходящему…»

И Анна послушно продолжила:

— …Ad orientem, alleluja….От Него же начало быть. Аллилуйя.

Когда сестра Аделаида вернулась на свое место, Анна спросила:

— Быть может, сестра Гертруда проявила непослушание?..

— Я такого и представить не могу, — прошептала Авэ.

— Псалмы можно петь и громче! — крикнула им сестра Аделаида.

«Ascendit deus in jubilatione…»

«Вознесся Он в славе Своей, при звуке труб и орудий музыкальных…»

— Ей запрещено покидать монастырь и приказано выполнять самую грязную работу.

— Откуда ты все знаешь? — горячо зашептала Катарина.

Анна лишь многозначительно покачала головой.

— Да всякое говорят, — она сжала тонкие губы и добавила с таинственным видом: — В конце концов, это очень строгий орден. Это монастырь сестер-цистерцианок![7]

Девочки опять тихонько затянули псалом; Катарина молчала. Она вслушивалась в шум дождя за стеной и с жалостью в сердце думала о сестре Гертруде. Да, те черные монахини из Брены не были такими строгими. Они частенько смеялись, порой даже очень громко. Монастырь их располагался в центре города — не так, как затерявшийся среди полей Мариентрон[8].

По утрам монахини открывали ворота монастырской школы, и шумные ватаги детей с близлежащих патрицианских улиц спешили на занятия. Стены школы были забраны деревянными панелями, а на сиденьях лежали подушки. Здесь же… здесь все из камня. Из холодного камня. Рука девочки скользнула по колонне, возле которой она сидела. Над головой — стрельчатый свод, без лепнины и украшений.

— Не это наша родина, — сказала однажды сестра Гертруда, — потому-то отец Бернар[9] и приказал возводить здания из холодного серого камня. — Но на небе вас ждет многоцветие красок… — И лицо монахини озарилось радостью.

Катарина убрала руку с колонны и подняла вышивку с колен.

Сестра Гертруда права. Родина не здесь. Не было родины и у Катарины фон Бора. Катарине назначено ждать, пока Господь откроет ей небеса. А там, там встретит ее мать, с радостью протянет она к дочери руки: «Иди, иди, моя маленькая Катарина, иди ко мне!» Мама, само собой, очень похожа на Деву Марию: у нее такие же густые, свободно падающие на плечи волосы и широкая накидка…

Услышав протяжный вздох Катарины, Авэ тихонько прыснула:

— Недалеко же ты ушла в своей работе, фрейлейн фон Бора!

— Ах, это не для меня. — Катарина дернула за тугую золотую нить, и та перекрутилась. Колокола уже звали к полуденной службе, а девочка все еще сидела над этим узлом, тщетно пытаясь его распутать.

— Завтра утром можешь помочь в прачечной, — сказала уходя сестра Аделаида. Катарина с облегчением выдохнула.

***

Наконец-то наступили солнечные дни! Работники повезли с полей сено; каменные стены монастыря плавились от жары.

В один из этих знойных дней перед зданием монастырской школы Катарину поджидала сестра Аделаида.

— Благочестивая мать-настоятельница хочет с тобой поговорить, — сказала она и испытующе оглядела девочку. Катарина только что вернулась с огорода — подол платья подоткнут, рукава высоко закатаны. Загорелые до черноты руки, чумазое лицо. После вечерней молитвы Катарина опять пошла на огород — надо было закончить прополку бобов. К тому же в такой теплый день не хотелось возвращаться в помещение слишком рано. Вишневые деревья были усыпаны красными ягодами, воздух благоухал цветами.

— Надень чистый передник и умой лицо и руки! — сказала сестра Аделаида и, укоризненно покачав головой, ушла. Катарина побежала к колодцу. Девочка вытянула полное ведро наверх и когда склонилась над колодцем, неожиданно увидела в зеркале воды загорелое приветливое лицо. Лицо это не было лицом большеглазой и полнощекой девочки. Скорее — совсем юной девушки, высокоскулой, с внимательными глазами и маленьким ртом. Испуганная, Катарина не могла оторвать взгляд от своего отражения. Рука дрогнула, вода из ведра пролилась, и отражение исказилось. Катарина сняла ведро с крючка и поставила его на скамью.

Пока девочка дожидалась мать-настоятельницу, в приемной наступили сумерки; сквозь толстые оконные стекла в комнату проникал только жидкий вечерний свет. Слуга госпожи, или домины[10], как монашенки часто называли свою настоятельницу, принес лампу и поставил ее на черный стол. Наконец вошла аббатиса:

— Садись, Катарина.

В руках настоятельницы было письмо — она положила его в желтый круг света, отбрасываемый лампой, разгладила.

— Катарина, я получила известие: твой дорогой отец, преисполненный благодати святой церкви, скончался. Твой старший брат Ганс унаследовал имение, которое он и поделит между братьями…

Катарина молча сидела на стуле. Она смотрела на бумагу, на печать, на подпись Ганса. И ей привиделась липа во дворе родного дома, тяжелая резная дверь столовой. Как наяву, девочка услышала крики братьев и голос отца, ведущего из конюшни лошадь…

Поле долгой паузы аббатиса продолжила:

— Твой отец привел тебя к нам десятилетней. Теперь тебе четырнадцать. Он хотел, чтобы ты посвятила жизнь Господу и благочестивой молитве…

Катарина воспринимала слова настоятельницы лишь краем сознания, как шорох листьев в саду. Ей вдруг вспомнилась маленькая дверь в стене монастыря, порог которой она однажды переступила вслед за тетей Магдаленой, монастырская церковь (девочка уже давно не связывала ее с небом), решетка хора, звучащее под высокими сводами пение монахинь.

— Ты слышишь меня, Катарина?

— Да… Нет… Я растерялась. Простите меня, благочестивая мать!

Внезапно выражение лица аббатисы изменилось. Она порывисто схватила руки Катарины и крепко, сочувственно их стиснула.

— Послушай меня, дитя. Я кузина твоей милой матери, умершей до того, как ты выговорила первое слово. Твой отец просто не знал, что с тобой делать. У тебя нет никого там, снаружи, в том мире. И ты бедна. Никакой другой монастырь не примет тебя, если ты не принесешь в дар мешок гульденов, деревеньку или, на худой конец, клочок земли. Я желаю тебе только хорошего.

— Знаю, — Катарина склонилась над руками аббатисы и поцеловала их. — Вы так добры ко мне.

Аббатиса откинулась на спинку стула и свернула письмо трубочкой у себя на коленях.

— Итак, с завтрашнего дня ты поселишься в доме святых сестер. Ты изучишь правила святого Бенедикта[11], постановления святого Бернара и будешь выполнять все указания сестер, как это подобает послушнице — будущей монахине.

— Да, благочестивая мать.

— Ну что ж, ступай.

Как и в тот день, когда отец привел ее сюда, Катарина неуклюже сбежала вниз по лестнице. Стрелой пролетела через двор и бросилась в спальню. Девочки сидели на кроватях, дожидаясь, когда колокол возвестит о ночной службе.

Катарина уселась в сторонке и прислушалась к разговору. Эльзы уже не было среди девочек. За пару недель до этого она и сестры Маргарете и Авэ покинули школу и исчезли за высоким порталом большого монастырского здания.

— Почему ты такая тихая? — поинтересовалась Лена, прибывшая в Мариентрон недавно, за день до Пятидесятницы.

— Завтра меня переводят в монастырь, — сказала Катарина скорее для себя самой, чем для других. Девочки уставились на нее с открытыми ртами.

— Завтра?

Утром следующего дня Катарина взбила свой соломенный тюфяк и постелила свежую простынь. После молитвы школьницы проследовали за сестрой Аделаидой на занятия, а Катарина направилась по залитому солнцем двору к зданию церковного конвента, которое примыкало к южной стене монастыря. Работники, несшие на плечах тяпки и грабли, встречали ее ухмылками и гримасами:

— Гляньте-ка, благочестивая фрейлейн тоже спешит на работу.

Катарина шла потупившись. Меж грубо обработанных булыжников пробивалась трава. Большой черный жук прополз возле ног девочки, она оглянулась на здание школы, на конюшню, стоявшую против него. И увидела, как по ту сторону глухой монастырской стены, трепеща крыльями, поднялся в небо жаворонок и запел свою радостную песню.

Перед порталом конвента Катарина остановилась и постучала. Пожилая монахиня, недовольно бурча, отворила дверь и впустила девочку. Из яркого света летнего утра Катарина шагнула в полумрак высоких монастырских сводов. Она слышала, как за ее спиной задвинулся тяжелый засов и повернулся в замке ключ. Привратница молча обошла Катарину и лишь затем махнула ей рукой. Низко склонив голову, девочка поднялась за своей провожатой по узкой деревянной лестнице.

***

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила. — Катарина преклонила колени на жесткой скамье и спрятала лицо в ладони.

— Говори, дочь моя! Ты молилась без должного прилежания?

— Думаю, я плохо молилась, слишком быстро и бездумно.

— Почему? Разве ты не знаешь, что аббат Балтазар критиковал вас за небрежные молитвы и пение? Ваши молитвы не только не восхваляют Величайшего, они — как вонь. Отчего ты не молишься медленно и ритмично, как того требуют правила?[12]

— Я всегда так голодна, ваше преподобие.

— Голодна? Тебе следует утолять духовный голод! Что по сравнению с ним голод плоти? А ведь пост еще и не начинался. Ну что ж, помимо обычных молитв, десять раз прочти «Тебя славлю, Величайший» и постись завтра целый день.

— Да, ваше преподобие, — Катарина дрожала.

— Что у тебя еще на душе? Исследуй совесть свою! Были у тебя греховные мысли?

— Я не знаю, что это, ваше преподобие, — язык Катарины заплетался.

— Невинное дитя, — пробормотал священник и поднял глаза к небу. — Господь сохранит тебя в невинности твоей. Говори дальше!

— Каюсь в ненужных, тщетных словах своих.

— Не умеете вы, женщины, молчать! Прав был отец Бернар, не желая возлагать на монахинь обязанности наши! С кем ты обменивалась пустыми словами?

— С Эльзой… на прогулке…

— Целую неделю не будешь вообще с ней разговаривать. Ваша дружба, как дошло до ушей моих, многих раздражает. Невесты Христовы все в одинаковом достоинстве и красе предстоят перед Господом своим. Так и вы не делайте различий между собою. Вы все — сестры.

— Но Эльзу подвергли такому тяжкому наказанию… Она должна была чистить отхожие места лишь потому, что опоздала на полуденную молитву, а ведь ей надо было еще и…

— Осмеливаешься возражать? Разве ты не знаешь: твой долг, как и твоей сестры Эльзы, — покорность? Вспомни слова псалмопевца: «Уничижая меня, ты величаешь меня». Таким образом сестра твоя возвеличилась. У тебя еще есть что сказать мне?

У Катарины ныли колени. Слезы капали на руки, лицо горело.

— Не знаю, ваше преподобие.

— Никогда не забывай: молчи и молись! Misereatur tui omnipotentes deus… Боже Всемогущий да сжалится над тобой. Да простит Он грехи твои и приведет тебя к вечной жизни. Аминь.

Катарина поднялась с колен. Бесшумно ступая босыми ногами по холодному каменному полу, она прошла из исповедальни в церковный хор. Девочка не осмеливалась поднять глаза вверх, к свету в окнах, к чистым линиям стрельчатых сводов, к кресту, под которым, простирая к ней руки, стояла Дева Мария. Всю эту красоту сотворили для чистых душ, она же согрешила.

Навстречу Катарине шла Маргарете, родная сестра Авэ. Понурившись, не поднимая глаз, проскользнула она в исповедальню. Катарина меж тем, пройдя через дверцу в северной стене, проследовала по внутренней галерее во двор.

Тяжел и сладок был воздух летнего вечера. Катарина выпрямилась, как полагалось монахине, и спрятала руки в широкие рукава платья. Затем, глубоко вздохнув, пошла, как учила сестра Аделаида, медленно и размеренно, читая про себя «Тебя славлю, Величайший».

«Те deum laudamus, Те dominum confitemur…»

В крытой галерее, обвив ее колонны, цвели розы. Катарина остановилась. Одна роза раскрыла лепестки, обнажая свою серединку. Из цветка доносилось гудение пчелы.

«Те aeternem patrem omnis terra veneratur!..»

«Тебе, Вечный Отец, все творения земные славу воздают…»

Внезапно рядом с Катериной возникла белая фигура.

— Тетя Лена!

Магдалена фон Бора приложила палец к губам. Вместе они медленным шагом прошли внутренним монастырским садом, обнесенным высокой стеной. Лишь одна узкая дверь вела во двор. На ней висел большой железный замок.

— По моей просьбе благочестивая мать дозволила тебе помогать мне в саду.

Катарина обернулась и порывисто обняла монахиню.

— Тихо, дитя мое, тихо.

Магдалена осторожно высвободилась из объятия. Она улыбалась:

— Если нам понадобится помощница, возьмем Эльзу.

— О, тетя Лена!

— Для тебя я сестра Магдалена, дитя мое.

— Да, да, все что ты хочешь. Покажи мне скорее целебные травы. Объясни их действие.

В мягком свете полуденного солнца две белые фигуры беззвучно двигались между грядок. Магдалена то и дело склонялась над растениями и показывала их Катарине.

— Петрушку ты, конечно, знаешь. А вот это полынь, она помогает при болях в желудке. Травка эта не растет на пойменных лугах, но нам без нее не обойтись. Ты узнаешь полынь по высокому прямому стеблю с множеством маленьких трехдольных листочков…

Зазвенел колокол, призывая к вечерней молитве. Тетя и племянница покинули сад, умылись и вместе с другими обитательницами монастыря молча поднялись на хоры. Подошла Эльза и стала рядом. Лицо ее было бледным, глаза — заплаканными. Губы Катарины дрогнули, слова рвались наружу, она едва сдерживалась. Чуть высунув ладошку из длинного рукава, Катарина легонько погладила подругу по руке. И послала ей быстрый взгляд…

«Об этом я промолчу на исповеди», — решила девочка.

Прошло лето. Из полумрака крытой галереи Катарина частенько следила глазами за большими стаями птиц, потянувшимися на юг. Она слышала приглушенное толстыми монастырскими стенами громыхание телег — это окрестные жители свозили в обитель урожай. Их ругань и резкие голоса грубо вторгались в молитвенную тишину монастыря.

Вот и скотину пригнали в хлев с заливных лугов, и лошадей заперли в конюшне.

По утрам туман поднимался с лугов и растекался над широкой долиной. Пусто и тихо стало во дворе. Монахини дрожали по ночам на своих соломенных тюфяках. В темноте пели они утреннюю молитву, в темноте выходили и на вечерню.

«Nunc dimittis servus tuum, domine. Secundum verbum tuum in pace…»

«Ныне отпущаеши, Господи, раба твоего с миром, по обетованию Твоему…»

Начался пост, и послушницы, готовящиеся к принятию вечного обета, вновь и вновь трясущимися губами на вопрос: «Хотите ли вы посвятить свою жизнь Небесному Жениху и служить Ему в верности, послушании, целомудрии, пока Он не приведет вас к вечной славе Своей?» — отвечали «Да!». Они отвечали так даже тогда, когда едва стояли на ногах после бесконечных постов и ночных бдений.

Каждый день был тяжел и приносил все новые испытания; послушницы едва могли взглянуть друг на друга, но Катарина пользовалась даже этим коротким мигом, чтобы нежно погладить Эльзу по руке. Подруги не разговаривали, как им и было велено, но они все видели, замечали, чувствовали друг друга.

К тому времени, когда наконец-то пришла весна и после долгого поста с церковных хоров прозвучало торжественное «Аллилуйя!», Катарина стала совсем худой и бледной. Скулы резко обозначились на лице, глаза горели. Раз за разом задавали ей один тот же вопрос, и она раз за разом отвечала, как предписывало правило: «Да, я хочу».

Но она произносила эти слова почти бессознательно. Во снах и мечтах видела себя Катарина стоящей перед небесными вратами, и дивные гармоничные звуки наполняли все ее существо.

Той осенью настоятельница решила, что вслед за Маргарете и Авэ фон Шенфельд обет Господу принесет Катарина фон Бора.

Готовясь к этому великому дню, девушка постилась и молилась.

Звонили во все колокола. Восточные ворота монастырской церкви были залиты солнечным светом.

«Прими меня в пажити свои, Господи мой, по обетованию твоему, и я буду жить; не остави меня в крушении надежд моих».

Сестры затянули хвалебную песнь, и Катарина, чувствуя головокружение, поднялась с холодного каменного пола. Свадебная монашеская фата давила на ее коротко стриженную голову. Девушка едва держалась на ногах.

Однако она помнила, что следует делать дальше; без колебаний шагнула Катарина вперед и упала на колени перед стулом матери-настоятельницы.

«Tibi omnes angeli,

Tibi caeli et universae potestates…»

Маргарете фон Гаубитц наклонилась и осторожно подняла лежавшую девушку. Катарина глянула ей в лицо и была согрета ответным взглядом, полным сострадания и любви. Тем взглядом, что однажды уже утешил ее.

«Tibi cherubim et seraphim

Incessabili voce proclamant:

Sanctus, sanctus, sanctus

dominus deus Sabaoth».

Шатаясь, Катарина встала и опять упала на колени перед помощницей матери-настоятельницы.

Рука этой женщины была груба, лицо — бесстрастно.

«Тебе все ангелы славу поют,

Тебе — небеса, Тебе — всевластие…»

Рядом помощницей настоятельницы сидела Элизабет, старшая монахиня. Руки ее дрожали, в них не было силы.

«И херувимы, и серафимы беспрестанно славят Тебя:

свят, свят, свят Господь небесного воинства!»

Катарина, с трудом переставляя ноги, идет от одной монахини к другой. Молитва молитв «Те Deum» отзвучала под сводами, и канторша начала псалом. Катарину подняли с колен, но она пять рухнула на каменные плиты. Последней монашенкой, перед которой она преклонила колени, была Авэ фон Шенфельд. Катарина ощутила нежное рукопожатие и услышала тихий шепот, слетевший с губ подруги. Лишь тогда она смогла занять место на хорах среди Христовых невест. С этого мгновения — как одна из них. И сестры вновь затянули хвалебную песнь Всевышнему.

«Это моя свадьба», — думала Катарина. Она пробовала подпевать сестрам, но это ей давалось с трудом. Девушка была в полубессознательном состоянии от усталости, и ей чудилось, будто своды церковного хора простираются до небес…

Наконец пение смолкло. Мать-настоятельница произнесла благословение. Магдалена подошла к Катерине, чтобы ее поддержать. Молча проследовали монахини в трапезную. Обед был праздничным: дичь и пироги. Катарина с трудом проглотила кусочек хлеба и суп. Аббатиса с улыбкой протянула ей кубок с вином.

Радуясь тому, что она может посвятить отдыху целый час, Катарина рухнула на ложе.

Она хотела остаться наедине со своим Небесным Женихом, Которому открылась в сокровенной молитве. Но вместо ожидаемой великой радости девушка внезапно почувствовала печаль.

— Никогда не стану я достойной Тебя, Господь Иисус Христос, — прошептала она. И погрузилась в короткий сон.

***

Полукруглые арки церковного купола уходили вверх и, там сходясь, образовывали сводчатую цепь, у которой, казалось, не было ни начала, ни конца. Катарина спиной чувствовала холод камня и была благодарна ему за основательность и прочность. Где-то хлопнула дверь. Девушка напрягала слух. По проходу шли две монахини. Пропуская их, Катарина отступила в сторону, но Магдалена фон Бора, коротко глянув на нее, кивком приказала следовать за ней.

К их маленькой процессии присоединились монахини, находившиеся до того в другой части храма. Некоторые нашептывали молитвы.

Вместе они поднялись по узкой лестнице в отапливаемое помещение церкви. Огонь в камине еще не был разожжен. На тщательно прибранной кровати посреди зала лежала сестра Гертруда.

Над ней, держа в руках сосуд с елеем для помазания, возвышался патер Бонифаций. Катарина забилась в угол. Все больше монахинь входило в комнату. Было тесно.

Аббатиса держала руку умирающей в своей руке. Патер Бонифаций, бормотавший молитвы, внезапно возвысил голос:

— Признаешь ли ты себя грешницей? Признаешь ли, что жила не по истине, не так, как хотел Создатель?

Еле слышно умирающая выдохнула:

— Да.

— Каешься ли ты в грехах своих?

— Да.

— Готова ли ты ступить на путь истинный, если Господь дарует тебе новую жизнь?

— Да.

— Повторяй за мной!

В глубочайшей тишине, делая длинные паузы между словами, сестра Гертруда (обессиленная, она с трудом дышала) помолилась в последний раз.

— Если кто-либо поступил со мной не по правде, если я поступила с кем-либо не по правде, все — и правду и неправду — я передаю в Твои руки, Господи, Кому я обязана жизнью своей…

Тихий хрип загасил окончание фразы. Священник перекрестился.

Услышав вздох старшей монахини, мать-настоятельница наградила ее строгим взглядом. Молча, без движения, без слез сидели сестры у постели умершей до тех пор, пока колокол не призвал их к молитве.

После ночной службы Катарина сидела на своей кровати, уставившись в темноту. «Мир там многоцветен… Там вы увидите цветы и краски…» — словно наяву услышала она голос Гертруды и сглотнула слезы.

«Краски, разноцветье, — подумала девушка, — там будут дивные краски и мягкая удобная одежда, и пение ангелов…»

Она не сумела сдержать слез. Ах, если б можно было вслед за сестрой Гертрудой уйти в райские кущи!

Но она по-прежнему сидела в темноте, из которой выползал сырой холод, слушала, как монахини укладываются спать, слушала дыхание соседок по спальне, шум дождя на улице, капли которого разбивались о каменные стены и стекали на землю. В эту землю скоро положат и тело Гертруды. Горсткой праха был человек и в прах он снова…

«…Inqietum est cor nostrum donec requescat in te…»

«…Беспокоится сердце наше, пока не успокоится в Тебе…»

Еще долго молилась Катарина в ночной темноте.

***

— Катарина, вставай! — раздался настойчивый шепот.

Эльза дергала подругу за свисающую с кровати руку.

— Я так устала…

— Пора. Колокол звенит. Ты что, собираешься спать в час воскресения Господа нашего?

Катарина застонала. Ее бил озноб. С трудом поднялась она с кровати, и Эльза набросила ей на плечи накидку. Стояла глубокая ночь. Поблескивая, в окна заглядывали холодные звезды. Катарина шла, опираясь на руку подруги. Молча присоединились они к монахиням, скользящим по коридору, точно тени. Спустившись по лестнице, девушки очутились в помещении церковного хора. Сегодня подруги пришли последними. Все стулья были заняты. Ощупью нашла Катарина свое место. Никого она не узнавала, но чувствовала, как, дрожа от холода, дышат сидящие рядом монахини. Одна кашляла в платок, другая тихонько сморкалась.

«…A solus ortu usque ad occasum».

«От начала солнца и до исчезновения его».

Слабые голоса гасли под гулкими церковными сводами. У Катарины начинался жар, сознание помутилось. Она беспомощно склонилась набок. Кто-то крепко ухватил ее за горячие руки. Петь она уже не могла, а только пробормотала: «Аминь» — и, обессиленная, откинулась на спинку стула. По окончании песнопения Авэ и Эльза помогли Катарине добраться до постели. От еды девушка отказалась. После трапезы настоятельница велела перевести больную в теплую комнату. Магдалена осталась с ней. Катарина металась в бреду. Она звала маленькую собачку, с которой играла в родном доме в Липпендорфе. Но никто не знал, кого она имеет в виду.

Потом заговорила с матерью, привидевшейся ей молодой и полной сил. В минуту кризиса вдруг отчетливо произнесла: «Мать Мария, посмотри на моих детей, на многих детей моих…»

Когда настоятельнице рассказали, что говорила в бреду Катарина, та озабоченно покачала головой.

Через неделю жар спал и Катарина смогла приподняться. В камине, потрескивая, горел огонь. За окном белели запорошенные снегом крыши. Девушка со вздохом откинулась на подушки. Ее любимый огород все еще погребен под снегом. Незачем вставать…

Немного погодя слуха больной коснулся звук шагов монахинь, идущих на молитву. И тут что-то отозвалось в ее душе. И в медленно густеющих сумерках Катарина начала молиться. И незаметно для себя уснула.

Магдалена принесла племяннице терпкого вина со специями.

— Выпей, и силы вернутся к тебе.

— Ах, тетя Лена…

И монахиня не упрекнула Катарину за то, что та обратилась к ней не по уставу. Не возразила она и тогда, когда девушка положила ей голову на колени и закрыла глаза:

— С радостью я ушла бы на небо вместе с Гертрудой.

— Господь каждому определил жизненный срок. И тебе тоже.

— Да, — покорно произнесла Катарина и вздохнула.

— Подожди. Вот растает снег, и мы снова пойдем в наш сад-огород.

Катарина улыбнулась и кивнула.

— А теперь спи. Не исключено, что через несколько дней ты сможешь ходить.

Катарина смежила веки. Будто издали слышала она голос тети и вдруг увидела себя самое. Падал снег, и она шла сквозь него в сад. Снежинки танцевали перед ее лицом, точно белые звезды. Тихое пение доносилось отовсюду. Внезапно перед ней выросла высокая фигура в коричневой рясе. Босыми ногами ступал незнакомец по сияющему снегу. Это мог быть только святой Франциск[13] — не так давно о нем читала вслух сестра Вероника. Он шел зимним лесом, а с другой стороны с жалобным плачем приближалась к нему святая Клара[14].

— Ты считаешь, что нам нужно расстаться? Но, брат мой, зачем?

— Разве ты не знаешь, что о нас говорят? Ряса, святая одежда монашеская, стала насмешкой в устах людских.

— Они злословят, Господь тому свидетель! — Святая Клара вскинула руки к небу. Но святой Франциск, обычно такой доброжелательный, упрямо покачал головой:

— Они ищут повода для насмешек надо мной. И слова моего чуждается их слух. Любой предлог им на руку. Но я докажу, что они не правы. Мы должны расстаться, сестра.

Монахиня заплакала:

— Когда же я увижу тебя, брат мой?

— Если мы найдем цветущие розы, тогда…

Они стали удаляться друг от друга, белые хлопья вуалью опустились между ними, и вдруг…

Торжествующий возглас нарушил белое безмолвие. И Клара, святая Клара, вернулась.

Ноги несли ее над заснеженной тропинкой.

— Брат! Брат мой! — издалека закричала она, держа в руках своих охапку свежих роз.

Катарина вскочила. Темно и тихо. Ни звука не проникало со двора. Все было покрыто снегом.

***

В субботу Катарина тяжелыми шаркающими шагами проследовала за сестрами в церковь. Лицо ее было бледным, под глазами залегли круги.

***

— Наша задача — восхвалять Небесного Жениха. Ничего более высокого и прекрасного мы, женщины, не можем Ему дать, — настоятельница испытующе вглядывалась в лица своих подопечных.

По вечерам, после ужина, монахини собирались за рукодельем. Пока аббатиса говорила, они склоняли головы над вышивками или обращали взоры на тусклое пламя свечей.

Только Катарина смотрела настоятельнице прямо в глаза. Возражения и вопросы вертелись у нее на языке, но она не осмеливалась разомкнуть уста. Было написано, черным по белому было написано в книгах и жизнеописаниях святых и не подлежало никакому сомнению, что Господь хотел от монахинь целомудрия, бедности, послушания… и еще раз послушания… Но, несмотря на это, святая Клара нашла розы. Розы в снегу.

Катарина взяла ткань, которую ей надлежало вышить золотой нитью. И придвинулась ближе к свету. Нить блеснула в ее руках. Девушка вышила маленький крестик.

Кто-то из важных господ, возможно, сам архиепископ Майссена, когда-нибудь облачится в это одеяние и станет перед алтарем, сверкая перед Господом всеми этими маленькими золотыми крестиками, вышитыми Катариной, и никто не будет знать, как болели ее исколотые пальцы, как выедала глаза копоть сальных свечей. Сколько же крестиков надо вышить, чтобы они сложились в узор…

Она отыскала глазами рисунок и взялась за новый крестик.

***

Громкие крики и пение достигали самого отдаленного уголка сада. Из-за монастырской ограды доносилось лошадиное ржание, барабанный бой, громыхание телег. Волной накатывали взрывы смеха. Робко пробовала голос скрипка.

Три юные монахини, занятые прополкой грядок, молча переглянулись. Немного погодя Эльза опустилась на камень и Уронила грязные руки на колени. Не говоря ни слова, склонила голову.

— Как бы я хотела хоть раз побывать на празднике, — прошептала Авэ.

— Ты не должна так говорить!

— Но если я об этом думаю!

Внезапно за их спинами послышался шорох. Эльза испуганно оглянулась.

— Не бойся, — рассмеялась Катарина, — это птичка. Гам за стеной усилился. Громкие возгласы, вой и свист смешались с рукоплесканьем и криками «Аллилуйя!».

— Должно быть, они только что показали народу кусок рубахи святой Марии Магдалины, — тихо произнесла Катарина, напряженно вслушиваясь.

Меж тем суматоха за монастырской стеной стихала, и неуверенные женские голоса затянули песню.

— А теперь, наверное, выставили напоказ ящик с каплями крови апостола Павла.

Эльза удрученно разглядывала свои руки:

— Я до глубокой ночи чистила золото, а когда закончила, пришла сестра Аделаида и отыскала крохотное пятнышко. По ее словам, я не способна к этой работе…

— Ты же знаешь, Эльза, она стара и ворчлива.

— Иногда я желала бы себе самой…

Катарина испуганно посмотрела в лицо подруги:

— Вспомни, какой ты давала обет!

И все трое вновь молча склонились над грядками.

Катарина выдергивала крапиву, выросшую между базиликом и зеленым луком. А Авэ тем временем прокралась к стене, пытаясь проделать в кладке щель. Эльза укоризненно покачала головой.

Запели скрипки, приглашая к танцу. Праздник освящения церкви — крестьяне окрестных деревень ежегодно устраивали его в честь монастыря сестер-цистерцианок и его святых реликвий (за что им великодушно обещали отпустить грехи) был в разгаре. За оградой вовсю веселилась молодежь.

Авэ прижалась лбом к холодному камню и всхлипнула:

— Хочу туда, я тоже хочу туда!

Ее подруги смотрели в землю.

Когда некоторое время спустя Катарина распрямила спину, она заметила белую фигуру, идущую к ним от здания церковного конвента. Черная вуаль трепетала на ветру — казалось, монахиня бежала.

— Это Вероника, — сказала Эльза.

Монахиня замахала им обеими руками.

— Она зовет нас, — прошептала Катарина, — пойдем. И крепко взяла Авэ за руку.

В зале с колоннами собралась вся обитель. Под пыльными сводами было душно и жарко. Из-под налобных повязок на лица сестер стекал пот. Катарина втянула грязные руки в рукава и беспомощно оглянулась. В зале чувствовалось сильное напряжение. Плотно сжав губы, замерла рядом с благочестивой матерью-настоятельницей ее помощница. Аббатиса же стояла, сцепив руки на груди, взгляд ее тревожно перебегал с одного лица на другое.

— Сестры, дочери мои, я велела вас позвать, потому что, сестры… Это ужасно!

Невнятный гул прокатился по стайке монахинь.

— Они забросали камнями и грязью сосуд с волосами Пресвятой Девы! Предатели и кощунники объявились у нас. Они отказываются чествовать Божию Матерь. Посевы зла восходят!

— Верните сокровища в церковь!

— Где охрана и служки?

— Пусть герцог пришлет солдат!

— Ужас! Какой ужас!

Одни сестры подобрали юбки, словно намеревались спасаться бегством от святотатцев, другие окаменели.

Первой пришла в себя Маргарете фон Гаубитц; опираясь левой рукой на локоть помощницы, она, прося тишины, воздела вверх правую руку.

— Дочери мои! Что бы ни случилось, все претерпим в спокойствии и вере. Я приказала служкам вернуть в церковь священные реликвии, запереть их на замок и охранять. Теперь же пойдем и все вместе преклоним колени в молитве. Разве не велел нам отец Бернар противопоставлять мирской суете тишину и молитву?

Монахини склонили головы. Катарина покосилась на Авэ. Та тоже сокрушенно опустила очи долу.

С особой страстью молились этим вечером юные монахини, прося милости и своим грешным душам, и этому безумному миру.

«Domini est terra et plenitudo eius orbis terrarum et universi qui habitant in eo…»

«Божия земля и все, что ее наполняет, весь круг земной и все живущие на нем…»

***

Праздник освящения церкви закончился. Монахини спрятали свои сокровища в потайную комнату и навесили на ее двери двойной замок. За монастырской оградой, в долине реки, опять установилась тишина.

Налетел холодный восточный ветер, засвистел в оконных щелях, разогнал по серому небу печной дым. Сестры поплотнее закутались в свои тонкие накидки и попрятались в кельях. Мощные стены церкви и монастырских строений все еще хранили остатки летнего тепла.

Катарина сидела на своем обычном месте на хорах, на коленях девушки лежала раскрытая книга. Черная вуаль падала юной монахине на плечи, руки беспокойно скользили по обрезу книги.

Тяжелые серые облака затянули небо; сквозь узкие окна в церковь проникало очень мало дневного света. Слабое пламя лампадки трепетало перед алтарем, из углов храма вырастали тени.

Катарина ничего не видела и не слышала. Ее губы беззвучно двигались; иногда, споткнувшись на каком-нибудь слове, она прерывала чтение. Перед ней лежали отнюдь не тексты молитв — уж их-то она затвердила наизусть.

«…Итак, не поможет душе, если облачим тело в расшитые золотом одежды, как поступают священники и духовные лица, если будем телами нашими находиться в церквах и святых местах, если будем жить среди святых предметов и реликвий, если будем телом нашим преклоняться в молитве, поститься, путешествовать к святым местам и творить все те добрые дела, которые в теле и через тело пребывают вовеки. Должно быть еще нечто, приносящее душе набожность, кротость, свободу…»

С громким вздохом захлопнула Катарина книгу. Но клочок бумаги — на нем был написан только что прочитанный текст — остался лежать меж страниц. «Он не в своем уме, этот человек. Экая бессмыслица… Только безумец может написать такое». Катарина скользнула взглядом по сводам и тонущей в темноте стене. Там, в нише, стояло старое изваяние, перед ним горели две свечи.

С трепетом взирала Катарина на измученное тело Сына Божьего. Ужасали не только пробитые руки и ноги: дугами выступали ребра худой груди, в правом боку зияла глубокая рана, лицо искажено страданиями. Одна рука бессильно повисла, другая, поднятая вверх, застыла с раскрытой ладонью, как бы ожидая подаяния…

Пресвятая Мария держала тело Сына на руках своих, и лицо ее словно бы окаменело от нестерпимой муки. Казалось, что Его изнуренное тело (хотя оно было легким) выскользнет из ее рук.

«О, Мать страданий, — мысленно вздохнула Катарина, — хорошо, что нет у меня сыновей, я бы такого не вынесла».

Легонько скрипнула дверь. Катарина затаила дыхание и прижала книгу к груди. Две монахини проскользнули на хоры, одна уселась рядом с Катариной. Девушка вздохнула и вновь раскрыла книгу.

— До чего же тяжело это читать, Авэ. Откуда у тебя эти листки?

— Тсс!

Вторая монахиня — это была Маргарете, сестра Авэ, — испуганно заозиралась:

— Верни их нам, если не хочешь читать дальше.

Катарина отрицательно покачала головой:

— Нет, нет, дай мне время до завтра. Потом обменяемся молитвенниками, листки я вложу внутрь…

Все трое замолчали. В сумраке Катарина с трудом разобрала: «Все вышеназванное может иметь, исполнять и требовать исполнения от других и злой человек.

Но не вредит душе, если тело носит неосвященные одежды, ест и пьет в несвятых местах, не едет поклоняться святыням и…»

— Неужели все это было напрасно, Авэ? — голос Катарины дрожал. — Бесконечные посты, молитвы, пение псалмов?

— Да, все напрасно, — тихо, но твердо ответила Авэ.

— Но ведь только он один это утверждает! Один против всех! Против нашего отца Бернара, против святого Бенедикта, против папы и кардиналов…

— Тем не менее он прав!

Вновь отворилась дверь. На этот раз пришла зажечь свечи перед алтарем и позвонить в колокол регент.

Катарина захлопнула книгу. Мало-помалу на хорах собрались все монахини. С последним ударом колокола регент приступила к вечерней молитве.

Катарина подпевала:

— Esse ancilla domini… Вот я, раба твоя, Господи…

Под белым монашеским платьем, как птица в клетке, билось ее сердце.

После ужина — а он, как всегда, прошел в молчании — аббатиса объявила о том, что в здании церковного конвента состоится общее собрание.

Настоятельница была обеспокоена. Длинной узкой рукой, на которой блистало кольцо, она без конца одергивала свою юбку. Монахини молча ждали, пока все рассядутся. Наконец благочестивая мать заговорила:

— Я получила известие из города… из нашего города Гримма…

Катарина едва дышала. Лица сестер были обращены к настоятельнице.

— Конвент монашеского ордена августинцев-еремитов[15] объявил… объявил о самороспуске ордена…

По залу прокатилась волна испуга. Монахини, расположившиеся в первых рядах, оборачивались, отыскивали кого-то взглядом. Сзади сидели две родные сестры Цешау. Они-то уж точно знают больше. Несколько дней назад их посетил дядя, приор ныне распущенного ордена. Он был в монашеском одеянии, как и полагается кроткому святому отцу. Да разве пустили бы его в комнату для посетителей, если бы было известно, что он один из отпадших от святой католической церкви, один из тех, кто последовал за искусителем — монахом ордена августинцев-еремитов из Виттенберга?

Сестры Цешау сидели, не двигаясь, но с таким видом, будто только они знали, как надобно поступить. Одна смиренно склонила голову, вторая задумчиво рассматривала распятие за спиной матери-настоятельницы.

— Еретическое учение отпадшего от святой церкви монаха из Виттенберга достигло и наших краев, — продолжала меж тем настоятельница. — Нам следует возвести оборонительный вал. Нет, не вокруг монастыря — его стены достаточно высоки, а в наших сердцах! Если хоть одной из вас попадут в руки нечестивые письма, которыми этот слуга дьявола отравляет невинные души, вы должны тотчас отдать их мне! Немедля! Не читая! Я тоже в них не загляну, но предам очищающему огню, дабы телам нашим не гореть в геенне огненной. — Она воздела руки к небу и, понизив голос, почти с мольбой произнесла: — Не забывайте обета своего, сестры. Вы не принадлежите самим себе. Не поддавайтесь искушению!

Катарине казалось, будто мать-настоятельница остановила свой взор на ее опущенной голове. Но разве она была одна?! Из-под вуали девушка, скосив глаза, искала Эльзу. Подруга сидела на скамье у стены и с деланным безразличием смотрела в окно.

Внезапно в дальнем углу зала возник шум. Старая Элизабет вскочила, размахивая руками, и, задыхаясь, заголосила:

— Я видела: зверь вышел из моря. С десятью рогами и семью головами…

Голос старухи пресекся, ей не хватало слов, она дрожала всем телом, с двух сторон ее поддерживали сестры.

— Аминь, аминь! — закричали все, и гнетущая тишина воцарилась в зале.

Ночью Катарине не спалось. Она вслушивалась в тишину. Может, еще кто-то тревожно дышит? Вот там разве не вздох? Может, это какая-то сестра беспокойно ворочается в постели?

Где-то далеко в лесу заухала сова. Катарина медленно погружалась в темноту. И распахнулись перед ней железные врата, и вырвались из них языки пламени. Она хотела убежать, но не было ни дороги, ни тропки. Омерзительные чудовища, похожие на громадных насекомых, подлетели к Катарине и, схватив ее, потащили к громадному костру, в котором агонизировали люди. Их руки и ноги дергались, волосы развевались…

— Катарина, успокойся!

Катарина проснулась в липком поту. Рядом с ней сидела Эльза.

— Я… Я была в аду.

Подруга бесшумно вернулась в свою постель. Катарина начала читать молитву:

— Omnipotentes sempriterne deus… Вечный, Всемогущий Боже! Силы вышние в длани Твоей…

Но в голове у нее стучали молоточки, и каждый удар был словом. Из слов сложилась фраза, и фраза эта повторялась и повторялась:

«Христианин свободен в своих поступках…

Он господин над вещами и явлениями этого мира…

Надо всем…

Надо всем…

Надо всем…»

Ах, если бы только он был прав, этот монах, если бы он был прав!..

***

Катарина в раздумье прохаживалась взад и вперед по крытой галерее. Губы ее механически бормотали молитвы, так что сестры — строгая помощница настоятельницы и недоверчивая старая Элизабет — видели в ней лишь кроткую, богобоязненную монахиню.

Но мыслями своими Катарина была далеко за стенами монастыря, в полях, где, наверное, уже появилась первая зелень. Там по дорогам галопом мчались гонцы с запечатанными пакетами в кожаных сумках. Дорога… Она попыталась вспомнить, каково это — ехать в карете, и вдруг вся сжалась.

Тяжелая рука легла ей на плечо. Катарина обернулась. За ее спиной стояла Магдалена фон Штаупитц, высокая, гордая женщина с узким лицом.

— Ты тоже написала письмо? — спросила она чуть слышно.

— Да.

Старшая монахиня недовольно глянула ей в лицо.

— Ты отдаешь себе отчет в своих действиях?

— Да. Я знаю, что делаю.

— Кому ты написала?

— Своему старшему брату, Гансу фон Бора.

— Думаешь, он возьмет тебя к себе?

Не выдержав строгого взгляда сестры фон Штаупитц, Катарина потупилась.

— Не знаю, — ответила она. Перед ее мысленным взором возник ухмыляющийся подросток, гоняющий с собакой кур по двору.

— Все мы в неизвестности, — вздохнула Магдалена. — Боюсь, никому мы там, за воротами, не нужны — разве что тому, с кого все началось, чьи мысли горят в нас огнем.

— Ты думаешь… Веришь ли ты, что этот монах сам… что он сам нам поможет?

Магдалена пожала плечами. Растерянность и озабоченность обозначились на ее лице. Уже гораздо более благосклонным взором окинула она Катарину:

— Не надо было мне давать вам те листки. На мне вся ответственность. Я старшая… Но, может быть, вам будет легче, ведь вы еще молоды. Если все удастся, если…

Сестра Магдалена развернулась и пошла. Через пару шагов она оглянулась и зашептала:

— Завтра из Торгау прибывает со свежими товарами купец Коппе. Я слышала, как настоятельница говорила об этом. Может, он и письма привезет. Будь готова — после вечерней молитвы в аптеке.

И сестра Магдалена быстро удалилась. Через маленькую боковую дверь она прошла на кухню. Катарина осталась одна — беспомощная, потерянная.

Нужна ли она еще кому-нибудь в этом мире? Ганс женился. Наверное, у него уже есть дети. Дети!

Катарина проглотила комок в горле.

Работать она готова везде: на конюшне, в кухне, в саду. Или приглядывать за детьми…

Она выпростала руки из широких белых рукавов монашеского платья. Этими руками можно выполнять разную работу и еще ласкать… да, обнимать и ласкать…

Внезапно на эти руки закапали слезы. Всхлипывая, Катарина ухватилась за колонну, подле которой стояла, прижалась к ней горячим лбом.

Камень был холоден и мертв.

***

В один из майских вечеров, когда монастырские сады стояли в цвету, Катарина вышла в сад за букетом — она собиралась положить его перед ликом Матери страданий. Не желая ненароком наступить на жука или улитку, она внимательно смотрела себе под ноги и осторожно придерживала подол белого платья. Девушка сорвала едва распустившиеся лилии и принялась искать подходящий красный цветок, который пылал бы на фоне свежей белизны лилий, как сердце Богоматери. И в эту минуту она увидела Эльзу.

Подруга медленно приблизилась.

— Эльза, в чем дело? — спросила Катарина, участливо заглянув подруге в лицо. — Что случилось?

— Я получила ответ от сестры.

— Как и все мы, — с горечью сказала Катарина и обняла Эльзу за плечи. Они прижались друг к другу щеками и некоторое время стояли так, не находя слов. Катарина уронила букет.

— Мы им просто не нужны. Потому-то и сосватали нас за Небесного Жениха… Монах прав! Лицемерие все это! Они делают вид, что служат Господу…

— Бог забыл о нас, Катарина. Мы — забытые невесты. И это в то время, когда весь мир готовится к свадебному торжеству!

— Нет, Эльза, нет! И мы будем на празднике, и мы!

Они отстранились друг от друга, и, пока Катарина собирала цветы, ее подруга перечислила поименно монахинь, попросивших родственников забрать их из обители.

— Только трем, только трем из двенадцати предложили близкие в случае ухода из монастыря любовь и кров! А мы, мы должны остаться… Но ведь Магдалена сказала: если наша родня откажет нам в помощи, мы обратимся к нему, к нему самому.

— К Лютеру?

— Да, к этому монаху-еретику, пророку, который так много знает о тайных страхах душ наших. Знает о бесконечных постах и молитвах и о том, сколь мало это помогает. Ты слышишь меня? Мы все, все, кто не нужен, попросим Лютера о помощи. Мы осмелимся сделать это! Сестры говорят, у него немало друзей. И он нам поможет. Да он просто обязан нам помочь!..

Подруги стояли рядом, над их головами раскинулось вечернее небо.

— Там нет стен, — прошептала Эльза.

— Господи, помоги нам!

— Аминь.

***

Маленькая дверь в стене была не заперта. Монахини не знали, кто ее отомкнул. Катарина видела лишь тени и слышала шуршание платьев. Ничего не разглядеть, ничего толком не расслышать. Стояла самая темная ночь в году — ночь глубочайшего молчания, ночь перед Пасхой.

Вечером они погасили все свечи в церкви. Он умер, их Господь. Его плоть погибла на кресте, предсмертный крик улетел к небесам. Перед тем как потушить свечу, горевшую перед изображением Пресвятой Матери с мучеником Сыном на руках, Катарина еще раз взглянула в лицо Марии. И вдруг поняла: будь у нее, Катарины, сын, ей бы пришлось страдать. В монастыре все же безопасней…

Когда сестры разошлись, она как бы случайно оказалась рядом с тетей Леной и пожала ей руку. Видеть ее лицо она не могла, да и не хотела.

Катарина и ее подруги ворочались на своих кроватях, никто не мог уснуть. Но вот, наконец, заухала сова. Как обычно, и все же не так. Они принялись считать: раз, второй, третий. И снова: один, два, три… Теперь было ясно: их звали.

Нервная дрожь пробрала Катарину. От стены, вдоль которой крадучись шла девушка, тянуло холодом. В галерее она наткнулась на Веронику. Подталкивая друг друга, продвигались они вперед. Мимо них проскользнули в сад остальные беглянки. Рослая Магдалена фон Штаупитц тоже была здесь.

На выходе крепкая рука ухватила руку Катарины. Кто-то высоко ее поднял. Спиной она почувствовала жесткое дерево фургона, затем ощутила живое тепло сестер. Лошади тронулись. Звякнули украшения на упряжи. Сейчас проснется весь монастырь Мариентрон!

Лошади пошли рысью. Монахини, усталые, изнуренные Великим постом, были чуть живы. Чей-то острый локоть впился Катарине в грудь. Она не осмеливалась шевельнуться. Холодная рука Эльзы лежала на ее руке. Все беглянки стали одним дрожащим телом, одним бьющимся сердцем.

Но вот копыта лошадей застучали по булыжнику. Это город Гримма. Его улицы первыми приняли беглых монахинь…

Магдалена начала читать молитву:

— Pater noster, qui es en caelis… Отче наш, иже еси на небесех…

И все беглянки (кто возвысив голос, кто тихо) присоединились к ней. Катарине казалось — повозка летит. Господь послал своих ангелов? На короткое время она задремала, прислонившись к плечу Авэ. А затем утренний свет проник сквозь щели фургона.

«Resurrexi, et adhuc tecum sum…»

— Я воскрес и навеки с тобой, — прошептала Эльза. — Alleluja. Posuisti super me manum tuam…

— Аллилуйя. Ты возложил руку Свою на меня, — с торжеством в голосе откликнулась Катарина.

— Тсс, — прошипела Магдалена; она все еще беспокоилась за безопасность подруг. Но тут с передка фургона послышался веселый голос:

— Не бойтесь, сестрички, больше ничего не бойтесь. Солнце встает. Никто нас не преследует. Побег удался. Вы в безопасности!

Фургон остановился, тент откинули. Трое крепких мужчин — один седой и двое молодых — предстали перед женщинами.

Улыбки не сходили с круглых крестьянских лиц, глаза парней блестели от гордости за собственную смелость. Сестры начали вставать, потягиваясь, распрямляя затекшие руки и ноги. Перед ними раскинулась широкая, покрытая первой робкой зеленью долина. Громадное ослепительное солнце поднималось за лесом, и лес горел, не сгорая. Затаив дыхание, любовались этим чудом монахини. Магдалена громким голосом принялась читать молитву из пасхальной мессы: «Господь и Бог наш, сегодня, через Сына Твоего единородного, победил Ты смерть и открыл нам врата вечной жизни. Пребудь же с нами вовеки по обетованию Твоему через Сына Твоего, Господа нашего».

Монахини хором ей вторили.

Старый торговец стянул с головы кепку и молитвенно сложил руки. Молодые мужчины, неловко усмехаясь, растерянно топтались поодаль.

— Аминь! — крикнул один из них и нетерпеливо взмахнул кнутом.

— Впереди Торгау! Скоро вы увидите, как сверкают башни нашего города!

Покачиваясь, фургон тронулся. Монахини не стали опускать полог — они смотрели по сторонам. Как прекрасна земля Божия, лежащая перед ними! Преисполненные благодарности, не в силах унять восторг, они запели пасхальный псалом:

— Наес dies quam fecit dominus… День этот сотворен Господом, станем же радоваться и веселиться в день сей…

Торгау/Виттенберг, 1523-1528 годы

Когда фургон затрясся по ухабистым улицам Торгау, как раз зазвенели колокола. Чуть дыша, сидели монахини под пологом, который господин Коппе при приближении к Торгау опять опустил. Они слышали шум большого города и насмешливые восклицания, обращенные к их спасителю:

— Что, господин Леонард, и сегодня весь в трудах? Иль товар плохо расходится?

— Гляньте, гляньте, фургон-то полон, да и катит он прямиком к замку. У них там что — опять праздник?

Молодой Коппе так же насмешливо отвечал:

— Ну да, сони, у нас дорогой товар. Вы еще на своей соломе глаза не продрали, а мы уже Воскресение отпраздновали!

Катарина чуть-чуть откинула полог. В щель видны были чьи-то крепкие ноги в грубых башмаках и босые детские ножки. А вот и старуха, до такой степени сгорбленная, что казалось, будто она ползет по земле. И еще — высокие тяжелые сапоги…

И тут она едва не выпала из фургона, настолько резко тот свернул вправо. Авэ и Маргарете слетели со своих мест и вскрикнули.

Лошади остановились.

Старый Коппе отбросил полог.

— Выходите, — крикнул он монахиням весело. — Это ваше Убежище на первое время.

Монахини спрыгнули вниз и сбились в кучку, переступая с ноги на ногу и щурясь от внезапного яркого света. В один миг вокруг них сгрудилось столько зевак, что по узкой улочке уже нельзя было ни пройти, ни проехать. Впереди теснились ребятишки. Они удивленно таращились на незнакомок. Но и монахини с не меньшим изумлением вглядывались в детские личики.

— Мы и впрямь представляем собой любопытное зрелище, — промолвила Магдалена, — вуали помяты, чепцы съехали набок. Зайдем в дом, сестры!

Привыкшие повиноваться, монахини гуськом потянулись за ней по темному коридору большого дома. В помещении заманчиво пахло жареным мясом. Полная приветливая женщина вышла им навстречу. Но и на ее лице при виде девяти монашенок изобразилась растерянность.

— Мать, принеси им поесть да не смотри так, будто никогда в жизни не видела Христовой невесты! — крикнул Коппе со двора.

Хозяйка обняла ближнюю к ней монахиню — ею оказалась Вероника.

— До чего же вы худенькие, — запричитала фрау Коппе. — Вас, наверное, заставляли без конца поститься?

Одним движением руки она прогнала на кухню застывших на пороге служанок и провела монахинь в небольшую комнатку, где на выметенном полу лежали соломенные тюфяки.

— Другой комнаты нет, но вы и не задержитесь здесь надолго. Что, ни у кого из вас нет даже узелка с пожитками? О, Иисус и Мария! С чего же начать? — спросила хозяйка сама себя и тут же ответила: — Первым делом надо подкрепиться. — А затем затараторила: — По-моему, вы и говорить-то разучились. Да снимите же вуали! — И, пробормотав себе под нос: — Пожалуй, соседки отыщут несколько юбок для беглых монахинь, — опять обратилась к своим гостьям: — Да снимите же вуали или накиньте их на плечи, а то у вас слишком уж набожный вид. Ах, какие у вас остренькие носики… Надо бросить в суп еще парочку кур. Подумать только: этих молоденьких девочек заставляли голодать во имя святости небесной! Но здесь Лютер, ему лучше знать…

И, продолжая причитывать, хозяйка кряхтя протиснулась в дверь, а затем заспешила вниз по узкой лестнице.

Беглянки остались одни. Молча сидели они на полу, растерянно поглядывая друг на друга.

С улицы в комнату проникали звуки большого города: громкий смех, брань, крики детей, барабанный бой, ржание лошадей. Под щелканье бича прогрохотала телега. Гулкий звук шагов приблизился — и затих.

Пока Катарина со страхом вслушивалась в неясный гул Торгау, Авэ подошла к маленькому окошечку — сквозь него в комнату проникал дневной свет.

— О! Гляньте-ка!

Все столпились у окошка. Катарина привстала на цыпочки и посмотрела поверх голов на черепичные крыши, печные трубы и громадные башни — они так высоко вздымались над остальными зданиями, что девушке показалось, будто перед ней небесный Иерусалим. И все это каменное чудо сверкало под солнцем! А над ним — чистое весеннее небо.

— Это замок курфюрста,[16] — объяснила Маргарете.

Опять ударили в колокола. Торжественный благовест великого праздника Пасхи плыл со всех сторон, как будто каждый дом в городе имел колокол. Завибрировали, задрожали стены комнатушки, монашенки упали на колени. Слезы потекли по лицу Катарины, но вместо того, чтобы смахнуть их, она громко засмеялась. Ее радость, как огонь, перекинулась на остальных сестер. Схватившись за руки, пригнувшись под низким потолком, танцевали они свой пасхальный танец, а колокола Торгау разносили окрест радостную весть о воскресении Господнем, об освобождении из плена.

Двумя днями позже фургон Коппе направился к городским воротам. На узких улочках он с трудом отыскивал себе дорогу меж крестьянских телег, спешащих всадников, любопытных торговок и голосистых мальчишек. Городской привратник коротко окликнул сидящего на передке повозки Коппе:

— Куда путь держим?

— В Нюрнберг.

Тесно прижавшись одна к другой, девять девушек снова сидели за широкой спиной Коппе. Только полог фургона они уже не опускали. Бодрым взглядом смотрели на мир бывшие монахини. Дети приветливо махали им руками, и они махали в ответ.

Вот и остался позади город Торгау с его башнями и оборонительными валами. Теперь только изредка можно было встретить телегу или одинокого путника. Ветер свистел над долиной. Долгая дорога лежала впереди.

***

Никогда еще Катарине не доводилось видеть столько людей в одном месте…

Толпа бурлила вдоль дороги, ведущей к городским воротам, и жалась к узкому берегу Эльбы.

— Дорогу! — кричал Коппе и щелкал бичом. — Опять бездельничаете, господа студенты?

Вдоль дороги, разинув рты, стояли щегольски одетые молодые люди. За ними теснились женщины с корзинами в руках, под ногами взрослых шныряли дети. И все с изумлением — как будто Коппе привез в Виттенберг ангелов — глазели на повозку с монахинями.

С трудом протиснулся фургон в городские ворота, и Леонард Коппе обернулся к девушкам:

— Не бойтесь! Таковы уж жители Виттенберга — зеваки зеваками! Нет у них другого занятия, как ходить с разинутыми ртами. Но мы уже у цели. — И он указал кнутом на просторный дом, отделенный от улицы большим садом с высокими деревьями.

— Тпру…

Фургон въехал в ворота. Лошади встали. Коппе бросил поводья племяннику и спрыгнул с передка. Зеваки остались на улице, лишь самые нахальные мальчишки пробрались во двор.

Все взгляды устремились на входную дверь, в которую Коппе громко постучал. Дверь отворилась, и торговец исчез.

Катарина теребила руками платок, покрывавший ее стриженую голову, — подарок фрау Коппе. Сердце девушки отчаянно билось. Пестрые картины кружились перед ее глазами. Все быстрее, быстрее, в бешеном темпе.

И вот по толпе прошел вздох. Катарина испуганно вскинула глаза. Дверь дома была открыта. В темном проеме стоял высокий крепкий мужчина. Его черная ряса заполняла почти весь проход.

— Добро пожаловать, девушки! — голос мужчины громом прокатился по двору, широким жестом хозяин дома протянул навстречу беглянкам обе руки.

***

Дом магистра Филиппа Меланхтона располагался примерно на таком же расстоянии от Бюргермайстергассе, как монастырский огород от колонного зала церкви. Порой весь Виттенберг вместе с его крепостными стенами и обширной рыночной площадью казался Катарине большим монастырем. За домами, на берегу Эльбы, — огороды. За огородами — оборонительный вал. На ночь городские ворота крепко-накрепко запирались.

Но как полна была жизнью раскинувшаяся около церкви рыночная площадь! Никакого сравнения с угрюмым монастырем! Весь день городские ворота были распахнуты настежь. Спешили по делам мужчины и женщины, по улицам носились дети, в мусорных кучах рылись собаки. Не стихал шум и вечером, ибо когда благочестивые граждане укладывались спать, начинали свою ночную жизнь студенты. Их веселое пение прекращалось лишь со звоном колоколов нового дня.

Со времени своего приезда в Виттенберг Катарина жила на Бюргермайстергассе, у городского писаря Райхенбаха, и помогала его жене по хозяйству. Она чувствовала себя дочерью в этой дружной семье. Однако каждый раз, когда девушка выходила в город, ее сердце замирало от страха. А ведь Катарине очень хотелось видеть весну во всем ее многоцветий, вбирать в себя ее ароматы и звуки.

В пойме Эльбы, на заливных лугах, квакали лягушки. Синица тенькала на липе. Вечер был словно специально создан для прогулки. С корзиной в руках — в ней лежало тонкое вышитое белье — Катарина направилась к дому магистра Филиппа Меланхтона.

На девушке было надето простенькое платьице, ткань которого местами протерлась и напоминала паутину. Надо полагать, только поэтому госпожа Меланхтон и подарила его Катарине. Однако вдоль выреза платья — оно было туго зашнуровано, что подчеркивало тонкую талию и полную грудь его новой хозяйки, — сохранилась мастерски выполненная вышивка. Хотя у девушки уже начали отрастать волосы, она по-прежнему носила монашеский чепец, вышитый, к слову сказать, не менее искусно. Сняв его перед сном, Катарина каждый раз осторожно трогала мягкий пушок на голове. Она боялась, что волосы перестанут расти или выпадут. Хотя уже в первые дни госпожа магистерша сказала ей, смеясь:

— Волосы — как трава. Растут себе и растут.

Как всегда держась очень прямо и ничем не выдавая своего страха, Катарина вышла за порог гостеприимного дома Райхенбаха. Она все еще страшилась внимательных взглядов, каждый шаг казался ей шагом в пропасть. К тому же она не знала, куда деть руки. Охотно спрятала бы она их в рукава, но те были слишком узкими. Из-за того что Катарина шла потупившись, она чуть не налетела на пожилого господина, с трудом ковылявшего ей навстречу.

— Что с вами, фрейлейн? — укоризненно покачал головой старичок.

У Катарины не хватило смелости извиниться, и она ускорила шаг. Девушка по-прежнему считала невозможным для себя заговорить с незнакомым мужчиной на улице. А тут еще собачонка с лаем бросилась ей под ноги. Дети прибежали с рыночной площади. Тяжело дыша, Катарина остановилась.

На противоположной стороне улицы прогуливались две разодетые в пух и прах горожанки.

— Вечер добрый, благочестивая фрейлейн! — с издевкой поздоровалась одна. А другая спросила вполголоса:

— Не поздновато ли для прогулки, сестра?

И, тихонько посмеиваясь, горожанки продолжили свой путь.

Катарина покрепче перехватила ручку корзины и посмотрела им вслед. Губы ее сжались. Девушка решительно пошла вперед.

Подойдя к дому Меланхтонов со стороны университета, она заметила, что с противоположной стороны, от ворот Элстертор, к жилищу магистра приближается еще один пешеход. И опять ее сердце учащенно забилось. Это был монах. Высокий, широкоплечий мужчина, облаченный в черную рясу, выглядел посреди улицы как скала. Катарина потупилась и остановилась.

— Я вижу, фрейлейн фон Бора, мы оба идем к нашему другу Меланхтону?

— Пожалуйста, господин доктор, проходите. Я… Мне надо зайти к госпоже Меланхтон… принести ей… принести…

Катарину злило то, что от волнения она заикается. Как бы ей сейчас пригодилась вуаль, под которой можно спрятать лицо!

Меж тем Лютер уже барабанил в дверь. Когда та отворилась, он повернулся к девушке:

— Проходите, фрейлейн… Мы проявим к вам подобающее уважение, — и пропустил Катарину вперед.

Она быстро проследовала за лакеем в комнату для прислуги, а Лютер прошел на жилую половину дома. Оттуда вскоре послышались смех и громкие голоса. Четверо или пятеро мужчин, а также госпожа Меланхтон собрались за столом. Немного погодя они пригласили Катарину и дружески ее поприветствовали.

— Дорогой Иеронимус, позволь представить тебе Катарину фон Бора, одну из девяти монашенок, в освобождении коих господин доктор принимал самое живое участие, — обратился хозяин дома к своему собеседнику, молодому человеку с длинными русыми кудрями до плеч. На шее юноши блестела золотая цепь; его камзол был украшен богатой вышивкой. Молодой человек окинул Катарину внимательным взглядом.

— Вот тебе еще один грех папистов:[17] прекрасных, благородных девушек они прячут от мужчин за стенами монастырей! — друг Меланхтона, Камерариус, сделал широкий жест рукой, как будто бросал обвинение в лицо самому римскому папе.

Катарина стояла молча.

— Видишь, друг мой, она еще не научилась фривольным речам, — продолжал Камерариус, — потому и разнеслась о ней молва, как о святой. Студенты прозвали ее «Катарина из Сиены»[18].

— Уж сколько раз высокомерие принимали за святость, — с ядовитым смешком встряла в разговор жена Меланхтона. — Фрейлейн — из благородных. Она не станет говорить с кем ни попадя.

В легком сумраке помещения (лишь слабый свет струился из окна) никто не заметил, как вспыхнуло лицо Катарины.

— Я не привыкла к насмешкам, — внезапно вырвалось у нее.

Молодой человек вскочил, взял девушку за руку и склонился перед ней в почтительном поклоне.

— Не сочтите речи этих серьезных мужей за насмешку, Фрейлейн, но примите их как знак уважения. Мы все преклоняемся перед мужеством, которое вы выказали.

И с этими словами он уселся на свое место.

Хозяйка указала Катарине на стоявший в углу стул, и вечерний разговор ученых друзей продолжился.

Весь вечер Катарина не могла отвести взгляда от лица Иеронимуса. Девушке казалось, будто он открыл в ее душе дверь, ведущую в помещение, о котором она даже и не догадывалась и которое до сих пор пребывало в полной темноте.

Два дня спустя по дороге на рынок Катарина опять встретила этого красавца.

Молодой человек поспешил ей навстречу, она же остановилась, как вкопанная, корзина чуть не выпала из ее рук.

— Фрейлейн фон Бора, до чего же приятно встретиться с вами вновь…

Катарина осторожно глянула на него.

— Я тоже рада… — лицо девушки просияло. Испуганная, она опять потупилась.

— Вы идете на рынок?

— Да. Госпожа Райхенбах — она, знаете, мне как мать — попросила купить овощей. Я охотно хожу на рынок, хотя, собственно, это дело служанок. Но они частенько приносят червивую капусту. И еще не распознают, какие фрукты спелые, а какие — нет; ну и позволяют торговцам обсчитывать себя. А я веду счет каждому пфеннигу[19]. Райхенбахи были ко мне так добры. И это платье…

— Оно вам очень идет, — заявил Иеронимус, не отрывая взгляда от лица девушки. Его узкие губы под темными усами изогнулись в приветливой улыбке. — И теперь я вижу: вовсе вы не глухонемая, как та святая Катарина из Сиены! По-моему, просто не хватает человека, который смог бы разомкнуть эти прелестные уста!

Катарина вновь испуганно потупилась: что это она здесь нагородила? Откуда взялись все эти слова?

— Если я приглашу вас сегодня вечером на прогулку перед городскими воротами, вы расскажете о себе еще? — спросил молодой человек. Одно мгновение Катарина колебалась, сердце ее готово было выскочить из груди:

— Я спрошу разрешения у магистра! Как ударит вечерний колокол, приходите.

Катарина протянула Иеронимусу руку, и он крепко ее пожал. Затем девушка круто повернулась и нырнула в рыночную толпу. Держась, по своему обыкновению, очень прямо и внимательно вглядываясь в лица торговцев, она рассматривала товар, приценивалась к нему, сравнивала и не слышала перешептываний за спиной:

— Да… Она самая, одна из тех… До сих пор у нас, в Виттенберге… Сюда-сюда, благородная госпожа! У меня купите, у меня!.. Остальные уже разъехались, их было девять… Да, все — девицы из благородных… Ищут себе мужей… Что они в этом понимают?.. Ты же знаешь!.. Здесь самые лучшие ягоды! Попробуйте, благородная фрейлейн! А вот селедка. Селедка, как в монастыре!..

***

Зацвели липы. Вечерами их медовый запах плыл над сомлевшим от летней жары городом. Студенты небольшими группками собирались на берегу реки — там было прохладнее. Их молодые, жизнерадостные голоса далеко разносились вокруг.

Катарина сидела у окна и мучилась с вышивкой. Мыслями она была далеко за городом, на обочинах дорог, пестревших Цветами, в прохладной березовой роще…

На лестнице послышались шаги.

— Катарина! — позвала хозяйка.

Девушка с облегчением отложила вышивку и встала.

В распахнутую дверь ворвался Иеронимус.

Радостной улыбкой встретила его Катарина.

— Любовь моя, я пришел проститься с тобой!

— Уже?.. Так скоро?

— Чем быстрее доберусь я до Нюрнберга и переговорю с родителями, тем быстрее вернусь за тобой. — Молодой человек взял девушку за руки и окинул ее взглядом, полным любви.

— И тогда святая Катарина из Сиены станет женой отнюдь не святого Иеронимуса Баумгертнера! — Он громко рассмеялся.

— А твои родители? Думаешь, согласятся? Все произошло так стремительно…

Иеронимус сделал отстраняющий жест рукой и сел подле Катарины.

— Сейчас небезопасно… Отовсюду приходят вести об убийствах и грабежах на дорогах. Даже крестьяне сбиваются в отряды. Попросим у Господа в спутники парочку ангелов! А любимая моя разве не будет молиться за меня четырежды в день?

— Девять раз! — отвечала Катарина с улыбкой.

Она тяжело дышала. Какое-то время молодые люди молча сидели рядом. Иеронимус легонько гладил руки Катетерины, которые держал в своих руках. В доме было тихо. Лишь внизу, на кухне, смеялись и гремели горшками служанки.

— Доктор Лютер засмеялся, когда я ему об этом сказал. Одной заботой меньше. Но он и впрямь заслужил, чтобы его избавили от лишних хлопот. Чего-чего, а этого добра у него хватает! — весело продолжил Иеронимус.

И молодой человек принялся рассказывать ей о Нюрнберге, своем родном городе, о родительском доме. Пока он говорил, взгляд Катарины рассеянно скользил по ветвям цветущей липы. Девушка представила крепостные башни, улицу, дом. Она мысленно поднялась вместе с Иеронимусом, ее мужем, по лестнице, вошла в светлую, украшенную коврами гостиную и… слезы потекли у нее по лицу.

— Не плачь, моя Катарина!

— Это слезы радости, — ответила она смущенно. — Ты же вернешься, Иеронимус?

— Да! Я обещаю тебе! И пусть радостным будет каждый твой день!

Уже в потемках Иеронимус простился с четой Райхенбах. Катарина слышала, как стихли на улице его шаги. Еще долго сидела она у окна с вышивкой на коленях. Хотела помолиться — и не нашла нужных слов. И тогда, вся в слезах, она вскинула руки и прошептала:

— Miserere mei, deus, miserere mei… Сжалься надо мной, Господи, сжалься надо мной…

***

— Что это ты принесла, Катарина? — Несмотря на летнюю жару, Райхенбах сидел в комнате, закутавшись в одеяло.

— Дорогой господин магистр, здесь настой горького клевера, я собрала эту травку на берегу реки. Выпейте, и вам полегчает. В монастыре мы…

— Я и не знал, Катарина, что ты искушенная во врачевании.

— У нас была хорошая аптека. Там работала моя тетя Магдалена, она-то и научила меня собирать травы и с их помощью лечить. Катарина непроизвольно вздохнула, вспомнив о тете, которая сейчас все делает одна.

— Выпейте этот настой. Он горек, но вам станет легче.

Райхенбах взял кубок из рук Катарины и пригубил его.

Скривился, вздрогнул:

— Какая горечь!.. Но тебе в угоду я выпью.

Он благодарно улыбнулся девушке — Катарина как раз склонилась над ним, поправляя скамеечку для ног.

— Могу я задать вам вопрос, господин магистр?

— Конечно, Катарина.

— Мне хочется быть полезной. А в вашем доме много служанок и мало работы. Я… — девушка потупилась и замолчала. — Когда сегодня я искала у реки траву, я подумала..! Мне это очень нравится. Не могла бы я помогать в аптеке учителю Лукасу? Авэ говорит, там есть чем заняться.

— Если ты всех, кто приходит в аптеку, будешь угощать такой горечью, у мастера Лукаса не останется клиентов! — рассмеялся Райхенбах. — Но я с ним переговорю, как только поправлюсь, — надеюсь, твое снадобье мне поможет. По словам моей супруги, у тебя нет склонности к рукоделью. А ведь наши дочери коротали время перед замужеством именно так. Но из этого не следует, что ты не должна помогать Кранахам. У них большой дом и уйма слуг, там ты сможешь многому научиться. Но не погружайся с головой в эту суету — она заражает!

Устало откинувшись на спинку кресла, магистр Райхенбах внимательно смотрел на стоящую перед ним девушку:

— Ты держала себя с достоинством, Катарина, но я уже давно замечаю — наш дом для тебя слишком мал.

— Вовсе нет. Мне не подходит только определенная работа. Мои пальцы отказываются держать иголку — и все тут!

— Я постараюсь помочь тебе.

Катарина бесшумно покинула комнату и, неслышно ступая, спустилась по лестнице. Ах, если б у нее было чуть больше терпения! Со времени отъезда Иеронимуса прошло восемь долгих недель. И она ждала каждый день., каждый час. Ждала, стоя у окна, беспокойно меряя шагами тихие комнаты, выйдя на улицу, вглядываясь в лица приезжих… Ни письма, ни весточки… Наверное, вот-вот сам приедет. Возможно, уже завтра. Или послезавтра?

Когда спала полуденная жара, Катарина направилась через рыночную площадь на улицу, поднимающуюся к замку. На этой улице располагалась аптека. Молодой врач, доктор Вазилиус, колдовал над колбами в заднем помещении. Ему помогала сияющая от счастья Авэ.

— Я помешала? — испугалась Катарина.

— Нет, ты — нет! — сердечно ответила Авэ и обняла подругу по монастырю. Молодой врач приветливо улыбнулся.

— Вы прямо-таки светитесь! На вас приятно смотреть!.. — На эти слова подруги Авэ не ответила, лишь покраснела. А вот в сердце Катарины не было радости. Ей вдруг стало очень одиноко. Она отвернулась.

Через переднюю дверь с улицы вошла хозяйка дома, за ней — торговец.

— Пойдем, Катарина, пойдем скорее ко мне. Посмотрим ткани, привезенные этим господином из Италии. Такого чуда ты еще не видела. Возбужденно переговариваясь с торговцем, Барбара Кранах устремилась вверх по лестнице, и Катарине Ничего не оставалось, как последовать за ней.

После того как диковинная ткань была рассмотрена со всех сторон, Барбара спросила:

— А как чувствует себя добрейший господин магистр? Прошли у него желудочные колики?

— Надеюсь.

И Катарина со смехом рассказала о горьком отваре, который она приготовила для Райхенбаха, упомянула и о своем желании работать в аптеке.

— Пока не вернется Иеронимус, — заметила Барбара.

Катарина проглотила комок в горле.

— Что это будут за праздники в нашем доме! Сначала выдадим Авэ за доктора Базилиуса, затем тебя за Иеронимуса. До чего же я рада… Но что с тобой, Катарина? Ты, кажется, совсем не весела?

— Вот вернется Иеронимус, тогда… тогда и мне будет весело.

— Вернется, обязательно вернется!

Барбара взяла полосу тончайшего светло-коричневого сукна и обернула им плечи Катарины. Затем сняла со своей шеи массивную золотую цепь и надела ее на девушку.

— До чего же тебе все это идет, Катарина! Ты будешь красивой и гордой, как принцесса! — она радостно захлопала в ладоши. — Но сначала я возьму тебя в помощницы — тебе надо научиться вести большой дом!

***

В доме художника Лукаса Кранаха[20] дни пролетали быстрее, чем у магистра Райхенбаха. Ранним утром шумной гурьбой в мастерскую вваливались ученики и тотчас приступали к занятиям под присмотром самого учителя Лукаса или его сына Ганса.

Работы хватало всем. Катарина и Авэ приглядывали за младшими детьми. Хозяйка дома закупала все необходимое и управляла служанками на кухне.

Если в аптеке было много дел, Авэ помогала продавать лекарства, а Катарина — приготовлять микстуры и мази. С интересом прислушивалась она к тому, о чем говорили в мастерской художника. Находившиеся там картины мало кому из домашних попадались на глаза. Разве что кто-нибудь попросит мастера Лукаса вечером, когда он оставался в мастерской один, показать то или иное полотно и рассказать о нем.

— А это, фрейлейн фон Бора, портрет нашего дорого курфюрста[21]. Благодаря его помощи мы можем следовать учению доктора Лютера. Портрет почти готов, мне осталось лишь слегка «подстричь» шубу, — объяснял Лукас Кранах. Суровое лицо князя пугало Катарину, но глаза его смотрели спокойно и доброжелательно. Она знала: этот человек взял ее, беглянку, под свою защиту и отклонил все требования матери-настоятельницы и самого епископа фон Пфорта…

Пока при угасающем свете дня художник трудился над воротником шубы курфюрста, Катарина переходила от одной картины к другой.

— Не пугайтесь, фрейлейн фон Бора! — воскликнул мастер, уловив боковым зрением, что Катарина приблизилась к деревянной доске с изображением водной нимфы. Доска эта была задвинута в самый дальний угол мастерской и полуприкрыта сукном. Но было уже поздно.

— Кто?.. Кто это, мастер Лукас?

— Это нимфа, дитя мое. Древние греки верили, что источники, ручьи и реки оберегают божества, похожие на прекрасных девушек.

Катарина облегченно вздохнула:

— Значит, это не настоящая женщина?

— Конечно, нет, милая моя невеста Христова, — с улыбкой ответил художник, — конечно, не «настоящая» женщина. Но некоторые «настоящие» женщины ничем не уступают этой красавице.

Катарина не решилась на дальнейшие расспросы и перешла к следующей картине. На ней была изображена молодая дама в богатом наряде, сидящая под высоким деревом. В руках она держала сосуд для масла. Ее прекрасное лицо излучало доброту, но при этом было очень серьезным.

— Это святая Магдалина с сосудом для миропомазания.

— Вы полагаете, мастер Лукас, что она была так хороша?

— Конечно, ведь она была большой грешницей.

И вновь Катарину охватило изумление. Внимательно вгляделась она в лицо изображенной на полотне женщины.

— Ну, на сегодня хватит, — заявил художник и отложил кисть в сторону.

Он вытер руки о суконную тряпку и окинул свою работу критическим взглядом. Катарина последовала за ним к вы ходу. На пороге она оглянулась. Белое тело нимфы светилось в темноте.

Как-то раз — дело было во время семейного обеда — мастер Лукас подмигнул сидящим напротив него Авэ и Катарине:

— В нашей семье уже есть две девушки благородного происхождения, а теперь нас еще и король навестит.

И, довольный произведенным эффектом, погладил свою острую бородку.

— Вот какой значительный город наш славный Виттенберг!

— Настоящий король? — маленький сын Кранаха, округлив глаза, глядел на отца.

— А на голове у него есть золотая корона? — поинтересовалась его сестренка.

— Боюсь, золотую корону он потерял по дороге, — рассмеялся мастер Лукас. Он беден, как церковная мышь, и будет рад сесть за стол госпожи Барбары Кранах.

Этим же вечером в ворота дома громко постучали. Схватив в руки факелы, слуги выбежали на улицу. Мастер Лукас спустился в холл в широком черном плаще. Возле него, поблескивая богатой вышивкой, шедшей по вороту платья, замерла Барбара. Катарина и Авэ с детьми застыли за спинами хозяев.

С улицы, где дождь лил как из ведра, вошел крепкий молодой человек, одетый в темное. Лицо его было бледным, глаза блуждали по сторонам. Двое слуг увели лошадей на конюшню; затем в холле появился массивный и спокойный доктор Лютер — с его черных кудрей стекала вода.

— Добро пожаловать, ваше величество, в дом скромного горожанина! — поприветствовал короля Кранах и, обращаясь к Лютеру, добавил: — Входите поскорее, уважаемый господин доктор, а то на вас сухой нитки не останется!

Лютер рассмеялся:

— Вы правы. Мой новый камзол — мне его щедрой рукой выделил наш курфюрст — нуждается в сушке.

— Рада, что вы наконец-то расстались с монашеской рясой, — выпалила Барбара, игнорируя высокого гостя. — Давно пора!

— Тот, к кому короли обращаются за помощью, имеет право на приличный камзол, — проворчал Кранах и пригласил гостей в гостиную.

Окна были закрыты деревянными ставнями, в камине горел огонь, от которого в уютном помещении распространилось благодатное тепло, а от мокрых одежд гостей пошел пар.

В то время как друзья беседовали, король Дании Христиан Второй,[22] беспокойно мерил шагами комнату. Дети испуганно смотрели на него, пока наконец Авэ не увела их в спальню. Катарина осталась. Служанка поставила на стол светильник и наполнила серебряные кубки вином.

— Ваше величество! Хотя ваши враги изгнали вас из страны, давайте все же выпьем за распространение доброго Лютерова учения в Дании!

Король схватил кубок и принялся торопливо пить. Затем обернулся к женщинам и, не говоря ни слова, еще раз поднял кубок. Катарина глянула в его усталое, окаймленное темной бородой лицо, и ей стало жаль этого человека. Но после ужина, поднимаясь по лестнице в спальню, хозяйка шепнула ей:

— Ты видела его руки? Белые и мягкие, но сколько на них крови! Лукас говорит, что он велел казнить большую часть шведского дворянства[23]…

Катарина ужаснулась.

Следующий день выдался ясным и теплым. Осеннее солнце ласково поглядывало на маленький Виттенберг. В то время когда Христиан Второй, Лютер и прибывшие из Торгау курфюрсты обсуждали положение в Северной Европе, Катарина собирала на берегу Эльбы лекарственные травы.

После обильных дождей вода в реке поднялась и помутнела. Погруженная в невеселые думы, Катарина наблюдала, Как быстрое течение кружит и уносит сломанные ветви. Так беспощадное время унесло весну и лето… унесло Иеронимуса — он не вернулся, как не вернутся эти ветви…

Неожиданный шум вывел Катарину из задумчивости. Позади нее, на узкой тропе, вьющейся вдоль реки, остановились три всадника — это были король и его. провожатые. Христиан спешился, бросил поводья слуге и вежливо заговорил с девушкой.

— Фрейлейн позволит проводить ее до города? — спросил он с милым акцентом.

Катарина кивнула.

Они вернулись в Виттенберг через ворота Элстертор. При виде этой странной пары горожане останавливались и удивленно смотрели вслед Христиану и Катарине. Дорогой король расспрашивал девушку о происхождении, планах на будущее, бегстве из монастыря.

— Я выйду замуж, — заявила Катарина твердо.

— Счастлив тот мужчина…

Перед домом Кранахов Христиан остановился:

— Прекрасная страна, прекрасные женщины, — и, сняв кольцо с пальца, без колебаний взял руку Катарины и надел на пальчик девушки перстень: — На память.

И прежде чем Катарина успела поблагодарить, толкнул дверь и исчез в доме. Вечером она еще раз увидела его за Столом, беседующим с Кранахом и Лютером. На следующий День, рано утром, датчане покинули Виттенберг. Растерянно смотрела Катарина на кольцо.

— Молись, чтобы Господь не оставил твоего короля, — Сказала Барбара, — ему это необходимо.

Ночью в комнатушке, которую она делила с Авэ, Катарине приснился сон: будто стоит она на узенькой тропке меж цветущих деревьев и видит, как кто-то издалека идет ей навстречу. И чем ближе подходил этот человек, тем яснее становилось — это Иеронимус. Вот он протянул к ней руки и словно бы позвал. Она хотела побежать к нему, но тут он исчез. А на обочине — только черные скелеты деревьев.

Катарина проснулась. Быстро оделась и, кутаясь в теплый плащ, подаренный ей Барбарой, выбежала во двор. За ночь подморозило. Ветер гнал по улицам первый снег. Через спящий город прошла она до ворот Элстертор. Там остановилась и долго всматривалась в пустынную дорогу, исчезающую во мгле раннего утра. Никого…

Вечером она сидела с детьми и Барбарой у камина. Все весело болтали. Только Катарина не проронила ни слова.

— Подожди до весны, дороги уже засыпало снегом… — сказала Барбара.

На следующий день Катарина и хозяйка дома, сидя у окна, вышивали детские рубашки.

— Вчера утром я шла мимо березовой рощицы, той, что растет у городских ворот, и мне показалось, будто голые стволы берез похожи на женские тела, написанные художником Лукасом. Обрывки тумана окутывали их, точно полупрозрачными одеяниями, в которые мастер облачает на своих полотнах женщин. Эти женщины так прекрасны и стройны… — рассказывала Катарина.

Слушая, Барбара улыбалась. Работа лежала на коленях Катарины нетронутой. Девушка рассеянно смотрела в пространство.

— Откуда мастер Лукас знает, как выглядят женщины? — неожиданно спросила Катарина.

Барбара громко рассмеялась и оглянулась. Дверь, ведущая наверх, была заперта на ключ. Никто не мог их слышать.

— Он женат, Катарина, — прошептала она.

— Значит вы… И он знает?..

Внизу в холле загремели сапоги посыльных. Лицо Барбары под вышитым золотом чепцом покраснело.

— Ты обо всем узнаешь, Катарина, когда вернется Иеронимус и возьмет тебя в жены.

Зазвенели колокола церкви Святой Марии. Барбара отложила рукоделье в сторону и ушла на кухню. Чуть погодя, она крикнула со двора:

— Катарина, портной пришел. Пойдем, примерим твое платье.

Облеченная в мягкую ткань, стояла Катарина перед окном. Барбара поправила ткань на рукавах, спине. Портной ползал по полу, подкалывая булавками края подола, и бормотал, шепелявя:

— Какая стать! Ах, какая стать, фрейлейн! Да вы просто принцесса, фрейлейн! Те, из замка, ничем не лучше вас. Какая осанка… Ах, какая у вас осанка, фрейлейн фон Бора! Вам надо показаться в замке…

— Да перестань же ты, наконец, болтать, Ян, — одернула его Барбара, — Такой девушке, как Катарина, будет лучше в Доме богатого горожанина. Или ты хочешь сказать, что у Кранахов дела обстоят хуже, чем у придворных?

Портной вскочил на ноги и взволнованно заметался между женщинами, объясняя, что его неправильно поняли, что он совсем не то имел в виду, — словом, попытался загладить свою неловкость потоком красноречия. Барбара подтрунивала над ним, а Катарина была занята собой. Дорогая ткань, подаренная ей мастером Лукасом, струилась меж пальцев, нежно прилегала к телу. Что скажет на это Иеронимус?

— Ты замечталась, Катарина! Снимай юбку — Яну надо закончить швы. А мы пойдем с детьми в сад.

Березы, растущие перед воротами Элстертор, оделись в нежный зеленый наряд. В доме Лукаса Кранаха было более восьмидесяти комнат, и из каждой по обыкновению доносился шум. В передней части здания, в типографии, стучали печатные станки. В мастерской кричали подмастерья: громко пыхтя, они передвигали тяжеленные мольберты из одного угла в другой. В центре мастерской стоял наполовину готовый портрет несчастного датского короля. Кто-то из учеников Кранаха трудился над створками алтаря.

На кухне хлопотали служанки, в аптеке доктор Базилиус сновал туда-сюда вдоль полок с лекарствами, размешивал склянках снадобья, толок сухие травы, растирал их в мельчайший порошок. Ему помогала жена — Авэ.

У Катарины был жар, и она не вставала с постели. К будничным звукам, приглушенно долетавшим до девушки со двора, прибавился звук чьих-то приближающихся шагов. В комнату с кубком в руке вошла хозяйка и присела возле кровати.

— Выпей, Катарина, это вино с пряностями. Его прислал доктор Базилиус. Мы все озабочены твоей болезнью. Катарина приподнялась на кровати и покорно выпила вино. Бессильно откинулась назад. Глянула пустым взглядом-Барбара осталась сидеть.

— Сможешь выйти к столу вечером? Мастер Лукас только что приехал из Торгау. Наверняка ему есть что рассказать.

— Попробую…

— Мне надо идти…

Больная кивнула и закрыла глаза. Барбара, тихонько вздыхая, еще немного постояла у кровати.

Во время ужина мастер Лукас поднял кубок во здравие Катарины:

— Фрейлейн фон Бора, вам надо много гулять, любоваться весной. Больше года прошло с тех пор, как вы покинули монастырь. Мы рады этому; кроме того, вы серьезно помогли нам дома и в аптеке. Мы нуждаемся в вас, ведь если я не ошибаюсь, ваша подруга Авэ ждет ребенка и не сможет больше трудиться в аптеке.

Кранах с улыбкой глянул на доктора Базилиуса, Авэ покраснела.

— Нам осталось выдать замуж двух монашенок, — продолжал меж тем художник, пребывавший в самом лучшем расположении духа. — Не так ли? Это Эльза фон Канитц, которая живет у своей сестры и…

Катарина побледнела.

— Попробуйте дичь, мастер Лукас, — вмешалась хозяйка. Опустив кубок, Кранах высоко вскинул брови. Внимательно глянул на Катарину:

— Если я сболтнул что-то лишнее, простите меня, фрейлейн.

Катарина чувствовала его насквозь пронизывающий взгляд. Она попыталась встать, но рука Барбары прижала ее к стулу. Люди за столом оживленно переговаривались, шутили, смеялись. Катарина была очень бледна — ни кролики в лице.

Когда все уже порядком устали от обильного угощения, дверь резко распахнулась и темная фигура грохнула обувью на пороге столовой. Разговоры тотчас смолкли.

— Доктор Мартинус! — радостно вскричал хозяин. Проходите к столу, в кувшине еще есть вино!

Но Лютер продолжал стоять в неосвещенном углу столовой. Его взгляд пробежал по сидящим за столом, на мгновение задержался на Авэ и, наконец, замер на лице друга.

— Мастер Лукас, я получил известия! Все клокочет. Кипит! Крестьяне читают Евангелие. Требуют Царства Божьего. Это убивает меня[24]…

Тяжело дыша, Лютер рухнул на стул рядом с Кранахом. Хозяин и гость погрузились в серьезный разговор.

Никем не замеченная, прошмыгнула Катарина в свою комнатушку. Из узелка, лежащего рядом с кроватью, она достала засохший венок из роз — тот самый, в котором принимала постриг. Упав на колени и перебирая четки, девушка начала жарко молиться; ее глаза застилали слезы.

— Ave Maria, gratia plena… — шептала она. — Славься, Мария, преисполненная благодати. Господь пребывает с тобою…

Утром следующего дня она с трудом поднялась с постели и направилась в аптеку. Там-то и застала Катарину Барбара (девушка как раз связывала травы в пучки) и окинула ее озабоченным взглядом. Покрасневшие глаза, бледное лицо и упрямо сжатые губы…

Когда вечером посыльный ректора Глатца спросил Катарину, к нему вышла госпожа Кранах и заявила, что ее помощница больна. Посыльный оставил для девушки записку.

Одетый в мантию гражданского собрания, городской писарь Райхенбах вышагивал взад и вперед перед Катариной. Девушка сидела на стуле спиной к окну, крепко сцепив руки на груди.

— Катарина, ты знаешь: после твоего приезда в Виттенберг, мы приняли тебя как дочь — стало быть, и о твоем будущем заботиться нам. Мы охотно отдали бы тебя в жены Иеронимусу — хотя он был молод для фрейлейн вроде тебя, но ваши благородные, кроткие сердца тянулись одно к другому. Но вот прошел год. От Иеронимуса нет известий. И теперь уважаемый господин ректор университета…

Катарина заерзала на стуле.

— Ты собираешься что-то сказать?

— Мне не хотелось бы быть непослушной, дорогой господин магистр, но я прошу вас, подождите еще! Нюрнберг так далеко от Виттенберга. И до чего же легко в это неспокойное время потеряться письму и даже гонцу! А может… может, это было слишком большой неожиданностью для его семьи?

— Без сомнения, — вздохнул Райхенбах. Он остановился перед девушкой и взглянул на нее: — Прошу тебя, Катарина, не привязывай своего сердца к этой единственной надежде!

Девушка вскинула глаза. И увидела доброту и участие во взгляде Райхенбаха. И все же страх сдавил ей горло, и она прошептала, заикаясь:

— Я постараюсь…

— Тебе ведь хорошо живется у Кранахов?

Она кивнула.

Ты часто видишь там доктора Лютера?

— Да.

Я спрошу у него совета.

— И передайте доктору Глатцу, пусть подождет это лето и осень.

— Думаешь, Катарина, ты первая? Мы все прошли через это.

Удивления девушка остановилась.

— И вы, госпожа Барбара?

Женщины шли по саду вдоль внутренней городской стены, в руках они держали корзины со спелыми вишнями.

— И я, Катарина… Но, само собой, я была гораздо моложе тебя… Когда я познала мужчину, мне едва исполнилось четырнадцать… А вскоре он уехал. Он был перекати-поле, один из тех, что вечно спешат на ярмарки. Он не вернулся, хотя и обещал… Они остановились, наблюдая за полетом ласточек в небе.

— Да и стоило ли мне, дочери богатых родителей, уходить с первым встречным? Что мне было делать? Я согласилась выйти замуж за того, кого выбрали для меня мать и отец. Но мой жених недожил до свадьбы. Я ходила в черном, как вдова… И была рада, когда появился Кранах. Он достойный мужчина.

— Иногда я думаю: лучше бы я осталась в монастыре.

Барбара энергично покачала головой:

— И все из-за того, что он исчез? Катарина, ты неблагодарна.

Глаза девушки наполнились слезами, пытаясь скрыть это, она наклонила голову.

— Может, Господь наказывает меня за грехи, — тихо прошептала Катарина.

По дороге, вдоль стены, навстречу им быстро шли младшие дети Кранахов. За серьезным и высоким Лукасом семенила маленькая Барбара. Малютка Маргарете плакала. С нежной улыбкой приняла мать свою грудную дочурку из рук служанки, предварительно передав той корзину с вишнями.

Катарина молча стояла рядом. В это мгновение ей показалось, что она сможет забыть Иеронимуса.

***

— Я не выйду за него!

— Из гордости, фрейлейн фон Бора?

— Я не гордячка. Но не для того я бежала из монастыря, чтобы очутиться в тюрьме. Мой муж должен быть другим человеком.

Церковный староста Николаус фон Амсдорф[25] вздохнул. И нетерпеливо глянул на Катарину — девушка сидела перед ним на стуле, держа спину очень прямо. Ему пора было ехать в Магдебург.

— Что мне передать?

— Скажите господину Лютеру, что я не выйду за Глатца!

— Он достойный мужчина и со всей решимостью выступает за новое учение.

— Вы его совсем не знаете.

— Знаю довольно-таки хорошо. Конечно, Иеронимус Баумгэртнер был другим. Но что с вами станется, если вы не выйдете замуж?

— Я знаю, что Иеронимус не вернется. Я согласна стать женой другого человека. Если вы или даже доктор Лютер попросите моей руки. Но за Глатца я не выйду.

Катарина встала.

— Позвольте вас проводить?

— Благодарю вас, господин фон Амсдорф.

Девушка бесстрастно попрощалась с церковным старости и вернулась в дом Кранахов. Там она села за стол и при слабом свете огарка написала Эльзе письмо.

«Мне приходится изо всех сил, дорогая сестра, сопротивляться тому, чтобы меня не выдали за этого Глатца — Малодушного и жадного человека. У него даже смех угодливый. И все же я надеюсь, что доктор Лютер не лишит Меня того, что он нам обещал, — свободы выбора. Неужели это Божья воля — выйти замуж за столь ничтожного человека?

До сих пор я всегда знала, всегда чувствовала, чего хочет от меня Господь. Благочестивая мать-настоятельница учила нас, что, если сатана сеет сомнения в душах наших, надо молиться. Сердце мое нередко полно уныния, полно отчаяния! и я хотела бы отдаваться молитве с тем же жаром, что и в монастыре. И из твоего письма, милая сестра, узнаю я о множестве неприятностей, которые доставляют тебе родственники. Другим сестрам повезло больше. Авэ уже баюкает у груди младенца. Она счастливая мать! Говорят, даже Магдалена вышла замуж. Господь ведет каждую из нас. И я слезно молю, чтобы и ты, и я достигли верной цели.

Милая сестра! Будем стоять на этом. Пиши мне в дом Кранаха.

В сестринской любви своей приветствует тебя

Катарина фон Бора.

Дом художника Лукаса Кранаха Виттенбергского».

Она запечатала письмо и на другое утро вручила его человеку, развозившему письма и счета Кранахов по всей Саксонии. Посыльный клятвенно обещал доставить его фрейлейн Эльзе фон Канитц, проживающей в пригороде Лейпцига, в имении «Под дубами».

***

— Лютер получил плохие известия, — рассказывала Барбара Кранах служанкам, снимавшим с нее плащ. — Крестьяне бесчинствуют и не слушают его увещеваний. Говорят, он занемог от гнева.

Стены комнаты заглушали будничное гудение большого дома. Катарина отложила вязанье:

— Принести ему лекарства?

— Конечно. И пирогов из пекарни. И вина. Бедный, он взвалил на свои плечи тяжесть всего мира. Как тут не заболеть?! Но я знаю, какое лекарство ему нужно…

— Какое?

— Ему надо жениться. Только кто на это согласится? Проповедями семью не прокормишь. Он заживо сгниет там, в пустом монастыре, в полном одиночестве.

Катарина в задумчивости спустилась в пекарню. Служанки чистили медную посуду. Ни привычного шума, ни смеха. Катарина с трудом открыла тяжелую дверь и увидела старую Мари. Та сидела у стола с заплаканными глазами. Остальные молча выполняли свою работу.

— Мари, что случилось?

Катарина частенько обменивалась со старухой шутками, рассказывала ей о монастырских порядках и изнурительных постах. Но на сей раз Мари не ответила на вопрос, лишь высморкалась в фартук. Лиза, ее племянница, зашептала:

— Вы разве не слышали, фрейлейн? Граф фон Мансфельд вырезал всю нашу деревню. Тетиных братьев, сыновей и моего отца тоже — все убиты, все. А ее младшенького увели в плен…

Но тут уже и Лиза не могла рассказывать дальше. Старуха закричала:

— Не шепчитесь там! Не шепчитесь! Скажите об этом громко! — она взгромоздилась на стол и, стоя там, вырывала у себя волосы клоками. — Скажите это всем! Они схватили его! Они пытают его! Они положили его на печную решетку!

Моего доброго мальчика, моего маленького, милого…

Служанки выскочили на улицу. Лиза пыталась успокоить! разбушевавшуюся старуху. С лицом, искаженным болью, бурно жестикулируя, Мари подступила к Катарине:

— Да, фрейлейн, так они поступают, христианские господа наши, слуги дьявола! Так они обращаются с нами. Мы ведь обычные крестьяне. Грязь под ногами. Скот. Рабочий скот, который может только лямку тянуть, да так, что кости трещат. Измываются. Коней своих так не бьют. И горе тому, кто пикнет! Сапогом ему, сапогом. Мечом. Пытка… На печную решетку положили моего младшенького, моего милого светловолосого мальчика. Кожа загорелась и лопнула… И закричал он: «Мамочка, помоги!» Так он кричал! Ой!

Горький плач старухи громким эхом отдавался под сводами пекарни. Кто-то резким ударом открыл дверь. На пороге стоял мастер Лукас.

— В чем дело, старая? Что за вой?

— Мастер, спасите его!

Мари упала на колени и обеими руками обхватила ноги художника:

— Спасите его! Они хотят его пытать. Дитя, мое милое дитя…

Не сводя пристального взгляда с лица старухи, Кранах пытался осторожно от нее отодвинуться:

— Зачем же он ушел с крестьянами? Зачем позволил сбить себя с пути истинного?

— Они считают себя правыми. Лютер им сказал… Они в Библии прочли и теперь думают, что с ними Дух Святой…

Лиза принялась объяснять хозяину:

— На рынок приехал торговец из нашей деревни, он-то обо всем и рассказал. Все убиты, а младший сын — в плену.

Катарина взяла пирог и выскользнула из пекарни. Причитания старой Мари были слышны и на улице. Иметь сына, и потом — война… пытки…

Холодный ветер швырялся мелким дождем. На ветвях набухли почки. И природа, и люди ждали солнца. Взойдет ли оно над землей, впитавшей столько крови?

Погрузившись в невеселые мысли, шагала Катарина к Черному монастырю. Большое каменное строение утопало в мертвой тишине. Входная дверь была не заперта. По полутемному холлу метался могучий мужчина. Катарина замерла на пороге. Однако обитатель монастыря заметил девушку только после того, как она робким голосом произнесла «Добрый вечер». Мужчина подошел к ней. На его бледном лице выделялись горящие глаза.

— Это вы, фрейлейн фон Бора? Что принесли? Опять плохие новости? Войска сатаны уже вступили в Саксонию? Новые церкви сожжены, невинные люди убиты, и повсюду объявлено: так хотел Лютер?

— Я пришла к вам с добрыми пожеланиями от семьи Кранах и принесла пирог и вино. Подкрепитесь… Трах!

Входная дверь захлопнулась за спиной Катарины — теперь они оба стояли в темноте.

— Зачем вы принесли вино? Чьи силы вы им хотите поддержать, фрейлейн фон Бора? Разве вы не знаете, кто перед вами? Взгляните на мои руки! Видите: с них капает кровь. Разве не я был с ними, когда они штурмом взяли Вайнсберг и бросили в огонь женщин и детей? Разве не я убиваю ежедневно? Разве не я граблю, не я выбрасываю из храмов статуи святых? Я дал им Евангелие на родном языке. Истинное, не подделку. А что они вычитали в нем? Восстание! Смерть!

И вновь Лютер, точно его кто-то преследовал, забегал по холлу. Он уже не замечал Катарину, он кричал стенам:

— Сатана ведет их полки. Сатана ведет! Они читали Евангелие Христа, но истолковал им его дьявол!

Он остановился перед Катариной и зашептал:

— И вы знаете это, фрейлейн фон Бора. Там, в монастыре, вы прочли: «Христианин свободен в своих поступках, он господин надо всем…» И вы сказали себе: значит, я могу сбросить рабские путы! А теперь то же говорят крестьяне. И не понимают, что должен быть порядок на этой земле. Не желают платить налоги, сбиваются в шайки, убивают, грабят. И их убивают… Я самый несчастный из проповедников. Я стал причиной мятежа в этой стране. И теперь он убивает меня. Так пусть же он покончит со мной!

И Лютер с шумом рухнул на скамью.

— Все покинули меня, фрейлейн фон Бора. Все против меня: князья и крестьяне, папа и кайзер[26], ученые-богословы и нищие… Но я пройду свой путь до конца, до горького конца.

Что-то хрустнуло в чердачном перекрытии. Катарина не осмеливалась пошевелиться.

— Но и вы… и вас покинули. Я написал Баумгэртнеру. Еще в прошлом году. Недавно прибыл ответ с нарочным из Нюрнберга. От его отца. Он запретил сыну жениться. Сын и слушать не хотел. Но тут вмешалась мать. Принять в семью беглую монашенку? Она чуть не умерла от горя. И тогда он отрекся от вас… Вы свободны, фрейлейн фон Бора. Женой Глатца вы быть не желаете — вы сами передали мне это через Амсдорфа. Что вам остается? Не знаю…

Катарина — ей невмоготу было больше оставаться в холле — прошла в полутемную столовую бывшего монастыре. И поставила корзину на стол. Лютер последовал за ней.

Девушка пыталась заговорить, но у нее ничего не получалось. Повисло неловкое молчание, однако мало-помалу она взяла себя в руки:

— Да, господин доктор, меня покинули — вы правы. И вместе с тем не правы… И потом, друзья у вас есть. Посмотрите, что госпожа Барбара вам прислала. Возьмите! Ешьте!

Удивленный, Лютер остановился перед Катариной. Взглянул на нее. И внезапно раскатисто захохотал, стукнув кулаком сначала по столу, а затем и по своему лбу — словно бы у него неожиданно возникла какая-то мысль.

— Да, вы верно сказали: «Возьмите! Ешьте!» Как сказано, фрейлейн фон Бора! Как сказано! Так ворон обратился к пророку Илии, пребывавшему в унынии и отчаянии[27]. А я теперь в отчаянии. Сатана смеется надо мной. Так пусть же смеется сильнее! Пусть же еще больше насмехаются все, кто только и ждет, когда геенна проглотит доктора Лютера. Теперь я знаю, что мне необходимо сделать до того, как я умру: жениться на вас, фрейлейн фон Бора!

Пальцы Катарины вцепились в стул.

— Вы молчите, фрейлейн фон Бора, и вы правы. То, что я натворил, — ужасно. Христианин — мера всех вещей[28]… Лучше мне умереть в одиночестве.

— Нет.

Лютер, казалось, не расслышал. Он уронил свою большую голову на руки и замер. И вновь хлопнул дверью ветер. Старина пододвинула стул и села поближе к Лютеру.

— Нет! — повторила она.

Лютер выпрямился.

— Вы хотите сказать, что я… не должен умирать в одиночестве? Но вы еще слишком молоды.

— Я просила Амсдорфа передать вам, что если вы захотите взять меня в жены…

В следующее мгновение Лютер накрыл ее руку своей.

— Вы и вправду этого хотите? Вы все обдумали? Полагаю, я не задержусь на этом свете… Но у меня еще есть два серебряных кубка — их я завещаю вам в случае вдовства, фрейлейн фон Бора… Кэте… Моя Кэте?

Вернувшись в дом Кранахов, Катарина бесшумно проскользнула в пекарню. Старая Мари все еще сидела за столом и плакала. Девушка подошла к ней.

— Господь сжалится над вами!

— Нет, фрейлейн, нет. Его милосердие распространяется только на богатых.

В полном расстройстве чувств, с тяжелым сердцем поднялась Катарина в свою спальню. Лежа в постели, она вслушивалась в ночные звуки. В доме было тихо, а вот на улице шумел ветер. Неужели Лютер все еще меряет шагами столовую? Один в обезлюдевшем монастыре…

Где-то там, в этом огромном пустом здании, у него есть ложе, — соломенный тюфяк, брошенный на каменный пол.

Уже погружаясь в сон, она увидела бледное, обрамленное спутанными темными волосами лицо Лютера и услышала его голос — так же близко, как стук собственного сердца:

— Моя Кэте?

И заснула.

***

Во время церковной службы Катарина и Барбара стояли неподалеку от кафедры, во втором ряду. Проповедь читал Бугенхаген[29].

— И вот стоим мы пред нашим Небесным Отцом с пустыми руками и не можем сказать ему: «Смотри, Господь, велики творения рук наших, все это мы…»

Катарина глянула на свои руки. Они окрепли с тех пор, как она вызвалась помогать Кранахам.

— Все лишь по благодати, по благодати Господа нашего Иисуса Христа…

Вокруг дышали, сморкались и толкались люди. Прихожане стояли тесно прижавшись друг к другу. Мыслями своими Катарина была далеко-далеко, рядом с мужчиной, находившемся где-то в чужих краях. Весь он — молния и огонь в толпе, которой случалось не только окружать его, но и предавать. Услышат ли они его? Прислушаются ли к нему крестьяне, вышедшие на войну с косами и цепями? Или напрасно кричал он им:

— Аминь. И мир Божий, который превыше всякой власти земной…

Катарина опустила голову, собираясь с мыслями. Детям Кранахов не стоялось на месте. Барбара сидела на скамье, держа младенца на коленях. Лукас дергал сестренку за косички. Самого мастера не было в церкви, но Ганс, старший сын, стоял, сдвинув брови, подле матери. Прихожане запели. Катарина вся сжалась. Что сказал бы епископ фон Пфорта об этом пении? Каждый тянул ноту как ему заблагорассудится, голоса женщин походили на тремоло соловьев. Ни Меры, ни порядка… Разве это можно сравнить со стройным Пением монастырского хора? После того как была наконец-то прочитана молитва «Отче наш» и священник благословил собравшихся, дети с облегчением выбежали на улицу. Старина взяла маленькую Анну за руку. Не сразу им удалось пробраться сквозь толпу празднично одетых горожанок.

— Почему мастер Лукас не пришел на службу? — спросила Катарина у Барбары.

— Почему? Он говорит, что если колокольный звон застанет его за работой в мастерской, — это его лучшее богослужение. Таковы мужчины: и католики, и лютеране охотно передоверяют женам посещение храма.

Придя из церкви, хозяйка поспешила на кухню, где над приготовлением воскресного обеда трудились служанки, а Катарина пошла в мастерскую.

Художник Лукас трудился над алтарем. В группе людей, теснившихся вокруг креста Спасителя, он тщательно прорисовывал одно лицо. Погруженный в работу, художник не услышал шагов Катарины. Она встала за его спиной и принялась наблюдать за тем, как он пишет.

Вот он отвел руку в сторону, и она невольно вскрикнула.

Кранах резко обернулся:

— Ты испугала меня, Катарина!

— Но ведь это же… Это же старая Мари!

— Да. Может быть.

Меж солдат, чьи глаза горели ненавистью и желанием убивать, художник поместил отчаявшуюся, несчастную женщину. Ее широко распахнутые глаза обращены к распятому Христу. Чуть дальше к подножию креста припала Богоматерь. Над ее фигурой — она была почти готова — трудился один из учеников мастера. Со странным безразличием смотрела с полотна на Катарину Божия Матерь. Но старая Мари! Какая мука на лице! Одна среди насмешек и звона оружия. Рты мужчин разверзнуты в крике, глаза под кустистым бровями выпучены. Они бряцают мечами и копьями, и им мало крови.

— Мастер Лукас, кого вы пишете?

— Крестьян, Катарина, и ландскнехтов[30]. И те и другие жаждут убивать и грабить.

Он отложил кисть в сторону и отступил на шаг, рассматривая нарисованную им толпу.

— Лютер с крестьянами, — вырвалось у Катарины.

— Знаю.

— А если они его…

— Они не осмелятся его уничтожить. Ни кайзер, ни папа не смогли его убить.

Катарина вздохнула:

— Он говорит, что жаждет смерти.

Художник с улыбкой обернулся:

— А разве ты не знаешь, как этому помешать?

Катарина покраснела:

— Скорее бы он вернулся!

— Господь простер десницу Свою над его головой.

Катарина молитвенно сложила руки. В церкви ей не удалось сосредоточиться, и она молилась без обычного для нее воодушевления.

— Пойдем, Катарина, думаю, госпожа Барбара нас заждалась.

Они вышли из мастерской и прошли через двор. Малышки Барбара и Анна со смехом бросились им навстречу. Катарина тяжело вздохнула:

— Я верю, Господь с нами во все это время…

***

Тайком они пришли, тайком и уходили. Чета Кранах, весело переговариваясь; священник Бугенвиль, серьезно, с достоинством вышагивая, Юстус Йонас[31] — со слезами на глазах. Входную дверь монастыря они оставили открытой. Теплый летний воздух устремился в старое каменное строение.

Катарина видела, как они пересекли монастырский двор и затем свернули налево, в город. Окрестный люд еще ни о чем не догадывался. Но вот друзья вернутся домой и, само собой, этим же вечером возьмутся за перья, чтобы купцы, торговки, кайзер, князья и епископы узнали: монах и монашенка сочетались браком.

Катарина остановилась в дверях. Вдоль старых монастырских стен цвели липы. На молодой груше, росшей посреди двора, уже завязались плоды. За спиной девушки темнел дом. Влажный воздух поднимался из углов двора. На столе все еще стоял кувшин с вином. И где-то там, в сумраке комнат, в своем темном камзоле, крепкий и широкоплечий, беспокойно шагал взад и вперед ее муж.

Застрекотала пролетавшая над крышами сорока. Вольф, слуга, собирал посуду на столе.

— Спокойной ночи, Вольф!

— Спокойной ночи, благочестивая фрей… э-э… госпожа доктор!

Она слышала, как Вольф мелкими шажками просеменил на кухню, и закрыла дверь на ключ.

Катарина нашла Лютера в спальне — там на полу теперь лежали рядом два соломенных тюфяка. Оба были застланы светящимися от белизны простынями из сундуков госпожи Барбары. Пахло свежей соломой.

— Итак, госпожа доктор…

Некоторое время они молчали.

Медленно развязала Катарина ленты чепца и сняла его. Длинные светлые косы упали ей на спину. Лютер улыбнулся. Он подошел к жене и осторожно прикоснулся рукой к ее волосам.

— Какая красота!

— Они выросли за эти два года.

Катарина принялась расшнуровывать корсаж, а Лютер беспокойно переступал с ноги на ногу.

— Кэте, я… я еще ни разу… не прикасался к женщине. Ты должна меня простить. Конечно, я не из камня, но как тут следует… я…

— Если лошади в конюшне знают, как и что, то не думаете ли вы, господин доктор, что мы не сможем?

— Да Господь хотел этого и научил этому животных. Ты права, монашенка. И нам покажет, как…

Катарина медленным, плавным движением кинула на сундук свою коричневую юбку.

— Я, как никто другой, страдал от искушений сатаны, — продолжал меж тем Лютер, отчаянно жестикулируя. — И говорил себе: этого не должно быть, это грех!

В длинной белой рубашке стояла Катарина посреди комнаты. И с испугом смотрела на мужа. Неужели это не Божий промысел, а козни лукавого, что они сейчас вот так вдвоем в этой комнате?

Весь дрожа, Лютер остановился перед ней.

— Нехорошо человеку быть одному, — первая книга Бытие, глава вторая, — прошептал он.

— Да, — с облегчением выдохнула Катарина. — Это вы знаете лучше меня, господин доктор. Но все же… Может… может, все-таки снимете камзол?

***

— Говорят, их было восемь тысяч, Кэте, восемь тысяч человек убили во Франкенхаузене[32]. Ты можешь это пред. ставить? Нет, не можешь. А я не могу заснуть. Они приходят ко мне. Восемь тысяч! Толпа — взглядом не окинуть! И она все растет и растет. Они лезут отовсюду, как муравьи; их лица искажены, черепа расколоты, они несут свои отрубленные конечности… Нет! Я не могу спать, Кэте. Как тут уснешь?

— Ты же писал: князья будут правы, если станут убивать их, как бешеных собак. Ты же писал: на то Божья воля!..

— Так, Кэте, так. Но восемь тысяч! И множество других — кто считал тех, кого они колесуют и поджаривают на огне, точно хотят наполнить их криком небеса! О, Боже, что я натворил!

— Успокойся, Мартинус, спи.

— Но они приходят. Они подступают ко мне с косами и алебардами. Порой я желаю себе смерти. Лучше бы я умер. О, Царь Небесный!

Кэте провела рукой по мокрому от пота лбу мужа. Прислушалась к ночным звукам. Неужто опять рыдает старая Мари? Ужас пронзил молодую женщину.

Она рывком поднялась с постели:

— Хватит, Мартинус, забудь поля сражений. На земле снова установился мир. Мертвые мертвы. Что было, то прошло. А сейчас у нас мир, и мы будем его беречь. Тот, кто умер, стоит перед Богом. А мы — на земле. Завтра пойдем в сад. В огород. Там полно работы. На вишне обломилась ветка, созревают огурцы, грядки с лекарственными травами заросли сорняками. Ты видел, как цветут наши розы? Пусть Вольф поможет мне поправить крышу над птичником. Она протекает. Кстати, бондарь привез бочки. Пора мне приниматься за дело и самой варить пиво. Мы больше не можем покупать его в Торгау: дорого. Но к празднику — а ты пригласил уйму народу! — я все равно не успею. Одна надежда — Коппе. Итак, господин доктор, напишите ему завтра, он знает, что потребуется для нашего торжества. Пусть гостям будет весело в этой старой обители! Вы сделаете это, господин доктор?

Лютер вздохнул и склонил голову набок.

— Да, господин Кэте.

***

«Предусмотрительному и мудрому Леонарду Коппе, гражданину из Торгау, моему милому другу и господину.

Мир и благословение в Иисусе Христе!

Совершенно неожиданно Господь уготовил мне святой брачный союз, для оглашения и подтверждения коего я собираюсь устроить праздник в следующий вторник. Дабы отцу моему, матери моей и всем друзьям моим вящую радость уготовить, мы оба, мой господин Катарина и я, просим вас привезти за мой счет бочку наилучшего пива из Торгау. Все прочие расходы также обязуюсь возместить…

Господу нашему слава! Аминь! В среду после праздника Пятидесятницы, в лето 1525 года,

Мартин Лютер».

Ранним утром в городские ворота въехал фургон Леонарда Коппе. Заслышав стук колес, Кэте быстро сняла фартук. А Коппе уже кричал со двора:

— Эй! Здравствуйте! Где же невеста?

В столовой молча сидела пожилая пара. Кэте пробежала мимо нее.

— Папа! Мама! Знакомьтесь: это фурман[33] Коппе из Торгау! — и молодая женщина распахнула двери.

Смеясь, стояла она против мужчины, благодаря которому ей удалось бежать из монастыря. Меж тем гость широко раскинул руки для объятия, но потом с деланным испугом отпрянул и склонился в глубоком поклоне.

— Мое всеверноподданнейшее уважение, госпожа доктор!

Леонард Коппе едва сдерживал смех, Катарина смущенно потупилась.

Тем временем Лютер подошел к повозке и помог сойти госпоже Коппе. Та тотчас начала одергивать свои измятые юбки.

— О, моя милая монашенка! До чего же замечательно вы выглядите!

Но уже и другие гости спешили из города.

— Прошу всех в дом! — широким жестом Лютер пригласил собравшихся войти.

В окружении гостей подошел он к пожилой чете. Мать Лютера молча разглядывала свои сложенные на коленях руки, отец пристально всматривался в незнакомые лица.

— Дорогие родители, познакомьтесь с моими друзьями. Впереди — храбрый торговец Коппе, тот самый, что умыкнул мою невесту из монастыря…

Кэте меж тем поспешила на кухню. Вероника, лучшая повариха Виттенберга, командовала там целым сонмом служанок — их по случаю торжества прислали Лютерам друзья.

— Почему никто не помешивает суп? Он же пригорит! — Кто научил тебя бросать в суп чеснок целыми долькам бестолковая? Лук следует резать тонкими пластинками, не рубить! — так, шумя и ругаясь, носилась она по кухне, в то время как Кэте протирала занятое по случаю праздника у Кранахов столовое серебро. Суп исходил паром, мясо скворчало на огне, у входа радостным «здравствуйте» приветствовали новых гостей. Громкие голоса потребовали невесту на выход. Кэте поправила чепец, вытерла фартуком раскрасневшееся лицо и поспешила на улицу. У дверей приветственно зазвучал голос Кранаха.

Лютер сидел во главе стола — отец находился от него по правую, а мать по левую руку. Бывший монах не лез за словом в карман, отвечая на соленые шутки друзей. Его отец довольно улыбался.

Звон колоколов прервал разговоры. Гости стали подниматься, готовясь к торжественному выходу.

— О, Кэте, тебе надо привести себя в порядок! — Барбара Кранах укоризненно покачала головой и принялась поправлять сбившийся набок чепец Катарины, затягивать ее корсет, приводить в порядок банты и кружева, пока Лютер не заявил нетерпеливо:

— Оставьте ее в покое, госпожа Барбара, для меня она и так хороша!

Кэте глубоко вздохнула и заняла место подле Лютера. Лицо ее горело. Не столько от кухонного жара, сколько от внутреннего огня. За новобрачными шли родители. Старый Лютер в коричневом камзоле, прямой и гордый, и рядом с ним — согбенная жена.

Когда торжественная процессия приблизилась к церкви, двери домов отворились. Изо всех окон глазел народ, детям называли монаха и монахиню, празднующих бракосочетание. И то, о чем добропорядочные граждане перешепнулись, студенты возвещали громогласно:

— Смотрите: грядут новые времена! Скоро воцарится антихрист…

И звон колоколов не мог заглушить эти насмешливые возгласы, но Катарина, как всегда, держалась прямо. Без колебаний ступила она вместе с мужем под прохладные своды церкви.

***

Кэте с трудом отворила тяжелую монастырскую дверь и вышла во двор, в прохладу благодатного летнего утра. Когда первые солнечные лучи ласково обогрели руки молодой женщины, из ее груди вырвался невольный возглас радости.

Но для молитв и песен не оставалось времени. Заспанная служанка пересекла двор и остановилась, ожидая указаний. Со стороны птичника доносился шум и гам. Вслед за служанкой в дверях появился Лютер.

Он увидел жену: фартук, высоко засученные рукава — и его глаза заблестели:

— Вижу, Кэте, ты хочешь подтвердить правоту царя Соломона, утверждавшего, что благоразумная жена превыше злата и жемчуга?[34]

Но во взгляде, которым он окинул ее полные руки и голые щиколотки, было нечто большее, чем простая радость человека, заполучившего в супруги работящую и благоразумную женщину.

— Ах, господин доктор, — смущенно ответила Кэте, если вот так хорошо выспишься, то и…

Они глянули друг другу в лицо и улыбнулись.

Мимо них просеменил Вольф. Судя по всему, ему не очень то нравилось, что с того времени, как Катарина перебралась в Черный монастырь, солнце начало вставать раньше.

— Постой-ка, Вольф, не поможешь ли ты сегодня мне в пивоварне? Но сначала я принесу воды для кур. Да и козы блеют, просятся на волю. Пойдемте, милый господин доктор, я покажу вам новорожденного козленка…

И с этими словами она схватила мужа за рукав и потянула его через порог на улицу. Рядом с входной дверью, на свежевскопанной земле рос невесть откуда взявшийся розовый куст. Лютер в задумчивости замер около него.

— До чего хорош!

Кэте повернулась на каблуках и со смехом хлопнула в ладоши:

— Вы находите? Теперь у доктора Лютера перед домом благоухает живая роза!

И быстрыми шагами пошла через широкий двор.

В это мгновение застучали по булыжнику колеса и с улицы въехал фургон. Катарина, не оглядываясь, поняла: это Коппе.

— Эй! Эй! — закричал старый фурман и подбросил свою шапку в воздух.

— Кого вы нам сегодня привезли, дружище?

— Монахиню, любезный господин доктор, монахиню, кого ж еще!

Катарина громко рассмеялась, но Коппе осторожно, с хитрой усмешкой откинул тент. Там среди бочек сидела, сжавшись в комочек, белая фигура:

— Тетя Лена!

Кэте протянула к монахине руки:

— Тетя Лена!

Пока Коппе помогал хрупкой женщине выбираться из фургона, Катарина изнывала от нетерпения.

— Я же сказал, господин доктор, — монахиня!

Кэте обняла тетю, а растроганный Лютер поглядывал то на белую розу, то на белую монахиню. И наконец, поклонившись, произнес:

— Фрейлейн Магдалена фон Бора — ведь это можете быть только вы. По-моему, даже меня не обнимала жена с такой любовью… Добро пожаловать в наш дом!

— Ну, — воскликнул Коппе, уже успевший взобраться на передок фургона, — и где плата за проезд?!

— Если бы у меня остались те двадцать гульденов, что прислал архиепископ Майнцский нам на свадьбу, я бы непременно выплатил их вам, но я вернул старому лису его деньги. Поэтому спускайтесь-ка опять на грешную землю и отведайте нашего угощения, ведь вы уже давненько в дороге, дорогой господин Коппе, не так ли?

При упоминании о двадцати гульденах Кэте залилась краской и отвела глаза в сторону… Не время объяснять Лютеру, что деньги остались в доме. Гульдены эти, лежа в нижнем ящике сундука Кэте, дожидались, когда появится повод их потратить.

— Я спешу, господин доктор, но на обратном пути непременно заеду к вам ради блюда из молодой телятины.

Лошади тронулись, повозка заскрипела, выезжая за ворота. Женщины махали Коппе до тех пор, пока его фургон не скрылся в городе.

— Заходите, заходите, тетя Лена! — зачастила Катарина. — Вольф, принеси нам молока. Где же Грета? Теперь ей придется заниматься курами. И еще нам нужен хлеб, Вольф. Ах, тетя Лена, рассказывайте же, рассказывайте. Он и вас ночью вывез из монастыря? В это трудно поверить. Уже так много монахинь покинуло эту тюрьму. И делает благочестивая мать-настоятельница без своих детей? Впрочем, она не была слишком сурова с нами. И притом, она ведь тоже моя тетя. Но что знала она о нашей жизни? Вы так исхудали, тетя Лена! Я вами займусь. Ну, рассказывайте же!

Лютер, смеясь, взглянул на обеих женщин и поспешил наверх, к себе в комнату. Катарина осталась сидеть подле своей дрожащей тети, которая наконец медленно, с перерывами заговорила. Слушая, Кэте думала о том, что едоков в старом заброшенном монастыре, ставшем их домом, становится все больше. Каждый день приходили друзья, родственники и совсем уж посторонние люди, преследуемые католической церковью. И они… они не думали уходить…

— За столом ты будешь сидеть рядом со мной, тетя Лена, — решила Катарина.

— Я совсем мало ем, дитя мое.

— Знаю. А вот как прокормить остальную ораву, ума не приложу…

Тетя внимательно посмотрела ей в лицо:

— Ты крепкая, здоровая женщина, Кэте, ты сможешь. И любая помощь от меня…

— Да, тетя Лена, спасибо.

***

— Вольф! Грета!

Звонкий голос Катарины прозвучал в доме. Молодая Женщина уронила тяжелую корзину около двери, сняла плащ и бросила его на стул. На улице лил дождь — вода стекала По лицу Кэте, капала с плаща на пол.

Грета глянула в лицо хозяйки и молча принялась разбирать корзину с овощами. Кэте меж тем поднялась по лестнице и рывком открыла дверь в комнату тети Лены.

— Что случилось, дитя мое?

Катарина не отвечала. Со сжатыми губами она стояла перед тетей. Ее била нервная дрожь.

Магдалена терпеливо ждала.

— В чем дело, Кэте? Вот стул, садись.

— Мне надо стряпать.

— Сначала объясни, что стряслось.

Кэте уселась на стул и потерянно замолчала. Когда она заговорила, голос ее прерывался.

— Эти женщины… эти бабы… для них нет ничего святого…

Рыдания перехватили ей горло.

— На рынке я встретила фрау Меланхтон со служанками. Она едва кивнула, эта важная гусыня. Я уже хотела пройти мимо, как она потянула меня за рукав и прошептала: «В Виттенберге распевают новую песенку, слыхала?» Разумеется, я ответила: «Нет» — и пожелала ей доброго здоровья. Она захихикала и отпустила мой рукав. Но на выходе с рынка, недалеко от дома Кранахов, стояла кучка студентов. Они играли на дудке и громко пели…

— Кэте, успокойся!

— Они пели: «Монах с бесстыдной девкой валялся в луже, от них родился антихрист…» Дальше я не помню, тетя Лена, но это такой ужас, такое бесстыдство…

Магдалена вздохнула и отложила рукоделье. Обе женщины долго молчали. В комнате постепенно сгущались сумерки.

— Почему они так ведут себя, тетя Лена?

— Кэте, они просто не понимают. И я поначалу не понимала. Но я думала об этом. Много думала. И поняла: Лютер прав. Но эти вздорные молодые люди… Они не хотят рассуждать. А поскольку они еще и трусы, то издеваются тобой…

Из большого зала монастыря послышалось пение:

«Иисусе Христе, агнец Божий, Ты, взявший на себя грехи мирские…» Три мужских голоса внезапно смолкли.

— В это воскресенье мы в первый раз отслужим мессу на немецком языке, — сказала Катарина, — мне будет нелегко, но мелодия подобрана замечательная, правда?

Опять зазвучали три сильных мужских голоса — на этот раз они довели пение до конца.

«Мир Свой даруй нам. Аминь».

— Аминь, — эхом отозвалась Магдалена.

Кэте встала:

— До чего же мне опостылел этот Виттенберг! С трудом выношу его тесные стены. Живешь, будто в монастыре. Как бы я хотела поселиться за городом. В Липпендорфе, к примеру. Дети могли бы играть на лугу…

Магдалена пригляделась к племяннице внимательнее.

Мокрое от слез лицо Кэте просветлело.

— У нас будет ребенок, тетя Лена. Да… уже скоро.

— И ты расстраиваешься из-за вздорных песенок глупых недорослей!

— Я боюсь. Они ждут. Они все ждут чего-то ужасного. Рождения антихриста… О, Боже!..

— Знаю-знаю, Кэте, но разве не доказал доктор Лютер, Что антихрист сидит в Риме и на голове его три короны?

— Да, тетя Лена. И все же… молитесь за моего ребенка!

— Обязательно, милая, как же не помолиться за всех вас.

Магдалена отложила рукоделье в сторону и сложила руки. Кэте медленно спустилась вниз, прошла на кухню.

В зале опять зазвучали низкие голоса мужчин:

— Kyrie eleison… Christe eleison… Kyrie eleison…

Кэте начала чуть слышно подпевать.

***

Наступила зима. В незастекленных бойницах Черного монастыря свистел ветер. В камине на кухне день и ночь горел огонь. Но в спальне было холодно. Лютер и его жена мерзли под тонким одеялом. Госпожа Барбара Кранах прислала им хотя и ношеный, но все же теплый плащ. Закутавшись в него, Кэте сидела у окна и озябшими руками шила детскую рубашку.

Пусто было на улицах Виттенберга. В рыночные дни приезжали в город по заледенелым дорогам крестьяне, привозили овощи и скот, но уже к обеду готовили свои телеги в обратный путь. Дети играли дома. Только по воскресеньям для посещения церковной службы народ высыпал на улицы, и лишь тогда горожанки могли продемонстрировать свои меха.

Перед церковью теснились голодные, промерзшие до костей нищие. Кэте остановилась.

Маленькое детское личико смотрело на нее снизу вверх большими пустыми глазами. Запавшие щеки, синие губы. Худенькая ручонка высунулась из дырявого рукава.

— Подайте Христа ради…

— Откуда ты, девочка?

Прежде чем малышка смогла ответить, одетая в лохмотья женщина с грудным ребенком на руках протиснулась вперед.

— Пожалейте! — прошептала она и протянула Кэте спящее дитя.

— Кто вы? Откуда пришли?

— Подайте, милостивая госпожа, подайте Христа ради! Все сгорело. Все убиты.

Кэте протянула руки, чтобы взять у матери младенца.

— Нет! Нет! Мое дитя!

Кэте в страхе отпрянула. Прижав одной рукой ребенка к груди, другой женщина принялась в исступлении молотить воздух. На шум начали сбегаться люди. Несколько мужчин встало между Катариной и беснующейся нищенкой. Толпа оттеснила Кэте к дверям церкви. Но и внутри здания Кэте продолжала слышать ругань мужчин и беспомощное всхлипывание несчастной матери. Громким голосом прочитал Бугенхаген первый стих проповеди.

После церковной службы Катарина бросилась на поиски нищенки. Сильный ветер швырял ей в лицо снежную крупу. Небо стало темным, почти черным. Вдруг откуда ни возьмись, перед Кэте появилась девочка. Как глухонемая, поманила она молодую женщину за собой. Кэте поспешила за ней и на кладбище, у могильного камня, увидела сидящую прямо на снегу нищенку с младенцем.

— Пойдем со мной! — Катарина потрясла женщину за плечо, однако та не двинулась с места. Кэте оглянулась: нет ли поблизости тети Лены и Барбары Кранах — ведь они тоже разыскивали бедняжку, — но их не было.

— Пойдем же! — повторила Катарина и схватила женщину обеими руками. Тело безжизненно качнулось и упало на надгробный камень. Ребенок скатился из мертвых рук на снег, посиневшие детские губки улыбались…

Катарина схватила дрожащую девочку за руку и кинулась в монастырь. На кухне она умыла малышке лицо и дала ей горячего молока.

Тем же вечером она сидела возле письменного стола мужа.

Горела свеча. Лютер уставился поверх раскрытых книг в темноту:

— Это дети крестьян, тех восьми тысяч, что были убиты княжескими ландскнехтами при Франкенхаузене. Они бродят по дорогам и мрут от голода и холода. Какая ужасная судьба!

— Малышка, кажется, глухонемая…

— Представь, что ей довелось пережить…

— Грета позаботится о ней.

— Да разве воспоминания вытравишь?

Лютер встал и загромыхал тяжелыми башмаками по комнате.

— Я не хотел, не хотел, чтобы они сбивались в отряды и грабили замки…

Кэте сидела тихо, прижав обе руки к животу:

— Ах, господин доктор, я так боюсь за наше нерожденное дитя. Если и ему придется голодать, я этого не вынесу.

***

«Любезная жена моя с благословения Божьего родила мне сыночка, Ганса Лютера…»

Повивальная бабка склонилась над постелью роженицы:

— Ну и как, госпожа доктор? Как самочувствие? Вы держались молодцом, хотя годы ваши и не самые молодые. Но мне пора. О мальчонке позаботятся, а вам надо бы отдохнуть.

Кэте дождалась, пока закроется дверь, и осторожно приподнялась:

— Тетя Лена!

Тишина.

— Тетя Лена!

Дверь отворилась, вошел Лютер и склонился над женой.

— Моя Кэте!

— Куда они дели ребенка?

— Они спорят, кому надлежит его держать на руках и укачивать.

— Пусть его принесут. Я хочу быть рядом со своим мальчиком.

— Тебе надо отдохнуть. Роды были тяжелые. Воистину Господь наказал вас, женщин, деторождением. Я очень боялся за тебя — ты так кричала, Кэте!

Черные локоны упали ему на лоб. Катарина легонько провела рукой по липу мужа:

— Все это время я слышала твои шаги за стеной. Да, он почти разорвал меня, но теперь все позади. Принесите мне моего ребенка!

Кэте бессильно откинулась на подушки. Лютер легонько погладил жену по руке:

— Я скажу Грете, но сначала отдохни.

Он ушел. Кэте прислушалась. Дом был полон жизни. По лестницам бегали служанки, последние указания давала повитуха, Лютер громко звал Вольфа.

Наверное, они готовятся к крестинам. Быстро, как можно быстрее надо окрестить маленького Ганса, чтобы никто более не говорил об антихристе…

Бугенхаген придет, Йонас и Кранах. Кэте улыбнулась. Теперь все будет хорошо. Она попыталась прочесть молитву. И подумала: это сейчас самое большее, что я могу сделать для дитя.

И молодая мать заснула глубоким сном. Проснулась она Уже вечером, в сумерках. В доме стояла тишина. Рядом с ее кроватью виднелся какой-то ящик. Она приподнялась на локте и заглянула в него. Глаза и губы крепко сжаты. Жидкие черные волосики кудрявятся на лбу. Сын спит.

***

Тяжелыми шагами Кэте еще раз проходит по саду. Вечереет. Солнце уже скрылось за крышами замка. Животный в сараях ищут место для сна. Вот только ведут они себя как-то непривычно беспокойно: в свинарнике громко топчутся свиньи, козы толкаются в загородке.

Горький дым стелется над городом, на улицах — безмолвие. Кэте прислоняется к стене дома. Ноги отказываются ее держать. Высоко в небе слышен гогот диких гусей, улетающих на юг. Так рано?

В доме стоит недобрая тишина. Кэте проходит на кухню. Грета моет горшки и убирает их в шкаф. Она работает одна. Наверху, в комнатах студентов, темно и пусто. Тетя Лена спускается по лестнице:

— Кэте, тебе надо взглянуть на малыша, он не хочет спать.

Маленький Ганс плачет, приникнув головкой к материнской груди, личико его пылает жаром. Она поднимает рубашонку, ощупывает животик, грудь и шею, затем — уже быстрее — плечи и попку. Кожа розовая и нежная, ни узлов, ни черных пятен. Здоров, здоров… Она прижимает сына к себе и смотрит на тетю Лену. Та кивает:

— Зубки, Кэте, зубки режутся, больше ничего…

На руках у матери кроха успокаивается. На маленьком лбу — испарина, капельки пота капают Катарине на руки. Ребенок засыпает. Чуть позже Кэте сидит подле письменного стола Лютера. Перед ней — прялка, но руки молодой женщины безвольно лежат на коленях.

— Что с тобой, Кэте? Обленилась? Или уже достаточно пряжи в твоем шкафу? И все орехи расколоты? Безделье — матерь всех пороков, ленивая жена — наказание Господнее.

Лютер говорит и говорит. Это его способ прогонять тишину и страх.

— Вы и впрямь считаете, господин доктор, что нам следует остаться, в то время как все бегут?

— Где твоя надежда на Господа, Кэте?

Она вздыхает и кладет руку на свой большой живот:

— Наше дитя шевелится во мне, господин доктор.

— Значит, появится на свет здоровым.

— В доме чума…

— Кэте, Кэте…

Лютер гневно отшвыривает перо в сторону:

— Если хочешь — уезжай! Я останусь!

Он хлопает ладонью по Библии, лежащей перед ним на столе:

— «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится…»[35]

Катарина плачет. Это только слова. Меж тем у ее маленького Ганса жар. А внизу, в каморке, — Эльза, новая служанка. У нее черные пятна и шишки на лице, руках — по всему телу. Она лежит и стонет. В полном одиночестве.

— И глухая Тереза мечется в бреду. А Эльзе все хуже…

— Так молись же за них и вместе с ними!

Лютер подлил масло в стоящий на столе светильник:

— Ты можешь уехать. Нет греха в бегстве от чумы. Возьми малыша и поезжай в Торгау. Тамошний курфюрст обещал нам кров и помощь, на его слово можешь положиться. Кэте молча встает. Еще раз осматривает спящего сына. Он спокойно дышит.

В темноте она хочет спуститься в спальню. Внезапно со слабым писком из-под ее ног выскальзывает какая-то тень. Катарина вскрикивает и стремглав бросается вниз по лестнице, в каморку Вольфа. Тот крепко спит. Она трясет слугу за плечо:

— Крысы! Наверху крысы! Вставай!

Ранним утром прерывается ее беспокойный сон. Лютер лежит рядом. Он стонет и молотит руками воздух. Она склоняется над ним.

— Мартин! Слышишь меня?

Ее голос успокаивает его, и он затихает. Но Катарина бодрствует: она слушает тишину.

— В этом нет греха, Кэте, — сонно бормочет муж.

Утром Грета приходит из кухни. Она бледна.

— Эльза умерла.

— Отнесите ее скорее в помещение для умерших от чумы! Сожгите ее вещи! И окурите все дымом!

Кэте тяжело дышит. Она видит, как Вольф с мешком на плечах проходит по двору. А к Терезе из города пришел врач; его зовут Августин. Глухонемая мычит, пытается что-то объяснить…

— Ты должна молиться, Кэте, молиться, — говорит Лютер.

В хлеву одна из свиней неуверенно переступает с ноги на ногу, падает на настил и околевает. За ней вторая…

По огороду и саду шмыгают крысы…

На следующий день Августин приводит к Лютерам свою жену Ханну. Женщина уцепилась обеими руками за локоть мужа. Лицо ее покраснело, она не поднимает глаз.

— Дома, расположенные по соседству с нашим, опустели. Оставить ее одну я не могу — ведь мне надо посещать больных. — Врач покусывает губу: — У вас есть свободны6 комнаты, госпожа доктор?

Кэте отводит больную в пустую комнату. Пол в ней чисто выскоблен. Госпожа Лютер взбивает тюфяк и застилает его чистой льняной простыней.

— Принесите ей попить. А мне пора идти. Да, я могу переночевать у вас?

Кэте вызывает Грету из кухни. Вместе они стелят постель для Августина.

Врач возвращается поздно и некоторое время сидит за столом у Лютера, затем Кэте слышит, как он проходит в комнату жены. Этой ночью она не может уснуть.

Наконец-то стало прохладней, ветер выдул вонь с городских улиц, но люди продолжают умирать. Курфюрст посылает к Лютеру еще одного гонца. Недоуменно покачав головой, тот возвращается назад.

Нет, Лютер остается и его жена тоже.

На плите у Кэте стоит травяной отвар. Каждый день она поит им домашних, а по утрам собирает травы. Эту работу она не может доверить Грете. Травы сушатся, взвешиваются на весах, затем их толкут в ступке, отваривают и процеживают сквозь сито.

Августин осторожно дает ей советы. Кэте кивает и уходит к его жене.

Малыш Ганс ревет что есть мочи, но и он должен пить отвар. Кэте сажает его к себе на колени и поит с ложечки. Тетя Лена возвращается с рынка. Рынок оскудел. Нечего купить.

— Видела кого-нибудь из домочадцев Кранахов?

— Нет, но я слышала, что у Райхенбахов умерли три служанки.

Походка Кэте становится все тяжелее. Молодую женщину навещает повитуха:

— Просто жуть, что творится в городе! В каждом доме — похороны…

Когда Кэте вечером сидит рядом с мужем, она говорит о тыквах, которые в этом году уродились, как никогда раньше, или о воде из колодца — его самолично выкопал Лютер. Это хорошая, чистая вода!

Его перо царапает бумагу. Катарина наблюдает за мужем:

— Когда вы в июле заболели, господин доктор, а потом выздоровели, я от всего сердца благодарила Господа, за его милость и доброту к нам. Зачем же Он наслал на нас чуму?

Лютер смеется:

— Твои мысли ограничены малым, Кэте. Господь наверняка лучше нас знает, чему следует, а чему не следует быть. А моя болезнь… Она была для меня хуже чумы. Скорее болезнь души, чем тела. Сатана так сдавил мне грудь — я почти не мог дышать! И уж лучше я погибну от черных пятен на теле, но попаду в сады Господни, чем буду при здоровом теле так же, как этим летом, мучиться от козней лукавого.

Тереза умирает. Могильщики уносят ее тело. Подвал монастыря еще раз окуривают дымом. По ночам Катарина вслушивается в каждый шорох. Но под половицами — ни писка, ни шума.

Она быстро устает. Теперь обед готовят тетя Лена и Грета. Только на пивоварне Катарина все делает сама: Лютер должен получить свою ежедневную кружку пива. Вольф помогает ей мешать сусло в бочках, начерпать и процеживать.

Наконец-то наступают холода, и чума сходит на нет. На улицах опять скрипят телеги, звучат громкие голоса И смех — в Виттенберг возвращаются студенты. Малыш Ганс ползает под отцовским письменным столом и разрывает несколько страниц книги. Внезапно у дверей Лютеров появляется посыльный: Кранахи их приглашают на вечеринку!

С облегченным вздохом Лютер отодвигает бумаги в сторону:

— Наша взяла, Кэте!

***

Неделей позже приглашают повитуху. Уж скорей бы, пока Лютер читает лекции!

Кэте вслушивается в советы окруживших ее постель женщин, тетя Лена держит племянницу за руку.

Все происходит быстрее, чем в первый раз.

Когда Лютер, грохоча башмаками, поднимается в спальню, Кэте уже держит на руках девочку.

С улыбкой склоняется он над постелью жены:

— Добро пожаловать, Элизабет!

Но лицо его болезненно одутловато, он тяжело дышит.

Кэте со вздохом откидывается на чистые льняные простыни. Она ослабла, а ей сейчас так необходимо быть сильной…

В доме полно друзей, а в мире — врагов. Бесчисленные грамоты позорят монаха из Виттенберга. Дескать, и лицо у него сатанинское, и жена из распутных девок. Друзья едва справляются с ответами на потоки лжи, хотя сами пишут и пишут, и стучит с утра до ночи печатный станок Кранаха.

Тетя Лена присаживается на край кровати и ободряюще кивает племяннице.

Катарина закрывает глаза:

— Ах, если бы он чуть больше денег приносил в дом… ну хоть что-то брал бы за свои писания. Все даром… Но ведь мне никто ничего просто так не дает. А есть хотят все. И он. Да, он скромен и непритязателен. Живет на селедке с хлебом. Но пиво ему подай. И всех гостей его накорми-напои. Конечно, он добрый человек, тетя Лена, но…

Созрели вишни, груша во дворе усыпана плодами. Вечерами под ней собираются студенты, живущие у Лютеров. Слышится смех. Но в доме тихо.

Кэте сидит у постели мертвого ребенка. Она сорвала в саду лилию и вложила ее в крохотные ручки. Ганс приносит букет полевых цветов и кладет их в кроватку. И Кэте опять остается одна.

Она слышит, как Лютер беспокойно бродит по комнатам, снует по лестницам. Наконец все смолкает.

Некоторое время спустя Кэте встает и поднимается в кабинет мужа. Он сидит за столом и пишет письмо. Черновики с переводами псалмов, воззвания к народу, гравюры из мастерской Кранаха — все отодвинуто в сторону.

«Difunta est mihi filiola mea Elisabethula…»

«Моя доченька Элизабет умерла… Сердце мое болит — оно стало мягким, как сердце женщины, так печалюсь я по дочурке моей. Никогда бы раньше не поверил, что отцовское сердце может так страдать по детям…»

Кэте читает письмо, затем садится на свое место за прялкой и безмолвно разглядывает половицы. Перо Лютера царапает бумагу еще некоторое время, затем он отшвыривает его и встает из-за стола.

— Иди ко мне, Кэте. Вместе мы смеялись, будем же и плакать вместе… — И, зарыдав, он заключает жену в объятия.

Виттенберг, 15 мая 1530 года

«Сердечной любви моей, господину доктору Мартинусу Лютеру, в крепости Кобург находящемуся.

Сим сообщаю, милый господин доктор, что письмо Ваше мы получили. Собрались все домочадцы: студенты, служанки, дети — и мы зачитали его громким голосом. Гансхен залез ко мне на колени и зашептал на ухо: «Когда же вернется наш милый папочка?» И я ответила: «Да, он уехал надолго, наш милый папа, но он пишет письма и, конечно же, напишет и тебе, если я передам ему от тебя поклон». «Да, — сказал он, плача, — передайте ему от меня поклон, мама!»

Так я пишу Вам, милый господин доктор, чтобы Вы и сыночку своему письмо отписали, ибо он частенько забывает молиться и нуждается в напоминаниях. Любезная наша тетя Лена берет его на колени, складывает ему молитвенно ручки и произносит утреннее или вечернее благословение, как Вы нас научили, господин доктор. Но он еще не в силах уяснить смысл слов и лишь бездумно повторяет слова, а еще блуждает взором по комнате или смотрит на свою сестренку Ленхен, которая сидит перед ним на полу.

Девчоночка растет и быстро развивается. Как жаль, что Вы не можете ее видеть! Ей уже годик, и я заказала ее портрет, который и перешлю Вам. У нашей дочурки светлые лучистые глазки; малышке нравится одаривать своим вниманием любого, кто подойдет. Плачет она редко. При виде братишки радуется и взмахивает ручонками. Она так заразительно смеется, что лица всех домашних обращаются к ней. Я собираюсь отнять ее от груди, чтобы иметь больше свободного времени. Теперь все растет и цветет, в саду и огороде полным-полно работы. Мы ждем хорошего урожая, если будет на то воля Господня. Вишни нынче цвели как никогда, и мне прямо-таки не терпится положить детям на тарелки спелые ягоды. Груши выглядят не столь хорошо — град сбил весной с них много цвета, но если сейчас установятся солнечные дни, они оправятся.

Все, кто у нас столуется, в общем-то довольны, лишь ворчат иной раз, что суп жидковат или каша крутовата; впрочем, кое-кто пытается спорить со мной из-за оплаты. Недавно Якоб из Галле, тот самый, которому Вы учением своим сделали так много добра, заявил, что я дорого беру и что в Лейпциге все гораздо дешевле. Но когда я ему посоветовала поехать в Лейпциг и там поискать себе доктора Лютера, Якоб только рассмеялся.

Скорее бы уж закончились заседания в этом Вашем рейхстаге и Вы вернулись бы к нам! Многое надобно мне обговорить с Вами. Мне необходим второй огород. Урожаем с моих грядок не накормить все голодные рты, а ведь сироты милой сестры Вашей тоже живут и питаются у нас. Мне бы еще пару яблонь, чтобы я могла делать мусс, да несколько грядок под бобы и горох, да прудик для разведения рыбы. Тут предлагают купить участок земли близ ворот Элстертор. Я его осмотрела. Если идти мимо могилки нашей Элизабет, это будет по левую руку. Почва хорошая, черная и плодородная, не песок, сдуваемый ветром. Но я знаю: Вы и слышать об этом не хотите, потому как земля стоит денег. Что, однако, толку от серебряных кубков в шкафу, которые Вы раздариваете по случаю, когда мне нечего положить в суп?

Получили ли Вы очки? Мастер Христиан собрался отослать их Вам в Кобург. Он так важничал, так гордился этим заказом! Охотно прислала бы я Вам и нашего домашнего пива, но посыльный, кроме писем и портрета, ничего не хочет брать.

Вам поклон от Вольфа. Не больно-то ему нравится быть под моим началом. Я, мол, покоя ему не даю. При этом он не особенно утруждает себя, и времени для отдыха у него предостаточно — ну, Вы же знаете Вольфа… Ваши племянники Ганс и Георг во всем ему помогают, но вместе с тем и раздражают своей грубостью. Он частенько ругает их и вроде бы даже послал к черту — дескать, родители там их уже ждут…

Нам следует приструнить детей Вашей благочестивой сестры, иначе они внесут в дом разлад, да и Гансик ничему хорошему от них не научится.

Иеронимус Веллер помогает мне во всех будничных моих делах, но он скорее хороший учитель, чем хороший хозяин. Он говорит по-латыни и по-гречески, но не может объясниться по-немецки с рыночными торговками. На днях Иеронимус начал учить Ганса буквам. Только ничего у них не получается — по мне, ребенок еще мал для наук.

А теперь я беру Ленхен на руки, она так любит сосать грудь.

Поклон от меня всем друзьям и нашему племяннику Кириакусу. Хорошо, что этому молодому человеку можно доверять и что он помогает Вам в работе.

Дайте мне знать о Вашем здоровье. Досаждают ли Вам затруднения с мочеиспусканием? Твердеет ли живот, как это часто бывало ранее? В таком случае я пришлю Вам лекарства своего приготовления. Августин также интересуется Вашим здоровьем. Как видите, все мы беспокоимся о Вас. Знайте же, что дом Ваш содержится в добром порядке, а чада и домочадцы с нетерпением ждут Вас.

Но особенно желает скорейшего Вашего возвращения, милый господин доктор, Ваша хозяйка из Виттенберга

Катарина Лютер.

Писано мая 15 дня 1530 года после захода солнца».

Виттенберг, 1534-1540 годы

Тяжело дыша, Катарина останавливается около лестницы. В руках у нее чистые простыни — надо перестлать постели студентов.

Разве ступени стали слишком крутыми? Разве она не взбегала вверх по лестнице, не касаясь перил, так что по пению досок наверху уже знали, кто идет?

В доме шум и суматоха. В подвале трудятся каменщики. Возводят поперечную стену, отделяют винный погреб от бочек с сельдью. Работники вкатывают в подвал новые бочки под огурцы и капусту.

Ребятишки шумной стайкой проносятся через холл. Маленький Пауль хнычет. Обычно он сидит на руках какой-нибудь служанки. Мартин, наверное, убежал с детьми Меланхтона в сад. Слышно, как они там свистят в дудки и бьют в барабан.

Надо полагать, мама маленьких Меланхтонов — дама с тонким вкусом — опять потратилась на игрушки, а потом выяснится: дети Лютеров эти игрушки сломали… И куда Делась Ленхен? Вероятно, сидит около своего милого братца — мальчику уже пора помогать по дому, но он так легко отвлекается. Особенно если великовозрастные дядья ерзают Рядом с ним на стульях и двигают туда-сюда толстенные латинские книги…

Катарина превозмогает себя и идет дальше. Уж скорее бы потеплело. Может, ей просто не хватает солнца. Каждый День все то же серое небо над плоской равниной да тот же туман над рекой… В Липпендорфе жилось лучше, даже в Мариентроне, в Нимбшене, взгляд мог отдохнуть на синеющем вдали лесе. Кэте вздыхает. Давно пора вскопать огороды, но пока все заняты подвалом, эту работу поручить некому. А кто подрежет розы? Обычно господин доктор с превеликой охотой делает это сам. Может, он и сегодня спустится из кабинета в сад. Да что розы?! Их к столу не подашь. Нужен салат, бобы и репа. Дыни вот хорошо пошли в рост. Надо бы за ними приглядеть, а то сгниют, как в прошлом году… А как быстро набирает вес рыба в ее пруду! И пусть господин доктор подтрунивает над ней из-за того, что она возится с форелью и карпами. Не только он, все за столом удивятся, увидев на тарелках выращенную ею рыбу. От этих мыслей у Кэте потеплело на сердце.

По дороге к свиному рынку надо бы зайти к портному — он все никак не закончит камзольчик для маленького Мартина. А еще ей нужна большая миска, но уж миску-то она присмотрит на рынке сама. Пошлешь Вольфа — и он опять принесет облупленную, с вмятинами, никто другой на такую и не польстится… К тому же вчера разбился кувшин для молока, а малышка Ленхен нечаянно отбила ручку у своей кружки и расплакалась.

Преодолев половину лестницы, Кэте вновь останавливается. Голова кружится, сердце готово выскочить из груди, руки не держат тяжелые простыни. Там, в северо-западном углу огорода, следует разбить грядку и засеять ее горохом. Господин доктор должен снова написать в Нюрнберг. Нужны семена. Те, из Саксонии, никуда не годятся. Как бы козы не забежали в огород да не обглодали ростки, как это случилось в прошлом году. Надо сказать Вольфу, чтобы он приладив щеколду к калитке, тогда дети будут играть во дворе. Иначе просто нельзя. А места перед домом предостаточно. Старшие должны следить за младшими, чтобы никто не угодил под колеса повозок. А кто присматривал вчера за Мартином? Ведь он чуть не попал под копыта коня курфюрстова гонца. До чего же она испугалась, услышав детский рев на кухне! Но она знала, что это Мартин, и никто иной. Пусть и двадцать ребятишек во дворе, мать тотчас отличит, кто из них плачет.

Никому из гостей, приехавших навестить знаменитого доктора Лютера, не удается скрыть удивления при виде дюжины ребятишек, вырывающихся им навстречу из ворот. Да и кто такую ораву удержит? Только если господин доктор выходит во двор — о, тогда наступает тишина! Тогда они враз становятся паиньками и обращаются к нему не иначе как «милый папочка», но стоит ему покинуть Черный монастырь…

Кэте внутренне улыбается. Однако она так и не одолела лестницу. Неужто та стала длиннее?

Внизу загремели шаги. «Добрый день, госпожа доктор!» — мимо нее, прыгая через ступеньки, промчался Ганс Гонольд из Аугсбурга. Балованный малый из богатой семьи, порой брезгует едой, но добрая душа и, по словам господина доктора, хороший студент. А госпожа доктор стелет ему постель… Собственно, этим должны заниматься Грета или Мари… Но у Греты хватает забот на кухне, а новая служанка (говорят, она тоже бывшая монахиня) пока не привыкла к напряженному ритму дома. Может, она думала, что у Лютера ей не придется трудиться. Но здесь работают больше, чем в монастыре!

Да и сироты Эльза и Лена должны помогать Катарине всем. Если они не хотят остаться бесприданницами, придется им научиться вести хозяйство.

Мысли Кэте прерываются. Ноги становятся ватными. Такого с ней еще не было… Или все же?.. И опять этот жар…

— Помогите!

Трое студентов выбегают из комнаты. Один из них бросает в сторону шляпу с пером и стремглав преодолевает две ступени — те самые, с которыми Кэте так и не справилась.

— На помощь!

Молодые люди в пестрых куртках беспомощно топчутся перед потерявшей сознание женщиной. Им с трудом удается ее удержать, не дать скатиться вниз.

Наконец их кто-то услышал.

Тетя Лена, пыхтя, поднимается наверх. Из кухни с полотенцем в руках выбежала Грета. За ней — служанки и гости. Даже Вольф проковылял где-то за углом.

— Госпожа доктор, что случилось?

Только Лютер ничего не слышит, он сидит за столом и пишет письмо князю фон Анхальт.

— Господин доктор, вашей жене дурно. Она упала прямо на лестнице!

— Все образуется, тетя Лена.

Грета и Мари усаживают Катарину на стул. Она тяжело дышит.

— Оставьте меня одну.

Лютер рывком открывает дверь:

— Что случилось? — Он все еще держит в руке письмо. — Кэте, я как раз хотел тебе сказать…

— Господин доктор, вашей жене и впрямь плохо, — мягко останавливает его тетя Лена, — ей надо отдохнуть.

— Нет, нет, со мной все в порядке. — Кэте пытается встать. Лютер беспомощно переводит взгляд с одной женщины на другую.

— Кэте, мне нужно ехать в Дессау. Можешь мне все приготовить? И в первую очередь сок из бузины — тот, что так помогает мне, когда нечистый сжимает мою грудь?

Тетя Лена кладет свою узкую руку на широкое плечо Лютера и вежливо выпроваживает его из комнаты. Но прежде чем она успевает затворить дверь, маленький Ганс взбегает по лестнице:

— Мама, мамочка, не болейте… Вы не должны болеть!

— Нет, Гансхен, нет. Мне уже лучше.

Кэте удается приподняться. Снизу слышен плач Пауля.

— Принесите его мне!

Эльза приносит малыша, а сама испуганно отходит в угол.

— Эльза, поставь его на пол, ему пора ходить.

Пауль некоторое время стоит на нетвердых ножках, затем с радостным криком устремляется к матери. Кэте наклоняется и сажает малыша к себе на колени.

— Отлично, мой мальчик, отлично, сыночек, теперь ты уже большой. Скоро следующий кроха появится в доме господина доктора.

Только ребенок слышит эти тихие слова. Но Пауль не обращает на них внимания. Он сосредоточенно разглядывает и поглаживает пальчиками блестящую вышивку на лифе матери.

***

Восточный ветер завывает во всех углах Черного монастыря. Свистит во всех щелях затянутых шкурами окон. Хлопает входными дверьми и стремительно проносится вдоль городских стен. Мертвая тишина стоит на улицах Виттенберга.

Кэте дрожит в своей постели. Лютер в широком черном плаще с поднятым воротником меряет шагами комнату. Больше никого в доме нет.

— Хоть бы они догадались согреть воду купели!

— Не беспокойся, Кэте, только крепкая девочка могла отважиться прийти в этот мир в такую погоду.

Он кашляет, и Катарина приподнимается в кровати:

— Иди на кухню, Мартинус, погрейся у огня! Ах, если бы здесь была печка, хоть одно отапливаемое помещение, где мы могли бы греться зимой…

— Не беспокойся обо мне, — ворчит Лютер. — Если Господь призовет меня к себе, я охотно последую за Ним. Свою задачу я выполнил. Библия переведена на немецкий язык и напечатана. Отныне все могут читать Писание на родном языке.

Понимают они его или нет, а я сделал, что должно!

— И ты оставишь меня одну с новорожденной?

Лютер пристыжено останавливается:

— Прости меня, Кэте, ты права. Господь подарил нам еще одну доченьку — стало быть, нам вместе ее и растить…

— И печь сложить, у которой дитя могло бы греться.

— Ну, где ж мне все взять? Летом тебе подай огород, и не один, зимой — комнату с печью! Разве я князь, граф, разбойник или епископ, отнимающий у прихожан последний грош? Всегда деньги, всегда только деньги… Устал!

С улицы доносится звон колокола церкви Святой Марии. Единственного колокола во всем городе.

— Даже крестные не смогли приехать! — ругается Лютер.

— Только бы они догадались согреть воду в купели… — шепчет Кэте.

— Курфюрст сделал нам подарок на крестины. Можно взять часть денег и отгородить одну комнату, чтобы у малютки была печка.

— Не только ей нужна печка. Но и ее отцу, и другим детям…

Лютер останавливается у окна, затем поворачивается к жене:

— Ты храбрая женщина, Кэте. «Плодитесь и размножайтесь…» — сказал Господь[36]. Я верю, мы сделали достаточно для того, чтобы наполнить землю. Три крепких парня, две бойкие девочки… И думается мне, Кэте, мы с тобой теперь заживем по-другому.

Колокол смолк. Кэте сложила руки, чтобы помолиться за новорожденную. Затем она заснула.

***

Кэте распределяет среди сидящих за столом хлеб и свиной смалец. Кое-кто из обедающих, взяв маленькую порцию, невольно смотрит в сторону кухни, из которой доносится заманчивый запах.

Наконец приходит Грета с красным от жара лицом и с дымящимся горшком супа в руках. Все молча наполняют свои тарелки. Стучат ложки, на лицах проступает румянец.

Кэте удовлетворенно оглядывает обедающих. Недовольных нет. Вкусно. В напряженную тишину врываются голоса и смех детей — они едят на кухне. Если малыши слишком уж озорничают, их, ворча, призывает к порядку Доротея, новая кухарка. Гансу разрешено обедать со взрослыми. Он сидит рядом со своим учителем Иеронимусом. Мальчик ест молча, лишь изредка взглядывая на отца, расположившегося во главе стола.

Наконец Лютер с грохотом ставит кружку на стол, легким движением указательного пальца захлопывает ее цинковую крышку и облизывает губы. Глаза друзей устремлены на него, студенты затаили дыхание, кое-кто спешно разложил рядом с собой письменные принадлежности.

— Ну, что сегодня нового, господа?

За столом раздаются вздохи. Кэте доливает в горшок суп и хорошенько его размешивает, чтобы не только тому, кто зачерпнет первым, досталось мясо.

— Кто сегодня возьмет слово?

На этот раз неймется Иеронимусу Веллеру:

— Господин доктор, пожалуйста, объясните еще раз, почему вы (если добрые дела наши не ведут к спасению души) с такой горячностью оспариваете Агриколу[37], который говорит то же самое и даже больше: он утверждает, что о добрых делах наших не следует и проповедовать, ибо каждый человек грешен, спасены же мы не по заслугам нашим, а даром, по благодати Божией, по милости Его?

Кэте еле слышно вздыхает. К чему поднимать эту тему сегодня, в те самые минуты, когда всех ждет второе блюдо: чудесное жаркое из свинины? Сейчас все отложат ложки в сторону и с открытыми ртами будут внимать господину доктору, который опять примется терпеливо объяснять, почему добрые дела надобно делать, хотя к спасению души они и не ведут…

И ему, хозяину стола, достанутся лишь остатки, потому как он в пылу спора забывает о еде…

От невеселых мыслей Катарину отвлекает племянница Эльза — девочка возбужденно делает ей какие-то знаки. Кэте жестом подзывает ее к себе.

— Говорите же простым людям, как и я говорил сильным мира сего: исполняйте долг свой и делайте добрые дела на пользу ближнему своему, но не думайте, что Отец наш Небесный…

Лютер оседлал своего любимого конька и овладел вниманием окружающих. А Кэте тем временем слушает тихий шепот девочки:

— Пойдемте, пойдемте скорее, госпожа доктор, тете Лене плохо. Катарина поднимается по лестнице следом за девочкой — та не идет, а бежит по ступенькам. Когда-то и она так могла… Где твои резвые ноженьки, Кэте? У дверей комнаты тети Лены она останавливается и переводит дыхание.

Пожилая женщина сидит у окна на стуле с высокой спинкой. Голова откинута назад, у нее жар.

— Тетя Лена!

Злой кашель сотрясает высохшее тело больной.

— Надо позвать Августина! Беги, Эльза, скажи Вольфу! И господину доктору!

Кэте садится рядом с тетей и, со страхом вглядываясь в исхудавшее лицо женщины, тихо гладит ее по руке. Магдалена фон Бора с трудом поднимает веки:

— Кэте?

— Да, тетя Лена…

— Стоит ли плакать, дитя? Пришло мое время… Дай мне попить…

Ее дыхание прерывается. Кэте выбегает из комнаты и кричит до тех пор, пока ей не приносят кружку пива. Потом появляется врач. Он натирает мазью грудь больной и пожимает плечами. Магдалена хочет что-то сказать — и не может.

К тому времени, когда наконец приходит Лютер, в комнате Уже сгустились сумерки. После обеда за столом разгорелся спор о смысле десяти заповедей, и он забыл обо всем… Теперь он нерешительно топчется в дверях.

Больная стонет.

Лютер громким голосом обращается к ней:

— Тетя Лена, восход утренней звезды вы увидите уже в Царстве Божием! Что это будет за чудесное пробуждение!

Магдалена не отвечает.

Вновь отворяется дверь. В комнату входит молодая женщина в потертом бархатном платье.

— Сиятельнейшая княгиня требует к себе госпожу Лютер!

Катарина всплескивает руками. Конечно! После обеда нужно было зайти к больной жене курфюрста! Пожилая женщина отказывается есть, если рядом нет Кэте.

— Эльза, останься с тетей Леной и позови меня, если…

Элизабет фон Бранденбург обращает свое костистое иссушенное лицо к Катарине. Рядом с постелью стоит нетронутая еда. Длинные, унизанные перстнями пальцы перебирают край покрывала. Из уголков рта стекает слюна, Кэте вытирает ее платком.

— Она не притронулась к еде, — жалуется служанка. Кэте молча берет в руки ложку.

— Приподнимите ее! — приказывает она слугам. Княгиня позволяет приподнять себя. Безволие и безразличие написаны на ее лице. Кэте тихонько гладит ей руку.

— Ваше сиятельство, отведайте моего супчика! Как малого ребенка, кормит она пожилую женщину с ложки, дает ей хлеба, подносит к губам кубок с вином. Затем приказывает принести теплую воду и моет больную. После чего возвращается к тете Лене. Наступает ночь. Дом постепенно погружается в тишину. В саду и в темнеющем у реки лесу кричат ночные птицы. Тело больной то и дело сотрясают приступы кашля. Кэте держит тетю за руку, вытирает ей пот со лба и время от времени поит ее травяным настоем.

Перед самым рассветом обе женщины на короткое время засыпают.

Но вот петух торжественно возвестил о восходе солнца — Кэте испуганно вскакивает.

Тетя Лена лежит без движения. Она дышит тихо, но спокойно — кажется, боль отпустила ее. И вдруг, вздрогнув всем телом, вскакивает, как подброшенная: опять началось удушье.

Агония длится долго. Катарина зовет на помощь, но ее не слышат. Наконец умирающая откидывается на подушки. Мало-помалу ее лицо принимает спокойное выражение, дыхание становится прерывистым, а затем и вовсе исчезает…

Кэте молча смотрит на освещенное солнцем лицо покойной, потом встает и закрывает ей глаза.

— Requiem aeternam dona eis… Дай же им вечный покой, Господи, и свет вечный да осияет их…

И пока ее губы шептали слова старой полузабытой молитвы, привиделась Катарине такая картина: дверь, ведущая во внутренний сад монастыря Мариентрон, отворилась, и из нее вышла монахиня в белом одеянии и протянула Кэте кувшин с целебным настоем для больного ребенка.

— Тетя Лена!

Слезы оставляют на платье покойной крохотные пятнышки.

Пробуждается Черный монастырь, возобновляется обычная жизнь дома. Кэте оправляет платье и надевает на голову чепец. Слышно, как кричат дети.

Немного погодя прибывает гонец. Катарина видит из окна, как к нему направляется муж. В руках у Лютера исписанный лист. Кэте медленно спускается во двор.

— Тетя Лена умерла.

Лютер читает. Поднимает голову и смотрит на жену:

— Она на небе, с Отцом нашим Небесным. Я хотел бы, чтобы и мы уже были там.

И вновь погружается в чтение.

Кэте возвращается в дом. И плачет на кухне вместе с детьми, пока не входит Лютер.

— Надо покормить гонца.

— Откуда он?

— От княгини фон Анхальт. Она хочет навестить мать.

— Нет, господин доктор, нет! — Голос Кэте становится высоким и резким.

— Она пишет, что прибудет с небольшой свитой. Кэте, мы не можем обидеть княгиню.

— Это просто невозможно, господин доктор. В монастыре нет ни одной свободной комнаты. Где мы поместим княгиню? Может, в конюшне? А ее людей отправим в свинарник? Прикажете выкинуть вон студентов или ваши книги, господин доктор? Из жалости к старой княгине, а также потому, что она осталась верна новому учению, я приняла ее и ухаживаю за ней, как за собственной матерью. А теперь прикажете кормить еще и свиту ее дочери?

Да они носы воротят от моей стряпни — господское брюхо, по их разумению, нуждается в лучшей пище, чем та, которую едим мы и наши дети. А теперь и еще высокородная дама собственной персоной! Нет, господин доктор, я этого не допущу!

Пауль и Маргарете с плачем цепляются за юбку матери. Мартин залезает под стол. Лютер беспомощно стоит посреди кухни, оглядывается:

— А где же тетя Лена?

Наступает тишина. Кэте закрыла лицо ладонями, ее плечи вздрагивают от рыданий.

Лютер скатывает бумагу в свиток.

— Я напишу, что мы не можем их принять. Хватит плакать, Кэте! Дай посыльному кружку пива. Да перестань же! Этот вой просто невыносим.

Он прогоняет детей из кухни, гладит жену по плечам и затем тяжело поднимается в свой кабинет.

— На церковном кладбище, рядом с рынком, нет покоя усопшим, — говорит Лютер. Там больше шума, чем в приемной дворца.

Тетю Лену похоронили на новом кладбище за воротами Элстертор, недалеко от Элизабет.

***

Несколько дней спустя Катарина, держа маленькую Маргарете за руку, идет к свиному рынку. Домашний пес Телпель с лаем бежит рядом. Кэте задумалась и мало кого замечает. Неподалеку от церкви путь ей преграждает Барбара Кранах.

— Я вижу, госпожа доктор, вы зазнались!

— Барбара!

Супруга богатого художника, ставшего к тому же бургомистром, как всегда, одета роскошно. Две служанки несут за ней корзины с товарами. Но на лице гордячки Барбары Нет ни кровинки.

Кэте ставит корзину на землю и протягивает подруге руки.

— Как дела, Барбара?

Барбара властным жестом отсылает служанок домой.

— С тех пор как пришли известия из Болоньи… — она прижимает к лицу платок, — я не могу больше спать, Кэте. Все тот же сон… Я вижу его лежащим на соломе в каком-то убогом жилище. Мой сын! А мастер… По ночам он бродит по дому и зовет: «Ганс! Ганс!» — как будто можно этим призывом вернуть сына к жизни. Он в ссоре с Богом…

Маргарете и Телпель носятся вокруг женщин. Девочка хохочет, собака заливается лаем.

— Не кричи, Марушель, — одергивает дочку Кэте.

— Он не сможет смириться с тем, что у него отняли первенца…

— Я не отпущу моих сыновей, пусть хоть все они на меня ополчатся, — Кэте крепко хватает расшалившуюся дочку за руку.

— Ты не сможешь их удержать.

Зазвонили колокола к обеду.

Доверху нагруженная телега гремит рядом с женщинами. Телпель чуть не попал под колеса.

В этом шуме женщины молча расходятся.

Добравшись до огорода у свиного рынка, Кэте первым делом направилась к пруду. Карпы стали жирными.

— Смотри! — радуется Марушель.

Однако она говорит не о рыбе. В воде отражается ее смеющееся личико. Кэте склоняется над девочкой и крепко прижимает ее к себе. Мать и дочь нагибаются к воде.

За отражением ребенка появляется отражение стареющей женщины: сильное, волевое лицо, меж бровей — складки, глубокая борозда на подбородке, большие темные глаза, высокие брови. Концы завязанного на голове платка торчат в стороны. Маленькие волны проходят через ее улыбку и теряются в отраженном небе.

***

Кэте сидит в отапливаемой комнате у окна. Сквозь толстые стекла на ее руки падает слабый свет. Марушель осторожно проводит пальчиком по стеклу.

— Хорошо-о-о! — тянет она.

— Да, — улыбается Кэте, — хорошо и дорого. Твой отец скрепя сердце заплатил за стекло. Но теперь холодный ветер останется снаружи!

— И споет нам хороший год, — лепечет Марушель.

— Это называется Новый год, дитя мое. Но Рождество еще не скоро.

— Нет, скоро, мама! Грета сказала: «Скоро Рождество!»

Кэте рассматривает порванную курточку Мартина. Через какой забор надо перелезть, чтобы так ее разодрать?

Снизу доносится шум. В холле слышны тяжелые шаги. Раскатистый бас Лютера перекрывает треск половиц. Рывком открывается дверь, впуская облако холода.

— Вот они где!

Лютер толкает перед собой четырех худеньких детей: трех мальчиков и девочку. Самый маленький в страхе уцепился за руку сестры. Старшие мальчики стоят по стойке смирно и не спускают глаз с чужой тети.

— Это хозяйка нашего дома, дети, — говорит Лютер.

Кэте откладывает куртку в сторону, бросает взгляд на мужа и разглаживает руками юбку.

Тем временем Марушель слезает со своего места у окна и с удивлением смотрит на вошедших.

— Кэте, милый господин Кэте, я знаю…

— Ты же говорил, что ребятишек двое?

— Где двое, там и четверо…

Кэте проводит рукой по голове девочки. Та испуганно вскидывает на нее глаза. Рот малышки полуоткрыт, руки трясутся.

— Барбара была потрясена, когда узнала, что ты собираешься сделать: «В Виттенберге начнутся беспорядки. Люди обвинят вас в том, что вы впустили в город чуму».

Лютер сжал кулаки:

— Они оставляют собственных детей умирать с голоду, будто кончилась на земле любовь человеческая! Я говорю тебе, Кэте: гораздо больше людей умерло от страха, чем от чумы!

— Да, господин доктор, возможно, вы правы, вот только сиротам от этого какая польза?

Кэте одаривает его тяжелым взглядом. Конечно, Лютер знает, что она не прогонит из дому ребенка, даже если тот болен чумой.

— Пойдемте, — говорит она коротко и берет младшего мальчика за руку. — Сначала мыться. Первым делом Грета вас основательно выскоблит. Затем на кухню — вам надо хорошенько поесть. А потом я покажу вам вашу комнату.

Вечером, укладываясь в постель, Лютер говорит:

— Прости меня, Кэте.

— За что я должна прощать вас, господин доктор?

— Я подумал… Когда узнал, что после смерти профессора и его жены осталось четверо сирот… я побоялся…

— Чего ты испугался, Мартинус? Что твоя жена оставит несчастных умирать с голоду? Ты об этом подумал?

— Нет, Кэте, но я все же боялся, что ты…

— Ах, если бы у меня был клочок земли!

— Кэте, да у тебя и так много огородов!

— Да, огороды, огородики, сады и садики — один раз повернулась, и весь урожай в руке! Мне нужен большой земельный надел, Мартинус, поле, по которому гуляет ветер. И лошади — это поле обрабатывать. Ты всю жизнь провел в четырех стенах…

— Кэте, это слишком! Ведь у тебя на попечении целый монастырь!

— Монастырь, полный голодных ртов! Теперь еще четверо приемных детей и… скоро… у нас появится еще один ребенок.

— Нет, Кэте!

Лютер садится в кровати, прямой как свеча.

— Я не хотел этого! Это грешная плоть моя… О, несчастный я человек!

— Оставь в покое свою грешную плоть. Я твоя жена. И еще не так стара, чтобы не родить дитя. Не одна женщина в сорок лет родила здорового ребенка.

Со стоном откидывается Лютер на подушки.

— Мне надо было сдерживать себя… Другим я проповедую воздержание, а сам… Я пожилой мужчина и был уже так близок к смерти. Ты ведь знаешь: я простился с вами и был бы доволен своей участью…

— Но Господь возродил вас для жизни, господин доктор, мне и детям на радость. Подумайте о том, сколько лет было Аврааму.

— Да, Кэте, возражая мне, ты цитируешь Библию. Увы мне, человеку, позволившему женщинам читать Писание! Твой пример с Авраамом в данном случае неуместен. Но Ребенок ни при чем. Примем его с благодарностью на руки наши, как и всех до него. А теперь спи, Кэте, и молись, чтобы Нечистый оставил меня в покое нынешней ночью. Днем — люди, ночью — лукавый. Как душе это вынести! О, Господи Иисусе Христе!

И с этими словами Лютер задувает свечу. Скрипит кровать, и спустя короткое время он уже дышит спокойно и ровно. А Катарина думает о том, что больше свиней при всем желании в свинарнике не поместится.

***

Жар горячими волнами пробегает по телу Кэте. Кажется, от него вот-вот лопнет голова.

Словно сквозь стену слышит она недовольный голос Августина:

— Несите свежие полотенца! И чашку горячей воды — быстро!

Хлопают двери. Кто-то бегом спускается, а потом поднимается по лестнице. Боль разрывает ее, отступает и накатывает вновь. Она кричит: «Нет!» Ей гладят руку, кладут что-то холодное на лоб. Невыносимая боль заставляет ее стонать и метаться.

И тут она теряет сознание.

А когда приходит в себя, чувствует, что боль поутихла, однако Катарине не шевельнуться. Двери распахнуты настежь — кое-какое тепло проникает из отапливаемой комнаты в спальню.

Сквозь узкое окно-бойницу сыплет в комнату снежная крупа. Лютер стоит на коленях подле постели жены, зарывшись лицом в соломенный тюфяк. Она легонько притрагивается к его крепкому, заросшему темными вьющимися волосами затылку. Он вздрагивает и поднимает голову.

— Кэте, Кэте, не умирай! Это я, я во всем виноват!

Он всхлипывает, как дитя:

Рука женщины слабеет, соскальзывает, но он хватает ее и прижимает к губам. Слышно, как галдят на улице ребятишки. На какое-то время она приходит в себя.

— Что с детьми, Мартинус?

Он вскакивает:

— Говори, говори же со мной, Кэте! Ты поправишься, Кэте! С детьми все в порядке. Но ты им нужна. Ты нам всем нужна, Кэте!

— Ленхен! — зовет он.

Тоненькая девочка появляется в дверях.

— Ленхен, мама заговорила! Скажи об этом доктору Августину! И зайди на кухню. Пусть Доротея подогреет молоко.

Магдалена бросается отцу на шею и выбегает из комнаты. Несколько минут спустя она возвращается с кружкой в руке.

— Попробуй-ка! — говорит Лютер и отступает от кровати жены. Резким движением откидывает он спутанные волосы со лба и смотрит, как дочь осторожно и терпеливо поит мать с ложечки.

В холле скрипят половицы. Все говорят шепотом. Лютер спускается вниз. Йонас и Меланхтон сидят за столом и выжидательно смотрят на него. Входит друг Лютера Бугенхаген, снег блестит на его шляпе.

— Она заговорила. Ленхен поит ее молоком.

— Да славится имя Господне!

Друзья рассеянно листают книги, лежащие перед ними на дубовой скамье.

Ленхен входит в комнату и показывает всем кружку. Мама почти ничего не выпила!

— Мне кажется, она заснула.

Милый ребенок… — Лютер сажает дочь к себе на колени и крепко-крепко обнимает ее. В дверях, вопросительно поглядывая на хозяина, переминаются с ноги на ногу домочадцы. Лютер делает отстраняющий жест рукой. Друзья тоже собирают свои бумаги.

— Продолжим завтра, — говорит Лютер. — Как сказано у пророка Иеремии: «Они пошли со слезами, а Я поведу их с утешением»[38]. Подумаем, какой немецкий глагол будет более уместен. Что имел в виду пророк? Может, не «поведу их», а «укажу им путь»? Или даже: «сохраню их в пути»? Или это все же ближе к понятию «исцелять»? Надо посмотреть в списке с древнееврейского. Завтра это обсудим. На сем заканчиваю, и всем — спасибо.

Собравшиеся молча расходятся. На лестнице еще долго приглушенными голосами задаются вопросы.

Ленхен опять садится на стул подле матери. Остальные дети окружили отца.

А Лютер мрачно уставился в пространство.

— Папа! Позвольте принести вам лютню? — раздается голос Пауля.

— Ты прав, сынок. Сатана не любит песен. Песнями выгоним из дома нечистого. Мама услышит их и останется с нами! Где же лютня? Где песенник? Начнем!

Дети поют сначала несмело, затем все дружнее и стройнее. Кэте открывает глаза.

— Вам лучше, мама? — спрашивает Ленхен.

Кэте тихо вздыхает. И погружается в легкий исцеляющии сон.

***

Во дворе цветет груша. Вокруг нее расположились взрослые члены семьи. Отдельный кружок образовали дети. Даже Лютер покинул свой кабинет и задумчиво прохаживается с Меланхтоном по двору. Кэте сидит на скамеечке под цветущим деревом и обметывает скатерть.

Время от времени она поглядывает на беседующих мужчин. У них такие серьезные лица, что никто не отваживается к ним подойти. Но все знают, о чем говорят эти столпы протестантской веры — речь наверняка идет о тайном двоеженстве ландграфа[39] Филиппа. Настолько «тайном», что даже воробьи чирикают с крыш: «Это Лютер позволил!» А дети спрашивают матерей: «Что за незаконный брак у ландграфа?»

В то время как погруженный в себя Меланхтон шагает по двору с опущенной головой, Лютер громко излагает свои мысли и возбужденно жестикулирует:

— Бесстыдство архиепископа, живущего одновременно с десятью женщинами, для них лишь грешок… Этот же предложил фрейлейн честный брак…

Студенты переглядываются, усмехаясь.

Катарина обеспокоена. Вчера нежданно-негаданно прискакал гонец с известием о приезде ее старшего брата. Она косится на мужа. Как он отнесется к шурину — человеку, совершенно незнакомому? Да она и сама давно забыла лицо Ганса. Похож ли он на отца? Неужели и ему присуще высокомерие? Будет ли он, как и многие дворяне, сквернословить и высмеивать приверженцев Лютерова учения?

Солнце клонится к западу. Пора ужинать. Кэте встает и кивает домочадцам, нетерпеливо ожидающим ужина. Сегодня она рада всем, кто собрался у ее большого стола. Пусть он приезжает, ее благородный брат, пусть убедится, с каким радушием она ведет свой дом!

Он приезжает поздним вечером. Лютер с друзьями уже давно сидит у себя в кабинете.

Они переводят на немецкий язык «Плач пророка Иеремии» и подыскивают точные слова. Тем временем во двор монастыря въезжает всадник. Это Ганс фон Бора.

Сестра выходит навстречу брату.

— Не ожидал увидеть вас, сестра, при таких обстоятельствах.

— Рада вас видеть, господин фон Бора.

— Госпожа доктор была столь любезна, что написала мне письмо, хотя я и не способствовал ее бегству из монастыря.

— Я не злопамятна. Как дела у вас и вашей семьи?

— Спасибо, плохо. Ничего нет, лишь детей вдосталь. Но я вижу, и здесь этого добра хватает.

— Мы за это благодарим Бога.

— Вам, бывшей монахине, так и полагается поступать.

— К сожалению, я не могу помочь вам деньгами.

— Может, вы будете не прочь выкупить часть отцовского наследства? Я приехал предложить вам деревеньку Цюльсдорф. Лишь это имение фон Бора еще не продано, не заложено, не пропито.

— Ну и о чем ты говорила со своим братцем? — любопытствует Лютер вечером. Кэте сидит на краю кровати, заплетает волосы в косу. И молчит.

— Тяжело тебе пришлось? Он тебя не обидел?

— Нет, — Катарина встает с кровати; она еще не приняла решения. — Когда я этой зимой была при смерти, господин доктор, вы мне что-то обещали, не так ли?

— Я? Обещал? Какое легкомыслие с моей стороны!

— Да, вы это сделали. Сказали: «Если я найду подходящий участок земли для тебя, Кэте, он будет твоим…» Ганс хочет продать мне Цюльсдорф.

— А цену он назвал?

— Семьсот гульденов, но, полагаю, он согласится и на шестьсот.

— О, я, несчастный! Где же их взять?

— Если бы вы брали деньги за свои писания, которые люди вырывают у вас из рук, если бы выручали за них хотя бы половину того, что берет ваш друг Ганс Люфт, печатающий ваши труды, нужда давно покинула бы наш дом, милый господин доктор!

— Нет, Кэте, так ты рассуждать не должна! Но я поговорю с курфюрстом. Я скажу ему: эта ненасытная жадина, моя жена, не дает мне спокойно работать…

Кэте залилась счастливым смехом:

— Поступай как хочешь, Мартинус, но если я стану хозяйкой Цюльсдорфа, ты больше не услышишь от меня жалоб!

— Охотно верю, милая женушка, ведь тогда ты не станешь задерживаться в Виттенберге подолгу. Правда?..

Цюльсдорф, 1540-1541 годы

Ветер гонит по небу серые громады облаков. Поникли под дождем леса. С тента фургона в лужи стекает вода, колеса то и дело застревают в грязи.

— Стой!

Лошади мгновенно останавливаются и встряхивают мокрыми гривами. Адам приподнимается на передке и стаскивает с головы шапку. Кэте откинула тент и схватила возницу за плечо:

— Там! Разве не видишь?

Адам, проворчав себе что-то под нос, сворачивает налево, на почти заглохшую дорогу — в ее глубоких колеях полно воды. Кэте откидывается на спинку скамьи. Дождь сечет ее лицо. Они проезжают мимо бывших ворот — от них уцелел только столб. Большой тощий пес с лаем бросается им навстречу. Из сарая (у него нет дверей) собаку окликает женский голос. Не успел Адам помочь Катарине, как та уже выпрыгивает из фургона и пробирается между луж к дому, из печной трубы которого поднимается слабый дымок. Несмотря на злобный собачий лай, там, кажется, никто не заметил ее прибытия или не хочет замечать.

Катарина с трудом справляется с тяжелой деревянной дверью. И идет в темноту. Некоторое время спустя к ней шаркающей походкой подходит старая женщина с жировым светильником в руке. Она поднимает светильник выше. Летучие мыши испуганно мечутся по коридору.

Кэте откидывает капюшон и оглядывается.

— Иди в зал, — приказывает она старой служанке. Слабое пламя танцует перед Катариной. Скрипит дверь. В маленьком зале полумрак. Ветер свистит в окнах, наглухо закрытых портьерами.

Кэте кладет на стол узелок и оглядывается. Берет из рук дрожащей старухи светильник и светит на стены.

— Здесь!

В неверном, колеблющемся свете оживают на портрете глаза молодой женщины. Лицо ее погружено в темноту, губы сложены в вымученную улыбку.

— Мама!

Старуха начинает хихикать. Кэте ставит лампу на стол и резко произносит:

— Прекрати, Жозефа! Где остальные портреты? Почему нет огня в камине? Еда для нас приготовлена? Или вы полагаете, если идет дождь, то и в доме делать нечего? Я хочу взглянуть на скотину. Надо задать корм лошадям. А завтра утром Адам выяснит, где именно прохудилась крыша…

Она замолкает; наступившую тишину нарушает только монотонный стук капель по столу.

— Нужен лес, — вздыхает Кэте. — Много леса. Если бы мне удалось приобрести его до зимы. Но наверняка пройдет и зима, и лето…

«Любови сердца моего, высокоученному и всемирно знаменитому господину доктору Мартинусу Виттенбергскому, а также всем чадам, домочадцам, и гостям — благодать и мир вам в Иисусе Христе! Мы прибыли сюда без особых происшествий, преодолев весь путь от Эйленбурга за день и сохранив в целости наш инвентарь. Многое переменилось здесь за последний год, но из-за бессовестного обманщика, амтмана[40] из Альтенбурга, нам по-прежнему не хватает леса — хотя дом и приведен в порядок, в хлеву одна стена настолько прогнила, что при сильном ветре того и гляди рухнет.

Поэтому умоляю Вас от всего сердца, милый господин доктор, попросите курфюрста известить меня, когда я смогу вновь привезти лес из Альтенберга. Тоскливо становится у меня на сердце при взгляде на то, как мало сделано за год.

Да и люди здесь обленились из-за упадка в хозяйстве, лишь за коровами присматривают как подобает. Окрестные крестьяне враждуют с нами из-за пастбищ, издавна принадлежавших имению. Вот что случается, когда нет настоящего хозяина, знающего свои права. Но рожь уродилась нынче такая, что любо-дорого глянуть. Дорогой Отец наш Небесный послал в должной мере и дождя, и солнца. Овса для лошадей мне, однако, не хватит на все лето. Не могли бы Вы попросить кого-либо из друзей, одолжить нам его в небольшом количестве? После жатвы я все верну — вот мое слово. Нынче я посеяла достаточно овса.

Ленхен и Марушель вместе со старой Жозефой вычистили и отскоблили дом так, что он теперь сверкает, точно господские хоромы; здесь есть все необходимое для нашего господина доктора, и дом только и ждет, когда же Вы наконец повернетесь спиной к строительству крепости в Виттенберге. Быть может, в Цюльсдорфе, в тишине, провидение послало бы Вам новые силы и свежие мысли. Тут никто не возводит стены перед нашим домом, как в Виттенберге.

И местным женщинам некогда часами торчать на рынке лишь для того, чтобы похвастаться украшениями. Господь же щедро украсил здешние поля цветами.

Мне хорошо на моей земле, господин доктор, и я желала бы, чтобы и Вы прибыли сюда и отведали за нашим столок дичи из богатых ею окрестных лесов. Скоро созреют вишни. К ним я купила бы для Вас бочонок вина из Альтенбурга.

Со мной портрет матери. Рядом с ним я велела повесить наши изображения. Добрый Иоганн высек их на камне. Господин доктор получился очень уж молодым (Иоганн Вас ни разу не видел), я слишком старой. Девочек это развеселило. Зато теперь все могут видеть, кто хозяин в этом именьице. А еще для господина доктора посадила я розовый куст — бутоны на нем уже набухли…

Заканчиваю, пора перед сном прочитать с детьми вечернее благословение, как Вы нас научили. Да и светильник мой уже почти потух, и мы можем хорошо экономить на освещении. Завтра рано утром Божье солнышко опять осветит мир. Скажите мальчикам, пусть хорошо учатся на радость учителям. Может, тогда их добрый отец позволит им приехать в нашу деревеньку, чтобы они на воле, присматривая за коровами и лошадьми, могли упражняться в латыни.

Не забывайте заповедей Божьих и следите за тем, чтобы У доброго отца Вашего было пиво на столе. Через несколько недель мы прибудем к Вам с телегой, полной таких сокровищ, что любой князь позавидует.

Писала в Цюльсдорфе после праздника Святой Троицы в 1541 году

Катарина Лютер».

Кэте гасит светильник, запечатывает письмо и встает. На улице сгустились сумерки. Она зовет девочек, но никто не откликается. Катарина находит дочерей в их спальне на соломенных тюфяках в крепком сне. Женщина выходит из дому. Ахаб, большой дворовый пес, жмется к ней.

Он первый понял, кто хозяин в доме…

Из конюшни доносится легкое пофыркиванье лошадей Коров подпасок давно выгнал в ночное.

Скоро родятся телята.

В лунном свете лежит перед ней дорога, идущая через восстановленные ворота в поля и сады. Неподалеку, к востоку от усадьбы, катит свои волны река Мульде — течет она и мимо разрушенных стен монастыря Мариентрон. А где-то там, на севере, в двух днях пути, — Виттенберг…

Много дорог пересекает страну. Туда и сюда. Однажды и она вышла в путь. Еще ребенком. С этого двора.

А теперь вернулась. Госпожа фон Цюльсдорф.

Кэте улыбается.

***

Телега подкатывает к воротам. Кэте стоит перед дверью дома, уперев крепкие руки в боки. Да! Теперь подвод наверняка хватит! Но яблоки! Марушель и Ленхен в саду за домом наполняют корзины. Красный шар солнца уже поднялся над лесами Альтенбурга. Надо спешить! Старая Жозефа машет веником около телеги. Адам спрыгивает с передка и вытирает пот со лба.

— Да, госпожа доктор, мы смогли! — Он с гордостью указывает на пару гнедых лошадей. — Вот это кони! Ими можно гордиться.

— Напои их, Адам, и вычисти щеткой! От похвалы они не насытятся.

Какой-то человек приближается к имению по пыльной дороге.

— Кто это?

Ахаб с громким лаем выбегает из сарая. Незнакомец идет медленно — видно, что он устал.

— Это Урбан, госпожа доктор! Это Урбан!

Кэте вздрагивает. Посыльный из Виттенберга?

Приподняв юбки, она бежит через двор. Урбан останавливается у ворот и беспомощно оглядывается по сторонам. Увидев хозяйку, облегченно вздыхает.

— Урбан, у тебя для нас весточка?

— Да, письмо от господина доктора.

Они покидают жаркий и пыльный двор и идут на кухню. Когда Катарина раскрывает письмо, ее руки дрожат. Урбан тем временем жадно пьет холодное молоко, вытирает губы тыльной стороной ладони и рассказывает:

— И этой женщине вы доверили вести хозяйство! Если бы Доротея не осталась вам верна, многое просто исчезло бы из дому! Называла себя Розиной фон Трухсесс, монахиней, а на самом деле была обыкновенной крестьянкой. Она…

Кэте подходит к окну и читает:

«Моей любимой хозяюшке, докторше, торговке на свином рынке и госпоже фон Цюльсдорф.

Любимая Кэте, отправляю Урбана к тебе, дабы ты знала заранее о наступлении турок и не пугалась зря. Меня удивляет, что ты сама не посылаешь весточки о себе: знаешь ведь, как мы тут обо всех вас беспокоимся, особенно с тех пор, как Майнц, Хайнц, да и многие дворяне из Майссена стали нам врагами. Продай что можешь, купи необходимое и возвращайся. Видать по всему, наступают тяжелые времена, и из-за наших грехов покарает нас Господь десницей гнева Своего…»

Распевая веселую песенку, появляются во дворе Марушель и Ленхен с полной корзиной краснощеких яблок.

«Что за день! — думает Кэте, — Господь изливает на нас богатство земли своей, но насладиться им не дает». Она складывает письмо и прячет его в карман передника.

— Адам, мешки надо наполнить сегодня. Жозефа, испеки нам три хлеба в дорогу. Послезавтра мы выезжаем.

— Так быстро, госпожа?

Урбан между тем с удобством устроился на скамье перед розовым кустом. Кэте подсаживается к нему:

— Рассказывай дальше!

Она берет в руки корзину с бобами и принимается наполнять ими мешки.

— Господин доктор с криком и скандалом выгнал эту фальшивую монахиню из дому. Все, что Розина говорила о себе, оказалось ложью. К тому же… — он понижает голос и с ухмылкой оглядывается, — выяснилось, что она брюхата.

Кэте вздыхает.

— Господин доктор бушевал в своем кабинете. Мальчишки попрятались по комнатам и носа оттуда не казали. Остальные кинулись успокаивать хозяина. А потом пришли известия о турецком наступлении. Они приближаются. Кровавый пес, Генрих Брауншвейгский[41], опять заставил говорить о себе. В общем, — Урбан покусывает соломинку и качает головой, — наш господин доктор полагает, что столько зла сразу против воли Божией Господь больше выдержать не может. С этим известием он и послал меня к вам.

Катарина завязывает мешок и вытирает руки о передник.

— Ступай на кухню, Урбан, пусть Жозефа нальет тебе суп, а затем отдохни. Завтра будем укладывать вещи. К счастью, урожай уже под крышей. Продажу я поручу Адаму.

Кэте смотрит в небо. Птицы собираются в стаи и улетает на юг. Осенние туманы стелятся над речной долиной — «Слишком уж я задержалась», — думает она.

Виттенберг, 1542-1546 годы

— Перестань плакать, Кэте! Она теперь в садах Божиих своим милым голоском славит Создателя, а ты плачешь. Да прекрати же! — Лютер грозно возвышает голос.

Они одни в комнате, облицованной деревянными панелями. Окна распахнуты настежь; предзакатное солнце золотит сады и стены Черного монастыря. Кэте сидит на своем месте у окна и прижимает к глазам платок.

— Перестань!

Она сморкается и поднимает на мужа глаза:

— Почему я должна перестать? Умерло мое дитя. Кто мне запретит оплакивать его?

Лютер прерывает свою беготню по комнате и поднимает указательный палец:

— Ты должна благодарить Бога, как Иов, слышишь? «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно!»[42] Твоей доченьке сейчас хорошо. Она умерла, как святая. Если бы только на то была воля Его, чтобы и мы — как она. Разом освободились от зла. От турок, папистов, неверных друзей…

— Ах, да, я должна благодарить Господа. А вы, господин Доктор? Кто, как не, вы проплакал три ночи подряд, лежа рядом со мной? Так вы благодарили Бога за то, что Он взял от вас вашу дочь?

— Знаю, знаю, Кэте, я был слаб — плоть наша хочет Удержать то, что ей принадлежит… Она была таким милым, таким славным ребенком…

Дверь тихо отворяется. Испуганно озираясь, входит Эльза, племянница.

— Ну, что там еще? — рявкает Лютер.

— Доротея послала спросить, сколько пирогов испечь к воскресенью. — От страха девочка заикается.

— Пироги… пироги! Не хочу я никаких пирогов, не хочу никаких гостей, — всхлипывает Кэте.

— Да замолчи ты, наконец!

Эльза беспомощно переводит взгляд с Лютера на Катарину.

— Скажи кухарке — гостей не будет.

Лютер выталкивает племянницу за дверь и вновь обращается к жене:

— Кэте, покорись воле Божией! Покорись! Я это сделал.

И тут же выходит из комнаты. Катарина слышит, как муж отдает распоряжения внизу. Немного погодя его тяжелые шаги загромыхали по лестнице — он поднялся наверх, в классную комнату. Кэте по-прежнему сидит у окна.

По чистому небу летит стая диких гусей. Их тоскливый гогот эхом отдается за городом.

Вскинув голову, Кэте следит глазами за гусиным клином. Лишь кусочек неба над головой. А там, в Цюльсдорфе, как далеко видно окрест! Опять Адаму приходится вести дела в одиночку. С превеликой охотой и она осталась бы на сборе урожая, но внезапно заболела Ленхен…

И вновь она видит себя с больным ребенком на руках на пыльных городских улицах, в тряской телеге. Вновь мучается от полуденной жары, вновь ощущает жажду и страх. Вспоминает ночной визит врача, озабоченно качающего головой у постели Ленхен, медленное угасание жизни в маленьком теле, лежащем на ее, Кэте, руках, и — сон.

Перед ней стояли два молодых человека.

— Что вам здесь надо? — удивленно воскликнула она. — Что делаете вы, богато разодетые и сияющие, у постели моего ребенка?

— На брачный пир мы отведем ее, на брачный пир.

Проснувшись, она возликовала:

— Ленхен, Господь не хочет твоей смерти! — И тотчас поспешила поделиться радостью с Меланхтоном, пришедшим проведать больную.

И потом — его лицо! Страдание было в его взгляде, и она вдруг поняла: не мать обрядит дочь на свадьбу и не земной отец вложит руку дочери в руку здравомыслящего мужчины — Господь позвал девочку на брачный пир… Никогда больше не услышит она ее пения и смеха в саду, никогда больше милый голосок не прошепчет на ухо:

— Мама, мне надо вам рассказать…

И слезы опять текут потоком. Кто запретит матери оплакивать свое дитя?

Поднимается холодный ветер. Из сада доносятся голоса мальчишек, возвращающихся с занятий, Пауля и Мартина, племянников и сыновей Меланхтона. Вместо того чтобы читать о святом Августине[43], они гоняют кур по грядкам. Кэте прислушивается. Если до Лютера долетят крики Шалунов, он вновь пригрозит наказать их палкой. К счастью, муж в таких случаях больше дает воли словам, чем рукам, и, если она вовремя оказывается рядом, до побоев дело не Доходит…

Надо бы встать, пойти на пивоварню или в свинарник, где заболела свинья. Но Кэте продолжает сидеть. Рассеянно смотрит на свои руки. Кажется, будто их тыльную сторону покрыли незнакомые письмена — так вздулись вены. Не этими ли письменами запечатлел Господь свою волю относительно ее жизни?

В эти руки взяла она своего ребенка после родов; этими руками его мыла и пеленала, ласкала и кормила; этими руками отерла испарину с горячего лба, когда стало ясно — конец близок…

Слезы опять брызжут из глаз. Она вспоминает Барбару, ставшую после потери сына такой гордой и неприступной. Барбара умерла, и тетя Лена, и маленькая Элизабет, а теперь еще и четырнадцатилетняя Ленхен — такая юная! А Лютер твердит об Иове. Возможно, сыновья Иова были старше. Но лучше ли это было для них?

Нет, Иов — мужчина. Ему были неведомы материнские чувства. Мария, Мария из монастырской церкви — вот она знала, она прошла через те же страдания!

Катарина думает о Гансе, своем старшеньком. Высокий, тонкий, бледный, с широко открытыми глазами — таким предстал он перед ее мысленным взором. Ганс и его двоюродный брат Флориан находятся в Торгау, всего-то в двух часах езды отсюда, но она не знает, как у него дела. Да, сын всегда утверждал, что в школе господина Кроделя и в доме госпожи Кродель ему живется хорошо. И учиться лучше там, а не в гудящем, точно улей, Черном монастыре.

Но когда Ганс после похорон сел в фургон, не сглотнул ли он тайком слезы, которые никто не должен был видеть, и в первую очередь отец? Его отец! Сам-то Лютер постоянно ноет, как ребенок, — дескать, нечистый слишком уж его мучает, — но другим жаловаться не позволяет, и сыну особенно.

Кэте вздыхает. Ее взгляд останавливается на обручальном кольце, которое она носит столько лет. Кроваво светится рубин — на перекладине креста! Да это было кольцо монахини, и монахиня эта, Христова невеста, вышла замуж за земного мужчину. Имя его выгравировано на тыльной стороне кольца. Но снаружи — тонкая работа златокузнеца — изображение Распятого. Что ж, брак — это тоже крест.

Она встает, закрывает окна и поднимается в комнату Лютера.

Когда Катарина входит, он, не глядя на нее, ворчит:

— Тебе следовало бы трижды в день благодарить Бога за то, что твой муж христианин.

— Я делаю это шесть раз на дню, но можете вы мне сказать, почему?

Лютер улыбается:

— Я как раз пишу базельскому городскому совету: прошу, чтобы они не запрещали издавать Коран. Его снова перевели — вот и пусть наши женщины прочитают про турецкие обычаи и про то, что там разрешено мужчине брать четыре жены.

С этими словами он швыряет перо в сторону и начинает копаться в груде книг, валяющихся на столе.

— Вот! Хочу прочитать тебе эпитафию, сочиненную мною Для могильной плиты нашей Ленхен.

Лютер с пафосом читает корявую эпитафию из шести строчек, Катарина кивает без особого восхищения.

— Хотел добавить, что мы все желаем быть там, где она сейчас находится, но потом решил, что эти слова могут неверно истолковать.

— Думаю, Отец Небесный знает, для чего мы посланы На эту землю. Нам следует быть покорными Его воле. Не вы ли все время твердите об этом, господин доктор?

— Я и покоряюсь, госпожа доктор, и в данном случае даже Несколько лучше вас.

— Не вы произвели этого ребенка на свет, не вашу грудь он сосал, не вы кормили его с ложечки.

— Но я тоже его любил.

— Тогда поймите меня: я беспокоюсь о Гансе. Боюсь, что он заболеет от тоски по дому. Я сказала сыну: если тебе будет плохо в Торгау — возвращайся.

— Да чтоб меня черт!.. — Лютер с такой силой ударяет кулаком по столу, что подпрыгивает чернильница. — В кои-то веки у парня появилась возможность взяться за учебу и стать мужчиной; ему хорошо у нашего друга Кроделя, но тут появляешься ты и…

— Я говорю вам: меня беспокоит то, что он бледен. И он так мало ел.

Лютер подскакивает:

— Это было в те дни, когда умирала Ленхен. Кому из нас шел тогда кусок в глотку? Конечно, он переживал за нее, как и все мы. Но я не вижу причины… Нет, Кэте, Ганс останется в Торгау. Это из-за тебя наш мальчик такой мягкий и нежный. Пора ему стать мужчиной. И слышать не хочу о его возвращении.

Лютер возбужденно бегает по комнате, а Кэте время от времени подносит к глазам платок. Наконец она встает и говорит:

— Разве не сказано в Писании, что отцы должны любить своих детей? Надо бы и вам хоть когда-то проявить к ним расположение, а не ругаться беспрестанно.

— Кто любит сына своего, тот воспитывает его! Ты — женщина, тебе этого не понять.

— Я вижу: Господь — строгий Отец, и вы стараетесь подражать Ему, господин доктор. Но мне иной раз с трудом верится, что Он Своего единственного Сына…

— Не бери грех на душу, Кэте! Господь это сделал для нас, для всего мира!

— Ну, а я бы все равно так не поступила, — шепчет женщина, закрывая за собой дверь.

Этому жаркому дню, кажется, конца не будет. Катарина, вернувшись из пивоварни, остановилась во дворе.

В тени грушевого дерева сидят студенты, тут же сидят служанки, дочь и племянницы Лютеров — как будто во дворе и в саду нечем заняться!

— Эльза, Анна, Маргарете!

Девушки вскочили. Эльза зарделась, Анна потупилась, и только маленькая Марушель с хитрецой глянула матери в лицо:

— Ах, мамочка, ведь слишком жарко!

— Марш в огород! Что — грядки уже политы? Доротее нужны овощи на завтра. И посмотрите, не созрели ли дыни.

— Мы вам поможем, девушки! — воскликнул стройный юноша — он только что прибыл из Нюрнберга и передал хозяйке Черного монастыря поклоны от некоего Иеронимуса Баумгэртнера. Поклоны и новости, от которых сердце Катарины забилось сильнее.

Дела у Иеронимуса шли из рук вон плохо, он находился в заточении, в темнице — такие вот новости… Безбожником и разбойником стал Иеронимус — мыслями Кэте унеслась далеко от сегодняшнего дня, иначе бы она воспротивилась тому, что за девушками в огород устремилось сразу семеро парней.

С недоверием посмотрела им вслед Катарина. Много же они там наработают! Из свинарника донесся визг испуганных животных. А от колодца — смех и крики разгулявшейся молодежи; вместо огорода юноши и девушки поливали водой друг друга. До чего же свободными стали нравы! Без всякого стеснения преследуют нескромные взоры молодых людей каждую мало-мальски привлекательную особу женского пола. Да и тайные помолвки нынче уже не редкость. Господин доктор даже обрушился с кафедры на эту новую моду, поскольку она расшатывает устои общества.

Кэте в изнеможении опустилась на каменную скамью, стоящую у въезда в монастырь. Она сидела под балдахином, выдолбленным из песчаника, — на его внутренней стороне была вырублена роза. Роза Лютера[44]. Место против нее, на другой стороне портала, оставалось свободным. Однако там, на балдахине, был изображен тот, кому это место принадлежало. Увидеть бы его, поговорить с ним об Иеронимусе, о молодежи, играющей в саду, о нынешней засухе, о слухах, распространяемых о новой войне. До чего же быстро и не в лучшую сторону меняется мир!

Солнце уже высоко поднялось над городом; Катарина по-прежнему пряталась от него под каменным балдахином, а во дворе, под деревьями, расположилось несколько молодых людей.

Хорошо сидеть вот так, чувствуя руками прохладу камня.

Иеронимус страдает от жажды в заточении, Мартинус где-то в пути. Он должен со дня на день прибыть домой из Цейца, куда ездил навестить старого друга Амсдорфа. Каждая поездка давалась Лютеру с трудом. С каким настроением он вернется? Постель ему приготовлена, пиво сварено. Только бы приехал!

Прыская в кулачки, к ней подошли девушки; юбки на них были мокрыми.

— Госпожа, мы принесли самую спелую дыню! — Анна подняла вверх ярко-желтый плод. Но Катарина все равно заглянула в корзину и критически осмотрела ее содержимое.

— А вот эта? Она еще не вызрела. Нельзя ли быть внимательней?

Женщина недовольно отвернулась. И этими мелочами надо заниматься самой…

Если бы она была в Цюльсдорфе! Там жара не скапливается меж каменных стен; там не торчат на каждом углу молодые бездельники, не глазеют на прохожих с открытыми ртами, не провожают девушек свистом. Господин доктор тоже мог бы покинуть Виттенберг. Разве нельзя жить и работать в Цюльсдорфе? Она погрузила бы его книги на телегу, а огороды продала…

Но этому, конечно, воспротивятся курфюрст и университетская профессура.

Да и что Виттенберг без него?

Кэте встала и направилась в дом. Что толку мечтать о Цюльсдорфе? Навеки будет она заточена в этих каменных стенах.

Шум, донесшийся с улицы, заставил ее остановиться.

— Мама, карета! — Пауль с друзьями неожиданно возникли из-за угла. — Папина!

Взметнув облако пыли, по двору загромыхал экипаж. Кони как вкопанные замерли подле дома еще до того, как прозвучала команда кучера.

Усталость Кэте как ветром сдуло:

— Вольф! Якоб! Быстро! Воду лошадям! Помогите хозяину сойти! Куда все подевались? Пауль, останься, поприветствуй отца!

Но Пауль уже сам дергал за дверцу кареты — изнутри ее тоже толкали. Вольф старательно ковылял к хозяину. Из кареты, громко застонав, вывалилось могучее тело Лютера. Почувствовав под ногами твердую почву, путешественник схватился за голову.

Кэте радостно бросилась мужу на шею.

— Ах, моя милая, моя добрая женушка, — застонал Лютер, — до чего же я страдал! А как устал! Не иначе, сам черт выдумал эти дороги с их колдобинами и пылью! Пусть по ним ездят юристы — они ведь так любят его дела! У меня не осталось ни одной целой косточки! Поддержи меня, Вольф! Избави нас, Боже, от всех напастей!

Кэте молча шла рядом с мужем. Вольф и Пауль отвели Лютера на кухню, где он с шумом опустился на стул.

— Пить… Принеси мне попить, милая женушка. Жажда замучила меня. Я готов осушить поилку для лошади!

Со всех сторон в кухню стекались домочадцы и ученики Лютера.

— Подите вон! Оставьте меня в покое! То, что вы видите, — лишь кусок ленивой плоти. Принимайтесь за работу!

Он поднес ко рту поданный ему Катариной жбан и осушил его единым духом.

— Нет ничего лучше твоего пива, Кэте, — заявил Лютер и, облизнув губы, погладил жену по руке. — Больше я никуда не поеду. С меня хватит. Всю жизнь в дороге — ни один из древних святых столько не путешествовал. Нет, я останусь здесь. Тут прохладно. Да закройте же дверь, люди! Ну что глазеете? Никогда не видели старика?

Кэте знаком приказала домочадцам покинуть кухню. За столом остались только Вольф и дети.

Лютер опустошил второй жбан пива.

— Приготовить вам ванну?

— Ванну? Я знаю, ты не хочешь, чтобы клопы и блохи из Цейца и Лейпцига попали в твою постель. И это называется супружеской любовью? Разве не ты обещала делить со мной все? Тем не менее ты права… Моя женушка — особа чистоплотная. Вот мне и пришлось оборудовать в этом старом монастыре еще и помещение для мытья… Но потом — в постель. Я прошу тебя.

Пока Лютер шутил, Кэте озабоченно вглядывалась в его распухшее лицо. Несмотря на жару, ее муж был бледен. Сияющие глаза глубоко запали. Когда он приподнялся, стул с грохотом опрокинулся. Пытаясь удержаться на ногах, он ухватился за руку жены. Ночью Лютер со стоном перекатывается в кровати с боку на бок.

— Мой живот, Кэте, мой живот! Кажется, черт уже разжег в нем адский огонь и протыкает вертелом внутренности! О, нет, нет!

Кэте поднимается с постели:

— Я сделаю тебе компресс.

Взяв в руки масляный светильник, она почти ощупью в темноте прошла через весь дом и спустилась в подвал. На стенах — пучки лекарственных трав.

На столах — глиняные чашки с сушеным навозом, на полках рядком, как в аптеке мастера Кранаха, выстроились склянки.

Высоко приподняв светильник левой рукой, правой она собрала нужные порошки и травы и смешала их с небольшим количеством навоза. А когда поставила в печь на еще горячие угли чайник, из каморки, расположенной возле кухни, выглянула Доротея:

— Госпожа, чем вы занимаетесь?

— Господину доктору плохо… Живот у него тверд, Как камень. Делаю компресс.

Служанка вновь скрылась в своей каморке, и в доме установилась такая тишина, что стало слышно, как закипает вода.

До утра просидела Кэте у постели мужа, меняя компрессы.

— Ах, Кэте, — шептал Лютер, — меня измучили бесконечные сомнения в собственной правоте! Частенько я вижу во сне, как мне навстречу с издевательским хохотом идет сатана. И торжествующе встряхивает черепами тех, кто умер за проповедь неискаженного Евангелия. И я слышу крики, доносящиеся из могил: «Где справедливость?!» И вижу себя на кафедре, и хочу сказать: «У Господа!», — но костлявая рука закрывает мне рот, и я задыхаюсь…

Кэте вытерла пот со лба мужа.

— Или мне снится, будто я сижу у стола и пишу, но вместо чернил с пера капает кровь.

— Ты мучаешься оттого, что весь мир чего-то требует от тебя. Но подумай, сколько ты уже написал и объяснил людям! Подумай о мужестве тех, кто не боится читать Евангелие на родном языке. О том, что любовь к чистому Евангелию зародилась в нашей стране. Подумай о множестве преданных друзей…

— Я помню о друзьях. Но ты ведь знаешь, с каким трудом отражают они нападки папистов. Добряк Спалатин![45] Как он беспокоится о спасении души своей! А я ничем не могу ему помочь. Ничего-то мы не можем, Кэте, ничего. Лишь Бог всесилен. Но иногда мне кажется: Он от меня отвернулся. И тогда я вижу себя вопрошающим, как Иисус Христос на кресте: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?»[46]

В комнату заглянуло солнце, в его утренних лучах затанцевали пылинки. Проснулись птицы. Петухи прокричали в третий раз.

— Нет, я не отрекусь от Него, — вздохнул Лютер. Он отвернулся от жены и стал дышать ровнее. Вскоре Кэте показалось, что он заснул. Она тихонько вышла из комнаты, умылась студеной водой. Затем разбудила служанок.

***

С крыш падала капель; Кэте, вся в поту, суетилась у печи в пышущей жаром кухне. Перед ней стояла корзина, в которой быстро росла гора свежеиспеченных хлебов.

— Пожалуй, хватит, — Доротея покачала головой, — не пустыней же поедет наш господин.

— Ты уверена? — Кэте смахнула пот с бровей. — Их четверо и еще двое слуг. Вряд ли им хватит провизии даже до Айслебена, у мальчишек хороший аппетит, да и Мартин, слава Богу, выздоровел и не отказывается от еды. Должны ли мои сыновья страдать оттого, что сопровождают отца? И не забудь положить господину доктору его любимую селедку.

Доротея шмыгнула в подвал. А в кухне появился Вольф. Господин доктор просит хозяйку дать ему в дорогу бочонок вина. И сушеных цветов бузины, чтобы приготовить настой, если вдруг что…

— Что? Вина? Разве он не к графу едет? А бузину посмотрю.

Недовольно покачав головой, Катарина опять занялась Фебами. Ну теперь, кажется, хватит.

Она покинула кухню и поднялась по лестнице в комнату. В печи, облицованной изразцами, плясал слабый огонь. Ганс, Мартин и Пауль сидели у стола и внимательно изучали карту. Кэте наморщила лоб, отодвинула карту в сторону и подсела к сыновьям:

— Послушайте, мальчики! Конечно, сейчас еще довольно тепло, но завтра утром перед отъездом обязательно наденьте теплые куртки. В фургоне не садитесь на сквозняке. Следите за тем, чтобы отец не снимал пальто, он может простудиться Подъезжая к гостиницам, выскакивайте первыми и кричите — «Доктор Мартин Лютер приехал!» — чтобы люди знали, с кем имеют дело, и оказывали вашему отцу должное уважение. Перед тем как лечь в постель, хорошенько потрясите солому — все меньше клопов да вшей…

Пауль равнодушно уставился в окно, Мартин смотрел на мать большими испуганными глазами, а Ганс согласно кивал при каждом ее слове.

— Перестань читать мне проповедь, Кэте! — Лютер стоял на пороге в чулках и нижней рубахе; в руках он держал камзол. — Мне было бы гораздо милее, если бы ты еще раз обметала низ камзола — тогда он наверняка выдержит поездку. Этот кусок сукна так же, как и его хозяин, нуждается в спасении. Увы мне! Опять в дорогу! — И с раздражением швырнув камзол на скамью, Лютер напустился на сыновей: — Ну, и что вы тут расселись? Хотите подучиться напоследок? Надеюсь, мне не придется краснеть за вас, если дело дойдет до латыни?

Кэте подхватила камзол и направилась к скамье у окна — там она держала свои принадлежности для шитья.

— Могли бы и подождать до весны, — проворчала женщина. — Если опять похолодает, вы рискуете заболеть (и кто о вас тогда позаботится?); ну а если снег и дальше будет таять, дороги раскиснут, фургон застрянет или опрокинется…

— Милая Кэте! Ты самым подробнейшим образом объяснила нечистому, как можно нас помучить! — Лютер рассеялся. Катарина удивленно глянула на мужа. В последнее время он редко смеялся.

— До чего же мне не хочется вас отпускать, Мартинус, — она склонилась над шитьем.

— Да что там! Ты беспокоишься о своих сыновьях. По тебе, так им нет лучше места, как возле маминой юбки.

— Нет, Мартинус, я печалюсь не только о них. Но и о тебе. Ты много говоришь о смерти. А я и представить себе не могу жизни без тебя.

Она опустила руки и стала смотреть на сереющее за окном небо. Быстро смахнула слезы. Увидев это, Лютер печально замолчал. Несколько раз он по своему обыкновению прошелся по комнате, затем остановился подле жены и осторожно положил ей руку на плечо:

— Кэте, милая, я разочаровался в людях, все думают про меня: «Лютер превратился в гневливого и злого старикашку!» Даже мой друг Филипп, даже Меланхтон, я знаю, жаловался на меня курфюрсту. Только ты, ты одна еще терпишь меня. Отец наш Небесный воздаст тебе за это. Жаль, я не могу… Но завещание, как тебе ведомо, я составил. Ты не останешься без собственности и крова над головой, хоть я и не счел нужным пригласить юриста для оформления этой бумаги. Все они слуги дьявола, вечно все переврут. Большего я для тебя сделать не могу. Господь все устроит.

Кэте отложила камзол в сторону и обняла мужа за шею:

— Останься ради меня, — прошептала она и снова взялась За работу.

Начало темнеть. Все меньше света проникало через окно.

Утром следующего дня, в предрассветных сумерках, все обитатели дома вышли попрощаться с господином доктором.

Корзины и кувшины давно погружены. Кэте одергивает на сыновьях курточки:

— Ганс, ты старший, присматривай за ними! Встретите родню — поклон от нас и…

— Если бы это были не графы фон Мансфельд, которым я нужен, я остался бы дома, — ворчал Лютер, садясь в фургон.

Мальчишки, высунув головы из заднего окошка, гордо и взволнованно махали провожающим.

Заморосил мелкий холодный дождь. Кэте плотнее укутала плечи платком.

— Ступайте в дом! — приказала она девушкам, машущим рядом с ней вслед фургону. А сама осталась стоять посреди пустого двора. Фургон свернул налево к воротам Элстертор. А Катарина по-прежнему не сводила с него глаз; она видела, как лошади мало-помалу стали лучше тянуть и пошли ходкой рысью. Головы мальчиков исчезли. И затем — лишь серая стена из дождя и сумерек.

И холодный ветер хлестал по мокрому лицу.

***

«Милой моей хозяюшке Катарине Лютер, докторше, госпоже имения Цюльсдорф, продавщице на свином рынке, и прочая, и прочая, и прочая —

благословение и мир во Христе…

Милая Кэте, я слегка приболел по дороге в Айслебен, в чем сам и виноват. Но если бы ты была с нами, то заявила бы, что это вина евреев или их Бога… Правда же в том, что когда мы проезжали мимо той деревеньки, вдруг поднялся ветер и потянуло таким сквозняком, что даже голову продуло. Мне показалось, будто мозги мои оледенели…

Я пью пиво из Айслебена. По вкусу оно почти такое же, как то, что ты похвалила у Мансфельдов. Оно мне очень нравится, благодаря этому пиву у меня по утрам трехкратный стул…

Твои сыночки позавчера уехали к Мансфельдам; не знаю, что они там делают. Если бы было холодно, они могли бы помогать мерзнуть, ну а поскольку тепло, они могут заняться чем-нибудь другим или страдать, как каждому нравится. Да благословит Господь вас и дом ваш! Шлю всем поклоны.

Мартинус Лютер, твоя старая любовь».

Сложив письмо, Кэте долго смотрела в пространство невидящим взором. Свеча медленно догорала на столе. Когда женщина наконец взяла в руки перо, часы на городской ратуше пробили полночь.

«…Вы должны лучше беречься от ветра, гуляющего по фургону. Разве я не советовала Вам надеть шапку из овчины? Немного пива оставьте в бочонке на обратную дорогу, тогда не понадобятся другие средства от живота… Еще меня беспокоит Ваша нога. Боюсь, докторам и дела нет, остался в ней гной или вышел. Как бы я хотела, чтобы Вы вернулись вместе с детьми! Ночью я лежу без сна и думаю обо всех, кто желает Вам зла: папистах, сторонниках императора, евреях, неверующих — и не знаю, куда мне деваться от беспокойства за Вас. И со слезами на глазах молю Отца Небесного защитить Вас от нападок зла.

Как только удастся Вам помирить противников, возвращайтесь в дом свой, где ждет Вас хозяйка и любовь Ваша

Катарина Лютер».

Она запечатала письмо. Рано утром его увезет гонец. Тихо вокруг. Лишь ветер гудит. Глаза Катарины слипаются от усталости, и не радостно, а тревожно бьется сердце в ожидании нового дня.

***

— Едут!

С криком бегут дети к воротам, у которых собралась толпа.

Стая черных грачей летит над долиной Эльбы. Спустя несколько мгновений начинают бить колокола церкви Святой Марии и замковой церкви. Больше ничего не слышно. Густой туман лежит над землей.

— Едут!

Как окаменевшая, стоит Катарина среди сыновей. Кто там едет? Кто там еще может ехать? Она пытается нащупать рукой опору. Ганс поддерживает мать. Только бы не упасть здесь, при народе… Что будет с детьми? Надо держаться, хотя он и умер.

Почему не дома? Почему так далеко, в Айслебене? Почил в мире, говорят они. Да, в мире с Богом, но не простившись со своей Кэте.

— Едут!

Из тумана медленно-медленно, будто призраки, появляются всадники. У одного в руках знамя. Лошади идут шагом. Наездников становится все больше и больше столько же, сколько людей за ее спиной. Из всех домов выходит народ? Молча теснится на улицах. Лишь колокола гудят над городом.

Она вглядывается в прибывающих. Все больше всадников. Первые достигли ворот и осадили лошадей. Между ними и Катариной — улица. Она по-прежнему ничего не видит, кроме всадников. Но вот приближается повозка, останавливается… Катарина чувствует слабость в ногах, крепче хватается за руку сына, пытается дышать спокойно.

Черный кучер сидит на передке. Тент откинут. На повозке стоит гроб. Наглухо закрытый. Она больше не увидит его лица.

Катарина вскрикивает. Меланхтон оборачивается к ней, берет под руку и усаживает в карету, которую уже подали слуги бургомистра.

Граф фон Мансфельд спрыгивает с коня. Городской совет в полном составе выходит ему навстречу. Катарина не слышит, о чем они говорят. Безвольно опускается она на сиденье. Рядом с ней — Маргарете. За ними на узкой скамье теснятся жены друзей.

Опять все приходит в движение. Городской совет и профессора университета расчищают проезд. С трудом оттеснили они толпу. Под звон колоколов люди начинают тихонько, несмело петь. А цинковый гроб, покачиваясь, плывет через ворота Элстертор. Лютер вернулся домой. Карета вдовы медленно движется следом. За экипажем идут сыновья.

«Подождем решения Господа».

Это было его последнее письмо.

Гул колоколов не смолкает.

Всадники с трудом пробираются сквозь толпу. Женщины поднимают на руки детей. Все плачут.

Похоронная процессия останавливается перед замковой Церковью. Четверо мужчин выходят вперед. Они снимают гроб с повозки и вносят его внутрь. Меланхтон помогает вдове выйти из кареты. Следом за носильщиками она ступает в церковный полумрак. Горят сотни свечей. Пение на улице стихает. Перед глазами Катарины гроб, покачиваясь, проплывает по храму, будто черная тень. Но вот мужчины останавливаются и опускают его. Катарина видит рядом с кафедрой яму.

Позади нее шумит втекающая в церковь толпа.

— Мама, садитесь! — Ганс помогает Катарине сесть на скамью.

Прямо перед ней — яма…

И с новой силой звучит песня.

***

«Кристине фон Бора —

благословение и мир Вам от Бога, Отца дорогого Господа нашего, Иисуса Христа! Дорогая сестра моя, охотно верю, что Вы сострадаете мне и бедным детям моим в горе нашем. Да и кто не печалился бы о таком редкостном человеке, каким был незабвенный господин мой, служивший не городу и не стране, но целому миру. Печаль моя столь тяжела, что и не высказать сердцу человеческому. Не могу я ни есть, ни пить, ни спать. Обладай я княжеством или королевством и потеряй я их, и то не так жалела бы, как о потере незабвенного человека этого, которого Господь по промыслу Своему взял не от меня только, но от всего мира земного. Как подумаю об этом — не могу от слез и страданий ни читать, ни писать, как Вы, милая сестра, легко себе представить можете.

Виттенберг, 1546 года.

Катарина, вдова доктора Мартинуса Лютера».

Между Виттенбергом и Дессау, ноябрь 1546 года

Тогда из монастыря — бегство! И теперь — бегство! Разве недостаточно мне было одного побега, Боже мой? С меня хватило бы одного раза: ночь, страх, трясущийся фургон, удары колес о камни…

Больше двадцати лет прошло. А стук колес по булыжнику, ветер, проникающий в щели фургона, холод и громкое дыхание выбившихся из сил лошадей — те же. И страх!

Но в тот раз, сидя меж сестрами, слыша свое громко бьющееся сердце, я беспокоилась лишь о себе. Каждая из нас боялась за себя, за себя одну. А сейчас? Сейчас дети жмутся к моему боку. Дети! Только бы не попали они в руки врагов! В лапы к испанцам… Мечи, ножи, сабли… Нет, о Боже, нет!

Мне нельзя кричать. Ведь они могут испугаться. Они верят, что им ничто не угрожает, пока я с ними.

«Мама, я ничего не боюсь, когда ты рядом…»

Это сказала Марушель или Пауль? Все равно. Они спокойны, пока спокойна я. Но кто я? И что могу? Войска кайзера подходят все ближе. Солдаты убивают. О, Боже наш, в небесах, помоги нам! Если бы он был жив! Он мог бы Мечом слова своего отбить их атаку! Только его похоронили — и вот война. И страна зажжена со всех сторон.

Мои дети, мои бедные дети! Это дети Лютера, Господи! Сохрани ему детей, Господи, даже если солдаты уже поджидают нас, сидя в засаде, даже если стащат нас с повозки и сорвут одежды… Иисус, Мария и все святые! Ведь он говорил людям правду, он проповедовал чистое, неискаженное Евангелие, не наказывай нас за это, Господи!

Повозка останавливается. Что случилось? Адам приказал не высовываться. Он верный слуга. Но разве он совладает с солдатами? Он с кем-то говорит. Дорога плохая. Нужно сойти? Идет снег. Так рано в этом году. Где нам согреться? Где найду я кров и хлеб для детей своих?

А-а, поехали дальше. Медленно. Лошади устали. Никогда я так жестоко не обращалась с лошадьми… Колеса скрипят, повозка клонится набок… О, нет!

Благодарствую тебе, Иисусе Христе! Это дорога. Она раскисла от дождя и снега. И все же лошади вытащили повозку. Мы едем дальше. Все дальше в ночь, в холод, без крова, без родины с одной лишь надеждой на милосердие незнакомых людей. Примут ли они нас, как я когда-то принимала бегущих от войн и бедствий? Или испугаются, одного имени испугаются? Жена Лютера, дети Лютера?..

Позади — Черный монастырь. Почти всю жизнь провела я в монастыре. Ах, лучше бы я уехала в Цюльсдорф, вы ведь сами это предложили, господин доктор. Летом мы отдыхали бы в саду, а зимой — у камелька. Только дети и мы. А не то полчище народу, не те люди, которые постоянно приходили в наш дом и вечно чего-то от вас добивались. Господин доктор здесь, господин доктор там…

Но солдаты ворвались бы и в Цюльсдорф. И оттуда пришлось бы бежать. Во всей стране негде больше приклонить голову. Они готовы нас поймать, убить, сжечь на костре… из-за проповеди чистого Евангелия. Господи, помоги нам, не отворачивай от нас лика Своего! Призри на невинны детей сих. Ах, Мария, святая Матерь Божия! Но что я призываю Марию? Нет, он не запретил мне этого, ведь он и сам любил ее. Как он меня любил, мой Мартинус, мой господин доктор…

Если бы он был внимательней к материальной стороне жизни! Если бы брал деньги за свои труды! Мы могли бы разбогатеть. Нет, я не хотела бы, как Барбара Кранах, наряжаться в бархат и меха, но иметь вдосталь хлеба на столе, пару яблок и его любимую селедку — разве я этого не заслужила? Разве я не гнула спину от зари до зари? И вот он умер, и денег нет. Я перерыла все сундуки — ничего. Придется продать последние серебряные кубки, и на вырученные деньги жить в Магдебурге или где-нибудь еще — там, куда забросит нас судьба. Больше у меня ничего нет, он всегда все раздаривал. А денег не брал. Но вот он умер, и кредиторы повылазили из нор. Пока он был жив, никто не осмеливался надоедать ему подобной мелочью: «Доплатите три гульдена за корову!»; «Заплатите за сапоги, госпожа доктор, — семь грошей!» Если бы не курфюрст… Есть все же добрые люди на свете. Но его канцлер! Обозвал меня скандальной бабой! Не признал завещания лишь потому, что на нем отсутствует подпись юриста. И детей хотели отобрать… О, как мне пришлось бороться!

Пауль спит, Марушель плачет из-за того, что пришлось оставить Телпеля. Ну ничего, о собаке позаботится Вольф — больше старику все равно нечем заняться в пустом доме.

Если бы Ганс лучше учился. Вечно им все недовольны. «Мама, — сказал он, — лучше у меня не получается». Разве он виноват? А канцлер решил, что виновата я. Пусть уезжают все трое — они слишком много гуляют. Разве отец не был достаточно строг к ним? Что и мне их экзаменовать каждый день? Тяжело вырастить достойных граждан, в то время как сатана повсюду раскинул свои сети. Такие слухи они пустили про детей моих… И вот мы едем, не зная куда, а молва бежит впереди нас.

Почему Адам не останавливается? Мы уже в безопасности? Как мы посреди ночи найдем дорогу в Дессау? До чего же холодно. Мартин только что выздоровел, как бы опять не простудился. И Пауль кашляет. Вдруг они заболеют — а у меня нет лекарств.

Надо было захватить мешочек с сушеным цветом бузины! И что теперь станется с моей аптекой! Нет, Господи Иисусе, не требуй этого от меня, не отнимай у меня детей!

Маловерие в сердце моем. Прости, милый господин доктор, взирающий с небес на вдову и детей своих, прости свою Кэте, прости. Знаю, мне надо было быть более предусмотрительной, ведь это не первое бегство в моей жизни. Разве не ангелы сопровождали нас тогда?

И тогда был пронизывающий холод и ночная мгла. И разве не отдавался в наших сердцах каждый толчок фургона? Мы не знали, что у нас впереди. Но меня ждало хорошее будущее… Хорошее?..

Виттенберг, 1547-1552 годы

Лошади остановились.

Кэте сначала осторожно привстала, разминая затекшие ноги, а затем слезла с передка повозки. Коротко осмотрелась. Стены Черного монастыря на месте. Уже неплохо.

Она повернулась к лошадям и похлопала свою любимицу по крутой шее. Кобыла глянула на нее так, словно хотела сказать: «Долгая дорога закончилась».

Ресницы лошади опустились, ноздри дрожали.

«До чего же она исхудала», — подумала Катарина.

— Выходите, приехали! — крикнула она детям, — И сразу же займитесь лошадьми. Где Вольф? Она оглянулась. Вроде бы старик уже давно должен был ковылять к ним навстречу. Но вместо него из дома Меланхтонов прибежала молодая служанка; тяжело дыша, она остановилась перед Катариной:

— Госпожа доктор, я пришла сказать вам: добро пожаловать! И еще сообщить (если вы не получили письма магистра), что дом пуст. Вольф умер.

Дети убежали в сад. Катарина остановилась под грушей. Вокруг — ни звука. И только тихо-тихо, словно говоря с ней о минувшем, о былой счастливой жизни, шелестели на ветру листья.

— Телпель, Телпель, почему Телпеля нигде нет? — Марушель с плачем прибежала назад и бросилась матери на Руки.

Пауль, кусая губы, стоял на пороге дома. Внутри было пусто и темно, родное жилище пахло смертью.

— Отведи меня на скамью, — попросила Катарина дочь и оперлась на узкое детское плечико. Когда женщина опустилась на каменное сиденье, зашумели юбки. «1540» — четко проступало на портале из песчаника. Но место напротив пустовало.

— Вам плохо, мама? — спросила Марушель со страхом.

— Ах. дитя мое… — Катарина вытерла слезы грязным рукавом платья. Марушель беспомощно оглядывалась.

— Неужели все умерли, мама?

На улице послышались голоса. Меланхтон. Его тихий, проникновенный голос ни с каким другим не спутаешь. За старым другом Лютера шли женщины. Они несли корзины и вели детей за руки.

— Нет, нет, — сказала Катарина и встала. Разгладив ладонями юбку, она высоко подняла голову: — Нет, нет, Марушель, мы еще живы.

***

— Господь простер свою десницу над Виттенбергом. Видите: ваш дом и сад не тронули, — сказал Филипп Меланхтон, когда вечером все собрались в его доме за столом.

— Я видела: перед городскими стенами все выжжено.

Все молча ели суп.

— Ни один испанский солдат не вошел в город. Только сам герцог Альба[47]. И они не вскрыли могилу нашего милого Мартинуса.

А вот в Эгере они вели себя по-другому — там детям из протестантских семей отрубали руки и ноги.

— Перестань, Филипп, — попросила Меланхтона жена.

— Завтра я посмотрю, что делается в огороде. Дети мне помогут. — Катарина положила ложку и вытерла рукой рот.

— А потом опять придут студенты. Места в моем доме всегда хватало.

Меланхтон улыбнулся:

— Право, замечательно, госпожа доктор, что вы не впадаете в уныние. Ваш муж порадовался бы этому…

С пустым ведром в руках стоял Мартин на кухне и смотрел на мать:

— Нет больше рыбы в пруду. Ни одной. А деревья… — он всхлипнул.

Катарина вгляделась в бледное лицо сына. Хотя у мальчика были темные отцовские глаза, им недоставало огня. «Ну и хорошо, — подумала она, — хватит одного Лютера на этот мир».

И опять занялась тестом.

— Мы посадим новые деревья, — сказала Катарина тихо, и ее пальцы глубоко погрузились в тесто. А затем добавила:

— Сходи-ка на рынок, сынок, посмотри, чем там торгуют. Увидишь знакомых, спроси, осталась ли Доротея в Виттенберге; дай ей знать, что она снова может поступить к нам кухаркой. Бог отблагодарит ее, потому как мне платить нечем, но об этом говорить не надо. Если увидишь фрукты, возьми немного в долг. Вдова Лютера заплатит позже. Или заплатит король Дании. По крайней мере, он обещал…

Она еще раз смяла тесто и прокатала его по столу:

— Конечно, об этом говорить не стоит. Поступай так, будто у нас уже есть деньги. Не могут же они оставить нас умирать с голоду.

Мартин смотрел в пол. Затем медленно пошел к двери.

— Возьми Марушель с собой! — крикнула Катарина ему вслед. — Она поязыкастей.

И не забывай, кто ты есть. Ты — сын Лютера!

И заплакала, когда захлопнулась дверь.

***

«Моей любимой матери, вдове знаменитого доктора Мартинуса Лютера, госпоже Катарине Лютер из Виттенберга — благодать и мир Вам во имя Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Милая мама, 30 числа мы без особых приключений прибыли в Лейпциг. В городе стояла такая жара, что было трудно дышать, но потом прошел дождь и смочил мостовые. Обо мне не беспокойтесь: ботинки мои достаточно прочны и не протекают.

На другой же день мы отправились в здание суда; после того как я предъявил там свое свидетельство юриста, выданное университетом Кенигсберга, меня приняли с большим почетом. Доктор Штрамбургер, который с таким успехом выиграл Ваш процесс против господин фон Кирич, подробно объяснил мне весь ход дальнейших судебных разбирательств. Там же я встретил Вашего любезного брата — он подсчитал, какой ущерб был нанесен Вашему имению Цюльсдорф войсками маршала Лезера, что и изложил на бумаге.

2 августа прибыл и верный наш Адам; со слезами на глазах поведал он о погроме, учиненном в имении солдатами. Это хуже чумы: они не только зарезали или угнали с собой всех свиней, но и взломали подвал и выгребли что могли.

Вместе с Адамом мы опять отправились в суд; и хотя нам с ним пришлось долго ждать, известиями по делу мы остались довольны. Адам торопился назад. Дом — а он один только и сохранился, все остальное разрушено и сожжено — остался на попечении старой слепой Жозефы. И это нам в благодарность от маршала, за то что блаженной памяти отец наш оказал великую честь его батюшке, старому фельдмаршалу, попросив его стать крестным моего милого брата!

Говорят, Лезер властолюбив и высокомерен, и то, что его войска нанесли ущерб Вашему имению, нимало его не беспокоит. Я очень надеюсь на помощь верных друзей наших — в противном случае нам ничего не удастся спасти в этой деревеньке. Адам хочет купить двух коров, если Вы ему на это дадите денег. Магистр Крамм собирается предложить Вам взаймы 400 гульденов. Он сказал, что охотно одолжит деньги вдове Лютера, если она в них нуждается. Напишите, что мне ему ответить.

Все друзья, коих Вы посетили во время своей поездки два года назад, передают Вам поклоны. До меня так же дошло, что Эльза фон Краниц, Ваша сестра по монастырю, скончалась после продолжительной болезни. До последних дней она жила в маленьком домике возле школы для девочек в городе Гримма, где и учила детей Евангелию, как наш отец того хотел. По словам друзей, школа, которую она организовала вместе с сестрой Магдаленой, пребывает под благословением Божьим. Так что не печальтесь, а благодарите Господа за эту жизнь, отданную Ему.

Надеюсь, милая мама, что в следующем письме смогу сообщить больше подробностей о суде. Думается мне, нелегко будет заставить маршала возместить убытки. Здесь не только сомневаются в Ваших правах на это имение, но и обзывают Вас склочницей.

Друзья Ваши делают все, что в их силах, но у нас — и Господь знает это — немало врагов.

Мир дому Вашему, милая мама; приветствуйте также и любовь мою — Элизабет, которая, наверняка нуждается в Ваших советах в преддверии нашей свадьбы. Надеюсь скоро к Вам вернуться, поскольку знаю, как Вы волнуетесь.

Не беспокойтесь же, но утешьтесь — все хорошо. Да пребудет благословение Божие над Вами, всеми домочадцами и всем домом Вашим.

Лейпциг, 10 июля 1552 года,

Ваш дорогой сын

Йоганнес Лютер».

Стемнело. Катарина положила письмо так, чтобы на него падал тусклый свет свечи.

Конечно, она позаботится об Элизабет. Эта хрупкая молодая женщина, по всему видать, не создана для тяжелой домашней работы. Даже ее отец, герр Круцигер[48], как-то признал, что Элизабет вряд ли сможет вести дом…

Какая душная ночь! Катарина вытерла пот со лба и сняла платок. Ее длинные волосы упали на стол. Ветерок, залетевший в открытое окно, тотчас принялся играть поседевшими прядями. Никто больше не видит волосы, которые доктор Мартинус так любил гладить…

Катарина вздохнула.

Будь она в Лейпциге, уж она-то, даже не смысля ничего в законах, сумела бы призвать этого господина к ответу! И пусть сколько угодно обзывают ее склочной и скандальной бабой — брань на вороту не виснет.

Но каков Ганс! Юрист… Своими тонкими изящными руками будет он брать в руки важные бумаги, а тихим, немного жалобным голосом указывать на то и другое… Как часто дети не похожи на родителей!

Крик ночной птицы… Наверху, у студентов, тишина. Может, кто-то и сидел до сих пор за учебниками, но большинство молодых людей не отличалось прилежанием — в основном они старались обратить на себя внимание Марушели и даже откровенно ухаживали за ней. Да, тому, кому она достанется, повезет с женой. Но она еще так юна. Пусть подождет. Вот бы отец закатил скандал, если бы до его уха дошли подобные слухи. Наверное, он бы… Как тогда с племянницей Леной… Ну и гроза была…

Так много воспоминаний. Вот здесь, у стола, склонившись над Библией, сидел Круцигер. Рядом с ним — Лютер. И она, Кэте, частенько покидала кухню, где служанки звенели посудой, приходила в кабинет и стояла у окна. Да, она уходила из строгого царства Доротеи, где галдели дети, где ветер завывал в печную трубу, как и сейчас.

Два молодых человека в светлых одеждах внезапно появились посреди комнаты.

— Что вам нужно? — спросила Катарина строго.

Они улыбнулись и глянули один на другого.

— Разве вы не узнаете нас, госпожа доктор?

— Да, припоминаю… Вы приходили…

— Вы сидели тогда у постели больной Ленхен.

— Вы взяли мою дочь с собой!

— Мы взяли ее к Небесному Отцу.

— А теперь вы за кем пришли? Нет! Оставьте мне детей! Не отнимайте у меня последнего. Господи, помоги! Молодые люди замолчали и, продолжая улыбаться, отступили к двери.

Катарина вскочила:

— Ах, это вы, господин магистр?

Меланхтон, точно черная тень, стоял у стола.

— Прошу прощения, госпожа доктор, за столь поздний визит. Я стучал, но вы, очевидно, уснули.

— Вот, можете прочитать! — Катарина протянула ему письмо и принялась нащупывать рукой свечу. Но Меланхтон сказал:

— Я не могу дольше здесь оставаться. И вам тоже следует собираться в дорогу — чума!

Катарина отрицательно покачала головой.

— Это необходимо, — тихо, но твердо продолжил Меланхтон. — Ваш дом тоже в опасности. Завтра весь наш факультет перебирается в Торгау. Мартин уезжает с нами.

— Мои дети решили остаться.

— Значит, Пауль не едет?

— Нет.

— Тогда и я остаюсь.

Гром гремел над Эльбой. Луна полностью исчезла в темном грозовом небе. Меланхтон беспомощно поднял вверх руки:

— Укладывайте вещи!

Дверь за ним захлопнулась. Некоторое время Катарина еще слышала, как он шел по дому, затем вернулась мыслями к странным посетителям.

Потянуло сквозняком — холодный ветер дохнул на Катарину и резко захлопнул окно.

— Госпожа доктор!

Крики наверху, шаги по лестнице.

— Госпожа доктор! У Якоба жар! Может, взглянете? У него на лице — красные пятнышки.

— Мама! — Мартин стоял в комнате. Маленький светильник едва освещал его лицо. — Мама, — голос юноши дрожал, — неужели это чума?

«Боже, как я устала…»

***

Осенний туман плыл над Эльбой. Его длинные пряди заползали во двор Черного монастыря. Две телеги стояли там, готовые к отъезду. Одна для тех немногих его обитателей, что решили остаться. Другая — для членов семьи Лютер.

Катарина, кряхтя, поднялась по ступеням на второй этаж.

Из сундука, стоявшего у окна под ее скамьей, достала принадлежности для шитья и очки Лютера. Эти сокровища она спрятала в складках своей широкой юбки. Перед тем как выйти, остановилась в дверях.

Свет раннего утра проникал сквозь толстые стекла окон. В углу сверкала изразцами печь. Пол чисто выскоблен. Деревянные панели потолка искусно разрисованы. Это она, своими руками, самим присутствием своим привнесла уют в полуразрушенное здание монастыря.

И теперь опять в путь! А ей так хочется остаться, посидеть у стола. Там, где сидел господин доктор, держа перед собой раскрытую Библию… Почему снова — по разбитым дорогам, она и дети… Будь она на свете одна, осталась бы, обязательно осталась бы. Но третий раз чума в доме — это слишком.

Дверь с легким скрипом закрылась. Как могла быстро, Катарина сошла вниз. По каменным ступеням прошуршали ее юбки. Тишина стояла в покинутом монастыре. Женщина заперлагвходную дверь на засов и бросила прощальный взгляд на каменные сиденья, расположенные по обе стороны портала. Все уже сидели в телеге. Утренний ветер играл гривами лошадей. Пауль с важным видом держал вожжи в руках.

— Оставь это, Пауль, не балуйся.

Старый Урбан залез на передок телеги, и Пауль послушно подвинулся. Не без труда взобралась Катарина в повозку. Марушель махала рукой студентам, находящимся во второй повозке. Серое небо начало светлеть на востоке.

Когда телега рывком тронулась, Катарина плотнее закуталась в платок. Холодный пот проступил у нее на лбу, несмотря на осеннюю свежесть. Женщина смотрела прямо перед собой. Старая груша во дворе роняла первые листья.

Торгау, декабрь 1552 года

— Марушель, уже утро?

— Нет, мама, еще глубокая ночь.

— Ах, как болит, как везде болит! Господи. Иисусе Христе, избави меня от боли! Если бы я могла шевельнуться… Дочка!

— Да, мама?

— Что сказал врач? Никакой надежды, не так ли?

— На все воля Божия — вот что он сказал.

— Если бы я могла сама ходить в уборную… Неужто у меня все кости переломаны?

— Я помогу вам, мама. Принести ночной стул?

— Нет, нет, дочка, спи. Мучаю тебя только… Не могу сомкнуть глаз. Будто адский огонь горит во всех суставах. И вместе с тем так холодно…

— Я принесу другой, горячий кирпич и положу его к вашим ступням.

— Спасибо, дочка. До чего же мне хочется тепла! Я так много мерзла в монастыре, а потом как хорошо было у печки в нашей комнате. Правда, Марушель?

— Да, мама. Зимой у нас было хорошо. Хорошо и тепло. А когда по вечерам отец приносил лютню…

— До чего же я любила слушать, как вы поете. Хочу быть рядом с вашим отцом. Играет ли он и в садах небесных на лютне, подпевают ли ему ангелы?

Мой господин доктор! Никогда не думала, что так буду его любить. Он был очень добр. Если бы не эта неутихающая боль, я бы не переставая славила Господа. Как мне тяжко… Зачем эта боль? До чего же я любила ходить и работать, а теперь лежу. Марушель, сколько я уже лежу? Сколько?

— Телега опрокинулась в канаву в сентябре. Сейчас декабрь, скоро Рождество.

Так давно, так давно! Хотела бежать от чумы, и вот чума давно ушла, а я не могу вернуться.

Отец твой говорил, что нет греха в том, чтобы бежать от чумы, но Господь наказал меня. Он отобрал у меня все: нажитое добро, сады-огороды, имение Цюльсдорф. Ни скотины в поле, ни самого поля… И я лежу здесь без движения. Но я знаю: так должно быть, чтобы мы не привязывались сердцем к земному.

Я скоро умру, доченька, Но ты не забывай, кто ты есть! Гордись родителями своими — и сын князя будет добиваться твоей руки. Только князья ровня тебе. Твой отец так любил тебя!

Когда умерла Ленхен, ты стала ему утехой и радостью. С сыновьями он часто бывал строг. Даже слишком строг, думала я не раз. Но тебя он носил на руках, целовал. Не забывай этого! Князья дрожали от слова отца твоего и даже папе римскому он не побоялся подставить лоб!

Сам кайзер… Ах, воспоминания не спасают от боли… Какими маленькими мы становимся перед Господом, когда Он заставляет нас страдать. Я призвала бы на помощь всех святых, если бы это облегчило мою боль… Но они не помогут. Ничто не помогает…

Сохранили бы они чистоту веры нашей! И ты, Марушель, если выйдешь замуж за здравомыслящего человека, не забывайте оказывать людям всемерную помощь в распространении неискаженного Евангелия. Как научил нас наш дорогой отец. Так много ссор вокруг этого. И наш добрый Филипп Меланхтон, он часто нестоек, как камыш на ветру.

Приходит некто и говорит: добрые дела? — Да! Приходит другой и возражает: добрые дела? — Нет! Такого спора мне не понять. Если бы они лежали, как я, то не занимались бы казуистикой, а протянули бы руку в эту темную ночь — нет ли рядом руки друга…

— Доченька, как же случилось, что я так сильно разбилась? Разве Урбан не мог удержать коней?

— Он стар, мама… Думаю, вожжи было бы лучше передать Паулю…

— Нет, ухватить вожжи надо было мне. Но я спрыгнула на ходу, мне показалось, что я по-прежнему молода и крепка и смогу удержать испуганных коней… Я забыла о годах… Придет твое время, Марушель, ты родишь детей, затем начнешь стареть — не забывай, что в жизни и отдыху должно быть место. Я никогда не отдыхала. Всегда было столько дел, столько забот обо всем и обо всех… Но Господь в заботе Своей лишил мое сердце гордыни и самомнения… «Лишь с Тобой, Господь, мы одолеем…» Хотела бы я еще раз спеть ту песню из нашего песенника.

— Принести вам свечу?

— Нет, нет, завтра. Завтра утром принеси мне мой песенник и очки отца. Я буду читать. Хотела бы поспать, да не могу… Повернуться бы хоть чуть-чуть. Так болит спина… Нет, ты не поможешь мне, дитя, ступай, тебе надо отдохнуть. Я уже успокоилась, попробую заснуть.

Господи Иисусе Христе, если бы Ты сейчас проходил мимо, я бы не то чтобы прикоснулась к краю хитона Твоего: как репейник, прицепилась бы я к одежде Твоей! Помоги же мне, Господи, помоги! Неужели утро никогда не настанет?

Над Торгау звонят колокола.

— Это жена Лютера, — перешептываются люди.

— Та самая, беглая монахиня… Тогда, пасхальным утром?

— Да, она…

— Она давно уже не вставала, — вспомнила одна горожанка, — наверное, сильно болела.

— Да нет, она разбилась. Она выехала из Виттенберга в Торгау, и тут понесли лошади.

— Она умерла сегодня утром, сказал мне наш пекарь. Как раз первые лучи солнца заглянули в окно.

— Смотрите, вот идут ее сыновья.

— Одного не хватает.

— Если бы наш добрый курфюрст еще жил здесь, он устроил бы пышные похороны.

Толпа растекается по улицам. Пасмурно и сыро. Талый снег вперемежку с грязью лежит на мостовых. Носильщики ступают осторожно, боясь поскользнуться. Гроб качается у них на плечах. Идти недалеко.

В городской церкви звучит орган. Небольшая кучка одетых в траур людей собирается в сумеречном зале. Холодно. Пришедшие жмутся у могилы, выкопанной в помещении алтаря. Нестройное пение затихает под сводами. Один за другим смолкают колокола…

Основные даты жизни Катарины фон Бора

1499, 29 января — В имении Липпендорф у Ганса фон Бора родилась дочь Катарина. Мать девочки вскоре умирает.

1505 — Катарина становится воспитанницей женского Бенедиктинского монастыря в городе Брена.

1509 — Катарина становится воспитанницей монастырской школы сестер-цистерцианок в монастыре Мариентрон в Нимбшене. Настоятельница обители — ее родная тетя по матери. Там же находится Магдалена фон Бора (тетя Лена), сестра отца.

1515 — После года послушничества Катарина принимает постриг.

1523, 4 апреля — В ночь накануне Пасхи Катарина вместе с восемью подругами бежит из монастыря. Леонард Коппе привозит их в Торгау. Несколькими днями позже беглянки переезжают в Виттенберг. Городской писарь Райхенбах берет Катарину в свой дом.

1523-1525 — В доме художника Лукаса Кранаха Катарина знакомится с датским королем Христианом Вторым. Дворянин из Нюрнберга, Иеронимус Баумгэртнер, просит ее руки, после чего больше не дает о себе знать. Лютер запрашивает письменно о причине его молчания.

1525, 13 июня — Катарина и Лютер заключают брак.

27 июня — День свадебного торжества. На церемонию приглашены именитые гости.

1525 или 1526 — Магдалена фон Бора прибывает в дом Лютера и становится членом его семьи.

1526, 7 июня — Родился Ганс Лютер.

1527 — В Виттенберге вспыхивает эпидемия чумы. Лютер и его жена остаются в городе.

1527, 10 декабря — Родилась Элизабет Лютер.

1528, 3 августа — Элизабет умирает.

1529, 4 мая — Родилась Магдалена Лютер (Ленхен).

1530, апрель-октябрь. В то время как в Аугсбурге заседает рейхстаг, Лютер находится в крепости Кобург. Он регулярно пишет семье.

1531, 9 ноября — Родился Мартин Лютер.

1532 — Лютер покупает для Катарины огород близ свиного рынка и заканчивает первый перевод Библии (в последующие годы переработан Лютером и другими теологами Виттенберга).

1533, 28 января — Родился Пауль Лютер.

1534, 17 декабря — Родилась Маргарете Лютер (Марушель). Стоят небывалые холода.

1535 — Закончена и отделана деревянными панелями комната Лютера в Черном монастыре, а чуть позже и ванная комната. В доме, кроме детей Лютера и Катарины, живут восемь племянников Лютера. Две девочки носят имена Эльза и Лена. Позже к ним присоединяются племянники Катарины. Ребятишки любят играть с маленькой собачкой по кличке Телпель.

1537 — В Болонье скончался старший сын художника Лукаса Кранаха. Умирает тетя Лена. Душевнобольная жена курфюрста Бранденбургского живет под присмотром Катарины в Черном монастыре.

1539 — В Витенберге вспыхивает еще одна эпидемия чумы. Лютер с женой принимают в свою семью четырех детей четы Мюнстер, умершей от этой страшной болезни.

1540, январь — Катарина после выкидыша тяжело больна.

1540, май — После выздоровления Катарины Лютер покупает у брата Катарины, Ганса фон Бора, имение Цюльсдорф, расположенное неподалеку от Липпендорфа. Катарина временно переезжает туда.

Лютер и его идейный соратник Меланхтон разрешают курфюрсту Филиппу Гессенскому жить в двубрачии, что приводит к волнениям среди протестантов.

1540, ноябрь — Катарина дарит Лютеру в день рождения ворота-портал из песчаника с двумя нишами для сиденья, украшенными рельефной резьбой.

1541, лето — Катарина задерживается в имении Цюльсдорф; Лютер в письме, переданном через слугу Урбана, просит ее побыстрее вернуться домой.

Предполагаемая монахиня Розина, которой было доверено ведение дома, оказалась обманщицей.

1542, январь — Лютер составляет завещание, по которому Катарина вопреки действующему законодательству объявлена наследницей.

1542, сентябрь — Ленхен тяжело больна. Ганс возвращается из Торгау к постели больной сестры. Катарина рассказывает Меланхтону о своем сне: два молодых человека пришли забрать Ленхен на свадьбу.

1542, 20 сентября — Смерть Ленхен.

1544, август — Лютер уезжает по делам в Цейц и возвращается усталый и больной.

1545 — Меланхтон жалуется на безграничный гнев Лютера. Лютер предлагает Катарине покинуть Виттенберг.

1546, январь — Лютер вместе с тремя сыновьями уезжает в Айслебен, чтобы разрешить спор графов фон Мансфельд. В пути он пишет жене шесть писем.

18 февраля — Смерть Лютера в Айслебене.

22 февраля — Похоронная процессия и почетный эскорт достигают Виттенберга. Лютера хоронят в замковой церкви Виттенберга. Завещание Лютера не признано юристами, но курфюрст решает спор в пользу Катарины.

ноябрь — Катарина, спасаясь от войск кайзера, бежит в Магдебург.

1547, апрель — Катарина бежит в Брауншвейг.

Июнь — Семья возвращается в Виттенберг. Огороды и сады уничтожены.

1549-1551 — Ганс изучает юриспруденцию в Кенигсберге на деньги герцога Альбрехта. Катарина ведет в Лейпциге несколько судебных процессов, пытаясь вернуть себе имение Цюльсдорф и требуя, чтобы маршал Ганс Лезер возместил ей убытки, нанесенные его войсками.

1551 или 1552 — Женитьба Ганса на Элизабет Круцигер.

1552, лето — Из-за эпидемии чумы, университет переезжает из Виттенберга в Торгау.

Сентябрь — После того как несколько обитателей Черного монастыря заболевают чумой, Катарина с Паулем и Маргарете выезжают в Торгау. Лошади понесли. Катарину с тяжелыми ушибами и переломами доставляют в Торгау. Катарина говорит о том, что она хотела бы, как репейник, прицепиться к одежде Христа.

20 декабря — Смерть Катарины в Торгау (похоронена в городской церкви).

Примечания

1

2 Кор. 4:6-7.

2

Речь идет о Филиппе Меланхтоне (настоящая фамилия Шварцерт, 1497-1560) — немецком гуманисте и протестантском богослове, профессоре греческого языка Виттенбергского университета, сподвижнике и ближайшем друге Лютера. Был составителем Аугсбургского исповедания. После смерти Лютера стал главой лютеранства.

3

Гульден — золотая, а затем и серебряная монета в некоторых европейских странах.

4

Руководительница хора, регент.

5

Праздник римско-католической церкви. В этот день прославляют Бога и поминают всех святых — известных и неизвестных. Отмечается 1 ноября.

6

Пятидесятница — праздник, установленный церковью в память о сошествии Святого Духа на апостолов и Деву Марию. Празднуется на пятидесятый день после Пасхи.

7

Сестры-цистерцианки — члены католического монашеского ордена, основанного в 1098 г. монахами-бенедиктинцами. Устав ордена предписывал физический труд, аскетический образ жизни (полный отказ от всего личного, в том числе от земных благ, отрешенность). К началу XIV в. — один из самых богатых и значительных монашеских орденов. Цистерцианки известны как «белые монахини», так как носили белые одеяния (символ чистоты), шитые из неокрашенной шерсти, и черные вуали.

8

Монастыри цистерцианок располагались на безлюдных, удаленных от городов землях.

9

Отец Бернар (1090-1153) — выдающийся теолог-мистик, отец церкви, святой. Аббат монастыря в Клерво. Идейный вдохновитель Второго крестового повода. Реформатор монастырской жизни. Считается вторым основателем цистерцианского ордена. Настаивал на том, чтобы церкви были простыми и бедными.

10

От лат. dominus — господин.

11

Святой Бенедикт Нурсийский (ок. 480 — ок. 547) — легендарный родоначальник монашества Запада, Отец Европы. Основатель первого бенедиктинского монастыря в Монте-Кассино.

12

Цистерцианки следили за тем, чтобы молитвы произносились медленно, а псалмы не исполнялись слишком поспешно.

13

Святой Франциск Ассизский (1182-1226) — монах, проповедник, писатель. Основатель ордена францисканцев.

14

Святая Клара Ассизская (ок. 1194-1253) — верная последовательница Франциска Ассизского. Основательница ордена клариссинок, ведущих затворническую жизнь, посвященную благочестивым размышлениям.

15

Августинцы-еремиты — мужской монашеский орден, существующий с XIII в. Назван в честь монаха Августина. Действует в соответствии с созданным им уставом. Причислен к четырем нищенствующим орденам (августинцы, доминиканцы, францисканцы, кармелиты). В саксонской конгрегации этого ордена (к ней принадлежал Лютер) многие стали участниками Реформации.

16

Курфюрст — владетельный князь (духовный или светский), за которым с XIII в. было закреплено право избрания императора.

17

Паписты — католики.

18

Студенты сравнивают Катарину со святой Екатериной Сиенской (1347-1380), одной из женщин — учителей церкви.

19

Пфенниг — самая мелкая немецкая монета.

20

Лукас Кранах Старший (1472-1553) — немецкий живописец и график. В написанных им запрестольных образах и живописных полотнах нашли отражение идеи Реформации. Будучи близким другом и единомышленником Лютера, многократно его портретировал. Изображал деятелей Реформации в облике библейских персонажей. Напечатал, проиллюстрировал и издал на собственные деньги «Сентябрьское Евангелие» — книгу, с которой Лютер начал публикацию своих переводов Священного Писания.

21

Речь идет о курфюрсте Саксонском, герцоге Фридрихе III Мудром (1463-1525), при дворе которого служил Кранах. Фридрих Саксонский был покровителем Лютера.

22

Христиан Второй (1481-1559) — король Дании и Норвегии (1513-1523), Швеции (1520-1523). Свергнут датским дворянством.

23

Речь идет о так называемой Стокгольмской кровавой бане (1520), когда Христиан Второй жестоко расправился со сторонниками шведского правителя Стена Стуре Младшего. Было казнено более восьмидесяти шведских аристократов.

24

Речь идет о начале Крестьянской войны в Германии (1524-1526). Лютер был ее непримиримым противником.

25

Николаус фон Амсдорф (1483-1565) — немецкий реформатор, профессор Виттенбергского университета, близкий друг Лютера и издатель его сочинений.

26

Здесь: император Священной Римской империи.

27

См. 3 Цар.17:6.

28

Перефразировка тезиса древнегреческого философа Протагора: «Человек есть мера всех вещей: существующих — что они существуют, несуществующих — что они не существуют»

29

Видный деятель Реформации, друг и ученик Лютера.

30

Наемные немецкие солдаты.

31

Юстус Йонас (1493-1555) — друг и помощник Лютера, профессор богословия в Виттенбергском университете.

32

15 мая 1525 г. близ г. Франкенхаузен войсками феодалов был разгромлен 8-тысячный отряд вождя и идеолога крестьянско-плебейского лагеря Томаса Мюнцера (1490-1525). Было убито около 5 тысяч крестьян.

33

Возчик фуры, фургона.

34

См. Притч. 31:10.

35

Пс. 90:7.

36

Быт. 1:22.

37

Микаэль Агрикола (ок. 1508 или 1510-1557) — глава Реформации в Финляндии, основоположник финской литературы. Учился в Виттенбергском университете у Лютера и Меланхтона. Первый лютеранский епископ в Финляндии. Перевел на родной язык часть Ветхого Завета (1551-1552), Новый Завет (1548), молитвенники, другие религиозные сочинения. Издал первый букварь финского языка (1542).

38

Иер. 31:9.

39

Ландграф — глава ландграфства (княжества) в средневековой Германии.

40

Амтман — высшее административное лицо.

41

Генрих II Брауншвейгский (1489-1568) — один из северогерманских католических князей, выступавших против Реформации.

42

Иов. 1:21.

43

Святой Августин (354-430) — древнехристианский богослов, философ и писатель, один из четырех великих отцов Западной церкви. Из его многочисленных богословских произведений наиболее известны «Исповедь» и «О граде Божием».

44

На гербе Лютера были изображены роза и крест.

45

Георг Спалатин (1485-1545) — немецкий гуманист, теолог, историк и государственный деятель, секретарь Фридриха Саксонского.

46

Мф. 27:46.

47

Герцог Альба (1507-1582) — испанский полководец, дипломат, правитель Нидерландов (1567-1573).

48

Каспар Круцигер (1504-1548) — крупный деятель времен Реформации, профессор, работал вместе с Лютером над переводом Библии.

Content

Розы в снегу

Предисловие

Виттенберг, 20 февраля 1546 года

Нимбшен, 1509-1511 годы

Торгау/Виттенберг, 1523-1528 годы

Виттенберг, 15 мая 1530 года

Виттенберг, 1534-1540 годы

Цюльсдорф, 1540-1541 годы

Виттенберг, 1542-1546 годы

Между Виттенбергом и Дессау, ноябрь 1546 года

Виттенберг, 1547-1552 годы

Торгау, декабрь 1552 года

Основные даты жизни Катарины фон Бора

Примечания