Джек Керуак

Сатори в Париже. Тристесса (сборник)

Jack Kerouac

SATORI IN PARIS

Copyright © Jack Kerouac, 1966

All rights reserved

Jack Kerouac

TRISTESSA

Copyright © Jack Kerouac, 1960

All rights reserved

© М. Немцов, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Сатори в Париже[1]

1

Где-то среди моих десяти дней в Париже (и Бретани) было мне какое-то озарение, которое, похоже, снова меня изменило, к тому, что, наверное, еще семь лет или больше будет моим лекалом: по сути, сатори: японское слово, означающее «внезапное озарение», «неожиданное пробуждение» или же просто «дали в глаз». – Как бы там ни было, что-то и впрямь случилось, и в моих первых грезах после этой поездки, а я теперь дома, перегруппирую все смешанные богатые события тех десяти дней, похоже, что сатори мне вручил таксист по имени Реймон Байе, а в другие разы мне кажется, это мог оказаться и мой паранойный страх на туманных улицах Бреста, Бретань, в 3 часа ночи, а еще иногда я считаю, что это был месье Кастельжалу и его ослепительно красивая секретарша (бретонка с иссиня-черными волосами, глаза зеленые, передние зубки со щелочкой в самый раз в съедобельных губках, белый шерстяной вязаный свитер, с золотыми браслетами и духами) либо официант, который мне сказал: «Paris est pourri» (Париж прогнил), или же исполнение Моцартова «Реквиема» в старой церкви Сен-Жермен-де-Пре с ликующими скрипачами, махавшими от радости локтями, поскольку пришло столько уважаемых людей, забили все скамьи и особые стулья (а снаружи туманится), или же, во имя Небес, что? Прямые аллеи деревьев Садов Тюильри? Или ревущий размах моста над гремучей праздничной Сеной, по которому я шел, держась за шляпу, зная, что дело не в мосте (выстроенном на скорую руку на Quai des Tuileries[2]), но это меня мотает от обилия коньяка и нервов, и без сна, и от реактивного авиалайнера всю дорогу от Флориды, двенадцать часов с аэропортовыми треволненьями, или тут бары, или муки мешают?

Как и в прежней автобиографической книге, здесь я стану пользоваться своим подлинным именем, полным в данном случае, Жан-Луи Лебри де Керуак, поскольку вся история – о моем поиске этого имени во Франции, и я не боюсь выставить настоящее имя Реймона Байе под пристальные взоры общественности, потому что, в связи с тем фактом, что он мог оказаться причиной моего сатори в Париже, могу о нем сказать единственное – он был любезен, добр, умел, хипов, отчужден и множество всего другого, а преимущественно просто-напросто таксист, которому выпало везти меня на летное поле Орли на обратном пути домой из Франции: и у него, само собой, из-за этого не будет неприятностей – А кроме того, вероятно, и не увидит никогда своего напечатанного имени, потому что столько книг нынче публикуется в Америке и Франции, что ни у кого нет времени за ними всеми следить, а если ему кто-нибудь скажет, что имя его пропечатано в американском «романе», он, вероятно, и не отыщет никогда, где купить его в Париже, если его вообще переведут, а если и найдет, ему не повредит прочесть, что он, Реймон Байе, превосходный джентльмен и водитель такси, которому удалось впечатлить американца, везомого за деньги в аэропорт.

Compris?[3]

2

Но я же говорю, не знаю, как мне досталось это Сатори, а сделать тут можно одно – начать сначала и, может, я найду прямо в поворотной точке истории и отправлюсь радоваться до самого ее конца, сказки, рассказываемой ни по какой иной причине, а только за компанию, что есть иное (и мое любимое) определение литературы, сказки, которую рассказывают за компанию и дабы научить чему-нибудь из религии, либо религиозному почтению, о подлинной жизни, в этом подлинном мире, который литература должна (и здесь так и делает) отображать.

Иными словами, и после этого я заткнусь, придуманные истории и романтические романы о том, что произойдет, ЕСЛИ, – для детей и взрослых кретинов, которые боятся прочесть себя в книжке ровно так же, как могут бояться смотреть в зеркало, когда болеют или ранены, или с бодуна, или с ума сошли.

3

Книжка эта скажет, по сути, пожалейте всех нас и не злитесь на меня за то, что я все это написал.

Я живу во Флориде. Прибыв в пригороды Парижа на большом реактивном лайнере «Эр Франс», я заметил, как зелены северные местности летом, потому что зимние снега стаяли прямо на этот луг слизнелютиков. Зеленей любой опальмеченной земли когда угодно, а особенно в июне перед тем, как август (Août) все иссушит. Самолет коснулся земли без джорджианского сучка и задоринки. Тут я имею в виду тот самолет, полный выдающихся респектабельных атлантцев, что нагрузились подарками году в 1962-м и отправились назад в Атланту, и тут лайнером пульнуло в ферму, и все погибли, он даже от земли не оторвался, и пол-Атланты вымерло, а подарки разбросало, и они сгорели над всем Орли, огромная христианская трагедия, французское правительство там вообще не виновато было, поскольку летчики и экипаж стюарда все были французские граждане.

Самолет коснулся земли, как надо, и вот мы в Париже серым холодным утром в июне.

В аэропортовом автобусе американский эмигрант спокойно и радостно курил трубку и беседовал со своим приятелем, только что прибывшим другим самолетом, вероятно, из Мадрида или чё-то вроде. В моем же самолете я не разговаривал с усталой американской девушкой-художницей, потому что над Новой Шотландией она заснула в одинокой холодрыге после истощенья Нью-Йорка и оттого, что пришлось покупать миллион выпивок тем, кто за нее там нянькался – да и не мое это дело вообще. В Айдлуайлде она поинтересовалась, не собираюсь ли я искать в Париже мою старую зазнобу: – нет. (А по-хорошему надо бы.)

Ибо в Париже я был человеком одиночей некуда, если такое возможно. 6 утра и дождь, и я сел на аэропортовый автобус в город, поближе к Les Invalides[4], потом на такси под дождем, и я спросил у шофера, где тут гробница Наполеона, потому что знал, она тут где-то рядом, не то чтоб важно, однако после периода, как я его воспринял, хмурого молчанья он наконец ткнул пальцем и сказал «là» (там).

У меня все чесалось, так хотелось посмотреть Sainte Chapelle[5], где Святой Луи, король Франции Людовик IX, установил кусок Истинного Креста. Мне так и не удалось даже близко, только десять дней спустя, пролетая мимо в такси Реймона Байе, и он про нее упомянул. Еще не терпелось мне посмотреть церковь St Louis de France на острове Святого Людовика в речке Сене, потому что так называется церковь, где меня крестили в Лоуэлле, Массачусетс. Когда я наконец до нее добрался и посидел со шляпой в руке, глядя, как парни в красных куртках дуют с алтаря в длинные трубы, на орган наверху, красивые средневековые cansòs, они же кантаты, от которых у Генделя слюнки текут, как вдруг мимо проходит женщина с детишками и мужем и кладет двадцать сантимов (4¢) в мою бедную измученную непонятую шляпу (которую я держал кверх тормашками от благоговения), поучить их caritas, оно же милости с любовью, что я принял, дабы не смущать ее учительских инстинктов, либо детишек, а мама моя дома во Флориде сказала: «Чего ж тогда ты не положил эти двадцать сантимов в ящик для бедных», о чем я забыл. Недостаточно, чтобы о них призадуматься, а кроме того, первым делом, оказавшись в Париже, после того, как вымылся в своем гостиничном номере (с большой круглой стеной внутри, за нею колодец трубы, наверное), я дал франк (20¢) французской нищенке прыщавой, говорившей «Un franc pour la Française» (Франк француженке), а потом еще дал франк нищему дядьке в Сен-Жермен, коему потом заорал: «Vieux voyou!» (Старый хулиган!), а он рассмеялся и говорит: «Что? Хули-ган?» Я говорю «Да, ты старого французского канадца не проведешь» и сегодня интересно вот, обиделся ли он, потому что на самом деле я хотел сказать «Guenigiou» (старьевщик), а вылетело «voyou».

Guenigiou и есть.

(Старьевщик надо писать «guenillou», но не так оно выходит на 300-летнем французском, который сохранился нетронутым в Квебеке, и его по-прежнему понимают на улицах Парижа, не говоря уж о сеновалах Севера.)

Там по ступенькам этой великолепной огромной церкви La Madeleine[6] спускался величавый старый бродяга в полной бурой мантии и с седой бородой, не грек и не патриарх, просто, быть может, какой-нибудь старый член Сирийской Церкви; либо так, либо сюрреалист оттягивается смеху ради? Не-е.

4

Первое поперву.

Алтарь в церкви Мадлен – великанский мраморный скульпт ее (Марии Магдалины), громадный, как городской квартал, и окружен ангелами и архангелами. Руки она простирает в жесте Микелангелическом. У ангелов каплют здоровенные крылья. Все это длиной в целый городской квартал. Долгое узкое здание церкви, как мало что странное. Никаких шпилей, никакой готики, но, наверное, в стиле греческих храмов. (Вы чего на свете ради ожидали бы, или же ожидали, что я попрусь смотреть на Эйфелеву башню, сделанную из стальных ребер Баки Бакмастера и озона? Ну тощища же тащиться в лифте и хандрить оттого, что забрался на четверть мили в воздух, а? Я уже так проделывал с «Хэшпайр-стейт-билдинг» ночью в тумане с моим редактором.)

Такси привезло меня в гостиницу, которая была швейцарским пансионом, наверное, но ночной портье оказался этруском (то же самое), а горничная на меня взъелась, потому что дверь и чемодан свои я держал на замке. Дама, управлявшая гостиницей, была недовольна, когда я ознаменовал свой первый вечер диким сексбалом с женщиной моих лет (сорока трех). Ее настоящего имени я сообщить не могу, но это одно из старейших имен во французской истории, гораздо раньше Карла Великого, а он был Пипин. (Князь Франков.) (Происхожденьем от Арнульфа, L’Évêque[7] Мецского.) (Вообразите, что надо сражаться с фризами, алеманнами, баварцами да еще и маврами.) (Внук Плектруды.) В общем, старушка была дичайшей давалкой из вообразимых. Как мне вдаваться в такие туалетные подробности. Я от нее в какой-то момент прям щеками заалел. Надо было ей сказать, чтоб башку в «poizette» засунула, но разумеется (так по-старофранцузски туалет) она была неописуемо восхитительна. Я с нею познакомился в гангстерском неурочном баре на Монпарнасе, пока гангстеров вокруг не было. Она меня покорила. Кроме того, она хочет за меня замуж, естественно, раз я великолепный даровитый сопостельник и приятный парень. Я ей дал $120 сыну на образование, либо на какую-то новостарую местечковую обувку. Мой бюджет она только так подорвала. Денег у меня еще хватало продержаться следующий день и купить «Livres des Snobs»[8] Уильяма Мейкписа Тэкери на Gare St-Lazare[9]. Вопрос не в деньгах, а в душах, что хорошенько увеселяются. В старой церкви Сен-Жермен-де-Пре в тот следующий день я видел нескольких Парижских Француженок – они практически рыдали, молясь под старой кровозапятнанной и дождезамутненной стеной. Я сказал «Ах ха, le femmes de Paris»[10] и узрел величие Парижа в том, что он может оплакивать недомыслия Революции и в то же время радоваться, что они избавились от всей этой долгоносой знати, коей я потомок (Принцев Бретани).

5

Шатобриан был поразительный писатель, которому хотелось ранних старых любовных романов высшего порядка, нежели тот, что ему предписывал Орден в 1790 году во Франции – он желал чего-то из средневековой vignette[11], чтоб какая-нибудь молодая деваха подошла на улице и посмотрела ему прямо в глаза, с лентами и бабушкиным шитьем, и той же ночью дом бы сгорел. Мы с моей Пипиной поимели свой междусобойчик для поправки здоровья в тот или иной миг моего очень спокойного пьянства, и я был удовлетворен, а на следующий день видеть ее больше не хотел, потому что ей подавай еще денег. Сказала, что прогуляет меня по городу. Я ей сообщил, что она мне должна еще несколько сдельщин, раундов, капелек и чуточек.

«Mais oui»[12].

Но я позволил этруску отпудрить ее по телефону.

Этруск был педерастом. К коим у меня нет интереса, но $120 – это как-то чересчур. Этруск сказал, что он Горный Итальянец. Мне наплевать и неведомо, педераст он или нет, вообще-то, и не стоило так говорить, но парнишка он ничего. После чего я вышел наружу и напился. Мне предстояло встретить кое-кого из самых хорошеньких женщин на свете, но с делами постельными покончено, потому что нажирался я достоподлинно в жвак.

6

Трудно решить, что рассказывать в истории, и я, похоже, вечно стараюсь что-то доказать, зпт, про свой пол. Не стоит об этом. Просто мне иногда становится до ужаса одиноко, общества женщины б, чтоб лязгфигачила его.

И вот я весь день провожу в Сен-Жермене, ищу совершенный бар и нахожу его. «La Gentilhommiе́re»[13] (Rue St Andrе́ des Arts, которую мне показал жандарм) – Бар Благовоспитанной Дамы – И какого благовоспитания можно добиться мягкими светлыми волосами, сплошь обрызганными позолотой, и аккуратненькой фигуркой? «О вот бы мне быть смазливым», говорю я, но они все меня уверяют, что я смазлив – «Ладно, тогда я грязный старый пьяница» – «Ну как скажешь» —

Я таращусь ей в глаза – Выписываю ей двойной удар сострадания голубыми глазами – На него она ведется.

Входит девочка-подросток, арабка из Туниса или Алжира, с плавным горбатым носиком. Я из ума выживаю, поскольку меж тем обмениваюсь сотней тысяч французских любезностей и разговоров с Негритянской Принцессой из Сенегала, Бретонскими поэтами-Сюрреалистами, boulevardiers[14] в идеальных нарядах, распутными гинекологами (из Бретани), греческим ангелом-кабатчиком по имени Зорба, а хозяин – Жан Тассар, невозмутимый и спокойный у своей кассы, выглядит смутно развращенным (хотя на самом деле тихий семейный человек, которому просто свезло походить на Руди Ловэла, моего старого корешка из Лоуэлла, Массачусетс, у которого в четырнадцать была такая вот репутация из-за многих его amours[15], а также он носил тот же парфюм неотразимости). Не говоря уж о Даниэле Маратра, другом кабатчике, некоем чудном высоком еврее или арабе, в общем, семит он, чье имя звучит трубами под стенами Гранады: и благовоспитанней доглядчика за баром нигде не увидишь.

В баре такая женщина, милая сорокалетняя рыжая испанка, amoureuse[16], которая мной как-то по-настоящему проникается, хуже того – и принимает меня всерьез, и на самом деле назначает нам свидание, чтобы встретиться наедине: я напиваюсь и забываю. Из динамика льется нескончаемый американский современный джаз с пленки. Чтоб как-то оправдаться за то, что забыл встретиться с Валарино (рыжей испанской красавицей), я покупаю ей на Quai гобелен, у юного голландского гения, десятка (у голландского гения, чье имя по-голландски, Бере, по-английски означает «причал»). Она объявляет, что переделает всю свою комнату из-за него, но к себе меня не приглашает. Что я бы с нею сделал, в сей Библии будет непозволительно, однако читалось бы оно ЛЮБОВЬ.

Я так злюсь, что иду в кварталы блядей. Вокруг роится мильон апашей с кинжалами. Захожу в вестибюль и вижу трех дам ночи. Со злонамеренной английской ухмылкой объявляю «Sh’prend la belle brunette» (Беру хорошенькую брюнетку) – Брюнетка протирает глаза, горло, уши и душу и говорит «Хватит уже с меня такого». Я с топотом удаляюсь и вынимаю свой ножик Швейцарской Армии с крестом на нем, ибо подозреваю, что за мной следят французские гоп-стопщики и бандиты. Сам себе палец порезал и кровищей все вокруг залил. Возвращаюсь к себе в гостиничный номер, заляпав кровью весь вестибюль. Швейцарка теперь меня спрашивает, когда я уже съеду. Я отвечаю «Уеду, как только удостоверю свою семью в библиотеке». (А про себя добавляю: «Да что ты знаешь про les Lebris de Kе́rouacks и девиз их Люби Страдай и Трудись, тупая ты старая Буржуазная кошелка».)

7

И вот я иду в библиотеку, la Bibliothе́que Nationale[17], проверить список офицеров в Армии Монкальма, 1756, Квебек, а также словарь Луи Морери, а также Père[18] Ансельма и т. д., всю информацию о королевском доме Бретани, а этого там вообще нет, и наконец в Библиотеке Мазарини старая милая мадам Ури, главный библиотекарь, терпеливо объясняет мне, что нацисты разбомбили и сожгли все их французские бумаги в 1944-м, а я про это в своем рвении позабыл. И все равно чую в Бретани что-то подозрительное – Явно же де Керуак должен быть где-то во Франции записан, если его уже записали в Британском музее в Лондоне? – Я ей это говорю —

В Bibliothèque Nationale нельзя курить даже в туалете и слова поперек не вставишь секретаршам, и там национальная гордость «учеными», что сидят все и списывают из книжек, а Джона Монтгомери и на порог не пустят (Джон Монтгомери, который забыл спальник, забираясь на Маттерхорн, а в Америке он лучший библиотекарь и ученый, сам англичанин) —

Тем временем нужно возвращаться и посмотреть, как там поживают благовоспитанные дамы. Таксист у меня Ролан Сан-Жанн-д’Арк де ла Пуселль, и он мне рассказывает, что все бретонцы «тучны», как я. Дамы целуют меня в обе щеки по-французски. Бретонец по фамилии Гуле со мной напивается, молодой, двадцать один, голубые глаза, черные волосы, и вдруг хватает Блондинку и ее пугает (а другие парняги подстраиваются), чуть не насилует, чему я и другой Жан, Тассар, кладем конец: «Ладно тебе!» «Arrète!»[19] —

«Остынь», прибавляю я.

Она слишком прекрасна, неописуемо. Я сказал ей «Tu passé toutes la journе́e dans maudite салоне красоты?» (Ты весь день торчишь в чертовом салоне красоты?)

«Oui»[20].

Меж тем я спускаюсь в знаменитые кафе на бульваре и сижу там, глядя, как мимо течет Париж, такие хепаки молодые люди, мотоциклы, заезжие пожарники из Айовы.

8

Арабская девочка идет со мной на свиданье, я приглашаю ее посмотреть и послушать исполнение Моцартова «Реквиема» в старой церкви Сен-Жермен-де-Пре, о котором узнал из предыдущего своего визита и увидел плакат с его объявлением. Там полно людей, толпа, мы платим у двери и входим в явно самое distinguе́[21] сборище в Париже в этот вечер, и, как я говорю, снаружи туманится, а ее носик мягким крючком располагает под собой розовые губки.

Я учу ее Христианству.

Погодя мы с ней обнимаемся немного, и она идет домой к родителям. Хочет, чтоб я взял ее с собой на пляж в Тунис, интересно, меня заколют арабы, ревнивые на пляже Бикини, а в ту неделю Бумедьенн заместил и замесил Бен Беллу и ничего себе там заварушка наверняка, а у меня, к тому ж, теперь нет денег, и интересно, зачем ей это: – Мне говорили, где балдеть на пляжах Марокко.

Ну просто не знаю.

Думается мне, женщины меня любят, а потом понимают, что я пьян всем белым светом, и от этого вынуждены осознать, что я не могу сосредоточиться только на них, надолго, от этого ревнуют, а я дурень, Влюбленный в Бога. Да.

Кроме того, распутство не мой антрекот, я от него краснею: – все зависит от Дамы. Она была не в моем стиле. Французская блондинка была в моем, но слишком для меня юна.

В грядущие времена меня будут знать как дурня, что поперся в Монголию верхом на пони: Чингисхан, он же Монгольский Идиот, этот вот. Ну а я не идиот, и дамы мне нравятся, и я любезен, но неполитесан, как Ипполит, кузен мой из России. Старый автостопщик в Сан-Франциско, прозваньем Джо Ихнат, провозгласил, что у меня древнее русское имя, означающее «Любовь». Керуак. Я сказал «Значит, они отправились в Шотландию?»

«Да, потом в Ирландию, потом в Корнуолл, Уэльс, и Бретань, потом остальное ты знаешь».

«Рузкое?»

«Значит Любовь».

«Шутишь».

– О и потом я понял, «конечно, из Монголии и от Ханов, а до этого, Эскимосов Канады и Сибири. Все возвращается вокруг света, не говоря уже о Переселяющей-Мысль Персии». (Арийцы.)

В общем, я с бретонцем Гуле отправился в зловредный бар, где сотня разнообразных парижан жадно слушали крупную свару между белым человеком и черным человеком. Я свинтил оттуда быстро и оставил его на произвол его судьбы, снова с ним встретился в «La Gentilhommiére», что-то от драки, должно быть, вылилось наружу, либо же, нет, меня там не было.

Лютеция городок лютый.

9

Суть же дела в том, что как ты можешь быть Арийцем, когда ты Эскимос или Монгол? У старика Джо Ихната в голове сплошь бурые говешки, если речь не о России. Старика Джо Толстого надо было подбирать.

Зачем о таком талдычить? Потому что моей учительницей начальных классов была мисс Динин, которая теперь Сестра Мария Св. Иакова в Нью-Мексико (Иаков был сыном Марии, как Иуда), и она писала: «Джека и сестру его Кэролин (Ti Nin[22]) я хорошо помню как дружелюбных, покладистых детей с необычайным обаянием. Нам говорили, что родня их произошла из Франции, а фамилия их была де Керуак. Мне всегда казалось, что в них есть достоинство и утонченность аристократии».

Я это поминаю показать, что манеры на белом свете еще сохранились.

Мои же манеры, по временам отвратительные, могут быть милы. С возрастом я стал пьянью. Отчего? Оттого, что мне нравится экстаз рассудка.

Я Убог.

Но люблю любовь.

(Странная глава)

10

Не только это, но и выспаться ночью во Франции не удается, такие они вшивые и шумные в 8 утра, орут из-за свежего хлеба так, что Мерзость рыдает. Держи-бери. Их крепкий горячий кофе, и croissants[23], и хрусткий французский хлеб, и бретонское масло, Божже, где мое эльзасское пиво?

Пока искал библиотеку, кстати, жандарм на Place de la Concorde[24] мне сказал, что rue de Richelieu (улица с Национальной библиотекой) это туда, показав, а из-за того, что он был при исполнении, я побоялся сказать «Что?.. НЕТ!» поскольку сам знал, что она где-то совсем в другую сторону – Вот вам какой-то сержант или еще кто, явно же должен знать парижские улицы, чтоб слать американского туриста незнамо куда. (Или он полагал, будто я умник-француз, его разыгрываю? поскольку французский у меня французский) – Но нет, он показывает в сторону одного из зданий безопасности де Голля и отправляет меня туда, может, думая «Вот тебе и Национальная Библиотека, ха ха ха» («может, они эту квебекскую крысу пристрелят») – Кто знает? Любому парижскому пожилому жандарму полагается знать, где рю де Ришельё – Но, думая, что вдруг он прав, а это я ошибся, изучая еще дома карту Парижа, я и впрямь иду, куда он показал, боясь идти куда-либо еще, и двигаюсь по верхнему наплыву Champs-Elysе́es[25], после чего срезаю по сырому зеленому парку и через рю Габриэль к тылам какого-то внушительного правительственного здания, где вдруг вижу будку часового и из нее делает шаг караульный при всех регалиях Республиканской Гвардии (как Наполеон в какадуйской шляпе), и становится по стойке смирно, и штык свой держит На краул, но на самом деле не из-за меня, а из-за внезапного черного лимузина, набитого телохранителями и парнями в черных костюмах, которым отдают честь и другие караульные, и они мчат дальше – Я гуляючи прохожу мимо часового штыка и вынимаю свой пластмассовый портсигар для сигарет «Верблюд» прикурить бычок – Тут же два прогуливающихся жандарма минуют меня в другую сторону, поглядывая на малейшее мое движение – Выясняется, что я всего-навсего бычок прикуриваю, но поди угадай? пластик и все такое – И что за великолепная непроницаемая охрана вокруг самого дворца могучего старины де Голля, который в нескольких кварталах отсюда.

Я иду в бар на углу выпить в одиночестве коньяку за прохладным столиком у открытой двери.

Бармен там очень вежливый и рассказывает мне, как именно добраться до библиотеки: прямо по Сент-Оноре, потом через площадь Согласия и затем по рю Риволи к самому Лувру, и слева по Ришельё к Библиотеке, чтоб ее лязгфигачило.

Так как американскому туристу, который не говорит по-французски, вообще тут передвигаться? Тем паче мне?

Чтоб узнать название самой улицы с караульной будкой, придется выписать себе карту у ЦРУ.

11

Странная строгая местечковая по стилю библиотека, la Bibliothе́que Nationale на рю де Ришельё, с тысячами ученых и миллионами книг, и странными помощниками библиотекарей с метлами Учителей Дзэна (вообще-то, французскими фартуками), которых в ученом или писателе восхищает хороший почерк прежде всего – Тут чувствуешь себя американским гением, сбежавшим от правил Le Lycе́e (Французская Старшая Средняя Школа).

Мне всего-то и нужно было, что: «Histoire généalogique de plusieurs maisons illustres de Bretagne, enrichie des armes et blasons d’icelles…»[26] и т. д. некоего Fr Augustine Du Paz[27], Париж, «Н. Буон», 1620, фолио Lm^2 23 et Rés. Lm 23.

Думаете, обрел? Вот уж вам —

А кроме того, я хотел: – Pе́re Anselme de Sainte Marie. (nе́Pierre de Guibours)[28], его «Histoire de la maison royale de France, des puirs, grands officiers de la couronne et de la maison du roy et des anciens barons due royaume», П. Р. Ансельм, Париж, «Э. Луазон», 1674, Lm^3 397, («История королевского дома Франции, а также великих офицеров короны и правящего дома, и древних баронов королевства»), все это мне приходится как можно аккуратнее выписать на визитные карточки, и старый парняга в переднике сказал старой даме-библиотекарше «Хорошо написано» (в смысле разборчивости почерка). Конечно, все они унюхали от меня спиртное и решили, будто я псих, но видя, что я знаю, что и как запрашивать про определенные книги, все ушли в глубину к огромным пыльным папкам и полкам высотой до крыши, и, должно быть, подтаскивали там лестницы такой высоты, что Финнегану впору снова падать, да и с бóльшим грохотом, чем тот, что в Навий День Финнеганов, этот потому как грохот имени, достоподлинного имени, кое Индийские Буддисты дали Татхагате, он же минователь-проездом Эона Приядавсаны больше, чем Несчислимые Эоны назад: – Вот оно какое, Финн:-

ГАЛАДХАРАГАРГИТАКГХОШАСУСВАРАНАКШАТРАРАГАСАНКУСУМИТАБХИГНА.

Вот я про это поминаю, дабы показать, что, не ведай я библиотек, а в особенности величайшую библиотеку на свете, Нью-Йоркскую Публичную, где я, среди тысяч прочих вещей, на самом деле срисовал это длинное санскритское имя в точности, как оно там написано, так чего ради ко мне относятся с подозрением в Парижской Библиотеке? Конечно, я уже не молод, и «спиртным пахнет», и даже заговариваю с интересными еврейскими учеными в библиотеке (некто Эли Фламан списывает заметки к истории искусства Возрождения, любезно помогал мне, как мог), все равно не знаю, они вроде и впрямь решили, что я псих, когда увидели, чтó я спрашиваю, а я это списал из их же неправильных и неполных папок, не целиком что я вам выше показал про Pе́re Ансельма, как написано в совершенно правильных папках Лондона, как я впоследствии обнаружил, где национальные архивы не уничтожило пожаром, увидели, чего я прошу, что не соответствовало подлинным названиям старых книг, которые хранятся у них в недрах, и когда увидели, что моя фамилия Керуак, но перед нею стоит «Джек», как будто я Иоганн Мария Филипп Фримон фон Палота, ни с того ни с сего приперся с острова Стейтен в Венскую Библиотеку и подписывается моим именем на визитных карточках как Джонни Пелота и просит Херготтову «Genealogia augustae gentis Habsburgicae»[29] (название неполное), а имя мое пишется не «Палота», как должно, ровно так же, как настоящее мое имя должно писаться «Kerouack», но и старый Джонни, и я, мы сквозь столько столетий генеалогических войн прошли, и гербовых гребешков, и какаду, и геральдического красного, и турниров с Фицуильямзами, фу —

Не важно.

А кроме того, все это слишком уж давно и никудышно, если не можешь отыскать в полях настоящие семейные памятники, как со мной, я пойду заявлять свои права на чертовы дольмены Карнака? Или пойду присваивать корнский язык, который называется Кернуак? Или какой-нибудь старый утесный замок в Кенедьяке в Корнуолле, либо какой-нибудь из «сотен», называемых Керриер в Корнуолле? Или сам Cornouialles за пределами Кимпера и Керуаля? (Бретань уж там.)

В общем, как бы то ни было, я пытался найти всякое про свою старую семью, я был первый Лебри де Керуак, кто вообще за 210 лет вернулся во Францию разбираться, и я планировал отправиться дальше в Бретань и Корнуолл, Англия (края Тристана и Короля Марка), а потом намеревался двинуть в Ирландию и найти там Изольду и, как Питер Селлерз, получить в дыню в дублинском пабе.

Курам на смех, но я так осчастливился коньяком, что не прочь был попытаться.

Вся библиотека стонала от накопившихся свалок столетий архивированных причуд, как будто приходилось, как ни верти, архивировать причуды в Старом или Новом Свете, вроде моего чулана с его невероятными свалками набившихся старых писем тысячами, книг, пыли, журналов, детских бейсбольных счетов, от подобных коим, когда как-то ночью пробудился после чистого сна, я застонал, подумав, вот что я делаю со своими часами бденья: отягощаю себя хламом, который ни мне самому, ни кому-либо еще, вообще-то, не понадобится и не вспомнится в Небесах.

В общем, пример моих напастей в библиотеке. Тех книжек мне не вынесли. Стоило открыть их, думаю, они бы с треском распались. Мне вот чего надо было сделать – сказать той главной библиотекарше: «Я вас в подкову забью и подарю лошади, чтоб носила в Битве при Чикамоге».

12

Меж тем, я всех спрашивал в Париже «Где похоронен Паскаль? Где кладбище Бальзака?» Кто-то мне наконец сказал, что Паскаля наверняка должны были похоронить за городом в Пор-Руайяле, подле его благочестивой сестры, янсенисты, а что касается Бальзакова кладбища, мне ни на какие погосты в полночь переться не хотелось (Pе́re Lachaise), да и все равно когда мы гнали вперед в диком такси в 3 часа ночи возле Монпарнаса, они завопили «Вон твой Бальзак! Его статуя на площади!»

«Остановите такси!» и я вылез, смахнул с головы шляпу в размашистом поклоне, увидел статую, смутно-серую в пьяном туманье улиц, и на этом все. И как я бы нашел дорогу в Пор-Руайяль, если я едва гостиницу свою опять отыскивал?

А кроме того, их там вовсе и нету, лишь их тела.

13

Париж такое место, где можно по-настоящему разгуливать по ночам и отыскивать такое, чего тебе и не надо, О Паскаль.

Пытаясь добраться до Оперы, сотня машин неслась из-за слепого изгибугла, и я, как все остальные пешеходы, ждал, давая им проехать, а они затем все рванули на ту сторону, а я еще несколько секунд обождал, оглядывая другие несущиеся машины, все ехали с шести разных сторон – Потом соступил с бордюра, и из-за этого изгиба вывернула машина, одна-одинешенька, как гонщик, идущий последним в Монакском заезде, и прямо на меня – Отступил я как раз вовремя – За рулем француз, совершенно уверенный, что ни у кого больше нет права жить или мчать к своей любовнице с его скоростью – Как ньюйоркчанин, я бегу, увертываясь от привольно сквозящего ревущего потока машин Парижа, а вот парижане просто стоят, а потом гуляют себе, и всё оставляют на долю водителя – И ей-богу получается, я видел, как десятки машин с визгом тормозят с семидесяти миль/ч, чтобы мог пройти какой-нибудь гуляка!

Я шел в Оперу также поесть в каком угодно ресторане, что глянулся бы, то был один из моих трезвых вечеров, посвященных одиноким вдумчивым прогулкам, но О что за мрачные дождливые готические зданья, и я такой иду по самой средине тех широких тротуаров, чтоб избегать темных дверных проемов – Что за просторы Ночи Нигдешнего Города, и шляп, и зонтиков – Я даже газету не мог купить – Тысячи людей выходили откуда-то с какого-то представления – Я зашел в переполненный ресторан на Boulevard des Italiens[30] и сел далеко в конце у стойки бара сам по себе на высокий табурет и смотрел, весь мокрый и беспомощный, как официанты замешивали сырой гамбург с вустерским соусом и всяким прочим, а другие официанты спешили мимо, держа повыше курящиеся подносы доброй еды – Один сочувственный приказчик принес меню и эльзасское пиво, что я заказал, и я велел ему немного обождать – Этого он не понял, пить, а есть не сразу, ибо он соучастник тайны чарующих французских едоков: – те в самом начале спешат с hors d’oeuvres[31] и хлебом, а затем ныряют в свои блюда (это практически всегда еще перед даже глотком вина), и только после этого сбавляют ход и давай тянуть вола, теперь вот вино промыть рот, вот беседа, а вот и вторая половина трапезы, вино, десерт и кофе, я так просто не могу.

Как бы там ни было, я пью себе второе пиво и читаю меню, и замечаю парня-американца, сидит от меня в пяти табуретах, но на вид такой гад в этом своем абсолютном отвращении к Парижу, что я боюсь спросить «Эй, вы американец?» – Он приехал в Париж, рассчитывая, что окажется под вишнею в цвету на солнышке, а на коленях у него хорошенькие девчонки, и народ вокруг танцует, а вместо этого бродит по дождливым улицам один во всем этом арго, не знает даже, ни в каком квартале бляди, ни где Нотр-Дам, или какая-нибудь кафешка, о которой ему рассказывали еще в баре Гленнона на Третьей авеню, ничего – Когда за сэндвич платит, буквально швыряет деньги на прилавок «Вы все равно не помогаете мне понять, сколько это на самом деле стоит, а кроме того засуньте это себе сами-знаете-куда, а я поехал к себе обратно к своим старым минированным противолодочным сетям в Норфолк и напиваться с Биллом Эверсоулом у букмекера, и к прочим штукам, про которые вы, тупые лягушки, и слыхом не слыхивали», и гордо вываливает оттуда в недопонятом дождевике и разочарованных галошах —

Потом входят две американские школьные учительницы из Айовы, сестры в грандиозном путешествии в Париж, очевидно, они сняли номер в гостинице за углом и не выходили из него, разве что сесть в экскурсионные автобусы, которые подбирали их у дверей, но этот ближайший ресторан им известен, и они только спустились сюда купить себе пару апельсинов завтра на утро, потому что во Франции апельсины, похоже, только «валенсии», импортные из Испании и слишком дороги для чего угодно жадного, вроде простого разговления после поста. Поэтому, к своему изумленью, я слышу первые чистые колокольные ноты американской речи за неделю: «У вас тут апельсины есть?»

«Pardon?»[32] – приказчик.

«Вон они в том стеклянном ящике», говорит другая девка.

«Окей – видите?», показывая, «два апельсина», и выставляет два пальца, а приказчик вынимает два апельсина и кладет их в кулек, и говорит хрустко через горло с этими арабскими парижскими «р»: —

«Trois francs cinquante»[33]. Иными словами, 35¢ за апельсин, но старушкам все равно, сколько стоит, а кроме того, они не понимают, что он сказал.

«Это что еще значит?»

«Pardon?»

«Ладно, я в руке вам дам, а вы сами забирайте из нее свои кво-ква-кварки, нам просто апельсинов надо» и две дамы разразились приступами визгливого хохота, будто на крылечке, а кошак вежливо изымает у нее с ладони три франка пятьдесят сантимов, оставив сдачу, и они выходят – повезло, что не одиноки, как тот американский парняга —

У своего приказчика я спрашиваю, что тут по-настоящему хорошо, и он говорит Эльзасская Choucroute[34], кою и приносит – Это просто «горячие собаки», картошка и sauerkraut[35], но «собаки» тут такие, что жуются, как масло, и вкус у них нежный, как букет вина, масла и чеснока, приготовленных все вместе и выплывающих из дверей кухни этого кафе – Квашеная капуста не лучше, чем в Пенсильвании, картошка у нас от Мэна до Сан-Хосе, но О да, я забыл: – со всем с этим, поверх, причудливая мягкая полоска бекона, которая вообще как ветчина и самолучшая закусь.

Я приехал во Францию не делать ничего, только ходить, и есть, и это была моя первая еда и последняя, десять дней.

Но возвращаясь к тому, что я сказал Паскалю, покидая этот ресторан (заплатив 24 франка или почти $5 за это простое блюдо), я услышал вой с дождливого бульвара – Маниакальный алжирец обезумел и орал на всех и вся, и держал что-то, чего я не разглядел, очень маленький ножик или предмет, или заостренное кольцо, или что-то – Пришлось остановиться в дверях – Люди спешили мимо, напуганные – Я не хотел, чтоб он видел, как я спешу прочь – Вышли официанты, стали смотреть со мной – Он шел к нам, тыча в наружные плетеные кресла по пути – Мы с метрдотелем спокойно посмотрели друг другу в глаза, как бы говоря «Мы вместе?» – Но мой приказчик заговорил с безумным арабом, который на самом деле оказался светловолос и, вероятно, полуфранцуз, полуалжирец, и у них сложилось нечто вроде беседы, а я обогнул их и отправился домой под уже проливным дождем, пришлось такси ловить.

Романтические дождевики.

14

У себя в номере я посмотрел на свой чемодан, так умно сложенный для этой большой поездки, идея которой зародилась вся накануне зимой во Флориде, пока я читал Вольтера, Шатобриана, де Монтерлана (чья последняя книга даже сейчас еще выставлялась в витринах Парижа, «Одинокий странник – это дьявол») – Изучал карты, планировал везде походить, поесть, найти родной город предков в Библиотеке, а затем отправиться в Бретань, где он располагается и где море несомненно омывает скалы – План мой был, после пяти дней в Париже, поехать в тот трактир на море в Финистере и выйти в полночь в дождевике, шляпе-зюйдвестке, с блокнотом и карандашом, и с большим пластиковым пакетом, чтобы в нем писать, т. е. совать внутрь пакета руку, карандаш и блокнот и писать насухо, пока на всего остального меня льет дождь, записывать звуки моря, часть два поэмы «Море», которую озаглавлю: «МОРЕ, Часть Два, Звуки Атлантики в Х, Бретань», либо под Карнаком, либо Конкарно, либо Pointe de Penmarche[36], либо Дуарнёне, либо Плузэмедо, либо Брест, либо Сен-Мало – Там, в моем чемодане, пластиковый пакет, два карандаша, запасные грифели, блокнот, шарф, свитер, дождевик в шкафу, и теплые ботинки —

Теплые ботинки еще б, я также привез с собой из Флориды ботинки с кондиционированием воздуха, предвкушая долгие жаркосолные прогулки по Парижу, и ни разу их не надел, «теплые ботинки» только и носил все это благословенное время – В парижских газетах люди жаловались на месяц непрерывного дождя и холода весь конец-мая и начало-июня по всей Франции, который вызвали ученые, что-то ковыряющие в погоде.

И моя походная аптечка первой помощи, и варежки на раздумья хладной полночью на бретонском брегу, когда с письмом покончено, а также всякие причудливые спортивные рубашки и лишние носки, которых мне в Париже и надеть-то не пришлось, не говоря уже про Лондон, куда я тоже планировал поехать, я уж молчу про Амстердам и Кёльн потом.

Я уже скучал по дому.

Однако книжка эта – доказать, что, сколько б ни странствовал, как ни «успешен» твой вояж либо укорочен, ты всегда чему-нибудь научишься и научишься передумывать.

Как обычно, я просто сосредоточил все в одном насыщенном, но натысяченном «А-га!»

15

К примеру, на следующий день после хорошего сна, и я весь начисто опять прихорошился, встречаю еврейского композитора или что-то вроде из Нью-Йорка, с его невестой, и я им отчего-то понравился, да и все равно им тут одиноко, и мы вместе поужинали, притом я не сильно что-то ел, поскольку снова приналег на чистый коньяк – «Пойдемте за угол и посмотрим кино», говорит он, что мы и делаем после того, как я поговорил с полдюжины рьяных французских разговоров с парижанами по всему ресторану, а кино оказывается последними несколькими сценами О’Тула и Бёртона в «Бекете», очень хорошее, особенно их встреча на пляже на лошадях, и мы прощаемся —

Опять-таки, захожу в ресторан прямо напротив «La Gentilhommiе́re», высоко мне отрекомендованный Жаном Тассаром, клянясь себе, что на сей раз возьму полный парижский ужин с блюдами – Вижу, как тихий человек черпает ложкой роскошный суп в огромной плошке через проход от меня, и заказываю себе, сказав «Тот же суп, что и у месье». Оказывается, он рыбный с сыром и красным перцем, острым, как мексиканские перцы, обалденный и розовый – К нему я беру свежий французский хлеб и плюхи масла с маслобойни, но когда они готовы принести мне антре из курицы, запеченной и политой шампанским, а затем зажаренной в шампанском, и лососевое пюре на гарнир, анчоусы, грюйер, и маленькие нашинкованные огурчики и крохотные помидорчики, красные, как вишни, а за ними, ей-богу, натуральные свежие вишни на десерт, все mit[37] вином виноградной лозы, я вынужден извиниться, что не могу даже помыслить о том, чтобы после всего вот этого съесть что-нибудь еще (желудок мой уже усох, сбросил пятнадцать фунтов) – А тихий джентльмен с супом приступает к жареной рыбе, и мы на самом деле принимаемся болтать с ним через весь ресторан, и выясняется, что он торговец искусством, который продает Арпов и Эрнстов за углом, знает Андрэ Бретона и хочет, чтобы я завтра навестил его лавку. Изумительный человек, и еврей, а беседу нашу мы ведем по-французски, я даже ему говорю, что «р» по языку катаю, а не в горле, потому что происхожу из средневековой французской квебекской-через-Бретань породы, и он соглашается, признавая, что современный парижский французский, хоть и щегольской, но и впрямь изменился притоком немцев, евреев и арабов все эти два века, не стоит и говорить о влиянии хлыщей при дворе Людовика Четырнадцатого, с которых все и началось на самом деле, а я также ему напоминаю, что настоящее имя Франсуа Вийона произносилось «Вилль Ён», а не «Вийон» (что есть искажение), и что в те дни говорилось не «toi» или «moi»[38], а скорее «twе́» или «mwе́» (как мы до сих пор в Квебеке делаем, а через два дня я услышал то же самое в Бретани), но в итоге я его предупредил, завершая свою чарующую лекцию через весь ресторан, которую люди слушали, отчасти развлекаясь, отчасти внимательно, что имя Франсуа произносилось все же Франсуа, а не Франсуэ, по той простой причине, что писал он его «Françoy», как Король пишется «Roy», и к «ой» никакого отношения не имеет, и услышь Король когда-нибудь, что это произносится «rouwе́ (rwе́)», он бы не пригласил тебя на танцы в Версаль, а задал тебе roué[39] c капюшоном на голове, чтоб разобраться с твоим дерзким cou[40], оно же государственный кульбит, и тут же купировал бы ее напрочь, а тебе осталось бы одно ку-ку и больше ничего.

Всякое такое —

Может, тогда-то мое Сатори и произошло. Или как. Поразительные долгие искренние разговоры по-французски с сотнями людей повсюду, вот чего мне очень хотелось, и нравилось, и то было достижение, потому что они б не смогли мне отвечать в подробностях на мои подробные запросы, если б не понимали меня до единого слова. Наконец я стал таким дерзким, что даже не заморачивался парижским французским и целыми залпами пускал pataraffes[41] французской charivarie[42], от которого они со смеху катались, ибо все равно понимали, ну и вот вам, профессор Шеффер и профессор Кэннон (мои старые «преподы» французского в колледже и на подготе, которые, бывало, смеялись над моим «акцентом», но ставили мне пятерки).

Но довольно об этом.

Достаточно сказать, когда я вернулся в Нью-Йорк, мне было гораздо веселее разговаривать с бруклинскими акцентами, чем когда бы то ни было в жизни, а особенно вернувшись домой на Юга, фьють, что за чудо эти разные языки и что за поразительная Вавилонская Башня весь этот мир. Ну как бы, вообрази – едешь в Москву, или в Токио, или в Прагу и слушаешь все это.

Что люди и впрямь понимают, что лопочут их языки. И что глаза действительно сияют от понимания, и что даются ответы, указывающие на душу во всей этой материи и мешанине языков и зубов, и ртов, градов из камня, дождя, жары, холода, во всем деревянном мешалове аж от хрюков неандерталера до марсианско-зондовых стонов разумных ученых, не-е, аж от самого ДЗЯНЬ Джонни Харта на муравьедских языках до страдальческого «la notte, ch’i’ passai con tanta pieta»[43] синьора Данте в его понятом саване одежд, возносящегося наконец к Небесам в объятьях Беатриче.

Кстати о ней, вернулся я поглядеть на роскошную юную блондинку в «La Gentilhommiе́re», а она жалобно зовет меня «Жак», и приходится ей объяснять, что мое имя «Жан», и поэтому она всхлипывает это свое «Жан», ухмыляется и уходит с симпатичным мальчонкой, а я остаюсь висеть на барном табурете, всех доставать своим бедным одиночеством, которое проходит незамеченным в хрястающей суетливой ночи, в дрязге кассового аппарата, лязге моющихся стаканов. Мне хочется им сказать, что не все мы хотим стать муравьями, вносящими свою лепту в общественное тело, но каждый индивидуалист, каждый считается отдельно, однако нет, поди скажи так шмыгунам-сквознякам, что шмыгают и сквозят по этой гудящей мировой ночи, пока мир вращается на одной оси. Тайный шторм стал общественной бурей.

Но Жан-Пьер Лемэр, Младой пиит Бретонский, стоит за баром, грустный и симпатичный, как не может быть никто, кроме французских юношей, и очень он сочувствует моему глупому положению заезжего пьяницы одного в Париже, показывает хорошее стихотворение о гостиничном номере в Бретани у моря, но после этого дает мне посмотреть бессмысленный стих типа сюрреалистского, о куриных костях на языке какой-то девчонки («Верни это Кокто!» хочется возопить мне по-английски), но не желаю его ранить, а он был мил, но боится со мной разговаривать, потому что он при исполнении, а за наружными столиками толпы людей ждут своей выпивки, юные любовники голова к голове, уж лучше б я дома остался и писал «Мистическое бракосочетание св. Катерины» под влиянием Джироламо Романино, но я настолько порабощен трепом и языком, малевать мне скучно, а кроме того, учиться писать маслом надо всю жизнь.

16

С месье Кастельжалу я встречаюсь в баре через дорогу от церкви Св. Людовика Французского и рассказываю ему о библиотеке – Он приглашает меня назавтра в Национальные Архивы и посмотрит, что можно будет сделать – В задней комнате парни играют в бильярд, и я слежу весьма пристально, потому что у себя на Югах я не так давно начал по-настоящему хорошо пулять, особенно если пьяный, что есть еще одна годная причина бросить пить, но на меня не обращают абсолютно никакого внимания, пока я все время говорю «Bon!»[44] (как англичанин с подкрученными усами и без передних зубов орет «Не в бровь, а в глаз!» где-нибудь в клубе) – Бильярд без луз, вместе с тем, не мой фасон – Мне нравятся карманы, дырки, я люблю прямые дуплеты, которые совершенно невозможны, кроме как навесным снутри-или-снаружи французским, только срезать, жестко, шар входит в дело и биток подскакивает, однажды он так подскочил, прокатился вдоль краев стола и отскочил обратно на сукно, и тут игра закончилась, поскольку забивается восьмерка – (Об этом ударе мой южный партнер по бильярду Клифф Эндерсон говорил «удар Иисуса Христа») – Само собой, будучи в Париже, я хочу поиграть с местными талантами и испытать Смекалку Transatlantique[45], но им не интересно – Как я уже сказал, иду в Национальные Архивы на любопытной улочке под названием Rue des Francs-Bourgeois (как можно выразиться, «улица откровенного среднего класса»), наверняка тут некогда видали, как болтанное пальто старины Бальзака болтается вдоль по ней каким-нибудь поспешным днем к гранкам его печатника, или вроде булыжных улиц Вены, когда, бывало, Моцарт и впрямь шел по ним в болтающихся штанах однажды днем к своему либреттисту, кашляя —

Меня направляют в главную контору Архивов, где мистер Кастельжалу сегодня с видом меланхоличнее вчерашнего на чистом смазливом цветущем голубоглазом пожилом его лице – У меня сердце щемит, когда слышу от него, что после вчерашней нашей встречи мать его серьезно заболела, и теперь он должен идти к ней, обо всем позаботится его секретарша.

Она, как я уже сказал, такая восхитительно красивая, незабываемо чувственно съедобабельная бретонская девушка с зелено-морскими глазами, иссиня-черными волосами, зубки маленькие с такой легкой расщелинкой впереди, что, встреть она стоматолога, который предложил бы их выправить, так всякому мужчине на свете следовало б подвесить его за шею к деревянному коню Трои, чтоб один последний раз взглянул на плененную Елену, прежде чем Париж осудит его каверзное и развратное Галльское Гайло.

В белом вязаном свитерке, золотых браслетах и всяком, и, воспринимая себя ее морскими глазами, я повиновался и чуть честь не отдал, но лишь признал сам себе, что такая женщина вся не та и сплошь война, и не для меня, мирного пастыря mit de коньяк – Я Евнух был, две недели играть с такими склонностями и покатостями —

Неожиданно меня потянуло в Англию, стоило ей затрещать про то, что в Национальных Архивах хранятся только рукописи, да и многие сгорели притом в нацистских бомбардировках, а кроме того, у них нет никаких документов о «les affaires Colonielles» (колониальных вопросах).

«Колониэлльных!» в истинной ярости заорал я, опаляя ее взором.

«У вас что, нет списка офицеров Армии Монкальма в 1756 году?» продолжал я, перейдя хотя бы к сути, но так разозлившись на нее за это ирландское надменство (да, ирландское, потому что все бретонцы так или иначе произошли из Ирландии, еще галлов галлами не звали, а Цезарь друидского древесного пня в глаза не видал, еще саксы не явились, и до и после Пиктской Шотландии и так далее), но нет, она смотрит на меня этим своим зеленоморским взглядом и Ах, вот теперь я ее разглядел —

«Мой предок служил офицером Короны, его имя я вам только что сообщил, и год, он из Бретани, мне говорили, он был Барон, я первым из его потомков вернулся во Францию поискать документы». Но тут я понял, что я надменнее, нет, не надменнее ее, а просто уличного попрошайки, чтоб даже так говорить или даже пытаться найти какие-то документы, понять верю-не-верю, ибо как бретонка она, вероятно, знала, что найти их можно только в Бретани, поскольку там была небольшая такая войнушка под названием La Vendе´e[46] между католической Бретанью и республиканским атеистическим Парижем, кошмарная настолько, что и не упомянешь тут, где рукой подать до гробницы Наполеона —

Суть же в том, что она слышала, как м. Кастельжалу все ей рассказал про меня, мое имя, цель моих поисков, и ей показалось, что заниматься этим глупо, хоть и благородно в смысле безнадежности благородной попытки, ибо Джонни Маги за углом, как всем известно, может, если повезет, отыскать в Ирландии, что он потомок Моргольтова Короля, и что с того? Джонни Эндерсон, Джонни Голдстин, Джонни Ктоугодни, Линь Цзинь, Ди Бак, Рон Пудельблядер, Ктоугодно.

А мне, американцу, шелестеть тут рукописями, если те вообще имеют какое-то касательство к моей задаче, какая разница?

Не помню, как я выбрался оттуда, но дама осталась недовольна, да и я тоже – Но я в то время о Бретани не знал вот чего – что Кемпер, хоть и древняя столица Корнуая и резиденция его королей или наследственных графьев, а в последнее время столица департамента Финистер и все такое, тем не менее не чем-нибудь тупым в большом городе считалась, а захолустьем среди популярных остроумцев Парижа, из-за его дальности от столицы, поэтому тут все равно, что нью-йоркскому негру сказать «Если плохо себя вести будешь, сошлю тебя обратно в Арканзас», Вольтер и Кондорсе бы расхохотались и ответили «Если нормально не сечешь, мы тебя в Кемпер сошлем ха ха ха». – Связав вот это вот с Квебеком и знаменитыми тупыми кэнаками, она, должно быть, смешок в себе давила.

Я отправился, по чьей-то наколке, в Bibliothе´que Mazarine возле Quai St Michel, и там ничего не произошло, вот только старая библиотекарша мне подмигнула, сообщила, как ее зовут (мадам Ури), и велела мне ей писать когда ни пожелаю.

Все, что было делать в Париже, сделано.

Я купил авиабилет в Брест, Бретань.

Спустился в бар со всеми попрощаться, и один из них, Гуле-бретонец, сказал: «Будь осторожней, они тебя там оставят».

PS А последней соломинкой, перед тем как купить билет, я пошел к своим французским издателям и объявил, как меня зовут, и спросил начальство – Девушка либо поверила, что я из авторов этого издательского дома, кой я и есть в количестве уже шести романов, либо нет, но она холодно ответила, что он вышел на обед —

«Тогда ладно, где Мишель Морт» (по-французски) (мой как бы тут редактор, бретонец из бухты Ланьон в Локареке).

«Тоже обедает».

А суть дела сводилась к тому, что он в тот день был в Нью-Йорке, но ей наплевать было с высокой колокольни сообщать мне об этом, раз я сижу перед этой деспотической секретаршей, которая, должно быть, считает себя самой мадам Дефарж у Дикенза в «Повести о двух городах», что вышивала имена потенциальных жертв гильотины на ткани печатника, тут, где полдюжины жаждущих или обеспокоенных будущих писателей со своими рукописями, и все они посмотрели на меня положительно мерзко, когда услышали мое имя, как будто бормотали себе под нос «Керуак? Да я в десять раз лучше напишу, чем этот битницкий маньяк, и докажу вот этой самой рукописью под названием „Молчание au губ“, где все рассказывается про то, как Ренар заходит в фойе, закуривая сигарету, и отказывается отвечать на грустную бесформенную улыбку бессюжетной Лесбийской героини, чей отец только что пытался изнасиловать лося в Битве при Кукамонге, а интеллектуал Филипп входит в следующей главе, закуривая сигарету с экзистенциальным скачком через чистую страницу, которую я дальше оставлю, и все заканчивается монологом, объемлющим и т. д., Керуаку этому только рассказы и писать, фу» – «И такого отменного дурновкусия, ни одной даже хорошо очерченной героини в брючках-домино, что распинает кур своей матери молотком и гвоздями на „Хэппенинге“ в кухне» – тьфу, петь мне хочется только старую песенку Джимми Лансфорда:

Не то, что творишь,

А то, как то творишь ты!

Но видя зловещую атмосферу «литературы» вокруг себя, и шмара эта не позволит моему издателю выжужжать меня к себе в кабинет на настоящую деловую трепотню, я встаю и рычу:

«Ай бля, j’m’en va à l’Angleterre» (Ай бля, поехал я в Англию»), хотя на самом деле нужно было сказать:

«Le Petit Prince s’en va à le Petite Bretagne».

Значит: «Маленький Принц поехал в Маленькую Британию» (или же Бретань).

17

А на Gare St-Lazare я купил «Эр-Интер»-овский билет в один конец до Бреста (не вняв совету Гуле) и снял наличкой по дорожным аккредитивам $50 (целое дело), и пошел к себе в гостиничный номер и два часа переукладывал все, чтобы оно стало в порядке, и проверял половик на полу, не осталось ли от меня какого ворса, а потом спустился и весь прихорошился (побрился и т. д.), и попрощался со злобной женщиной и приятным мужчиной, ее мужем, которые правили этой гостиницей, уже надев шляпу, от дождя шляпу, которую намеревался носить на полночных морских скалах, всегда натягиваю ее на левый глаз, наверное, потому, что так я носил свою беску на Флоте – Никаких великих воплей, мол, пожалте к нам еще, не последовало, однако портье наблюдал за мною так, словно типа однажды со мной бы попробовал.

Стартуем мы в такси к летному полю Орли, снова под дождем, уже 10 утра, такси сквозит себе дальше с прекрасною скоростью мимо всех этих знаков с рекламой коньяка и удивительных каменных сельских домиков между ними с французскими садиками цветочков и овощей, исключительно ухоженных, все зеленое, как, я себе представляю, должно быть теперь в Стардоброй Англии.

(Как псих, я прикидывал, что из Бреста смогу улететь в Лондон, всего же 150 миль по прямой.)

В Орли сдаю свой маленький, но тяжелый чемодан в «Эр-Интер» и после брожу вокруг часов до 12, полуденного вызова на посадку. Пью коньяк и пиво в поистине великолепных кафе, что у них в этом аэровокзале, ничего и близко столь унылого, как в Айдлуайлде-Кеннеди, с его счетом плюшевых ковров, коктейль-салонов и Всем-Тихо. Вторично даю франк даме, которая сидит перед туалетами за столом, спрашивая ее: «Зачем вы здесь сидите и почему люди дают вам чаевые?»

«Потому что я убираю уборную» что я понимаю тут же и ценю, думая о маме дома, которой приходится убираться в доме, пока я во всю глотку ругаюсь с телевизором со своего кресла-чалки. Поэтому говорю:

«Un franc pour la Française».

Мог бы сказать «Преисподней Белосовиной Святой Терезии!» и ей бы все равно б до лампочки. (Было бы до лампочки, но я сокращаю все, в манере великого поэта Роберта Бёрнза.)

В общем, теперь я пою «Матильду», потому что перезвон, объявляющий рейсы, поется в точности, как эта песня, в Орли. «Ма – Тиль – Даа» и тихий девочкоголос: «У выхода 32 производится посадка на рейс 603 Панамериканских Авиалиний в Карачи» или «У выхода 49 продолжается посадка на рейс 709 авиакомпании Кей-Эл-Эм Роял Датч в Йоханнесбург» и тому подобное, ну и аэропорт здесь, люди слышат, как я повсюду распеваю «Матильду», и я уже поимел долгую беседу о собаках с двумя французами и таксой в кафе, а теперь вот слышу «У выхода 96 начинается посадка на рейс 3 авиакомпании Эр-Интер в Брест» и направляюсь туда – по длинному гладкому коридору —

Иду я, клянусь, с четверть мили и дохожу практически до конца здания аэровокзала, и вот этот «Эр-Интер» двухмоторный, старый «Би-26», наверное, с которым озабоченные механики все возятся вокруг пропеллера по левому борту —

Пора лететь, полдень, но я спрашиваю людей там «Что случилось?»

«Часовая задержка».

Тут нет туалета, нет кафе, поэтому я иду назад до самого конца скоротать этот час в кафе и жду —

Возвращаюсь в час.

«Получасовая задержка».

Решаю пересидеть, как вдруг мне надо в туалет в 1:20 – Спрашиваю у видимо-испанца, явно-на-Брест пассажира: «Как по-вашему, успею сгонять в туалет на аэровокзале?»

«О конечно, времени навалом».

Смотрю, механики снаружи по-прежнему озабоченно возятся, поэтому я спешу эти четвертьмили назад, в туалет, кладу еще франк смеху ради Ла-Франсэзке, как вдруг слышу «Ма – Тиль – Даа» нараспев со словом Брест, поэтому я, как Кларк Гейбл с его лучшей иноходью, рысю назад почти со скоростью спортивного ходока, если вы меня поняли, но когда туда добираюсь, самолет уже рулит к дорожке, пандус откатили, по которому все эти предатели на борт вползли, и летят они в Бретань с моим чемоданом.

18

Теперь я должен барахтаться по всей Франции с чистыми ногтями и радостной туристской харей.

«Calvert!» богохульствую я у стойки (за что мне неловко, О Господи), «Я за ними поеду на поезде! Вы можете продать мне билет на поезд? Они улетели с моим саквояжем!»

«Для этого вам надо приехать на Gare Montparnasse, но, уж простите меня очень, месье, но это самый нелепый способ опаздывать на самолет».

Я говорю себе «Ну да, жмотье, построили бы лучше туалет».

Но еду в такси пятнадцать миль обратно на вокзал Монпарнас и покупаю билет в один конец до Бреста, первый класс, и пока думаю о своем чемодане, и что сказал Гуле, я также теперь припоминаю пиратов Сен-Мало, не говоря уж о пиратах Пензанса.

Кому какое дело? Догоню этих крыс.

Сажусь в поезд средь тысяч людей, выясняется, что в Бретани праздник, и все едут домой.

Есть там такие купе, где могут сидеть обилеченные по первому классу, и такие узкие переулки к окну, где стоят обилеченные по второму, опираясь на окна, и глядят, как мимо катит земля – Я прохожу первое купе вагона, который себе выбрал, и ничего, кроме женщин и детей – Я инстинктивно знаю, что предпочту второе – И я его предпочитаю! Потому что вижу я там не что иное, а «Le Rouge et le Noir» (Красное и Черное), иными словами Вооруженные Силы и Церковь, французского солдата и католического священника, и мало того, еще и двух приятных с виду пожилых дам и причудливой наружности вроде-пьяного парня в углу, итого пятеро, шестое и последнее место мне, «Жану-Луи Лебри де Керуаку», как я тут же и объявляю, зная, что я дома, и они поймут, что семейство мое поднабралось причудливых манер в Канаде и США – что я и провозглашаю, разумеется, только осведомившись «Je peu m’assoir?» (Можно присесть?), «Да», и я извиняюсь через ноги дам и плюхаюсь прямо рядом со священником, шляпу уже снял, и обращаюсь к нему: «Bonjour, mon Pе´re»[47].

Вот как надо ехать в Бретань, судари мои.

19

Но бедный священничек, скажем, смуглый, он же шварц, и очень мелкий и худенький, руки у него дрожат, словно от малярии и, поди знай, от Паскальянской болезненной тяги к уравнению Абсолюта, а то и Паскаль, может, напугал его и прочих иезуитов своими чертовыми «Письмами к провинциалу», но как бы то ни было, я заглядываю в его темные карие глаза, я вижу это чуднóе маленькое попугаичье понимание всего, и меня тоже, и я луплю себя в ключицу пальцем и говорю:

«Я тоже католик».

Он кивает.

«Ношу Священную Королеву, а еще Св. Бенедикта».

Он кивает.

Он такой маленький парнишка, что можно сдуть единственным набожным воплем, вроде «O Seigneur!» (О Господи!)

Но вот я обращаю свое внимание на шпака в углу, который ест меня глазами в точности одного моего знакомого ирландца по имени Джек Фицджеральд, и та же безумная иссохшая ухмылка, словно сейчас скажет «Лана, где бухло спрятал в этом своем дождевике» но он всего-навсего произносит по-французски:

«Снимайте дождевик, кладите на полку».

Извиняясь, ибо приходится стукаться коленками со светловолосым солдатом, и солдат печально щерится (птушта я ездил на поездах с австраляками через всю военную Англию 1943-го), я запихиваю ком плаща наверх, улыбаюсь дамам, которым лишь бы только домой добраться, и к черту всех персонажей, и говорю свое имя парню в углу (как и обещал).

«А, бретонское. Живете в Ренне?»

«Нет, я живу во Флориде в Америке, но родился и т. д. и т. п.» всю долгую историю, которая их интересует, а потом спрашиваю, как звать парня.

Имя у него красивое, Жан-Мари Нобле.

«Бретонское?»

«Mais oui». (Ну да.)

Я думаю: «Нобле, Гуле, Аве, Шанзекре, вот уж полно в этой стране забавных в написании имен» а поезд тут трогается, и священник со вздохом устраивается, а дамы кивают, и Нобле пялится на меня так, будто подмигнул бы в пропозиции не забухать ли нам, долгая дорога впереди.

Поэтому я говорю «Давайте мы с вами прикупим чего в commissaire»[48].

«Если хотите попробовать, ладно».

«А что не так?»

«Валяйте, сами увидите».

И точно, нам приходится нестись, петляя, чтоб ни в кого не врезаться, через семь вагонов, набитых окностоятелями, и сквозь ревущие раскачивающиеся тамбуры, и перепрыгивать через хорошеньких девушек, сидящих на полу на книгах, и избегать столкновений с толпами матросов и пожилыми сельскими джентльменами, и прочей публикой, праздничный поезд домой, вроде Атлантической Береговой Линии, идущей от Нью-Йорка до Ричмонда, Роки-Маунта, Флоренса, Чарлстона, Саванны и Флориды, на Четвертое Июля или Рождество, и все с дарами, как данайцы, которых мы не боимся —

Но я и старина Жан-Мари находим спиртного негоцианта и покупаем две бутылки розового, сидим немного на полу и болтаем с каким-то мужиком, потом снова перехватываем негоцианта, когда он возвращается в другую сторону и почти порожний, берем еще две, становимся закадычными друзьями и несемся обратно к себе в купе, и нам здорово, улетно, пьяно, дико – И не подумайте, что мы не качали друг другу данные туда-сюда на французском, причем и не на парижском, а он ни в зуб ногой по-английски.

Мне даже не выпало случая выглянуть в окно, когда проезжали Шартрский собор с его непохожими башнями, одна на пятьсот лет старше другой.

20

Что меня парит во всем этом, через час того, что мы с Нобле размахивали нашими винными бутылками перед носом у бедного священника, пока спорили о религии, истории, политике, как вдруг я повернулся к нему, дрожавшему себе там, и спросил: «Ничего, что мы тут со своими бутылками?»

Он на меня посмотрел, словно бы говоря «Вы про меня, старенького винодельчика? Нет, нет, у меня простуда, видите ли, мне до ужаса скверно».

«Il est malade, il à un rheum» (Он болеет, у него насморк), важно сообщил я Нобле. Солдат все это время хохотал.

Я важно проговорил им всем (и английский перевод тут ниже): – «Jе´su à е´tе´ crucifiе´ parce que, a place d’amenez l’argent et le pouvoir, il à amenez, seulement l’assurance que l’existence, à е´tе´formez par le Bon Dieu et elle appartiens au Bon Dieu le Pе´re, et Lui, le Pе´re, va nous е´lever au Ciel après la mort, ou personne n’aura besoin d’argent ou de pouvoir parce que ça c’est seulement après tout d’la poussiе´re et de la rouille – Nous autres qu’ils n’ont pas vue les miracles de Jе´su, comme les Juifs et les Romans et la ‘tites poignе´e d’Grecs et d’autres de la riviе´re Nile et Euphrates, on à seulement de continuer d’accepter l’assurance qu’il nous à е´tе´descend dans la parole sainte du nouveau testament – C’est pareille comme ci, en voyant quelqu’un, on dira „c’est pas lui, c’est pas lui!“ sans savoir QUI est lui, et c’est seulement le Fils qui connaient le Pе´re – Alors, la Foi, et l’Église qui à dе´fendu la Foi comme qu’a pouva». (Частично французский кэнацкий.) ПО-АНГЛИЙСКИ: – «Иисуса распяли, потому что не деньги и власть Он принес, а заверение в том, что бытие создано Богом и Богу-Отцу принадлежит, и Он, Отец, вознесет нас в Небеса после смерти, где никому ни деньги, ни власть не понадобятся, потому что они всего, в конце концов, навсего прах и ржах – Нам, не видавшим Иисусовых Чудес, в отличье от евреев, и римлян, и горстки греков и прочих с Нила и Евфрата, придется лишь и дальше принимать это заверенье, что передано нам в Святом Писании Нового Завета – Как если б, видя кого-то, мы сказали „Это не он, это не он!“ не зная, КТО он, и лишь Сын Отца знает – Стало быть, Вера и Церковь, защищавшая Веру как могла».

От священника аплодисментов не последовало, лишь взглядец искоса исподлобья, краткий, как взгляд аплодирующего, хвала Богу.

21

То ли было мое Сатори, взгляд тот, или же Нобле?

Как бы там ни было, стемнело, и когда мы въехали в Ренн, уже в Бретани, и я увидел мягких коров на лугах, темно-синих у путей, Нобле, вопреки совету farceurs (шутников) Парижа, посоветовал мне не сидеть в том же вагоне, а переместиться на три вагона вперед, потому как сцепщики будут делить поезд и оставят меня здесь (направленьем, вообще-то, однако, к моей подлинной стране предков, Корнуаю и окрестностям), а штука в том, чтоб доехать до Бреста.

Он свел меня с поезда, после остальных, и провел по парящему станционному перрону, остановил меня у спиртного негоцианта, чтоб я купил себе флягу коньяку на остаток поездки, и попрощался: он уже дома, в Ренне, а также священник и солдат, Ренн бывшая столица всей Бретани, здесь сидит архиепископ, штаб-квартира 10-го Армейского Корпуса, с университетом и множеством школ, но не настоящая глубокая Бретань, потому что в 1793 году тут располагалась штаб-квартира Республиканской Армии Французской Революции против Вандейцев дальше вглубь. И с тех пор его превратили в трибунального сторожевого пса над этими лежками диких собак. La Vendе´e, название войны между теми двумя силами в истории, была такова: – Бретонцы были против Революционеров, которые атеисты и головорезы по братским причинам, а у Бретонцев причины были отеческие, чтоб сохранить свой старый образ жизни.

Никакого отношения к Нобле в 1965 г. от Р. Х.

Он пропал в ночи, как персонаж Селина, но что толку в сравнениях, когда мы говорим об отбытии господина благородного, и возвышенного притом, как аристократ, но не такого пьяного, как я.

Мы проехали 232 мили от Парижа, оставалось еще 155 до Бреста (конец, finis, земле, terre, Финистер), все моряки по-прежнему на борту поезда, ибо, само собой, чего я не знал, Брест – Военно-Морская База, где Шатобриан услышал гром пушек и увидел, как флот возвращается с победой после какой-то битвы когда-то в 1770-х.

Мое новое купе лишь молодая мамаша со вздорной дочуркой да какой-то парень, наверно, ее муж, и я лишь время от времени потягиваю коньяк, затем выхожу в переулок поглядеть в окно на проносящуюся тьму с огнями, одинокую гранитную ферму с огнями, зажженными только внизу в кухне, и смутные намеки на холмы и торфяники.

Тыдымдым дым.

22

Я довольно-таки сдружаюсь с молодой парой, и в Сен-Бриё кондуктор выкрикивает «Сен-Брриё!» – Я ору в ответ «Сен-Бриёк!»

Кондуктор, видя, что не очень-то здесь входят и выходят, одинокий перрон, повторяет, уча меня, как надо произносить эти бретонские названия: «Сен-Брриё!»

«Сен-Бриёк!» ору я, подчеркивая, как видите, шумное «к» этой вот штуки.

«Сен-Брриё!»

«Сен-Бриёк!»

«Сен-Брриё!»

«Сен-Брриёк!»

«Сен-Бррриё!»

«Сен-Бррриёк!»

Тут он соображает, что имеет дело с маньёком, и бросает игру со мной, и просто чудо, что меня не вышвырнули с поезда прямо тут, на месте, на дикий брег, называемый Побережья Севера (Côtes du Nord), но он и морочиться даже не стал, в конце концов у Маленького Принца билет первого класса и Маленького Гадца вероятнее.

Но то было потешно, и я все равно настаиваю, когда вы в Бретани (древнее имя Арморика), земле Кельтов, произносите все свои «К» с каком – И как я уже где-то говорил, если б «Сельты» произносились с мягким звуком «с», как, похоже, это делают англосаксы, мое имя звучало бы вот так: (и другие имена):-

Джек Серуак

Джонни Сарсон

Сенатор Боб Сеннеди

Поскакун Сэссиди

Дебора Серр (или Сарр)

Дороти Силгаллен

Мэри Сарни

Сид Симпльтон

и наконец

Каменные Монументы Сарнака через Сорнуолл.

Да и все равно в Корнуолле есть место под называнием Сен-Бреок, и мы все знаем, как это произносить.

Наконец прибываем в Брест, конец пути, земли больше нет, и я помогаю жене с мужем выйти, держа их переносную люльную штуковину – И вот она, смурной дымчатый туман, странные лица глядят на немножество выходящих пассажиров, дальний гудок парохода и смурное кафе через дорогу, где Господи я не получаю никакого сочувствия, я провалился в люк Бретани.

Коньяки, пива, и потом я спрашиваю, где гостиница, прямо за строительным полем – Левее меня, каменная стена смотрит на траву и внезапные обрывы, и смутные дома – Где-то там туманный горн – Атлантическая бухта и гавань —

Где мой чемодан? спрашивает служка за стойкой в смурной гостинице, да ведь где-то в конторе авиалинии, наверное —

Мест нет.

Небритый, в черном дождевике с зюйдвесткой, грязный, я выхожу оттуль и плюхаю по темным улицам, похожий на какого ни возьми приличного американского мальчика в беде, старого ли, молодого, к Главной Топталовке – Незамедлительно признаю ее как таковую, Rue de Siam, названа в честь Короля Сиама, когда сюда приезжал с каким-то скучным визитом, заодно наверняка и смурным, и, вероятно, сбежал назад к своим тропическим канарейкам как можно скорей, ибо новые каменщицкие брустверы Кольбера отнюдь не вселяют никакой надежды в душу буддиста.

Но я-то не буддист, я католик, вновь заехавший в землю предков, что сражались за католицизм вопреки невозможному всему, однако в конце победили, как certes[49], на заре, я услышу бой tocsin[50] церковных колоколов по покойникам.

Я заваливаю в самый яркий с виду бар на Rue de Siam, которая есть главная улица, подобная тем, что видел, бывало, скажем, в 40-х, в Спрингфилде, Масс., или Реллинге, Калиф., или та главная улица, о которой Джеймз Джоунз писал в «И подбежали они» в Иллиное —

Хозяин бара за своей кассой вычисляет лошадок в Лоншане – Я тут же принимаюсь болтать, сообщаю ему свое имя, его зовут м-р Quе´rе´ (что мне напоминает правописание Quе´bec), и он позволяет мне присесть и повалять дурака, и попить, сколько влезет – Меж тем молодой бармен тоже рад со мной поговорить, очевидно, слыхал про мои книжки, но немного погодя (и это совсем как Пьер ЛеМэр в «La Gentilhommiе´re») вдруг каменеет, полагаю, по сигналу начальства, работы выше крыши, помой стаканы в раковине, я истощил гостеприимство еще одного бара —

Такое лицо я видел у своего отца, нечто вроде отвращенья губа-на-губу ДА-ТОЛКУ-ЧТО тьфу-ты, или плюф (dе´dain[51]), или плях, когда он либо уходил, проиграв на скачках, или из бара, где ему не понравилось то, что там происходит, по временам, особенно если думал об истории и мире, но вот когда я выходил из того бара, вот тогда на лицо мое снизошло такое выражение – И хозяин, который был весьма душевен полчаса, вернулся к своим цифрам с лукавым подвидом в конце концов занятого руководителя где угодно – Но что-то без промедленья поменялось. (Впервые сказал свое имя.)

Их наставления, мне данные, как найти номер в гостинице, не вывели или пере-вели меня к подлинному месту из кирпича и бетона с кроватью внутри, чтоб я мог преклонить на ней главу.

Теперь я скитался в самой что ни есть тьме, в тумане, всё закрывалось. Мимо в машинках с ревом проносилось хулиганье, а некоторые на мотоциклах. Кто-то стоял на перекрестках. Я у всех спрашивал, где тут гостиница. Теперь они этого даже не знали. Время к 3 ночи. Через дорогу от меня взад-вперед ходили группы хулиганов. Я говорю «хулиганов», но когда все закрыто, последние притоны с музыкой уже выдворяют горстку пререкающихся посетителей, что растерянно ревут у машин, что остается на улицах?

Чудом, все же, я вдруг миновал банду из дюжины или около того Флотских призывников, хором певших на туманном углу воинственную песню. Подошел прям к ним, поглядел на главного певца, и своим алкогольным хриплым баритоном выдал «Аааааах» – Они выжидали —

«Ве´е´е´е´»

Им стало интересно, что это за псих

«Мах – риии – ии – ий – яаааах!»

Ах, «Аве Мария», на следующих нотах я слов уже не знал, а просто пел мелодию, и они подхватили, подцепили песню, и вот они мы хором из баритона и теноров поем, как печальные ангелы, неожиданно медленно – И прям весь первый припев – В туманной туманной росе – Брест, Бретань – Затем я сказал «Adieu»[52] и ушел. Они так ни слова и не сказали.

Какой-то псих в дождевике и шляпе.

23

Так что, почему люди меняют себе имена? Сделали что-то гадкое, преступники они, стыдятся своих настоящих имен? Боятся чего-то? В Америке какой-то закон есть против использования собственного имени?

Я приехал во Францию и Бретань просто найти старое свое имя, которому почти что три тысячи лет и все это время никогда не менялось, потому как кому придет в голову менять имя, которое значит просто-напросто Дом (Ker), В Поле (Ouac) —

Точно так же, как говоришь Лагерь (Biv), В Поле (Ouac) (если только «бивуак» не есть неправильное написание старого Бисмаркова слова, глупо такое утверждать, потому что слово «бивуак» употреблялось задолго до Бисмарка 1870-го) – фамилия Керр, либо Карр, попросту означает Дом, к чему с полем морочиться?

Я знал, что Корнский Кельтский язык называется Кернаук. Знал, что есть каменные памятники, именуемые дольменами (столы из камня) в Кериавале в Карнаке, некоторые называются аллеями менгиров в Кермарьо, Керлескане и Кердуадеке, а город поблизости называется Керуаль, и я знал, что первоначально Бретонцы были «Бреонами» (т. н. Бретонец и есть «Le Breon»), а у меня есть добавка к фамилии «Le Bris», и вот я в «Бресте», и стал ли я от этого кимврийским шпионом от каменных монументов в Риштедте в Германии? Ритстап также фамилия немца, который кропотливо собирал имена фамилий и их херальдических щитов, а мое семейство включил в «Rivista Araldica»?[53] – Скажете, я сноб – Мне только хотелось выяснить, почему фамилия моя никогда не меняла себе имени, и, быть может, обрел бы там какую-никакую сказку, и выследил бы ее до Корнуолла, Уэльса и Ирландии, а то, может, и Шотландии допрежь, в чем я уверен, затем до города на реке Св. Лаврентия в Канаде, где, мне рассказывали, была Seigneurie (Сеньория), и я, тем самым, могу поехать жить туда (вместе с моими тысячами кривоногих франко-канадских кузенов, носящих то же имя) и никогда не платить налоги!

Ну а какого краснокрового американца с «понтиаком», крупной ипотекой и язвами в мартовский марш не заинтересует такое великолепное приключение!

Эй! Кроме того, мне надо было спеть Флотским ребятам:

Пошел я на Флот

Мир повидать

а что увидал?

Морскую даль.

24

Вот теперь мне уже страшно, я подозреваю, кое-кто из тех парней, что перекрестно петляют по улицам у меня на шаткой тропе, прикидывают, как взять меня на гоп-стоп из-за моих оставшихся двух или трех сотен дубов – Туманно и тихо, вот только вдруг визжат колеса машин, загруженных парнями, никаких уже девчонок – Я свирепею и подхожу к явному пожилому печатнику, спешащему домой с работы или переброса в картишки, может, призрак моего отца, как наверняка бы смотрел на меня сверху вниз мой отец той ночью в Бретани, наконец, куда его и всех его братьев и дядьев, и отцов их тянуло поехать, и только бедному Ти-Жану в конце концов это удалось, а у бедного Ти-Жана ножик Швейцарской Армии в чемодане заперт на летном поле в двадцати милях за торфяниками – Ему, Ти-Жану, грозят теперь не бретонцы, как в те турнирные утра, когда в бой вступают флаги и публичные женщины, штука, наверное, почетная, но в Апашевых закоулках невнятный рев Уоллеса Бири и, хуже того, конечно, тонкие усики и тонкое лезвие или маленький никелированный пистолет – Без удавок, пжалста, латы на мне, мои латы Райхианского персонажа, то есть – Как легко шутить об этом, пока я это корябаю в 4500 милях дома в безопасности в старой Флориде за запертыми дверьми, и Шериф старается как может в городке, по крайней мере, столь же скверном, хоть и не таком туманном и темном —

Я все время поглядываю через плечо, пока спрашиваю у печатника «Где тут жандармы?»

Он спешит мимо меня, считая, что это не вопрос, а просто подводка, чтоб взять его гоп-стопом.

На Rue de Siam спрашиваю у молодого парня «Ou sont les gendarmes, leurs offices?» (Где жандармы, контора ихняя?)

«А такси вам не надо?» (по-французски)

«Ехать куда? Гостиниц нет?»

«Полицейский участок вон там дальше по Сиамской, потом налево и увидите».

«Merci, Monsieur»[54].

Иду туда, полагая, что и он меня направил неведомо куда, ибо он с хульганьем стакнулся, сворачиваю влево, гляжу через плечо, там все вдруг могуче стихло, и вижу здание с мазками огней в тумане, с тылу, которое, прикидываю, и есть полицейский участок.

Прислушиваюсь. Нигде ни звука. Ни визжащих шин, ни бормота голосов, ни внезапного хохота.

Сошел с ума? Ополоумел, как тот енот в Лесах Биг-Сура, либо же песочник там же, либо любой Небесный Побродяжник Ольский-Польский, либо Слабоумный Слон Баклажан Шустрован с Шоссе Шестьдесят Шесть, и это еще не предел.

Захожу прямиком в этот околоток, вынимаю из нагрудного кармана свой американский зеленый паспорт, предъявляю его дежурному жандарму-сержанту и говорю, что бродить по этим улицам всю ночь я не могу без комнаты и т. д., деньги на номер есть и т. д., чемодан заперт и т. д., опоздал на самолет и т. д., я турист и т. д., и мне устрашительно.

Он понял.

Вышел его начальник, лейтенант, наверное, они куда-то позвонили, подогнали машину к переднему входу, я сунул пятьдесят франков на стол сержанта со словами «Merci beaucoup»[55].

Он покачал головой.

То была одна из всего лишь трех купюр, что оставались у меня в кармане (пятьдесят франков стоят $10), и когда я полез к себе в карман, подумал, что это, может, одна из пятифранковых купюр, или десятка, как бы то ни было, выпало пятьдесят, когда вообще тащишь карту, и мне было стыдно думать, что я пытался дать им взятку, то были всего лишь чаевые – Но «на чай» полиции Франции не дают.

Фактически, это и была Республиканская Армия, защитившая потомка вандейских бретонцев, попавшегося без своего люка.

Как те двадцать сантимов в St Louis de France, которые надо было сунуть в ящик для бедных, золотых, как истинная Caritas, надо было уронить их на пол околотка, когда выходил, но как такой мысли спонтанно взбрести на ум изворотливому никчемному Кэнаку вроде меня?

Либо же если мысль мне на ум взбрела б, разорались бы они о взятке?

Нет – у Жандармов Франции собственная выучка.

25

Этот трусливый бретонец (я), разбодяженный двумя столетиями в Канаде и Америке, сам кругом виноват, этот самый Керуак, над которым станут потешаться в Земле Принца Уэльского, потому что он даже охотиться не умеет, или рыбачить, или отцов своих отстаивать, этот хвастун, этот простофиля, этот ярила и шалопай, и греби лопатой грабленые грешки, это «скопище слизи»[56], как говорил Шекспир о Фальстафе, эта фальшивая стафида, даже не пророк, куда там до рыцаря, эта опухоль смертебоязни, с набуханьями в ванной, этот сбежавший раб футбольных полей, этот художник аутов и грабитель баз, этот орун в салонах Парижа и мямля в бретонских туманах, этот шуткующий фарсёр в художественных галереях Нью-Йорка и нытик в околотках и по межгороду, этот ханжа, этот ссыкливый адъютант с портфолио, полным портвейна и фолиантов, этот цеплятель цветиков и шутник над шипами, этот самый что ни есть Hurracan[57] вроде газовых заводов как Манчестера, так и Бирмингема, этот гаер, этот испытатель мужской трусости и дамских трусиков, эта свалка костей распада, пожирающая ржавые подковы в надежде выиграть у… Этот, короче гря, перепуганный и униженный тупица-громоглас, дрыщавый потомок человека.

У жандармов своя выучка значит, что они не принимают ни взяток, ни чаевых, они взглядом говорят: «Каждому свое, тебе твои пятьдесят франков, мне мое достойное цивильное мужество – и цивилизованное притом».

Бум, он везет меня на бретонский постоялый дворик на Rue Victor Hugo.

26

Выходит изнуренный парень, ни дать ни взять ирландец, и запахивает потуже на себе халат в дверях, выслушивает жандармов, ладно, ведет меня в комнату рядом с конторкой, куда, наверное, парни приводят своих девчонок, чтоб там наскоряк, если только я не ошибаюсь и снова не пускаюсь в свои шуточки про жизнь – Постель идеальна, с семнадцатью слоями одеял поверх простыней, и я сплю три часа, как вдруг орут и снова дерутся за завтрак, с криками через все дворы, дзынь, блям, лязгают кастрюли и ботинки падают на втором этаже, кукаречат петухи, это Франция и утро —

Это надо видеть, да и все равно спать я больше не смогу, и где мой коньяк!

Я мою зубы пальцем над маленькой раковиной и растираю волосы кончиками пальцев, жалея, что у меня нет с собой чемодана, и выхожу на постоялый двор как есть, ища, естественно, туалет. Там старый Трактирщик, на самом деле молодой парень тридцати пяти и бретонец, я забыл или упустил из виду спросить, как его звать, но ему без разницы, насколько я диковлас и что ночлег мне пришлось искать жандармам, «Туалет там, первый направо».

«La Poizette ah?» ору я.

Он смотрит на меня, будто говорит «Двигай в туалет и заткнись».

Когда выхожу, я пытаюсь добраться со своей раковинки в комнате причесаться, но он уже выносит мне завтрак в столовую, где, кроме нас, никого —

«Погодите, причешусь, возьму сигареты, и еще, э, как насчет пива сперва?»

«Чё? С ума сошли? Кофе сначала примите, с хлебом и маслом».

«Ну маленькое пивко».

«Ла Дно, ладно, только одно – Сядете тут, когда вернетесь, а мне на кухню, работать надо».

Но все это говорится так быстро и ровно, но по-бретонски-французски, для которого мне не нужно прилагать столько усилий, как в парижском французском, проговорить: просто: «’Ey, weydonc, pourquoi t’a peur que j’m’dе´grise avec une ‘tite bierre?» (Эй, ладно вам, чего это вы так испугались, что я себе здоровье пивком поправлю?)

«On s’dégrise pas avec la bierre, Monsieur, mais avec le bon petit déjeuner». (Мы не пивом здоровье поправляем тут, месье, а добрым завтраком.)

«Way, mais on est pas toutes des soulons». (Ага, но не все ж тут пьяницы.)

«Не говорите так, месье. Вот же, смотрите, в добром бретонском масле, сбитом из сливок, и хлебе, свежем, только что от пекаря, и в крепком горячем кофе, вот как мы трезвеем – Вот ваше пиво, voila, а кофе я на плиту поставлю, чтоб не остыл».

«Отлично! Вот настоящий человек».

«Вы хорошо говорите по-французски, но у вас акцент —?»

«Oua, du Canada»[58].

«Ах да, у вас же американский паспорт».

«Но я не по книжкам французский учил, а дома, я по-английски в Америке не мог говорить до, ох, лет пяти-шести, мои родители родились в Канаде, Quе´bec, фамилия моей матери L’Évêque.

«А, тоже бретонская».

«Но с чего бы, я думал – нормандская».

«Ну, нормандская, бретонская —»

«То и сё – французская с Северов как ни верти, а?»

«Ah oui».

Я наливаю себе сливочную шапку над пивом из бутылки эльзасского, на западе лучше не падало, а он смотрит с отвращением, в фартуке своем, ему наверху номера убирать, чего этот туповатый американский кэнак его задерживает и почему с ним всегда так?

Я сообщаю ему свое полное имя, а он зевает и говорит «Way, тут в Бресте полно Лебри, пара дюжин. Сегодня утром перед тем, как вы встали, вот ровно тут, где вы сейчас сидите, компания немцев отлично позавтракала, теперь ушли».

«Хорошо они в Бресте повеселились?»

«Разумеется! И вам надо остаться! Вы ж только вчера приехали —»

«Я в „Эр-Интер“ поеду за чемоданом, и я в Англию, сегодня».

«Но» – он смотрит на меня беспомощно – «вы же не видели Бреста!»

Я сказал «Ну, если я смогу сюда вечером вернуться и переночевать, в Бресте я остаться смогу, мне, в конце концов, хоть какое-то место нужно». («Может, я и не опытный немецкий турист», прибавляю мыслью я самому себе, «раз не катался по Бретани в 1940-м, но я уж точно знаю кое-каких парней в Массачусетсе, которые тут ради вас ездили из прорыва Сен-Ло в 1944-м, точно грю») («и ребята эти прритом французские канадцы».) – И на этом все, потому что он говорит:-

«Ну, у меня для вас сегодня вечером номера может и не оказаться, а может, и будет, все зависит, едут швейцарские группы».

(«И Арт Бакуолд», подумал я.)

Он сказал: «Ну ешьте доброе бретонское масло». Масло было в маленькой глиняной бадейке два дюйма высотой и такой широкой, и такой милой, что я сказал:-

«Можно мне эту бадейку для масла, когда я его доем, моей матери она очень понравится, это ей будет сувенир из Бретани».

«Я вам чистую из кухни принесу. А вы пока завтракайте, а я схожу наверх и заправлю пару постелей» поэтому я дохлебываю остатнее пиво, он приносит кофе и стремглав убегает наверх, а я мазаю (как масляные Ван-Гоговы капы) свежее маслобойное масло из той бадейки, почти все за один присест, прямо на свежий хлеб, и хрумкаю, жую, поговорите мне о своих «Фритос», маслу конец, не успеют еще Крупп и Ремингтон встать и сунуть малокалиберную чайную ложечку в нарезанный-дворецким грейпфрут.

Сатори там, на Постоялом Дворе Виктора Юго?

Когда он спускается, не осталось ничего, только я да одна из тех диких мощных сигарет «Gitane» (значит Цыганка) и дым столбом.

«Вам лучше?»

«Ну вот это масло – хлеб сверхособенен, кофе крепок и изыскан – Но теперь я желаю коньяку».

«Ну заплатите за номер и ступайте вниз по Виктора Юго, на углу там коньяк, езжайте за саквояжем, улаживайте дела и возвращайтесь узнать, будет ли сегодня номер, а дальше старый дружбан старина Нил Кэссади уже не сможет зайти. Каждому свое, а у меня наверху жена и дети так заняты, с цветочными горшочками играются, если, да если б даже тысяча сирийцев тут все с ног на голову ставила в бурых мантиях самого Номиноэ, я б у них все равно всю работу сам делал, как уж оно есть, как вам известно, тяжкосетое Кельтское море». (Я запечатлел здесь его мысль ради вашего наслаждения, и если вам не понравилось, считайте тумакчизацией, иными словами я навесил вам жесткачом тумака.)

Я говорю «Где Плузэмедо? Хочу писать стихи у моря ночью».

«А, вы имеете в виду Плузеведе – Ах, некогда, меня не касается – Мне уже работать пора».

«Ладно, я пошел».

Но вот пример порядочного бретонца, ну?

27

И вот я иду в этот угловой бар, как велено, и захожу туда, а там старый Папа Буржуа или, что вероятнее, Кервелеган, или Кертыссер и Кер-выссер за стойкой, одаряет меня холодным таким морпеховым взглядом, морпихая меня со всех сторон, и я говорю «Коньяк, месье». Ни хрена не торопится. Заходит молодой почтальон с мешком своим кожаным на плече и давай с ним трепаться. Я несу свой деликатный коньяк за столик и сажусь, и при первом же глоточке содрогаюсь от нехватки того, чего не хватало всю ночь. (У них тут другие марки, помимо «Хеннесси», и «Курвуазье», и «Монне», наверняка же поэтому Черчилль, этот старый Барон, сзывающий своих гончих в паленой пальтовой плотине, всегда писал во Франции с сигарой-во-рту.) Хозяин оценивает меня пристально. Явно. Я подхожу к почтальону и говорю: «Где в городе контора самолетной компании „Эр-Интер“?»

«Фиг знает» (но по-французски).

«Вы в Бресте почтальон и даже не знаете, где такая важная контора?»

«Что в ней такого важного?»

(«Ну прежде всего», говорю я сам себе ему экстрасенсорно, «это единственный способ отсюда свалить – и быстро».) Но говорю всего лишь: «У меня там чемодан, и мне надо его оттуда забрать».

«Ничё себе, да не знаю я, где она. А вы, старшой?»

Нет ответа.

Я сказал «Ладно. Сам найду» и допил коньяк, а почтальон сказал:

«Я же просто facteur» (почтальон).

Я что-то ему заметил по-французски, публикуемое на небесах, на публикации чего я настаиваю тут только по-французски. «Tu travaille avec la maille pi tu sais seulement pas s’qu’est une office – d’importance?»[59]

«Я тут недавно работаю» ответил он по-французски.

Я не пытаюсь тут очевидное втолковать, но послушайте-ка:-

Я не виноват, да и ни один американский турист или даже патриот не виноват, что французы отказываются от ответственности за свои пояснения – Они вправе требовать частной жизни, но шутовство есть дело подсудное Закону, О Monsieur Bacon et Monsieur Coke – Шутовские выходки, они же обман, суть дело подсудное перед Законом, когда оно касается утраты вами гражданского благосостояния либо безопасности.

Как если б какой-нибудь Негритянский турист вроде Папы Кейна из Сенегала подошел ко мне на тротуаре перекрестка Шестой авеню с 34-й улицей да и спросил, как ему пройти к отелю «Дикси» на Таймз-сквер, а я его вместо этого направил в Бауэри, где его (скажем) убьют баскские и индийские гоп-стопщики, и свидетель слышал бы, как я задаю этому невинному африканскому туристу эти неверные направления, и потом дал в суде показания, что он слышал эти шутовские наставленья с намереньем лишить права-прохода, либо права-общественного-прохода, либо права-на-правильное-направление, так все равно расфигачимте же ж всех нелюбезных и невоспитанных дивизионистских крыс по обе стороны Приколизма и прочих Измов.

Однако старый хозяин бара спокойно объясняет мне, где это, и я говорю ему спасибо и ухожу.

28

Вот я вижу уже гавань, цветочные горшки на задах кухонь, старый Брест, кораблики, пара танкеров вдали и дикие мысы в сером суетливом небе, чёта вроде Новой Шотландии.

Обнаруживаю контору и захожу. Вот в ней два субъекта, занятые луковой шелухой дублированных копий всего, и даже любовницы на коленях у них нет, хоть она сейчас где-то и в глубине. Я выкладываю по пунктам, бумаги, они говорят, ждите час. Я говорю, хочу в Лондон сегодня вечером лететь. Они говорят, «Эр-Интер» не летает прямо в Лондон, а обратно в Париж и там садишься на другую компанию. («Брест же сами-знаете-сколько-доплюнуть от Корнуолла», жалко, что не смог им сказать, «зачем же обратно в Париж?») «Ладно, полечу в Париж. Во сколько сегодня?»

«Сегодня нет. Из Бреста следующий рейс в понедельник».

Так и представляю себе, как мотыляюсь по Бресту целые веселые выходные без номера в гостинице и поговорить не с кем. Прям тут у меня глаза загораются – это я думаю: «Сейчас суббота, утро, я могу оказаться во Флориде и как раз успеть к хахачкам на заре, когда парень плюхнет их мне на дорожку!» – «А поезд в Париж есть?»

«Да, в три».

«Билет мне продадите?»

«Вам самому туда надо явиться».

«А что все-таки с моим чемоданом?»

«Будет здесь только в полдень».

«Значит, иду на вокзал покупаю билет, немного беседую со Сбегай-Принеси и называю его „Старым Черным Джо“, и даже пою это названье, одаряю его французским поцелуем, клюю в каждую щеку, даю ему четвертачок и возвращаюсь сюда».

Всего этого я на самом деле не сказал, а надо было, а сказал я лишь «Ладно» и пошел на вокзал, взял первоклассный билет, тем же путем вернулся, уже специалист по брестским улицам, заглянул внутрь, пока никакого чемодана, пошел на Rue de Siam, коньяк и пиво, тупо, вернулся, чемодана нет, поэтому зашел в бар по соседству с этой Воздушной Конторой Бретонских ВВС, о которой я должен писать длинные письма Макмаллену из САК[60] —

Я знаю, там есть много красивых церквей и часовен, надо бы пойти на них поглядеть, а потом в Англию, но раз Англия в сердце моем, чего туда переться? а кромь того, не важно, насколько чаруют тут культура и искусство, без сочувствия они без толку – Вся прелесть гобеленов, земель, людей: – никчемна, если нет сочувствия – Поэты гениальные лишь украшенья на стене, если без поэзии доброты и Caritas – Это значит, что Христос был прав, а все с тех пор (кто «мыслил» и писал противоположные собственные мнения) (как, скажем, Зигмунт Фройд и его холодное обесценивание беспомощных личностей) были неправы – в этом вот, жизнь личности, как говорит У. К. Филдз, «Проникнута взрачной опасностью», но когда знаешь, когда умрешь, ты вознесешься, ибо вреда никакого не творил, Ах передайте это обратно Бретани да и Прочему в придачу – Нужен ли нам Университет Определения-Вреда, чтобы такому учил? Пусть никто не побудит тебя ко злу. У Хранителя Чистилища два Ключа от Врат Св. Петра, а сам он третий и решающий ключ.

И ты никого не побуждаешь ко злу, либо же зеницы глазниц твоих и прочее жариться будут на ирокезском колу и самим Дьяволом при том, тем, кто предпочел Иудой закусывать. (Из Данте.)

Что б скверного ни сделал ты, оно к тебе возвратится стократ, до йоты и титла, законами, что действуют в том, что наука нынче зовет «углубляющимся таинством исследований».

Ну так исследи-ка заново, Крейтон, когда твои разыскания завершатся, Гончий Пес Небес оттащит тебя прямиком к Хызяину.

29

В общем, захожу я в тот бар, чтоб чемодан свой не упустить с его благословенными пожитками, как будто этот Джо Э. Льюис, комик, мог бы попробовать забрать свое с собой на Небеса, пока жив на земле, сами шерстинки котов твоих у тебя на одежде благословенны, и потом мы все вместе можем пялиться и рты разевать на Динозавров, ну, в общем, вот этот бар, и я в него вхожу, сижу немножко, возвращаюсь через две двери, чемодан на месте наконец и привязан к цепи.

Ярыжки ничего не говорят, я беру чемодан, и цепь отпадает. Военно-морские курсанты, как раз покупающие там билеты, таращатся, как я подымаю чемодан. Я показываю им свое имя, написанное оранжевой краской на полоске черной ленты у замочной скважины. Мое имя. Выхожу, с ним.

Тащу чемодан в бар Фурнье и засовываю его в угол, и сажусь у стойки, нащупывая свои железнодорожные билеты, и у меня два часа на попить и подождать.

Это место называется «Le Cigare»[61].

Входит хозяин Фурнье, всего тридцать пять, и тут же к телефону, и такой вот: «Allo, oui, cinque, ну, quatre, ну, deux, bon»[62] бряк трубкой по рычагу. Я соображаю, что это букмекерский притон.

О тут-то я радостно им говорю «А кто, по-вашему, сегодня лучший жокей в Америке? А?»

Как будто им не до лампочки.

«Туркотт!» торжествующе воплю я. «Француз! Рази не видали, как он этот „Прикнесс“ выиграл?»

«Прикнесс», «Шмыгнесс», они про этот приз и не слыхивали, их тут «Grand Prix de Paris» волнует, не говоря уж о «Prix du Counseil Municipal» и «Prix Gladiateur», да ипподромы Сен-Клу, да Мезон-Лаффитт, да Отёй, а еще и Венсанн, у меня челюсть отваливается, стоит подумать, насколько велик этот мир, что международные игроки на лошадках, не говоря даже об игроках на бильярде, даже собраться все вместе не могут.

Но Фурнье со мной очень любезен и говорит «У нас тут на прошлой неделе была пара французских канадцев, жалко, что вас не было, они свои галстухи на стенке оставили: видите? У них с собой гитара была и пели turlutus, и веселились будь здоров».

«Как звать, не помните?»

«Ньях – Но вы, американский паспорт вот, Лебри де Керуак, говорите, и приехали сюда искать вести о своей семье, чего ж вы уезжаете из Бреста всего через несколько часов?»

«Ну, – теперь вы мне расскажите».

«Мне кажется» («me semble») «если вы так сильно постарались аж в такую даль забраться и, несмотря ни на что, сюда добрались, через Париж и библиотеки, говорите, теперь, раз уж вы тут, жалко будет, если хотя б не позвоните да не зайдете хотя бы к одному Лебри в этом телефонном справочнике – Смотрите, их тут десятками. Лебри-аптекарь, Лебри-юрист, Лебри-судья, Лебри-оптовик, Лебри-ресторатор, Лебри-книготорговец, Лебри-капитан дальнего плавания, Лебри-педиатр —»

«А есть Лебри-гинеколог, который любит женские бедра?» («Ya ta un Lebris qu’est un gynecologiste qui aimes les cuisses des femmes?») ору я, и все в баре, включая кельнершу Фурнье и старика на табурете со мной рядом, естественно, хохочут.

«– Лебри – эй, кроме шуток – Лебри-банкир, Лебри из Трибунала, Лебри-гробовщик, Лебри-импортер —»

«Позвоните Лебри-ресторатору, и я отдам свой галстух». И я снимаю свой синий вязаный галстук из вискозы, и вручаю ему, и расстегиваю воротник, словно я дома. «Не понимаю я этих французских телефонов», прибавляю я и добавляю себе: («Но О вы-то наверняка» потому что мне напомнило моего лепшего другана в Америке, который сидит на краешке своей кровати с первого заезда по девятый, во рту бычок, но не большой романтический курящийся бычок Хамфри Богарта, а просто старый фильтр от «Мальборо», бурый и выгоревший со вчерашнего дня, и он по телефону такой стремительный, что муху цапнет, если та с дороги не уберется, не успеет он трубку снять, а телефон еще даже не зазвонил, но кто-то с ним разговаривает: «Алло, Тони? Тут будет четыре, шесть, три, за пятерку».)

Кто б мог подумать, что в своем поиске предков я дойду до букмекерской точки в Бресте, О Тони? брат друга моего?

В общем, Фурнье берет и садится на телефон, добывает Лебри-ресторатора, заставляет меня прибегнуть к самому элегантному французскому, чтоб меня пригласили, вешает трубку, воздевает руки и говорит: «Вот, ступайте повидайтесь с этим Лебри».

«А где древние Керуаки?»

«Вероятно, в окрестностях Корнуая, в Кемпере, где-то в Финистере к югу отсюда, он вам расскажет. У меня тоже фамилия бретонская, чего гоношиться?»

«Это ж не каждый день»

«Так и nu?» (более-менее). «Прошу прощения» и телефон звонит. «И заберите свой галстук, он у вас симпатичный».

«Фурнье разве бретонская фамилия?»

«Ну еще б».

«Что за херня», заорал я, «все вдруг бретонцы! Аве – ЛеМэр – Жибон – Фурнье – Дидье – Гуле – Левек – Нобле – Где старина Альмало, и старина Маркиз де Лантенак, и маленький Принц Керуака, Çiboire, j’pas capable trouvez ça – (Çiborium[63], я ее не могу найти).

«Как с лошадками?» говорит Фурнье. «Нет! Юристы в синеньких беретиках все это поменяли. Ступайте к месье Лебри. И не забудьте, если еще вернетесь в Бретань и Брест, заходите сюда со своими друзьями, или с матушкой – или двоюродными своими – Но сейчас телефон звонит, извините меня, месье».

И вот я сваливаю оттуль, таща этот чемодан по Rue de Siam средь бела дня, а весит он тонну.

30

Вот начинается другое приключение. Это изумительный ресторан, совсем как у Джонни Николсона в Нью-Йорке, сплошь мраморные столешницы, и красное дерево, и скульптура, но очень маленький, и тут, вместо парней вроде Эла и прочих, что носятся повсюду в узеньких брючках, обслуживая столики, девушки. Но они дочери и подруги хозяина, Лебри. Вхожу и говорю, где м-р Лебри, меня-де пригласили. Они говорят, погодите тут, и уходят посмотреть, наверх. Наконец все в норме, и я волоку свой чемодан наверх (чуя, что мне они даже не поверили сперва, девки эти), и меня вводят в спальню, где лежит в постели востроносый аристократ посередь дня, с огромной бутылкой коньяку под боком, а также, полагаю, сигаретами, стеганое ватное покрывало здоровенное, как Королева Виктория Поверх всех его одеял (покрывало, то есть, я имею в виду подушку шесть на шесть), и его светловолосый врач в изножье советует ему, как надо отдыхать – «Сядьте вот сюда», но пока это случается, тут же входит romancier de police, то есть, сочинитель детективных романов, в аккуратных очочках в стальной оправе и сам весь чистенький, прям с иголочки Небесной, со своей очаровательной супругой – Но тут заходят жена бедного Лебри, превосходная брюнетка (мне о ней упоминал Фурнье), и три ravissantes (ослепительных) девушки, кои оказываются одна замужем, а две незамужние дочки – И вот мне вручает коньяк сам месье Лебри, с трудом приподымаясь со своей кучи аппетитных подушек (О Пруст!), и говорит мне напевно:

«Вы Жан-Луи Лебри де Керуак, вы сказали, и они сказали по телефону?»

«Sans doute, Monsieur»[64]. Я ему показываю паспорт, в котором говорится: «Джон Луи Керуак», потому что нельзя таскаться по Америке и поступать на Торговый Флот и называться при этом «Жаном». Но Jean – мужское имя Джона, Jeanne женское, но не расскажешь же об этом своему главному боцману на борту «Роберта Трита Пэйна», когда портовый лоцман высвистывает тебя к штурвалу идти сквозь минированные противолодочные сети и говорит у тебя под боком «Два пятьдесят один прямо по курсу».

«Есть, сэр, два пятьдесят один прямо по курсу».

«Два пятьдесят прямо по курсу».

«Два пятьдесят прямо по курсу»

«Два пятьдесят девять, прямо, прямо-о-о по курсу» и мы скользим прямо среди этих сетей с минами, и в гавань. (Норфолк 1944-го, после чего я с судна смылся.) Почему ж лоцман выбрал старого Керуаха? (Kerouac’h, стародавняя свара из-за написания между моими дядьями.) Да потому что у Керуаха рука твердая, крысы вы, писать не умеете, а тем паче читать книжки —

В общем, имя мое на паспорте «Джон», а однажды было Шон, когда О’Ши и я пришили Райана, а Мёрфи ржал, а Райана мы пришили, так просто в пабе.

«А ваше имя?» спрашиваю я.

«Юлисс Лебри».

Над подушным покрывалом было генеалогическое древо его семьи, часть которой зовется Лебри де Лудеак, за которой он, очевидно, послал приуготовительно к моему прибытию. Но ему только что грыжу вырезали, поэтому он в постели, и врач его обеспокоен и говорит ему делать то, что положено, а потом уходит.

Поначалу я не очень понимаю, «Он еврей? притворяется французским аристократом?» потому как что-то в нем сперва выглядит еврейским, я в смысле особенный расовый тип, который замечаешь иногда, чисто костлявый семитский, змеиный лоб, или, скажем, орлиный, и этот длинный нос и смешные спрятанные Дьяволовы Рожки там, где с боков начинается лысина, и наверняка под этим одеялом у него должны быть долгие тонкие стопы (в отличие от моих толстых коротких жирных крестьянских ступней) такие, что ему приходится переваливаться со стороны на сторону по-жопацки, т. е. выпятив и ступая на пятки, а не на перед подошв – И его хлыщеватые восхитительные прихваты, его аромат Ватто, его глаз Спинозы, его Симор-Глассова (или Симор-Вещего) элегантность, хоть я затем понимаю, что никогда раньше не видел никого такого на вид, кроме как на острие своего копья в другой жизни, натуральный храбрец, ездивший долгими дорогами на дилижансе из Бретани в Париж, может, с Абеляром, лишь бы глянуть одним глазком, как турнюры колышутся под канделябрами, у него были делишки на редких кладбищах, от большого города его потом тошнило, и он возвращался к своим ровно распределенным деревьям, сквозь которые, по крайней мере, скакун его знал, как иноходить, рысить, галопировать или срываться с места – Парочка каменных стен между Комбуром и Шансекре, какая тут разница? Ну прям элегантный —

О чем я ему незамедлительно и сообщил, по-прежнему всматриваясь в его лицо и тщась определить, не еврей ли он, но нет, нос его был ликующ, как бритва, голубые глаза вялы, его Дьявольские Рожки бесспорны, ноги наружу не показывались, французский выговор предельно ясен всем, даже старому Карлу Эдкинзу из Западной Виргинии, будь он тут, всякое слово должно быть понято, Ах я, встретить старого благородного бретонца, как сказать Габриэлю де Монтгомери, что пошутили и будет – Ради такого человека армии соберутся.

Таково старое волшебство бретонского аристократа и бретонского гения, о коем юный господин Мэтью Арнолд сказал: «Нота кельтского происхождения, что проявляет некое оккультное свойство в знакомом предмете, либо окрашивает его, неведомо как, „светом, что николи не падал на море или сушу“».

31

Kudos[65] вообще, но довольно, принимаемся за беседу на один укус – (Опять же, дорогие американцы из моих родных краев, на драном французском по сравнению с тем английским, на котором говорят в Эссексе): – Я: – «Ах, сье, бля, еще коньяку».

«Вот, пожалуйста, ятый». (Тут шуточка со словом «приятель», и дайте-ка я задам вам всего один вопрос, читатель: – Где еще, кроме как в книжке, вы можете вернуться и наверстать то, что пропустили, мало того, насладиться этим и поддержать, и нахер послать? Какой-нибудь австраляк вам это рассказывал?)

Я говорю: «Но ох ты ж, элегантный же вы субъект, эгей, ась?»

Ответа нет, лишь яркий взгляд.

Я себя чувствую так, что дундук должен объясниться, пялюсь на него. Голова его повернута попугаичьи к романисту и дамам. В глазах романиста подмечаю проблеск интереса. Может, он легавый, раз сочиняет полицейские романы. Спрашиваю у него через подушки, знает ли он Сименона? И читал ли Дэшилла Хэмметта, Реймонда Чэндлера и Джеймза М. Кейна, не говоря уже про Б. Травена?

Я б лучше мог удариться в долгие серьезные разногласия с м. Юлиссом Лебри, читал ли он Николаса Бретона Английского, Джона Скелтона Кембриджского либо непревзойденно грандиозного Хенри Вона, не говоря уж о Джордже Херберте, – и вы б могли добавить, либо Джона Тейлора, Водяного Поэта Темзы?

Мы с Юлиссом и слова вставить не можем в собственные мысли.

32

Но я дома, никаких в этом сомнений, вот только захоти я клубнички или высвободить язычок на башмачке Алисы, старый Херрик в могиле своей и Юлисс Лебри оба наорали б на меня, чтоб я ничего не трогал, и вот тогда-то я полирую лафитник и мелю дальше.

В общем, Юлисс затем стеснительно поворачивается ко мне и просто кратко смотрит мне в глаза, а потом от меня, ибо знает, что никакая беседа невозможна, когда у всякого Господа и его благословенного кошака в придачу имеется мнение обо всем на свете.

Но он смотрит и говорит «Подойдите посмотрите мою генеалогию» что я и делаю, послушно, в смысле, я уже все равно больше ни черта не вижу, но вожу пальцем по сотне старых имен, и впрямь ветвящихся во все стороны, сплошь имена финистерские, а также с Côtes du Nord и морбианские.

Ну вот задумайтесь на миг об этих трех именах:-

(1) Биан

(2) Маан

(3) Морбиан

Ан? (ибо «Мор» на бретонском кельтском означает всего-навсего «Море».)

Я слепо ищу это старое бретонское имя Даулас, коего «Дулуоз» было вариацией, изобретенной мною просто смеху ради в моей писательской юности (брать его своим именем у себя в романах).

«Где записи о вашей семье?» рявкает Юлисс.

«В „Rivistica Heraldica“!» ору я, когда надо было сказать «Rivista Araldica», что суть итальянские слова, означающие: «Геральдический Обзор».

Он это записывает.

Снова входит его дочь и говорит, что читала какие-то мои книжки, переведенные и опубликованные в Париже тем издателем, который вышел на обед, и Юлисс удивлен. Фактически, его дочь хочет у меня автограф. Фактически, я очень Джерри Льюис собственной персоной на Небесах в Бретани в Израиле, улетает вместе с Малахией.

33

Все шутки в стороны, м. Лебри был и остается, ого-го, асом – Я даже настолько далеко зашел, что поухаживал за собой, себе по собственному приглашению (но с вежливым (?) э?) третьим коньяком, что, как я тогда подумал, повергло в ужас romancier de police, но он в мою сторону даже не взглянул ни разу, словно бы изучал отпечатки моих ногтей на полу – (или ворс) —

Суть же дела в том (снова это клише, но нам нужны дорожные вехи), что я и м. Лебри до посинения болтали о Прусте, де Монтерлане, Шатобриане (тут я сказал Лебри, что у него такой же нос), Саскачеване, Моцарте, а потом заговорили о тщете сюрреализма, прелести прелести, Моцартовой флейте, даже Вивальдиевой, ей-богу я даже упомянул Себастьяна дель Пьомбо и как он еще безжизненней Раффаэло, а он парировал мне удовольствиями от доброго ватного одеяла (в коем месте я паранояльно ему напомнил о параклете), и он продолжал разглагольствовать о славе Арморики (древнее имя Бретани, ar, «на», mor, «море»), и тогда я ему сказал с тире мысли: – или дефисом: – «C’est triste de trouver que vous êtes malade, Monsieur Lebris» (произносится Лебрисс), «Грустно обнаружить, что вы больны, месье Лебри, но радостно видеть, что вас окружают ваши любимые, поистине, в чьем обществе я бы всегда желал находиться».

Все это на вычурном французском, и он ответил «Хорошо сказано, к тому ж красноречиво и элегантно, в той манере, кою нынче не всегда понимают» (и тут мы как бы подмигнули друг другу, поскольку оба поняли, что сейчас пустимся беседовать, как два напыщенных мэра или архиепископа, просто смеху для и испытать мой великосветский французский), «и мне совершенно не стыдно сказать, перед моей семьей и друзьями, что вы ровня тому идолу, кой сообщил вам вдохновенье» (que vous êtes l’е´gale de l’idole qui vous à donnez votre inspiration), «если подобная мысль вас утешит, вас, кто, несомненно, не нуждается в утешенье от тех, кто вам служит».

Подхватив: «Но, certes, месье, ваши слова, словно укрытые цветами шипы Генриха Пятого Английского, обращенные к бедной маленькой французской принцессе, и прямо перед его, Ох вот я, ее дуэньей, не дабы поранить, но, как выражаются греки, губка с уксусом во рту есть не жестокость, а (опять же, как мы это знаем на старом Средиземном море) мера, убивающая жажду».

«Ну разумеется, если выражать таким образом, я не стану больше приводить никаких слов, но, в немощи своей понять пределы моей вульгарности, но, то есть, поддержанный вашей верой в мои недостойные старанья, достоинство нашего обмена словами понимается, надо думать, херувимами, однако этого недостаточно, настолько достоинство отталкивающее слово, и теперь, прежде чем – но нет, я не потерял нить своих помыслов, месье Керуак, он, в превосходстве своем, и превосходство это, заставляющее меня позабыть обо всем, о семье, о доме, о сословии, в любом случае: – губка с уксусом убивает жажду?»

«Так греки говорят. И, если мне будет позволено продолжить изъяснять все мне известное, уши ваши утратят тот отиозный вид, кой сейчас на себе несут – У вас, не перебивайте меня, слушайте —»

«Отиозный! Словцо для старшего инспектора Шарло, дорогой Анри!»

Писателя французских детективов не интересует мой отиозный, да и одиозный мой тоже, но стараюсь сообщить вам стильную репродукцию того, как мы разговаривали и что вообще происходило.

Очень не хотелось мне покидать этот милый одр.

А другое тут, залейся бренди, будто я не мог выйти и купить себе сам.

Когда я сообщил ему девиз моей праотеческой семьи, «Aimer, Travailler et Souffrir» (Любовь, Труд и Страданье), он сказал: «Мне нравится про Любовь, что ж до Труда, у меня от него грыжа, а Страданье во мне вы сейчас сами видите».

Прощай, Кузен!

PS (И щит был: «Синий с золотыми полосами, сопровождаемыми тремя серебряными гвоздями».)

В сумме: В «Armorial Général de J. B. Riestap, Supplement par V. H. Rolland: LEBRIS DE KEROUAC–Canada, originaire de Bretagne. D’azur au chevron d’or accompagné de 3 clous d’argent. D: – AIMER, TRAVAILLER ET SOUFFRIR. RIVISTA ARALDICA, IV, 240».

И старый Лебри де Лудеак, он уж точно увидит Лебри де Керуака снова, если только кто-то из нас, или мы оба, не умрем – Что, напоминаю я моим читателям, возвращается к: Зачем менять себе имя, если только чего-то не стыдишься.

34

Но я так заворожился старым де Лудеаком, и ни единого такси снаружи на Rue de Siam, что пришлось спешить с этим семидесятифунтовым чемоданом в одной лапе, перебрасывая его из лапы в лапу, и я опоздал на свой поезд в Париж на, считайте, три минуты.

И пришлось ждать восемь часов до одиннадцати в кафе вокруг вокзала – Я говорил стрелочникам с сортировки: «Хотите сказать, я опоздал на этот парижский поезд на три минуты? Вы, бретонцы, чего это хотите, оставить меня тут?» Сходил к блокам тупика и прижался к смазанному цилиндру поглядеть, не даст ли, и дал, поэтому теперь я хоть письмо написать смог (вот будет день) обратно тормозным кондукторам Южной Тихоокеанской железной дороги, теперь начальникам поездов и отставникам, что во Франции сцепляются иначе, что, видать, звучит, как неприличная открытка, но это же правда, но, лязгфигачь его, я десять фунтов сбросил, пока мчался из ресторана Юлисса Лебри на вокзал (одну милю) с этим баулом, ладно же, нахрен, сдам баул в багажное и стану пить восемь часов —

Но, отшпиливая ключ от своего чемоданчика из «Маккрори» (на самом деле он был из «Мартышкина Вора»), я сознаю, что слишком напился и рассвирепел, и замок не отомкну (я ищу свои успокоительные, которые, согласитесь, мне уже нужны), в чемодане, ключ пришпилен, согласно маминым наставленьям, к одежде – Целых двадцать минут я стою на коленях в багажном отделении Бреста, Бретань, пытаясь заставить крохотный ключик отомкнуть запор с защелкой, все равно дешевка, а не чемодан, наконец в бретонской ярости я ору «Ouvre donc maudit!» (ОТКРЫВАЙСЯ ЧЕРТ БЫ ТЯ ДРАЛ!) и ломаю замок – Слышу смех – Слышу, кто-то говорит «Le roi Kerouac» (король Керуак). Я такое слыхал не из тех ртов в Америке. Снимаю синий вязаный галстук из вискозы и, вынув пилюлю-две и завалявшуюся фляжку коньяку, я жму на чемодан со сломанным замком (сломался только один) и оборачиваю вокруг галстук, затягиваю один полный оборот, потуже, а потом, уже схватив конец галстука зубами, тяну, придерживая узел средним (он же некультурный) пальцем, умудряюсь обмотать один конец галстука вокруг другого зубомнатянутого конца, продеть в петлю, главное не дергаться, затем приблизить свои огромные скалящиеся зубы к чемодану всея Бретани, пока я его чуть не целую, и бам! – рот тянет в одну сторону, рука в другую, и штука эта перевязана туже вечнолюбящего сына тугожмотой мамаши, либо сукина сына, во кого.

И я сваливаю его в багажное отделение и получаю свою багажную квитанцию.

Почти все время болтал с большими, тучными бретонскими таксистами, я вот чему в Бретани научился – «Не бойся быть большим, толстым, будь собой, если ты здоровый и жирный». Те здоровые жирные канальи бретонцы переваливаются повсюду, точно последняя летняя боевая блядь ищет себе первого клиента. Костыль киянкой не загонишь, говорят Пшеки, ну, по крайней мере Стэнли Твардович так говорил, который другая страна, я ее никогда не видел. Гвоздик еще можно, но не костыль.

В общем, нарезаю я кренделя по округе, сколько-то вздыхаю, взирая на клевер на утесе, куда я на самом деле могу забраться соснуть пять часиков, вот только за всяким моим шагом следит туча дешевых педиков, или поэтиков, средь бела дня, как можно пойти и лечь в высокую траву, если какой-нибудь Серальо узнает про мои оставшиеся $100 у меня на дорогой сладенькой сраке?

Говорю вам, я с таким подозрением к мужчинам, и теперь меньше к женщинам, что Диана б разрыдалась или закашлялась, закатившись хохотом, во как.

Я правда очень боялся засыпать в этих зарослях, если только б никто не увидел, как я туда заползаю, к своему люку наконец-то, но увы, алжирцы отыскали себе новый дом, не говоря уж про Бодхидхарму и его ребят, что по водам яко посуху пришли из Халдеи (а хождение по воде не за день строилось).

Зачем испытывать мощь читателя? Поезд пришел в одиннадцать, и я сел в первый же первоклассный вагон и в первое же купе, и был один, и ноги сложил на сиденье напротив, когда поезд тронулся, и услышал, как кто-то говорит другому парню:-

«Le roi n’est pas amusez». (Короля не забавляет.) («Ах ты дребаная Ж!» надо было мне заорать в окно.)

А знак гласил: – «Не выбрасывайте ничего из окна» и я завопил «J’n’ai rien à jeter en dehors du chaussi, ainque ma tête!» (Нечего мне в окно выбрасывать, кроме своей головы.) Баул мой был при мне – Из другого вагона я услышал, «Ça c’est un Kе´rouac», (Вот это Керуак) – Даже не думаю, что расслышал все верно, но уверены ни в чем не будьте, не только что Бретань, но и земля Друидов, и Ведовства, и Колдунов, и Фее´й – (не Лебрисов) —

Позвольте я вас вкратце поставлю в известность о последнем происшествии, что я помню в Бресте: – боясь уснуть в тех сорняках, которые не только по краям обрывов на виду у окон людских третьих этажей, но, как я уже сказал, на виду у всех бродячих подонков, я просто в отчаянии сидел с таксистами на стоянке такси, я на каменном парапете – Как вдруг между тучным голубоглазым таксистом-бретонцем и худым усатым таксистом-испанцем или, наверно, алжирцем, а может, и провансальцем вспыхнула жестокая горластая драка, слышать их, их «Валяй давай, хочешь ко мне приколупаться, так валяй» (бретонец) и молодой усатый «Рррратратратра!» (какая-то драчка из-за позиции на стоянке такси, а я всего несколько часов назад не мог найти тачку на Главной улице) – Я сидел в этот момент на каменном поребрике, наблюдая за перемещеньем манькой-станькой гусеницы, в чью судьбу я, разумеется, занырнул с головой, как в рыбий садок, и сказал первому такси в очереди на стоянке:

«Во-первых, черт бы вас побрал, езжайте, катайтесь по городу ездоков ищите, не торчите тут на дохлом этом вокзале, там, может, какой-нибудь Évêque хочет ехать после внезапного визита к церковному жертвователю —»

«Ну, тут же союз» и т. д.

Я сказал «Видите вон два сукиных сына там дерутся, мне он не нравится».

Нет ответа.

«Не нравится мне тот, который не бретонец – не старый, молодой».

Таксист отводит взгляд на новое развитие событий перед вокзалом, кое в том, что молодая вечереватая мамаша тащит на руках младенца, а небретонский хулиган на мотоцикле, едущий доставить телеграмму, чуть не сшибает ее наземь, но по крайней мере пугает так, что душа вон.

«Вот это», говорю я своему Бретонскому Брату, «есть voyou» (хулиган) – «Зачем он так поступил с этой дамой и ее ребенком?»

«Привлечь наше всеобщее внимание», практически ощерился он. И добавил: «У меня жена и дети на горке, за бухтой, вон видите, с корабликами…»

«Гитлера хулиганье и подтолкнуло».

«Я первый в очереди на этой стоянке такси, пускай себе дерутся и будут хулиганами, сколько им влезет – Когда время придет, время придет».

«Bueno»[66], сказал я, как испанский пират из Сен-Мало, «Garde a campagne». (Стерегите свою местность.)

Ему даже отвечать не пришлось, этому здоровенному 220-фунтовому бретонцу, первому в очереди такси на стоянке, глаза его сам бы скувырдил скубадуба или чего там еще они в него хотят покидать, и О прехреноплетствующий Джек, народ не спит.

И когда я говорю «народ», я не об этой выведенной-в-учебнике массе, названной мне сперва в Колледже Коламбиа «Пролетариатом», и не то, что нынче называют мне «Безработными Разочарованными Неудачниками, Обитающими в Гетто», или в Англии «Модами и Уродами», я говорю, Народ первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый, десятый, одиннадцатый и двенадцатый в очереди на стоянке такси, и если попробуете их доставать, можете запросто оказаться с перышком в потрохе, оно тоньше всего режет.

35

Кондуктор видит меня с ногами на сиденье напротив и вопит «Les pieds a terre!» (Ноги на землю!) Мои грезы оказаться на самом деле потомком Принцев Бретани также рушатся старым французским машинистом, который дует на переезде, что они там дуют на французских переездах, и, разумеется, также рушится запретом этого кондуктора, но потом я поднимаю взгляд на табличку над сиденьем, на котором были мои ноги:-

«Это место предоставляется раненным на службе Франции». И я оп и пошел в соседнее купе, а кондуктор заглядывает изъять у меня билет и я говорю: «Я таблички не заметил».

Он говорит «Все нормально, только ботинки снимайте».

Этот Король поедет второй скрипкой с любым, лишь бы дул, как мой Господь.

36

И всю ночь напролет, один в старом пассажирском вагоне, О Анна Керенина, О Мышкин, О Рогожин, я еду обратно Сен-Бриё, Ренн, бренди себе достал и вот Шартр на заре —

Прибывши в Париж поутру.

К этому времени, от холода Бретани, я уже нацепил большую фланелевую рубаху, с шарфом под воротник, не брился, дурацкую шляпу упаковал обратно в чемодан, снова закрыл его зубами и вот, со своим обратным билетом «Эр-Франс» в Тэмпу, Флорида, готов, как жирнейшие ребрышки в старом «Уинн-Дикси», дражайший Боженька.

37

Посреди ночи, кстати, пока я дивился на эс-ы тьмы и света, в поезд сел безумный пылкий юноша двадцати восьми лет с одиннадцатилетней девочкой и проводил ее с выгодой в купе для раненых, где я слышал, как он много часов орет, пока она не посмотрела на него рыбьим глазом и не заснула на своем диванчике одна – «La Muse de la Dе´partment» и «Le Provinçial à Paris»[67] на пару лет запоздали, О Бальзак, О фактически Набоков… (Поэтесса Провинций и Вахлак в Париже.) (А чё вы ждали от Принца Бретани всего в одном купе оттуда?)

38

И вот мы в Париже. Все кончено. Отныне я покончил со всеми и всяческими формами парижской жизни. Таща чемодан, я осажден у выхода таксомоторным помогайлой. «Хочу в Орли» говорю я.

«Пошли!»

«Но сперва мне нужно пива и коньяку через дорогу!»

«Извините нет времени!» и он поворачивается к другим зовущим клиентам, и я понимаю, что уж лучше мне сесть на лошадь, если я собираюсь быть вечером дома, в воскресенье во Флориде, поэтому я говорю:-

«Ладно. Bon, allons»[68].

Он хватает мой баул и тянет его к ждущему такси на туманистом тротуаре. Тонкоусый парижский водила пакует в зад своей повозки двух дам с младенцем на руках, а тем временем трамбует их багаж в отсек сзади. Мой парняга трамбует мой баул внутрь, просит три или пять франков, я забыл. Смотрю на таксиста, словно б говоря «Вперед?» и он головой отвечает «Ага».

Говорю себе «Еще один тонконосый сукин сын в дерьме Paris-est-pourri, ему б начхать было, если б ты свою бабушку на углях зажарил, только б ему ее сережки достались и, может, зубы золотые».

На переднем сиденье маленького спортивного такси я тщетно ищу пепельницу в передней дверце по мою правую руку. Он выщелкивает диковинное пепельничное приспособление из-под приборной доски, с улыбкой. Затем разворачивается к дамам позади, стремглав шныряя сквозь это шестиперекресточное место совсем рядом с Тулуз-Лотрековым узлом потрепанным и трубками:-

«Милое дитятко! Сколько ей?»

«О, семь месяцев».

«Сколько у вас еще?»

«Двое».

«А это ваша, э-э, Матушка?»

«Нет тетя».

«Я так и подумал, конечно, она совсем на вас не похожа, конечно, с моими необъяснимыми тем и сем – Все равно восхитительная детка, о матери дальше говорить и не, стоит, а от тетушки вся Овернь радуется!»

«Откуда вы знаете, что мы овернцы?!»

«Инстинкт, инстинкт, ибо я он! А вы тут как, приятель, вам куда?»

«Я?» говорю я с отвратным бретонским духаном. «Во Флориду» (à Floride).

«Ах, там, должно быть, очень красиво! А вы, дорогая моя тетушка, у вас сколько детей?»

«Ой – семеро».

«Ц, ц, почти что чересчур. А малютка небось покою не дает?»

«Нет – ни чуточки».

«Ну вот поди ж ты. Все хорошо, вообще-то», разворачиваясь широкой семидесятимильвчасной дугой вокруг Сен-Шапель, где, как я говорил раньше, хранится кусок Истинного Креста и положен туда Святым Людовиком Французским, Королем Людовиком 9-м, и я сказал:-

«А это Сен-Шапель? Я собирался посмотреть».

«Дамы», говорит он заднему сиденью, «вы едете куда? А, да, вокзал Сен-Лазар, да, приехали – Всего минутку» – Вжик —

«Приехали» и выпрыгивает наружу, а я сижу там ошалев и охребалдев, и выволакивает их чемоданы, свистит мальчонке, упромысливает переброску детки и прочего, и запрыгивает обратно в такси один на один со мной, говоря: «В Орли вам?»

«Так точно, mais, но, месье, стакашу пива на посошок».

«Тю – я за десять минут доеду».

«Десять минут слишком долго».

Он серьезно смотрит на меня.

«Ну, могу остановиться у кафе по дороге, где можно будет встать вторым рядом, и вы его заглотите очень быстро, птушто я сегодняшним воскресным утром работаю, ах, Жизнь».

«Вы со мной выпьете».

Вжик.

«Приехали. Пошли».

Мы выпрыгиваем, вбегаем в это кафе под теперь-уже-дождем, и ныряем к бару, и заказываем два пива. Я ему говорю:-

«Если вы очень торопитесь, я покажу вам, как заглогнуть пиво зараз!»

«Нет нужды», печально говорит он, «минутка у нас есть».

Он мне вдруг напоминает Фурнье, букмекера в Бресте.

Он сообщает мне свое имя, овернское, я свое, бретонское.

В точку мгновенья, когда я знаю, что он готов сорваться с места и лететь, я раскрываю свое нутро и выпускаю полбутылки пива падать в дыру, такому трюку я научился в братстве «Фи-Гамма-Дельта», как теперь вижу, отнюдь не просто так (перехватывая кеги на заре, да еще и без присяжной шапчонки, потому что я от нее отказался, а кроме того, я играл в футбольной команде), и в такси мы прыгаем, как грабители банков, и БЛЯМ! рвем девяносто под дождем по скользкому шоссе в Орли, он мне рассказывает, сколько километров сейчас выжимает, я смотрю в окно и прикидываю, это наша прогулочная скорость до следующего бара в Техасе.

Мы обсуждаем политику, покушения, женитьбы, знаменитостей и когда доезжаем до Орли, он выволакивает мой баул сзаду, и я ему плачу, и он опять запрыгивает внутрь и говорит (по-французски): «Чтоб не повторяться, друг мой, но сегодня воскресенье, я работаю на прокорм жены и детей – И я слышал, что ты мне рассказывал про семьи в Квебеке, у которых детей человек по двадцать – двадцать пять, это слишком много, то есть – У меня их всего двое – Но, работа, да, охохо, то и сё, или, как вы, мсье, выражаетесь, чётто и сётто, как бы то ни было, спасибо, выше нос, я поехал».

«Adieu[69], месье Реймон Байе», говорю я.

Таксист Сатори с первой страницы.

Когда Бог говорит «Я Прожит», мы уже забыли, о чем было прощанье.

Тристесса

Часть первая

Трепетная и непорочная

Я еду с Тристессой в такси, пьяный, со здоровенной бутылью бурбона из Хуареса в кассовой сумке железнодорожной добычи, во владении коей меня обвинили в железнодорожном 1952-м, – и вот я в Мехико, дождливый субботний вечер, тайны, накатывают безымянные переулки из старых снов, улочка, по которой я шел сквозь толпы угрюмых Индейских Бродяг, обернутых в трагические платки так, что хоть плачь, а еще кажется, будто в складках посверкивают ножи – скорбные сны, трагические, как тот, что был Старой Железнодорожной Ночью, где отец мой сидит, крупный бедрами, в вагоне ночи для курящих, снаружи тормозной кондуктор с красным огнем и белым огнем, топочет по грустным просторным туманистым рельсам жизни – но теперь я наверху, на этом Овощном плато Мехико, луна Ситлаполи парой ночей раньше, к которой я приковылял по сонной крыше на пути в древний каплющий каменный туалет – Тристесса в улете, прекрасна, как обычно, весело едет домой улечься спать и усладиться морфием.

Накануне ночью я в тихой дрязге под дождем сидел с нею мрачно у Полночных стоек, жуя хлеб с супом и пия Делавэрский Пунш, и после этого беседования вышел с виденьем Тристессы у меня в постели в моих объятьях, странности ее любо-щеки, Ацтеки, девушки индейской с таинственными глазами Билли Холлидей под ве´ками, и говорила она великим меланхолическим голосом, как Луиза-Райнерские грустноликие венские актрисы, от которых вся Украина рюмила в 1910-м.

Роскошная рябь груши лепит кожу ее до скул, и долгие печальные веки, и смиренье Девы Марии, и персиково-кофейный свет лица, и глаза потрясающей таинственности с лишь-только-земным некрасноречивым полупренебрежением и полускорбным стенаньем от боли. «Я недюжу», – все время говорит она Быку и мне на фатере – я в Мехико, диковласый и безумный, еду в такси мимо «Cinе´Mexico»[70] в дождливых пробках, лакаю из бутыли, Тристесса пробует долгие рацеи, объяснить, что накануне ночью, когда я посадил ее в такси, водила пытался ее сделать, а она двинула ему кулаком, известие, кое нынешний таксист принимает без замечаний – Мы едем к дому Тристессы сидеть и улетать – Тристесса меня предупредила, что в доме будет бардак, потому что сестра у нее пьяная и болеет, а Эль-Индио будет там величественно возвышаться с морфиевой иглой, вогнанной в бурую ручищу, блескоглазый, глядя прямо на тебя либо ожидая укольчика иглы, что вызовет само желанное пламя, и такой: «Хм-за… ацтекская игла в моей плоти пламени», весь из себя очень похожий на здоровенного кошака в Кульяо, который подсунул мне 0 в тот раз, когда я приехал в Мексику, взыскуя иных видений – У моей бутыли виски странный мексиканский мягкий колпачок, который, тревожусь я, соскользнет, и вся моя сумка утонет в бурбоне 86-градусной крепости.

По ночным моросливым улицам чокнутой субботы, как в Гонконге, такси наше медленно проталкивается сквозь тропы Рынка, и мы выезжаем на квартал блядовой улицы и слезаем за фруктовыми прилавками всяких фруктов, и тортий с фасолью, и хижин с тако, где скамьи деревянные к полу прибиты – Это бедный район Рима.

Я плачу такси 3.33, дав шоферу 10 песо и спросив «seis»[71] сдачи, кои и получаю без слова поперек, и даже не знаю, может, Тристесса считает меня слишком фанфароном, вроде большого Джона Пьянчуги из Мехико – Но времени думать нет, мы спешим по катким панелям глянцево-неонных отражений и свечных огней маленьких тротуарных сидельцев с грецкими орехами на полотенце на продажу – быстро сворачиваем у вонючего проулка ее жилого тюремного блока в один этаж высотой – Мы проходим сквозь капающие краны, и ведра, и мальчишек, и подныриваем под стирку, и являемся к ее железной двери, коя от самана снутри незаперта, и вступаем в кухню, а дождь еще падает с листвы и досок, что служили кухонной крышей – отчего моросинки сипят в кухне над куриным сором в сыром углу – Где, чудодейственно, вот, я вижу, как розовый котик орошает струйкой кучи окры и куриного корма – Внутренняя спальня совершенно захламлена и вверх тормашками, будто безумцы перебуровили, драными газетами, и куры клюют рис и куски сэндвичей на полу – На кровати Тристессина «сестра» больная, завернута в розовое покрывало – трагично, как той ночью, когда Эдди застрелили на улице России —

Тристесса сидит на краю кровати, поправляя нейлоновые чулки, она их стягивает неловко с туфель, а большое печальное лицо надзирает сверху за ее стараньями с губами гузкой, я смотрю, как она подворачивает ногу вовнутрь судорожно, когда смотрит на свои туфли.

Она такая красивая девушка, интересно, что скажут все мои друзья аж в Нью-Йорке и там, в Сан-Франциско, и что случится в Ноле, когда увидишь, как она рассекает по Канальной под жарким солнцем, а у нее темные очки и ленивая походочка, и она все старается привязать кимоно свое к тонкому пальтишке, как будто кимоно положено привязываться к пальто, судорожно дергает за него и прикалывается на улице, дескать: «Вот ыы таксы – эй ый эй уу – вот тэбэ и на – вэрну тэбэ те-энги» – Деньги это теньги. У нее деньги звучат как у моей старой Франко-Канадской Тетки в Лоренсе «Мне от тебя не теньги нужны, алейбов» – Любовь это лейбов. «Такой твой укуз». Укуз это указ. – То же с Тристессой, она все время в таком улете, и в такой ломке, жалит себе десять грамос морфия в месяц, – ее мотает по городским улицам, но такая красивая, что люди все время оборачиваются и на нее смотрят – Глаза ее лучатся и сияют, а щека влажна от тумана, и волосы ее индейские черны, и прохладны, и гладки и висят 2 хвостиками сзади с прической в мокрую накрутку позади (правильная прическа Кафедральной Индеанки) – Туфли ее, на которые она все время посматривает, новехонькие, не обтерханные, но у нее нейлонки все время на них съезжают, и она их то и дело подтягивает и судорожно подворачивает ноги – Рисуешь себе, что за красивая девушка в Нью-Йорке, в цветастой широкой юбке а-ля Новый Вид с плоскогрудым розовым кашемировым свитерком, а губы ее и глаза делают то же и все остальное в придачу. Здесь ей приходится быть обнищалой Индейской Дамой, смурнодетой – индейских дам видишь в непостижимой тьме дверных проемов, похожи на дыры в стене, а не на женщин – одеты так – а всматриваешься еще разок и видишь отважную, благородную mujer, мать, женщину, Деву Марию Мексиканскую. – У Тристессы огромная икона в углу спальни.

Лицом она в комнату, спиной к кухонной стене, в правом углу, если стоишь лицом к горестной кухне с ее моросью, что невыразимо льет с крыши дерева веточек и балочных досок (разбомбленная крыша убежища) – Икона ее собой представляет Пресвятую Богородицу, что смотрит из своих шарадерий, одеянья ее и Дамемский расклад, на которые Эль-Индио истово молится, когда выходит добыть себе кошки. Эль-Индио торгует диковинами, якобы, – я никогда не вижу его на Сан-Хуан-Летране, чтоб распятиями торговал, на улице никогда Эль-Индио не наблюдаю, ни на Редондас, нигде – У Девы Марии свеча, кучка экономичных горелок стекло-с-воском, которые не гаснут неделями подряд, как тибетские молитвенные колеса, неистощимая подмога от нашего Амиды – Я улыбаюсь, глядючи на эту прелестную икону —

Вокруг нее картинки с мертвыми – Когда Тристесса хочет сказать «мертвые», она благочестиво сцепляет руки, что указывает на ее ацтекскую веру в святость смерти, ровно так же на святость сущности – Поэтому у нее есть фото покойного Дэйва, старого моего дружбана по предыдущим годам, теперь он умер от высокого кровяного давления в 55 лет – Его смутно греческо-индейское лицо выглядывает с бледной неразличимой фотографии. Под всем этим снегом мне его не видно. Он-то наверняка в небесах, руки сцеплены углом в вечностном экстазе Нирваны. Потому Тристесса и сцепляет свои все время и молится, и тоже говорит: «Я люблю Дэйва», она любила бывшего своего наставника – Он был старик, влюбленный в юную девушку. В 16 она уже сидела на игле. Он уволок ее с улицы и, сам уличный ширевой, удвоил энергии свои, в конце концов вышел на зажиточных торчил и показал ей, как надо жить, – раз в год вместе они отправлялись походом в Халмас к горе, часть пути взобраться на нее на коленках и добраться до святилища из наваленных грудой костылей, оставленных тут паломниками, излечившимися от недуга, тысячи соломенных tapete[72] разложены в тумане, где пересыпают ночь в одеялах и дождевиках – и возвращаются, благочестивые, голодные, здоровые, зажечь новые свечи Матери, и снова на улицу за своим морфием – бог знает, где они его раздобывают.

Я сижу, любуясь этой величавой матерью возлюбленных.

Не описать жути того мрака в дырах на потолке, бурого нимба ночного города, затерявшегося в зеленой овощной высоте над Колесами Блейковских саманных крыш – Дождь сейчас туманит на зеленой бескрайности Долинной Равнины к северу от Актопана – хорошенькие девушки стремглав перескакивают канавы, полные луж – Собаки гавкают на хиршующие машины – Морось зловеще сливается в кухонную каменную Влажь, и дверь поблескивает (железо же), вся сверкающая и мокрая – Собака воет от боли на кровати. – Собака эта маленькая мамка чиуауа 12 дюймов длиной, с тоненькими ножками, на которых черные пальчики и коготки, такая «утонченная» и нежная псинка, что тронешь – и взвизгнет от боли – «Й – и и и – п» А можно только пальцами ей мягко щелкать и подпускать ее крохотное влажное рыльце (черное, как у быка) к своим ногтям и большому пальцу, пусть носом покусывает. Славный песик – Тристесса говорит, у нее течка, поэтому она вопит – Под кроватью орет петух.

Все это время петух под пружинами подслушивал, медитировал, ворочался и оглядывался в своей спокойной темноте, шум золотых человеков над головой «Б ё – в ё – В А А?» вопит он, воет, перебивает полдюжины одновременных бесед, ревущих над головой, как драная бумага – Наседка квохчет.

Наседка снаружи, бродит у нас среди ног, нежно поклевывая пол – В людей она врубается. Ей хочется подойти ко мне поближе и беспредельно тереться мне о штанину, но я ей не потакаю, вообще-то пока еще не заметил ее, и это как греза о громадном безумном отце дикого амбара в воющей Новой Шотландии с потоповодами моря, кои вот-вот захлестнут город и окружающие его сосновые просторы на бескрайнем севере – Были там Тристесса, Крус на кровати, Эль-Индио, петух, голубка сверху на каминной доске (от нее ни разу ни звука, лишь изредка тренируется хлопать крыльями), кошка, курица и проклятущая воющая песья женщина черномазая Эспана Чиуауа сучка дворовая.

Пипетка у Эль-Индио совсем полна, он жестко тыкает иглой, а та тупая и кожу не пробивает, и он тычет сильнее и вкручивает ее, но не морщится, а ждет, раскрыв рот, с экстазом и каплю вводит, внутрь, встает – «Вы должны оказать мне услугу, мистер Жопукас», говорит Старый Бык Гейнз, прерывая мою мысль, «сходите со мной к Тристессе – я на подсосе —» но меня всего разрывает от тяги взорваться с глаз прочь от Мехико пешком под дождем, плеща по лужам, не матерясь да и не интересуясь, а просто пытаясь добраться домой и лечь, как голова с плеч.

Это бредово проклятущая книга снов бранного мира, сплошь пиджаки, нечестности и договоры под запись. И взятки, детям за их конфеты, детям на их конфеты. «Морфий от боли», все думаю я, «а прочее есть отдых. Что есть, то есть, я то, что я, Поклонение Татхагате, Сугате, Будде, совершенному в Мудрости и Сострадании, который свершил, и свершает, и будет свешать, все эти слова таинства».

– Зачем я принес виски, пить его, проломиться сквозь черный занавес – В то же время комедиант в городе среди ночи – Докучаемый уныньями и вторженьями затишья, скучно, пия, с реверансами, проламываясь, «Где мне делать», – я подтаскиваю стул к углу у изножья кровати, чтоб можно сидеть между киской и Девой Марией. Киска, la gata по-испански, маленькая Татхагата ночи, злато-розового окраса, 3-недельная, чокнутый розовый носик, чокнутое личико, глаза из зелени, усатые золотые львиные щипцы и вибриссы – Я провожу пальцем ей по маленькому черепу, и она вскакивает, урча, и на некоторое время машинка урчанья заводится, и она озирает комнату, радая, глядя, чего это мы все делаем. – «У нее золотые мысли», думаю я. – Тристесса яйца любит, иначе она б и близко не подпустила мужского петуха к этому женскому заведению? Почем мне знать, как делают яйца. Справа от меня пылают перед глиняной стеной молитвенные свечи.

Все бесконечно хуже, чем спящая греза, что была у меня про Мехико, где я тащусь уныло вдоль пустых белых квартир, серый, одинокий, или где меня ввергают в ужас мраморные ступеньки гостиницы – В Мехико дождливая ночь, а я посреди мехиканского района Воровской Рынок, и Эль-Индио тут хорошоизвестный вор, и даже Тристесса щипала карманы, я же всего лишь обмахивал тылом руки бугорок свернутых своих денег, по-матросски заложенных в железнодорожный кармашек для часов в джинсах – И в кармане рубашки у меня дорожные аккредитивы, которые в каком-то смысле непокражимые – Та, Ах та боковая улочка, где меня останавливает банда мексиканцев, и роется в моем вещмешке, и забирает, что хотят, и берут меня с собой выпить – Это смурь, как непредсказано на этой земле, я осознаю все бессчетные проявления, что изобретает ум мыслящий, дабы возвести стену ужаса перед своим чистым совершенным осознанием того, что стены нет и нет ужаса, а лишь Трансцендентный Пустой Целовальный Млечный Свет истинной и совершенно пустой природы Нескончаемой Вечности. – Я знаю, что все хорошо, но мне хочется доказательства, а Будды и Девы Марии, они там, напоминают мне о торжественном обете веры в этой трудной и глупой земле, где мы яримся своими так называемыми жизнями в море треволненья, мясо для Чикаг Могил – вот в эту самую минуту мой же отец и мой же брат лежат рядышком в грязи на Севере, а я вроде должен быть умнее их – будучи проворным, я мертв. Я поднимаю взгляд – остальные пялятся, они видят, что я потерялся в мыслях на своем угловом стуле, но их несет бесконечными буйными заботами (все психи 100 %) собственными – Они трещат по-испански, я ухватываю лишь клочья этого матерого разговора – Тристесса произносит «chinga»[73] через фразу, морпех матюкается, – произносит это с презрением, и зубы ее кусаются, а меня тревожит «Знаешь ли ты женщин так, как тебе кажется?» – Петух невозмутим и выдает вопль.

Я вытаскиваю из сумки свою бутыль виски, «Канадийский сухой», и то, и то открыто, и начисляю себе с содовой в чашку – и Крус тоже делаю, которая только что соскочила с кровати сблевнуть на пол в кухне и теперь опять хочет выпить, она весь день проторчала в кантине для женщин где-то возле блядового квартала Панама-стрит и зловещей Район-стрит с дохлой собакой в канаве и нищими на тротуаре без шляп, глядят на тебя беспомощно – Крус индейская женщинка без подбородка и с яркими глазами, а носит каблукастые туфли без чулок и драные платья, что за дикая шайка народу, в Америке легавый бы хорошенько присмотрелся, увидев, как они все мимо проходят, обездоленные, и спорят, и шатаются по тротуару, словно привиденья нищеты – Крус берет коктейль и его тоже выблевывает. Никто не замечает, Эль-Индио держит пипетку одной рукой, а другой клочок бумаги и спорит, шея натужна, красная, во всю мочь с орущей Тристессой, чьи яркие глаза пляшут, чтобы все выместить – Старушка Крус стонет от всего этого бунта и погребается обратно в постель, на единственной кровати, под одеяло, все лицо забинтовано и сально, черный песик свернулся подле, да и кошка, и она сетует на что-то, на свою ломку пьянки, и Эль-Индио еще постоянно теребит Тристессин запас морфия – я закидываюсь своей порцией.

По соседству мать довела дочурку до слез, нам слышно, как она молится горестными взвизгами, отчего сердце любого отца надорвется и, может, запросто и надрывается, – Проезжают грузовики, автобусы, громкие, рыча, нагруженные до рессор народом до Такуябы, и Растро, и Сиркумваласьона по круговым маршрутизациям города – улицы луж жижи, по которым я двинусь домой в 2 ч н, плюхая беззаботно по уличным хлябям, вглядываясь повдоль одиноких заборов в тягостное мерцанье влажного дождя, снующего в уличном свете – Омут и ужас моего скрежета зубовного, напряженно-шейные мышцы Вирьи, когда человеку нужно постальнеть зубами и ломить по одиноким дорогам дождя ночью без надежды на теплую постель – Голова моя валится и устает об этом думать. Тристесса говорит «Как оно, Джек, – ? —» Она вечно спрашивает: «Почему ты такой грустный?? – „Muy dolorosa“» и словно бы имеет в виду «В тебе очень полно боли», ибо боль означает dolor – «Я грустный, потому что вся la vida es dolorosa»[74], вечно отвечаю я, не теряя надежды обучить ее Номеру Первому из Четырех Великих Истин, – А кроме того, что может быть истинней? С ее набрякшими лиловыми глазами она мне векает кивком ответный удар, «х а – хм», по-индейски понимая тон мною сказанного и кивая на него, отчего я начинаю подозревать ее переносицу, где это выглядит злонамеренно и вероломно, и я считаю ее эдаким Коммивояжером Гури Хари в клешах, которого Кшитигарбхе и не помстилось искупить. – Когда она смотрится злым Индейцем Джо из Хаклберри Финна, что замысливает мою кончину – Эль-Индио, стоя, наблюдая плотью печального иссиняченного глаза, твердого и острого, и ясного со одной стороны лица, мрачно слыша, что я говорю Вся Жизнь Грустна, кивает, соглашаясь, ни единого замечания мне или кому-то насчет.

Тристесса склоняется над ложкой, кипятя в ней морфий над спичковой котельнофабрикой. С виду неловкая и тощая, и напоказ тощие поджилки ее зада, в кимононовом шизоплатье, когда на колени становится молитвенно над кроватью, кипятя свою ширку над стулом, заваленным пеплом, шпильками, ватками, Помадным матерьялом, вроде странных мексиканских ресничных губбоделов и начесок и бриолеток – один сонничек из всего стояка заразы, вот этого, опрокинь его – и прибавится пакости на полу, лишь немногим больше дальнейшего смятенья. – «Я гонял отыскивать этого Тарзана», думаю я, вспоминая детство свое мальчишье и дом, пока они горюют в Спальне Мексиканской Субботней Ночи, «но кусты и скалы были нереальны и красота всего должна быть в том, что оно заканчивается».

Я стенаю на свою чашку коктейля так горестно, что они видят – я сейчас напьюсь, а потому все мне дозволяют и умоляют меня ужалиться морфием, что я принимаю без страха, потому что пьяный – Худшее ощущенье на свете, принимать морфий, когда пьяный, результат связывается узлами у тебя во лбу, как скала, и болит там премного, сражаясь на этом единственном поле боя за господство, а никакого не предвидится, потому что все отменили друг друга, алкоголь и алкалоид. Но я соглашаюсь, и как только начинаю ощущать упреждающее воздействие и угревающее воздействие, гляжу вниз и воспринимаю, что курица, наседка, хочет со мной подружиться – Она подходит близко, качая шеей, глядит мне в коленную чашечку, глядит на мои свисающие руки, хочет еще ближе, но у нее нет полномочий – Поэтому я сую руку ей под самый клюв, чтобы поклевала, чтоб знала, что я не боюсь, потому что доверяю ей, она меня не ранит на самом деле – и она не ранит – только таращится на руку мою разумно и с сомненьем, и вдруг почти что нежно, и я руку убираю с ощущением победы. Она удовлетворенно хмыкает, сощипывает кусочек чего-то с пола, отбрасывает, клочок льняной нитки болтается у нее в клюве, она его отшвыривает, озирается, обходит по кругу золотую кухню Времени в громадном Нирванном сверканье субботней ночи, и все реки ревут в дожде, хряст в душе моей, когда я думаю о младенчестве, и разглядываешь больших взрослых в комнате, волну и скрежет их теневатых рук, покуда они разглагольствуют о времени и ответственности, в Золотом Кино внутри моего личного ума без субстанции и даже не желатинового – надежда и ужас пустоты – огромные фантомы скрежещут в уме с вяк-фотографией ВЛОРК Петуха, ибо тот теперь на ногах и испускает горлом своим, предназначенным к открытым заборам Миссури, взрывается пороховыми выбросами моргенстыда, почтительный к человеку – На заре в непроницаемых тусклых Океанностях Подзатонувшего мрака он раздувает свой Ожерелио розовой зари, а крестьянин все равно знает, что розовым таким ничего не останется. Затем хмыкает, петушиным хмычком, высказывается насчет какой-то бредятины, что мы, должно быть, произнесли, и хмыкает – бедное разумное приметливое существо, тварь знает, что время его в Курятниках Ленокс-авеню истекает – хмыкает, совсем как мы, – вопит громче, если человек, с особыми петушиными бородками и язычками колокольцев – Наседка, жена его, на ней шляпка с завязками, спадающая с одной стороны ее хорошенького клюва на другую. «Доброе ут ро миссис Жопукас», говорю я ей, сам собой развлекаясь наблюденьем за курами, как делал это мальчишкой в Нью-Хэмпшире на фермах по ночам, дожидаясь, когда покончат с разговорами и внесут дрова. Трудился на своего отца в Чистой Земле, был крепок и верен, отправился в город узреть Татхагату, равнял землю под стопы его, видел повсюду бугорки и равнял землю, он прошел мимо, и узрел меня, и произнес «Сначала выровняй ум свой, а там и земля станет ровной, до самой Горы Сумеру» (древнее название Эвереста в старой Магадхе) (Индия).

Я тож хочу подружиться с петухом, теперь уже сижу перед кроватью на другом стуле, ибо Эль-Индио только что вышел с кучкой подозрительных усатых людей, и один смотрел на меня с любопытством и довольной гордой ухмылкой, когда я стоял с чашкой в руке, валяя пьяного перед дамами в назидание ему и его друзьям – Один в доме с двумя женщинами, я сижу перед ними вежливо, и мы искренне и пылко беседуем о Боге. «Мои друзя болют, я им укол несу», прекрасная Тристесса Скорбей рассказывает мне своими длинными влажными выразительными пальцами, танцующими маленькие Индия – Бубенцовые танцы пред моими затравленными глазами. «– Ыт когда, cuando, мой друг мне обратно не платит, тока мне без разницы. Потому что» показывая вверх непроницаемо мне прямо в глаза, пальчик на весу, «мне мой Господь платит – и платит он мне больше – Б-о-ль-ш-е» – она быстро нагибается подчеркивая больше, и как жаль, что я не могу рассказать ей по-испански о беспредельном и неоценимом благословении, которое она все равно получит в Нирване. Но я люблю ее, влюбляюсь в нее. Она гладит мое предплечье тонким пальцем. Мне очень нравится. Пытаюсь вспомнить свое место и положение в вечности. Я завязал с похотью к женщинам – завязал с похотью ради похоти, – завязал с сексуальностью и подавляющим импульсом – я хочу войти в Святой Поток и безопасно перебраться на другой берег, но охотно бы оставил поцелуй Тристессе за ее чуткое чу ради сердца моего. Она знает, что я ею восхищаюсь и люблю ее всей душой, и что я сдерживаюсь. «У тебя своя жизнь», говорит она Старому Быку (о коем через минуту), «а у миня мозга, моя, а у Джека свыя жизнь» показывая на меня, она мне жизнь мою возвращает и себе не забирает нисколько, как того требует так много женщин, которых любишь. – Я люблю ее, но хочу уйти. Она говорит: «Я это знаю, мужчина и женщины помер, – » «когда хотят умереть» – Она кивает, подтверждает сама в себе какую-то темно-ацтекскую инстинктивную веру, мудро – мудрая женщина, которая украсила бы собой стада Бхикшуни в само время Яшодхары, и из нее бы получилась божественная запасная монахиня. С овековеченными глазами и сцепленными руками, Мадонна. У меня слезы на глазах, как осознаю, что у Тристессы никогда не было ребенка и, вероятно, никогда не будет из ее морфиевой ломки (а та тянется, покуда есть нужда, и кормится нуждой, и удовлетворяет нужду одновременно, а потому она стонет весь день от боли, и боль эта подлинна, как абсцессы в плече и невралгия сбоку головы, и в 1952-м, перед самым Рождеством, думали, что она умрет), святая Тристесса не станет причиной дальнейшего перерождения и отправится прямиком к своему Господу, и Тот ей воздаст многомиллиардно эонами и эонами времени мертвой Кармы. Карму она понимает, говорит: «Я что делаю, я жну» говорит она по-испански – «У мужчин и женщин errores – промашки, недостатки, грехи, faltas», челолюди засевают собственную почву бед и спотыкаются по камням своего ложного ошибочного воображения, и жизнь трудна. Она знает, я знаю, вы знаете. – «Тока – я хычу сибе кошык – morfina – и больше буду не-бальная». И она гнет локти с крестьянским лицом, понимая себя так, как я не могу, и я не свожу с нее взгляда, а свечной огонек трепещет на высоких скулах ее лица, и выглядит она прекрасной, как сама Эйва Гарднер и даже лучше, как Черная Эйва Гарднер, Смуглая Эйва с долгим лицом и долгими костями, и долгими опущенными веками – Только у Тристессы на лице нет той секс-улыбочки, на нем выражение притошнотворного индейского презрительного пренебреженья к тому, что подумаешь о его плюсовершенной красоте. Не то чтоб красота его была совершенна, как у Эйвы, у нее есть недостатки, промашки, но они есть у всех мужчин и женщин, и потому все женщины прощают мужчин, а мужчины женщин и расходятся своими святыми тропами к смерти. Тристесса любит смерть, она подходит к иконе и поправляет цветы, и молится, – Нагибается над сэндвичем и молится, глядя искоса на икону, сидя по-бирмански в постели (одно колено перед другим) (только) (садясь), она возносит долгую молитву Марии – тем самым просит благословенья или благодарит за пищу, я ожидаю в почтительном молчанье, быстро поглядываю на Эль-Индио, который тоже набожен и даже чуть не плачет от заразы, глаза у него на мокром месте и благоговейны, а иногда как, особенно когда Тристесса снимает чулки забраться в постельные одеяла, в них подспудный поток благоговейных любовных поговорок себе под нос («Тристесса, O Yе´, comme t’est Belle»[75]) (что совершенно точно думаю я, только боюсь смотреть и видеть, как Тристесса стаскивает нейлонки, из страха, что угляжу промельк кремово-кофейных бедер и обезумею) – Но Эль-Индио слишком нагрузился ядовитым раствором морфия и ему наплевать, и он не следует своему почтению к Тристессе, ему некогда, иногда занят тем, что болеет, у него жена, двое детей (аж на другом краю города), работать надо, надо выхаривать у Тристессы дрянь, когда у самого нет (как сейчас) – (по каковой причине он и присутствует в доме) – Я вижу, как все чпокает и оскобливается во все стороны, история этого дома и этой кухни.

В кухне висят картины Мексиканских Порнографических Девушек, с черным кружевом и большими бедрами, и с откровенными облаками драпировок груди и таза, которые я пристально изучаю, в нужных местах, но картинки (2) все взмучены и в потеках дождя, и скручены, и висят, выдаваясь со стены так, что приходится их разглаживать для просмотра, и даже тогда дождь туманится вниз сквозь капустные листья сверху и сырой насквозь картон – Кто бы попробовал возвести крышу для Феллахины? – «Мой Господь, он мне платит больше» —

И вот теперь Эль-Индио вернулся и стоит у изголовья кровати, а я на ней сижу и поворачиваюсь посмотреть на петуха («укротить его») – Протягиваю руку в точности так же, как делал для курицы, пусть видит, что я не боюсь, что он меня клюнет, а поглажу его и освобожу от страха ко мне – Петух пялится на мою руку без комментариев, и отводит взгляд, и снова смотрит, и пялится на мою руку (продуктивный семенной чемпион, грезящий о ежедневном яичке для Тристессы, кое высосет она с конца, чуть проколов, свежим) – он смотрит мне на руку нежно, но величественно более того, хотя наседка на ту же величественную оценку не способна, он коронован и петуховен, и умеет выть, он Король Фехтовальщик, мужественно выходит на дуэль с той праздною зарей. Хмыкает при виде моей руки, дескать Ну и отворачивается – а я гордо озираюсь, услышали ли Тристесса и Эль-Индио мою дикую estupiante[76] – Они рьяно замечают меня алчными губами, «Да мы тут говорили про десять граммов которые завтры срастим – Ну —» и мне гордо оттого, что сделал Петуха, теперь все зверюшки в комнате меня знают и любят меня, а я люблю их, хоть может и не знаком с ними. Все, кроме Певуньи на крыше, на чулане чулок, в углу подальше от края, у самой стены прямо под потолком, уютно воркующая Голубка сидит в гнезде, неизменно созерцая всю сцену вечно без комментариев. Я поднимаю взгляд, мой Господь хлопает крыльями и воркует, голубясь белым, а я смотрю на Тристессу понять, зачем ей тут голубка, и Тристесса вздевает нежные свои руки беспомощно и смотрит на меня с любовью и печально, показывая: «Это мой Голубь» – «мой хорошенький белый Голубок – что я с этим поделаю?» «Я так его люблю» – «Он такой милый и белый» – «Никогда от него ни звука» – «У ниво такие мылые глазки ты паматри ты выдьшь мылые глазки» и я заглядываю в глаза голубки, и они голубкины глаза, полуприкрытые ве´ками, совершенные, темные, омуты, таинственные, почти Восточные, невыносимо противостоять всплеску такой чистоты из глаз – Однако так похожи на глаза Тристессы, что жаль, я не могу ничего сказать и сообщить Тристессе «Глаза твои – глаза голубки» —

Либо то и дело Голубка поднимается и хлопает для разминки крыльями, а не летает по унылому воздуху – ждет в своем золотом углу мира, дожидаясь совершенной чистоты смерти, о Голубка в могиле, врать не по силе – вран в схране никакой не белый свет, озаряющий Миры, что смотрят вверх и смотрят вниз через высокоменные десять сторон Вечности – Бедная Голубка, бедные глаза, – грудка у нее белый снег, млеко ее, ее дождь жалости на меня проливается, ровный нежный взгляд ее глаз в мои с розовых высот в положении на полке и в Аркабусе в Небесах Нараспашку у Мира Ума, – розовый златой ангел моих дней, и я не могу ее коснуться, не осмелился бы встать на стул и уловить ее в углу, и скалить ей зубы человечьими ухмылками, стараясь впечатлить ее моим кровью испятнанным сердцем – ее кровью.

Эль-Индио принес обратно сэндвичи, и киска с ума сходит по мясу, а Эль-Индио свирепеет и шлепком сгоняет ее с кровати, а я вскидываю обе руки ему «Non» «Не надо так», а он меня даже не слышит, а Тристесса на него орет – огромный Человек-Зверь неистовствует в кухонном мясе и хлещет дщерь свою в кресле через всю комнату так, чтоб свалилась на пол, у нее начинают начинаться слезы, когда понимает, чтó он совершил – мне Эль-Индио не нравится за то, что ударил котейку. Но он это беззлобно, просто укоризненно, сурово, оправданно, разбирается с кошкой, пинает кошку, чтоб не мешалась в гостиной, когда он идет за своими сигарами и Телевидением – Старый Папаша Время у нас Эль-Индио, с детишками, женой, вечерами за ужинным столом шлепками разгоняет детей и урчвакает громадными мясистыми трапезами в тусклом свете – «Рыг, фляп», испускает он перед детьми, которые на него смотрят сияющими и восхищенными глазами. Вот у нас субботняя ночь, и он разбирается с Тристессой и пререкается, втолковывая ей, как вдруг старушка Крус (которая не старушка, всего 40) вскакивает и кричит «Ну да, на наши деньги, Si, con nuestra dinero» и повторяет дважды, и всхлипывает, а Эль-Индио ее предупреждает, я мог бы понять (ибо подымаю голову с имперским величием безразличия, подернутым вниманием к этой сцене) и словно бы имея в виду «Эта женщина плачет, потому что ты забираешь все их деньги, – у нас тут что? Россия? Муслия? Матаморапуссия? как будто мне и без этого не все равно, без чего мне все и так. Я хотел только свалить. Совсем забыл о голубке и вспомнил ее только много дней спустя.

Как по-дикому Тристесса стоит, ноги расставила посреди комнаты объяснить что-то, как торчок на углу в Харлеме или где угодно, Каире, Бам-Бомбейо и на Феллах-Всехнем-Пустыре от Кончика Бермудии до крыльев альбатросова уступа, оперяющего Арктическую Береговую Линию, лишь отраву подают из Эскимосских Иглулуловых тюленей и орлов Гренландии, не такую дрянную, как этот морфий Германской Цивилизации, коему она (Индеанка) вынуждена покоряться и умирать, в родной ее земле.

Меж тем кошка уютно устроилась на месте лица Крус, где та лежит в ногах кровати, свернувшись, как она спит всю ночь, когда Тристесса сворачивается в головах, и они сцепляют ноги, будто сестренки или будто мать с дочерью, и от такого кровать удобно устраивается на двоих – Маленький розовый кися так уверен (вопреки всем его блохам, что шагают по мосту его носика или бродят по векам) – что все в порядке – что все на свете хорошо (хотя бы сейчас) – что желает поместиться поближе к Крусову лицу, где все хорошо – Он (это маленькая Она) не замечает бинтов и горести, и пьянотошнотных кошмаров, что ее обуревают, он просто знает, что она дама, весь день ноги ее на кухне, и время от времени она вываливает ему еды, а кроме того, она с ним играет на кровати и делает вид, что сейчас его изобьет, и обжимает, и брюзжит на него, а он юркает личиком себе в голову и моргает, и отхлопывает ушки назад, ожидая трепки, но она всего лишь с ним играет – И вот теперь он сидит перед Крус и хотя мы даже можем руками махать, как маньяки, за беседой и случается, что грубая ладонь машется прямо у него перед усиками, чуть его не стукая, или же Эль-Индио вдруг грубо решит швырнуть на кровать газету, и та приземлится ему прямо на голову, все равно он сидит, врубаясь во всех нас с закрытыми глазами и весь свернувшись, аки Кошачий Будда, медитируя среди всех наших безумных стараний, как Голубка с-под потолка – мне интересно: «Знает ли кися, что на бельевом шкафу голубь». Вот бы моя родня из Лоуэлла тут оказалась и посмотрела, как в Мексике живут люди и животные —

Но бедный маленький котейка сплошь груда блох, но ему-то что, он не чешется, как коты американские, а просто терпит – Я беру его на руки, и он лишь тощий скелетик с огромными шарами шерсти – Всё в Мексике такое бедное, люди бедны, однако что б ни делали они, всё счастливое и беззаботное, чем бы ни было – Тристесса наркуша и делом этим занимается костляво и беззаботно, американка же была бы вся насупленная – Но она кашляет и жалуется весь день, и по тому же закону, с промежутками, кот взрывается неистовой чесоткой, которая не помогает —

Меж тем я все курю, сигарета моя гаснет, и я лезу в икону за огоньком от свечного пламени, в стакане – Слышу, как Тристесса говорит что-то, и я это понимаю как «Фу, этот глупый дурак и ему наш алтарь зажигалка» – Для меня в этом ничего необычного или странного, мне просто огоньку надо – но воспринимая замечание или поддерживая веру в него, не зная, что это было, я уйкаю и отпрядываю, и прошу прикурить у Эль-Индио, который затем показывает мне погодя, быстрой набожной молитвитой с клочком газеты, подкуривая себе косвенно и с касанием и молитвой – Восприняв ритуал, я тоже так делаю, добываю себе огонек несколько минут спустя – Произношу маленькую французскую молитву: «Excuse muе´ ma ‘Dame»[77] – подчеркивая Dame из-за Дамемы, Матери Будд.

Поэтому мне не так стыдно за свою покурку, и я вдруг знаю, что все мы отправимся на небеса прямиком оттуда, где мы суть, как золотые призраки Ангелов в Золотой Связке мы поедем, стопом тормознув Deus Ex Machina[78], к высотам Апокалиптическим, Эвкалиптическим, Аристофановым и Божественным – сдается мне, и вот интересно, о чем может подумать котик – А Крус говорю я, «У твоего кота золотые мысли (su gata tienes pensas de or)», но она не понимает по тысяче и одному миллиарду множественных причин, барахтающихся в рою ее млечных мыслей, Будда-гребенных в напряге ее неотступного нездоровья – «Что значит pensas?» орет она остальным, ей неведомо, что у кота златые мысли – Но кот ее так любит и не трогается с места, крохотной попкой ей к подбородку, мурча, радый, глаза накрест прижмурены и глюпые, кисявый котейка – как Мизинчик, которого я только что потерял в Нью-Йорке, переехало его на Атлантик-авеню мотнувшим смутным сумасдвижьем Бруклина и Куинза, автоматонами, сидящими за рулями, автоматически убивающими котов каждый день по пять или шесть на одной этой дороге. «Но этот кот умрет нормальной мексиканской смертью – от старости или болезни – и будет мудрым старым здоровенным отжигом в переулках вокруг, и ты увидишь, как он (грязный, как тряпье) шмыгает у мусорной кучи, будто крыса, если Крус когда-нибудь соберется его вышвырнуть – Но Крус не вышвырнет, и кот поэтому остается у ее острия-подбородка, словно значок ее добрых намерений».

Эль-Индио выходит прочь и добывает сэндвичи с мясом, и теперь кошка с ума сходит, вопя и мяуча себе чутка, и Эль-Индио скидывает ее с кровати – но Кошка наконец ухватывает себе мяса на укус и нахрумывает на него, аки бешеный маленький Тигр, а я думаю: «Будь она большой, как тот в Зоопарке, глянула б на меня зелеными своими глазищами перед тем, как меня сожрать». У меня волшебная сказка просто, а не субботняя ночь, вообще-то мне прекрасно из-за бухла и добросердия, и беззаботных людей – наслаждаюсь зверюшками – подмечаю щеночка чиуауы, который теперь кротко дожидается кусочка мяса или хлеба, а хвостик у нее колечком и горестью, если она когда и унаследует землю, то лишь кротостью – Уши прижаты назад и даже поскуливает маленьким чиуауиным мелкопесьим страхоплачем – Тем не менее она поочередно следила за нами и спала всю ночь, и ее собственные раздумья о Нирване и смерти, и смертных, коротающих срок до смерти, скулящей высокой частоты разновидности ужаснувшейся нежности – и того сорта, что говорит «Оставьте меня в покое, я такая хрупкая» и оставляешь ее в покое в ее тонкой скорлупке, что как скорлупки каноэ над океанскими глубинами – Вот бы пообщаться со всеми этими существами и людьми, в приступе моих сивушных балдежей, чтоб разглядеть облачное таинство волшебного млека в Глубокой Образности Ума, где мы постигаем, что всё есть ничто – в коем случае они б не морочились больше, разве что после того мига, когда снова вспомнят морочиться – Все мы трепещем в сапогах смертности, родившись умереть, РОДИВШИСЬ УМЕРЕТЬ я мог бы написать на стене и на Стенах по всей Америке – Голубка в крыльях мира, с ее Сивушными глазами Нойского Зверинца; собачка с клацучими коготками, черными и блескучими, умереть родилась, трепещет у себя в пурпурных глазах, маленьких слабеньких кровососудиках под ребрами; ну да, ребрами чиуауы, и под ребрами Тристессы тоже, красивыми ребрами, она со своими тетушками в Чиуауе тоже родилась умереть, чтобы прекрасное стало уродством, проворное мертвым, радость грустью, изумье ималось – и Эль-Индиева смерть, родившегося умереть, он человек и потому применяет иглу Субботней ночи, а у него каждая ночь субботняя, и озверевает, дожидаючись, что еще остается ему делать, – Смерть Крус, мороси религии падают на ее погребальные поля, мрачный рот высажен в атласе гроба земельного… Я стенаю вновь обрести все это волшебство, вспоминая собственную свою неминучую кончину, «Если б только у меня была волшебная самость младенчества, когда я помнил, каково оно было до того, как родился, я б не переживал из-за смерти ныне, зная, что и то и другое тот же пустой сон» – Но что скажет Петух, когда умрет, и кто-нибудь хрястнет ножом ему по хрупкому подбородку – И милая Наседка, та, что ест из Тристессиной лапы глобулу пива, клювик ее сербает, как человечьи губы, усасывая млеко пива – когда умрет она, милая курица, Тристесса, ее любящая, сбережет ее косточку удачи и обернет ее красной ниткой, и сохранит среди своих пожитков, тем не менее милая Мать Несушка нашей Ное-Ковчеговой Ночи, она золотой поставщик и так далеко уходит корнями назад, что не сумеешь найти то яйцо, что подтолкнуло ее вперед сквозь изначальную скорлупу, они готовы кроить и кромсать ей хвост кромками ножовок и делать из нее фарш, который прокручиваешь сквозь железную мясорубку, вращая рукоять, и еще будешь удивляться, чего она трепещет и от страха наказания? И смерть киски, дохлой крыски в канаве с искаженным фуличиком – вот бы мне сообщить всем их страхам смерти сообща то Ученье, что я слышал от Старинных Веков, кое возместит им всю боль мягким воздаяньем совершенной безмолвной любви, что населяет высь и низь, и нутрь, и наружь повсюду в прошлом, настоящем и будущем в Пустоте неведомой, где ничего не происходит и всё есть просто то, что есть. Но они это и сами знают, зверь и шакал и любовная женщина, а мое Ученье Старины и впрямь так старинно, что они его слыхали еще задолго до меня.

Мне становится уныло и надо идти домой. Все из нас, рождены умирать.

Яркое объясненье хрустальной ясности всех Миров, оно мне нужно, показать, с нами всеми все будет хорошо – Мера машин-роботов в это время довольно-таки неуместна, да и в любое время – Тот факт, что Крус готовила на чадном керогазе большие керамики-доверху carne[79] вобщемяса из целой телки, кусманы телятины, части телячьих потрохов и телковых мозгов и кости коровкина лба… от этого Крус никакой ад не светит, ибо никто ей не велел прекратить бойню, а если бы кто-нибудь и велел, Христос или Будда, или Святой Магомет, ей бы все равно никакого вреда не грозило – хотя ей-богу, телка не —

Мелкий котейка очередью мяучит на мясо – сам кусочек дрожащего мяса – душа ест душу в общей пустоте.

«Хватит жаловаться!» ору я коту, когда он ярится на полу и наконец вспрыгивает и вливается к нам на кровать – Наседка трется своим долгим перистым боком нежно, незаметно о носок моего ботинка, и я это едва ощущаю и гляжу как раз вовремя – признаю, что за нежное касанье это от Матери Майи – Она Волшебная квочка без корней, безграничная курица с отрезанной головой – Кот мяукает так яростно, что мне уже тревожно за курицу, но нет – кот теперь просто медитирует тихонько на шмат запаха на полу, и я дарую бедненькому дружочку вжик на урч по худосочным торчащим лопаткам кончиком пальца – Пора идти, я погладил кота, попрощался с Богом Голубкой и хочу покинуть гнусную кухонь посреди порочной золотой грезы – Все это поимевает место в одном пространном уме, мы в кухне, я ни единому слову об этом не верю, ни вещественному атомно-пустому ломтю плоти, прозреваю прямо сквозь, прямо сквозь наши телесные очерки (наседок и прочего) яркую аметистовую будущую белизну реальности – Я переживаю, но не рад – «Фу», говорю я, а петух на меня смотрит, «чё эт значит щё, фу!» и Петух выдает «Кук а Реку Ку» истинное воскресное утро (кое уже настало, 2 ч н) Вяк, и я вижу бурые углы дома грез и вспоминаю темную кухню моей мамы давным-давно на холодных улицах в другом краю той же грезы, что и нынешняя холодная кухня с ее капле-котелками и ужасами Индейского Мехико – Крус немощно пытается пожелать мне спокойной ночи, когда я уже собираюсь выйти, я несколько раз погладил ее хлопками по плечу, считая, что этого ей и надо в нужные моменты, и заверил ее, что люблю и на ее стороне «хотя своей стороны у меня нет», вру я себе – интересно, что Тристесса думает о моем ее поглаживанье – какое-то время я почти что считал ее ее матерью, в какой-то дикий миг предположил так: «Тристесса и Эль-Индио брат с сестрой, а это их Мать, и они сводят ее с ума, трепясь посреди ночи об отраве и морфии» – Потом я осознаю: «Крус тоже наркуша, вводит три грамма в месяц, совпадет по времени и антенне с их бедами грез, стоня и кляня, все втроем они пойдут по остатку жизни своей больными. Пристрастие и страдание. Как недуги безумия, двинутые внутренние энцифилиты мозга, где вышибаешь себе здоровье сознательно, чтобы удержать ощущение чахлой химической веселости, у которой нет основания ни в чем, за исключением думательного мозга – Гнозис, они меня точно обратят в тот день, когда попробуют наложить на меня морфий. И на вас».

Хотя вмаза принесла мне какую-то пользу, и к бутылке с тех пор я не притрагивался, меня обволокла некая усталая веселость, с оттенком необузданной силы – морфий облагородил мои опасения, но я б не стал все же принимать его из-за слабости, кою он сообщает моим ребрам, – мне их сломают – «Я не хочу после этого никакого морфия», даю я клятву, и меня тянет убраться подальше от всяких морфинистских базаров, кои, после спорадических слушаний, наконец меня измотали.

Я встаю на выход, Эль-Индио пойдет со мной, проводит меня до угла, хотя попервости он спорит с ними, точно ему хотелось остаться или чего-то дальнейшего – Выходим мы быстро, Тристесса закрывает дверь у нас сзади, я даже не всматриваюсь в нее, лишь искоса, как она закрывает, давая понять, что потом увидимся – Мы с Эль-Индио решительно шагаем по склизким дождливым проходам, сворачиваем вправо и срезаем на рыночную улицу, я уже отметил его черную шляпу, и вот я тут на улице со знаменитым Мрачным Мерзавцем – я уже поржал и сказал «Ты совсем как Дэйв» (бывший муж Тристессы) «у тебя даже черная шляпа» поскольку Дэйва я разок видел, на Редондас – в суматохе и дикомани теплым вечером в пятницу с автобусами, что медленно парадировали мимо, и толпами на тротуарах; Дэйв отдает пакетик своему мальчишке, торговец зовет легавого, легавый прибегает, мальчишка отдает его обратно Дэйву, Дэйв говорит, «Ладно бери и тикай» и швыряет его назад, а мальчишка сигает на подножку летящего автобуса и виснет на толпе с чреслами своими, тело его нависает над улицей, а руки несгибаемо цепляются за шест автобусной двери, легавые поймать не могут, Дэйв тем временем свинтил в салун, снял свою легендарную черную шляпу и сидит в углу с другими мужиками, глядя прямо перед собой – легавым не найти – Я восхищался Дэйвом за то, что кишка у него не тонка, теперь восхищаюсь Эль-Индио за то, что у него – Когда выходим из Тристессиного жилья, он испускает свист и крик кучке народу на углу, мы чешем себе дальше, а они растягиваются, и мы подходим к углу и идем такие, беседуя, я не обратил внимания на то, что он сделал, мне одного хочется, идти прямиком домой – Начало моросить —

«Ya voy dormiendo, я иду сплю» говорит Эль-Индио, складывая вместе ладони сбоку ото рта – я говорю «Ладно», после чего он выступает с дальнейшим затейливым заявлением, мне кажется, повторяя словами то, что прежде показал знаком, мне не удается признать полное понимание этого нового заявления, он разочарованно произносит «Yo un untiende» (не понимаешь), но я-то понимаю, что он хочет пойти домой и лечь спать – «Ладно» говорю я – Мы жмем руки – Мы затем выполняем затейливый номер с улыбками на улицах человеческих, фактически на ломаном булыжнике Редондас —

Чтоб заверить, я оделяю его прощальной улыбкой и отваливаю прочь, но он продолжает бдительно следить за малейшим трепетом моей лыбы и ресницы, я не могу отвернуться с произвольной ухмылкой, хочу проводить улыбкой и его, он отвечает мне собственными улыбками, равно затейливыми и психологически усиливающими, мы качаем информации взад-вперед чокнутыми улыбками прощанья, до того, что Эль-Индио спотыкается в крайнем напряжении этого дела, о камень, и швыряет мне дальнейшую прощальную улыбку заверенья, поверх моей, пока этому конца не будет видно, но мы спотыкаемся оба в разные стороны, словно бы неохотно – коя неохота длится краткую секунду, свежий воздух ночи лупит по твоему новорожденному уединенью, и оба, ты и твой Индио, расходятся в нового человека, и улыбка, часть старого, убирается, в ней больше нет нужды – Он к себе домой, я к себе, чего этому лыбиться всю ночь, если не в компании – Уныние мира вежливо —

Я иду по Дикой Улице Редондас, под дождем, он пока не начал лить, я ломлюсь вперед и уворачиваюсь в суете деятельности, где бляди сотнями выстроились вдоль стен Панама-стрит перед своими каморками с колыбельками, где большая Мамасита сидит у свинячьей гончарки в кочине, и когда выходишь – просят немного на свинку, которая также представляет собой кухню, жрачку, cocina[80], – Мимо косят такси, интриганы мылятся в свою тьму, бляди украдчают ночь своими крюками пальцев дескать Валяй К Нам, молодые люди проходят мимо и озирают их с головы до пят, рука под руку в толпах юные мексиканцы корешатся, как на Касбе, вдоль по их главной девчачьей улице, волосы на глаза падают, пьяные, borracho, длинноногие брюнетки в тесных желтых платьях их хватают и лупят своими тазобедрами, и тянут их за лацканы, и умоляют – мальчишки колеблются – легавые дальше по улице проходят праздно, как фигурки на колесиках катятся мимо незримо под тротуаром – Один взгляд сквозь бар, где разевают рты дети, и один сквозь блядомальчуковый бар педиков, где паучьи герои исполняют эти танцы в водолазках перед собранием критиков постарше, лет 22 – гляжу в обе дыры и вижу взгляд преступника, преступника на небеси. – Я пропахиваю сквозь вруб в расклад, покачиваю сумкой с бутылью внутри, я изворачиваюсь и оделяю блядей изворотливыми взглядами, пока иду мимо, они мне посылают стереотиповые звуковые волны презренья из матерящихся парадных – Я изголодался, принимаюсь за сэндвич Эль-Индио, который он мне дал, от коего я поначалу стремился отказаться, чтоб остался кошке, но Эль-Индио настоял, что это мне подарок, поэтому я наго на высоте груди единым нежным хватом, пока иду по улице – видя сэндвич, принимаюсь его есть – заканчивая, начинаю покупать тако на бегу мимо, любого сорта, с любого прилавка, откуда они кричат «Joven!»[81] – Покупаю вонючие ливеры колбас, нарубленных в черных белых луковицах, парящих жарко в жире, что потрескивает в перевернутом крыле радиаторной решетки для жарки – Жую жары и жаркосоусные сальсы и дохожу до того, что сжираю полные рты пламени и несусь дальше – и все равно покупаю еще один, дальше, два, из разломанного коровьего мяса, нарубленного на деревянной колоде, с головой и всем прочим, похоже, частички хряща со щетиной, всё сошлепнуто воедино на шелудивой тортийе и зажевывается с солью, луком и зеленой ботвой – кубиками – вкуснейший сэндвич, когда тебе хороший прилавок попадается – Прилавков 1, 2, 3 в ряд полмили дальше по улице, трагически освещены свечами и тусклыми лампочками и странными лампадами, весь Мехико Богемное Приключение на великом плато под открытым небом в ночи камней, свечи и дымки – Я прохожу Плазу Гарибальди, рассадник полиции, странные толпы кучкуются в узеньких улочках вокруг тихих музыкантов, что лишь потом слабо слышишь – корнетируют из-за угла – В больших барах барабанят маримбы – Богатые, бедные, в широких шляпах тусуют вместе – Выходят из распашных дверей, выплевывая сигарные бычки в лунку и хлопая здоровенными лапами по причиндалам, словно сейчас нырнут в холодный ручей – виновные – Поодаль в боковых улицах мертвые автобусы переваливаются по лужам жижи, кляксы пламенной желтой блядовости во тьме, сборные прислоняльщики и любители припереть к стенке любящей мексиканской ночи – Минуют симпатичные девушки, всякого возраста, все комичные Gordos[82] и я вертим крупными головами, на них заглядевшись, они так прекрасны, что невыносимо —

Я валю мимо Почтамта, пересекаю дно Хуареса, поблизости тонет Дворец Изящных Искусств, – гнетусь к Сан-Хуан-Летрану и пускаюсь походом пятнадцать кварталов по нему, быстро минуя вкуснейшие места, где делают чурро и нарезают тебе горячие с солью сахаром маслом куски свежего горячего пончика из жирной корзинки, которыми хрустишь свеже, покрывая перуанскую ночь пред твоими врагами на тротуаре – Всевозможные чокнутые банды собрались, главные злорадные вожаки улетают по бандовождению, на них чокнутые шерстяные Скандинавские Лыжные шапочки поверх параферналий лепней и пачуковых причесонов – Как-то на днях проходил я мимо банды детворы в канаве, вожак их был разодет под клоуна (с нейлоновым чулком на голове) и с широкими кругами, нарисованными вокруг глаз, детишки поменьше ему подражали и примеряли похожие клоунские прикиды, а все серо и начерненные глаза с белыми петлями, как шелка великих скаковых кругов, мелкая шайка Пиноккиоанских героев (и Жене) параферналиирует на уличной обочине, мальчишка постарше насмехается над Клоунским Героем «Это что у тебя еще за клоунада, Клоунский Герой? – Небес что ли нет нигде?» «Не бывает Санта-Клаусов Клоунским Героям, псих» – Другие банды полу-хипстеров таятся перед ночноклубными барами с воньками и шумом внутри, я пролетаю мимо с одним мимолетным Уолт-Уитменовским взглядом на всю это голую матью – Дождь припускает сильней, идти на своих двоих мне еще далеко и тянуть эту больную свою ногу дальше под сбирающимся дождем, ни шанса, ни намеренья какого тормознуть такси, виски и морфий сделали меня невозмутимым к болезни отравы в сердце моем.

Когда больше номеров в Нирване не выпадает, не будет уже и такой штуки, как «без-численность», а вот толпы на Сан-Хуан-Летране все ж были типа бесчисленны – я говорю «Сочти все эти страданья отсюда до края бескрайнего неба, кое не небо, и увидишь, сколько удастся сложить вместе, дабы получилась цифра, чтобы произвести впечатление на Босса Мертвых Душ на Мясной Мануфактуре в городе Городе ГОРОДЕ все они болят и родились умирать, колобродят по улицам в 2 ч н под этими немыслимыми небесами» – их непомерная бесконечность, простор мексиканского плато вдали от Луны – живут лишь умереть, печальную песнь этого я слышу иногда у себя на крыше в районе Техадо, в каморке на крыше, со свечами, ожидаючи мою Нирвану или мою Тристессу – ни одна не приходит, в полдень я слышу, как по ментальным радио в провалах между многоквартирными окнами играет «La Paloma»[83] – чокнутый пацан по соседству поет, вот прямо сейчас имеет место греза, музыка такая печальная, валторны ноют болью, высокие жалобные скрипки и деберратарра-рабаратарара индейского испанского диктора. Жить лишь умереть, мы тут ждем на этой полке, а вверху на небесах во всей этой золотой открытой карамели, распахнута моя дверь – Алмазная Сутра в небе.

Я ломлюсь пьяно и уныло, и трудно с пинающимися ногами по-над сомнительным тротуаром, осклизлым от растительного масла «Теуантепек», зелеными тротуарами, где роится мерзочерьвь, незримая, кроме как в улете – мертвые женщины прячутся у меня в волосах, мимоходом под сэндвичем и стулом – «Вы чокнулись!» ору я толпам по-английски «Вы не соображаете, что, к черту, делаете в этой колокольне вечности, чей язык качает кукловод Магадхи, Мара-Искуситель, безумец… А вы все сплошь орел и гончий кобел и бери – Вам лишь развел да невесть что приплел да соври – Бедные вы мамочкины тупцы, льетесь сквозь сочсущий парад своей Главноуличной Ночи и не знаете, что Господь упромыслил все в поле зрения». «Включая вашу смерть». «И ничего не происходит. Я не я, вы не вы, они неисчислимые не они, а Одно Без-Численное Я, так его вообще не бывает».

Я молюсь у ног человека, ожидая, как они.

Как они? Как Человек? Как он? Нет никакого Он. Лишь неизъяснимый божественный мир есть. Каковой не Слово, но Таинство.

В корне этого Таинства отделение одного мира от другого мечом света. —

Победители в мячном матче сегодня вечером в открытом тумане за Такабатабаваком куролесят мимо вдоль по улице, размахивая толпе бейсбольными битами, показать, как здорово они ими бьют, а толпа бродит невозмутимо вокруг, поскольку они дети, а не малолетние преступники. Они натягивают клювы бейсболок тугоястребно себе на самые носы, под моросью, постукивая по перчатке интересуются «Я разве плохо сыграл в пятом иннинге? Как я возместил тем хитом в седьмом иннинге?»

В конце Сан-Хуан-Летрана есть эта последняя череда баров, которая заканчивается в руинах тумана, полях разломанного глинобитья, ни один голый зад не прикрыт, сплошь дерево, Горький, промозглый Данко, со стоками и лужами, канавами на улице в пять футов глубиной, а на дне вода – рассыпчатое жилье против света ближайшего города – Я смотрю на окончательные печальные двери баров, где вспышки женщин, золотых сияющих кружевом поп мне видно и хочется влететь однако же птицей в полете крутясь. В дверном проеме детишки в дурацких костюмах, оркестр внутри завывает чачача, колено у всех колотится, гнясь, а они чпокают и воют под безумную музыку, весь клуб штормит, до дна, американский негр, со мною идущий, сказал бы «Эти кошаки обдалбываются по каким-то натурально хиповым оттягам, они всю дорогу дурят, завывают, все время колотятся за капусту вон ту, за шкирлу вон ту, они против дверных проемов, чувак, все воют – понимаешь? Они не знают, когда остановиться. Как Омар Хайям, интересно, что кабатчики закупают, вполовину драгоценное против того, чем они торгуют». (Мой дружбан Эл Дэмлетт.)

Я сворачиваю у этих последних баров, и тут уж дождь припускает не на шутку, и я иду быстро, как могу, и подхожу к здоровенной луже, и выпрыгиваю из нее весь мокрый, и снова прямо в нее впрыгиваю и ее пересекаю – Морфий не дает мне чувствовать влажь, кожа моя и члены немы, – как детка, когда идет кататься на коньках зимой, проваливается под лед, бежит домой с коньками подмышкой, чтоб не простудиться, я греб себе сквозь Панамериканский дождь, а сверху рев Панамериканского Самолета, заходящего на посадку в Аэропорт Мехико с пассажирами из Нью-Йорка, алчущими отыскать другой конец грез. Я подымаю взгляд в морось и смотрю, как их хвост искрит огнем – меня вы не найдете при посадке над великими городами, и я лишь стискиваю бок сиденья и вихляю, а воздушный пилот умело ведет нас к неимоверному пламенеющему врезу в бок складов в трущобном квартале Старого Индейского Городка – что? все эти крыс танц татцы с револьверами в карманах ломятся сквозь мои туманистые кости, ища чего-то из золота, а потом тя крысы сглодают.

Я лучше пешком буду, чем самолетом, тут можно пасть наземь ниц и так помереть. – С арбузом подмышкой. Mira[84].

Иду вверх по роскошной Орисаба-стрит (пересекши широкие загряженные парки у «Cinе´ Mexico» и гнетущую троллейбусную улицу, прозываемую в честь гнетущего Генерала Обрегона в дождливой ночи, с розами в волосах его матери —) На Орисаба-стрит внушительный фонтан и водоем в зеленом сквере на круглом О-развороте в жилой великолепной форме из камня и стекла, и старых решеток, и свитовых завитовых смазливых величий, что, когда смотреть на них при луне, мешаются с волшебными внутренними испанскими садами архитектуры (если архитектура угодна), созданной для приятных ночей дома. Андалузской по замыслу.

Фонтан не брызжет водой в 2 ч н, и как если б ему пришлось, под проливным дождем, а я там мимо качу такой, сидя на своем железнодорожном переключателе блокировки, проездом по-над розовеющими искрящими стрелками на рельсах подземелья, как легавые на той маленькой блядоулице 35 кварталов назад и сильно к центру —

Это гнетущая дождящая ночь меня догнала – с волос моих течет водой, ботинки хлюпают – но на мне куртка, и снаружи она промокает – но дождеотталкивающая – «Зачем я купил ее еще в Ричмондском Банке» Потом я о ней рассказываю героям, в дитёнкином сне. – Я бегу себе домой, проходя мимо пекарни, где они в 2 ч н не пекут больше поздненочные пончики, из печей вынуты гнутые кренделя и вымочены в сиропе и проданы тебе сквозь окно пекарни по два цента за штуку, и во дни помоложе я б их покупал корзинами – теперь закрыто, в дожженощном Мехико настоящего нет никаких роз, да и свежих горячих пончиков нет, и все уныло. Я перехожу последнюю улицу, замедляюсь и расслабляюсь, выпуская дух и спотыкаясь уже на своих мышцах, вот я войду, смерть там или не смерть, и посплю сладким сном белых ангелов.

Но дверь моя заперта, моя уличная дверь. Ключа к ней у меня нет, весь свет погашен, я стою, капая под дождем, и просушиться и поспать мне негде – Вижу, горит свет в окне у Старого Быка Гейнза, и подхожу и изумленно заглядываю внутрь, вижу только его золотую штору, я понимаю «Если не могу попасть к себе, так просто постучу в окошко Биллу и посплю у него в удобном кресле». Так и поступаю, стуча, и он вылазит из темного заведения на 20 примерно человек и в банном халате проходит немного по дождю между домами и к двери – подступает и щелчком распахивает железную дверь. Я вхожу за ним следом – «Не могу к себе попасть» говорю я – Ему интересно, что насчет завтра сказала Тристесса, когда они раздобудут больше дряни с Черного Рынка, Красного Рынка, Индейского рынка – Поэтому Старому Быку ништяк, что я сплю и остаюсь у него в комнате – «Пока уличную дверь не откроют в 8 ч у» прибавляю я и вдруг решаю свернуться калачиком на полу под хлипким покрывальцем, кое, сказано-сделано, будто постель из мягкого руна, и я лежу там божественный, ноги все устали и одежда отчасти мокра (завернут в большой махровый халат Старого Быка, аки призрак в турецкой бане), и все путешествие под дождем совершено, мне осталось лишь лежать и видеть сны на полу. Я сворачиваюсь и принимаюсь спать. Посреди ночи уже, под маленькой включенной желтолампочкой, а дождь снаружи рушится, Старый Бык Гейнз закрыл ставни туго, курит одну сигарету за другой и мне дышать в комнате нечем, а он кашляет «Ке-хе!» сухим кашлем торчка, будто это протест, будто он орет Проснись! – он там лежит, худой, изнуренный, длинно носый, странно привлекательный и серо власый и поджарый и шелудивые 22 в его бесхозной умудренности («учащийся душам и городам», как он себя называет), обезглавленный и выбомбленный морфием каркас – Однако кишка у него не тонка как ничто на свете. Он принимается жевать батончик, я лежу там, просыпаясь, сознавая что Старый Бык чавкает шумно батончиком в ночи – Все стороны у этого сна – В недовольстве я встревоженно озираюсь и вижу, что он мъячится и чомкает один батончок за другим, что за несообразное занятие в 4 ч у в постели – Потом в 4:30 он встает и выкипячивает пару капсул морфия в ложке, – его видно, после того, как жало засосало и откачало, большущий радый язык облизывается, чтоб он сплюнул на почернелое дно ложки и оттер ее начисто и до серебра клочком бумаги, взяв, чтоб надраить ложку по-настоящему, щепотку пепла – И снова ложится, чуть чувствуя приход, занимает десять минут, мышечная втравка, – минут около двадцати ему, видать, станет зашибись – если ж нет, вот он снова шуршит у себя в ящике, вновь будя меня, ищет свои дурцефальные сонники – «Чтоб ему заснуть».

Чтоб и я заснул. Но нет. Он тут же хочет себе еще какой-то встряски, встает и выдвигает ящик, и вытягивает оттуда гильзу кодеиновых пилюль, и отсчитывает десяток и чпокает их, захлебнув холодным кофе из старой своей чашки, что стоит на стуле у кровати – и он претерпевает в нощи, с зажженным светом, и зажигает себе дальнейшие сигареты – В то или иное время, где-то на заре, он засыпает – Я встаю по некотором размышленьи в 9 или 8, или в 7, и быстро натягиваю на себя мокрую одежду, дабы ринуться наверх к своей теплой постельке и сухой одежде – Старый Бык спит, ему наконец-то удалось, Нирвана, он храпит и вырублен, очень не хочется его будить, но ему придется запереться, на засов и щеколду – Снаружи серо, дождь наконец перестал после мощнейшего всплеска на заре. 40 000 семейств затопило в Северозападной части Мехико в эту бурю. Старый Бык, далеко от потопов и штормов со своими иглами и своими порошками у кровати, и ватками, и пипетками, и параферналиями – «Когда у тебя есть морфий, тебе ничего больше не нужно, мальчик мой», говорит он мне днем, весь причесанный и в улете, сидя в своем кресле с бумагами, картинка радостного здоровья – «Мадам Мачок, я ее зову. Когда у тебя есть Опий, у тебя есть все, что нужно. – Весь этот добрый О спускается по венам, и тебя подмывает петь Аллилуйя!» И он смеется. «Притащи мне Грейс Келли на этот стул, Морфий на тот стул, я выберу Морфий».

«Эйву Гарднер тоже?»

«Эйву Гавнер и все жопоцьки во всех странах покуда – если мне перепадает М с утра и М после обеда, и М вечером перед тем, как лечь спать, даже не надо знать, сколько сейчас времени на Часах Ратуши —» Он мне рассказывает все это и не только, живо кивая и искренне. Нижняя челюсть у него подрагивает от избытка чувств. «Да зарадибога, если б у меня не было дряни, я бы заскучал до смерти, я б сдох от скуки» жалуется он, чуть не плача – «Я читал Рембо и Верлена, я знаю, о чем говорю – Дрянь единственное, чего я хочу – Ты никогда дрянью не болел, ты не знаешь, как это – Ух, как проснешься утром больной и ширнешься хорошенько, ух, какие от этого таски». Могу представить себя с Тристессой, как мы просыпаемся на нашем брачном психоложе одеял и собак, и кошек, и канареек, и с точками блядской конской мяты в покрывале и голым плечом к плечу (под нежным взором Голубки) она меня шмыгает или я сам жалюсь большим жахом водянистоцветной отравы прямиком в плоть твоей руки и тебе в систему, коя мгновенно провозглашает ее своей – чувствуешь слабое подпаденье своего тела под недуг в растворе – но у меня никогда не было больных ломок, мне неведом весь ужас болезни – Эту историю Старый Бык мог бы рассказать гораздо лучше меня —

Он выпускает меня, хотя не прежде, чем выбормотается и исплюется из постели – придерживая пижаму и халат, втягивая живот, где болит, где ему досаждает какой-то провал грыжи, – бедный больной парняга, ему почти 60 и цепляется за свои болячки, никого не доставая – Родился в Цинциннати, вырос на Пароходах Красной Реки. (красноногий? ноги у него белы как снег) —

Я вижу, дождь перестал, и мне хочется пить и я выпил две чашки воды Старого Быка (кипяченой, и хранимой в кувшине) – Перехожу дорогу во влажных чавкающих башмаках и покупаю ледяную «Шпора-Колу», и заглатываю ее по пути к себе в комнату – Небеса раскрываются, днем, может, и солнышко засветит, день почти что дикий и атлантиканский, как день в море у побережья Ферта Шотландии – Я ору имперские флаги в мыслях и несусь вверх два пролета к своей комнате, последний пролет – рахит железных жестянопядей, скрипит и трещит на гвоздях и весь в песке, я подымаюсь на жесткий саманный пол крыши, Техадо, и иду по скользким лужицам вокруг воздуха дворовых перил всего два фута в высоту, так что легко можешь просто рухнуть на три пролета вниз и раскроить себе череп на плитках Эспаниальных полов, где американцы скрежещут зубами и дерутся иногда на бурных вечеринках в ранних сумерках утра, – Я мог бы пасть, Старый Бык чуть не упал, когда жил месяц на крыше, дети сидят на мягком камне 2-футовых перил и валяют дурака, и болтают, весь день бегают вокруг и заносит их юзом, а мне никогда не нравится смотреть – я прихожу к себе в комнату вокруг двух изгибов Дыры и отпираю свой висячий замок, который подцеплен к разлагающимся полуторчащим гвоздям (однажды оставил комнату открытой и без присмотра весь день) – вхожу и забиваю дверь в дожде-мокром дереве, от дождя дерево распухло, и дверь едва затягивается сверху – влезаю в свои сухие бродяжьи штаны и две здоровенные батрацкие рубахи, и ложусь в постель в толстых носках, и допиваю «Шпору», и кладу ее на стол и говорю «Ах», и вытираю тыл рта себе, и гляжу несколько времени на дыры у себя в двери, показывающие снаружи воскресное утреннее небо, и слышу церковные колокола ниже по переулку Орисабы, и люди направляются в церковь, а я направляюсь ко сну, и потом это искуплю, спокойночи.

«Благословенный господь, ты возлюбляешь всю разумную жизнь».

Зачем мне обязательно грешить и креститься?

«Никакое из громадного собрания порождений с безначального времени, сквозь настоящее и в нескончаемое будущее, ни единое из них не уловимо».

Это старый вопрос «Да, жизнь не реальна», но видишь красивую женщину или такое, от хотения чего не отвяжешься, потому что оно прямо перед тобой – Эта красивая женщина 28-и стоит передо мной своим хрупким телом («Я это на шыю поставила [манишку], чтоб никто не смотрит и видит мое прекрасное тело», думает она, что пошутила так, не расценивая себя как прекрасную), и лицо это так выразительно болью и прелестью, кои, вне сомнения, вложились в творение сего рокового мира, – прекрасный восход, от которого волей-неволей встанешь на песках и воззришься на море, слыша Вагнерову Музыку Волшебного Огня в мыслях – хрупкий и святой лик бедной Тристессы, трепетная храбрость ее маленького дрянемотанного тела, которое мужчина мог бы подбросить на десять футов в воздух – сверток смерти и красоты – сплошь чистая Форма, стоящая передо мной, сплошь тяги и истязанья сексуальной красоты, грудь, сегмент среднего тулова, вся обнимабельная неразбериха женщины, из коих у некоторых, хоть и 6 футов росту, можно покоиться на животах в ночи, как дремать на грезящем покатом берегу женщины – Как Гёте в 80, ты знаешь тщету любви и пожимаешь плечьми – Отжимаешься от теплого поцелуя, языка и губ, тяги у тонкой талии, всей теплой текучести, к тебе прижатой, держимой крепко – маленькой женщины – ради которой реки текут и мужчины падают со стремянок – Тонкие холодные длинные смуглые пальцы Тристессы, медленные, и обыденные и ленивые, словно встреча уст – Та Тристессина Испанская Ночь ее глубокой любовной дыры, бои быков в ее снах о тебе, ленивая дождливая роза у праздной щеки – И вся сопутствующая привлекательность привлекательной женщины, ради коей молодой человек в далекой стране должен стремиться остаться – Я странствовал кругами по Северной Америке во множестве серых трагедей.

Стою и гляжу на Тристессу, она зашла навестить меня в комнате, садиться не хочет, она стоит и разговаривает – в свечном свете она возбуждена и рьяна, и прекрасна, и сияюща – Я сажусь на кровать, не спуская взгляда с каменного пола, пока она говорит – Я даже не слушаю, что она скажет, о дряни, Старом Быке, как она устала – «Я иду делать зав-тар – ЗА-ВТАР —» пристукивает подчеркнуть мне рукой, поэтому я вынужден ответить «Ну Ну валяй» и она продолжает излагать, коей истории я не понимаю – я просто не могу взглянуть на нее из страха мыслей, что возникнут у меня – Но она все это берет ради меня в свои руки, она говорит «Да, у нас болит —» Я говорю «La Vida es dolor» (жизнь есть боль), она соглашается, она говорит, жизнь еще и любовь. «Когда у тебя есть миллион песо, плевать мне, сколько, они не шевелятся» – говорит она, показывая на мою параферналию переплетенных в кожу писаний и конвертов «Сирз-Рёбака» с марками и конвертами авиапочты внутри – как будто миллион песо прячется во времени у меня в полу – «Миллион песо не шевелится – но когда у тебя есть друг, друг дает тебе в постели» говорит она, ноги чуть расставлены, покачивает чреслами в воздухе в направлении моей кровати показать, насколько лучше человечье существо миллиона бумажных песо – Я думаю о неизъяснимой нежности получения этой святой дружбы от жертвенного больного тела Тристессы, и меня чуть не подмывает заплакать или схватить ее и поцеловать – Меня накрывает волной одиночества, вспоминающего прошлые любови и тела в постелях, и не сравнимый ни с чем всплеск, когда проникаешь в возлюбленную свою глубоко, и весь мир идет туда с тобой – Хоть мы знаем, что Мара-Искуситель зло, поля соблазна невинны – Как могла Тристесса, распаляя во мне страсть, иметь какое-то отношение, кроме как в виде поля достоинств или простофили невинности, или телесного свидетеля моей убийственной похоти, как можно ее винить и как она может быть слаще, нежели чем стоя тут, объясняя мою любовь прямо пантомимой своих бедер. Она в улете, она все время пытает лацкан своего кимоно (под ним комбинация, которую видно) и пытается приспособить его неприспособляемо к несуществующей пуговице на пальто. Я глубоко заглядываю ей в глаза, в смысле «Станешь ли ты мне таким другом?» а она глядит прямо на меня омутами ни того и ни этого, от ее сочетания неохоты сломать ее личный завет отвращения, более того коренящийся в Деве Марии, и ее любви желанья-меня, она таинственна, как Татхагата, чья форма описуема как несуществующая, скорее непостижимая, как та сторона, куда девается погашенный огонь. Я не могу выудить из ее глаз ни да, ни нет все то время, что им отпускаю. Очень нервничая, сажусь, встаю, сажусь, она стоит, объясняя дальнейшее что-то еще. Меня поражает, как морщится у нее кожа О так чувствительно ей по переносице ровными чистыми линиями, а ее хохоток восторга, что раздается так редко и такой маленькодевочкин, дитя ликованья, – Весь грех будет на мне одном, если я сам ей затею игру.

Я хочу взять ее обеими руками за талию и медленно притянуть несколькими избранными словами внезапной ласки вроде «Mi gloria angela»[85] или «Mi что б там ни было», но у меня нет языка, чтобы скрыть свое замешательство – Хуже всего, было б не так ли, если б она оттолкнула меня в сторону и сказала «Нет, нет, нет», как разочарованных усатых героев во французских фильмах отвергает маленькая блондинка, которая жена тормозного кондуктора, у забора, в дыму, в полночь, на французских сортировках, и я отворачиваю большое мучимое лицо любовника и извиняюсь, – уходя оттуда прочь с ощущением, что таится во мне какой-то зверь, которого я раньше не замечал, понятия общие для всех юных любовников и старых. Я не хочу внушать Тристессе отвращение – Я был бы в ужасе, причини я ей губительные лепестплотские нежные секретики и заставь ее проснуться поутру притиснутой к спине какого-то нежеланного мужчины, который любит по ночам и отсыпается затем, и пробуждается смутноокий побриться, и самим своим присутствием вызывает оцепенение там, где прежде была абсолютная совершенная чистота никого.

Но чего я не учел, когда не получаю этого дружественного броска возлюбленного тела, нацеленного прямо на меня, моего целиком, но то было бойней для мяса, и ты лишь гнешься испоганивать в чем-то-должном-уступить девичества. – Когда Тристессе было 12 лет, ухажеры выкручивали ей руку на солнышке за кухонной дверью ее матери – Я видел такое миллион раз, в Мексике молодые люди хотят молодых девчонок – Рождаемость у них ужасающая – Они их выставляют, стенающих и умирающих, золотыми тоннами в чанах полувинодельных радениях гей-Старотокийской колыбельки рожденья. – Я там потерял нить своей мысли, —

Да, бедра Тристессы и золотая плоть все мои, что я такое, Пещерный Человек? Пещерный и есть.

Пещерный житель, погребенный глубоко под землей.

Лишь будет коронна ее щек, пульсирующая до рта, да мое воспоминание о великолепных ее глазах, как сидишь в ложе, красотка распоследнейшая во Франции входит в партер, и я поворачиваюсь к Месье рядом со мной, шепча «Она splendide, non?»[86] – Со скотчем «Джонни Уокер» в кармане моего смокинга.

Встаю. Я должен ее видеть.

Бедная Тристесса покачивается там, объясняя все свои беды, как ей не хватает денег, она болеет, будет утром болеть, и во взгляде ее я ловлю, быть может, жест тени приятия мысли обо мне как ее возлюбленном – Единственный раз, когда я видел когда-либо, как Тристесса плачет, был, когда она болела от дряни на краю кровати Старого Быка, как женщина в заднем ряду церкви при ежедневной новене, она промакивает глаза – Снова показывает на небо: «Если мой друг не заплатит мне», глядя прямо на меня, «Господь мой заплатит мне – больше» и я чувствую, как дух вступает в комнату, когда она встает, ожидая, пальцем вверх, на расставленных ногах, уверенно, ибо ее Господь ей отплатит – «Поэтому я дыю все-что у меня есть, моему другу, и йесли он не заполатит мне обратно» – она пожимает плечами – «Господь мой мне заплатит» – снова встав настороже – «Больше» и пока дух плавает по комнате, я в силах различить действенный скорбный ужас этого (ее вознаграждение так худосочно), вот я вижу, как ее макушка лучится бессчетными руками, что явились со всех десяти сторон света Вселенной благословить ее и провозгласить ее Бодхисатом за то, что так хорошо говорит и знает это.

Просветление ее совершенно, – «А мы ничто, ты и я» – она тычет меня в грудь, «Жы – Жи —» (мексиканцы ты произносят «Ты») «– и я» – показывая на себя – «Мы ничто. Завтррар мы можем быть помрем, и потому мы ничто —» Я с нею согласен, чувствую странность этой истины, чувствую, что мы два пустых фантома света или как призраки в старых сказках про жуть-дом, бесплотные и бесценные, и белые, и не-там, – Она говорит «Я знаю, ты хочешь спать».

«Нет нет» говорю я, видя, что она хочет уйти —

«Я ыду туда спать, рано утрым иду брать посмотреть для дяди и беру морфину и вырнус к Старому Быку» – и поскольку мы nada, ничто, я забываю, что она говорила о друзьях, весь потерявшись в красоте ее странной разумной образности, до последней крохи истинной – «Она Ангел», втайне думаю я и сопровождаю ее до двери мановеньем руки, а она к двери клонится, выбалтывая себе выход – Мы тщательно друг дружки не касаемся – Я дрожу, как-то раз подпрыгнул на милю, когда кончик ее пальца задел меня в разговорах, на стульях – в первый день, когда я ее увидел, в темных очках, в окне солнечного дня, у свечного света, засвеченного оттяга для, тягостных оттягов жизни, куря, красивая, как Дамочка Владельца Лас-Вегаса, или Революционная Героиня Марлона Брандо, Сапаты Мексики – с Кульяканскими героями и прочим – Тогда-то она меня и зацепила – В дневном пространстве золота один вид, сама красота, что шелк, детишки хихикают, я краснею, дома у парня, где мы впервые нашли Тристессу и все это начали – Симпатикус Тристесса с ее вратами златого сердца, попервости я врубился было, что она злая чаровница – я сталкивался со Святым в Современной Мексике, а тут фантазирую грезы о предназначенных заказах на ничто и потребных предательствах – предательстве старого отца, когда он уловками завлекает троих полоумных детишек. Вопящих и играющих в горящем доме: «Я вам каждому дам по вашей любимой тележке», выбегают они за тележками, он дает им Высшую Несравненную Великую Телегу Белого Вола Единственной Тягловой Силы, кою они слишком уж молоды оценить – с этой властью над великолетегой, он сделал мне предложение – Я смотрю на ногу Тристессы и решаю избегнуть проблемы судьбы и отдыхать превыше небес.

Играю в игры с ее сказочными глазами, а ее тянет в монастырь.

«Оставь Тристессу в покое» говорю я, как бы то ни было, как сказал бы «Оставь в покое котенка, не мучь его» – и открываю ей дверь, чтоб мы выйти могли, в полночь, из моей комнаты – В руке у себя я спотыкливо-неуклюже держу большой железнодорожный фонарь тормозного кондуктора к ее ногам, пока мы спускаемся по опасным, что уж там говорить, ступенькам, она чуть не перецепилась, поднимаясь, она стонала и охала, подымаясь, улыбалась и жеманила юбку рукой, спускаясь, с этой величественной милой медлительностью женщины, как Китайская Виктория.

«Мы ничто».

«Завтра мы можем умрем».

«Мы ничто».

«Ты и Я».

Я вежливо веду всю дорогу вниз светом и вывожу ее на улицу, где торможу ей белое такси к ней домой.

С безначального времени и в нескончаемое будущее мужчины любили женщин, не сообщая им, и Господь их любил, не сообщая, и пустота не пустота, ибо нечем ей пустеть.

Не да ли, Господь Звезда? – Убыла морось, коя разбила мой покой.

Часть вторая

Год спустя…

Никогда не убывает морось, что не разбивает никакого покоя – Я не сказал ей, что люблю ее, но когда уехал из Мексики, начал о ней думать и тогда начал говорить ей, что любил ее, в письмах, и почти сказал, и она тоже писала, прелестные испанские письма, говоря, что я милый, пожалуйста давай поскорее обратно – Я дал поскорее обратно слишком поздно, нужно было вернуться Весной, чуть не вернулся, денег не было, лишь коснулся границы Мексики и ощутил это рвотное чувство Мексики – поехал дальше в Калифорнию и жил в хибаре с молодым монахом Буддистского типа, каждый день гости, и отправился на север к Пику Опустошения и провел лето, угрюмствуя в Глухомани, едя и спя один – сказал: «Скоро отправлюсь обратно, к теплым объятьям Тристессы» – но ждал слишком долго.

О Господи, зачем ты поступил так со своими ангельскими-я, эта порча-жизнь, эта фу драная сраная тусня, полная рвоты, и ворья, и умиранья? – неужто нельзя было поместить нас в гнетущие небеса, где все и без того весело? – Что ль ты Мазохист, Господь, что ль Индейский Податель, что ль Ненавистник?

Наконец я вернулся в комнату к Быку после четырех тысяч мильного вояжа с горного пика у самой Канады, само по себе ужасное путешествие, не стоит и вяка об нем – и он вышел и привел ее.

Сразу меня предупредил: «Не знаю, что с ней не так, она поменялась за последние две недели, даже за последнюю неделю —»

«Это из-за того, что знала о моем приезде?» подумал я мрачно —

«Она закатывает припадки и лупит меня по башке кофейными чашками, и теряет мои деньги, и падает на улице —»

«Да что же с ней не так?»

«Дурцефалы – я говорил ей не перебарщивать с ними – Знаешь сам, только старый торчок с многолетним опытом знает, как с сонниками обращаться, – а она не слушала, она не знает, как ими пользовать, три, четыре, иногда пять, как-то раз двенадцать, это уже не та Тристесса – Я же чего хочу, жениться на ней и дать ей свое гражданство, видишь, как считаешь, хорошая мысль? – В конце концов, она моя жизнь, я ее жизнь —»

Я видел, что Старый Бык влюбился – с женщиной, и звать ее не Морфина.

«Я ее никогда не трогаю – это лишь брак по расчету – понимаешь, о чем я – я не могу на черном рынке сам себе дрянь добывать, я не умею, она мне нужна, а ей нужны мои деньги».

Бык получал $150 в месяц от трастового фонда, учрежденного его отцом перед смертью – отец любил его, и я понимал, за что, потому как Бык человек милый и нежный, хоть чутка и жулик, много лет в Нью-Йорке он свою тягу к дряни поддерживал тем, что крал где-то $30 каждый день, двадцать лет – Несколько раз в тюрьме сиживал, когда у него находили не тот товар – В тюрьме он всегда был библиотекарем, он великий ученый, во многих смыслах, с изумительным интересом к истории и антропологии, и не к чему-то, а к французской символистской поэзии, Малларме превыше прочих – Я не о другом Быке сейчас, который великий писатель и написал «Торчка» – Это другой Бык, постарше, почти 60, я писал в его комнате стихи все прошлое лето, когда Тристесса была моя, моя, а я брать ее не желал – У меня было какое-то глупое аскетическое либо целибатическое представление, что я-де не должен трогать женщину – Мое касание могло бы ее спасти —

Теперь уже поздно —

Он приводит ее домой и тут же я вижу, что-то не так – Она ковыляет внутрь дрожко у него на руке и выделяет слабую (хвала за это Богу) улыбку, и вытягивает жестко руку, я не знаю, что делать, но поддерживаю ее руку на весу повыше, «Что такое с Тристессой, она болеет?»

«Все последние месяцы она была парализована вдоль всей целой ноги, а руки у нее были в кистах, О ужасно эта девочка болела последний месяц»

«А сейчас что с ней не так?»

«Шш – пусть сядет —»

Тристесса обнимает меня и медленно выравнивает свою милую смуглую щеку с моей, с редкой улыбкой, а я играю сбитого с толку американца почти сознательно —

Смотри, я еще спасу ее —

Беда в чем, что я с ней буду делать, как только завоюю? – это как завоевать ангела в преисподней, и тогда ты удостоен спуститься с нею туда, где хуже, а может, и свет там будет, какой-то, в нижине, может, это я сумасшедший —

«Она сходит с ума», говорит Бык, «те дурцефальные сонники так со всеми поступают, с тобой, с кем угодно, мне плевать, с кем».

Фактически, сам Бык с ними перебрал две ночи спустя и доказал это —

Проблема торчков, наркоманов, боже их благослови, благослови их тихие задумчивые души, в том, чтобы срастить – Со всех сторон они в загоне, они постоянно несчастны – «Если бы правительство каждый день давало мне вдосталь морфия, я был бы совсем счастлив и совсем желал бы работать медбратом в больнице – Я даже отправил правительству свои мысли по этому поводу, письмом в 1938-м из Лексингтона, как решить наркотическую проблему, приспособив торчков к работе, с ежедневными дозами для них, пусть подземку убирают, что угодно – если только они будут получать свое лекарство, с ними все будет хорошо, как и с другими больными людьми – Это как с алкоголиками, им нужно лекарство —»

Не помню всего, что произошло, кроме последней ночи, до того роковой, до того кошмарной, такой безотрадной и безумной – Лучше все сделать так, зачем наращивать?

Началось все с того, что у Быка закончился морфий, болел, чуть перебор с сонниками, что он заглотил (секанолы) компенсировать нехватку морфия, и поэтому он ведет себя младенчески, неопрятен, вроде как сенилен, не так скверно, как в ту ночь, когда спал у меня в постели на крыше, потому что Тристесса обезумела и крушила все у него в комнате, и била его, и падала на пол прямо головой, дурцефалов она понакупила в аптеке, Бык ей больше не давал – Встревоженные квартирохозяйки маячат у двери, думают, мы ее бьем, но это она нас бьет —

То, что она мне сказала, как на самом деле обо мне думает, сейчас вышло наружу, год спустя, на год опоздало, а мне нужно было только одно сделать – сказать ей, что люблю ее – Она обвинила меня в том, что я мерзкий планакеша, велела мне убираться из комнаты Быка, пыталась стукнуть меня бутылкой, пыталась забрать мой кисет с табаком и оставить себе, мне пришлось с нею бороться – Мы с Быком спрятали хлебный нож под ковриком – Она просто сидит на полу, как умственно отсталое дитя, с вещами разными возится – Обвиняет меня в том, что пытаюсь курить марихуану из моего табачного кисета, но там только «Дёрэмский Бык» мне для самокруток, ибо у продажных сигарет внутри химикат, от которого они твердые, а это вредит моим восприимчивым флебитным венам и артериям —

В общем, Бык боится, что она его убьет среди ночи, выгнать мы ее не можем, раньше (неделю назад) он вызывал легавых и скорые, и даже так они ее не выкурили, Мексика – Поэтому он приходит ночевать ко мне в постель новой комнаты, с чистыми простынями, забывает, что он уже заглотил два сонника и принимает еще два, после чего слепнет, не может найти свои сигареты, щупает вокруг и сшибает все, писается в постель, разливает кофе, что я ему приношу, мне приходится спать на полу каменном, среди клопов и тараканов, я всю ночь его поношу, надув губки: «Смотри, что ты делаешь с моей славной чистенькой постелью»

«Ничего не могу с собой сделать – Мне еще пульку найти надо – Это пульман?» Он протягивает спичку и считает, будто это капсула морфия. «Ложку мне принеси» – Он собирается забодяжить ее и двинуться – Господи – Утром в серое время он наконец уходит и спускается к себе в комнату, спотыкаясь со всеми своими пожитками, включая «Ньюзуик», который бы ни за что никогда не прочел – Я выливаю его банки ссак в туалет, они все чисто голубые, как синий Сэр Джошуа Рейнолдза, я думал: «БОЖЕ МОЙ, должно быть, он при смерти!» но оказывается, то были банки синьки для стирки – Тристесса тем временем поспала и ей лучше, и они как-то спотыкаются там и вмазываются, а на следующий день она возвращается, стучится Быку в окошко, бледная и прекрасная, уже не ацтекская ведьма, и очень мило извиняется —

«Она через неделю опять сядет на дурцефалы», говорит Бык – «Но я ей больше не дам» – Проглатывает один сам —

«А ты их зачем жрешь!» ору я.

«Потому что я умею, я уже сорок лет торчу»

Настает затем роковая ночь —

Я уже наконец-то в такси и только на улице сказал Тристессе, что люблю ее – «Yo te amo» – Никакого ответа – Она лжет Быку и говорит ему, что я сделал ей гнусное предложение, сказав «Ты спала со многими мужчинами, почему не поспать со мной» – Ничего подобного я никогда не говорил, только «Yo te amo» – Потому что я и впрямь ее люблю – Но что с нею делать – До сонников она никогда раньше не врала – Фактически раньше молилась и ходила в церковь —

Я махнул на Тристессу рукой, и в тот день, Бык болеет, мы ловим такси и едем в трущобы найти Эль-Индио (Мрачного Мерзавца, как его зовут в этом ремесле), у кого всегда что-нибудь есть – У меня вечно имелось тайное подозрение, что и Эль-Индио Тристессу любит – У него красивые взрослые дочери, он лежит в постели за хлипенькими занавесками с широко распахнутой в мир дверью, улетает по М, старшая его жена встревоженно сидит на стуле, горят иконы, ведутся перепалки, стонет, сплошь под бесконечными мексиканскими небесами – Мы приходим к нему в кубло, и старая его жена рассказывает нам, что она его жена (мы не знали), а его дома нет, поэтому мы садимся на каменные ступеньки чокнутого дворика, где полно вопящей детворы и пьяни, и бабья со стиркой, и банановых шкурок, можно подумать, и ждем там – Быку так плохо, что вынужден пойти домой – Высокий, сутулый, колдун труповидный, уходит он, оставив меня сидеть пьяным на камне, рисовать картинки детей в блокнотике —

Затем выходит что-то вроде хозяина, дородный дружелюбный дядька, со стаканом пульке, двумя стаканами, убеждает меня заглогнуть мой с его вместе, я пью, бац, залпом, кактусовый сок каплет у нас с губ, он меня опережает, не успеваю я толком – Женщины смеются – Там большая кухня – Он выносит мне еще – Я выпиваю и рисую детей – Предлагаю деньги за пульке, но они брать не хотят – Во дворике начинает темнеть —

Я уже заглотил пятерик вина по пути сюда, это у меня один из дней пьянства, мне скучно, и грустно, и потерянно – к тому же, три дня я художествовал и рисовал карандашом, мелком и акварелями (моя первая сознательная попытка), и я без сил – Набросал маленького бородатого мексиканского художника в его хижине на крыше, и он вырвал картинку из большого блокнота оставить себе – Мы с утра пили текилу и рисовали друг друга – С меня он нарисовал нечто вроде туристского наброска, где показано, какой я молодой, и симпатичный, и американский, я не понимаю (он хочет, чтоб я его купил?) – С него я рисую жуткую апокалиптическую чернобородую рожу, также тело его, крохотно скрученное на краешке кушетки, О небеса и потомки рассудят все это искусство, чем бы ни было оно – В общем, я рисую одного конкретного маленького мальчика, который не желает стоять спокойно, затем принимаюсь рисовать Деву Мадонну —

Возникает еще парней, и они меня приглашают в большую комнату, где большой белый стол весь в чашках с пульке, а на полу открытые чайники его – Поразительны там лица – Я думаю «Хорошенько проведу тут время, а сам прямо у порога Эль-Индио и поймаю его Быку, когда вернется домой – и Тристесса тоже придет —»

Borracho, мы опустошаем большие чашки кактусового сока, и есть старый певец с гитарой, со своим юным апостолом-мальчиком с толстыми чувствительными губами и большая толстая хозяйка, словно из Раблэ и Рембрандтова Средневековья, которая поет – Вожак этой громадной банды пятнадцати, похоже, Панчо Вилья за концом стола, красное глиняное лицо, совершенно круглое и жизнерадостное, но мексикански совиное, с чокнутыми глазами (мне кажется) и в дикой красной клетчатой рубашке, и вроде как всегда экстатически счастливый – Но рядом с ним иные, более зловещие подручные какого-то сорта, на них я гляжу вдоль стола намертво в глаза и тостую, и даже спрашиваю «Que es la vida? Что есть жизнь?» – (доказать, что я философичен и толков) – Меж тем мужчина в синем костюме и синей шляпе, похоже, самый дружелюбный, манит меня в туалет на качкую беседу за мочой – Запирает дверь – Глаза его глубоко впали в пухлые трепанные глазницы У. К. Филдза – «глазницы» тут слишком чистое слово – но коварная пара смешных глазок, к тому ж гипнотизер, я не могу отвести от него взгляд, мне он продолжает нравиться – до того мне он нравится, что когда берет у меня бумажник и отсчитывает мои деньги, я смеюсь, чутка суечусь, пытаясь у него их снова забрать, он отстраняет меня, считая – остальные пытаются проникнуть в туалет – «Это Мексика!» говорит он. «Будем тут, если нам нравится» – Когда он отдает мне бумажник, я вижу, что деньги по-прежнему в нем, но клянусь на Библии Богом, Буддой, всем, что вроде как должно быть свято, в реальной жизни больше не было денег в том бумажнике (бумажник, фигашник, просто кожаный складень для дорожных аккредитивов) – Он оставляет мне каких-то денег, потому что потом я даю двадцать песо крупному жирному парняге и велю ему сходить наружу и срастить марихуаны для всей компании – Он тоже постоянно заводит меня в туалет на искренние измышлизмы, как-то у меня пропадают темные очки —

Наконец Синяя Шляпа у всех на глазах просто выхватывает мой блокнот из кармана моей (Быковой) куртки, как бы в шутку, карандаш и все дела, и сует к себе в карман и пялится на меня, коварный и смешной – Я на самом деле не могу удержаться от смеха, но потом все же говорю «Ладно, ладно тебе, отдавай мне мои стихи» и сую руку ему в куртку, а он выворачивается, и я тянусь снова, а он не дает – Я отвертываюсь к самому достопочтенному там на вид человеку, фактически единственному, который сидит со мной рядом: «Вы не предпримете ответственность за возвращение моих стихов».

Он отвечает, что предпримет, не понимая, что я говорю, но я пьяно допускаю, что так он и сделает – Меж тем в пьяном сверке экстаза я швыряю на пол пятьдесят песо, дабы что-то доказать – Позже бросаю два песо на пол со словами «Это на музыку» – Все заканчивается тем, что их скармливают двум музыкантам, но я слишком возгордился, все обдумав, чтоб тоже ползать искать свои 50 песо, но вы сами увидите, это просто на тот случай, если захочется, чтоб меня ограбили, странная такая экзальтация и пьяная сила: «Плевать мне на деньги, я Царь всего света, ваши маленькие революции я поведу за собой сам» – Над этим я начинаю трудиться, задружаясь с Панчо Вильей, и, братишка, сколько ж тут стучат чашками друг о друга и обнявшись-опрокидывают, и поют – И к этому времени я уже слишком оглупел проверять свой бумажник, но все центы до единого из него пропали – Я до ужаса горжусь меж тем, показывая, до чего ценю эту музыку, даже барабаню по столу – Наконец выхожу с Толстым Мальчуганом потолковать в туалет, и только мы выходим, как по ступенькам поднимается странная женщина, неземная и бледная, медлительная, величественная, ни молодая и ни старая, не могу глаз от нее отвести и, уже осознав, что это Тристесса, все пялюсь и пялюсь и не могу понять этой странной женщины, и похоже, она пришла меня спасти, но пришла она лишь за вмазой от Эль-Индио (кто, кстати, уже, по собственной воле, отправился к Быку за две мили от него) – Я покидаю веселую банду ворья и следую за своей любовью.

На ней длинное грязное платье и плат, а лицо у нее бледное, маленькие круги под глазами, тот тонкий патрицианский медленно ястребиный нос, те соблазнительные губы, те грустные глаза – и музыка голоса ее, жалоба ее песни, когда она говорит по-испански с остальными…

Ах ризницы – печальная изувеченная синяя Мадонна, вот Тристесса, а мне и дальше говорить, что я ее люблю, чертовы враки – Она ненавидит меня и я ненавижу ее, назовем все своими именами – Я ее ненавижу, потому что она меня ненавидит, никакой иной причины – Она ненавидит меня, потому что я не знаю, наверное, в прошлом году я был слишком благочестив – Она все время орет «Мине напливать!» и бьет нас по голове, и выбегает, и садится на улице на бордюр, и возится, и раскачивается – Никто не смеет подойти к этой женщине, когда у нее голова между колен – Однако сегодня вечером я вижу, что с нею все в порядке, спокойная, бледная, идет прямо, поднимается по воровским ступенькам —

Эль-Индио дома нет, мы опять спускаемся – Я уже дважды навещал Эль-Индио проверить, нету, но его смуглая дочь с красивыми смуглыми печальными глазами прочно смотрит в ночь, пока я ее допрашиваю: «Non, non», и больше ничего сказать не может, она пялится в какую-то фиксированную точку в мусоре неба, поэтому я только и пялюсь ей в глаза, а я никогда не видел такой девушки – Глаза ее, кажется, говорят: «Я люблю своего отца, хоть он и принимает narcoticas, но прошу вас, больше сюда не приходите, оставьте его в покое» —

Мы с Тристессой спускаемся на склизкую мусорную улицу тусклых бурых огней кокаларьков и далеких смутных голубых и розовых неонов (как втертый мелковый цветной карандаш) Санта-Марии-де-Редондас, где мы сцепляемся с несчастной измаранной дикой на вид Крус и куда-то премся —

Рука моя у Тристессы на талии, печально иду с нею – Сегодня вечером она меня не ненавидит – Крус я всегда нравился и нравлюсь по-прежнему – За последний год она доставила бедному старому Быку всевозможных хлопот своими пьяными выходками – О там были пульке и блев на улицах, и стоны под небесами, забрызганные ангельские крылья, покрытые бледно-голубой грязью небес – Ангелы в аду, наши крылья во тьме огромны, мы втроем премся, и с Золотых Вечных Небес склоняется Бог, благословляя нас ликом своим, который я могу описать лишь как бесконечно сожалеющий (сострадательный), то есть, бесконечный от понимания страданья, от одного взгляда на Лик этот хочешь не хочешь расплачешься – я его видел, в виденье, он отменит все в конце – Никаких слез, только уста, О я могу вам показать! – Ни единой женщине не может быть так грустно, Бог – он как мужчина – Все смазано, как мы поднимаемся по улице к какой-то узкой темной улочке, где две женщины сидят с дымящими котлами чего-то, или парящечашками, где мы садимся на деревянные ящики, я уложив голову Тристессе на плечо, Крус у моих ног, и они мне дают выпить горячего пунша – Я заглядываю в бумажник, денег больше нет, я говорю Тристессе, она платит за выпитое, или разговаривает, или всем этим балаганом заправляет, может, она даже вожак воровской банды —

Выпитое не очень-то помогает, уже позднеет, к заре время, озноб высокогорья забирается мне в рубашонку-безрукавку и привольную спортивную куртку, и в твильные штаны, и я принимаюсь без удержу дрожать – Ничего не помогает, стакан за стаканом, ничего не помогает —

Подходят два молодых мексиканских кошака, привлеченные Тристессой, и стоят пьют и болтают всю ночь, оба при усах, один очень коротышка с круглым младенческим лицом со щечками-грушами – Другой повыше, с крыльями газеты, как-то засунутой ему в пиджак защитить от холода – Крус просто растягивается на дороге в пальто и засыпает, головой на земле, на камне – Легавый кого-то арестовывает в головах переулка, мы вокруг свечных пламеньков и парокотелков смотрим без большого интереса – В какой-то миг Тристесса нежно целует меня в губы, мягчайший, едвакасательнейший поцелуй на свете – Да-да, и встречаю я его изумленьем – Я уже решился остаться с ней и спать, где спит она, даже если спит она в мусорном баке, в каменной келье с крысами – Но я не перестаю дрожать, нисколько обертки не выручат, уже год я каждую ночь провожу в своем спальнике и больше не приучен к обыкновенным рассветным ознобам земли – В какой-то момент падаю прямо с ящика, который занимаю с Тристессой, приземляюсь на тротуар, там и остаюсь – В другие разы вскидываюсь молоть долгие таинственные базары с двумя кошаками – Что они вообще пытаются сказать и сделать? – Крус спит посреди улицы —

Волосы ее раскинулись сплошь черные по всей дороге, люди через нее переступают. – Это конец.

Заря приходит серая.

Люди принимаются проходить мимо на работу, вскоре бледный свет давай проявлять невероятные краски Мехико, голубые платки женщин, глубоко пурпурные платы, губы людей слабо розовеют в общей стихарной синеве —

«Чего мы ждем? Куда идем?» все спрашивал я —

«Я иду ужалиться», говорит она – берет мне еще один горячий пунш, который дрожью проходит меня насквозь – Одна дама уснула, раздатчица с черпаком начинает злиться, потому что, очевидно, я выпил больше, чем Тристесса заплатила, или два кошака, или что-то —

Минуют многие люди и повозки —

«Vamonos»[87], говорит Тристесса, вставая, и мы будим оборванную Крус и покачиваемся с минуту, стоя, и уходим в улицы —

Теперь видно до конца улиц, больше никакой тьмы garbanzo[88], сплошь голубые церкви и бледные люди, и розовые платки – Мы шагаем дальше и подходим к щебневым полям, и пересекаем, и выходим на селенье из саманных лачуг —

Это деревня в городе сама по себе —

Встречаем женщину и заходим в комнату, и я прикидываю, что здесь-то мы наконец поспим, но две кровати загружены спящими и просыпающимися, мы просто стоим и беседуем, уходим и спускаемся по переулку мимо пробуждающихся дверей – Всем любопытно видеть двух оборванных девушек и оборванца мужчину, что спотыкаются медленной командой среди зари – Солнце всходит оранжевое над кучами красного кирпича и штукатурной пыли где-то, это крохотная Северная Америка моих Индейских Снов, но я уже слишком пропащ, чтобы осознать что-то или понять, хочу только спать, рядышком с Тристессой – Она в своем откровенном розовом платьице, ее безгрудое тельце, ее худые голени, ее прекрасные бедра, но желаю лишь спать, но хотелось бы обнимать ее и перестать дрожать под каким-нибудь обширным темно-бурым Мексиканским Одеялом еще и с Крус, с другой стороны, для надзора, хорошо б только закончилось это безумное скитанье по улицам —

Бесполезняк, на краю деревни, в последнем доме, за которым поля свалоки далекие Церковные верхушки, и заволочный город, мы входим —

Ну и дела! Я подпрыгиваю от восторга при виде огромной кровати – «Мы пришли сюда спать!»

Но в постели большая толстая женщина с черными волосами, а подле нее какой-то парень в лыжной шапочке, у обоих сна ни в одном глазу, и в то же время заходит девушка-брюнетка, похожая на какую-то художницу-битницу в Гренич-Виллидж – Затем я вижу десять, может, восемь других людей, которые вокруг тусят в углах с ложками и спичками – Один типичный торчок, эта драная нежность, эти грубые и мучимые черты, покрытые серой больной патиной, глаза определенно настороже, рот начеку, шляпа, костюм, часы, ложка, героин, быстро бодяжит – Все шпигаются – Тристессу подзывает один мужчина, и она закатывает рукав пальто – Крус тоже – Лыжная шапочка соскочил с кровати и делает то же самое – Девка из Гренич-Виллидж как-то скользнула в постель, в ногах, засунула свое большое чувственное тело под простыни с другого конца и лежит там, довольная, на подушке, смотрит – Люди входят и выходят с деревенской наружи – Я рассчитываю тоже получить укол и говорю одному кошаку «Poquito gote» что, я воображаю, значит капельку попробовать, а на самом деле «чуточку протекает» – И впрямь протечка, мне ничего не достается, все деньги у меня тю-тю —

Суета неистова, интересна, человечна, я наблюдаю поистине в изумленье, как бы обдолбан ни был, вижу, что это, должно быть, крупнейшая видла в Латинской Америке – Какие интересные типажи! – Тристесса тараторит без продыху – Ошляпенный торчок с грубыми и нежными чертами, с песочными усиками и слабо голубыми глазами, и с высокими скулами – мексиканец, но выглядит в точности, как любой торчок из Нью-Йорка – Тоже не хочет меня жалить – Я просто сижу и жду – у моих ног пол полной бутылки пива, которую мне купила Тристесса en route[89], я ее заныкал в одежду, а теперь тяну из нее перед всеми этими торчками, и это мне вообще никаких шансов не оставляет – Зорко присматриваюсь к кровати, рассчитывая, что толстая дама встанет и уйдет, и художница у нее в ногах, но лишь мужчины тут шебуршат, и одеваются, и выходят, и наконец мы уходим тоже —

«Куда мы?»

Выходим оттуда по ширниковой подсказке скрещенными мечами глаз, мол, мьё[90] ай знаете, старый прогон сквозь строй, респектабельных буржуазных мексиканцев поутру, но нас никто не останавливает, никаких легавых, мы вываливаемся наружу и вниз по узкой земляной улочке, и вверх к еще одной двери, а внутри старый дворик, где старик метлой подметает, и многие голоса изнутри —

Он глазами умоляет меня о чем-то, вроде «Только не бедокурь», я делаю знак «Я бедокурить?» но он стоит на своем, поэтому я медлю заходить, но Тристесса и Крус уверенно тащат меня, и я озираюсь на старика, который дал свое согласие, но все равно молит взглядом – Боже праведный, он знал!

Тут что-то вроде неофициального утреннего кайф-бара, Крус заходит в темные шумные интерьеры и появляется с чем-то вроде слабой анисовки в стакане для воды, и я пробую – не особенно-то мне и хочется – Просто стою у саман-стены, гляжу на желтый свет – Крус теперь смотрится абсолютно полоумной, с высокими волосатыми зверскими ноздрями, как у Ороско бабы орут в переворотах, но тем не менее ей как-то удается смотреться и изысканно – Кроме того, что она изысканная маленькая личность, я и про ее душу, всю ночь напролет она была со мной очень мила, и я ей нравлюсь – Фактически, она как-то раз орала по пьяни «Тристесса, ты ревнивая, потому что Як хотел на мне жениться!» – и но она знает, я люблю нелюбляемую Тристессу – поэтому она меня усестрила, и мне это понравилось – у некоторых бывают такие флюиды, что исходят прямо из вибрирующего сердца солнца, незаезженные…

Но пока мы там стоим, Тристесса вдруг говорит: «Як» (я) «всю ночь» – и давай изображать, как я дрожу на всеночной улице, поначалу мне смешно, солнце теперь желто-жаркое у меня на куртке, но мне тревожно видеть, как она изображает мою дрожь с такой судорожной серьезностью, и Крус это замечает и говорит «Хватит Тристесса!» но та продолжает, глаза у нее дикие и белые, дрожит всем своим худым телом в пальто, ноги начинают подгибаться – я тянусь смеясь «Ай да ладно» – ее же ежит больше и спазмы уже, как вдруг (покуда я думаю «Как она может меня любить, насмехаясь надо мной вот эдак серьезно») она давай падать, кое изображение зашло уж слишком далеко, я пытаюсь ее схватить, она сгибается до самой земли и висит с минуту (совсем как в тех описаниях, что мне только что давал Бык, героиновых наркоманов в откидоне до самых башмаков своих на Пятой авеню в Эпоху 20-х, до самого низу, пока голова у них не виснет совсем на шеях, и двинуться некуда, только вверх либо плашмя прямо на темечко), и к боли моей и хрясть, Тристесса берет и тяпает черепом оземь, и падает головой прямо на жесткий камень, и отключается.

«Ох нет Тристесса!» кричу я и хватаю ее под руки, и перевертываю ее, и сажаю себе на корточки, а сам опираюсь на стену – Она дышит тяжко и вдруг я вижу кровь по всему ее пальто —

«Она умирает», думаю я, «ни с того ни с сего она тут вздумала помирать… Этим безумным утром, в эту безумную минуту» – И тут же старик с молящими глазами по-прежнему смотрит на меня со своей метлой, и мужчины и женщины заходят за анисовкой, переступая через нас (с робким безразличьем, но медленно, едва глянув вниз) – Я прикладываю к ней свою голову, щека к щеке, и обнимаю крепче, и говорю «Non non non non», а сам имею в виду «Не умирай» – Крус на земле с нами по другую сторону, плачет – Я держу Тристессу за маленькие ребра ее и молюсь – Теперь кровь струится у нее из носа и рта —

Никто не сдвинет нас из этого дверного проема – в этом я клянусь —

Я понимаю, что здесь для того, чтоб отказываться давать ей умирать —

Мы набираем воду, моей большой красной банданой, и немного промакиваем ее – Несколько погодя конвульсивных судорог вдруг она становится крайне спокойна и открывает глаза, и даже смотрит вверх – Она не умрет – Я это чувствую, она не умрет, уж у меня-то на руках да и прямо сейчас, но я к тому же чувствую «Она должна знать, что я отказался, и теперь она будет рассчитывать, будто я покажу ей нечто получше вот этого – вечного экстаза смерти» – О Златая Вечность, и, как я знаю, смерть лучше всего, но «Non, я тебя люблю, не умирай, не бросай меня… Я слишком тебя люблю» – «Потому что я тебя люблю, разве недостаточно этой причины, чтоб попытаться жить?» – О изуверская судьба нас, человеческих тварей, всякий из нас неожиданно в какой-то ужасный миг помирает и пугает всех наших любимых и падалью белый свет – и трескается мир – и всем героиновым наркоманам во всех желтых городах и песчаных пустынях не может быть дела – и они тоже умрут —

Вот Тристесса пытается встать, я поднимаю ее за маленькие сломанные подмышки, она кренится, мы оправляем на ней пальто, бедное пальтишко, стираем немного крови – Идем было – Идем было желтым мексиканским утром, не мертвые – Я даю ей идти самой впереди нас, торить Путь, она это делает сквозь невероятно грязные пялящиеся улочки, полные дохлых собак, мимо раззявившей рты детворы и старух, и стариков в грязном рванье, на поле камней, через которое мы спотыкаемся – Медленно – Я это ощущаю сейчас в ее молчании, «Так вот что ты мне даешь вместо смерти?» – Я стараюсь постичь, что мне вместо этого ей дать – Нет такого, что лучше смерти – Я могу лишь спотыкаться за нею следом, иногда я кратко веду, но из меня не очень мужская фигура, Мужчины, Который Ведет – Но я знаю, что она теперь умирает, либо от эпилепсии, либо от сердечной, шоковой, либо дурцефальной судороги, и из-за этого никакая квартирная хозяйка меня не остановит, когда я приведу ее домой в свою комнату на крыше и дам ей поспать и отдохнуть под моим раскрытым спальником, с Крус и мною вместе, – Я ей это говорю, мы ловим такси и трогаемся к Быку – Выходим там, они ждут в такси, пока я стучусь ему в окошко за деньгами на такси —

«Крус сюда нельзя вести!» – вопит он. «Ни ту, ни другую!» Деньги мне он дает, я плачу таксисту, девушки выходят, и вот в дверях большое сонное лицо Быка говорит «Нет Нет – на кухне полно баб, они вас нипочем не пропустят!»

«Но она же умирает! Мне надо о ней позаботиться!»

Я поворачиваюсь и вижу оба их пальтеца, спины пальтец, величественно мексиканно женственно повернуты, с неизмеримым достоинством, потеки пыли и всей этой уличной штукатурки, и всего, вместе, две дамы медленно идут по тротуару, как мексиканские женщины да и французско-канадские женщины ходят в церковь поутру – Что-то есть неизменимое в том, как оба их пальто обратились против баб в кухне, против встревоженного лица Быка, против меня – Я бегу за ними – Тристесса на меня серьезно смотрит «Я иду к Индио для чтобы укол» и тем самым, тем нормальным самым она это всегда говорит, словно бы (наверное, я врун, берегись!) словно бы не шутит и на самом деле хочет ужалиться —

А я ей говорил «Хочу спать, где ты сегодня спишь» но фиг там влезу я к Индио или даже она, его жена ее терпеть не может – Они идут величественно, я величественно колеблюсь, с величественной трусостью, боясь баб из кухни, которые отказали Тристессе от дома (за то, что поразбивала все в своих дурцефальных приходах) и превыше прочего воспретили ей даже проходить через их кухню (единственный ход в мою комнату) вверх по узким вьющимся железным ступенькам в слоновокостную башню, что дрожат и трясутся —

«Они тебя нипочем не впустят!» орет Бык из дверей. «Пусть идут!»

Одна квартирохозяйка – на тротуаре, мне слишком стыдно и пьяно смотреть ей в глаза —

«Но я им скажу, что она умирает!»

«Сюда заходи! Сюда!» орет Бык. Я поворачиваюсь, они сели на первый же автобус на углу, ее больше нет —

Либо она умрет у меня на руках, либо я об этом услышу —

Что за саван стал причиной, отчего тьма и небеса смешались прийти и возложить мантию печали на души Быка, Эль-Индио и моей, кто все втроем ее любят и плачут в наших мыслях, и знают, что она умрет – Трое мужчин, из трех разных наций, желтым утром черных шалей, что за ангелическая демоническая сила это измыслила? – Чему случится случиться?

Ночью свисточки мексиканских легавых дуют, мол, все хорошо, а все отнюдь не хорошо, все трагично – не знаю, что и сказать.

Жду лишь снова ее увидеть —

И лишь в прошлом году она стояла у меня в комнате и говорила «Друг лучше песо, который дает тебе в постели» когда все еще все равно верила, что мы сведем наши измученные животы вместе и избавимся хоть от какой-то боли – Теперь же слишком поздно, слишком —

У себя в комнате ночью, дверь открыта, я смотрю увидеть, как она войдет, как будто сумела проникнуть через эту кухню баб – А мне ее искать на Воровском Рынке Мехико, вот что, видать, придется мне делать —

Врун! Врун! Я вру!

И предположим, я пойду ее искать, а она снова захочет ударить меня по голове, я знаю, это не она, а дурцефалы – но куда мне ее взять, и что решит, если с нею спать? – мягчайший поцелуй бледно-розовейших губ я же получил, на улице, еще один такой, и мне конец —

Стихи мои украли, деньги украли, моя Тристесса умирает, мексиканские автобусы пытаются меня сбить, зернь в небе, фу, мне и присниться никогда не могло, что все будет так плохо —

И она ненавидит меня – Зачем она меня ненавидит?

Потому что я такой умный

«Как пить дать, вот как ты тут сидишь», твердит Бык с самого утра, «Тристесса вернется, постучится в это окошко тринадцатого за деньгами для своего сбытчика» —

Он хочет, чтобы она вернулась —

Приходит Эль-Индио, в черной шляпе, печальный, мужественный, по-майянски строгий, озабоченный, «Где Тристесса?» спрашиваю я, он говорит, разведя руки, «Я не знаю».

Кровь ее у меня на штанах, как моя совесть —

Но приходит она раньше, чем мы ожидали, ночью 9-го – В самый раз, когда мы там сидим, о ней разговариваем – Постукивает в окно, но не только, просовывает чокнутую смуглую руку в старую дыру (где Эль-Индио месяц назад пробил кулаком в ярости от беззаразности), она хватает громадные розовые шторы, которые Бык торчково-мудро вешает с потолка до подоконника, она дрожит и трясет их, и отметает их в сторону, и заглядывает внутрь, и словно бы поглядеть, не ныкаем ли мы от нее морфиевые вмазки – Первым она видит мое улыбающееся повернутое лицо – Должно быть, противно ей от этого стало адски – «Быг – Быг —»

Быг поспешно одевается выйти и поговорить с нею в баре через дорогу, в дом ей нельзя.

«Ай да пусти ты ее»

«Не могу»

Выходим оба, я первым, пока он запирает, и там сталкиваюсь лицом к лицу с моей «большой любовью» на тротуаре в сумрачных вечерних огнях я могу только пошоркать немного ногами и подождать в очереди времени – «Как ты?» говорю я впрямь —

«Ничо»

Левая сторона ее лица сплошь одна большая грязная повязка с черной запекшейся кровью, она ее прячет под черным головным платком, держит его намотанным —

«Где это случилось, со мной?»

«Нет, после как ушла от тебя, три разы я упала» – Она показывает три пальца – У ней случилось три дальнейших припадка – Ватинная подбивка висит, и долгие ленты хвостов спускаются чуть ли не до подбородка – Выглядела бы ужасно, не будь святой Тристессой —

Выходит Бык и медленно мы тащимся через дорогу в бар, я перебегаю на другую ее сторону поджентльменить ее, О что я за старая сестрица – Тут как в Гонконге, беднейшие сампанные девы и матери речные в китаезных брючках отталкиваются венецианским рулешестом, и в миске нет риса, даже у них, фактически у них в особенности собственная гордость, и осудят такую старую сестрицу, как я, и О их прекрасные попочки в лоснящем сияющем шелку, О – их печальные лица, высокие скулы, смуглый цвет, глаза, они смотрят на меня в ночи, на всех клиентов Джонов в ночи, это их последнее прибежище – О вот бы я умел писать! – Лишь прекрасному стиху бы это удалось!

Как хрупка, бита, окончательна Тристесса, когда мы загружаем ее в спокойный вражественный бар, где Мадам Икс сидит, считая свои песо в задней комнатке, лицом ко всему, а мелкий усатый озабоченный бармен украдкой кидается нас обслужить, и я предлагаю Тристессе стул, что скроет ее прискорбное изуродованное лицо от Мадам Икс, но она отказывается и садится как ни попадя – Что за троица в баре, обычно оставляемом на откуп Армейским офицерам и Мексовым предпринимателям, пенящим себе усы в кружках послеобедья! Высокий костлявый пугающий горбоспиный Бык (что о нем думают мексиканцы?) в своих совиных очках и с медленной тряской, но твердоидущей походкой и я, мешкоштанный придурок-гринго, с расчесанными волосами и кровью, и краской на джинсах, и она, Тристесса, закутанная в пурпурную шаль, тощая, – нищая, – как торговка лотерейными билетами на улице, как фатум в Мехико – Я заказываю стакан пива, чтобы прилично выглядело, Бык снисходит до кофе, официант нервничает —

О головная боль, но вот она сидит со мною рядом, я впиваю ее – По временам оборачивает ко мне эти пурпурные глаза – Она болеет и хочет ужалиться, у Быка нету – Но она сейчас пойдет срастит три грамма на черном рынке – Я показываю ей картинки, которые рисовал, Быка в его кресле в пурпурной небесной опиевой пижаме, себя и своей первой жены («Mi primera esposa», она ничего по этому поводу не замечает, ее глаза кратко глядят на каждую картинку) – Наконец когда я показываю ей свою картину «свеча, горящая в ночи», она даже не смотрит – Они говорят о заразе – Все время мне хочется обнять ее и сжать ее, стиснуть это маленькое хрупкое недостижимое нетамошнее тело —

Платки немного спадают, и ее перевязка показывается в баре – жалкая – Я не знаю, что делать – Начинаю свирепеть —

В конце концов она заговаривает о подружкином муже, который выставил ее из дому в тот день, вызвав легавых (он и сам легавый), «Легавых позвал, потому что я не даю йму мое тело» сварливо говорит она —

Ах, значит, она считает свое тело каким-то призом, который не хочет раздавать, ну ее к черту – Я разворачиваюсь в своих чувствах и суплюсь – Гляжу на ее обесчувствленные глаза —

Бык тем временем предупреждает ее насчет дурцефалов, а я ей напоминаю, что ее старый бывше-любовник (ныне покойный торчок) говорил мне тоже, чтобы к ним и близко не подходил – Вдруг смотрю на стену, а там картинки красивых девок календаря (который висел у Эла Дэмлетта в комнате во Фриско, по одной на каждый месяц, за токайским вином мы, бывало, им поклонялись), привлекаю к ним Тристессино внимание, она отворачивается, бармен замечает, я себя чувствую животным —

И все предыдущие ensalchichas и papas fritas[91] минувшего года, Ах Вышний, что же ты делаешь со своими детьми? – Ты с этим своим печальным сострадательным и ничего-никогда-не-сказуемым непрекрасным ликом, что ты делаешь со своими крадеными детьми, которых покрал из своего разума подумать мысль, потому как тебе скучно было, или ты был Разум – не надо было так поступать, Господи, Пробудительность, не стоило тебе играть в эту игру страдай-умри с детишками у себя же в уме, спать не стоило, свистеть музыкантам и танцевать, в одиночестве, на облаке, вопя звездам, что создал, Бог, но никогда и не стоило придумывать и сверху присыпать превратных перевертышей, приподстраиваемых маленьких печальников Карикатурвилля, вроде нас, детей – Бедный плачущий Бык – дитя, когда болею, и я плачу, и Тристесса, которая себе даже плакать не дает…

О что был за верезг, что заве́ршил и закрушил в ревущей мощи, дабы создался сей нефтелужистый мир? —

Из-за того, что Тристессе нужна моя помощь, но она ее не примет, а я не дам – однако, предполагая, что все на свете посвятили себя помощи другим весь день напролет, из-за грезы или виденья свободы вечности, не будет ли мир тогда сад? Арборетум Арден, где полно любовников и вахлаков в облаках, юных пьюных, что грезят и дерзят на этих облаках, боги – Все равно бог б бился? Посвятите себя богине – деритесь и бах! Мисс Дурцефал отворит свои розовые уста и давай целоваться в Мире весь день, а мужчины будут спать – И не будет там ни мужчин, ни женщин, а один только секс, первородный секс ума – Но тот день так близок, что пальцами щелкни – и покажется, ему-то что за беда?.. С этим недавним событьицем под названием мир.

«Я люблю Тристессу», вместе с тем мне хватает наглости остаться и сказать, им обоим – «Я б сообщил квартирным хозяйкам, что люблю Тристессу – Могу им сообщить, что она болеет – Ей нужно помочь – Она может у меня в комнате сегодня переночевать» —

Бык встревожен, рот у него открывается – О старая клеть, он ее любит! – Видали б вы, как она слоняется по комнате, убирается, пока он сидит и бодяжит себе заразу бритвочкой, или же просто сидит, произнося «М-м-м-м-м-м-м» долгими тихими стонами, которые не стоны, а его весть и песнь, теперь я осознаю, что Тристесса хочет Быка себе мужем —

«Я хотел, чтобы Тристесса стала моей третьей женой», говорю я позже – «Я не для того в Мексику приехал, чтобы мне старые сестрицы указывали, что надо делать? Прям перед факультетскими вмазываться? – Слушайте, Бык и Тристесса, если Тристессе наплевать, то и мне наплевать —» При этом она на меня смотрит, удивленными не-удивленными круглыми ей-наплевать-глазами – «Дай мне вмазаться морфием, чтоб я стал думать, как ты».

Они быстренько мне и дают, в комнате потом, я же тем временем снова пил мескаль – «Всё или ничего», грю я Быку, который это повторяет —

«Я не блядь», добавляю я – И кроме того я хочу сказать «Тристесса не блядь» но не хочется затрагивать эту тему – Меж тем она со втравкой этой своей полностью меняется, ей лучше, расчесывает волосы до красивого черного глянца, смывает кровь, все лицо себе умывает и руки в мыльной ванне, как Длинный Джим Бобер наверху в Каскадах у своего костра – Вжик – И она тщательно втирает мыло в уши и крутит там пальцами, и оттуда хлюпает, ухты, моется, у Чарли вчера вечером бороды не было – Она снова покрывает себе голову ныне-расчесанным платком и поворачивается представить нам, в олампоченной высокопотолочной комнате, чарующую испанскую красотку со шрамиком во лбу – Цвет лица ее и впрямь загорелый (она себя зовет чернушкой, «Такая негра, как я?»), но в огнях сияющих лицо ее постоянно меняется, иногда оно угольно-бурое, почти иссиня-черное (прекрасное) с очерком блестящей скулы и долгого печального рта, и горбинки на носу, что как у индейских женщин поутру в Ногалесе на высоком сухом холме, женщин разнообразной гитары – Кастильский оттенок, хотя кастильским он может быть лишь как старый Закатекас, уместно – Она поворачивается, аккуратная, и я замечаю, что тела у нее и впрямь нет вообще, оно совсем затерялось в откровенном ее платьице, затем я понимаю, что она никогда не ест, «тело ее» (думаю я) «должно быть прекрасно» – «красивая штучка» —

Но затем Бык объясняет: «Не хочет она любви – Посади Грейс Келли в это вот кресло, морфий Бякибяка вот в это, Джек, и я выберу морфий, а никакой Грейс Келли не выберу».

«Да», утверждает Тристесса, «и я, я нихачу любовь».

Я ничего не говорю про любовь, как не запеваю «Любовь совершенно бесконечная штука, это апрельская кутерьма, когда щупальца тянутся ко всему» и не пою «Ты обнимабельная», как Фрэнк Синатра, ни то «Великое чувство», где Вик Дэмоун говорит «твоя рука коснется лба моего, и взгляд я вижу твоих глаз», ух, нет, я не не согласен и не согласен с этой парочкой любовь-воров, пусть себе женятся и утопнут – влезут под одеяла – отправятся батовствовать[92] в Риме – Галло – где угодно – я же, я не собираюсь жениться на Тристессе, это Бык собрался – Она валандается вокруг него нескончаемо, как странно, пока я лежу на кровати в дрянском улете, она подходит и чистит изголовье своими бедрами практически у меня перед самым носом, а я изучаю их, и старый Бык наблюдает поверх очков на сторону – Мин с Биллом с Мамулей с Айком с Марони Марони Иззи и Биззи и разительный Диззи и Бесси Припадь-мне-поближе Мартарки и Пчелка Би, О боже их имена, имена их, я хочу именно их имен, Эйми с Биллом, не Эймос с Энди, откройте мэра (мой отец очень их любил) откройте крокус фокус-покус в чулане (этот Фрейдов шлюп рассудка) (О хлип хлюп) (хляп) старик этот что вечно – Молли! – Враль М’ги черт побери и Молли – Бык и Тристесса, сидят там в доме всю ночь, стонут над своими бритвочками и белой дрянью, и осколками зеркала, что служит противнем (алмазно острая дрянь, что врезается в стекло) – Тихие домашние вечера – Кларк Гейбл и Мона Лиза —

Однако – «Эй, Тристесса, я поживу с тобой, а Бык заплатит» наконец говорю я —

«Наплевать», говорит она, поворачиваясь ко мне на табуретке – «Меня устраивает».

«Хотя б на пол ее квартплаты будешь давать?» спрашивает Бык, отмечая у себя в заметочном блокноте цифры, которые все время ведет. «Что скажешь, да или нет».

«Можешь приходить с нею видаться, когда захочешь», прибавляет он.

«Нет, я сам хотел с ней жить».

«Ну, так не выйдет – у тебя нет денег».

Но Тристесса все поглядывает на меня и я на нее все пялюсь, вдруг мы любим друг друга, пока Бык себе нудит, и я восхищаюсь ею откровенно, и она сияет откровенно – Ранее, я сграбастал ее, когда она сказала «Ты все помнишь в тот вечер?» – «Да» – «на улице, как ты меня целуешь» – И я показываю ей, как она меня тогда поцеловала.

Тот крохотный нежный скольз губами по губам, с лишь легчайшим поцелуем, наметить поцелуй – Она им меня отвадила – Ей было все равно —

У нее не было денег ехать на такси домой, автобус уже никакой не ходил, у нас больше не было денег ни у кого (кроме денег в банке крови) (денег в банке грязи, Чарли) – «Да, я пешком домой».

«Три мили, две мили», говорю я, и там случилась та долгая прогулка под дождем, что я помнил – «Можешь туда подняться», тыкая в свою комнату на крыше, «я к тебе не пристану, no te molesta».

«No te molesta», но предоставлю ей приставать ко мне – Старый Бык поглядывает поверх своих очков и бумаги, я снова все проибал с мамой, Царь Эдип, наутро вырву у себя глаза – Сан-Франциско, Нью-Йорк, Падичи, Меду, Мантуя или где угодно, я всегда царский обсос, из которого сделали сына по должности в отношениях мужчины и женщины, Ахх-йяаааа – (Индейский вой в ночи, под сладкую música раздолья campo[93]) – «Царь, бряцарь, вечно я мешаю мамуле и папуле – Когда уж сам стану папулей?»

«No te molesta», и к тому же, ради Быка, моего папули, – я сказал: «Мне придется стать торчком, чтоб жить с Тристессой, а я не могу быть торчком».

«Никто так торчков не знает, как другой торчок».

Я тоже сглатываю, внимая истине —

«Кроме того, к тому ж, Тристесса торчок старинный, как я, она не ссыт – в дряни – Торчки личности очень странные».

После чего он пускается в долгий рассказ о странных личностях, которых знал, на Острове Рикера, в Лексингтоне, в Нью-Йорке, в Панаме – в Мехико, в Аннаполисе – Соответственно его странной истории, в которую включаются опийные грезы о странных ярусах стеллажей, где девушек кормят опием через смутные синие трубки, и подобные странные эпизоды вроде всех невинных faux pas[94], что он совершил, хоть и всегда со злобной алчностью перед тем, как наблевал в Аннаполисе после запоя, в душевых, а чтоб спрятать от офицеров, попробовал смыть горячей водой, с тем результатом, что вонь расползлась «по всему Бредли-Холлу», и в газете Военно-Морских Козлов потом написали об этом чудесное стихотворение – Он и дальше пускался бы в долгие рассказы, но там была она, а с нею он просто проводит обычный торчковый базар на младенческом испанском, вроде: «Ты не ходи завтра хороший вид вот такой».

«Да, я лицо сейчас почистю».

«Так не хорошо вид – Они на тебя один раз посмотрят и они знают ты берешь очень много секанолов»

«Да, я иду»

«Я тебе пальто почищу —» Бык встает и помогает ей почистить вещи —

А мне он говорит: «Эти художнички и писательки, не любят они работать – Не верят в работу» (как годом раньше, когда Тристесса, и Крус, и я шутейно трещали с той шутейности, что была у меня в прошлом году, в комнате, он колотит майянской статуэткой размером с большой кулак, пытаясь починить дверь, которую сломал накануне ночью, поскольку принял слишком много сонников и вышел из комнаты, и замкнул ее щелчком на засов, ключ в комнате, а он в пижаме в Час Ночи) – ух, сплетно мне. – (В общем, он заорал на меня «Иди помоги мне дверь починить, я сам не могу» – «Ох да отлично ты можешь, я разговариваю» – «Вы, художники, все ленивые жопы»)

Теперь доказать, что я не таков, я медленно поднимаюсь, головокружа от того укола их любовной заразы, и набираю воды в жестяной кувшин нагреть на перевернутой лучевой лампе, чтоб у Тристессы была горячая вода омыть рану – но передаю кувшин ему, потому что не могу со всей этой маетой уравновешивать его на хлипких проволочках, да и все равно он старый учитель, Старый Колдун, Старый Водяной Знахарь, который это может и не даст мне попробовать самому – Затем возвращаюсь на кровать, распростираюсь – и простата тоже, поскольку морфий забирает у тебя из штанов весь секс и оставляет его где-то еще, в кишках – Некоторые все сплошь кишки и никакой души – А я собираюсь с червивым духом – Вы жалитесь пиками – Набубениваетесь коктейлями – Дуете апельсины – Я собираюсь с червовым своим духом и битой – Два – Три – Десять триллионов миллионов головокружительного пороха звезд ферменталижуется в высоком тоскливом Полуосевом Джеке – в подпорке реквизитной – Никаких друганов своих я не топлю в масле – У меня к этому кишка тонка – А духу этого не делать есть – Но секс, когда морфий спущен с поводка в твоей плоти, и медленно расползается, жаркий, и безрассудит тебе мозг, секс отступает к кишкам, большинство торчков худосочны, Бык и Тристесса оба мешки с костями —

Но О изящество некоторых костей, эти молоки, за кои цепляется немного плоти, вроде Тристессы, и получается женщина – И Старый Бык, хоть и никто от тощего ястребиного своего тела, его серые волосы хорошенько приглажены, а щека у него юношеска и временами смотрится он решительно хорошеньким, и фактически Тристесса наконец однажды ночью решила на это решиться, а он был под боком, и они это сделали, хорошенько – Мне тоже кусочка хотелось, видя, как Бык не просоответствовал задаче, разве что раз каждые двадцать лет или около того —

Но нет, довольно, больше не слышу, Мин с Молли с Биллом и Грегори Пегори Враль Мак-Гой, ой, пусть они себе, а я пойду своей дорогой – «Найдите мне Мими в Париже, Николь какую-нибудь, милый Прозрачный Прелестный Пити Татхагаты» – Как стихи, произносимые старыми итальянцами в Южноамериканской пальмовой грязи, плоской, которым хочется вернуться в Палаббрио, reggi[95], и прогуливаться по благолепному колоколонному бульвару с гуляющими девушками и пить аперитив с кофейными грабежниками с картежной улицы – О кино – Кино Господа Бога, показывающее нам его – его, – а нас ему, – ему, который мы – ибо как может быть два, не-один? Отпальмируй мене это вербой, Епископ Сан-Хосе…

Пойду я зажгу свечи Мадонне, живописну Мадонну да съем мороженого, бенни с хлебом – «Дурь с солониной», как говорил Бхикку Бубу – поеду на Юг Сицилии зимой, стану изображать маслом воспоминания об Арле – Куплю пианино и сам Моцарт мне не брат – Напишу долгие печальные сказы о людях в легенде моей жизни – Эта часть мое кино, давайте-ка вашу послушаем

Примечания

1

Здесь и далее принята пунктуация, отличающаяся от норм русского языка, но соответствующая авторской стилистике.

2

Набережная Тюильри (фр.). – Здесь и далее прим. переводчика.

3

Понятно? (фр.)

4

Дом Инвалидов (фр.).

5

Святая капелла (фр.).

6

Св. Мария Магдалина (фр.).

7

Епископ (фр.).

8

«Книги снобов» (фр.).

9

Вокзал Сен-Лазар (фр.).

10

Парижские женщины (фр.).

11

Зд.: иллюстрация (фр.).

12

Ну да (фр.).

13

Дворянская усадьба (фр.).

14

Фланеры, завсегдатаи Больших бульваров (фр.).

15

Любови (фр.).

16

Влюбчивая, похотливая (фр.).

17

Национальная библиотека (фр.).

18

Отец (фр.).

19

Хватит (фр.).

20

Да (фр.).

21

Благовоспитанное, элегантное (фр.).

22

Малютка Нин (жуаль).

23

Рогалики (фр.).

24

Площадь Согласия (фр.).

25

Елисейские Поля (фр.).

26

«Генеалогическая история нескольких прославленных домов Бретани, украшенная геральдическими щитами и гербами оных…» (фр.)

27

Бр[ат] Огюстен Дю Паз (фр.).

28

Отец Ансельм Святой Марии (урожденный Пьер де Гибур) (фр.).

29

«Генеалогия августейшего дома Габсбургов» (лат.).

30

Бульвар Итальянцев (фр.).

31

Закуски (фр.).

32

Прошу прощения? (фр.)

33

Три франка пятьдесят (фр.).

34

Кислая капуста (фр.).

35

Квашеная капуста (нем.).

36

Коса Пенмарк (фр.).

37

С (нем.).

38

Ты… я (фр.).

39

Зд.: трепка (фр.).

40

Шея (фр.).

41

Зд.: пачкотня, каракули (фр.).

42

Какофония, гвалт (фр.).

43

«Измученная ночью безысходной» (ит., «Божественная комедия», «Ад», Песнь I, ст. 21, пер. М. Лозинского).

44

Хорошо! (фр.)

45

Трансатлантический (фр.).

46

Вандея (фр.).

47

Добрый день, отец мой (фр.).

48

Зд.: у интенданта (фр.).

49

Разумеется (фр.).

50

Набат (фр.).

51

Презрение (фр.).

52

Прощайте (фр.).

53

Обзор геральдики (ит.).

54

Спасибо, месье (фр.).

55

Большое спасибо (фр.).

56

«Генрих IV», часть первая, акт II, сц. 4, пер. П. А. Каншина.

57

Ураган (искаж. исп.).

58

Да, канадский (жуаль).

59

Вот на почке работаешь, а не знаешь даже, где контора – важная? (жуаль)

60

Стратегическое авиационное командование.

61

Сигара (фр.).

62

Алло, да, пять… четыре… два, хорошо (фр.).

63

Дароносица (искаж. лат.).

64

Несомненно, месье (фр.).

65

Хвала (греч.).

66

Хорошо (исп.).

67

«Провинциальная муза», «Провинциал в Париже» (фр.).

68

Хорошо, поехали (фр.).

69

Прощайте (фр.).

70

Кинотеатр «Мехико» (исп.).

71

Шесть (исп.).

72

Подстилка (исп.).

73

Ёб (исп.).

74

Жизнь горестна (исп.).

75

О да, какая же ты Красивая (жуаль).

76

Зд.: глупость (исп.).

77

Зд.: Прошу меня простить, моя Дама (жуаль).

78

Бог из машины (лат.).

79

Жесткое мясо, тухлятина, падаль (фр.).

80

Кухня (исп.).

81

Зд.: Юноша! (исп.)

82

Толстуха (исп.).

83

«Голубка» (исп.).

84

Цель (исп.).

85

Краса моя ангельская (исп.).

86

Блистательна, нет? (фр.)

87

Идем (исп.).

88

Турецкий горох, нут (исп.).

89

По пути (фр.).

90

Лучше (искаж. фр.).

91

Зд.: колбаски и жареная картошка (исп.).

92

От фр. bateau – лодка, судно.

93

Поле, равнина (исп.).

94

Промах, ложный шаг (фр.).

95

Королевские покои (ит.).

Content

Джек Керуак
Сатори в Париже. Тристесса (сборник)

Сатори в Париже

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Тристесса

Часть первая Трепетная и непорочная

Часть вторая Год спустя…

Примечания