Хальтер Марек

Ночь с вождем, или Роль длиною в жизнь

Я принадлежу к народу, который часто называют избранным…

Избранным? Может быть, но при отсутствии кворума.

Тристан Бернар

День первый

Вашингтон, 22 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

— Сообщите, пожалуйста, ваше полное имя и нынешнее место жительства.

— Мария Магдалена Эпрон, Хестер Хаус, Хестер-стрит, 35, Нижний Ист-Сайд, Нью-Йорк.

— Давно ли вы там живете?

— Больше года, с февраля 1949-го.

— Дата и место рождения?

— 10 октября 1912 года, Гросс-Пойнт-Парк, Детройт, штат Мичиган.

— Ваша профессия?

— Актриса.

— Чем вы занимаетесь в настоящее время?

— Преподаю театральное искусство.

— Не играете, только преподаете?

— Да, в Актерской студии в Нью-Йорке.

— Присутствует ли здесь ваш адвокат, мисс?

Она только покачала головой.

Я, как и все присутствующие, не спускал с нее глаз. Красавица! Выразительное лицо, чувственные, щедро накрашенные губы, угольные волосы, приподнятые шиньоном. Несмотря на черное строгое платье, схваченное на груди серебряной брошечкой, ей можно было с легкостью дать на пять-шесть лет меньше ее возраста. Фотография этой женщины вполне годилась на обложку журнала, собирающего голливудские сплетни. Однако в ее темно-синих глазах, которые иногда становились непрозрачными, как китайский лак, читалась совсем не гламурная история.

Меня зовут Аллен Г. Кёнигсман. В ту пору я вкалывал репортером «Нью-Йорк Пост». Уже три-четыре года свирепствовала охота на коммунистов. Маккарти и его шайка убедили всю страну, что Голливуд и театры Восточного побережья кишат агентами Сталина. Каждый актер, режиссер, сценарист трепетал в ожидании повестки от КРАД, Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Мне уже пришлось наблюдать многих знаменитостей, вызванных на ковер. Включая таких гигантов, как Хамфри Богарт, Кэри Грант, Лорен Бэколл, Жюль Дассен, Элиа Казан, Брехт, Чаплин. И все лезли из кожи вон, чтобы представить себя добропорядочными американцами и ярыми антикоммунистами. Но список обвиняемых не иссякал. Его называли «черным списком» Голливуда… Точней бы сказать, — «траурным». Попавшим туда приходилось распрощаться со студией, поставить крест на карьере и сменить профессию. Кое-кто еще поплатился разводом. А некоторые предпочли и вовсе покончить с собой. Гнусное времечко.

Меня тошнило от этих слушаний. Можно было и вовсе разочароваться в человечестве. Но такая уж была моя работенка, и глаз уже стал наметанным. Поэтому я сразу отметил, что женщина, в тот день проходившая через горнило Комиссии, сильно отличалась от своих подруг по несчастью. Не только тем, что я не встречал ее имя в титрах, не это главное. В первую очередь повадкой — тем, как она сидела в кресле, своей манерой складывать руки. Так же и невозмутимостью. И не было в ней ни тени жеманства, свойственного голливудским старлеткам, притом что ее глаза и губы будто сулили блаженство всем и каждому. Разумеется, она не уступала им красотой, но явно не благодаря гримерам «Метро Голдвин Майер» или «Уорнер Бразерз». Я бы дал голову на отсечение, что эта женщина изрядно хлебнула жизненной правды в своем личном кинофильме.

Поскольку она так и не ответила, Вуд вздернул бровь в знак нетерпения. Сенатор Дж. С. Вуд уже год как председательствовал в Комиссии. Это был кругленький человечек всегда в одном и том же чудовищном галстуке — желтом в синюю полоску. Он считался дружком Рейгана, возглавлявшего Актерскую гильдию. Полгода назад они на пару составили список артистов, подозреваемых в симпатиях к коммунизму. Помню, что Мария Эпрон там не значилась.

Вуд стукнул своим молоточком и подался к микрофону.

— Отвечайте да или нет, мисс Эпрон. Присутствует ли здесь ваш адвокат?

— Как видите, со мной рядом никого нет, — и она кивнула на пустое соседнее кресло.

Улыбнулся не только я один. У нее был акцент. Небольшой, но все-таки заметный. Вовсе не свойственный берегам Мичигана. Такой акцент немецким и польским эмигрантам не удавалось искоренить в двух-трех поколениях.

В отличие от обычных слушаний зал отнюдь не ломился от публики. Кроме копов, торчавших в дверях и по краям трибуны, сенаторов и других членов Комиссии, стенографисток, двух операторов, направленных Конгрессом, всего четверо нас, репортеров. Вуд объявил заседание закрытым, что позволяло избавиться от зевак и отсечь лишних журналистов.

КРАД обожала устраивать грандиозные спектакли. Но иногда «закрытые двери» служили наилучшим средством привлечь внимание прессы к вовсе не знаменитому свидетелю. Ведь любой репортер просто умрет от любопытства, если перед его носом захлопнут дверь. Но я в данном случае оказался среди счастливчиков, допущенных на заседание.

Почему?

Да, вопросик на засыпку. Я отнюдь не ходил в любимцах Комиссии. И вообще не в моем обычае выть в унисон с волчьей стаей. А два-три раза я так прямо и написал, что методы КРАД только позорят нашу страну. И все-таки удостоился картонного билетика, сделавшего меня persona grata на 147-м слушании. Вот я и угнездился за столом прессы, вперившись в потрясающую незнакомку. Засел так прочно, что вся Советская армия меня бы оттуда не вышибла.

Вуд пошелестел лежавшими перед ним бумагами. Он-то был плохой актер. Стараясь принять суровый вид, лишь выпячивал свой двойной подбородок.

— Мисс Эпрон, вынужден вам напомнить ряд правил. Если вы будете уклоняться от ответов, вас отправят в тюрьму за оскорбление Конгресса. И еще запомните, что на данных слушаниях вы будете иметь только те права, которые вам предоставит Комиссия. Вы меня поняли, мисс Эпрон?

— Кажется.

— Отвечайте да или нет.

— Да.

— Встаньте, пожалуйста… Поднимите правую руку и поклянитесь говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

— Клянусь.

— Не так. Повторяйте за мной: «Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды».

— Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды.

— Можете сесть… Господин Кон, теперь ваша очередь.

Вот и завертелось. Вуд развалился в кресле, а прокурор Кон, отложив свое вечное перо на стопку бумаг, ринулся в бой.

Забавный тип был этот Кон. Двадцать три года, внешность то ли записного остряка, то ли карающего ангела. Всегда тщательно одетый, он предпочитал костюмы-тройки от Логана Бельроза и серые шелковые галстуки. Его плотоядный рот и ямочка на подбородке создавали впечатление, что Кон всегда чуть усмехается. Благодаря безупречному пробору и прилизанным волосам на манер Кларка Гейбла, он казался более уместным на каком-нибудь дансинге, чем в прокурорском кресле. И все же он был тем, кем он был. Если Кон внешне походил на ангела, это был, разумеется, ангел-мститель.

Совсем юный, он успел уже заработать громкую репутацию. За два с половиной года Кон провел сотню допросов относительно «антиамериканской деятельности», и хватало пальцев одной руки, чтобы сосчитать отмывшихся. Можно было только удивляться его азарту в охоте на этих бедолаг, но Кон казался воистину ненасытным.

Поднявшись с кресла, он сразу взял быка за рога:

— Мария Эпрон, вы коммунистка?..

— Нет.

— Значит, вы не являетесь членом Коммунистической партии США?

— Нет, конечно, нет.

— И никогда не были?

— Нет.

— Может быть, какой-нибудь другой коммунистической партии?

— Не понимаю, о чем вы.

— Не являетесь ли вы членом КПСС?

— Нет. Как бы мне это удалось?

— Вы поклялись говорить правду, мисс Эпрон. Я повторяю вопрос: являетесь ли вы членом КПСС?

— Нет, и никогда не была.

Ее голос изменился. Взгляд Кона тоже. Между ними происходило нечто, нам непонятное. В вопросе прокурора таился подвох, и она это почувствовала.

— Вы советский агент, мисс Эпрон?

— Нет, я всего лишь актриса.

— Когда вы приехали в Соединенные Штаты, мисс Эпрон?

— Я уже все сказала, можете заглянуть в мой паспорт.

— Вы родились в Соединенных Штатах?

— Да.

Кон расплылся в своей ангельской улыбке.

— Вы лжете.

Он воздел правую руку, потрясая зеленой книжицей, и обратился к сенаторам:

— Этот паспорт она передала агентам ФБР. В нем свидетельница значится Марией Магдаленой Эпрон, как она и назвалась под присягой. Мы проверили: 10 октября 1912 года в Гросс-Пойнт-Парке, Детройт, штат Мичиган, не отмечено рождение Марии Магдалены Эпрон. ФБР установило, что паспорт поддельный, хотя подделан безупречно.

В почти пустом зале каждый выразил изумление на свой манер. Кон, тыча паспортом в сторону женщины, орал в микрофон, стараясь перекричать шум.

Вуд два-три раза стукнул молоточком, чтобы успокоить зал. Мне досталось удачное место слева от женщины, так что от меня не ускользнуло, как переменилось ее лицо. Голубые глаза потемнели, а слой пудры уже не мог скрыть ни ее морщинок, ни бледности. Можно представить, что она сейчас переживала. Никто бы не пожелал попасть в лапы этого мальчишки с внешностью жиголо. Кон упивался произведенным фурором. Когда шум стих, он задал вопрос:

— Что вы делаете в нашей стране, кто вы на самом деле?

Он чувствовал себя героем. И сенаторам, и моим коллегам уже грезились огромные шапки в завтрашних газетах. Незнакомка будто окаменела, лишь пальцами теребя носовой платок.

Вуд снова приложился молоточком.

— Вы должны ответить на вопрос, мисс Кто-то-там. Теперь вы заподозрены в присвоении чужого имени, следовательно, Комиссия может в любой момент потребовать вашего ареста…

Разумеется, он бы этого не сделал: все присутствующие с замиранием ждали продолжения. Кон подготовил еще сюрприз. Он опять взмахнул паспортом.

— По ходатайству прокуратуры ФБР выяснило происхождение документа. Его номер свидетельствует, что это один из четырех «чистых» паспортов, выданных УСС одному из своих агентов. Вот объяснение высокого качества подделки… Напоминаю Комиссии, что Управление стратегических служб занималось борьбой с советским шпионажем, пока не было создано ЦРУ, то есть до 1947-го. Восемь лет назад, в 1943-м, агент УСС был направлен в Советский Союз. Его звали Майкл Дэвид Эпрон.

Вуд забыл о своем молоточке, на несколько секунд замер цокот стенографисток. А Кон продолжал ровным тоном, будто сообщал прогноз погоды:

— Агент Эпрон не вернулся с задания. В досье УСС зафиксирован последний контакт с ним летом 1944-го. Больше никаких сведений… До тех самых пор, пока не обнаружился паспорт некоей особы, именующей себя Марией Магдаленой Эпрон.

Когда Кон замолчал, русская понурилась. Отчаянно пульсировала жилка на ее виске. Частыми толчками вздымалось на груди траурное платье, заставляя мерцать серебряную брошку. Я так и не понял, блистательная ли это игра или женщина действительно была в панике, но она все молчала. Вуд и Маккарти что-то неразборчиво рявкали в микрофон и наконец прорвались сквозь помехи:

— Вы убили агента Эпрона, мисс Неизвестная?

— Нет!

— Кто вы?

— С каких пор занимаетесь шпионажем?

— Я не шпионка!

— Лжете!

— Кто еще работает на вашу резидентуру?

— Да никто! Я не…

— Лжете!

— Нет!

Она вскочила на ноги и оказалась высокого роста.

— Я не шпионка и не убивала Майкла! Вы ничего не знаете! Я сделала все, чтобы его спасти.

Теперь было ясно, откуда ее акцент. Взгляд женщины от сенаторов метнулся к столу прессы. Наверно, и у меня, как и у остальных журналистов, был вид разъяренного хищника. Похоже, на этот раз Кону удалось сорвать банк. Я уже прикидывал статью в завтрашней «Пост». Да и на лицах коллег было написано, что они занялись привычным делом. Женщина рухнула в кресло.

— Действительно, Эпрон не моя фамилия. Мне ее дал Майкл, как и этот паспорт.

— Дал его или вы убили Майкла, чтобы завладеть паспортом?

Это уже встрял Никсон, до сих пор молчавший. Стоило ему раскрыть рот, мне всегда чудился камнепад.

— Нет, неправда!

Вуд прервал ее жестом.

— Продолжайте допрос, господин Кон.

Русская испытующе нас разглядывала, одного за другим. Я впервые перехватил ее взгляд. Ее синие глаза казались глубокими, словно омут. Я подумал: так глубок ее ужас. Женщина помаргивала в такт своему дыханию. Я мог пересчитать все ее морщинки в уголках губ.

Кон возобновил допрос своим тоном первого ученика. Это была его коронная роль: он умел придать себе столь презрительный вид, будто собеседника вообще за человека не держит.

— Ваше имя?

— Марина Андреевна Гусеева.

— Дата и место рождения?

— 10 октября 1912 года, Колпино, это под Ленинградом.

— Когда вы проникли на территорию Соединенных Штатов?

— В январе 1946-го.

— Почему вы проникли в Соединенные Штаты с поддельным паспортом?

— Мне его дал Майкл. Он…

— Вы советский агент?

— Нет!

— Вы член КПСС?

— Нет!

— И никогда не были?

— Нет! Никогда в жизни!

— Как же так: вы советская гражданка и при этом не член партии?

— Я бежала из своей страны, потому что не могла там жить. Потому что и Майкл собирался бежать.

— Вы бежали вместе с Майклом Эпроном?

— Нам пришлось.

— Вы его убили?

— Да нет же! Зачем мне его убивать? Я его любила больше всех на свете!

— В тюрьмах полно убийц, которые обожали тех людей, которых прикончили, мисс. Как вам достался этот паспорт?

— От Майкла… Я его не убивала, клянусь вам.

Голос Вуда громыхнул в динамике:

— На чем клянетесь — на Библии или на портрете Сталина?

Раздались смешки, включая хохоток Никсона, который не перепутаешь.

— Вы лгали Комиссии с самого начала и теперь хотите, чтобы мы вам поверили, мисс?

Вуд дал знак Кону продолжить.

— Где вы познакомились с Майклом Эпроном?

Женщина не сразу ответила. На ее губах промелькнула тень улыбки. Или от приятных воспоминаний, или потому, что она разгадала коварство Комиссии, которая бомбардировала вопросами, заставляя отвечать только да или нет, ну, может, еще с четырьмя-пятью словами в придачу. Как тут оправдаться?

Кон уже открыл рот, чтобы повторить вопрос, но женщина его опередила:

— В Биробиджане.

— В Биробиджейно?

— Он туда приехал как врач…

Вуд рявкнул в микрофон:

— Отвечайте только на вопросы! Что это за Биробиджан?

Вуд сверлил женщину взглядом, пока она старалась поправить свой шиньон.

— Вроде еврейского государства, автономная область рядом с Владивостоком.

— Еврейское государство в СССР?

— Да, уже давно существует.

— Вы еврейка, мисс Гусеева? — спросил Кон.

— Почти, — ответила она шепотом, но в зале расслышали.

— «Почти» не бывает, мисс Гусеева: либо ты еврей, либо нет. Уж я-то знаю!

Кон рассмеялся, и мы вслед за ним.

Вуд грохнул молоточком.

— Так вы еврейка или нет?

— В Биробиджане я стала еврейкой благодаря Сталину.

И специально для Кона она добавила на идише:

— Может, я больше еврейка, чем вы еврей.

Я был единственным из присутствующих, кто знал несколько слов на идише. Зал опять грохнул, и этот гогот меня уже начал раздражать.

В «черном списке» большинство фамилий были еврейские. Среди членов Комиссии встречались зоологические антисемиты вроде Маккарти и Никсона, но ей было не с руки афишировать свой антисемитизм. Кон как бы служил прикрытием. Юнец был будто создан для этой роли. Родившись в Бруклине, он всячески отмежевывался от евреев. Почему? Загадка!

Я наконец сообразил, отчего вдруг удостоился приглашения на закрытое слушание. Вдобавок к еврею-прокурору требовался хотя бы один журналист-еврей. То есть щелкопер вроде меня. Если я и подписываюсь Аллен Г. Кёнигсман, то в этом Г. предполагается сокращение от Гершом. Подобный тип и должен был засвидетельствовать, что в этой женщине все фальшивое от и до. Что она фальшивая американка, притом настоящая коммунистка, настоящая шпионка и вдобавок ко всему изображала из себя жидовку. Для этой банды из КРАД было ясно, как дважды два: если ты коммунист, то должен быть евреем, если ты еврей, то должен быть коммунистом. Одно предполагает другое, и точка! Чему эта женщина служила лучшим доказательством.

Тут уже ринулся в бой собственной персоной господин Маккарти, сенатор от Висконсина, проревевший в микрофон:

— Мисс… Гус… …ева — или как вас там? Судя по всему, вы недооцениваете серьезности вашего положения. Вы назвались Комиссии ложной фамилией и нелегально проникли в нашу страну благодаря паспорту, который принадлежал убитому американскому разведчику. Вы выдавали себя за еврейку, не будучи еврейкой. Вы русская и при этом не коммунистка… Не кажется ли вам, что проще сказать правду?..

— Какую правду?..

— … Что вы советская шпионка.

Женщина усмехнулась. Она сидела, безвольно раскинув руки на столе. Ее платочек куда-то исчез. Она покачала головой.

— Не думаю, что вам нужна правда, сенатор.

Вуд надул свой двойной подбородок.

— Мы именно для этого и собрались. Комиссия для того и создана, чтобы выяснить правду, мисс.

— Люди вроде вас постоянно об этом твердят. Но вы хотите однозначной правды. И Сталин талдычит, что ему нужна только правда. Мариночка, скажи мне правду! Но слышит он исключительно ложь.

Маккарти аж подпрыгнул.

— Вы знакомы со Сталиным?

Она окинула сенатора ироническим взглядом, каким женщины изобличают мужское простодушие. Судя по всему, она уже победила страх: ее акцент чуть усилился и голос звучал естественней. Взгляд стал прямым и твердым. Да, это была блистательная актриса, игравшая саму себя!

— Я с ним общалась один раз. Но весь вечер. Всю ночь. Почти двадцать лет назад. С того вечера все и началось.

Женщина стала рассказывать, и больше никто не решился ее прервать.

Москва, Кремль

Ночь с 8 на 9 ноября 1932 года

Разумеется, она все помнила. Тогда была совсем юной, еще не было двадцати. Жуткие, голодные годы. Память все сохранила до малейших подробностей. Да и как избавишься от таких воспоминаний?

Она прибыла в Кремль как принцесса. На заднем сиденье служебного автомобиля рядом с Галей Егоровой. Уже стемнело, когда «Волга» затормозила у Никольских ворот. Стражи, окутанные паром от собственного дыхания, замерли в свете прожекторов — на плече ружья с примкнутыми штыками. Следующий пост был уже на самом въезде в Кремль. Из сторожевой будки вышел начальник караула. Он улыбнулся, обнаружив на водительском кресле шофера начштаба. А когда Галя приоткрыла окно, совсем уж разулыбался и козырнул.

— Товарищ Егорова…

— Бедный Илья Степанович, опять вы на посту в такую холодину!

— Меня греет чувство долга. К тому же на посту можно помечтать об ускользнувшей красоте.

Наклонившись, он положил руку в перчатке на приспущенное стекло. В машину проникал свет прожекторов. Мужчина внимательно, неторопливо рассматривал Маринино лицо с подкрашенными губами, свежей перламутровой кожей; пристально заглянул в ее бездонно синие глаза. Он различил в полумраке, что девушка покраснела, и, кажется, это его позабавило.

Караульный, не убрав со стекла руку, молча выпрямился и перевел взгляд на Егорову. Они разглядывали друг друга, не прерывая молчания. Она тоже была красива, но совсем другой красотой, зрелой, вызывающей. Стоило Гале вам улыбнуться, и вы еще долго не могли сообразить, что якобы таившееся в этой улыбке обещание — не более чем розыгрыш.

Она коснулась его пальцев. Галина кисть была в черных кружевных митенках, ярко сверкали пурпурные ногти. Это была единственная женщина в Москве, которая отваживалась на столь вызывающий аристократизм. И которой притом удавалось попасть в Кремль.

— Илья Степанович, когда вы меня побалуете своими новыми стихами?

Мужчина сдержал смешок. Отпустив стекло, он дал знак охране поднять шлагбаум.

— Стоит товарищу начштаба приказать, и я паду к вашим ногам, товарищ Егорова.

«Волга» тронулась, унося Галин смех. Поправив свои кружева, она закрыла окно.

— Правда, милашка? И все-таки он Сашу побаивается.

— Меня так разглядывал, но даже не спросил, кто я.

— К чему вопросы, милочка? Он и без того знает, куда мы едем.

Марину знобило. Ее плащ был слишком легким, а платье чересчур открытым. В точности, как у Егоровой. Однако ее знобило не только от холода.

Машина катила по широким кремлевским аллеям, где через каждые полсотни метров замер солдат в надвинутой на глаза ушанке. Свет фар, отразившись в просторных окнах Арсенала, плутал в таинственном лабиринте церковных куполов, пока не достиг золотой маковки Ивана Великого. Из мрака выступила церковь Ризоположения. Марина впервые оказалась рядом с этой жемчужиной русского зодчества. Да, истинная жемчужина Святой Руси! Но в своем полуобморочном состоянии Марина была не способна ею восхититься. Все произошло так внезапно.

Два дня назад Галина Егорова нагрянула в ее гримерку в Театре Вахтангова. Тем вечером Марина играла комиссаршу в «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского. Но этот визит был полнейшей неожиданностью! Марина еще только начинала, а Егорова была уже известной актрисой, которую обещал снимать в своих фильмах Александров, пользующийся благосклонностью Сталина. И к тому же предметом различных пересудов. Ее муж Александр Егоров — начштаба Красной Армии, бывший соратник Сталина по польской кампании. Человек широких взглядов. Если верить молве, у его жены было больше любовников, чем ролей. Но, возможно, только единственный любовник? Такой, что стоил всех других, вместе взятых.

Прямо там, в этой тесной гримерке, Егорова буквально засыпала Марину восторгами и комплиментами… прежде чем сообщила истинную причину своего визита. Марина хихикала, продолжая стирать театральный грим.

— Ну, Галя, вы мне просто льстите!

Егорова улыбнулась своей колдовской, завораживающей улыбкой.

— Вовсе не льщу, милочка. Иосиф хочет с тобой познакомиться.

— Со мной?

— Дядя Авель уже неделю торчит в зале. Ты его потрясла…

— Дядя Авель?..

— Ну да, Авель Енукидзе. Грузин, большой поклонник театра и балета… Юных красоточек, которые готовы… Собственно, это единственное, в чем он хоть немного разбирается. У Иосифа он вроде шута. Но в данном случае Авель прав на все сто: ты и впрямь восхитительна! Сегодня я в этом убедилась. Честно говоря, и роль твоя дурацкая, и вся пьеса дурацкая, хотя, признаю, сейчас актуальная. Но ты блистательно вышла из положения…

Марина хотела возразить, но Егорова приложила палец к ее губам.

— Молчи, я знаю, что говорю. Не смотреться идиоткой в бездарной роли — свойство настоящей актрисы. Тебя ждет большое будущее, дорогуша! Товарищ Енукидзе обожает юные дарования. Его можно понять, когда они такие красавицы…

Галина взяла ватку и сама стерла с Марининого лица остатки грима.

— Не волнуйся, мы поедем вместе. Будет вечеринка у Клима Ворошилова. Наш герой удостоен роскошной квартиры в Кремле. Соберется вся верхушка с женами, конечно. Сначала там бывает скучновато, но потом вожди еще как разгуляются.

Конечно же, Марина, как и вся страна, знала, что Климент Ефремович Ворошилов, простой шахтер, стал во время Гражданской войны крупным военачальником, а потом наркомом по военным и морским делам. Репродукция его портрета висела в фойе театра рядом с изображением Сталина. И попасть в Кремль! К нему в гости!

— Галя, это невозможно…

— Не будь дурочкой.

— Что мне придется делать? Сыграть сцену, прочитать стихи? Надо что-то выучить?

— Да нет же!

Егорова потрепала Марину по щеке, как ребенка, будто чтобы стряхнуть с ее лица недоуменное выражение.

— Не надо готовиться, ты все сообразишь. Иосиф ясно дает понять, что ему требуется. К тому же я тебе гарантирую, что еды будет вдоволь. Наешься от пуза.

Это был решающий аргумент. Марина даже и не могла припомнить, когда в последний раз наелась досыта. А чтобы сосчитать всех граждан страны победившей революции, которые попросту умерли от голода, не нашлось бы ни единого смельчака от Украины до Сибири.

Кто бы отказался от подобного приглашения?! В любом случае игра стоила свеч. И вот она здесь, в Кремле. Автомобиль свернул налево к зданию Сената. Фары высветили почти нагие деревья, окаймлявшие аллею. Галины кружева коснулись ее шеи, и она расслышала воркованье:

— Трясешься?

— Эх, Галя, не стоило мне соглашаться, — пролепетала Марина, — так живот свело, что теперь не до ужина.

— Это пройдет, Мариночка!

Егорова самодовольно хмыкнула.

— Убеди себя, что тебе предстоит премьера. Выйти на сцену в новом спектакле ничуть ни легче. Все будет отлично. Иосиф — великий режиссер.

Впереди был очередной пост, но в этот раз автомобиль не остановился. Разглядев флажок на бампере, солдаты тут же вытянулись в струнку. Егорова продолжала нашептывать:

— Иосиф обожает танцевать, не отказывайся. Только предупреждаю, что от него так разит табаком, словно он прочищает трубку своим френчем. Это противно. И еще запомни: его жена полная дура.

— Надежда Аллилуева?.. И она там будет?..

— Еще бы! Надя следует за ним по пятам.

— Она красивая?

— Такая цыганистая коммунистка. Самая большая ревнивица из всех фанатичек святого Владимира Ильича.

Водитель заглушил мотор, одновременно заглох и шепот Егоровой. Автомобиль стоял метрах в двадцати от здания Сената. Святая святых большевистской власти мерцала в свете прожекторов. Охрана в парадной форме образовала коридор, ведущий к массивной красной двери: сабли на боку, в руках, словно спящие дети, — ружья со сверкающими сталью штыками.

Егорова коснулась губами Марининой щеки.

— Помни: завтра ты выйдешь на сцену королевой.

— Или сегодня провалюсь, и тогда не миновать визита пары кожаных плащей из ГПУ…

— Да нет, Мариночка! Ты умная, ласковая, все будет хорошо.

Здание Сената оказалось настоящим лабиринтом. Коридоры, лестницы, залы, вестибюли, снова коридоры, лестницы… И охранники чуть не на каждом шагу. Тут уж только улыбкой не отделаться, Егорова всякий раз предъявляла пропуск.

Наконец они попали в длинный гулкий вестибюль. Людской гомон, доносившийся из единственной туда выходившей двери, им послужил ориентиром. Горничные встретили их ледяным взглядом. Женщины оказались в круглой прихожей, где все диванчики были завалены верхней одеждой. Они тоже скинули плащи… И очутились будто в другом мире.

Гостиная Ворошилова поражала своими размерами. Благодаря множеству ламп и настенных бра там было светлей, чем днем. Проемы стен между книжными стеллажами фанерованы красным деревом. Сквозь огромные окна с двойными рамами виднелись зубцы кремлевских стен и освещенная верхушка Мавзолея. Перед стеллажами — глубокие бархатные кресла с металлическими пепельницами на подлокотниках. И еще оставалось довольно места для гигантского овального стола. Марине никогда не приходилось видеть подобной роскоши. Будь эта белоснежная скатерть простыней, ее хватило бы на десяток кроватей. Искусно ограненные хрустальные фужеры и графинчики сверкали, как алмазы. Все тарелки и блюда — с золотой каемкой. Целые вороха роз и георгин в огромных расписных вазах. Щедрые ломти в серебряных хлебницах.

Марина, непривычная к такой красоте, блеску, дразнящему желудок изобилию, замерла на месте, близкая к обмороку. Кровь колотилась в висках. Егорова стиснула Маринину руку. Гомон смолк. Теперь их разглядывали в упор два десятка товарищей обоего пола.

Собственно, не их, а только ее одну!

Изучали всю с головы до ног. Наблюдали, не дрожат ли руки. Отмечали, испугана или нет, и, кто их знает, что еще.

Галя была права: это напоминало театральный дебют.

Марина освободила руку. Она же не маленькая девочка! Марина была готова от голода впиться зубами хотя бы в ломоть хлеба, но сумела изобразить улыбку. Ее взгляд перебегал от одного мужчины к другому, каждый из них только и ждал ее промаха. Сталина ей довелось видеть издали во время одного или двух из бесконечных парадов на Красной площади. И конечно, видела множество его изображений в газетах, журналах, на плакатах. Как и большинства присутствующих. Но она ведь понимала, что плакаты обычно далеки от жизни.

Товарища Сталина среди гостей не было точно. У некоторых похожие усы или прическа — зачесанная к затылку волнистая кавказская шевелюра, черная, жесткая. Но Марина убедилась: Сталина здесь нет.

Зато она сразу узнала Ворошилова, героя Гражданской и хозяина дома. Марина ему кивнула. А рядом с ним не кто иной, как старик Калинин, «всесоюзный староста»! Большой театрал, всем искусствам предпочитавший балет. В гримерках его прозвали Папашей. Одевался он старомодно: неизменный костюм с жилеткой, на которой поблескивала цепочка от карманных часов. Седоватая бородка, грушевидный нос, птичьи глазки за круглыми очками.

И вот еще знаменитость — Вячеслав Михайлович Молотов, Председатель Совнаркома. Его портрет красовался в общей гримерке их театра. Пожилые актрисы обожали Молотова. Они его считали самым элегантным мужчиной в Политбюро и норовили украсить сердечком или цветочком белый воротник его рубашки. Молотов был очень похож на свой портрет. Костюм европейского покроя, галстук — темно-синий в красный горошек, белоснежная сорочка с длинным воротничком. Ироническая улыбка под аккуратно подстриженными усами. Сильные очки подчеркивали неподвижность и чуть отстраненность его взгляда.

Остальные же… Безликие благонравные мамаши в черных платьях, грудастые, толстощекие, с прилизанными волосами, не знающие косметики. Куда им до Егоровой!

А мужчины?.. Затянуты в полувоенные френчи или военные мундиры. Грубые лица, изрезанные морщинами. И все до единого изображавшие некоторую брезгливость к этой ими завоеванной аристократической роскоши.

Внушительное зрелище! Они ведь участники революции. Даже не просто участники, герои! А Марина вообще беспартийная.

Ей нет двадцати, она всего-то пару лет в Москве. Жила исключительно театром, только о нем и думала. О политике вспоминала, лишь когда она касалась театральных дел. Что Марина знала о революции? Не так уж много — как и любой обыватель. Помнились брошенные в зал политические лозунги, революционные монологи, роли в большевистских пьесах, сегодня разрешенных, назавтра запрещенных. А вне сцены «политикой» становились бесконечные пустозвонные собрания. Марина их терпеть не могла. Это были словно турниры или даже побоища ораторов, готовых болтать сколько угодно, так ничего и не сообщив. Уж не говоря о том, что «политика» включала в себя и ГПУ, и голодуху.

И вот она здесь, мышонок в заповеднике самых грозных политических хищников.

Что они от нее ждут? Где мышеловка?

И эти мысли, и ее растерянность наверняка отразились на Маринином лице. Стоявшая рядом Егорова рассмеялась. Следом за ней и остальные. Чувствовалось, что мужчины смеются доброжелательней, чем женщины. К Марине подошел белозубый кавказец в черном френче и сапогах. Он-то наверняка понял ее состояние, потому возгласил:

— Драгоценная Марина Андреевна, вы сегодня королева бала!

Взяв Марину за руку, он представил ее гостям:

— Эта молодая актриса играет в «Оптимистической трагедии» Вишневского нашу незабвенную Ларису Рейснер. Разумеется, Лариса там совсем юная. Я посмотрел спектакль и сказал Гале Егоровой: «Нельзя скрывать от товарища Сталина такой бриллиант!»… И вот она здесь.

«Дядя Авель»! Егорова подтвердила это взглядом. Он превозносил свою находку, как торговец на рынке расхваливает товар. И мгновенная реакция: женщины дружно отвернулись, а мужчины сгрудились вокруг Марины. Енукидзе их представил одного за другим. Целый парад знаменитостей: товарищи Лазарь Каганович, Анастас Микоян, Семен Буденный, Серго Орджоникидзе, Николай Бухарин…

Марина кивнула каждому, всякий раз бормоча: «Для меня большая честь, товарищ такой-то». И тут же забывала, кто есть кто. Наконец старик Калинин протянул ей руку помощи, избавив от хватки дяди Авеля. Поблескивая очками, он утопил ее кисть в своей ласковой, мягкой ладони.

— Товарищ Марина, а вам известно, что я был знаком с прообразом вашей героини Ларисой Рейснер? Еще как! Очень близко…

— Не ты один, Миша. При всем к тебе уважении должен заметить, что все присутствующие были очень близко знакомы с красавицей Ларисой, — усмехнулся Буденный.

Затянутый в кавалеристский мундир, с сочными губами под казацкими усищами, он разразился громоподобным хохотом.

— Семен прав, — подтвердил Ворошилов.

Жизнерадостный, казавшийся малюткой в своем мундире командарма, он прорвал окружение Марины.

— Я-то ближе, чем ты, был с ней знаком, товарищ Председатель Центрального Исполнительного Комитета. Знавал и ее мужа, Федора Раскольникова. Лариса была с ним, когда он сидел послом в Афганистане. Мы там такое закрутили! Ваша пьеса об этом, Марина?

— Не рисуйся перед девушкой, Клим! — проскрипел старик Калинин, помешав Марине ответить. — Не ты лучше всех был знаком с Ларисой… — И он бесцеремонно растолкал Буденного и героя Ворошилова.

— Полина… товарищ Жемчужина, иди сюда…

Супруга Молотова была внушительной дамой, элегантней других жен. Вздымавшийся на груди кружевной воротник немного смягчал суровость ее облика. Она подошла с поджатыми губами.

— Полина, ты помнишь Ларису?

— Как же не помнить, Миша? Мы с ней были товарищами по партийной работе…

— Хе, не упустите возможность, Марина Андреевна, — воскликнул Дядя Авель, — сейчас можете разыграть сцену из пьесы Вишневского!

— Вы серьезно?

Полина Жемчужина критически оглядела Марину.

— Эта пьеса какая-нибудь наверняка театральщина. Не очень-то вы похожи на Ларису… И цвет волос у нее другой, и глаза темные. Была очень интеллигентная. Совсем другой типаж. Уж не говоря, что она никогда бы не надела такого платья…

Полина запнулась, вперившись куда-то Марине за спину. Да и все остальные разом потеряли интерес к их беседе.

Вот и он! Марина почувствовала это спиной.

Оказался маленького роста. Марина думала, что он выше. Одет в простой китель защитного цвета. Галифе, заправленные в начищенные до зеркального блеска сапоги. Так же сверкали и его желтые тигриные глаза, притаившиеся под густыми бровями. Марину поразила его бледность. Мертвенная бледность! Цвет лица, свойственный бюрократам, никогда не покидающим своего кабинета. К тому же оказался рябым. Так вот он какой! Бледное лицо с дурной кожей. Плакаты и фотографии его явно приукрашивали. Но выглядел он моложе, чем на плакатах. И гораздо живей, несмотря на мертвенную бледность. Его шевелюра лоснилась в электрическом свете, как шерсть великолепного хищника.

За ним следовала его жена Надежда Аллилуева. Марина ее заметила не сразу, поскольку вокруг Сталина тут же засуетились многочисленные мундиры и френчи. Но к ней рванулась Полина:

— Надя, Надюша, ты сегодня просто красотка!

Улыбающаяся Надя пробиралась вдоль огромного стола. Черное платье, узкое в талии и свободное в бедрах, подчеркивало стройность ее фигуры. Целомудренное декольте, заколотое брошью, только самую малость приоткрывало грудь. А нежная шея целиком открыта — никаких бус. Ее лицо не было утонченным. Слишком крупный нос, широкий рот. Но когда она улыбнулась Полине, ее длинные ресницы плеснули, будто ласточкины крылья. Ее сумрачный взгляд просветлел, а губы сложились как-то по-детски, даже обаятельно.

В ее прическе алела искусственная роза. Волосы были распущены, что, наверно, и восхитило Жемчужину. Остальные жены тоже не остались в долгу. Все опять дружно загомонили. Марина было собралась подойти к Аллилуевой и тоже сказать что-то приятное.

— Стой!

Галины коготки впились ей в руку.

— Погоди! Сначала с ним поздоровайся.

Егорова следила за кучкой мужчин, уже поредевшей. Сталин усмехался в усы какой-то остроте Ворошилова, но Марина чувствовала, что он за ней наблюдает из-под полуприкрытых век. Своим тигриным взглядом.

Он оказался рядом с ней так быстро, словно скользнул по зеркальному паркету. Принес невыносимый табачный запах, о котором предупредила Егорова.

Сталин глядел снизу вверх, изучая Маринино лицо. Она неуверенно кивнула. Егорова напомнила про пьесу Вишневского. Он бросил:

— А это Лариса!

И кивнул головой:

— Отлично, отлично!

И больше ни слова. Казалось, Марина его нисколько не интересует. Надежда, слушая Полину, не спускала с них глаз. Сталин сел за стол, подав пример остальным.

Марину усадили между Калининым и Микояном. Анастас был интересным мужчиной с уверенной повадкой любимца женщин. Чуть смуглый, породистое армянское лицо с чувственными губами и усиками сердцееда. Его глаза так же сверкали, как пуговицы на его френче.

Аллилуева сидела недалеко от Марины — напротив мужа и рядом с Бухариным. Николай Иванович был полной противоположностью Микояну. Открытый лоб, осунувшееся лицо, серое от усталости и постоянного курения. Он улыбнулся Марине. У Бухарина не хватало одного зуба, но это была улыбка интеллигентного человека.

Или таковым казавшегося. Кто их разберет?

Потом долгие годы вспоминая эту вечеринку, Марина осознала ее полную абсурдность, как и того, что за ней последовало. Все происходило точно, как в спектакле. Его участники разыгрывали чувства, изображали эмоции, обменивались репликами согласно своей лучше или хуже выученной роли. Может, поэтому ее и пригласили? Раз театр, нужна актриса.

Но за билет взымалась непомерная плата.

Спектакль начался балетом официанток, приносивших разнообразные блюда. Красный борщ, колбасы, угорь, язык с хреном, пельмени из смеси говядины и свинины… Бесконечные пирожки, салаты с майонезом и солеными огурчиками, плошки с икрой. Черную икру Марина еще никогда не пробовала. Пили рюмку за рюмкой, графинчики быстро пустели. Запах грузинских вин и «Московской водки» мешался с ароматом пищи. Неслыханное изобилие, чрезмерное! Все радостно предавались чревоугодию. Смеялись, болтали. У всех уже наступило легкое опьянение — светлое, радостное чувство, возникающее в начале застолья.

Некоторое время Марина ни на что не обращала внимания, только пила и ела, спеша насытиться. Она уже чувствовала небольшое головокружение. Галантный Микоян не забывал наполнять ее тарелку и бокал. Он-то был уже сыт. Как и все присутствующие, которые теперь на нее весело поглядывали. Два-три раза Марине показалось, что и Сталин взглянул на нее. Но она не решалась встретиться с ним глазами. Впрочем, нельзя сказать, что Сталин проявлял к ней какой-то особый интерес. Егорова и остальные сотрапезники лезли из кожи вон, чтобы его рассмешить.

Наконец старик Калинин учинил Марине допрос: откуда она приехала? давно ли в Москве? гордятся ли ею родители?

— У меня нет родителей.

— Ах так…

— Мой отец погиб на империалистической. Он был на венгерской границе и получил Георгия, а через пару недель был убит австрияками. Так мама рассказывала. Мне тогда было четыре года.

Марининым ответом заинтересовалась жена Ворошилова, сидевшая напротив нее. У Екатерины Ворошиловой было гладкое лицо с немного выпученными глазами. Она спросила:

— А где теперь твоя мама?

Марине не очень хотелось отвечать. Она допила свой бокал и понурилась. Ее мать вышла за плотника, который рвался из Колпино в Ленинград. Мать забеременела, так что ей ничего не оставалось, как поехать вместе с ним.

— Она умерла родами.

Неизвестно, что именно — то ли, как ей показалось, симпатия Ворошиловой, то ли чувство сытости и легкое опьянение, то ли брошенные на нее украдкой тигриные взгляды Сталина — вдруг вновь разбудило в Марине актрису. Театральным жестом она словно отмахнулась от прошлого.

— Несладко жить одной. Поначалу просто невыносимо. Но зато я приучилась к самостоятельности. Разве плохо рассчитывать только на свои силы? Еще я научилась любить красоту и правду. Я всего добилась сама! Наша труппа стала моей новой семьей. Теперь я смело гляжу в будущее. Прошлое прошло, верно ведь? Надо отрясти его прах с наших ног, как учит партия. Строить новый, прекрасный мир! Нас ожидает светлое будущее, во имя которого только и стоит жить и трудиться.

Ее монолог становился все более патетичным. Речь текла без запинки. Мысли рождались как бы сами собой, и невесть откуда взявшиеся слова слетали с ее губ, как мыльные пузыри. Микоян расхохотался, сидевший по другую руку от нее Калинин зааплодировал. Следом за ними и весь стол разразился смехом, аплодисментами. Бухарин обратился к Микояну:

— В наше время, Анастас, нечасто встретишь настолько искренний энтузиазм. Браво, браво, Марина Андреевна! Так и надо!

Теперь Сталин на нее глядел добродушно. Улыбка прорезала две длинные складки по углам его рта. Взгляд Сталина был чуть насмешливым, немного удивленным, но в нем таилось что-то еще. И это нечто придало его лицу какое-то новое выражение. Однако было бесполезно пытаться проникнуть в его мысли.

Марина опустила голову. Ее щеки пылали. Интересно, за кого Сталин ее принимает? Как ее расписала Егорова, Марине было даже страшно подумать. К счастью, Сталин быстро от нее отвлекся. Героический Ворошилов поднялся с рюмкой водки в руке. Началась долгая череда тостов: «Вечная память нашему вождю Владимиру Ильичу!», «Навстречу XVII съезду партии!», «За Генерального секретаря товарища Сталина!», «За Председателя ЦИК товарища Калинина!», «За мировую революцию!», «За победу коммунизма!».

Рюмки, бокалы вздымались и опустошались с жадным урчанием. Ледяная водка припекла Марине кишки, проливалась на руку. Так можно и не заметить, как напьешься в дым. Остальные-то все были закаленные бойцы, готовые пить ночи напролет. Ей ли за ними угнаться? Марина закусила соленым огурчиком и кулебякой, чуть пригасив пожар в желудке. Ворошилова подала ей знак: не пей больше, достаточно пригубить! Теперь, когда возглашался очередной тост, они обе, переглянувшись, только делали вид, что пьют. Марина выпускала водку из уголка рта. Она тревожно взглянула на Сталина.

Вроде он опять о ней забыл. Всем его вниманием завладела Егорова. Ее воркующий смех, казалось, трепещет шелковым платочком поверх гогота, которым постоянно разражались товарищи. Егорова, как и Марина, выглядела пьяноватой, но уж она-то умела держаться. Да и Сталин был явно под хмельком. Его лицо изменилось: он чуть раскраснелся, теперь выглядел моложе. Щеки посвежели, рябинки стали не так заметны. Прыская от смеха, Сталин кидал в Егорову хлебные катышки. Запасшись снарядами, он целил в проем меж ее соблазнительных выпуклостей. Глубокое декольте облегчало ему задачу. Часть шариков оказывалась у нее в тарелке, но некоторые попадали точно в цель. Егорова повизгивала, вертелась, старалась ладонью заслонить вырез платья, еще больше обнажая грудь и приоткрыв комбинацию. Это уж всех привело в полный восторг. Ее соседи, бравый Серго и кавалерист Буденный, попытались прийти ей на помощь. Но Егорова их резко осадила:

— Руки прочь! Не лезьте, куда не надо! Еще чего!

И взмолилась:

— Ну хватит, Иосиф! Иначе сам будешь доставать. Прямо здесь, перед всеми.

Это еще больше развеселило товарищей. А Сталин ей ответил новым залпом. Егорова хихикала, растопыренными пальцами прикрывая вырез.

Марина тоже притворно подхихикивала, перебегая взглядом от одного сотрапезника к другому. Она была потрясена происходящим. Наконец ее взгляд уперся в Аллилуеву. Марину поразило лицо Надежды: лоб и скулы горели, губы словно провалились в разверстую щель ее рта, черные, как безлунная ночь, зрачки уставились в одну точку. Отчаянно бился искусственный цветок в ее волосах. Пальцы с такой силой вцепились в салфетку, будто хотели разорвать ее напополам. Жемчужина положила руку подруге на запястье. Но это Надежду не успокоило. Сталин и Егорова, не обращая на нее внимания, продолжали свою дурацкую игру.

Марина отвела взгляд. Ее сосед Микоян встал, чтобы возгласить очередной тост: «Смерть эксплуататорам, которые морят голодом трудовой народ!». Дальше все, как обычно, — звон бокалов и рюмок, гул одобрения. Но вдруг разразилась гроза. Вслед за вспышкой молчания громыхнул приказ:

— Надя, пей!

Сталин повторил:

— Не ломайся, выпей!

Он уже перестал забавляться с Егоровой. Его лицо опять изменилось, будто он теперь надел новую маску. Губы затаились под усами, взгляд сделался хищным, густые брови насупились, кожа вновь стала шероховатой. Марина им невольно любовалась. Мало кому из актеров удалось бы так стремительно целиком переменить свой облик.

Аллилуева молча глядела на него в упор. Она так и не выпила. Никто не решался нарушить молчание. Только Полина пробормотала:

— Ну Наденька…

— Он знает, почему я не пью!

Она так резко грохнула своей рюмкой об стол, что водка расплескалась, а из декольте Егоровой посыпались хлебные катышки. Не изменившись в лице, Сталин хмыкнул. Аллилуева продолжила издевательским тоном:

— Смерть эксплуататорам, которые морят голодом трудовой народ! Прямо в точку!

— Замолчи, Надя! Не делай глупостей!

— Ты сам все прекрасно знаешь. И я тоже. Я хожу по улицам, получаю письма. В стране голод, Иосиф! А ты себя ведешь как ни в чем не бывало.

Она была в раже. Голос резкий, чуть хрипловатый.

— Именно так — страна голодает, чтобы вы могли напиваться и обжираться!

— Надя!

Марина пугливо уткнулась в тарелку. Она чувствовала чужие взгляды на своих щеках, лбу, затылке. Они жгли, как раскаленный металл. Ее сердце колотилось. Откуда-то из-под селезенки на нее накатывали волны ужаса, хмель испарился. Ну и влипла! Хотелось зажмурить глаза и заткнуть уши, чтобы только не видеть и не слышать этой ссоры. Супруга Сталина перечит мужу, Генеральному секретарю партии. Скандал! Разве отпустят свидетельницу такой сцены подобру-поздорову?

Заговорил Каганович:

— Я только что вернулся с Северного Кавказа, Надежда Сергеевна. Был с инспекцией на Кубани. Знаете, что выяснилось? Зерна там полны закрома, но в каком состоянии? Все гнилое, проросшее. Кулацкая сволочь его гноит уже два года! Там кулак на кулаке, они прячут хлеб! Единоличники так ненавидят колхозы, что готовы уморить всю страну голодом. Да, товарищ Аллилуева, именно они морят трудовой народ! Банда оголтелых контрреволюционеров, которые спят и видят с нами покончить! Эту зловонную язву надо выжечь каленым железом. Я бы задал им жару, но товарищ Сталин не велит. И очень зря… Помните, Ильич твердил, что революцию не делают в белых перчатках? Он прав! Всего-то придется туда перекинуть несколько стрелковых рот да еще усилить их отрядом кавалеристов. И вы увидите: эти степи, ограбленные мироедами, станут нашей житницей!

Аллилуева молчала. И все молчали. Секунду, другую, третью… Этой паузой воспользовались официантки, чтобы убрать со стола опустевшие блюда, принести новые графинчики, а также сладости. Атмосфера разрядилась. Старик Калинин встал, опершись на Маринино плечо, и постучал ножом о рюмку, призывая к вниманию.

Вашингтон, 22 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

Марина замолчала. В наступившей тишине мне чудилось это звяканье ножа о рюмку.

Она говорила почти час. Пальцы стенографисток будто неслись галопом вдогонку ее словам. Она не затягивала пауз, отлично владея своим дыханием. Зал завороженно следил, как снуют губы Марины Андреевны Гусеевой. Как меняется выражение лица, как она играет руками. Было ясно, что монолог — ее стихия.

Она выпила воды. Налила стакан и опять выпила до дна. Ее прическа немного сбилась. Элегантным, выверенным жестом она закинула непокорную прядь за ухо.

В этой возникшей паузе нам будто еще слышался ее голос с характерным акцентом. Виделись сцены того кремлевского ужина. Я воспользовался заминкой, чтобы осмыслить свои впечатления.

Попытался ее представить двадцатилетней. Более стройной, более гибкой. Наверняка не такой густой была синь ее глаз. Я их вообразил голубыми, как мечта, как небеса. Интересно, надела ли Гусеева на кремлевскую вечеринку украшения — бусы, серьги? Об этом она умолчала. Может, такое вообще не принято среди коммунистических бонз? Напиваться и обжираться можно, а носить драгоценности — буржуазный пережиток.

В моей голове будто пикнул сигнал опасности. Не слишком ли острый интерес я начал испытывать к этой женщине?

Прокурор Кон взглянул на часы и перекинулся взглядом с сенаторами. Пока Марина рассказывала, Маккарти, Никсон и их дружки угощались йогуртом. Они блаженствовали. Еще бы — коммунистка описывает кремлевские нравы. Представила выразительнейшую картину полного разложения большевистской верхушки. Сбылась мечта всей их жизни! Разумеется, они были готовы слушать и слушать.

Председатель Вуд подал знак, и Кон устремился к микрофону:

— Мисс Гусеева…

Она прервала его жестом.

— Вы даже не представляете, чем был для меня, девчонки, этот ужин. В стране голод. Москва полна беженцев из голодающих областей: дети с раздутыми животами, женщины худые, как скелеты. Старики, готовые поедать собак и крыс… А уже подступала зима, когда люди, бывало, ходили в театр, чтобы только согреться. Да и некоторым актерам приходилось играть почти на пустой желудок. Я была рада участвовать и в утренних, и в вечерних спектаклях, чтобы забыть о голоде. Мы играли героев революции, произносили страстные монологи, возглашали коммунистические лозунги, но сами в них не верили. Для нас это были сказки… А те, кто постарше, еще помнили Гражданскую войну, когда вообще…

Вуд так саданул молоточком, что все вздрогнули.

— Мисс Гусеева, мы тут собрались не затем, чтобы вы нам прочитали курс советской истории…

— Тот вечер переменил всю мою жизнь.

Кон начал новую атаку.

— Какое это имеет отношение к агенту Эпрону?

— Для вас он агент, а для меня просто Майкл Эпрон.

— В 1932 году его еще не было в Союзе.

Кон ухмылялся, довольный собой. Марина молчала, изучая свои пальцы. Или сквозь них вглядывалась в очень давние события.

Вуд потерял терпение:

— Отвечайте на вопрос, мисс Гусеева!

Марина не сразу исполнила приказ. Вскинула плечи.

— Калинин решил своим тостом утихомирить Сталина и отвлечь Аллилуеву от темы голода. Я уже потом поняла, что в этом кругу к ней относились с опаской. Только она себе позволяла спорить со Сталиным. Остальные перед ним гнулись в три погибели, а Надежда резала правду. Это их пугало. Чтобы сменить тему, Калинин заговорил о евреях. Сообщил, что по инициативе Сталина будет создан еврейский национальный район с центром в Биробиджане. Это величайшее событие для евреев всего мира, которые впервые за две тысячи лет получат собственную землю… За что спасибо товарищу Сталину!

— Да где он, этот ваш Биробиджан, мисс Гусеева? Никто из нас о нем не слыхивал. Выходит, и коммунисты молчат о еврейской резервации на своей территории.

И Кон одарил ее своей улыбкой жиголо. Марина ему ответила ледяным взглядом.

— Вы не слыхали, потому что вы плохой еврей, господин прокурор. И в Нью-Йорке, и в Лос-Анджелесе большинство евреев об этом знают. Уже давно.

— Вы забываетесь, мисс Гусеева!

Вуд опять схватился за молоточек. Но было поздно, все в зале покатывались от хохота — от стенографисток до самих господ сенаторов. Щеки Кона стали пунцовыми.

Русская опередила очередное нравоучение Вуда. Она уже поняла, какую роль надо играть. И держалась теперь очень уверенно, как хозяйка положения. Жестом дирижера она успокоила зал.

— Вот и Калинина все стали расспрашивать, где находится Биробиджан. Ворошилов пошел за картой. Или Молотов, не помню точно. Сталин очертил ножом довольно приличного размера территорию Южной Сибири в паре сотен километров от Хабаровска, на границе с Маньчжурией. Выяснилось, что Биробиджан пока еще крошечный поселок — несколько бараков, и ничего больше.

— Иосиф, ты что, собрался загнать евреев в лагерь?! — воскликнула Жемчужина.

Русская моргнула, ее губы задрожали. Затем продолжила:

— Сталин прыснул. Потом от души расхохотался и зачастил укоризненно: «Ну, Полина, Полина, Полина…» Жена Молотова покраснела. Тон Сталина был вовсе не грозным, наоборот, ласковым. Это он тоже умел — ненавязчиво выставить собеседника дураком: мол, отчего-то сейчас туго соображает.

Марина оглядела присутствующих, будто призывая нас в свидетели. У сенаторов были каменные лица. Она опять заговорила, подчеркивая слова сдержанными жестами.

— Калинин и Сталин восхваляли этот замысел. После революции большевики много сделали для евреев. Отменили «черту оседлости». Евреи стали полноправными гражданами, могли занимать любые должности. Они теперь равноправный народ среди множества других народов Советского Союза. Евреи столетиями мечтали об Израиле… «И вот теперь сбылась многовековая мечта евреев всего мира, — провозгласил Сталин, — большевики подарили им землю. Биробиджан — это сибирский Израиль!» Полина казалась ошарашенной. Она ведь еврейка. Из партийной верхушки евреями были Каганович и еще несколько товарищей. А у некоторых, как у Молотова и Ворошилова, жены еврейки. Калинин с энтузиазмом воскликнул: «Там евреи обретут свободу! Пока Биробиджан национальный район, но мы его сделаем автономной областью. Евреи займутся земледелием. Там не будет кулаков, значит, и голода…» «А национальный язык — идиш, — добавил Сталин. — Ни в коем случае не иврит, годящийся только для синагоги. Именно идиш уже столько веков был языком евреев! Пускай развивают еврейскую культуру на идише. Своя земля, свой язык, своя культура. Что еще нужно для счастья любому народу?» Так примерно они говорили, перемежая свою речь тостами. Эта тема обсуждалась не очень долго, да я особо и не прислушивалась. Меня она не слишком интересовала.

Кон хмыкнул.

— Судьба евреев вас не интересовала, мисс Гусеева?

— Тогда больше интересовало, чем для меня закончится этот вечер.

— Вы не любили евреев?

— В ту пору нет.

— Ах так! Но потом изменили отношение?

— Что вы хотите от девятнадцатилетней девчонки? Как другие относились, так и я.

— Значит, вы утверждаете, что все русские антисемиты?

— Нет, но думаю, что филосемитов среди них не больший процент, чем в вашей комиссии. По крайней мере, судя по газетным публикациям о ее деятельности.

Она это произнесла очень спокойно, глядя на Кона в упор. Вот так врезала! Кон скривился, будто получил оплеуху. По залу пронесся гул. И тут же загремел грубый голос с техасским акцентом:

— Мисс… Мисс Гус… как вас там? Если вы не смените тон, я предложу председателю Вуду прервать слушание и отправить вас в тюрьму. Вы здесь не для того, чтобы оценивать работу нашей комиссии.

Это был Никсон, хищно вцепившийся в микрофон. Марина к нему обернулась. Теперь женщина улыбалась. И это была ее первая искренняя улыбка. Великолепная — грустная, многозначительная. Нисколько не наигранная. Я просто не верил своим глазам. Казалось, ситуация ее забавляет.

— Да ведь я в любом случае окажусь в тюрьме, не так ли? Что бы я здесь ни говорила, дело кончится тюрьмой. И мы все это знаем.

Нет, она вовсе не забавлялась. Прошла пара дней, пока я это окончательно понял. Ей надо было высказаться, поведать свою историю. Буквально вопрос жизни и смерти! Неважно кому, пускай даже этой Комиссии. А может, Гусеева думала, что так и лучше, поскольку ее услышат многие? Это была настоящая исповедь. А Кон, Вуд, Никсон, Маккарти… Всем этим рожам было слабо ее запугать.

Марина продолжала улыбаться.

— Вы хотели правды? Так вот она! Я ничего не скрываю. Что было, то было: в юности я не испытывала к евреям симпатии. По тем же причинам, что и многие другие. У них все чрезмерно. Они слишком интеллигентны, слишком хитры, слишком богаты, у них переизбыток адвокатов, врачей, профессоров, музыкантов, актеров… В те годы среди столичных артистов было много евреев. В стране существовали еврейские театры, очень популярные. Тогда и среди большевиков было много евреев. Они успели забыть свои прежние страдания — что в течение двух тысячелетий их постоянно громили, изгоняли. Я-то в 1932 году действительно была антисемиткой, но не Сталин же. Такого я и подумать не могла! Но даже если Полина была права и Сталин действительно собрался загнать евреев в лагерь, мне-то что? Я была бы даже не против. По крайней мере, в театрах уменьшилась бы конкуренция. Вот она правда! Совсем была дурехой, даже не предполагавшей, как повернется жизнь.

Она сделала паузу, чтобы глотнуть воды. Пряча от нее глаза, Кон уткнулся в свои бумаги. Члены Комиссии застыли, как сфинксы, будто вовсе окаменели. Только сенатор Мундт погладил свой высокий лоб мыслителя, избегая глядеть на соседей. Ведь Маккарти и Никсон были открыто названы антисемитами.

Женщина вновь заговорила. Но теперь задумчивым тоном, будто обращаясь к себе самой.

— По правде сказать, в тот вечер я плохо понимала, что происходит. Моей главной задачей было наесться впрок. И в то же время я испытывала страх. Но при этом мне нравилось, когда Сталин на меня посматривал. Кажется, я ему действительно приглянулась. А я ведь, в конце концов, актриса! Какой актрисе не польстит, что сам Генеральный секретарь ее пригласил на ужин, да еще с удовольствием разглядывает? Жизнь меня еще не научила, что за все приходится платить. Когда в стране голод, вас не будут потчевать икрой за так. Но тогда я об этом не думала. Когда Иосиф направился к граммофону, чтобы поставить пластинку, меня только и заботило, чтобы он мной еще раз полюбовался.

Так она продолжила свой рассказ о кремлевской вечеринке. И никто, включая Кона и Вуда, не решился ее перебить.

Москва, Кремль

Ночь с 8 на 9 ноября 1932 года

Это был роскошный американский граммофон новейшей конструкции. Черный, лакированный, огромный словно комод. В его раструбе из красноватой меди, напоминавшем гигантский цветок, лица отражались будто в кривом зеркале. Такой граммофон был один на всю страну. Сталин к нему относился трепетно. Самолично клал пластинку, заводил его, устанавливал иглу. Никому не давал к нему притронуться.

Сотрапезники внимательно следили за его манипуляциями. Его коротковатые бледные пальцы осторожно сжимали поблескивавшую металлом граммофонную ручку. Наконец заскрипела игла, и вдруг вспыхнула музыка. Резко, оглушительно вступил оркестр. Потом раздался женский голос с легким тремоло.

Опера! Итальянская опера!

Сталин улыбнулся. Он дирижировал правой рукой, подчеркивая нюансы, которые скрадывал механический прибор. Женский голос оборвался на жалобной ноте. Оркестр громыхал, скрипки отзывались медью раструба. В музыку врывались хрипы. Пластинка была порядком заезженной. После пары нот, взятых то ли органом, то ли кларнетом, сталинский голос заглушил тенора:

Chi son? Sono un poeta.

Che cosa facсio? Scrivo.

E como vivo? Vivo…[1]

Марина так и разинула рот. Наверняка вид у нее был идиотский. Если бы ей кто рассказал, не поверила: Сталин поет итальянскую оперу! Причем умело, талантливо. Он слегка откинул голову, округлил рот, его щеки вновь порозовели, руки поигрывали у подбородка. Голос был звучным, сильным и чистым, что удивительно для такого курильщика…

Per sogni e per chimere

E per castelli in aria

L’anima ho millionaria[2].

Марина была в бешеном восторге. Готова хохотать, бить в ладоши, как восхищенное дитя. Очередная маска, совсем другой Сталин! Кто смог бы перед ним устоять?

Когда Сталин допел арию до конца, раздались шумные аплодисменты. Он ответил легким поклоном. Его золотистые глаза искрились радостью. Меняя пластинку, он жестом подозвал Ворошилова. Из раструба грянуло церковное песнопение с величанием «Многая лета»! Сталин с Ворошиловым приобнялись и запели. У Ворошилова оказался прекрасный баритон, это был слаженный дуэт. На третьем стихе к ним присоединились дядя Авель, Буденный и Серго Орджоникидзе. Могучий хор окончательно заглушил потуги граммофона. Легкие певцов раздувались в едином ритме. От песнопения веяло какой-то старинной красотой и задушевностью. Окончание песни утонуло в громе аплодисментов, хохоте, криках «Браво!», звоне бокалов.

А затем, как по команде, произошла смена декораций — стол и стулья были сдвинуты к стенам. Гостиная в мгновение ока превратилась в бальный зал. Сталин, покрутив ручку граммофона, завел очередную пластинку. Бравурно зазвучали ударные, флейты, скрипки. Марина ощутила прикосновение чьей-то руки. Это оказался сияющий улыбкой красавец Микоян.

— Марина Андреевна, вы умеете танцевать лезгинку? Нет? Так я вас научу.

Микоян отыскал место среди образовавшихся пар. Сталин с Егоровой уже начали танец, остальные старались подхватить ритм. Марина усердно подражала Микояну. Он был первоклассный танцор — бойко работал ногами, сохраняя прямую осанку, держался почти вплотную к Марине, но ни разу не задел ее. В танце было много прыжков, поворотов, требовавших полной согласованности партнеров. Марина сбивалась с ритма, постоянно спотыкалась, с хихиканьем цепляясь за Микояна. Партнер держался как джентльмен, серьезно, профессорски, подбадривая Марину:

— Опа, опа, уже лучше! Продолжайте, Марина Андреевна… Следите за руками. Так, так! Вот как вы быстро научились! Может, вы еще более талантливая танцовщица, чем актриса?

Старик Калинин, развалившись в кресле, пьяновато ржал, подрагивая пустой рюмкой в такт музыке. Под конец лезгинка достигла бешеного темпа. Закусив губу, Марина старалась не отстать от Микояна. Она цеплялась за него все чаще. Да и он теперь не упускал случая к ней прикоснуться.

— Опа, опа, опа! Здорово, отлично!

Вдруг Микоян подхватил ее на руки. Марина почувствовала на своем открытом плече его жаркое дыхание. Одновременно и Сталин точно так же вскинул Галину. Женщины на миг встретились взглядами. Марине показалось, что Егорова одобрительно мигнула.

Музыка неожиданно оборвалась. Хотя Марина уже протрезвела, но после такого зажигательного танца у нее кружилась голова, ее пошатывало. Чтобы не упасть, она вцепилась в Микояна, обняв его за шею. Он крепко прижал ее к себе.

Девушка не решалась поднять на него глаза, чувствуя, что их объятие затягивается. Кругом смеялись, аплодировали. Восторг, разумеется, вызвала сноровка Микояна, сумевшего хоть как-то выдрессировать столь неумелую партнершу.

Вновь наполнили рюмки. Ворошилов объявил польку. Сталин сменил пластинку в граммофоне. Серго, с его львиной гривой и профилем горского князя, так ловко выдернул Марину из рук Микояна, что тот не успел возразить. Ее удивила нежность его рук, привычных к маузеру. Образовались и другие пары, польку танцевали все. Аллилуева плясала с дядей Авелем. Теперь она во весь рот улыбалась, видимо отринув заботы. Сталин с Егоровой подпрыгивали в другом конце зала.

Скоро выяснилось, что зал тесноват для такого резвого танца, как полька. Пары сбивались в кучу, постоянно рискуя столкнуться. Орджоникидзе танцевал более чувственно, чем Микоян. Марина ощущала его возбуждение, стремление ей понравиться.

В конце концов они оказались рядом со Сталиным и Егоровой. Галина плясала, откинув голову, на губах блуждала улыбка. Она просто млела в объятиях Сталина, радостно подчиняясь партнеру. Хохотала, играла бровями, перебрасывалась шутками с Орджоникидзе. Закружившись, пары столкнулись. Марина чуть не упала, но ее поддержал Серго. Одной рукой он ее раскрутил с такой силой, что подол Марининого платья взвился, как парус. Сталин одобрительно хмыкнул:

— Отлично, отлично!

И точно так же раскрутил Егорову. На этом танец закончился. Музыка сменилась хрипом, потом наступила тишина. Было ясно, что пластинка не доиграла. Видимо, Сталин не взвел до конца пружину. Раздались крики:

— Иосиф, заведи!

Но Сталин с радостным смехом напроказившего мальчугана обнял Егорову, и они закружились в вальсе без всякой музыки. Галдеж не унимался:

— Иосиф, давай польку!

Вытянув руку, он ею покрутил в воздухе, будто заводит граммофон, а потом, наклонившись, чмокнул губами аппетитную округлость, выпиравшую из декольте Егоровой.

— Иосиф!

Марина вздрогнула. Оттолкнув ее, Аллилуева вцепилась Сталину в рукав.

— Иосиф, что ты делаешь?

— Ничего особенного, Надюша!

— Думаешь, я слепая?!

Она уже кричала. А Сталин, продолжая посмеиваться, обежал взглядом зал, будто призывая всех в свидетели.

— Ну, Надя, Надюшка, что ты выдумала? Мы развлекаемся…

Язык у него чуть заплетался, было заметно, что он пьян.

— Сегодня у нас праздник… Нельзя, что ли, позабавиться?

— Знаю твои забавы.

— Хватит, Надя! Успокойся! Тоже повеселись.

— Ты меня просто убиваешь, Иосиф! Ты тиран! Ты меня тиранишь, ты всех тиранишь! Палач, вот ты кто! Как только тебя земля носит?

— Эй, ты, не забывайся!

— Сам не забывайся! Заткнись!

Теперь и Сталин перешел на крик. Надежда отпустила его рукав. Стоя с мертвенно-бледным лицом, она один палец уперла себе в грудь, а другим тыкала в мужа.

— Не хами! Я тебе не «эй, ты»!

Казалось, она сейчас упадет в обморок. К ней подошла Полина. Серго придержал Аллилуеву за локоть. Та резко высвободилась.

— Не трогайте меня! Не лезьте…

И Аллилуева направилась к двери, расталкивая пары, попадавшиеся ей на пути, и твердя:

— Не лезьте… Отстаньте… Отвяжитесь…

Жемчужина побежала за ней следом, и они обе скрылись за дверью.

Воцарилось тягостное молчание. Потом Марина услышала, как Сталин пробормотал:

— Какая дура. С чего это она? Вот идиотка.

Кавалерист Буденный взял со стола две рюмки и графинчик с водкой. Насупив брови, подрагивая усищами, он направился к Сталину. Его сапоги грохотали по паркету.

— Надежда Сергеевна слишком нервная. Она с тобой не имела права так говорить.

Буденный, наполнив обе рюмки, одну вручил Сталину.

И тут опять в Сталине произошла удивительная перемена. Он взял протянутую рюмку, не отрывая взгляда от двери, где только что скрылась Аллилуева. Его суровые черты неожиданно смягчились. Теперь он выглядел даже растерянным, грустным. Его лицо будто обмякло, но и помолодело. Очередная маска! На его лице словно проступил облик юного Иосифа Джугашвили, каким он был, еще не перевоплотившись в Сталина.

Видимо, он ощутил Маринин взгляд, поскольку резко к ней обернулся. Их глаза впились друг в друга, как магниты. Его рука дрогнула. Взболтав водку, он залпом ее выпил. Потом обтер губы. В глазах этого самого свирепого хищника в стране, маниакального властолюбца промелькнула детская обида на то, что его гневно отвергла женщина, в любви которой он не сомневался. Промелькнула всего-то на миг, мгновенным проблеском. Но Марину это потрясло.

Она вдруг ощутила в нем родственную душу. Поняла его чувство. Оно было знакомо ей, сироте, ставшей актрисой именно для того, чтобы ее полюбили, ею восхищались. И Марина без всякого расчета, без задней мысли, в искреннем порыве ему улыбнулась. Нежной улыбкой женщины, сумевшей разгадать глубоко затаенную боль мужчины. Сталин ей ответил коротким взглядом. Марине показалось, что он все понял. Но в чем можно быть уверенным, когда имеешь дело со Сталиным? Тем временем товарищи вновь разгулялись: опять звон бокалов, смех, крики «Иосиф, музыку!». Всем хотелось поскорее забыть выходку Аллилуевой.

Все, что случилось потом, ей вспоминалось, как в тумане. Видимо, она попросту напилась. Все тянулись к ней чокнуться. Опрокидывали рюмку за рюмкой. Марина потеряла осторожность и пила теперь наравне с другими. Сталин опять завел граммофон. Едва заиграла музыка, к Марине подошла Егорова, обняла ее за плечи и заговорщицки шепнула:

— Будь с Иосифом поласковей, ему это необходимо.

За этим танцем сразу последовал другой, потом еще, еще и еще… Теперь Сталин плясал только с Мариной. После каждого танца Сталин заводил граммофон, затем хлопал очередную рюмку и возвращался к поджидавшей его девушке. Остальные мужчины, Микоян, Калинин, Орджоникидзе, теперь к ней и не приближались. Она вообще будто стала невидимкой. Женщины на нее избегали смотреть даже украдкой. Марина существовала только для Сталина. Приглашая на танец, он целовал ей руку, но сейчас его походка стала нетвердой, случалось, он не попадал в такт.

Она уже не чувствовала его табачного запаха. Хотя приоткрыли окна, клубы сигаретного дыма плавали вокруг люстр. От ее партнера несло густым перегаром. Марина сама удивлялась, как она еще держится на ногах. Заплетающимся языком Марина отвечала на мгновенные вопросы Сталина. Какие роли приходилось играть? Не страшно ли выходить на сцену? Как с этим борется? Играла ли в кино? Нет? Пусть попробует обязательно! Кино — важнейшее из искусств. Самое доступное для народа, самое революционное, с его помощью надо воспитывать народные массы…

Он сыпал вопросами, словно стараясь ее подловить. Потом вдруг замолкал, искоса наблюдая за Марининой реакцией. Они были почти одного роста, но в его объятиях Марина себя чувствовала совсем крошкой. Странная была пара! Если можно было ее назвать парой. Скорей, казалось, что огромный кот играет с мышонком.

Эта мысль рассмешила Марину. Сталин глянул на нее одобрительно. И они оба почти беззаботно расхохотались.

Сталин опять заговорил. Его язык сейчас был уверенней, чем ноги. Театры кишат врагами революции. Но театральное искусство доставляет людям радость, и ему самому в первую очередь. «Какие пьесы вам нравятся? ”Любовь Яровая” Тренева? Нет? Может быть, ”Егор Булычев” Горького или ”Бронепоезд” Всеволода Иванова? Может, пьеса по роману ”Бруски” Панферова или по фильму ”Земля” Довженко?»

Сталин перечислял спектакли, казалось, он знает весь театральный репертуар. «А как вам Булгаков? Хотели бы сыграть в пьесах Булгакова? Ну, еще бы! Но вы молоды, придется потерпеть. Вообще с Булгаковым требуется терпение. Очень сложный человек, как все гении». Но он, Сталин, любит его пьесы, несмотря ни на что. Он, Сталин, назвал свою статью в «Правде» «Головокружение от успехов». Статья о колхозах, но это относится и к нашему искусству. «Вы не читали? Обязательно прочтите завтра же. Вам будет полезно».

— Булгаков — большой мастер, Марина Андреевна. Очень большой. Но это не значит, что перед ним надо преклоняться. Запомните мой совет: вообще ни перед кем не стоит преклоняться.

У Марины уже не хватало сил поддерживать беседу. Кажется, он это понял. Вдруг она споткнулась. С ее ноги слетела туфелька, и Марина, подпрыгнув, как воробышек, балансируя одной рукой, другой вцепилась Сталину в рукав. Сталин развеселился, как мальчишка. Они вновь дружно расхохотались. Он обнял Марину за талию не без некоторой осторожности. Рука властелина казалась почти невесомой. Он опять заговорил:

— Я о тебе скажу Булгакову. У него зоркий глаз. Если ты действительно настоящая актриса, он оценит.

Кажется, она поблагодарила Сталина. А может быть, и нет, уже не помнит. Но что значило это обещание и неожиданный переход на «ты» она, конечно, сообразила.

Теперь, кроме них, оставались только две пары. Ворошилов и Мария Каганович танцевали щека к щеке с безмятежностью давних любовников. А Молотов с женой — по старинке, нежно взявшись за руки. Егоровой в зале не было.

Этот танец оказался последним. Сталин больше не заводил граммофон. Он отозвал Ворошилова в сторону. К ним присоединился плотный мужчина, которого она раньше не замечала. Потом Марина узнала, что это был Паукер, начальник охраны Сталина. Мужчины о чем-то перешептывались. Отвернувшись от них, Марина подошла к столу, но на стул не села, опасаясь, что потом не сможет подняться. Стоя, выпила большой фужер воды. Опять поискала взглядом Галину. Как сквозь землю провалилась! А заодно и Каганович, и дядя Авель.

Марина мечтала добраться до своей постели. Но понимала, что это неосуществимая мечта.

После того как Сталин к ней вернулся, Марина не переставала удивляться, сколь естественно развиваются события. Они покинули гостиную, о своем плаще она даже не вспомнила. Рука об руку шли сводчатым коридором. Паукер не отставал ни на шаг, а потом вдруг словно развеялся в воздухе.

Они взялись за руки. Опьяневшая Марина не задавалась вопросом, куда ее ведут. Как уже и не чувствовала себя мышкой в когтистых лапах, не думала о том, какая они странная пара.

Путь оказался недолгим. Сталин придержал ее за плечи, развернул спиной к себе и прикрыл ей глаза ладонями.

— Зажмурься! Не открывай глаза, пока я не скажу.

Марина подчинилась. Сталин ее направлял. Он обнял Марину за талию, прижав ладонь к ее животу. Маринино легкое платье прилипало к ее вспотевшему, еще влажному после танцев телу. Марина почувствовала, что перед ней раскрылась дверь и пахнул ветерок. Направляемая Сталиным, она сделала шаг вперед. Воцарилась совсем уже глухая тишина, не нарушаемая даже их дыханием.

— Теперь можешь открыть!

Это был кинозал. Малюсенький, всего на дюжину мест. У противоположной экрану стены помещался длинный полукруглый диван. Восточный ковер на полу заглушал их шаги, бархат кресел и дивана скрадывал звуки. Призрачно мерцал белый экран, схваченный угольно-черной рамкой.

Дверь закрылась сама собой, будто снабженная специальным механизмом. И Сталин впервые припал губами к ее обнаженному плечу.

— Если ты станешь киноактрисой, здесь я буду тобой любоваться.

Он спустил с нее платье и уложил ее на диван, но слегка неуверенно. Он целовал ее плечи, шею. Пытался справиться с лифчиком. Все это делал совсем не грубо, но неловко, суетливо. Почти раздев Марину, он вдруг сбавил темп. Его ласки сделались менее страстными. Стыдливо пряча глаза, он поинтересовался, девственница ли она.

— Нет, нет…

Марина услышала собственный голос. Какое-то хриплое кваканье, глухое сипенье. Ах вот оно что? Рановато начала. Ну, так тем лучше! Когда Сталин припал к ее губам, Марина задрожала. И он опять залился своим мальчишеским смехом.

Этой ночью она так и не выспалась. Будто разом нырнула в черную яму и, как ей показалось, уже через миг вынырнула. Экран все так же мерцал призрачным светом, чуть освещая диван, где они примостились.

Сталин крепко спал, несмотря на свою неудобную позу. Он продолжал обнимать Марину, даже во сне не выпуская из своих рук. Марина боялась шелохнуться, чтобы не разбудить его. Ей хотелось забыться. Усталая, измученная, Марина наконец погрузилась в какую-то вязкую дремоту, будто ее засосала болотная жижа. А когда всплыла на поверхность, вновь ощутила навалившееся на нее грузное тело.

Сталин продолжал спать, примостив голову у нее на груди. Он не снял китель, только расстегнул пуговицы. Его торс чернел в полумраке. Сталин похрапывал, дыша перегаром. Только бы не разбудить его! Нет, она не боялась, что он ее, проснувшись, оттолкнет или выразит отвращение. Но вдруг да он опять от нее отстранится, отнесется, как к вовсе чужой, забронзовеет, словно монумент.

Она вытянула свободную руку, чтобы размять плечо. Обнаженная Маринина кожа молочно белела во мраке. Она старалась отмахнуться от недавних воспоминаний. Не думать, на кого сейчас похожа. Теперь только бы не заснуть! Нельзя пропустить миг, когда он проснется.

Наверно, Марина все-таки задремала, но вдруг до нее донесся какой-то звук. Шорох, будто осторожно приоткрылась дверь. Ее охватил ужас. Марина, чуть приподнявшись, вгляделась в темноту. Ей показалось, что на фоне экрана мелькнул чей-то силуэт.

Нет. Ничего. Померещилось.

Марина вновь опустилась на диван. Массивная голова, перекатившись, уткнулась ей в грудь. Усы настойчиво ее щекотали. Чтобы избавиться от покалывания, она осторожно вернула его голову на прежнее место, запустив руку в густую сталинскую шевелюру. Вылитая мамаша, отнявшая от груди прожорливого младенца! Она усердно моргала, чтобы смахнуть с ресниц набежавшие слезы.

Ах, если бы каким-то чудом эта ночь оказалась всего лишь болезненным бредом, галлюцинацией!

Маринина рука так и осталась в его волосах. Марина не решалась убрать ее, чтобы его голова не перекатилась обратно. Она гадала, что Сталин теперь о ней подумает? Действительно ли скажет о ней Булгакову? Всерьез ли посоветовал стать киноактрисой?

Марина вообразила, как Сталин сидит в этом зале со своими соратниками: Микояном, Калининым, Ворошиловым, Молотовым, восхищаясь ее искусством. Может быть, ему захочется с ней еще разок повидаться. Может, попросит Егорову опять ее привести к нему.

Но вдруг Марине вспомнились гневные выкрики Аллилуевой, ее обвинения. Марина вздрогнула, инстинктивно прижав голову спящего Сталина к своей груди. Как ее назвала Егорова? Самой большой ревнивицей из всех фанатичек святого Владимира Ильича.

Но только ли дело в ревности?

«Ты меня просто убиваешь, Иосиф! Ты тиран! Ты меня тиранишь, ты всех тиранишь…»

Марина закрыла глаза. Она снова мечтала мгновенно перенестись из Кремля в свою комнату. Ах, если бы это было возможно!

Она даже не знала, который час. У нее вообще не было ручных часов. У него-то, наверно, были, но сейчас на его запястье она их не обнаружила. Однако Марина прикинула, что уже скоро начнет светать. Только бы дотянуть до утра. Еще несколько часов, и, глядишь, она впрямь выйдет на сцену королевой.

Марине все-таки удалось заснуть, но ненадолго. Их обоих разбудили донесшиеся из коридора крики. Сталин приподнялся на локте, и в его глазах на миг промелькнуло удивление, что рядом с ним обнаженная девушка. Марина села на диване и, стыдливо потупившись, прикрыла рукой грудь. Воздух в зале был спертый, ей было трудно дышать.

Вопли за дверью стали еще громче. Слышались и мужские и женские голоса. Отчаянные выкрики перемежались причитаниями, так что было невозможно понять, в чем дело.

Сталин провел рукой по волосам и тоже сел на диване. Она подвинулась, освобождая ему больше места. Он к ней не прикоснулся и не сказал ни слова. Молча поднял с пола галифе и встал, чтобы одеться.

Причитания за дверью не стихали. Марина, отыскав свое платье и трусики, начала поспешно одеваться. Сталин тем временем, достав из нагрудного кармана гребешок, неторопливо причесывался. Делал он это тщательно, проверяя ладонью, хорошо ли лежат волосы. Марина искала свои туфельки, когда Сталин уже направился к двери. Она его больше не интересовала. Будто и для него теперь стала невидимкой. Растворилась во мраке.

Когда Сталин распахнул дверь, голоса разом смолкли. Свет из коридора пал на экран. Вдруг раздался истерический женский вопль: «Иосиф! Ах, Иосиф Виссарионович!»

Сталин ворчливым тоном начал выяснять, что стряслось. Встав на колени, Марина шарила по ковру в поисках туфелек и наконец нашла их под одним из кресел. У нее шумело в голове от тяжкого похмелья. В висках отчаянно билась кровь пополам с выпитой за ночь водкой.

В коридоре теперь звучал только голос Сталина. Он задавал вопросы, которые ей не удавалось расслышать. Ответов она вообще не слышала, кажется, их и не было.

Она почувствовала, что у нее дрожат руки. Видимо, к ней все-таки подобрался ужас. Сидя на полу, Марина надевала туфельки. Она чувствовала боль во всем теле — и плечи ломило, и бедра, и поясницу, и затылок. Словно ее протащили по булыжникам.

Из коридора теперь не доносилось ни криков, ни ворчания, только звук удаляющихся шагов. До нее никому не было дела. Ну, и как ей выпутаться? Ведь даже плащ остался в прихожей у Ворошилова.

Марина поспешно вскочила на ноги, когда в кинозал проникла какая-то тень. В мерцании экрана она узнала Егорову.

— Галя!

— Тс-с! Молчи!

Егорова подошла к ней вплотную и шепнула:

— Быстрей, Мариночка! Надо срочно отсюда убираться.

— А в чем дело? Что там происходит?

— Потом, потом…

Егорова была ненакрашенной. Выглядела осунувшейся. На голову был накинут платок. В своем просторном плаще она теперь смотрелась полней, чем казалось вчера. Но когда Галя его распахнула, под ним обнаружился сбитый в комок Маринин плащ.

— Надевай! Быстрей же…

— Но почему?..

— Молчи! Все потом… Быстро!

Она выглянула в коридор и, убедившись, что там никого нет, подала знак Марине: путь свободен! Они вновь оказались в лабиринте. На этот раз Егорова избегала постов. Они блуждали в неосвещенных служебных коридорах. Егорова крепко держала Марину за руку, не давая ей споткнуться на многочисленных лестницах. Она и в темноте тут прекрасно ориентировалась. Галина раскрыла последнюю дверь, и женщинам в лицо пахнул морозный ветер. Уже занимался рассвет. Густо падал снег влажными хлопьями, которые таяли, едва коснувшись земли. Черный асфальт маленькой площади маслянисто поблескивал. Ветви могучих елей сгибались под тяжестью снега.

— За мной!

И Егорова направилась в сторону заснеженных деревьев, наконец отпустив Маринину руку. Они шлепали по подернутым ледяной корочкой лужам. В Марининых туфельках уже хлюпала вода. Галина теперь почти бежала. Когда женщины проносились между деревьями, ветки хлестали их по лицу. Снег сыпался Марине за воротник. Они выскочили на аллею, ведущую к Патриаршим палатам. Их купола так же тускло, угрюмо серебрились, как и рассветное небо. Здесь их поджидала машина. Рявкнул мотор, пахнуло выхлопным газом. Марина узнала автомобиль Галиного мужа. Но с бампера исчез флажок.

Едва женщины рухнули на заднее сиденье, шофер рванул с места. Егорова, положив руку Марине на запястье, подала знак, чтобы она молчала. Машина притормозила у Боровицких ворот. Водитель опустил окно и показался охране. Солдат, кивнув головой, поднял шлагбаум, не поинтересовавшись пассажирами. Автомобиль выехал из Кремля, оставив по левую руку Москву-реку и храм Христа Спасителя, уже год как лежавший в руинах. Тут Егорова сунула Марине в ладонь листок бумаги и чуть кивнула на затылок шофера. Это опять знак: «Молчи, ни звука!»

Марина развернула листочек. Записка, но неразборчивая! Егорова убрала руку с Марининого запястья, чтобы она смогла поднести бумажку к самым глазам.

Н. А. ЭТОЙ НОЧЬЮ ЗАСТРЕЛИЛАСЬ.

ВЫСТРЕЛИЛА СЕБЕ ПРЯМО В СЕРДЦЕ.

ЧТО ЭТО САМОУБИЙСТВО, НЕ БУДЕТ ОБЪЯВЛЕНО.

И ТЫ ПОМАЛКИВАЙ!

Н. А., Надежда Аллилуева!

Все-таки Марина вскрикнула. Егорова больно ущипнула ее за бедро. Взяла у нее записку и порвала в лоскуты. Затем разжевала их и решительно проглотила.

Теперь не только Марининым ступням было холодно, озноб разбежался по всему телу. У нее перехватило дыхание. Галина опять стиснула ей бедро. Теперь понежней, но пальцы у нее были железные.

Миновав Ленинскую библиотеку, автомобиль остановился на Арбатской площади у пока еще безлюдного Гоголевского бульвара. Марина жила отсюда неблизко, на Первой Мещанской. Она удивленно воскликнула:

— Здесь меня высаживаете?! Так далеко тащиться!.. А к дому не подвезете?

Она сдерживала рыдание, стараясь не показать свою слабость. Промолчав, Егорова вслед за ней вышла из машины. Она сжала Марину в объятиях. Казалось, что прощаются две подруги, но при этом Егорова ей нашептывала:

— Забудь эту ночь, Марина. Забудь меня. Забудь Иосифа, забудь все, что ты видела и слышала. Кремль — это настоящий террариум. Скоро кто-нибудь шепнет Сталину, что ты виновна в его несчастье. Если хочешь остаться в живых, исчезни. Или тебе помогут исчезнуть. Главное, не появляйся в театре. Затаись!

Вашингтон, 22 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

— … Так я и сделала, затаилась, как мышка.

— Мисс… Погодите… Минутку!

Это был Никсон, так вцепившийся в микрофон, словно боялся, что его отнимут.

— Всем известно, мисс Гусьева, что жена Сталина умерла в больнице от приступа аппендицита.

— Ложь! Она покончила с собой.

— Это по вашей версии.

Русская только пожала плечами. Никсон переглянулся с Маккарти и Вудом. Заговорил Маккарти:

— И у вас есть доказательства ее самоубийства?

— Доказательства?

Она засмеялась, будто хорошей шутке. Смех был искренним, чуть ироничным.

— Я сама и есть доказательство, господин сенатор. Уж я-то знаю, где находился Иосиф Виссарионович Сталин, когда его жена покончила с собой. На вечеринке она вовсе не выглядела больной. Она ему закатила сцену…

— Но вы же не были свидетельницей самоубийства.

— Действительно, не была.

Вновь инициативу перехватил Никсон:

— Вы не видели собственными глазами, как она застрелилась. И трупа тоже не видели.

— Ну, хотите верьте, хотите нет…

— Вы нам достаточно лгали, мисс Гусова, так что сами понимаете… — прошипел Маккарти.

Они с Никсоном сознательно перевирали ее фамилию.

— У меня не было выбора. Я боялась тюрьмы.

— Там в результате оказывается любой нарушитель закона, — назидательно произнес Вуд.

Она ему ответила яростным взглядом. В таком гневе мы ее еще не видели.

— Да, я воспользовалась поддельным паспортом, но кому я этим навредила? Теперь вы все знаете и мне больше незачем лгать. Я говорю чистую правду! Самоубийство Надежды Аллилуевой мне сломало жизнь. Если бы она не застрелилась, я сейчас была бы знаменитой актрисой. Моя слава, может, докатилась бы и до Америки. Но все пошло прахом! Она покончила с собой, и мне пришлось забыть о сцене, прятаться, скрывать прошлое.

На последних словах ее голос сорвался. Глаза затаились под густыми ресницами. Шиньон выбился, и ее волосы растрепались. Теперь она выглядела встрепанным воробышком. Кон почуял, что пора нанести удар, и вновь оседлал своего любимого конька:

— Я правильно понял, мисс, что после кремлевской вечеринки у вас не было другого выхода, как стать шпионкой?

— Сколько можно повторять? Я не шпионка и никогда ей не была!

— Ну, если вам нечего скрывать, зачем же было въезжать на территорию Соединенных Штатов по фальшивому паспорту?

— Вы сами прекрасно знаете! По какому еще паспорту я могла въехать? Неужели вам не известно, что в Советском Союзе можно получить заграничный паспорт и право на выезд только по особому разрешению? А без паспорта вы меня впустили бы? Майкл предупредил, что меня или вообще не пустят в страну, или в лучшем случае интернируют. Я знаю, что у вас тоже есть лагеря…

— Майкл? Это агент Эпрон, которого вы убили?

— Хватит! Хватит твердить одно и то же! Это чушь! Я не убивала Майкла…

Мы ждали новой вспышки ярости, но русская вдруг склонила голову. Я теперь видел ее только со спины. Было заметно, как напряглась ее шея. Еще несколько секунд раздавался треск стенографисток, затем установилась полная тишина. Но прокурор не дал паузе слишком затянуться.

— Мисс Гусеева, ну а что было потом, после… этой кремлевской вечеринки?

Девушка не сразу подняла голову.

— Говорю же: я последовала совету Гали Егоровой — затаилась.

— Как вам удалось?

— Очень просто. Когда шлепала по лужам в своих туфельках, я простудилась. У меня начался сильный жар, я чуть не умерла. Но эта болезнь оказалась как нельзя кстати. Прекрасный повод не появляться в театре. На мою роль ввели другую актрису, тем дело и кончилось.

— Вы когда-нибудь еще встречались со Сталиным?

— Никогда больше.

— Чего конкретно вы боялись?

— Всего… Что гэпэушники и впрямь помогут мне исчезнуть. Шел 1932 год, до Большого террора оставалось еще несколько лет, но и в тридцать втором такое бывало. Все знали, что к каждому могут вломиться молодчики в кожаных плащах, и, случалось, человек исчезал бесследно.

— Но вас не арестовали?

— Нет, гэпэушники так и не появились. Я их ждала каждую минуту. Каждый день, каждую ночь. Меня знобило не только от болезни, но и от страха. Я просыпалась на заре и уже больше не могла уснуть. На всякий случай подготовила узелок с теплой одеждой… Но за мной не пришли. До сих пор недоумеваю, почему. Радио, газеты, действительно, сообщили, что Надежда Аллилуева умерла от приступа аппендицита. Еще говорили, что Сталин так переживал смерть жены, что не смог присутствовать на похоронах. Позже я видела фотографию похоронной процессии. Гроб провожал усатый мужчина, которого иногда принимают за Сталина. Но я узнала дядю Авеля. Уж ему-то правда была известна! Как и мне. А Сталин не пошел на похороны, потому что чувствовал свою вину. Еще бы! Его жена пустила пулю в сердце, пока он развлекался с любовницей в своем кинозальчике. Аллилуева убедилась, что он ей изменяет. Этот якобы приступ аппендицита — очередная ложь! Сталин врет на каждом шагу, без зазрения совести. Оклеветав человека, убивает. А здесь он попал в дурацкое положение, стал будто героем мелодрамы: жена Сталина, великого вождя, застрелилась, потому что он переспал с какой-то актрисулькой! Об этом никто не должен был знать… Галя Егорова была тысячу раз права: Иосиф всегда уничтожал свидетелей его ошибок. А тут я — главная свидетельница! Каждый день ждала, когда Сталин меня прихлопнет, как мошку.

Последнюю фразу она произнесла шепотом. После короткой паузы заговорил Маккарти:

— А вас-то… не мучила совесть?

Она немного помолчала. На ее пересохших губах мелькнула усталая, горькая улыбка.

— Хотите знать, было ли мне стыдно? Чувствовала ли я себя шлюхой, девкой, которой попользовались? Так?

Маккарти покраснел, скривил губы под своим переломанным носом.

— Вспомните, мне было всего девятнадцать. Я выросла в стране, где людей расстреливают, сажают в лагеря. Нас убедили, что таков закон революции. «Сдайся, враг, замри и ляг! Партия — рука миллионопалая, сжатая в один громящий кулак», — писал Маяковский. Сталин его назвал лучшим, талантливейшим из наших поэтов. Кстати, Маяковский тоже застрелился.

Из ее прически выпала еще одна прядь. Теперь она это заметила. Прикрыв глаза, она двумя руками поправила шиньон. Ее усталость делалась все заметнее. На лбу выступили капельки пота. Она постоянно облизывала кончиком языка пересохшие губы, стирая остатки помады. Стоявший перед ней графинчик с водой она давно уже прикончила.

Кон копался в своих бумажках, готовя очередные каверзы. Это был воистину неутомимый садист. Он уже собирался задать вопрос, но Вуд остановил его.

Он наклонился к Никсону и Маккарти, заслонив рот ладонью, чтобы никто в зале не смог прочесть его речь по губам. Мундт и другие сенаторы подались к троице, чтобы тоже пошушукаться. Они тревожно поглядывали на нас, журналистов. Русская их порядком озадачила. Теперь им приходилось биться на чужой территории.

Марина была похожа на загнанную лань, переводящую дух, пользуясь тем, что охотники чуть поотстали. Тут я совершил поступок, которого сам от себя не ждал. Схватив со столика прессы полный графин, я поставил его перед женщиной, надеясь, что она хоть взглянет на меня. Так и случилось, когда Вуд выкрикнул мою фамилию.

— Господин Кёнигсман! Господин Кёнигсман, что это вы делаете?

Я наполнил стакан, глядя прямо в ее синие очи, расширившиеся от удивления. Вуд угрожающе бурчал, коллеги-журналисты посмеивались. Копы уже стояли у меня за спиной. Я улыбнулся женщине, стараясь своей улыбкой выразить ей сочувствие, хотя бы немного подбодрить. Ее глаза были чуть покрасневшими, но не от слез, а от плавающего в зале сигаретного и сигарного дыма. Еще до того, как копы мне стиснули плечи, я заметил, что в глубине ее глаз словно бы затеплились крошечные огоньки, растопившие синий лед ее зрачков.

Копы бесцеремонно подтолкнули меня в направлении столика прессы. Наблюдая краешком глаза, я отметил, что Гусеева пьет воду с такой жадностью, будто пересекла пустыню Мохаве. Я покаялся перед Вудом:

— Извините, господин председатель, но свидетельнице забыли подлить воды.

Не удостоив меня взглядом, он снова бахнул молоточком, чтобы восстановить тишину.

— На сегодня слушание закончено! Оно продолжится завтра. Час будет объявлен особо.

Кивнув копам, которые мигом приблизились к женщине, он возгласил:

— Мисс Гусеева, вы нарушили законы Соединенных Штатов Америки. Обязанность нашей Комиссии передать вас органам правосудия. Прокурор Кон сопроводит вас к судье, который вам зачитает ваши права.

Это сулило женщине следующую ночь провести в кутузке. И еще целую кучу неприятностей.

По моей спине пробежал холодок. А ей, казалось, хоть бы хны. Русская заранее знала, что этим кончится. Думаю, она была рада теперь помолчать. Когда копы схватили ее за руки, женщина инстинктивно попыталась вырваться. Сейчас я уже не сомневался, что ей пришлось многое испытать. Наверно, нечто и похуже этого ареста.

Копы повели женщину к двери в глубине зала. Кон следовал по пятам. Пока она не скрылась за дверью, я все надеялся, что она ко мне обернется. Понятное дело, чепуха! Но я был теперь настроен даже слишком романтически.

Репортеры уже повскакивали с мест. Их группка увлекла меня в сторону Вуда. Стоя в компании с Маккарти и Никсоном, он жестом подозвал нас. Когда мы сгрудились вокруг них, как послушные детишки, он нас попросил не галдеть.

— Мы вам будем благодарны, если вы несколько дней подождете с отчетами об этом слушании. Обсудив показания нынешней свидетельницы, Комиссия пришла к выводу, что их огласка может нанести ущерб безопасности Соединенных Штатов. Значит, следующее заседание будет полностью закрытым, даже для прессы. Как и положено, когда существует угроза национальной безопасности.

Ясно, что последовал взрыв негодования. Вуд и ухом не повел. А Маккарти не преминул прочитать нам мораль. Он просто обожал при любом удобном случае напомнить всем и каждому обязанности добропорядочного гражданина Соединенных Штатов, истинного патриота. Мол, газетчик должен с пониманием отнестись к этому решению Комиссии, «если только он не большевистская подстилка». Сенатор очень любил хлесткие обороты, казалось, смаковал их будто конфетку. А Вуд нас заверил, что мы будем вскоре проинформированы о результатах слушаний.

— Когда наконец разберемся, что в показаниях ложь, что правда, мы устроим пресс-конференцию. Позовем только вас, здесь присутствующих. Поверьте, господа, вам будет о чем написать.

Перевод: Кон и вся банда Маккарти собирались терзать русскую до тех пор, пока она не согласится возвести на себя любую напраслину. Плотно закрытые двери позволят им с ней совсем уж не церемониться. А если она выдержит все эти пытки, то они обольют ее еще большей грязью, оболгут, а нам придется их ложь повторять, как попугаям.

Я предоставил коллегам возмущаться, сам же придумал кое-что получше. Бочком пробрался к стенографисткам. Одна из них работала в секретариате Вуда. Эта красивая блондинка под тридцатник звалась Ширли Лимен. Пару лет назад мы с ней собирались пожениться. Но даже и раздумав, не порвали отношения, встречались время от времени.

Ширли уже вытягивала испещренную значками ленту из стенографической машинки. Затем она смотала ее в рулон, чтобы поместить в специальную деревянную коробочку, судьба которой — упокоиться в сейфе Вуда, где хранятся все его перлы. Девушка мне улыбнулась.

— А я думала, подойдешь ко мне или нет.

— Ну, Ширли, как ты могла сомневаться? Ты ж меня знаешь.

Она хмыкнула, плотно прижимая крышку коробочки.

— Да, ты настоящий джентльмен, так галантно преподнес графин.

— Маккарти и вся эта компашка просто инквизиторы.

Ширли не возразила. В политических вопросах у нас с ней было такое же полное согласие, как и в сексе. То, что она теперь работала на Вуда, ничего не меняло. Боссов не выбирают.

— Но только на этот раз им попался крепкий орешек.

— Похоже…

— Ты когда-нибудь такое видела? Эта женщина притворилась еврейкой, чтобы спастись. Лично я — нет!

Ширли была еврейкой по отцу, полукровкой. Еврейская тема ее раздражала.

— И я никогда. Как и никогда не слышала о Биробиджане. Выходит, я не лучшая еврейка, чем Кон еврей.

Ширли спрятала коробочку с лентой в свою просторную сумку, накинула пиджак и взяла меня под руку. Мы вышли из зала, помахав на прощание знакомым. Когда мы, спустившись по лестнице, оказались на парковке у западной стены здания Сената США, она решилась задать вопрос:

— Думаешь, она не врет?

— Еще рано делать выводы.

— Интересно, зачем я тебе понадобилась?

— Решил пригласить на обед…

— Ну и дела! Значит, я тебе просто необходима.

— С твоей стороны было бы очень любезно, если бы ты сделала для меня копию стенографической ленты. И следующих заседаний тоже.

— Так и знала.

— Я с тобой никогда не хитрил, Ширли. Сама слышала, что заявил Вуд. На следующие заседания прессу не допустят. Значит, мы будем питаться только их объедками.

— А ты представляешь, чем мне это грозит, Ал?

— Ничем особенным. Никто не узнает…

— Пока не выйдет твоя статья.

— Да я не собираюсь ничего публиковать. Просто хочу узнать продолжение истории. Понять, врет русская или нет. Но и сейчас могу дать голову на отсечение, что тут есть хотя бы доля правды.

— Не забудь, что она актриса. Талантливый актер чем больше врет, тем это звучит убедительней.

— А ты, Ширли, видела много женщин, которые могут рассказать Комиссии, как они провели ночь с дядей Джо? Да еще при этом им удалось вырваться из большевистского рая с паспортом какого-то малого из УСС.

— Гляжу, дамочка тебя сильно заинтересовала.

— Меня заинтересовала ее история. Если даже она и не советский агент, Маккарти со своей шайкой все равно ее размажут по стенке. Им необходимо, чтобы эта русская оказалась шпионкой, иначе было бы незачем и огород городить. Надо во что бы то ни стало ее засадить в кутузку. Не шпионка, так сделают шпионкой! В наше время это привычный фокус. Способ в очередной раз пугнуть благонамеренных граждан и тем себе добавить несколько тысяч голосов. Ну, а если не выйдет, ее просто запихнут в самолет и возвратят в объятия товарища Сталина. После чего женщина пропадет бесследно. Никто так и не узнает, лгала Марина Андреевна Гусеева или нет.

— С каким удовольствием ты произнес ее полное имя!

— Я серьезно, Ширли. Эти гады врут, как дышат. Настоящая чума! Они нанесли нашей стране больше вреда, чем японцы атакой на Пёрл-Харбор. Фиг-то я буду прикрывать их антисемитизм!

— В какой ресторан ты меня пригласишь?

Ответ был ясен заранее. Понятное дело, надо было заказать столик «У Джорджа». Это типичный вашингтонский ресторан — с французской кухней, кучей знаменитостей в зале и дикими ценами. Я предупредил Ширли, что ей придется потерпеть пару дней, пока я добуду монет на обещанное застолье.

Но, конечно, первым делом я заглянул в наш вашингтонский корпункт, чтобы звякнуть в Нью-Йорк, в редакцию. С прошлого года «Нью-Йорк Пост» рулил Джеймс Векслер. Это был мужик весьма амбициозный и опытный, которому удалось поднять тираж, придерживаясь либерального курса. Это, конечно, бесило сенаторов из КРАД. Но более 600 000 экземпляров в день впечатляли. Его правой рукой был Самюэль Вайсберг. Именно ему я был обязан своей работой в газете. Вайсбергу я и доложил о заседании, набросав портрет Марины Гусеевой. А закончил свою речь теми же аргументами, что привел Ширли. Если отдать русскую этим подонкам на растерзание, сенаторское кресло от Калифорнии само упадет Никсону в руки. Он наверняка сыграет на страхе избирателей перед затаившимися «комми», «пятой колонной», которым их банда заразила страну. Если им верить, эти исчадья ада просто кишат в окружении президента Трумэна и в Демократической партии. Но Комиссии все же требуется время от времени представлять доказательства. Тут русская им как нельзя кстати.

И добавил ради объективности:

— В общем, пока довольно туманная история. Черт его знает, может, эти мерзавцы в чем-то и правы и женщина действительно неким образом связана со шпионской группой, укравшей секрет атомной бомбы.

Его ведь действительно выкрали. Прошлым летом Советский Союз провел первое ядерное испытание. Все эксперты сошлись во мнении: русским не удалось бы так быстро создать собственную бомбу, если бы не утечки информации из Лос-Аламоса.

Но Сэма нисколько не подкупила моя «объективность». Возникла пауза где-то на полминуты. Я почтительно ждал, пока он осмыслит мою речь. Наконец он заговорил:

— А я слыхал, у ЦРУ есть данные, что Сталин сам убил свою жену.

— По сути дела, так оно и есть. Если верить этой русской, он, хотя и не убил собственноручно, но довел свою жену до самоубийства. Выходит, он — прямой виновник, так ведь?

— Хм-м… А как ты назвал еврейскую область в Сибири?..

— Вроде Биробиджан.

— Я что-то слышал. Шесть-семь лет назад, во время войны, в Нью-Йорке и Голливуде побывала делегация советских евреев, чтобы добиться открытия второго фронта. Ее возглавлял известный еврейский актер, забыл его фамилию. На пресс-конференциях и митингах он призывал американцев расширять помощь Советскому Союзу. Тогда я писал для «Таймс».

— Значит, не все это выдумки…

— Ах, мой мальчик, толика правды делает ложь более убедительной.

— Но, Сэм, эта женщина не похожа на лгунью.

— Она красивая?

— Ничего.

— Хм-м… Ну, а что ты от меня хочешь?

— Чтобы ты позволил мне докопаться до истины. Для этого потребуется время.

— И все?..

— И еще, чтобы Векслер добился для меня разрешения присутствовать на заседаниях.

Вновь пауза.

— С какой стати Вуду преподносить нам такой подарок?

— Иначе история Гусеевой может все равно получить огласку. Глядишь, его назовут прихвостнем Никсона и Маккарти. На руку ли это Вуду? Ему в ноябре переизбираться, и он заинтересован в умеренном электорате.

Молчание.

— М-м-м… Ну, а если дело не выгорит, тебе будет что предать огласке?

— Найдется. Я уже над этим работаю. Сэм… ты же понимаешь, что эти мерзавцы — законченные антисемиты. Просто шпионы — это хорошо, но если к тому же евреи… Из того, что женщина была вынуждена себя выдавать за еврейку, они сделают самые дикие выводы.

— Поглядим, что скажет Векслер. Звякну тебе завтра утром.

Целый вечер я потратил на то, чтобы разобраться в своих каракулях, которые начиркал во время заседания. Это мне дало повод задуматься. Надо ведь рассмотреть и возможность, что рассказ Гусеевой — чистые враки. Моя работенка научила меня не поддаваться чувствам и все оценивать критически. Ведь какая блестящая идея похвалится, что переспала со Сталиным! Ясно, что женщина, побывавшая в лапах такого чудовища, вызовет сочувствие. Ведь он фактически изнасиловал свою невинную жертву. Или взять поддельный паспорт, сфабрикованный УСС. Оказывается, вот в чем дело: якобы ей дал его некий агент Эпрон, с которым она, как утверждает, близко знакома.

Вывод: мутная история! Очень даже мутная.

Вайсберг попал в точку: толика правды делает ложь более убедительной. А уж Вуд, Кон и вся их компашка это правило выучили назубок. Они ведь сами просто гениальные мистификаторы.

Короче говоря, я твердил себе, что не стоит торопиться с выводами. Женщина захотела рассказать свою историю. Что ей еще оставалось? Профессия репортера меня научила все мотать на ус и ничего не принимать на веру.

Я попытался представить Гусееву в тюремной камере. Мне не довелось посещать вашингтонские тюрьмы, но ведь и в любой несладко. О чем она сейчас думает? Очень ли страдает?

Есть ли у нее друзья или какие-то приятели, которые могут ей помочь? Да и вообще, найдется ли хоть один человек, кто бы о ней беспокоился? Сейчас, когда она уже в кутузке, адвокат бы ей очень даже не помешал. Но Вуд и Маккарти вряд ли будут настаивать, чтобы женщина им обзавелась. Да и, скорее всего, у нее не хватит монет, чтобы оплатить хваткого крючкотвора.

Я все же надеялся, что Сэм и Векслер уговорят Вуда предоставить мне местечко на следующих заседаниях. Если нет, то я уже замыслил одну-две каверзы. Например, копии, которые для меня снимет Ширли, можно отдать адвокату, который, пока не поздно, вмешается в ситуацию. Золотое правило нашей профессии: если тебя гонят в дверь, лезь в окно.

Наконец добравшись до койки, я долго не мог уснуть. Ширли права — мне действительно нравилось произносить полное имя этой женщины: Марина Андреевна Гусеева. Оно прозвучало во мраке будто заклинание. Такие женщины не встречаются на каждом шагу. Глаза такой синевы тем более. Уж это чистая правда!

Эдак часа в два ночи я принял твердое решение теперь всегда называть женщину по имени, Мариной. Поскольку она для меня была уже не просто незнакомка, не просто какая-то «русская»…

День второй

Вашингтон, 23 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

— Привет, Ал!

Звонок раздался в полдевятого.

— Твою русскую начнут снова потрошить сегодня в два. Ты допущен.

— На каких условиях?

— Не публиковать отчета, пока ее не закончат допрашивать. А если Комиссия решит, что огласка полученных сведений представляет угрозу для национальной безопасности, так и вообще не публиковать.

— И Векслер на это пошел? Девять из десяти, что они наложат эмбарго! Это их обычные штучки — когда хотят кому-то заткнуть рот, прикрываются угрозой национальной безопасности.

— Спокойно, Ал! Когда проблема возникнет, тогда мы ее и обсудим. Другое дело, что Вуд учуял в тебе левый душок. Подозревает, что ты сочувствуешь этой коммунистке.

Я хмыкнул.

— М-да, у этой шайки пещерные представления о коммунизме. Если подал нищему доллар, значит, уже готов загнать фермеров в колхозы.

— По крайней мере, он убедительно просит, чтобы ты как минимум проявил уважение к нему лично.

— Это как? Дарить букетик на каждом заседании?

Тут и Сэм хохотнул.

— Почти. Именно ты подсказал, чем можно улестить Вуда, так ведь? Векслер согласился, что это удачная мысль. И сам Вуд тоже. Надеется, что ты ему подыграешь. Председатель Комиссии должен находиться над схваткой. Мол, он не такой бешеный, как Никсон и Маккарти. Не антисемит, а просто отстаивает американские ценности… Ну и так далее, ты сумеешь это подать как нужно.

— О’кей! Спасибо, Сэм.

— Поблагодаришь, когда я одобрю твою статейку.

Первую половину дня я потратил, чтобы обшарить все полицейские комиссариаты Вашингтона, пытаясь выяснить, в какую тюрягу засадили Марину. Хотя Комиссия из этого сделала государственную тайну, но, как известно, не существует тайны, в которую нельзя проникнуть. Всегда найдутся лазейки, нужные знакомства.

Оказалось, женщину загнали в Старую окружную тюрьму. Тот еще подарок! Это угрюмое, зловонное здание, возведенное больше полувека назад, до странности напоминало церковь. Время от времени его надстраивали, но благообразнее от этого оно не становилось. К тому же тюрьма находилась за городом, в часе езды от Сената. Ясно, что Кон стремился упрятать Марину подальше от любопытных глаз.

В Сенат я приехал загодя, но мне пришлось изрядно поплутать по коридорам и лестницам, чтобы добраться до зала заседаний, куда перенесли слушание. Ширли, рядом с другой стенографисткой, снаряжала свою машинку. Когда она меня увидела, у нее аж глаза на лоб полезли.

— Ты уверен, Ал, что имеешь право здесь находиться? Сенатор мне ничего не говорил.

— Тихо, крошка! Я теперь человек-невидимка.

Ширли, конечно, не терпелось узнать, откуда мне вдруг такая милость. Но не было никакой возможности тотчас удовлетворить ее любопытство. Напарница уже навострила уши, а потом ведь наверняка разболтает по секрету всему свету.

Зал для полностью закрытых слушаний был совсем крошечным. Прокурорский пюпитр, столик для свидетелей и трибуна для членов Комиссии располагались треугольником. Стенографистки помещались за спиной свидетеля, у самой стены. Пользуясь отсутствием Вуда и всей банды, я выбрал себе место, позволявшее видеть Маринино лицо хотя бы сбоку. Надеялся, что меня оттуда не сгонят.

Члены Комиссии явились из дверцы позади трибуны. Маккарти волок под мышкой огромную папку, которую потом смачно шлепнул на сенаторский стол. Он постоянно давал понять, кто здесь настоящий хозяин.

На этом заседании присутствовали всего четверо членов Комиссии: Вуд, как председатель, два сенатора — Маккарти и Мундт, а также Никсон как представитель нижней палаты. Такой устроили междусобойчик.

Было понятно, почему в эту банду пригласили Мундта. Несмотря на свою внешность утонченного интеллектуала, он тоже был записным охотником на коммунистов. Недаром частенько шушукался с Никсоном. Я его уже не раз видел в деле. Вопросы свидетелям он задавал редко, но всегда очень метко.

Они развалились в своих креслах, не удостоив меня взглядом. Я не обманул Ширли, действительно превратился в человека-невидимку. Лишь Кон на меня глянул. Сегодня он облачился в кремовый костюм, в котором выглядел совсем уж юнцом. Он было хотел мне кивнуть, но вдруг передумал и, наоборот, поспешил брезгливо скривиться. Учуял, что Комиссия меня демонстративно игнорирует, и, конечно, последовал примеру старших.

Дверца вновь распахнулась. Марина была в наручниках. Бледная, ненакрашенная, лицо опухшее. Синь ее глаз стала даже гуще, глубже, суровей, чем казалось вчера. Волосы она зачесала назад, прихватив их грошовой металлической заколкой.

Ее сопровождала тюремная охранница. На Марине было вчерашнее платье, но все измятое. Несмотря на брошь, которой был заколот вырез, оно чуть съехало на левом плече, приоткрыв бретельку от лифчика. Видимо, женщина спала не раздеваясь. Если вообще спала.

Вот он и ответ на вопрос, которым я задавался ночью: никому до нее нет дела, даже некому принести сменную одежду. Неужели она не знакома с другими актрисами? Марина, помнится, сообщила, что преподает в актерской студии. А куда ж подевались ее ученицы, коллеги? Неужели у нее нет ни единой подруги? Может, и были, но все попрятались после того, как ею заинтересовалось ФБР. Ну уж а теперь, когда она угодила в лапы КРАД, не только друзья затаились, но даже и просто знакомые. Те, кто с ней челомкался каждый день на работе, сейчас ее даже и не опознают по фотографии. Маккарти с его Комиссией убедили всю страну, что коммунизм заразней сифилиса.

Копы доставили Марину к столику для свидетелей. Сняли наручники и замерли у нее за спиной. Женщина внимательно оглядела зал. Задержала взгляд на моей персоне. Кажется, была удивлена, что я здесь. По крайней мере, узнала.

Вуд открыл заседание. Кон объявил, что завтра утром будет проведен обыск в квартире свидетельницы. Марина встретила новость равнодушно. Как и сообщение Кона, что он запросил в ЦРУ дополнительные сведения об агенте Эпроне. Глянув в мою сторону, Кон добавил:

— Поскольку теперь заседания Комиссии полностью закрытые, ЦРУ согласилось предоставить нам досье своего агента. Я также запросил у них сведения об автономной области с центром в Биробиджане, о которой зашла речь на вчерашнем заседании. Если вы не возражаете, господин председатель, сотрудник управления завтра явится к нам, чтобы огласить запрошенную информацию.

Вуд, разумеется, не возражал. Наверняка вопрос был решен заранее. Но этим сообщением Кон дал понять Марине, что все ее показания будут тщательнейше проверяться. Вуд велел ему продолжить допрос. Прокурор, как охотничий пес, тут же свернул на привычную тропку:

— Мисс Гусеева, являетесь ли вы членом КПСС?

— Я уже ответила на этот вопрос.

— Ответьте еще раз. Итак: являетесь ли вы членом КПСС?

— Нет, и никогда не была.

— Вы не состояли в КПСС, ни проживая в Советском Союзе, ни находясь уже на территории Соединенных Штатов?

— Никогда не состояла ни там, ни здесь.

— И вы сможете это доказать?

— Нет, но и вы не сможете это опровергнуть.

Первый гейм сыгран. Марина даже не улыбнулась. В отличие от меня. Видимо, она успела хорошо подготовиться к словесной дуэли. Кон применил избитый судебный приемчик: с идиотическим упорством повторять один и тот же вопрос. Подсудимые на этом часто ломались. В раздражении выбалтывали то, о чем выгодней умолчать. Но Марина Андреевна Гусеева действительно была крепким орешком.

— Вчера вы нас уверяли, что Генеральный секретарь КПСС Иосиф Сталин мог легко с вами расправиться. При этом вы утверждаете, что не являетесь членом партии. А ведь членство в партии вас как-то могло защитить.

Тут уж Марина улыбнулась.

— Вы себе не представляете нашу страну, господин прокурор. А Сталина тем более. У нас, будь ты самым пламенным большевиком, и это не спасало. Наоборот, все лагеря кишели пламенными коммунистами. И общие могилы, куда сбрасывали погибших в лагере. Именно для них в первую очередь и были созданы лагеря.

Встрял Маккарти:

— Но, несмотря на террор, мисс Гусова, вас не арестовали. Вы живы-здоровы. Утверждаете, что даже не вступили в партию. Чудеса, да и только!

— Иосиф Виссарионович дал мне шанс.

— Какой именно?

— Он позволил мне стать еврейкой.

Маккарти, Никсон и Мундт дружно хмыкнули. Саркастически, неприязненно.

Скользнув по стенографисткам, Марина взглянула на меня в упор. Возможно, непроизвольно, а может, это был сценический прием. Так актеры используют паузу, чтобы проверить реакцию зала. Но как бы то ни было, я ей ободряюще мигнул.

— Я вам уже говорила, что после кремлевской вечеринки испытывала постоянный ужас. Каждый день, каждый миг. Долгие годы. Особенно после того, как узнала, что расстрелян Авель Енукидзе, провожавший гроб Аллилуевой. Арестовали Галину Егорову, не знаю, что с ней потом стало. Арестовали и расстреляли Бухарина. А еще раньше как-то странно погиб Орджоникидзе. Про него тоже говорили, что он застрелился… Мне было страшно выходить из квартиры, но еще страшней возвращаться. Всякий раз долго кружила вокруг дома, не решаясь зайти в парадное. Потом медлила на лестничной клетке, боясь открыть дверь. Прямо сумасшествие! На улице я не выносила, когда кто-то шел за мной следом. Но ведь и остальные также! Все тряслись. В любую минуту могли нагрянуть эти…

— «Кожаные плащи»? — не дал ей договорить Кон.

— Да, так называли агентов, не важно, ГПУ или НКВД. Менялись названия, но методы и униформа оставались прежними. Ведь у агентов ФБР тоже постоянная примета — их шляпы. Но у ваших агентов, правда, облик не такой грозный.

— Оставьте свои комментарии при себе, мисс, — проворчал Вуд. — Продолжайте!

— Эти «кожаные плащи» могли вломиться в любую дверь. И как я вам говорила, человек иногда пропадал бесследно, нельзя было узнать, жив он или умер. Его жену выгоняли с работы, семью вышвыривали из квартиры. К родственникам арестованных давние друзья и знакомые относились будто к заразным, от них бежали, как от чумы. А чаще всего членов семьи тоже арестовывали. Прежние заслуги не учитывались. Погибли Бухарин и Орджоникидзе, партийные вожди, веселившиеся со Сталиным на той вечеринке. Что уж говорить о рядовых партийцах, служащих, учителях, врачах, писателях… Бывало, человек выходил на улицу и больше не возвращался. Все заподозренные в троцкизме, правом уклоне и просто неприязни к большевикам были смертниками. Сажали за неосторожное слово, фразу, даже усмешку не вовремя. А рабочих — за прогул или опоздание к началу смены. Большинство делегатов XVII съезда, «съезда победителей», расстреляли. А Киров, хозяин Ленинграда, поплатился за то, что на выборах в Центральный комитет партии получил больше голосов, чем Сталин. Иосиф Виссарионович рыдал на его похоронах. Сталин учинил разгром Красной Армии. Были уничтожены тысячи командиров рот, батальонов, полков и вплоть до маршалов… В стране словно впрямь бушевало чумное поветрие. Мы все до единого были охвачены ужасом. От страха будто обезумели. Иногда пугались даже своего отражения в зеркале. Некоторые кончали с собой, чтобы наконец избавиться от этого мучительного страха. Узнав об очередном самоубийстве, я всякий раз вспоминала Надежду Аллилуеву. Но если не хватало решимости покончить с собой, была угроза превратиться в животное. Страх калечил душу. В ней не оставалось ничего, кроме этого ужаса. Люди начинали чувствовать любовь к своему палачу…

— Мы вас поняли, мисс, — прервал ее Вуд, — но вы все-таки не ответили на вопрос: если Сталин такое чудовище, почему этот кровопийца именно вас помиловал?

Она перевела взгляд на Вуда и долго не отводила. Пока Марина молчала, все присутствующие сидели затаив дыхание. Это было тягостное молчание — в зале будто витали призраки, вызванные Марининым рассказом. Кон первым не выдержал:

— Отвечайте же на вопрос, мисс Гусеева!

Не удостоив его вниманием, Марина продолжала взглядом сверлить Вуда, который заерзал в кресле. На помощь коллеге пришел Маккарти, громыхнув:

— Так вы отказываетесь отвечать?

— Я не боюсь ваших вопросов. И вообще вас не боюсь. Я испытывала страх долгие годы, но сегодня этому пришел конец. Я сумела его победить, и теперь ни вам и никому другому не удастся запугать меня.

Впервые я видел Вуда таким растерянным. Он привык к слезам, крикам, вспышкам ярости. А спокойствие женщины его обескуражило, пускай и ненадолго.

Но у Маккарти и Никсона броня была покрепче. Этим парням вообще не свойственно ничто человеческое.

— Нас не интересуют ваши комментарии, мисс Гусова! — рявкнул Маккарти. — Отвечайте только на поставленные вопросы.

— Да вам же плевать на мои ответы. Вы ждете только «да» или «нет». Какая чушь! Жизнь не укладывается в «да» и «нет». Может быть, только за исключением вашей, потому вы и требуете однозначности?

Ширли хрюкнула, сдержав смех. Маккарти, ощерившись, хлопнул рукой по лежащей перед ним папке, которую он так и не раскрыл.

— Я бы вам посоветовал сменить тон, мисс. Иначе пеняйте на себя.

Меня удивило, что произнес он это спокойно. Даже подумалось, не таится ли в его папке какая-то решающая улика. Но пока что Кон ринулся в атаку.

— Если ушли из театра, то чем же вы зарабатывали?

— Снималась в кино. В Москве были две большие киностудии — «Мосфильм» и «Союздетфильм», нынешняя Студия имени Горького. Им часто требовались девушки на эпизодические роли. Две-три минуты в кадре, не больше. Случалось, за неделю играла несколько ролей, а бывало за месяц ни одной. Но прокормиться было можно. Лишних вопросов мне не задавали, работа находилась. Как-то во время съемок я познакомилась с Алексеем Яковлевичем Каплером.

— Повторите имя и фамилию медленней, чтобы стенографистки смогли записать точно.

Она повторила, обернувшись в нашу со стенографистками сторону. В этот раз, правда, на меня не взглянула.

— Яковлевитш — это еврейское имя? — полюбопытствовал Никсон.

Марина пропустила вопрос мимо ушей. Как и остальные члены Комиссии. Кон тоже не настаивал на ответе.

— Продолжайте, мисс Гусеева.

— Алексей — исключительная личность. Великий сценарист. Надеюсь, он жив. В Биробиджане я за него молилась… Все женщины были в него влюблены. И я тоже. Это моя первая любовь. Он понимал, как я страдаю без театра. Только Алексею я решилась рассказать про кремлевский ужин. С той вечеринки прошло почти десять лет. Мне уже было под тридцать. Алексей старался меня успокоить, уверял, что гроза миновала: «Сталин о тебе забыл, Мариночка. Даже понятия не имеет, где ты и что с тобой». Но страх меня все же не оставлял. Наступил июнь 1941 года. Немцы вторглись в Советский Союз, а в сентябре уже взяли Киев и окружили Ленинград.

— Это мы и без вас знаем, мисс Гусеева.

— Ничего вы не знаете! Даже не представляете, что такое, когда миллионы вражеских солдат вторгаются в страну, все уничтожая на своем пути! Вам не приходилось спасаться от бомбежки, не зная, где укрыться… Бомбить Москву начали уже через месяц. Никто этого не ожидал. Как и не ожидали, что немцы так быстро захватят Украину, подойдут к Ленинграду. Какое уж там кино! «Мосфильм» эвакуировали в Алма-Ату. Каплер решил остаться в Москве. Он мне советовал: «Не падай духом! Не только бомбы и снаряды, театр — тоже оружие. Теперь твой долг вернуться на сцену. Надо показать нацистским варварам, что русский театр вопреки всему существует! Сам Сталин будет тебе аплодировать».

Москва

Август 1941 — декабрь 1942

Москва уже была не Москва. Всего через сутки с начала войны это был совсем другой город. Потом начались бомбежки. Армады немецких самолетов в летнем небе напоминали толпу тараканов, ползущих по чистой скатерти. Ночами вселяли ужас душераздирающие стоны пикирующих бомбардировщиков. Горели, рушились дома. На улицах витала кирпичная пыль, забиваясь в рот, в глаза. Москвичи будто ослепли от ужаса.

Бомбы разрывались в самом центре Москвы — у здания Московского университета на Моховой, прямо рядом с Кремлем. Большой театр пострадал от взрыва. Но фашистские «хенкели», «юнкерсы» не брезговали и кварталами деревянных домишек. Наоборот, рассчитывали, что от этой спички загорится вся Москва. Случалось, дым от пожарищ застилал солнце. Тротуары были густо усеяны цементной крошкой.

Немецкие орды наступали стремительно. К концу сентября фашисты были уже под Москвой. У военкоматов выстраивались очереди. Мужчины рвались на фронт. С началом войны угнетенный народ будто расправил плечи. Гнев на фашистских захватчиков оказался сильнее страха. Люди были готовы биться до победы, забыв все унижения, отринув робость, которую Сталин посеял в их сердцах. Возродился, казалось, уже забытый русский кураж.

Москвичи дежурили на крышах во время авианалетов, чтобы гасить зажигательные бомбы. На некоторых домах были установлены зенитки. Люди научились отличать звук «хенкеля» от «мессершмитта». Штурмовики пикировали с устрашающим воем, почти задевая крыши, чтобы сеять смерть. Охотились на всех без разбора — на детей, стариков… Бомбардировщики, наоборот, парили высоко в небе. Их мерный, даже умиротворяющий рокот, однако, предупреждал, что вот-вот раздастся губительный свист падающих бомб.

Окна заклеивали наперекрест бумажными лентами, чтобы их не разбило взрывной волной. По вечерам и ночам соблюдалась светомаскировка. Далеко не все москвичи переносили бомбоубежища. Там была страшная духота, отголоски взрывов терзали душу. Так что многие предпочитали во время воздушной тревоги дежурить на крышах, хотя бы просто грозя кулаком вражеским самолетам.

Лихо отбросив к столице обескураженного противника, немцы стали действовать со своим обычным педантизмом. Бомбардировки упорядочились: теперь они каждую ночь бомбили Москву в одно и то же время. Москвичи успевали подготовиться к налету загодя. Еще до того, как зазвучит сирена, матери с детьми уже направлялись к станциям метро, ставшим убежищами. Некоторые тащили чемоданы, узлы, детские игрушки. Если налет затягивался, люди там и спали прямо на полу на каких-нибудь подстилках. Разрывы бомб сюда почти не доносились. Приходилось терпеливо ждать, когда после сурового сообщения: «Граждане, воздушная тревога» в громкоговорителе наконец прозвучит спасительное: «Граждане, угроза воздушного нападения миновала».

Тогда можно было подняться наверх. После авианалета Москва казалась будто оцепеневшей от ужаса. Горели дома. Люди тревожно вглядывались в темноту, пытаясь понять, цел ли их собственный. Уже летом москвичек отправили копать противотанковые рвы. Собственно, предполагался один длиннющий ров на многие километры. Вручную, лопатами, женщины перекидали тысячи тонн земли. На работу сгоняли всех, от студенток до старух с мозолистыми руками. Там были и солдатские вдовы, и жены — некоторые из них проводили мужей на фронт наутро после первой брачной ночи.

Над городом висели аэростаты противовоздушной обороны. На некоторых улицах возводились баррикады. Из городского транспорта ходили одни трамваи. Почти исчезли легковые машины, только грузовики, перевозившие противотанковые ежи, ползли к западным окраинам столицы. Мавзолей и Большой театр были укрыты гигантскими брезентовыми чехлами, чтобы не стать мишенью для вражеских бомб.

Каждую ночь лучи прожекторов обшаривали небо, дотягиваясь до подбрюший аэростатов, украшенных огромными красными звездами. Лишь только в луч попадал самолет, начинался сущий ад. Не переставая били зенитки, трассирующие пули испещряли тьму яркими полосами. Все напоминало картину какого-то обезумевшего сюрреалиста. Ночь курилась дымками. Когда зенитчики попадали в цель, раздавался характерный звук, самолет тут же вспыхивал и устремлялся к земле, оставляя дымный след. Иногда сразу после этого в небе распускались зонтики парашютов. А на крышах люди вопили от восторга.

Тем временем фрицы продолжали наступать. Уклончивые сводки по радио вселяли беспокойство. Сразу, как началась война, у советских граждан были изъяты все радиоприемники. Остались только радиоточки, которые, как и громкоговорители в метро и просто на улицах, сообщали официальную информацию. Верней, вместо информации оттуда неслись призывы сражаться с врагом до победного конца.

Москвичи больше доверяли людской молве. Им уже было известно, что пали Минск, Киев, Смоленск, а Ленинград взят в кольцо блокады. Затем пала Одесса, немцы вторглись в Крым. По Москве носились панические слухи. Поговаривали, что фашисты взяли в плен миллионы красноармейцев; что, поскольку страна теперь лишилась украинских черноземов, всех ждет голодная смерть.

Немецкие танки неуклонно приближались к Москве, километр за километром. Была объявлена эвакуация детей до пятнадцати лет. На перронах московских вокзалов толпились отчаявшиеся матери и плачущие дети. Товарные поезда увозили эвакуированных на Урал, в Сибирь, в Среднюю Азию.

Марина, как и едва ли не все москвичи, жила в коммунальной квартире, народ их прозвал «коммуналками». Ее дом на Первой Мещанской недалеко от Ботанического сада, до революции вполне респектабельный, был буквально набит жильцами. Прежние гостиные разгородили на клетушки по девять-десять метров, где теснились целые семьи. Марине можно было позавидовать, что ей досталась отдельная комната. Но Маринино уединение продолжалось ровно до той августовской ночи 1941-го, когда угол ее дома задела бомба, разрушив три верхних этажа. А весь фасад обвалился сразу после отбоя: взорвался газ. Занялся пожар, который удалось погасить, когда квартиры уже выгорели.

Весь Маринин небогатый скарб погиб в огне. На месте ее комнаты покуривались вонючие дымки. С раннего утра Маринины соседки начали рыться в пепле и головешках. Отчаяние придало им силы запросто ворочать обломки стен. Руки не чувствовали ожогов. Слезы вымывали длинные бороздки на закопченных щеках. Казалось, их глаза тоже подернуты пеплом.

Марине же не хотелось ни плакать, ни перебирать обломки. Да у нее попросту и сил не было. Она как раз возвращалась домой после того, как почти месяц копала противотанковый ров. У нее даже пальцы не сгибались, а все ладони были усеяны кровавыми волдырями, натертыми черенком лопаты.

Ее руки уже давно кровоточили, но день за днем ей все равно приходилось копаться в глине. Иногда эта пытка делалась невыносимой. Она только и мечтала, встав на колени, погрузить свои пылающие руки в рыхлую землю, как тушат головешку. Слезы застилали глаза, дыхание прерывалось.

Но ведь и другим женщинам приходилось не лучше. Некоторые из них вслух поносили фрицев, чтобы себя подбодрить. Однако ни единая не сбежала. Дезертиршу совесть мучила бы еще сильней, чем кровавые мозоли. Каждое утро они вновь брались за лопаты. Болели не только руки, все тело. Женщины плавно сгибали плечи к самому животу, словно их мучила тошнота, потом медленно разгибались. Они колыхались, как волны на озерной глади.

Теперь даже мысль, что надо переваливать кирпичные обломки и балки, приводила Марину в ужас.

Так ли уж много она потеряла? Чемодан с одеждой, стопку книг, несколько безделушек, хранящих память о ее безрадостном прошлом. Да еще сценарии отснятых фильмов, где она только мелькнула. Стоило ли ради этого надрываться?

Марина даже испытала чувство облегчения, что избавилась от комнаты, где столько лет провела затворницей. Она была для Марины вроде тюремной камеры. Жизнь в коммуналке вообще не сахар. Постоянно вспыхивали склоки. Поводом могло послужить все что угодно: сундук, выставленный в коридор, несколько лишних минут, проведенных в ванной, не выключенный свет на кухне. Так что Марина вовсе не страдала, потеряв свою комнатушку, куда к тому же в любой миг могли нагрянуть «кожаные плащи». Вот почему за последние десять лет Марина к себе не пригласила ни одного мужчину. А уж кого-то оставить на ночь ей даже в голову не приходило.

За эти долгие годы у нее было несколько романов. Если так можно назвать считаные встречи украдкой. Раз-два, все по-быстрому — и разбежались. Марину это вполне устраивало. Ее ужасала перспектива проснуться рядом со спящим любовником — хватило ночи в кремлевском кинозальчике!

Покинув пепелище, Марина направилась в соседний Ботанический сад. Там она легла на скамью, подложив под голову сумку и скрестив руки на животе. Марину можно было принять за нищенку, каковой, собственно, и была. Тощая, плохо одетая, с потрепанной кожаной сумкой, на которую она пристроила свою нечесаную гриву. В сумке хранились все ее богатства — документы, продуктовые карточки, блокнотик, рваные перчатки, пара книжек, скомканный платок, да еще пудра и губная помада, уже давно остававшиеся без применения.

Собирались тучи, при этом ни ветерка. Духота предвещала грозу. Над крышами еще вился дымок от пожара. Женщины, с которыми она много лет прожила бок о бок, уже разгребли свои завалы и теперь брели кто куда в поисках пристанища. Сквозь решетку сада было видно, как некоторые толкают перед собой тележки, другие катят детские коляски или дребезжащие велосипеды. Чтобы спасти уцелевший скарб, годился любой транспорт. Марина могла бы к кому-то из них присоседиться. Сами нищие, они наверняка помогли бы той, кто потерял вообще все. Но Марина не шевельнулась. Не возникло и мысли им что-нибудь крикнуть на прощание. У нее оставалось единственное желание — спать.

Потом она часто вспоминала этот день, определивший ее будущее. Цепочка ожидавших Марину бед началась, однако, с огромной удачи.

К полудню гроза наконец разразилась. Громовой залп разбудил прикорнувшую на лавке Марину. Проснувшись, она все мгновенно вспомнила — и бомбу, и пожар, уничтоживший ее комнату. Сперва теплые дождевые капли слегка оросили аллеи сада, затем вмиг обрушился ливень. Марина опрометью выскочила на улицу и укрылась в ближайшей подворотне.

Сразу похолодало. Марина тряслась от холода в своем ситцевом платье. Платьице было жалкое, не модное, не элегантное, только чтобы прикрыть стыд. Она достала из сумки платок и накинула его на плечи. Марина была растеряна, ничего не соображала. А ведь так необходимо сообразить: что делать? куда податься?

В конце концов, под аккомпанемент громовых раскатов Марина приняла решение отправиться на «Мосфильм». Почти два месяца она там не появлялась. В июле Григорий Михайлович Козинцев предложил ей главную роль в фильме «Однажды ночью», который он собирался снимать для боевого киносборника. Казалось, такая удача — сыграть, пусть и в короткометражке, но впервые, главную роль, да еще у знаменитого режиссера! Однако Марину гораздо больше привлекал театр, чем кино. Козинцев это понимал:

— Ну, Марина, где же твое честолюбие? Твое место в театре. Вспомни, тебе уже под тридцать. Настоящее преступление — зарывать свой талант в землю.

Марина тогда промолчала. А вскоре начались бомбежки, и стало уже не до съемок.

На «Мосфильме» Марина вовсе не рассчитывала получить какую-нибудь роль. Всего лишь надеялась разжиться теплой одеждой и найти пристанище. Если только его тоже не разрушили немецкие бомбы.

«Мосфильм» занимал обширную территорию у излучины Москвы-реки на месте бывшей деревни Раменки. Это был огромный парк с ручьями, мостиками, колодцами, лесистыми холмами, муляжами изб и элеваторов для натурных съемок. А в гигантских ангарах бесчисленные мосфильмовские декораторы возводили целые города, где по улицам ходили автобусы и трамваи, ездили машины. У «Мосфильма» была и своя тракторная станция.

Но вот беда: Раменки — это самый запад Москвы, который больше всего пострадал от бомбежек. По мере приближения к «Мосфильму» Марина укреплялась в уверенности, что обнаружит на его месте одни руины.

Но нет. Бомбы пощадили «Мосфильм». Ни руин, ни единой взрывной воронки. Все целехонько — и деревья, и здания. Железные ворота были заперты на замок. Но те, кто норовил пробраться на студию тайком, минуя контроль, знали лазейки в заборе. Знала их и Марина.

Она обошла всю территорию. Миновала ветхие деревянные воротца, притаившиеся за кустами сирени. Аллея, вилявшая между прудиками, привела ее к одному из съемочных павильонов. Он был пуст, если не считать завалов неубранного мусора. Исчезли муляжи фасадов, улицы, как и вообще все декорации. Как и софиты. Как все до единого стулья.

Дальше ее путь лежал к административному корпусу. Первым делом она зашла в столовую. Тоже пустота! Все вывезено подчистую, так что даже не было нужды ее запирать. В столовой Марина чуть задержалась. Какая тишина! Сколько уж времени она мечтала о таком вот полном затишье.

В корпусе было множество кабинетов — выбирай, какой хочешь. По крайней мере, у нее будет крыша над головой. Только бы найти коврик и пару картонок, чтоб устроить себе ложе. В последнее время Марина приучилась спать даже на голой земле.

Ее шаги гулко разносились по пустынному зданию. Была темень и в коридорах, и на лестницах. Она заглядывала в один за другим кабинеты. Ни души! Только пустые шкафы и столы кое-где. Марина поднялась на второй этаж, который называли этажом режиссеров. Там ее ждал приятный сюрприз.

Просторный зал, раньше забитый письменными столами, стульями, монтажными столиками, тоже был пуст. Но Марина знала, что позади него прячется комнатка с умывальником, гардеробом и диваном. Там режиссеры отдыхали, а иногда оставались на ночь. По слухам, этот будуар хранил немало интимных тайн. Диван оказался на месте, как даже и покрывало на нем. Уцелели и прикнопленные к стенам пожелтевшие фотографии съемок. На этажерке пылилось несколько книг и стопок машинописи. В комнатке обнаружился низенький столик с чайником, стаканами и салфеткой. Задернув оконные шторы, Марина улеглась на диван, прикрыла глаза и, наслаждаясь затишьем, уснула.

Ее разбудил проникший сквозь веки сполох. Сон с нее мгновенно слетел. Вокруг темнота, хоть глаз выколи. Марине казалось, что она спала всего несколько минут.

Она расслышала какие-то шорохи, было ясно, что в комнатку проник чужой. Марина подскочила на диване, вскрикнув от ужаса.

В ответ послышалось изумленное:

— Марина Андреевна!

— Кто там? Кто вы?

— Не бойтесь, это я, Каплер…

— Алексей Яковлевич? Как вы сюда попали?

— Извините меня, Марина Андреевна…

Теперь уже они оба пришли в себя. Марина нервно рассмеялась.

— Господи, как вы меня напугали!

— Никак не ожидал, что вы здесь. Я не хотел…

— Да не переживайте, Алексей Яковлевич. Такая чепуха…

— В этой темнотище задел ваш диван. Чуть на вас не упал.

— Уже ночь?

— Еще какая! В самом разгаре.

— А мне показалось, я заснула всего на минутку.

— Скоро налетит немчура. Не стоит надеяться, что они вдруг нарушат график. Сами знаете, как немцы пунктуальны.

Тут он прыснул.

— Да что мы с вами шепчемся, как подростки, спрятавшиеся от родителей? Здесь никто нас не услышит и не увидит. Здание обесточено, света нет и не будет. К счастью, у нас с вами есть огонек.

И луч карманного фонарика скользнул по стене. В этом слабеньком свете Марина различила улыбающееся лицо Каплера.

— Все не так романтично, Марина Андреевна. Вы-то, небось, думали, что я вас опознал только лишь по дыханию и запаху. Увы, нет. Услышал, что кто-то посапывает, сам перепугался до смерти и непроизвольно мигнул фонариком. Оказалось, что вы и есть это неведомое чудо-юдо.

Теперь и Марина улыбнулась. Балагурство Каплера ее ободрило. Рядом с ним она чувствовала себя уверенней. Об Алексее Яковлевиче Марина была давненько наслышана. А познакомились они на съемках фильма Козинцева, которому Каплер помогал доработать сценарий. Он прекрасно разбирался в кино, прежде чем стать сценаристом, был киноактером. Поэтому многие режиссеры прибегали к его советам. А Козинцев вообще утверждал, что только Каплер способен безошибочно определить, удался фильм или нет.

У него была репутация записного сердцееда. На киностудиях уже потеряли счет его победам над женщинами. Это было даже странно. Не все бы его назвали красавцем: приземистая, тяжеловатая фигура, сумрачный взгляд. Но стоило ему заговорить, блеснуть юмором, как внешний облик тут же забывался.

В первую очередь именно из-за репутации Каплера Марина его сторонилась. Каплер чувствовал ее холодок. Но иногда поглядывал на нее с мягкой иронией, словно давая понять, что угадал, почему Марина его дичится.

И вот этот пресловутый Каплер вдруг к ней является из ночной тьмы. За что Марина была ему признательна. Даже и не признательна, а испытывала глубокую благодарность.

Да она была просто счастлива, что теперь не одна. И по правде сказать, радовалась, что ее одиночество скрашивает именно Каплер.

Он погасил карманный фонарик.

— Извините, Марина Андреевна, но нам придется посидеть в темноте. Это не для светомаскировки, а потому что я стараюсь экономить батарейку. Другой нету, со студии все до последней батареечки вывезли в Алма-Ату.

По шороху Марина поняла, что он уселся на пол возле дивана. Марина устроилась на диване поудобней, прислонившись к стене и натянув покрывало на свои голые ноги.

— Я и не знала, что студию эвакуировали. Пришла — а тут никого!

— Срочный приказ нашего вождя и учителя товарища Сталина. В данном случае я не против. Советское кино — столь могучее идеологическое оружие, что нельзя дать Гитлеру завладеть им. Сами видите — врагу ничего не оставили. В три дня разобрали все декорации, вывезли все оборудование. А заодно с ним и большинство наших с вами коллег отправились на товарняках в казахские степи. Как, знаете, перепуганные овцы бегут от грозы.

— А вы-то почему остались, Алексей Яковлевич?

— Лучше зовите меня Люся, Марина Андреевна. Сами знаете, что так называют все друзья. Мне нравится это имя, словно птица кличет: Люс-с-ся… Особенно хорошо звучит ночью. Днем оно кажется каким-то несолидным.

И они оба рассмеялись.

— Не захотелось участвовать в этом коллективном побеге. Как-то он мне претит. А может, все дело в моем дурном характере, постоянном чувстве противоречия. Да и в самомнении, конечно. Мне кажется, что здесь я смогу принести больше пользы, чем за тысячи километров от Москвы. Просто отчаянная самоуверенность!

Алексей Яковлевич пошевелился в темноте, разминая ноги.

— Ну, а вы, Марина Андреевна, — спросил он ласково, — что здесь делаете?

— Надеялась отыскать в костюмерной какую-нибудь одежду.

— Н-да…

— Да и просто крышу над головой.

Тут Марина ему поведала и о гибели своей квартиры, и о том, как почти месяц копала противотанковый ров с тысячами других женщин. Когда она об этом рассказывала, Каплер вновь зажег фонарик, осветив Маринины сложенные на груди руки.

Он всполошился.

— Покажите-ка ваши ладони!

Каплер осторожно завладел Мариниными руками. Осветил ее распухшие пальцы. В тусклом мерцании фонарика Маринины язвы выглядели еще ужасней, чем днем. Пузыри полопались, обнажив голое мясо. На тряпице, которой она кое-как обмотала кисти, засохла кровь. Ладони все потрескались, сочились кровавым гноем. Стоило Каплеру к ним прикоснуться, Марина застонала от боли.

— Да вы что, Марина Андреевна? Вам их надо лечить.

Марина спрятала руки.

— Ерунда, несколько дней отдохнут от лопаты, и все заживет.

— Зря вы так думаете! Сколько уж раз я видел подобные язвы. Если не лечить, начнется заражение крови. Можно вообще лишиться рук.

Тон был обеспокоенным, встревоженным. Каплер погасил фонарик, и Марина по звуку определила, что он встал на ноги.

— Я знаю, где тут раньше была аптечка. Навещу каптерку в конце коридора. Вдруг да лекарства забыли в спешке…

— Люся, Люся! Слышите?

Они оба прислушались к еще очень отдаленному рокоту. Но у них был уже натренированный слух. Каплер хмыкнул.

— Ну, вот видите, являются секунда в секунду, как ухажер на первое свидание.

Взвыли сирены.

— Здесь небезопасно! — постарался перекричать их Каплер. — Под кухней — подвал. Может быть, спустимся?

— Нет-нет, не надо! Ненавижу сидеть взаперти, ожидая, когда тебя накроет взрывом. Мне всегда кажется, что бомбардировщики целят именно в убежища. Никогда туда не спускаюсь.

Каплер промолчал. Сирены смолкли. Гул самолетов нарастал с каждым мигом. Марина услышала, как Алексей вновь опустился на пол. Она подумала, что, может быть, от страха.

— Да вы идите, Алексей Яковлевич. Ничего такого, если я одна побуду, уже привыкла.

— Да вы что! Уверен, ваша защита надежней, чем какой-то подвал. Только умоляю, не называйте меня Алексеем Яковлевичем. Если уж нас тут разбомбят, мне лучше погибнуть птичкой, чем солидным дяденькой.

Эту просьбу он не сопроводил своим обычным смехом. Они оба тревожно прислушивались, ожидая, когда наконец от могучего залпа зенитных батарей содрогнутся стены и окна.

Марина склонилась к Алексею.

— Что же вы на полу? Садитесь на диван. Здесь поудобней.

И все-таки первый залп их застал врасплох. Потом рявканье орудий уже слилось в нескончаемый вой. Казалось, что они бьют совсем рядом. Затем донеслись отдаленные взрывы. Бомбили север Москвы. К счастью, Раменки немцев пока не интересовали. Но стены тряслись так, что, казалось, вот-вот рухнут.

Несмотря на темень, Марина закрыла глаза. Сердце колотилось. Руки саднило. Главное, чтоб не открылись ее подсохшие было раны. Такое и правда случается: бурлящая от ужаса кровь норовит вырваться наружу. В комнатке жарко, душно. Марина ловила воздух широко распахнутым ртом.

В темноте вдруг раздались шаги Каплера. Послышался звук льющейся воды. Но для Марины были куда важней вовсе другие звуки: рокот бомбардировщиков, орудийные залпы, отдаленные взрывы. Притом она уже знала, что не стоит пытаться распознать каждый из угрожающих гибелью звуков — свист ли это бомбы или рев подбитого самолета.

Ведь попросту свихнешься.

Казалось, что к тебе приближается злобный великан, который своими коваными сапогами топчет дом за домом, вытаптывает весь город. Скоро и тебя раздавит в лепешку. Всю Землю вытопчет.

— Марина Андреевна…

Она вздрогнула. Коснувшись Марининого плеча, Каплер крикнул ей в ухо:

— Вот, возьмите влажную салфетку! Замотайте раны, вам полегчает. Пока это единственное средство.

И прохладная материя коснулась ее руки. Марина осторожно обмотала салфеткой свои больные кисти. Каплер оказался прав. Ей действительно немного полегчало.

Но как он понял, что у нее заболели руки?

Может, именно это умение разгадывать тайные мысли женщин и делало его неотразимым?

К ее горлу подкатывался комок, Марина едва сдерживала слезы. Животный страх будто раздирал кишки. За стенами творился кровавый шабаш. Апофеоз смерти! Все живое задыхалось в пыли, которую вздыбила война. Люди стали одержимы убийством. И вот, в этой ошалевшей от ненависти пустыне, все-таки нашелся человек, почти незнакомый, который преподнес ей мокрую тряпочку, чтоб облегчить страдания.

Они помолчали. Казалось, бомбежка приближается. Каплер вновь заговорил:

— Марина Андреевна, пусть даже эти небесные говновозы нас тут прихлопнут, все равно хочу вам сказать, что я целиком согласен с Козинцевым: вам не стоит растрачивать свой талант на кинематограф. Уже хватит! Действительно, ваше место в театре. Я внимательно наблюдал вас во время съемок. Кинокамера вам мешает. Вы как-то зажимаетесь. Видно, что боитесь этого стеклянного ока. Попадая в объектив, начинаете метаться. Извините за прямоту, но в кадре вы так суетитесь, будто вас обложили чекисты. Вас снимают только из-за внешности. Зрители требуют красавиц. Но ведь главное, Марина Андреевна, не внешняя красота, а внутренняя. Вот чем вы интересны! Своим душевным богатством, понимаете? И главное для актрисы — вы умеете его выразить. Оно чувствуется в том, как вы сидите, ходите, в вашей мимике. К тому же у вас прекрасная техника. Вы, например, хорошо понимаете, что улица и пашня требуют совершенно разной походки. Вам даже не надо слов — одним кивком головы, жестом вы способны выразить свои чувства. Уж не говоря о том, что мастерски владеете своим голосом и умеете полностью перевоплощаться. А это вот наиглавнейшее! Большинство-то актеров играют самих себя, с их широкой душой и скудным умишком. Не обижайтесь, но я предпринял небольшое расследование. Так, из любопытства. Кое-кого расспросил о вас. Отвечали: «А, Марина Гусеева, ну, конечно, помним! Так блестяще у нас начинала и вдруг исчезла. Раз — и нету! Почему? Кто ж ее знает?» Как это вас угораздило, Марина Андреевна, столько лет убить на кинематограф? Мелькнули там, сям — у Донского, Лукова, сталинского любимца Александрова. Именно их-то интересовала только внешность… Да это просто уму непостижимо! Еще раз повторяю: ваше место в театре. Да, да, буду вам твердить: вы просто обязаны вернуться на сцену! Тем более сейчас. Театр, как и музыка, возник на заре человечества. Это необходимый элемент общественной жизни. Не так важно, хорошая пьеса или нет. Театр — это общение человеческих душ. Без театра, Марина Андреевна, люди станут такими, как мы с вами сейчас, — перепуганными зверьками, затаившимися в темноте. Слепыми, трясущимися от страха везде подстерегающей смерти…

Каплер все говорил и говорил. Словно мамаша, на сон грядущий рассказывающая сказку своему дитяте, чтоб его избавить от ночных страхов. Марина слушала, затаив дыхание. Даже не потому, что Каплер говорил о ней. Успокаивала сама речь, она будто служила защитой от вражеских бомбардировщиков, от вселенского хаоса, бушующего за стенами.

Марина жалела, что у нее болят ладони, — так хотелось стиснуть его руку. Марина улыбалась сквозь слезы, уверенная, что он это чувствует.

— Как нас с вами жизнь-то свела, — продолжал Каплер. — Уж сколько времени я никак не решался навестить эту каморку, чтобы забрать дорогую для меня вещь — рукопись пьесы «Клоп» Маяковского, и вот прошлым вечером наконец собрался. Иногда ведь, Марина Андреевна, так и тянет расстаться с самым для тебя дорогим. Эта рукопись должна быть в стопке отснятых сценариев, которые Козинцев щедро оставил врагу. Еще до войны я хотел ее поставить во МХАТе. Не удивляйтесь, я начинал как театральный режиссер. Но вряд ли бы мне разрешили. Поэзия Владимира Владимировича признана властью, но его пьесы ироничны, вольно или невольно они разоблачают творящийся в стране абсурд… Вы ведь не были с ним лично знакомы, Марина Андреевна? Да что я говорю? Когда он погиб, вы были совсем девчонкой. И пьесы его не видели у Мейерхольда? Вам бы понравились! Свою «Баню» он назвал «драмой с цирком и фейерверком», а «Клопа» — «феерической комедией». Именовал театральными агитками, средством коммунистической пропаганды, в которых, был уверен, как раз и нуждается современный театр. Маяковский сетовал, что трудность постановки его пьес в том, что там нет привычных для актеров амплуа: первый комик, инженю и так далее… А задача высмеивать бюрократов не вдохновляет ни актеров, ни режиссеров, более того — повергает в священный трепет. Нельзя забывать, настаивал Маяковский, что театр в первую очередь — зрелище. Цель театра — потрясать души и одновременно служить «столом претензий». Актер должен всегда помнить, что его задача схватить зрителя за горло, пробрать до селезенки, заострив все актуальные проблемы.

Голос Каплера гремел, видимо, изображая интонации Маяковского. Марина его завороженно слушала. Рокот бомбардировщиков теперь удалялся. Зенитки смолкли. Сирены пропели отбой.

— Ну, вот и все, — прошептала Марина. — На этот раз пронесло.

Алексей Яковлевич не ответил. Скрипнув пружинами, он встал с дивана и куда-то направился. Оказалось, к умывальнику. По звукам Марина определила, что он пьет прямо из крана. Сквозь хлюпанье он предложил Марине стакан воды. Пока Марина пила, Каплер сменил тему:

— До утра, Марина Андреевна, мы отсюда не выберемся. Так что вам придется скоротать ночь на этом диванчике. За меня не волнуйтесь, уж найду, где притулиться.

На что Марина лукаво откликнулась из темноты:

— Ну, если вы настаиваете, чтоб я называла вас Люсей, тогда и вы меня зовите не Мариной Андреевной, а как-нибудь покороче.

Одобрительно хмыкнув, Каплер сообщил, что все-таки пойдет заглянет в аптечку, если та вдруг окажется на месте. Мгновенно вспыхнул фонарик, и мужчина вышел из комнатки. Его шаги гулко разносились по длинному пустому коридору, постепенно удаляясь. Марина легла набок и уютно свернулась клубочком, примостив голову на диванном валике. Некоторое время она прислушивалась к шагам Алексея Яковлевича, потом отвлеклась.

Этой ночью Марине пришлось так долго ловить каждый звук, что ей надоело. Она и не заметила, как заснула.

А когда проснулась, солнечный свет уже позолотил шторы. В комнате было нечем дышать. Каплер сладко спал, подпирая плечом стенку и подложив руки под голову. Его ноги свешивались с дивана. Он постарался как можно больше увеличить расстояние между ними. Его лицо было ясным, спокойным, но он тяжело дышал. На висках блестели капельки пота. Руки запутались в густой шевелюре. На нем была синяя полотняная рубашка с расстегнутыми пуговицами. На его нежной шее трепетала жилка. Марина долго разглядывала Алексея, не заметив на его лице и следа ночного ужаса.

В парке вовсю щебетали птицы, словно и не было никакой войны.

Марина встала с дивана, стараясь не разбудить Каплера. Она приоткрыла окно, не раздвинув шторы. В каморку сразу ворвался свежий утренний воздух вместе с вдохновенным, победным птичьим пересвистом. Марина разделась перед умывальником и мокрой салфеткой, зажав ее в запястьях, кое-как обмылась. Стараясь не шуметь, она было собралась помыть голову. Но тут проснулся Каплер.

Она к нему повернулась, как была, совершенно голая. Он лежал, опершись на локоть, будто рассеченный напополам лучом света, и молча улыбался. Выставив свои облезшие ладони, Марина возгласила:

— Алексей Яковлевич… Люся… Хочу вас обнять, но поглядите, какие у меня руки. К счастью, губы остались целы. Если вы не против, могу вас поцеловать.

Так они стали любовниками.

Они поселились в квартире Каплера. До войны его соседями были муж и жена, художники-декораторы с «Мосфильма». Они тоже эвакуировались в Алма-Ату. Во всех комнатах не было видно стен из-за эскизов декораций, фотографий, книжных полок. Квартиру загромождала странная, причудливая мебель.

Алексей Яковлевич добыл антисептики, чтобы вылечить Маринины язвы. Раны постепенно затягивались. Он ей раздобыл и одежду: платья, трусики, пуловеры, рубашки, комбинации, конечно, чулки, а также две шубы и зимнюю обувь. Все не новое, но вполне элегантное. Каплер объяснил, что приобрел эти сокровища с рук. Несколько его знакомых женщин за гроши распродавали свои тряпки перед эвакуацией. А некоторые из них уходили в армию.

Фронту требовались и женщины в качестве телефонисток, зенитчиц, иногда и диверсанток. Им, как и мужчинам, доставались гимнастерки и каски погибших солдат. Кое-кому удавалось разжиться плащ-палатками. Некоторые вместо касок надевали беретки.

Наступила осень. Западный ветер приносил дожди и далеко разносил орудийную канонаду. Теперь уже ни единый москвич не верил официальной пропаганде. В бесконечных очередях за хлебом горожане обменивались слухами один страшней другого. Женщины получали письма с фронта. Люди научились читать между строк. Чудовищные новости передавались из уст в уста. Вот уже фрицы взяли Тулу, разгромили советские войска под Вязьмой. Вот уже немцы в полусотне километров от Москвы. Еще немного, и возьмут в кольцо, как Ленинград! Обнаглевшие бомбардировщики теперь летали пониже, чтобы прицельно уничтожать огневые точки.

Улицы совсем опустели. Москвичи спасались кто как может: набивались в последние пароходики в городских портах, взбирались на крыши переполненных поездов… В общем, старались выбраться из Москвы любым способом.

Промозглая погода, угрюмые небеса еще больше нагнетали атмосферу ужаса, царившую в городе, рождали чувство неизбежной катастрофы. Дожди зарядили всерьез, началась распутица. Дороги превратились в болота. Солдаты брели по колено в жидкой грязи. В ней, случалось, целиком утопали гусеницы танков. Грузовики и газики застревали в лужах. Боевые действия немного замедлились, как вдруг затихает разгулявшийся вандал, чтобы перевести дух.

Все театры были закрыты. В Вахтанговский на Арбате попала бомба. Как-то раз Алексей Яковлевич сводил Марину в здание МХАТа. Парадная дверь была завалена мешками с песком, чтобы уберечь ее от взрывов. Кучка актеров что-то жарко обсуждала в фойе. Конечно же, ситуацию на фронте, скорый приход немцев.

Каплер вспылил. Уже заранее готовы поднять лапки?

Возвратившись домой, Каплер расчистил одну из соседских комнат. Потом несколькими предметами скупо обозначил декорацию «Клопа». Затем чуть торжественно вручил рукопись пьесы Марине со словами:

— Война — не помеха творчеству. Сколько уж войн было со времен Аристофана, но театр они так и не убили. Одного таланта мало. Надо его холить…

И он велел Марине выучить пьесу наизусть.

— Ты должна уметь сыграть любую роль — от прожженной шлюхи до робкой девственницы. Даже и мужскую.

Становилось все холоднее. Пошли густые снегопады. С улиц, перегороженных баррикадами, теперь исчезли и трамваи. В морозном воздухе днем и ночью разносились звуки все приближающихся боев. Никуда было не деться от этого грохота. По звукам канонады москвичи старались определить, близко ли немцы: кажется, теперь палят ближе, чем вчера, а вот рвануло еще ближе. Поговаривали, что фашистские гады изобрели мощные пушки, способные поражать цель за сто километров.

В один из таких тревожных дней Марина сыграла перед Алексеем Яковлевичем всю пьесу целиком.

Действительно, все роли, и женские и мужские — и невесту, и ее мамашу, и гостей, и пожилого профессора. Играла в своей повседневной одежде. Только жестами и голосом старалась передать весь юмор пьесы, обозначить характеры персонажей.

Закончив, она церемонно поклонилась, будто выступала перед публикой. На глазах Каплера блестели слезы. Он обнял Марину и крепко поцеловал.

— Не умирай, Мариночка, живи вечно!

Этой ночью они предавались ласкам более страстно, чем когда-либо, пытаясь подавить ужас от пушечной пальбы.

Уже ночью, когда закончился воздушный налет, Марина рассказала Алексею о кремлевской вечеринке 1932-го, когда она танцевала со Сталиным. А также и о том, что последовало за танцами. И все, что знала о гибели Надежды Аллилуевой.

Когда Марина закончила рассказ, Каплер не задал ни единого вопроса. Вообще не произнес ни слова. Просто крепко прижал ее к себе, и Марина вскоре уснула. А когда проснулась, обнаружила, что Каплер, видимо, так и не сомкнув глаз, продолжает ее сжимать в своих объятиях.

В конце ноября ударили морозы. Дороги подмерзли, кончилась распутица, мешавшая продвижению немецкой бронетехники. Танки действительно уже были в полусотне километров от Москвы. Но делалось все холоднее, температура упала до минус двадцати пяти. Орудия покрывались ледяной коркой, фрицы дрогли в своих шинельках. Некоторые и вовсе замерзали насмерть. Переходившие в контратаку красноармейцы обнаруживали вдоль дорог мерзлые трупы. Они валялись в кюветах, как поверженные мраморные статуи, с гримасой ужаса на заиндевевших лицах.

На Новый год мороз уже достиг минус тридцати, а снежный покров — метра с гаком. Но в первые недели 42-го еще больше похолодало. У немецких летчиков и танкистов руки буквально примерзали к штурвалам. Давненько не было такой холодной зимы. Теперь всем заправлял генерал Мороз. Возможно, именно он спас и Москву, а с нею вместе и всю Страну Советов.

Сталин перебросил под Москву дальневосточные дивизии. Получившая усиление Красная Армия решительно отбросила противника от столицы. Ее контрнаступление было таким же мощным, как прежнее наступление фрицев. Впервые за всю войну по Москве провели многотысячную вереницу пленных немцев, жалких, растерянных.

Первая победа всколыхнула всю страну, вселила в красноармейцев победный дух, развеяв миф о непобедимости немецкой армии. Они были готовы пожертвовать жизнью, но не для вящей славы Сталина, а чтобы прогнать неприятеля со своей земли.

Однажды, в марте 42-го, Марина вернулась под вечер домой, нагруженная сумками. Ей с огромным трудом удалось добыть несколько кило картошки и кочанов капусты. В квартире слышались голоса. У Алексея Яковлевича собрались гости — десяток мужчин и женщин.

Марина заглянула в комнату и сквозь густой сигаретный дым различила некоторые знакомые лица — писателей, актеров, художников. Было ясно: они обсуждают нечто очень важное. Не каждого из них Марина знала по имени, но поняла, что все они Люсины друзья и все до единого евреи.

Она вошла в комнату со своими сумками. Мужчины встали, чтобы с ней поздороваться. При этом они как-то смущенно улыбались. Марина не обратила бы на это внимания, если б не ироничный взгляд Каплера.

Она отнесла сумки на кухню, а затем из коридора прислушалась к голосам. Все говорили наперебой, мешая русский с идишем. Каплер так же горячился, как и все остальные. Она поняла, что речь, разумеется, идет о войне, обороне Москвы, еще о русском народе. О еврейском тоже.

— Мы не должны сидеть сложа руки под предлогом, что мы, мол, евреи, и русские дела нас не касаются! — выкрикивала женщина. — Я только совсем недавно вспомнила, что еврейка, когда начались гадкие усмешки, намеки. До этого я себя чувствовала русской.

— Фрицам безразлично, Лина, русская ты или еврейка, — прервал ее мужской голос. — Для них и те и другие недочеловеки, унтерменшен!

— Ну, значит, у меня целых два повода войти в комитет.

— Тут, Лина, дело не только в борьбе с фашизмом, — возразил другой мужчина. — Теперь все антифашисты. Сейчас дети прямо рождаются антифашистами. Но стоит ли комитет называть именно Еврейским? Зачем лишний раз привлекать внимание к евреям? Чтоб вызвать те самые гадкие усмешки, о которых ты говорила? Сталин и партия больше двадцатилетия евреев не трогали. И вот теперь снова…

— Да плевать мне, Самуил, на усмешки и намеки. Фашисты не намекают, а убивают. Открыто говорят, что собираются уничтожить евреев всех до одного. Знаешь, что делают нацисты с польскими и украинскими евреями прямо сейчас, когда мы тут спорим? Идеология Тысячелетнего мирового рейха требует с нами покончить навсегда. И если им дать волю…

— Думаешь, наш любимый вождь товарищ Сталин так уж против?

— Замолчи! Вспомни о солдатах, которые отдают жизни, пока мы здесь болтаем!

— А я согласна с Линой. Я доверяю Михоэлсу. Надо его поддержать. Чем комитет будет многочисленней, тем авторитетней…

— Да дело не в Михоэлсе, Наташа. Мы все его любим. Даже в Сибирь готовы за ним пойти. Но лично я не хочу погибнуть по собственной глупости. Помню судьбу Эрлиха и Альтера.

— Ну, Люся…

— Погоди, Лина, дай мне договорить. Я стреляный воробей и не хочу быть ничьей марионеткой. Напоминаю тем, кто забыл, что Еврейский антифашистский комитет задуман вовсе не Михоэлсом и Эренбургом, а Берией и НКВД.

— Ошибаешься, Люся! Это идея как раз Эрлиха и Альтера, а не каких-то подонков.

— Разумеется, они не подонки. Даже готов снять перед ними шляпу… если только они живы. О комитете впервые заговорили еще до войны. Они оба уже побывали на Лубянке. Эрлих мне устроил встречу с Михоэлсом. Лина может подтвердить, она там тоже была. Эрлих нас всех заверил, что Сталин и Берия поддерживают идею такого комитета. Мол, Еврейский антифашистский комитет призван мобилизовать широкие еврейские массы на борьбу против нацизма. Эрлих буквально захлебывался от энтузиазма, как ребенок. Не прошло и двух месяцев, как его вместе с Альтером взяли энкавэдэшники. Где они сейчас? Вы знаете? И я нет. Зато твердо знаю, что на роль спасителя евреев Сталин не годится. Евреи ему не нужны, а вот капиталы «мирового еврейства», как это в верхах называют, очень даже. Конечно, для защиты его собственной персоны. Не нас же…

После этой речи Каплера возникла короткая напряженная пауза. Потом раздался мужской голос:

— Люся прав. Мы все понимаем, что хотя Михоэлс и председатель, но к нему приставлены соглядатаями Лозовский и Фефер. Эти, как немцы называют, «полезные евреи» каждое утро бегают в ГБ с докладами.

— Подумаешь! Понятно, что в стране ничего не делается без ведома «отца народов». Эка удивил! Да черт с ними, с бериевскими архаровцами! Михоэлсу, Люся, известно все, что ты можешь сказать. И еще многое. Но все-таки он согласился возглавить комитет. И Эренбург в него вошел. На одном из своих выступлений Илья говорил, что он советский человек, и как любой советский человек защищает свою родину. Но при этом, как он сказал, нацисты ему напомнили, что его мать зовут Ханой, что он по рождению еврей, — и теперь он этим гордится. Илья словно дал звонкую пощечину тем, кто в последнее время начал гадко усмехаться… Молодчина!

Марина остолбенела. Теперь она поняла смущение гостей, когда она вошла в комнату, а также иронию Каплера.

Они искали на ее лице эту самую «гадкую усмешку».

Еще перед войной начинали поговаривать, что пора бы очистить советский театр, кинематограф, да и вообще всю советскую культуру от евреев. Уже после войны их стали называть «безродными космополитами». Мол, евреи захватили ведущие позиции в искусстве и тайком насаждают чуждую советским людям мораль.

Пару раз и она брякнула при всех нечто подобное. Слух об этом наверняка дошел до гостей Каплера, стопроцентно! Да и до него самого, конечно. Марина знала, как мгновенно в этой среде разлетаются сплетни. Выходит, он знал об ее отношении к евреям, прежде чем они стали любовниками?

Марина вернулась на кухню, занялась хозяйством. Но руки у нее дрожали и шевелились так медленно, будто налились свинцом.

Наконец она не выдержала: ушла из кухни, чуть поколебалась, не присоединиться ли к гостям, но, так и не решившись, забилась в «репетиционную» комнату. Там стоял жуткий холод. Не зажигая свет, Марина надела шубу, которую накидывала во время репетиций, и свернулась клубочком в кресле, служившем «декорацией».

Что Каплер еврей, она, конечно, знала. Еще до знакомства. Но что с этого? Когда Марина с ним познакомилась на съемках у Козинцева, она уже и забыла о своих антисемитских выпадах. Ну, кому-то поддакнула, делов-то! Как и большинство русских, она не имела претензий к каждому еврею по отдельности. Они ее раздражали в целом. Как и у многих, вызывали острую неприязнь их якобы пронырливость, влиятельность, скопидомство.

Но человек, которому Марина открыла свою наготу, был для нее не каким-то безликим евреем, а именно Алексеем Яковлевичем Каплером. Мужчиной, чьими ласками, шутками, нежностями она упивалась.

Ну, а сам Люся… Он-то о чем думал, когда ласкал ее, заставлял разыгрывать пьесу, смешил до упаду? Неужели вспоминал эти ее дурацкие реплики?

Задумавшись о своей жизни с Каплером, она испытала ужас. В этой темной холодной комнате Марина сгорала от стыда.

Голоса в гостиной звучали все громче. Спор разгорелся не на шутку. Каждый старался перекричать соседа. Поносили друг друга на все корки, а через минуту уже обнимались. Там смеялись, выпивали. Она любила такие застолья, даже и в тех случаях, когда не могла принять достойного участия в беседе. В общем-то это были люди ее круга. С близкими ей взглядами.

Марина могла бы присоединиться к компании. Как-то объяснить, почему отлучилась. Так, наверно, и следовало поступить.

Но у Марины просто не было сил. Она уже заранее представляла косые взгляды, настороженность. Нет, это невозможно. Гордость не позволяла! Гордость боролась сейчас в ней со стыдом. Марина себя убеждала, что попадет в унизительное положение. Да и она ведь не еврейка — у них свой юмор, свои темы для разговора. Вдруг да перейдут на идиш специально, чтоб она ничего не понимала. То есть намеренно подчеркнут, что она им чужая и своей никогда не будет.

Застолье так затянулось, что Марина задремала в кресле. Разбудил ее голос Каплера:

— Мариночка, ты здесь?

Марина не откликнулась, она будто оцепенела. Алексей не стал зажигать люстру, но свет сочился из двери в коридор, которую он оставил приоткрытой. Он сел на пол перед креслом, где прикорнула Марина. Она тут же вспомнила мосфильмовский будуар, Алексея, сидевшего на полу возле дивана.

Ей хотелось, как она любила, погладить его голову, шею, обнять его. Но боялась и шевельнуться. Каплер заговорил:

— Что ты от нас прячешься, Мариночка? Можешь присоединиться. Мы сейчас решаем жизненно важный вопрос.

Теперь его чуть охрипший от курения голос сочетал иронию с грустью. От него пахло спиртным. Поскольку Марина молчала, он добавил:

— Какая тут холодрыга! Но это даже приятно после таких жарких баталий. Сколько копий переломали! Обсуждали Михоэлса, который сейчас в Ташкенте со своим театром. Он объявил о создании Еврейского антифашистского комитета. Они там, в своем ГОСЕТе, просто фанатики еврейской культуры — театра, языка и всего прочего. А здесь собрались «формальные» евреи, которые только по крови. Вот и решаем, стоит ли нам войти в их комитет. Некоторые такие «формальные» уже туда вступили — Лозовский, Эренбург, еще кое-кто. Есть сведения, что Сталин будет ему покровительствовать. И все-таки боязно так засвечиваться. Нас этому учит печальный исторический опыт. Стоило евреям привлечь к себе внимание, для них это добром не заканчивалось.

Марина, разумеется, слыхала о Соломоне Михайловиче Михоэлсе, главном режиссере ГОСЕТа, Государственного еврейского театра. Хотя она не была с ним знакома лично и не видела ни одного спектакля, но знала, что это один из самых известных театров в стране. Там играли даже и Шекспира, но все пьесы были только на идише. Причем с огромным успехом не только среди евреев, но и всех зрителей. Михоэлс был великим артистом и режиссером. Некоторые считали, что вторым после Станиславского. У него учились и русские актеры. Многие из них не вылезали из ГОСЕТа, пытаясь разгадать тайну его мастерства.

Каплер засмеялся невесело, но и не так безнадежно, как можно было ожидать.

— Да, собственно, никто и не сомневался, что мы дружно запишемся в комитет. Все это понимали, еще не выпив ни единой рюмки. Но как же принять такое важное решение, не поболтав всласть?

Он взял в руки ее голову, прижал Маринины холодные щеки к своему пылающему лицу и тихонько вздохнул.

— Присоединяйся к нашей компании. Зачем тут морозиться?

— Скажи, Люся, когда ты узнал о моих антисемитских высказываниях?

— Какая разница?

— Нет, скажи!

— Еще до нашего знакомства. Велика важность! Все болтают, Мариночка. Любой может черт-те что ляпнуть.

Каплер все это произнес в проговорку, совершенно безразличным тоном. Но ведь и в нем чувствовался талантливый актер. Кто его разберет, искренне он говорит или нет?

Алексей поцеловал Маринину ладонь с той же нежностью, с которой раньше врачевал мазью ее раны. Марина задала еще вопрос:

— Они все об этом знают?

— Тем, кто не знает, уж, конечно, донесут.

— Ну и память! Я-то сама об этом и думать забыла.

— В нашей стране слухами земля полнится.

— Но, Люся, я не просто ляпнула. Тогда действительно так считала.

— Ну, когда это было!

— И все-таки я хочу, чтобы ты знал.

В полутьме Марина разглядела, что Каплер улыбнулся.

— Мариночка, душа моя, только большевики стремятся знать все на свете.

— Я слышала, как многие актеры, режиссеры ругают евреев. Мне казалось, что все так думают. Ну и я, как все.

— Да, понимаю… Вообще, пора бы уже на боковую, я жутко устал.

— Представляю их мысли: этой антисемитке негде жить, вот ей и приходится спать с Алексеем Яковлевичем Каплером.

— Каплер спит со всеми подряд. Это каждому известно. И пускай.

— А я ведь не только безо всякого протеста, даже с удовольствием слушала антисемитские разговоры. Не любить евреев считала чем-то естественным.

Алексей встал и вновь рассмеялся. Теперь уже чистосердечней. Потом обнял Марину.

— Да не бери в голову! Ты моя самая любимая антисемитка. В небольших дозах антисемитизм даже полезен. Надо, чтобы нам время от времени напоминали, что мы евреи. Что еврейская нация существовала до нашего рождения и будет существовать после нашей смерти. Это слишком уж давняя история, чтобы от нее попросту отмахнуться.

— Я даже думала, воспользовавшись случаем, разом перед ними всеми извиниться.

— Почему бы и нет? Это бы их тронуло.

— Но не отважилась… Вспомнила, как они на меня поглядели, когда я вошла. Нет, не смогу. Никогда не отважусь!

— Понимаю тебя. Но запомни: лично я не требую никаких извинений, Мариночка. Я знаю, кто ты, и мне этого достаточно.

Этой ночью Алексей Яковлевич спал как убитый, а Марине долго не спалось. Вспоминая каждое Люсино слово, интонацию, она почему-то решила, что до этого вечера он не знал о ее антисемитских бреднях. Но гости его на этот счет просветили.

Проснувшись ранним утром, они ласкали друг друга, казалось, так же страстно, как и всегда. Но Марина знала, что это прощальные ласки.

Рано или поздно, им предстояло расстаться. С самого начала Марина была уверена, что их любовь ненадолго. Каплер есть Каплер. Свободолюбие, стремление соблазнять женщин одну за другой увлекали его все к новым и новым романам. Он ей подарил полгода счастья. Можно ли требовать большего? Это царский подарок на всю жизнь!

Да, Марина попыталась себя убедить, что ее антисемитские выпады — просто чушь, мелочь и в их расставании они ни при чем. Но все было напрасно. Не стоило питать иллюзий.

Расстались они легко и естественно. По распоряжению начальства Каплер был прикомандирован в качестве военного корреспондента к газете «Красная звезда». Во время войны это была самая популярная газета в стране, ее мгновенно расхватывали. Там печатались корреспонденции с фронтов. В ней сотрудничали известные писатели. Наиболее знаменитыми были Илья Эренбург и Василий Гроссман, оба евреи. Их страстные памфлеты и репортажи казались самыми искренними и достоверными из всех газетных публикаций.

Каплера откомандировали в Сталинград. О чем он сообщил Марине только в день отъезда. Попросил не провожать на вокзал.

— Давай, Мариночка, обойдемся безо всех этих «прощай», «до свидания». Мы ж ведь с тобой не расстаемся. Жизнь нас накрепко связала одной ниточкой, и она никогда не порвется.

День был морозным, но солнечным. Каплер поцеловал Марину в губы, уже в сотый раз заставил пообещать устроиться во МХАТ, как только театр вернется из эвакуации, а затем растворился средь снежных хлопьев.

Было невыносимо жить одной в квартире Каплера. Она вконец одурела от тоски и одиночества. Да еще постоянные муки совести! Нужно было срочно что-то решать.

В конце концов, Марина пошла в военкомат, который ее направил на военный завод. Раньше этот заводик на Грузинах производил водопроводные краны и дверные ручки. Теперь освоил производство гранат, которые бойцы иногда называли «сардельками». Война их пожирала десятками тысяч в день.

Там работали почти одни женщины. Как и на всех московских заводах. Мужчины или сражались на фронте, или уже погибли, или залечивали раны в госпиталях, чтобы опять ринуться в бой. Женщины заменили их на производствах. Они вообще заправляли всей тыловой жизнью, без них страна погибла бы. Женщины не только выпекали хлеб, собирали на полях картошку и морковь, чтоб их дети не умерли с голоду, не только снабжали фронт миллионами пилоток и касок, но и выплавляли сталь для танков, по головоломным схемам собирали новейшие МИГи.

Марине, как новичку, дали самое простое задание. С еще четырьмя работницами она паковала гранаты для перевозки. Каждая граната весила примерно восемьсот граммов. Так что за день у нее набегало несколько центнеров. К вечеру она уже не чувствовала ни рук, ни плеч. Наскоро проглотив в заводской столовке положенный ей скудный рацион, она едва добредала до своей койки, чтобы туда мигом рухнуть и проснуться на ранней заре.

Через несколько недель Марина переселилась в заводское общежитие, где ей уже ничто не напоминало о Каплере.

В мае 1942-го МХАТ вернулся в Москву и объявил, что вскоре возобновит спектакли. Марина твердо решила сдержать данное Каплеру обещание. Выпросив разрешение пораньше уйти с работы, она отправилась в Камергерский пешком. Вечер был теплым. Уже давно Марина не совершала таких длинных прогулок. Прямо перед знаменитым фасадом ребятня с громкими воплями играла в войнушку. Когда Марина толкнула тяжелую дверь, ее сердце заколотилось.

Миновав просторное фойе, украшенное портретами Чехова и Станиславского, а также мхатовской эмблемой — стилизованной чайкой, она постучалась в приемную директора. Когда Марина спросила секретаршу, можно ли ей поговорить с директором, та поморщилась. У этой дамы под шестьдесят взор был таким холодным, что, казалось, его лед ничем не растопишь. Марина была уже готова к тому, что секретарша велит ей прийти через три дня, через десять. На двери директорского кабинета висела табличка с незнакомым Марине именем: Олег Семенович Камянов. Он, видимо, замещал директора. Марина отметила, что фамилия еврейская. Может, и он знает о Марининых выходках. Но вдруг нет.

К счастью, Марине пришлось ждать не десять дней, а всего минут пятнадцать. Вслед за секретаршей в дверях появился совершенно лысый человек в старомодном костюме и с приветливым взглядом из-под круглых очков. Увидев Марину, он всплеснул руками.

— О товарищ Гусеева!

Оказывается, он-то о ней знал.

— Не удивляйтесь, Марина Андреевна, я вас ждал. Люся Каплер мне о вас много рассказывал. Искренне рад, что вы наконец возвратились к истокам.

Камянов не ограничился только лишь комплиментами. Он сочинил официальное письмо, которое Марина передала своему начальству. Начальник цеха битый час донимал ее всякими расспросами, но письмо принесло результаты. Через пару недель Марина получила новое задание, хотя и более ответственное, но полегче физически. Теперь она крепила к «сарделькам» рукоятки. А главное, ей разрешили работать всего полсмены — в три Марина уже отправлялась в театр.

Выяснилось, что, несмотря на обещание вскоре открыться, в театре ни одной новой пьесы не репетировалось. Актеров было наперечет, актрис побольше, но тоже выбор невелик. Одни еще не вернулись из эвакуации, другие играли в так называемых «фронтовых бригадах», выступавших перед бойцами. К тому же еще было трудно выбрать подходящую пьесу — во время войны цензура зверствовала. Камянов по телефону часами с кем-то что-то согласовывал. Никто не решался взять на себя ответственность. Все понимали, что такие вопросы сейчас решаются только на самом верху.

Открытие театра все откладывалось. Чтоб не терять время попусту, Камянов предложил каждому актеру самому выбрать пьесу, выучить роль и отрывки сыграть перед коллегами. Это была работенка не легче, чем в цеху. Приходилось вкалывать, к чему всегда призывал основатель Художественного Станиславский. Известно, что нет публики безжалостней, чем сами актеры…

Марина была рада этой отсрочке. У нее поджилки тряслись при мысли, что она вновь, после такого перерыва, покажется публике. Но это была мелочь по сравнению со смертельной угрозой, ужас перед которой Марину теперь опять терзал дни и ночи. Что будет, когда Сталин узнает — если узнает, — что она вернулась на сцену?

Алексей постоянно твердил, что Сталин давно выкинул ее из головы. Марина навсегда запомнила слова Каплера: «Твой долг вернуться на сцену. Русский театр вопреки всему существует! Сам Сталин будет тебе аплодировать».

В отличие от него Марина в этом отнюдь не была уверена. Сталин ничего не забывал. И никогда. Сколько уж раз доказывал!

Но в чем-то, может быть, Люся и прав. Хотя немцев отогнали от Москвы, бои достигли невиданного ожесточения. Фрицы уже почти дошли до Волги, рвутся к Кавказскому хребту. Сталинград взят в клещи. Неужто главнокомандующему только и делов, что думать об актриске, с которой когда-то спьяну переспал?

Как-то поздней осенью, снежным вечером, Камянов пригласил Марину в свой кабинет. Толстые стекла очков делали заметнее темные круги у него под глазами, взгляд был усталый. Он спросил Марину, нет ли новостей от Каплера. Новостей не было. Она ему постоянно писала, не зная, получает ли он ее письма.

Камянов покивал головой.

— Я читаю его корреспонденции в «Красной звезде». Вы, наверно, тоже…

Конечно, Марина их читала и перечитывала. Камянов усмехнулся. Потом зажег сигарету и перешел на шепот:

— Но в них не чувствуется его индивидуальности. Какие-то затертые фразы типа: «Любовь к родине и героизм наших солдат творят чудеса…» Будто Люся не находит собственных слов, все передирает у Эренбурга и Гроссмана. Или, может, это редакторы «Звезды» всех стригут под одну гребенку?

Тихо рассмеявшись, он левой рукой провел по своей лысине. Его взгляд затуманился. Сын Камянова, как и миллионы других сыновей, сейчас находился прямо в сталинградском пекле. Там выбора нет: если ты не убьешь, тебя убьют.

— По крайней мере, — шепнул Камянов, наклонившись к Марине, — каждая Люсина статья для нас хорошая новость. Значит, он жив.

Марина кивнула. Именно этим она себя постоянно утешала. Она была тронута, что Камянов разделяет ее волнение. Но неужели он ее вызвал только, чтобы поговорить о Каплере?

Камянов словно угадал ее мысли. Он выпрямился и заговорил в полный голос.

— А у меня для вас хорошая новость, товарищ Гусеева.

Он раздавил сигарету в переполненной окурками пепельнице и подвинул к себе сиреневую папку, в которой с трудом умещалась пухлая рукопись.

— Начало сезона снова откладывается, но мы обязаны открыться до Нового года. Можно и в самый Новый год. Это даже символично! Новый год — театральный праздник. Значит, и пьеса должна быть… Но поглядите сами, раскройте.

И Камянов подтолкнул к Марине папку. Развязав тесемки, она радостно вскрикнула. На титульном листе красовались три имени:

ШЕКСПИР

«ГАМЛЕТ»

Перевод Бориса Пастернака

Камянов запалил новую сигарету и жестом показал Марине, что радоваться еще преждевременно.

— Пока нет окончательного решения, Марина Андреевна. Но я надеюсь, что нам разрешат. Этот перевод опубликован, значит, прошел цензуру и одобрен…

Он чуть насмешливо вскинул взгляд к потолку.

— Вроде бы там не возражают, хотя всякое может случиться. Представляете, какое событие! Борис Леонидович издал свой перевод перед самой войной. Мы будем первыми, кто сыграет «Гамлета» в его гениальном переводе. Так что пора уже браться за дело. Поставить Шекспира — это не шутка, верно? Вам я хочу предложить роль Офелии. Она прямо как для вас написана. Только вас увидел, сразу понял: вот она, Офелия! Все, что там говорится про Офелию, словно бы относится напрямую к вам. Ваша, ваша роль, Марина Андреевна!

Произнося свою речь, он даже встал для большей торжественности. В его голосе звучала и страсть, и какая-то горькая усмешка. Рассказал ли ему Люся ее историю? Наугад ли он выбрал этот отрывок из монолога или с намеком?

Камянов опустился в кресло и опять нервно закурил.

— «Гамлет» считается «мужской» пьесой. Действительно, Офелия не так уж часто появляется на сцене. Но она единственный живой цветок в этом мире, который мужская ярость превратила в мертвецкую. Просто идеально для вашего возвращения на сцену! И еще новость… Потрясающая! Сегодня утром я говорил по телефону с Борисом Леонидовичем. Он счастлив, что мы будем ставить пьесу в его переводе, и согласился присутствовать на нескольких репетициях. Правда, здорово?

Репетиции начались прямо с этого дня. Актеры трудились, не жалея сил, ударными темпами. Репетировали до поздней ночи. Все понимали, что играть «Гамлета» да еще в переводе Пастернака — величайшая ответственность. И конечно, хотелось преподнести москвичам достойный подарок на их второй новогодний праздник с начала войны.

После двух недель таких адовых репетиций Марине было уже трудно сосредоточиться на своей работе в цеху. Она стала работать медленней, пальцы плохо слушались. А как-то Марина даже прикорнула, уткнувшись головой в связку гранат, пока ее не растолкал начальник смены.

— Спать надо ночью, товарищ Гусеева! Ты нам срываешь график. Если так и будешь клевать носом, мы все тут взорвемся к чертовой матери! Ты ведь не дверные ручки ладишь…

И он повел Марину к парторгу завода. Парторгом была женщина. Марина надеялась: а вдруг она любит театр, поэзию? Когда Марина ей объяснила свою сонливость, парторгша сразу оживилась:

— Действительно сыграете на Новый год?

— Надеюсь. Директор еще не получил окончательного разрешения. Но уверен, что получит. До праздника уже рукой подать, поэтому мы торопимся.

— А знаешь, Гусеева, я ведь ни разу не была в Художественном.

— Обещаю две контрамарки. Может быть, не на премьеру, но на один из первых спектаклей.

— Не врешь?

— Клянусь! Выпрошу у директора, который благодарен моему руководству за проявленную чуткость. Театр у вас в долгу за то, что дали мне возможность репетировать.

Коммунистка была польщена. Она понизила голос:

— Наверняка и Сталин будет на вашей премьере. Всем известно, как он любит театр. И вообще искусство, правда ведь? Кино, музыку… Это так же верно, как то, что фрицы не возьмут Сталинград, товарищ Гусеева. Искусство укрепляет дух. И Сталин знает лучше всех, что для победы недостаточно одних танков и гранат.

И с тем же энтузиазмом парторгша подписала и вручила Марине справку об освобождении от работы до новогодних праздников.

Марина зажала справку в своей дрожащей руке. Она как-то и не подумала, что Сталин может явиться прямо на премьеру. Он ведь действительно так любит театр «и вообще искусство»!

Назавтра, свободная от работы в цеху, Марина уже к полудню была в Камергерском. Завернув в переулок, она тут же заметила черный ЗИС с заляпанными грязью крыльями, из которого выходила четверка «кожаных плащей» еще и в одинаковых зимних шапках. Один из них — в очках, с портфелем в руке, — сопровождаемый двумя усачами, вошел в здание МХАТа, четвертый остался дежурить у машины.

Кровь бросилась Марине в лицо. Но надо было взять себя в руки, не подать вида, что испугалась. Воспользовавшись тем, что молодчик, прикуривая, отвернулся к стене, чтобы ветер не задул огонек, Марина тихонько прошмыгнула за его спиной. Свернув в подворотню, она перевела дух. Но с чего, собственно, она так перепугалась? Почему решила, что энкавэдэшники пришли именно за ней? Скорей всего, чтобы дать какие-то инструкции Камянову.

Или, может быть, как раз сообщить, что Сталин посетит премьеру.

Но если Сталин действительно будет в зале, как же ей выйти на сцену?

А может, они все-таки явились по ее душу? К примеру, приказать Камянову снять Марину с роли или вообще вышвырнуть из театра.

Марина вновь ощутила прежний ужас, который терзал ее много лет. Вернулось чувство, что она всего лишь загнанная зверушка. Мышонок в лапах котяры, не торопившегося расправиться со своей жертвой. Ну, тогда и пусть приканчивает скорей, чем так мучиться!

Обогнув здание, Марина вошла в театр через служебный вход. Из актеров еще никого не было. Только уборщицы болтали в гардеробе. Не сняв шубы, не скинув платка, Марина по задней лестнице тихонько пробралась на площадку второго этажа. Приоткрыв дверь в коридор, Марина внимательно прислушалась.

Из директорского кабинета доносились голоса. Камянов что-то говорил, пока его не прервала насмешливая реплика. Марина решила, что его одернул тот тип в очках. Слов разобрать не удавалось, лишь гул разносился по коридору. Но по интонациям было ясно, что с Камяновым говорят резко, неприязненно.

Бормотание продолжалось. Теперь было не слышно Камянова. Через несколько минут голоса зазвучали громче. «Кожаные плащи» были уже в коридоре. Попрощались насмешливо, угрожающе:

— До скорой встречи, товарищ Камянов.

Затем донеслись их удаляющиеся шаги. Было слышно, как они спускаются по парадной лестнице. Потом все смолкло.

Чуть переждав, Марина заглянула в дверную щель, проверить, не крутится ли в коридоре секретарша. Коридор был пуст, служащие театра попрятались по своим кабинетам.

Марина пронеслась по натертому полу, минуя приемную, прямо к двери директорского кабинета. Камянов сидел в своем кресле, обхватив руками голову. Было ясно, что он в полном отчаянии. Увидев плачущего мужчину, Марина попятилась к двери. Но Камянов услыхал, как скрипнул паркет под ее каблуками. Директор вскинулся:

— Марина Андреевна!

Он был испуган ее вторжением. Выпрыгнув из кресла, Камянов подбежал к Марине.

— Вы с ума сошли! Что вы здесь делаете?

Он втащил Марину в кабинет, так резко дернув за руку, что она чуть не упала. Потом захлопнул дверь, опять повторив:

— Да вы просто свихнулись!

— Товарищ директор…

Он приложил палец к губам, беззвучно повторив несколько раз: «Молчите! Молчите!»

Мигнув ресницами, Марина подтвердила, что поняла его. Камянов отпустил ее руку, тревожно оглядел стены, потом опять обернулся к Марине, будто только сейчас обнаружил ее присутствие. Вдруг он стиснул Марину в объятиях. Его скорбное бормотание привело Марину в ужас. Наконец он отпустил женщину и взял сигарету из лежавшей на столе разодранной пачки. Дрожащими пальцами, желтыми от никотина, он зажег спичку. Немного успокоился только после третьей затяжки.

Еще раз подав ей знак молчать, он вышел в коридор, шепнув Марине:

— За мной!

Вслед за Камяновым Марина спустилась вниз. Затем он втолкнул ее в комнатку-пенальчик. От густого запаха нафталина там было невозможно дышать. На полках, этажерках стояли болванки со множеством париков всех времен и народов. Марина почувствовала себя будто в гуще немой, слепой толпы.

Камянов опустился на стул.

— Все кончено! Надежды нет. «Совершенно бездарный перевод Пастернака. Да и сама пьеса неактуальная, идеологически вредная».

Камянов постарался передать интонации энкавэдэшника, но никак не мог унять дрожь в голосе.

— Сам дурак! Так сглупил! Меня ведь предупреждали, что Пастернак у них теперь в немилости. Но я не думал, что до такой степени… Вот и доигрался.

— Но все-таки они ж не закрыли театр. Можно выбрать другую пьесу…

— Поделом, поделом мне, товарищ Гусеева. А я уж размечтался… Представлял себе новогоднюю афишу: «Гамлет» и Пастернак… Ого-го!

Камянов усмехнулся. Он снял очки и помассировал набрякшие подглазья.

— Ну и воняет здесь!

Затем снова надел очки и стал обшаривать свои карманы в поисках сигарет. Но пачка-то осталась в кабинете. Он вопросительно посмотрел на Марину.

— Я не курю, товарищ Камянов…

Он как-то странно глянул на нее. Взгляд был удрученный. Неожиданно он вцепился ей в руку и привлек к себе.

— Марина Андреевна, — шепнул Камянов, — этой ночью взяли Каплера.

Марина так и застыла с разинутым ртом.

— Он уже целую неделю в Москве, этот псих… Вы знали? Вот и я нет. Он приехал не ради нас с вами. Кретин! Уверяю вас, он действительно сошел с ума. Никогда не угадаете, что он затеял. Это уму непостижимо!

— Что непостижимо?

— С кем он… Господи, это ж самоубийство! У всех на глазах. Целую неделю, если не больше. Явились на оперу Большого театра. Большой эвакуировали, но остаток труппы играет в филиале на Дмитровке. А я-то знаю, что Люся терпеть не может оперу…

— С кем явился, Олег Семенович?

— Со Светланой Сталиной!

Марина остолбенела. От стоящего в комнатке смрада у нее вдруг перехватило дыхание.

Камянов, потирая лоб, бормотал, будто уже к ней не обращаясь:

— Подумать только! Любимая дочка от покойной Аллилуевой… Ох, идиот! Ну зачем она ему понадобилась, эта шестнадцатилетняя девчонка?

— И где он сейчас?

— А как вы думаете? Где и положено — на Лубянке. В самом аду.

Они обменялись невидящими взглядами.

— А тут еще вы, Марина Андреевна…

Марина привалилась к стене. От нафталина у нее слезились глаза.

— Дело не только в том, что вы репетировали Офелию. Они знают про ваши отношения с Каплером.

Бедный Камянов и представить себе не мог, как много «они» знают. Ну, вот и конец! Людоед все-таки сомкнул челюсти.

— Вам нельзя оставаться в Москве, Марина Андреевна. Бегите, пока не поздно. У вас есть какие-нибудь родственники?

Марина покачала головой. Не в ответ, а машинально. От ужаса она ничего не соображала.

Камянов, достав из кармана листок бумаги и авторучку, черкнул несколько слов.

— Это адрес Михоэлса. Вы с ним знакомы? Он сейчас в Москве, приехал ненадолго. Советую его навестить. Михоэлс может вам помочь. Он испытывает слабость к актерам…

Марина что-то недоверчиво буркнула. Ну с какой стати Михоэлс, режиссер еврейского театра, будет ей помогать? Наивный Камянов!

Но она все-таки спрятала листок в карман шубы.

— Теперь мне пора подняться в свой кабинет — вдруг они хватятся? А вы смывайтесь, мигом! И больше сюда ни ногой!

Его голос дрогнул, скулы напряглись. Пожимая Марине руку, он прошептал почти беззвучно:

— Случаются такие дни. Беспощадные! Сегодня утром я получил письмо из Сталинграда. Не от сына, от его друга. Николай… упокоился… Обрел покой единственным способом, который возможен в этом обезумевшем мире.

Марина тайком покинула театр. Она вздрагивала, стоило снегу хрустнуть под ее ногами. Зачем-то петляла улицами. У всех прохожих даже ресницы заиндевели, а ей было жарко в ее шубе.

Она мучительно думала, куда ей податься, чтоб не засекла Лубянка. В квартире Каплера наверняка засада. Да бог с ними, с ее тряпками!

Ну зачем Каплер это сделал? Это ж надо, показаться всей Москве в компании с дочкой Сталина! Камянов прав: самоубийство!

А не месть ли?

Люся один знал, что произошло между ней и Сталиным. Зачем ему понадобилось обольщать шестнадцатилетнюю дуреху, почти дурнушку? Ведь был уверен, что с ним расправятся.

Хороша парочка — Каплер и Светлана Сталина!

Какая уж тут любовь? Представить невозможно! Марина теперь себя убеждала, что Люся хотел отомстить за нее, расплатиться со Сталиным за ту кремлевскую ночь. Ну, может, вдобавок еще и с ней самой за антисемитские высказывания. Ради этого был готов пожертвовать десятком лет на свободе. А то и жизнью.

Сумасшедший, сумасшедший!

Марина не замечала, как слезы застывают на ее щеках. Его сейчас наверняка допрашивают с пристрастием. Но ей теперь не время хныкать! Надо успокоиться, сосредоточиться и все-таки найти какой-нибудь выход.

А, может, она ошибается? Люся был с ней таким добрым, ласковым… Трудно представить, что он способен мстить подобным способом.

Скорей, все-таки дело в другом. Алексей Яковлевич — донжуан, прирожденный соблазнитель. Ему нужны постоянные победы. И чем связь неожиданней, скандальней, тем лучше. Не этим ли и Марина его привлекла? Антисемитка да еще сталинская подстилка. Отличное сочетание!

Она бродила по улицам часа два-три, прокручивая в уме одни и те же вопросы, борясь с подступающим страхом. Наконец ноги ее сами привели к военному заводику. А что такого? Она возвращается на свое рабочее место. Свинчивать гранаты, когда бойцы гибнут сотнями тысяч под Сталинградом, как погиб сын Камянова, это ли не достаточная трудовая повинность?

Но нет. Не успела Марина скинуть шубу в раздевалке, как туда явилась парторгша.

— Пройди в мой кабинет, товарищ Гусеева.

Была серьезна. Теперь не стала распинаться о своей любви к искусству. Разглядывала Марину с большим интересом, будто видит впервые. Потом взяла в руки конверт, лежавший на столе. Там не было ни адреса, ни адресата, только печать фельдъегерской службы с гербом Советского Союза.

— Вам это прислали с нарочным, товарищ Гусеева.

Коммунистка помусолила конверт пальцами, правда, не решаясь коснуться герба. Было видно, что ее мучит любопытство. Еще бы — правительственная депеша! Но, увы, не ей адресованная. Пришлось вручить ее Марине.

Помертвевшими пальцами Марина вскрыла конверт. От страха ей свело живот, она задыхалась. В конверте обнаружился сложенный вчетверо листок. Развернув его, Марина прочла:

Два дня. В память. И.

Потом перечитала. Почерк разборчивый, даже красивый, но смысл непонятен.

Коммунистка объявила:

— Ты у нас больше не работаешь, товарищ Гусеева.

Наконец до Марины дошло: И. — это Иосиф.

Записка лично от Сталина, который велит ей убраться из Москвы в двое суток. Но ведь и гарантирует, что в течение этих дней ее не арестуют. Его подарок за ту ноябрьскую ночь 1932-го!

Марина пошатнулась. Чтобы не упасть, схватилась за спинку стула.

Парторгша, развернув ее к двери, легонько подтолкнула.

— Ты должна немедленно покинуть территорию завода.

Проходя через цех, Марина чувствовала брошенные на нее украдкой взгляды работниц. Коммунистка наверняка им разболтала о депеше. Женщины трудились молча, лишь клацанье железа нарушало тишину.

Когда Марина вышла на улицу, ее ослепила искрящаяся белизна снега. Теперь было неважно, преследуют ее или нет. Она сообразила, что может спокойно вернуться в квартиру Каплера.

Иосиф Виссарионович дал ей двое суток. Марина была уверена, что он ее не обманет.

Наконец она добралась до своей постели. Ее всю трясло, она стучала зубами от озноба, который было невозможно унять. Так промаялась около часа. В конце концов, завернувшись в одеяло, Марина отправилась на поиски спиртного. Она обшарила кухню, поискала в гостиной и, наконец, в одной из комнат отыскала Люсину заначку — недопитую бутылку водки. Марина ее мгновенно осушила до дна тремя обжигающими глотками. Озноб сразу прекратился, и Марине наконец удалось заснуть. Ей приснилось, что она декламирует роль Офелии на руинах Сталинграда. Тут же и Каплер, ведущий за руку Светлану Сталину, рыжеволосую женщину без лица и возраста, с каждым шагом оставлявшую кровавый след на снегу.

Марина проснулась среди ночи в холодном поту. Ее тошнило. Она вышла в кухню попить воды. Дверь одной из комнат чуть приоткрылась. Видимо, у нее завелись соседи, которые проследят, чтоб она убралась точно в срок.

Уже в спальне Марина вновь читала и перечитывала послание Иосифа Виссарионовича.

Два дня. В память. И.

Почему вдруг такое великодушие?

А, может быть, тут какая-то ловушка?

Но что ей-то делать? Куда податься?

Отправиться вслед за «Мосфильмом» в Алма-Ату? Бессмысленно! Никто не решится ее пригласить на роль. В Алма-Ате, как и в Москве, всем заправляют энкавэдэшники.

А может, пойти на фронт, как тысячи женщин, многие из которых уже геройски погибли? Был бы красивый финал! Еще есть возможность затеряться среди бесчисленных работниц на каком-нибудь уральском или сибирском заводе, где всех желающих принимают с распростертыми объятиями. Там она окончательно погибнет для театра. Или вообще быстренько сдохнет.

Да, коварный подарочек! Спрятаться незнамо где, исчезнуть навеки. Но при этом избежать лагерей.

И все-таки подарок. Может быть, он действительно в Марину влюбился хотя бы на одну ночь? Ну, или хотя бы на то короткое время, когда ласкал ее в кинозальчике? Может, даже великому Сталину не чуждо ничто человеческое, и за свой минутный порыв страсти он избавил Марину от пули и не сгноил в лагерях?

Марина рассмеялась в ночи дурашливым пьяным смехом.

Потом, уже в который раз, стала мысленно допрашивать Каплера: «Ну, Люся, зачем же ты так поступил? Зачем навлек на нас обоих беду?»

Только наутро она вспомнила об адресе Михоэлса в кармане своей шубы и напутствие Камянова: «Михоэлс может вам помочь. Он испытывает слабость к актерам».

Но как режиссер еврейского театра ей поможет? Кто решится противостоять Сталину? Тем более еврей.

Чушь какая-то!

Вдруг Марине пришла безумная мысль: а не подстроено ли это Каплером? Не решил ли он отправить ее на поклон к Михоэлсу в отместку за прежний антисемитизм? Чтобы проучить, преподать урок: антисемитка просит помощи у еврея!

Он ведь всегда рад устроить спектакль. Подумал: будет ей урок на всю жизнь!

Да нет же, это бред! Марина сама устыдилась своих мыслей.

Марине оставались сутки из отпущенных Сталиным двух, когда она позвонила в дверь к Михоэлсу. Открыла какая-то женщина. Из квартиры доносились голоса. Женщина с первого взгляда поняла, что Марина в беде. Она провела ее в гостиную, где резвились дети, и, ни о чем не спросив, принесла ей тарелку горячего бульона.

— Подкрепитесь, деточка, Соломон Михайлович скоро вернется. У него каждый день тысячи дел. Но он вас примет. А пока согрейтесь, видно, что продрогли.

Она не пыталась разузнать, зачем Марина пришла. Пока Марина глотала бульон, женщина ласково гладила ее по голове. Марина была тронута до глубины души, у нее покатились слезы. Сколько уж лет прошло с тех пор, как ее так же гладила мама!

Михоэлс вернулся где-то через час. Он пригласил Марину в крошечную комнатку, всю заваленную книгами и рукописями. Там, весело на нее глянув, он воскликнул:

— Добро пожаловать, товарищ Гусеева. Значит, все-таки решилась!

Такой прием поразил Марину. Михоэлс лукаво посмеивался. Марину потрясла и его внешность. Он был просто уродлив: чуть раскосые глаза; широкий рот в беспрестанном движении; всклокоченные кудряшки, обрамлявшие непомерно высокий лоб и сияющую лысину; кустистые брови, сбегавшиеся к основанию внушительного носа. Короче говоря, внешность — мечта антисемита. Выражение его глаз постоянно менялось, казалось даже, меняется их цвет. Благодаря мимике это некрасивое лицо лучилось обаянием ума, темперамента. Михоэлс наслаждался Марининым изумлением.

— Ты, небось, сейчас пытаешься сообразить, откуда это я прознал о твоих сомнениях? Ты ими ни с кем не делилась, а этот пройдоха Михоэлс сразу тебя раскусил. Просто мистика! Но дело в том, что мне столько о тебе рассказывали, товарищ Гусеева, что ты для меня будто старая знакомая.

— Обо мне?

— О ком же еще? Кто рассказывал? Твои верные друзья — Каплер и Камянов… Они тебя обожают. Ох, какой идиот, этот Люся! Бог знает, где он сейчас.

— Люся вам обо мне рассказывал?

— Все уши прожужжал. Он у тебя находит большой талант. Ну, об этом мне судить еще рано, надо тебя посмотреть на сцене. Хотя и Камянов подтвердил: «Не без недостатков, конечно, но действительно талантище, настоящий алмаз, правда, нуждающийся в огранке». От себя добавлю: недостатки можно искоренить, если трудиться и трудиться.

Тут он скорчил гримасу. Марина покраснела, он ее просто оглоушил. Михоэлс вдруг посерьезнел.

— Теперь ты все знаешь. А я знаю еще кое-что: наш великий вождь товарищ Сталин с тебя глаз не спускает, так ведь?

Марина промолчала. Михоэлс глядел на нее испытующе.

— Я должна уехать из Москвы завтра вечером.

— Хм-м… Мало времени… Но попробуем устроить. Паспорт у тебя с собой?

Она достала из сумки заветную книжицу с гербом на обложке, без которой советскому гражданину не ступить и шагу. Михоэлс ее внимательно пролистал.

— Отлично… А не хочешь ли ты поучиться актерскому мастерству в Биробижданском еврейском театре?

— В Биробиджане?..

— Знаешь такой город?

Вот такая ирония судьбы. Еще б ей не знать! Узнала еще десять лет назад, когда «папаша» Калинин поднял рюмку водки в честь создания еврейского национального района в сибирской глуши. Именно той ноябрьской ночью, когда и начались ее беды.

— Вижу, что знаешь. Тем лучше, не надо ничего объяснять.

— Это невозможно… — пробормотала Марина.

— Отчего же нет? Мне доверили подбирать для него актеров. Я, можно сказать, король еврейской сцены. Каких артистов считаю нужным, тех и отправляю в Биробиджан. А вообще, Еврейская автономная область — потрясающее начинание! Воплощение многовековой мечты… Хотя бы на короткое время…

— Но я ведь не еврейка.

Брови Михоэлса комически взлетели.

— Совсем не еврейка. Я знаю, мне и об этом Люся поведал.

Маринино смущение его забавляло. Разумеется, он намекнул на ее дурацкую болтовню. Марина опустила голову, ее щеки пылали от стыда.

— Но не страшно. В Биробиджане не только евреи. Во всем мире другие народы разбавлены евреями, а там евреи — гоями.

Михоэлс расхохотался. А потом заговорил, смежив веки, теперь скрывая выражение глаз.

— Конечно, тебе надо будет выучить идиш. Да и вообще освоить еврейскую культуру, нравы, взгляд на жизнь, привычки, которые, я знаю, тебе когда-то были не по душе. Но люди меняются и вкусы меняются. Каплер меня уверял, что, как ни странно, у тебя в характере много еврейских черт. В истинную иудейку ты, разумеется, не превратишься, но с ролью еврейки, уверен, справишься…

Марина не нашла что ответить. Михоэлс откровенно веселился. Его смех был невероятно заразителен. Недаром этот великий актер умел заставить зал смеяться, когда надо плакать.

Он вновь посерьезнел. Ласково взял Марину за руку.

— Я тебе прямо сейчас дам первый урок. Вот пример еврейского взгляда на жизнь, который впитывается с молоком матери. Гой, если с ним стряслась беда, ищет у окружающих сочувствия, а еврей — имею в виду настоящего еврея — от нее просто отмахнется. Скажет себе: «Да, со мной случилось несчастье, но ништ гедейгет!» — то есть: «Ну и ладно!» А знаешь, почему?.. Конечно нет, откуда ж тебе знать? Да потому, что он только и думает, что о своем дне рождения…

Михоэлс лукаво улыбнулся. Марина не понимала, о чем речь, но он уже заразил ее своим весельем.

— Спросишь, почему настоящий еврей так ждет своего дня рождения? Потому что в этот день ему, как у нас принято, пожелают: «Биз ундерт ун цванцик!», то есть: «Живи до ста двадцати лет!»

Михоэлс сделал паузу. Маринино лицо выражало легкое недоумение.

— Эта цифра, сто двадцать, не с потолка взята, столько лет прожил библейский Моисей. Значит, и на твоем дне рождения тебе пожелают дожить до возраста Моисея. А знаешь, почему? Конечно нет, откуда ж тебе знать?..

Михоэлс встал с кресла. Теперь он, изображая клоуна, заговорил писклявым голоском:

— В этот день весь народ собрался, чтобы поздравить Моисея. Но теперь ему пожелали: «А гутн тог!» — «Благополучного дня!» То есть чтобы он отлично прожил свой последний день и умер в прекрасном настроении.

Тут Михоэлс расхохотался так бурно, что и Марина не удержалась от смеха. Она хохотала безудержно, до слез, а Михоэлс, хотя и смеялся, но глаза у него оставались серьезными.

— Неважно, еврейка ты или нет, моя девочка, — начал он, опять устроившись в кресле. — В Биробиджане об этом не спрашивают. Не еврейка, так станешь! Если твои друзья правы, для такой артистки, как ты, изобразить еврейку — раз плюнуть! Всему научишься. Выучишь идиш. Неплохо бы вдобавок иврит. Это может пригодиться. Ты поймешь, кто такие евреи. Поверь мне, не так уж трудно нас понять. Но я тебя посылаю в Биробиджан при одном условии: ты там будешь прилежно учиться актерскому ремеслу. Станешь тем, кем и должна стать, — большой артисткой, чтобы я мог тобой гордиться. Большой еврейской актрисой, которая никогда не теряет самоиронии. Эту цену ты должна заплатить за право принадлежать к нашему народу. Для нас Биробиждан — это новый Израиль! Мы должны прославить эту землю, испытывать гордость, что мы евреи. Вот что самое главное!

Вашингтон, 23 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

Комиссия выслушала Маринин трехчасовой монолог, ни разу ее не прервав. За эти три, если не больше, часа ни Кон, ни Маккарти, и вообще ни единый член Комиссии не встрял с каким-нибудь дурацким вопросом. За всю историю КРАД такого еще не случалось.

Никсон и Маккарти хищно оскалились, когда Марина говорила о своих антисемитских выпадах. Кон время от времени все же порывался задать вопрос, но Вуд, всякий раз остановив его взглядом, поощрял женщину:

— Продолжайте, мисс.

И Марина спокойно продолжала с того места, где остановилась. Надо сказать, что еврейская байка позабавила почтеннейшую Комиссию. Возможно, эти парни тоже рассчитывали дотянуть до ста двадцати.

Короче говоря, Марина устроила великолепный спектакль. Но он ее вымотал. Стали заметней темные круги под глазами. На вчерашнем заседании ее подхлестывала ярость, а сегодня она под конец немного скисла. Иногда начинала бормотать себе под нос, так что приходилось напрягать слух. Иногда ее взгляд становился рассеянным, будто она уже не видит зала, погрузившись в глубины своего прошлого. Ее руки дрожали.

Время от времени Марину так захватывали чувства, что у нее сжималось горло, мешая говорить. На ее щеках выступили бисеринки пота. Чем дальше, тем Марина чаще поправляла свою заколку в волосах, словно этот жест ее успокаивал. Иногда стискивала пальцами виски, будто чтобы унять смятение, которое она старалась не показывать.

Это не было похоже на актерство.

А может быть, все-таки умелая игра?

Ведь временами казалось, что Марина намеренно форсирует голос, наигранно улыбается, слишком уж проникновенно обращает к тебе свои синие очи. Чуть театрально смотрелась и ее манера простирать руки, развернув ладони. На них не было и следа прежних ран и мозолей, которые, видимо, Каплер успешно вылечил. В эти моменты можно было запросто представить Марину на сцене. Но мгновение — и ее речь делалась сбивчивой. Уже не ощущалось игры, а только страдание и горечь.

Завершив монолог, она смолкла, понурившись. Лицо было отрешенным. Она машинально поглаживала стоявший перед ней графин. Сегодня воды хватало. Об этом уж позаботились. Суетливые движения Марининых пальцев, мертвенно-бледные щеки, пухлые губы, белая шея, зиявшая из-под ворота платья, короче говоря, все в Марине теперь столь явно изобличало ее робкую, немного пресыщенную чувственность, что было невозможно оторвать от нее глаз.

Оставив свою машинку, Ширли скосилась в мою сторону. Наши взгляды встретились. В ее глазах стояли слезы. Я старался улыбнуться. Мы готовы были разразиться аплодисментами.

Да, ничего не скажешь, Марина Андреевна Гусеева — классная актриса!

Но ведь в Комиссии настоящие волчары! Пока у них что-то не ладилось. Однако это ушлые ребята. Весьма ушлые, гораздые на всякие проделки. Можно сказать, таланты. Но совсем в другом роде, чем Марина. Готов отдать руку на отсечение, что в них нет ни малейшей искры божьей.

Обычно на слушаниях свидетелей засыпали вопросами. Главное, сразу взять свою жертву в оборот — на давать очухаться, собраться с мыслями. Они прерывали свидетелей на каждом слове, не позволяли ничего объяснить, тем более возразить, выставляли их полными идиотами. Но почему же Вуд одергивал Кона? Отчего Никсон и Маккарти помалкивали?

Маккарти даже и не слушал Марину, углубившись в странички своей наконец раскрытой пухлой папки. Дорого бы я дал, чтобы узнать ее содержимое! Время от времени он передавал то один, то другой листок Никсону и Вуду, которые ему одобрительно кивали.

Вуд грохнул молоточком.

— На сегодня хватит. Видите, мы вас терпеливо слушали, мисс Гусеева. Но в дальнейшем прошу быть лаконичнее. Мы вас вызвали не для того, чтобы вы поделились своими воспоминаниями. Еврейская история нас тоже не интересует.

Тут Никсон и Маккарти откровенно заржали. Вуд обратился к Кону:

— Пускай завтра сотрудник ЦРУ нас проинформирует о Биробиджане до начала опроса свидетельницы. Вы меня поняли, прокурор Кон?

— Он придет пораньше, господин председатель.

— И завтра же нам огласят досье агента Эпрона?

— Мне обещали.

— Тогда все, заседание закрыто! Слушание продолжится завтра в одиннадцать.

Копы уже стояли к Марине вплотную. Она вся дрожала в своем легком платьице. Щелкнули наручники на ее запястьях, Марина поморщилась. Я проводил ее глазами до самой двери.

Маккарти, захлопнув папку, теперь шептался с Никсоном. Остальные члены Комиссии сгрудились вокруг них. Тут председатель будто наконец заметил мое присутствие.

— Господин Кёнигсман, напоминаю вам, что заседание закрытое. Просим вас покинуть зал. Членам Комиссии нужно посовещаться без посторонних.

Я отправил в портфель свой блокнот и водрузил шляпу на голову. Ширли, вытягивая ленту из стенографа, кинула на меня быстрый взгляд, когда я проходил мимо.

За дверью томились мои коллеги, жаждущие новостей. Пришлось выслушать дежурные шуточки, что, мол, ньюйоркцы всюду без мыла пролезут. Их зависть мне даже польстила.

Я постарался быстрей отбрехаться. Ответил на несколько вопросиков. Нет, русская не признала себя шпионкой. Да, Комиссия уверена, что она таки шпионка. Нет, агент Эпрон сегодня не обсуждался… Наконец, вырвавшись из плена, я добрался до парковки. Тачку Ширли невозможно было не заметить, вишневый 46-й «форд» с откидывающимся верхом кремового цвета. На зеркальце, поблескивая стразами, болтался амулет племени навахо — мой скромный дар на трехмесячный юбилей нашей с ней первой ночи. Надо же, сохранила!

Тут появилась и сама Ширли. Наблюдая, как она неторопливо маневрирует между тачками, изящная, элегантная, я испытал некоторое сожаление. А может, это была ревность.

— Не забыл, — бросила она с невинной улыбкой, — что ровно через двадцать четыре часа ты должен распахнуть передо мной ресторанную дверь?

— Дверь мне распахивать не придется. «У Джорджа» за это платят молодцу в адмиральском мундире. Готовь свои косметические причиндалы: встречаемся завтра в восемь тридцать.

Ширли, примостив на капоте свою просторную сумку, воткнула ключ в дверцу. Прекрасно меня изучив, она не стала дожидаться вопроса:

— Да не знаю, о чем они там сговариваются. До сих пор торчат в зале, но Вуд следом за тобой и нас выпер.

Ну, понятно. Этого и следовало ожидать.

— А ты сама не догадываешься?

— Ума не приложу. Только могу тебе сообщить, что Маккарти и Никсон уже в полдевятого заявились к моему шефу. Мундт к ним присоединился только через час. Они постоянно трезвонили по телефону. В том числе пару раз звякнули в ФБР и один — в военную полицию.

Я улыбнулся. Природное любопытство Ширли мне было на руку.

— И Кон был с ними?

Ширли покачала головой.

— А это досье, которое Маккарти листал во время Марининой исповеди…

— Ах, она для тебя уже просто Марина…

— Мы с ней установили телепатическую связь… А если серьезно, Ширли: мне интересно, пришел ли он уже с папкой или получил ее от твоего шефа?

Девушка лукаво рассмеялась, прижмурившись. То ли замысливая какую-нибудь каверзу, то ли стараясь припомнить.

— Он пришел с папкой.

— Спасибо.

— Не за что. Записываю это на твой счет. Не думай, что отделаешься только рестораном.

Чтобы не ступить на зыбкую почву, я вернулся к прежней теме:

— Ширли, а ты можешь припомнить хоть одно слушание, когда свидетеля не прерывали бы на каждом слове, постоянно не затыкали бы рот?

— М-м-м… Да, действительно странно… Но, с другой стороны, очень уж увлекательная история. Внимали, развесив уши. В самых эффектных местах Мундт просто закатывал глаза, как домохозяйка, наслаждающаяся мыльной оперой.

— Но при этом не произнес ни слова, и остальные были немногословны. И Маккарти, и Никсон, которые, готов держать пари, отнюдь не страстные поклонники театра.

— Думаешь, она все-таки играет?

Я только хмыкнул. Девушка лукаво улыбнулась. Мы немного помолчали.

— Помоги мне поднять верх машины, Ал.

Когда я сделал что надо, Ширли достала из своего мешка косынку и накинула на голову. Поглядевшись в зеркальце, она убедилась, что ее челка выглядит безупречно, и опять доказала свое умение угадывать мои мысли.

— Ну, валяй же, Ал…

— Что валяй?

— Вижу, ты никак не решишься меня о чем-то попросить. Излагай! Готова выполнить любую просьбу, если, конечно, она не будет чересчур нахальной.

Я не удержался от смеха. Был готов ее чмокнуть в шею, но это как раз было бы чересчур нахальным.

— О’кей. Помнишь ее платье? А завтра в нем она будет вообще выглядеть огородным пугалом. И о ее нижнем белье тоже некому позаботиться.

— Как это некому? Уж одна-две подружки у нее наверняка найдутся. Актрисы — народ общительный.

Собственно, Ширли права. Театральное ремесло — коллективное. Я и сам рассчитывал на Марининых коллег по студии, среди которых могли быть и подруги. Но ужас перед повесткой Комиссии мигом лишает всех друзей. Не предают разве что родственники, если они есть. Теперь, когда Марина угодила сенаторам в лапы, перед ней простерлась бескрайняя пустыня.

— Я же не могу проникнуть в тюрягу, чтобы порыться в ее шмотках. Как ты думаешь, какой у нее размер?

Ширли задумалась.

— Ну, примерно, как мой. Она чуть похудее, костлявей, правда?

Ее тон был многозначительным.

— Могу ей предложить свои старые платья. Или ты готов к инвестициям?

Я почувствовал, что идиотски краснею.

— Можно и твои… А можно… Но ведь и чулки… чулки и там всякие…

Нельзя сказать, что я такой уж стыдливый скромняга, но тут окончание фразы проглотил. Избегая ее взгляда, я выхватил бумажник. Посмеиваясь, Ширли пересчитала купюры. Я глянул на свой хронометр.

— Буду у тебя через пару часов, идет?

Она кивнула, усаживаясь в свой «форд». Я напоследок отметил, что и косынка у нее вишневая, под цвет тачки. Прежде чем включить зажигание, Ширли коснулась моей руки.

— Скажи, Ал, только честно…

— Клянусь говорить одну только правду.

— А для меня б ты это сделал?

— Ну, Ширли, уж тебя-то не представишь угодившей в лапы этих уродов по подозрению в шпионаже.

— От сумы да от тюрьмы… К примеру, за убийство на почве ревности.

— Если так случится, я тебе преподнесу не столь жалкий подарок, как чемоданчик с тряпками. Обещаю нанять лучшего адвоката.

А пока что именно им я постарался обеспечить Марину.

Простившись с Ширли, я побрел к своему автомобильчику. А забившись в кабину зеленого «нэша», испытал чувство гордости. Утром, до заседания, мне удалось договориться о встрече с Т. К. Лином. Мало кто знал его имя — Теофилиус Клерендон.

Долгое время главным оружием Т. К. был его внешний облик: такой лысенький безобидный толстячок. Очки в облупленной оправе подчеркивали его близорукость. Когда Т. К. улыбался, его крошечный ротик будто совсем исчезал. Свой костюм он занашивал чуть ли не до дыр. Один на все случаи. Т. К. только менял галстуки. Весьма обманчивая внешность! Под его лысым черепом таился могучий ум.

Этот неказистый толстячок под шестьдесят был одним из самых осведомленных людей в Вашингтоне. Каким образом он добывал сведения, это загадка. Со временем толстячка раскусили. После того как очень многим пришлось локти кусать, что купились на его безобидную внешность, он на несколько лет ушел в тень. Брался только за практически безнадежные дела. Деньжат у него было вдоволь, поэтому нажива не интересовала. Главным было чувство всемогущества, в котором нуждаются незаурядные личности, сообразив, что иначе толпа их затопчет.

Я познакомился с ним еще до войны. Нет, друзьями мы не были. Таким людям, как Т. К. Лин, не хватало сентиментальности, чтобы обзавестись друзьями. Скажем так: мы уважали друг друга за ловкость, с которой оба находили выход из любой ситуации. Неоднократно обменивались мелкими услугами. Было два-три случая, когда Т. К. мне оказывал услуги не такие уж мелкие. Короче говоря, если Марина Андреевна Гусеева и впрямь невиновна, пожалуй, только Лин мог ее вырвать из сенаторских когтей.

Он жил прямо в Национальном парке на Мемориальной аллее Джорджа Вашингтона. Дом, стоявший на самой верхушке холма, заслоняли вековые деревья. Улисс, его чернокожий слуга в безукоризненном костюме с бабочкой, меня, как всегда, приветствовал по имени. Затем проводил к бассейну, где открывался вид на Потомак с его лесистым западным берегом. Место жительства и разодетые слуги — единственная роскошь, которую позволял себе Т. К.

Он читал книгу, сидя в плетеном кресле. Вместо приветствия указал мне на соседнее. Руки не подал. Он избегал физических контактов со своими клиентами. Как, наверно, и с остальным человечеством. Если верить молве, у него не было ни единого романтического приключения, будь то с женщиной или с мужчиной. Я в этом сомневался. И в данном случае не стоило доверять видимости.

Он подождал, пока Улисс мне нальет изрядную дозу бурбона, и сразу огорошил:

— Ну и как там выкручивается ваша подопечная?

Я улыбнулся. В нашем телефонном разговоре я не поминал Марину. Медля с ответом, я неторопливо закурил одну из сигареток, торчавших в дырочках сигаретницы и образующих подобие цветка. Т. К. отложил книгу, поместив между страницами закладку. Ниже заголовка «Угодливый сиамец» — рыжеволосая женщина с раскрытым от ужаса ртом. Это была последняя книга Дешила Хэммета, голливудского сценариста, уже год как буквально спивающегося. После того как Маккарти постарался сделать все, чтобы его впредь не рискнуло напечатать ни одно издательство, представив Хэммета опаснейшим коммунистом. Но, по слухам, Т. К. согласился взять его под крылышко. Чему и служила подтверждением эта книжица, примостившаяся возле наших бокалов. Перехватив мой взгляд, Т. К. радостно захихикал, как мальчуган, отыскавший камешки, которыми отмечал свой путь.

— Мой дорогой Ал, вы единственный журналист, допущенный на слушание. Могло ли это не вызвать пересуды коллег?

— Скажите, что вам уже известно об этом деле, чтобы нам не тратить время попусту.

— Не слишком много. Знаю, как ее зовут, ну и то, что выяснилось на первом заседании. Что девчонка переспала со Сталиным, что она русская шпионка и вдобавок еще убийца агента УСС. Ваши дружки из Комиссии даже и не мечтали о таком жирном улове.

— Они мне вовсе не дружки, — проворчал я, — и вы это знаете.

— Зато вы их любимый журналист. Единственного допустили на закрытое слушание как самого благодарного зрителя.

Т. К. из деликатности не назвал меня их любимым евреем. Я-то его хорошо знаю: не сказал, но подумал. Я сообщил Лину о сделке между шефом «Пост» Векслером и сенатором Вудом. Он молча кивнул. Кажется, это было для него уже не новостью. Одним брошенным вскользь словечком он умел заставить собеседника раскрыть все карты, чтобы не оказаться в идиотском положении.

— Почему эта женщина вас так интересует, Ал?

— В первую очередь потому, что Никсон и Маккарти жаждут ее посадить на электрический стул. Вопиющая гнусность! Даже не гнусность, а преступление.

— М-да?

— Она точно не все лжет. В ней много подлинного.

— Например, ее красота.

— В том числе. Конечно, она актриса, настоящая. Знает, как вызвать сочувствие, мастерски владеет всеми актерскими приемчиками. Марина, конечно, ими пользуется, но… чем дальше, тем больше я ей верю.

Т. К. пригубил бурбон, затем решил мне напомнить:

— Профессиональный мошенник всегда выглядит честнягой, Ал. Иначе бы ему пришлось сменить работенку.

— Но вы же не были на заседаниях, Т. К. Чувствовалось, что женщина ненавидит Сталина больше, чем все эти бешеные из Комиссии, вместе взятые! Не просто его поносила, а подробно описала свою жизнь в этой гиблой стране. Прямо мороз по коже!

Т. К. вновь кивнул чуть насмешливо. Притом глазки его изображали младенческую наивность.

— Ну хорошо… В конце концов, ни в чем нельзя быть полностью уверенным. Мне тоже не хочется гадать. Эта русская нарушает все правила игры. Понятно, что своей исповедью она пытается разжалобить Комиссию. А ей дают выговориться всласть, надеясь, что она где-то проколется. Ведь все ее утверждения голословны. У нее так же нет никаких доказательств, как и сменного платья. Шпионку, настоящую шпионку, снабдили бы легендой подостовернее… Или она следует принципу «чем ложь чудовищней, тем правдоподобней». Одна история с дядей Джо чего стоит!

Я пожал плечами. Т. К. имел право сомневаться. Это была часть его профессии. Он-то Марину не слышал, а у меня, когда она рассказывала о кремлевской ночи, волосы становились дыбом.

— Уверен, что уже завтра Маккарти, Никсон и вся их банда постараются повесить на нее труп этого малого из УСС. Они уже поняли, что, кроме истории своей жизни, ей нечего рассказать. Если бы у нее были хоть какие-то доказательства ее невиновности, уж она бы их не скрыла. Понимая это, они сгрудились вокруг нее, как стая шакалов, ждущая, когда умирающий зверь наконец подохнет. Куда им торопиться, если их жертва и так обречена? Добыча от них все равно не уйдет. Шпионка Марина или нет, действительно ли убила агента Эпрона или не убивала, мы так никогда и не узнаем. Ее поспешили упрятать в тюрягу. Теперь Марина одна-одинешенька, некому даже ей передать пары чулок на смену. Что ей оставалось? Только поведать свою историю, как только представился случай. А может быть, она просто пытается выиграть время? А может, хочет вновь пережить свою прошлую жизнь, прежде чем ее изничтожат? Кто знает? Вот в чем не усомнишься, так в том, что Маккарти и его компашка скоро нас удивят своим очередным ловким трюком. Мне, знаете, неохота делать вид, что я не замечаю их манипуляций.

Я понимал, что Т. К. слишком большой циник, чтобы разделить мой пафос. Сдержав улыбку, Лин легкой гримаской показал, что мои слова приняты к сведению. Он отвел от меня глаза, притаившиеся под окулярами. Потом чиркнул спичкой и задумчиво прикурил.

— Вам не вспоминается дело Хисса?

Еще бы! Я как раз вспоминал дело Хисса перед тем, как Вуд меня вытурил из зала.

Прошлой зимой вся страна от Нью-Йорка до Фриско следила за процессом «изменника Хисса», «шпиона Хисса». Родившись в скромной, небогатой семье, да еще двухлетним лишившись отца, который покончил с собой, он сумел добиться нескольких стипендий и получить прекрасное образование. С юридическим дипломом Гарварда в 1933-м стал одним из советников Рузвельта, а через пять лет перешел в Госдеп. Как специалист по Дальнему Востоку, он трудился в Бюро по особым политическим вопросам и при подписании Ялтинского соглашения стоял за креслом Трумэна. А позже принял участие в учредительной конференции ООН. Блистательная карьера! Оборвавшаяся в 48-м, когда заседания КРАД обернулись кошмаром для многих американцев.

3 августа 1948-го под давлением Никсона и еще кое-кого давний член компартии США Уиттакер Чемберс назвал поименно своих якобы «товарищей». Среди них и Элджера Хисса. Вот это была бомба! Хисс никогда не скрывал своих демократических взглядов. Он был последовательным либералом слегка левого толка. Собственно, метила Комиссия не в него, а в Трумэна, «заполонившего весь Белый дом леваками». Впрочем, в глазах Никсона и его республиканских подпевал Хисс уже полтора десятилетия назад себя показал настоящим «комми», совершив чудовищное злодеяние. Будучи официальным советником сельскохозяйственного ведомства, он встал на сторону мелких фермеров против крупных земледельческих корпораций.

Но вот незадача: у Никсона и Комиссии не нашлось ни единого доказательства подрывной деятельности Хисса. Никсон был вынужден призвать на помощь Гувера. Шеф ФБР вообще стремился доказать, что все демократы и есть настоящие «комми», большевистские шпионы, тайные агенты Сталина.

Тут начались чудеса. Во-первых, Чемберс представил Комиссии секретный документ из бюро Хисса, который ему якобы передал лично Хисс. Тот, разумеется, не подтвердил. Доказательств у Чемберса опять не нашлось.

Но прошло четыре месяца, и — новое чудо. Чемберс в сопровождении сотрудников ФБР совершил набег на ферму Хисса в Мэриленде. Там они «отыскали» пять кассет фотопленки, запрятанных в тыкву. ФБР и Комиссия утверждали, что это фотокопии секретных документов Госдепа. До сих пор неизвестно, так это или нет. Общественности была предъявлена всего одна страничка, не более секретная, чем телефонный справочник. Зато Никсон помахал кассетами перед журналистами, после чего пленки мгновенно сгинули в сейфах ФБР.

И на закуску — главное чудо. ФБР «вдруг обнаружило» принадлежащий Хиссу древний факсимильный аппарат. Никаких сомнений: именно на нем злоумышленник копировал секретные бумаги!

Хотя лично Трумэн разоблачил этот фарс, Хисс уже в январе оказался за решеткой. Никсона и Маккарти их победа просто окрылила, они воспарили, как два стервятника. Но победу надо было закрепить посредством очередного чуда. Так что Марина действительно им подвернулась как нельзя кстати.

Т. К. опять глотнул бурбона.

— Я вас внимательно слушаю, Ал. Расскажите про сегодняшнее заседание с мельчайшими подробностями.

Я постарался не упустить ни единой мелочи. Особо подчеркнул неожиданное благодушие Маккарти и, конечно, не забыл сообщить об утреннем междусобойчике в офисе Вуда, звонках в ФБР и военную полицию, о чем узнал от Ширли.

Когда я закончил, уже подступили сумерки. Это был самый длинный день, солнцестояние. Солнце еще не зашло, но воды Потомака уже стали такими же угрюмыми, как мое настроение. Т. К. удивленно вскинул бровь.

— Никогда не слыхал об этом Биробиджане.

Я передал ему рассказ Вайсберга о еврейской делегации.

— Завтра узнаю о Биробиджане подробней от этого цэрэушника.

— Если вас допустят…

— Ну, пока что договор в силе.

Лин кивнул. Биробиджан его больше не интересовал. Теперь его явно заботило другое. Я старался понять, что именно.

— Ал, буду с вами откровенен. Я не спорю, что Никсон, Маккарти и вся их банда — отпетые негодяи. Мы оба знаем, что они на все способны. Но ведь это не значит, что русская актриса — невинная овечка и что у Сталина в Америке нет шпионов. Может, она как раз из их числа. Чем глубже водоем, тем трудней там поймать рыбку. Она и льет воду. Так поступил бы и настоящий шпион, вымуштрованный профи.

— Но в данном случае дурацкая тактика… Как она ей поможет выкрутиться?

— Но почему б не попробовать? Хитроумная уловка! Глядишь, ее игра проймет не только вас одного.

Я промолчал. Кто знает, прав Т. К. или нет? Между нами единственная разница — я, в отличие от него, присутствовал на Марининой исповеди. Но это не решает вопроса.

Поскольку молчание затягивалось, я потянулся за новой сигаретой. Наверно, выглядел подавленным, поскольку Лин решил меня ободрить своей фирменной гримаской.

— И что же вы посоветуете? — спросил я, выпуская дым.

— Насчет этой папки, которая вас так донимает, у меня есть кой-какая идейка. Поговаривают, что ЦРУ наконец напало на след настоящих виновников утечек из Лос-Аламоса.

«Утечками из Лос-Аламоса» называли действительное похищение советскими агентами секрета атомной бомбы. Прошлым летом большевики произвели испытание «изделия 501». Никто не знал его истинной мощности, но сам факт обескуражил весь мир. И Трумэна в первую очередь. Эксперты были единодушны: поскольку еще пять-шесть лет назад русские вообще не знали об атомном оружии, так быстро создать свою бомбу они могли, только получив о ней информацию из первых рук. То есть из Лос-Аламоса.

— Этот слух пошел еще в мае, — пояснил Лин. — Цэрэушники взяли в оборот одного физика, депортированного из Англии. Малого зовут Клаус Фукс. Он немец, член Германской компартии со дня основания. В 34-м смылся в Англию от нацистов, которые хотели его прикончить. В Лос-Аламосе работал с 44-го по 46-й. Там занимался какими-то теоретическими расчетами, кажется, расщеплением цезия. Короче говоря, всякой этой ерундой. Выяснилось, что он с самого начала шпионил на Советы. Британские службы его арестовали еще полгода назад. В марте он признался, что уже десять лет снабжал русских всеми сведениями, которыми располагал.

Я восхищенно присвистнул.

— Это еще не все. Фукс заложил англичанам нескольких своих помощников. ЦРУ понадобилось три недели, чтоб задержать его «связника», парня по имени Гарри Голд. Как понимаю, и этот тип скоро все им выложит. Цэрэушники близки к тому, чтобы раскрыть всю цепочку. На днях арестовали некоего Дэвида Грингласса, еврея, инженера-механика, работавшего в Лос-Аламосе одновременно с Фуксом. Голд ему платил за каждую бумажку, которую тому удавалось стибрить… Возможно, папка Маккарти как раз и набита всей этой информацией. Если только…

Т. К. сделал паузу с видом фокусника перед эффектным трюком. Поторапливать его было бесполезно. Стоило набраться терпения.

— Если только на досье Голда и Грингласса не наложил лапу генеральный прокурор старина Сейпол, начальник этого Кона, который постоянно торчит в Комиссии, а сейчас мутузит вашу русскую. Вы поняли расклад, Ал?

Расклад я понял. Теперь концы сошлись с концами.

Никсон и Маккарти будут стремиться доказать, что Марина так или иначе связана с этими типами. Это, в свою очередь, послужит доказательством, что шпионы Сталина долгие годы чувствовали себя в Штатах как у себя дома, преспокойно опустошая секретные сейфы. А если еще вдобавок она окажется убийцей агента УСС, можно будет смело сказать, что эти гады сорвали банк. Значит, не зря они упорно талдычили, что Трумэн позволяет красным безнаказанно хозяйничать в стране, что он даже не пошевелил пальцем для защиты национальной безопасности. Тем более от Советов.

Вздохнув, я раздавил окурок в пепельнице. Затем без разрешения плеснул себе бурбона. По крайней мере, наш разговор для меня многое прояснил.

— Забавная ситуация, Ал, независимо от того, кто там прав, кто виноват. Забавнейшая, я бы сказал, интригующая. Готов вам немного помочь. Но то, что я разведаю, вам может не понравиться.

— Я журналист, Т. К. Вы знаете, что меня интересует только истина и установленные факты.

Я постарался, чтобы это прозвучало весомо. Мой пафос, разумеется, Лина не впечатлил. Его дребезжащий смех меня преследовал, пока я катил на своем «нэше» по длиннющей, идеально ровной аллее Джорджа Вашингтона. Ночь все-таки наступила.

У Ширли была элегантная трехкомнатная квартирка в новостройке на Массачусетс-авеню. С ее балкона можно было обозреть весь Парк Рок-Крик. На своем балкончике она любила завтракать. Ширли мне открыла дверь в золотистом кимоно, украшенном ласточками, парящими среди пионов, что составляло изящную композицию. Глядела сурово. Я покаялся:

— Извини, Ширли, что так поздно.

Она посторонилась, пропуская меня в квартиру. Я нахлобучил свою шляпу на пустую цветочную вазу. От Ширли исходил незнакомый мне аромат — тонкий, пряный, чуть отдающий амброй. Наверно, французские духи, подаренные каким-то богатеньким поклонником.

В гостиной мне сразу бросилась в глаза ее потертая сумка из шотландки. Ширли спросила, не хочу ли я полюбоваться приобретениями. Ответил, что ей доверяю. Она водрузила на журнальный столик пару бокалов и графинчик лимонного джина. Мы оба смущались, как двое подростков. Уже несколько месяцев я не наведывался в ее квартирку. В первые минуты я подумывал, не повести ль себя так, будто мы и не расставались. Очень даже соблазнительно! На миг я словно бы увидел Ширли без кимоно, и у меня тут же вспотели ладони. Я так остро чувствовал аромат духов, будто ее губы касаются моих.

Ширли наверняка разгадала мои мысли. Она вообще была твердо уверена, что все мужчины — похотливые скоты. Отодвинувшись от меня подальше, она указала на лежавшую у нее в ногах сумку.

— Ты собираешься ей это вручить прямо в зале заседаний? — спросила Ширли безо всякой иронии, на полном серьезе.

Я задумался на минутку, не больше.

— Можно передать в тюрьму. Мало ли от какого друга? Если ты не подложила туда бомбу, передачу обязаны принять.

— А уверен, что надзирательницы ее не припрячут?

Могли и припрятать. Если бы Марина была обычной узницей, от нее бы, разумеется, не скрыли передачу. Но тут случай особый. Я слегка поморщился.

— Будем надеяться, хоть что-нибудь до нее дойдет.

Ширли усмехнулась.

— Обидно. Я ей добыла убойную ночнушку.

И, выдерживая холодный тон, она вдруг огорошила:

— Ты не сможешь ей передать этот мешок, Ал. Мисс Гусеева на спецрежиме, поскольку числится за ФБР, — ни свиданий, ни передач.

Ну и дела!

— Откуда ты знаешь?

— Прошвырнувшись по магазинам, я вернулась на работу. А там сюрприз — постановление Кона.

Я матюгнулся. Ширли этого и ожидала… Она обернулась к притулившемуся в нише за диваном письменному столику, где лежал конверт. И протянула его мне.

В конверте обнаружился бланк сенатора Вуда, председателя КРАД. Ни больше ни меньше, как с разрешением посетить заключенную Марину Андреевну Гусееву. Внизу стояла вполне правдоподобная подпись сенатора, удостоверенная его печаткой.

— Ширли, да ты с ума сошла! Представляешь, какой риск?

— Рискую не больше, чем ты, когда завтра утром предъявишь эту бумажку. Я им уже звякнула. Тебя ждут в полвосьмого. Скажешь, что Комиссия обязала передать заключенной вещи из рук в руки. Чтобы к тому же убедиться, что она содержится в хороших условиях.

Мы обменялись взглядами. В ее глазах играли бесенята.

— Не волнуйся. Я им позвонила от имени Лиззи, главы секретариата. Ее уморительный техасский акцент очень легко изобразить. Немножко подставила: мы уже давно друг друга терпеть не можем.

Я неуверенно кивнул. Честно говоря, не очень-то хотелось переться в такую даль. К тому же назначенный Ширли ранний час почти не оставлял шансов поужинать на балконе.

Наполнив бокалы, Ширли протянула мне порцию лимонного джина. Я вновь ощутил аромат духов. Ширли мгновенно отпрянула. Она научилась безошибочно читать мои мысли.

— Уже поздно для утех, Ал. Допивай свой джин, потом сумку — в руки, шляпу — на череп и выматывайся.

— Ширли…

— Тебе, птенчик, надо хоть немного поспать. Завтра у тебя трудный день. Придется встать раненько, чтоб пожелать доброго утра русской шпионке. Но вечером изволь быть в форме. Не забывай, что тебе предстоит ужин с женщиной, которая делает все, чтобы ты думал только о ней и ни о ком другом.

Последнюю фразу я прокручивал в голове всю дорогу. Может быть, чтобы наконец от нее отвязаться, я, прежде чем плюхнуться в койку, как надо бы, стал приводить в порядок свои заметки, которые чиркал на заседаниях. Когда я очнулся, был уже час ночи. За предыдущие два-три часа я успел накатать пару десятков страниц, пересказав Маринину исповедь. И тут меня осенило! Нет, статейки мало, я напишу целую книгу, подробно рассказав историю Марины Андреевны Гусеевой. Конечно, как она мне видится.

День третий

Вашингтон, 24 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

В Старой окружной тюрьме я был уже в четверть восьмого. Мой день начался так рано, что я мечтал еще об одной чашечке кофе, чтоб взбодриться. Главная охранница, которой я вручил «разрешение», не задала ни единого вопроса. Сенатский бланк с подписью и печаткой Вуда выглядел более чем убедительно. Я попросил ее вернуть мой «сезам, откройся».

— Это бессрочное разрешение. Видите — даты не указаны. Может быть, я вас еще разок навещу.

Ну, это уж вряд ли! Комиссия быстренько разнюхает, что кому-то удалось проникнуть к Марине Андреевне Гусеевой. Если злоупотреблять этой фальшивкой, Кон и вся банда сперва доберутся до меня, а потом и до Ширли.

Начальница охраны, равнодушно пожав плечами, вернула мне листок. Но все-таки заставила расписаться в книге посетителей. Там я назвался дурацким псевдонимом Арт Эдвардс, который уже использовал в подобных случаях.

Затем меня направили в комнату личного досмотра. Там заставили все выложить из сумки, которую я не выпускал из рук. Обнаружив в мешке, кроме тапочек и косметички, только женские шмотки, две надзирательницы прилежно ощупали каждый шовчик. Ай да Ширли! Ночная рубашка из серого шелка оказалась еще эротичней, чем я думал. И она, и черная кружевная комбинация, и трусики, и чулки, и лифчик, короче говоря, все причиндалы — от лучших фирм. Да, Ширли уж точно не поскупилась!

— Это не мой выбор, — отмежевался я в ответ на игривые взгляды охранниц.

— Не знаю, не знаю… — хихикнула одна.

— Если и не выбирали, так наверняка оплатили. Видно по вашему лицу, — заключила другая.

Надо ж, какая проницательность! Я облегченно вздохнул, когда осмотр наконец закончился и охранницы меня повели в камеру свиданий. В Старой окружной тюрьме краска на стенах облупились, потолки шелушились, решетчатые окна были все загажены, каменный пол вытерт. Притом еще дико воняло дезинфекторами. На перекрестке коридоров, вдоль которых тянулся ряд камер-клетушек за двойными решетками, я почуял, что рядом душевая комната. Определил по вдруг изменившемуся запаху: тут вонь дезинфекторов причудливо смешалась с ароматом хороших духов и туалетной воды. Мне сразу вспомнился вчерашний запах Ширли. Кстати, в сумке я не обнаружил туалетной воды. Именно ее почему-то забыла.

Камера для посетителей оказалась длинным пенальчиком с застекленной дверью, не позволявшей полностью уединиться. На прозрачной двери — неизменная решетка. Я бросил шляпу и сумку на стол, широченный, будто обеденный. Там были и металлические стулья, но я решил встретить Марину стоя.

Целый час, который потратил, чтобы сюда добраться, я старался вообразить нашу встречу, обдумывал, что ей скажу. Но все тут же забыл, когда увидел Марину в зеленой арестантской робе — какой-то мешковатой размахайке до колен из грубой ткани. Ее голые ноги в заношенных арестантками, стоптанных тапочках поражали своей бледностью. Но не меньше меня поразило ее серое, опухшее лицо. Я впервые видел Маринины волосы распущенными. Казавшиеся бесцветными пряди свисали по бокам, почти скрыв щеки. Хоть какой-то цвет сохранили только ее растрескавшиеся губы.

Притом ее «уродство» меня вовсе не оттолкнуло. Наоборот, Маринин жалкий вид вызывал желание взять ее на руки, чтоб успокоить, утешить. По ней было видно, что зэкам не дают нежиться в постельке.

Увидев меня, Марина не выразила удивления. Вообще не выразила никаких чувств. Отнеслась к моему появлению с равнодушной покорностью, словно это был неожиданный досмотр или мало ли какая еще причуда здешних тюремщиков. А может, ей от усталости было уже на все наплевать. Марина замерла в паре метров от меня. Глядя в упор своими голубыми глазами, ждала объяснения визита.

Тюремщица, которая привела Марину, закрыла дверь камеры, сама оставшись внутри. Приняв деловой вид, я помахал перед ней листком на бланке Сената.

— Я хотел бы остаться с подозреваемой наедине.

Изучив бумажку, женщина задумчиво погремела связкой ключей. Я решил, что откажет. Вдруг да распознала во мне наглого самозванца? Нет, пронесло! Буркнула, что дает мне ровно полчаса, и удалилась. Выждав, пока силуэт охранницы проплывет за дверным стеклом, я раскрыл сумку.

— Я принес вам одежду и туалетные принадлежности, мисс Гусеева.

Насупившись, Марина стиснула руки, будто унимая дрожь. Я ей улыбнулся.

— Подумал, что вам необходима сменная одежда.

Это ее ко мне нисколько не расположило. Поинтересовалась:

— Кто вы?

— Наверно, не помните, на заседании…

— Помню. И графинчик, и что председатель к вам обратился «господин Кёнигсман». Но здесь-то вы в каком качестве? Кто вас послал?

Я лишний раз убедился, что память у нее отличная. Но какая женщина откажется от подарка? Я обернулся на дверь убедиться, что тетка не ошивается в коридоре, и взмолил бога, чтоб в камере не оказалось микрофончика.

— Никто не посылал. Я пришел, потому что вам верю. Никакая вы не шпионка и не убивали агента.

Ни малейшего любопытства, полное равнодушие. Только синие глаза потемнели, как вечереющее небо.

— Я газетчик, пишу для «Нью-Йорк Пост». Я могу вам помочь.

— Вы лжете.

— Ну почему вы мне…

— Не верю, потому что охрана предупредила: свидания мне категорически запрещены. Тем более с журналистами.

— У меня официальное разрешение, мисс…

И я добыл из кармана пиджака заветный листок. Марина на него даже не глянула.

— И пускай! Какой из вас журналист, если вы присутствовали на закрытом слушании?

Теперь ее акцент стал заметней, речь потеряла уверенность.

— Мисс Гусеева… Марина… Да выслушайте же меня! Я действительно журналист. Газете удалось договориться с сенатором Вудом, чтобы меня допустили на слушание. Я собираюсь написать большую статью, рассказать всю вашу историю…

Не дослушав, Марина указала на мой карман.

— Это поддельное разрешение? Вы за него заплатили?

Было необходимо ее успокоить. Я мгновенно прикинул, что имею право ей рассказать. Не так уж много.

— Я вам принес одежду, чтобы вы себя чувствовали перед ними уверенней. Я уже два года торчу на слушаниях, изучил их повадку. Не надейтесь Комиссию разжалобить. Сенатору Маккарти и конгрессмену Никсону необходимо вас представить шпионкой, чтобы заработать политический капиталец. Правда это или нет, их не волнует. Улики им поможет сфабриковать Федеральное бюро. В результате все поверят, что вы убили этого типа Эпрона. Вам светит пожизненное, знаете?

Марина безнадежно развела руками. От ее жеста у меня горло перехватило.

— Но я могу вам помочь! Предать вашу историю гласности. Не перевранной, а в точности так, как вы ее рассказали. В Америке хватает порядочных людей. Не судите об американцах по Никсону и Маккарти.

Пока я говорил, Марина скрестила руки на груди. Ее размахайка до колен теперь совсем выглядела как мешок. Страх и усталость будто состарили женщину. Мне показалось, что я сейчас вижу, какой она станет через десяток лет. Марина пролепетала:

— Вы назвали Эпрона «типом»… Майкла… Не надо его так называть.

Мы продолжали стоять в паре метров друг от друга чуть не по стойке смирно. Стремясь увеличить расстояние, я обогнул широкий стол, чтоб хоть он нас разделял. Было видно, что от этого и ей полегчало. Марина оглянулась на дверь.

— Если ваше разрешение фальшивое, я обязана сообщить охране.

— Не надо, прошу.

— Они это используют против меня.

— Уверяю вас, что вы ничем не рискуете. Если начнется заваруха, я во всем признаюсь.

Марина промолчала. Цвет ее глаз опять переменился, их голубизна теперь стала насыщенней. Изменилась и речь. Я не мог разобрать ни единого слова, не иначе как она перешла на русский.

Тут у нее наконец мелькнула тень улыбки. Мое удивление Марине показалось искренним. Она убрала руки с груди и провела ими по лицу, будто чтобы его разгладить.

— Так вы не из их компании?

— Да вы что! Конечно, не из банды Маккарти!

Марина досадливо мотнула головой.

— Я не об этих, а о тех, других, из Нью-Йорка.

Ничего не понял! Марина пояснила:

— О коммунистах… которые из советского консульства… Они все могут. В том числе и добыть такое разрешение.

Об этом-то я как раз и не подумал! Марина пожала плечами.

— Идиотский вопрос, правда? Если вы из консульства, разве признаетесь? Но, по крайней мере, теперь вы поняли, что я такой возможности не исключаю.

— Да с этими типами я вообще…

— Ну, разумеется, — кивнула Марина с натянутой улыбкой и спросила впрямую: — Кёнигсман, это еврейская фамилия? Вы еврей?

— Да.

Казалось, только теперь Марина окончательно проснулась. Она решительно придвинула к себе стул. Раздался душераздирающий скрежет металла по каменному полу. Обмахнув сиденье рукой, она пристроилась на самом краешке. Я снова почувствовал в Марине актрису. Жест и посадка казались отрепетированными, умелым театральным приемом. Как и ее взгляд, с которым она задала мне вопрос:

— Поверили, что я не убивала Майкла, только потому что вы еврей?

Ее тон был слегка ироничным.

— Да нет… Сам не знаю почему… Поверил — и все!

Я уже заранее решил быть с Мариной до конца откровенным, не представляя, как иначе развеять ее сомнения. Она меня испытующе разглядывала. Стоило бы ей рассказать о моей беседе с Лином, сказать, что я знаю адвоката, который смог бы ее вытащить. Но я не решился. Понял, что сейчас не время. Теперь инициатива перешла к ней. Марина почувствовала себя королевой бала, а мне дозволялось лишь восхищаться ее танцем. Я тупо молчал, будто актер, забывший свою реплику. Почти мгновенно она ухитрилась превратить вонючую камеру в театральные подмостки. А я стал одновременно и публикой, и актером на вторых ролях.

Марина прикрыла глаза, затем, после коротенькой паузы, их открыла, вперившись в противоположную стенку.

— Странная штука, память. В Америке, в вашей стране, я почти забыла… Хотела забыть… Начать жизнь с чистого листа! А теперь, после этих допросов, никак не могу отвязаться… Вспоминаю и вспоминаю. Будто бросилась в реку и никак не могу доплыть до берега. Даже если удается заснуть… Этой ночью мне снилась моя дорога в Биробиджан так явственно, будто я и впрямь трясусь в поезде. Был очень долгий путь! Так долго, так холодно… Десять, двенадцать дней. Может, больше, не помню точно. И столько же ночей. Сначала в ветхом вагончике с деревянными лавками. Посередке — железная печка. Там потрескивали полешки. Раскаленный металл чуть краснел во мраке. Мы отправились в путь еще до рассвета. Почти одни женщины, командированные в Горький на военные заводы. В большинстве пожилые — дочерей с внуками они успели отправить за Урал, опасаясь, что немцы возьмут Москву. У каждой — чемоданы, узлы, корзины… Захватили все мало-мальски ценное. Некоторые напялили одежку на одежку, в несколько слоев — юбки, кофты, а, бывало, сверху еще две шубы. Женщины с трудом забирались в вагон и там обессиленно плюхались на лавку. Они смеялись, как девчонки, когда наконец скидывали свои тряпки одну за другой. Из глубины вагона два-три мужичка отпускали шутки. Все — беззубые старики уже непризывного возраста. Совсем одинокие — ни жены, ни дочерей, ни невесток, чтоб о них позаботиться. Они жадно разглядывали корзины, где наверняка были и еда, и водка. Тетки их шугали, как детишек, — мол, не про вашу честь. Но, по правде говоря… Эти шуточки им нравились, тетки заливались смехом, что-то кричали в ответ. Казалось, они отправляются на курорт, радуясь будущим развлечениям. Но, когда поезд, набрав ход, миновал московские пригороды, шуточки прекратились. Никто уже не смеялся. Женщины погрузились в воспоминания. Наверняка в памяти промелькнула вся их жизнь в Москве, огромном столичном городе, где они испытали много радости и хлебнули горя. Так, говорят, бывает перед смертью. И я грустила по Москве, куда вряд ли когда-нибудь вернусь.

Марина будто забыла о моем присутствии, как уже и не видела тюремных стен. Я не решался ни сесть, ни вообще шевельнуться. И уж тем более прервать ее. Она рассказывала в той же манере, которая на слушании меня просто завораживала. Но теперь я был единственным зрителем.

— Отсмеявшись в начале пути, женщины теперь плакали. Говорили только о войне. О своих мужчинах, уже погибших или которые могли погибнуть в любую минуту, — сыновьях, братьях, мужьях. Иногда и о любовниках. Своих мужчин они называли уменьшительными именами. Рассказывали об их привычках, причудах, о том, как они с ними познакомились; чем они пахли, какие нежные слова им сказали на прощание, отправляясь на бойню. И так день за днем, только растравляя себе душу. У всех были глаза на мокром месте. А некоторые никак не могли унять рыдания. Эти каждый день напивались. Тянули водку с утра до ночи. Иначе не могли заснуть. Я только слушала, ничего не рассказывала. Женщин это не удивляло. Я была самой молодой. Что им до какой-то девчонки? Да и вообще до кого-либо.

Она перевела дыхание.

— Я добровольно взяла обязанность поддерживать огонь в печке. На станциях удавалось разжиться дровами. Но только по-быстрому, поезд мог тронуться в любую секунду. Опрометью неслась к поленнице и, захватив дров, сколько унесу, тащила их к вагону. Я была и моложе всех, и проворней. Как только соскакивала с подножки, тетки всякий раз очень за меня переживали. Некоторые громко подбадривали из тамбура. Они меня считали настоящей спринтершей. По сравнению с ними да, конечно… Я взяла в дорогу совсем немного еды, она скоро закончилась. Спутницы меня подкармливали, приговаривая: «Кушай, детка, кушай, Мариночка. Как нам без полешек-то?»

Марина улыбнулась, рефлекторно и я улыбнулся, но скосив глаз на часы. Прошла половина отпущенного нам срока. За стеклянной дверью уже маячила охранница. Марина ее не замечала. Я наконец уселся на стул. Марина и на это не обратила внимания.

— У женщин в конце концов все-таки разыгралось любопытство. Стали расспрашивать: откуда я? куда еду? Но я ж не могла им ответить: «Смываюсь от Сталина в Биробиджан», ограничивалась неопределенным: «Далеко-далеко, на восток». — «Значит, не в Горький?» — «Нет, подальше». — «В Пермь, что ли?» — «Еще дальше». На большее у соседок уже не хватало воображения — за Пермью для них расстилалась бескрайняя Сибирь. Почему я прямо не сказала, что еду в Еврейскую область? Кто ж знает, как бы они отнеслись к слову «еврейская». Я не то чтоб им лгала, а чуть недоговаривала. Нет, не вводила их в заблуждение, я ведь действительно не еврейка. Собственно, тетки и не допытывались. Решили, что я еду к сосланному мужу или любовнику, отбывшему срок в одном из бесчисленных сибирских лагерей. Таким бывало в ту пору проявление женской верности: жены, возлюбленные добровольно разделяли ссылку со своими мужчинами или селились возле лагерей, в которых те отбывали срок.

Марина уже не декламировала, а нежно бормотала, будто себе в утешение. Мне приходилось напрягать слух. Возможно, именно так она и проговаривала свои воспоминания в тиши тюремной камеры. А может быть, наоборот, это была мастерская игра на публику. Но ведь и в этом случае она могла как лгать, так и говорить чистую правду. Любопытно, что бы сказал Т. К., выслушав ее монолог? Может быть, откинул свой скепсис? Когда Марина вошла в камеру, мне показалось, что у нее ничего нет под ее балахоном. Если так, то вся Маринина защита — дар рассказчицы и собственная кожа.

— Всю дорогу я была «Мариночкой, которая едет к своему зэку». Большинство моих попутчиц сошли в Горьком, но взамен сели женщины, направлявшиеся в Казань или Пермь. Мы получали пополнения на каждой станции: вваливались новые попутчицы со своими узлами, заиндевевшие, дрожащие от холода. Мороз с каждым днем крепчал. Пробирал до костей. По ночам мы спали одетыми, укрывшись тулупами, шубами. Проехали Казань, добрались до Урала. Я была в пути уже четверо суток. На перегоне от Свердловска до Челябинска эшелон остановился из-за снежных заносов. За окном была непроглядная тьма. А наутро машинист объявил, что не меньше полкилометра путей завалено снегом. Нам всем раздали лопаты, чтобы мы расчистили рельсы. Толстенный слой снега мы разгребали весь день. Замечательный был денек, ясный, солнечный, очень морозный. Эшелон стоял на пригорке. Внизу — лес искрился инеем. С насыпи струился снег под легкий скрип наших лопат. Работалось легко. Это не рыть окопы! Даже в охотку после четырехдневной тряски и не стихавшего грохота колес. Стояла мертвая тишина. Трудились молча. Пар от нашего дыхания образовал над нами облачко, которое не рассеивалось. А стоило выглянуть солнцу, оно заискрилось, будто сияющий нимб. Женщины были настолько потрясены, что разом перекрестились. Уже ночью поезд наконец тронулся. Печки растопили докрасна. Женщины добыли снедь из своих корзин. У кого были водка или спирт, щедро их выставили. Пировали во всех вагонах.

Марина подтянула ноги к груди, обнажив икры. Уперев пятки в ребро сиденья, она раскачивалась, как резвящаяся девчушка или еврей на молитве. Ее лицо в который уж раз изменилось. На нем появились краски, женщина сразу помолодела. Теперь у нее был такой вид, будто она, присев на кровать, рассказывает сказку засыпающим детям.

— В Челябинске пришлось сменить вагон. Не только мне, еще дюжине семейств. Там, кроме еще крепких женщин, были и детишки, и старики, и бабушки с запеленатыми младенцами на руках. Некоторые, отдуваясь, волокли тяжеленные чемоданы, кто-то нес всего пару узелков. Были по-разному одеты. И лица разные. Но все усталые, растерянные. Железнодорожники их направляли в головной вагон. Им предстоял путь на Дальний Восток. Одна женщина спросила машиниста: «Кто они?». Ответил: «Евреи, направляющиеся в Биробиджан». И пояснил: «Бегут даже из теплого Крыма. Боятся, что фрицы там зададут им еще большего жару». Вот как случилось, что я стала еврейкой, даже не доехав до Биробиджана. Уже в Челябинске ощутила причастность к их судьбе.

В Омске эшелон был раскомплектован. Часть вагонов отцепили, а мы двинулись дальше — в сторону Новосибирска, Байкала и еще дальше — к самой маньчжурской границе. В Иркутске проверяли документы. Какой-то комиссар был озадачен моим паспортом. Внимательно его изучив и оглядев меня с головы до ног под моими одежками, спросил: «А ты знаешь, что этот вагон для евреев, направленных в Биробиджан?» Вагон был без лежачих мест, одни лавки. Детей укладывали прямо на узлы и чемоданы. Спутники меня изучали, кто настороженно, кто недоброжелательно, кто равнодушно. Наконец старичок, едва говоривший по-русски, спросил меня, куда еду. Когда я ответила, что в Биробиджан, улыбнулся. «Ид?» — осторожно спросил он. Слово было незнакомым, но смысл понятен. Я молча кивнула. А кто ж еще? Соседи сразу подвинулись, чтобы дать мне больше места. Но много-то я и не занимала почти без багажа.

Негромко рассмеявшись, она взглянула на меня впервые с начала своего монолога. В ее голубых глазах стояли слезы. Марина опустила голову.

— Они все были полны надежд, так стремились в Биробиджан. Знали бы, что их ждет…

Ее прервал скрежет ключа в замочной скважине. Явилась охранница.

— Заканчивайте!

Марина замерла на долю секунды. Потом, вскочив на ноги, быстро схватила сумку, будто стараясь опередить надзирательницу.

— Они думают, что меня наказали, упрятав в эту хренову кутузку. А я тут счастлива. Чувствую, что постепенно возрождаюсь. Придет час, я встречусь с Майклом.

Охранница подтолкнула ее к двери.

— Свидание окончено!

Уже на пороге Марина обернулась.

— А вдруг повезет? Мешане мазл, верно?

— Что она сказала?

— Напомнила, что счастье переменчиво, — ответил я, надевая шляпу. — На идише.

— Идиш — это такая еврейская тарабарщина?

— Боюсь, вы правы.

Охранница брезгливо поморщилась.

Вызванный Коном цэрэушник оказался коротеньким кругленьким ирландцем за сороковник с кирпично-красным лицом. Совсем не похожий на шпионов из голливудских фильмов. Вкатившись в зал, зажав под мышкой кожаную папку, он уставился на Марину с восторгом пацана перед клеткой с макаками. Женщина его взглядом не удостоила. Как, впрочем, не взглянула и на меня, пока копы вели ее к креслу. Соблюдала конспирацию — никто не должен был знать о нашей встрече в Старой тюрьме три часа назад.

За это время я успел, вернувшись домой и потратив часок, записать все, что она мне рассказала. Потом сразу же рванул в Сенат. Теперь женщина ничем не напоминала ту замордованную узницу, которую мне доставили прямо из тюремной камеры. Было приятно думать, что ее так взбодрил мой визит. На этот раз она вышла на подмостки в зеленом летнем платье и белой кофточке. Избавившись от наручников, она сразу скинула кофточку, обнажив руки и открыв вырез платья, достаточно глубокий, чтобы в нем виднелась грудная выемка. Платье было в самую точку! Вполне строгое, но при этом обрисовывавшее талию, бюст, короче говоря, отнюдь не скрывающее от членов Комиссии ее женских прелестей. Казалось, это для нее привычный наряд. Минимум косметики: чуть подведенные ресницы и брови подчеркивали голубизну ее глаз, и губы теперь были не такими бледными, как при нашей недавней встрече.

Ширли бросила мне короткий взгляд: ну как, вмастила? Конечно молодчина — прям в яблочко! Я все же надеялся, что Кону, Вуду и всей этой шайке будет слабо раскумекать, кто так приодел их жертву.

По крайней мере, сейчас им было не до того. Ирландец из ЦРУ их интересовал куда больше, чем женские наряды. Сразу, как Марина заняла свое место, Вуд бахнул молоточком. Заседание началось. Кон как никогда в плейбоистом виде — с набриолиненными волосами, в умопомрачительном костюмчике мышиного цвета — дружелюбно обратился к ирландцу:

— Сообщите, пожалуйста, ваше имя и место работы.

— Рой Маркус О’Нил. ЦРУ, отдел стратегических исследований.

— Готовы ли вы говорить правду и одну только правду?

— Конечно, клянусь говорить только правду. Но в пределах своих полномочий.

— Само собой разумеется. Обладаете ли вы по роду деятельности сведениями о советском регионе, называемом Биробиджан?

Ирландец достал из кожаной папки несколько листков и, сверившись с ними, сообщил:

— Да, господин прокурор, такой регион действительно существует. Это Еврейская автономная область, в Советском Союзе часто именуемая просто Биробиджан по ее административному центру. Территория чуть больше штата Массачусетс. Располагается на реке Амур, пограничной между Советами и Китаем, в трехстах-четырехстах километрах от китайского города Харбин.

Ирландец лукаво улыбнулся.

— Боюсь, уважаемая Комиссия недостаточно знакома с географией этой части земного шара. Поэтому поясню: это примерно в полутысяче километров от Тихого океана, в восьмистах — от японского острова Хоккайдо и очень далеко от Москвы — в восьми-девяти тысячах километров. Там вовсе не рай земной. Мало у кого возникнет желание туда перебраться. Кругом тайга — бескрайний хвойный лес; болота, гнус, неудобья. Зимой жуткие морозы, летом невыносимая жара. Это что касается географии. Однако тут важней история.

— Что вы имеете в виду?

— Биробиджан — не просто область в Советском Союзе, а первый с библейских времен официальный еврейский анклав, возникший задолго до нынешнего государства Израиль. Надо признать, это один из самых хитроумных трюков Сталина.

Ирландец облегченно вздохнул: с географией покончено! Теперь ему не надо было сверяться с какими-то листками — он был в своей стихии.

— Русские это называют — одним выстрелом убить двух зайцев. Как известно, и до революции семнадцатого среди большевиков евреев хватало. Но потом началось просто еврейское засилье: они заняли крупнейшие посты вплоть до самого верха. До середины двадцатых Политбюро было наполовину еврейским, да и позже многие министры были евреями. Уж не говоря о женах советских вождей. Кое-кому в окружении Сталина это не нравилось. Тут и возникла блестящая идея, может быть, ее подбросил Калинин. Много веков у евреев не было своей земли. Так почему бы не создать автономию, где собрались бы все евреи — советские, германские, из других европейских стран? Ловкий трюк, верно? Мол, если большевики оказались такими ушлыми ребятами, что решили еврейскую проблему, так с другими народами тем более сладят. Причем в данном случае бескровно, без погромов и тому подобных эксцессов… Евреев даже облагодетельствовали: хотели свою землю — так получите! Остался вопрос: где? Здесь и таился подвох!

Ирландец сделал эффектную паузу. Надо сказать, актер он был никудышный. Речь слишком торопливая, движения неуверенные. Плохая дикция, проглатывал слова. Стенографистки иногда замирали, пытаясь сообразить, что он хочет сказать. В двух метрах от него неподвижно сидела Марина, склонив голову, уронив руки на стол. Было непонятно, слушает ли она цэрэушника или нет.

— Евреи, конечно, предпочли бы Крым или юг Украины, где они жили пару столетий. Но Крым, Украина — слишком лакомые кусочки: прекрасный климат, плодородные земли… Сталин решил, что больно жирно для евреев. К тому же Украина считалась ненадежным регионом. Ленин ее фактически завоевал. Конечно, следовало подыскать другое местечко. И оно нашлось. Еще в двадцатые годы японцы стали просачиваться в Маньчжурию. Так пусть евреи живут у них под боком! Когда же японцы в 1931-м Маньчжурию впрямую оккупировали и возникла угроза вторжения в СССР, Биробиджан приобрел стратегическое значение. Его вскоре объявили автономной областью и начали заселять всерьез. Всех евреев призвали переселяться в Биробиджан. Вот так он и хлопнул обоих зайчишек! Разумеется, не каждому еврею улыбалось поселиться в сибирской глуши, но многие откликнулись. Все-таки дядя Джо их не в лагерь загоняет, а действительно дает землю. Переселенцы были готовы трудиться не покладая рук — построить в этой забытой богом дыре заводы, фабрики, школы, создать колхозы. Не рискну назвать точной цифры, но, по моим сведениям, туда отправились двадцать-тридцать тысяч евреев со всем скарбом и своим идишем. Кстати, не только евреи. И русские, и люди других национальностей, которых, думаю, стоило держать подальше от Москвы. Чем дело кончилось, известно. Япошки не стали связываться с дядей Джо, а взамен бахнули наш Пёрл-Харбор. Может быть, вся эта история с евреями как-то повлияла на их выбор…

Тут он сделал короткую паузу, как бы давая грохоту этой бомбежки раскатиться по всему залу. Сенатор Мундт изобразил нечто вроде крестного знамения. Никсон поднял руку, чтобы перебить докладчика. Но ирландец ему не позволил.

— Извините, господин конгрессмен, еще любопытная подробность. Этот анклав заинтересовал не только советских, но и зарубежных евреев. Среди американских в начале войны идея переселения в Биробиджан стала довольно популярной.

— Даже так?

— Как мы помним, тогда Америка и Советы были союзниками. Рузвельт сильно помог русским своими поставками. Но Сталин хотел большего. Вот он и задумал разыграть биробиджанскую карту. Объявил автономную область открытой для евреев всего мира. Приглашались все желающие: неважно, коммунисты — не коммунисты. Американские евреи начали создавать организации для помощи Биробиджану. К примеру, «Агро-Джойнт», поставлявшая туда сельскохозяйственную технику.

— Что за «Агро-Джойнт»?

— Это Американская объединенная еврейская агрономическая корпорация, господин конгрессмен.

— И действительно кто-то из американских евреев отважился перебраться в это большевистское захолустье? — изумился Никсон.

— Несколько сотен человек. Это было в духе времени. Имею в виду борьбу с германским нацизмом и все такое… К нам заявился советский еврей актер Соломон Михоэлс. В Нью-Йорке и Голливуде выступал от имени Еврейского антифашистского комитета. Большевики обожают всякие комитеты… Успех — огромный, залы — битком. В результате собрал пятьдесят миллионов долларов.

По столу президиума пронесся шепот. Видимо, сумма впечатлила. Кон и Вуд обратили взгляды к Марине. О’Нил добавил:

— На это Сталин и рассчитывал. Комитет ему был нужен, чтобы собрать побольше долларов. Здорово раскрутил наших евреев!

Маккарти заерзал в кресле.

— А как вы считаете, сбор средств был единственной целью поездки?

Лицо ирландца изобразило сомнение. Он оглядел зал, словно решая, имеет ли право раскрыть нам государственную тайну.

— Можете ли вы ответить на вопрос сенатора Маккарти, господин О’Нил? — вмешался Вуд.

Тон ирландца стал вновь доверительным.

— Да, мы-то всегда полагали, что у этой поездки есть и тайная цель — создать в Америке шпионскую сеть. Из евреев, понятное дело, которых большевики постарались убедить, что лучше сделать ставку на дядю Джо, чем на Дядю Сэма. Ну, понимаете, о чем я…

— Все-таки хотелось, чтобы вы уточнили.

— Материалы засекречены. Вам нужно подать письменный запрос, чтобы на слушании огласили документы, касающиеся УСС. Но могу вас заверить, что этот актер Михоэлс, председатель комитета, служил прикрытием для остальных членов делегации, которые были все как один — сотрудники советских спецслужб. Задачей Михоэлса являлось проводить пресс-конференции, а прочие занимались совсем другими делишками. Отметим, что благодарности от Сталина они не дождались — кое-кого он уже прикончил, остальных пересажал одного за другим…

— А что с Михоэлсом?!

Ирландец аж вздрогнул от Марининого выкрика. Вскочив с места, она смотрела на цэрэушника в упор. О’Нил ей ответил ироническим взглядом, наверняка решив, что это театральный приемчик. Марина сделала шаг в сторону ирландца. Копы ее придержали за плечи. Она повторила:

— А что с Михоэлсом?!

Кон с Вудом переглянулись.

Ирландец пожал плечами.

— Вы действительно не знаете, что Михоэлс погиб еще осенью 48-го? По официальной версии попал под грузовик в Минске. Но, по нашим сведениям, его тайком пристукнули. И журналиста Владимира Голубова, который был тогда с ним. Видимо, и всех его друзей по комитету ждет подобная участь.

Марина, побледнев, рухнула в кресло. Только прошептала: «Люся!» Тихо, но я расслышал, как и наверняка члены Комиссии. Кажется, даже эти господа были чуть смущены. Было ясно, что Марина не прикидывается. А они ведь уж точно не забыли недавний Маринин рассказ о бурном обсуждении комитета у Каплера.

Ирландец метнул улыбочку Маккарти и Никсону.

— Честно говоря, в последние годы Сталин затеял настоящую травлю евреев. Вся эта история с Биробиджаном им отнюдь не пошла на пользу…

— Господин О’Нил, — поспешил его перебить Маккарти, — можете ли вы нам сообщить о деятельности УСС в Биробиджане во время войны?

Было забавно видеть, как у ирландца мгновенно изменилось выражение лица. Он сразу посерьезнел. Изменился и тон. Теперь он уже не частил, а делал паузы, взвешивая каждое слово.

— Могу только подтвердить, что это была сфера наших интересов.

— Каких именно?

— Ну, сами понимаете, если уж Сталина осенила такая удачная идейка — призвать в Биробиджан всех евреев и наложить лапу на еврейские капиталы для войны с немцами, мы были бы идиотами, если б это пустили на самотек, верно?

— То есть вы хотите сказать, что туда действительно были направлены агенты УСС? — доброжелательно спросил сенатор Мундт, сделав большие глаза.

Ирландец помедлил с ответом, поморщился.

— Надо было собрать как можно больше сведений об этом Биробиджане, а главное, разведать, что затевают япошки на другом берегу Амура. Как помните, тогда мы с ними воевали на Тихом. А по донесениям разведки, в Маньчжурии, прямо рядом с Биробиджаном, они построили два завода по производству химического оружия. Ну, и сами понимаете…

Марина подняла голову, она внимательно слушала. Теперь в ее взгляде уже не сквозила тоска, а посверкивала чуть ли не ярость.

— Эпрон был одним из агентов? — спросил Вуд.

Ирландец покачал головой.

— Не уполномочен огласить данную информацию. Я об этом предупреждал господина прокурора.

Достав из папки толстый пакет, он его продемонстрировал Вуду.

— С этими документами имеют право ознакомиться только члены Комиссии.

И он указал подбородком на меня и стенографисток. Затем вновь принял вид самого осведомленного человека на всем белом свете.

— Начальство разрешило мне предоставить эти документы в распоряжение КРАД.

Маккарти сопроводил его последние фразы одобрительными кивками. Мне даже показалось, что эта мизансцена придумана заранее. Но не тут-то было! Они забыли, что имеют дело с Мариной Андреевной Гусеевой, которая сорвала их спектакль. Громко хмыкнув, она презрительно глянула на ирландца.

— Вы развели таинственность, потому что сами ничего не знаете. И о Биробиджане тоже! Майкл был не только шпионом, но еще и действительно профессиональным врачом. Все его любили. Он спасал человеческие жизни, не спрашивая, еврей ты или нет. Майклу там нравилось, он не хотел возвращаться в Америку.

Председатель помешал ирландцу ответить.

— Вот и замечательно, мисс, наконец пришло время рассказать, как вы познакомились с агентом Эпроном.

Биробиджан

Январь 1943 года

Драма разыгралась еще за полтысячи километров до Биробиджана. Уже темнело, когда эшелон остановился в каком-то заиндевевшем поселке. Припорошенная снегом табличка под деревянным козырьком платформы гласила:

ЕКАТЕРИНОСЛАВКА

Амурская область

Ни перед входом в здание вокзальчика с одиноким фонарем над дверью, ни на платформе встречающих не обнаружилось. Как и новых пассажиров с их обычными узлами и корзинами. Лишь какой-то старик дремал, привалившись к жидкой поленнице, рядом с которой тлел костерок. В проеме ушанки виднелось безбородое коричневое лицо с раскосыми глазами. На жарких углях дымился котел с супом.

Как только эшелон, скрежеща тормозами, остановился, из темноты вынырнули солдаты. Их было десятка три — лица прикрыты шарфами, шапки со звездочками, ружья на изготовку. Перед каждым тамбуром выставили охрану. Лейтенант с обветренным лицом давал отрывистые команды. Начиная с конца состава, солдаты выпускали по очереди из одного за другим вагонов пассажиров, чтобы те могли набрать дров и наполнить котелок или бидон супом. Впервые с начала путешествия на перроне не было никакой толчеи. Дошла очередь и до еврейского вагона. На этот раз Марина не стала выходить из поезда. Ограничилась тем, что вывалила на пол перед печкой дюжину припасенных заранее полешек, пока дети опустошали бидон с супом, добытым одной из попутчиц.

Не успела закрыться дверь последнего вагона, как солдаты вскинули ружья на плечо. Затем они строем, печатая шаг, двинулись вдоль платформы, остановившись возле ритмично пыхающего жаром локомотива. Паровоз уже развел пары, но не двигался с места. Ожидание затягивалось. Было неясно, в чем дело. Наступила ночь.

Зажегся единственный вокзальный фонарик. Азиат куда-то исчез вместе с уже пустым котлом. Последние угольки тлели в снегу.

Тревога нарастала. Люди недоумевали: что происходит? Некоторые пассажирки были чуть ли не в истерике. Женщины, выглядывая из тамбуров, громко окликали солдат. Их яростные голоса звонко разносились в морозном воздухе. Что случилось? Почему стоим? Кто приказал держать людей в вагонах, не давая размять ноги? Когда наконец тронемся?

Солдаты под своими шарфами не раскрывали рта. Только движениями головы делали женщинам знак вернуться в вагон. Некоторые опять взяли ружья на изготовку. Наконец какая-то девушка не выдержала — спрыгнув с подножки, она схватила за рукав ближайшего к ней солдата, мальчугана лет двадцати с заиндевевшими ресницами. Он резко оттолкнул женщину. Шлепнувшись на платформу, она зашлась криком. Солдатик упер ствол ружья ей прямо в грудь. Девушка смолкла. Щелкнул затвор. Металлический звук гулко пронесся под козырьком платформы. Остальные солдаты наблюдали за происходящим издали. И пассажирки наблюдали из приоткрытых дверей, однако не рискнули вмешаться. Солдат дулом ружья подал девушке знак подняться. Та повиновалась. Лишь тогда к ней на помощь ринулись ее спутницы. Взяв под руки, женщины помогли ей вернуться в вагон. Солдатик не опускал ружья. Казалось, что не только его ресницы заиндевели, но и глаза подернуты инеем.

Это, конечно, была не первая задержка в пути. Но обычно вскоре выяснялась ее причина: или требовалось набрать воды для паровозного котла, или загрузить уголь, или проводникам пополнить запасы спиртного… Обычное дело для такого дальнего путешествия! Но это был совсем другой случай: солдаты обращались с пассажирами как с заключенными. Да и что эти воины делают в сибирской глуши, когда Красная Армия отчаянно бьется с фрицами под Сталинградом?

Праздные вопросы!

Через час или два в темноте прозвучал резкий свисток. Однако он только возвестил смену караула. Чтобы дать отдохнуть замерзшим солдатам, вдоль состава промаршировала новая тридцатка, куда бодрей печатая шаг, чем прежняя.

Вновь потянулось ожидание. В еврейском вагоне переговаривались шепотом. Даже дети притихли. Не резвились, не болтали, а, припав к окнам, вглядывались в темноту. Но что толку? Окна обледенели, а за ними — непроглядная ночь, черная, как бездонный колодец.

Начиная с Омска, Марина день за днем постепенно сближалась с этими тревожными и суетливыми чужаками. Вот они снуют, пересмеиваются, о чем-то возбужденно лопочут, но раз — и впали в угрюмое оцепенение. Ничто их уже не радует, даже собственные дети.

С ней они были доброжелательны, а иногда проявляли даже преувеличенное почтение, что выглядело слегка ироничным. Соседи подвинулись, чтоб дать ей место в переполненном вагоне. Это был товарняк с грубо сбитыми деревянными лавками. Всего четыре оконца, да еще и заледеневшие, почти не давали света. В этом никогда не проветриваемом деревянном загоне ужасно воняло потом, сажей, парашей. Сперва пассажиры буквально задыхались от этого зловония, но быстро к нему привыкали.

Несмотря на печурку, чем дальше на восток, тем в вагоне становилось холоднее. Маринины спутницы обратили внимание, что она, ложась спать, напяливает на себя все свои кофточки и еще сверху — шубу. Одна из женщин, достав из огромного тюка пестрое одеяло, протянула его Марине.

— Матоне, матоне…

Женщина, улыбаясь, кивала головой. Видя Маринину нерешительность, старик, едва говоривший по-русски, видимо, их патриарх, одобрительно помахал рукой.

— Матоне, подарок. Это вам подарок. Нехорошо отказаться.

Но Марине было как раз неудобно его принять. Наконец еврейская девчушка взяла одеяло из материнских рук и накинула Марине на плечи, приговаривая:

— Подарок… подарок… Матоне!

Тут все евреи дружно расхохотались.

С этого дня Марина стала понемножку изучать идиш. В основном беседуя с детьми, которые мешали русские слова с еврейскими. Это было вроде игры. Вскоре она уже знала, что евреи говорят «картофл» вместо «картофель», что «хавер» означает «друг», «фиш» — «рыба», «шварц бройт» — «черный хлеб», «мутер» — «мать», «кихл» — «сухарь»; что всех неевреев они называют «гоями».

Но приходилось общаться и жестами. Дети были в восторге от ее блестящей пантомимы. Марина смеялась с ними вместе, притом удивляясь, что их родителей ей никак не удается расшевелить. Словно готовясь к будущим ролям, Марина старалась копировать их жесты, манеру разговаривать, склонив лоб к собеседнику; характерные движения рук, выражение глаз, недовольные гримаски, с какими они встречали детские капризы, а также их радостные улыбки, вместе с которыми они высоко вскидывали брови.

Однако и спутники наблюдали за Мариной и, конечно, ее обсуждали. И женщин, и патриарха наверняка мучил вопрос, что эта молодая еврейка собирается делать в Биробиджане без мужа, детей, вообще без родственников? Не догадывались ли, что она их обманывает? Вполне возможно, ведь по виду она типичная гойка. Как стыдно было им врать! Марина была готова признаться, что она вовсе не еврейка: «Да, я действительно не из ваших. Просто пытаюсь затеряться среди евреев, чтобы не угодить в лагерь».

Она забилась в свой уголок и уж в который раз раскрыла одну из книжек, которые взяла в дорогу. В поезде для чтения не хватало света, и она, закрыв глаза, тихонько бормотала наизусть стихи Пастернака. Но только через несколько лет до Марины дойдут его строки, будто обращенные к ней лично: «Гул затих…». Великие стихи.

Время двигалось к полуночи. Еще дважды сменился караул. Марина это определила по грохоту солдатских сапог. Локомотив продолжал попыхивать, но уже не так усердно. Вагон освещала единственная керосиновая лампа. В сумраке чуть краснела железная печка. Пассажирки берегли дрова, их подбрасывали в печурку, когда прежние сгорят дотла. Теперь их лица будто затвердели от стужи, словно покрылись коркой льда. Лишь глаза посверкивали во мраке. Никто не решался нарушить молчание, не пытался уснуть. И дети тоже. Всем оставалось только ждать и ждать.

Марина вздрогнула. Над ней склонилась какая-то тень. Она узнала бесшумно подкравшегося к ней мужчину — это был патриарх. Его седая борода белела в темноте. Старик прошептал:

— Ты понимаешь? Тебе понятно?

Марина села на лавке, даже не понимая вопроса. Старик настаивал:

— Почему здесь? Почему поезд?

Он махнул рукой по направлению к локомотиву.

Марина покачала головой:

— Нет, не понимаю. Нам никак не объяснили.

— Солдаты для нас?

— Нет, нет! В поезде не только евреи. Они для всех.

И ей теперь стало трудно говорить по-русски, речь она заменяла жестами. Патриарх молчал. Марина подумала, что он подбирает слова, чтобы задать еще вопрос. Но нет, он ждал Марининого ответа. И она нашла слово из тех нескольких, что выучила, играя с детишками: «гедулд» — «терпение». Марина зашептала:

— Гедулд, гедулд…

Патриарх отвернулся, проворчав:

— Гедулд, всегда гедулд! А зачем гедулд?

Новый свисток вывел пассажиров из оцепенения. Послышались отрывистые команды. Клацали ружейные затворы. Пассажиры повскакивали на ноги. С металлическим скрежетом раскрылась дверь. В вагон ворвалась сибирская ночь. Поднималась вьюга.

Вошли трое — солдат с ружьем на плече, освещавший путь керосиновой лампой; лейтенант, который несколько часов назад командовал на перроне, и вслед за ними — долговязый тощий парень лет тридцати в чересчур просторном для него полушубке, схваченном ремнем с огромной медной пряжкой. Как только лампа высветила голубой околыш, стало ясно, что это сотрудник госбезопасности. Значит, он тут главный.

Солдат затворил дверь. Было видно, что он совсем продрог. На его шарфе подрагивали сосульки. Он его так и не опустил. Керосиновая лампа мерцала голубым огоньком. Сонные дети протирали глаза ладонями. Энкавэдэшник расстегнул полушубок. Лейтенант снял шапку, обнажив бритый череп. Глаза были налиты кровью, щеки кое-где чуть растрескались от мороза. Дыхнув перегаром, он потребовал предъявить документы. Патриарху не пришлось переводить, все и так поняли. Сразу потянулись за своими бесценными бумагами.

Это был скорее ритуал. Их документы уже сотню раз проверяли. Ну, еще разок проверят! Энкавэдэшник, собрав паспорта, начал выкрикивать фамилии строгим, но одновременно писклявым, будто юношески ломающимся голосом. Евреи не всегда узнавали свои фамилии, звучащие по-русски. Приходилось повторять. Повторял со снисходительной улыбкой. Было видно, что это для него привычно. Будто игра. Он пристально разглядывал каждого из поименованных евреев.

Патриарх протянул ему бумаги на идише.

— В Биробиджан, мы в Биробиджан. Направили. Официально, очень официально.

Лейтенант мотнул головой и что-то буркнул. Парень в полушубке от него отмахнулся. Он внимательно изучил документы старика, но не произнес ни слова. Наконец дошло дело и до Марининых бумаг — паспорта и письма Михоэлса руководству автономной области, удостоверявшего, что товарищ Гусеева командирована в Биробиджанский еврейский театр.

Солдат наконец избавился от своего шарфа. Он облокотился о стенку вагона. Его растрескавшиеся губы были покрыты темным налетом. Солдат был примерно тех же лет, что и энкавэдэшник. Последний наконец оторвал взгляд от Марининых документов. Затем оглядел Марину всю с ног до головы, будто пытаясь оценить ее фигуру под слоями одежек.

— Значит, ты актриса, товарищ Гусеева?

— Вы же прочитали письмо?

— И собираешься играть в биробиджанском театре?

— Ну да.

— Что, московские тебе не подходят?

Он улыбнулся чуть иронически. Марина улыбнулась в ответ.

— Они сейчас все закрыты, товарищ комиссар.

— Собираешься жить среди евреев?

Марину поразил его презрительный тон. Она оглядела своих спутников, столпившихся вокруг них, детей, взрослых. Все напряженно прислушивались, затаив дыхание, ждали ответа. Женщины не спускали глаз с лейтенанта и энкавэдэшника. Одна девчушка, распахнув Маринину шубу, обхватила ручонками ее ноги.

— Я такая же еврейка, как все тут, — ответила Марина.

Она почувствовала, что краснеет.

— И говоришь на их языке? — встрял лейтенант, указав подбородком на Марининых спутников.

— Не очень. Кое-как…

Не дослушав, лейтенант обратился к «полушубку»:

— Какой все-таки бардак! Посылают сюда, посылают, даже не предупредив… Подумать только: тащились тысячи километров, и никто их не остановил! Ну и чертова у нас работенка! Там подтираются, что ли, моими рапортами?

Энкавэдэшник пожал плечами.

— А что случилось, товарищ лейтенант? — спросила Марина.

— Да ведь здесь до маньчжурской границы рукой подать. В ясную погоду можно разглядеть японскую бронетехнику.

— Японскую?

Лейтенант яростно гаркнул:

— А какую еще?! Японцы уже десять лет как в Маньчжурии! Для тебя это новость? И то, что они могут в любую минуту к нам вторгнуться, тоже новость? Или вам в Москве вообще на все наплевать? Думаешь, мы тут в тридцатиградусный мороз груши околачиваем? Мы по приказу товарища Сталина охраняем государственную границу, ловим шпионов. Задание ответственное, тем более во время войны. Необходима бдительность. Шпион может кем угодно прикинуться…

Лейтенант с ухмылкой глянул на евреев. Он будто изливал все скопленное раздражение на то, что его загнали в сибирскую глухомань. У него аж пена выступила на губах. Вмешался энкавэдэшник:

— Здесь пограничная зона, товарищ Гусеева, гражданским лицам въезд запрещен. К ней относится и Биробиджан. Уже десять месяцев, как туда не впускают переселенцев.

— Как это не впускают?.. Нет… Не может быть… Никто нас не предупредил…

Марина была так потрясена, что у нее стал заплетаться язык.

Энкавэдэшник вскинул плечи.

— Значит, забыли. Во время войны, товарищ, всегда неразбериха.

— Но ведь у нас документы…

Энкавэдэшник потряс перед Мариной стопкой паспортов.

— У тебя документы, а у меня предписание. Вы поедете в Хабаровск!

— Но почему же? Эти люди вырвались…

— Я прекрасно знаю, откуда они вырвались. Ситуация изменилась. И точка!

Он застегнул свой полушубок. Маринины спутники шептались. Солдат, оттолкнувшись от стенки, направился к двери, в одной руке — керосиновая лампа, ружье — в другой. Следом двинулся и энкавэдэшник. Пока лейтенант напяливал шапку, Марина схватила его за рукав.

— Куда же мы теперь?

Не ответив, лейтенант освободил рукав резким движением локтя. Перед тем как закрыть вагонную дверь, он бросил:

— Куда велят, туда и поедете. Это в компетенции Биробиджана. Там знают, куда вас направить.

Еще стояла темень, когда состав наконец двинулся в путь. Тронулся без свистка, без оповещения. Марине было в общем-то и нечего сообщить спутникам. Патриарх ее допрашивал:

— В Биробиджан? Теперь в Биробиджан?

Она попыталась рассказать про японцев, угрозу вторжения, шпионов. Старик ее прервал, печально усмехнувшись.

— Война — не война, для евреев одинаково. В Биробиджане одинаково. Везде одинаково. Нигде для евреев нет места.

Марина хотела возразить, но не нашла слов. И вместо этого неожиданно расплакалась. Рыдала горько. Она так долго сдерживалась, что теперь будто выплакивала разом все свои обиды, свое отчаяние, стыд.

Патриарх опустил голову. И вдруг ее спутники загомонили, о чем-то яростно заспорили. Марина не понимала ни слова. Бурлившие вокруг нее певучие, раскатистые звуки идиша отбрасывали Марину в одиночество. Забившись в свой закуток, она никак не могла уснуть. Что ей делать, если она не попадет в Биробиджан? Куда направиться? Зачем их везут в Хабаровск?

В Москве ей, конечно, приходилось не раз слышать об этом городе. Но Хабаровск упоминался только, когда речь шла о знакомых, сгинувших в одном из многочисленных лагерей Хаблага.

Именно это их наверняка и ждет — лагерь!

Таков ей подарочек от Иосифа Виссарионовича Сталина! К ней не наведались «кожаные плащи», она избежала коридоров Лубянки, отправилась в Биробиджан не в «столыпине», а в обычном вагоне. Никто ей не помешал обратиться за помощью к Михоэлсу. Зачем стараться, если она сама полезла в петлю?

Уж Сталин-то наверняка знал, куда направилась Марина. И разумеется, понимал, что она туда не доедет. Ему ли не знать, что в эту пограничную зону запрещен въезд?

Сталин все знает. Обо всем. С чего она взяла, что он про нее забудет? Почему надеялась…

Кстати, на что именно? На его благодарность за мимолетный порыв страсти? На светлое воспоминание о пьяной ночи, когда он небрежно приласкал юную актриску?

Какая наивность! Она уже действительно стала еврейкой! Такой же легковерной, как эти страдальцы, бежавшие от фашистской бойни в надежде, что хотя бы на самом краю света их встретят с распростертыми объятиями.

Сталин есть Сталин! На какие только ложь и зверство он не способен?

Вагон так трясло, что заснуть не удавалось. К тому же ее донимали вопросы, мучил страх. Пару раз она вставала, чтобы подбросить в печь поленьев. Несмотря на холод, ее спутницам было не до этого. Сбившись в кучку, они о чем-то шептались, шептались…

Наконец все же усталость взяла свое — Марина задремала. Спала плохо — ее мучили кошмары, сквозь сон слышалось непрестанное бормотание соседок, грохот колес.

Проснулась она от оглушительного металлического скрежета. Проникший в оконце солнечный луч немного рассеял вагонную темень. Дети уже вновь облепили окна. Продышав пятачок на заиндевевшем стекле и постоянно расчищая его рукавами, чтобы этот просвет опять не покрылся инеем, детишки разглядывали бескрайнюю снежную равнину. У пассажиров все вещи были уже собраны — чемоданы, узлы упакованы, шубы наготове, — будто они собирались выйти на ближайшей станции.

Только проснувшись, Марина едва не поверила в чудо. Вдруг им сообщили какую-то новость, пока она спала? Может быть, они все-таки едут в Биробиджан? Да нет, это невозможно! Тщетная надежда, безумная, бредовая! Скорей, эти люди уже поняли, что их ожидает.

Она в этом убедилась, всмотревшись в их лица: покрасневшие глаза глядели скорбно и твердо, губы сжаты.

Ну, конечно, все поняли!

Но это их не удивило. Они привыкли готовиться к худшему. Не первый раз попали в такую переделку! Были уже научены горьким опытом, чудом вырвавшись из лап нацистов.

Одна из спутниц, заметив, что Марина проснулась, принесла ей железную кружку с горячим чаем. Пока Марина пила, она молча разглядывала ее приоткрытый чемоданчик, разбросанную одежду, распахнутую сумку с туалетными принадлежностями. Жестом она показала Марине, что и ей надо собрать вещи, приготовиться к высадке.

Марина пожала плечами. Спутница настаивала, нежно погладив ее по щеке. Марина вспомнила материнский жест супруги Михоэлса. И спутница тоже своей лаской ее хотела успокоить, ободрить. Вскинув брови, с неожиданной лукавинкой во взгляде, женщина начала будто перебрасывать невидимый мяч из руки в руку, бормоча:

— Мешане мазл! Мешане мазл!

Марина впервые слышала эти слова.

Действительно, счастье переменчиво! Только бы знать, когда наступит перемена.

Она случится, конечно, рано или поздно. Как счастье, так и беды преходящи. Надо быть всегда готовым к такой перемене, запастись терпением. Не это ли имел в виду патриарх, часто повторяя: «Гедулд, гедулд»?

Марина собрала вещи, хотя понимала, что без толку, что свой чемодан ей не доведется опустить на перрон в Биробиджане.

Чтобы унять тревогу, Марина подошла к детям. Потеснившись, они дали ей место у окна. Девчушки к ней ластились, как к старшей сестре. Состав тащился, будто санный обоз. За окном расстилалась бескрайняя, чуть колыхающаяся, снежная пустыня. Ни дорог, ни даже звериного следа. Минуя взгорки, возвышенности, паровоз марал их пятнами жирной копоти. Эти угольные отметины смотрелись как татуировка на белоснежной коже.

Мальчуган вскрикнул. Средь искристых снегов завиделась изба, покуривавшая дымком. Потом бревенчатые домики стали попадаться все чаще. Каждую избу дети встречали радостным воплем, тыча в стекло пальцами. Взрослые хранили молчание. Патриарх сидел с закрытыми глазами, скрестив на животе руки, одетые в варежки. Казалось, он спит.

Избы с дворовыми постройками — сараями, амбарами — теперь проплывали совсем рядом с окнами. Состав тянулся через какой-то поселок. Люди на платформе приветливо махали пассажирам, что-то выкрикивали, беззвучно шевеля губами. Дети кричали им в ответ, тоже махая ладошками перед оконным стеклом.

Теперь снежный простор сменился железнодорожными платформами с табличками на идише, длинными дощатыми строениями, лесопилками, высоченной трубой кирпичного завода, легкой рябью заснеженных крыш с вьющимися поверх дымками. Патриарх встал, покачиваясь от вагонной тряски.

Наконец-то спутники Марины попали туда, куда так долго стремились. С напряженными лицами, они стискивали руки, чтобы унять дрожь. Даже дети притихли, отошли от окон. Марина старалась не встречаться глазами с поглядывавшими на нее соседями. Раздавшийся паровозный гудок привел их в оцепенение.

Эшелон остановился с привычным скрежетом тормозов. Маринины спутники вперились в броскую розовую надпись еврейскими буквами, украшавшую фронтон вокзального здания: Биробиджан! А под самой крышей трепетало полотнище с лозунгом на кириллице:

ВСЕ ДЛЯ ФРОНТА, ВСЕ ДЛЯ ПОБЕДЫ!

Как и в Екатеринославке, солдаты выставили караул перед каждым вагоном. Но теперь никто и не пытался спуститься на перрон. Правда, в этот раз ждать пришлось недолго. Почти сразу, как состав замер на путях, в вагоне появился военный — капитан, судя по количеству шпал в петлицах. По его широкоскулому мясистому лицу с бородкой, обросшей сосульками, было невозможно угадать возраст. Его зрачки с трудом ворочались под веками, набрякшими от пьянства и недосыпа. За ним следовала женщина, видимо, политработник. Высокая, широкобедрая, в подпоясанном ремнем кителе из ворсистой ткани, в галифе и хромовых сапогах. Она-то и проверяла документы, а капитан только равнодушно твердил на идише:

— Контрол, контрол.

Но, собственно, никакой проверки и не было. Мигом собрав паспорта, женщина спрыгнула на платформу. Когда вагонная дверь приоткрылась, Марина заметила на перроне стайку мужчин и женщин. Женщины волокли корзины и огромные котелки, от которых шел пар. Все они успели бросить любопытные взгляды в дверной проем, пока вагонная дверь не захлопнулась. На женщин с котелками обратила внимание не только Марина, но и ее спутники. Капитан с улыбкой кивнул головой.

— Да, да, вас накормят. Бройт, путер ун борщ. Но позже, после контроля. Потерпите. Гедулд!

Он достал из кармана трубку и кисет. Затем набил свою изогнутую трубочку, примяв табак большим пальцем. Вдруг он заметил Марину, послал ей взгляд через головы других женщин. Марина отвернулась. Закурив трубку, военный произнес несколько фраз, мешая русский с еврейским. Патриарх ответил за всех.

Старик кивком указал на каждую из пассажирок по очереди. Видимо, объяснил, откуда те едут. Слушая, капитан попыхивал трубкой, не сводя глаз с Марины. Но когда старик произнес слово «Биробиджан», он тут же выхватил трубку изо рта.

— Нет, нет, нельзя называть, запрещено. Биробиджан фармахт!

Одна из женщин яростно выкрикнула:

— Азой?

Оттолкнув патриарха, попытавшегося ее утихомирить, она, показывая на детей, разразилась потоком слов, который мгновенно иссяк, когда вновь распахнулась вагонная дверь. И осталась открытой. Пахнуло морозным ветром. В вагоне появилась прежняя политработница, так и не расставшаяся с кипой документов. Она взглянула на Марину в упор.

— Ты Гусеева?

От неожиданности Марина промолчала. Женщина повторила:

— Так ты Гусеева или нет?

— Да… я Гусеева.

— Иди за мной!

— Но почему?

— На перроне скажу. Быстрей, а то всех тут заморозишь.

С трубкой в зубах капитан проскрипел:

— Шмотки — в охапку, девочка, и на выход без разговоров.

Схватив за руку, он буквально вытолкнул ее из вагона. Марина ощутила запах снега, раскаленного металла. Сквозь одежки мороз пробрал ее до костей. Маринина шуба осталась в вагоне. Она уже протянула руку, чтобы отворить вагонную дверь.

— Погоди! — остановил ее звонкий девический голос. — В вагоне тепло, здесь холодно — еще простынешь!

Марина обернулась. Перед ней стояла белобрысая пухленькая девушка лет двадцати, не больше, с радостной улыбкой на лице. Толстушка накинула Марине на плечи свой пуховый платок.

— Вы актриса Марина Гусеева?

За ее спиной обнаружились еще двое встречающих. Один — невысокий пожилой мужчина простонародного облика, с морщинистым лицом и цепким взглядом из-под кустистых бровей. Другой — настоящий красавец возрастом чуть за тридцать: лицо аристократа, с золотистыми глазами, чувственным ртом, тонкими, немного женственными губами. И при этом мощный, широкоплечий. Марина пробормотала, что да, она Гусеева. Ее подбородок быстро заледенел от стужи.

— Тогда добро пожаловать в Биробиджан!

— Как добро пожаловать? Но ведь…

Красавец расхохотался. Глубоким, горловым смехом: было ясно, что он прошел актерскую выучку.

— Что вас удивляет, товарищ Гусеева?

Марина взглянула на другого мужчину. Тот изобразил равнодушие. Дрожа всем телом, Марина стянула платок на груди.

— В Екатеринославке нам сказали, что Биробиджан — это пограничная зона. Что туда не впускают, что нам не позволят даже выйти на платформу…

— Но видите, все-таки вышли.

Красавец улыбнулся тонко, интеллигентно. В руке, одетой в перчатку, он держал письмо Михоэлса.

— Получилось недоразумение. Эти, в Екатеринославке, не желают вникать. Да, действительно, у нас пограничная зона. Как вы знаете, японцы могут напасть в любую минуту. Поэтому до конца войны сюда запрещен въезд наших братьев с оккупированных территорий. Но вас ведь это не касается. Вы прибыли из Москвы, в паспорте московская прописка. Да еще направление Михоэлса в наш театр… Совсем другое дело!

Картинно изогнувшись в театральном поклоне, он подал Марине руку, представившись:

— Матвей Левин, художественный руководитель Биробиджанского еврейского театра. Как понимаете, ваш будущий начальник.

Его улыбка была такой же ослепительной, как искрящийся снег, пальцы длинные, нервные. Марина растерянно ответила на рукопожатие. Густобровый помахал тетрадью с надписью на идише, которую держал в руке.

— Но все-таки, Матвей, товарищ Гусеева должна явиться в комитет. Не забывай, что окончательное решение принимает наш председатель…

В его прокуренном голосе слышались привычные начальственные нотки. Матвей кивнул.

— Позвольте вам представить, Марина Андреевна, Шмуэля Клитенита. Шмуэль прав. Как заместитель председателя комитета по делам переселенцев он знаток всех формальностей. Но уверен, что проблем не возникнет.

Марина почти не слушала. Ей было жутко холодно. Она склонила ухо к Левину, и слова впивались в нее, будто иголки. Но все-таки не было уверенности, что она их правильно поняла. Значит, путешествие закончилось? Ее не выгонят из Биробиджана?

Ослепительно сверкала обледеневшая платформа. Двери вагонов открывались одна за другой. Солдаты выпускали женщин, чтобы те набрали дров и наполнили котелки супом. Некоторые из них, нагруженные поленьями, удивленно поглядывали на Марину и ее собеседников.

Раздались громкие голоса. С подножки вагона на перрон спрыгнули капитан и политработница. А к вагонной двери как раз подошла группка женщин с котелками — их несли осторожно, чтобы, не дай бог, не расплескать суп. Вдруг они все разом загомонили на идише. Расспрашивали, не дожидаясь ответа, плача, целовали Марину. Девчушка выкрикнула:

— Пани Марина!

Встречающие смотрели на Марину с удивлением. Повернувшись к Левину и Клитениту, она спросила:

— Куда их повезут?

— Как обычно, в Хабаровск, — опередив мужчин, ответила политработница, услышав Маринин вопрос. И добавила: — Если у тебя в вагоне остались вещи, забери, пока раздают суп. Только закончат, поезд сразу тронется. Помни, что ты здесь еще на птичьих правах. Товарищ Левин сообщил, что ты официально командирована в наш театр. Но все решает комитет.

И политработница исчезла так же стремительно, как появилась. А капитан взял на себя руководство раздачей супа, поторапливал:

— Ну-ка, побыстрее! Хватит нюнить, поезд вот-вот тронется.

Он жестом подозвал солдат. Левин коснулся Марининой руки.

— Правда, Марина Андреевна, выносите вещи поскорее.

И подтолкнул ее в сторону вагона. В дверях появился патриарх с суповой миской. Марина застыла на месте, не в силах сделать и шага. Пассажирки теперь от нее отвернулись. Что они подумали? Что Марина сбегает от них? Предала, отреклась?

Обернувшись к Левину, она скинула с плеч платок и протянула ему.

— Нет, не могу остаться. Я должна поехать с ними.

Левин уже открыл рот, но возразить не успел. Раздался крик все той же девочки:

— Пани, пани Марина!

Она ей протягивала из вагона пестрое одеяло. А за ней стоял мужчина с Мариниными чемоданом и сумкой в руках.

Марина медлила. Левин снова попросил ее быстрее забрать багаж. Мужчина протягивал им Маринины вещи. Она красноречиво мотнула головой. Левин распорядился:

— Надя, возьми багаж!

Белобрысая девушка, недавно спасшая Марину от простуды, поспешно схватила протянутый чемодан, потом сумку и взяла у девочки одеяло. Солдаты уже закрывали дверь. Марина вскрикнула. Детишки на нее глядели во все глаза. Женщины стискивали ладонями свои мокрые щеки. Патриарх чуть взмахнул рукой, то ли прощаясь, то ли благословляя. Дверь вагона захлопнулась. Паровоз пустил в небеса клуб дыма, заслонивший солнце. Эшелон тронулся. Марина было рванулась за ним вслед, но Левин вцепился ей в руку своими музыкальными пальцами.

Долго еще Марина не могла забыть этот эшелон, затерявшийся в снежной пороше.

Поезд давно скрылся из виду, а паровозный дым все еще парил над железнодорожным полотном, будто единственная грозовая туча в солнечных небесах. Марину слепили полукруглые окна вокзала, отражавшие белоснежный наст. Перрон опустел. Команда, ответственная за кормежку, брела в сторону вокзального здания. Их котелки тренькали в морозном воздухе будто колокольцы. Ушли и солдаты, вразвалку, не соблюдая строй. Золотистые облачка их дыхания вились над ружейными стволами. Куда-то пропали капитан и политработница. Зампредседателя комиссии Клитенит тоже направился к зданию вокзала. Марина преградила ему путь.

— Что с ними будет? Зачем их везут в Хабаровск?

За Клитенита ответил Левин:

— Там ими займутся. Это не в первый раз.

Но ее интересовало, что ответит Клитенит. Марина терпеливо ждала, пока он доставал из кармана красную сигаретную пачку и ее распечатывал.

— Возможно, их вернут обратным курсом, — буркнул Клитенит, угнездив сигаретку под своими прокуренными усами, — возможно, изолируют до конца войны.

— В лагере? Да? В лагере?

Опять вмешался Левин. Товарищу Гусеевой надо отдохнуть, успокоиться. Биробиджанское солнце коварно: не замечаешь холода, а морозит-то ого-го! Почему бы нам сейчас не попить чайку в вокзальном буфете?

Марина и Клитенит пропустили его слова мимо ушей. Юная Надя завороженно уставилась на Марину. Потом вдруг накинула ей на плечи цветастое одеяло. Марина в него поплотней закуталась. Клитенит смотрел на нее в упор. Сделав длинную затяжку, он выпустил дым в усы.

— Хочешь правду, товарищ Гусеева? Никто не знает, что с ними будет. Я только в одном уверен: не стоило им садиться в этот поезд.

— Может быть, у них не было выбора?

— Возможно. Скорее всего. А нам-то часто предоставляется выбор?

Не добавив ни слова, Клитенит зашагал в сторону вокзала. Надя потянула Марину за руку.

— Идем, идем. Нельзя плакать на морозе! Слезинки замерзают, от этого кожа портится.

Марина ногтем сколупнула со щек замерзшие слезы. Оказывается, она плакала, сама не замечая. Надя вцепилась Марине в запястье.

— Ты что? Не трогай! Хочешь рябой остаться?

На некоторое время Марина перестала что-либо соображать, будто пьяная в стельку. Она позволила Наде и Левину отвести себя в здание вокзала. Там за долгие дни путешествия Марина впервые согрелась. Ей было непривычно отсутствие тряски и жуткого вагонного смрада, где смешались запахи пота, раскаленного металла и ржавчины. Марина едва замечала любопытные взгляды, ее преследовавшие, пока она шла через зал ожидания, украшенный гигантским портретом вождя. Буфетные столики, покрытые накрахмаленными скатертями, ослепили Марину не меньше, чем заснеженная тайга.

Надя попросила официанта с азиатским разрезом глаз принести кружку теплой воды. Сперва окунув туда пальцы, девушка провела рукой по Марининым щекам, чтобы растопить обледеневшие слезы. Марина поморщилась. Ей показалось, что тысячи иголок впились ей в кожу.

И над стойкой висел портрет Сталина. На этой раскрашенной и тщательно отретушированной фотографии он выглядел молодым, ласково улыбался. Был куда моложе и ласковей, чем в ту ночь, когда Марина голая лежала в его объятиях. Казалось, он со своей стенки за всеми присматривает, каждого видит насквозь.

Вдруг Марине почудилось, что его взгляд направлен только на нее. Теперь, не сумев пересилить ужас, с которым боролась последние часы, дни, даже годы, Марина горько разрыдалась. Надя влажной рукой еще ласковей погладила ее по щеке. Левин опустился перед ней на колено. На них уже таращился весь буфет. Марина что-то бормотала, но, к счастью, неразборчиво. Ведь она обращалась не к присутствующим, а только к Иосифу Виссарионовичу: «Видишь, я уже здесь. Ты этого хотел, и я здесь!»

Не зная причины ее рыданий, Надя и Левин нашептывали Марине, что теперь ей нечего бояться, что все худшее позади, что теперь она под их защитой.

— Никто не вышлет вас из Биробиджана, — пообещал Левин, слегка пожимая Маринину руку.

Закрыв глаза, Марина пыталась избавиться от этого наваждения — пристального взгляда Иосифа Виссарионовича, буквально прожигавшего ей грудь. Надя поцеловала ее в щеку. Левин встал на ноги, широко улыбаясь.

— Надя вами займется, Марина Андреевна. Добудет все необходимое. Увидите, какое она сокровище. Удачно, что освободилась соседняя с Надиной комната в нашем общежитии. Можете там располагаться. Жду вас завтра в театре. Надя проводит.

Он снова пожал Марине руку с неожиданно церемонным поклоном, будто собираясь ее поцеловать. Весь буфет проводил его взглядом до самой двери. Надя похвасталась:

— Он мой двоюродный брат.

Марина промолчала. Надя повторила:

— Матвей — мой двоюродный брат. Я из-за него сюда переехала. Матвей отправился в Биробиджан прямо перед войной. До этого руководил театром в Липецке. Все его считают выдающимся режиссером. Но вообще-то он писатель. Почти поэт. Пишет пьесы на идише. Перевел на еврейский чеховские «Три сестры». На афише так и написано: «Фартайтч ун фарбесерт» — значит «перевод и адаптация» — Матвея Левина. Сама увидишь…

Официант принес два стакана чая. Продрогшая Марина согревала свои ледяные руки о горячий стакан. Надя пила чай маленькими глоточками, разглядывая Марину своими горящими любопытством огромными черными глазами.

— Ты ему понравилась, — заговорила Надя. — Я это сразу поняла. И вообще он рад новой актрисе. К тому же московской!

И простодушно добавила:

— Правда, он красавец? Все здешние женщины так считают. У нас такой мужчина…

Покраснев, девушка не договорила. Марина улыбнулась:

— Он тебя называл Надей. Это все, что я о тебе знаю…

— Полностью — Надежда-Сара Левенталь. Скоро будет девятнадцать. Хочу стать учительницей. Когда эта тетка тебя вывела из вагона, я своим глазам не поверила. Если б не Матвей, ты бы отправилась со всеми в Хабаровск. Даже эта толстозадая Зощенко — так ее зовут, Маша Зощенко — Матвея побаивается. А может, чуток влюблена. Как все наши бабы…

И Надя расхохоталось задорно, весело, чуть злорадно. Марина уже и забыла, что люди могут веселиться, радоваться жизни.

Когда Марина окончательно согрелась, Надя повела ее в общежитие.

— Давай быстрее, я тебе должна там все показать. Здесь рано темнеет, а света почти не дают. Ничего не разглядишь.

Этим январем 1943-го Биробиджан стоял обледеневший, утопающий в снегу. Солнце уже клонилось к закату и удлиняло тени. На улицах почти не было прохожих. Несколько согбенных фигурок с мешками на спине брели вдоль широкой улицы, простершейся перед вокзалом. Мелькнули стайки школьников, идущих с занятий. Проползли сани, тренькая бубенчиком. Старик на козлах, правивший костлявой запорошенной снегом клячей, что-то буркнул в ответ на приветствие девушки.

Странным образом казалось, что в этом заваленном сугробами городе больше деревьев, чем зданий, словно городок возведен прямо в лесу. Все дома — деревянные, многие еще недостроены. Надя ткнула пальцем в прогал березняка, где виднелась широкая плоская лента.

— Это наша река. Не подумай, что Амур. Всего лишь его приток Бира. До Амура еще далеко, очень далеко. Завтра мы сюда сходим. Вся молодежь тут катается на коньках, парни, девчонки… А теперь сворачиваем.

Они свернули на улицу поуже, с бревенчатыми домиками. Одни были ярко раскрашены, другие, только что выстроенные, чернели отсыревшей древесиной. А часть еще не подведены под крышу: их обнаженные стропила тянулись в голубые небеса, как ножки гигантских насекомых. В некоторых избушках с приоткрытыми массивными ставнями помещались лавочки, мастерские, судя по вывескам на идише и русском.

— Все, что тебе надо, найдешь на городском рынке, — сообщила Надя. — Мое самое любимое место! Это огромный сарай, но когда собирается весь Биробиджан торговать, меняться, там весело, как на празднике. Зимой, конечно, народу поменьше. Почти нет деревенских: в город трудно добираться по снегу… Ну вот мы и пришли!

Общежитием был один из бараков, возведенных для переселенцев в начале 30-х. Он так и остался временным жильем для прибывающих.

— Только называется временным, — пожаловалась Надя. — Живу здесь уже два года, и неизвестно, сколько еще придется. Только заговоришь с Матвеем, он отвечает: «Чего ты так уж отсюда рвешься? По-моему, отличное жилье для девушки…» Думаю, не выберусь из общаги, пока не выйду замуж. Ты — наверняка раньше!

В Биробиджане, как и во всех городах Советского Союза, мало у кого было отдельное жилье. Однако это здание, задуманное как жилище коммунальное, оказалось удобней для совместной жизни, чем старорежимные квартиры, которые, превратившись в коммуналки, были набиты жильцами под завязку. Во всю длину барака тянулся коридор с просторными комнатами по обеим сторонам. В каждой — небольшое оконце, койка, полки. Электричество было только на общей кухне с несколькими керосинками, длинным столом и табуретками вокруг него. Мерцали красноватыми угольками два самовара. Грубо слаженный посудный шкафчик набит стаканами и тарелками. На стенах — картинки, вырезанные из журналов. И разумеется, неизбежный портрет Иосифа Виссарионовича Сталина под самым потолком, чтобы некуда было укрыться от его пристального взгляда.

— А сейчас я покажу то, что тебе не понравится, — предупредила Надя.

Оказалось, душевую. Но исключительно по названию: ни душа, ни умывальника, только вмурованный в пол оцинкованный бак, который наполняли теплой водой, а потом ее оттуда сливали с помощью резинового шланга. Деревянный пол — весь прогнивший, покрытый ледяной коркой. На стене — мутное зеркало.

— Летом еще можно, а зимой… Будешь делать, как мы. У каждого своя шаечка. Обмываемся прямо в комнате. А раз в неделю ходим в баню. Женский день — пятница, как раз перед шабатом, хотя у нас его никто не соблюдает. Там здорово, одни девчонки! Некоторые умеют делать массаж. Тебе понравится, еще как…

Марине надо было продержаться еще несколько часов, чтобы наконец плюхнуться в койку. Впервые за последние две недели она ляжет в застеленную теплую кровать. В полной тишине!

У Марины уже голова шла кругом. В Марининой комнате Надя развила бурную деятельность, чтобы ее получше там устроить. А той было и так хорошо. Пришли соседки, чтобы с ней познакомиться, принесли чай, сухари. Спрашивали, откуда она приехала. За нее отвечала Надя, подробно рассказала вокзальную эпопею. Женщины бросились целовать Марину. То, что она актриса, не только произвело на них впечатление, но и привело в бурный восторг. Похвастались театром, самым красивым зданием в Биробиджане. Завтра она сама увидит. Как и много еще интересного. Начинается новая жизнь!

— Добро пожаловать в Биробиджан! Удачи тебе! Если что-то понадобится, обращайся к нам, не стесняйся. Тут надо помогать друг другу. За этим мы сюда и приехали. Поначалу будет трудновато, но ты привыкнешь. В Биробиджане не так уж плохо, тем более в это сумасшедшее время. Благодари небо, девочка, что ты здесь. Это огромный подарок судьбы!

Никто из них не сомневался, что Марина еврейка. Иначе как бы она здесь очутилась? Марина действительно стала еврейкой.

«Благодари небо…» Если б эта женщина знала, кого Марине следует благодарить!

Перед ней вновь явилось лицо Иосифа Виссарионовича. Но вовсе не молодое, ласковое, как на вокзальном портрете. Она никак не могла забыть настоящего Сталина с побитыми оспой щеками, тискавшего ее в роковую ночь 32-го. Но сейчас он все же не выглядел тем беспощадным тираном, каким ей представился на вокзале.

Ведь он уже своего добился — загнал ее в этот барак на самой окраине морозной Сибири. Неужто ему окажется мало, что она сейчас затеряна в этом крошечном, недостроенном, совсем ей чужом городке?

Биробиджан! Ее тюрьма и надежда!

— Не правда ли, Марина Андреевна, это лучший театр на свете?

Голос Матвея Левина отдавался в колосниках. Весь в черном, он прошелся по сцене, скрипя ботинками. Свитер под горло подчеркивал совершенство его фигуры и вообще был ему очень к лицу.

— Вы его полюбите. У этого театра есть свой дух, который постоянно крепнет.

Марина не могла оторвать глаз от Матвея. Он действительно был почти совершенным красавцем. Матвей, разумеется, знал, какое впечатление производит, и умело этим пользовался.

Примерно час назад Марина с Надей отправились в театр по утреннему морозцу. К Марининому удивлению, здание оказалось современного стиля: прямоугольный фасад, украшенный высоким прямоугольным же фронтоном с двумя витражными панно в металлической рамке по бокам. Под самой крышей, поверх длинного балкончика, надписи большими красными буквами, еврейскими и кириллицей, обе гласившие:

Государственный еврейский театр

Перед входом — портик с белоснежными колоннами из бетона. По обеим сторонам от него, абсолютно симметрично, располагались окна, выходившие на широкую заснеженную площадь, раскинувшуюся до самого берега покрытой льдом реки. Этот строго геометричный фасад предварял длинное здание с просторным зрительным залом и театральными цехами. Женщины подошли к служебному входу. Надя нажала кнопку звонка перед красной дверью и, не дождавшись, пока откроют, унеслась по улице, выкрикивая:

— Ты даже не представляешь, Мариночка, как я счастлива, что ты здесь! И Матвей тоже, увидишь!

Через миг Матвей Левин самолично открыл дверь. И сразу расхохотался, обнаружив Марину закутанной поверх шубы в то самое разноцветное одеяло, что ей подарили евреи в поезде.

— Ну, Марина Андреевна, в таком облачении никто не догадается, что вы актриса. Здесь не так уж холодно. Скоро привыкнете к нашему морозцу, как все мы.

После такого приветствия он начал заботливо расспрашивать, как она устроилась в общежитии. Нашла ли там все необходимое? Понравилась ли ей комната? Как к ней отнеслись соседки?

— Если что, смело обращайтесь к Наде. Она только по виду взрослая девушка, а в душе — настоящий ребенок. Но милый, жизнерадостный! Она вам всегда поможет. Как и я.

Что касается комиссии, то все будет в порядке. Пройти ее — чистая формальность. Впрочем, надо, не откладывая, сходить к председателю. Они вместе сходят. Его, Матвея Левина, мнение, как руководителя театра, для комиссии много значит…

Марина поблагодарила. Подчеркнутая доброжелательность Матвея ее воодушевила не меньше, чем натопленное театральное здание, глубокий сон этой ночью, новизна обстановки. Наконец-то она смогла выспаться в тишине и покое. А проснувшись, испытала чувство, что попала в какой-то странный, волшебный мир, где всему надо учиться заново — менять привычки, даже моторику.

Левин это понимал. Он помог Марине избавиться от одеяла, а потом и снять шубу. Поддерживал ее под локоть, пока она стаскивала валенки. Когда Левин коснулся ее отощавшей руки, Марина ощутила сквозь одежду тепло его вкрадчивых пальцев.

— Вначале здесь непривычно. Мы все это испытали. Особенно те, кто приехал из больших городов. Из Москвы тем более. Биробиджан — конечно, захолустье. Как, помните, у Чехова сестры рвались в Москву. Но мы тут строим новый мир, верно, ведь? И вот благодаря кому.

Левин показал на портрет Сталина над своим письменным столом. Марина теперь уже поменьше чувствовала сталинскую власть над ней. Кабинет был обставлен и оборудован, как и все начальственные кабинеты. На стенах — карта военных действий с красными флажками, плакаты, должностные инструкции. Но также фотографии сцен из спектаклей, на которых среди других актеров и Левин в театральном костюме, загримированный, играл роль или раскланивался публике. На одном из фото, где Матвей выглядел моложе лет на десять, Марина узнала Михоэлса, тоже в костюме, загримированного. Еще бы не узнать с его уникальной внешностью!

Левин заметил ее удивление.

— Да, я много лет знаком с Михоэлсом. Он мой учитель. Без него наш театр не был бы таким, какой он есть.

— Я не знала, что вы и актер тоже.

— Худрук должен уметь все — играть на сцене, ставить спектакли, а также писать, переводить и адаптировать пьесы. Как — помните? — легендарные основоположники театра.

Левин был очень горд собой.

— К тому же у нас не хватает актеров. Вы с ними познакомитесь через несколько дней. Сейчас они на гастролях в Хабаровске. Одна из наших обязанностей — гастролировать по всему Дальнему Востоку. Это полезно для Биробиджана…

Матвей принес два стакана горячего чая и самодовольно показал на зажженную люстру.

— Как видите, фея электричества посетила и наш театр. Пока в Биробиджане это, увы, редкость. Берите свой стакан, пора вам показать главные чудеса.

Они пробежались по всему театру — заглянули в костюмерную, декораторскую и, наконец, поплутав за кулисами, где царил обычный для театра кавардак, оказались на сцене. Левин опустил огромный рубильник, и два прожектора осветили сумеречное пространство.

— Видите, у нас есть прожектора, но в некоторых случаях мы, согласно традиции, играем при свечах.

И он показал на ряд стаканчиков на самом краю сцены, прямо перед темным зрительным залом. Марина была поражена размерами сценической площадки, которую еще увеличивал навес у левой кулисы. Левин объяснил, что он там иногда помещает оркестр, поскольку «музыка и должна парить меж землей и небом».

В итальянской манере к колосникам сверху крепилась пурпурная завеса, чуть скрадывающая пространство, а по краям сцены — драпировки до самого пола с просторными складками. Левин опустил второй рубильник, и в зале зажглась огромная люстра с подвесками.

Она высветила глубокий, чуть закругленный зал. По обеим сторонам широкого прохода — кресла из темного дерева. Выше — ложная балюстрада из глухих балкончиков. Вдоль ее ярко-красного парапета тянулись длинные строки на идише. А под ней располагались «фрески», так достоверно, реалистично выписанные, что казались объемными. Они изображали первых переселенцев — танцующих, корчующих деревья. Эти сценки перемежались портретами еще неизвестных Марине создателей еврейского театра — Шолом-Алейхема, Менделе Мойхер-Сфорима, Ицхока-Лейбуша Переца, Аврома Гольдфадена. А в самой глубине зала, прямо над входом, золотился гигантский портрет Сталина.

Левин присел на корточки, поставил свой стакан на пол и повторил:

— Дух театра… Чувствуете его, Марина Андреевна? Прислушайтесь…

Оставаясь на корточках, он и впрямь словно к чему-то напряженно прислушивался. Марина ничего не почувствовала. Царила мертвая тишина, не очень приятно пахло влажной пылью, как в любом опустевшем театре.

Левин медленно встал на ноги.

— Театр — ведь это не только здание из кирпичей, не только актеры из плоти и крови. В нем должно биться сердце, присутствовать дух. Тот самый, что мы скопили за века нашей истории.

Матвей говорил шепотом, но выделяя каждое слово. Свою речь он сопровождал легкими движениями руки, будто поглаживая воздух. Марина слушала молча.

— Понятно, что вы потрясены! Здесь такого не ожидали, правда? Тысячи километров тайги, снегов, и вдруг — этакое диво! Наверняка ведь думали, тут нечто вроде дореволюционного варшавского театрика… Но, увы, дух — это еще не все, Марина Андреевна. Ваш приезд — подарок судьбы! Пять лет назад у нас было двадцать артистов, полдюжины музыкантов, завтруппой и еще человек тридцать обслуживающего персонала. Теперь всего один актер и три актрисы. Хотя и с большим опытом. Из-за нехватки артистов мне приходится урезать пьесы, которые мы сейчас играем… А ведь можем здесь творить настоящие чудеса! Биробиджан — надежда еврейского театра, верно?

— Товарищ худрук…

— Нет, нет, умоляю вас, никакого «товарища худрука»!

Он подошел к Марине, картинно протянув ладонь и склонив голову. Марина отступила к самому краю сцены.

— Хочу, чтобы вы знали всю правду, товарищ Левин. Надя мне рассказала, как вы мне помогли. Знаю, что именно вы убедили Зощенко позволить мне сойти с поезда.

— Да забудьте эту Машу Зощенко, ну ее!

— Я не говорю на идише. Выучила всего несколько слов в поезде, играя с детьми этих бедняг, которых отправили в Хабаровск.

Марина говорила в полный голос. Разносясь по гулкой сцене, ее речь звучала вовсе громоподобно. Однако на Левина не произвела большого впечатления.

— Да, господи, думаете, вы единственная из переселенцев, кто не знает идиша? Придется выучить, если хотите играть в наших прежних постановках. Но сейчас мы больше играем на русском…

— А я думала…

— Времена меняются, Марина Андреевна. Вы поймете, сколь времена переменчивы, изучив историю нашего народа.

— Но главное, я уже давно не выходила на сцену. Десять лет, если точно. Все эти годы, до начала войны, я в основном снималась на «Мосфильме». И только прошлой осенью Камянов, исполняющий обязанности директора МХАТа, назначил меня на роль Офелии. Но спектакль в последний момент запретили…

Левин прервал ее жестом.

— Вас направил сюда Михоэлс, мне этого достаточно.

— Я никогда не работала с Михоэлсом. Он просто меня пожалел.

— Значит, вы никогда не играли в пьесах из нашего репертуара?

Марина молча кивнула. Левин ее пристально разглядывал, чуть нахмурив брови, подперев кулаком подбородок. Отсвет прожекторов искрился в его черных зрачках. Худрук очень прилежно ее изучал. Марина смущенно отвернулась.

Уже давненько ее так не разглядывали мужчины. Она понимала, какое может произвести впечатление. Ужас, терзавший Марину последнее время, мучительное путешествие, недоедание, бессонные ночи, холод, одиночество ее не украсили. Утром, поглядевшись в подаренное Надей зеркальце, она там увидела будто незнакомое лицо. На нее смотрела женщина средних лет, с темными подглазьями, легкой сетью морщинок на лбу, плаксивым ртом. Короче говоря, женщина, махнувшая на себя рукой.

Марина взглянула на Матвея в упор и, поправляя заколку в волосах, нашла в себе мужество иронически улыбнуться.

— Москва не преподносит подарков.

— Вы — подарок Соломона Михоэлса, это главное. Ему довольно взгляда, чтобы распознать талант.

— Товарищ…

— Просто Матвей! Я вам прочитаю, что он о вас пишет.

Левин достал из кармана письмо Михоэлса.

Уважаемый товарищ художественный руководитель Биробиджанского ГОСЕТа, мой дорогой Матвей!

Если твой замечательный театр еще ставит спектакли в наше трудное время, ты оценишь редкостную жемчужину, которую я тебе посылаю. Ее зовут Марина Андреевна с птичьей фамилией Гусеева. Еврейский театр она знает не лучше любой гойки. Да и вообще, по-моему, не имеет никакого представления о евреях, не чувствует аромата нашей культуры. Бог Моисея ее в этом не просветил. Но зато наградил всеми качествами и достоинствами, которыми должна обладать настоящая актриса. Стоит с ней немного поработать — а я знаю, Матвей, что ты работяга, — и она наверняка сумеет одарить наших братьев тем эстетическим восторгом, который умеют внушить лучшие мастера прославленной еврейской сцены.

Марина молчала, с трудом сдерживая слезы. Почему Михоэлс так добр к ней? Зачем осыпал всеми этими незаслуженными комплиментами? Камянов и Каплер, что ли, убедили Михоэлса в ее таланте?

Левин потянулся вытереть слезу, катившуюся по Марининой щеке. Она отвернулась, Матвей опустил руку.

— А вы знаете, Марина Андреевна, что вам невероятно повезло? — спросил он ласково. — Я оказался на вокзале случайно. Это судьба! И взял с собой Надю непонятно зачем. А ведь у меня просто нет времени для бесцельных прогулок… Но я уже собирался уходить, когда увидел вас, спускающуюся на перрон. Все эти якобы случайности не случайны. Вы это понимаете, Марина Андреевна?

Марине показалось, что он хочет ее коснуться. Может быть, в другой момент она была бы не против. Красота Левина, его голос произвели на нее большое впечатление. Как и изысканность манер. Как и его лесть. Как и заразительное жизнелюбие… Но был ли он искренним хотя бы самую малость? Или все это уловки опытного соблазнителя? Кто ж его знает? Чтоб разобраться, ей надо отдохнуть, прийти в себя.

Марина встряхнулась, как прогоняют сон. Пробормотала слова благодарности.

— Извините, после этого путешествия я еще плохо соображаю.

Левин улыбнулся и взглянул на часы.

— Идемте, пора нанести визит товарищу председателю комитета.

Уже за кулисами он поднял рубильник, и сцена погрузилась во мглу.

Левин оказался прав: комитет, включая председателя и Машу Зощенко, не имел ничего против, чтобы Марина осталась в Биробиджане. Кроме председателя и Клитенита, в него входили четыре женщины и еще один мужчина — все из первых переселенцев.

Открыл заседание Левин. Он заверил, что появление в Биробиджане выдающейся московской актрисы не просто обогатит культуру автономной области, но и редкостная удача для руководимого им театра. После двух лет топтанья на месте наконец-то можно будет поставить новые спектакли, которых так жаждет зритель в это суровое, голодное время. Это все столь очевидно, что не заслуживает обсуждения. Он отнюдь не призывает нарушить закон. Да, переселение в их регион сейчас приостановлено, однако в данном случае речь идет не о переселении, а о временном пребывании. Товарища Гусееву можно прописать в Биробиджане на два года, пока не закончится срок действия ее гражданского паспорта. У них вообще острая нехватка работников культуры, и в театре — сплошные вакансии, которые необходимо заполнить. Сколько уж раз он, художественный руководитель, поднимал этот вопрос, даже в Москву обращался, чтобы прислали актрису. К тому же не будет ли оскорбительным для великого Соломона Михоэлса, председателя Еврейского антифашистского комитета, если они отвергнут его очередной дар Биробиджану?

Левин говорил вдохновенно и напористо, как человек, уверенный, что к нему прислушиваются. Женщины из комитета, включая Зощенко, не могли глаз оторвать от этого красавца. Суровое выражение их лиц, выдубленных бесприютной сибирской жизнью, теперь смягчилось, будто от мужской ласки. Зампредседателя Клитенит терпеливо слушал, полуприкрыв глаза и купая усы в сигаретном дыму. Председателя речь Левина убедила, судя по тому, как он доброжелательно вскидывал брови, глядя на Марину, которая отметила, что влияние Левина на комиссию явно большее, чем просто у худрука театра.

Но размышлять на эту тему ей было некогда. Марине пришлось заполнить небольшую анкетку. После чего в паспорт мгновенно шлепнули штамп о прописке и внесли ее фамилию в реестр переселенцев. Затем комиссия в полном составе поздравила Марину с прибытием. Члены комиссии заботливо расспрашивали, хорошо ли она устроилась, обещали всяческую помощь, а также поаплодировать ей на ее первом же спектакле. Безусловно, Левин прав! Даже в отдаленных селениях, даже в армейских гарнизонах люди буквально изнывают без новых спектаклей Еврейского театра.

Клитенит торжественно огласил решение комиссии. До этого он не произнес ни слова. Когда члены комиссии встали со своих мест, Маша Зощенко что-то шепнула Левину. Когда и он, улыбнувшись, ей что-то шепнул в ответ, Марина впервые услышала ее смех.

На улице их ждал фотокорреспондент, запечатлевший всю компанию на фоне бюстов Ленина и Сталина, обрамлявших вход в здание. Оно, как и театр, было кирпичным, тоже построено в начале 30-х, но чуть позже и в совсем другом стиле. Как большинство такого рода построек 30-х годов, оно напоминало тяжеловесный, вычурный склеп.

Надя, поджидавшая у входа Матвея и Марину, сфотографировалась со всеми вместе. Уже наутро фотография появилась в «Биробиджанер Штерн», главной местной газете, которую Надя добыла, несмотря на густой снегопад. Страницу, кроме групповой фотографии, украшал и Маринин портрет размером едва ли не в четверть полосы. На нем у Марины был вид даже более плачевный, чем она думала.

Ее голубые глаза превратились в серые впадины, оттененные такими темными подглазьями, словно она их специально вычернила, как делали актрисы немого кино. Впалые щеки, нечесаные волосы, пряди которых свисали до самых губ, растянутых в жалкой улыбке. Выражение лица — встревоженное, затравленное, как у человека, которому отовсюду грозит опасность.

Она швырнула газету на Надину койку.

— Сожги ее! Не могу смотреть на эту рожу! Здесь я выгляжу лет на сто.

Надя была категорически против. Даже собралась вырезать фотографию из газеты.

— Совсем не так плохо! Да и что толку жечь, если ее сейчас уже читает весь Биробиджан.

Надя перевела надпись под Марининым фото, повторявшую название газеты. Выходила игра слов: «штерн» по-еврейски — «звезда». А потом перевела и расположенную ниже статью о Марине, где подчеркивалось, что ее оценил сам великий Михоэлс, а также упоминались кинороли и работа в Московском художественном театре. Заканчивалась статья обещанием, что актриса «прямо с завтрашнего дня всерьез займется совершенствованием своего идиша».

— Откуда они взяли? С фотографом я и словом не перемолвилась.

— Это все Матвей! — гордо воскликнула Надя. — Он-то умеет запудрить мозги журналистам! Сама увидишь: когда вы поставите новую пьесу, дня два в Биробиджане все разговоры будут только об этом. А ты уже и сейчас знаменитость!

Когда Марина ей призналась, что предпочла бы первые дни, а лучше недельку-другую сохранять инкогнито, Надя завопила:

— Ну почему?! Ты должна быть, наоборот, счастлива! Ты ведь актриса. Актрисам необходимы поклонники! Особенно в наше военное время. Теперь ты биробиджанская штерн!

Надин звонкий голос разносился по всему коридору общежития. Их соседки, тоже успев прочитать газету, нагрянули в Надину комнату со смехом, шуточками.

— Тебя немного откормить, Марина, и станешь первой красавицей в Биробиджане. Мужики будет выстраиваться в очередь, чтоб преподнести тебе кочан капусты…

— У нас это самый галантный подарок. Даже невестам преподносят.

— Если только Матвей из ревности не встанет грудью перед ее гримеркой.

Марина покраснела. Посыпались новые шуточки.

— Нам-то, Надюшка, только остается, что хихикать и мечтать о твоем Матвее.

— Одними мечтами не проживешь, вредно для здоровья!

— Сама знаешь, что твой петушок не про нас!

— Другое дело, заезжая звезда…

Когда пили чай, одна из женщин вдруг затянула песню про Амур-реку. Насмешки сразу прекратились. С вдохновенными лицами женщины дружно подхватили припев:

Течет речечка по песочечку.

Да не прямо, а по излучинам

В ней бежит вода невозвратная.

Как любовь моя, долга реченька,

Где купалась я, красна девица.

Течет речечка по песочечку.

Да не прямо, а по излучинам

В ней бежит вода невозвратная.

Как любовь моя, долга реченька,

Утонули там все мечты мои.

Эти слова, глубоко запавшие Марине в душу, ей слышались еще и два дня спустя, когда в полутемном театральном зале раздались аплодисменты единственного зрителя.

Уже целый час она топталась на пустой сцене, освещенной стоявшими по краю свечками. Причем в полной тишине, если не считать шарканья ее собственных шагов. Левин предложил Марине необычное, но очень полезное упражнение, изобретенное Михоэлсом:

— Играйте без слов. Не произносите, а внутренне проживайте свои реплики. Выражайте их беззвучно, жестами. Передвигайтесь по сцене, старайтесь представить, что играете для зрителей. Чуть добавьте мимики. Если даже из зала ее не увидят, зритель должен понять ваши чувства… Заставьте его сопереживать. Чтобы ему захотелось плакать и смеяться.

Для показа Марина выбрала роль Офелии, которую репетировала во МХАТе. К тому же сам перевод Пастернака призывал к сокровенности.

Повторяя раз за разом первую сцену третьего акта, она наконец достигла результата. Ей казалось, что вокруг нее бурлят гнев и страдания Офелии, притом что Марина не произнесла ни звука.

Вдруг раздались громкие аплодисменты. Она вскрикнула:

— Матвей, это вы?!

С кресла поднялся долговязый мужчина. Нет, это был не Матвей, а какой-то незнакомец с мерцающим в волосах светлым пятном. Он направился к Марине по центральному проходу. Был одет в хлопчатобумажную гимнастерку, на шее — ярко-красный шарф. В длинной руке с покрытыми золотистым пушком кистями — газета «Биробиджанер штерн». Заговорил он с таким сильным акцентом, что Марина почти не разбирала слов:

— Не надо бояться. Браво! Очень хороши!

— Кто вы?

— Здешний доктор. Зовут Майкл. Я американец: Майкл Эпрон.

Когда он приблизился к сцене, Марина смогла его получше разглядеть. Ей будто пронзило низ живота. Марина испытала незнакомое чувство, почти болезненное, где смешались страх и восторг.

Непонятно, откуда оно взялось. Возможно, Марина еще не до конца вышла из роли Офелии. Пожирая Марину своими огромными ясными глазами, незнакомец произнес:

— Я понял. Вы играли Шекспира. Офелию. Угадал?

Марина зачем-то переспросила:

— Так вы американец?

— И еврей тоже. Я врач. Доктор Эпрон.

И он засмеялся, будто шутке.

— Я здесь уже…

Не договорив, он протянул Марине газету с ее фотографией.

— Надо было увидеть вас живой. Очень плохо сняли.

Вашингтон, 24 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

— Мисс Гусова! Позвольте, мисс!

Маккарти поднял руку.

— Так вы прибыли в этот город… Биробиджан в январе 1943-го?

— Да, я уже говорила.

— И почти сразу там встретили агента Эпрона?

— Ну да.

— Вы уверены?

— Наша встреча в театре произошла за неделю до того, как нам сообщили о победе под Сталинградом. Мы безумно радовались! Теперь никто не сомневался, что разгромим Германию… Это было в самом начале февраля, я прекрасно помню.

— А вам не показалось странным увидеть в Биробиджане живого американца? Сами говорили, что это пограничная зона, закрытая для переселенцев. Поведали, какую бдительность проявляют тамошние комиссары в отношении шпионажа… А тут иностранец спокойно себе живет, ни от кого не прячется, лечит людей.

— К тому же едва зная русский! — усмехнувшись, добавил Никсон.

— Майкл хорошо знал русский. Он имитировал.

— Что имитировал?

— Иностранный акцент. Говорил так, как, по представлениям советских людей, должны говорить по-русски американцы. Для конспирации.

Марина им улыбнулась своими бледными губами: помада уже давно стерлась.

— Откуда вы знаете?

— Он мне так сказал.

— Когда именно?

— Немного позже. Когда решил меня взять с собой в Америку. Когда понял, что любит меня, что не может расстаться…

На последней фразе ее голос изменился, зазвучал нежно и проникновенно, как струна виолончели. Изменилось и выражение лица, стало теперь отрешенным и умиротворенным. Почти счастливым. Казалось, что Марина уже не видит зала, что на пару секунд перенеслась целиком, и душой и телом, в ту непостижимую для нас эпоху.

Я вспомнил ее монолог в камере для свиданий. Действительно, ей было необходимо выговориться. Теперь ее речь уже лилась без запинок. И вид был почти безмятежным. Ей даже хватало духа подтрунивать над Маккарти и Никсоном.

Марина будто очнулась и продолжила:

— На самом деле Майкл прекрасно знал русский. И еврейский тоже. Но делал вид, что их изучает. Завел тетрадку, куда каждый день записывал несколько слов. Произносил их вслух, сначала с акцентом, потом все лучше и лучше. Мы все над ним посмеивались. А он ходил на курсы идиша. Видимо, действовал согласно инструкции, так ведь?

Вопрос был адресован цэрэушнику. Я время от времени поглядывал на ирландца. Он слушал Марину очень внимательно, иногда что-то чиркая в записной книжке. Пару раз, удивленно вскинув брови, снимал очки, чтобы их протереть. Делал это машинально, как любой очкарик десять раз на дню протирает свои окуляры, и при этом ловил каждое Маринино слово.

С того момента, когда встрял Маккарти, ирландец почувствовал себя неуютно. Не ответив Марине, он предостерегающе глянул на сенатора: вдруг тот сболтнет что-то лишнее, задаст ненужный вопрос.

Не обратив внимания на ужимки ирландца, такой вопрос задал председатель.

— Напоминаю, мисс, что тут не вы допрашиваете, а вас, — назидательно произнес Вуд. — Господин свидетель, сообщите нам, пожалуйста, действительно ли агент Эпрон находился в Биробиджане с 42-го года?

О’Нил вздохнул.

— Господин председатель, я не уполномочен освещать деятельность наших агентов. По крайней мере, здесь.

И взгляд его близоруких глазок, скользнув по стенографисткам, уперся в меня. Я улыбнулся цэрэушнику. Он тотчас отвел глаза.

— Все сведения о нашей миссии в Биробиджане содержатся в пакете, который я вам передал, — добавил ирландец.

Недовольно поморщившись, Вуд потеребил лежавший перед ним пакет, будто собираясь его раскрыть. Маккарти что-то промычал. Никсон уже потянулся за документами, но Вуд прихлопнул пакет ладонью. Все-таки ему хотелось выглядеть распорядителем этого балагана. Вуд повернулся к притихшему моднику-прокурору, но не успел и рта раскрыть.

— Если этот шпион не может ответить, — предложила Марина, — давайте я отвечу. Вы ведь ждете от меня всей правды, так?

Я услышал, как обе стенографистки фыркнули за моей спиной.

Кон воскликнул:

— Мисс Гусеева!..

— Разве я не должна рассказать все, что знаю? Вы меня заставили поклясться говорить правду, только правду и ничего кроме правды. Не нарушать же мне клятву.

Сделав паузу, как перед смертельным выпадом, Марина продолжила:

— Майкл выучил русский в школе. Он родился в украинском городке Бердичеве, где жили в основном евреи. Как и у большинства жителей, его родным языком был идиш. Отец погиб через два-три года после революции. Тогда начался голод. Люди мерли, как мухи. Но отец Майкла умер не от голода: его расстреляла ЧК за кражу нескольких яиц, которыми он хотел накормить жену и сына. Майклу было четырнадцать. Ему с матерью удалось перебраться в Германию. Жили трудно, постоянной работы так и не нашли. Через три года они на корабле приплыли в Нью-Йорк. Сначала поселились в Нижнем Ист-Сайде, потом переехали в Бруклин. Там было много украинских евреев, они помогали друг другу. Мать устроилась на работу, она прекрасно вышивала. Майкл выучил английский. Для него это оказалось нетрудно — он ведь уже говорил на русском, украинском, идише и немецком. У Майкла были исключительные способности к языкам, но он мечтал стать врачом. Как-то сказал мне: «Как себя помню, в любой стране, в любом городе вокруг было множество больных. Это ужасно!» Во время учебы его начали вербовать ваши разведывательные службы. Там, конечно, учли его знание нескольких языков и ненависть к большевикам, которым он не мог простить гибель отца. Майкл не сразу решился. Дал согласие, только когда ему предложили отправиться в Биробиджан врачом. Это совсем другое дело! Он получит возможность лечить людей, помогать им. Майкл был замечательным доктором. Его все любили, не только евреи. Он добирался до самых дальних деревень даже зимой, по снегу. У него был очень потешный акцент. Никто ни о чем не догадывался. Но с комитетом…

— Господин председатель!

Рассерженный цэрэушник бесцеремонно перебил Марину.

— Господин председатель, мне кажется, что надо остановить свидетельницу. Информация о нашем агенте не подлежит огласке.

— Но почему? Я рассказываю только то, что узнала от самого Майкла.

— Мисс Гусеева…

— Если эти сведения ложные, поправьте меня… Вот и узнаем истину.

— Я здесь не для того, чтобы обсуждать личность и биографию агента.

— А тогда для чего же, господин О’Нил?

Это впервые вмешался сенатор Мундт. Он решительно подался к своему микрофону, гневно вскинув брови, наморщив свой широченный бледный лоб. Мундт выглядел еще высокомерней, чем обычно, даже начальственно, как всеведущий профессор на экзамене.

— Чтоб нам попросту сообщить, что вы не имеете права ничего сообщить?

— Была договоренность с прокурором Коном, что я оглашу имеющиеся в распоряжении ЦРУ сведения о Биробиджане, — стал оправдываться ирландец, — а не об агенте.

— У прокурора своя компетенция, у Комиссии — своя, господин О’Нил. Мы обязаны выяснить все обстоятельства гибели агента Эпрона…

Маккарти постарался его утихомирить:

— Сенатор Мундт, можно было бы…

Даже не взглянув на него, Мундт совсем разошелся:

— Господин председатель, не могу понять, почему свидетель уклоняется от вопросов, не представляющих угрозы для национальной безопасности?! Миссия в Еврейской области уже пять лет как закончилась. Вчера прозвучала фамилия Эпрон. Если господин О’Нил не желает нам осветить деятельность этого агента, пусть хотя бы не мешает мисс Гусеевой.

Несмотря на свой гнев, Мундт постарался верно произнести Маринину фамилию. Может быть, ей и на него удалось произвести впечатление? Одарив сенатора благодарной улыбкой, Марина произнесла вкрадчиво:

— Майкл приехал в Биробиджан весной 42-го, через пару месяцев после атаки на Пёрл-Харбор.

Решив, что этого достаточно, Вуд уже воздел свой молоточек. Но Мундт его опередил.

— Так или нет, господин О’Нил? Уверен, что это не представляет государственной тайны.

Ирландец беспомощно глянул на Маккарти и Никсона. Те — ноль внимания. Отложив молоточек, Вуд проворчал:

— Вы можете ответить сенатору Мундту, господин О’Нил?

— Не помню точно, надо свериться с документами, — раздраженно откликнулся ирландец.

— Господин О’Нил… — было начал Мундт.

— Могу только повторить, господин сенатор: точную дату не помню. Утром я уже сообщил: была необходимость туда послать наших парней, чтобы приглядели за дядей Джо. Их отправили почти официально. Когда Гитлер напал на СССР, первые полгода казалось, что Советам крышка. В наших интересах было помочь русским. Мы им помогли грузовиками, станками, медикаментами и вооружением, конечно. … А когда япошки грохнули Пёрл-Харбор, нас уже больше интересовала Маньчжурия. Японцы копошились под самым боком у Сталина. Наши интересы тем более сошлись. Русские оказались между молотом и наковальней, так ведь? Все силы они бросили на оборону Сталинграда, но еще надо было прикрывать задницу от япошек на Дальнем Востоке. И к тому же мы добыли сведения, что японцы в Маньчжурии фабрикуют новое оружие для боев на Тихом — в Харбине, прямо напротив Биробиджана. Вот мы и старались держаться к ним поближе. Предложили помочь Еврейской области врачами, медикаментами. Лекарств и долларов не пожалели. Советы не слишком-то заботились о здравоохранении…

Но Мундт продолжал гнуть свою линию:

— Как я понял, вы подтверждаете показания свидетельницы. Значит, ваш агент действительно проник на советскую территорию в 42-м?

Ирландец ткнул пальцем в сторону лежавшего перед Вудом пакета.

— Там изложены все детали операции, которые меня уполномочили предоставить Комиссии.

Опередив очередной вопрос Мундта, Вуд грохнул молоточком.

— На данный момент, сенатор, Комиссия может удовлетвориться пояснениями господина О’Нила.

И глянув на часы, сухо добавил:

— А сейчас — обед. Перерыв до трех.

Столь неожиданный финал нас огорошил. Все недоуменно переглядывались. Мундт окинул председателя своим высокомерным взором. Сунув драгоценный пакет в портфель, Вуд что-то буркнул. Никсон оскалился. Кон, покинув прокурорское кресло, уставился на Маккарти. Ободряюще подмигнув ему, сенатор перевел взгляд на цэрэушника. Тот глазел на Марину, застегивая кожаную папку. Марина поспешила аккуратно разгладить свою белую кофточку, пока копы не защелкнули наручники.

На меня она ни разу не взглянула, будто вообще не заметив моего присутствия.

Стоило копам вывести Марину, зал мгновенно опустел. Кон удалился через главный вход рука об руку с ирландцем. За ними следом — и Маккарти в компании с Никсоном. Все свои ребята! Есть о чем пошептаться!

Да и мне, собственно, было нечего тут делать. За моей спиной шуршала Ширли, сматывая стенографическую ленту. Я не стал ей мешать. Даже не кивнув девушке, я мимоходом подбросил записку в ее сумочку. Эх, много бы я дал, чтоб узнать, что там, в секретном пакете. При этом не обольщался: вряд ли Вуд его оставит на своем письменном столе. Впрочем, кой-какой шанс у меня есть. Хорошая секретарша должна обладать рысьим взглядом и кошачьим слухом. А Ширли была отменная секретарша.

На своем «нэше» я добрался до корпункта «Пост» неподалеку от Вернон-авеню. К полудню погода переменилась. Налетел сильный западный ветер. Асфальт влажно поблескивал, прохожие раскрыли зонтики. Над унылым, отсыревшим городом моросил мелкий дождик.

В корпункте — почти никого, сотрудники разошлись на обед. Две-три секретарши жевали сэндвичи, экономя несколько центов. На своей пишущей машинке я обнаружил записку. Мне звонил Сэм Вайсберг, наверняка ожидая, что я ему постараюсь ответить любезностью на любезность.

Ничего, подождет! Первым делом я набрал другой телефонный номер. Трубка мне подтвердила голосом Улисса, что я попал по адресу. А через пару минут в трубке раздалось похрюкиванье Т. К. Лина, которое у него заменяло приветствие.

— У меня новости, Т. К.

— Слушаю, друг мой.

И я пересказал ему все, что услышал на заседании. Не столь подробно о Биробиджане, сколь об агенте Эпроне. А закончил рассказом о небольшой стычке Мундта с его коллегами.

— Мне показалось, что Мундт имеет зуб на Маккарти. Говорят, он дружок Никсона, но тут не пошел у него на поводу. Может быть, он попросту не такой упертый, как остальные, а, может, Марина ему нравится как женщина. Постараюсь разобраться. Что ж до этого типчика из ЦРУ, то он просто бюрократ, возомнивший себя разведчиком, крутым профи. Из него-то лишнего словечка не выбьешь. Посмотрели бы, какую скорчил физиономию, стоило Марине заикнуться о прошлом агента Эпрона.

— Но еще вопрос, правду ли говорит ваша русская или все врет. Могла запросто выдумать и биографию этого паренька.

— Теоретически могла. Но ведь О’Нил ее не опроверг.

— А вдруг опровержение в том пакете, который он передал Вуду. Тогда зачем это делать публично?

Я обещал Лину попытаться разузнать о содержимом пакета. И добавил:

— А где гарантия, что ЦРУ не будет рассказывать басни об агенте Эпроне? Им не впервой!

— Согласен.

— Думаю, нам надо самим хоть что-то разведать. Это не так уж трудно. Если Эпрон действительно врач, должен значиться в каких-нибудь медицинских реестрах. Диплом получил наверняка в Нью-Йорке. Попрошу Сэма о нем разузнать. Видимо, Эпрон — не самая распространенная еврейская фамилия в Бруклине и Нижнем Ист-Сайде.

Возникла пауза. Я услышал, как чиркнула спичка, и будто увидел пухлое личико Т. К., окутанное сигаретным дымом. Наконец он заговорил:

— Будем надеяться, этот малый сам не наврал вашей русской. К тому же вы уверены, что Эпрон — его настоящая фамилия? Как его зовут на самом деле, цэрэушник точно бы не раскрыл. Это у них закон конспирации: заметать следы, выдавать себя за кого-то другого.

Лин был, разумеется, прав. Об этом я как-то не подумал. А стоило бы.

Я неуверенно пробормотал:

— Но ведь он был ее любовником…

— У каждого шпиона есть любовница.

— В смысле, что…

Я не договорил. Сам почувствовал слабость аргумента. Лин не стал со мной миндальничать, высказался напрямую:

— А вы уверены, Ал, что он ее действительно любил? С чего взяли? Она, возможно, в это верит. Или хочет других уверить — и вас, и Комиссию. На данный момент мы ничего не знаем точно, кроме того, что агент Эпрон погиб. Как именно, известно только вашей русской. Но стоит ей сболтнуть лишнего, она угодит на электрический стул. Как свидетельствует моя двадцатилетняя практика, данная перспектива не располагает к чистосердечным признаниям.

— Но, Т. К…

— А что, если эта якобы любовь, Ал, тоже род конспирации?

Я и пикнуть не успел, как Лин резко переменил тему:

— И с каких же пор этот парень ошивался на вражеской территории?

— По всему выходит, что его туда направили во время войны. Но действительно, ложь иногда звучит правдоподобней правды.

Лин удовлетворенно хмыкнул. Ни в чем я его не убедил.

Да и сам был уверен: то, что наболтал этот тип, Эпрон или господин Кто-То-Там, нельзя целиком принимать на веру. Включая трогательную историю его жизни, которую нам поведала Марина.

— Короче говоря, во всем этом надо разобраться, — промямлил я и, в свою очередь, сменил тему. — Но вот что самое странное: на последнем заседании Кон будто язык проглотил.

— Наверно, выжидает. Ждет, пока до конца расколют этого Грингласса, которого взяли на прошлой неделе. Я вам о нем вчера говорил. А может, готовит какой-то сюрприз. По крайней мере, сегодня утром в его офисе толклись фэбээровцы, нагрянувшие из Нью-Йорка…

— Черт возьми! У нее ж был обыск!

Как я ухитрился забыть? Ведь Кон вчера предупредил.

— Вот именно! На вечернем заседании вы узнаете о результатах… если им удалось хоть что-то нарыть. Но и соврут — не дорого возьмут. С этими парнями нужно держать ухо востро, у них фантазия буйная.

— О’кей, вечером вам звякну.

— Валяйте.

— Т. К., вы мне оказываете любезность. И конечно, я понимаю, что не обязаны вкалывать за спасибо.

— Похвально.

— Разумеется, я оплачу и накладные расходы.

— Справедливо.

— Постараюсь, чтобы «Пост» мне частично компенсировала затраты. Знаю, что они не слишком-то расщедрятся. Остальное выплачу из своего гонорара за статьи. Надеюсь, его хватит.

— Будем надеяться.

— У меня к вам есть еще предложение.

— Слушаю.

— Кроме статей в «Пост», я хочу написать книгу об этой истории. Готов предложить вам процент с гонорара. Разумеется, подпишем контракт.

Вновь чиркнула спичка. Т. К. долго размышлял, прежде чем ответить:

— Думаете, ваш роман помешает Маккарти и Никсону прикончить эту русскую?

— Попытка — не пытка. Газеты, радио предпочитают не связываться с Маккарти. И «Пост» тоже. Все боятся прослыть плохими американцами. А то еще и «вонючими комми». Роман наделает шуму, прогремит на всю страну.

— А что, если русская все-таки окажется не такой белой и пушистой, как вы думаете?

— Но сама-то история увлекательная. И героиня как раз для романа. Он будет не о шпионаже, а о разбитых надеждах. Может быть, еще и станет бестселлером. Много ли читатели знали таких ярких женщин?

— Да еще таких элегантных. Слыхал, на утреннем заседании она была шикарно одета. Думаю, какая-то добрая душа ей передала обновки в Старую тюрьму…

— Т. К!..

— Мне описали ее утреннего посетителя. Мои вам поздравления.

— Кто описал?

— Я потому и зарабатываю денежки, что не раскрываю своих источников. Полагаю, русская сейчас на спецрежиме — ни свиданий, ни передач. Верно?

— У меня разрешение.

— Конечно, поддельное.

Т. К. меня загнал в угол. Я от него скрыл свой визит в тюрьму. Даже не знаю, почему. Потому ли, что воспоминание о получасе, проведенном наедине с Мариной, для меня было слишком интимным, или же боялся подставить Ширли?

Я был в ярости, в смятении.

— Кто еще об этом знает?

— На данный момент ни один из тех, кто мог бы вам напакостить. И как ваш адвокат, я позабочусь, чтобы информация не распространилась. Так какой же процент вы мне предлагаете?

— Ну, процентов двадцать.

— Тридцати мне бы хватило.

— Выбора вы мне не оставляете, так?

— Не исключено, ваша русская связана со шпионской сетью, слямзившей секрет атомной бомбы, чертежи новейших радаров, разработки Боинга-52. Может и возглавлять эту банду. Притом не забудьте, какое сейчас горячее времечко — выборы на носу… Эти психи с Лу-Лэнд-авеню не стерпят пинка, которым вы их собираетесь наградить, Ал. С этими мальчиками из ФБР в серых костюмах шутки плохи. Не боитесь, что Гувер вам крепко врежет по мозгам?

— А что делать? Маккарти и Никсон больно уж нагло передергивают карты. Да и все заседания — какой-то непристойный балаган. Сейчас, кроме меня, никто их не может разоблачить. Значит, брошусь на амбразуру.

— Тогда послушайте мой совет: больше не суйтесь в волчью пасть, меня не предупредив. Мне проще вооружить вас дубиной, чтобы дать волку по сусалам, чем потом вытаскивать из его брюха.

Осмыслить совет Т. К. у меня времени не нашлось. Стоило положить трубку, как раздался звонок, призвавший меня к служебным обязанностям.

— Привет, Ал, — раздался голос Сэма.

Надо ж, не стерпел, позвонил первым! Совсем на него непохоже.

— Ну, выкладывай, что там и как.

Мне пришлось повторить рассказ. О своем визите в тюрьму я и тут умолчал. О договоренности с Т. К. тоже: решил пока отложить унылый торг насчет компенсации затрат.

Как всегда, Сэм меня слушал молча. Потратив этак четверть часа, я ему рассказал о злоключениях Марины по пути в Биробиджан и поделился полученными от О’Нила сведениями об этой богом забытой сибирской дыре. Несмотря на его молчание и шелест постельного белья, я знал, что Сэм все мотает на ус. Только когда я помянул, что Марину потрясло сообщение о гибели Михоэлса, прозвучал вопрос:

— А, так, значит, они все-таки решили его кокнуть?

— Да, в Минске. По утверждению О’Нила, инсценировали автомобильный наезд.

— Ну, это им запросто. Они мастера инсценировок. Твой цэрэушник прав: гастроли Михоэлса в Америке очень сыграли на руку дяде Джо. Дело не только в полученных миллионах. На какое-то время русские стали героями. Я отыскал свою статью и заметки, сделанные на стадионе Поло-Граунд, когда там выступал Михоэлс в июле 43-го. Красная армия только-только отогнала немцев от Сталинграда, шли тяжелые бои под Курском. А уже в августе мы заняли Палермо…

К тому времени Марина шесть-семь месяцев как находилась в Биробиджане, подсчитал я.

— Бешеный успех! Стадион ломился: народу не меньше пятидесяти тысяч. В основном евреи из Бруклина и Нижнего Ист-Сайта. Но и знаменитости: Эйнштейн, Чаплин, Томас Манн, Эдди Кантор, скрипач Менухин… Забавно, почти готовый черный список: Маккарти уже половину вышвырнул из страны… Но тогда Советы были в моде. И конечно, сам Михоэлс произвел впечатление. Потрясающий тип! Урод уродом, но голос, жесты просто гипнотизировали. Хотя он приехал к нам не в качестве актера, а как председатель Еврейского антифашистского комитета. Он старался внушить очень простую вещь: немцы собираются уничтожить евреев всех до единого. Тут речь не о погромах, не о стихийных вспышках ненависти, которых сколько уж было за последние два тысячелетия. Нет, немцы задумали полный геноцид евреев. Я до сих пор не могу забыть его слова: «Вы, наши братья, должны понять, что сейчас в СССР на полях сражений решается и ваша судьба! Не тешьте себя надеждой, что Гитлер до Америки не доберется. Его ненависть настигнет и вас! Океан недостаточно широк, чтобы вы себя чувствовали в безопасности. К вам взывают ваши братья с Украины, из Минска, Белостока. Помните, что мы единый народ! Красная Армия сражается за нашу и вашу свободу…» Своей речью он всех как оглоушил. Стадион взорвался аплодисментами. Но не сразу. У нас — будто мурашки по коже. Особенно у тех, кто бежал из Европы от Гитлера или кого вывезли оттуда родители. Им-то уж ничего не надо было растолковывать… Короче говоря, врезал так врезал!

Обычно Сэм был немногословен, а тут целая речь! Я расслышал позвякиванье рюмки. Мне б сейчас тоже не помешало выпить. Увы, бутылка, припрятанная в шкафчике, оказалась пуста. В последние дни я изменил многим своим привычкам.

Сэм нарушил молчание:

— Мои заметки интересней, чем статья. Они могут тебе пригодиться. Пошлю их с курьером.

— Спасибо.

— Но и там не все. Кое-что лучше было в ту пору не доверять бумаге.

— А сейчас можешь мне рассказать?

— Допустим.

Последовала пауза. Меня она не удивила: уже привык к его манере вести беседу. Теперь я стал догадываться, почему он поспешил мне звякнуть. Из кучи хлама на столе я выудил блокнот и карандаш. Затем, подождав, когда Сэм сделает очередной глоток, буркнул:

— Ну давай…

— Для Сталина Михоэлс был вроде Троянского коня. Дядя Джо, как никто, умеет замаскировать непролазную чащу красивыми деревцами.

— Что ты имеешь в виду?

— В начале войны мне заказали статейку о лагере под Сиэтлом, где были интернированы японцы. Там я познакомился с одним парнем из ФБР. Ничего малый, с извилинами в голове. Мы почти сдружились. Где-то через полгода после гастролей Михоэлса, прочитав мою статью, он мне брякнул: «Надеюсь, Сэм, тебе вскоре удастся что-то разнюхать о танцевальном ансамбле Дяди Джо».

— Так и сказал «о танцевальном ансамбле Дяди Джо»?

— Дословно! Мол, ты восхищался солистом, а на танцоров в глубине сцены не обратил внимания. А они тем временем обделывали свои делишки. Задача поездки Михоэлса была не только собрать доллары и завоевать наши симпатии…

— А он сам-то знал?

— Возможно, и нет. Если и догадывался, то старался об этом не думать. У него не было выбора. Ясно, что Михоэлса выпустили из СССР только по воле Сталина и на его условиях. А у Михоэлса была цель — воззвать к американским евреям…

— Чем же занимались другие «танцоры»?

— Симпатии к Советам, которые удалось возбудить Михоэлсу, очень помогли не только растрясти еврейские кошельки, но добиться от некоторых американских евреев более важных услуг. Думаю, этим занимался один из членов Еврейского комитета — Ицик Фефер, одновременно поэт и сотрудник ГБ. Михоэлс проводил пресс-конференции, а тот пользовался их плодами. И вручал эти плоды советским резидентам из рук в руки. Шпионам-профи, работающим под прикрытием советского консульства в Нью-Йорке. Двух могу назвать: Леонид Квасников и Александр Феклисов.

Я быстро записал фамилии.

— И дело пошло?

— Еще как! Очень многих Михоэлс убедил, что Сталин и Красная армия — авангард борьбы с фашизмом, а Штаты и Британия — у них на подхвате. Из этого логически вытекает: чтобы Советам одолеть Гитлера и тем спасти евреев от полного уничтожения, им просто необходима атомная бомба. Значит, Америка не имеет права приберечь бомбу только для своих целей. Так поможем русским ее создать! Звучит вполне убедительно.

— Для тебя тоже?

Сэм издал свой фирменный смешок, которым, однако, баловал людей не часто.

— Да как-то все же неловко в это влезать, правда? К счастью, у меня не было и соблазна. Я не располагал информацией, которая могла бы порадовать Дядю Джо.

Тут я вспомнил собственный военный опыт. Он был невелик — три года. С 44-го по 47-й проторчал сперва в Англии, потом в Берлине. Ничего героического. Но и этого достаточно, чтобы мне тоже было бы неловко.

— Ясно.

— Тут важно, Ал, до какого предела…

— Что ты имеешь в виду?

— Когда-нибудь слыхал о Клаусе Фуксе?

Я не мог сдержать улыбку. Мне уже о нем все уши прожужжали.

— Скоро выучу его биографию наизусть. Это тот парень, который был шишкой в Лос-Аламосе и выдал Москве секрет атомной бомбы. В прошлом году его арестовали англичане, а в марте он раскололся. Наша «Пост» о нем писала.

— Но вряд ли ты знаешь, как он ответил англичанам на вопрос, почему нас предал. «Никакого предательства! Пожертвовав миллионами жизней для победы над Гитлером, большевики спасли и Британию, и Соединенные Штаты. Было бы настоящим преступлением скрыть от них секрет атомного оружия. Американцы пытались обокрасть науку. Все, кто мне помог предотвратить эту кражу, герои!»

— Превосходная защитительная речь! Для многих бы прозвучала убедительно лет этак пять-семь назад, верно?

— Именно. А по нынешним временам он просто чушь городит. Сейчас не 43-й, мы уже не воюем с Гитлером. Теперь у нас другой враг по ту сторону Атлантики, для которого наша бомба служила бы острасткой, чтоб не нарывался.

Сэм сделал паузу, наверно, допивая рюмку.

Я заговорил первым:

— Мне известно не только, кто такой Фукс, но и то, что он сдал нескольких агентов англичанам и ФБР. Что в последнюю неделю прошли аресты. И знаю, что юнец Кон жаждет приплести к этой истории Марину Гусееву.

— Значит, ты меня тем более поймешь. Ей крышка, Ал. Жизнь твоей русской висит на волоске, и они постараются, чтобы он поскорей оборвался. А может, они правы? Ведь и впрямь распутывают эту чертову шпионскую сеть узелок за узелком, а не просто ломают комедию в угоду Никсону и Маккарти.

— Но Сэм…

— Погоди, теперь ты меня выслушай. Перестань финтить, если не хочешь потерпеть крах вместе с этой симпатичной дамочкой. Очень было бы для меня досадно: ты хороший парень и отличный журналист. Но твой крах будет и крахом нашей газетенки, которая всех нас подкармливает. Этого я не допущу!

— Не уверен, что я тебя понял, Сэм. Чего конкретно ты от меня хочешь?

— Все очень просто: ходи на заседания, не пропускай там ни единого слова, все бери на карандаш. И точка! Не изображай из себя ангела-хранителя, у тебя нет крылышек. Тебе ясно или разъяснить подробней?

У меня задрожала в руке телефонная трубка. Значит, и Сэм проведал о моем походе в Старую тюрьму? Нет, разъяснений не требовалось. Но откуда узнал? Да еще так быстро!

Я закурил сигарету, чтоб немного успокоиться.

— Можно тебя спросить об одной штуковине, Сэм? Ты до сих якшаешься с тем фэбээровцем, о котором мне говорил?

В трубке раздалось покашливание. Тон Сэма смягчился:

— Видимся частенько. Он теперь мой родственник, женат на двоюродной сестре. Любит иногда излить душу. Никто себе не представляет, как одинок может быть агент ФБР. К тому же он из тех, кому обрыдли все эти клоуны, фабрикующие ложные доказательства. Поэтому он меня всегда предостерегает, чтоб я не ступил на шаткую половицу.

— О’кей, больше вопросов нет.

— Вот и отлично.

— Мне нужна помощь в Нью-Йорке. Все в рамках правил. В архиве медицинского факультета или каких-нибудь врачебных картотеках могут найтись сведения о докторе Майкле Эпроне. Он жил в Бруклине. Не так уж давно, возможно, его там помнят.

— Посмотрю, что можно сделать.

После этого мы аккуратно положили трубки. Чуть дрожащей рукой я раздавил окурок в пепельнице.

Т. К. ошибся. Он не единственный знал о моей утренней проделке. Как, однако, стремительно разлетаются новости! Любопытно, кто еще в курсе, кроме ФБР? Кон, Вуд, Маккарти? Вполне возможно.

В панике я набрал телефон Т. К. Взял трубку Улисс. Хозяина нет дома, он обедает в городе. Что-нибудь ему передать?

Поблагодарив Улисса, я назвал свое имя. Потом закурил новую сигарету, чтоб унять дрожь в пальцах. Надо было сосредоточиться и пропустить стаканчик. Покинув нашу контору, я устроился в баре на Вернон-стрит. Заказал пива и бурбон. Еще сэндвич в придачу. Но когда официант его доставил, обнаружилось, что мне кусок не лезет в горло. От страха!

Меня мучил вопрос: если они все знали заранее, почему же дали встретиться с Мариной? Бред какой-то!

Хлебнув бурбона, я попытался навести порядок в своей черепушке. Как меня засекли в тюрьме, не стоило и гадать. Было наперед ясно, что так или иначе засекут. Еще хорошо, что у меня хватило ума не оставить там пропуск, подделанный Ширли. Кстати, он до сих пор у меня в кармане.

Нельзя допустить, чтоб у нее были неприятности из-за этой фальшивки! Я решительно направился в сортир. Там, порвав листок в клочья, спустил его в унитаз.

Когда я вновь уселся за столик, мозги у меня уже немного прояснились. Пришла в голову мысль. Даже скорее, вернулась. Как-то подозрительно легко Вуд допустил меня на слушание. Наверняка у него был свой интерес. Но вот в чем загвоздка: это решение он не мог принять единолично, не согласовав с другими членами Комиссии. Так за каким же чертом я понадобился Маккарти и Никсону?

Допустим, они выставили газетчиков, чтобы подогреть интерес: это их обычный финт. Два-три дня они бы демонстрировали свои фокусы при пустом зале. В результате Марина оказалась бы целиком изобличена, а эта банда — на коне. Тут совсем не помешал бы свидетель их подвигов, который им пропоет дифирамбы, то есть тиснет статейку, где бы все они выглядели молодцами. Но ведь они понимали, что я для этого не гожусь. Могли бы найти кого-нибудь посговорчивей. В Вашингтоне полно жополизов, а они знали твердо, что я не из их числа. Так почему ж выбрали именно меня?

Этот вопрос породил очередной: почему ко мне до сих пор не нагрянули серые человечки из ФБР? В последнее время журналистов сажали и за меньшие вольности.

Возможный ответ: потому что с самого первого заседания я себя вел именно так, как требовалось этой банде.

Может, им вовсе не мои дифирамбы нужны, а совсем наоборот?

После второго стаканчика у меня в голове прояснилось окончательно. Маккарти и Никсон почуяли добычу, так и ждут, чтобы я прокололся. Если журналист вроде меня — левый и в придачу еврей бросится на защиту русской шпионки, прикидывающейся еврейкой, это станет наилучшим доказательством широкого антиамериканского заговора, которым они постоянно пугают. Лучшего подарка к ноябрьским выборам и не придумать!

«Ей крышка!» — считает Сэм. Скорей всего так оно и есть.

Нет доказательств? Так сфабрикуют! Да хотя бы, если я вляпаюсь в это дерьмо — вот уже и доказательство.

Но вдруг они действительно что-то нарыли?

Маккарти и его банда достаточно предусмотрительные ребята, чтобы не строить козни совсем уж на пустом месте.

Еврейско-русская агентура, до которой добралось ФБР, действительно существует, секрет атомного оружия действительно украли, что подтвердил Фукс. И Сталин действительно не так давно взорвал свою бомбу.

Впервые мной всерьез овладели сомнения. Кто ж такая на самом деле Марина Андреевна Гусеева?

Может, типчики, которых недавно взяли фэбээровцы, уже назвали имя Марии Эпрон? Имея в запасе такой козырь, не играет ли с ней Кон в кошки-мышки?

Сэм и Т. К. меня предупредили, чтобы я не очень увлекался. Может быть, я и впрямь слишком доверяю Марине. И чересчур быстро перестал сомневаться, сентиментальный еврейчик! А ведь Марина несколько лет так удачно всем морочила голову в Биробиджане. Вот теперь и думай!

«Твой крах будет и крахом нашей газетенки», — предупредил Сэм. Он, конечно, прав.

К тому времени, когда я пристроил свой «нэш» на сенатской парковке, мое настроение совсем не улучшилось. Я не исключал возможности, что там меня поджидают молодчики в сером. Но нет, встречающих лиц не обнаружилось. И в зал заседаний пустили. Никаких неожиданностей. Игра продолжалась.

В зале никто на меня не обратил внимания. Сенаторы уже расположились в своих креслах. Трое бандюг, Вуд, Никсон и Маккарти, благодушно обменивались шуточками. У Мундта был вид озабоченный. Ирландец в этот раз отсутствовал. И Кон пока не явился.

Вид Ширли, болтавшей со своей напарницей, меня взбодрил. С неожиданным удовольствием я вспомнил, что сегодня вечером мы с ней обедаем «У Джорджа». Конечно, она заслужила! Но главное, мы оба на несколько часов отвлечемся от всей этой истории. Вот что меня особенно грело…

Когда я проходил мимо столика стенографисток, Ширли показала мне спину. Ее напарница исчиркивала помадой тыльную сторону кисти, подбирая нужный для губ цвет. Перед ней среди нераспечатанных рулончиков стенографической ленты валялось полдюжины тюбиков с губной помадой. Видимо, она считала, что знает толк в косметике. Раздосадованный, я уже было собрался окликнуть Ширли, шутливо подтвердить, что не забыл о своем обещании, но тут девушка обернулась. Лишь на миг, которого хватило, чтоб подать мне знак: молчи!

Да что же происходит, черт побери?

Может быть, и ничего особенного. Просто Ширли соблюдает необходимую конспирацию. Нам действительно не стоило любезничать на глазах у всех.

Когда я устроился за своим столиком, ко мне вернулся мой черный юмор. Только успел раскрыть блокнот, как явился Кон. И сразу ввели Марину с безразличным, отрешенным лицом. После того как копы сняли с нее наручники, Марина повторила свой обычный ритуал: разгладила кофточку, поправила прическу, закинув за уши свисавшие пряди, проверила заколки в волосах, после чего безвольно раскинула руки перед микрофоном, вперившись в них с видом самого одинокого существа на белом свете.

Не исключено, что так оно и было. Куда ж подевались все ее дружки из консульства, те самые «другие», которых она помянула утром? Следят ли за ее судьбой тем или иным способом?

Теперь я должен на нее взглянуть с другого ракурса: словно она действительно матерая шпионка. А почему бы и нет? Все возможно. Если это действительно так, придется ожесточить свое сердце. Слишком уж оно было отзывчивым.

Болтовня стихла. Кон взглянул на Вуда. Грохнул молоточек, цирк начался.

— Господин председатель, как я вас вчера предупредил, ФБР провело обыск в нью-йоркской квартире мисс Гусеевой. Он завершился сегодня в полдень. Агенты меня ознакомили с первичными результатами, о которых я могу сейчас вкратце сообщить.

Кон разложил перед собой несколько бумажных листков. Все на него глядели, не отрываясь. Кроме Марины, которая, казалось, даже его не слушает.

— Местонахождение квартиры свидетельница указала верно: Хестер Хаус, Хестер-стрит, 35, Нижний Ист-Сайд, Манхэттен. В этом доме на втором этаже у нее съемная квартира из одной жилой комнаты и ванной. Мисс Гусеева там поселилась 17 февраля прошлого года. По донесению агентов, в ее жилище не обнаружено каких-либо тайников или объектов, которые свидетельнице имело бы смысл прятать. Кроме одежды и предметов домашнего обихода, комната мисс Гусеевой буквально забита писчебумажной продукцией, связанной с театром. В некоторых брошюрах и пьесах, иногда распечатанных на ротаторе, а чаще машинописных — пометки свидетельницы от руки. Среди книг — четыре на русском языке. Три из них — стихотворные сборники советского автора Бориса Пастернака. И еще книга о театральном мастерстве некоего Константина Станиславского. Согласно установленным правилам, ФБР изъяло всю эту продукцию для более подробного изучения. Через несколько дней нас ознакомят с его результатами.

Кон сделал паузу. Отложив один листок, чтобы взять другой, он бросил взгляд на Марину и тут же перевел на Вуда, сопроводив обаятельной улыбкой.

— Прежде чем продолжить, я хочу получить от свидетельницы кое-какие разъяснения по первичным результатам обыска…

Я ощутил спазм в желудке. Члены Комиссии вскинулись в своих креслах. Маккарти и Никсон, прищурившись, глядели на Марину. Мигом навострили уши! Марина продолжала разглядывать свои руки, будто вдруг позабыла английский.

Вуд одобрительно мигнул.

— Не возражаю, господин прокурор.

— Мисс Гусеева, мы у вас не нашли ни одного письма. Ни единого. Это странно, не правда ли? Каждый хранит хоть какое-то письмишко. У вас что, нет друзей?

Марина его впервые удостоила взглядом. Долгим, растерянным.

— Действительно… у меня нет друзей.

— Прям-таки ни единого?

— Вы же знаете, откуда я приехала. Иностранке не так уж легко завести друзей. Особенно когда люди узнают, что она русская.

— Но вам все-таки помогали…

— Я общалась только с коллегами по работе. Они были со мной приветливы. Но это не друзья… Возможно, я сама виновата. В России ко всем относятся настороженно: еще неизвестно, что этот друг способен выкинуть. И Биробиджан тут не исключение.

— А писательница Дороти Паркер разве не ваша подруга?

Марина не ответила. Казалось, и не собирается.

Ну вот, началось! Кон забросил свой крючок.

Нахмурившись, Марина открыла рот, но не произнесла ни звука. Предчувствуя победу, Кон задал вопрос таким снисходительным тоном, каким пригласил бы старушку на тур вальса:

— Так вы знакомы с Дороти Паркер?

— Да, я…

— В вашей библиотеке обнаружена книга Дороти Паркер, карманное издание с надписью на титуле: «Моей дорогой, такой трепетной Марии, которая всегда может рассчитывать на мою поддержку и ту взаимопомощь, что делает нас, женщин, непобедимыми». Эта надпись датирована 20 сентября 1947-го. Судя по посвящению, книга подарена именно вам, поскольку вы себя называете Марией Эпрон. Я прав?

— Да.

— Вы хорошо знакомы с Дороти Паркер, мисс Гусеева?

— Я с ней познакомилась четыре года назад, когда приехала в Голливуд. Она мне действительно помогла. В частности, советом перебраться из Голливуда в Нью-Йорк.

— Знаете ли вы, что она коммунистка?

— Нет. И я в это не верю! Она мне никогда не говорила ничего такого, чтобы это заподозрить.

— А разве вам неизвестно, что полмесяца назад ФБР допрашивало миссис Паркер и она признала себя коммунисткой?

— Нет.

— Об этом писали все газеты.

— Не читаю газет. Я им не доверяю.

— В Голливуде вы никогда не беседовали с миссис Паркер о политике?

— Никогда. Но мне было известно, что еще до войны она основала Антинацистскую лигу, помогавшую беженцам из Германии.

— Ну, а чем она занималась после? Как же вы могли не знать, если были с ней так близки?

— Вовсе не близки. Она мне помогала, относилась с большой симпатией…

— Вы знали, что она активистка Движения за гражданские права?

— Доти объяснила мне цель этого движения: добиться равенства прав черных и белых.

— И что вы об этом думаете?

— Считаю справедливым. Я сообщила Доти, что в Советском Союзе уже достигнуто полное равноправие. Включая неотъемлемое право каждого сдохнуть в лагере.

— И как на это отреагировала миссис Паркер?

— Рассмеялась.

— Ей было известно, кто вы на самом деле?

— Если вы о моей русской фамилии, то нет.

— Значит, вы ей представились Марией Эпрон?

— Да.

— Почему?

— Сами знаете.

— Потому что тогда надо было рассказать и про гибель агента Эпрона?

— В том числе.

— А также признаться, что вы не еврейка?

— Я к ней обратилась, чтобы она мне помогла найти работу. Это было совсем непросто. В Голливуде сотни актеров жаждут ролей. А Доти там была знаменитостью, писала сценарии для крупнейших киностудий.

— Она помогала в основном евреям, так?

— Нет, вовсе не так!

— Вы, конечно, знаете, что ее настоящая фамилия не Паркер, а Ротшильд…

— Паркер — самая настоящая, по мужу. Доти всегда терпеть не могла своего отца, не желала носить его фамилию. Она мне рассказывала. Да это и общеизвестно, никакой не секрет.

— Выходит, вопреки вашему недавнему заявлению, вы в курсе всех дел миссис Паркер. То есть ее близкая подруга.

— Доти — самый отзывчивый человек из всех, кого я встречала в этой стране. Она помогла мне подрабатывать в Голливуде. Посвятила во все тонкости американской киноиндустрии. А также объяснила, почему я не гожусь для Голливуда. И ввела меня в театральный мир.

— А еще забыли упомянуть об ее щедрости. Переселившись в Нью-Йорк, вы, мисс Гусеева, в течение трех с половиной месяцев проживали в «Волни-отеле», 7-я улица, 23, Верхний Ист-Сайд. Это шикарный дом между 5-й авеню и Мэдисон. Цена проживания — двести семьдесят пять долларов в месяц. Счет, разумеется, оплатила Дороти Паркер.

Кон почуял, что рыбка уже на крючке, пора подсекать. Никсон издал рычание. Маккарти ощерился во всю свою пасть. Впервые с начала слушания Марина покраснела.

— Как вы объясните такую исключительную щедрость?

— Спросите у Дороти.

— Отвечайте на вопрос, мисс, — проворчал Вуд.

— Доти совсем не интересовали деньги. Они ей были не нужны.

— И все-таки вы утверждаете, что вы не подруги? — настаивал Вуд.

— Я вам уже объяснила, что не умею заводить друзей.

— А не потому ли миссис Паркер вам помогала, что вы с ней принадлежали к одной агентской сети, были товарищами по партии?

— Да вы что?!

— Миссис Паркер признала себя коммунисткой.

— А я не коммунистка! Как же я могу быть коммунисткой после того, что они сделали с Майклом?

— Тогда почему вы скрыли от миссис Паркер свою ненависть к коммунистам? Почему не попытались изменить ее взгляды?

— Зачем мне это?

— И вас не смущало, что ваше пребывание в «Волни-отеле» оплачивает коммунистка?

— Я оттуда переехала, чтобы избавить Доти от лишних расходов.

— Только поэтому, а не потому, что она коммунистка?

— Нет!

— И все-таки, почему тогда?

— Повторяю: чтобы не вводить Доти в расходы. К тому же в богатом квартале я чувствовала себя неуютно. Разве этого мало?

— А не потому ли еще, что вы ей солгали, выдав себя за еврейку? В Биробиджане вы ловко всех провели.

— Возможно, и поэтому.

— Или еще и потому, чтобы найти жилье поукромней, более пригодное для шпионажа?

— Чушь!

— Миссис Паркер никогда не упоминала о некоем Отто Каце?

— Нет.

— Это имя вам ничего не говорит?

— Я слышала его в Голливуде. Кажется, он был мужем Марлен Дитрих.

— А вам известно, что его разыскивает ФБР и что он хороший знакомый миссис Паркер?

— Нет.

— А знаком ли вам некий Гарри Голд?

— Нет.

— Так ли?

— Откуда мне его знать?

— А не приходилось ли вам встречаться с некими Мортоном Собеллом и Дэвидом Гринглассом?

— Нет. Никогда о них не слыхала.

— А с неким Джоэлом Барром?

— Нет.

— С Альфредом Сарантом?

— Нет.

— С Уильямом Пёрлом?

— Не знакома ни с кем из этих людей.

— Даже никогда не слыхали о Собелле, Мортоне Собелле?

— Я уже вам сказала.

— Странно, мисс Гусеева, учитывая, что он ваш сосед. Живет в том же доме: Хестер-стрит, 35, Нижний Ист-Сайд. И прямо над вами.

Оборвалось цоканье стенографисток. Воцарилась тревожная тишина. Маккарти и Никсон плотоядно ухмыльнулись. Мундт наморщил свой лоб до упора.

А я… от волнения сломал карандаш, услышав одну из фамилий, которые мне назвал Т. К.

Отложив листок, Кон со значением взглянул на Вуда.

— Господин председатель, этот Мортон Собелл разыскивается ФБР. Скрылся позавчера, 22 июня, предположительно в Мексику. Ведомство генерального прокурора Сейпола, где я сотрудничаю, располагает данными, что он работает на Советы — принадлежит к шпионской сети, многочисленными агентами которой Нью-Йорк просто кишит.

— Я с ним незнакома! — выкрикнула Марина. — Я не общаюсь с соседями, они меня совершенно не интересуют… Ничего себе конспирация, если все шпионы живут в одном доме!

Марина говорила быстро. Слишком быстро. И неразборчиво: акцент усилился. Она уже не владела собственным голосом. Лицо опять выражало страх.

Кон согласился:

— Разумеется, вы правы.

Судя по тону, прокурор был удовлетворен на все сто. Ему в результате удалось добиться главного — возбудить недоверие к Марининым показаниям. Мол, что бы она дальше ни болтала — все сомнительно.

КРАД исповедовала железный принцип: никогда не бывает дыма без огня. Марина Андреевна Гусеева проникла в Штаты, назвавшись чужой фамилией, принадлежавшей убитому американскому разведчику. Еще и выдавала себя за еврейку, поскольку «настоящий коммунист обязан быть евреем». И к тому же по случайности оказалась соседкой шпиона, разоблаченного ФБР. Какие еще нужны доказательства?

Да и кто знает, не придержал ли до поры Кон вместе с конторой Сейпола и другие козыри? Еще бог знает что отыщется в ее книжках и рукописях, изъятых при обыске. К примеру, фотопленки, шифровки…

Сэм тысячу раз прав: ей крышка!

Мои плечи вспотели, их свела судорога. Члены КРАД закурили. Кон счел свою миссию выполненной:

— У меня пока все, господин председатель.

Казалось, Вуд колеблется, не зная, к какой теме перейти. Он вопросительно взглянул на Никсона. Тот покачал головой. Номер-то Кона был наверняка заранее отрепетирован. Инициативу перехватил Маккарти:

— Теперь, мисс Гусова, вернемся к агенту Эпрону. Что он вам сообщил о своем задании?

Она взглянула на него, будто не поняла вопроса. Маринино лицо по-прежнему выражало страх. Синь ее глаз на мгновение помутнела. Это был странный эффект: словно бы вдруг набежала тучка, чтобы затем их небесная синева казалась еще глубже, еще пронзительней. Правой рукой она поглаживала вырез кофточки, будто нашаривая потерянные бусы или же чьи-то пальцы, ее прежде ласкавшие.

Облизав губы, Марина попыталась улыбнуться. Она слегка покачала головой. К ней вернулся прежний голос, но в микрофоне звучавший ниже и словно из отдаления.

— Ничего, — выдохнула Марина. — Совсем ничего. Он просто любил меня.

Биробиджан

Февраль — май 1943 года

Зима держала Биробиджан в своих тисках до конца апреля. Марина привыкла к холодам с рождения, но и представить не могла, как долго тянется зима в Сибири. Не то чтобы мороз здесь был сильнее и острее, чем в Москве, а тем более в Архангельске или на Колыме, но он давил на все вокруг, будто отрезав эту часть мира от остальной планеты. Тайга была безгранична, глазу не за что было зацепиться. Снег будто сглаживал все формы, скрывая обширные заросли на склонах. Заснеженные холмы и лощины напоминали застывшую морскую рябь, лишенную своего монотонного движения. Они сменяли друг друга до горизонта, словно чей-то бескрайний рисунок. Бесконечные заболоченные равнины выглядели белой пустотой, непроницаемой для живого существа. Речные извилины скрывались под таким мощным ледяным панцирем, что военные колонны, двигавшиеся к границе с Маньчжурией, так и скользили по ним, предпочитая не блуждать в поисках укрытых снегом дорог. Жизнь сохранилась только в Биробиджане да в нескольких деревушках, рассеянных вокруг этого центра. Вблизи редких изб и сараев из-под снега виднелись черные точки изгородей, обозначая границы невидимых палисадников. Кое-где можно было заметить следы зайца или рыси, прошмыгнувшей мимо в поисках хоть какой-нибудь чудом попавшейся пищи, или тянулись санные и лыжные следы. Даже воздух и небо казались бездной, поглощавшей все звуки жизни. Собачий лай, свистящий шорох лыж и скрип саней, цоканье лошадиных копыт, рев мотора редких грузовиков и уазиков, еще способных передвигаться, — все гасло в этой глубине, словно звуковой мираж. Казалось, что звуковая волна тоже каменеет от холода и превращается в иней. Кристально чистый, слепящий свет дня сменялся абсолютной темнотой ночи, поглощавшей свет самых мощных фонарей. День за днем небеса оставались безоблачными, лишь изредка на синем фоне появлялись штрихи высоких облаков. Ночью на чистом ледяном небе блестели стальные звезды. Тоненькие струйки дыма из печных труб поднимались прямо вверх, будто нити, прикрепленные к абсолютной голубизне. А потом вдруг поднимался ветер, и воздух наполнялся режущей ледяной пудрой, колющей лицо и секущей дерево избяных стен. Иногда ветер из Китая неожиданно приносил потепление. Какая-то тяжесть делала жесты ленивыми и приглушала звуки. Из-за потепления, хоть и недолгого, становилось темнее: над Амуром надувались огромные подушки пепельных туч, набитых снегом. Снег все шел и шел. Три, пять, десять дней подряд, и мир еще больше скрывался от глаз. Исчезали зубцы изгородей. Приходилось браться за лопаты и расчищать тропинки, чтобы вырваться из снежного плена.

Марина день за днем приучала себя к этой жизни, у нее формировались новые привычки и жесты. Надя вместе с соседками по дому объяснили ей, что носить дома, а что на улице. Надо было и вообще сообразить, когда следует выходить из дома, а когда лучше на холод не соваться. Не следовало слишком прикрывать рот шерстяным шарфом: от дыхания шерсть намокала и замерзала, так что от губ не оторвешь. Под валенки надевали обмотки, нагретые у печи. Находили чистый снег для кипячения воды. Платок не снимали даже в доме: от холода, как уверяли соседки, больше всего страдает голова.

Марина привыкла к стойким запахам непроветриваемого жилья, к сладковатому и теплому духу из погреба, где в сухом песке с осени хранились морковь, свекла и репа, а на балках под низким потолком — капустные кочаны. В холодном углу за кухней, где от бочек с квашеной капустой и огурцами исходил резкий запах рассола, сушилась пойманная в Бире рыба, свисали ломти вяленого мяса, а иногда еще и тушки попавших в капкан зайцев. Соседки по дому встретили ее с веселым любопытством. У них были имена, для Марины непривычные: Бэлка, то есть Бэлла Певзнер, Липа Гайстер, Буся Пинсон, Инна Литвакова и Гита Иберман. Бабушка Липа была самой старшей и утверждала, что не знает точной даты своего рождения. Гита была только на два года старше Нади. У нее была мужская фигура, широкое лицо, на котором часто появлялась счастливая улыбка женщины в томительном ожидании настоящей любви. Остальные женщины казались волевыми и суровыми, обладали крепким телосложением; испытания и тяготы стерли возраст с их морщинистых лиц. Они давно привыкли жить сообща, их индивидуальность проявлялась лишь в мелких странностях, они все приспособились к перепадам чужого настроения, выработали общие привычки и ритуалы; даже сердились сообща. Они испытывали добрые чувства друг к другу, что делало их своеобразной семьей. Они и радовались, и плакали с избытком. Баба Липа следила за Надей и Гитой как за собственными дочерьми. У каждой была своя длинная история, приведшая их сюда. Пережитые тяжкие времена сделали их одинокими, лишили мужей, братьев, детей.

Надя рассказала Марине, что Инна изводит себя, потому что нет писем от мужа. Ей было всего тридцать пять, а выглядела она лет на десять старше. Ее муж Изик был на пять лет моложе. Как и все молодые мужчины в Биробиджане, он ушел на фронт в самом начале войны. В первые месяцы он писал Инне чуть ли не каждую неделю. Воевал в предгорьях Кавказа — защищал каспийский нефтяной район. А с прошлой осени Инна перестала получать письма, от чего была в отчаянии и тревоге, просто теряла голову. Она каждую неделю ходила в военкомат и просила перевести Изика в часть, стоявшую под Биробиджаном, на границе с Маньчжурией. Никто, разумеется, ничего не предпринимал. В военкомате ей даже пригрозили арестом, то же сделала и Зощенко. Но беспокойство было сильнее ее, и снова, не дождавшись письма, Инна шла к военкому.

Буся уже знала то, чего так боялась узнать подруга. В самом начале осады Сталинграда за один месяц были убиты ее муж и двое сыновей. Буся тоже решила умереть. Она работала в пекарне на Октябрьской улице. Ей едва успели помешать броситься в горящую печь: она даже опалила волосы. Соседки потом дежурили около нее днем и ночью. Буся дралась, обзывала их и даже попыталась поджечь дом, чтобы сбежать… Потом волосы отросли, еще более кудрявые, чем прежде, но белые как снег. Однажды она снова встала к печи, и жизнь продолжилась. История Бэллы напоминала миллионы историй других советских граждан. Сразу после создания Еврейской автономной области она покинула украинский Бердичев вместе с мужем Моисеем Певзнером, который там учительствовал. По приезде он участвовал в организации еврейской школы. Потом он довольно быстро стал ответственным работником исполкома области, был избран в областной совет. А потом начались чистки 36-го — 38-го годов, и Биробиджан пострадал не меньше других городов, а может, больше. Моисея арестовали вместе со всеми работниками исполкома. Он был осужден — стал врагом народа. Многие тогда были расстреляны, а сам Моисей затерялся где-то среди живых скелетов ГУЛАГа. С риском для себя Бэлла пыталась узнать, в каком лагере он находится. Не получилось: никто не знал. Так прошло шесть лет. Она не поверила, что мужа нет в живых, и осталась в Биробиджане: если Моисей вернется, он найдет ее здесь. Однако, опасаясь за детей, она отправила их к родственникам в Бердичев. Это было трагическое решение. Фашисты заняли Украину — что могло статься с евреями в Бердичеве?

— Мариночка, пожалуйста, не говори с ними об этом, — умоляла Надя. — Они этого не хотят. Делай вид, что ты не знаешь. Мы никогда не разговариваем об этом. Вообще никогда. Никто этого не хочет. И Матвей тоже. И не говори ему, что я тебе сказала. Он разозлится.

Они сидели, прижавшись друг к другу, на Марининой кровати. Давно наступила ночь. Надя принесла керосиновую лампу и медовые пряники, к которым они сначала даже не притронулись. Несмотря на тяжелый разговор, это были трогательные минуты. С самого приезда в Биробиджан Надя приняла ее как неожиданно, чудесным образом появившуюся старшую сестру. Марина не могла скрыть своего волнения. Она никогда не испытывала сестринских чувств. Несмотря на все, что она видела, что прожила, будучи подростком, двадцатилетняя Надя была на зависть красива и свежа. Она сохранила в неприкосновенности чистоту и мечтательность, которые и составляют подлинное могущество молодой женщины. А вот мечтательность и невинность Марины рассыпались в прах тогда, одиннадцать лет назад, на неудобной кремлевской койке. Она горько вздохнула, внезапно заново пережив, будто ожог, тот позор, что привел ее сюда. Как и все женщины в их доме, она молча хранила свою историю, и только молчание позволяло ей как-то жить с погребенной в душе катастрофой. По сравнению с Надиными откровениями Маринина драма была еще не самой ужасной.

Надя неверно истолковала ее молчание:

— Мариночка, не стоило мне все это тебе рассказывать. В нашей жизни нет ничего ужасного. Тебе с нами будет хорошо. Вот увидишь, весной здесь чудесно будет… Мошки столько, что только успевай чесаться!

Они снова рассмеялись и наконец принялись за пряники. Марина поинтересовалась, есть ли у Нади любимый мужчина.

— Любимый? Да где его взять-то? Здесь мужиков вообще нет. Я имею в виду молодых. Или надо ждать, когда кончится война, или делать как Гита.

— А что она делает?

— Она ходит к гоям. Их больше, чем нас. Они не все ушли на фронт. И им еврейки нравятся. Но я бы не смогла.

— Почему бы нет, если парень тебе подходит?

— Я совсем не уверена, что Гите эти парни нравятся. Но она говорит, что не собирается всю войну лишать себя радостей. А если фашистов придется бить десять лет, так вся ее молодость пройдет понапрасну. Баба Липа, когда такое слышит, прямо с ума сходит! Когда они ссорятся — того гляди, дом рухнет. Сама увидишь. — Надя уткнулась лицом в подушку около Марининой щеки. — Мне нужен только еврей. И чтобы красивый был, как Матвей, — прошептала она.

— А! Так вот кто тебе нужен!

— С ума сошла!

— А что?

— Никогда, только не он!

— Н-да?

Надя снова стала серьезной и, поднявшись на локте, посмотрела на Марину, нахмурив брови.

— Не смейся надо мной. Ты же знаешь, что это неправда. Матвей — не мальчишка. Он… Ему взрослая баба нужна.

— Вроде нашего политрука? Маша как-ее-там?

— Зощенко? Да нет, это она за ним бегает.

Надя ткнула Марину в грудь своим указательным пальцем.

— А он тебя хочет, я знаю!

— Да ничего ты не знаешь.

— Я Матвея знаю. Я его глаза видела. И не говори, что ты ничего такого не заметила.

Надя была права. Эта мысль не давала Марине покоя. Вдруг она подумала о другом и, будто в шутку, наивно спросила:

— Ты знаешь доктора, американца?

— Этого? Конечно. Его все знают. Он здесь давным-давно. Ты его видела?

— Он несколько дней назад в театр заходил.

— Имя у него смешное: мистер доктор Майкл Эпрон.

Они долго забавлялись, произнося имя на чужой манер, пытаясь по-американски прорычать «р».

— У тебя хорошо получается, — удивилась Марина.

— В прошлом году он немного с нами английским позанимался в больнице. Он учил всех желающих женщин оказывать первую помощь. Можно было выучиться даже на медсестру. Прошлым летом я ему немного помогала. У меня это выходило неплохо.

— А почему бросила?

— Матвей не хочет… То есть хочет, чтобы я была медсестрой, но не у американца.

— А-а!

Марина замолчала: не стоило продолжать эту тему. Она погладила Надю по щеке. Девушка продолжила:

— Я не сомневалась, что ты с ним рано или поздно познакомишься. Мистер доктор Майкл Эпрон. Мужики его не любят, потому что он американец, все время шутит на собраниях и лечит всех одинаково, что евреев, что прочих. Даже китайцев, что на границе живут. А женщины в Биробиджане все его обожают, потому что он милый, добрый и врач хороший. Говорят, роды прекрасно принимает. Правда, сейчас и беременных-то больше нет.

Надя мечтательно улыбнулась:

— Он к тебе в театр приходил?

— Нет, — соврала Марина, — я и видела-то его пару минут. Мельком. Даже лица не помню.

Это была и правда, и неправда. И, как всякая ложь, эти слова являлись косвенным признанием. Их встреча и вправду длилась несколько минут. Не более пяти. А вот лицо его она прекрасно помнила, как и все мельчайшие детали его визита. И не переставала удивляться и даже радоваться. Эпрон появился из темноты зрительного зала и одним прыжком забрался на сцену. Она отпрянула, опрокинув стул, стоявший на сцене для репетиции. Звук падающего стула заставил их на секунду застыть на месте, будто детишек, пойманных на какой-то шалости. Когда они оказались рядом, Марина осознала, какой он высоченный. Она встретилась с ним взглядом, лишь когда подняла голову. Чтобы лучше его рассмотреть, она отпрянула назад. Он неверно истолковал ее движение и запротестовал: нет, нет, не надо пугаться! Он попытался удержать ее жестом. У него была большая ладонь, но удивительно тонкие пальцы. Этот комичный жест ее успокоил. Разумеется, ей нечего было бояться.

Он развернул газету, чтобы показать ее фото. Она удивилась: это была не «Биробиджанер штерн», как ей сначала показалось, а ее точная копия — те же фотографии, заголовки и статьи, но по-русски. Название «Биробиджанская звезда» было написано кириллицей. Американец прикрыл Маринин портрет ладонью:

— Фотография неудачная. На самом деле вы такая, как я и думал.

Он говорил с акцентом: звуки будто слегка плыли, затуманивая подлинный смысл сказанного. Марина не знала, что ответить. Смешно, но она могла лишь молча и неотрывно смотреть на него. Ему на вид было чуть больше тридцати. Все в нем выдавало иностранца. Длинные, почти до плеч, рыжеватые волосы — густые и кудрявые. Не застегнутая доверху шерстяная кофта позволяла заметить почти женскую бледность его кожи. На шее пульсировала вена. Он не брился уже два или три дня, и неаккуратная жесткая щетина на его щеках и подбородке была темнее, чем волосы на голове. Щетина не могла полностью скрыть тоненький зигзагообразный шрам от нижней губы через весь подбородок. Его маленький рот словно терялся на крупном лице. Кожа на его висках и на щеках стала почти коричневой из-за постоянного пребывания на солнце и холодном ветру. Брови были едва прорисованы, а серые лучистые глаза казались от этого еще более выразительными. Лоб пересекали тонкие морщинки, а прямо посредине лба пролегла более светлая полоса от шапки. Вряд ли можно было назвать его красивым. Но это было неважно. Что-то иное привлекало в его лице и внушительной фигуре. Что-то привлекательное именно для нее, Марины. Наверно, никогда прежде она не испытывала в присутствии мужчины этого странного чувства неведомого и близкого присутствия одновременно. Это было ощущение чего-то необычного и в то же время благостного и успокаивающего. Она старалась не выказывать своих чувств, но ей не удавалось вести себя естественно или с безразличием. Эпрон сделал шаг в сторону. Теперь и он не знал, что сказать. Он просто рассматривал ее с блуждающей на лице улыбкой, будто этого созерцания ему было достаточно. Из-за шрама нижняя губа у него оттопыривалась. Теперь Марина подумала, что они оба выглядели смешно, когда стояли, будто окаменев, молча, пристально глядя друг на друга. Наконец Эпрон скатал газету в тонкую трубочку. Свет софитов золотил волоски на его запястьях. Она заставила себя оторвать взгляд от его лица и нагнулась, чтобы поднять упавший стул. Он произнес:

— Я ухожу. Не хотел вам помешать.

Она чуть не запротестовала. Ей хотелось сказать ему что-нибудь доброе. Она, наверно, смогла бы наконец заговорить с ним, если бы не шум за кулисами. Голос Матвея Левина позвал:

— Марина?

На сцене раздались шаги, и в следующую секунду Матвей появился сам и уставился на Эпрона, снова застывшего от неожиданности.

— Это ты тут, товарищ доктор?

Эпрон ответил, не оборачиваясь:

— Здравствуйте, товарищ худрук. Из чистого любопытства зашел. Посмотреть на актрису с фотографии. Больше мешать не буду.

Левин подошел:

— А я думал, ты уехал в диспансер.

— По такому снегу туда не доедешь. Уазик не может. Сани могут. Но сани… слишком далеко и долго. К тому же в колхозе «Вальдгейм» больна женщина. Может, на следующей неделе съезжу.

Он говорил, не отрывая глаз от Марины. Его неловкость и акцент сейчас были еще более заметны. А улыбка стала ироничной, слегка вызывающей.

Подойдя к Марине, Левин пояснил:

— Товарищ Эпрон приехал к нам из Америки лечить больных. Для этого нужно большое мужество.

В тоне Левина Эпрону, похоже, послышалась насмешка. Он вытянул руку и слегка похлопал Левина по плечу свернутой газетой.

— Да какое тут мужество, товарищ Левин. Я на сегодня просто биробиджанский еврей. Так ведь?

Американец вскинул брови, словно ожидая ответа, но Левин молча кивнул. Тогда Эпрон рассмеялся.

— Нет, Левин, ты так не считаешь. Американец, по-твоему, русским никогда не станет. А ведь я работаю как проклятый. Даже идиш скоро выучу, вот увидишь…

Эпрон явно веселился. Он бросил взгляд на Марину и достал из кармана рубашки пачку папирос в краснозвездной пачке. Такие обычно курили красноармейцы.

— На сцене курить запрещено, товарищ доктор, — произнес Левин, как только американец поднес папиросу к губам.

Напряженность в отношениях между мужчинами была вполне зрима. Рядом с природной силой и непринужденностью американца красота и уверенность Левина вдруг показались Марине искусственными. Эпрон снова положил пачку в карман.

— Ах да. Не буду.

Он бросил газету на стул, отступил чуть назад, чтобы перешагнуть через софиты на краю сцены, и спрыгнул в зал. Шагая по центральному проходу, он вдруг обернулся:

— Повезло тебе, товарищ худрук. Теперь у тебя будет неплохой театр.

Он подхватил оставленное на сиденье кожаное пальто на меховой подкладке и скрылся в темноте. На минуту его силуэт появился в освещенном проеме двери, над которой висел портрет Сталина, а потом исчез уже окончательно.

— И что он здесь ошивался-то? — проворчал Левин.

— Он…

Марина показала на брошенную газету. Она наполовину развернулась, так что вновь стало видно ее фотографию.

Левин недоумевал:

— А как он вошел?

— Не знаю, не слышала. Я работала.

На лице Левина было написано недовольство, к тому же Марине не понравился тон ее собственного ответа — заискивающий, оправдывающийся. Она подобрала газету.

— Я не знала, что существуют две «Биробиджанские звезды» — по-русски и на идише.

— Ты еще много чего здесь не знаешь, Марина Андреевна. Уже четыре года у нас официальный язык русский, а не идиш: в Биробиджане не только евреи живут. Лучше тебе это не забывать.

Левин вдруг отказался от ласкового и льстивого тона, который принял с Мариной с самого начала. Она взяла шаль, которую сбросила во время репетиции, и, спокойно улыбаясь, накинула себе на плечи. Она улыбалась как женщина, знающая цену своей красоте и своему актерскому дару.

— Так точно, товарищ Левин. Я абсолютно ничего здесь не знаю и не ведаю.

Левин тут же изменил тон.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Просто этому американцу в театре нечего делать. Не хочу я, чтобы он здесь болтался.

— Я не ожидала встретить здесь американцев и не знала, что ему сказать.

— Здесь нет американцев. Здесь один американец. И этого вполне достаточно.

— А он тут давно?

— Больше года. Не нравится мне, что он у нас, но решение его тут оставить было оправданным.

— Оставить? Он не эмигрировал вместе с другими?

— Он просто сопровождал помощь от американских евреев и должен был сразу же возвратиться. Но потом… у нас в области был только один диспансер, без врачей, способных сделать хотя бы простейшую операцию. И оборудования тоже не было. Средств на создание больницы взять было негде. Больных приходилось возить в Хабаровск. По возможности. А несчастных случаев и заболеваний вначале хватало. И смертельных случаев тоже. Здоровье у иммигрантов слабое было: почти все городские. Тяжело было. Партия помогала, чем могла, но исполкому надо было и самому изыскивать средства. Американские евреи предложили помощь. Понадобилось время, чтобы решить вопрос, так что оборудование они прислали только в начале войны. Эпрон тогда и приехал. Должен был обучить наших докторов пользоваться оборудованием и сразу же вернуться обратно. Но всех хороших врачей призвали на фронт. Осталось только двое. Один — в ста километрах отсюда, на китайской границе. Сюда он не ездит: он там нужен. А второй обычно пьян с самого утра. Эпрон предложил преобразовать наш диспансер в небольшую больничку с операционной, а также согласился остаться у нас до конца войны. Биробиджанский исполком обсудил и передал предложение выше, а те запросили мнение Москвы. В Москве сказали «да», вот и все. Разумное решение. Иногда надо проявлять прагматизм. Принимать помощь от того, кто ее предлагает, не так ли?

Марина предпочла не отвечать. От холода в зале ее знобило. Левин это заметил и рукой поправил шаль на ее плечах.

— И все-таки американец есть американец, — скривился он и достал пачку сигарет.

Марина усмехнулась:

— А я думала, на сцене курить запрещено.

Левин подмигнул.

— Только американцам.

Он снова был сама уверенность и само обаяние. Зажег сигарету, затянулся и выдохнул колечко дыма, откинув назад голову. Марина убирала со сцены аксессуары, которыми пользовалась для репетиции.

Понаблюдав за ней, Левин произнес:

— Жаль, что я не зашел раньше, когда ты работала. У меня было важное собрание.

— Это мелочи. Пока еще смотреть не на что. Многое никуда не годится. Я только начала. Завтра продолжу.

— Американцу, кажется, понравилось.

— А может, он в театре ничего не понимает. Кстати, он хороший врач?

— Похоже. Женщины им бредят. Он в основном их и лечит.

Левин произнес эту тираду с провокационной насмешкой. Но взгляд его говорил, что ему не смешно. Марина тоже насмешливо улыбнулась, решив его поддеть, в свою очередь.

— Если он хорошо делает свою работу, в чем его можно упрекнуть? Только, что он американец?

— Только американец — это немало. Америка — самое отвратительное место на земле. Всем известно, что это такое и как они там живут.

— Но он-то там больше не живет. Он здесь, людей лечит. Он не просто оборудование привез, он по-настоящему помогает. Похоже, ему даже нравится жить здесь, с нами.

Левин будто отмел эти рассуждения движением руки:

— Для того чтобы ему доверять, этого мало. Таким типам доверять нельзя. Дело в личных качествах… Шныряет туда-сюда. Никогда не знаешь, где он сейчас. Сюда пробрался? Пробрался. А театр закрыт. Все помещения открываются только для плановых репетиций, а для всех остальных — вечером. Нету этому типу сюда хода, а он, видишь ли, вошел, как к себе домой. Чего он тут искал?

Стоя посреди сцены, Левин в упор смотрел на Марину. Он снова стал человеком, привыкшим выходить победителем из словесных дуэлей.

Марина несмело заметила:

— Может, это типично американский дефект? Им нравится разглядывать актрис вблизи. Как в Голливуде.

Она улыбнулась, чтобы смягчить насмешку. Поколебавшись, Левин взял себя в руки и тоже решил пошутить:

— Возможно. Американцы ведь морально деградируют — это не секрет.

Он схватил газету, посмотрел на хорошо знакомую фотографию, потом скомкал «Биробиджанскую звезду» в шарик и швырнул за кулисы.

— Приходится признать, что наш фотограф бездарен. В жизни ты намного красивее, поверь мне.

Шаль снова соскользнула, и Левин осторожно натянул ее на Маринино плечо. Его жесты стали более откровенны. Он вновь обрел повадку красавца Матвея Левина, уверенного в себе и своей власти, и пригласил Марину выпить в его кабинете горячего чаю.

И вот теперь Марина слушала Надю:

— Мистер доктор Эпрон не все время проводит в новой больнице. Когда ему вздумается, он может исчезнуть где-то в тайге. Даже в снежное время. Навещает больных в богом забытых деревнях. Возвращается с сумками еды — так люди довольны, когда он к ним приезжает. Он хочет провести перепись всех больных в районе, от Амура до холмов Лондоко вдоль железной дороги, тогда больница сможет планировать госпитализацию заранее, а также обеспечить себя вакциной от малярии и других болезней, которые переносятся комарами. Бабушка Липа над ним смеется. Она говорит, что в Приамурье распространена только одна серьезная болезнь, и доктор в одиночку с ней не справится.

Надино радостное настроение передалось Марине.

— Он получил от обкома грузовичок… Прошлым летом сам съездил в Хабаровск и вернулся на новеньком ЗИСе. Видела бы ты лицо Матвея! Зощенко вообще с ума сошла. Тут месяцами трактора ждут. Клитенит да и другие были уверены, что мистер доктор просто своровал его в каком-нибудь колхозе. Орали на него: «Ты, американец, признавайся, где ты его украл!» А тот: «Не крал я ничего! Все нормально, все официально: подарок секретаря обкома больнице Биробиджана!» Когда Надя начинала подражать акценту американца, ее тут же душил смех. Представляя себе эту сцену, Марина веселилась вместе с Надей.

— Зощенко позвонила секретарю в Хабаровск. А ей и говорят: «Все в порядке, товарищ. По решению секретариата ЗИС-51, номер такой-то предоставлен в распоряжение вашей новой больницы. Распоряжение подписала секретарь обкома товарищ Приобина. Поздравляем вас!»

— И как Эпрон этого добился?

Надя покраснела и закусила губу.

— Не знаю, правда ли… В диспансере девчонки говорили…

— Надя…

— Эта Приобина, секретарь обкома с начала войны, она, кажется, еще похотливей Зощенко. Кладет глаз на всех мало-мальски симпатичных мужиков. А уж когда мистера доктора-то увидела…

— Он же американец.

— И деньги у него в сумке тоже были американские. И много, наверно. «Вклад еврейской эмиграции в борьбу с врагом!» — сказала мадам Приобина.

От смеха Надя не могла говорить. Можно было и не продолжать: Марина подобные истории в Москве выслушивала десятками.

В один из следующих вечеров, готовя ужин вместе с Бэллой и бабой Липой, Марина заявила, что ей необходимо как можно быстрее освоить идиш. И надо найти кого-нибудь, кто бы согласился ее учить.

— Мне быстро надо выучиться. Весной я хочу играть в театре на идише.

Женщины над ней посмеялись.

— Времена меняются… Не так давно и речи быть не могло, чтобы играть по-русски, а сегодня все наоборот. В обкоме будут довольны, что ты по-русски играешь. Ты ведь знаешь, что идиш больше не является нашим официальным языком.

— Театр — это другое. Я не для того приехала, чтобы играть на русском. Это смешно.

Бэлла и баба Липа молча посмотрели на нее. Бэлла сполоснула и вытерла руки. Баба Липа снова принялась перемешивать в миске муку и гусиный жир с теплой водой. Марина подумала, что может угадать их мысли. Она все еще была здесь новенькой, эта женщина, приехавшая из Москвы и поселившаяся в закрытом для въезда Биробиджане с разрешения Левина и комитета. Ее поселили в их доме, не спросив их мнения. Бэлла и баба Липа не были романтически настроенными молодыми девчонками вроде Нади. Жизнь научила их осторожности. Они против Марины ничего не имели, но все же ее опасались. По их мнению, Марина вполне могла постукивать начальству. Такова жизнь. На их месте Марина думала бы то же самое. Так уж сложилось в стране победившей революции, что никто никому не доверял. Доверие здесь надо было заслужить. Кроме того, Марину мучило, что она на самом деле лгала. Она бы дорого заплатила за возможность признаться Бэлле и бабушке Липе: «Я приехала сюда, чтобы спрятаться. Я не настоящая еврейка, но обещаю сделать все, чтобы ею стать!»

Но она лишь улыбнулась и произнесла со всей возможной искренностью:

— Соломон Михоэлс меня сюда послал не для того, чтобы я, еврейка, не пользовалась идишем. Я обещала ему выучить язык.

Бабушка Липа удивленно покачала головой, кашлянула, очистила с пальцев налипший жир и только потом проговорила:

— А почему бы тебе не попросить помощи у других актеров? Я их сто лет знаю. Это их родной язык, они на идише дышат, и лучших учителей тебе не найти. Я уверена, что они с радостью будут тебе помогать.

— Я на это и надеялась. Но они все еще в Хабаровске.

— Так их гастроли еще не кончились? С нового года? И что они там околачиваются? Возвращаться не хотят?

— Мы бы могли сами помочь, — осторожно произнесла Бэлла, присев около бабы Липы. В ее глазах блестели слезы. Она вытерла их влажной тряпкой. — Мойша бы наверняка помог, — добавила она тихо. — Но ведь и ты это можешь, баба Липа.

Старуха что-то проворчала вместо внятного ответа, продолжая неотрывно смотреть на Марину. Ее морщинистые веки тяжело нависали над серо-зелеными глазами, которые с годами стали похожи на два упругих, но прочных шара; обычно холодные как лед, они порой внезапно начинали излучать нежность, будто принадлежали совсем юной особе. Она с сомнением поджала губы и снова молча принялась за работу, добавляя в тесто мелко нарезанную рыбу и лук. Бэлла не настаивала, и Марина поняла, что ей тоже лучше не продолжать. Все трое долго скатывали ладонями шарики «гефилте фиш». И тут бабушка Липа произнесла:

— Для начала запомни: то, чем мы занимаемся, называется «блюда с добавлением жира». Гефилте фиш делают из любой рыбы, что есть под рукой. Когда я была девчонкой, — а я выросла в Польше, и, слава Господу: Он не позволил мне увидеть, что там, в Польше, происходит теперь, — моя мама делала гефилте фиш из карпа, и блюдо было гораздо жирнее. В Биробиджане тоже раньше так делали. Люди понимали, что такое «цедоке» — милосердие. Людям нравилось помогать друг другу, и это было необходимо: евреи ехали отовсюду. Тогда старики усаживались рядом с молодыми и обучали их. Кто-то говорил на идише, другие — почти нет. Иногда люди употребляли разные слова. Я вот говорю «цедоке», а другой назовет это «рахмунес» — жалость, а по сути, это одно и то же. Значит, стоит запомнить оба слова. Завтра и начнем, но я не настоящая учительница: у меня терпения не хватает. Так что тебе придется много трудиться.

Вечером Бэлла объявила соседкам о решении бабушки Липы. По этому случаю добыли бутылочку водки, а с утра у Марины был первый урок. Она много дней учила алфавит, тренировалась в произношении разных трудных звуков, пока они не стали ей сниться по ночам. На театральной сцене она тоже упражнялась в произношении только что заученных фраз и выражений. Когда она решила, что алфавит освоен, попыталась расшифровать старый рассказ Шолом-Алейхема будто партитуру. Уборщицы, устроившиеся послушать в зале, хохотали при этом до слез. Вечером она принесла сборник рассказов домой и попросила бабушку Липу ей их прочесть.

— Зачем? Еще рано, ты ничего не поймешь.

— Неважно. Ты мне потом по-русски перескажешь. Мне надо слышать музыку фразы. Музыка идиша — вот что мне нужно прежде всего. И ты ее так здорово исполняешь, баба Липа!

Баба Липа и правда читала так легко, живо и с ослепительной искренностью. По мере чтения лицо старухи то молодело, то снова старилось, на нем отражались самые разные чувства. Ее скрюченные руки взмывали вверх от удивления или страха перед чем-то таинственным. Казалось, даже вне словесного смысла тебя захватывает сила повествования. За всю свою карьеру Марина не получала такого замечательного урока театрального мастерства.

В начале февраля, когда Марина и бабушка Липа, сидя рядом за кухонным столом, заучивали произношение слов по списку, появилась Надя. Ее лицо покраснело на утреннем морозе.

— Мариночка! Они здесь, приехали сегодня утром. Матвей меня послал за тобой. Они хотят тебя видеть!

— Да успокойся, девочка, — проворчала Липа. — Кто приехал-то? Японцы, что ли?

— Бабушка, приехали актеры! Труппа Матвея. Вернулись из Хабаровска.

Актеров довезли на грузовиках солдаты, направлявшиеся к маньчжурской границе. Левин ждал Марину рядом с коробами костюмов и декораций, все еще наваленными в фойе театра. Он отвел ее в актерское общежитие.

— Будь снисходительна, Марина. Разумеется, это не самая блестящая труппа из тех, что ты встречала. Они совсем не юны. Да еще почти всю ночь были в пути.

И все же Марина испытала шок, когда Левин открыл дверь и четыре недовольных, потрепанных жизнью лица обернулись разом в их сторону.

— Матвей, ты где шлялся?

— А что ты сделал с нашими вещами?

— Нам отдохнуть надо, Матвей! Эти грузовики, ты себе не представляешь!

Несмотря на то что в помещении было жарко, женщины не снимали своих поношенных шуб. На ногах у них были длинные шерстяные носки, обтягивающие икры, а цветастые платки в несколько слоев покрывали не только голову, но и щеки. Они жались к печке, покрытой голубовато-зелеными изразцами и занимавшей один угол комнаты. Все стены были беспорядочно заклеены афишами и фотографиями спектаклей, и лишь в одном углу величественно выступал выцветший портрет Сталина. Он был задрапирован грязно-красным шелком, напоминавшим сценический занавес, и походил на икону с похорон.

На столе дымил самовар, а единственный в труппе актер-мужчина заваривал чай. Этому огромного роста человеку было около шестидесяти. Его кудрявые волосы торчали из-под темно-красной велюровой шапочки, образуя что-то вроде белоснежного пушистого венца. Он завернулся в длинный стеганый полинявший халат когда-то синего цвета с осыпавшейся местами вышивкой. Как и вся обстановка в общежитии — ковры, стулья, подушки, покрывала и даже разноцветные чайные стаканы — этот халат, наверно, когда-то был театральным реквизитом. На какое-то мгновение Марине показалось, что она сама попала на сцену, где разыгрывается неизвестная ей пьеса. До нее донесся смех Левина, который наслаждался ее удивлением. Актрисы лишь мельком посмотрели на Марину и подошли к Левину. Две женщины казались близняшками. Их можно было отличить только по прическам и одеянию. Третьей актрисе — размалеванной блондинке, тощей, как цыпленок, — на вид было лет пятьдесят. Они заговорили хором:

— Матвей, ты не представляешь, что это была за поездка!

— И как ты нас только в нее отправил?

— Пять часов в непрогретых машинах!

— И почему среди ночи? Нам даже ничего не объяснили…

— По крайней мере, эти парни сами ничего не ведали. Хоть и молодые, а зубами стучали не хуже, чем мы…

— Вера подумывала, чтобы один лейтенантик ее согрел, а он еще больше замерз, чем она!

— С нас хватит, товарищ худрук, больше нас на такие подвиги не посылай, и речи об этом быть не может.

— Даже не сомневайся, Матвей, с места не сдвинемся до весны!

— Не говоря о том, что и сейчас могли бы остаться в Хабаровске. Мы там хорошо обустроились.

— И с аншлагом, мой дорогой! Можно было весь месяц играть. Хабаровск — не Биробиджан. Они там еще не потеряли вкус к развлечениям.

— Сам увидишь! Мы тебе привезли целую коллекцию этих… «цайтунген». Посмотришь рецензии…

— Ша, ша! Спокойнее, дамы. Вот это вас согреет…

Старый актер заставил-таки их замолчать, подав каждой по стакану обжигающего чая. Он развернулся к Марине, как будто она только что появилась из-за кулис, и протянул к ней руки.

— Боже мой, да кто же это? Дамы, где наша галантность? Прошу вас, немного «хефлехкейт». Чего ты ждешь, Матвей, представь нас. Это наша новая звезда, я полагаю?

Женщины неотрывно смотрели на Марину, прихлебывая чай. Актер сжал Маринину руку и представился, прежде чем это сделал Левин:

— Ярослав Перец Собыленский. Моя мама никак не могла выбрать между Ярославом и Перецем, и я тоже. А ты можешь выбирать, я отзываюсь на оба имени, но больше востребован Ярослав. По русской привычке, я думаю.

Левин представил женщин:

— Вера Коплева, Гита Коплева и Анна Бикерман.

Конечно, Вера и Гита были сестрами.

— Мы не близняшки. Все нас считают близняшками, ан — нет. Вера на два года старше. И очень гордится этим, потому что ей кажется, что она не выглядит на свой возраст. Увы, все наоборот, но здесь приятно жить иллюзиями.

Все засмеялись. Анна с искрящейся улыбкой взяла Марину под руку.

— Когда-то в труппе была одна молодая актриса. Будь осторожна, наш худрук отвык от красивых женщин.

Смех Левина скрыл его замешательство. Он попытался быть серьезным, но Вера ему не позволила:

— Только без речей, Матвей. Мы слишком устали, и все, что надо знать новенькой, заключается в десяти фразах. С Анной и Гитой мы играем двадцать пять лет. Мы вместе решили приехать сюда, в театр Биробиджана. Это было десять лет назад. Разные были времена, и хорошие, и плохие. Одно время мы жили в общежитии. Там стоял вечный гвалт, столько было здесь актеров и актрис, и они постоянно трещали как попугаи. А этот старикан, он, конечно, рядом с тобой проигрывает, но лет сорок назад послушать истории на идише в его исполнении приходили по две тысячи человек где-нибудь в Варшаве или Бердичеве. Ярослав у нас скромный, но я тебе говорю: он работал с Грановским и Михоэлсом в первом еврейском театре в Москве. Если ты и правда хочешь понять, что такое еврейский театр, никто тебя этому не обучит лучше Ярослава. Вот так-то.

Она широко улыбнулась Марине и фыркнула, подмигнув сестре.

— Видишь, Матвей: десять фраз.

Ярослав сказал Марине:

— Ты можешь констатировать, что мы прекрасно пропагандируем себя сами. Вера рассказывает о том времени, когда…

Анна ее перебила:

— Ярослав, твой чай пить невозможно… А ты продумал, чем отметить это событие, товарищ худрук?

— Я полагал, ты хочешь отдохнуть, Анна. Вечером мы можем…

Дверь общежития резко распахнулась.

— Матвей!

На пороге возникла Маша Зощенко; снег забился внутрь валенок и лежал на раскиданных по раскрасневшимся щекам прядях волос. Растолкав присутствующих, она кинулась Левину на шею.

— Матвей, все закончилось! Победа! Под Сталинградом фашисты разбиты!

Зощенко рыдала, вцепившись в Левина, и продолжала целовать его. Марина отошла в сторону, а старый Ярослав, в конце концов, оттащил коммунистку от Матвея. Смех Гиты звенел среди всеобщих возгласов. Левин отстранил Зощенко, пытаясь ее успокоить:

— Маша, да ладно уже, Маша!

Наконец Вере удалось унять ее, а Левин уже искал взглядом Марину. Всхлипывая от радости, Зощенко отвечала на вопросы Анны и Ярослава.

Собственно, новость пришла еще ранним утром, но в нее боялись поверить. Мальчишка-почтальон прибежал к Клитениту сказать, что он поймал сообщение по радиоприемнику. Потом они несколько часов дозванивались в Хабаровск в ожидании подтверждения. Наконец обком подтвердил. Секретарь Приобина позвонила лично ей, Зощенко. Даже поговорить не смогли как следует: обе рыдали от радости. Значит, правда, свершилось! Фрицы под Сталинградом действительно разбиты. Красная Армия загнала их в ловушку. Взяли в плен Паулюса и еще 90 000 немецких солдат. Уже дня три-четыре назад. В восточносибирской глубинке все узнавали с опозданием.

Новость распространилась за считаные секунды. Русские сбежались к зданию обкома, а евреи потянулись к театру. Левин велел открыть двери, наспех украсили сцену. Из подсобки вытащили флаги из красного бархата с серпом и молотом, обычно используемые во время торжественных мероприятий. На одном из полотнищ, подаренных Биробиджану евреями Харькова, на идише была вышита цитата из речи вождя народов: «Главная цель пролетарского интернационализма — единство и братство пролетариев всех народов».

Прямо на сцене с помощью канатов укрепили огромный портрет Сталина с сединой на висках, но сохранившего «царскую» моложавость во взгляде. На щеках вождя играл младенческий румянец.

Очень скоро зал переполнился: женщины, старики и дети окликали друг друга, целовались и обнимались прямо в вестибюле; все это напоминало бесконечный балет. Конечно, были здесь и Маринины соседки, тоже в слезах. Баба Липа поддерживала Бусю, которая навзрыд оплакивала своих сыновей и мужа, не дождавшихся этой победы. Инна спрашивала всех, с кем обнималась, можно ли еще рассчитывать, что ее Изик жив. Марина, оробевшая, будто оглохшая от криков, от этого взрыва эмоций, не решалась к ним приблизиться. Она ушла за кулисы. Неожиданно на нее нахлынули воспоминания о Люсе — Алексее Каплере. Как и многие окружавшие ее женщины не ведали о судьбе своих близких, так и она не знала, жив он или нет.

В противоположном конце сцены появился как всегда деловитый Левин. Он распорядился установить трибуну. Марина решила подойти к нему и предложить свою помощь. Она отодвинула полы тяжелого занавеса и вдруг увидела его, мистера доктора Эпрона, как говорила Надя. Он возвышался над толпой, нежно обнимая женщин и смеясь вместе с ними. В ярком свете его волосы казались рыжеватыми.

Несколько секунд Марина не могла оторвать от него взгляд. Она ждала, что он почует ее присутствие и поднимет на нее глаза. Она почти неосознанно надеялась, мечтала, что вот сейчас он снова вспрыгнет на сцену, прижмет ее к себе, обнимет, как уже давно никто не обнимал. Откровенное и абсурдное желание, непреодолимое, ошеломительное. По счастью, рядом оказались Надя и Гита, нагруженные пакетами.

— Мариночка, пошли, поможешь!

Они где-то добыли разноцветные гирлянды и хотели развесить их над входом, будто к балу готовились.

А в следующий миг на сцену взобрались три или четыре женщины и два длинноволосых седых старика: оркестр состоял из скрипок, кларнетов и бандонеонов. Он разместился под сталинским портретом, а Левин и Зощенко с членами комитета облепили со всех сторон трибуну. Целый час слышалось «ура», люди скандировали имя Сталина и со слезами на глазах аплодировали ораторам; взмывали сжатые кулаки. Ораторы все, как один, повторяли заклятие: «Разгром врага под Сталинградом — первый шаг к полной победе над фашистами. Этот день — начало славного победного пути народов. Отныне мир с надеждой устремляет свой взор на Советский Союз. Завтра Красная Армия будет в Берлине. Жизнь и кровь сынов Биробиджана, отданные делу великой освободительной войны, вечно будут предметом гордости их матерей, жен и сестер. Огромные жертвы ради сокрушения врага, истребляющего еврейский народ по всей Европе, лягут в основу формирования великой нации гениев и мучеников, и евреи всего мира обретут здесь защиту и справедливость, как пролетарии всех стран обрели защиту и справедливость в СССР». Левин читал строки из писем солдат женам и матерям. В них чувствовалась спокойная уверенность в том, что жертвы не напрасны. Старый Ярослав голосом, слабеющим от усталости и волнения, декламировал отрывки из статей Василия Гроссмана, описывающих великий героизм бойцов, оказавшихся в сталинградском аду. Сначала от аплодисментов дрожали стены. Потом из-за однообразия речей радость и волнение стали спадать. Люди смолкали и аплодировали реже. Многие закрывали глаза и опускали головы, словно под грузом невидимого присутствия в зале сотен тысяч погибших в огне волжской битвы. Когда оратор собирался начать очередное выступление, одна из женщин в оркестре внезапно поднялась и запела на идише известную, тысячи раз перепетую песню: «Я другой такой страны…»

В зале ей отозвались два, потом десять, потом сто голосов. Заиграли бандонеоны, скрипки и кларнеты. Весь театр наполнился мощным, волнующим пением, в котором выплескивалось все невысказанное. Недолго поколебавшись, запели и члены комитета. Маша Зощенко схватила Левина за руку. Левин взял за руку Клитенита, а тот — своего соседа. Как по условленному знаку, уже все, взявшись за руки, исполняли в полный голос песню надежды, объединяющей первопроходцев Биробиджана.

Маринины руки сжимали дрожащие пальцы Нади и Гиты. У нее захватывало дыхание от сопричастности общему подъему. Песня, которую раньше она толком и не знала, вдруг вошла в нее, так что она почувствовала себя одной плотью и кровью со всеми окружающими ее людьми. Когда песня смолкла, поднялся общий гул. Гита крикнула на идише:

— Танцы, танцы!

Другие отозвались по-русски:

— Давайте танцевать!

В общем гуле музыканты смотрели на Клитенита и Зощенко. Молодые скандировали:

— Танцевать, танцевать!

Коммунистка заулыбалась. Тут снова раздались аплодисменты, от которых Зощенко покраснела. Крики Гиты и Нади помогли Левину отыскать Марину в толпе. Он поманил ее рукой. Но тут толкотня на сцене заставила его отвернуться. Ряды стульев в зале мешали танцевать, и музыканты перешли со сцены в фойе. Их было прекрасно слышно и на улице. Самые молоденькие уже спустились на скрипучий снег, образуя, под смех и возгласы, танцевальные пары. Струйки пара от дыхания дрожали в солнечной позолоте дня. Надя обхватила Марину за талию. К ним присоединились остальные женщины. Пары, одновременно легкие и неуклюжие в тяжелых пальто и валенках, кружились на снегу, отбрасывая продолговатые заостренные тени.

Появилась Маша Зощенко, тащившая за собой Левина. Они остановились у самого порога. На Левине не было пальто, и какая-то женщина накинула ему на плечи шаль. Послышались смех и аплодисменты. Широкое лицо Зощенко светилось от счастья.

Музыка далеко разносилась в холодном воздухе, и через пару минут подошли «гои». Их было около двадцати человек — почти мальчишки: их лиц не было видно из-под шапок. Гита хотела подойти к ним, но потом обернулась, замахала варежкой, подзывая Надю.

— Иди, иди, — предложила Марина.

— Нет, нет.

Марина перестала танцевать:

— Да не глупи, иди танцевать.

— Баба Липа и Бэлла ругаться на меня будут.

— Я скажу, что по моей просьбе.

Она смотрела, как Надя присоединилась к уже танцующей Гите. А когда она обернулась, чтобы вернуться в здание, он стоял прямо перед ней.

Марина вздрогнула, будто увидела привидение. Во время выступлений она искала его глазами в зале. Он куда-то запропал, что было неудивительно: американцу-то к чему все эти речи? И вот он стоял здесь, в своем огромном, подбитом мехом кожаном полушубке и забавной кепке с большим козырьком. Она сразу догадалась, что он пришел ради нее. Он стоял так близко, что сумел обхватить ее талию своими длинными руками в кожаных перчатках. Американец привлек ее к себе. Марина не сопротивлялась, только чуть-чуть отодвинулась от его тела. Хотя ей и было все равно, что в десяти — пятнадцати метрах от нее пляшут, возможно, наблюдающие за ней Левин и Зощенко. Но это не имело значения.

Они разом, легко и естественно, перешли на «ты». Их засыпанные снегом валенки порой соприкасались, тени двигались в едином ритме. Холод не мешал Эпрону, он прекрасно умел танцевать еврейские танцы, и ей надо было только следовать за ним. Сначала они избегали разговора и даже не смотрели друг на друга. А вот остальные, напротив, за ними наблюдали. Но Марина решила не обращать на это внимания. Она опустила глаза и чуть сильнее оперлась на поддерживающую ее руку Эпрона. Из-за тяжелой одежды они почти не ощущали, как соприкасаются их тела, двигающиеся в одном ритме, то ускоряя, то замедляя свой темп. Они больше не чувствовали холода, будто их сплетенные тела были окружены невидимой хладонепроницаемой оболочкой.

Его слова заставили Марину вздрогнуть:

— Я думал об этом с того самого дня, я каждый день себя спрашивал…

Она не была уверена, что его поняла. Откинув голову назад, Марина посмотрела на Майкла снизу вверх:

— Действительно?

Он улыбнулся как-то неестественно. У него были грустные глаза. Она почувствовала, что он хочет того же, чего и она. А ей хотелось прижаться к нему, коснуться губами его губ. Забыть все, что их окружает: войну, холод, Биробиджан, тех, кто сейчас разглядывает их со всех сторон.

Может быть, они бы и сделали то, что хотели, но тут музыка смолкла. Марина отступила на шаг, но Эпрон удержал ее руку в своей, будто рукопожатие могло спасти их от холода и невзгод. Марина вздрогнула: обернувшись, она увидела, что за ней наблюдает Левин. Взгляд его был жестким, будто замороженным. Он снял шаль и держал ее в руке, бросая холоду вызов. Зощенко рядом с ним уже не было. Она что-то говорила музыкантам, а те собирали инструменты. Левин резко повернулся на каблуках и тоже скрылся в вестибюле театра.

На прощание Эпрон сильно сжал Маринину руку сквозь перчатки. Он шепнул:

— С товарищем Левиным надо быть осторожнее. Из-за меня у тебя будут неприятности. Оно того не стоит.

Он повернулся к ней спиной и пошел прочь. Марина ошеломленно наблюдала, как Майкл широким шагом пересекает площадь перед театром. Ей показалось, хотя она и не была в этом уверена, что последние слова американец произнес по-русски абсолютно без акцента. Но, может быть, он просто говорил слишком тихо?

Молодые женщины вокруг запротестовали. Зощенко вернулась на порог театра объявить, что танцы окончены: было слишком холодно, музыканты не могли больше играть, и все рисковали замерзнуть насмерть. После нескольких вялых попыток возразить все замолчали. Толпа распалась на отдельные группы. К Марине никто не подходил, даже Надя и Гита.

В тот вечер в их доме стояла необычная тишина. Движения женщин были замедленными, словно тяжелыми. Они старались не смотреть друг на друга. Сделав необходимые дела, все разошлись по своим комнатам, а не задержались, как обычно, поболтать на кухне. Казалось, от былой радости уже ничего не осталось, ее вытеснили страх и печаль. Бабушка Липа даже не вспылила, когда Надя и Гита вернулись глубокой ночью. Они съели остатки теплого супа, оставленного для них в печи, и не стали рассказывать, где они были. Никто их и не расспрашивал.

В доме было тихо и темно. Лежа в постели, Марина вновь и вновь будто слышала голос Эпрона: «Из-за меня у тебя будут неприятности. Оно того не стоит». Дура она, дура, вообразила невесть что! Как бывает у одиноких женщин, на нее нахлынули фантазии, столь разнообразные и безумные, что ее мозг закипал, как котел. Небось, этот американец так развлекается со всеми… этот мистер доктор Эпрон, который так хорошо умеет лечить! Выходит, она обманывала себя. Впрочем, когда Марина закрывала глаза, то виделся ей вовсе не Эпрон, а ледяной взгляд Левина. Потом ее возбуждение сменилось усталостью. Она уже засыпала, когда дверь приоткрылась и кто-то украдкой проник в комнату. Марина резко вскочила, тараща в темноте глаза и тяжело дыша:

— Надя, это ты?

— Нет, это я, Бэлла. Не зажигай свет.

— Что случилось?

Бэлла нащупала край кровати, присела. Ее шершавые пальцы коснулись Марининой руки и легонько сжали ее.

— Тихо, просто слушай.

Несмотря на полную темноту, в которой она не могла видеть лицо подруги, Марина знала, что та ей скажет.

— Ты тоже хочешь попросить меня не встречаться с американцем?

— Помолчи и послушай. Я знаю, что ты не девочка. И мы не дети. Мы повидали переселенок вроде тебя, но уже два-три года как такие здесь не появляются. Если ты здесь, наверняка с тобой что-то приключилось такое, что тебе больше некуда деваться.

Тон разговора был жесткий, но Бэлла мягко взяла своими пальцами Маринину руку и прижала к себе.

— Об этом не беспокойся. Здесь у всех свои секреты. И «проступки», как они говорят.

— Я знаю, что произошло с твоим мужем.

Произнеся эти слова, Марина тотчас же об этом пожалела. Бэлла что-то пробурчала, но Маринину руку не выпустила.

— Тогда ты знаешь, что может случиться. Надо быть осторожней. Здесь, в Биробиджане, — как везде. Не стоит думать, что ты в безопасности. С Матвеем и Зощенко держи ухо востро. Матвей хочет тебя. Хочет с той минуты, как тебя увидел. А Зощенко вполне способна тебе от ревности глаза выцарапать.

Марина отклонилась и оперлась спиной на подушку. Она забрала свои пальцы из ладони подруги.

— Ну и ладно, значит, я могу спокойно танцевать с мистером доктором Эпроном.

Бэлла проговорила тихо, но твердо:

— Левин тебя ни с кем делить не станет.

— И что же мне теперь делать?

— Главное — не подходить к американцу… Матвей, в конце концов, Зощенко приструнит. Только не ссорься с ним.

Марина молчала, а Бэлла продолжила:

— Ты не задумывалась, почему Матвей еще здесь, хотя все мужики уже месят грязь в окопах?

— Задумывалась.

— Протекция… Товарищ худрук метит в партийное начальство и тогда уж развернется.

— А что они все имеют против доктора? Он лечит, больница работает благодаря ему… Его помощь здесь нужна. В чем его можно упрекнуть?

— Не будь наивной. Пару лет назад, если им кто-то не нравился, его объявляли троцкистом, предателем дела революции, врагом народа. Так они поступили с Мойшей… А теперь мода на шпионов. И что бы тут делать американцу, кроме как шпионить?

Марина по-прежнему молчала: Бэлла была права.

После паузы Бэлла вновь взяла Марину за руку и тихо продолжила:

— Будь осторожна. Баба Липа беспокоится о тебе. И я тоже. Мы тебя любим.

Бэлла поднялась. Лицо Марины скривилось: она пыталась сдержать подступившие слезы.

— Бэлла, а ты, правда, думаешь, что он может быть шпионом?

— Почему бы нет? Все возможно.

Подруга хмыкнула и еще понизила голос:

— Партийные говорят, что шпион похож на паразита с крысиной мордой. Может, ошибаются?

Марина улыбнулась, слыша мягкие шаги в направлении двери.

— Бэлла!

— Ну что?

— А если уже слишком поздно? Если я все равно хочу быть с ним?

Было так тихо, что Марина решила, что Бэлла уже вышла из комнаты. А потом подруга произнесла на одном дыхании:

— Да хранит тебя Господь! Если Он есть.

Вопреки ожиданиям, Левин даже намеком не помянул американца ни на другой день, ни позднее. Он был занят на партийных совещаниях и в театре показывался редко. Марина узнала от Нади, что Эпрон поехал в колхоз, где у кого-то была серьезная травма. Хотя этот большой колхоз находился всего в тридцати километрах к юго-востоку от Биробиджана, по снегу добираться туда приходилось целый день. Прибыв на место, доктор сообщил по телефону из местной воинской части, что отсутствовать в городе будет не меньше недели. Марина начала работать с Анной и Верой. Актрисы помогли ей выучить несколько знаменитых ролей из постановок по сочинениям Переца, Шолом-Алейхема и других еврейских классиков. Долгие дни, наполненные работой, завершались уроками идиша с бабушкой Липой. Марина падала от усталости, но это приносило ей удовлетворение. Днем она не думала об Эпроне. Его лицо, долговязая фигура, и как он обхватил ее за талию во время танца — все это приходило к ней лишь по ночам. Она сдерживала себя и не спрашивала у Нади, вернулся ли он из колхоза. Когда Левин заходил в театр, он заставал актрис за работой, а Вера каждый раз рычала на него, чтобы им не мешал. И вот дней через десять после празднования победы под Сталинградом, когда Марина без устали повторяла отрывки «Блуждающих звезд» Шолом-Алейхема, стараясь улучшить произношение, старый Ярослав присел рядом с чашкой чая в руке:

— Ай-ай. Боюсь, девочка, что ты из кожи вон лезешь безо всякой нужды.

— Почему?

— У меня плохое настроение. И плохое предчувствие. Нам скоро запретят играть на идише, считаные дни остались.

— Вы уверены?

— Пока не совсем. Но мир слухами полнится. И это еще не самый страшный слух.

Ярослав вынул из кармана халата трубку, которую всегда захватывал в театр. Он набил ее, украдкой глядя на Марину. Она тоже с удивлением наблюдала за ним. Он совсем не казался тем импозантным и слегка ироничным актером с отточенной дикцией и почти светскими манерами, которого она впервые увидела чуть раньше. Он словно поддался собственной старости, но стал от этого мягче. Теперь он был похож на всех старых евреев — растрепанных, бородатых, слегка сутулых, которых она видела здесь и там в биробиджанских магазинчиках. Жизнь будто концентрировалась во взгляде их много повидавших глаз. Или этот образ старика он разыгрывал специально для нее? В ответ она улыбнулась.

— Ты быстро запоминаешь, что неплохо. Что выучено — не потеряно. Жаль, что ты только теперь приехала, Марина!

Он помял сигарету и, прикрыв глаза, сделал несколько затяжек.

— Ты бы видела, что здесь творилось десять — пятнадцать лет назад! Сумасшествие! Ехали отовсюду. Украина, Белоруссия, Крым, Урал, Аргентина, Канада! И все мечтали об одном: построить новую родину для евреев. Мошкара и мороз никого не пугали… Ужас был! И комары страшнее холода. Но люди не отчаивались. Нас не пугали даже японские обстрелы с территории Маньчжурии. Мерзавцы прятались на островах посреди Амура и стреляли в рыбаков. Это чистая правда. Приходилось патрулировать. Помню, песня еще была: «У высоких берегов Амура…». А часовые — это мы. И кое-кто из нас был на такое способен! Я знавал евреев, которые жили охотой на тигра и медведя. А другие землю под пашню расчищали прямо в тайге. Так возник колхоз «Вальдгейм»… Это значит «дом в лесу». Непросто было, но «Вальдгейм» выстоял. Весной сама увидишь, как там красиво! Ну, до полумиллиона евреев, как планировал наш великий Иосиф Виссарионович Сталин, мы все же не добрались. Было тысяч тридцать, может, чуть больше. Но тридцать тысяч евреев на своей земле! И никто им не мог запретить дышать и обрабатывать эту землю. И никто им не угрожал. Тридцать тысяч мужчин, женщин и детей, которых больше не считали людьми второго сорта, не называли перекати-полем. Это немало.

Ярослав слегка покачивал головой в такт собственным словам. Кружки дыма от его трубки словно повторяли форму венчика его седых волос. Он не грустил о прошлом, напротив, казался радостным, помолодевшим, словно радостные воспоминания подбадривали его.

— А могло быть еще лучше. Ты не видела в Москве фильм «Искатели счастья?» Это о нас, о первопроходцах Биробиджана. Как все здорово начиналось! Как в мечтах. А таланты какие! Один Биньямин Зускин чего стоит!.. А Блюменталь-Тамарина! Не говоря уже о песнях нашего дорогого Исаака Дунаевского… Они все здесь выступали. И Михоэлс тоже, представь себе. Какие минуты мы пережили!

Несколько минут он молча смотрел на Марину, будто хотел дать ей время пережить те же радостные мгновения.

— Мечтать — это прекрасно, Марина, надо мечтать. Особенно когда это не получается. Да, здесь многое изменилось. Но Биробиджан все еще Еврейская автономная область. Можно взять карту и показать пальцем. В Биробиджане и сейчас есть улица Шолом-Алейхема. Евреи тут уже не составляют большинства? Да, но здесь они у себя дома больше, чем где-либо. Пойди на почту, пойди в обком — и увидишь на стенах объявления на идише. А театр? Наши избы, наши деревянные дома неказисты, но еврейский театр-то есть! А сколько слышали его стены! Ты видела список в кабинете у Матвея? Музыканты, что здесь гастролировали: Ойстрах, Гилельс, Зак, Тамаркина, Гринберг, Фихтенгольц… я еще не всех назвал. Именитые, с наградами от самого Сталина!

Ярослав тихо засмеялся, качая головой. Трубка его погасла, и он не пытался снова ее зажечь. Голос его вдруг изменился, будто потускнел и задрожал.

— Расскажу тебе, Марина, мою теорию. Стены хранят музыку нашей мечты, вот что приводит нацистов в бешенство и в Польше, и на Украине. И они разрушают, разрушают, разрушают опять и опять… Уничтожить всех евреев мира им уже мало. Им надо разрушить наши стены, чтобы наши мечты и устремления их не беспокоили. Не стоит вам бояться наших устремлений, тем более когда все так тяжело.

Он бросил на Марину добрый взгляд влажных стариковских глаз, пошарил рукой в кармане халата и извлек оттуда странный цветок с темно-синими лепестками и серым мохнатым стеблем.

— Здесь его называют амурским бриллиантом. Он, кажется, из семейства орхидей. Вдруг вылезает из-под снега где-нибудь на берегу реки.

Он протянул цветок Марине:

— Возьми. Это от доктора Эпрона. Я сегодня утром у него был: проблемы со здоровьем, как у всех стариков. Мы о тебе говорили, и он попросил тебе его передать.

Поколебавшись, Марина взяла орхидею, ее рука слегка задрожала. Ее удивило ощущение от прикосновения к стеблю, бархатистому, словно кожа. Ярослав пристально смотрел на нее. Он ждал, но она молчала, а поэтому он продолжил сам:

— Если хочешь совет старого дурака, так вот… Любовь — это тоже мечта. И от нее тоже можно умереть, а можно и выжить. Но если отталкивать ее, делать вид, что ее нет, когда внутри все кричит от боли, — это хуже, чем смерть. Станешь перекати-полем, будешь блуждать до конца времен… Эпрон — хороший человек, Марина. Не слушай тех, кто говорит обратное. И он ждет тебя… Нет, нет, он мне ничего такого не говорил. Но я знаю.

Поздним вечером, уже почти ночью, Марина подошла к больнице — к одному из немногих зданий с освещенным крыльцом. Эпрон жил над аптекой. Он долго не открывал. Когда он спустился и открыл, Марина, стоя в снегу, уже стучала зубами от холода. Он приподнял ее и внес в тепло дома, а она только повторяла:

— У меня из-за тебя будут неприятности. Но это неважно.

Вашингтон, 24 июня 1950 года

147-е заседание Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности

Она оставалась какое-то время в необычной позе, скрестив руки на груди, положив ладони себе на плечи, словно обнимала саму себя. Она говорила, полузакрыв глаза, с блуждающей на губах улыбкой. Так улыбается ребенок, вспоминая удачную шутку.

— Ну вот, — произнесла она, подняв голову и опустив руки.

Повисла пауза, и Мундт нахмурил свой высокий лоб:

— Что вот?

— Мы стали любовниками, Майкл и я. Я думаю, вы не будете требовать от меня подробностей?

Двойной подбородок Вуда подпрыгнул. Смешок Ширли слился со стрекотанием машинок обеих стенографисток. Мундт покраснел до ушей, а Кон продолжил за нее с учтивым видом:

— А потом Левин решил прекратить вашу связь.

— Он о ней не знал. И другие тоже не знали. Я была осторожна, а Майкл тем более. Днем мы никогда не встречались. Кроме того первого раза, мы всегда встречались в театре, как предложил Майкл. Там много было всяких потаенных уголков. Это было даже забавно, как будто мы снова стали подростками. Мы забирались туда через складскую дверь позади здания. Майкл соорудил что-то вроде отмычки. У него к таким вещам был талант. Говорил, что пальцы хирурга могут все. В общежитии я врала, что должна ходить на репетиции, чтобы все было готово к местному празднику. Если бы кто-нибудь пришел проверить, он бы меня застал на месте, но никто меня никогда не проверял. Бэлла и баба Липа, скорее всего, догадывались, но молчали. С Надей было сложнее. Может, она тоже подозревала? Пару раз она решалась меня проводить и сидела несколько часов в вестибюле, глядя, как я повторяю одни и те же фразы или играю немые сцены. А Майкл прятался рядом. Это было даже забавно. Однажды он уснул за кулисами, и его чуть не застала уборщица.

— А что, охраны в театре не было?

— Зачем охранять ночью здание театра в сибирских лесах? В любом случае все это продолжалось недолго. Два месяца. А Майкл еще и много времени проводил за пределами Биробиджана, разъезжая по всей области.

— Он уезжал надолго?

— На несколько дней, на неделю. Иногда пропадал дольше из-за снежных заносов. Мне всегда его отсутствие казалось долгим. Когда он возвращался, то привязывал красную ленточку к ставне моей комнаты.

— Красную ленту?

— Да, он ее привязывал ночью, так что никто не видел. Даже я.

Это веселое воспоминание заставило Марину заулыбаться. Маккарти и Никсон начинали терять терпение. Выслушивание рассказов о любовных похождениях не входило в их обязанности. Вероятно, Кон это почувствовал.

— Агент Эпрон рассказывал вам, что он делает вне Биробиджана?

— Немного, в частности, когда пытался обучить меня английскому языку.

— Он вас обучал английскому?

— А кто еще мог меня обучать?

— О чем он рассказывал?

— О больных, которых лечил, о людях, которых встречал. О животных. Он их тоже лечил. Ветеринары были только в крупном колхозе «Вальдгейм». Его часто просили лечить скот на фермах. И ему это нравилось делать. В тайге ему иногда попадались медведи и волки. Он их фотографировал. Он прекрасно фотографировал и подарил мне несколько снимков.

— Вот как. А где же они? Мы не нашли у вас фотографий.

— У меня их больше нет. Разве я могла их хранить?

— А кто их ему проявлял?

— Он проявлял сам. Он организовал мини-лабораторию в больнице. Я же вам говорила, что у него было целое исследование об эпидемиях в Биробиджане. И он хранил рентгеновские снимки больных.

— И ему позволяли?

— Да.

— Он бывал на маньчжурской границе?

— Да, он любил ездить на машине вдоль берега Амура. Но там было запрещено снимать.

— А он никогда не говорил вам, что переправляется через границу на другой берег Амура?

— Нет.

— И вы ни о чем не подозревали?

— Подозревала о чем? Что он шпион? Нет. Он ничего не скрывал. Все видели его фотографии: он их прикнопливал к стенам больницы. Женщины просили сфотографировать их с детьми. Конечно, позднее, когда я узнала… когда мне сказали… Но это не имело значения.

— Что не имело значения? Я вас не понимаю.

— Вы полагаете, что я задумывалась о том, шпион он или нет?

— А могли бы…

— А вы когда-нибудь были влюблены?

— Мисс Гусеева!

— Мы слишком мало времени бывали вместе. Майкл был иностранец и все делал не как другие. Он не боялся, как мы. И это мне нравилось в нем. Вы полагаете, что мне хотелось портить наши краткие встречи какими-то подозрениями? Я знала все, что было для меня важно: что это человек, которого я люблю. Не так, как я любила Люсю. И не для того, чтобы доказать себе, что я еще жива. Это было другое. Вроде путешествия в иную реальность, познания скрытых сторон самой себя. Полюбить что-то, чего не знала прежде, перестать постоянно думать лишь о самой себе и стать лучше…

— Мисс Гусова…

Хриплый возглас Никсона заставил меня вздрогнуть: я не видел, как он наклонился к микрофону.

— У вас есть хоть какие-то доказательства, что вы сказали правду?

— Доказательства?

— Записка от Эпрона? Любовное письмо? Хоть одно написанное слово, доказывающее, что вы все это не выдумали?

— Вы же прекрасно знаете, что нет.

— Эпрон никогда не писал вам? Ни одной записки?

— У меня их давно уже нет.

— Тогда почему мы должны вам верить?

Маккарти воспользовался случаем:

— По-вашему, если вы будете часами твердить нам одно и то же, мы вам поверим?

Марина не возразила. Она смотрела на них, словно на свору псов, готовых сорваться с цепи. В ее потухшем взгляде читалась покорность судьбе, от усталости она казалась некрасивой. Она сопроводила свой ответ лишь едва заметным презрительным жестом.

— А вы можете доказать, что я лгу? Вы, с вашим ФБР и вашей полицией. Вы обыскиваете мою квартиру, допрашиваете моих знакомых…

Ответ побежденной, произнесенный глухим и неуверенным голосом, вызвал у Маккарти и Никсона одинаковую ухмылку. Маккарти просюсюкал:

— Наш долг, мисс, как и долг всех граждан нашей страны, состоит в том, чтобы защитить ее от самой страшной из когда-либо известных угроз. А в вашу искренность, мисс, я не верю. Вы лжете с того момента, как предстали перед нашей Комиссией. Все, что мы слышим уже два дня, — одна сплошная ложь.

Никсон подхватил своим визгливым голосом:

— По-моему, все было совсем иначе… И я скажу вам, что произошло на самом деле. Ваши хозяева из МГБ специально послали вас в Еврейскую область, в Биробиджан. Не играть в еврейском театре, а соблазнить этого американца. Этого Майкла Эпрона. Вашей задачей было стать его любовницей. Подобные методы нам хорошо известны. А с вашим Левиным, если только он вообще существовал, вы вместе представили дело так, будто у бедной женщины возникли проблемы со злым начальником из ГБ. И Эпрону вы, вероятно, рассказали ту же историю: ночь со Сталиным, самоубийство его жены. Замечательная история! И такая хорошая приманка для американского агента! Эпрон ни в чем не усомнился. Вы знаете, как обделываются такие дела. Когда за работу берется такая красивая женщина, ей любой поверит. И Эпрон вам доверился. Вам захотелось узнать, делает ли он другие фотографии, кроме тех, что показывает всем подряд. Например, не фотографирует ли он советские военные укрепления на границе. И когда вы получили, что искали, — конец агенту Эпрону… Бог ведает, как там у вас с ним обошлись! Какие мучения выпали на его долю! И тогда вашим хозяевам пришла прекрасная мысль заслать вас сюда, в Соединенные Штаты. С поддельным паспортом, который вы нашли среди вещей агента Эпрона. Чтобы выдавать себя за его жену, а тем временем сплести предательскую коммунистическую сеть, способную выведать секреты нашего нового оружия…

Никсон резко остановился, чтобы перевести дух, очень довольный собой. Потом он снова заговорил, усмехаясь:

— Как вам моя версия, мисс Гусова? Похожа на правду, не так ли? По крайней мере, больше похожа, чем ваша.

Маккарти не дал Марине времени ответить:

— С кем вы связаны в советском консульстве в Нью-Йорке, мисс? По приезде вы виделись с Леонидом Квасниковым и Александром Феклисовым?

— А как вы объясните, что поселились прямо под квартирой мистера Мортона Собелла?

— Кого из ваших знакомых в Голливуде вы еще уговорили работать на Советский Союз, кроме миссис Лилиан Хеллман и миссис Дороти Паркер?

— Вы знаете, что вас ждет, мисс? Тюрьма — не самое серьезное наказание для таких, как вы. В нашей стране шпионов приговаривают к смертной казни… Если только вы не начнете лояльно сотрудничать с Комиссией.

Когда они оба наконец замолчали, словно сумасшедшие, которым вдруг наскучило бить в барабаны, Марина была белее полотна. Ее погасший было взгляд теперь излучал только ненависть. Никто не мог бы предсказать такой реакции. Она вскочила, прежде чем охрана смогла ее удержать. На столе перед ней, кроме нескольких листков бумаги и карандашей, находился только недопитый графин с водой. Его-то она и выбрала и, ухватив за горлышко, метнула в голову Никсона. Тот инстинктивно отпрянул в сторону, как раз вовремя. Графин, отскочив от его плеча, ударился о стену и разбился. Полицейские набросились на Марину, которая продолжала сопротивляться, выкрикивая оскорбления в их адрес сначала по-английски, а потом и по-русски. По-русски она заговорила на людях впервые. Полицейские прижали ее к столу, так что она почти задохнулась. Я слышал, как с треском лопнула бретелька на ее платье. Когда ей надевали наручники, она застонала от боли. И тут же смолкла. Когда ее поставили на ноги, то пряди от развалившейся прически падали ей на лицо. Никсон и Маккарти тоже стояли. Кон оказался рядом с ними. Никсон морщился, потирая плечо. Он был бледен как полотно, к тому же плохо выбрит и напоминал какого-то злоумышленника из фильма Джона Хьюстона.

Вуд приказал охране увести Марину. Тут я осознал, что сам вскочил на ноги и что Ширли с коллегой тоже стоят около своих столиков. Только Мундт сидел не шевелясь, словно в ступоре. На лица Маккарти и Никсона вернулась усмешка. Последний, казалось, был так горд собой, будто только что едва не попал под автоматную очередь банды Багси Сигела.

Вуд постучал своим молотком по столу и объявил, что слушания временно приостановлены. Он предложил пригласить к Никсону врача, но тот ответил, что в этом нет необходимости. Этот крепкий парень только что вышел победителем из жестокой схватки с женщиной. Члены Комиссии посмеялись, а потом начали что-то тихо обсуждать. Я догадывался о сути переговоров: Марина подписала себе приговор. Она и подумать не могла, какую выгоду они смогут извлечь из этого инцидента, если он попадет в газеты. Мне стало дурно. Я приблизился к Ширли, но та отшатнулась от меня как от зачумленного. У меня перехватило дыхание.

— Что происходит, Ширли?

Она даже головы не повернула. Я собирался проявить настойчивость, но ее коллега смерила меня взглядом в стиле Аль Капоне. Что я наделал, черт возьми! А русская идиотка еще и подписала себе смертный приговор прямо перед Комиссией!

Я решил потихоньку выскользнуть из этого сумасшедшего дома и выкурить сигарету в главном холле, чтобы собраться с мыслями. Это было не слишком умно: едва полицейский закрыл за мной дверь зала заседаний, на меня набросились полдюжины коллег.

— Что там произошло? Кто кричал?

— Что сделала русская?

— Они ее подловили? Она созналась?

Я дал им выпустить пар и не спеша зажег сигарету. Что они все здесь делают, почему судьба Марины Андреевны Гусеевой их вдруг так озаботила? Ведь два предыдущих дня их здесь не было видно. Это я у них и спросил.

— Так с тех пор, как ты стал любимчиком КРАД, ты и газет не читаешь?

— Ты ошибаешься, Том, но Ал млеет лишь от чтения собственных баек…

Это было почти справедливо. Я уже дня два-три не просматривал опусы коллег, а следовало бы. Мне тут же сунули под нос несколько свежих передовиц. «Нью-Йорк Монинг Джорнел», «Вашингтон Геральд», «Дейли Миррор»…

А еще бульварные листки Хёрста, которые уже давно озвучивали бредовые идеи Маккарти. Все как один опубликовали на первой полосе фотографию Марины Андреевны Гусеевой в арестантской робе за решеткой камеры. Заголовки были красноречивы:

ФБР обвиняет русскую шпионку в убийстве агента ЦРУ.

Русская шпионка во главе сети коммунистического заговора?

Русская шпионка пять лет жила в Голливуде.

Русская шпионка причастна к краже ядерных секретов?

Я наскоро проглядел статьи. Бросалось в глаза подлинное имя Марины Андреевны Гусеевой с более или менее верной орфографией, смутный намек на Биробиджан, нагромождение предположений и полувранья о еврейской шпионской сети, а в заключение — ворох обещаний о будущих разоблачениях. О Марине писали, что она была любовницей Сталина и, возможно, убила его жену, что она занимала высокую должность в НКВД, что она злой гений шпионажа… А ФБР уже выследило всех, с кем Марина контактировала в Голливуде… Итак, меня обошли. Можно было забыть об эксклюзивном материале для «Нью-Йорк Пост». Теперь, когда ложные слухи уже распространились, излагать противоположную точку зрения было все равно что останавливать цунами с помощью песка и лопаты. Я вполне мог себе представить реакцию Сэма и Векслера там, в Нью-Йорке. Скорее всего, Вуд был ни при чем. На смертельных утечках информации и слухах специализировался Маккарти, а медиагруппа Хёрста предоставляла ему в этих грязных делах всю необходимую помощь. Уровень всех публикаций был примерно одинаковый: говорилось о «разоблачениях» Гарри Голда и Грингласса и о «еврейско-коммунистической шпионской сети». Для симметрии на второй странице располагалась фотография «голливудской десятки», накануне заключенной в федеральную тюрьму Эшланд, штат Кентукки. Читать и обсуждать все эту мерзость не стоило. Коллеги, если можно было их так назвать, с усмешкой ждали моей реакции. Я попытался кое-как от них отделаться. Нет, русская ни в чем не созналась. Она клялась, что не занималась шпионажем. Пока ее показания никак не были связаны с атомной бомбой. Я нахожу, что Комиссия слишком спешит. Но в жизни так всегда: каждый делает свои выводы.

Я старался говорить как можно более назидательно и скучно, чтобы заставить их разойтись. Все же я услыхал в свой адрес еще пару насмешек, а потом Том Кравиц — старейший журналист из старушки «Вашингтон Геральд» — протянул мне «Ред Ченнелс».

— А вот еще превосходное чтиво, Ал. Ты имена прочти. Может, свое найдешь. — Он заржал и дружески похлопал меня по плечу.

Даже сегодня мне досадно вспоминать, что в ту минуту я заметно запаниковал. «Ред Ченнелс» состряпала компания «Американский бизнес-консалтинг», где правили бал китайское лобби и ФБР, помешанные на борьбе с коммунизмом. Они шли за Маккарти без оглядки. Доносительство было их страстным увлечением. В отчете от 22 июня 1950 года они опубликовали список «красных», включавший сто пятьдесят одно имя. Сто пятьдесят одна судьба будет в ближайшее время безжалостно сломана. Я рисковал остаться и без работы, и без друзей. В списке мне попались Хеллман, Паркер, Дэшил Хэммет, Джон Гарфилд, Ник Рей, Джозеф Лоузи, Жюль Дассен — словом, почти треть Голливуда. Остальные люди из списка работали на телевидении, на радио, в театрах и газетах. «Ред Ченнелс» все же слегка отставал от времени: Марина там еще именовалась Марией Эпрон. Да и меня в списке не было. Уже хорошо. Но предостережение Сэма три часа назад уже сверлило мой мозг. Горячо, уже горячо, черт возьми!

— Ал? Ал Кёнигсман?

Я резко обернулся, словно у меня за спиной стояло чудовище. То была стенографистка — коллега Ширли, миниатюрная пятидесятилетняя женщина с копной темных волос на голове, которую она ежедневно приводила в порядок путем различных ухищрений и бигуди. Кинув осторожный взгляд на полицейского у дверей, она со смущенным видом раскрыла свою ладонь, и я увидел в ней записку.

— Это от Ширли.

Я быстро схватил листок и постарался выглядеть непринужденно.

— Спасибо за помощь.

— Не за что… Если вам это интересно, председатель Вуд объявил, что слушания возобновятся через пять минут.

— Еще раз спасибо.

Она повернулась, и кудряшки на ее голове запрыгали.

Я отошел подальше и прочел записку Ширли.

Про ужин сегодня забудь. Иди домой и сиди тихо. С телефонными звонками будь осторожен. И не пытайся мне звонить. Мы не знакомы. Записку уничтожь.

P.S. Твоя русская совсем спятила.

Вчера я бы посмеялся над Ширли с ее паранойей, но сегодня почувствовал, как сильно бьется мой пульс. Ширли что-то узнала. Может быть, к ней заявилось ФБР, допрашивали ее с пристрастием и задавали вопросы обо мне. Докопались до фальшивого разрешения на посещение тюрьмы. Делая вид, что я погружен в чтение «Ред Ченнелс», я осмотрел холл. Лишь в дальнем углу пара коллег что-то обсуждали. Легавых видно не было, кроме охраны у дверей. Не заметил я и людей в штатском, погруженных в чтение какой-нибудь «Дейли Миррор». Да и зачем им это, они ведь знают, где я, и могут спокойно дождаться моего выхода у машины. Я подошел к одной из огромных бронзовых пепельниц, раздавил в ней окурок и тут же зажег другую сигарету. Чиркнув спичкой, я самым естественным жестом поджег записку Ширли и зарыл пепел в песок. Пару секунд я колебался, вернуться ли мне в зал или сразу уйти. Я дорого бы дал за совет Лина. Однако паниковал я недолго. Чтобы успокоиться, я сделал шагов пятьдесят по холлу, а потом показал аккредитацию полицейским и вошел в зал. Там мне стало легче. Как раз в эту минуту открылась дверь в глубине зала, и полицейские ввели Марину. Она была так же растрепана и руками в наручниках придерживала бретельку платья, спрятанную под накинутую на плечи белую кофточку. Я быстро проскользнул на свое место, даже не посмотрев в сторону стенографисток. Вуд окинул меня самодовольно-брезгливым взглядом, будто наблюдал за крысой, прошмыгнувшей в зал заседаний.

Кон пошел в атаку на стоящую у стола Марину, которую продолжали держать полицейские.

— Мисс Гусеева, информирую вас, что адвокат господина Никсона в ближайшее время подаст на вас иск генеральному прокурору по поводу нападения и попытки убийства в присутствии свидетелей. Председатель Вуд также подает иск об оскорблении Комиссии. Данные обвинения будут присовокуплены к уже вынесенным вам и тем, что еще могут быть вынесены в результате расследования, проводимого ФБР и касающегося шпионской деятельности.

Кон помедлил некоторое время, как и принято у прокуроров, которые дают время подсудимым вникнуть в суть юридических формулировок. Маккарти, Никсон, Мундт и Вуд смотрели на Марину с одним и тем же выражением презрительного удовлетворения. Она будто не замечала их. Слегка наклонив голову, она разглядывала стол. Невозможно было понять, о чем она думает. Волосы наполовину закрывали ее лицо, от которого, впрочем, веяло абсолютным спокойствием. От ее ярости не осталось и следа. Темные круги под глазами подчеркивали мягкость, даже нежность ее взгляда, который контрастировал с жесткой линией рта. Я вновь не мог не отметить ее удивительную красоту. И не только я. Она была зримо выше всей этой своры самцов, снедаемых страхом потерять лицо перед этой женщиной. Вуд стукнул своим молоточком.

— Вы можете сесть. У Комиссии есть к вам еще вопросы.

Она не пошевелилась, никак не отреагировала на происходящее.

— Мисс Гусеева, — произнес Кон.

Безрезультатно.

Вуд сделал знак охраннику, который подвинул стул и попытался силой усадить на него Марину. Она оттолкнула его плечом, подняла голову и смерила взглядом Маккарти и Никсона. Она вновь напомнила мне загнанного зверя, смотрящего прямо в глаза вожаку собачьей стаи. Но эта жертва была вооружена не клыками, а лишь презрением.

— Задавайте ваши вопросы. Я больше отвечать не стану. Хватит. Больше я ничего не скажу.

— Мисс Гусова…

— Все, что я говорю, напрасно. Вы меня не слушаете. Я жена Майкла Эпрона. Мы были женаты. Но вы не хотите мне верить. Вы хотите слышать лишь те ответы, которые устраивают вас.

— Кто вы? Его жена?

У Вуда от удивления отвалилась челюсть, а Маккарти пролаял:

— Эпрон женился на вас? Новая выдумка?

Было заметно, что он скорее рассержен, чем удивлен. Марина довольствовалась улыбкой. Кон настаивал:

— Вы отказываетесь отвечать?

— Вы сами выдумываете мою историю за меня. Я вам для этого не нужна.

Это были ее последние слова. Почти четверть часа Комиссия пыталась изо всех сил заставить ее заговорить. Есть ли у нее доказательство их брака? Когда они поженились, где, зачем? Отказ отвечать КРАД расценивается как еще одно оскорбление членов Конгресса. На что она надеется? Выйти сухой из воды? И не стыдно ей пачкать своей ложью память гражданина свободной страны?

То, как они нервничали, выглядело даже комично. Марина не сдавалась: все тот же спокойный взгляд, все то же суровое молчание. Ее темно-голубые глаза светились радостью отмщения. Она бросила им наживку, на которую они клюнули, но их челюсти ухватили пустоту. Наконец Никсон выругался от досады. Я наблюдал за Маккарти, и мне показалось, что он пребывает в задумчивости, а его гнев, скорее, наигран. Он пробурчал что-то в адрес Вуда, который снова стукнул своим молоточком и закрыл заседание со словами, что о продолжении процесса сообщит позднее.

Зал провожал взглядом Марину, уносившую свою тайну. Это был замечательный спектакль, один из лучших, что я видел в жизни. Я снова посмотрел на Маккарти, и мне показалось, что история с браком не была для него сенсацией. И моя интуиция не подвела. Через несколько дней я убедился в этом благодаря Т. К. Марина не лгала: она была женой Майкла Эпрона.

Биробиджан

Май — октябрь 1943 года

Близился праздник — годовщина образования Еврейской автономной области. До 7 мая оставалось недели три. Как-то вечером Матвей Левин тихонько вошел в театральный зал и сел в одно из дальних кресел, подальше от тусклого света лампочки над дверью, около портрета вождя.

На сцене сестры Коплевы, Анна Бикерман, старый Ярослав и Марина репетировали к празднику пьесу — постановку по «Тевье-молочнику» Шолом-Алейхема. Текст постановки написал сам Левин, который проделал ювелирную работу, чтобы адаптировать пьесу к размеру труппы. Тевье играл Ярослав. Вера была его женой. Девицы из оригинала превратились в комичных теток в исполнении Гиты и Анны. Марина играла Цейтл, одну из дочерей Тевье-молочника, а сам Левин по очереди изображал двух ее воздыхателей: студента Перчика и крестьянина Федьку. Это был грустный и ироничный спектакль о хрупкости еврейских традиций. Время шло, и молодые евреи, мечтающие о новой жизни, покидали привычный мирок своих предков, отказываясь от прежних ценностей во имя призрачного будущего. Таков тернистый путь еврейского народа: все, достигнутое великим трудом, разлеталось в прах под натиском внешних сил, а иногда и под влиянием внутренних процессов, происходящих в самом народе. Деликатная тема, особенно в тот момент, когда сам Сталин проявлял гораздо меньше энтузиазма, чем прежде, в деле превращения Биробиджана в бастион еврейской культуры. Осторожный Левин убрал из текста самые резкие слова Шолом-Алейхема. Эта правка превратила пьесу в буффонаду с грустным ностальгическим оттенком, и в таком виде биробиджанский исполком мог ее принять, дать ей зеленый свет. Ярослав попытался было протестовать, но Левин сделал ставку на то, что старый актер будет счастлив получить главную роль даже в переделанной пьесе, и не ошибся.

Он наблюдал за Марининой игрой из темноты зала. Ему нравилось, как она произносит реплики, написанные им специально для нее. Она сделала огромные успехи в языке за рекордно короткий срок. От репетиции к репетиции у нее улучшалось произношение. Она вынужденно говорила чуть медленнее, чем надо, но при этом сопровождала речь нужными движениями. Это придавало ей необычную грациозность и современность, выделяя ее среди актеров. Само усилие, которое она делала, чтобы нащупать традиционную музыку идиша, делало ее игру еще более мощной.

Каждый раз, видя ее на сцене, подавая ей реплику, Левин отмечал, каким удачным могло бы быть их творческое сотрудничество. Никогда ни одна актриса не могла с такой силой воплотить его творческие замыслы. Как жаль, что эту постановку «Тевье-молочника» не увидят в Москве! Только там публика оценила бы его труд по достоинству. Он подождал, пока закончится сцена Ярослава и Марины. Сестры Коплевы и Анна Бикерман располагались в глубине сцены. Когда наступила тишина, Левин встал и громко зааплодировал. Все обернулись и смотрели в зал, ослепленные светом прожекторов. Левин вышел в центр зала, а Ярослав, прикрыв глаза козырьком ладони, громко проговорил:

— Матвей, ты? Наконец-то, товарищ худрук. Ты уже четыре дня сюда не заглядывал. Ты бы посмотрел еще раз последние сцены. Там есть реплики, ну совершенно негодные…

— В Хабаровске был, — произнес Левин вместо ответа. — Вызывали в обком.

Ярослав поморщился, глядя, как Левин взбирается по ступенькам на сцену.

— И какую плохую новость ты нам принес? — спросила Вера.

— Зачем так мрачно, Вера. Дела идут, и мы вместе с ними.

— Вот это как раз и не нравится моему Тевье, — проворчал Ярослав. — Давай, Матвей, довершай свой удар. Нам запретили играть пьесу?

— Ошибаешься, Ярослав. Пьесу не запретили.

— …но мы не будем играть на идише.

Анна договорила фразу за Левина. Он кивнул и беспомощно развел руками:

— Я ничего не смог сделать.

— Я это предчувствовала, — тихо проговорила Анна. — Уверена была, что на идише играть не позволят. Я ведь тебя предупреждала, Марина.

— Это хабаровские решили? — прорычал Ярослав.

— После нашего зимнего успеха у них же! Какой стыд! — подлила масла в огонь Гита.

— Нет, не они, — сухо прервал ее Левин. — Товарищ Приобина только передала мне директиву из Москвы.

Левин вытащил из внутреннего кармана листок, развернул и показал печать отдела культуры ЦК.

— Унгехерт, неслыханно! Разве великий Сталин забыл о своем намерении сделать Биробиджан землей, где говорят на идише — на языке евреев Европы? Боже упаси! Что написано на фронтоне нашего театра? Государственный еврейский театр. И написано это на идише! По чьему решению? По решению Политбюро. Каганович ведь нам это объявил лично.

— Хватит, Ярослав. Ты думаешь, тебе все позволено? Будем играть по-русски без всяких обсуждений.

— Ну, тогда объясни мне, в чем смысл этой новой русской пьесы, товарищ Левин, — заявила вдруг всегда тихая Гита Коплева, демонстративно уходя со сцены.

Поколебавшись минуту, остальные последовали за ней. Но Марину Левин задержал:

— Подожди секунду, пожалуйста. Я хочу с тобой поговорить.

Марина смотрела на уходящих. Левин вздохнул.

— Я не меньше огорчен, чем они. Я знаю, что они сейчас чувствуют. Но все пожилые люди упрямы, они не хотят понять, что есть моменты, когда…

Он не договорил и просто пожал плечами.

— Но я их знаю. Сначала будут дуться, а потом сыграют на русском… Я больше огорчен из-за тебя. Ты столько работала, чтобы освоить роль на идише. Правда, очень жаль…

— Я все равно что-то приобрела для себя, а вот для жителей Биробиджана это будет шоком. Они так ждут спектакль.

— Знаю. И что я могу сделать?

За кулисами раздался шум, и появились две женщины, работавшие одновременно механиками и осветителями сцены:

— Все, товарищ директор? Можно выключать освещение?

Левин кивнул им и сделал знак Марине следовать за ним.

— Пошли ко мне в кабинет.

Он молча шел по коридору впереди. Она пыталась угадать его настроение. Что Левин хочет от нее? Зачем уединяется с ней? А не пронюхал ли он про Эпрона? Она уже достаточно хорошо знала этого любителя играть в кошки-мышки, и ее сковал страх.

Войдя в кабинет, Левин сразу же засуетился у самовара, предложил ей чаю, усадил в одно из кресел, но сам остался стоять, крутя в ладонях горячий стакан.

— Марина, в Хабаровске я узнал еще и кое-что другое. После майских праздников я должен ехать в Москву. Центральный комитет переводит меня на новую должность. Разумеется, это будет повышение. Я еще не знаю, о чем идет речь… Может быть, направят в областной отдел культуры.

— Поздравляю, Матвей. Рада за тебя! Ты ведь, я думаю, этого давно хотел.

Левин довольно кивнул. Потом он снова стал торжественным, даже немного скованным. Наконец он придвинул стул поближе и решился сесть.

— Марина, тут еще… Я об этом думаю давно, и сегодня, после этого решения, я думаю, настало время, чтобы… откровенно говоря… Это может тебя удивить, но тут нет ничего особенного.

— Матвей…

Марина подняла брови в немом вопросе, но при этом явно испытала облегчение.

— Я много дней смотрю, как ты работаешь. Получив письмо от Михоэлса, я знал, что ты будешь на уровне, но я открыл для себя другое. Эта постановка «Тевье», диалоги, роль, которую я переписал для тебя… ты придала ей такое звучание, о котором я сам не подозревал. Это замечательно!

— Матвей, я… нет, я люблю комплименты, но ты преувеличиваешь. Я только еще осваиваю неведомые мне традиции, пропитываюсь ими, благодаря Ярославу, Анне, остальным…

— Марина, послушай. Ты большая актриса. Вдвоем мы можем создать что-то принципиально новое. Да, именно, перевернуть традиции еврейского театра. Другие об этом и не мечтают. Даже Михоэлс. Придать ему современное звучание. В духе будущего, в духе социализма. Реализм — это сердцевина еврейского театра, но это ностальгический реализм. А мы вместе создадим театр завтрашнего дня. Не здесь, разумеется, а в Москве! Мне нужна такая актриса, как ты. И я тебе нужен, чтобы твои тексты были на уровне…

Речь Матвея застала Марину врасплох, и она утратила дар речи. Она еще не до конца понимала, к чему он клонит, и все еще думала об Эпроне, все еще хотела удостовериться: «Матвей ничего не знает. Точно ли, не знает?»

Левин забрал у нее стакан, поставил его на пол, а потом взял ее руки в свои, поднес их к своим губам и начал целовать ее пальцы.

— Матвей…

— Марина, мы все говорим о работе, о театре, а хочется о другом. Что-то есть еще, более глубокое. Оно внутри меня, как невидимая часть айсберга. Этот айсберг обжигает меня. Это моя любовь к тебе, Марина. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Выходи за меня.

Левин, словно сценический любовник, встал на одно колено. Он поднял к ней свое красивое лицо, убрав со лба упавшие волосы.

— Я прошу твоей руки, Марина Андреевна Гусеева.

— Матвей… я… Прости, я не знаю, что ответить.

— Пока не отвечай. Не сейчас. Я все понимаю. Моя просьба кажется тебе безумием. Ты еще не поняла, какой я. Может, не осмеливалась думать обо мне. Но, повторяю, с того момента, как нога твоя ступила на землю Биробиджана, я смотрю только на тебя. Я сразу все понял. Это написано в моем сердце.

Он шептал, приложив к губам Маринины пальцы, потом поднял на нее глаза и с силой привстал, чтобы коснуться губами ее губ. Она отпрянула и отвернулась, почувствовав на губах его дыхание.

— Нет, Матвей…

Матвей сильнее сжал ее пальцы в своих ладонях, стараясь одновременно коснуться губами ее шеи. Марина вжалась в кресло, а потом жестко оттолкнула его, ударив коленом в бедро. Он встал, на его скулах был заметен румянец, волосы растрепались.

— Прости меня…

Он отошел к столу, приглаживая волосы. Не глядя ей в глаза, он пробормотал:

— Прости… Просто я так давно мечтаю о тебе!

Марина тоже поднялась. Левин, полусидя на столе, прикрыл на секунду глаза, потом снова открыл их. Румянец на скулах исчез, а выражение лица стало сухим и холодным.

— Я не прошу тебя немедленно ответить, Марина. Я даже не прошу ответить до моего отъезда в Москву. Я человек терпеливый. Думай сколько надо. Представь себе, что значит жить со мной. И без меня. Война еще продлится, но однажды она закончится. Надо будет строить новый мир — мир социализма. И мы оба…

Левин сделал жест рукой, будто обхватывает земной шар. Марина молчала. Левин наблюдал за ней, нагнув голову вперед, сцепив пальцы рук:

— Маша Зощенко? Не стану тебя обманывать. Но то, что между нами, не имеет значения. Это чтобы скрасить однообразие здешней жизни, да еще в такие холода… Скука, одиночество. Таковы все мужчины и женщины, не так ли? Зощенко тоже не обманывается. Она знает, что завтра у нас нет.

Левин поднял голову и, странно улыбаясь, посмотрел Марине прямо в глаза.

— Уверен, что ты меня понимаешь.

Чувствуя себя неловко, оба молчали. Марина так и не проронила ни слова. Левин собрался было приблизиться к ней, но передумал и вернулся за стол. На его красивом лице не осталось и следа от эмоций, только что переполнявших его. Угроза, которую Марина в какую-то минуту почувствовала, читалась в блеске его глаз, в голосе, в жесткой складке слегка подрагивающих губ.

— Подумай о себе, Марина, вспомни, как ты сюда попала. Так же быстро ты можешь и потерять Биробиджан. И еще хочу дать тебе совет. По поводу американца. Тут о разном поговаривают… Будь осторожней. Его лучше избегать.

— Матвей…

— Комитет терпит его, потому что тут нужен врач, потому что никто пока не умеет пользоваться оборудованием. Но это ненадолго. Ему не доверяют. Он проходимец и шпион. Я уверен. Рано или поздно я его выведу на чистую воду. Я ведь терпеливый во всем. Именно такие всего и добиваются. Подумай о моем предложении, Марина. Подумай, чем ты можешь стать благодаря мне. И сделай правильный выбор.

Марина никому не сказала о предложении Левина. Ни Бэлле, ни бабушке Липе. А тем более Наде или Эпрону. Надо было во всем разобраться! Сколько бессонных ночных часов она провела, возвращаясь мысленно к сказанному Левиным, к каждому его слову и жесту.

В начале их отношений Майкл и Марина часто говорили о Левине и об опасности, которую он для них представляет. Эпрон повторял: «Знаю я таких. Настоящий змей. И потом… он хочет тебя. И он сумеет дождаться удобного момента». Эпрон был прав более чем когда-либо. Теперь Марине стало ясно: Левин догадывается об их встречах. Вероятно, в Москве он попытается выяснить все о Марине. По возвращении он будет знать все, и, прежде всего, почему она сбежала из Москвы. Странно, но этот вывод ее успокоил и даже позабавил. Матвей Левин был из породы аппаратчиков. Его желание вскарабкаться по ступеням власти, по партийной лестнице было беспредельным. Ради этого он готов был при необходимости отречься от своего еврейства, от дела своих предшественников, от надежды на землю обетованную под названием Биробиджан.

Матвей желал ее, а может быть, действительно ценил ее талант. И все же он видел в ней только инструмент, который мог бы ему помочь предстать во всем блеске перед начальством. Как только он узнает, что она отмечена несмываемой печатью «личный враг Сталина», она перестанет для него существовать. Он выбросит ее, как делают с заразной одеждой зачумленного после его смерти.

А значит, ей надо просто и спокойно подождать. И это будет несложно, ведь в ближайшие дни Левину придется быстро выполнить ни с чем не сообразное решение партии: впервые с момента возникновения Биробиджана в театре ГОСЕТ 7 мая будет играться пьеса без единого слова на идише!

В домах, где жили евреи, в мастерских, в магазинчиках, на фермах — везде люди были ошеломлены.

Перед театром собирались небольшие группы и недовольно шушукались. Левину пришлось подтвердить то, что казалось немыслимым. При этом сам он выказывал полное спокойствие, что дало некоторым повод осуждать его за безразличие. Зощенко и другие партийцы встали на его защиту. На другой день в «Биробиджанской звезде» было опубликовано постановление отдела культуры ЦК с разъяснениями секретаря обкома Приобиной: в военное время сохранение культурного наследия отдельного народа отходило на второй план перед ценностями, которые объединяли всемирный пролетариат в его борьбе с фашизмом. И не было на сегодняшний день более насущной задачи, чем их сохранение. В этом заключался сокровенный смысл слов, которые товарищ Сталин собственноручно написал на знамени Биробиджана: «Главная цель пролетарского интернационализма — единство и братство пролетариев всех народов». Всем стало ясно, какой линии надо придерживаться, и протесты иссякли.

Ярослав, Вера, Гита и Анна, пребывающие в мрачном настроении, провели несколько репетиций на русском языке. Их игра превратилась в провокационную буффонаду. Актеры нервничали и перебивали друг друга, перемежая русские слова тирадами на идише. Это вызывало гомерический хохот, но в то же время всем хотелось плакать. В конце концов, Вера заявила Левину, что репетировать бесполезно. Марине больше не надо было шлифовать свой идиш, а в остальном роли давно были освоены. И хватит. Лучше было заняться костюмами и декорациями: с ними было еще много работы. Левин не стал возражать: он был рад избавиться от репетиций, которые и ему теперь давались тяжело. Его сцены с Мариной потеряли свою естественность. Им надо было обещать друг другу вечную любовь и говорить нежные слова, которые, будучи произнесенными по-русски, становились двусмысленными, игра была натянутой и провоцировала ироничные комментарии со стороны старших актеров.

А потом вдруг наступила весна, как будто природа наконец решила растопить лед несчастий, давивший на людские плечи. В один из последних апрельских дней перед закатом небо покрыла пепельно-серая туча — обычная предвестница большого снегопада — но пошел лишь редкий мокрый снежок. К рассвету поднялся южный ветер с далеких китайских равнин: теплый, упорный, продолжительный. От него на воздухе становилось душно, как в помещении. Он взбирался на холмы, спускался в долины замерзших рек, со свистом пробирался по лесным просекам, хлопал ставнями и приоткрытыми дверями. Так продолжалось день, два, три. Снег под ногами скрипел глуше и лип к подошвам. Воздух наполнялся легким ароматом влаги, смешанным с кисловатым запахом старой березовой коры. Дым из труб стелился по земле, ослабевала печная тяга. Потом ветер совсем разогнал тучи, и среди белых ватных облаков, тянувшихся на север, выглянуло солнце. Ветер стих. Солнце больше не пряталось. Ночью отмечались лишь небольшие заморозки. А затем началась оттепель. Сперва едва заметная, она размягчила еще покрытую снегом почву, и веселые сверкающие ручейки заструились по склонам. На озерцах и речках раздавались звуки, напоминающие щелканье хлыста. Это повсюду трескался лед, осколки которого тут же уносило течением. Вся область покрылась зеркальной водной сетью. Местами на склонах проявились проталины, черные и тяжелые, словно предвестники конца света. В лесу с ветвей с мягким шепотом осыпался снег. Птицы прорезали небо. В сумерках все низины и складки биробиджанской земли заволакивала дымка, словно от дыхания существа, к которому возвращалась жизнь. За неделю Бира и Биджан наполнили бесчисленные излуки Амура серо-аметистовой водой. Пенящаяся вода перекатывалась между берегами, подмывая их, создавая новые рукава, охватывающие острова, так что в течение месяца или двух реку невозможно было переплыть.

Марина впервые обратила внимание, какие темные и грязные улицы в Биробиджане. В то же время из-под снега показались сады, избы обрели свой цвет и будто отдалились друг от друга, так что стало гораздо просторнее, а незавершенные постройки, прежде казавшиеся бессмысленными, обернулись стенами домов, козырьками крыш, основаниями срубов.

Теперь Марина и Эпрон скрывались от посторонних глаз не в театре, а в потаенном месте, которое Майкл обнаружил на берегу Биры, невдалеке от города. Было не выше нуля, но Эпрон обзавелся для своих поездок спальными мешками. Они резвились как дети: обнимались, предавались ласкам на мягкой подстилке прибрежного песка, плеск воды их одурманивал. Время от времени их задевала плывущая по течению льдинка. На несколько часов они могли почувствовать себя одними во всей вселенной, странствующими на обломке какой-то планеты. Как-то Эпрон объявил, что на рассвете уедет из Биробиджана. Ему нужно было побывать в приграничных деревнях и в колхозах «Марьино» и «Помпеевка», которые находились на заболоченных берегах Биджана, и туда невозможно было добраться зимой.

— Ты пропустишь праздник?

— Нет, вернусь вовремя. Обещаю! Но съездить надо. Эти бедняги врача не видали с каких еще пор! С ноября! Там была беременная. Как она? А малыш? Я же должен знать.

— В любом случае, лучше нам сейчас не видеться.

— Почему это?

Марина лежала на спине и слушала плеск воды. Она еще чувствовала жар, исходивший от тела Эпрона, но ее голова уже была холодной. Она не решалась ответить. Если уж говорить правду, то именно сейчас. Но она только обняла Эпрона и прижалась губами к его затылку, прошептав:

— Мне кажется, Матвей о нас догадывается…

Эпрон со смехом прижался к ее груди.

— Ну, конечно, он что-то подозревает.

Марина снова заколебалась. А не признаться ли Эпрону, что Левин сделал ей предложение? И что он подозревает Майкла в шпионаже? Зачем скрывать?

Однако она промолчала, бережно обняла Майкла, чтобы покрепче прижаться к его телу. Ей не хотелось ни о чем думать, но никак не удавалось убежать от реальности, которая словно сверлила ее сердце. Левин, конечно, коварный тип, но, может быть, он прав? В ней тоже развилась неизбывная подозрительность, которая терзала души людей в Биробиджане, как и по всей огромной стране, раздавленной сталинским безумием. Подозрительностью был пропитан сам воздух, которым люди дышали, она разъедала плоть и душу. От нее невозможно было спастись, она не отступала. Только не задумываться о том, что кажется странным, только не интересоваться, почему Майкл так часто отправляется в тайгу. Почему он время от времени говорит по-русски или на идише абсолютно правильно и тут же начинает делать грамматические ошибки и приобретает американский акцент? И по фотографиям видно, что он отходит очень далеко от деревень и колхозов… Но, как говорилось в пьесе, в которой она когда-то играла, любовь всегда заставляет верить тому, в чем более всего следовало бы сомневаться. Ее любовь к Майклу была единственным противоядием от укусов Левина, от его ядовитого смрадного дыхания, которое она все еще чувствовала на губах. И она вновь промолчала, приблизила свое лицо к лицу Майкла, прижалась губами к его губам.

Потом Эпрон прошептал:

— Ты боишься?

— Не знаю. Немного.

— Левин угрожает тебе?

— Нет еще.

— Он от тебя что-то требует?

— Нет.

— Тебе ничего не угрожает. Я рядом. И всегда буду рядом.

Это была неправда. Но разве любовь не питается мелкой ложью, которая позволяет продлить минуты счастья?

Накануне праздника Эпрона еще не было в Биробиджане, а город уже сражался с традиционными полчищами мошкары. Во всех домах окна были занавешены сетками, которые зимой тщательно чинили. Как и все жители города, бабушка Липа вытащила баночки с толченой мелиссой и долго перемешивала ее с прогорклым маслом, пока не получилась вязкая и страшно вонючая масса. Когда Бэлла предложила Марине ею намазаться, на Маринином лице появилась такая гримаса, что все рассмеялись:

— Мошке эта мазь противна еще больше, чем тебе.

— Ну и гадость! Я же не могу идти в театр, когда от меня так воняет!

— Очень скоро у тебя не будет выбора, девочка. Или мошка, или запах как от старого козла.

— Ты без мази не проживешь, — посулила Бэлла.

— И в театре никто слова не скажет: от всех вонять будет еще хуже.

— Знаешь, как люди эту штуку раньше называли? Биробиджанский контрацептивный крем.

— Надя!

— Не строй из себя пуританку, баба Липа! Я от тебя и не такое слыхала.

— Тем более что это не так, — забавлялась Бэлла. — Мужчины, женщины — через пару недель все будут вонять как скотина в стойле, а потому перестанут запах замечать.

Вера и Гита тоже пришли в театр, намазанные прогорклым маслом. Анна Бикерман добавила в свое снадобье лепестки разных растений. Кисловатый аромат цветов только усиливал тяжелый дух. Вера не упустила случая сказать об этом Анне, а та подтвердила:

— Ты права. От меня тоже воняет, но по-другому.

Тем же утром Ярослав подошел к ним, улыбаясь впервые за много недель.

— Я знаю, как мы будем играть «Тевье»!

Вера уже собиралась посмеяться, но Ярослав прижал палец к губам.

— Тс-с…

Не говоря ни слова, он отодвинул ряд стульев, схватил Марину за руку и начал играть одну из сцен, которую они уже многократно репетировали. Тевье только что узнал, что его обожаемая дочь Цейтл отказала серьезному жениху, которого он ей подобрал, и предпочла студента, в голове у которого лишь мечты, одна абсурднее другой. Столкнувшись с дочкиным упрямством, Тевье то негодует, то недоумевает, то пытается взять лаской, то угрозами, то умоляет, то снова впадает в ярость. Это была одна из самых любимых актерами сцен, которая позволяла им проявить себя.

За несколько секунд Ярослав заставил своих статистов смеяться. В тишине его жесты казались особенно значительными, мимика — особенно выразительной. Марина стала ему подыгрывать. Наконец-то пригодился опыт использования «техники молчания», которую она долго тренировала на сцене одна. Она без всяких усилий вошла в пантомиму, которой так хорошо владел Ярослав.

Первой восторженно зааплодировала Гита:

— Ярослав, ты наш добрый гений! Твоя идея великолепна!

Анна испугалась:

— Что, весь спектакль играть пантомимой?

— Верно, ни идиша, ни тем более русского.

— Ярослав, никто…

— …не поймет? Да что вы, Вера! В Биробиджане нет никого, кроме разве что младенцев, кто не знал бы этой пьесы.

— Пьесы — да, но не адаптации Матвея.

— А в чем проблема?

— Он никогда не согласится.

— Тогда пусть выбирает. Товарищ худрук может произносить свой текст, но мы все равно будем молчать.

— Ярослав, Матвей играет почти исключительно с Мариной. И он ее заставит подавать ему реплики.

— Марина, а ты что думаешь?

— Мне было бы гораздо легче русского текста не произносить. Если вы играете пантомиму, то почему я должна произносить диалоги? Не говоря уже о том, что Матвей сам заставлял меня работать над техникой пантомимы со дня моего приезда.

— Итак, решение принято единогласно. Я иду к Матвею. Этому новатору идея должна быть по вкусу.

Дискуссия у Левина была бурной. Ни Марина, ни остальные актеры так и не узнали, какие аргументы приводил Ярослав.

В праздничный день зрителей ждал полный сюрприз. Как и в предыдущие годы, утром произносились речи, потом колонны шли под бравые песни. Затем в залах крытого рынка был организован общий праздничный стол. Но праздник все же получался невеселый, смех и шутки почти не звучали. Шла война. Где-то там, за Сибирью и Волгой, в сотнях украинских и польских местечек и гетто, родных для народа Биробиджана, работал нацистский конвейер смерти. Братья, любимые, сыновья и отцы миллионами гибли в страшной битве, с трудом сдерживая все уничтожающую вражескую мощь. Вечером на площади перед театром должен был состояться бал, и снова биробиджанским женщинам предстояло танцевать друг с другом, когда в сердца их стучались ушедшие, умершие, призраки…

Запрет играть Шолом-Алейхема на идише был унизителен. С первых дней основания Еврейской автономной области спектакли ГОСЕТа были самым важным событием второй половины дня. В них заключалась гордость маленького народа, который наконец открыто мог радоваться своей самости, жить на своей земле, вволю играть спектакли на родном языке, гордиться своим искусством — памятью народа, которую не смогли стереть века погромов. Вот почему 7 мая люди теснились в зале, забитом до отказа. Дети забирались на колени к родителям, и взрывы хохота чередовались с взрывами аплодисментов. Однако, когда двери театра открылись на этот раз, никого не удивило, что зрителей стало куда меньше. Пока Левин произносил свою речь, в зале оставалось много свободных мест. Когда Ярослав вышел на сцену, Вера Коплева за кулисами в ярости сжала кулаки. Сестра Гита старалась ее успокоить, в то время как Анна дрожащей рукой схватила Маринину руку.

— Бедный Ярослав! Он в этой роли имел такой успех. В Варшаве он играл Тевье перед тысячами зрителей! Он все еще не сдается, думает, что пантомима спасет дело. Но это катастрофа!

Анна ошиблась.

С самых первых сцен публика взрывалась смехом. Родители послали своих чад сообщить тем, кто толпился на улице, что в зале происходит нечто экстраординарное, и зал быстро заполнился. Ярослав и Вера прервали игру и все так же молча ждали, когда публика рассядется. Было видно, как зрители шевелят губами, произнося фразы, которых они не услышали. Ярослав был прав: слова знали все.

Появился Левин, и в зале вдруг зазвучал русский текст. На какую-то секунду зал оцепенел, а потом разразился хохотом и оглушительными аплодисментами. Никто не сомневался, что это был сценический трюк. Левин, преодолев удивление, справился с ситуацией: он переигрывал, карикатурно декламировал реплики своих персонажей перед Мариной — дочерью Тевье, такой красивой, любящей и… молчаливой. Конец представления поглотила овация. Ярослав, Вера, Гита, Анна, Марина и Левин, сцепив руки, выходили на поклоны десять, двадцать раз. Когда зарыдали скрипки, исполняя клезмер, все уже пели стоя, со слезами на глазах.

Марина в сотый раз принималась искать глазами высокую фигуру Эпрона, но не находила. Его не было ни на митинге, ни на обеде, ни в театре на спектакле. Не появился он и потом. Ее беспокойство росло в течение всего дня. С каждым часом страшные вопросы все сильнее жгли ей сердце. Что случилось? Эпрон обещал вернуться, а ведь до сего дня он всегда сдерживал свои обещания. Тем не менее она старалась не выказать своего беспокойства, и лучше бы откусила себе язык, чем задала бы кому-нибудь вопрос об американце.

Но с наступлением вечера ее тревога рисовала ей все более страшные картины. Майкл попал в аварию? Раненый погибает в тайге? Или по неосторожности был унесен водным потоком? Ведь во время наводнения уносило целые дома. А еще опасности на границе… А может, это проделки Левина?

Левин целый день не спускал с Марины глаз. Он выходил вместе с ней на поклоны, снова и снова принимался фотографироваться с ней для газеты, но на свое предложение никак не намекал… Терпеливый Левин, безукоризненный Левин. Слишком безукоризненный.

Когда начался бал, Марина уже с трудом скрывала свои чувства и с вымученной улыбкой вежливо отвечала на комплименты, раздавала обещания снова сыграть пантомиму… скоро, да, да, как только Левин вернется из Москвы… Ибо весь Биробиджан теперь знал, что завтра товарищ Левин сядет в поезд, который повезет его прямо в Кремль.

«Да, да, — повторяла она снова и снова, проглатывая комок лжи в горле, — они и правда хорошая пара. Но только на сцене». А ее собеседницы смеялись и подмигивали. Она решила выпить, чтобы испепелить водкой свой страх, забыть о глупой болтовне вокруг и обуздать панику. Она глотала прозрачную жгучую жидкость стакан за стаканом, пока не опьянела настолько, что ей пришлось присесть на скамейку. Это, по крайней мере, позволило ей отказаться от танцев и тупо созерцать парочки, которые кружились и подпрыгивали, следуя неутомимым ритмам скрипок. Вдруг ей показалось, что в толпе танцующих она заметила Эпрона. Он подавал ей знаки, потом засмеялся, увидев, в каком она состоянии. А потом они танцевали, как тогда, в первый раз. Нет, не как в первый раз. По-другому. Как любовники, губам которых уже довелось коснуться каждой клеточки любимого тела.

— Что с тобой, Марина?

Перед ней сидел на корточках, взяв ее за руку, не Эпрон, а Матвей Левин. Она была настолько погружена в свои мечтания, что не заметила, как он подошел. Левин высушил указательным пальцем слезу на ее щеке.

— Почему ты плачешь? Ты чудесно играла.

— Я не плачу. Это все водка.

Кончиком платка она вытерла щеки.

— Я слишком много выпила! Слишком!

Левин засмеялся и начал бережно, нежно закутывать Марину в ее собственную шаль. Безупречный Левин.

— А хорошая идея с пантомимой пришла Ярославу. Но наш дуэт, когда я декламировал, а ты играла пантомиму, был еще лучше.

Марина кивнула. Да, они прекрасно играли. Это правда. Левин был на высоте. Надо это признать. Он снова забеспокоился:

— С тобой точно все хорошо?

— Я просто перенервничала. Давно не играла для публики. Волнение…

— Со стороны не было заметно.

Левин снова погладил ее по щеке, дотронулся до губ. Она хотела отвернуться, но ее голова не слушалась, и она уронила ее прямо в ладонь Матвея. Она была пьяна. Левин улыбнулся. Нежный Левин. Вокруг бурлили музыка и смех. К концу дня грусть все же была вытеснена весельем.

Марина чувствовала, что за ними подсматривают. Все видели, что Левин за ней ухаживает. Она усмехнулась, но только про себя. Наверняка Левин этого и хотел. До его отъезда все в Биробиджане должны знать, что Марина Андреевна Гусеева скоро будет принадлежать ему. И пусть другие женщины ей завидуют, пусть ревнуют. Ее слегка знобило. Левин сел на скамью рядом с ней, обнял за талию. Ей хотелось его оттолкнуть, встать со скамейки, но она смогла только произнести:

— Мне надо домой.

— А я хотел бы с тобой потанцевать.

Она усмехнулась и, покачиваясь, встала.

— Танцевать? Не… Слишком пьяная.

Ей не надо было притворяться, она покачнулась, и Левину пришлось ее поддержать. Вокруг послышался смех. В толпе вокруг Марина разглядела политрука Зощенко, наблюдавшую за ними.

Левин уловил ее взгляд и тихо проговорил:

— С Машей у тебя в мое отсутствие проблем не будет. Будешь вести себя разумно — она не подкопается.

Марина хмуро взглянула на него.

— Разумно?

Левин не стал уточнять. Он увел ее подальше от танцующих около театра. Музыка и голоса зазвучали глуше, стало темнее. Левин прижался к ней. Она не отталкивала его. Она снова заплакала, подумав об Эпроне. Почему его нет? Почему он не сдержал обещания? А что будет, если она спросит о нем у Левина? Она едва не решилась, но смогла сдержаться. «Ты совсем пьяная!» Она хотела остановиться, хотела прилечь прямо здесь, в темноте, прокатиться по траве, которая уже вылезла на склоне. Но Левин осторожно, мягко уводил ее все дальше, в темноту, снова вытирая слезы, катившиеся по ее щекам.

Они были уже недалеко от Марининого дома, когда он наконец осведомился:

— Так ты приняла решение?

Она молча сделала несколько шагов, почти не открывая глаз, позволяя себя вести в темноте, борясь с подступающей тошнотой. Но решила не делать вид, что не поняла вопроса:

— Нет.

— Почему? Я тебе так противен?

Она проговорила чуть резковато:

— Нет, ты самый красивый мужчина, которого я знаю. И иногда даже умеешь быть милым и добрым.

— Тогда что тебя останавливает?

Она истерично засмеялась:

— Я, я себя останавливаю.

Левин не ответил.

Они уже были около дома. Над дверью светила маленькая лампочка. Света было достаточно, чтобы была видна бледность их лиц. Марина оперлась на калитку. Левин, не отпуская Марину, прижал ее к себе. К ночи похолодало. Они чувствовали на лицах тепло собственного дыхания. Марина положила руки Левину на плечи, но не отталкивала его.

— Ты ничего обо мне не знаешь, Матвей Левин. Если бы ты знал, ты бы ко мне не клеился.

Левин рассмеялся. «Актерствует», — подумала Марина.

— Так что ты сделала? Убила кого?

Она не ответила. Холод пробирался им под одежду. Она задрожала. Левин обнял ее. Она не сопротивлялась. Зачем она столько выпила? У нее больше не было сил ни на что, а тем более защищаться от такого типа, как Левин. Молнией вспыхнуло в ее сознании давнее воспоминание. Выпитый алкоголь, танцы под музыку гнусавого граммофона. Воспоминание было настолько четким, что Марина будто снова почувствовала запах табака, исходящий от френча Иосифа Виссарионовича. Проворчав что-то пьяно-неразборчивое, она все-таки попыталась отстраниться от Левина, но тот обхватил ее и стиснул еще сильнее.

— Марина!

Она предприняла еще одну слабую попытку вырваться, догадываясь о его намерениях. И тут Левин произнес:

— А ты заметила? Американца сегодня не было. Сегодня в Биробиджане праздник, а его нет.

Марина больше не сопротивлялась. Она вся похолодела.

— Марина…

Левин искал горячими губами ее губы, ловко, нежно и все более настойчиво целовал ее лицо, и Марина позволяла ему, оставаясь неподвижной. «Я как мертвая», — подумала она.

Левин тоже заметил это и выпустил ее из своих объятий.

— Марина…

Она вырвалась, внезапно протрезвев. Резко толкнула калитку и нетвердой походкой заторопилась к крыльцу. А Левин кричал ей вслед, что он, и вернувшись из Москвы, своих намерений не изменит…

— Я все о тебе узнаю, но намерений не изменю!

Среди ночи Марина внезапно проснулась, словно разорвав тут же забытый дурной сон. У нее стучало в висках, а рот, казалось, был полон песка. Она застонала, пытаясь подняться. Чья-то рука положила ей на лоб влажный компресс.

— Тихо, тихо…

Марина вскрикнула и окончательно проснулась. Схватив державшую компресс руку с высохшими пальцами и сморщенной кожей, она прошептала:

— Бабушка Липа, ты?

— Хоть ты и актриса, а пить не умеешь, девочка.

Марина со вздохом откинулась на подушку. Теперь она разглядела в темноте фигуру старухи, сидящей на ее кровати. Ощущение от компресса было приятным, уже не так сильно стучало в висках.

— Спасибо…

— Тебя вырвало у входной двери. Не ожидала от тебя такого.

— Простите!

— Есть за что.

Сочувственный тон бабушки Липы явно не вязался со словами осуждения. Она даже, кажется, улыбалась. Бабушка Липа отняла руку от Марининого лба и взяла что-то с пола.

— Выпей.

Маринины пальцы уперлись в стакан.

— Что это?

— Пей.

Марина поднесла стакан ко рту. Она вспомнила о поцелуе Левина и об исчезновении Эпрона и тут же услышала слова бабушки Липы:

— Американец, мистер доктор Эпрон, как его Надя зовет, вернулся ночью на своем грузовике. С женщиной и ребенком. У мальчишки нет одной ноги. Он на японской мине подорвался, когда рыбу на Амуре ловил. Американец не мог ему там помочь и сюда привез. У того могла начаться гангрена. Но мистер доктор Эпрон два дня без сна ехал, да еще останавливался все время, потому что у парня не переставала течь кровь. Приехал и тут же сделал операцию, даже не отдохнув. Его все пришли поздравить. Даже Зощенко.

Бабушка Липа усмехнулась и встала с кровати:

— Теперь ты в курсе и сможешь спокойно уснуть. От любви можно плакать и напиваться. Это помогает. Но выспаться еще лучше.

На следующий день в «Биробиджанской звезде», которая теперь выходила только по-русски, были опубликованы праздничные речи и фоторепортажи с митинга и бала. Небольшая заметка на последней странице сообщала о мужественном поступке Эпрона. Не испугавшись коварного минного поля, которое японцы оставили на берегу Амура, американский врач спас от страшной смерти шестнадцатилетнего подростка Льва Ватрушева. На другой день газета вновь печатала материалы о празднике, причем четыре страницы были полностью посвящены труппе ГОСЕТа и его революционной постановке «Тевье». На первой полосе красовалось фото сияющего Левина на авансцене, победно держащего Марину за руку. Далее шло интервью, где Левин объяснял всю современность и глубокий политический смысл его новой постановки. Он также сообщал о предстоящей поездке в Москву, куда он был приглашен «высоким руководством отдела культуры ЦК». А на последней странице скромная фотография матери спасенного подростка соседствовала с ее рассказом о том, как доктору Эпрону пришлось прямо в кузове грузовика ампутировать ногу ее сыну и целую ночь бороться с кровотечением. В статье говорилось, что подросток все еще находится между жизнью и смертью и около него круглосуточно дежурит персонал больницы.

Целую неделю газета давала информацию о состоянии здоровья парня. Наконец в новой статье крупным шрифтом было напечатано, что опасность миновала, опасений за жизнь пациента больше нет и ему скоро понадобится подходящий по размеру протез. Автор статьи полагал, что эту благородную патриотическую миссию следует возложить на одного из биробиджанских мастеров столярного дела. Тут же, на целый разворот, была помещена хвалебная статья самого секретаря обкома Приобиной о биробиджанской больнице. Все остальные полосы были отданы новостям с фронта и последним стратегическим решениям товарища Сталина. На Украине армия с тяжелыми боями наступала в районе Донца и на киевском направлении. В общежитии Надя ежедневно с энтузиазмом рассказывала, как врачи спасают подорвавшегося на мине подростка. Как только Левин уехал, она, подбадриваемая Бэллой и бабушкой Липой, побежала в больницу, чтобы предложить свою помощь. Старшая медсестра охотно приняла ее. Мистер доктор Эпрон обещал лично подготовить Надю к экзаменам на курсы медсестер при Хабаровском мединституте. А пока Надя стала одной из четырех сиделок, которые круглосуточно дежурили около пострадавшего подростка.

Когда Надя начинала расхваливать подвиги американца, Марина ловила на себе взгляды Бэллы и бабушки Липы, в которых угадывались то легкая насмешка, то намек на соучастие. И только. Со дня праздника баба Липа ни разу не напомнила Марине, как та напилась. А Марина так и не видела Майкла, ведь у нее больше не было благовидного предлога, чтобы выходить по вечерам: репетиции окончились. Тем более она не могла показаться в больнице.

Но однажды утром она обнаружила за ставней, где ей случалось зимой находить приглашения на свидания, новую записку. Сердце у нее часто забилось: она узнала почерк Эпрона, всего несколько строчек. Он просил ее проявить терпение и быть осторожной. Он был слишком на виду у всех: у мужчин и у женщин. Партийный комитет все время подсылал к нему визитеров. Такова, по его словам, была расплата за обретенную славу. Но скоро, как он считал, интерес к нему будет исчерпан… «Потерпи, любимая. Ты со мной всегда, и днем, и ночью», — писал он, смешивая идиш и русский.

О да! Ей приходилось учиться терпению, становиться такой, как Левин. Ей не хватало любимого ежесекундно, она испытывала непреодолимое желание броситься в его объятия, прикоснуться к нему, ощутить его поцелуй. Она изголодалась. Но потом наступило успокоение. Марина повторяла себе, что главное ничего не испортить. Ее любимый был тут, почти рядом, живой и здоровый. Надо было только подождать. Эпрон стал героем Биробиджана. Окружающие его дурные сплетни скоро затихнут, без Левина никто их поддерживать не станет.

Примерно так же думал и старый Ярослав, когда ему пришла сумасшедшая идея. Идея счастья и беды. Однажды утром, заметив Марину в дверях актерского общежития, он направил на нее длинный мундштук своей трубки:

— Присядь-ка, Мариночка.

— Я обещала Вере навести порядок в библиотеке.

— После. Иди сюда.

Хотя по весне уже было совсем тепло, Ярослав носил тот же нестираный халат и красную велюровую шапочку. Пока Марина усаживалась напротив, он с улыбкой поглаживал последний номер «Биробиджанской звезды».

— Еще одна статья о нашем герое американской медицины.

Марина молча кивнула, положив руки перед собой. Ярослав отложил трубку и принял важный вид. Невозможно было определить, когда он говорит серьезно, а когда делает вид, что серьезен. Но он сам объявил:

— Я говорю серьезно. На самом деле.

Потом Ярослав напомнил, что после отъезда Матвея он временно исполняет обязанности худрука. И скоро надо представить в исполком репертуарный план. Основная задача: четыре спектакля в месяц до конца октября. Все хотят, чтобы труппа опять сыграла «Тевье», но без Левина об этом и речи быть не может.

— Я им предложу спектакль, который мы играли в Хабаровске с Верой, Гитой и Анной. Это надо играть на идише. А они потребуют, чтобы мы играли по-русски, и споры затянутся очень надолго. — Ярослав с довольной улыбкой вытряхнул трубку в пепельницу.

— А я? — спросила Марина.

— Да, теперь о тебе…

Он посмотрел на Марину тем же взглядом, что и в сцене из «Тевье», когда объявлял героине, что она должна скоро стать женой крестьянина.

— А что ты скажешь о прогулке в тайгу?

— Ярослав!

— Я не шучу.

Тут Ярослав напомнил ей, что одна из задач театра — донести еврейскую культуру до каждой деревни, до каждого колхоза, до самой отдаленной пограничной заставы на Амуре.

— Раньше в теплое время года вся труппа сновала по области из конца в конец. Называлось это «театр на колесах». И было замечательно. Настоящее счастье, несмотря на мошкару. Совсем не то что играть тут, на сцене.

— Но я одна?

— Почему нет? Ты можешь сделать прекрасный спектакль: рассказы, пантомима, песни, танцы… импровизации. Все, что захочешь. Клезмер в качестве аккомпанемента везде найдется. И никто не запретит тебе выступать на идише. Играть на идише запрещено лишь труппе, а вечер художественного слова где-то в избе, посреди тайги… Что скажешь?

— Даже не знаю.

— Мошкару боишься?

— Нет…

— Анна тебе подарит свои баночки с кремом, так что даже хорьки разбегаться будут. Ты бы уезжала дней на десять, потом на недельку возвращалась, потом опять… График не слишком жесткий. По необходимости ты могла бы остаться помочь какому-нибудь колхозу, это бы все оценили. А берега Амура летом восхитительны. Там, где японцы своих мин не наставили…

— Ярослав, ты смеешься надо мной?

— Совсем нет. Ты сельской жизни не знаешь, это правда. Но крестьяне — не монстры какие-нибудь. Большинство евреи. Есть и маньчжуры.

У Ярослава блестели глаза. Марина все не могла принять сказанное всерьез. Наконец она нашла, что возразить:

— А на чем я буду передвигаться?

— Хороший вопрос!

Ярослав положил руку на газету поверх фотографии спасенного подростка.

— А может, ты будешь сопровождать доктора в его длительных поездках? У него замечательный грузовик — все, что нужно, чтобы перевозить небольшой чемодан с костюмами и аксессуарами.

Марина окаменела.

— Ты с ума сошел!

— Почему?

— Все подумают…

— А все уже думают. Эка важность.

— Это невозможно.

— Ошибаешься, Мариночка. Ты еще не поняла, как у нас это поставлено.

Ярослав наклонился через стол и прошептал:

— Если любовники встречаются тайно — это тяжкий грех. А если они, пользуясь возможностями, которые предоставляет жизнь, способствуют развитию и благу нашего народа, так это лишь доказывает, что у них крепкое здоровье. Не забывай первое правило нашего стойкого народа: ничего не скрывать. Особенно то, что хочется скрыть.

Марина собиралась было запротестовать, но Ярослав положил свои ладони на ее руки.

— Послушай, Эпрон теперь — герой Биробиджана. Его поездки в область для комитета — лучшая агитация. Матвей возразить не сможет, он вернется только через несколько месяцев. А Зощенко будет счастлива, что ее миленок тебя не волнует.

Ярослав уселся поудобнее. Его щеки покраснели от удовольствия.

— Для комитета я уже придумал лозунг: «Культура и медицина — главное оружие каждого народа в борьбе за построение социализма». Это им понравится. Конечно, надо еще, чтобы доктор согласился.

Ярослав как в воду глядел. Комитет поддержал инициативу с энтузиазмом. Американца больше не надо было опасаться. Клитенит публично поздравил Марину, заявив, что она «понесет во все дома Биробиджана новое лицо культуры». Тем не менее Марина и Эпрон старались показать, что у них чисто профессиональные отношения, а поэтому продолжали сторониться друг друга даже на вечере, где Марина должна была показать публике, какие рассказы она будет декламировать в поездках. Ярослав и Анна помогли ей выбрать среди тысяч рассказов на идише подходящие, благо сборники фольклора бережно хранились в театральной библиотеке. Даже их названия будили воображение: «История золотого пера», «Гадатель», «Любовный напиток», «Почему головы седеют раньше, чем бороды», «Благодарный покойник»… Марина к ним добавила пантомиму, танец. Иногда с разрешения Ярослава переходила на русский. Это был небольшой сольный спектакль на театральных подмостках — репетиция того, что должны были увидеть сельские жители по всему Биробиджану. Позади нее, на заднем фоне, был развернут красный плакат с вышитым лозунгом Ярослава на русском языке и на идише. Комитет долго аплодировал. Зощенко была сама любезность. Появился и Эпрон, тоже немного поаплодировал, по-приятельски улыбнулся всем присутствующим, а с Мариной едва поздоровался. Его ждали больные, и он исчез при первой же возможности. Конечно, все всё поняли, но так было принято вести себя в подобных ситуациях.

Бэлла заявила:

— У старого Ярослава больше мозгов, чем я думала.

Бабушка Липа не сказала ничего. Только Надя будто отдалилась, стала неприветливой и временами даже агрессивной. Марина не понимала, то ли Надя ревновала Эпрона, то ли ей было обидно за Левина. Она хотела поговорить с Надей, но баба Липа ей отсоветовала это делать:

— Оставь. У нее это пройдет. В ее возрасте все такие чувствительные.

«Биробиджанская звезда» объявила, что первая гастроль намечена на начало июня. Отъезд был торжественным. На заре Эпрон пришел в театр, чтобы погрузить огромный Маринин чемодан. Пришли ее проводить и Ярослав, и сестры Коплевы, а Зощенко и Клитенит привели с собой фотографа из газеты, чтобы тот запечатлел событие.

Марина и Эпрон не виделись наедине, не касались друг друга много недель, и Марина чувствовала какую-то скованность. Она едва отвечала на пожелания доброго пути, лишь слегка улыбалась, обещая, что все будет хорошо. Зато Эпрон, как обычно, был бодр и раскован, даже слишком, как показалось Марине: когда товарищ Зощенко обняла его, он ответил ей излишне горячо. Все это очень забавляло Ярослава. В конце концов, Марина не могла скрыть раздражение, вызванное этими долгими проводами. Когда ЗИС уже отъехал, оставив за собой лишь облачко дыма, Клитенит нахмурился и тихо спросил Ярослава:

— А мне казалось, что эти двое между собой ладят?

Ярослав устало скривился:

— У Марины сложный характер. С красивыми актрисами непросто, товарищ Клитенит. Я тебе скажу откровенно. По мне лучше, чтобы она находилась в тайге с этим американцем, чем у меня за кулисами.

Они выехали из города по довольно широкой грунтовке. ЗИС поднимал облака пыли, со скрежетом подпрыгивая на выбоинах. Звук моторных выхлопов накладывался на позвякивание кузова, подпрыгивание запасных канистр с бензином и прочего багажа, скрип осей. С непривычки этот шум казался оглушительным. Эпрон с сигаретой в зубах краем глаза наблюдал за Мариной, едва сдерживая улыбку. Она вцепилась в дверцу машины, подпрыгивая вместе с сиденьем на скрипящих пружинах, едва не стукаясь головой о крышу кабины. Утреннее солнце слепило глаза, уже становилось жарко. В кабине пахло машинным маслом, бензином и ветхой кожей. Марина не решалась первой заговорить. Она даже не осмеливалась повернуться к Эпрону, пока он не сделает какой-то знак, не протянет к ней руку. На нее напало какое-то оцепенение, она даже не знала почему. Так они проехали молча еще четверть часа, оставив позади последние избы Биробиджана, разбросанные здесь и там вдоль дороги. Женщины в косынках махали им рукой. Эпрон им сигналил и приветствовал их на идише. Потом пошли поля, покрытые белыми цветами, волновавшимися от ветра, словно белая простыня, а дальше простерся лес — бук, лиственница. Они достигли лесной опушки быстрее, чем ожидала Марина. Грузовик съехал с дороги и продолжал двигаться по просеке на малой скорости. Марина попыталась перекричать шум мотора:

— Майкл, ты куда едешь?

Вместо ответа он засмеялся. Ветки царапали кузов. Впереди показалась небольшая полянка, посреди которой стояла изба угольщика, ее металлическая крыша сверкала будто серебро. Эпрон выключил мотор, и сразу наступила неправдоподобная тишина. Марина не успела пошевелиться, а Эпрон уже обнимал и целовал ее. Потом он взял Марину на руки и понес в избу. Над ними шумели кроны деревьев.

— Майкл, мы где?

— Мы дома. Не бойся. Я заждался до смерти.

Это было счастье. Чистое, безоблачное, безграничное, не знающее страха.

Эпрон рассказал, что обнаружил полуразрушенную избу прошлым летом. При каждом своем выезде из города он потихоньку ее отстраивал.

— В конце концов, я еще в Америке мечтал иметь домик в лесу.

— Ты мне никогда о нем не говорил.

— Хотел сделать тебе сюрприз. Искал возможность привезти тебя сюда. И вот Ярослав убедил комитет организовать тебе турне.

Невозможно было себе представить, что они одновременно так близко и так далеко от Биробиджана. В избе была всего одна комната, пол был приподнят и лежал на опорах, что защищало дом от сырости. Кровать помещалась будто внутри стенного шкафа с раздвижными дверцами. Вместо печки — чугунная буржуйка. Два стула, стол, цинковый умывальник со сливом наружу дома — вот и вся обстановка. Кукольный домик. За водой надо было ходить с ведрами к ближайшему ручью, а зимой можно было просто собирать снег. Все было наполнено запахами и жизнью леса. Попрятавшиеся было птицы и звери снова начали заполнять своими звуками тишину. Сквозь деревья играли солнечные блики. Они занялись любовью, а потом, еще не остыв от желания, Эпрон повлек Марину за собой на густую траву. Они плясали на поляне, стараясь наступить ногами на солнечные блики, проникавшие сквозь листву, а те убегали прочь. Никогда еще Марина не была так абсолютно свободна. На нее смотрел только один человек — ее любимый. У нее было только одно желание — любить.

Даже вечером было настолько тепло, что дверь можно было не закрывать. Эпрон натянул москитную сетку и лишь потом зажег керосиновую лампу. Он бросил немного сухой ромашки на угли, когда они разогревали еду, заранее приготовленную для них бабушкой Липой. Марина не привыкла к этому запаху, и Эпрон все смеялся над ней, продолжая ее обнимать и целовать.

Ночью шум леса казался громче и таинственнее. Когда Эпрон погасил лампу, вокруг словно разбушевался невидимый мир. Они лежали с открытыми глазами, прижавшись друг к другу.

Через какое-то время Марина забеспокоилась:

— Никто не знает, что мы здесь?

— Никто.

— Но нас ждут в Помпеевке.

— Ждут, но им не сообщили, когда точно мы должны приехать.

— Могут позвонить из комитета. Зощенко или кто-нибудь еще.

— В колхоз не позвонят. Телефон только в гарнизоне. И пользуются они им лишь в экстренных случаях. Гарнизон в семи верстах от колхоза. По плану мы там должны быть только через четыре дня.

Эпрон прожил в Биробиджане, в сталинском государстве достаточно долго, чтобы все это предусмотреть.

Он добавил:

— Здесь мы ничем не рискуем. Даже сам товарищ Иосиф Виссарионович нас не обнаружит. На обратном пути снова проведем здесь день. И каждый раз будем сначала заезжать сюда. Хотя бы один день и одна ночь будут только для нас.

— Какой ты предусмотрительный.

— Да, я научился находить выход из любого положения.

Эпрон говорил весело, но не без самодовольства. Тут-то Марина и вспомнила предостережение Ярослава: «Никогда не забывай первое правило нашего стойкого народа: ничего не скрывать! Особенно то, что хочется скрыть». А может быть, она подумала, что Эпрон еще слишком американец и не отдает себе отчета, что в СССР рискованно все? Или она верила, что Майкл способен сотворить чудо? Или счастье последних часов было таким невероятным, таким пьянительным, что его не хотелось разрушать даже легким опасением? Они еще долго ласкали, долго обнимали друг друга в этой избушке счастья, и Марина внезапно заметила с удивлением:

— А ведь ты сейчас говоришь совершенно правильно. И на русском, и на идише.

Эпрон засмеялся:

— Только с тобой.

Он признался, что родился на Украине и с детства говорил на обоих языках. С матерью в Нижнем Ист-Сайде он общался по-русски и на идише. Она так толком и не выучила английский, но в Бруклине или Нижнем Ист-Сайде это не имело значения.

— Но зачем ты делаешь вид, что в языках не силен?

— Когда я высадился во Владивостоке с медицинским оборудованием для Биробиджана, там была целая группа иммигрантов. Нас допрашивали два дня. Из-за оборудования, которое я сопровождал, меня пропустили последним, и это было очень кстати. Я успел заметить, что они отказали во въезде всем, кто свободно говорил по-русски. В иммиграционной службе их считали шпионами. Все, кто меня допрашивал, говорили только по-английски, причем довольно плохо. И тогда я начал притворяться. То же и в Биробиджане, когда говорил с Зощенко и военными. Они даже пригласили из Хабаровска переводчика. Тот переводил безобразно, а я время от времени добавлял какие-то русские слова, причем совсем не к месту, будто заучивал их по словарю. Ты бы видела тогда Зощенко…

Марина спросила, что такое Бруклин и Нижний Ист-Сайд. Эпрон рассказал. Он говорил о своем детстве, о родителях, о том, как получил стипендию для изучения медицины… Он обещал Марине обучить ее английскому, начать прямо завтра. Неплохо было бы к осени научиться объясняться.

И новые обещания, новые объятия. На следующий день они вышли из избушки только после полудня, и часы счастья продолжились уже на свежем воздухе.

Поездка оказалась успешной. Они останавливались в забытых деревушках, где горстка иммигрантов — евреев и гоев — бок о бок много лет сражались с тайгой, чтобы на этой совсем неплодородной земле появились грядки с капустой и картошкой, а на траве паслись несколько коров или коз.

У них были морщинистые лица, их тела рано изнашивались от непосильного труда, но упорства в борьбе за жизнь им было не занимать. Эпрона знали все. Как только ЗИС останавливался, дети кидались к нему с криком: «Доктор! Доктор!» Потом начинался ритуал приветствия. Мужчины постоянно просили его посмотреть, здорова ли скотина. Женщины хлопотали у печей. Сначала к Марине относились настороженно: она казалась слишком городской, недоступной, утонченной. Но начиналось выступление — и от рассказов приходили в восторг, а над пантомимой искренне смеялись. Дети просили рассказать что-нибудь еще, а старухи брали ее за руки и благодарили. В их взглядах читались растерянность и светлая, давно забытая радость, которая на несколько часов разглаживала морщины и стирала усталость с лиц.

На пограничных заставах, что стояли прямо напротив японских укреплений, о приезде Марины мечтали смертельно скучающие солдаты. Офицеры оспаривали друг у друга честь сидеть рядом с ней за столом во время ужина, где неизменная водка воспламеняла сердца, а песни звучали до утра. Так что Марине приходилось защищаться от все более настойчивых ухаживаний, от чего она приобрела репутацию женщины недоступной, и это лишь укрепило ее престиж. С каждой поездкой публики собиралось все больше. В некоторых гарнизонах для Марининых выступлений построили специальную сцену. Солдаты из музыкальной команды начали аккомпанировать ей, когда она пела старинные песни. Она усердно разучивала материал, стараясь удивить публику с каждым приездом новым спектаклем.

Эпрона на территорию воинских частей не допускали, и он курсировал на своем ЗИСе вдоль Амура, «охотился за фотоснимками».

Они снова объединялись перед отъездом, и после нескончаемого прощания с военными грузовик отправлялся в путь, долго катил по грунтовке, пока его еще можно было разглядеть с заставы в бинокль. Потом наконец Эпрон тормозил и начиналось настоящее счастье.

Так прошло все лето. Успех концертов был столь велик, что исполком попросил Марину выступать и в Биробиджане. В эти дни они с Эпроном держались подальше друг от друга. А потом при каждой поездке сворачивали в свою затерянную избушку.

— Мы придумали вечный медовый месяц, — шутил Эпрон.

В конце сентября Левин все еще сидел в Москве. «Биробиджанская звезда» написала, что он выдвинут депутатом в Совет Национальностей от Биробиджанской области. Однако никто ни в обкоме, ни в театре не мог узнать точной даты его возвращения. Через пару недель, в начале октября, когда тучи — предвестники первых зимних холодов — уже надвигались на область из центра Сибири, Эпрон и Марина отправились в последнюю совместную поездку. Ночь наступала рано, избу надо было отапливать. Марина долго не могла заснуть. Не зная, спит ли уже Эпрон, она проговорила в темноту:

— Это последний раз.

Эпрон не ответил. Может быть, он, и правда, спал. Но проснулся он в прекрасном расположении духа и объявил, что сегодня особый день.

— Почему? — спросила Марина.

Он только поцеловал ее в губы и прошептал:

— Гедулд, терпение, милая…

Они ехали без остановки до обеда. День был мрачный, какие часто бывают в тайге по осени. Тучи с раздутыми боками плыли с севера, заслоняя солнце. Пронизывающий ветер пригибал к земле траву и кусты. Накануне прошли дожди, и дорога раскисла. На склонах холмов грузовик буксовал в лужах, так что мотор от перенапряжения начинал реветь. Эпрон всю дорогу курил и что-то спокойно насвистывал. Марина молчала, стараясь не выказывать свое дурное настроение, не портить последнюю поездку мыслями о будущем. Они ехали на пограничную заставу Амурзет — одну из самых отдаленных, к юго-западу от Биробиджана. Но Эпрон вдруг свернул с дороги на тропу, петлявшую по болотистой тайге вдоль Биджана — притока Амура. Летом они торопились проскочить эту местность, изобилующую мошкарой, но осенняя свежесть мошкару почти уничтожила.

Вскоре Марина заметила в стороне от разъезженной дороги холм, на котором стояла приземистая изба. Ее железная крыша проржавела, зато бревенчатые стены были свежевыкрашены в ярко-синий цвет. Вопреки традиции, вокруг не было ни сараев, ни курятников, ни огородов. Только сбоку от избы стояло несколько телег, запряженных мулами. Шум грузовика был слышен издали, и несколько человек уже ожидали перед домом. На мужчинах были тяжелые пальто и шляпы с широкими полями. Бороды скрывали их лица. Отдельно стояли женщины в цветастых шалях, закрывавших голову и грудь, в пышных юбках: так одеваются только по особому случаю.

— Они для нас так разоделись? — удивилась Марина.

Майкл кивнул. Грузовичок подъехал к дому и остановился. Накрапывал мелкий дождь. Мужчины тут же окружили Эпрона, а к Марине со словами приветствия подошли женщины. Они были доброжелательны, но приняли Марину без обычного для подобных случаев веселья, с какой-то особой серьезностью. Мужчины же повели Эпрона в избу.

Марина забеспокоилась:

— Что случилось? У вас кто-то заболел?

Женщины глядели на нее с нескрываемым удивлением.

— Ты не знаешь, зачем ты здесь?

— Нет, доктор не сказал.

Раздались сдержанные смешки. Одна из женщин — маленькая и кругленькая — повторила:

— Ты, правда, ничего не знаешь?

— А что я должна знать?

Женщины давились от смеха.

— Что ты выходишь замуж.

— Замуж?

— Ты в синагогу разве не для этого приехала?

Женщины радовались, потешались и восторгались одновременно: они не могли поверить, что Эпрон привез Марину в синагогу жениться, даже не предупредив ее. Они по-доброму подтрунивали над Мариной:

— Подумай хорошенько. Еще не поздно сбежать. Если в синагогу не войдешь, а останешься стоять в луже, завтра все еще будешь завидной невестой.

Наконец из избы вышел раввин. Он объяснил, что церемония будет не совсем по правилам, что многие ритуалы выполнить невозможно.

— Не будет ни ритуального омовения в микве, ни освидетельствования ритуальной чистоты невесты, то есть ее проверки на статус ниды, да и ктубы, брачного контракта, разумеется, не будет. Но это неважно. В этой стране Всевышний, да будет свято имя Его, и не такое видел. Важно, что несете вы в сердцах ваших.

Потом раввин сказал, что в день свадьбы надо покаяться в прошлых грехах. Марина и ее супруг входят в новую жизнь перед Господом и в своем союзе обретают новую душу, очищенную от прежних грехов, если Всевышний дарует им сегодня прощение. И об этом Марина должна подумать, даже если она и не знает покаянных молитв.

Все свершилось очень быстро. Женщины ввели Марину в избу, которая была обставлена очень скромно: простые скамьи и что-то вроде книжного шкафа — в одном углу, а напротив — алтарь с семисвечником и цилиндр из светлого дерева, в котором хранился свиток Торы. В центре — белый балдахин на четырех опорах. Раввин встал под этот балдахин, произнес несколько слов на иврите и позвал Эпрона, уже одетого в черное пальто, встать рядом. Потом женщины подвели и Марину к этому сооружению. Майкл вынул из кармана пальто прозрачную вуаль, накрыл Марине голову и за руку ввел ее под балдахин. Вокруг зазвучали псалмы. У Марины слезы навернулись на глаза и перехватило дыхание, она едва различала черты любимого лица, когда Майкл провел ее вокруг раввина. Голоса певших возводили вокруг них стену нежности и тепла. Потом раввин громко произнес какие-то слова. Эпрон, держа Марину за руку, тоже произнес на идише: «Если я забуду тебя, Иерусалим, — забудь меня десница моя, прилипни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего».

Марина увидела у Майкла в руке стакан, который тот бросил назад через плечо. Стакан ударился об пол, и Майкл раздробил стекло каблуком. Крики радости наполнили маленькую синагогу. Итак, они стали мужем и женой. Майкл поднял вуаль и поцеловал Марину. Им желали счастья. Женщины обнимали Марину, прижимали к себе и шептали:

— Ты такая молодая, такая красивая. У твоего мужа на роду написана удача. Дети ваши родятся для лучших дней. Тебе будет светить солнце!

Какой-то человек собрал осколки разбитого Эпроном стакана и аккуратно сложил их в овальную берестяную коробочку, которую тут же вручил молодым. Раввин отдал каждому листок бумаги величиной с ладонь, на котором каллиграфическим почерком были написаны на идише их имена, а также указывалось, что 8 тишри года 5704-го от сотворения мира Майкл Эпрон и Марина Андреевна Гусеева пред лицом Господа стали мужем и женой. Женщины подали им по бокалу вина и пресное печенье с кунжутом. Потом мужчины четкими умелыми движениями убрали брачный шатер и вытащили опорные столбы из отверстий в полу. Другие забрали с алтаря семисвечник и Тору, сложили их в холщовые мешки вместе с другими книгами из шкафа и отнесли все это в стоящие у крыльца повозки. В одно мгновение изба опустела, и о синагоге напоминали только дырки в полу.

Мужчины в длинных черных пальто взяли мулов под уздцы, а женщины в цветастых платках устроились на тележных скамьях. Они махали руками в знак прощания, пока телеги не скрылись вдали. От чрезмерного волнения Марину качало, словно от вина, и она все махала рукой в ответ, пока Эпрон не начал торопить ее:

— Нам тоже надо ехать. Лучше, чтобы нас здесь не видели. А то у хороших людей будут неприятности. Не забудь: синагог и раввинов в Биробиджане не существует.

Он взял ее за талию и обнял.

— Но ты ничего не бойся. Это был не сон. Ты моя любимая жена!

Когда ЗИС выехал на дорогу, Марина все еще держала в руке и бережно разглаживала полоску бумаги, на которой ее имя навеки было поставлено рядом с именем любимого. Минуту она колебалась, не должна ли сказать Эпрону всю правду. Сказать, что он женился на поддельной еврейке, а значит, весь этот ритуал был просто иллюзией или даже ложью. А был ли он ложью? И где была правда? За эти месяцы она стала еврейкой. Такой же, как Бэлла, бабушка Липа, другие. «Неважно, еврейка ты или нет, моя девочка. В Биробиджане об этом не спрашивают, — так говорил ей Михоэлс. — Всему научишься. Выучишь идиш. Станешь большой еврейской актрисой, которая никогда не теряет самоиронии. Эту цену ты должна заплатить за право принадлежать к нашему народу. Для нас Биробиджан — это новый Израиль!» А не это ли происходило с ней сейчас? Не в этом ли была настоящая правда? Марина Андреевна Гусеева стала женой Майкла Эпрона перед лицом еврейского бога. И никакой другой правды не было. Бумажка от раввина сделала ее сильнее. Если бы она могла, она вставила бы ее в ладонь навек, будто в рамку. В тот вечер, когда они впервые после свадьбы занимались любовью в маленькой комнатке дома, предоставленного им для ночлега, она все еще держала в кулаке эту священную для нее полоску бумаги.

В последующие недели, как и в своих предыдущих поездках, Майкл и Марина посещали деревни и воинские части. И везде Эпрона с нетерпением ждали, а он лечил, успокаивал, прописывал обезболивающее, мази, словом, облегчал страдания. Да и Марину везде ждали с волнением и радостью. Некоторые замечали, что в ее игре что-то едва заметно изменилось — она стала серьезнее. Будто слетела летняя беззаботность. Но эта легкая грусть не снижала эмоционального подъема, и при каждом прощании с нее брали слово, что на будущий год она вернется вместе с теплыми днями. На обратной дороге им пришлось на двое лишних суток задержаться в Бабстове — на последнем этапе путешествия, в деревне, где было домов пятьдесят. Братья подхватили малярию, и Эпрон не хотел уезжать, пока не убедился, что температура спала. Наконец они оказались на незаметной дороге, ведущей через тайгу к их лесной избушке, где им предстоял настоящий медовый месяц. Погода исправилась. Ветер подсушил дорожную грязь, очистил воздух, который стал прозрачнее стекла, треснувшего под каблуком Майкла в синагоге. Еще засветло они подъехали к избе. Эпрон выключил мотор ЗИСа, привлек Марину к себе, обнял ее и тихо проговорил:

— Подожди. Муж должен перешагнуть через порог дома, неся супругу на руках.

Он выпрыгнул из грузовика, обошел его кругом, Марина со смехом открыла дверцу и ухватила Майкла сзади за шею, чтобы снова поцеловать его. Они не заметили, как в избушке открылась дверь, зато услыхали окрик:

— Эпрон!

Они отпрянули друг от друга.

— Эпрон, не двигаться!

В дверях стоял ухмыляющийся Левин и с ненавистью смотрел на них. Рядом возникла Зощенко, направив на Эпрона пистолет. Она скомандовала:

— Руки за голову!

Марина спустилась из кабины грузовика, цепляясь за куртку Эпрона, который стоял с поднятыми руками.

— Матвей!

Зощенко завопила:

— Отойди от американца, товарищ Гусеева!

Пистолет плясал у нее в руке. Эпрон шагнул в сторону, и та закричала снова:

— А ну, не двигайся!

Марина прошептала:

— Майкл!

В лесу послышался шум мотора, и на краю поляны показались солдаты. Два воронка НКВД заблокировали грузовик. Левин и Зощенко подошли к ним. Марина стояла перед солдатами и кричала:

— Нет! За что?

Они подтолкнули ее к борту ЗИСа. Чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за дверцу, она застонала. Левин, наблюдавший за ней, протянул руку, чтобы ухватить ее за локоть. Она вырвалась и снова попыталась оттолкнуть солдат. Тут Зощенко ударила ее по лицу. Солдаты скрутили ее, а Зощенко вновь ударила, на этот раз рукояткой пистолета. Тут уже Марина завопила от боли. Она осела на траву, силой заставляя себя смотреть, как солдаты запихивают Эпрона в один из воронков. По команде офицера солдаты вскарабкались рядом с Эпроном, захлопнули дверцы машины, и воронок тут же покинул поляну. Теперь оружие было направлено на рыдавшую Марину. В ее голове стучало: «Супруг мой, муж мой…», но она не могла произнести ни слова.

Левин поймал ее за руку, поднял с земли и прорычал:

— Хочешь знать, за что?

Ей все еще слышались команды, щелканье затворов и голос Зощенко, а Левин уже тащил ее к крыльцу избушки. Внутри все было исковеркано. Постель порвана, половицы пола сорваны, так что под ними между сваями виднелась земля. Рукомойник и печь были разобраны на части, стол разбит. На матрасе валялись разные предметы: бросался в глаза серо-зеленый металл радиопередатчика, выдвижная антенна, записные книжки в картонном переплете, пачки рублевых купюр и пистолет в кожаной кобуре.

Левин больно сжал Маринину руку.

— Я ведь тебя предупреждал, чтобы ты к нему не приближалась.

Сзади снова стояла Зощенко. Солдаты вскинули винтовки на плечо. Левин повторил:

— Говорил я тебе, что американец шпион. Почему ты меня не послушала?

Она закричала:

— Ты лжешь! Майкл врач. Только врач. Весь Биробиджан это знает.

Зощенко ткнула пистолетом в радиопередатчик на кровати:

— Он тебя этим лечил?

— Это вы подбросили! — кричала Марина. — Вы подстроили!

Левин усмехнулся, а Зощенко рванула Марину назад и снова дала ей пощечину.

— Замолчи! Хватит! Мы тебя и так слишком долго слушали, звезда биробиджанская!

Она толкнула Марину в руки солдат, которые поволокли ее ко второму воронку. Прежде чем влезть в воронок, Марина остановилась на секунду и крикнула что-то, но слова растворились в лесной тишине.

День четвертый

Вашингтон

25 июня 1950 года

Вечером 24 июня 1950 года я еще не ведал ни о тайном венчании Марины Андреевны Гусеевой и Майкла Эпрона, ни об их аресте. Сразу после закрытия бурного заседания, как только полицейские вывели Марину из зала, Маккарти, Кон, Никсон, Вуд и Мундт устроили совещание. Никсон продолжал потирать плечо, чтобы все помнили, какой опасности он подвергался. Я старался не маячить на виду и проскочил вдоль стола стенографисток, не оборачиваясь в сторону Ширли. Но от ее запаха скрыться было невозможно. Ее вечные французские духи вызывали непреодолимое желание поцеловать ее в шею. У меня защемило сердце от мысли, что вечер придется провести в одиночестве, вместо того чтобы ужинать с Ширли «У Джорджа».

Атаковавшие меня коллеги покинули холл, но я понял, где их искать. Чтобы в этом убедиться, я быстро сбежал по лестнице, что вела во внутренний двор здания. Я услышал их голоса еще издали. Фоторепортеры толкались позади фургона для перевозки арестованных. Полицейские с Мариной задержались на ступеньках, и вся свора защелкала фотоаппаратами. Ослепительные вспышки усиливались черным металлом фургона. Марина даже не могла поправить прическу. Руками в наручниках она тщетно пыталась откинуть с лица растрепавшиеся волосы. Сквозь разорванную на груди кофточку виднелась бледная кожа. Несложно было представить, что увидят завтра читатели листков Хёрста.

Один из фотографов выругался в адрес Марины, а та не успела понять, что это провокация. Она обернулась и плюнула в его сторону. Фотоаппараты дружно защелкали. Вот уж снимок так снимок! Полицейские заржали. И в эту минуту Марина подняла глаза, и наши взгляды встретились. Я стоял на крыльце, а потому возвышался над толпой. У меня, вероятно, был ошарашенный, насмерть перепуганный вид. Но я ждал этого взгляда два дня. Она мне улыбнулась! Улыбка была похожа на молниеносные вспышки, которыми фотографы бомбардировали синие океанские глубины ее глаз. В этой невероятной улыбке сквозили гордость и насмешливое безразличие, спрятанные под маской ненависти и ярости, — смена чувств на лице настоящей актрисы, сознательно продолжающей играть свою роль. Господи, откуда у нее брались силы?

Несколькими минутами раньше мне хотелось мужественно ринуться вперед, взять Марину на руки, вынести с поля боя. Но в этом не было необходимости: что бы ни творила эта банда кретинов, она была для них недосягаема. Она, настоящая, была для них невидима, они видели лишь ее талантливую игру.

Один из репортеров оглянулся и крикнул мне:

— Иди сфотографируйся вместе со своей любимой!

Послышались другие насмешки и восклицания. Прежде чем полицейские наконец затолкали Марину в машину, та подарила мне еще один взгляд — немного удивленный и даже теплый и нежный. Так, по крайней мере, мне хотелось думать.

Дверцы машины захлопнулись, и тут послышался крик:

— Никсон! Никсон!

Никсон стоял на противоположном крыльце здания. На его невзрачном лице блуждала хитрая улыбка: он был готов поведать остальному человечеству, как большевистская шпионка пыталась его убить графином. Пираньи косяком ринулись в его сторону, а я воспользовался случаем, чтобы незаметно улизнуть. На парковке я осторожно приблизился к моему «нэшу». Ширли не ошиблась: агенты ФБР больше не прятались, они просто сидели в небесно-голубом олдсмобиле в пяти-шести метрах от моей машины. Их было так же легко заметить, как мух на банке с вареньем. Типичные сотрудники в штатском: короткая стрижка, сигарета в зубах, невыразительный взгляд поверх газеты с кроссвордом. Из-за жары они сняли пиджаки и опустили стекла. Тот, что потолще, все время вытирал пот с жирного подбородка и шейных складок сзади, над воротником рубашки. Незавидная работенка.

Я двинул обратно прежде, чем мое присутствие дошло до их полусонного сознания. Лучше мне было домой не возвращаться. Я пересек двор Конгресса и поймал такси около «Юнион-стейшн». Через четверть часа я уже подъезжал к ресторану «У Джорджа» на углу Мэриленд-авеню и Элиот-стрит. Ресторан был на втором этаже, но на первом находился уютный бар, а в подвале прятались телефонные кабинки. Бар был заполнен уже на три четверти. Инкогнито здесь находились и несколько известных личностей. Я аннулировал вечернюю бронь. Когда администратор задала мне вопрос, не желаю ли я перенести ее на более поздний срок, я открыл рот, чтобы сказать «нет»… и закрыл его, кивнув головой, что «да».

— На какой день?

— Через десять дней, 5 июля, пожалуйста.

Это была интуиция или, если хотите, приступ суеверия. Ведь Ширли это приглашение заслужила, а мне словно надо было отвести от себя неприятности с ФБР. Потом я заказал двойной бурбон и лишь затем, прихватив рюмку, спустился к телефонным кабинам. Улисс соединил меня со своим шефом за секунды. Это был рекорд.

— Надо повидаться. Мне наступают на пятки.

Он тут же все понял и возбужденно закудахтал.

— Я могу к вам приехать? — продолжил я.

— Для приятной беседы это лучшее место.

— Буду через полчаса.

Мне понадобилось чуть больше времени. В такси я снова думал о Маринином выражении лица. Поняла ли она, наконец, что я — не враг? Что только хочу помочь? Но мог ли я еще что-то для нее сделать? Мог ли действительно ей доверять? И было ли это мне нужно? Ее номер с Никсоном впечатлял, но это мог быть как приступ ярости, так и хитрый способ избежать неудобных вопросов. А вдруг, все, что она рассказала, — чистый блеф? Стена молчания, которой она решила себя окружить, защитить ее была не в состоянии. Эта свора легко сможет использовать ее в своих целях. Но как это объяснить Марине теперь, когда о визите в тюрьму нельзя было и заикнуться?

К Т. К. я поехал во многом от отчаяния. Улисс, в своем всегдашнем белом костюме, повел меня, как и накануне, через сад. Хозяин с непокрытой лысой головой, в сильных очках, за которыми едва виднелись близорукие глаза, сидел в том же плетеном ивовом кресле на краю бассейна. И вид на Потомак был так же приятен. Поскольку обстановка была домашняя, мы обошлись без приветствий.

Улисс принес мне приличную дозу бурбона пятнадцатилетней выдержки. Т. К. пододвинул мне свою пепельницу-тюльпан.

— Не переживайте из-за ФБР, Ал. Они вам, конечно, мешают жить и давят на вас, но дальше этого дело не пойдет.

Я сделал глоток из бокала и покрутил в руках незажженную сигарету.

— Речь не только обо мне.

Я рассказал ему о записке Ширли.

— Она рискует больше, чем я.

Т. К. покачал головой:

— Ее шеф не позволит ФБР создать ей проблемы.

— Вуд?

— Бьюсь об заклад, что сенатор сам решит вопрос с вашей подружкой. Если это будет предано огласке, ему же будет хуже. Вы уничтожили поддельное разрешение на свидание?

— Да, успел.

— Тогда у ФБР на вас ничего нет. Одни подозрения и слухи. Пальцем погрозить могут — и только.

Наконец, я зажег сигарету и затянулся с некоторым облегчением. Т. К. был, вероятно, прав. Потом он улыбнулся, явно желая узнать подробности:

— Дошли слухи, что заседание закончилось довольно бурно.

— Вы уже в курсе?

— В общих чертах, не более.

Я едва не задал вопрос, как он умудряется быть в курсе всего, но Т. К. поднял свою пухлую руку.

— О чем вы задумались? Продолжайте, я слушаю.

Говорил я долго, пересказывая события этого длинного дня. Под конец я описал сцену с репортерами и поведал, как на меня напали коллеги из желтой прессы.

— Думаю, что это отклик Маккарти и Никсона на мой утренний визит в тюрьму. Они поспешили, чтобы вся эта грязь вылилась на первую полосу раньше, чем я сочиню свою первую статью. Из-за меня «Нью-Йорк Пост» потерял эксклюзивное право писать о Марине. Сэм и Векслер, похоже, в бешенстве. А эти типы пытаются меня добить.

Т. К., казалось, понимал серьезность ситуации, но это никак не повлияло на его хорошее настроение, отчего я пришел в еще большее возбуждение:

— Да, послушайте! Завтра начнется такая травля!.. Марину Андреевну Гусееву сначала на медленном огне поджарит пресса, а потом все закончится электрическим стулом.

— А что, Никсон, правда, мог получить графином по лицу?

— Мог. И кое-какие увечья.

Щеки Т. К. тряслись от беззвучного смеха.

— Хотел бы я на это поглядеть.

— Зрелище было стоящее… Для тех, кто любит наблюдать за самоубийцами.

Он что-то пробурчал, глядя вдаль, на Потомак. Он переваривал словесную мешанину, которую я ему только что подал к столу. Мы молча выпили и затянулись. Т. К. первым прервал молчание:

— Прекрасно.

— Прекрасно что?

— Никсон подаст на нее жалобу, не так ли?

— Так заявил Кон, да и Вуд сделает то же от имени Комиссии.

— Жалоба Вуда большой роли не играет, это будет всего лишь жалоба об оскорблении действием. А вот Никсон заявит о нападении и, возможно, о покушении на убийство. Он любит преувеличивать.

— Вам это кажется смешным?

— Ал, ваша русская знает наши законы лучше, чем мы сами. Нападение и даже покушение на убийство — общеуголовные преступления. Мисс Гусеева становится обычной уголовной подследственной. А значит, никто не может ей помешать нанять адвоката. Значит, статья об изоляции свидетелей по делам Комиссии уже не действует. Завтра прямо к девяти утра буду у генпрокурора Сейпола с ходатайством о предоставлении мисс Гусеевой адвоката. Забавно. Представляю, как вытянутся физиономии и Кона, и генпрокурора.

Т. К. поднял свой бокал с ухмылкой, которая внешней привлекательности ему не добавила. Но я наконец ухватил ход его мысли. Это все же меня не успокоило.

— Вы думаете, что… что она графин швырнула специально? Вы думаете, она знала, что, напав на Никсона, она облегчит себе связь с внешним миром?

Т. К. ответил, лишь допив свой бокал:

— Возможно.

— Но это значит…

Я замолчал, парализованный мыслью, которая только что пришла мне в голову. Это означало бы, что Марина Андреевна Гусеева знает наши законы слишком хорошо для простой советской иммигрантки. А вот если она высококлассная шпионка, которую специально готовили к возможности ареста…

— Боже, — вырвалось у меня.

Т. К. сделал примирительный жест.

— Это лишь предположение, Ал, и ничего больше. По крайней мере, все скоро выяснится.

— Как?

— Отследите мою логику до конца, Ал. Если ваша русская — опытная шпионка, то это нападение на Никсона — сообщение тем, кто следит за ее судьбой из посольства. Нечто вроде условного знака, что она попалась и сопротивляться ФБР долго не сможет.

— Почему именно теперь?

— У меня еще нет деталей касательно материалов на Гусееву, которые Кон смог добыть во время обыска в Нью-Йорке. Может, отпечатки что-то дадут, или микропленка, или шифр какой-нибудь… Советская разведка в этом плане способна на многое. Если Гусеева предполагает, что ФБР в конце концов может найти доказательства такого рода, ей лучше позвать на помощь, пока не поздно.

— И что, СССР ее вытащит?

— Возможно. Если она важный агент, они могут попытаться. Юрист советского посольства явится к Сейполу и потребует присутствия на следствии. По крайней мере, он попросит о встрече с ней. Как и я. Это тоже будет забавно… Здесь, в Вашингтоне, половина персонала посольств — матерые разведчики. Они знают, как действовать в подобных случаях. Любопытно будет посмотреть, как Сейпол и Кон будут выкручиваться.

Пока Т. К. говорил, я вспомнил свой утренний визит в тюрьму и то, как Марина выразилась о типах из нью-йоркского консульства: «Они все могут. В том числе добыть такое разрешение».

Т. К. продолжил:

— Если так обернется, то, друг мой, выйдет, что Комиссия попала в десятку. Маккарти и Никсон к концу недели станут героями.

Я покачал головой:

— Нет, непохоже. Утром в комнате для свиданий, там, в тюрьме, Марину напугало до обморока, что я могу быть из советского посольства!

— Не будьте дураком, Ал.

— Я вижу, когда человеку действительно страшно, я умею это видеть и слышать…

— Да ладно. Правда, ложь… Вы же сами все время повторяете, что эта женщина — замечательная актриса. А правда и ложь в устах актрис…

— Т. К…

— Усвойте наконец: возможно все… и все противоположное. О’кей?

— Увы, нет. Может быть, я — наивный простак, но верю в неподдельность некоторых чувств: человеческой боли, верности. А вот циничного равнодушия терпеть не могу.

— Вздор, Ал. Вы же журналист.

— Я журналист, но не циник. Цинизм я оставляю адвокатам.

Т. К. шутки не оценил. Его добродушие мгновенно сменилось холодностью. Я даже подумал, что сейчас он выставит меня вон. Я сам был на грани срыва, но, чтобы дать ему время немного остыть, налил себе еще стакан бурбона.

— Простите меня. Давайте забудем. Буду циником, — согласился я. — Вы, наверно, правы. Эта женщина может вить из меня веревки, черт возьми. Истина в том, что я сентиментальный и тщеславный еврей, которому трудно признать, что его обвели вокруг пальца.

Т. К. покачал головой, будто отметая мое замечание.

— Не в этом дело… Я тут обедал со своим хорошим приятелем из Пентагона. Он мне поведал пару интересных вещей, касающихся работы агентов Управления стратегических служб во время войны. Они никогда не действуют в одиночку, и на территории СССР тоже. Внедренные агенты, то есть те, кто «растворяется» среди местного населения на многие годы, нуждаются в связных, то есть других агентах, которые служат им «почтовыми ящиками», получают их информацию и ее передают в Лэнгли, в штаб Управления. Связные позволяют снизить риск. Если внедренный агент в опасности, он может попросить у связника помощи. Для этого существуют чрезвычайные мероприятия. Все это значит, что Эпрон был не один: у него был связной. Может быть, вне Биробиджана, но неподалеку. Судя по карте, подходят только два города: Хабаровск и Владивосток. Все это предполагает также, что…

Т. К. снова говорил с удовольствием.

— …этот малый — связной — наверняка узнал, когда и как исчез Эпрон. И первое, что он должен был сделать, — известить Управление. Может быть, его миссия на этом и закончилась, потому что больше передавать было нечего. Но в Лэнгли, без сомнения, были в курсе…

— Досье ирландца! То досье, которое О’Нил, этот тип из ЦРУ, передал Вуду. Там все есть!

Т. К. кивнул.

— Очень вероятно. Может быть, не вся история, но там, по крайней мере, должны быть указания на существование связного, на то, когда и как погорел Эпрон. И как в Лэнгли узнали о его гибели…

— А поскольку это не вяжется с версией Комиссии, согласно которой Эпрона убила Марина, то Никсон, Маккарти, Кон и вся эта банда скрыли существование второго агента…

— Или ЦРУ просто попросило их не разглашать досье.

— Зачем?

— Ал, в СССР сегодня работает бог знает сколько наших. ЦРУ не станет трубить повсюду о своих методах работы. Может быть, связной Эпрона все еще действует там.

— Нам нужно достать это досье.

— Быстрый вы, однако. Вы что, хотите его у них попросить?

— Ваш друг из Пентагона…

— Поговорить — одно, достать документ с грифом «секретно» — другое.

Ирония Т. К. остудила мое возбуждение. Всегда одна и та же песня. Мы делали шаг вперед, констатировали, что следует сделать еще пять шагов в сторону, чтобы оттуда разглядеть далекий свет в конце тоннеля.

— Для начала я встречусь с вашей актрисой.

— Вы думаете, она вам бросится на шею? Ее еще надо будет убедить, что вам можно доверять.

— Я скажу, что пришел от вас.

Я даже не пытался улыбнуться.

— Есть другой риск.

— Да?

— Советы могут к Марине кого-то подослать. Не для того, чтобы вызволить ее из тюрьмы, а чтобы ее устранить.

Т. К. посмотрел на меня, помедлил, но потом согласился:

— И такое возможно.

— Им не впервой.

— Да, не впервой.

— Лучше бы вы проявили настойчивость, чтобы увидеться с ней, прежде чем… Ну, если они решатся.

Т. К. приказал Улиссу отвезти меня на его личном «Крайслере Таун-Кантри» 1947 года. «Крайслере Т. К.», проще говоря. Так шутил хозяин автомобиля. Уже темнело, когда я пересел в собственную машину. Агенты ФБР были на посту. Может, те же агенты: в темноте лиц было не разглядеть. Незавидная у них профессия, это точно. Я поехал в сторону корпункта. Фэбээровцы покорно последовали за мной. Записки секретаря о звонках лежали на моем рабочем столе на самом видном месте. Четыре штуки за вторую половину дня, что неудивительно. Ясно, что все подумают. Я погасил свет и вышел, не сделав ни одного звонка. Впереди был пустой вечер, и я не знал, чем его заполнить. Мне не хватало Ширли. Я будто видел ее перед собой: ее кожу с рыжеватым оттенком, едва прикрытую шелковым кимоно с павлинами, ее улыбку, от которой выдавались вперед скулы, что придавало ей вид женщины, готовой посмеяться над всем, даже над адом.

А потом, будто поверх этого воспоминания, из небытия выплыли океанской синевы глаза Марины Андреевны Гусеевой. Даже не прикасаясь к ее коже, можно было ощутить жар в ладонях. Чтобы прогнать эти миражи, я решил пропустить еще стаканчик. Оставил машину у конторы и потащился пешком по Флорида-авеню до бара. Из радиоприемника раздавались вопли комментатора соревнований по боксу. Я снова вышел на улицу. Поблизости был «Джефферсон Холл». Афиши сияли в вечерней полутьме: «Территория Колорадо», «Они живут по ночам». Это не для меня. Когда же я поймал себя на том, что долго стою у витрины и созерцаю манекены в купальниках, понял, что пора домой. Рыбы-прилипалы не отставали. Они так и ехали за мной через весь город. Я заметил, как они поставили машину на углу моего дома. Еще немного, и мне стало бы их жаль не меньше, чем себя самого.

Когда я изучал удручающую пустоту своего холодильника, зазвонил телефон. Как и предполагалось, это был Сэм. Как и предполагалось, ничего хорошего мне это не принесло. Векслер был вне себя. Вуд не сдержал слова, а я не написал ни строчки, так что мое исключительное право пошло прахом. Что для газеты было наверняка к лучшему, ибо чутье у меня оказалоcь как у престарелого хорька. И оставалось мне только тупо копировать других, излагая известные факты и ничего кроме фактов. И не стоило больше изображать белого рыцаря, воюющего с Маккарти и Ко. «Моя русская» сама себе рыла могилу, и у меня не было ни грамма доказательств того, что она не шпионка и не убийца. Только желание покрасоваться. Короче говоря, Сэм выдал мне по полной, со все возрастающим раздражением. Наконец я завопил:

— Сэм, если «Нью-Йорк Пост» призван стать приложением «Ред Ченнелс», то это без меня! Я пока что пишу чернилами, а не навозной жижей.

Мои крики отрезвили нас обоих, заставив на несколько секунд замолчать. Я ожидал, что Сэм объявит, что в моих услугах газета больше не нуждается. И я был недалек от истины.

— Завтра ты сам выберешь, Ал: работа или твои вздорные затеи. И помни: в Нью-Йорке полно хороших журналистов, которые не теряют головы при виде женщины.

Я изо всех сил старался держаться как воспитанный человек.

— Ты мне хотя бы скажи, Сэм, ты поискал Эпронов в Бруклине и Нижнем Ист-Сайде?

Меня наградили усмешкой:

— В Бруклине и Нижнем Ист-Сайде двадцать семь семей носят фамилию Эпрон. Среди всех этих людей есть три врача. Самый молодой — интерн в манхэттенском Каролинском госпитале. Двоим другим за пятьдесят, и они — респектабельные отцы семейства, никогда не покидавшие своих кабинетов. В Ассоциации по медицинскому лицензированию США с 1935 по 1942 год не регистрировался ни один Майкл Эпрон из Нью-Йорка или Нью-Джерси. Ты воюешь с призраками, Ал. Спокойной ночи.

Повесив трубку, я сделал вид, что выбираю между моими записями и бутылочкой «Хевен Хилл». Принять решение было несложно, и я тут же без спешки вкусил напиток, лежа на канапе. Потом я включил радио: негромкая музыка очень подходила к моему настроению. Гленн Миллер, Хэнк Уильямс, Чарли Берд Паркер великолепно сочетались с бурбоном. Услышав сухой голос Роя Брауна, я затрясся от идиотского смеха. Все та же песня, будь он неладен: «Итак, я услышал новость: сегодня ночью будет мощная качка…» Лучше не скажешь.

Я все еще пребывал на том же канапе, когда телефонный звонок словно обухом по голове вышиб меня из глубокого сна. Было самое начало пятого. Голос на другом конце провода показался мне нереальным.

— Ш-ш-ш… Это ты?

— Просыпайся.

Я хотел произнести ее имя, но язык меня не слушался. Я хотел сказать ей, что вчера о ней много думал, но она меня перебила:

— Прими холодный душ, и через сорок минут жду тебя на автостоянке, где мы в первый раз целовались.

— На той?..

Она уже повесила трубку.

По ее совету я послушно пошел в душ, сварил себе огромную чашку кофе и принял две или три таблетки аспирина. Наконец мои мозги достаточно просветлели, чтобы я начал задавать себе удивленные вопросы. К счастью, остатки алкоголя не давали мне как следует испугаться. Свидания в пять утра были, впрочем, совсем не в духе Ширли.

По крайней мере, ее загадку я разгадал легко. Три года назад я взял ее с собой на церемонию к мемориалу «Титаника». Изображавший полуобнаженного мужчину монумент из белого гранита, воздвигнутый в Парке Рок-Крик, олицетворял собой китч тридцатых годов и был посвящен мужчинам «Титаника», уступившим места в спасательных лодках женщинам и детям. Ширли была не в обиде за это приглашение и не отказалась поцеловаться со мной на парковке перед оградой парка, на Нью-Гемпшир-авеню.

У меня хватило предусмотрительности оглядеться, выходя на улицу. Автомобиля ФБР видно не было. Я сел в свой «нэш» и осторожно тронулся с места, глядя в зеркальце. За мной не устремилось ни одной машины. Т. К. был прав: серые птички из ФБР в конце концов отправились спать, как все нормальные существа.

Я ехал с опущенными стеклами. Аспирин лишь слегка успокоил головную боль, и в мозгу продолжали вертеться неразрешимые вопросы. Главным был: «Что нашло на Ширли?». Я старался убедить себя, что ничего страшного не должно случиться. На парковке было почти пусто. Я медленно двигался по ней, не видя стильного авто Ширли. Часы в моей машине показывали без шести пять. Начало светать. Парк источал запах свежескошенной травы. На минуту или две я прикрыл глаза: не смог совладать со сном. Когда я снова их открыл, огромный бутылочно-зеленый седан «паккард» перегораживал мне путь. Со стороны пассажира открылась дверца. У меня забилось сердце. Мне понадобилось время, чтобы решиться покинуть машину. Потом я осторожно обошел ее и нагнулся, чтобы заглянуть внутрь седана. Я ожидал увидеть что угодно, только не круглую башку сенатора Вуда, сидевшего за рулем.

— Что вы здесь делаете, сенатор?

— Сядьте и закройте дверцу.

В «паккарде» приятно пахло сигарой. Сиденья покрывал серый велюр. На Вуде был костюм для гольфа, концы шейного платка скрывались под воротником джемпера а-ля Фрэнк Синатра. Казалось, он только что вышел из своего вип-клуба. Однако круги под его глазами говорили, что спал он еще меньше, чем я. От этого в нем появилось даже что-то человеческое, чего не было заметно на заседании Комиссии — взгляд заботливого и обеспокоенного дедушки. Вуд брезгливо потянул носом воздух:

— От вас разит алкоголем!

— Ширли не с вами? Или мой телефон прослушивает ФБР? Поэтому вы воспользовались Ширли, чтобы заманить меня сюда?

— Не переворачивайте все с ног на голову, Кёнигсман. Ширли Лимен — сотрудница моего секретариата. Она делает свою работу… Если только вы не требуете от нее изменить присяге. Вы что, не знали, что секретарь сенатора берет обязательства вести себя определенным образом? И что она может схлопотать до пяти лет тюрьмы, если она их нарушит?

— Значит, Ширли вам рассказала…

— Интересно, что такая женщина в вас нашла?

Я внимательно изучал Вуда, и мне пришла в голову забавная мысль. Будто в ее подтверждение Вуд добавил:

— Для вас нет ничего святого. Вы пользуетесь привязанностью женщины, чтобы подтолкнуть ее к незаконным действиям…

Да, в нем говорила ревность. Т. К. был прав: Вуд не сдаст Ширли ФБР. Зато я мог поспорить, что это он подарил ей дорогущие французские духи. Я не мог удержаться от смеха, доставая из кармана пиджака пачку сигарет.

— Ширли — уже большая девочка, которая знает, что делает, сенатор. Я думаю, вы здесь не для того, чтобы в качестве старого ревнивого мужа устраивать мне выволочки.

— Не изображайте идиота, Кёнигсмaн. Сейчас не время.

Он посмотрел на часы на приборной доске.

— Мы… Соединенные Штаты вот уже три часа находятся в состоянии войны…

— Что это значит?

— В полночь армия Северной Кореи перешла 38-ю параллель. Семь дивизий. 150 советских танков Т-34, две тысячи артиллерийских орудий… Ким Ир Сен не туристическую поездку предпринял. Войска движутся почти беспрепятственно и через два-три дня будут в Сеуле. Южные корейцы были убеждены, что северяне не нападут никогда: они не готовы к войне.

— Боже мой!

— Через два часа Трумэн объявит по радио, что мы рассматриваем нападение Северной Кореи как объявление войны. США потребуют в Совете Безопасности голосования за международный отпор агрессии. Мы сами будем действовать немедленно. Все наши вооруженные подразделения, находящиеся в Японии, которые можно передислоцировать, уже выдвигаются к берегам Кореи. Но ведь Ким Ир Сен — только марионетка. Не начал бы он этой авантюры без одобрения Сталина и Мао. Начнем-то мы войну в Корее, а где закончим? Это будет зависеть от русских и от китайцев.

— Господи, только пять мирных лет — и снова!

Я зажег сигарету. У меня дрожали пальцы. Вуд это заметил, но у него хватило такта обойтись без комментариев. А вот у меня не было желания соблюдать этикет.

— Вашим друзьям Маккарти и Никсону все это должно понравиться: прекрасный повод насолить коммунистам! Вот пусть и едут воевать на самом деле, вместо того чтобы перед камерами сплетни пересказывать.

Вуд бросил на меня тяжелый взгляд и уставился в зеркало заднего вида. Потом начал нервно теребить руль. Было очевидно, что ему трудно высказать то, ради чего меня вытащили из дома в такую рань.

— Так, что вы хотите от меня, кроме как сообщить о начале войны раньше, чем об этом узнает вся Америка?

— Хочу кое-что прояснить.

— Прекрасно.

— Информацию касательно мисс Гусеевой вашим конкурентам передал не я.

— Знаю.

Вуд наградил меня очередным тяжелым взглядом, но я продолжал курить, наблюдая, как над парком восходит солнце.

— Ваш визит в тюрьму, Кёнигсман, был верхом глупости. Еще хуже, что в эту глупость вы вовлекли Ширли. Как вы могли вообразить, что это не откроется? Маккарти и Никсон были в бешенстве. А мне так трудно было добиться вашего присутствия на слушаниях…

— Они и согласились только потому, что уже рассчитали, какую свинью мне подложат, сенатор. И вы это тоже знали. И вас всех это устраивало. Я просто хотел увидеть мисс Гусееву вне ваших фальшивых слушаний. Я хотел понять, говорит ли она правду или она просто гениальная актриса. И вы тоже знаете ответ на этот вопрос.

Я еще подлил масла в огонь:

— Маккарти и Никсон по своему обыкновению сотрясают воздух. Этим мерзавцам все нипочем: ни совесть, ни закон. Раньше или позже от их дел, от их Комиссии одна пыль останется, как от пустых орехов. А вы, сенатор, при всем моем к вам уважении, пойдете за ними следом, раз вы все еще с ними сейчас.

— Кёнигсман!

— И вот что я еще хочу вам сказать: может быть, Векслеру не хватит смелости опубликовать эту историю в «Нью-Йорк Пост». Это неважно. Я издам об этом книгу. И ни вы, ни ваши друзья из Комиссии не сможете мне помешать.

Я докурил сигарету и бросил окурок в окошко машины. Огонек разлетелся мелкими искрами. Видя, как гаснут эти светящиеся точки, я думал о бомбах, которые скоро перепашут корейскую землю.

Вуд внезапно убрал руки с руля.

— Я не люблю коммунистов так же, как Маккарти и Никсон, Кёнигсман. Не обольщайтесь на этот счет. И я уважаю законы моей страны, как и должно сенатору.

— Отлично… Тогда зачем вы меня позвали?

— Дело в том… я думаю, что вы правы. По поводу этой женщины. Я тоже полагаю, что она рассказала правду.

— Вы полагаете, или у вас есть доказательства?

Круглое лицо Вуда будто вытянулось, а его пальцы снова забарабанили по рулю. Я был не в состоянии больше ждать:

— О’кей. Я вам скажу, как обстояло дело, сенатор. Эпрон был не единственным агентом Управления стратегических служб в Биробиджане: с ним работал напарник, который знает, что там случилось, и который проинформировал об этом свое начальство в Лэнгли. В Управлении есть доклад о гибели Эпрона, где черным по белому написано, что Марина Андреевна Гусеева — не шпионка, что она не убивала Эпрона. То есть она говорит правду. Ее и Эпрона связывала только любовь, и более ничего. И именно этот доклад был вам передан агентом ЦРУ О’Нилом.

Я блефовал, фантазировал вовсю. А может, это была дедукция. Но сам я теперь был абсолютно уверен в своей правоте.

Вуд испуганно уставился на меня:

— Откуда вы знаете?

— Просто знаю. И еще: Маккарти и Никсон делают все, что в их силах, чтобы этот доклад исчез.

— Это они делают, не я.

— Они хотя бы его не уничтожили?

Вуд молча достал из кармана коробочку с длинными сигарами, взял одну сигару в рот и чиркнул спичкой. Теперь пальцы тряслись у него.

— Эта женщина невиновна, сенатор, и вы это знаете, но она окажется на электрическом стуле, поскольку Никсон и Маккарти способны на все, чтобы только в стране царил страх.

— Довольно, Кёнигсман!

Дальше этого окрика дело не пошло. Лицо Вуда стало серым. Он тяжело дышал.

— Мы находимся в состоянии войны с Советами, Кёнигсман, — продолжил он тихо. — Через час страна проснется и узнает об этом. Тысячи американских солдат погибнут в этой войне. И сейчас не время…

Я продолжил за него:

— …рушить жизни тысяч нормальных людей ради того, чтобы обслуживать политические амбиции двух сумасшедших, сорвавшихся с цепи. Вы боитесь Маккарти и Никсона, не так ли? Вы поддержали двух монстров, а теперь они тащат вас за собой в ад.

Он не возражал, почти соглашался. Я продолжил:

— И что вы предлагаете, сенатор?

— Публикуйте вашу книгу, ваши статьи… все, что хотите. Если вы обо мне напишете корректно, я дам вам нужные доказательства невиновности этой женщины.

— Доклад?

Он кивнул.

— Никсон и Маккарти попытаются с вами разделаться.

— Это мое дело.

— И как я получу доклад?

— Увидите.

— Когда?

— Увидите.

— Сенатор…

— Довольно, Кёнигсман. Я сдержу слово. Вы можете выйти из машины.

Он повернул ключ зажигания и нажал на стартер. Мотор «паккарда» начал тихо просыпаться. Я открыл дверцу машины. Рукопожатия не последовало.

Я долго смотрел, как машина Вуда удаляется в сторону Потомака. Рассветное зарево неспешно захватывало весь горизонт, от чего на набережной рисовалось нагромождение арок. Я не мог сдержать нервный смех. Господи, я не ошибся! Я выиграл!

По возвращении домой мне ужасно захотелось позвонить Сэму в Нью-Йорк. Разбудить его, пересказать мой разговор с Вудом. Но я решил воздержаться от этого шага. Не следовало делить шкуру неубитого медведя. Вуд дал мне слово, что я получу доклад Управления стратегических служб, но дальше обещаний дело пока не пошло. Так что с самовосхвалением стоило подождать. Тем более что сейчас Сэм и Векслер выбивались из сил, чтобы до полудня вышел номер, посвященный войне в Корее.

Тем не менее мне хотелось с кем-нибудь поделиться маленькой победой. Т. К. оценит мой разговор с сенатором. Я снял трубку и начал набирать номер, как вдруг вспомнил: я ведь только что спрашивал Вуда, прослушивает ли меня ФБР: «Поэтому вы действовали через Ширли?» Конечно, они меня слушали! Я положил трубку на рычаг. Господи! Пора мне было очнуться. У меня вдруг закружилась голова, словно моя нога почти соскользнула в пропасть. В ФБР едва не узнали, что сенатор Дж. С. Вуд собирается выкрасть для меня секретные документы!

Я снова принял душ, побрился, выпил еще кофе. Держа чашку в руках, я машинально бросил взгляд на улицу. Синий олдсмобиль ФБР уже нес свою вахту. Ну, теперь им придется терпеть долго: я устроился у пишущей машинки и начал приводить в порядок мои черновые записи. Теперь я знал, как завершить мою книгу.

Я как раз редактировал отрывок, в котором Марина рассказывает об обороне Москвы, когда меня заставил вздрогнуть звонок в дверь. Я посмотрел на часы: начало первого. В дверь позвонили снова. Потом еще. Там явно нервничали.

Я осторожно открыл, надеясь, что это посланец Вуда.

— Т. К.!

Тот втолкнул меня в квартиру.

— Дайте мне что-нибудь выпить!

На нем был белый полотняный костюм, лиловый галстук в синюю шашечку и бежевая соломенная шляпа. Полотно костюма было такое же мятое, как и его лицо.

Я не стал задавать вопросов. Да и виски у меня осталось немного. Т. К. залпом выпил свой стакан и только потом снял шляпу. Он отказался сесть и прошел к окну. Ему была видна машина ФБР, но это его не волновало. Я начал:

— Мне среди ночи позвонил Вуд, то есть Ширли…

И тут же я рассказал ему о встрече на парковке у мемориала «Титанику». Он слушал меня, покачивая головой и повторяя: «Так-так», «Я это подозревал», «Неплохо», как будто все это само собой разумелось.

Наконец я разозлился:

— И это все, что вы можете сказать? Этот чертов доклад вот-вот будет у нас, Марина будет спасена!

— Это прекрасно, Ал! Это очень хорошо!

Он повернулся ко мне, и его выпученные близорукие глаза уставились на меня, будто я взволнованный юнец, которого надо было успокоить какими-нибудь россказнями.

— Что вас так потрясло? Вы слушали радио? Вы знаете про Корею?

— Корея… Да, слышал по радио ночью. Тут особо удивляться нечему, не так ли?

Я должен был догадаться. Вполне возможно, что он об этом узнал даже раньше самого Вуда.

— Тогда что?

— Я только из тюрьмы.

— С Мариной что-то случилось?

— Нет. С ней все хорошо… насколько это возможно.

— Вы ее видели?

— В течение трех часов.

— Там были люди из советского посольства?

— Нет, я был один.

— И она три часа с вами разговаривала?

Я отметил, что говорю это с завистью. Он кивнул и подбородком показал на пустую бутылку.

— А больше выпить нечего?

— Есть магазинчик на углу Графтон-стрит. Могу сбегать за бутылкой и сэндвичами. Это пять минут.

— Хорошая мысль.

— Вы уверены, что с Мариной все нормально?

Он показал на дверь.

— Идите. Вернетесь — расскажу.

Когда я напяливал шляпу, он позволил себе гримасу, которая слегка напоминала улыбку.

— По пути передайте привет вашим друзьям в олдсмобиле.

Когда я вернулся, Т. К. все еще стоял у окна. Он наполнил стакан, но от сэндвичей отказался. Мне не пришлось подталкивать его: он сам рассказал все, что узнал. При этом он ходил взад и вперед по комнате, уставясь в пол, а голос его звучал как-то глухо. У меня от него даже голова кругом пошла.

Было непривычно слышать, как историю Марины рассказывает другой человек. От этого события казались отдаленными, детали размытыми. Учитывая содержание рассказа, так было даже лучше. Сначала Марина спросила Т. К., что он здесь делает.

— Я здесь, чтобы выслушать вас, мисс Гусеева. Я не судья, не сенатор, даже не журналист. Я адвокат. И я хочу вызволить вас из тюрьмы.

Она насмешливо улыбнулась:

— Мне наплевать на тюрьму. Это неважно.

— Мисс Гусеева, если вы не дадите мне возможности вытащить вас отсюда, то заключение приведет вас прямо на электрический стул.

Но и это не произвело на Марину впечатления.

— Вы что, умереть хотите? — возмутился Т. К.

Она бросила на него взгляд, который я раньше испытал на себе и от которого Т. К. потерял дар речи. Он даже подумал, что Марина сейчас позовет охранницу, чтобы вернуться в камеру. Но Марина засыпала его вопросами: почему он хочет ей помочь? Кто ему платит? Не работает ли он на советское посольство? Как он узнал о ней?

— Я сослался на вас, Ал. Она отреагировала так: «Ах, да! Человек с графином. Он тоже приходил. А потом фэбээровец целый час задавал мне вопрос, знаю ли я его. Я думаю, что он от тех, из консульства. От него мне одни неприятности».

На этом их беседа едва не закончилась. Но Т. К. — человек терпеливый. Он продолжал спокойно сидеть, опершись руками на стол, не возражая, чтобы дать Марине время выговориться. Наконец она пробормотала:

— Никто не хочет слышать о том, что произошло со мной на самом деле. А у меня нет желания об этом рассказывать.

Т. К. не шелохнулся. Тогда Марина решилась. Она начала с рассказа о том чудесном лете, когда она ездила по Биробиджану с Эпроном, разыгрывала сценки и пела в колхозах и на заставах, а Эпрон лечил евреев, которым удалось убежать из Европы от огня и крови и затеряться в таежном покое. Потом она поведала о тайной свадьбе в синагоге, спрятанной в болотах Биробиджана.

Т. К. на моих глазах превращался в другого человека, которого я не знал: взволнованного, веселого, почти нежного. Ему, как и мне чуть раньше, удалось увидеть Марину Андреевну Гусееву — чудесную рассказчицу, в словах которой оживало ее прошлое. Я даже засмеялся, когда Т. К. ударил каблуком об пол, изображая Эпрона, раздавившего на счастье стакан.

— У вас это хорошо получилось для гоя.

— Вы бы видели ее лицо, Ал, когда она все это рассказывала. Там, в тюремной комнате для свиданий, у меня было такое впечатление, что…

Он не находил слов. Бесполезно. Я и так все понял. Т. К. глотнул бурбона и вдруг резко заключил:

— Через четыре-пять дней после свадьбы их арестовали. Дурацкая ошибка Эпрона. Он был слишком доверчив и самоуверен.

— И слишком влюблен.

Т. К. кивнул. Он снял очки, потянулся за стаканом, но раздумал, снова надел очки и глухим голосом проговорил:

— Эпрона и Марину перевезли в Хабаровск. Поврозь. Марина не знала, что стало с Эпроном. Она оказалась в изоляторе НКВД. «Метр тридцать на три метра». У нее было время измерить. Такие камеры назывались боксами: стены, выкрашенные красной краской, зловонное ведро, скамья для сна, без настоящего окна, только маленький зарешеченный квадратик под потолком. Марина оставалась там две или три недели. А может, больше месяца: она не могла точно подсчитать дни. У нее сразу же отобрали расчески, несколько украшений — все, что могло послужить для самоубийства: пояс, шнурки, бретельки, резинки с нижнего белья и даже пуговицы от куртки. В первую же ночь ее повели на допрос и допрашивали до утра. Все это время она стояла. В момент ареста она была в брюках. Ей пришлось держать брюки и штаны без резинок, чтобы они не сползали. Все последующие ночи ее тоже допрашивали. Гэбэшники бесконечно повторяли одни и те же вопросы, на которые она бесконечно давала те же ответы. Днем, как только она засыпала, лежа на досках своего бокса, охранник будил ее, стуча дубинкой в дверь. В конце концов, она совершенно потеряла ориентацию во времени и пространстве, забывала придерживать падающую одежду, отвечала на вопросы, которые уже выучила наизусть, но которых ей в данный момент никто не задавал. Она забывала о голоде, а охранники забывали дать ей воды.

И вдруг однажды вечером за ней никто не пришел и ей позволили спать. Она почти решила, что спасена. У нее нашлись силы оторвать штанину брюк и сделать из нее пояс. Но через пару дней она поняла, что ее забыли окончательно: охранники не подходили и не заговаривали с ней. Как-то утром ей принесли кусок хлеба, а потом два или три дня не приносили ни еды, ни воды. Она стучала в дверь камеры, кричала, звала, но ответа не было. Ее никто не слышал. Она сказала мне: «Прежде чем люди станут зэками, их надо сломать».

И вот однажды ее вывели из камеры и посадили в грузовик с другими заключенными — женщинами, как и она, самых разных возрастов и разной социальной принадлежности. Большинство были из европейской части страны. Их перевозили много недель в ужасающих условиях, и многие были больны. Они были грязны, раздавлены стыдом, а в глазах их застыл страх. Они ни разу не мылись с момента ареста.

Их везли на работу в «лагпункт». В лагерь К-428, расположенный в доброй сотне километров от Хабаровска, в самом сердце сибирской тайги. Над воротами лагеря красовался транспарант всех цветов радуги: «Железной рукой мы приведем человечество к счастью!».

Т. К. заметил почти про себя, что Марина еще способна смеяться над подобными вещами. Он тряхнул головой: ему надо было отдышаться. Я не торопил его, подозревая, что продолжение рассказа будет еще более тяжелым. Наконец он продолжил:

— Марина сказала мне: «Как только попадаешь в лагерь, надо сразу же стать зэком, то есть ”ничтожеством”. Они построили нас в коридоре по пять в ряд и начали пересчитывать: один, два, три… Охранники много раз сбивались и начинали сначала: один, два, три… У них ничего не получалось, потому что женщины падали без сознания. Тогда считали снова — и живых, и упавших: один, два, три… Когда подсчет закончился, нас заставили раздеться и отбросить наше тряпье подальше. Потом своими грязными руками они стали проверять, не спрятали ли мы чего-нибудь. Они кричали: «Открой рот, подними руки, растопырь пальцы…» Они грубо хватали нас за язык, поднимали груди, дергали за волосы под мышками — а вдруг там что-то спрятано. Заглядывали всюду: «Ноги шире, нагнись, раздвинь ягодицы!» Отвратительные пальцы с отвратительными ногтями. Некоторые заключенные плакали, стонали. Женщин, у которых начиналась истерика, били по лицу. И мы подчинялись. Так и было задумано: это было начало дрессировки.

Потом нас голыми отвели в отхожее место. Это был просто длинный коридор с дырками в полу. Дышать там было нечем, а нас было больше сотни. Мы стояли в шеренгах и дожидались своей очереди, а потом приседали. У многих была диарея. Если бы мы все могли умереть разом, мы бы это сделали. Потом нас отвели мыться под струями ледяной воды, без мыла, без всего. Это вряд ли можно было назвать мытьем. Затем старые заключенные постригли нас будто скот от головы до лобка. И только после этого нам позволили одеться и строем по пять отвели в камеры. В камерах было по пятьдесят или шестьдесят женщин, и мы с трудом проходили между койками без матрацев. Повсюду были протянуты веревки, на них сушилось белье, которое постирали, пока мы мылись. От шума и гама можно было с ума сойти. Старые зэчки орали на новых, которым тоже нужно было место, а новые выли от ужаса. Казалось, даже бетонные стены издают оглушительный звон… Это был только первый день, а затем… затем было все остальное».

Я не сразу осознал, что Т. К. молчит. Маринины слова набатом гудели в моей голове. Я словно вновь видел ее. Видел теперешней, но в свете только что нарисованных событий. Все это очень походило на картины нацизма. Я больше не мог сдерживаться. Я пошел в ванную комнату, где меня вывернуло наизнанку.

Когда я вернулся, Т. К. стоял у открытого окна, опершись на подоконник. Он снова заговорил:

— Она оставалась в лагере до весны 1945 года. Минимум раз в месяц по прихоти охранников их заставляли раздеваться донага и обыскивали. Заключенные работали в цехах. Был цех по пошиву зимней одежды для Красной армии — «легкий», как сказала Марина. И был цех по производству каких-то орудийных деталей, где работа была опасной: штамповочная машина при малейшей неосторожности могла запросто оторвать вам руку, а то и голову. Принцип организации труда элементарен: зэка кормят в зависимости от производительности его труда. Самые истощенные работают все меньше и меньше и соответственно едят все меньше и меньше. В конце концов, они помирают прямо у станка или от болезни, или от холода. Пайка так мала, что поделиться невозможно: тогда ослабеешь сам. То есть взаимопомощи не существует, и выживают только сильнейшие. Все очень просто и экономично. И убивать никого не надо. Гусеева начала работать в орудийном цехе, как и все вновь прибывшие, но потом… — Т. К. внезапно остановился. Плечи его задрожали. Он осел на кушетку.

— Похоже, она умудрилась найти другую работу: стала разыгрывать спектакли для охранников. Она сказала: «Хорошо, что я вспомнила о театре раньше, чем превратилась в скелет. Даже самые черствые и грубые мужчины не любят смотреть на ходячие мощи». Т. К. вновь замолчал. Его поджатые губы вытянулись в струнку.

Я пробормотал:

— Мне казалось, что это закончилось, что нацисты достигли предела падения и мы никогда больше не услышим о таком ужасе.

Т. К. с усмешкой пожал плечами:

— Она увидела мое лицо и поняла, как мне тяжело все это переварить. Тогда она спросила, не еврей ли я. Я ответил, что нет, и спросил, почему она задала этот вопрос. Она сказала: «Евреи научились с этим жить. Но Сталин хитрее Гитлера. Он понял, что мертвые бесполезны, даже мертвые евреи. Трупы не грузят в шахтах уголь и не шьют обмундирование. И почему надо истреблять только евреев, если все живущие виновны в том, что живут? Сталин не превращает людей в золу и не делает из них мыло. Он их использует. Использует тела, ум, волю, любовь… вы знаете, однажды вечером я с ним танцевала. И не только танцевала, разумеется. Это было почти двадцать лет назад. Я была совсем молоденькой девушкой! Моя душа была совершенно беззащитна: никакой раковины или твердой скорлупы. Этот вечер навсегда отравил мою душу, будто сильнейший яд. И все же, благодаря ему, я встретилась с Майклом. И полюбила биробиджанских женщин — таких красивых и ко мне добрых. Как можно все это понять?»

Т. К. отдышался, набрал воздуха, словно хотел выдохнуть невидимый огонь. Наши взгляды встретились, и он еле заметно кивнул головой:

— Я ничего ей не ответил. На это нет ответа. Ужасно было видеть ее здесь, перед собой. Такую красивую, да-да, такую… желанную. Женщину, которую так хочется заключить в объятия. А я, вдруг… я даже не мог посмотреть на ее руки. Мне было стыдно видеть, как постарела ее кожа. Я представлял себе, сколько она пережила из-за этих мерзавцев. Их отвратительные пальцы ползают по ее телу… Унижение, стыд, разрушение… Когда понимаешь, через какую грязь ей пришлось пройти, не просто становится стыдно, Ал, нет, это разрушает и тебя.

Теперь мне нечего было сказать, а Т. К. продолжал:

— Понятно теперь, откуда в ней такая сила. Она выжила. Они ее не сломали. Не смогли. Она говорила: «В Хабаровске, когда меня забыли в камере, я думала, что схожу с ума. А потом я осознала одну вещь: мой муж переживает то же самое, что и я. Но ему было хуже, ведь он был — подумать страшно — американский шпион в СССР! Да, он спасал людей в Биробиджане, да, он лечил стариков и детей, делал добро, но разве кто-то об этом задумался? К нему отнеслись хуже, чем к бешеному псу. И тогда мне пришла мысль: если я выдержу, то выдержит и Майкл. Если я выдержу, я его спасу. И я стала думать только об этом. Он будет жив, пока живу я. Эта мысль так меня вдохновила! И моя душа обрела защиту, удивительно прочный панцирь, прибежище, до которого охранникам и зэкам было не добраться. Я собрала в душе все, что было мне дорого, все, что имело значение. Все остальное стало бездушной материей. Я, Марина Андреевна Гусеева, была защищена неразрушимой скорлупой. И пока была защищена я, был защищен и Майкл».

В комнате снова стало тихо. От запаха алкоголя, исходящего из рюмки Т. К., меня мутило, и я пошел в кухню выпить воды. По возвращении я застал Т. К. стоящим со шляпой в руках. Я спросил:

— Каким образом она вышла из лагеря?

— Не знаю. Мне не захотелось об этом спрашивать.

— А про Эпрона она что-нибудь сказала?

— Нет. Времени не было: охранники уже намеривались увести Марину в камеру. Но это мы, я полагаю, найдем в отчете. Как только его получите, дайте мне знать. Надо вытащить ее из тюрьмы как можно быстрее.

— И что вы собираетесь предпринять? Не побежите же вы к Кону с докладом в руках.

Т. К. чуть улыбнулся:

— Нет, к сожалению. А то я хотел бы увидеть его рожу… Найдем решение. Она там и лишнего дня не останется. Исключено.

Я догадывался, о чем он думает: каждый час в камере Старой окружной тюрьмы был для Марины в некотором роде продолжением ее страданий, начавшихся в Хабаровске.

Уже на пороге квартиры, надевая шляпу, Т. К. тихо проговорил:

— Вы осознали, Ал, что ни один мужчина не смеет больше приблизиться к Марине? Ни вы, ни кто-то другой.

Все произошло очень просто. Вторая половина дня тянулась долго, заполненная лишними мыслями. Ближе к вечеру я дремал на диване под доносившийся из радиоприемника голос Билла Хейли. Звонок в дверь вывел меня из полузабытья.

Мне понадобилось время, чтобы убедиться, что это она, поскольку на ней была форма разносчицы из экспедиторской конторы «Джексон Спид Сервис»: обтягивающие белые брюки и рубашка, перетянутая в талии, с ярко-красной отделкой, напоминавшая костюм циркового дрессировщика. Волосы ее были спрятаны под кепку велосипедиста с большим козырьком. Ярко-алые губы улыбались, от чего сильнее выступали скулы, а в ее кошачьих глазах угадывалась насмешка.

— Ширли!

— Ваш заказ, мистер.

Она всучила мне три коробки пиццы и, втолкнув меня в квартиру, вошла следом. Положив коробки на стол, она сняла верхнюю:

— В этой настоящая пицца. Ты можешь открыть остальные.

Я повиновался, а она уже ускользнула в кухню. Во второй коробке находилась мощная стопка рукописных страниц: стенограмма Марининых показаний на слушаниях. Я разорвал третью коробку. На листках стояла шапка Управления стратегических служб, а сверху сверкала красная печать: — Копия / В дело / Ограниченный доступ.

Это был доклад! Он состоял из десятка почти прозрачных листков бумаги, которую государственные структуры использовали в конце войны.

— Вы удовлетворены заказом, мистер?

Ширли, стоя на пороге кухни, сняла кепку и тряхнула головой, так что струи волос скатились ей на плечи. В вечернем свете поблескивали ее глаза, а на висках и на лбу виднелись веснушки. Даже в идиотском костюме она была прелестна. Ширли бросила кепку на стол, от ее ткани исходил аромат французских духов, тех самых, с которыми она больше не расставалась.

— У тебя жуткий вид, — заметила Ширли.

— Я сегодня ночью совсем не спал.

— М-м-м. Это правда. Ты легко вспомнил про парковку у мемориала «Титанику»?

— Идея пришла Вуду?

Она засмеялась и откинула назад волосы.

— Какая? Про униформу для обмана парней из ФБР, которые скучают у твоего дома? Или про встречу с сенатором?

— И то и другое.

— Мой бывший шеф только одобрил мой стратегический замысел.

— Твой бывший шеф?

— Я подала в отставку, ухожу из секретариата.

— Ширли…

— По собственному желанию. Мы заключили сделку.

— Тебя прижало ФБР из-за этого чертова разрешения на посещение тюрьмы?

— А вот и нет. Я сама пошла к сенатору и призналась.

— Но…

— Спокойно.

Она прикрыла мне рот кончиками пальцев. От запаха ее духов у меня запершило в горле. А еще от ее живости, легкости, неестественной беззаботности. Ночная встреча с Вудом, кошмар, пережитый Мариной, и слова Т. К., сказанные на прощание, — мои нервы были натянуты до предела, и даже запах Ширли, ее вид, такой свежий и оживленный, ее спокойная надежность — все меня тревожило.

Она сама откупорила бутылку бурбона и наполнила два стакана. Подав мне стакан, она указала на доклад:

— Я видела эту бумагу пять минут вчера днем. Вуд обедал. Лиззи Доланд — моя начальница — попросила меня положить документы в сейф сенатора. Там лежал пакет этого ирландца из ЦРУ, а в нем — доклад, прямо сверху. Я прочла только конец, но все поняла.

Ширли чокнулась со мной.

— Впрочем, это напоминало выигрыш в бинго, по которому нельзя получить деньги в кассе. Я не знала, что делать. Если бы я украла доклад, фэбээровцы схватили бы меня на раз. И копию не сделаешь. Кроме того, Вуд должен был вернуть досье в ЦРУ до вечера. И документы исчезли бы бесследно.

Она пригубила бурбон из своего стакана и уселась на диван. Я начал терять терпение, взял доклад, прочитал шапку.

— И тут я проявила инициативу. Но если тебе не интересно, я ставлю стакан и поговорим позднее.

— Ширли!

— Я пошла к Вуду, как только он вернулся с обеда. Я объяснила ему, что выдала фальшивое разрешение, но если ФБР ко мне прицепится, я поклянусь, что изготовила фальшивку по просьбе сенатора Вуда и что он это подтвердит… Как же он вопил: «Вы с ума сошли! Никогда в жизни! Никто вам не поверит. Зачем мне это?» Я ответила: «Потому что у вас в руках, черным по белому, было доказательство невиновности этой женщины в убийстве Эпрона, господин сенатор! Это следует из доклада в УСС, который лежит в вашем сейфе. А поскольку вы человек справедливый…» Новые вопли, и еще, пока я не объяснила ему, что он потеряет больше, если будет поддерживать ложь Маккарти и Никсона, чем если поведет себя как честный человек. Вуд не хочет этого показывать, но он до смерти боится Маккарти и Никсона.

— Так это из-за тебя…

— Рассказ нашей русской произвел на него впечатление. Он решил, что для его антикоммунистической кампании мисс Гусеева была бы полезнее живой, чем поджаренной на электрическом стуле. Да и бросок графином в Никсона он оценил… Ну, он позвонил мне домой вчера вечером, часов в десять: «Ширли, что мы можем сделать?» — «Нет проблем, господин сенатор, есть человек, готовый нам помочь». И вот…

— А зачем тебе с работы уходить?

— Потому что нужен виноватый. Тебе придется объяснить, откуда у тебя доклад. Вот я и буду крайней: это я нечаянно перемешала сверхсекретные документы с пачкой старых формуляров на выброс. Вполне правдоподобно: сегодня Лиззи выбросила две коробки старых бумаг. Завтра утром Вуд сыграет на опережение и объявит о моем увольнении. Это будет кстати: пора сменить работу. Я не могу больше выносить атмосферу слушаний на Комиссии.

Я потерял дар речи.

Ширли захихикала, от чего я вздрогнул. Она встала с дивана, отобрала у меня стакан, сделала из него глоток, а потом прижалась своими пахнущими виски губами к моим губам.

И тут я задал глупый вопрос, который давно хотелось задать:

— Эти духи тебе Вуд подарил? И не вчера…

— Ты и это понял?

Она странно взглянула на меня. То ли она гордилась моими дедуктивными способностями, то ли ей было наплевать на мою ревность. Она заставила меня снова положить доклад в коробку от пиццы:

— В этом мире за все надо платить, дорогой мой Ал. И твой долг передо мной будет на тебя чудовищно давить, если ты его теперь не отдашь.

Она обвила мою шею руками и прошептала:

— Может, для начала ты снимешь с меня этот идиотский костюм?

Позднее, уже ночью, Ширли сказала мне:

— Я стала всерьез думать о Марине, когда ты попросил у меня для нее одежду. Я задавала себе вопрос, что за женщина носит мои вещи и что у нее внутри. Я сама примерила то, что купила для нее. А еще я хотела отдать ей некоторые свои платья. Я смотрела на себя в зеркало, чтобы понять, подойдет ли ей все это, представляла себе, как она будет выглядеть. И тут мне пришла странная мысль. Марина так хороша, как только женщина может пожелать. Есть от чего ревновать. Но она несет свою красоту, словно шрам от увечья. Будто эта красота уже давно ее убила.

От этих слов я похолодел. Но я не нашел в себе сил рассказать Ширли о Марининых страданиях в Хабаровске и в ГУЛАГе. Она лежала подле меня нагая, и я словно боялся физически ранить ее кошмарным повествованием. Я дождался, пока Ширли заснет, и стал читать доклад агента Управления стратегических служб Оверти.

Управление стратегических служб

Вашингтон, округ Колумбия

Тихоокеанский отдел № 407

Совершенно секретно

Миссия «СССР — Новая Земля»

(22/06/1942 — 03/10/1945)

Доклад

(докл./Н.-З. — СССР 407/24)

Агент Юлиус С. Оверти

УСС (лейт. — аг.-102)

Тема: арест и смерть Майкла Дэвида Эпрона

(кап. — аг.-88) (25 июля 1945 г.)

29 ноября 1945 г.

СПРАВКА

22 апреля 1942 г. М. Д. Эпрон и я были внедрены на территорию Восточной Сибири во время операции «Новая Земля» для долгосрочной миссии.

В соответствии с планом миссии Эпрон направился в Биробиджан.

18 июля 1942 г. я устроился на работу парикмахером в службу быта секретариата исполкома г. Хабаровска под именем Виктор Овалдян (паспорт выдан в Уссурийске). В мои задачи входили получение и передача сведений, полученных Эпроном в Биробиджане и на маньчжурской границе, а также сбор и передача информации по Хабаровскому краю. С этой точки зрения бесплатная парикмахерская для сотрудников секретариата исполкома оказалась удачным местом работы.

ФАКТЫ ПО ДЕЛУ:

13 октября 1943 г. до меня дошли слухи об аресте американского агента (и женщины) в Биробиджане.

14 октября 1943 г. информация была опубликована в газетах «Биробиджанская звезда» и «Хабаровская правда». В статьях фигурировало имя Эпрона, именовавшегося «американским шпионом». Имя женщины, арестованной вместе с ним, в газетах не называлось.

15 октября я получил подтверждение перевода Эпрона в центр временного содержания в Хабаровске. Тогда же я узнал имя его «соучастницы»: Марина Андреевна Гусеева (подтверждено по другим источникам). Ранее «Биробиджанская звезда» публиковала многочисленные статьи и фотографии, посвященные этой женщине, являвшейся актрисой Биробиджанского театра. Она иногда появлялась в компании Эпрона. Учитывая высокий риск того, что в результате допросов Эпрона НКВД выйдет на меня, 16 октября я воспользовался процедурой, предусмотренной для подобных обстоятельств: изготовил повестку о моем призыве на военную службу в район Уссурийска/Владивостока.

27 октября мной во Владивостоке был установлен контакт со связным Отдела № 407, которого я проинформировал об аресте Эпрона и запросил дальнейших указаний (возвращение или продолжение работы в Восточной Сибири).

12 декабря я получил приказ продолжить миссию в той степени, в какой это позволяет моя безопасность (о новой миссии «Цитадель» см. отдельный доклад: докл./лейт.-aг.-102/Цитадель — СССР — 407/25). Мне также было передано поручение отслеживать информацию по Эпрону, в частности по месту его содержания.

С 12 декабря 1943 г. по 24 ноября 1944 г. мне не удалось получить какой-либо информации по аресту Эпрона, так как поиск соответствующей информации в большой степени ставил под угрозу мою безопасность и выполнение новой миссии, в то время как военное противостояние с Японией в регионе Южная Сибирь — Корея — Маньчжурия существенно активизировалось.

24 ноября 1944 г. капитан рудовоза, осуществлявшего перевозки в акватории Татарского пролива (остров Сахалин — восточное побережье Сибири, где насчитываются десятки лагерей), сообщил мне, что один из членов его экипажа, пострадавший в чрезвычайной ситуации во время рейса, получил медицинскую помощь от заключенного врача в порту рудодобывающего лагеря в Гроссевичах. Капитан отметил, что охранники и зэки называли заключенного врача америкосом.

Цит.:

«Ни на наших судах, ни в порту мы не можем иметь врача. Если среди заключенных в лагере есть врачи — это удача. Этот, похоже, был хороший врач. Мой парень был совсем плох, а этот доктор его воскресил. Но доктору самому нужна была помощь. С руками и головой было в порядке, но он еле на ногах стоял».

26 ноября 1944 г. я был освобожден от выполнения миссии «Цитадель» и получил приказ подтвердить нахождение Эпрона в заключении в Гроссевичах и оценить возможность организации его побега.

Мною было установлено, что лагерь (добыча меди плюс порт) находится на 48-м градусе северной широты (широта Хабаровска). В течение зимних месяцев (октябрь — апрель) сообщение с пунктом возможно только по морю. В остальное время лагерь связан с Хабаровском дорогой (несколько сотен километров), пролегающей по перевалам (более 1700 км) и безлюдной лесной территории (тайга). В лагере единовременно находится порядка восьмисот заключенных, в том числе несколько сотен уголовников, а также около тридцати охранников. Женских лагерей в Гроссевичах нет.

6 февраля 1945 г., благодаря случайной встрече со знакомой из Хабаровска, я смог установить, что Эпрон не выдал меня НКВД, о чем я также сообщил в Отдел № 407. Это дало мне возможность спланировать временное возвращение в Хабаровск с целью подтверждения пребывания Эпрона в Гроссевичах.

16 марта 1945 г. я связался с моими знакомыми по секретариату Хабаровского исполкома, но мне не удалось подтвердить пребывание Эпрона в Гроссевичах в качестве заключенного. В течение марта по региону распространялись упорные слухи о предстоящей амнистии для некоторых категорий заключенных в связи с обещанием, данным Сталиным во время Ялтинской конференции в феврале 1945 г.

2 апреля 1945 г. постановление о досрочном освобождении было опубликовано в «Правде» и анонсировано по радио, оно последовало за речью Сталина, посвященной близкой победе Красной армии над нацистской Германией. По Хабаровскому краю циркулировал неофициальный список амнистированных. Имя Майкла Эпрона в нем не фигурировало, но было имя Марины Андреевны Гусеевой.

7 апреля я заговорил с Мариной Андреевной Гусеевой на выходе из фильтрационного лагеря в Хабаровске. Она была узнаваема по старым фотографиям, хотя и сильно похудела. Ее физическое и моральное состояние было относительно хорошим. Тем не менее у меня возникли сложности с установлением с ней доверительных отношений.

М. А. Гусеева горячо стремилась найти Эпрона, но не желала возвращаться в Биробиджан, хотя и рисковала снова привлечь внимание НКВД. Я решил вмешаться, назвавшись другом Эпрона.

Цит.:

М. А. Гусеева: Вы его знаете? Вы знаете Майкла?

Я: Мы друзья.

М. А. Г.: Я вам не верю.

Я: Почему?

М. А. Г.: Майкл не говорил мне о вас.

Я: Он же не сказал вам о своей работе в разведке. Он не мог вам все рассказать.

М. А. Г.: Откуда вы знаете, что он шпион?

Я: Марина Андреевна, при аресте НКВД нашло у него оборудование…

М. А. Г.: Вы что, там были? Вы знаете, кто подбросил в нашу избу передатчик? Тогда вы один из них.

Я: Нет, я не из НКВД.

М. А. Г.: Вы можете это доказать?

Я: Нет.

М. А. Г.: Вот видите. А почему тогда я должна вам верить?

Я: А почему я должен верить вам? Может, НКВД вас освободило, потому что вы стали на них работать? В конце концов, вы пробыли в лагере только восемнадцать месяцев. Для соучастницы американского шпиона это совсем немного.

Наш контакт много раз едва не прервался. В этот период поддерживать беседу с М. А. Гусеевой было крайне затруднительно. Ей было сложно контролировать свою агрессию, которая ставила собеседника в неловкое положение. Тем не менее по вышеназванным причинам, а также из-за необходимости быстро покинуть Хабаровск я решил рассказать ей о моем намерении организовать побег Эпрона.

Цит.:

М. А. Г.: Вы знаете, где Майкл?

Я: Да.

М. А. Г.: Где же?

Я: Я скажу вам это, когда буду уверен, что могу на вас положиться. Если вы поедете со мной во Владивосток.

М. А. Г.: Если вы хотите спать со мной, проще сказать сразу.

Я: Я хочу освободить Эпрона. И вы можете мне помочь. Но надо, чтобы вы перестали дурить.

М. А. Г.: Зачем вам ему помогать?

Я: Повторяю, я его друг.

М. А. Г.: Вы лжете.

Я: Вам решать.

М. А. Г.: Посмотрите на меня. Перед вами мертвая женщина. Во мне жив только Майкл. Если вы попытаетесь его предать, я вас убью.

16 апреля Марина Андреевна Гусеева поехала со мной во Владивосток. В ее паспорте стояла отметка о пребывании в лагере, и ее могли арестовать в любую минуту. Я через свои связи организовал ей новый паспорт. Это вызвало новые споры, так как она хотела носить фамилию Эпрон.

Цит.:

М. А. Г.: Я жена Майкла. Мы поженились в Биробиджане, в синагоге.

Я: Вам нельзя брать эту фамилию: она звучит слишком не по-русски. Это рискованно.

М. А. Г.: Как будто ваша звучит по-русски! Мы евреи. И фамилия у нас еврейская. Ваш друг Эпрон — еврей. Вы этого не знали?

Я: Плевать мне на это. Просто ваша фамилия — не Эпрон.

М. А. Г.: Эпрон. На всю мою оставшуюся жизнь.

Я: Тогда о другом подумайте: если они вас арестуют, то заодно и меня. И больше никто вашему мужу бежать не поможет.

Под своей новой фамилией (М. А. Овалдян) Марина Гусеева легко могла представляться как вдова моего племянника, погибшего «на фронтах Отечественной войны». Вполне возможная и обычная ситуация, учитывая нашу разницу в возрасте.

26 или 27 апреля по радио объявили о смерти Гитлера. Владивосток ликовал и веселился, как и при всех известиях о победе армии. Я предложил М.А. Гусеевой пойти танцевать. Она отказалась.

Цит.:

М. А. Г.: Для евреев это не повод для танцев. Это как топтать ногами пепел наших мертвецов. А вы можете идти танцевать на трупе Гитлера. Для вас, для всех здешних, это конец войны. Для нас, евреев, это начало воспоминаний, которые никогда не перестанут разрывать наши сердца.

Эти слова тронули меня, и я остался с Мариной. Это был наш первый долгий и мирный разговор. Она несколько часов рассказывала о жизни в Биробиджане и о встрече с Эпроном.

Цит.:

Я: А если вы вернетесь туда, друзья примут вас?

М. А. Г.: Может быть. Бабушка Липа, Бэлла, Ярослав, кто знает? Для меня важно одно: найти Майкла.

За май М. А. Гусеева обрела некоторое душевное спокойствие, хотя мысль о страданиях Эпрона в заключении была для нее постоянным источником подавленности и делала ее нетерпеливой и раздражительной. Я пошел на разумный риск и дал ей более конкретную информацию о моих целях и средствах. Мы рассмотрели несколько путей, как достичь лагеря в Гроссевичах. Мы оба считали, что главное — организовать побег до наступления холодов (до октября). Побег был возможен только морем. Надо было договориться (за деньги) с каким-то капитаном судна, да и с экипажем. Марина предложила воспользоваться ее лагерным опытом, чтобы проникнуть в лагерь и убедиться, что Эпрон там. Очень скоро мы поняли, что слабое звено всех возможных сценариев — сам побег. Гусеева и я знали, что с Эпроном вернуться жить во Владивосток невозможно. По этому поводу М. А. Гусеева заявила, что последует за Эпроном, куда бы тот ни направился. Она не хотела больше жить в СССР и была готова принять американское гражданство, и мы договорились, что американский паспорт, изготовленный для нее Отделом № 407, будет на имя Марии Эпрон.

20 июня я проинформировал Отдел № 407 обо всем вышеизложенном и попросил:

1) одобрить и дополнить наш план или предложить альтернативный;

2) выделить средства на подкуп капитана судна;

3) выслать для нашей встречи корабль ВМС США в район 48-го градуса северной широты +/— 250 морских миль от дальневосточного побережья Сибири.

В этот период М. А. Гусеева устроилась по своей инициативе на работу в портовый ресторан в качестве певицы, танцовщицы и исполнительницы рассказов. Она считала это самым надежным способом вступить в контакт с подходящим для нас капитаном судна.

2 июля я получил сообщение, что отправка встречного судна ВМС США в ближайшие месяцы невозможна. (Как человек, живущий в СССР, я был не в курсе военных действий, которые ВМС США вели против ВМС Японии в районе Окинавы.) Выработанный план был подтвержден, но американская спасательная экспедиция должна была забрать нас только осенью. М. А. Гусеева была разочарована. Она впервые выдвинула идею, что после освобождения Эпрона мы можем направиться в Японию. Мы должны были действовать срочно, пока не выпал снег. Японский остров Хоккайдо располагается менее чем в 200 морских милях от Гроссевичей, а поэтому среднее судно может достичь его, а также войти в контакт с американским судном. Однако пока Япония находилась в состоянии войны с США, этот план не годился. Мы решили продолжать операцию в надежде найти выход к концу лета.

10 июля Марина Андреевна познакомилась с капитаном рыбацкого судна (Василием Г. Облитиным), который подходил нам по всем критериям: его экипаж состоял всего из двух моряков, одним из которых был его собственный сын, а судно было в хорошем состоянии.

23 июля, по возвращении с очередной путины, Облитин согласился «подработать» (за 25 000 советских рублей = +/— 6000 USD). Марина предложила осуществить операцию в районе 20 августа. Самыми опасными были следующие за этим решением недели: у нас не было уверенности, что Облитин не донесет на Марину в НКВД, что он сдержит слово, когда узнает детали операции. Ему был известен лишь один случай перевозки зэка, сбежавшего из Гроссевичей, до определенной точки побережья к северу от Владивостока. По соображениям безопасности контакты с Отделом № 407 много раз переносились. Также переносилась передача 30 000 рублей для Облитина и получение трех паспортов. Следует подчеркнуть, что в течение всего этого периода М. А. Гусеева вела себя мужественно и уравновешенно. По прошествии времени и вне зависимости от оценки результата операции, хочу выразить уверенность, что без ее решимости мы не сделали бы ничего.

19 августа 1945 г. Облитин связался с М. А. Гусеевой и взволнованно сообщил, что американская армия «высадилась у япошек». Через несколько дней мы получили этому подтверждение. Тогда Облитин сам предложил в качестве решения вопроса переправку на Японские острова. Он также заявил, что и сам во Владивосток не вернется, что он достаточно долго «вкалывал на большевиков, чтобы попытать счастья в других местах». Поэтому он потребовал оплаты не в рублях, а в долларах.

1 сентября Отдел № 407 передал мне 450 долларов, и я заплатил 27 000 рублей из 30 000, предусмотренных ранее.

3 сентября 1945 г. мы покинули Владивосток. Экипаж судна состоял только из Облитина, его сына, Марины Андреевны Гусеевой и меня.

8 сентября вечером в двух морских милях от Гроссевичей Облитин бросил якорь. Мы предполагали подойти к лагерному причалу перед рассветом и заявить, что на борту пострадавший, то есть я. На животе у меня должна была быть повязка, испачканная кошачьей кровью. Поскольку я с самого отплытия страдал морской болезнью, роль давалась мне легко. Предполагалось, что Марина Андреевна войдет в лагерь и попросит медицинской помощи. Мы рассматривали различные сценарии последующего развития событий, поскольку во время нашего досмотра все зависело от случайности. У Облитина и его сына было две винтовки и револьвер, давно украденные у красноармейцев, но патронов к ним было очень мало.

9 сентября около 4 утра Марина наложила мне фальшивую повязку. Женщина была очень спокойна и даже посмеялась надо мной, когда из-за вонючей повязки меня снова начало мутить. На малом ходу мы вошли в порт. Облитин сыграл свою роль перед охраной, и два человека поднялись на судно, подошли к моей койке, чтобы удостовериться в моем состоянии. По-видимому, они уверились в том, что у меня тяжелое ранение. Видно было, что М. А. Гусеева произвела на них сильное впечатление. Причем она сама очень легко общалась с ними. Поскольку я не должен был вставать с койки, то не мог следить за переговорами во всех подробностях. На рассвете Облитин пришел сказать мне, что Марина Андреевна сошла на берег в сопровождении охраны. Вероятно, они повели ее к коменданту лагеря. Он добавил: «У этих обезьян при виде вашей племянницы глаза на лоб полезли. Надеюсь, она знает, что делает. В лагере, может быть, и женщин-то нет… зато урки есть, и предостаточно». Мы три часа ждали Марининого возвращения. Наконец она вернулась. Я с первого взгляда ощутил, что она снова превратилась в женщину с жестким и вспыльчивым нравом, какой я встретил ее по освобождении из хабаровского заключения. Ее сопровождали четверо бритых зэков-уголовников с руками в наколках. Один из них был без рубашки, а на его груди была татуировка: огромный, красного цвета портрет Ленина. Я слышал, что многие урки делали такие татуировки, уверенные, что никто не посмеет ударить вождя по лицу. Они встали на пирсе и следили за судном, перебрасываясь замечаниями, очевидно, по поводу Марины Андреевны. Та сообщила нам, что в лагере царит невероятный хаос, всем заправляют блатные. Больница находилась в удалении от причала, и комендант обещал организовать транспортировку врача на судно. Марина Андреевна не знала, ни сдержит ли он слово, ни сколько придется ждать. «Майкл сам передвигаться не может. Они носят его на стуле». Облитин спросил, почему она уверена, что это Эпрон: «В ГУЛАГе полно плохо ходячих скелетов». Она ограничилась тем, что бросила на него взгляд, от которого мне стало страшно. Облитин не стал настаивать. Я сказал, что надо быть наготове. Наш план заключался в том, чтобы воспользоваться эффектом неожиданности: никто не мог предположить, что мы похитим Эпрона. Как только он окажется на борту, надо было отчаливать немедленно. При необходимости мы могли выстрелить в охранников или зэков. Наш план носил самый общий характер, но казался достаточно реальным. Облитин успел убедиться, что в порту нет быстроходного катера, который мог бы погнаться за нами (тем более, что никто не должен был предположить, что мы направимся в сторону Японии). У охранников были только дубинки, а наблюдательные вышки у входа в порт были пусты. Такое пренебрежительное отношение к безопасности было неудивительно: Гроссевичи располагались настолько изолированно, что о побеге зэков можно было и не думать. Что касается уголовников, они давно поняли, что в лагере жить удобнее, чем на воле.

Марина Андреевна одобрила мой план, а Облитин пожал плечами, поскольку не мог предложить ничего лучшего. Он потихоньку завел мотор и обсудил с сыном, как им расположиться, чтобы при стрельбе не помешать друг другу (винтовки мы спрятали на палубе еще до входа в порт, а револьвер был у меня под рукой, за койкой). Они осторожно ослабили якорные канаты на причале, чтобы при натяжении те соскочили. Облитин снова спросил Марину, что делать, если врач окажется не Эпроном. Если охранники или урки запретят ему приблизиться. Она ответила: «Убью их всех». Мы ничего не возразили: было очевидно, что она это сделает.

Около полудня мы услышали шум на причале. Зрелище было настолько абсурдным, что мы не сразу поняли, что происходит. Десяток уголовников несли на стуле что-то почти бесформенное. При этом они пели, приплясывали, били в ладоши, так что все это напоминало религиозную процессию. Одеты они были в лохмотья, сквозь которые просвечивали тела в татуировках. Во главе процессии шел крупный тип с гладким, розовым, полным лицом, тогда как у всех остальных были растрепанные бороды. Охранники исчезли. Мое положение на койке ограничивало обзор, и я не мог видеть, как процессия приблизилась. Я ясно услышал, как Марина Андреевна застонала, и понял, что она узнала Эпрона. Облитин просунул голову в каюту и подал мне знак быть наготове. Я ощутил, что мотор завибрировал сильнее, но вопли зэков заглушали остальной шум.

Один голос было слышно громче прочих. Марина Андреевна ответила, но слов я не разобрал. По толчку на палубе я понял, что на нее поставили стул, потом мне показалось, что я слышу голос Эпрона. Через окошко каюты я наблюдал, как сын Облитина занял место около винтовки. И в ту же секунду я услышал Маринин крик. Я схватил револьвер и выскочил на палубу.

Сначала я встретился взглядом с Эпроном: на его лице мертвеца жили только глаза. Безбородый урка стоял в конце палубы, а остальные располагались на причале за его спиной. Они что-то выкрикивали и ржали. Урка разорвал одежду Марины Андреевны и держал ее за кисть руки. Заметив меня, он на секунду замешкался, но почти тут же толкнул Марину на ящик с рыболовными сетями и правой рукой выхватил из-за пояса нож. Я выстрелил два или три раза и попал ему прямо в грудь. Он рухнул как подкошенный. Облитин отчалил. Я полностью разрядил свой револьвер в стоящих на пирсе, но от волнения стрелял не очень точно, так что, по всей вероятности, не все пули достигли цели. Сын Облитина тоже стрелял. Урки погнались за нами вдоль причала, а судно отчаливало недостаточно быстро. Мы были всего в нескольких метрах от них, так что брошенный нож мог нас достать.

Но о ножах, которые носили уголовники, мы не подумали. Я не успел укрыться и почувствовал, как лезвие вонзилось мне в бок. Однако повязка не позволила ему проникнуть глубоко. У Марины Андреевны была резаная рана на руке. Она бросилась к Эпрону, скорчившемуся на стуле, и я снова услышал ее крик. Она продолжала кричать, пока мы не покинули порт. Из шеи Эпрона торчал нож. Его лезвие было длиной с мою кисть.

Мы смогли уплыть беспрепятственно. Невозможно было смотреть на Марину Андреевну Гусееву, лежавшую на палубе около изуродованного тела Эпрона. Три дня она отказывалась похоронить его в море. Она рассказывала покойному, как хранила в лагере брачное свидетельство, пока его не нашли при одном из более тщательных обысков. Она все время просила у него за это прощения, как будто была уверена, что именно в этом была причина страданий ее любимого. Она обещала быть хранительницей его жизни, но слова не сдержала. Когда она все же согласилась похоронить Эпрона в море, я думал, что она сойдет с ума. Замечу, что она вполне разумно обрабатывала мою рану, но не произнесла при этом ни слова.

19 сентября после спокойного плавания Облитин высадил нас в японском порту Отару, а сам направился к югу. Марина Андреевна помогла мне достичь лагеря американских военнопленных в Саппоро, недавно освобожденного американской армией. Моя рана причиняла мне страдания, но я смог получить медицинскую помощь в лагерной больнице.

Я клянусь, что все вышеизложенное является правдой.

Агент Юлиус С. Оверти

УСС (лейт. — аг.-102)

ДОПОЛНЕНИЕ

Агент Юлиус С. Оверти Управление стратегических служб (лейт.-aг.-102) скончался в результате общего заражения крови 22 ноября 1945 г. Ввиду его состояния значительная часть доклада была записана под диктовку.

После оказания первой помощи он был перевезен военным транспортом в Сан-Франциско (7 — 14 октября) в сопровождении Марии Эпрон (Марины Андреевны Гусеевой).

Ввиду специфики операции «Новая Земля» Оверти не знал подлинного имени агента Майкла Дэвида Эпрона — Джордж Манфред Мартин (звание: капитан).

Джон Г. Дентс

Директор Отдела № 407

Госпиталь Святой Марии, Сан-Франциско

Эпилог

26 июня 1950 г. в 18 часов Марина Андреевна Гусеева покинула Старую окружную тюрьму, у ворот которой ее ждала шикарная машина Т. К. Лина. Улисс в своей белой униформе придержал ей дверцу, а Т. К. нес небольшую сумку с ее вещами. Я стоял невдалеке и курил сигарету, прислонившись к своему «нэшу». Прежде чем сесть в «крайслер», Марина Андреевна повернула голову в мою сторону, но не улыбнулась. Она только одарила меня голубизной своих глаз, и этот взгляд вновь пронзил меня, несмотря на расстояние.

Т. К. помахал рукой. Он был одновременно серьезен и радостен, и немного не такой, каким я его знал прежде. И я тоже, наверно, стал немного другим. Я смотрел на удаляющийся «крайслер» и думал о разговоре, который состоялся у нас восемь часов назад, когда я принес ему доклад Оверти.

Т. К. бросил:

— Я собираюсь предложить мисс Гусеевой приехать сюда на некоторое время отдохнуть. Дом большой. Ее комната в Нью-Йорке может подождать.

Потом почему-то ему захотелось добавить:

— Только с благими намерениями, Ал!

— Не сомневаюсь, Т. К. А если вы еще поможете ей снова стать актрисой, да еще чтобы ее заметили, я ваш должник до конца жизни.

— Я уже об этом думал. Это и есть мое благое намерение: помочь ей вернуться к прежней работе. Я не думаю, что у нее возникнут какие-то проблемы с «Ред Ченнелс».

— Прошу вас об одном.

— Да?

— Вы ведь читали приложение к докладу? Эпрон — добропорядочный протестант по фамилии Мартин… Я думаю, лучше не говорить этого Марине. Она все еще думает, что Эпрон был евреем, пусть так и будет. Нет причины разрушать ее воспоминания. Этим уже достаточно занимались.

Т. К. согласился. Для него это не имело значения. Но мою душу умиротворяла мысль, что Марина и Эпрон во времена нацизма «каждый по-своему» стали евреями и прожили свою любовь в богом забытом Биробиджане.

В последующие дни война в Корее полностью заняла первые полосы газет, и Марина Андреевна Гусеева как по мановению волшебной палочки исчезла из публикаций, посвященных расследованиям Комиссии по антиамериканской деятельности. Сэм вызвал меня в Нью-Йорк, где состоялся долгий разговор с ним и Векслером. О моем увольнении из «Нью-Йорк Пост» не шло теперь и речи, но мне дали отпуск на несколько месяцев, чтобы я дописал свою книгу. Сэм предложил название: «Ночь с вождем».

Я все еще был в Нью-Йорке, когда 17 июля получил приглашение в знаменитый еврейский театр Мориса Шварца на Ирвинг-плейс. В программе значилось: «”Скрипач на крыше”. По мотивам произведения Шолом-Алейхема ”Тевье-молочник”». Вверху приглашения стояло имя Марины Андреевны Гусеевой.

Ширли пошла со мной. Мы сидели, держась за руки, рядом с Т. К., который нервничал, будто на первом свидании; мы присутствовали при рождении чуда. Марина не просто ослепляла правдивостью и простотой. Свобода ее жестов, выразительность голоса и взгляда — все завораживало; многими деталями ее образа я восхищался и раньше, уже на слушаниях в Комиссии, хотя за это время она стала разительно другой, вернув себе подлинную красоту. Но все это меркло перед величием ее искусства.

В тот вечер, после всех улыбок и объятий, охапок цветов и возгласов «браво», я услышал на улице, как продавцы газет выкрикивают неизвестную мне фамилию: ФБР и прокурор Кон только что арестовали Юлиуса и Этель Розенберг.

Приложение

Некоторые реальные люди и факты

США

HUAC (House Un-American Activities Committee) — Комиссия Конгресса США по расследованию антиамериканской деятельности (1938–1975). Комиссия занималась расследованием деятельности (как реальной, так и мнимой) членов коммунистической партии США в Голливуде. В результате недельных слушаний десяти сценаристам и режиссерам («Голливудская десятка») были предъявлены обвинения и назначены тюремные сроки. Одновременно руководство студий и профсоюз актеров, возглавляемый Рональдом Рейганом, составили список нежелательных лиц («черный список» Голливуда). В течение последующего десятилетия сотни актеров, режиссеров, сценаристов и технических сотрудников потеряли работу и были исключены из творческого сообщества. Это привело к краху тысяч судеб: потере работы, разводам, разорению, изгнанию, одиночеству, депрессии, самоубийствам. Жертв кампании не защитили ни их слава, ни их талант. Многие известные деятели искусства в знак протеста покинули страну: Чарли Чаплин, Жюль Дассен, Бертольт Брехт, Джозеф Лоузи, Томас Манн, Орсон Уэллс, Жюль Берри. Некоторые, например, Элиа Казан или Бадд Шульберг, посчитали своим долгом доносить на тех, кого они считали коммунистами или их сторонниками. Дело «Голливудской десятки» считается началом маккартизма в США, хотя сам сенатор Маккарти не был в это время членом Комиссии.

OSS (Office of Strategic Services) — Управление стратегических служб. Разведывательное агентство при правительстве США. Создано в 1942 г. после вступления США в войну. В 1947 г. Управление преобразовано в ЦРУ (CIA), Центральное разведывательное управление.

Векслер Джеймс А. (1915–1983), член Лиги молодых коммунистов (1934–1937 гг.). Отказался от своих коммунистических взглядов после поездки в СССР. В 1945 г. Векслер был назначен главным редактором газеты «Нью-Йорк Пост». В 1953 г. он был допрошен комиссией Маккарти, признал свою бывшую принадлежность к Лиге молодых коммунистов, а также назвал имена других членов коммунистической партии.

Вуд Джон С. (1885–1968), сенатор-демократ от штата Джорджия. Вуд был близок к движению ку-клукc-клан и являлся членом КРАД, начиная со слушаний по делу «Голливудской десятки» (1945 г.). С 1949 по 1952 г. он был председателем этой Комиссии. На выборах в Сенат 1952 г. свою кандидатуру не выставлял.

Голд Гарри (1910–1972), химик из Лос-Аламоса. Голд был арестован в 1950 г. и признался в том, что являлся связным между Клаусом Фуксом и резидентурой советского консульства в Нью-Йорке. Его признания привели также к аресту Дэвида Грингласса и супругов Розенберг.

Грингласс Дэвид (род. 1922), бывший механик атомного предприятия в Лос-Аламосе, брат Этель Розенберг. Грингласс был арестован в 1950 г. и признался в шпионаже. Он свидетельствовал против своей сестры и ее мужа Юлиуса, чем добился для себя смягчения наказания, и был приговорен лишь к 15 годам тюрьмы.

Гувер Джон Эдгар (1895–1972), директор ФБР (Федеральное бюро расследований) с 1924 по 1972 г. Был обвинен в злоупотреблении властью, шантаже, вмешательстве в частную жизнь, коррупции и связях с мафией.

Кац Отто (1895–1952), член Коминтерна, работавший на советскую разведку и проживший богатую событиями жизнь. Принадлежа к объединявшей шпионов и агентов влияния сети Вилли Мюнценберга в среде американской культурной элиты, Кац был вхож в самые престижные голливудские круги. Вместе с Дороти Паркер учредил Антинацистскую лигу. В 1952 г. по ложным обвинениям был приговорен к смерти властями своей родной страны Чехословакии.

Кон Рой (1927–1986), в 21 год был назначен помощником прокурора Сейпола (Манхэттен). Был замечен Маккарти и Никсоном во время процесса Хисса (1949 г.), а затем на процессе супругов Розенберг. В обоих случаях он играл заметную роль. В 1950 г. по предложению ФБР Маккарти предпочел его Роберту Кеннеди и пригласил в качестве прокурора в Постоянную подкомиссию по расследованиям. Будучи евреем и гомосексуалистом, Кон получил известность благодаря своей непримиримости по отношению к гомосексуалистам (как истинным, так и мнимым) и к евреям. В 1953 г. после опалы Маккарти он становится адвокатом, специализирующимся на бракоразводных процессах. В 1986 г. Кон обвинен в хищении и нецелевом использовании средств, в клятвопреступлении и подкупе свидетелей и исключен из коллегии адвокатов. Кон умер от СПИДа, до конца утверждая, что болен раком печени. Его неординарная карьера стала сюжетом многих фильмов и театральных спектаклей.

Маккарти Джозеф Рэймонд (1908–1957), сенатор от штата Висконсин (1947–1957). В январе 1950 г. Маккарти произносит речь в Вилинге (Западная Виргиния), в которой приводит список из 205 «членов коммунистической партии, работающих в Государственном департаменте США». Несмотря на то что в результате расследования, проведенного Конгрессом, утверждения Маккарти были признаны «ложными, беспочвенными и вымышленными», в Америке началась яростная антикоммунистическая кампания, в течение многих лет сотрясавшая страну и названная позднее «маккартизмом». В 1953 г. Маккарти становится председателем Постоянной подкомиссии по расследованиям, наделенной огромной бесконтрольной властью (не путать с Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности). За 15 месяцев своего существования под руководством Маккарти подкомиссия провела 159 «расследований». Кампанию поддержали Никсон, Гувер и Республиканская партия в целом, а также католическая церковь и клан Кеннеди. Десятки тысяч представителей средств массовой информации и кинобизнеса, государственных служащих, преподавателей и других сотрудников учебных заведений были внесены в «черные списки», что означало потерю работы, разрушение семьи, невозможность для их детей получить образование и, таким образом, привело многих людей к самоубийству. Однако Маккарти сам спровоцировал крах своей карьеры, когда обратил внимание на вооруженные силы (бездоказательно потребовав отставки высокопоставленных офицеров). Маккарти умер от цирроза печени 2 мая 1957 г.

Мундт Карл (1900–1974), работник образования, сенатор от Южной Дакоты, неоднократно входивший в КРАД. В 1954 г. Маккарти назначил его председательствующим на слушаниях подкомиссии по расследованию деятельности офицеров вооруженных сил.

Никсон Ричард (1913–1994), дважды президент США. Член Палаты представителей от Республиканской партии (1947 г.), сенатор от Калифорнии (1950 г.), вице-президент США (1953 и 1961 гг.). Никсон проиграл президентские выборы (1960 г.) Джону Кеннеди, но был избран президентом в 1968 г. В начале своей карьеры играл существенную роль как сторонник Маккарти. В 1969 г. начал вывод американских войск из Вьетнама, стимулируя в то же время незаконную (неподконтрольную Сенату) деятельность ЦРУ в Южной Америке, в частности поддержку военного путча в Чили (1973 г.) против демократически избранного правительства социалистов и президента Сальвадора Альеде. Был переизбран в 1972 г., но вынужден был уйти в отставку в 1974 г. в результате «Уотергейтского скандала».

«Нью-Йорк Пост» (существует с 1801 г.) — одна из старейших газет США. С 1977 г. ее владельцем является Руперт Мердок.

Паркер Дороти (1893–1967), поэтесса и автор сценариев многих знаменитых американских фильмов. Основательница Движения за свободу и гражданские права, основательница Антинацистской лиги (1936 г., совместно с Отто Кацем). Во времена маккартизма была внесена в черные списки Голливуда.

Розенберг Юлиус (1919–1953); Этель (1918–1953), супруги Розенберг были обвинены в передаче СССР американских атомных секретов и приговорены к смертной казни (1951 г.). Приговор приведен в исполнение в 1953 г., несмотря на международную поддержку осужденных. Сегодня общеизвестно, что, являясь убежденными коммунистами, супруги Розенберг действительно работали на СССР, но к утечке информации, связанной с атомной бомбой, отношения не имели.

Рузвельт Франклин Делано (1882–1945), четырежды президент США (1932–1944).

Сейпол Ирвинг Говард (1905–1977), генеральный прокурор Нью-Йорка. Кабинет Сейпола, в который входил Кон, вел процессы против коммунистов, в частности, процессы Элджера Хисса и супругов Розенберг.

Собелл Мортон (род. 1917), в 1950 г. одновременно с Розенбергами был выдан ФБР Гарри Голдом, но сбежал в Мексику, откуда был похищен ФБР и приговорен в США к 30 годам тюрьмы. Был освобожден в 1969 г. и до конца жизни давал пресс-конференции, посвященные свободе политического выбора. В 2008 г. в интервью газете «Нью-Йорк Таймс» он впервые признал, что входил в советскую шпионскую сеть с 1942 по 1945 г.

Трумэн Гарри С. (1884–1972), президент США с апреля 1945 г. по январь 1953 г. Его президентство было отмечено рядом важнейших событий: атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки (6 и 9 августа 1945 г. соответственно), окончание Второй мировой войны; осуществление плана Маршалла; начало холодной войны с СССР; возникновение ООН и НАТО; начало Корейской войны (1950 г.). Его второй президентский срок закончился в период, когда маккартизм достиг своего апогея.

Фукс Клаус (1911–1988), высококлассный физик, бежавший из нацистской Германии. Сотрудник «Манхэттенского проекта» (Лос-Аламос), один из отцов атомной бомбы. В 1950 г. в период работы над водородной бомбой был арестован в Лондоне, обвинен в утечке информации, позволившей СССР обрести ядерное оружие (1949 г.), и приговорен к длительному тюремному заключению. Фукс оправдывал свои действия необходимостью дать СССР возможность установить в мире «равновесие страха», которое, по его мнению, являлось единственным условием поддержания мира в период холодной войны. После освобождения в 1959 г. эмигрировал в ГДР, откуда помогал китайским специалистам в создании их первой атомной бомбы.

Хисс Элджер (1904–1996), юрист, член американской делегации на Ялтинской конференции, генеральный секретарь учредительной конференции ООН (1945 г.), председатель Фонда Карнеги (1946 г.). В августе 1948 г. Уиттакер Чемберс бездоказательно обвинил Хисса в принадлежности к американской коммунистической партии и в шпионаже в пользу СССР. Во время следствия Чемберс (по сути, Никсон и ФБР) сфабриковал ряд доказательств и скрыл некоторые доказательства невиновности Хисса. В 1950 г. был приговорен к тюремному заключению. Хисс был исключен из судейской коллегии, но позже в ней восстановлен (1975 г.). Однако Верховный суд США отказался его оправдать (решение 1976 г. подтверждено в 1982 г.). «Доказательства», собранные ФБР по делу Хисса, будут иметь гриф секретности до 2026 г., что не позволяет на сегодняшний день оценить масштаб его фальсификации.

Чемберс Уиттакер (1901–1961), журналист и издатель, член коммунистической партии США, предоставлявший информацию советскому посольству. В 1948 г. был арестован ФБР. Чтобы добиться смягчения наказания, свидетельствовал, что советник президента Трумэна Элджер Хисс является членом коммунистической партии и советским шпионом. Его (ложное) свидетельство было использовано представителем Конгресса Никсоном, сенатором Маккарти, ФБР и республиканцами, чтобы опорочить президента Трумэна. «Дело Хисса» спровоцировало антикоммунистическую «охоту на ведьм» во всех эшелонах правительства демократов.

СССР

Академический театр им. Вахтангова — экспериментальный театр, созданный в 1913 г. по инициативе Евгения Вахтангова — ученика Константина Станиславского. Вахтангов скончался в 1922 г., но труппа с успехом продолжала творить под руководством Владимира Немировича-Данченко. Несмотря на давление и цензуру, театр благополучно пережил период сталинизма и активно работает в настоящее время.

Александров Григорий Васильевич (1903–1983), сценарист и режиссер, автор советских музыкальных фильмов («Веселые ребята», 1934 г.). Народный артист СССР (1948 г.), дважды лауреат Сталинской премии (1941 и 1950 гг.).

Альтер Виктор (1890–1943), член Бунда (как и Хенрих Эрлих). В 1939 г. Альтер был арестован НКВД и приговорен к расстрелу, который заменили десятью годами ГУЛАГа. После освобождения он создал Еврейский антифашистский комитет. Позже Альтер снова был осужден. Расстрелян в 1943 г. за сделанное им заявление о виновности Советского Союза в уничтожении польских офицеров в Катыни (1940 г.). Арест Альтера, как и Эрлиха, вызвал на Западе волну протестов.

Бергельсон Давид (1884–1952), еврейский писатель (писал на идише). Член Еврейского антифашистского комитета. Был арестован в 1949 г. и тайно расстрелян 12 августа 1952 г. (в «ночь убитых поэтов»). Его сборник «Бурные дни» был опубликован в 1928 г.

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953), сотрудник ЧК, а затем ГПУ, Нарком внутренних дел (НКВД) с 1938 по 1945 г., член политбюро ЦК (1946–1953). Берия являлся одной из наиболее мрачных фигур эпохи сталинизма. После смерти Сталина в результате закрытого процесса он был обвинен в подпольной антисоветской деятельности и расстрелян.

Блюменталь-Тамарина Мария Михайловна (1859–1938), популярная русская актриса. Сыграла одну из ролей в фильме «Искатели счастья» Владимира Корша-Саблина. Народная артистка СССР.

Буденный Семен Михайлович (1883–1973), командующий кавалерией Красной Армии. Маршал СССР (1935 г.). Как ответственный за разгром Красной Армии на Украине в 1941 г. был отстранен Сталиным от высшего командования и назначен на сугубо почетную должность.

Булгаков Михаил Афанасьевич (1891–1940), прозаик и драматург, врач по образованию. Его романы и пьесы — жестокая сатира на режим, поддерживаемый большинством, — подверглись яростной критике со стороны адептов пролетарской литературы: его произведения были запрещены к изданию и постановке, хотя Сталин публично оценил писательский талант Булгакова. Замечательное произведение «Мастер и Маргарита», начатое в 1929 г. и многократно подвергавшееся переработке, было опубликовано через много лет после смерти автора. Первая цензурированная версия увидела свет в 1967 г., тогда как оригинальный текст распространялся в самиздате. Первое полное официальное издание было осуществлено в СССР в 1973 г.

Бухарин Николай Иванович (1888–1938), член Политбюро ЦК, ближайший соратник Сталина в период 1925–1929 гг., так называемый «правый уклонист», выступивший против сталинских «перегибов». Бухарин был арестован в 1937 г., как и многие, поспешно и бездоказательно осужден и расстрелян в 1938 г.

Вишневский Всеволод Витальевич (1900–1951), драматург и сценарист, военный корреспондент газеты «Правда», автор сценария фильма «Мы из Кронштадта» (1936 г.). Самое известное произведение Вишневского — пьеса «Оптимистическая трагедия» (1933 г.).

Ворошилов Климент Ефремович (Клим) (1881–1969), маршал, оказавшийся неспособным предотвратить блокаду Ленинграда. Член Политбюро ЦК до 1952 г.

Гольдфаден Авром (1840–1908), поэт, драматург, сценарист, актер. Первый автор пьес на идише, Гольдфаден считается основателем еврейского театра. Умер в январе 1908 г. в Нью-Йорке.

Горький Максим (Алексей Максимович Пешков, 1868–1936), поэт, романист и драматург, оказавший существенное влияние на мировую литературу. Его самый знаменитый роман «Мать» (1907 г.) и пьеса «На дне» (1902 г.) получили мировое признание. В 1905 г. провел месяц в заключении за свои революционные взгляды, после чего покинул страну. Вернулся в Россию после революции, затем снова эмигрировал и вновь вернулся, уже окончательно. Сыграл ведущую роль в становлении социалистического реализма, руководил Союзом писателей СССР (1934–1936 гг.). В этот период он безоговорочно поддерживал сталинский большевистский режим и воспевал строительство социализма в СССР, включая «воспитание трудом» (то есть ГУЛАГ).

ГОСЕТ — Московский государственный еврейский театр, основанный в 1919 г. Первым руководителем театра был Алексей Михайлович Грановский (1890–1937). Потолок и стены театра были расписаны Марком Шагалом, который также создавал костюмы для спектаклей. В репертуар театра входили постановки произведений на идише, а также переводы Шекспира («Король Лир», «Ричард III»). После снятия Грановского руководство театром было поручено Соломону Михоэлсу. В 1948 г. последний был убит по приказу Сталина, а через несколько месяцев (16 ноября 1949 г.) театр закрыли. ГОСЕТ являлся самым значимым еврейским культурным учреждением в СССР.

Гроссман Василий Семенович (1905–1964), писатель, диссидент. С 1937 г. Гроссман — член Союза писателей СССР. В 1938 г., когда его жена (Ольга Губер) была арестована, Гроссман делал все возможное, чтобы ей сохранили жизнь. В 1941 г. писатель отправился на фронт в качестве военного корреспондента «Красной звезды». Статьи, посвященные обороне Сталинграда, принесли ему всеобщую известность. Продолжая работать репортером в период наступления Красной Армии, Гроссман попал на Украину, в частности, в свой родной город Бердичев, где познакомился со свидетельствами массового истребления евреев нацистами и узнал, среди прочего, о гибели матери. В 1944 г. он написал очерк «Треблинский ад», позднее фигурировавший на Нюрнбергском процессе. В 1945 г. вместе с победившей Красной Армией Гроссман оказался в Берлине, проведя на фронте более тысячи дней, что сделало его героем в глазах современников. По возвращении в СССР Гроссман опубликовал многочисленные произведения о войне, а также (совместно с Ильей Эренбургом) участвовал в составлении «Черной книги», посвященной истреблению евреев. В 1949 г. книгу запретили. Уже находясь в состоянии глубокого конфликта с властью, он завершил роман «Жизнь и судьба» (1962 г.) — один из шедевров русской литературы ХХ века, вскрывающий всю бесчеловечность советской тоталитарной системы. Это ставит роман в один ряд с произведениями Пастернака и Солженицына. Несмотря на советы друзей, Гроссман показал рукопись официальным лицам. Все копии и черновики тут же были уничтожены по приказу КГБ, и сохранился лишь… полный текст, не подвергшийся цензуре. Через восемнадцать месяцев писатель скончался от рака. Роман «Жизнь и судьба» считался утраченным, но в 1980 г. Андрей Дмитриевич Сахаров передал сохранившийся экземпляр рукописи швейцарскому издательству L’Age d’Нomme, которое в тот же год осуществило его публикацию. В России книга увидела свет лишь в 1989 г.

Довженко Александр Петрович (1894–1956), режиссер и сценарист. В его украинскую трилогию вошли фильмы «Звенигора», «Арсенал» (оба — 1928 г.) и «Земля» (1930 г.).

Донской Марк Семенович (1901–1981), режиссер. Многократный лауреат сталинских премий (1941, 1946, 1948 гг.). С 1949 по 1954 г. Донской находился в опале. В 1972 г. он входил в жюри Каннского фестиваля.

Дунаевский Исаак Осипович (1900–1955), композитор, автор музыки многих популярных песен на русском языке и на идише.

Егоров Александр Ильич (1883–1939), маршал. Жертва так называемой «чистки», Егоров был арестован и расстрелян в 1938 г. Муж актрисы Галины Егоровой.

Енукидзе Авель (дядя Авель) (1877–1937), друг Сталина. Исключен из Коммунистической партии в 1935 г., обвинен в предательстве и шпионаже и расстрелян в 1937 г.

Идиш — язык, которым до Второй мировой войны пользовались примерно одиннадцать миллионов евреев. Идиш возник в долине Рейна как особый язык еврейской общины, проживавшей там со времен Древнего Рима. Особенностью языка было то, что он сформировался не столько из потребности общения, сколько из потребности сохранить свою идентичность, избежать влияния соседних народов. Первые тексты на идише (на основе еврейского алфавита) относятся к ХII веку. Сегодня идиш — язык многочисленных известных литературных произведений, среди которых романы нобелевского лауреата 1978 г. Исаака Башевиса-Зингера (1904–1991).

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991), член Политбюро ЦК, один из ближайших помощников Сталина, активный организатор так называемых «чисток». Каганович, среди прочих, несет ответственность за голод 30-х годов в СССР. В 1957 г. он был исключен из Политбюро и отправлен на пенсию за совместную с Молотовым попытку свержения Хрущева.

Калинин Михаил Иванович, «всесоюзный староста» (1875–1946), до 1946 г. Председатель Верховного Совета СССР. За критику Сталина супруга Калинина находилась в заключении с 1938 по 1945 г.

Каплер Алексей Яковлевич (1904–1979), актер, деятель театра и кино, сценарист, лауреат Сталинской премии (1941 г.). Во время Великой Отечественной войны Каплер работал военным корреспондентом. В сорокалетнем возрасте он стал поддерживать близкие отношения с шестнадцатилетней Светланой — единственной дочерью Сталина. Последний обвинил Каплера в шпионаже в пользу Великобритании. Так Каплер оказался в ГУЛАГе, однако остался жив и вышел на свободу.

Квасников Леонид Романович (1905–1993), химик, возглавлявший техническую разведывательную службу КГБ. В 1943 г. Квасников приехал в Нью-Йорк под дипломатическим прикрытием и создал советскую разведывательную сеть, собиравшую информацию об американской атомной бомбе.

Козинцев Григорий Михайлович (1905–1973), режиссер. После войны Козинцев осуществил экранизации великих литературных произведений, среди которых «Гамлет» (1964 г.) и «Король Лир» (1969 г.) в переводах Пастернака.

Луков Леонид Давидович (1909–1963), режиссер-постановщик. Осуществлял крупномасштабные агитационные проекты «пролетарского» кинематографа. Луков умер во время съемок фильма «Верьте мне, люди», в котором одним из первых попытался сказать правду о ГУЛАГе.

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930), один из величайших русских поэтов. Футурист, стремящийся поставить современное искусство на службу революции, создатель авангардного журнала «ЛЕФ» (Левый фронт). Пьеса Маяковского «Клоп» (1929) — беспощадная сатира, направленная против мещанства в пролетарской среде. Маяковский покончил жизнь самоубийством в 1930 г.

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940), режиссер и актер. Сталин категорически не принимал новаторской конструктивистской концепции Мейерхольда, его идеи о приоритете режиссуры перед драматургией. Именно Мейерхольд подтолкнул Пастернака осуществить перевод «Гамлета», которого режиссер мечтал поставить в своем театре. С 1930 г. постановки Мейерхольда подвергались жесткой цензуре, в 1938 г. его театр в Москве был закрыт, а в 1939 г. режиссер был арестован и в 1940 г. тайно расстрелян.

Микоян Анастас Иванович (1895–1978), член Политбюро ЦК (1935–1966 гг.), Микоян «впал в немилость» в 1952 г. и остался жив лишь благодаря смерти Сталина. Он занимал пост Председателя Верховного Совета СССР с 1964 по 1965 г.

Михоэлс Соломон Михайлович (1890–1948), актер, режиссер. В 1929 г. Михоэлс был назначен художественным директором Московского государственного еврейского театра. С 1939 г. он являлся членом Художественного совета при Совнаркоме СССР, а с 1942 г. возглавлял Еврейский антифашистский комитет. В 1943 г. Михоэлс в составе официальной делегации посетил Канаду, США, Мексику и Великобританию с целью сбора средств для воюющей страны. В ходе поездки он рассказывал на Западе о созданной Сталиным Еврейской автономной области (Биробиджан). Эта поездка имела огромный успех и принесла Советскому Союзу несколько десятков миллионов долларов. 13 января 1948 г. Михоэлс был убит в Минске службой госбезопасности по приказу Сталина, начавшего антисемитскую кампанию в стране. Убийство было представлено как несчастный случай.

Мойхер-Сфорим Менделе (1836–1917) — псевдоним Якова Абрамовича Шолема, одного из столпов литературы на идише, автора знаменитого персонажа Фишки Хромого.

Молотов Вячеслав Михайлович (1890–1986), член Политбюро ЦК, Молотов в течение долгого времени являлся правой рукой Сталина. Он был одним из инициаторов «раскулачивания» деревни, приведшего к голоду 30-х годов, активно поддерживал так называемые «чистки». В качестве министра иностранных дел СССР Молотов подписал накануне Второй мировой войны (1939 г.) с Риббентропом советско-германский пакт о ненападении. Пакт был разорван в 1941 г., когда Германия напала на СССР. Жена Молотова Полина Жемчужина — член Еврейского антифашистского комитета — в период антисемитской кампании (1949 г.) была отправлена в ГУЛАГ. В 1952 г. Молотов был исключен из Политбюро и остался жив, вероятно, лишь благодаря смерти Сталина. В 1957 г. Молотов входил в группу советских руководителей, предпринявших попытку сместить Хрущева с его поста.

Московский Художественный Академический театр (МХАТ), основан в 1897 г. Константином Сергеевичем Станиславским и Владимиром Ивановичем Немировичем-Данченко. Театр активно работает в настоящее время.

Орджоникидзе Григорий Константинович (Серго) (1886–1937), грузин по национальности, член Политбюро ЦК. Будучи заподозрен Сталиным в измене, Орджоникидзе покончил жизнь самоубийством.

Пастернак Борис Леонидович (1899–1960), поэт и прозаик. Его стихи получили известность в 1922 г. В 1935 г. он посвятил самоубийству своего друга Маяковского прозаические заметки. В это время Пастернак разошелся с официальной советской поэзией и сосредоточился на переводах, прежде всего, произведений Шекспира. Однако в 1943–1945 гг. он выпустил два сборника стихов. В 1957 г. писатель попытался опубликовать роман «Доктор Живаго» — трагическую хронику революции и сталинизма, хронику безумия бесчеловечной власти; но напечатать шедевр ему не удалось. После невероятных мытарств рукопись опубликовал итальянский издатель левого толка Фельтринелли, а в Голландии вышло нелегальное издание русскоязычной версии (август 1958 г.). На автора немедленно обрушились репрессии: его исключили из Союза писателей СССР, а в следующем году Хрущев всячески пытался препятствовать присуждению Пастернаку Нобелевской премии в области литературы. Писатель оказался перед выбором: получить Нобелевскую премию и не возвращаться в Советский Союз или остаться на родине. Пастернак сделал свой выбор и продолжил жить на своей даче в Переделкине. Тем не менее премию ему присвоили, даже в его отсутствие. «Доктор Живаго» получил всемирную известность, что привело в ярость советское руководство. 15 марта 1959 г. Пастернака официально обвинили в предательстве родины, ему запретили встречи и контакты с иностранцами. Писатель скончался в 1960 г., и до 1987 г. его имя официально практически не упоминалось. «Доктор Живаго» был опубликован в СССР в 1988 г.

Перец Ицхок (Лейбуш Перец) (1852–1915), писатель, один из столпов литературы на идише, автор книги «Хасидские рассказы» (1900 г.).

Рейснер Лариса Михайловна (1895–1926), литератор, автор книг «Гамбург на баррикадах» и «Фронт» (обе — 1924 г.). Рейснер приобрела известность, сражаясь на стороне революции против чехословацкого корпуса. Она послужила прототипом героини «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского.

Сталин — Иосиф Виссарионович Джугашвили, именовавшийся также Сосо, Коба (1878–1953), секретарь ЦК коммунистической партии с 1922 по 1953 г., Председатель Совета Министров с 1941 по 1953 г., маршал, генералиссимус. После смерти В.И. Ленина и убийства С.М. Кирова (единственного альтернативного претендента на руководящую должность в большевистской партии) власть Сталина в партии стала абсолютной. Эта неограниченная власть означала государственный тоталитаризм, основанный на подавлении инакомыслия, на доносах и ГУЛАГе. Желая подчинить зажиточное крестьянство, в частности на Украине, Сталин фактически организовал голод 1931–1934 гг., приведший к гибели более десяти миллионов человек. Во время так называемых «чисток» в 1934–1938 гг. и в 1946–1953 гг. около миллиона человек были расстреляны, многие миллионы попали в лагеря. В период Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) страна потеряла еще порядка двадцати миллионов граждан. После войны Сталин, страдавший маниакальной подозрительностью, организовал последнюю «чистку», направленную на этот раз против евреев (так называемое «дело врачей»). Сталин умер от кровоизлияния в мозг 5 марта 1953 г.

Сталина (Аллилуева) Надежда Сергеевна (1901–1932), вторая жена Сталина и мать Светланы Сталиной. Надежда не принимала проводимой мужем политики террора. В 1932 г. она покончила жизнь самоубийством.

Сталина (Аллилуева) Светлана Иосифовна (1926–2011), единственная дочь Сталина от его второй жены Надежды Аллилуевой. Ее связь (в шестнадцатилетнем возрасте) с актером Алексеем Каплером привела Сталина в ярость. Каплер оказался в ГУЛАГе. Светлана вышла замуж за Григория Морозова (еврея по национальности), а затем за Юрия Жданова — сына ближайшего соратника Сталина. В 1967 г. она воспользовалась поездкой в Индию, чтобы попросить политического убежища в США, оставив в СССР своих детей (сына и дочь) от двух браков. В США Светлана выступала с острой критикой советского режима, диктатуры своего отца («Двадцать писем к другу», 1967 г.) В 1984 г. Светлана совершила кратковременную поездку в СССР, чтобы встретиться с детьми, а затем вновь вернулась в США.

Феклисов Александр Семенович (1914–2007), советский разведчик в Нью-Йорке, а затем в Лондоне. Был обвинен в том, что поддерживал связь с Фуксом и супругами Розенберг.

Фефер Ицик(1900–1952), поэт, писавший на идише. Военный корреспондент Красной Армии во время Великой Отечественной войны, член Еврейского антифашистского комитета, агент госбезопасности. Фефер был расстрелян в «ночь убитых поэтов» (12–13 августа 1952 г.).

Шолом-Алейхем (1859–1916), настоящее имя — Шолом Рабинович, самый популярный писатель на идише. Ни одно произведение на идише не имело такого отклика и не переводилось на столько языков, как его «Тевье-молочник». Спектакли о Тевье-молочнике многократно ставились в различных театрах мира. Самой знаменитой постановкой этого произведения стала музыкальная комедия «Скрипач на крыше», которая с успехом шла на Бродвее, а затем и по всему миру в 60 — 70-е годы. В 1914 г. Шолом-Алейхем эмигрировал в Нью-Йорк, где и скончался в 1916 г.

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967), автор романов и очерков, военный корреспондент в годы Великой Отечественной войны. Вместе с Соломоном Михоэлсом Эренбург основал Еврейский антифашистский комитет. Вместе с Василием Гроссманом он участвовал в подготовке запрещенной позднее «Черной книги» — посвященному истреблению евреев сборника статей, свидетельств и документов, связанных с преступлениями нацизма и геноцидом евреев. Его роман «Оттепель» (1954 г.) содержал критику советской действительности сталинского периода. Кавалер ордена Почетного легиона (1944 г.), член Всемирного совета мира, лауреат Международной Сталинской премии мира (1952 г.).

Эрлих Хенрих (1882–1942), член Еврейского антифашистского комитета, руководитель Бунда (совместно с Альтером). В 1942 г. Эрлих был расстрелян по приказу Сталина. Его арест, как и арест Альтера, вызвал волну протеста на Западе.

Синхроническая таблица некоторых исторических и культурных событий

Благодарности

Хочу поблагодарить всех, кто помогал мне в продолжении моей столь долгой работы над книгой: Клару Хальтер, следившую за развитием сюжета страница за страницей, а также Софи Жольм и Натали Тери, моих верных спутниц. И еще благодарю Кристину Кане. Выражаю свою признательность моей дорогой Николь Латтес и тому, без кого книга не вышла бы в свет, — моему издателю и другу Леонелло Брандолини.

Примечания

1

Кто я есть? Я поэт. / Что делаю? Пишу. / Как живу? Живу… (итал., Дж. Пуччини «Богема»).

2

Для грез и мечтаний, / Для воздушных замков / У меня распахнута душа (итал., Дж. Пуччини «Богема»).

Content

Хальтер Марек
Ночь с вождем, или Роль длиною в жизнь

День первый

Вашингтон, 22 июня 1950 года

Москва, Кремль

Вашингтон, 22 июня 1950 года

Москва, Кремль

Вашингтон, 22 июня 1950 года

День второй

Вашингтон, 23 июня 1950 года

Москва

Вашингтон, 23 июня 1950 года

День третий

Вашингтон, 24 июня 1950 года

Биробиджан

Вашингтон, 24 июня 1950 года

Биробиджан

Вашингтон, 24 июня 1950 года

Биробиджан

День четвертый

Вашингтон

Эпилог

Приложение

Некоторые реальные люди и факты

США

СССР

Синхроническая таблица некоторых исторических и культурных событий

Благодарности

Примечания