Александр Георгиевич Костин

Слово о полку Игореве – подделка тысячелетия

Светлой памяти выдающегося советского историка Александра Александровича Зимина, «вычислившего» одного из «Троянов» – коллективного автора «Слова о полку Игореве», – посвящается.

«Испытание “Словом…”» Очерки А. Л. Никитина

Предисловие

Воспитание «слоВом»

В Советском Союзе (России), наверное, каждый человек рано или поздно, в той или иной степени, соприкасался с поэтической жемчужиной – «Словом о полку Игореве», далее для краткости будем говорить о «Слове». Произведение изучалось в 8 или 9 классе средней школы на уроках «Русской (Советской) литературы», а поскольку в стране практически была решена задача всеобщего среднего образования, то послевоенное поколение советских людей не только читало «Слово», но отдельные его фрагменты заучивало наизусть. Старшее поколение людей слышало о «Слове» от своих детей и внуков, когда те «проходили» «Слово» согласно школьной программе, заучивая отдельные фрагменты наизусть. В течение всей своей жизни мне не приходилось встречать ни одного человека, который бы абсолютно ничего не знал об этом шедевре. Мало того, всякий раз, когда по той или иной причине возникал разговор о «Слове», окружающие тебя люди замолкали разом, лица людей облагораживались и после небольшой паузы кто-то обязательно, сначала тихонечко, как бы вспоминая что-то близкое, заветное, начинал декламировать: «Нелепо ли ны бяшеть, братие…» и т. д., кто сколько мог, вспоминал заученные когда-то наизусть в школе бессмертные строки зачина «Слова». Затем начинался шумный разговор на тему – кто может больше вспомнить строф памятника старины. Кто-то пытается наизусть прочитать «Плач Ярославны», другой с «пятое на десятое» пытается пересказать «Мутный сон Святослава» и т. п. Иногда в такой компании «попадался и настоящий «словолюб», который под всеобщее одобрение зачитывал наизусть целые фрагменты из повести, а затем делился своей радостью, что недавно по случаю приобрел редкий экземпляр такой-то книги о «Слове», с текстом «Слова» и обширным комментарием к нему. Иногда между участниками этой, стихийно возникшей дискуссии завязывались дополнительные связи, как то: у кого-то оказался на руках редкий экземпляр книги о «Слове», и он с удовольствием даст ее почитать или снять ксерокопию; у кого-то вообще оказалось два «двойника» некоей книги со «Словом», и он может уступить один экземпляр и т. д., и т. п. Расходились после подобной дискуссии, немного стесняясь друг друга, что чуть было не впали в детство, с одной стороны, и в то же время как бы повязанные друг с другом невидимыми нитями светлой памяти о своем прошлом, о своей родине – с другой.

Мне здорово повезло на самом первом этапе знакомства со «Словом», которое состоялось на первом уроке литературы в 8-м классе. Наш классный руководитель, он же учитель литературы, Анатолий Анатольевич, зашел в класс в каком-то приподнятом настроении в тщательно отглаженной полувоенной «форме одежды» (он был участник войны и инвалид II группы, потерявший на фронте правую руку и левый глаз) и торжественно заявил, что сегодня мы приступаем к изучению литературного памятника Древней Руси – «Слова о полку Игореве». Потом он как-то вдруг преобразился, встал к классу полубоком, вскинул вперед свою единственную руку и начал наизусть читать: «Нелепо ли ны бяшеть, братие…».

Класс затих, слышен был только шорох листьев за открытыми окнами (было начало теплой осени) да жужжание пролетавших мух. Мне казалось, что притихшие ученики, равно как и я сам, думали и переживали за то, не забудет ли А. А. какую-нибудь строку и не станет ли заглядывать в учебник. Где-то на 10-й минуте урока это чувство исчезло, и теперь все внимание было сосредоточено на том, чтобы вникнуть в слова этой песни, понять хотя бы отдаленно их смысл. Слова завораживали, звали в какую-то неизвестную даль, казалось даже, что они гипнотизировали нас. И когда было произнесено слово «Аминь», казалось, что класс вздрогнул, очнувшись от гипнотического сна, еще минута – и раздались оглушительные аплодисменты. Класс встал, провожая учителя, поскольку на этом урок был окончен. Все сделали вид, что не заметили, как А. А., выходя из класса, прикладывал своей единственной рукой белоснежный носовой платок к своему единственному глазу. Видимо, многое вспомнилось ему, пока он в течение 45 минут вводил нас, сельских мальчишек и девчонок, в священный мир героического эпоса русского народа, концентрированно воплощенного в нескольких страничках невзрачной на вид книжицы, которую он, видимо на всякий случай, держал перед собой в левой руке.

Потом, гораздо позже, уже в 10-м классе, на одном из уроков кружка «словолюбов», который в течение трех лет вел А. А., он рассказал историю появления у него в левой руке на первом уроке по «Слову» той самой «невзрачной книжицы». Оказывается, учитель прошел с этой книжицей всю войну, поскольку получил ее вместе с винтовкой в первый же день пребывания на фронте. Как боевую реликвию, мы передавали ее из рук в руки, кто-то даже понюхал, не пахнет ли она порохом той страшной войны. Обратили внимание на то, что брошюра выпущена в 1941 году военным издательством, на последней странице которой было оттиснуто: «Бесплатно».

Я вздрогнул, когда в середине 70-х годов в журнале «Наш современник» прочитал следующие строки из эссе «Память» В. Чивилихина: «К сожалению, нет у меня первого военного издания «слова» с пометкой «бесплатно», которое выдавалось политрукам, командирам и бойцам перед уходом на фронт вместе с оружием…»[1]. Дело в том, что много лет спустя после «счастливых школьных годов», уже в довольно солидном возрасте, повинуясь ностальгическому чувству по «малой родине», я посетил родные места и родную школу, из которой вышел убежденным «словолюбом». В школе по-прежнему работал кружок «словолюбов», члены которого попросили меня выступить с воспоминаниями о своих школьных годах, о том, как был организован этот кружок, который готовился отмечать 25-летие своего существования. Члены кружка хранили память о создателе и первом руководителе кружка, рассказали мне трогательную историю, выжавшую из глаз скупую мужскую слезу. Война, тяжелые ранения, да и нелегкая послевоенная жизнь подорвали здоровье учителя, и три года назад в возрасте 58 лет он скончался. Но самое трогательное из этого рассказа заключалось в том, что в своем завещании он просил похоронить его в военной форме и положить в гроб партийный билет и ту саму невзрачную книжицу с грифом «Бесплатно» на последней странице мягкой обложки.

Сказать, что термин «словолюб» сродни некоей хронической болезни, – значит ничего не сказать. Сколько бы ни была болезнь тяжелой и продолжительной, ее все-таки врачи пытаются лечить, да и сама она порой надолго отступает, чтобы затем внезапно напомнить о себе в качестве обострения.

«Словолюб» – это болезнь, возникающая один раз и навсегда. «Словолюб» – это постоянный поиск книжных новинок и раритетов, где хотя бы мельком что-то сказано о «Слове». «Словолюб» – это хронический конфликт с домочадцами в поисках дополнительных уголков в квартире, где можно было бы повесить очередную полку со старыми и новыми изданиями «Слова», альбомов с ксерокопиями статей и вырезок из периодической печати с материалами о «Слове». В преддверии 800-летия события, послужившего основой создания «Слова», и в течение нескольких лет после юбилея на «словолюбов» обрушилась буквально лавина книг, статей, научных изысканий, всевозможных интервью со специалистами по «Слову», «словистами», что ограничиваться однойдвумя полками уже было невозможно. Приходилось изыскивать места для установки книжных шкафов, которые стремительно заполнялись все новыми и новыми изданиями.

Но «словолюб» не унимается и никогда не уймется, он будет продолжать искать чего-то такого, что есть у знакомого «словолюба», а у него нет. Прекрасные слова об этой «болезни» сказал Владимир Чивилихин, и трудно удержаться, чтобы не привести их в качестве одного из симптомов «заболевания»: «Покупаю новинки и антиквариат, какой встречу, вымениваю дубли, с благодарностью принимаю подарки от авторов, выпрашиваю иногда чуть ли не на коленях и не дошел еще разве только до воровства и сквалыжного зажиливания»[2].

В. Чивилихин гордился тем, что в его коллекции есть дореволюционное издание «Слова» из серии «Всеобщая библиотека», с восхищением описывая содержание этой малоформатной книжицы в 82 страницы, «…вместившие предисловие, статью об истории открытия и первой публикации поэмы, подлинный ее текст, прозаический перевод, поэтическое переложение В. А. Жуковского, отрывки из переводов Л. А. Мея, А. Н. Майкова, И. И. Козлова, Н. В. Гербеля, обзор критической литературы о «Слове», научное описание похода князя Игоря историка С. М. Соловьева и краткое изложение содержания поэмы, принадлежащее перу Н. М. Карамзина. Удивительно емкое, предельно простое, дешевое и… драгоценнейшее издание! Дело в том, что оно было общедоступным, шло в народ, потому что стоило всего 10 копеек. Для сравнения относительного определения реальной стоимости гривенника в книжной торговле тех лет снимаю с полки компактный и плотный справочный томик 1906 года издания – «Флора Европейской России», 4 рубля 50 копеек. В сорок пять раз дороже!»[3].

Солидарно с В. Чивилихиным испытываю гордость, что и в моей коллекции имеется эта книжечка, правда, изданная в 1907 году 6-м изданием «…безъ перемѣнъ И. Глазунова», но уже в другой серии: «Русская классическая библиотека, издаваемая подъ редакціею А. Н. Чудинова», с подзаголовком «Пособіе при изучении русской литературы», выпуск 1-й, и ценой уже в 30 копеек. Стоимость книжки возросла, но и времени прошло после 1-го издания (1895 год) около 12 лет, да и революционные годы (1905—1907) росту экономики не способствовали, а инфляцию раздували. Это была первая книга серии, в которой предполагалось опубликовать 50 произведений русской и зарубежной классики, начиная с «Летописи Нестора», «Слова о полку Игореве», «Былин» и «Русской народной лирики» и заканчивая зарубежной классикой от «Нибелунгов», «Поэм Оссиана» до Байрона и Сервантеса. Интересно отметить, что Планом предусматривалось издание трудов Кантемира, Хераскова и Сумарокова, но в нем почему-то не нашлось места для М. В. Ломоносова и В. К. Тредиаковского.

По мере погружения в содержательную часть поэмы и историю Древней Руси и тех исторических событий, на фоне которых родился литературный шедевр, который по меткому выражению А. С. Пушкина «…возвышается уединенным памятником в пустыне нашей древней словесности», неизбежно возникало желание узнать, кто же автор «Слова»? Академик Б. А. Рыбаков как-то заметил, что «чем гениальнее то или иное поэтическое произведение, тем больше хочется узнать о его авторе, ощутить его человеческие черты. Исследователи давно уже думают над тем, как устранить эту «тягостную безымянность» “Слова о полку Игореве”»[4]. Желание было так велико, что сразу же после первой публикации памятника появилось несколько «обоснованных» гипотез об авторах «Слова». Прежде всего, называли современников событий 1185 года, в той или иной степени приближенных к князю Игорю и Великому Киевскому князю Святославу Всеволодовичу. Это мог быть:

а) летописец одного из этих двух князей;

б) монах в монастыре Игорева княжества;

в) песнопевец при князе;

г) грамотный дружинник Игоря, участвующий в походе;

д) его родственник или родственница;

е) наконец, сам князь Игорь, эту версию активно развивал В. Чивилихин.

Все эти версии, попеременно или сразу по несколько, выдвигались известными исследователями памятника. Конкретно по именам, кроме князя Игоря, называли, например, галицкого «книжника» Тимофея, упомянутого в летописи под 1205 годом, несмотря на то что этот «книжник» говорил исключительно церковными притчами, цитировал Апокалипсис, в то время как создатель поэмы с благородной смелостью пренебрег всеми церковными канонами, зато часто упоминал славянских языческих богов. У него даже русские люди – потомки языческого Дажь-бога. Был предложен в авторы галицкий «словутый певец Митуса», упомянутый в Галицко-Волынской летописи как «древле гордый певец Митус», но оказалось, что «митуса» не собственное имя, а обозначение церковного певчего – регента. Кроме того, все исследователи представляют себе автора «Слова» человеком зрелых лет, умудренного опытом, может быть, уже в «серебряной седине», как и воспетый им Святослав, а «словутьный певец» упомянут в летописи спустя 56 лет после того, как в 1185 году, по мнению большинства исследователей, была написана поэма «по горячим следам». Если этому «Митусе» в 1241 году было, например, 75 лет, то «Слово» он «написал» в 19—20 лет.

Назывался в числе авторов тысяцкий Игоря – Рагуйла; другие исследователи считали более подходящим сына тысяцкого, бывшего вместе с Игорем в плену. Писатель Иван Новиков соединил сына тысяцкого с упомянутым выше знатоком Апокалипсиса Тимофеем и получил в результате такого противоестественного слияния имя и отчество автора «Слова» – Тимофей Рагуйлович[5].

Сам академик Б. А. Рыбаков в качестве автора «Слова» выдвинул летописца «Мстиславова племени» – боярина Петра Бориславича, большого знатока военного дела, дипломата и одного из лучших летописцев XII века. Свои летописные рассказы Петр Бориславич обильно документировал копиями княжеских договоров, княжеской перепиской, выписками из походных дневников князей[6]. Несмотря на то что Петру Бориславичу академик посвятил солидную монографию, он, как истинный ученый, не исключает, что автором «Слова» мог быть кто-то из придворных летописцев, более или менее талантливых в сравнении с Петром Бориславичем. По крайней мере, он называет еще пять летописцев второй половины XII века, которые были современниками, иногда даже единомышленниками главного героя «Слова о полку Игореве». «Все они, к сожалению, безымянны, но ученые давно уже научились преодолевать эту средневековую анонимность: если летописец, говоря о ком-либо в третьем лице, сообщает о нем слишком много подробностей, то очень вероятно, что в этом случае летописец говорит о себе, называя себя «он». Все имена летописцев условны.

«ГАЛИЧАНИН» – молодой летописец, работавший, вероятно, под руководством Петра Бориславича при дворе Рюрика. Составил повесть о походе Игоря в 1185 году, в которой стремился выгородить, оправдать неудачливого князя. В повести много поэтических мест. Очень внимателен к шурину Игоря – Владимиру Галицкому.

МОИСЕЙ. Игумен Выдубицкого монастыря в Киеве. После Петра Бориславича был придворным летописцем Рюрика Ростиславича. Им написаны (это выявил еще историк М. Д. Приселков) некрологи всех Ростиславичей, братьев Рюрика, и составлен фундаментальный летописный свод около 1198 года, куда вошли труды всех перечисленных в данном списке летописцев. Сам Моисей отличался склонностью к церковной поэзии. Им составлена хвалебная речь в честь Рюрика, соправителя Киевского княжества наряду со Святославом Всеволодовичем.

ЛЕТОПИСЕЦ СВЯТОСЛАВА ВСЕВОЛОДИЧА (он так и остался анонимным). Церковник, писавший тяжеловатым языком, неумеренно льстив, враждебен (как и его князь) к Игорю. Во времена соправительства Святослава и Рюрика (1176—1194 годы) Петр Бориславич широко пользовался летописью этого автора.

ПОЛИКАРП – летописец князей «Ольговичей» (главным образом отца Игоря), человек бесталанный, склонный к хозяйственным записям; он подробно описывал, что пограбили враги у его князя, сколько копен сена сожгли, сколько угнали стадных кобыл.

КУЗЬМИЩЕ КИЯНИН – придворный Андрея Боголюбского и горячий сторонник этого князя, оставивший подробную и полную драматизма повесть об убийстве Андрея. Жил и писал он в Боголюбове и, возможно, в Чернигове, а в Киев попала лишь его рукопись. Уснащал свой текст церковными изречениями»[7].

Назывались в качестве авторов «Слова» следующие имена: «Ходына» – песнетворец «старого времени»; Кочкарь – княжеский милостник; воевода Ольстин Олексич; тысяцкий Мирошка Надзилович. Поименованы в качестве «авторов» «Слова» практически в полном составе близкие родственники князя Игоря: Евфросиния Ярославна, жена князя Игоря; князь Рыльский Святослав Олегович, участник похода, племянник Игоря; Агафья Ростиславна – вдова князя Олега Святославича, невестка Игоря;великий князь Киевский Святослав Всеволодич, двоюродный брат Игоря;Владимир Ярославич, князь Галицкий, брат Ярославны, шурин Игоря;также называли безымянного внука певца Бояна (известна надпись в Святой Софии Киевской о покупке Бояновой земли у этого внука супругой князя Всеволода Ольговича, умершей в 1179 году. Эта «Боянова земля» упоминается в Киеве еще в XVII веке).

Среди экзотических версий были, например, такие, как:

автор «Слова…» – половец, нехристианин, возможно из тех, что пришли на Русь с Кончаковной – невесткой князя Игоря;

автор – европеец, с поэтическим опытом французских песен о Роланде и скандинавских саг, случившийся на Руси по торговым или посольским делам. Отсюда – отсутствие православных форм, обязательно имевших место во всех русских источниках;

автор – католический миссионер, засланный на Русь римским понтификом после разделения церквей в 1054 году (Русь формально не участвовала в этой распре греческой и римской церквей);

автор – греческий монах или певец, знакомый со светской византийской поэзией и увлеченный русскими народными сказаниями;

автор – сам русский народ, а записанное «Слово…» – это позднейшая литературная обработка народных былин, песен и плачей о походе и пленении русского князя.

Известный казахский поэт Олжас Сулейменов, написавший скандально-известную книгу «Аз-и-Я», считал, что вообще нет смысла выяснять автора XII века, поскольку большую роль в создании текста играли переписчики. Переписчики, если это не касалось священных текстов, искажали первоначальный текст, изменяли слова, если менялся их смысл, приближали произведение к современному им читателю. Он пишет: «Мы вправе считать «Слово» памятником языка и поэзии двух эпох – XII и XVI веков – и относиться к Переписчику не как к бездумному копиисту, а как к творчески активному интерпретатору, редактору и в некоторых случаях – соавтору». В споре «верующих» в подлинность «Слова…» и скептиков Сулейменов занимает промежуточное положение, считая, что известный нам текст – это «совместное» творчество человека, жившего в XII веке, и множества переписчиков вплоть до XVI—XVII веков. Как мы постараемся показать в данном сочинении, в известной степени О. Сулейменов оказался прав.

Примерно такой же точки зрения придерживался известный советский литературовед-«словист» Игорь Петрович Еремин (18.IV.1904—17.IX.1963 годы), который утверждал, что «попытки определить имя автора «Слова о полку Игореве» бесцельны, так как мы не располагаем никакими данными для решения этой проблемы»[8]. Еремин подчеркивал необходимость бережного отношения к тексту «Слова»:

«…ближе к тексту первого издания! – вот лозунг, которым должны, как мне кажется, руководствоваться и издатели «Слова», и его переводчики». Он решительно возражал против гипертрофированной критики древнерусского текста «Слова»: «Следует положить конец конъектурным поправкам там, где это не вызывается необходимостью, то есть где текст первого издания понятен и сам по себе, без какого-либо вмешательства с нашей стороны. Обилие поправок, часто ненужных, недостаточно обоснованных, – серьезная угроза “Слову о полку Игореве”»[9]. И еще одну ценную мысль высказал Еремин, считая, что несколько «темных» мест «Слова о полку Игореве», в частности: «…у Плѣсньска на болони, бѣша дебрь Кисаню и не сошлю къ синему морю»; «И схоти ю на кровать и рекъ…»; «Рекъ Боянъ и ходы на Святьславля пѣстворца старого времени Ярослава Ольгова коганя хоти…» – исправлению не поддаются, и все предложенные толкования не могут быть признаны удовлетворительными. Поэтому, полагает он, эти отрывки должны оставаться при издании древнерусского текста «Слова» в чтении Первого издания, а в переводах и переложениях их следует опускать. То есть, по его мнению, эти и ряд других фрагментов «Слова» настолько «испорчены» переписчиками, что нет никакой возможности восстановить их первоначальный текст. Невольно возникает вопрос: а уж не искусственного ли происхождения эта «порча»? В дальнейшем мы постараемся показать, что И. П. Еремин был в нескольких шагах от объяснения «природы» этих необратимых искажений текста «Слова».

Как видим, среди «предлагавшихся» на авторство «Слова» кандидатур фигурируют в основном духовные лица и близкие к этой категории летописцы, которые в большинстве своем были монахами. Однако серьезные исследователи этой проблемы считали, что автором повести может быть только мирянин. Так, Н. М. Карамзин в своей «Истории государства Российского» высказал твердое убеждение, что «Слово» написано, «без сомнения, мирянином, ибо монах не дозволил бы себе говорить о богах языческих и приписывать им действия естественные»[10]. Тем не менее недавно Б. И. Зотов высказал мысль, что автором «Слова» был хорошо известный церковный деятель XII века Кирилл Туровский, поучения, торжественные слова и молитвы которого отличаются высокой художественностью. Однако и эта кандидатура не нашла поддержки у большинства исследователей.

Псковский историк-краевед В. Михайлов выдвинул в авторы «Слова» писца псковского Пантелеймонова монастыря Домида – фигуру весьма известную в «словистике», о чем речь еще впереди.

Не раз к образу автора «Слова» обращались писатели и поэты в художественных произведениях. И. А. Новиков на основе своей гипотезы об авторстве «Слова» написал повесть «Сын тысяцкого» (1938 год). Князю Святославу Рыльскому, как автору «Слова», посвящена повесть А. М. Домнина «Матушка-Русь. Сказание» (1958 год). В повести А. Н. Скрипова «Рождение песни» (1977 год), очевидно, под влиянием гипотезы И. А. Новикова, автором «Слова» выступает сын тысяцкого Труан. Кстати, в этой повести Скрипов выдвинул интересную идею, что князь Игорь затеял свой поход вовсе не ради грабежа половецких кочевий, а чтобы «…возвратить дедовские земли и стать твердой ногой на берегах Сурожского (Азовского. – А. К.) и Русского (Черного. – А. К.) морей». Эта идея, что называется, «с порога» была отвергнута одним из выдающихся представителей ортодоксальной школы Д. С. Лихачева О. В. Твороговым. Однако она получила дальнейшее развитие в трудах некоторых исследователей истории создания «Слова о полку Игореве», о чем речь пойдет в I главе нашего сочинения.

В рассказе Ю. Плашевского «В конце века» (1979 год) автор «Слова о полку Игореве» – поэт-воин Вадим Славята. А кто не зачитывался великим творением Владимира Чивилихина, романом-эссе «Память», и не следил, затаив дыхание, как писатель подводит читателя к мысли, что автор «Слова о полку Игореве» не кто иной, как сам князь Игорь Святославич, крещеный Георгием Николаевичем?

Объединяет всю эту многочисленную рать кандидатов в авторы «Слова о полку Игореве» то обстоятельство, что все они из того же времени, когда произошло само событие, послужившее основой для создания «Слова», то есть из конца XII века. Споры исследователей о датировке написания «Слова» вращались вокруг 1185—1187 годов, в конце концов, пришли к согласию, что все юбилеи «Слова» следует отсчитывать от 1185 года, то есть с даты самого похода князя Игоря в Половецкую Степь. Если кто-то «покушался» на то, чтобы пересмотреть вопрос о времени создания «Слова», тогда, спрашивается, 800-летний юбилей в 1985 году по решению международной организации ЮНЕСКО весь мир отмечал по поводу какого события? Получается, что по поводу неудачного, сепаратного похода какого-то заштатного руководителя, незначительного Новгород-Северского княжества, подвассального даже не Великому Киевскому, а всего лишь Черниговскому княжеству! А это уже международный скандал! Зачем так грубо вводить в заблуждение мировую общественность, если вы, русские, за 200 лет после Первого издания «Слова» не можете разобраться даже в том, в каком веке жил автор «Слова о полку Игореве»?

Понятно, что авторы подобных идей автоматически становились изгоями, их презрительно обозвали «скептиками», что в «переводе» на русский язык означает «Фома Неверующий». А «скептики», в свою очередь, окрестили своих оппонентов, твердо придерживающихся мнения о древнем происхождении «Слова» (т. е. 1185 годом), тоже неблагозвучным словом – «ортодоксы»[11], что на русском языке звучит как «упертый».

Кстати, в XIX веке, на протяжении которого шли непрекращающиеся баталии по поводу датировки создания «Слова о полку Игореве», между «ортодоксами» и «скептиками» сложились вполне мирные отношения, они весьма корректно и дружески относились друг к другу, памятуя, что в научных спорах рано или поздно родится истина. Никому и в голову не приходила мысль отмечать в 1885 году юбилейную дату – 700-летие бесславного похода князя Игоря в Половецкую степь. «Скептиков» в ту пору было гораздо больше, чем «ортодоксов», и основой их скептицизма было то обстоятельство, что автор слова буквально игнорировал все христианские каноны, избрав в качестве «духовного обрамления» памятника языческих богов. Именно по этой причине до конца жизни убежденными «скептиками» были великие русские писатели Л. Н. Толстой и И. А. Гончаров.

Ситуация резко изменилась в советское время, когда над «скептиками» навис топор идеологической гильотины. Но сначала несколько слов по поводу того, кто сказал «а», т. е. кто же прославился в качестве первого «скептика»? Нынешнее поколение россиян не знает, а иные хотя и знали, но давно позабыли, что в советское время ни одна научная статья, монография, доклад на научной конференции и т. п. не могли быть опубликованы, если в самом начале произведения, да и по ходу его не приводились цитаты из произведений классиков марксизма-ленинизма. При этом совершенно неважно, о какой науке идет речь, будь то вопросы языкознания или истории, квантовой механики или ориенталистики (востоковедения), химии или акушерства и гинекологии: присутствие цитаты из трудов К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, а до Хрущевской «оттепели» – И. В. Сталина было обязательным, а «освещение» их роли в той или иной области знаний – обязательным ритуалом.

Возьмем, к примеру, замечательную статью доцента Е. В. Матвеевой, которую мы будем широко комментировать по ходу нашего исследования. Речь в ней, в частности, пойдет о строительстве Петром I новой столицы в самом начале XVIII века. Зачин у автора статьи по этому поводу вполне исторически понятен: «Обстановка политическая и экономическая в России была сложной. В 1700 году под Нарвой русские потерпели поражение». Как не подкрепить этот пассаж словами классика? И тут же следует: «Нарва была первой большой неудачей поднимающейся нации, умевшей даже поражение превращать в орудие победы, – пишет К. Маркс. – Он (Петр) воздвиг новую столицу на первом завоеванном имкуске Балтийского прибережья»[12]. Конечно, лучше Маркса не скажешь, и пропуск статьи в научный журнал был обеспечен.

Любознательный читатель:

– Извините, но при чем здесь К. Маркс и возведение Санкт-Петербурга, если речь шла об авторах «Слова о полку Игореве»?

Прежде чем ответить на вопрос читателя, заранее оговоримся, что подобные диалоги с «Любознательным читателем» будут встречаться и далее по ходу изложения материала нашего исследования. Возможно, кто-то захочет уличить нас в плагиате, а потому признаемся, что этот литературный «инструмент» мы позаимствовали у глубоко чтимого нами Владимира Алексеевича Чивилихина – вечная ему светлая ПАМЯТЬ!

А К. Маркс здесь вот при чем. Это в последние двадцать с небольшим лет можно свободно писать о «Слове» без ссылки на Маркса. А до начала 90-х годов прошлого столетия в любой книге, статье, докладе, школьном учебнике по русской литературе нельзя было обойтись без цитаты, взятой из письма К. Маркса к Ф. Энгельсу от 5 марта 1856 года, в котором он определил идею древнерусского памятника следующим образом: «Суть поэмы – призыв русских князей к единению как раз перед нашествием собственно монгольских полчищ».

Нашествие на Русь «собственно монгольских полчищ» под руководством хана Батыя (Бату-хана) началось в 1237 году, и никакой пророк в своем отечестве за 50 с лишним лет в 1185 году не мог даже в страшном сне увидеть, что принесет это нашествие на Русскую землю, тем более призвать русских князей к единению для отпора грозному противнику. А это означает, что К. Маркс полагал, что призыв мог прозвучать во временном интервале с 1223 по 1237 год. То есть после поражения объединенного русского воинства на реке Калке в 1223 году, не сумевшего отбиться от небольшого отряда монгольских воинов, руководимого Субудаем и Джебе, после утомительного перехода по берегу Каспийского моря, сразу же после покорения Персии и Закавказья. А причиной поражения и была как раз разобщенность русских князей, которые чаще ненавидели друг друга и жестоко воевали друг с другом, чем были готовы объединенными усилиями в союзе с половецкими ханами, которые обратились к ним за помощью, отразить превентивное нападение на южные границы Руси татаро-монгол.

Таким образом, все советские ортодоксальные исследователи «Слова», обильно цитируя К. Маркса, рубили собственными руками сук, на котором весьма комфортно сидели. Если «ортодоксы» косвенно признавали, что автор «Слова» «призывал» «русских князей к единению» где-то в середине 20-х годов XIII века, то почему бы советскому правительству не «назначить» празднование 800-летнего юбилея не в 1985 году, а, скажем, в 2025-м, тем более что авторитет Карла Маркса в СССР был непререкаем. Ведь недаром же сказал В. И. Ленин по поводу авторитета основателя учения, носящего его имя: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно!». Так что безымянный автор «Слова», согласно учению К. Маркса, после первой кровавой стычки с татаро-монголами на реке Калке в 1223 году, но еще до нашествия Батыя своим литературным шедевром предупредил князей: «Уже понизить стязи свои, вонзить свои мечи вережени…», то есть кончайте междоусобные войны, готовьтесь объединенными усилиями встретить грозного неприятеля! И знак им подал, что с вами может случиться то, что случилось с князем Игорем на реке Каяле, то есть с его потомками на реке Калке. Вот откуда взялась эта непонятная река КАЯЛА:

КАЛКА

КАЯЛА

Всего-то нужно было заменить в слове из 5 букв одну сдвоенную букву «К» на букву «Я», и тогда из неблагозвучного названия реки «КАЛ+КА» возникает виртуальная река КАЯ́ЛА, как бы от глагола «КАЯТЬ» с ударением на втором слоге «Я́» – это Я́ вам говорю «Уже понизить…» и т. д. А может, самолюбие взыграло, как у той лягушки-путешественницы: «Это Я придумала»!

Идею К. Маркса о переносе даты написания «Слова» на 40 лет вперед активно поддержал Л. Н. Гумилев, который переносит дату написания «Слова» еще на 25 лет вперед, полагая, что оно написано было в 1249—1252 годах. Эту идею он изложил в главе «Опыт преодоления самообмана» из книги «Поиски вымышленного царства». По мнению Гумилева, прозападнически настроенный автор «Слова» сочинил «политический памфлет» в осуждение «протатарской политики» Александра Невского, опиравшегося на союз с сыном Батыя ханом Сартаком. Автор, таким образом, пытался побудить Александра выступить против татар в союзе с западными соседями. «Важное датирующее значение для Гумилева, – пишет В. М. Богданов, – имеет слово «хины», встречающееся в «Слове» трижды. По его мнению, этот термин может соответствовать «названию чжурчженьской империи Кин – современное чтение Цзинь – золотая (1126– 1234 годы). Замена «к» на «х» показывает, что это слово было занесено на Русь монголами, в языке которых нет звука, соответствующего букве «к». Но тогда возраст этого сведения не XII век, а XIII, и не раньше битвы при Калке – 1223 год, а, скорее, позже – 1237-й». Таким образом, согласно гипотезе Гумилева, под «хинами» надо понимать татаро-монгол Золотой Орды, и, следовательно, сам сюжет «Слова» – не более как шифровка». Гумилев также сформулировал свой основной принцип, согласно которому в средневековых исторических произведениях «всегда идет преображение реальных исторических лиц в персонажи. …В художественном произведении фигурируют не реальные деятели эпохи, а образы, под которыми бывают скрыты вполне реальные люди, но не те, а другие, интересующие автора, однако не названные прямо»[13].

Если К. Марксу вольность с датировкой «Слова» сошла с рук, то Л. Н. Гумилеву досталось по полной. Кто только не «пинал» Льва Николаевича, даже всеми уважаемый В. А. Чивилихин прошелся по нему с «хлыстиком», чем авторитета себе, увы, не прибавил.

Конфронтация между «ортодоксами» и «скептиками» возрастала по мере «движения» даты создания «Слова» из века в век и достигла своего апогея, когда «скептики» дружно заявили, что автора «Слова» следует искать в XVIII веке. Эпоха Возрождения, пришедшая в Европе на смену мрачному средневековью, докатилась до России только в XVIII веке вместе с реформами Петра I.

Российская культура и, прежде всего, литература сбросили наконец-то с себя вериги клерикализма, появилась светская литература, которая бурно ворвалась в культурную жизнь России. Появились талантливые писатели, поэты, ученые русского происхождения («…может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов (Ньютонов) Российская земля рожать» провозгласил М. В. Ломоносов).

Но и в этом случае в досоветское время противостояние между «ортодоксами» и «скептиками» носило мирный, отнюдь не агрессивный характер. За исключением, пожалуй, непримиримой пары: А. С. Пушкин – М. Т. Каченовский, которые, по выражению самого Александра Сергеевича, «… бранивались, как торговки на вшивом рынке». Однако после публичной дискуссии, состоявшейся между ними 27 сентября 1832 года в одной из аудиторий Московского Университета, они вдруг помирились, о чем Пушкин немедленно сообщил в письме к Наталье Николаевне от 30 сентября 1832 года из Москвы в Петербург. В письме он сообщает: «На днях был я приглашен Уваровым в Университет. Там встретился с Каченовским, <…> разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех присутствующих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому»[14]. Так-то вот!

Но в советское время отношение к «скептикам» было сродни отношению к «врагам народа». Первым активно выступил французский славист – «словист» Андре Мазон, выдвинувший в качестве кандидата в авторы «Слова» самого графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина.

Как иностранному члену АН СССР, ему многое прощалось, но при этом ряды советских «словистов-ортодоксов» плотно сомкнулись, критические перья были заострены, и в конечном итоге было «обнаружено» столько «неопровержимых» фактов древнего происхождения «Слова», что на А. Мазона просто махнули рукой.

Однако в начале 60-х годов в «скептики» «напросился» известный советский историк Александр Александрович Зимин, который почитай с математической точностью «вычислил», что автором «Слова» является архимандрит Спасо-Ярославского монастыря Иоиль Быковский, у которого якобы в конце 80-х годов XVIII столетия А. И. Мусин-Пушкин приобрел протограф «Слова о полку Игореве».

Вот уж на этом «скептике» «ортодоксы» оттоптались на полную катушку, о чем у нас речь впереди. Гонение было столь жестким и последовательным, что ученый в 1980 году в 60-летнем возрасте ушел из жизни.

Недаром гласит народная мудрость, что словом можно не только ранить, но и убить человека. Хотя справедливости ради следует отметить, что перед А. А. Зиминым всетаки вроде бы формально извинились, издав в 2006 году, по прошествии 26 лет со дня смерти ученого, его капитальный труд «Слово о полку Игореве». Мало того, предисловие к книге написал О. В. Творогов, ставший после смерти академика Д. С. Лихачева главным «словистом»-«ортодоксом» страны. Характерен заключительный пассаж ответственного редактора книги – того же О. В. Творогова: «А. А. Зимина нельзя упрекнуть в том, что какая-либо из проблем «слововедения», существенная для решения вопроса о датировке и атрибуции памятника, обойдена его вниманием. Его книга – наиболее полный свод возражений защитникам древности «Слова», и без ответа на все эти доводы и сомнения А. А. Зимина нельзя, на мой взгляд, в дальнейшем бестрепетно рассуждать о времени создания памятника. Но если аргументация автора – самого основательного из «скептиков» – окажется неубедительной, то это будет означать, что у скептического отношения к древности «Слова» осталось мало шансов на будущее»[15].

Написав последнее предложение своего заключения о книге А. А. Зимина, О. В. Творогов, на наш взгляд, слегка лукавил, поскольку он прекрасно знал, что не далее как в 2004 году вышло первое издание книги академика А. А. Зализняка, в которой он камня на камне не оставил от концепции А. А. Зимина, что автором «Слова» мог быть архимандрит Иоиль Быковский. Во втором издании книги (2007 год) и особенно в третьем (2008 год) он, с привлечением достижений лингвистической науки за последние полтора-два столетия, убедительно показал, что автором «Слова» мог бы стать некий аноним, вобравший в себя все эти достижения, например, сам А. А. Зализняк, если бы он со своими знаниями оказался в XVIII веке. Однако, как истинный ученый, он оставил за собой открытую дверь, что появление такого гения в XVIII веке все-таки возможно, но с исчезающе малой вероятностью, практически равной нулю.

Мало того, маститый академик, ставший лауреатом Государственной премии России за свой подвижнический труд, с вдруг «вскипевшей яростью благородной» обрушился на мрачные времена, «…когда свободная конкуренция версий <о подлинности или поддельности «Слова».– А.К.> была невозможна: версия подлинности СПИ («Слова».– А.К.)была фактически включена в число официальных научных постулатов, сомнение в которых было равнозначно политической нелояльности»[16]. Дальше – больше, возмущение академика нарастает: «Как уже отмечено выше, в советскую эпоху версия подлинности СПИ была превращена в СССР в идеологическую догму. И для российского общества чрезвычайно существенно то, что эта версия была (и продолжает быть) официальной, а версия поддельности СПИ – крамольной. В силу традиционных свойств русской интеллигенции это обстоятельство делает для нее малоприятной поддержку первой и психологически привлекательной поддержку второй. А устойчивый и отнюдь еще не изжитый советский комплекс уверенности в том, что нас всегда во всем обманывали, делает версию поддельности СПИ привлекательной не только для интеллигенции, но и для гораздо более широкого круга российских людей»[17].

Наконец, возмущение академика достигает апогея, он, конечно же, защищает гонимых властью гениальных «скептиков», указывает на конкретного виновника гонения: «И, конечно, убийственную роль для репутации этих работ <ортодоксальных «словистов».– А.К.> у читателей играет лежащее на них клеймо советской цензуры, которая практически не допускала прямого цитирования А. Мазона или А. А. Зимина. Бесчисленные страстные доказательства подлинности «Слова» подразумевали наличие некоего коварного врага, который стремится обесчестить эту гордость советского народа и о котором по советской традиции читателю не положено было знать сверх этого почти ничего; даже имена врагов предпочтительно было заменять безличным «скептики»[18].

Этими словами, да вовремя сказанными, можно было бы серьезно помочь гонимому в середине 60-х годов А. А. Зимину, но… помощь и поддержка последовали слишком поздно.

Любознательный читатель:

– Помилуйте, насколько мне известно, Андрею Анатольевичу в середине 60-х годов и тридцати годов не было.

Имя его еще мало кому известно было. Он только в 1967 году выпустил свой первый научный труд «Русское именное словоизменение». Кто бы прислушался к голосу молодого, только начинающего ученого?

– Согласен с вами. Мало того, случись такое, что начинающий ученый выступил бы в защиту А. А. Зимина, тогда, возможно, мы никогда не узнали бы его в роли крупного ученого с мировым именем, поскольку он не только преподавал на филологическом факультете МГУ и к середине 80-х годов написал около десятка книг, многие из которых переведены на иностранные языки, но преподавал и выступал с лекциями в университетах Экс-ан-Прованса, Парижа, Женевы, а также в Италии, Швейцарии, Германии, Австрии, Англии и Швеции. То есть к середине 80-х это был уже ученый с мировым именем, и голос его в защиту яростно гонимых «скептиков» наверняка был бы услышан.

Речь идет о том, что в преддверии празднования 800й годовщины «написания» «Слова о полку Игореве» разгорелся грандиозный скандал по поводу публикации в журнале «Новый Мир» статьи ровесника А. А. Зализняка – писателя, историка и литературоведа Андрея Леонидовича Никитина[19]. Основная идея статьи А. Никитина «Испытание “Словом”…» заключалась в том, что огромное количество загадок и «темных» мест «Слова» объясняется тем, что это не оригинальное произведение XII века, а компиляция более раннего произведения поэта XI века Бояна, о чем автор «Слова» и заявляет в «Зачине»: «а не по замышлению Бояню». При этом, утверждает А. Никитин, некий переписчик исказил фразу, вставив в нее частицу «не». То есть А. Никитин выступил в роли «скептика – назад», сдвинув датировку повести на целый век назад. А. Н. Никитин считает, что Боян, впервые упомянутый в «Слове», вовсе никакой не гусляр и не певец, а талантливый писатель – прямой потомок болгарского царя Симеона. Это о нем упоминает надпись на стене Софийского собора в Киеве, сделанная в XI веке. В ней речь идет о покупке земли княгиней Всеволодовой у некого Бояна. Таким образом, утверждает А. Никитин, «произведение Бояна» … послужило «матрицей» для автора «Слова» и было посвящено событиям 1078—1079 годов – борьбе сыновей князя Святослава Ярославича против Всеволода и Изяслава Ярославичей и их детей. Методом исключения Никитин приходит к выводу, что главным героем этого произведения был Роман Святославич «Красный», которого автор «Слова» заменил князем Игорем точно так же, как Святослава Ярославича – Святославом Всеволодовичем и т. д. Основной причиной, по которой «произведение Бояна как нельзя лучше подходило для целей автора» «Слова», Никитин считает то обстоятельство, что неудачному походу Романа Святославича против Всеволода Ярославича в 1079, как и походу князя Игоря, предшествовало солнечное затмение. Именно это, пишет он, «сыграло решающую роль в выборе, благодаря чему заурядная пограничная вылазка Игоря, окончившаяся к тому же поражением, оказалась сюжетом не только поэмы, но и достаточно обширных летописных статей», так как, утверждает Никитин, «согласно представлениям той эпохи, героизм обоих князей заключался отнюдь не в опрометчивом выступлении с малыми силами против превосходящего по численности врага…, не в личной даже доблести, но в вызывающем пренебрежении недвусмысленным небесным знамением, безусловно обрекавшим предпринятые походы на неудачу»[20].

Что тут началось! Избиение А. Л. Никитина напоминало боевую операцию, которую возглавили корифеи «ортодоксов» академики Д. С. Лихачев и Л. А. Дмитриев. Даже заголовки их статей напоминали сводки с поля боя: Лихачев Д. С. публикует в журнале «Вопросы литературы» (1984. № 12, с. 80—99) статью: «В защиту “Слова о полку Игореве”». Но этого показалось мало, и в «Литературной газете» (1984, от 28 августа) появляется огромная статья «Еще раз в защиту Великого Памятника». Но и этого мало. В сборнике «Исследования “Слова о полку Игореве”», выпущенном издательством «Наука» (1986 год) под редакцией Д. С. Лихачева, публикуется ряд разгромных статей «научного» характера, обвиняющих Никитина в «антинаучном подходе к “Слову”», в том числе статья главного редактора под заголовком «Против дилетантизма в изучении “Слова о полку Игореве”»[21]. Характерен заключительный пассаж статьи: «Безусловно, самое удачное в серии очерков А. Никитина – это их общее название – «Испытание “Словом”». Название, прямо скажем, смелое и приглашающее. Выдержал ли, однако, сам автор очерков это испытание? На мой взгляд – нет!».

Академик Л. А. Дмитриев с названием своей статьи в «Советской культуре» (17 сентября 1985 года) долго не мудрил, а, иронизируя над своим оппонентом, озаглавил ее скромно, но со смыслом: «Испытание “Словом”», в которой пишет: «Текст, реально донесенный до нас первым изданием «Слова о полку Игореве», произвольно меняется. При этом допускаются ошибки, натяжки, несправедливые утверждения, противоречащие и «Слову», и историческим данным». А в своем предисловии к вышеуказанному научному сборнику добавляет: «Пример «исследования» А. Никитина, у которого «Слово о полку Игореве» из оригинального, тесно связанного своей идейной направленностью с событиями 80-х годов XII века памятника превращается в компиляцию, составленную из «поэм» Бояна, которые никому не известны и искусственно «воссозданы» самим же Никитиным, <…> свидетельствует о том, что к древнерусским текстам при их истолковании необходимо относиться так же бережно, как и ко всяким другим памятникам древности. Неквалифицированное, дилетантское вмешательство в литературный памятник наносит ущерб нашему культурному наследию»[22].

В этом же сборнике опубликована большая аналитическая статья М. А. Робинсона и Л. И. Сазоновой. «Несостоявшееся открытие («поэмы» Бояна и «Слово о полку Игореве»)», в которой отметим такой пассаж: «Серьезный методологический просчет Никитина – в подходе к «Слову о полку Игореве» без учета его художественной природы, – далее цитата из его статьи, – «Автор «Слова…» в ряде случаев решительно расходится с летописцами в оценке действующих лиц, в передаче взаимоотношений князей, даже в реальной географии южнорусских земель». Рассуждая так, Никитин забывает, что «Слово» – поэма, а не летопись и не актовый документ. Естественно, что разные жанры по-разному говорят о своей эпохе. Отсюда несоответствие «историко-поэтической системы» «Слова» реальной ситуации XIX века. В литературном произведении всегда существует дистанция между действительностью и ее художественным воплощением – для подкрепления этой, совершенно очевидной истины и, видимо, для придания своему труду «научного» характера авторы «припали» к неиссякаемому источнику мудрости – трудам В. И. Ленина. – Чрезвычайно ценно с методологической точки зрения положение В. И. Ленина: «Искусство не требует признания его произведений за действительность» (ПСС. Т. 29. С. 53.)»[23].

Так в чем же дело? Признайте опус А. Никитина художественной импровизацией на тему… и штыки (т. е. перья) в землю! Куда там, даже академик Б. А. Рыбаков – этот вечный оппонент академикам-филологам – туда же с упреками в адрес А. Никитина, что-де, мол, он тенденциозен, в частности, в отношении к князю Олегу Святославичу, как к безусловно «положительному» герою русской истории[24].

Короче говоря, все кому не лень из славной ортодоксальной школы, родившейся в стенах ИРЛИ («Пушкинском доме»), вдосталь «отоспались» на косточках бедного «нарушителя спокойствия» Андрея Леонидовича Никитина. Спрашивается, где же в это время был суровый обличитель (в будущем) идеологических догматов советского времени, одногодок и «тезка» Никитина Андрей Анатольевич Зализняк? Скорее всего, в Париже или писал, отрешившись от мира сего, очередную научную монографию «От праславянской акцентуации к русской» (1985 год).

Любознательный читатель:

– Упрекая академика А. А. Зализняка за его как бы пассивную гражданскую позицию, не забывайте, что он никогда не работал в ИРЛИ и солидаризоваться с «ортодоксами» школы академика Д. С. Лихачева он никак не мог.

– Конечно, он шел по другому «ведомству», работая в Институте славяноведения АН СССР (ныне РАН), и что творилось в другом академическом институте, близком по его направлению деятельности, не знал и не ведал.

Впрочем, это дела давно минувших дней, еще до горбачевской перестройки, а ныне ситуация сложилась так, что после публикации книги А. А. Зализняка «скептики» разом замолкли и почитай уже десяток лет о них «ни слуху, ни духу». Лишь американский славист Е. Кинан выступил в 2003 году с идеей, что автором «Слова» является известный чешский филолог Йосеф Добровский (1753—1829 годы)[25]. А. А. Зализняк достаточно легко опроверг эту теорию, отметив, однако, что «… книга Кинана – основательный и интересный труд. Это третья книга в серии больших работ, доказывающих поддельность СПИ, после Мазона и Зимина»[26]. Наконец-то, ведь «…доброе «Слово» и кошке приятно».

Впрочем, следует отметить, что одновременно с А. А. Зализняком, трудившимся над судьбоносным для атрибуции авторства «Слова о полку Игореве» произведением, в городе на Неве скромный «словолюб» Владимир Михайлович Богданов совершенно оригинальным путем «открыл» автора «Слова», о чем в 2005 году, в соавторстве с Н. В. Носовым выпустил книгу-сенсацию, «которую маститые «ортодоксы-словисты» даже не удостоили своим вниманием»[27]. Наступили новые времена, и гнобить «скептиков» испытанным орудием путем включения идеологической гильотины стало уже не модно, да и малоэффективно.

Сплотив свои, год от года редеющие ряды, «ортодоксы» избрали новую тактику борьбы со «скептиками», которую в полном соответствии с широко известной поговоркой можно назвать: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».

Мы не будем здесь углубляться в суть версии В. М. Богданова – Н. В. Носова, но предполагаем, что третье место на пьедестале почета великих «скептиков», наряду с А. Мазоном и А. А. Зиминым, им будет обеспечено.

Свою скромную роль в решении проблемы датировки и атрибуции «Слова о полку Игореве» видим лишь в том, что, сопоставив версии А. Мазона, А. А. Зимина и В. М. Богданова, мы обнаружим некую таинственную нить, связующую их воедино.

Поразительно и глубоко символично, что заключительный этап нашей работы совпал с поистине историческим событием – возвращением в лоно матери-Родины Крымского полуострова, 600-летняя борьба за присоединение которого к Руси (России) завершилось победой в «Троянов век», т. е. во «…времен<а> Очакова и покорения Крыма».

Глава I

Что искал князь Игорь в половецкой степи?

Уже, княже, туга умъ полонила. Се бо два сокола слѣтѣста съ отня стола злата поискати града Тмутараканя, а любо испити шеломомъ Дону. Уже соколома крильца припѣшали поганыхъ саблями, а самою опуташа, въ путины желѣзны.

«Слово о полку Игореве»

Сам князь Игорь словами автора повести совершенно определенно заявляет: «Хощу бо, рече, копие приломити // конец поля Половецкого: // съ вами, русици хощу главу // свою приложити, а любо испити шоломом Дону». Понятно, что ни о каком завоевании «града Тмутаракана» он не помышляет. Однако Бояре Великого князя Киевского Святослава Всеволодовича при толковании его «мутного сна» настаивают именно на той целеустановке похода Игоря, что приведена в эпиграфе к настоящей главе нашего исследования. Спрашивается почему? Ведь совершенно очевидно, что теми силами и боевыми средствами, которыми располагал князь Игорь, задачу завоевания бывшего Тмутараканского княжества, которым владели предки «Ольгова гнезда», решить было невозможно. Для этого требовалось углубиться в половецкие владения («конец поля Половецкого»), неминуемо встретив сопротивление приазовских половецких племен, разгромить их, а затем штурмом взять укрепленный византийцами город. Неужели бояре этого не знали и докладывали Святославу надуманную ими версию о цели похода Игоря?

Что собой представлял этот город, расположенный на Таманском полуострове, на период Игорева похода в Половецкую степь? И почему автор повести неоднократно упоминает этот город, отрезанный на тот период от русских земель Половецким полем? Действительно, кроме выше приведенного фрагмента из речи бояр, Тмутаракань упоминается в «Слове» в следующих контекстах: «збися Дивъ, //кличетъ врѣху древа, // велитъ послушати земли незнаемѣ,// Влъзѣ, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, иТебѣ, Тмутараканскый бълванъ», где автор повести утверждает, что в самом начале похода Игорева войска вся Половецкая степь, Приазовье, Причерноморье и Тамань уже осведомлены о движении русичей. Дважды упоминается этот город в ретроспективных отступлениях ко временам, когда предки князя Игоря владели землями Приазовья в составе Черниговского княжества: «Тъи бо Олегъ мечемъ крамолу коваше, и стрѣлы по земли сѣяше. // Ступает въ взлатъ стремень въ градѣ Тьмутороканѣ // той же звонъслыша давный великый Ярославъ сынъ Всеволодъ, // а Владимиръ по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ»; «Всеславъ князь людямъ судяше, княземъ града рядяше, // а самвъ ночь влъком рыскаше // изъ Кыева дорискаше до куръТмутараканя».

Как видим, автор «Слова» четырежды упоминает имя этого далекого города, рассказывает о событиях, происходивших в нем на протяжении почти целого двухсотлетия, хорошо знает родословную черниговских и тмутараканских князей, двое из которых упомянуты в «Зачине» «Слова о полку Игореве»: «…которыи дотечаше, // та преди песнь пояше // старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю предъ пълкы касожьскыми, // красному Романови Святъславличю».

«Храбрый Мстислав» – это сын Владимира Святославича («Крестителя») и брат Ярослава Мудрого. Поскольку после смерти Владимира Крестителя в удел Мстиславу достался далекий город Тмутаракань, стало быть, он уже входил в состав государства Киевская Русь, будучи завоеванным Святославом Игоревичем, разгромившим Хазарский Каганат.

«Красный Роман Святославлич» – внук Ярослава Мудрого, родной брат Олега Святославлича («Гориславлича»), то есть деда Игоря Святославича.

Исходя из этих посылов автора повести до средины 20-го столетия в ряде учебных пособий, адресованных прежде всего школьному учителю русской словесности, а также массовому читателю, цель похода Игоря Святославича определялась следующим образом: Князь Игорь поставил перед собой безумно смелую, где-то даже авантюрную задачу – с небольшими собственными силами вернуть в лоно великого Черниговского княжества Тмутаракань, когда-то подвластную его деду Олегу Святославичу («Гориславичу»). То есть он решается дойти до берегов Черного моря, закрытого для Руси Половецкими станами уже почти сто лет. Так считал, например, И. Г. Добродомов[28].

Однако за последние четыре десятилетия советские историки и словисты решительно отвергали доводы, выдвинутые И. Г. Добродумовым, на основании того, что поход северских князей, подвассальных великому князю Черниговскому Ярославу Всеволодовичу, был по своему характеру обычным набегом, имеющим цель пограбить приграничные половецкие поселения, захватить в плен беззащитных женщин и детей («…помчаша красныя девкы половецкыя…») и с трофеями вернуться восвояси. Так, известный словист М. Ф. Гетманец утверждает, что Игорь не мог ставить перед собой задачу выйти к Тмутаракани и берегам Черного моря, так как она была в то время неосуществима. В частности, он пишет: «… Небольшое русское войско в составе 6—8 тысяч человек не смогло бы преодолеть путь от Новгорода Северского до Тамани в полторы тысячи километров. Да и сам Игорь совершенно определенно говорит, что цель его похода – Дон: «Хощу, – рече, – копие приломити конець поля Половецкаго, с вами, русици, хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомъ Дону». Все события в «Слове» привязаны к Дону, который является своего рода центром изображенного в произведении географического пространства. В настоящее время считается установленным, что Дон в представлении автора «Слова» – это современная река Северский Донец.

О Тмутаракани и Черном море ничего не говорится и в летописных рассказах о походе. В Ипатьевской летописи, довольно подробно описывающей события, названы только Донец, Оскол, Сальница, Сюурлий, Каяла, Тор и безымянное озеро-море. В Лаврентьевской летописи фигурирует только Дон, и то не как место действия, а как заветная мечта воодушевленных первой удачей русских князей. Победив половцев, рассказывает летописец, князья решили: «А ноне пойдем по них за Дон и до конця изобьем их, оже ны будеть ту победа, идем по них у луку моря, а де же не ходили ни деди наши, а возмем до конця свою славу и честь». Как установлено исследователями, в этой летописи допущено множество неточностей, обстоятельства похода освещаются очень приблизительно и истолковываются в негативном по отношению к Игорю духе. Недоброжелательно относясь к Игорю, стремясь передать авантюризм замыслов князей, летописец все-таки не говорит о Тмутаракани, а ограничивается Доном и лукой моря.

Откуда все-таки взялась Тмутаракань?[29]

Слова бояр, толкующих сон Святослава, об истинной цели похода Игоря в Половецкую степь, Гетманец считает всего лишь догадкой, предположением, а посему «…они не могут быть основанием для заключения о цели похода»[30].

Кроме того, утверждает М. Ф. Гетманец: «…приведенное высказывание <бояр князя Святослава> содержит смысловое противоречие. Одно дело, когда Игорь говорит, что хочет «главу свою приложити, а любо испити шеломом Дону», то есть либо голову сложить, либо дойти до Дона, а другое – «поискати града Тмутаораканя, а любо испити шеломомь Дону»: попытаться завоевать Тмутаракань или дойти до Дона. Две цели, о которых говорят бояре, не исключат одна другую: если будет взята Тмутаракань, то и Дона войско достигнет, ибо эта река ближе и миновать ее невозможно.

«Поискати Тмутараканя» в данном случае – обычная гипербола, с помощью которой подчеркивается честолюбие и самонадеянность молодых князей»[31].

Тмутаракань XII столетия – это не «…самый скверный городишка из всех приморских городов России, где я (герой гениальной повести М. Ю. Лермонтова.– А.К.) там чутьчуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить…», какой виделась поэту Тамань в первой половине XIX века, а был это хорошо укрепленный город с развитой городской инфраструктурой, форпостом слабеющей Византии в Приазовье и Крыму. Город располагался по другую сторону Керченского пролива на Таманском полуострове, на месте античной Германассы. Историки полагают, что название свое город получил в средние века от хазар, сделавших его столицей Хазарского Каганата. Слово имеет тюркское происхождение «Таман-Тархан», что означает «город, правитель которого освобожден от взимания дани». Основным занятием жителей Тмутаракани, через которую шли пути, связывающие Европу с Кавказом, Закавказьем и Средней Азией, была посредническая торговля.

Древнейшее описание Тмутаракани, как крепости Таматарха, сделано в середине Х века Константином Багрянородным в его сочинении «Об управлении империей». Арабский географ XII века аль-Идриси пишет о «Матархе» как о большом, владеющем обширными землями, процветающем городе, на ярмарки которого собираются люди как из ближних, так и из самых дальних стран. Раскопки показали, что город имел квартальную планировку и мощеные улицы. Русские князья завладели им, очевидно, после разгрома Хазарии (965). В 988 при разделе князем Владимиром городов междусвоими сыновьями Тмутаракань досталась Мстиславу, упомянутому в «Слове» («…храброму Мстиславу, // иже зарезаРедедю предъ пълкы касожьскыми…»). На месте города сохранился фундамент церкви, построенной князем Мстиславом в 1023 году в честь победы над предводителем касогов (такименовались аланы – предки нынешних осетин) Редедей.

Тюркское название «Таман-Тархан» превратилось в византийских источниках VIII века в «Таматарха», а после завоевания Тамани Святославом Игоревичем в «Тъмуторокань» («Тмутарокань», «Тмутаракань»).

Доставшийся в наследство черниговским князьям город был типичным причерноморским портом с хорошо развитой архитектурой. Судя по сохранившимся фундаментам зданий, можно считать, что планировка города была уличной: дома соединялись в кварталы, разделялись узкими переулками, мощеными обломками керамики и щебнем.

В X—XI веках в городе правили многие русские князьяизгои, и даже не по одному разу. Среди многочисленных исторических лиц, упоминаемых в «Слове» и непосредственно связанных с Тмутараканью, привлекает внимание фигура последнего тмутаратьмутараканского князя Олега (в крещении – Михаила) Святославича – деда князя Игоря. Интерес к этому человеку проявляли и его современники, и автор «Слова»[32]. Дело в том, что Олег стал родоначальником целой династии князей, прозванных «Ольговичами», именно за Олегом закрепилось нелестное прозвище «Гориславич», данное автором «Слова». Имя Олега встречается в произведении неоднократно: «…были плъци Олговы, Ольга Святьславлича. // Тъи бо Олегъ мечемъ крамолу коваше, и стрѣлы по земли сѣяше».

Первое упоминание об Олеге находится в «Истории Российской» В. Н. Татищева, когда он получил от отца Святослава Ярославича в держание Ростовскую землю (1073 год)[33].

Олег Святославич оказался в горниле развернувшихся после смерти Ярослава Мудрого междоусобных войн его многочисленных наследников, что привело в итоге к распаду Киевской Руси как государственного образования. В 1077 году, воспользовавшись смертью Святослава Ярославича, его брат Всеволод захватил киевский престол. Другой брат, Изяслав Ярославич, не согласился с таким решением, считая, что великокняжеский престол должен принадлежать ему по старшинству. Пока братья воевали между собой, в Чернигове восемь дней княжил Борис Вячеславович, но затем бежал в Тмутаракань. В июле Изяслав, «створиста миръ» с Всеволодом, получает Киев, а Всеволод Ярославич захватывает Чернигов.

Чтобы правильно оценить эти события, необходим небольшой исторический экскурс. Черниговский престол появился в результате борьбы двух братьев: Ярослава Владимировича Мудрого и Мстислава Владимировича Тмутараканского. После смерти Мстислава в 1036 году Ярослав становится «единовластцем Русской земли», черниговский престол попросту ликвидируется[34].

Ярослав Мудрый завещал Чернигов своему сыну, Святославу Ярославичу[35], который княжил в городе с 1054 по 22 марта 1073 года, когда он вместе с Всеволодом выгнал Изяслава и занял киевский престол. Чернигов до смерти Святослава, т. е. до 27 декабря 1076 года, оставался за ним и должен был перейти во владение его сына – Олега Святославича. Но этого не произошло. Всеволод Ярославич вместе со своим сыном Владимиром Мономахом нарушают завещание Ярослава Мудрого. Черниговский престол захватывает Всеволод, Олег поселяется, а скорее, его насильно поселяют у дяди. Все это делается для того, чтобы Олег был под присмотром, чтобы не дать ему возможности выступить против Всеволода.

Жить при дворе дяди было, видимо, нелегко, и неожиданно для всех на следующий год «беже Олегъ, сынъ Святославль, Тмутараканю от Всеволода, месяца априля 10»[36]. В Тмутаракани в это время правил его брат Роман, о котором также упоминает «Слово». Боян пел песнь «…красному Романови Святъславличю».

Военной силы Олег практически не имел никакой; понимая это, он входит в союз с половцами и объединенными силами, вместе с Борисом Вячеславовичем, своим двоюродным братом, идет к Чернигову. Летописец осуждающе сообщает об этом факте: «…приведе Олегъ и Борисъ поганыя на Русьскую землю, и поидоста на Всеволода с половци»[37]. Уже в августе 1078 года на реке Сожице они разбивают Всеволода Ярославича и занимают Чернигов. «Олегъ же и Борисъ придоста Чернигову, мняще одолѣвше, // а земле Русъськѣй много зло створяще, // проливаше кровь хрестьяньску»[38].

Видимо, под влиянием летописных повестей в современной литературе о «Слове» («Словистике») сложился отрицательный образ Олега Святославича. Выдающийся «словист» А. Н. Робинсон верно подметил эту несправедливость: «Односторонне отрицательно оценивая деятельность Олега Святославича и идеализируя Владимира Мономаха, исследователи нередко ссылаются на союзы Олега (да и всех Ольговичей) с половцами»[39]. Что это за союзы?

Действительно, отношения с половцами у многих русских князей были родственными. Сам Олег Святославич был женат дважды. Его первой женой была гречанка Феофания, второй брак был заключен, вероятно, в начале 90-х годов с половчанкой, дочерью хана Осулка. Все герои «Слова» внуки этой половчанки.

В 1107 году Владимир Мономах со своими двоюродными братьями Олегом («Гориславичем») и Давидом Святославичами отправились к половцам. Владимир женил своего сына Юрия (Долгорукого) на дочери хана Аепы (сына Осеня), Олег женил своего сына Святослава (отца Игоря) на дочери другого хана Аепы (сына Гиргеня). То есть в жилах героев «Слова» более чем наполовину текла половецкая кровь.

Об этом же говорит и внешний облик Буй тура Всеволода, восстановленный по черепу из гробницы советским антропологом М. М. Герасимовым (1907—1970 годы); на нас смотрит лицо явно не «славянской национальности».

Нередко случалось, что Олег и Святослав Олегович в борьбе с Мономахом и его сыновьями обращались за помощью к половцам – своим шурьям и уям (дядьям по матери)[40]. К такой же помощи не раз обращался и сам Мономах. Летописец, сторонник Мономаха, осуждал Олега за приведение половцев на Русскую землю, а такие же действия Владимира Мономаха считал в порядке вещей.

Об отсутствии серьезного русско-половецкого антагонизма во второй половине XII века пишет в своей статье «Автор «Слова о полку Игореве» и его эпоха» упомянутый выше словист А. Н. Робинсон (1986 год): «…появилась возможность выгодного участия разных ханов в качестве союзников тех или иных русских князей в их взаимных войнах, ханы и князья становились необходимыми друг другу как в войнах, так и в союзах. Все более укреплялось кровное родство ряда князей и ханов, а также их дружин и местного населения обеих сторон»[41]. То есть шел нормальный процесс взаимной ассимиляции этносов на границах их соприкосновения в течение столетий (т. н. «пассионарность» по Л. Н. Гумилеву).

Автор «Слова» явно симпатизирует союзу князя Игоря с ханом Кончаком, заочно помолвивших своих детей, спасаясь в одной лодке после страшного разгрома половецких войск под командованием хана Кончака в союзе с войском Новгород-Северского князя Игоря летом 1181 года. К моменту похода Игоря в Половецкую степь этот союз укрепился уже тем, что настала пора женитьбы 15-летнего Владимира Игоревича на дочери хана Кончака Свободе Кончаковне (после крещения – Настасья).

Уж не в свадебный ли поход отправились «четыре Солнца» из «Ольгова хороброго гнезда» весной 1185 года? Так, например, А. Л. Никитин в статье «Поход Игоря: поэзия и реальность» высказывает мнение, что поход 1185 года вообще не замышлялся как военный. На основании того, что Игорь впоследствии женил все-таки своего сына на дочери хана Кончака, он считает, что поход на самом деле был элементом свадебного обряда, а описание в «Слове» первого боя войск Игоря с половцами, окончившегося легкой победой, «…в исторической реальности соответствует обыкновенной инсценировке умыкания невесты»[42]. На следующий же день на пирующих совершенно неожиданно напали другие, враждебные хану Кончаку половцы под предводительством хана Гзака. Подоспевший к концу битвы хан Кончак («сват» Игоря) спасает Игоря, взяв его на поруки. Таким образом, утверждает Никитин, получается, что в «Слове» мы видим сюжет «в то время широко распространенный в куртуазной литературе»[43].

Версия весьма интересная, но не слишком ли громоздок «свадебный» кортеж в составе 6—8 тыс. отборных войск, состоящий из княжеских дружин 4 князей, подвассальных великому черниговскому князю Ярославу Всеволодовичу, который от своих щедрот «многовоевых» выделил целый кавалерийский полк обрусевших степняков-ковуев под воительством боярина Ольстина Олексича?

К этому вопросу мы вернемся несколько ниже, а пока обратимся к событиям, происходившим в Чернигове в 1078 году, которые так ярко описаны в «Слове о полку Игореве». Правление Олега Святославича и его двоюродного брата Бориса Вячеславовича, захвативших в августе 1078 года Чернигов после битвы на реке Сижице, было недолгим. Осенью этого же года к Чернигову подошли со своими дружинами и ополчением два сына Ярослава Мудрого Изяслав и Всеволод, а также их сыновья Ярополк и Владимир Мономах. «Халифы на час» соправители Черниговского княжества Олег и Борис, находившиеся в походах, поспешили на выручку, и 3-го октября 1078 года у села на Нежатиной ниве состоялась одна из самых кровавых битв в истории междоусобных войн потомков Ярослава Мудрого. Битве на Нежатиной Ниве посвящен обширный фрагмент в «Слове о полку Игореве», в котором прямо или косвенно упоминаются все основные участники битвы: Олег Святославич и Борис Вячеславич с одной стороны, Всеволод Ярославич, Владимир Мономах и не названный по имени убитый Изяслав Ярославич, с другой. Тело убитого князя Изяслава по тексту «Слова» и вопреки летописи везет в Киев не Ярополк, а другой его сын – Святополк Изяславич. Вот этот фрагмент повести: «…Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше // и стрелы по земли сеяше. // Ступаетъ въ златъ стремень въ граде Тмутаракане, // той же звонъ слыша давний великий Ярославъ, // а сынъ Всеволожь Владимиръ, // по вся утра уши закладаше въ Чернигове. Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе // и на Канину зелену пополому постла // за обиду Олгову // храбра и млада князя. // Съ тоя же Каялы Святополъкь полелея отца своего // между угорьскими иноходьци // ко святой Софии къ Киеву».

Олег Святославич хотел уклониться от битвы со своими дядьями и двоюродными братьями и сказал якобы Борису Вячеславичу: «Не пойдем против них, не можем мы протвостоять четырем князьям, но пошлем лучше с просьбой о мире к дядьям своим». Но Борис был непреклонен: «Ты готови зри, азъ имъ противенъ всѣмъ» («Смотри, я готов и стану против всех»)[44]. Летописец дважды подчеркивает хвастовство Бориса Вячеславича, за что тот и был сражен в начале битвы: «Первоя убиша Бориса, сына Вячеславля, похвалившагося вельми»[45]. Следующий пал старший сын Ярослава Мудрого, великий киевский князь Изяслав: «Изяславу же стоящу в пеших, и внезапну приехав един, удари и копьем на плече. Тако убоен бысть Изяслав, сын Ярославль»[46].

После гибели Бориса Вячеславича, понимая что дальнейшее сопротивление бесполезно, Олег с остатками дружины бежал в Тмутаракань, где в это время княжил его брат Роман Святославич («Красный»). Последствия битвы на Нежатиной Ниве были таковы, как сказано в ПВЛ: «Всеволод же сел в Киеве, на столе отца своего и брата своего, приняв власть над всей Русской землей. И посадил сына своего Владимира <Мономаха> в Чернигове, а Ярополка во Владимире, придав ему еще и Туров»[47].

В Тмутаракани в это время события развивались следующим образом. Решив отомстить теперь уже великому Киевскому князю Всеволоду (своему дяде) за позор, учиненный Олегу, Роман Святославич, заключив союз с половцами, двинулся к Киеву (1079 год). Однако выступивший против него Всеволод Ярославич сумел подкупить половцев, которые при отступлении войска «красного Романови Святъславличю» предательски убили его 2-го августа 1079 года под Переяславлем. Летописец отмечает: «И доселе еще лежат кости его там, сына Святослава, внука Ярослава. А Олега хазары, захватив, отправили за море к Царьграду. Всеволод же посадил в Тмутаракань посадником Ратибора»[48].

О каких хазарах пишет летописец, не понятно, поскольку их со времен Святослава Игоревича ни в Тмутаракани, ни в ее окрестностях не было и в помине. Советский историк Г. Г. Литаврин высказал предположение, что термин «козаре» обозначал резидентов секретной службы Константинополя, которые специализировались на захвате знатных лиц. Между византийским двором и Всеволодом Ярославичем существовало якобы соглашение, по которому Олег Святославич был захвачен этими агентами и сослан в Византию[49]. Тмутаракань при посаднике Ратиборе за отсутствием твердой власти со стороны князей Рюриковичей стала яблоком раздора и легкой добычей так называемых «князей-изгоев», то есть Рюриковичей, не получивших уделов для своего «кормления». Одним из таких «изгоев» был Володарь Ростиславич – сын отравленного в 1066 году князя Ростислава Владимировича, который некоторое время княжил в Тмутаракани. Володарь Ростиславич вместе с другим князем-изгоем Давыдом Игоревичем свергли Ратибора и стали тандемом править Тмутараканским княжеством вплоть до возвращения Олега Святославича из изгнания.

Историю Тмутаракани XI—XII веков необходимо рассматривать и в аспекте связей двух крупнейших государств восточного христианского мира – Руси и Византии. В середине XI века Херсонес, центр византийских связей с Причерноморьем и Древнерусским государством, приходит в упадок. Византийская империя, находясь в не менее трудном положении (борьба с турками-сельджуками), обратила свои взоры на богатую и многообещающую Тмутаракань. Для выхода на богатую нефтью Тмутаракань и был использован в качестве «разменной монеты» плененный в 1079 году Олег Святославич по распоряжению правившего тогда в Византии Никифора III Вотаниата. После смерти последнего в царствование вступил Алексей I Комнин (1081—1118 годы), совершивший государственный переворот. Он узнает от приближенных, что на Острове Родос в течение двух лет и двух зим проживает русский князь Олег, которого он решил использовать в своих далеко идущих планах.

Угроза империи со стороны турок была столь очевидна, что Алексею I приходится лихорадочно искать пути к ее спасению. Главное военное могущество Византии, наводившее в течение веков страх и ужас на соседей, – «греческий огонь» – постепенно исчезает. Источники нефти – основы «греческого огня», находившиеся в Малой Азии, – оказываются в руках турок, и вот здесь-то внимание императора привлекает Тмутаракань, единственно свободный для Византии нефтеносный район. Узнав, что Тмутаракань ушла из рук Всеволода Ярославича, Алексей I вспоминает о знатном пленнике. Олег оказывается в Константинополе, где вскоре венчается с Феофанией Музалон и становится послушным орудием в руках императора, исполнителем его воли.

Женитьба на Феофании была не простым актом. Брак со знатной гречанкой доставил Олегу Святославичу неплохое приданое. Род Музалонов занимал видное положение среди господствующего класса гражданской знати Византийской империи. Из 16 семей, чьи социальные функции были связаны с церковью, Музалоны были среди первых. Из их рода, например, был константинопольский патриарх Николай IV (1147—1151), в их семьях были также крупные литераторы[50].

В 1083 году Олег и Феофания, видимо при поддержке военных сил Византийской империи, возвращаются Тмутаракань. «Приде Олегъ из Грекъ Тмутараканю; и я Давыда и Володаря Ростиславича и сѣде Тмутаракани. И исѣче козары, иже бѣша свѣтницы на убьенье брата его и на самого, а Давыда и Володаря пусти»[51]. То есть: «В год 6591 (1083) пришел Олег из Греческой земли к Тмутаракани, и схватил Давыда и Володаря Ростиславича, и сел в Тмутаракани. И иссек хазар, которые советовали убить брата его и его самого, а Давыда и Володаря отпустил». То есть, заняв Тмутараканский престол, Олег Святославич в первую очередь расправился с «козарами», выдавшими его Византии.

С возвращением Олега в Тмутаракань началось и поступление нефти в империю для военных нужд. Необходимо еще раз подчеркнуть ту большую значимость, которую имела Тмутаракань для Византии как нефтеносный район. На это обращал внимание еще Константин Багрянородный: «Должно знать, что вне крепости Таматарха имеются многочисленные источники, дающие нефть. Следует знать, что в Зихии, у места Паги, находящегося в районе Папагии, в котором живут зихи, имеется девять источников, дающих нефть, но масло девяти источников не одинакового цвета: одно из них красное, другое – желтое, третье – черноватое.

Да будет известно, что в Зихии, в месте по названию Папаги, близ которого находится деревня, именуемая Сапакси, что значит «пыль», есть фонтан, выбрасывающий нефть.

Должно знать, что там есть и другой фонтан, дающий нефть, в деревне по названию Хамух… Отстоят же эти места от моря на один день пути без смены коня»[52].

Изучив данные результатов археологических раскопок, проводившихся в Таманском и Керченском регионах во второй половине ХХ столетия, В. А. Захаров констатирует, что:

«Тарой для перевозки нефти служили так называемые черносмоленые кувшины, в большом количестве находимые при раскопках Тмутараканского городища. Химический анализ смолистого вещества, которым покрыты внутренние стенки этих сосудов, показал, что это остатки нефти таманского и керченского происхождения. Количество черносмоленых сосудов огромно. Только во время раскопок 1983 года было обнаружено свыше 30 тыс. фрагментов. Примерно такое же количество было найдено и в 1984 году. Впервые черносмоленые кувшины встречаются в слоях IX века и составляют лишь незначительную часть массового керамического материала. Наибольшее же количество их падает на слои X– XII веков, т. е. на период тмутараканского времени и период владения городом Византией, в слоях XIII века их уже нет»[53].

«Греческий» или «живой» огонь не давал покоя не только Византии, знали о нем и на Руси, знали и половцы, и те и другие хотели им владеть. Так, в Ипатьевской летописи есть сообщение под 1184 годом: «Бяше бо обрѣлъ (Кончак) мужа такового, бесурменина, иже стрѣляше живым огньмь: бяху же у них луци тузи самострѣлнии, едва 8 мужь можащетъ напрящи… Кончакъ же то видивъ, занѣ утече чересъ дорогу, и мьншицю его яша, и оного бесурменина яша, у него же бяшетъ живыи огонь».[54] В том же году этого «бесурменина» Владимир Глебович Переяславский взял в плен и привел к Святославу в Киев.

Таким образом, Олег Святославич стал наместником византийского императора в нефтеносных районах Причерноморья, что подтверждается также известной печатью князя, в легенде которой перечислены эти районы: «Господи, помоги Михаилу, архонту Матрахи, Зихии и всей Хазарии»[55].

Вторичное появление Олега в Тмутаракани носило иной, нежели это было прежде, характер. Если в 1079 году он даже не был соправителем своего брата Романа, то в 1083 году это уже самостоятельный князь, противопоставивший себя коалиции русских князей. Свидетельств тому немало. Прежде всего, это наличие печатей как самого Олега Святославича, так и его жены Феофании, со столь же громкой титулатурой: «Господи, помоги рабе твоей Феофано, архонтисе Росии, Музалониссе»[56].

Очень символичен и тот факт, что Олег именует себя и свою жену «архонтом» и «архонтисой». В данном случае титул «архонт» имеет не только значение «наместник», «обладатель власти», здесь греческое «архон» соответствует хазарскому «каган», или в Киевской Руси «великий князь»[57]. В данной связи любопытно, что предки Олега – его отец Святослав Ярославич (бывший князь Тмутараканский) и дед Ярослав Мудрый – кроме того, что они были великие князья киевские, имели еще и титул кагана. Да и сам Олег именовался, вероятно, «каганом». Подтверждение этому мы видим в «Слове», где Олег имеет титул кагана: «Рекъ Боянь и ходы на [Ходына] Святъславля пѣснотворца старого времени Ярославля, Ольгова коганя хоти…»[58]. По мнению А. П. Новосельцева, к концу XI – началу XII века титул «каган» был уже архаичен, лишь «на задворках “империи Рюриковичей” в Тмутаракани этот титул мог известное время сохраняться»[59].

Внимание многих исследователей уже давно привлекают географические названия, перечисленные на легендах печатей Олега и Феофании. Так, Олег владеет не только Тмутараканью, но и сопредельными территориями – Зихией и всей Хазарией, – т. е. довольно обширной областью, охватывающей Предкавказье (бассейн реки Кубань), Причерноморье и Приазовье. В титуле Феофании спор вызывало географическое название «Росия». Некоторые авторы видели в этом указание на принадлежность к Киевской Руси. Однако В. Л. Янин считает, что владельцем печати могло быть только лицо, «обладающее реальной властью, но каких-либо территориальных указаний этот титул в себе не содержит, кроме самого общего указания на Русь»[60].

То есть в титуле Феофании нет никакой двусмысленности, кроме того, что он просто указывает, что жена Олега Святославича получила город Росию в свое владение, возможно, по брачному договору. «Передача византийской аристократке номинальной власти над частью Тмутараканского княжества могла быть компенсацией за оказанную помощь»[61].

Росия, как и Тмутаракань, имела для Византии особое значение и в XII веке находилась под властью империи. Об этом свидетельствует тот факт, что в хрисовуле императора Мануила I Комнина 1169 года Матраха и Росия исключались из территории, где генуэзским купцам разрешалось торговать. «Да смогут генуэзские корабли спокойно торговать во всех областях нашего владычества, за исключением Руссии (России, Русии) и Матрахи (Матрики), если только моим величеством не будет дано на это специального разрешения»[62].

Итак, титул «архонтиса Росии» имеет исключительно тмутараканскую принадлежность и указывает на владение городом Росия. Но где он находился? Арабский путешественник середины XII века аль-Идриси указывает: «От города Матраха до города ар-Русийа 7 миль. Между жителями Матрахи и жителями Русийи постоянная война»[63].

Все исследователи почему-то полагают, что город Росия находится на противоположной от материка стороне, и локализуют его на месте нынешней Керчи. Однако Идриси прямо указывает, что Росия располагается на берегу большой реки, которая соответствует Кубани: «От города ар-Русийа, что на большой реке, текущей к нему с гор Кукайа»[64]. Б. А. Рыбаков отождествляет горы Кукайа со Среднерусской возвышенностью, отсюда и река, текущая с этих гор, по его мнению, Дон или Северский Донец.

Но этой точке зрения противоречат сведения аль-Идриси, описывающего после повествования о Матрахе горы Кукайа: «В упомянутую реку Русийа впадает шесть больших рек, истоки которых находятся в горах Кукайа, а это – большие горы, простирающиеся от моря Мраков до края обитаемой Земли. Эти горы тянутся до тех пор, пока не достигают страны Йаджудж и Маджудж на крайнем Востоке. Они пересекают эту страну, проходя в южную сторону от темного черного моря, называемого море аз-Зифти («Смолистое»). Это очень большие горы, никто не в состоянии подняться на них из-за сильного холода и постоянного обилия снега на их вершинах»[65].

Скорее всего, под именем гор Кукайа скрываются Кавказские горы, на Среднерусской возвышенности таких вершин, покрытых постоянным снежным покровом, не существует. Местоположение загадочного города В. А. Захаров предлагает искать на территории нынешнего Краснодарского края, на Таманском берегу Азовского моря: «Совершенно определенно, что город Ро́ссию следует локализовать не в Крыму, а на Таманском берегу. Единственным местом, где мог располагаться этот город, мы считаем район нынешней станицы Голубицкой (Темрюкский район Краснодарского края). Подтверждение этому не только географическое положение – в древности здесь протекал один из истоков Кубани, – не только расстояние от древней Тмутаракани, соответствующее 27 милям аль-Идриси, но и наличие мощного средневекового культурного слоя на Голубицком городище. Проведенные в 1980 году разведывательные раскопки под руководством Ю. М. Десятчикова дали однотипный с Тмутараканью керамический материал, датируемый XI—XII веками Вероятно, в начале XIII века жизнь на территории этого городища прекратилась, оно было разгромлено ордами Чингизхана»[66].

Как видим, Олег Святославич не просто взял себе высокий титул «кагана», он был полноправным его наследником по линии отца, деда и прадеда, а вернувшись в Тмутаракань, стал еще и правителем («архонтом», «каганом») Хазарии (имеется в виду территория бывшего Хазарского каганата). Усматривается честолюбивое стремление Олега оказаться выше других русских князей.

Еще одним ярким свидетельством великокняжеских претензий Олега явился выпуск им в Тмутаракани своей монеты – привилегия, которой обладал византийский император, а на Руси – киевский князь. Серебряные монеты с надписью «Господи, помози Михаилу», как теперь установлено, соответствовали весу резаны южнорусской системы денежно-весовых единиц X—XI веков[67]. По мнению К. В. Голенко, Олегу Святославичу принадлежит также выпуск медных и серебряных монет, ранее известных под названием «варварских подражаний». Об их тмутараканском происхождении свидетельствует как ареал их обращения, так и место находок – Таманский полуостров. «Варварские подражания», которые сейчас называют «таманскими подражаниями», повторяют тип византийских милиарисиев X—XI веков и были в XI веке основным средством денежного обращения в Тмутаракани. Обилие разновидностей свидетельствует о значительном масштабе выпуска монет[68].

Приведенные выше сведения об Олеге Святославиче («Гориславиче») подтверждают точку зрения А. Н. Робинсонаоб исключительности судьбы этого князя, которая повлияла «на формирование его византийско-аристократического самосознания и сепаратного политического поведения».

В 90-е годы XI века Русь становится постоянным объектом половецких набегов. Составленная С. А. Плетневой координационная таблица свидетельствует, что именно на это время и на начало XII века падает активная наступательная политика половцев, совершавших грабительские, победоносные набеги на русское пограничье[69]. В засушливый 1092 года «рать велика бяше от половець и отовсюду», – сообщил летописец. Русь, ослабленная постоянными междоусобицами князей, не могла противостоять агрессивности половцев. В этой тяжелой обстановке умирает последний из Ярославичей – киевский князь Всеволод. Начался дележ великокняжеского наследства, в котором принял участие и Владимир Мономах. Однако силы у Святополка было больше, и Мономах удалился вновь в Чернигов. Олег, наблюдавший из Тмутаракани за событиями на Руси, двинулся со своими родичами, половцами, к Чернигову.

В 1094 году «приде Олегъ с половци ис Тъмутороконя, и приде Чернигову»[70]. Владимир Мономах бросает город и идет в Переяславль, Олег Святославич возвращает себе законный черниговский престол. «Олег вниде в град отца своего», – подчеркивает летописец справедливость действий Олега.

Но уже через два года Святополк Изяславич и Владимир Мономах изгнали Олега из Чернигова, и Гориславич обосновался в Стародубе, но ненадолго. Когда в том же году оба князя обратились к Олегу с предложением заключить договор против половцев, они получили отказ в духе Олега, который «въсприимъ смыслъ буй и словеса величава». Князья вновь начали против Олега войну. Больше месяца Стародуб был в осаде, пока Олег не запросил мира. Его отпустили к брату в Смоленск с условием, что они с Давыдом Святославичем заключат антиполовецкий союз. Но в Смоленске Олега встретили более чем враждебно, возможно, он попытался забрать у брата город, что ему не удалось, «не прияша его смолняне». Тогда, собрав дружину, Олег пошел к Мурому и стал требовать у Изяслава Владимировича город, объясняя законность своих претензий тем, что «а то есть волость отца моего»[71]. Изяслав был убит, горожане приняли Олега, который «и перея всю землю Муромску и Ростовьску, и посажа посадникы по городом, и дани поча брати»[72].

Однако вскоре сын Владимира Мономаха Мстислав изгнал посадников Олега, сам Гориславич бежал в Рязань, но и оттуда вскоре ушел в страхе перед Мстиславом. В 1097 году по решению Любечского съезда часть вотчины Святослава Ярославича была разделена между Олегом, Давидом и Ярославом[73]. Что при этом досталось Олегу Святославичу, летопись умалчивает, и, как развивались дальнейшие события вплоть до 1113 года, тоже неизвестно. В. Н. Татищев отметил, что в 1113 году Олег Святославич владел и Тмутараканской землей[74]. Приведенные историком сведения чрезвычайно интересны, хотя они отсутствуют в дошедших до нас источниках. Можно предположить, что на какое-то время Олег возвращается в Тмутаракань, однако его правление там было недолгим. В 1115 году он умирает в Чернигове[75].

Итак, Олег Святославич вовсе не отрицательный герой «Слова». Его действия и поступки находили объяснения и поддержку летописцев. Так, рассказывая о взятии Мурома, летописец сообщает: «Олег же надѣяся на правду свою, яко правъ бѣ в семь, и поиде к граду с вои… и бысть брань люта… Олег же вниде в городъ, и прияша и горожане»[76].

Оправдывает князя и автор «Слова», с большим уважением относясь ко всему роду Ольговичей: «…Игоря, сына Святъславля, внука Ольгова» (в данном случае подчеркнутыродословные связи героя поэмы), в других фрагментах «Слова» Ольговичи имеют титул «храбрый»: «Ольговичи, храбрыи князи». «Дремлет въ полѣ Ольгово хороброе гнѣздо» и т.д.

Симпатии автора «Слова» заметны и в насмешливом отношении к Владимиру Мономаху, отнявшему у Олега черниговский стол. Когда Олег «ступает въ златъ стремень въ градѣ Тьмутороканѣ. Тои же звонъ слыша давныи великыи Ярославь, а сын Всеволожь Владимиръ по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ».

Как считает А. Н. Робинсон, «автор не случайно предварил этот контекст указанием на различие времен Ярослава и его внуков (Олега с Мономахом): «…минула лѣта Ярославля, были плъцы… Ольга Святъславлича». Но вслед за этим получалось, что Ярослав (умер в 1054 году) мог слышать звон золотого стремени внука только из мира потустороннего. Это естественно, такова была идеологическая реалия, отвечавшая культу предков, который существовал у князей до конца XIII века»[77]. Автор «Слова» давал понять Ольговичам, «что их предок, тот же Ярослав, был удовлетворен подвигом Олега, восстановившего его завещание»[78]. Мономах понимал, что нарушил завет деда жить князьям между собой в мире. Ведь это к Владимиру Мономаху относятся слова знатных киевских бояр, «мужи смыслени», когда он начал ссору со Святополком за киевский стол: «Почто вы распря имата межи собою? А погании губять землю Русьскую?»[79]. Олег находился далеко, в Тмутаракани, и вынужден был обращаться к помощи половцев, своих родственников, а Владимир там, на Руси, нередко нарушал заповедь Ярослава Мудрого.

Культ к покойному Ярославу объясняется существованием на Руси у князей до конца XIII века культа предков, к которым они обращались в трудные моменты с мольбой о помощи.

Возвращаясь к временам Игоря, автор исследования, цитируемого нами, В. А. Захаров пишет: «Обращение автора «Слова» к векам минувшим, в которых Ольговичи, несмотря на все трудности, оказались победителями, объясняло и поведение Игоря, «внука Ольгова», захотевшего «поискати града Тьмутороканя». Действительно ли Игорь Святославич хотел вернуть эту далекую землю, вотчину его предков черниговских князей, или это просто эпическая мечта? Ответить на этот вопрос односложно нельзя, и вот почему. Ни в одном из дошедших до наших дней письменных источников, кроме «Слова», нет и намека на то, что Игорь отправился в поход с целью захвата, возвращения Тмутаракани. Но, с другой стороны, Игорь, вероятно, знал, что Тмутаркань находилась где-то за Доном, за полем половецким, ведь именно туда он отправился со своей дружиной: «…и рече Игорь къ дружинѣ своеи: “Братие и дружино! луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти; а всядемъ, братіе, на свои бръзыя комони да позримъ синего Дону”». Даже солнечное затмение, которое воспринималось современниками как беда именно рода Ольговичей, как своего рода проклятие[80], не остановило Игоря: «Спала князю умь похоти, и жалость ему знамение заступи искусити Дону Великого».

Почему мы так уверенно говорим: знал? Дело в том, что во времена Игоря, а точнее в 1152 году, в Ипатьевской летописи уже довольно точно определены границы расселения половцев: «…вся половецкая земля, что же их межи Волгою и Днѣпром». Эти границы совпадают с теми, которые указаны и в «Слове: «Влъзѣ, к Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебѣ Тмутараканьскый блъванъ». Все это территория «земли не знаемѣ»[81].

Принято считать, что с уходом тмутараканского князя Олега Святославича в конце 90-х годов – начале XII века на «большую землю» в поисках по праву принадлежавшего ему Черниговского престола, Тмутаракань переходит во владения Византии, хотя документальных источников для подобного заключения не обнаружено[82]. Не подтверждается также и точка зрения С. А. Плетневой, что с начала XII и до средины XIII века Тмутаракань находилась под властью захвативших ее половцев. Олег Святославич, претендовавший даже на великий Киевский престол, не мог так просто оставить форпост Киевской Руси на ее Приазовско-Причерноморских окраинах. Надо полагать, что уходя на завоевание Черновского престола, он передал власть посадникам, если к тому времени еще не набрали силу его прямые наследники. По свидетельству В. Н. Татищева, ему, как уже отмечалось выше, приходится верить лишь на слово, в 1127 году сын Олега Святославича Всеволод выгнал «стрыя своего Ярослава ис Чернигова и дружину его изсече и разграби; а Ярослав иде во Тмутаракань, а отселе в Муром» (указанное сочинение. Т.

2. С. 138). В. Н. Татищев указывает, что после этого события Тмутаракань отошла к Ярославу Святославичу. Уже упоминавшийся нами арабский географ и путешественник аль-Идриси засвидетельствовал в середине XII века в Тмутаракани (Матрике) самостоятельную династию «Олуабас», которую многие исследователи считают наследниками Олега Святославича – Ольговичей[83]. Такому мнению дает подтверждение найденный на Тамани брактеатр Всеволода (Кирилла) Ольговича, сына Олега Святославича. Надпись на монете: «Помози ми, господи Кирилу», а также родовой знак – тамга – свидетельствуют о принадлежности монеты сыну Олега[84].

Однако с уходом из жизни в 1115 году Олега Святославича его потомки не смогли удержать в своих руках Тмутараканское княжество, и оно переходит во владычество Византии. По крайней мере, в середине XII века там прочно обосновались византийцы, поскольку в 1152 году из Тмутаракани были посланы Византийские войска к северу от Азовского моря, возможно, в помощь князю Юрию Долгорукому[85].

Таким образом, со второй половины XII века Тмутаракань полностью перешла во владение Византийской империи. Запретив генуэзским купцам заходить в Матрегу с 1165 года, империя в 1169 году заключила такой же договор с Венецией, запрет этот был повторен и в 1192 году.[86].

В 1237 году Матрику (Тмутаракань) посетил римский миссионер доминиканец Юлиан. Он пробыл в городе 50 дней вместе со своим спутником монахом Рихардом. В их описании Матрики сообщалось, что в городе проживает князь и народ, которые «называют себя христианами, имеющими книги и священников греческих»[87].

Если принять во внимание вышеизложенную, не 100процентно достоверную, но достаточно убедительную аргументацию, то можно сделать вывод о том, что Тмутаракань, равно как и Тмутараканское княжество, подвассальное Великому Черниговскому княжеству, полностью было утрачено Русью уже при сыновьях Олега Святославича – Святославе и Всеволоде Ольговичах. Особенно важно подчеркнуть то обстоятельство, что Всеволод (Кирилл) Ольгович был отцом великого князя Киевского Святослава, при княжении которого другой внук Олега Святославича князь Игорь Святославич совершил этот загадочный поход в Половецкую землю весной 1185 года.

Среди «темных мест» и загадок «Слова о полку Игореве» загадка о целеустановке этого похода по-прежнему остается неразгаданной, несмотря на усилия выше цитируемых исследователей «Слова» второй половины ХХ века, которые достаточно далеко продвинулись к ее разрешению. Версия И. Г. Добродумова, согласно которой целью похода было взятие Тмутаракани, опиралась на «Историю…» В. Н. Татищева, а посему не получила признания историков и словистов по одной простой, но весьма убедительной причине: Игорь не располагал достаточными силами, чтобы, преодолев Половецкую степь, захватить, а вернее, возвратить Руси Тмутараканское княжество.

Важный шаг в направлении подтверждения версии И. Г. Добродумова сделал В. А. Захаров в своей, нами широко цитируемой статье[88]. В частности, его заключение о том, что: «На 80-е годы XII века падает решение Ольговичей вернуть вотчину своего деда. Но задача оказалась невыполненной» – слова, которые, на наш взгляд, оказались пророческими. Правда, Владимир Алексеевич сделал при этом (в скобках) оговорку – «(по словам автора «Слова»)[89].

К решению «загадки» близко подошел А. Н. Робинсон, который, похоже, внимательно следил за изысканиями В. А. Захарова, поскольку тот предварил статью словами: «Автор выражает глубокую благодарность доктору филологических наук А. Н. Робинсону за помощь и консультации при написании этой работы»[90]. На наш взгляд, кажется весьма странным то обстоятельство, что В. А. Захаров, плотно опекаемый А. Н. Робинсоном, не учел в своих изысканиях его замечание об особых отношениях князя Игоря и хана Кончака, и не только потому, что они были «сватами». Кроме того, мы считаем, что хотя свою версию о цели похода князя Игоря В. А. Захаров отнес насчет автора «Слова», но этим самым он «подыграл» скептикам, поскольку невольно согласился с тем, что автор «Слова» был осведомлен о походе Игоря больше, чем летописцы всех повестей, где упоминается этот поход. Такого вывода не мог сделать современник событий, поскольку летописные повести появились гораздо позднее предполагаемого времени написания «Слова». Автор «Слова» в таком случае должен был обладать всем объемом информации, имеющейся в летописях, чтобы сделать вывод о том, что летописцы старательно замалчивали истинные обстоятельства, предшествующие походу князя Игоря, заменяя их надуманными версиями, далекими от действительности.

И все-таки В. А. Захаров заканчивает свою глубокосодержательную статью следующими словами: «Автор «Слова» символически передал известие о пленении Игоря, желавшего «поискати града Тмутараканя», Кончаком: в подтверждение «вещего» сна бояре рассказали Святославу, что «два сокола» (Игорь и Всеволод) не дошли до Тмутаракани, а оказались в плену, опутанные “въ путины желѣзны”»[91].

На наш взгляд, также «символически передал…» он своим читателям свое твердое убеждение, что целью похода Игоря Святославича было возвращение Тмутаракани, то есть бывших причерноморских владений черниговских князей, но открыто об этом заявить он не посмел в условиях тотального давления общепринятых взглядов на этот поход, культивируемых школой академика Д. С. Лихачева.

Так было ли целью похода Игоря Святославича в Половецкую степь завоевание Тмутаракани? Положительно ответить на этот вопрос В. А. Захаров не решился, как уже отмечено выше, по одной, но весьма убедительной причине: ни в одном из дошедших до нас источников, кроме самого «Слова», нет упоминания о похожем событии. Так что нам ничего иного не остается делать, как обратиться к самому надежному источнику, а именно к тексту «Слова о полку Игореве».

Если вчитаться в лаконичные строки этого бессмертного «источника», имея в виду найти в них доказательство интересующего нас вопроса, то обнаружатся удивительные аргументы в подтверждение этой версии. Но найти эти аргументы непросто, равно как непросто порой найти значение неизвестных в алгебраической системе уравнений. Для этого прежде всего необходимо составить эту систему с учетом того, чтобы количество уравнений равнялось (по крайней мере было не больше) количеству неизвестных.

Количество «неизвестных», или «почему?», в «Слове» весьма большое, вот некоторые из них:

Во-первых, почему князь Игорь пренебрег грозным для Ольговичей предзнаменованием – солнечным затмением – и не отложил свой поход до лучших времен, учитывая, что никакого позора в этом для него не было бы? Многочисленные исследователи этого вопроса ссылаются на данные летописей, что затмение застало Игорево войско чуть ли не в средине пути (а по Лаврентьевской летописи, по которой поход начался якобы даже не 23, а 13 апреля, это уже более 2/3 пути) и возвращаться было уже поздно. Так ли это? Поскольку считается, что «Слово» написано по горячим следам произошедших событий, когда никаких летописных версий еще не было и в помине, то автор повести писал, как говорится, «с натуры», не заглядывая ни в какие источники. По авторской версии солнечное затмение, произошедшее 1 мая 1185 года, застало Игорево войско в самом начале похода, а вернее на его старте.

Обратимся к первоисточнику, в данном случае к «Зачину» повести, где автор говорит о цели похода князя Игоря:

Почнемъ же братие, повесть сию

отъ стараго Владимера до нынешняго Игоря.

иже истягну умъ крепостию своею

и поостри сердца своего мужествомъ:

наплънився ратнаго духа,

наведе своя храбрыя плъкы

на землю Половецькую

за землю Руськую.

Не грабить половецкие вежи направляется князь Игорь, а воевать «за землю Руськую». Как же далеки от истины многочисленные исследователи «Слова», которые видели в этом походе чисто захватнические цели. Вот как, например, об этом пишет академик Б. А. Рыбаков: «Игорю, ум которого был опален жаждой удачи, удалось преодолеть сомнения своей дружины и вопреки грозному предзнаменованию повести полки навстречу судьбе. Автор («Слова» – А. К.) явно отрицательно относился к затее Ольговичей накануне большой общерусской кампании тайно от всех, уклонившись от участия в общем деле, напасть на пограничные кочевья, урвать свою долю и, ополонившись, возвратиться восвояси»[92]. Какие страшные, несправедливые обвинения в адрес героя повести («напасть на пограничные кочевья», «урвать свою долю» и т. д.), тогда как автор, вопреки мнению академика, вовсе не «…отрицательно относился к затее Ольговичей», а совершенно четко и однозначно определил цель похода «…за землю Руськую». За свою землю идут воевать, вернее, отвоевывать ее, когда она захвачена неприятелем. Половцы русские земли грабили, это точно, но они их не завоевывали, не облагали жителей данью, поскольку за более чем столетие между двумя этносами сложилось некое динамическое равновесие. Взаимные набеги на соседей ограничивались грабежами приграничных поселений, поджогами селений, но, «ополонившись», как те, так и другие «возвращались восвояси. Игорь тем более не мог идти в поход за возвращением русских земель, захваченных половцами, поскольку буквально за несколько недель до его похода Великий киевский князь Святослав Всеволодович объединенными дружинами нескольких князей далеко отогнал половецкие войска, пытавшиеся пограбить приграничные поселения русских в зимнюю кампанию начала 1185 года. Тогда за какую землю Русскую отправился воевать князь? Да все за ту же – Тмутаракань, полтора века которой владели Черниговские князья, но после деда своего Олега Святославича захваченную Византией.

Не было никакой тайны в том, что войско Игоря не секретно, не крадучись «аки тать в нощи», отправилось в дальний поход. Напротив, автор, обращаясь к вещему Бояну (идругому – соловью старого времени), предлагает им воспеть этот исторический поход, правда, каждый по-своему. Вот как воспел бы этот поход Боян – соловей старого времени:

О Бояне, соловию стараго времени!

Абы ты сиа плъкы ущекоталъ,

скача, славию, по мыслену древу,

летая умомъ подъ облакы,

свивая славы оба полы сего

времени,

рища въ трону Трояню

чресъ поля на горы.

Пети было песнь Игореви,

того внуку:

«Не буря соколы занесе

чрезъ поля широкая —

галици стады бежать

къ Дону великому.

А вот другой Боян – вещий, Велесов внук, – тот, как следует из первой строфы песни, под облаками не летает, соловьем по «мыслену древу» не скачет и серым волком по земле не рыскает, а просто под чарующие звуки своих гуслей поет о том, что происходит буквально на его глазах:

Чи ли въспети было,

вещей Бояне, Велесов внуче:

«Комони ржут за Сулою

звенить слава въ Кыеве;

трубы трубять въ Новеграде

стоять стязи въ Путивле!

Какая здесь тайна? Весть о походе птицей летит из Новгород-Северского через стольный Киев град, где в честь похода, похоже, Великий Киевский князь устроил прием да с банкетом (по тем временам закатил пир), ибо наряду с трубами, возвещающими поход в Новгороде, и полной боевой готовностью путивльской дружины князя Владимира Игоревича, «звенит слава в Киеве», благословляя князя Игоря на свершение великого подвига – вернуть Руси исконные ее земли, «…за землю Руськую».

Кстати, именно в этот момент великого ликования, связанного с походом в Половецкую степь князя Игоря, и происходит солнечное затмение. Недаром автор поэмы между двумя строфами, посвященными двум Боянам, помещает столь важный куплет песни, показывающий переживания как самого Игоря, так и его дружины в связи с начавшимся солнечным затмением, которое летописец описывает так:

«В лето 6693 (1185) месяца маия 1 день во звонение вечернее бысть знамение в солнци: морочно и помрачно бысть вельми, яко на час и боле. И звезды видеть и человеком в очию яко зелено бяше. А в солнци учинися аки месяць, из рог его яко огнь жарящь исхождаше и страшно бе человеком видети знамение божие!»

Вот, казалось бы, веская причина, чтобы отложить начало похода в такой тревожный день. И никто бы не осудил его, памятуя, что этот божественный знак преследует Ольговичей, предрекая им большие несчастья. Но что-то удерживает полководца от принятия совершенно очевидного решения, которое подсказывают ему бояре.

Тогда Игорь възре

на светлое солнце

и виде отъ него тьмою

вся своя воя прикрыты.

И рече Игорь

къ дружине своей:

«Братие и дружино!

Луце жъ бы потяту быти,

неже полонену быти;

а всядемъ, братие,

на свои бръзыя комони.

да позримъ

синего Дону».

Спалъ князю умь

похоти,

и жалость ему знамение заступи

искусити Дону великаго.

«Хощу бо, – рече, – копие приломити

конець поля Половецкаго;

съ вами, русици, хощу главу

свою приложити,

а любо испити шеломомь Дону.

Этот фрагмент повести, как бы искусственно вставленный между двумя строфами – обращениями автора к двум Боянам, – несет важнейшую смысловую нагрузку, а именно призван убедить слушателей (читателей, будущих исследователей), что затмение Солнца застало войско на самом последнем этапе их сборов. Не поняв замысла автора, большинство исследователей и переводчиков (реконструкторов) «Слова», с легкой руки академика Б. А. Рыбакова, изымают этот фрагмент из контекста первоисточника и переносят его в конец «Зачина» между строфами, посвященными монологу Буй Тура Всеволода, с одной стороны, и строкой, начинающейся словами: «Тогда въступи Игорь Князь въ златъ стремень // и поеха по чистому полю», с другой.

Безусловно, такая перестановка делает текст «Зачина» логически более последовательным, когда следствие не опережает причину, и грамматически более правильным, но при этом утрачивается понимание замысла автора, убеждающего нас, что затмение застало миссию князя в самом ее начале. А коль скоро так, то можно за основу безоговорочно принять утверждение автора Ипатьевской летописи, которая повествует: «…Игорь Святославич, внук Олегов, выступил из Новгорода месяца апреля в двадцать третий день, во вторник, позвав с собой брата Всеволода из Трубчевска, и Святослава Ольговича, племянника своего, из Рыльска, и Владимира, сына своего, из Путивля. И у Ярослава попросил на помощь Ольстина Олексича, Прохорова внука, с ковуями черниговскими. И так двинулись они медленно на раскормленных конях, собирая войско свое. Когда подходили они к реке Донцу в вечерний час, Игорь, взглянув на небо, увидел, что солнце стоит, словно месяц. И сказал боярам своим и дружине своей: «Видите ли? Что значит знамение это?». Они же все посмотрели, и увидели, и понурили головы, и сказали мужи: «Князь наш! Не сулит нам добра это знамение!». Игорь же отвечал: «Братья и дружина! Тайны божественной никто не ведает, а знамение творит бог, как и весь мир свой. А что нам дарует бог – на благо или на горе нам, – это мы увидим».

И сказав так, переправился через Донец, и пришел к Осколу, и ждал там два дня брата своего Всеволода: тот шел другой дорогой из Курска[93]. Итак, Ипатьевская летопись убеждает нас, что поход Игоря начался 23 апреля 1185 года во вторник. Поход был приурочен ко дню ангела, то есть ко дню рождения Георгия Победоносца, поскольку при крещении Игорь получил имя Георгий. Так ли это было на самом деле и стоит ли безоговорочно принимать указанную дату в качестве отправной точки для начала похода? Сомнительно уже потому, что Лаврентьевская летопись называет иную дату – 13 апреля. Чтобы примирить летописцев этих документов, исследователи прибегают к «неопровержимому» аргументу: виноват переписчик, перепутав единицу с двойкой, тем более что в летописной литературе цифры обозначались буквами. Ссылки на невнимательных, а порой малограмотных переписчиков стали в руках исследователей, переводчиков, реконструкторов и просто любителей древнерусского летописного наследия прямо-таки рабочим инструментом, с помощью которого можно все что угодно доказать или опровергнуть. Но вот мы представим себе ситуацию, когда никаких летописей еще нет, а автор повести доподлинно знает хронологию событий, связанных с бесславным походом князя Игоря, и воспроизводит их в своем сочинении именно так, как оно было в действительности.

Обратимся вновь к тем строфам «Зачина», вернув «вклинившуюся» строфу на ее «законное» место:

Почнемъ же, братие, повѣсть сию

отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря,

иже истягну умь крѣпостию своею

и поостри сердца своего мужествомъ;

наплънився ратнаго духа,

наведе своя храбрыя плъкы

на землю Половѣцкую,

на землю Руськую.

О Бояне, соловию стараго времени!

Абы ты сиа плъкы ущекоталъ,

скача, славию, по мыслену древу,

летая умомъ подъ облакы,

свивая славы оба полы сего времени,

рища въ тропу Трояню

чресъ поля на горы!

Пѣти было пѣснь Игореви,

того внуку:

«Не буря соколы занесе

чрезъ поля широкая —

галици стады бѣжать

къ Дону великому».

Чи ли въспѣти было,

вѣщей Бояне,

Велесовь внуче:

«Комони ржуть за Сулою —

звенить слава въ Кыевѣ;

трубы трубять въ Новѣградѣ —

стоять стязи въ Путивлѣ!»

Игорь ждетъ мила брата Всеволода.

И рече ему буй туръ Всеволодъ:

«Одинъ братъ,

одинъ свѣтъ свѣтлый —

ты, Игорю!

оба есвѣ Святъславличя!

Сѣдлай, брате,

свои бръзыи комони,

а мои ти готови,

осѣдлани у Курьска напереди.

А мои ти куряни свѣдоми къмети:

подъ трубами повити,

подъ шеломы възлѣлѣяны,

конець копия въскръмлени;

пути имъ вѣдоми,

яругы имъ знаеми,

луци у нихъ напряжени,

тули отворени,

сабли изъострени;

сами скачють, акы сѣрыи влъци въ полѣ,

ищучи себе чти, а князю славѣ».

Тогда Игорь възрѣ

на свѣтлое солнце

и видѣ отъ него тьмою

вся своя воя прикрыты.

И рече Игорь

къ дружинѣ своей:

«Братие и дружино!

Луце жъ бы потяту быти,

неже полонену быти;

а всядемъ, братие,

на свои бръзыя комони,

да позримъ

синего Дону».

Спалъ князю умь

похоти

и жалость ему знамение заступи

искусити Дону великаго.

«Хощу бо, – рече, – копие приломити

конець поля Половецкаго;

съ вами, русици, хощу главу свою приложити,

а любо испити шеломомь Дону».

Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень

и поѣха по чистому полю.

Солнце ему тъмою путь заступаше;

нощь стонущи ему грозою птичь убуди;

свистъ звѣринъ въста,

збися дивъ —

кличетъ връху древа,

велитъ послушати – земли незнаемѣ,

Влъзѣ,

и Поморию,

и Посулию,

и Сурожу,

и Корсуню,

и тебѣ, Тьмутороканьский блъванъ!

А половци неготовами дорогами

побѣгоша къ Дону великому:

крычатъ тѣлѣгы полунощы,

рци, лебеди роспущени.

Игорь къ Дону вои ведетъ!

Как видим, в авторской редакции последовательность событий перед началом похода следующая:

– автор повести трактует цель похода князя Игоря «… за землю Русскую»;

– после того как автор повести словами двух Боянов обрисовывает предпоходную ситуацию в трех городах (Киеве, Новгороде-Северском и Путивле), «Игорь ждетъ мила брата Всеволода»;

– по прибытии к месту сбора (или путем обмена посыльными) Всеволод докладывает о своей готовности выступить, мало того, он поторапливает старшего брата: «Седлай брате // свои бръзыи комони,…»;

– Всеволод ускакал в свои уделы, наступила 2-дневная пауза в ожидании сигнала от него, что он готов выступить одновременно со всеми, а в это время: «Тогда Игорь възрѣ // на свѣтлое солнце // и видѣ от него тьмою // вся свою воя прикрыты». То есть наступила среда 1-го мая 1185 года, когда случилось солнечное затмение;

– но это мрачное предзнаменование не остановило решение, которое принимал не один князь Игорь, выступить немедленно (возможно, утверждались сроки выступления на заключительном совещании князей): «а всядем, братие, // не свои бръзыя комони // да позрим // синего Дону»;

– сказано – сделано: «Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень // и поеха по чистому полю. // Солнце ему тьмою пусть заступаше…»;

– судя по всему, число 23 апреля тоже знаковое, именно в этот день, день святого Георгия Победоносца, то есть день рождения Игоря Святославича (по церковному календарю Георгия Николаевича), и было принято на военном совете у Великого Киевского князя Святослава Всеволодовича судьбоносное для Русской Земли решение о завоевании Тмутаракани. То есть не случайно эта дата фигурирует в Ипатьевской летописи, будучи ошибочно истолкована как день выступления князя Игоря. На все про все с момента принятия решения до непосредственного выступления и потребовалась целая неделя с 23 по 30 апреля. Срок немалый и вполне достаточный, чтобы по каналам половецкой разведки о походе узнали и Причерноморские, и Приазовские стойбища половцев: «…земли не знаеме, // Влъзе, // и Поморию, // и Посулию, // и Сурожу, // и Корсуню, // и тебе, Тьмутороканский блъван!»

– весть о том, что: «Игорь къ Дону вои ведетъ!», докатилась даже до Поволжья (Влъзе) и до византийских городов, расположенных на Крымском полуострове – Сурожа и Корсуня (современные Судак и Херсон).

То есть вся Половецкая степь пришла в возбуждение вовсе не потому, что немногочисленное войско (6—8 тыс. человек) князя Игоря отправились в поход на завоевание далекой Тмутаракани (маловато войск для решения столь грандиозной задачи), видимо, из-за утечки информации половцам стало известно о каком-то стратегическом замысле Великого Киевского князя Святослава Всеволодовича. Каком? Об этом немного позднее, а сейчас закончим наконец формирование первого уравнения системы, одним из неизвестных параметров которого является время выступления князя Игоря.

Любознательный читатель: довольно оригинальная трактовка событий, связанных с походом князя Игоря в Половецкую степь. Но вот «на засыпку» три вопроса, которые, если и не отвергают полностью вашу версию, но серьезно ее подтачивают.

Почему вы полагаете, что после переговоров со своим младшим братом Игорь «вступил в злат стремень» перед самым походом, а не на границе с половецкой степью, поскольку, поджидая Всеволода, войско Игоря спешилось, а после встречи вновь пришлось ему «вступать в злат стремень»? Далее, «вступив в злат стремень», Игорь «поехал по чистому полю». Действительно, перед ним открывалась чистая половецкая степь. А вот до встречи войск ему пришлось ехать не по степи, а по лесостепи и даже огибать широкие лесные массивы, в основном дубравы, которыми так богата была в те времена русская земля? И, наконец, о каких это двух Боянах идет речь? Насколько нам известно, за более чем 200-летний период изучения «Слова о полку Игореве» речь шла об одном Бояне, но который мог перевоплощаться то в соловья, то в серого волка или в сизого орла?

Начнем с последнего вопроса.

Еще великий поэт земли Русской и не менее великий исследователь «Слова о полку Игореве» Александр Сергеевич Пушкин обратил внимание на «противурение», имевшее место в «Зачине» «Слова». Вот автор «Слова» говорит о Бояне-оборотне:

Боянъ бо вещий,

аще кому хотяше песнь творити,

то растекашется мыслию по древу,

серымъ вълкомъ по земли,

шизымъ орломъ подъ облакы.

Помняшеть бо, рече,

первых временъ усобице.

Тогда пущашеть 10 соколовъ на стадо лебедей:

которыи дотечаше,

та преди песнь пояше —

старому Ярославу,

храброму Мстиславу,

иже зареза Редедю предъ пълки касожьскыми,

красному Романови Святъславличю

…который может оборотиться в зверя («серым вълком по земли») или птицу («шизымъ орломъ подъ облакы») или вообще растечься «мыслию по древу». По поводу стиха «…растекашется мыслию по древу» Пушкин делает весьма остроумное замечание: «Не решу, упрекает ли здесь <автор> Бояна или хвалит, но, во всяком случае, поэт приводит сие место в пример того, каким образом слагали песни в старину. Здесь полагаю описку или даже поправку, впрочем, незначительную: растекашется мыслию по древу – тут пропущено слово славіем, которое довершает уподобление; ниже сие выражение употреблено».

Действительно, при втором обращении к Бояну автор поправил этот стих, восклицая: «О Бояне, сословию старого времени // Абы ты сия плъкы // ущекоталъ, // скача, славию, по мыслену древу…». Тогда с учетом поправки Пушкина этот стих в первом обращении к Бояну выглядел бы так: «…то растекашется славий мыслию по древу…», и все становилось бы на свои места. А именно: вещий Боян дважды мог обращаться в птицу – однажды в соловья (то есть будучи поэтом), а в другой раз в «шизого орла», который парит под облаками (тут певец, похоже, выступает в роли духовного лица).

Однако автор «Слова» без всякого объяснения заявляет слушателям (читателям, будущим исследователям), что это был один Боян (скажем, «Боян-первый», или «Боян-оборотень»), а вот на сцену выступает другой Боян, вполне понятный и земной («Боян-второй», или «Боян-певец»), прямой антипод «Бояну-первому»:

Боянъ же, братие, не 10 соколовь

на стадо лебедей пущаше,

нъ своя вѣщиа пръсты

на живая струны въскладаше;

они же сами княземъ славу рокотаху.

Так что проблема существования в повести двух Боянов не нами придумана, она обозначена в «Зачине» самим автором. Другое дело, что можно было бы во избежание путаницы «Первого Бояна» («Бояна-оборотня») назвать другим именем, скажем, «Трояном», то есть трехликим Бояном, но автор этого не делает, поскольку это имя широко фигурирует в повести, но в другом качестве. Впрочем, к проблеме «Боянов-Троянов» мы позднее еще возвратимся.

Однако вернемся к двум другим вопросам, заданным Любознательным читателем. Начнем со второго.

Замечание по поводу «чистого поля» вполне уместно, но нужно не забывать, что поэма просто заполнена аллегориями, и «чистое поле» здесь не исключение. Противостояние русичей и половцев как этносов дополняется их религиозным противостоянием, поскольку первые, исповедующие православие («чистые»), противопоставляются половцамязычникам («поганые»). Аллегория «чистые – поганые» распространяется на все окружающее пространство, в том числе и на их территории обитания. Если территория, где проживают православные русичи, иносказательно называется «чистым полем», то соответствующая территория или ареал обитания «поганых язычников» будет именоваться «поганым полем». А посему, если Игорь, вступив в «злат стремень», «поеха по чистому полю», то он еще на родной земле, причем в самом начале своего 17-дневного пути к «Дону Великому».

Если Любознательного читателя удовлетворяет ответ на его второй вопрос, то необходимость отвечать на первый автоматически отпадает.

Таким образом, хронология этапов движения Игорева войска следующая:

– Начало похода в день солнечного затмения (среда 1го мая 1185 года);

– Время стоянки в ожидании войска Буй Тур Всеволода 6—7 мая 1185 года);

– Движение объединенного войска до первой стычки с половцами – 7—17 мая;

– Стычка с половцами, закончившаяся победой русичей – 17 мая (пятница – «Съ зарания въ пятокъ»);

– Сражение на реке Каяле – 18—19 мая (суббота, первая половина воскресенья);

– Разгром русского войска, пленение князей, в том числе князя Игоря, – 19 мая 1185 года.

В дополнение к вышеприведенной аргументации, обосновывающей дату начала похода Игорева войска (1-е мая1185 года), можно привести еще два немаловажных аргумента. Во-первых, более позднее начало похода весьма благоприятно с той точки зрения, что к этому времени весенняя распутица уже подходила к концу, то есть «грязевых мест» по пути следования войск встречалось намного меньше, чем это было неделю назад. И, во-вторых, к моменту начала смертельной для русичей схватки с превосходящими силами половцев (18 мая) в этой климатической зоне ужеустановилось лето, которое в тот год выдалось исключительно жарким. Поэтому как воины, так и их кони испытывали мучительную жажду, что нашло отражение в стенаниях Ярославны:

Ярославна рано плачетъ

въ Путивлѣ на забралѣ, аркучи:

«Свѣтлое и тресвѣтлое слънце!

Всѣмъ тепло и красно еси:

чему, господине, простре горячюю свою лучю

на ладѣ вои?

Въ поле безводнѣ жаждею имь лучи съпряже,

тугою имъ тули затче?

Итак, при составлении первого уравнения системы уравнений для поиска нескольких «загадочных» неизвестных, сопровождающих поход князя Игоря в Половецкую степь, которое было сформулировано в начале раздела (…почему князь Игорь пренебрег небесным предзнаменованием и вопреки здравому смыслу не отложил свой поход…), мы попутно установили дату начала похода – 1 мая 1185 года, среда.

Перейдем к составлению второго уравнения системы, в котором попытаемся выяснить некую «загадочную» роль Великого Киевского князя Святослава в организации похода князя Игоря в Половецкую степь, наличие которого, возможно, приблизит нас к решению основной задачи: какова была конечная цель похода князя Игоря.

Любознательный читатель:

– Позвольте, причем здесь Святослав, если исписаны горы бумаги, где уже давно доказано, что он о походе Игоря – ни сном ни духом. Он в это время организовывал мобилизацию войск в северо-восточных княжествах Руси, собираясь на все предстоящее лето воевать с половцами. А узнав о сепаратном походе Игоря, возвращаясь в Киев через Черниговские княжества, был потрясен изменой своих двоюродных братьев настолько, что, похоже, серьезно заболел, о чем и автор «Слова» иносказательно пишет, придумав «мутный сон Святослава».

– Горы бумаги исписаны на эту тему потому, что пишущие, равно как и вы, мой уважаемый читатель, ссылались и продолжают ссылаться на соответствующий раздел Ипатьевской летописи, стопроцентно доверять которой не стоит. Мы в этом уже убедились при составлении первого уравнения искомой системы по поводу даты начала Игорева похода. Вот этот фрагмент: «А на ту же весну князь Святослав послал Романа Нездиловича[94] с берендеями на поганых половцев. С божьей помощью захватили вежи половецкие, много пленных и коней, двадцать первого апреля, на самый Великий день[95]. В ту пору князь Святослав отправился по своим делам в землю вятичей[96], к Корачеву[97].

А в это время Игорь Святославич, внук Олегов[98], выступил из Новгорода месяца апреля в двадцать третий день[99], во вторник, позвав с собой брата Всеволода из Трубчевска, и Святослава Ольговича, племянника своего, из Рыльска, и Владимира, сына своего, из Путивля. И у Ярослава попросил на помощь Ольстина Олексича, Прохорова внука, с ковуями черниговскими[100]. И так двинулись они медленно, на раскормленных конях, собирая войско свое».

Итак, 21 апреля – воскресенье и одновременно начало Пасхальной недели, и все воины возвращаются из походов: как полк берендеев под воительством Романа Нездиловича с богатыми трофеями, так и сам Святослав после проведенной им миссии по мобилизации войск в северо-восточных княжествах с прицелом на летнюю кампанию. На пасхальную седьмицу не принято воевать, мало того, грешно в эти дни проливать человеческую кровь, а потому и «…звенить слава в Кыеве…», то есть идут пасхальные празднества, с одной стороны, а также пиры по поводу принятия важных решений о походе в Половецкую степь и далее в Тмутаракань в предстоящую летнюю кампанию – с другой. Видимо, на третий день Пасхи, в Юрьев день, был кульминационный момент совещания князей, закончившийся пиром и здравицей в честь именинника и руководителя превентивного похода в Половецкую степь с особой миссией Северского князя Игоря Святославича. Не мог отправиться Игорь в поход на пасхальной неделе – это могло случиться не ранее чем 28-го апреля, но обстоятельства, связанные со сроками возвращения Буй Тура Всеволода в свои уделы, принудили его выступить лишь 1-го мая 1185 года. Будем считать, что одно неизвестное системы уравнений нами найдено.

Так что Святослав не только был прекрасно осведомлен о походе князя Игоря, но он, похоже, был его инициатором, вдохновителем и организатором, о чем немного позднее. Да и смешно даже думать, что Великий Киевский князь ничего не знал о походе Игоря, когда его родной брат Ярослав Всеволодович, князь Черниговский, выделил в предстоящий поход целый полк легкой кавалерии подчиненных ему ковуев («черных клобуков») под воительством опытного воеводы боярина Ольстина Олексича. А вот ваша догадка, уважаемый Любознательный читатель, что Святослава уложила в постель весть о поражении Игорева войска – это в точку.

Печальная весть свалила уже немолодого князя в постель не только, а вернее, не столько потому, что разгромлено Игорево войско и погибли многие тысячи «храбрых русичей», а потому что рухнули его некие честолюбивые стратегические планы, осуществление которых навеки вписало бы его имя в исторические скрижали как великого полководца и государственного деятеля. Нервное потрясение было такой силы, что с князем, скорее всего, приключился инфаркт или инсульт, подвигнувший его на край могилы. Вот откуда эти приготовления к похоронам, которые фактически могли иметь место, но мастерски обращены автором «Слова» в вещий («мутный») сон, значение которого и растолковывают якобы бояре.

Однако послушаем, что же сам Святослав отвечает боярам, а вернее, в чем уверяет самого себя, когда бояре доложили ему:

Уже княже, туга умъ полонила;

се бо два сокола слетеста

съ отня стола злата

поискати града Тьмутороканя,

а любо испити шеломомъ Дону.

Уже соколома крильца припешали

поганыхъ саблями,

а самаю опуташа

въ путины железны».

А говорит он, на первый взгляд, весьма странные вещи, послушаем:

«О моя сыновчя, Игорю и Всеволоде!

Рано еста начала Половецкую землю

мечи цвелити,

а себе славы искати.

Нъ нечестно одолесте,

нечестно бо кровь поганую пролиясте.

Ваю храбрая сердца

въ жестоцемъ харалузе скована

а въ буести закалена.

Се ли створисте моей сребреней седине?

Тут что ни стих – все загадка, особенно вот этот фрагмент строфы: «Нъ нечестно одолесте, // нечестно бо кровь поганую пролиясте». Когда это стало бесчестьем бить поганых половцев? Значит, Буй Тур Всеволод совершает бесчестье в своем фактическом единоборстве с половцами в единственном эпизоде смертельного сражения на реке Каяле, приведенным автором повести:

Яръ туре Всеовлоде!

Стоиши на борони,

прыщеши на вои стрелами,

гремлещи о шеломы мечи харалужными!

Камо, туръ, поскочяше,

своимъ златымъ шеломомъ посвечивая,

тамо лежатъ поганыя головы половецкыя.

Поскепаны саблями калеными шеломы

оварьскыя.

От тебе, яръ туре Всеволоде!

Кая раны дорога, братие, забывъ чти

и живота,

и града Чрънигова отня залата

стола,

и своя милыя хоти, красныя Глебовны

свычая и обычая?

Мы не ведаем, как сражались другие князья и их воины, автор «Слова» по какой-то причине умалчивает об этом, но считать бесчестным поступком со стороны князя Всеволода то, что на поле неравного боя все-таки «…лежат поганые головы половецкыя» и «поскепаны саблями калеными шеломы оварьскыя», ни умом, ни сердцем воспринять невозможно.

Любознательный читатель:

– Конечно, не мог так не только произнести, но и подумать даже Великий князь Святослав Всеволодович в отношении героя сражения на Каяле князя Всеволода. Возможно, его буквально душит возмущение по поводу первой схватки со степняками на реке Сюурлий. Ведь прежде чем сказать эти странные слова о бесчестье князей-братьев, Святослав изрек: «Рано еста начала Половецкую землю // мечи цвелити, // а себе славы искати».

– Это, скорее всего, так и было, хотя абсолютное большинство исследователей относят эти горькие слова Свято

слава не к самому факту сражения, где пролилось немало и половецкой крови, а к факту сепаратного похода братьев, совершенного якобы без ведома Киевского князя, делая упор на то, что братья рано начали «…себе славы искати», а также якобы похвалялись: «…переднюю славу сами похитимъ, а заднюю си сами подѣлимъ!». Вот как, например, трактует академик Б. А. Рыбаков ту часть «златого слова» Святослава, которая относится к его «сыновичам»: «…Великий князь Святослав произносит речь, одобренную автором <«Слова»> и поэтому названную им «златым словом». Первым пунктом великокняжеской речи стало обвинение Игоря и Всеволода в торопливости и в нечестности. Обращением к ним подчеркнута предполагаемая феодальная подчиненность Святославу: он называет их «сыновцами», то есть племянниками, тогда как на самом деле они его двоюродные братья, то есть родственники в одном колене, а не младшие. Главный упрек состоит в сепаратности действий: «мужаемся сами» – «повоюем вдвоем (не дожидаясь задуманного общего похода)».

«Похитить переднюю славу» означало то, чего так добивался Игорь в 118 году, оттесняя двоюродного брата своей жены Владимира Глебовича Переяславского от руководства авангардом, которому в первую очередь достаются трофеи и слава. И глагол здесь употреблен подходящий к действиям Игоря в 1185 году, когда он настолько разъярился на Владимира, что зверски разгромил его город Глебов. О воинской славе обычно говорилось «добыть», «получить», «приобрести» и т. п. Здесь же Автор применил жесткое «похитить».

И в отношении «передней славы» авангарда, и в отношении задней славы окончательного дележа после предполагаемой победы Автором дважды употреблено слово «сами». Фраза, начатая в двойственном числе («рекосте», «мужаемся»), точно указывает на двух братьев – Игоря и Всеволода, – предполагавших только вдвоем, «сами», осуществить поход-рейд и вернуться с победой. Святослав и обвиняет этих братьев в торопливом и безрассудном отрыве от общего дела.

Лестные слова о храбрости, о закаленных стальных сердцах двух Святославичей должны были несколько смягчить, завуалировать суровость справедливого обвинения[101].

Суть эпизода, произошедшего в ходе совместного похода нескольких князей в Половецкую степь в 1184 году, упомянутого академиком Б. А. Рыбаковым, как ничто иное высвечивает сложную ситуацию, складывавшуюся в начале 80-х в отношениях между Русью и Степью, с одной стороны, и между русскими князьями – с другой. Это были годы интенсивных походов на сопредельные территории как русских князей, так и половецких ханов, а также княжеских междоусобиц, которые зачастую несли неслыханные страдания русичам более тяжкие, чем половецкие набеги. Кроме того, возобновились союзы между отдельными князьями и половцами, особенно между черниговскими князьями и ханами Кончаковского юрта. Это был сложный процесс ассимиляции сопредельных этносов, скрепленный кровью простого народа.

В 1179 году Киевский князь Святослав Всеволодович собрал в Любече всех оставшихся в живых Ольговичей, и они целованием креста договорились больше не враждовать между собой, а сосредоточить усилия в борьбе с половцами, где набирал силу хан Кончак. На этом совещании князь Игорь был утвержден князем Новгород-Северским вместо умершего брата Олега, Чернигов Святослав уступил своему родному брату Ярославу, а сам остался в Киеве. Итак, 30-летний Игорь, получив княжество, становится одним из влиятельных русских князей. Небольшое по площади Северское княжество играло важную роль во взаимоотношениях со Степью, поскольку подчиненные ему города Путивль, Рыльск, Трубчевск и Курск непосредственно граничили с Половецкой Степью.

Князь Игорь «посадил» в уделы Северского княжества своих родственников: младшего брата Всеволода (Трубчевск, Курск), старшего сына Владимира (Путивль) и племянника Святослава Олеговича (Рыльск), чем значительно укрепил свое влияние на соседей. С другой стороны, он сразу же стал искать союза с ханом Кончаком, юрт которого непосредственного примыкал к землям его княжества. В течение двух лет после вокняжения в Новгород-Северском он неоднократно участвовал в походах, которые организовывал Великий князь Святослав против коалиции ВладимироСуздальских князей во главе с Всеволодом Большое Гнездо (сын Юрия Долгорукова, внук Владимира Мономаха). Владимиро-Суздальское княжество под руководством Всеволода Большое Гнездо набирало силу и претендовало на статус Великого с легкой руки предшественника Всеволода Андрея Боголюбского. Святослав видел, как стремительно разваливается Великое Киевское княжество, или по-простому Киевская Русь, теряя не только свой консолидирующий статус, но и саму государственность. Поэтому в борьбе с Всеволодом Большое Гнездо он активно привлекал половцев Кончаковского юрта. В этих походах князь Игорь подружился с ханом Кончаком, и вскоре судьбе было угодно испытать эту дружбу на прочность.

Летом 1181 года Половецкие рати под общим командованием князя Игоря и хана Кончака расположились лагерем вдоль Долобской старицы Днепра, изготовившись к штурму города. На помощь осажденному городу поспешил Дорогобужский князь Мстислав Владимирович в союзе со степным войском черных клобуков.

Черные клобуки, шедшие в авангарде, напали на половецкий обоз и занялись грабежом. Половцы и дружинники Игоря пришли на помощь обозу. Спасаясь, клобуки ворвались в стан Мстислава и подняли там панику, крича, что вся армия разбита. Тогда побежал за ними и Мстислав.

Но бегство князя не решило исхода битвы. Как рассказывает летописец, «лучшие из мужей остались: Лазарь воевал с полком рюриковым, и Борис Захарьич с полком своего княжича Владимира, и Здислав Жирославич с мстиславским полком»[102].

В стране, где войны ведутся постоянно, должны выковываться кадры профессиональных военных. И чем дальше, тем меньше среди них князей и тем большую роль играют незнатные командиры. Зачастую князь, участвуя в походе, оставляет военные вопросы воеводам. Роль воевод была еще важнее, чем о том рассказывают летописи. Ведь летопись – это княжеское придворное писание. Так что, даже если князь во время боя пил брагу в своем шатре или ловил рыбу в ближайшей реке, победные лавры доставались ему. Князья были ревнивы к воинской славе, так что настоящие полководцы редко появляются на страницах летописей.

Главнокомандующий бежал, но ничего страшного не произошло. Воеводы выстроили свои полки, и, когда дружина Игоря и половцы бросились на них, тяжелая конница и лучники держались стойко. Враги разбились об их стену. Разгром половцев был страшный, почти вся армия их была изрублена. Погибли два хана, в том числе брат Кончака, а два его сына попали в плен. Игорь с Кончаком прыгнули в лодки и спаслись.

Эта трагическая ситуация еще больше сблизила Игоря и Кончака, и бытует легенда, что, пробираясь в Чернигов, они мирно беседуют по-половецки, поскольку Игорь по матери был тоже половец.

Из Чернигова Игорь с Кончаком отправились в Новгород-Северский, который лежал па пути половецкого хана к его кочевьям, там совещались, что делать дальше, может быть, договаривались, что семьям пора породниться. У Игоря подрастали сыновья, у Кончака была на выданье дочка. Но вскоре после того как они расстались, логика событий начала отталкивать их друг от друга.

Кончак был умелый политик и опытный воин. Мир Степи был так же суров и сложен, как и мир Руси. Половцам самим приходилось все время оборонять свои кочевья с востока, откуда наступали другие степные народы, им надо было охранять свои вежи от русских.

После разгрома под Киевом Кончак мстил за брата и сыновей, но конными набегами мало чего добьешься. И хан решил перестроить свою армию. Он понимал, что цепь русских пограничных городов становится крепким заслоном на пути половецких набегов. Сами пограничные города были небогаты – основная добыча таилась в глубине Русской земли, а пробиваться туда становилось все труднее. Половцы могли получать долю добычи, лишь согласившись на сомнительную роль наемников, как это было под Киевом.

Кончак избрал иной путь. Он сам возьмет Киев.

Хан начал готовиться к войне. Он выписал иноземных мастеров, чтобы они изготовили стенобитные орудия и катапульты – тяжелую артиллерию средневековья, без которой большой город не взять.

Подготовка половцев к походу на Русь не была секретом для великого князя Киевского Святослава. Связи между половецкими станами и русскими княжескими дворами никогда не прерывались, передатчиками информации были торки, что занимали пограничье. Половцы блокировали днепровский торговый путь, отлично понимая, что это вызов, который русские князья вынуждены будут принять. Знали на Руси и о том, что Кончак борется с самовластием других половецких ханов, стараясь собрать в кулак все силы Степи. Главным соперником Кончака был хан Гзак – властитель Причерноморских кочевий.

Великий князь Святослав созвал русских князей в поход на половцев весной 1184 года. В нем участвовали многие князья, в том числе и Игорь с младшим братом Всеволодом. Именно во время этого похода и произошел инцидент, о котором упомянул академик Б. А. Рыбаков, обвиняя князя Игоря в захватнических устремлениях во время весеннего похода в 1185 году.

Как только русская армия углубилась в степь и начала приближаться к половецким кочевьям, произошла ссора между Игорем и переяславским князем Владимиром Глебовичем. Владимир потребовал, чтобы ему позволили идти в авангарде: авангарду достается основная добыча. Игорь, который замещал в походе великого князя, категорически отказался пустить Владимира вперед. И тогда тот в самый разгар кампании покинул армию.

Войско продолжало путь и вскоре натолкнулось на половецкие кибитки. Было побито много половцев и взят полон, но тут поход прервался.

Примчавшийся гонец сообщил, что обиженный Владимир Переяславский пошел не к себе домой, а на Северскую землю. Он сжигал села, уводил пленных, разрушал городки, в то время как остальные князья храбро воевали в степи.

Игорь повернул свою дружину обратно. Но пошел не домой, а на переяславский город Глебов – город был взят и уничтожен.

Будучи наделенным от природы недюжинным умом и не лишенным чувства совести, Игорь тяжело переживал за совершенное им страшное злодеяние. Неизвестно, из каких источников почерпнул летописец содержание покаянного монолога князя Игоря во время битвы на реке Каяле, но вот как это покаяние приведено в Ипатьевской летописи. Будучи схваченный половцами, Игорь видел своего брата Всеволода, ожесточенно сражающегося с наседавшими на него половцами, и молил он у бога смерти, чтобы не увидеть гибели брата своего. И воскликнул тогда якобы князь Игорь: «Вспомнил я о грехах своих перед господом богом моим, что немало убийств и кровопролития совершил на земле христианской: как не пощадил я христиан, предал разграблению город Глебов у Переяславля[103]. Тогда немало бед испытали безвинные христиане: разлучаемы были отцы с детьми своими, брат с братом, друг с другом своим, жены с мужьями своими, дочери с матерями своими, подруга с подругой своей. И все были в смятении: тогда были полон и скорбь, живые мертвым завидовали, а мертвые радовались, что они, как святые мученики, в огне очистились от скверны этой жизни. Старцев пинали, юные страдали от жестоких и немилостивых побоев, мужей убивали и рассекали, женщин оскверняли. И все это сделал я, – воскликнул Игорь, – и не достоин я остаться жить! И вот теперь вижу отмщение от господа бога моего: где ныне возлюбленный мой брат? где ныне брата моего сын? где чадо, мною рожденное? где бояре, советники мои? где мужи-воители? где строи полков? где кони и оружие драгоценное? Не всего ли этого лишен я теперь! И связанного предал меня бог в руки беззаконникам. Это все воздал мне господь за беззакония мои и за жестокость мою, и обрушились содеянные мною грехи на мою же голову. Неподкупен господь, и всегда справедлив суд его. И я не должен разделить участи живых. Но ныне вижу, что другие принимают венец мученичества, так почему же я – один виноватый – не претерпел страдании за все это? Но, владыка господи боже мой, не отвергни меня навсегда, но какова будет воля твоя, господи, такова и милость нам, рабам твоим»[104] .

К началу 1185 года Великому князю Станиславу стало очевидным, что от походов в Половецкую Степь, подобных тому, какой был совершен весной 1184 года, страдает больше русская земля, чем половецкая. Какие бы пламенные речи о необходимости борьбы с половецкой опасностью ни говорили летописцы, как горячо бы ни выступал он сам, призывая князей к единству, доверия между князьями не было и ненавидели они друг друга порой больше, чем половцев. Он понимал, что решить проблему защиты русской земли от половцев и от княжеских междоусобиц можно одним путем – противопоставить феодальной раздробленности сильную централизованную власть. Пример тому подавали князья Владимирско-Суздальского княжества и прежде всего братья Андрей Боголюбский и его преемник Всеволод Большое Гнездо. Авторитет этого княжества возрастал год от года, казалось, что авторитет некогда сильного государства Киевская Русь по каким-то неведомым каналам перетекал в Владимирско-Суздальское княжество.

И правители этого молодого государственного образования уже не мечтали о Киевском «златом столе», а устремляли свои взоры на юго-восток и Нижнее Поволжье, отвоевав для начала земли Волжских Булгар. Всеволод Большое Гнездо уже нависал над землями половецких юртов и прежде всего над кочевьями Великого хана Кончака, которому приходилось воевать на два фронта.

В том, что война с Кончаком приносит больше вреда, чем пользы, Святослав воочию убедился во время летнего похода в Половецкую Степь в том же 1184 году. Вместе со своими сыновьями и другими князьями, подвассальными Киеву, он собрал многотысячную армию, но Северские князья по разным причинам уклонились от похода. Осуждая Игоря за непатриотический шаг, исследователи забывают о такой причине, как смертельная вражда между князем Игорем и Переяславским князем Владимиром Глебовичем, который, не будучи осужденным за свой весенний проступок, принял участие в летнем походе. Более того, он на этот раз добился права идти в авангарде.

Вскоре авангард столкнулся с передовыми отрядами хана Кобяка. Половцы увидели, что русский отряд невелик, и кинулись на него. Владимир приказал своей дружине стоять твердо, а сам послал гонца к Святославу, чтобы тот поторопился: его отделял от авангарда целый день пути.

Отразив половцев, Владимир не стал их преследовать, понимая, что впереди находятся главные силы хана Кончака. Кобяк же, соединившись с Кончаком, уверил того, что русских немного: он не знал о движении основной армии. Кончак поспешил вперед, чтобы разбить Владимира. На его несчастье, подоспели главные силы русской армии и в жестоком бою разгромили половецкое войско. По сведениям летописцев, в плен попало семь тысяч степняков, в том числе хан Кобяк с двумя сыновьями и другие ханы.

Цель похода – освобождение днепровского торгового пути – была достигнута.

Этому эпизоду автор «Слова» посвятил две строфы своей песни, противопоставляя славную победу Святослава в летнем походе в Половецкую Степь 1184 года горькому поражению братьев Святославичей весной 1185 года, делая упор на то, что они якобы уклонились от совместного похода («лжу убудиста которою», то есть прикрывая ложью свое противостояние великому князю):

Тии бо два храбрая Святъславлича.

Игорь и Всеволодъ —

уже лжу убудиста которою,

ту бяше успилъ отецъ ихъ —

Святъславь грозный великый

киевскый – грозою:

бяшеть притрепалъ своими сильными

плъкы

и харалужными мечи,

наступи на землю Половецкую,

притопта хлъми и яругы,

взмути рекы и озеры,

иссуши потокы и болота.

А поганаго Кобяка изъ луку моря,

отъ железныхъ великыхъ плъковъ

половецкыхъ,

яко вихръ, выторже:

и падеся Кобякъ въ граде Киеве,

въ гриднице Святъславли.

Однако, как покажут дальнейшие события, братья не участвовали в победоносном походе совсем по другой причине. Святослав оставил Северских князей в своем стратегическом резерве. Ослабляя могучего Кончака, он исподволь готовил плацдарм для союза с ним в целях решения совершенно иной задачи, где союз с Кончаком мог сыграть решающую роль. А началом решения этой задачи должен был стать весенний поход в Половецкую степь «свежих» сил, то есть войск Северских князей, не участвующих в последних походах на Кончака.

Дальнейшие события развивались именно по сценарию, задуманному Святославом Всеволодовичем. Кончак сильно пострадал, но разгромлен не был. Пленение ханов освободило его от конкурентов в борьбе за единовластие во всей Степи и способствовало ее объединению. Вернувшись в свои кочевья, Кончак стал снова готовить большой поход на Русь.

В феврале войско Кончака снова двинулось на Русь. Конечной целью похода был Киев, где томились в тюрьме пленные ханы. В обозе везли огнеметные орудия, которые ему сделал один басурманин: летописец сообщает и о «луках, которые могли натянуть лишь пятьдесят человек».

Далее последовали дипломатические маневры. Кончак отлично знал, что черниговские и северские князья не ладят с Киевом. Поэтому он отправил к ним послов, предлагая мир и обещая их земель не трогать. Черниговский князь согласился на мир и послал к Кончаку для переговоров своего боярина Ольстина. Узнав об этом от своих лазутчиков, Святослав Киевский послал в Чернигов письмо, укоряя князя за измену. Тот ответил, что не может нарушить слово. Затем Святослав обратился к князю Игорю, повелев ему выступить против половцев.

Получив приказ, Игорь созвал боярскую думу и, как утверждает летопись, патетически воскликнул:

– Не дай бог нам отказаться от похода на поганых! Поганые всем нам общий враг!

Затем Игорь принялся обсуждать с боярами, как лучше соединиться с войском Святослава, идущим навстречу половцам. Тут воеводы начали якобы отговаривать Игоря, утверждая, что посланец из Киева прибыл слишком поздно. Но Игорь все же настоял на походе, вышел в поле, но попал в туман на реке Суле. Туман был такой густой, что пришлось вернуться. И, сокрушенный неудачей, Игорь остался дома.

В своем исследовании о «Слове» академик Б. А. Рыбаков доказывает, что Игорь отлично успевал к месту встречи и что все его сетования были только отговоркой. И какой может быть туман в феврале, чтобы войско в нем заблудилось, идя по знакомым дорогам?

На самом деле «туману» по своему неведению, а может быть, напротив, по указанию Святослава, «напустил» придворный летописец, поскольку нужно было как-то болееменее правдоподобно обставить тот факт, что войска Черниговского князя и подвассальных ему Северских князей снова оставлены в стратегическом резерве Великого князя Святослава.

Святославу повезло. Ему встретились купцы, которые видели, где остановилось на отдых войско Кончака. Нападение русской армии было внезапным, и Кончак бежал, оставив на поле боя катапульты и огневые машины. Берендейская конница гнала половцев до Хорола.

Большой поход Кончака сорвался, но и очередная победа Святослава опять ничего не решила. Силы Кончака сохранились. Угроза для Руси не ослабла.

Далее, согласно Ипатьевской летописи, Святослав якобы решил нанести половцам окончательный удар, а посему всю весну 1185 года он провел в разъездах и переговорах с князьями. Конечно, были и разъезды по северо-восточным землям, были и переговоры с князьями, в том числе и великим князем Владимирско-Суздальским Всеволодом Большое Гнездо, но вот о содержании этих переговоров можно только гадать.

Теперь уже пора поведать о том, каков был замысел проведения весенне-летней кампании объединенного воинства практически всех русских княжеств под руководством Великого Киевского князя Святослава Всеволодовича. Воюя практически непрерывно с половецкими ханами, когда успешно, когда не очень, и усмиряя амбиции своих князей, междоусобные распри которых были не менее разорительны для Русской земли, Святослав наблюдал за усилением Византии на Причерноморских и Приазовских берегах по эту сторону морей, то есть в непосредственной близости от русских, равно как и половецких земель. Бывшее русское княжество со стольным городом Тмутараканью становилось стратегическим форпостом Византии, теснимой с Юго-Востока турками-сельджуками, огнем и мечом ковавшими будущую Османскую империю на исконных землях Византии, предрекая ее близкий конец.

Усмотрев реальную угрозу для Руси, исходящую с Юга, Святослав решил, что в этих условиях продолжать изнурительные войны со Степью смертельно опасно как для Руси, так и для Половецкой Степи. Только объединенными усилиями можно поставить заслон не только угрозе, исходящей из Византии, но и создать форпост обороны от возможных угроз со стороны Востока.

Святослав хорошо знал историю захватнических войн со стороны кочевников, которые волнами накатывались на Русь, испытавшую на себе «хиновские стрелки» гуннов, сарматов, хазаров, печенегов и вот уже полтора столетия – половцев. А с Востока опять дуют ветры новых бед, ибо уже видны зарницы и слышны раскаты грома побед молодого монгольского хана Темучина, оттачивающего свои копья и мечи на сопредельных государствах Маньчжурии и Китая. Где гарантия того, что, покорив народы государственных образований на севере Китая, Темучин не обратит свой взор на Запад? И тогда новая волна кочевников захлестнет разрозненные княжества Руси и ханства Половецкой Степи, ныне так старательно уничтожающие друг друга.

Святослав не только понимал, но и пользовался разведывательной информацией о том, что примерно также размышлял и хан Кончак, не обделенный талантами полководца и государственного деятеля. Он даже лучше Святослава оценивал угрозы, которые могли исходить с Востока, поскольку по негласным информационным каналам Степи до него раньше доходили вести с разгорающейся военными пожарами Монгольской степи.

Стратегический план военной кампании на лето 1185 года состоял в следующем:

Объединенное войско Северских князей под видом свадебного кортежа движется в стан Кончака, где устраивается многодневная свадьба князя Владимира Игоревича и ханской дочери Свободы Кончаковны, которая предварительно проходит обряд крещения. С этой целью в обозе Игорева войска едет православный священник с причтом[105], состав которого должен обеспечить как обряд крещения будущей княгини Настасьи Кончаковны, так и венчание молодых. Кроме того, в обозе были сосредоточены богатые свадебные подарки многочисленным «сватам». Поскольку для демонстрации «мирного» характера свадебного кортежа его участники были вооружены легким оружием, а тяжелые доспехи, червленые щиты, мечи также были сосредоточены на подводах, летописец отметил, что войско двигалось медленно, «…на раскормленных конях, собирая войско свое». Собирать «войско свое» Игорю по пути вряд ли приходилось, поскольку оно было сформировано на местах, при этом было отлично подготовлено, о чем можно было судить хотя бы по тому, как охарактеризовал своих дружинников брат Игоря Всеволод, давая свое согласие на поход:

А мои ти куряне свѣдоми къмети:

подъ трубами повити,

подъ шеломы възлѣлѣяни,

конець копия въскръмлени,

пути имъ вѣдоми,

яругы им знаеми, луци у нихъ напряжени,

тули отворени,

сабли изъострени;

сами скачють, акы сѣрыи влъци въ полѣ,

ищучи себе чти, а князю славѣ.

Эта строфа Игоревой песни в одном из лучших переложений на современный язык, сделанном академиком Д. С. Лихачевым, звучит так:

А мои-то куряне опытные воины:

под трубами повиты,

под шлемами взлелеяны,

с конца копья вскормлены,

пути им ведомы,

овраги им знаемы,

луки у них натянуты,

колчаны отворены,

сабли изострены:

сами скачут, как серые волки в поле,

ища себе чести, а князю славы.

Обоз был огромен, кроме богатых даров и арсенала тяжелого вооружения, который перевозился скрытым образом, чтобы придать войску мирный характер свадебного кортежа, нужно было вести запасы продовольствия как для пропитания войска во время похода, так и для свадебного стола, который предполагалось накрыть на несколько тысяч персон. Именно по причине громоздкости обоза скорость движения войска определялась скоростью движения обоза, а посему оно двигалось медленно, что и отметил летописец.

Кроме того, именно из-за небольшой скорости движения войска между исследователями шли неутихающие споры о том, были ли в его составе пешие подразделения. Высказывания о возможности участия пехоты в походе князя Игоря можно обнаружить в работах К. В. Кудряшова, А. П. Дьяконова, Б. Д. Грекова, Д. С. Лихачева, Ф. М. Головченко, А. В. Поздеева и других исследователей. В то же время суждения об исключительно конном составе войска имеют место в работах В. М. Глухова, Б. А. Рыбакова, М. Ф. Гетманца. Сторонники наличия пехоты в войске Игоря апеллируют к тому, что названные в Ипатьевской летописи «черные люди» – это и есть пешие подразделения войска. Так, К. В. Кудряшов, посвятивший этому вопросу несколько статей, а затем и книг, ссылается на описания боевых порядков русских войск в средние века, да и в более поздние времена, которые строились по шаблону: пехота в центре, а конница по флангам и в авангарде[106]. Это так, но такое построение характерно для боевого порядка войска, изготовившегося к боевым действиям с реальным противником. Войско князя Игоря камуфлировалось под свадебный кортеж, то есть шло в Половецкую степь с мирными намерениями, и традиционное построение его боевых порядков в таком случае было бы не вполне уместным. Да и численность войска, похоже, сильно преувеличена (по М. Ф. Гетманцу это 6—8 тыс. человек). М. Ф. Гетманец исходил из того, что каждый князь, участвовавший в походе, имел свой полк, численность которого бралась, похоже, по аналогии с численностью современного полка (1000—1500 человек). Тогда общая численность определяется из расчета 5 полков × 1500, да плюс численность обоза, где-то 500 ед. = итого по максимуму 8000 человек. Однако «полки» четырех князей и «кавалерийский полк» черниговских ковуев – это по численности далеко не нынешние полки, а всего лишь княжеские дружины, которые в походах усиливались конными и пешими ополченцами, которых, кстати, также готовили заранее, а не «собирали» уже в пути следования, как писал летописец. Так что если и соглашаться с расчетами Гетманца, то, по крайней мере, на меньшее из двух обозначенных им чисел – 6 тысяч. Косвенное обоснование выбора этой цифры впереди, а сейчас вернемся к обозу, сопровождаемому конным войском князя Игоря.

Кроме подарков для Кончака и его приближенных, находящихся в огромном обозе Игорева войска, хану Кончаку был приготовлен еще один, как принято нынче говорить, «виртуальный подарок» от Великого киевского князя Святослава Всеволодовича, о чем князь Игорь должен был сообщить Кончаку устно. В Киеве вот уже около 2 лет томились в плену свыше семи тысяч половецких воинов и несколько ханов, в числе которых было двое сыновей хана Кончака. Вполне естественно предположить, что в случае достижения соглашения о совместном походе русского и половецкого войска для завоевания бывшего Тмутараканского княжества, пленные половцы становятся составной частью войска, которое поведет на Юг Черниговский князь Ярослав Всеволодович наряду с его традиционными союзниками, о которых упоминает в своем «золотом слове» князь Святослав, получивший известие о крахе всех своих планов завоевания Тмутаракани и прилегающих к ней Причерноморских и Приазовских земель, принадлежащих ныне Византии:

А уже не вижду власти

сильнаго,

и богатаго,

и многовоя

брата моего Ярослава,

съ черниговьскими былями,

съ могуты,

и съ татраны,

и съ шельбиры,

и съ тончакы,

и съ ревуты,

и съ ольберы.

Тии бо бес щитовь,

съ засапожникы

кликомъ плъкы побеждают,

звонячи въ прадеднюю славу».

«Не вижу уже власти

сильного,

и богатого,

и обильного воинами

брата моего Ярослава

с черниговскими боярами,

с воеводами,

и с татранами,

и с шельбирами,

и с топчаками,

и с ревугами,

и с ольберами.

Те ведь без щитов,

с засапожными ножами

кликом полки побеждают,

звоня в прадедовскую славу[107]

И вот вся эта неуклюжая воинская громада, растянувшаяся на несколько километров, неожиданно натыкается на половецкие вежи, почти никем не охраняемые и которых на пути следования Игорева войска быть не должно. Дело в том, что Игорь двигался по своеобразному «коридору», заранее проложенному и согласованному с половецкой стороной, который проходил по территории Кончаковского юрта. Поход, естественно, был не стихийным, а маршрут по половецкой земле детально проработанный, с тем чтобы не попасть на территорию Гзаковского юрта, поскольку Кончак и старый Гзак, власть которого с возрастом влиятельного хана постепенно слабела, были не сказать чтобы врагами, но серьезными соперниками.

В Степи не может быть тайн, разведка и контрразведка у обоих ханов работала четко. Гзак уже достаточно хорошо был осведомлен о сепаратных переговорах своего «молодого» соперника с Киевским князем Святославом, в застенках которого томились пленные ханы, ожидавшие такого же исхода, какой случился с ханом Кобяком. Ничего не имея против того, что Кончак всеми возможными способами стремился вызволить из неволи своих сыновей, Гзак опасался совместного похода русских войск в союзе с Кончаком в Тмутаракань, то есть покорять земли Приазовья и Причерноморья, сопредельные со степными территориями Гзаковского юрта. Даже если он просто пропустит через контролируемые им территории совместные войска русских и хана Кончака, он потеряет возможность грабить богатые византийские поселения вдоль морей на Таманском полуострове и в Крыму. Если все эти территории войдут в состав Киевской Руси, она, как слабеющее год от года государственное образование, вновь возродится, как птица Феникс, и половецкой вольнице наступит конец. Тем более, ему была ненавистна мысль стать вассалом Киевского князя и навсегда потерять свободу кочевого племени, превратившись в оседлых «ковуев» или «Черных клобуков». О последствиях, грозящих всей Половецкой Степи в случае срыва стратегических планов Святослава и Кончака, думать не хотелось. Пожив достаточно долго в условиях степной вольницы, Гзак не желал участвовать ни в каких реформах по принципу «на наш век хватит». Конечно, Гзаку не суждено было узнать, что станется с его Степью через каких-то 38 лет, когда на нее накатят татаро-монгольские войска Субедея и Джебе после покорения народов Закавказья в 1223 году.

И «союз» русских князей и половецких ханов «состоится», но под настилом из досок, покрытых коврами, превращенный в громадный дастархан, где пировала монгольская знать после разгрома по очереди сначала половецких, а затем русских войск на реке Калке, так созвучной по имени с рекой Каялой.

И Гзак задумал помешать союзу Святослава и Кончака, а для этого прежде всего нужно было сорвать мирную миссию князя Игоря. Но просто напасть на войско русичей, то есть на союзников Кончака, он по законам степной чести не мог, а поэтому пошел на провокацию. Как уже отмечалось выше, где-то на пограничье юртов Кончака и Гзака войско Игоря неожиданно отклонилось от намеченного пути и, свернув на юго-запад, оказалось не в бассейне Дона-Донца, куда он стремился, а в низовьях Днепра. Академик Б. А. Рыбаков, автор этой версии, указал даже наиболее вероятный участок, на котором располагались первые взятые князьями половецкие вежи, а затем и поле последующего решающего сражения – междуречье рек Самары и Быка.

Гипотеза академика Рыбакова весьма спорная и по сей день не принята в качестве исторического факта, тем более что в этом районе по розыскам археолога С. А. Плетневой не обнаружено следов длительного пребывания там половцев (отсутствие каменных изваяний). Действительно, зачем было Игорю отклоняться от избранного маршрута и искать себе приключений, нападая на беззащитные половецкие вежи? С. А. Плетнева объясняет этот маневр Игоря тем, что он позарился на легкую добычу, не поняв, что это была коварно подстроенная ловушка. Далее, предоставляя слово самой С. А. Плетневой, предварим его следующими замечаниями. Хотя она и указывает на то, что Кончак со своим войском в этот момент находился далеко от места стычки, но полагает, что подстроенная ловушка – это дело рук Гзака и Кончака, это во-первых. А во-вторых, она, по уже установившейся традиции, считает, что князь Игорь повел свое войско в Половецкую степь, чтобы «ополониться». «При рассмотрении этой гипотезы (академика Б. А. Рыбакова – А. К.), – пишет С. А. Плетнева, – прежде всего, возникает вопрос: зачем Игорь отклонился от своего пути, от выбранного им направления и изменил основной задаче – «преломить копье о конец поля половецкого»? Вероятно, несмотря на возвышенные речи о высокоидейной цели похода – борьбе за славу русского оружия, – князья шли в степь «ополониться». Не случайно автор «Слова» говорит о «языке», явно подосланном к ним половцами. Лазутчик врага нарочно быстро попался русским разведчикам и выдал местопребывание близких и слабо защищенных веж, связанных прекрасной ровной дорогой с Сальницей[108]. Они располагались в противоположной от владений Кончака стороне. Подтверждением того, что это были «ложные» вежи, созданные для отвлечения русских войск от основного удара, служит. во-первых, их необычайное богатство, подчеркнутое и летописью, и «Словом», во-вторых, отсутствие около них скота: в этих вежах было вино, «девки красные» и разные дорогие «паволоки» (ткани, ковры и пр.). Наконец, в-третьих, практически у этих веж бой не состоялся. Русичи подошли к ним после тяжелого перехода (хотя и по ровной дороге, но им пришлось за полдня и ночь пройти 80 км), и, несмотря на это, они легко «потопташа полки половецкие». В летописи сказано, что половецкие стрелки выпустили только по стреле и затем поскакали за вежи и ушли в степь, оставив их на разграбление.

Все это выглядит и сейчас необычайно подозрительно! Диво берет, почему ни одному князю не пришло в голову поберечься. Впрочем, надо отдать должное Игорю: он предложил все-таки после захвата веж оттянуться назад, к Донцу, на более безопасное место, но остальные князья захотели праздновать победу там, где ее одержали, под предлогом, что необходимо, мол, дать отдых войскам.

Результат осмотра местности, как нам кажется, подтвердил выдвинутую академиком Б. А. Рыбаковым гипотезу. Участок степи, выбранный для «ложных» веж, был крайне неблагоприятен для размещения русского войска. С севера – болотистый разлив Самары (видимо, его летописец называет «езером»). Впадающая в Самару речушка Гнилуша, у которой стояли вежи,– грязная, топкая, с солоноватой водой. Кругом пустота и солончаки. Характерно, что вокруг других становищ степь буквально заполнена каменными половецкими изваяниями – остатками половецких поминальных храмов предков (святилищ).

В междуречье же Самары и Быка их не было: это был гиблый, необитаемый участок, страшный мешок, в который коварно заманили удалых, но не очень дальновидных русских князей.

Русское войско захватило подставные вежи в пятницу. Ночь прошла в гульбе, а наутро в субботу русские воины увидели себя окруженными со всех сторон половецкими полками, выступавшими на горизонте «яко борове», то есть как густой лес. По развевающимся бунчукам (знаменам) Игорь узнал, что фактически на него вышла «вся половецкая рать». Помимо полков Кончака, в бою участвовал другой половецкий хан, Гзак. Подошли полки орд Токсобичей, Колобичей, Етебичей, Терьтробичей, Тарголове, Улашевичей, Бурчевичей (все они перечисляются в русской летописи). Прижатые к топкому озеру-болоту, лишенные питьевой воды, русские воины были обречены на гибель, несмотря на безусловное личное мужество их военачальников и на их благородное решение не бежать, вырвавшись из вражеского кольца, чтобы не оставлять на расправу пеших воинов.

Таковы были причины и обстоятельства гибели полков Игоря Святославича. Кончак перехитрил русских: заманил в ловушку и, пользуясь некоторой потерей бдительности, естественной после легкой победы, и ночной темнотой, захлопнул ее»[109]. (Курсив мой.– А.К.)

Итак, согласно выводам С. А. Плетневой, легкодоступные для грабежа половецкие вежи, с одной стороны, «…располагались в противоположной стороне от владений Кончака», а с другой стороны, …помимо войск Кончака, в бою участвовал другой сильный половецкий хан Гзак». Наконец, «Кончак перехитрил русских: заманил в ловушку и, пользуясь некоторой потерей бдительности…», и далее по тексту. Тут нужно выбирать что-то одно из двух: или Кончак находился далеко от места первой стычки и кровавой битвы 19 мая 1185 года, либо он «заманивает в ловушку русских» и активно участвует в разгроме войска своего свата. Настаивает С. А. Плетнева и на том, что в составе Игорева войска были пешие подразделения; поскольку военачальники приняли «… благородное решение не бежать, вырвавшись из вражеского кольца, чтобы не оставлять на расправу пеших воинов». А что иное она могла предположить, если все исследователи, как заговоренные, находились и продолжают находиться под влиянием сочинения летописца, который записал: «Когда же занялся рассвет субботнего дня, то начали подходить полки половецкие, словно лес. И не знали князья русские, кому из них против кого ехать: так много было половцев. И сказал Игорь: «Вот думаю, что собрали мы на себя всю землю Половецкую – Кончака, и Козу Бурновича, и Токсобича, Колобича, и Етебича, и Тертробича». И тогда, посоветовавшись, все сошли с коней, решив, сражаясь, дойти до реки Донца, ибо говорили: «Если поскачем – спасемся сами, а простых людей оставим, а это будет нам перед богом грех[110], предав их, уйдем. Но либо умрем, либо все вместе живы останемся». И, сказав так, сошли с коней и двинулись с боем».

Спешиться – значит стать легкой добычей для конных половцев, не мог пеший воин «грямлеши о шеломы мячи харалужными», да и в приведенной выше строфе о героическом единоборстве Яр Тура Всеволода ясно угадывается, что герой воюет на коне: «Камо, туръ поскочаше, // своим златымъ шеломомъ посвечивая, // тамо лежать поганыя головы половецкыя». Наконец, у спешившихся русских воинов не было возможности отвести коней куда-то в безопасное место, а будучи рядом с воином, он будет ему лишь помехой.

По поводу участия или неучастия хана Кончака в организации провокации и самом побоище обратимся к трудам академика Б. А. Рыбакова, на авторитет которого опирается и сама С. А. Плетнева.

Тщательно проанализировав ситуацию, сложившуюся по состоянию на утро в пятницу 17 мая в Половецкой Степи, академик пришел к заключению, что «Кончак, прибывший к остальным половцам лишь 11 мая <Рыбаков, естественно, пользуется датировкой событий из расчета, что поход князя Игоря начался 23 апреля..– А.К.>, застал войска Игоря уже в западне, окруженными половецкими полками со всех сторон: «изумешася князи рускии – кому их которому поехати?». В процессе полуторасуточной битвы в окружении Кончак ни разу не упоминается в подробном рассказе летописи. Он выступает на сцену, лишь когда сражение затихло и ханы делили добычу: «Тогда же на полчищи Концак поручися по свата Игоря», и отправил его, как явствует из последующего, в свой юрт в низовьях Тора.

Из всего сказанного мы должны сделать вывод, что Кончак, судя по нашим источникам, не предпринял никаких мер для противодействия Игорю на его марше, коснувшемся края владений Кончака. Окружение Игоря у Каялы не было инициативой Кончака; оно началось еще до того, как сам хан узнал о появлении Игоря.

К окруженному стану Игоря Кончак прибыл одним из последних, находясь еще в пути в ночь с 10 на 11 мая (то есть с 17 по 18 мая согласно нашей датировке. – А. К.)»[111].

Кончак, по данным своей разведки, которая тщательно отслеживала движение Игорева войска, узнал о том, что Игорь отклонился от маршрута и попал в западню на следующий день после успешной стычки русичей с подставными вежами хана Гзака, то есть утром 17 апреля, и сразу же поспешил на выручку «свата». После суточного марша он прибыл к окруженным войскам русичей, что и подтверждает летописец, который сообщает, что утром в субботу, 18 мая <далее датировка наша. – А.К.>, «начаша выступати полци половецкие ак борове <как сосновый бор> бысть бо их бесчисленное множество». Перечисляя распознанные половецкие орды, Игорь на первом месте среди ханов называет Кончака. Что мог сделать Кончак для спасения Игоря и его дружины в этих условиях, когда все войско было обречено на гибель? Практически ничего, даже если его собственное войско не примет участия в избиении обреченных. Однако по логике кратковременных захватнических войн степняков всех времен и кочевых народов главным победоносным финалом таких схваток является не столько количество уничтоженных воинов неприятеля, сколько количество «ополоненных», то есть взятых в плен. Большой «полон» – это верный доход, поскольку за пленных можно взять хороший выкуп, на худой конец, продать их на невольничьих рынках Крыма, Причерноморья или Приазовья. Похоже, что на этот случай у соперников существовали какие-то знаки, что то или иное подразделение готово сдаться на милость победителя. Получив такой знак от Кончака, Игорь начал «…плъкы заворочаетъ…», какие полки и куда их заворачивал Игорь – в самой повести об этом ни слова:

Что ми шумить,

что ми звенить —

далече рано предъ зорями?

Игорь плъкы заворочаетъ:

жаль бо ему мила брата Всеволода.

Бишася день,

бишася другый;

третьяго дни къ полуднию падоша

стязи Игоревы.

Ту ся брата разлучиста на брезе

быстрой Каялы;

ту кроваваго вина не доста;

ту пиръ докончаша храбрии русичи:

сваты попоиша, а сами полегоша

за землю Рускую.

Не является ли загадочная фраза: «Что ми шумить, // что ми звенить – // далече рано предъ зорями?» тем самым знаком со стороны хана Кончака, уловив который и начал «Игорь плъкы заворочаетъ», тем самым знаком, что Кончак готов взять под свою ответственность не только жизнь «свата», но и по возможности его воинов. Кратко об операции якобы возвращения на поле боя вышедших из повиновения ковуев сообщает Ипатьевская летопись:

«Тогда по божьей воле ранили Игоря в руку, и омертвела его левая рука. И опечалились все в полку его: у них воевода, и ранили его прежде других. И так ожесточенно сражались весь день до вечера, и многие были ранены и убиты в русских полках.

Когда же настала ночь субботняя, все еще шли они, сражаясь. На рассвете же в воскресение вышли из повиновения ковуи и обратились в бегство. Игорь же в это время был на коне; так как был ранен, и поспешил к ним, пытаясь возвратить их к остальным полкам. Но заметив, что слишком отдалился он от своих, сняв шлем, поскакал назад к своему полку, ибо уже узнали бежавшие князя и должны были вернуться. Но так никто и не возвратился, только Михалко Юрьевич, узнав князя, вернулся. А с ковуями не бежал никто из бояр, только небольшое число простых воинов да кое-кто из дружинников боярских, а все бояре сражались в пешем строю, и среди них Всеволод, показавший немало мужества. Когда уже приблизился Игорь к своим полкам, половцы, помчавшись ему наперерез, захватили его на расстоянии одного перестрела от воинов его. И уже схваченный. Игорь видел брата своего Всеволода, ожесточенно бьющегося, и молил он у бога смерти, чтобы не увидеть гибели брата своего. Всеволод же так яростно бился, что оружия ему не хватало, сражались, обходя вокруг озеро».

Если все происходило так, как сообщает летописец, то каким образом в плену у половцев, согласно «Истории» Татищева, могло оказаться пять тысяч воинов? То есть, согласно расчетам Гетманца с нашим уточнением, в бою погиб лишь каждый шестой воин, участвующий в походе, и, на наш взгляд, пали яростно сражавшиеся дружины князя Всеволода и полностью полег полк молодого князя Святослава Олеговича Рыльского, находящийся в авангарде, как при нападении на беззащитные половецкие вежи в пятницу 17-го мая, так и в битве на реке Каяле (18 и первая половина 19-го мая)[112].

По поводу гибели дружины Всеволода с его курским «свѣдоми къмети…», которые «…скачють, акы сѣрыи влъци въ полѣ, // ищучи себе чти, а князю славѣ», все вроде бы понятно, поскольку их яростное сопротивление превосходящему по силе и численности противнику – единственный эпизод из всей битвы, который показан в «Слове». Да и фраза, вырвавшаяся из уст захваченного в плен Игоря, «…жаль бо ему мила брата Всеволода», говорит за то, что дружина Яр Тура Всеволода была обречена. Похоже, половцы хорошо знали этих «серых волков», разбойников по прежним схваткам, а тут представилась возможность сполна рассчитаться с ними за прежние обиды.

Почему пало войско Рыльского князя Святослава Олеговича? Уж не расплата ли это была за слишком большую его активность при захвате оставшихся без охраны половецких веж и преследование немногочисленного отряда половцев, которые как бы нарочно «втягивали» Игорево войско в гиблые заболоченные места, демонстративно маячив вдалеке от брошенных ими веж с «красными девками половецкими» и «всякыми узорочьи половѣцкыми»? Хотя летописец и старается убедить нас, что разгромом «…поганыя плъкы половецкыя…» руководил лично князь Игорь, но в конце своего описания этой позорной баталии проговаривается, что основным закоперщиком данного сражения был все-таки Святослав Олегович, который категорически отказался подчиниться решению князя Игоря немедленно отступить к русской границе, сославшись на то, что: «Далеко гнался я за половцами, и кони мои изнемогли; если мне сейчас ехать, то отстану по дороге». Интересно отметить, что князя Святослава поддержал не кто иной, как князь Всеволод, поскольку, похоже, что и его курские «свѣдоми къмети» также участвовали в погоне за «красными девками половецкими», но, главное, не могли они упустить львиную долю добычи, что и являлось их «степной профессией».

Любознательный читатель:

– однако основные воинские трофеи, как пишет автор «Слова»: «Чръленъ стягъ, // бѣла хорюговь, // чрьлена чолка, // сребрено стружіе» – достались все-таки «…храброму Святъ славличю!»[113]? И второй вопрос: как это мог Кончак опоздать на целые сутки к началу битвы, если автор «Слова» утверждает, что он не отставал от Гзака ни на шаг: «Гзак бежит сѣрымъ влъкомъ, // Кончакъ ему слѣдъ править къ Донувеликому»? Похоже, что он скачет даже впереди хана Гзака.

– Начнем со второго вопроса. Как уже ранее отмечалось, поэма просто переполнена всевозможными аллегориями, аллюзиями и эвфемизмами. В данном случае предположение «…Кончакъ ему слѣдъ править къ Дону великому», видимо, означает, что разведка Гзака уже «вычислила» маршрут войска князя Игоря в стан Кончака и определила место для организации западни, в которую и попало войско русичей.

По поводу трофеев в виде половецкой военной атрибутики, доставшихся князю Игорю, на наш взгляд, следует сказать следующее. Во-первых, как уже нами отмечалось ранее, любой князь, руководивший походом или сражением, независимо от его личной доблести и полководческих талантов в случае успеха получает все атрибуты славы, даже если он, как это имело место в данном случае, не только не руководил сражением и не участвовал в погоне за «призраками», а ехал вместе со своим братом Всеволодом где-то далеко в арьергарде, как пишет летописец: «… а Игорь и Всеволод двигались медленно, держа строй своих полков. Передовые полки русских избивали половцев и хватали пленных. Половцы пробежали через вежи свои, а русские, достигнув веж, захватили там большой полон. Некоторые с захваченными пленниками лишь ночью вернулись к своим полкам. И когда собрались все полки, обратился Игорь к братии своей и к мужам своим: «Вот бог силой своей обрек врагов наших на поражение, а нам даровал честь и славу. Но видим мы бесчисленные полки половецкие – чуть ли не все половцы тут собрались. Так поедем же сейчас, ночью, а кто утром пустится преследовать нас, то разве все смогут: лишь лучшие из половецких конников переправятся, а нам самим – уж как бог даст».

Правда не ясно, куда призывал поехать Игорь свое войско: либо вперед, чтобы быстрее достичь цели своего похода, то есть в стан хана Кончака, либо возвратиться на русскую землю, признав этим самым, что цель похода не достигнута, а значит, срываются все планы, намеченные Великим князем Святославом по завоеванию Тмутаракани. Дальнейшие события показали, что Игорь имел в виду второй вариант.

Однако в получении Игорем трофеев, символизирующих воинскую доблесть, скрыт иной, на наш взгляд, иронический или даже саркастический подтекст. Автор «Слова» этим самым подчеркивает, что «победа» над подставленными половецкими вежами – это «Пиррова победа», за которой последует страшная расплата на реке Каяле. Именно по поводу этой «победы» последовал горький упрек князя Святослава в его «Златом слове» в адрес «сыновичей»: «Нъ нечестно одолѣсте, // нечестно бо кровь поганую пролиясте…», тем самым упрекнув князя Игоря в потере им управления своими войсками.

Таким образом, можно сказать, что еще одним неизвестным, вытекающим из решения уже двух уравнений, является факт трагического краха далеко идущих планов Великого князя Святослава Всеволодовича по завоеванию Тмутаракани, а значит, и стратегического выхода к Южным морям с покорением Крыма, задача, решение которой было отложено на шесть столетий до «…времен Очакова и покорения Крыма», то есть до правления Екатерины II.

Осталось еще ответить на уже прозвучавший ранее вопрос о причине падения на реке Каяле именно дружины Рыльского князя Святослава, то есть установить, кто несет непосредственно личную ответственность за срыв миссии князя Игоря и планов Великого князя Святослава. Но прежде чем перейти к составлению третьего уравнения задуманной нами системы уравнений, решение которой должно снять все загадки, связанные с походом князя Игоря в Половецкую Степь, скажем несколько слов в адрес Великого князя Святослава, после чего мы с ним расстанемся на страницах данного сочинения.

Вопреки мнению большинства историков и исследователей «Слова», что «Святослав был одним из слабейших князей, когда-либо княживших в Киеве», смеем утверждать, что такое мнение далеко от действительности, а подтверждает это прежде всего сам автор «Слова», посвятив ему одну из самых замечательных строф своей повести. Противопоставив его ратные подвиги неудачному походу «Святославичей», он воздает должное успехам Великого князя в борьбе с Половецкой Степью, о чем известно даже народам большинства прилежащих к Киевской Руси государств:

Ту немцы и венедици,

ту греци и морава

поютъ славу Святъславлю,

кають князя Игоря,

иже погрузи жиръ во дне Каялы —

рекы половецкыя, —

рускаго злата насыпаша.

Ту Игорь князь выседе изъ седла

злата,

а въ седло кощиево.

Уныша бо градомъ забралы,

а веселие пониче… —

что в переложении академика Д. С. Лихачева звучит следующим образом:

Тут немцы и венецианцы,

тут греки и чехи

поют славу Святославу,

корят князя Игоря,

потопившего богатство на дне Каялы —

реки половецкой, —

просыпав русского золота.

Тут Игорь-князь пересел из седла

золотого

в седло рабское.

Приуныли у городов забралы,

а веселие поникло.

Однако приведенные выше обличительные слова в адрес Святослава принадлежат как раз академику Д. С. Лихачеву, который продолжает: «Вопреки исторической действительности, слабого Киевского князя Святослава Всеволодовича автор «Слова» рисует могущественным и грозным». Полемизируя с академиком-филологом, академик-историк Б. А. Рыбаков, защищая от подобных несправедливых нападок на Святослава, напоминает своим читателям, что: «Только за два года (1184 и 1185) Святославом организовано четыре похода на половцев, и все они завершились победой: половцы были или разгромлены, или отогнаны. Под свои знамена Святослав собирал до полутора десятков разных князей»[114].

После вышеизложенной нами версии о подготовке Святославом совместного с половцами похода на завоевание Тмутаракани и прилежащих к ней земель Приазовья и Причерноморья, а также Тамани и Крымского полуострова, оккупированных Византией, перед нами предстает фигура не только весьма успешного полководца, но и мудрого политика и дальновидного государственного деятеля. Святослав точно рассчитал, что успешному походу на северные колонии Византии именно в 1185 году будет способствовать серьезное ослабление этого, ранее могучего государства в непрерывной борьбе с турками-сельджуками, отвоевавшими уже Малую Азию, а также с крестоносцами, 4-й поход которых в 1204 году завершился взятием столицы государства Константинополя, что привело к ее падению.

Нам не дано предугадать, как сложилась бы судьба как Киевской Руси, так и Половецкой Степи, если бы стратегические планы Великого князя Святослава осуществились. История не терпит сослагательного наклонения, но, как нам представляется, что после укрепления своих южных рубежей и включения в свой состав автономных государственных образований половцев, аланов и других народностей Юга Руси и Предкавказья Великая Русь смогла бы отразить натиск татаро-монгольских орд и не случилось бы того страшного ига, на полтора столетия похоронившего русскую государственность.

Неудачный поход князя Игоря в Половецкую Степь, будучи важнейшей, но только начальной стадией реализации плана Святослава, Великого князя Киевского, явился, таким образом, исходным пунктом движения Киевской Руси к окончательному распаду и погружению ее народов в пучину татаро-монгольского ига.

Несет ли князь Игорь ответственность за это историческое поражение Киевской Руси? Как руководитель похода, безусловно, да, но есть исторически незаметная личность, которая несет не меньшую персональную ответственность за трагедию, случившуюся на реке Каяле в мае 1185 года.

Читатель, впервые ознакомившийся с содержанием поэтического шедевра «Слово о полку Игореве» и не заглянувший пока в комментарий, обязательно сопровождающий любую публикацию «Слова», к своему удивлению обнаружит, что в повести практически отсутствует информация о молодых князьях, участвующих в походе князя Игоря. Если о старшем сыне Игоря Святославича есть единственное упоминание в здравице князям-участникам похода:

Певше песнь старымъ княземъ,

а потомъ молодымъ пети:

«Слава Игорю Святъславличю,

буй туру Всеволоду,

Владимиру Игоревичу!

…то о племяннике Игоря Святославе Олеговиче в повести ни слова. Есть, правда, косвенное упоминание о нем в символическом сравнении князей – участников похода с Солнцем: «…чръныя тучя съ моря идутъ, хотятъ прикрыти Четыре солнца…». Однако после поражения войска на реке Каяле речь идет уже не о 4, а всего лишь о 2 солнечных светилах, а два князя (полагают, что это молодые Святослав и Владимир Игоревич) обратились не то в «багряные столпы», не то в «младые месяцы»:

«Темно бо бе въ 3 день:

два солнц померкоста,

оба багряная стлъпа погасоста,

и съ нима молодая месяца —

Олегъ и Святъславъ —

тьмою ся повлокоста

и въ морѣ погрузиста,

и великое буйство подаста хинови.

Загадка, да и только. Энциклопедия «Слова о полку Игореве» дает следующее толкование этой загадки. «Автор «Слова» как бы устанавливает иерархию князей-светил: два старших князя (Игорь и Всеволод) уподобляются двум солнцам, два младших князя (Владимир и Святослав Рыльский) – двум «багряным столпам», а 10– и 8-летний княжичи (Олег и Святослав) – двум молодым месяцам, которые тоже «поволоклись тьмою» (хотя и не участвовали в походе), как сыновья попавшего в плен князя»[115]. От такой трактовки легче не стало: во-первых, почему за полтора суток до трагедии никакой иерархии не требовалось – все четыре князя уподобляются Солнцу – и точка. А во-вторых, причем здесь младшие сыновья князя Игоря – Олег и Святослав, – возраст которых на тот момент, согласно другим источникам, 11 и 9 лет соответственно? Если оставшиеся дома два младших сына «тьмою заволоклись и в море погрузились», то почему это не случилось с их еще более младшими братьями Романом и Ростиславом? Тут что-то не так, и подтверждением этому являются неоднократные попытки исследователей расшифровать этот ребус.

Одни считают, что виноват во всем переписчик, который, видимо, спросонья вместо Владимира написал Олега – и никаких вроде бы проблем. Хотя все-таки не понятно, почему к концу битвы снизился статус молодых князей – светил с Солнца до Месяца? Другие пытались для разрешения загадки привлечь князей старшего поколения, а именно деда Олега Святославича (Гориславича) и отца Святослава Олеговича старших князей – участников похода. Так, А. Г. Степанов, анализируя вышеприведенный фрагмент речи бояр, трактующей «мутный сон» князя Святослава, пишет: «Бояре говорят: «Два солнца померкоста, оба багряная стлъпа погасоста и с ними молодая месяца». Здесь я ставлю точку вместо запятой. И далее: «Олег и Святославъ тьмою ся поволокости и в море погрузиста». При пунктуации первого издания «Слова» возникает недоумение: какой же это Святослав? Рыльский? Но почему тогда вместо второго «молодого месяца» назван не Владимир, старший сын Игоря, а одиннадцатилетний Олег? Как младший сын, он не мог считаться прямым наследником Игоря. По нашему мнению, Олег и Святослав – это дед и отец героев «Слова» – сильные и влиятельные князья, «столпы», слава которых «померкла» вместе с поражением их внуков и сынов – Игоря и Всеволода, – молодых “месяцев”»[116].

Еще не легче, до уровня «молодых месяцев» понижаются уже два основных «Солнца» – князья Игорь и Всеволод, – спрашивается, за что? И куда в таком случае вообще «погрузились» также бывшие солнечные светила – Владимир Игоревич и Святослав Олегович? Впрочем, эта версия Степанова признания не получила (склонялась к этой версии и Л. В. Соколова).

Ясность в эту запутанную ситуацию внес, правда не до конца, академик Б. А. Рыбаков. Прежде всего, он решительно отвергает версию, о которой упоминает Владимирский книжник, что в походе принимали участие младшие сыновья князя Игоря – Олег и Святослав. Академик напоминает, что «в Древней Руси в походы брали княжичей-отроков не ранее чем с 12 лет», в то время как ко времени похода князя Игоря Олегу (Павлу) было 11 лет, а Святославу (Андриану) – 9 лет. «В связи с тем что «померкоста» два солнца (Игорь и Всеволод), «погасоста» два закатных столпа (Святослав Ольгович и Владимир), юные княжичи в Северской земле – Олег и Святослав – становились полусиротами, их судьба действительно заволоклась тьмою»[117].

Опять неувязка: если средние по возрасту сыновья – Олег и Святослав – «становились полусиротами», то почему молчим по поводу «малышей» – Романа и Ростислава, – коим всего-то, похоже, по 7 и 5 лет соответственно.

Предложим следующую версию трактовки этого «темного места» «Слова»[118]. Прежде всего, согласимся с летописцем, что Игорь взял все-таки в поход» «двема» сыновей, а именно Олега и Святослава. Могут возразить, что эти «двема» – Владимир и, скажем, следующий по возрасту Олег; но это не так[119]. Владимир Игоревич не только шел в поход совершенно самостоятельно, но и возглавлял свою Путивльскую дружину. Ограничение по возрасту сыновей, которых брали князья в поход и на которое ссылается академик Б. А. Рыбаков, в данном случае не действует, поскольку поход был абсолютно мирный – свадебный кортеж. И взял этих сыновей в свадебный поход князь Игорь вовсе не для того, чтобы дети участвовали в свадебных пирах. Мудрый князь Игорь, похоже, с одобрения князя Киевского Святослава строил свои далекоидущие планы. Если в общерусском походе в союзе с половцами будет отвоевано у Византии бывшее Тмутараканское княжество, то сразу встанет вопрос, кого «посадить на стол», на котором последним прочно «сидел» дед Игоря Олег Святославич (Гориславич). Совершенно очевидно, что самая вероятная кандидатура – Игорь Святославич, для которого это будет серьезным повышением, поскольку княжество должно стать форпостом на южных рубежах Киевской Руси с выходом к южным морям. Князем Северским по наследству и старшинству становится Владимир Игоревич, который к тому времени уже обзаведется семьей, женившись на Свободе Кончаковне, и это будет для молодых своеобразным свадебным подарком.

На освободившееся место в Путивль может претендовать следующий по возрасту сын князя Игоря, Олег, о чем и будет объявлено на совете князей по окончании свадебной церемонии. Девятилетнему Святославу рано пока выделять самостоятельный удел, но под патронажем будущего Великого князя Тмутараканского Игоря Святославича и бдительным оком посадника, например Ольстина Олексича, его можно направить в один из городов, отвоеванных у Византии, тот же Сурож или Корсунь. Вот с этой целью и взял князь Игорь в поход двух своих сыновей – Олега и Святослава.

Вспомним троп «гнездо» в загадочной строфе «Слова»: «Дремлетъ въ полѣ Ольгово хороброе гнѣздо. // Далече залетѣло!», которое может относиться как ко всему войску князей Ольговичей, так и к узкому семейному «гнезду» князя Игоря. Первое значение тропа не проходит, поскольку та часть войска и прежде всего дружина Святослава Олеговича, которая возвратилась с погони, в ночь перед сокрушительным поражением не «дремала», а пировала по поводу сомнительной победы над половецкими подставными вежами да забавлялась с «красные дѣвкы половецкыя». Не отставали от дружины Святослава и курские «свѣдоми къмети», которые скакали за дармовой добычей «…акы сѣрыи влъци въ поле, // ищучи себе чти, а князю (сомнительной.– А.К.) славѣ». Да и чести ли они себе искали? Так и просится истолковать слово «чти» не как «чести», а как искаженное «ч<ас>ти», то есть части добычи они искали, «…рассушась стрѣлами по полю…», то самое: «…злато // и паволокы, // драгыя оксамиты… // и всякыя узорочьи половѣцкыя»[120]. Награбленного добра столько, что не жалко «…Орътъмами // и япончицами, // и кожухы // начаша мосты мостити по болотомъ // и грязиевым мѣстомъ…»[121].

«Гнездо» в узком смысле этого слова, то есть семья князя Игоря в этих оргиях участвовать не могла и отдыхала, кроме самого Игоря, который наблюдал за пришедшей в движенье Степью. «Но видим мы бесчисленные полки половецкие – чуть ли не все половцы тут собрались», и призывал князей быстрее покинуть гиблое место, куда втянули все войско Игоря безрассудные действия молодого князя Святослава: «Так поедем же сейчас, ночью…». Куда там, опьяненные в переносном, да и в прямом смысле этого слова легкой победой, усталые от разбойного преследования воины осознали всю опасность произошедшего лишь утром, но было уже поздно. Хан Гзак знал, кого подлежит уничтожить в первую очередь, поскольку разведка донесла ему, кто особенно «отличился», попав в западню, им устроенную. Половцы методично истребляли слабо сопротивлявшийся полк Святослава, воины которого после пьянки и забав с «красными девками половецкими» не могли противостоять «детям бесовым», которые «…кликомъ поля прегоридиша…», а могли лишь пассивно защищаться: «…а храбрии русици преградиша чрълеными щиты». В лице Святослава мстил хан Гзак его отцу Олегу Святославичу, который год назад, разгромив его войско, взял в плен его молодую жену и двоих сыновей.

В планы хана Гзака вовсе не входило уничтожение всего Игоревого войска, поскольку он позволил князю Игорю по прибытии к месту сражения хана Кончака беспрепятственно сдать свату в плен большую часть своего войска (свой полк, полк сына Владимира и Ковуев Ольстина Олексича, а также остатки полка Буй Тура Всеволода – всего около 5 тысяч человек): «Игорь плъкы заворочаетъ: // жаль бо ему мила брата Всеволода».

В повести ни слова не говорится о дрогнувших ковуях, которых якобы Игорь поскакал заворачивать к месту истребления своего войска. Да, Игорь скакал, но только между станом Кончаковских войск и местом сражения, выводя поочередно уцелевшие полки, которым грозило полное истребление. Он, конечно, не мог знать, что хан Гзак сквозь пальцы смотрел на его действия, и вот почему.

По неписаным законам Степи ему грозило суровое наказание за нападение на свадебный кортеж, который направлялся в юрт самого грозного его соперника – хана Кончака, – о мирных намерениях которого говорил огромный обоз и совсем не угрожающая внешняя атрибутика воинов. Как мы уже отмечали ранее, тяжелое оружие и доспехи, а также «чръленые щиты» находились в обозе, они были предназначены для послесвадебного похода в Тмутаракань. Позволив пленить основную часть Игорева войска, Гзак легко отчитается на большом совете степных ханов половецких, что ничего не имел против свадебного кортежа русских, но они сами напали на «беззащитные» половецкие вежи на пограничье Кончаковского и Гзаковского юртов, за что и поплатились. О трагической судьбе дружины князя Святослава упоминается в «Российской истории» Ф. А. Эмина (1867 год): «Полк Святослава… в несколько минут был весь почти изрублен». Исследователи с недоверием относятся к некоторым фактам, изложенным Эминым (ок. 1735—1770 годов), поскольку неизвестны источники, откуда он брал некоторые сведения, отсутствующие у других историков XVIII века (В. Н. Татищев, М. М. Щербатов, И. Стритер, митрополиты Киприан и Макарий – авторы «Степенной книги»).

Но главное дело было сделано: Гзак блестяще провел операцию по срыву совместного похода русских и половецких воинов хана Кончака по взятию Тмутаракани.

Любознательный читатель:

– Так что же сталось с князем Святославом Олеговичем, летописи об этом молчат. Уж не пал ли он на поле боя вместе со своей дружиной?

– Возможно, что так оно и случилось, поскольку его в конце повести не славословит автор «Слова», что является первым признаком смерти князя. Однако в летописи есть упоминание о том, что князь Рыльский Святослав Олегович преставился в 1186 году. Возможно, что во время сражения он был тяжело ранен и в беспомощном состоянии оказался в плену у хана Елдечука из Вобурцевичей, где и скончался на следующий год[122]. Понятно, что автор «Слова» без всякой симпатии относился к князю, из-за бездумного поступка которого сорвалась великая миссия князя Киевского Святослава, но о покойниках либо хорошо, либо ничего. Вот почему имя провинившегося князя буквально вычеркнуто из списков героев «Слова».

Князь Святослав Олегович сыграл незавидную роль отрицательного героя, сорвавшего грандиозные планы по укреплению государственности Древней Руси.

Примерно такая же роль выпала через шестьсот тридцать лет на долю Наполеоновского маршала Э. Груши, который не только упустил уготованный судьбой счастливый случай стать героем сражения наполеоновской армии при Ватерлоо (17.06.1815), но стечением обстоятельств стал причиной разгрома самого героя «ста дней». Возглавив одну треть армии Наполеона для преследования отступающей полуразгромленной армии прусского генерала Блюхера, Э. Груши не только упустил опытного генерала, но не набрался смелости вовремя возвратиться к месту сражения, не получив на то личного указания императора. Когда Груши осознал свою ошибку, было уже поздно. Англо-голландские войска под командованием генерала А. Веллингтона и «ускользнувшая» от маршала Груши армия Блюхера практически уничтожили французскую армию.

В заключение настоящей главы сделаем небольшой экскурс по следам «саги» о семейной жизни князя Игоря Святославича (Георгия Николаевича) и его сыновей, принимавших участие в походе весной 1185 года в Половецкую Степь.

Ни в одной из летописей, тем более в самой повести, ничего не говорится о судьбе младших князичей после пленения их отца, князя Игоря, и его старшего сына Владимира. Скорее всего, они тоже были в плену у хана Кончака при своем отце. Однако по поводу дальнейшей судьбы Олега есть подозрения, что он не вернулся из плена, поскольку его имя больше никогда и нигде не упоминается, как это имеет место в отношении его брата Святослава. Возможно, что он даже мог погибнуть в этой кровавой сумятице полуторадневного сражения на реке Каяле, о чем с грустью поведал автор «Слова» «…молодая мѣсяца – // Олегъ и Святославъ – // тъмою съ поволокоста // и въ морѣ погрузиста…». Но младший брат Олега Святослав остался жив, о чем речь впереди… тогда выходит, что с ним погиб его двоюродный дядя князь Святослав? Короче говоря, «темное место».

Прежде чем рассказать о дальнейшей судьбе наследников князя Игоря, вспомним, что в Путивле «на забрале» все это время плачет и убивается Ефросинья Ярославна – жена князя Игоря и мать всех его пяти сыновей. Здесь также своеобразное «темное место» «Слова о полку Игореве». Кто только не упрекал Ярославну за ее бездушие к своим детям. Первым был профессор московской духовной академии Е. Е. Голубинский, который бросил следующий упрек автору «Слова» по поводу плача Ярославны:

«…Тут вот какая странность: она лишилась не только мужа, но и сына, юноши в первой юности, и однако ее плач ограничивается только мужем, ни словом не касаясь сына, что совсем хороший поэт никак не забыл бы про мать и даже поставил бы ее впереди жены…». Не знал профессор богословия, похоже, о том, что помимо старшего сына в плену оказались еще и два младших сына, тогда бы его упрек в отношении автора песни перерос бы, наверное, в возмущение.

Е. В. Барсов в своей трехтомной монографии о «Слове» как мог оправдывал поэта[123]:

«Нельзя спрашивать, почему жена плачет о муже, забывая сына, так как одно горе подавляет другое: это обыкновенный психологический процесс».

На обоих авторов приведенных замечаний обрушился Сергей Лесной (псевдоним Сергея Яковлевича Парамонова) со свойственной ему язвительной манерой обращения к своим оппонентам:

«Прежде чем писать приведенные отрывки, обоим почтенным исследователям следовало бы познакомиться с примечанием на первой странице «Слова» издания 1800 года и сделать соответствующие выводы. Оно гласит:

«Игорь Святославичь родился 15 апреля 1151 года… женился в 118 году на княжне Евфросинии, дочери князя Ярослава Володимировича Галичьскаго, а в 101 году скончался, оставив после себя пять сыновей».

Следовательно, князь Игорь женился на Ярославне всего за год до похода, в походе же участвовал сын от первого его брака. Принимая это во внимание, совершенно ясным становится умолчание Ярославной в плаче пасынка, который, вероятно, был ее ровесником и вряд ли питал к ней особенно приязненные чувства (известно, что, как правило,пасынки недолюбливают мачех). Горе Ярославны естественно устремлялось только к мужу, с которым она, вероятно, не прожила и года и с которым она была связана взаимной глубокой любовью»[124].

Следуя иронической манере С. Лесного в полемике со своими оппонентами, в свою очередь, можно сказать, что, критикуя корифеев «Словистики», следует как минимум внимательно прочитать их труды, что в отношении трудов Е. В. Барсова представляет собой непростую задачу. Преодолев же трудности и внимательно изучив его трехтомное исследование «“Слово о полку Игореве”, как художественный памятник Киевской дружинной Руси», наш критик узнал бы, что Ефросинья Ярославна, дочь Ярослава Осмомысла, была выдана 14 лет от роду за 16-летнего князя Игоря в 1167 году, а в 1169 году у них родился первенец княжич Владимир Игоревич.

Трудно удержаться, чтобы не процитировать романтичную, хотя и с налетом грусти предсвадебную историю Ефросиньи в изложении замечательного писателя Игоря Всеволодовича Можейко:

«К концу лета <1167 года>, когда на кривых, сбегающих с холмов уличках Новгорода <Северского> желтели упавшие с деревьев яблоки, а на рынке у монастыря торговали с телег зерном, прискакал гонец. Его давно ждали. Едет посольство из Великого Галича, везут невесту для княжича Игоря.

Этот брак подготовил еще покойный отец. Он хотел скрепить союз Чернигова и Галича. Теперь Чернигов потерян, но Ярослав Осмомысл понимал, что сыновья Святослава – не последние из русских князей, они еще свое возьмут. И потому не стал отказываться от уговора! Ефросинье как раз исполнилось четырнадцать лет – пора замуж.

Ефросинья уезжала из Галича без сожаления. В Галиче было страшно. Мать все время плакала, запиралась со своими боярами, они шептались, грозили местью Настасье и отцу. А отца она и не видела: не заходил он в терем законной жены. Ефросинья думала, что если все равно положено выходить замуж, то лучше дома, на Руси. Княжич Игорь молод, а могли бы просватать за старика.

Путешествие было долгим, ехали три месяца, останавливались в Киеве, потом в Чернигове.

Княжича Игоря Ефросинья увидела, когда приехала в тихий деревянный Новгород-Северский, взлетевший над Десной, словно плывущий по небу. Игорь оказался высоким худым подростком. Светлые прямые волосы до плеч, глаза серые, короткий нос и крутой отцовский подбородок.

Толстая суетливая свекровь расстраивалась, что девочка мало ест, подкладывала ей пироги. Крепкий чернявый Владимир быстро подружился с Игорем, они убежали к реке, к рыбакам.

Ночью Ефросинья долго сидела у окошка. Деревянный терем поскрипывал, вздыхал от чьих-то шагов. За окошком была бесконечная равнина, освещенная луной, далеко мерцали огоньки. Красным пятнышком горел костер у реки: в ночном пасли коней. До Галича было так далеко – не доехать…

Откуда ей было знать, что ее любовь, ее боль станут темой великой русской поэмы, что через много столетий русский школьник будет повторять горькие слова ее плача, что сотни художников будут рисовать тонкую фигурку, стоящую на крепостной стене. Что образ ее станет воплощением женской любви, верности и терпения. Идут века, а Ярославна все плачет на городской стене…

Ефросинья Ярославна, невеста княжича Игоря, потерла кулачками глаза, потянулась, задула свечу и пошла спать…»[125]

Историк М. П. Погодин, извлекая из летописей даты жизни князя Игоря, предполагал, что женился он в 1169 году 18 лет от роду, что у Игоря было пять сыновей и одна дочь. Старший сын Владимир, участник похода и плена, родился в 1170 году (по Ипатьевской летописи – в 1173 году, однако А. В. Соловьев считает, что в этом случае даты летописи несколько сдвинуты, поскольку не мог 12-летний Владимир княжить в Путивле и возглавлять полк в походе отца).

После Владимира последовательно рождались его братья Олег, Святослав, Роман и Ростислав. Если считать Ярославну второй женой князя Игоря, то окажется, что все сыновья его, родившиеся до 1184 года, являются пасынками Ярославны. Соловьев, доказывая ошибочность этого представления, обратил внимание на целый ряд обстоятельств: помирив Владимира в 1185 году с отцом, Игорь посылает с ним в Галич своего сына Святослава, очевидно, родного внука галицкого князя; дети князя Игоря после смерти их деда в 1187 году впоследствии претендуют на Галич и даже на какое-то время становятся Галицкими князьями, следовательно, они имели право на Галицкую землю по рождению. По поводу примирения Ярослава Галицкого с сыном летописец упоминает князя Игоря с положительной стороны: «С великим прилежанием через князей русских едва его <Владимира> с отцом примирил, испрося ему во всем прощения, и послал с ним его проводить сына своего Святослава. Ярослав, прия сына своего Владимира и наказав его словами, дал ему Свиноград, но жить велел в Галиче, дабы он не мог кое зло сделать. Святослава же, одарив, с честию отпустил»[126].

Умирая, Ярослав Осмомысл завещал трон своему незаконно рожденному сыну Олегу, а Владимиру отдал Перемышль, с тем «…чтобы он Галича себе не искал». Такое завещание умиравшего обещало скорейшую смуту, которая вскоре и случилась. Бояре сразу же после похорон пришли к Олегу и велели ему уходить из города добром, что он и сделал, укрывшись в Овруче, а впоследствии и вовсе исчез из летописей и истории Галичского княжества.

После долгих и кровавых междоусобных войн за Галичский престол, в которых участвовали и венгерские короли, Владимир Ярославич неоднократно утверждался, а затем свергался с трона, пока в 1201 году галичане не пригласили на княжение Владимира Игоревича – сына героя «Слова» Игоря Святославича. По Лаврентьевской летописи в 1206 году Владимир Игоревич совершил поход из Галича к Владимиру-Волынскому и, изгнав оттуда потомков Романа Мстиславича Галицкого, умершего в 1205 году, посадил княжить своего брата Святослава Игоревича. С другим братом, Романом, отношения у Владимира не сложились, и тот вынужден был просить помощи у Венгерского короля. Вернувшись с венгерским войском в Галич, он сверг с трона своего старшего брата и стал на короткое время Великим князем Галицким.

Собрав значительное по численности войско в Северских княжествах, Владимир Игоревич вернул себе Галич. Утвердившись второй раз на троне, он простил измену брата Романа и отправил его княжить в Звенигороде, другого брата Святослава – в Перемышле, сына своего Изяслава, родившегося в половецком плену в 1186 году, – в Теребовле, а младшего сына Всеволода послал с дарами к венгерскому королю, с тем чтобы он больше не вмешивался в дела Галичского княжества.

Спокойствие однако установилось ненадолго, и виной тому были беспокойные галичские бояре, которые невзлюбили внуков Ярослава по дочерней линии и всячески препятствовали установлению мира на огромных пространствах Великого княжества Галичского.

В 1208 году братья Игоревичи разгромили непокорную им галичскую дружину, убив при этом свыше пятисот галичских бояр. Уцелевшие бояре бежали в Венгрию и привели венгерское войско, и Игоревичи были венграми схвачены, за исключением Владимира Игоревича и его сына Изяслава, которым удалось бежать. Троих братьев – Святослава, Романа и Ростислава Игоревичей – бояре выкупили у венгров и повесили в сентябре, как принято считать, 1211 года (в Ипатьевской летописи – 1208 года). Точных сведений о дальнейшей судьбе старшего сына Игоря Святославича нет, известно, что он умер в 1212 году, что дает исследователям полагать следующее. Якобы Владимир Игоревич еще раз сделал попытку вернуть себе Галичский стол и отомстить боярам за жуткую расправу над своими братьями, но потерпел поражение и сам был повешен в том же Галиче в 1212 году.

Такой вот немилостивой оказалась галичская земля к сыновьям Ефросиньи Ярославны, которая якобы не оплакивала их в жаркое лето 1185 года «…Въ Путивле на забралѣ…».

Так и не выяснена дальнейшая судьба ее сына Олега Игоревича, который, по нашему мнению, все-таки погиб в сражении на реке Каяле. Вызывает споры у исследователей также судьба самого младшего сына Ярославны Ростислава Игоревича, который никак не фигурирует в междоусобицах за Галичский престол. Некоторые исследователи исключают его из тройки повешенных братьев в 1211 году, в частности, И. В. Можейко, который описывает эту страшную трагедию следующим образом: «Не дожидаясь решения русских князей, бояре <галичские> решили отомстить братьям. Романа и Святослава они повесили. Лишь Владимир с Кончаковной (в православии Настасьей) сумел спастись»[127].

Недоумение вызывает не то, что С. Лесной не до конца проштудировал труды Е. В. Барсова, утверждая, что Ярославна была чуть ли не ровесницей своего старшего сына Владимира, а то, что он вовсе не знаком с результатами исследований более позднего периода, приведенными выше, продолжая иронизировать над профессором Е. Е. Голубинским:

«По поводу критического замечания проф. Голубинского позволительно сказать, что «совсем хороший» исследователь «Слова» должен его внимательно изучать и не только читать примечания, но и понимать их, и тогда никаких подобных «странностей» в «Слове» он не встретит»[128].

И все-таки, почему случилась эта путаница с возрастом Ефросиньи Ярославны и с датой ее венчания с князем Игорем? Ведь С. Лесной ссылался на весьма серьезный источник – комментарий к Первому изданию «Слова о полку Игореве» 1800-го года, где черным по белому сказано, что 34летний князь Игорь женился на дочери Ярослава Галицкого именно в 1184 году. Эта дата также фигурирует в Екатерининском «Родословнике», откуда она, похоже, и перекочевала в комментарий к Первому изданию «Слова». В «Родословник» же эта дата попала в результате ошибочного толкования одного места из «Истории Российской» В. Н. Татищева, где под 1184 годом повествуется о судьбе Владимира Ярославича Галицкого («изгоя»), названного шурином князя Игоря. Как уже отмечалось выше, будучи изгнанным отцом из Галича, Владимир после скитаний был принят Игорем и посажен княжить в Путивле, где его после примирения с отцом сменил Владимир Игоревич (История Российская. М., Л-д., 1964. Т. 3. С. 133). Екатерина решила, что этим назван как раз год женитьбы князя Игоря. Это тем более вероятно, что, как показал О. В. Творогов, в рукописных текстах «Истории» Татищева у даты 1184 проставлена глосса (непонятное выражение): «Брак Игоря Святославича с Галицкою». В Ипатьевской летописи под 1183 годом известие о Владимире Ярославиче выглядит так: «В то же время Владимир Ярославич Галичский шюрин Игорев, бяшеть у Игоря, зане выгнан бяшеть отцом своим из Галича» (ЭСПИ, Т. 5. С. 296). Это, кстати, единственное прямое подтверждение, что женой Игоря была дочь Ярослава Осмомысла.

Ярославна – один из самых поэтических персонажей «Слова», в котором автор воплотил идеал русской женщины XII века. Как заметил академик Д. С. Лихачев, он <идеал> заключает в себе мало классовых черт и тем самым почти не отличается от народного. Как бы отвечая на вопрос богослова Е. Е. Голубинского, он подчеркивает, что Ярославна в «Слове» – прежде всего жена, горюющая по мужу, «лирическая, песенная русская женщина»[129]. В то же время она олицетворяет «стихию человеческой жалости», выражая не только личную скорбь, но и заботу о всех воинах князя Игоря. Несмотря на некоторую художественную обособленность и композиционную самостоятельность плача Ярославны, он тесно связан с содержанием повести, как бы вторит «Злату слову» Святослава, тоже своеобразному плачу, слову, смешанному со слезами. Обращение Ярославны к силам природы с призывом спасти Игоря симметрично обращению Святослава к русским князьям с призывом отомстить врагам за поражение на реке Каяле[130].

Не только профессор Е. Е. Голубинский задавался вопросом, почему Ярославна не упоминает в Плаче своего сына Владимира. Исследователи, в частности А. В. Соловьев, Л. Е. Махновец и другие, предлагали разные объяснения, однако дело в том, что художественная функция Плача Ярославны – в оправдании, освящении бегства Игоря из плена, а это не оставляет места для упоминания Владимира, который остается в стане Кончака, чтобы сочетаться браком со Свободой Кончаковной. Подумать только! Как же символично имя его невесты! Игорь в плену, а сын его «на Свободе женится», то есть свободен. По словам Н. С. Демковой, бегство Игоря из плена «происходит не только после плача Ярославны, но как бы вследствие плача, в ответ на заклинания Ярославны»[131].

А вот еще одна точка зрения, почему Ярославна не упоминает в своем плаче-заклинании сына Владимира. Учитывая историческую точность автора «Слова», исследователи задавались вопросом, почему Ярославна плачет в Путивле, а не в Новгороде-Северском. По мнению Л. В. Соколовой, вовсе не факт, что в действительности Ярославна находилась именно в Путивле – вотчине своего сына Владимира. Скорее всего, это художественный прием: Ярославна, с нетерпением ожидавшая возвращения мужа и сына с поля битвы и стремившаяся как можно быстрее увидеть их, переносится автором «Слова» в Путивль, во-первых, потому что он гораздо южнее Новгорода-Северского, а именно с юга должны возвращаться Игорь и Владимир, а во-вторых, этим поэтическим приемом автор «Слова» «оправдывает» Ярославну-мать, что она напрямую не обращается к сыну. Находясь в Путивле, она мысленно шлет слова своего Плача и к сыну, княжившему в этом городе[132].

Проходят столетия, но образ Ярославны, трогательный и прекрасный, по-прежнему волнует воображение, вызывая у читателей чувства восхищения и радости.

Поэтичность, верность и преданность в любви к мужу и к отечеству, забота о русских воинах, защитниках родной земли, горячий порыв взволнованной и страстной души, внутреннее слияние с природой, песенная выразительность речи – таковы черты народного женского характера, которые воплотились в образе и имени Ярославны.

Глава II

А. С. Пушкин и «Слово о полку Игореве»

«Слово о полку Игореве» возвышается уединенным памятником в пустыне нашей древней словесности.

А. С. Пушкин

Знакомство А. С. Пушкина со «Словом» состоялось еще в лицейские годы, а изучение памятника продолжалось всю его последующую жизнь. У поэта было особое отношение к «Слову», поскольку он не только серьезно занимался им, но и очень много и охотно о нем говорил и спорил, особенно в последние годы жизни. Судя по воспоминаниям С. П. Шевырева, «“Слово о полку Игореве” Пушкин помнил от начала до конца наизусть и готовил ему подробное объяснение. Оно было любимым предметом его последних разговоров»[133]. Так, фольклорист и этнограф И. П. Сахаров вспоминал о последней встрече с Пушкиным за три дня до дуэли: «Пред смертью Пушкина приходим мы, я и Якубович, к Пушкину. Пушкин сидел на стуле; на полу лежала медвежья шкура; на ней сидела жена Пушкина, положа свою голову на колени мужу. Это было в воскресенье; а через три дня уже Пушкин стрелялся. Здесь Пушкин спорил с Якубовичем и спорил дельно. Здесь я слышал его предсмертные замыслы о «Слове Игореве полка» – и только при разборе библиотеки Пушкина видел на лоскутках начатые заметки[134]». (Выделено мной. – А. К.).

Лицеисты, в том числе Пушкин, хорошо знали «Слово» по некоторым изданиям, которые входили в круг их чтения. Прежде всего, это первое издание памятника, подготовленное А. И. Мусиным-Пушкиным, А. Ф. Малиновским и Д. Н. Бантыш-Каменским. Это также издание 1805 года А. С. Шишкова с его примечаниями и поэтическим переложением. Это изданная в 1812 году «Хрестоматия» Н. И. Греча, где был напечатан отрывок из «Слова» под названием «Сражение россиян с половцами», приложен древнерусский текст и перевод А. С. Шишкова. Отрывок начинался со слов: «Дълго. Ночь мркнетъ», а заканчивался – «Ничить трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось». Именно эта «Хрестоматия» была учебным пособием в лицее»[135].

В домашней библиотеке Пушкина было несколько книг, имевших непосредственное отношение к его работе над «Словом». Похоже, что эта работа не прерывалась с юных лицейских лет и до самой смерти поэта.

Прежде всего, это пять текстов самого памятника: издание Шишкова 1805 года; второе издание в «Собрании сочинений и переводов адмирала Шишкова» т. VII, 1826; «,,Слово о полку Игоревом”. Историческая поэма, писанная в начале XIII века на славенском языке прозою». М., 1823 (древнерусский текст, буквальный прозаический перевод Н. Ф. Грамматина[136], «переложение стихами древнерусского размера» и примечания); «Песнь ополчению Игоря Святославича князя Новгород-Северского». Перевод с древнерусского языка XII столетия А. Ф. Вельтмана, М., 1833.

Интересно в этом отношении и письмо самого А. Ф. Вельтмана к Пушкину[137], из которого следует, что он в глазах современников слыл истинным знатоком повести: «Александр Сергеевич, пети было тебе, Велесову внуку, соловию сего времени, песнь Игореви, того Ольга внуку, а не мне; но досада взяла меня на убогие переводы чудного памятника нашей древней словесности, и я выкинул в свет также, может быть, недоношенное дитя. Посылаю на суд и осуждение. Я доволен по крайней мере тем, что в моем переводе сулица – не маленький щит, болог не благо, век не веча и не сеча: харалуг не харя и не луг; ток не кровавая ладонь; Ярослав не Изяслав; и нет в моем переводе ни кур, ни петухов, и не запрягают Игоря в плуг пахать землю.

Желал бы знать мнение Пушкина о Песни ополчения Игоря, говорят все добрые люди, что он не просто поэт, а поэт умница, и знает, что смысл сам по себе, а бессмыслица сама по себе; и потому я бы словам его поверил больше, чем своему самолюбию.

Посылаю и третью часть Странника, по коему нельзя узнать, блуждал я или блудил.

Досадно мне, да и каждому досадно, что Александр Сергеевич отложил издавать журнал до будущего года. Если говорить правду, то перевод песни Игоря был приготовлен для сего журнала.

Желая здоровья и высоких прекрасных внушений, остаюсь искренне преданный Вельтман. 4 февраля 1833, Москва»[138].

В своей заметке к «“Слову о полку Игореве” в переложении А. Ф. Вельтмана» Пушкин приписал О. И. Сенковскому замечание другого критика «Слова» Каченовского («выражение рыцарское»): «Хочу копье преломити, а любо испити…». Г-н Сенковский с удивлением видит тут выражение рыцарское. Нет, это значит просто неудачу: «Или сломится копье мое, или напьюсь из Дону». Тот же смысл, как и в пословице: либо пан, либо пропал[139].

Похоже, что Пушкин с вниманием отнесся также к первому изданию «Слова» на чешском языке, переведенному в 1821 году Вацлавом Ганкой. Экземпляр этого издания был переплетен Пушкиным, и в него были вплетены белые листы для специальных пометок. Обращался он также к переводу «Слова» на немецкий язык, осуществленному тем же В. Ганкой[140].

В библиотеке Пушкина находился экземпляр перевода В. А. Жуковского 1818—1819 годов, а также рабочий экземпляр В. А. Жуковского первого издания «Слова» 1800 года, который был подарен ему А. И. Тургеневым с надписью: «Песнь древнего барда новому трубадуру дарит Александр Тургенев, в знак дружбы, на память любви». На переводе «Слова» В. А. Жуковского Пушкин сделал около 80 пометок и замечаний (Приложение – 1).

Пушкин явно готовился совершить масштабное, многоплановое исследование «Слова», о чем говорят многочисленные пометки на полях принадлежащих ему книг, а также подчеркивания отдельных слов в переводах «Слова». Например, на переводе А. Ф. Вельтмана сделано около тридцати замечаний.

Известны следующие три высказывания Пушкина о «Слове», обнаруженные в его статьях, заметках и планах, связанных с оценкой состояния русской литературы: «Но, к сожалению, старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь, и на ней возвышается единственный памятник: “Песнь о полку Игореве”»[141].

«Несколько сказок и песен, беспрестанно поновляемых изустным преданием, сохранили полуизглаженные черты народности, и «Слово о полку Игореве» возвышается уединенным памятником в пустыне нашей древней словесности»[142]

Сказки, пословицы: доказательство сближения с Европою.

Песнь о полку Игореве.

Песнь о побоище Мамаевом.

Сказки, мистерии.

Песни[143].

Последнее высказывание приведено в «Планах» Пушкина по изучению истории русской литературы, которые в своем большинстве оказались не реализованными из-за раннего трагического ухода гения Земли русской из жизни. При внимательном прочтении «Планов» создается впечатление, что Пушкин интуитивно предсказал потомкам направление поиска автора «Слова о полку Игореве». Самому сделать это открытие ему до конца не удалось по ряду причин, при этом временной жизненный цейтнот в качестве одной из причин стоит, на наш взгляд, далеко не на первом месте.

О творческих планах поэта по глубокому изучению героической поэмы говорят также разрозненные заметки и записи: на записке П. А. Чаадаева, пять записей в тетради 2386, лист с заметками по объяснению древнерусских слов, клочок бумаги с выписками из Библии, выписка из Четьих-Миней[144], листочки с отдельными записями. Есть, в частности, заметки, явно связанные с работой над «Словом», например выписки терминов, относящихся к соколиной охоте. Многие листочки обнаружены между страницами изучавшихся Пушкиным книг. Некоторые записки могли быть вообще не обнаружены, например возражение Пушкина Каченовскому (в записи ошибочно названному Сенковским) по поводу слов Игоря «Хочу копье преломити, а любо испити» было обнаружено на записке П. Я. Чаадаева. Есть, например, и письмо И. И. Лажечникова к Пушкину от 22 ноября 1835 года, в котором писатель отвечает на вопрос Пушкина, почему и в каком значении он употребил слово «хобот» в «Ледяном доме» и в «Последнем Новике»[145].

Пушкин не случайно задал этот вопрос И. И. Лажечникову, поскольку его интересовала природа происхождения этого слова в предложении: «…нъ розно имъ хоботы пашутъ», однако вразумительного ответа не получил, поскольку в своем ответном письме И. И. Лажечников пишет следующее:

«…Теперь объясню Вам, почему я употребил слово хобот в Ледяном Доме и, кажется, еще в Последнем Новике. Всякой лихой сказочник, вместо того чтобы сказать: такимто образом, таким-то путем, пощеголяет выражением таким-то хоботом. Я слышал это, бывало, от моего старого дядьки, слыхал потом не раз в народе Московском, следственно по наречию Великороссийскому…»[146]

Но наиболее значительным вкладом А. С. Пушкина в «Слововедение» является его неоконченная статья «Песнь о полку Игореве», которая в наибольшей степени выражает в прямой форме отношение поэта к «Слову» и его незримому автору. Статья представляет собой «Введение» к тексту и «Толкования» памятника вплоть до слов: «А мои ти куряне сведоми къмети…» в обращении буй тура Всеволода к «светлому» брату Игорю.

К сожалению, статья осталась незаконченной, но даже в таком сокращенном виде в ней четко выражены отношение Пушкина к тексту памятника и трактовка его семантической сути[147]. Во «Введении» к статье Пушкин высказывает свою твердую убежденность в подлинности древнего текста «Слова».

Приводим статью без купюр с некоторыми комментариями в связи с тем, что широко распространенный ныне ее формат несколько отличается от «Замечаний на песнь о Полку Игореве», приведенных в Приложении IX «Материалов для биографии Александра Сергеевича Пушкина», изданных П. В. Анненковым[148].

ПЕСНь О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ

«“Песнь о полку Игореве”[149] найдена была в библиотеке графа А. Ив. Мусина-Пушкина и издана в 1800 году. Рукопись сгорела в 1812 году. Знатоки, видевшие ее, сказывают, что почерк ее был полуустав XV века. Первые издатели приложили к ней перевод, вообще удовлетворительный, хотя некоторые места остались темны или вовсе невразумительны. Многие после того силились их объяснить. Но, хотя в изысканиях такого рода последние бывают первыми (ибо ошибки и открытия предшественников открывают и очищают дорогу последователям), первый перевод, в котором участвовали люди истинно ученые, все еще остается лучшим. Прочие толкователи наперерыв затмевали неясные выражения своевольными поправками и догадками, ни на чем не основанными. Объяснениями важнейшими обязаны мы Карамзину, который в своей Истории мимоходом разрешил некоторые загадочные места.

Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока. Вальполь не вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему Стихотворения старого монаха Rowley. Джонсон тотчас уличил Макферсона. Но ни Карамзин, ни Ермолаев, ни А. X. Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности «Песни о полку Игореве». Великий критик Шлецер, не видав «Песни о полку Игореве», сомневался в ее подлинности, но, прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно древним произведением и не почел даже за нужное приводить тому доказательства; так очевидна казалась ему истина!»[150]. (Выделено мной. – А. К.)

На этом содержание «Введения» согласно протографу А. С. Пушкина заканчивается, а следующие два абзаца являются поздней стилизацией на основании иных источников, найденных в бумагах поэта, о чем П. В. Анненков, в частности, писал:

«Здесь кончаются любопытные заметки нашего автора, но в дополнение к ним мы еще приводим отрывок, писанный карандашом и сохранившийся в рукописях. Им возражает Пушкин на мнение журнала «Библиотека для чтения», том IV, предполагавшего в «Слове о полку Игореве» такую же подделку, какой прославился Макферсон, и в языке Песни обороты XVIII века.

Вот эта заметка: «Подлинность самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? Но Карамзин не поэт. Прочие не имели все столько поэзии, сколько находится оной в плане ея, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя? Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей Песни словами, открытыми в наших старых летописях или отысканными в других Славянских наречиях, где еще сохранились во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий Славянских. Положим, он ими бы и обладал – неужто такая смесь естественна?»[151]

Далее П. В. Анненков продолжал: «Заметка эта, может быть, должна была составлять начало самой статьи. Мысль, в ней заключающаяся, действительно развита во вступлении к разбору Песни»[152].

В «Заметке», приведенной Анненковым, отсутствуют следующие фрагменты, которые позже появились в нижеприведенной стилизации:

– «Других доказательств нет, как слова самого песнотворца»;

– «Державин? Но Державин не знал и русского языка, не только языка «Песни о полку Игореве»;

– место: «…в плане ея…» стилизовано: «…в плаче Ярославны…»;

– «Гомер, если и существовал, искажен рапсодами»[153].

Наконец, в «Заметке» полностью отсутствует последний абзац «Введения», посвященный М. В. Ломоносову.

Все эти фрагменты, очевидно, заимствованы из других сочинений поэта, но, к сожалению, не указанных неизвестными авторами отмеченной выше и нижеприведенной стилизации «под Пушкина».

«Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Державин? но Державин не знал и русского языка, не только языка «Песни о полку Игореве». Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя? Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми впоследствии в старых летописях или отысканными в других славянских наречиях, где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая смесь естественна? Гомер, если и существовал, искажен рапсодами.

Ломоносов жил не в XII столетии. Ломоносова оды писаны на русском языке с примесью некоторых выражений, взятых им из Библии, которая лежала перед ним. Но в Ломоносове вы не найдете ни польских, ни сербских, ни иллирийских, ни болгарских, ни богемских, ни молдавских etc. и других наречий славянских»[154].

Раздел «Толкование» в «Заметке» А. С. Пушкина.

Слово о плъку Игореве, Игоря сына Святославля, внука Ольгова

«Не лѣпо ли ны бяшетъ, братіе, начати старыми словесы трудныхъ повѣстій о плъку Игоревѣ, Игоря Святославича! Начатися же тъй пѣсни по былинамъ сего времени, а не по замышленію Бояню».

§ 1. Все, занимавшиеся толкованием «Слова о полку Игореве», перевели: «Не прилично ли будет нам, не лучше ли нам, не пристойно ли бы нам, не славно ли, други, братья, братцы, было воспеть древним складом, старым слогом, древним языком трудную, печальную песнь о полку Игореве, Игоря Святославича?»[155]

Но в древнем славянском языке частица ли не всегда дает смысл вопросительный, подобно латинскому пе; иногда ли значит только, иногда – бы, иногда – же; доныне в сербском языке сохраняет она сии знаменования. В русском частица ли есть или союз разделительный, или вопросительный, если управляет ею отрицательное не; в песнях не имеет она иногда никакого смысла и вставляется для меры так же, как и частицы и, что, а, как уж, уж как (замечание Тредьяковского)[156]. (Здесь Пушкин фактически дал определение энклитике. – А. К.)

Во-первых, рассмотрим смысл речи. По мнению переводчиков, поэт говорит: Не воспеть ли нам об Игоре по-старому? Начнем же песнь по былинам сего времени (то есть поновому) – а не по замышлению Боянову (то есть не по-старому). Явное противуречие![157] Если же признаем, что частица ли смысла вопросительного не дает, то выйдет: Не прилично, братья, начать старым слогом печальную песнь об Игоре Святославиче; начаться же песни по былинам сего времени, а не по вымыслам Бояна. Стихотворцы никогда не любили упрека в подражании, и неизвестный творец «Слова о полку Игореве» не преминул объявить в начале своей поэмы, что он будет петь по-своему, по-новому, а не тащиться по следам старого Бояна. Глагол бяшетъ подтверждает замечание мое: он употреблен в прошедшем времени (с неправильностию в склонении, коему примеры встречаются в летописях) и предполагает условную частицу: неприлично было бы. Вопрос же требовал бы настоящего или будущего.

«Боянъ бо вѣщій, аще кому хотяше пѣснь творити, то растекашется мыслію по древу, сѣрым волкомъ по земли, шизымъ орломъ подь облакы».

§ 2. Не решу, упрекает ли здесь Бояна или хвалит, но, во всяком случае, поэт приводит сие место в пример того, каким образом слагали песни в старину. Здесь полагаю описку или даже поправку, впрочем, незначительную: растекашется мыслию но древу – тут пропущено слово славіем, которое довершает уподобление; ниже сие выражение употреблено[158].

Помняшеть бо речь първыхъ временъ усобіцѣ;

тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедѣй,

который дотечаше, та преди пѣсь пояше

старому Ярослову, храброму Мстиславу,

иже зарѣза Редедю предъ пълкы Касожьскыми,

красному Романови Святъславличю.

Боян же, братіе, не 10 соколовь на стадо

лебедѣй пущаше,

нъ своя вѣщіа пръсты на живая струны въскладаше;

они же сами Княземъ славу рокотаху.

§ 3. Ни один из толкователей не перевел сего места удовлетворительно. Дело здесь идет о Бояне; все это продолжение прежней мысли: поминая предания о прежних бранях (усобица значит ополчение, брань, а не междоусобие, как перепели некоторые[159]. Междоусобие есть уже слово составленное), напускал он и проч. «Помняшеть бо рѣчь первыхъ временъ усобицѣ; тогда пущаше і соколовъ на стадо лебедѣй etc.», то есть 10 соколов, напущенные на стадо лебедей, значили 10 пальцев, возлагаемых на струны. Поэт изъясняет иносказательный язык Соловья старого времени и изъяснение столь же великолепно, как и блестящая аллегория, приведенная им в пример. А. С. Шишков сравнивает сие место с началом поэмы «Смерть Авеля»[160]. Толкование Александра Семеновича любопытно (т. 7, стр. 43). «Итак, надлежит паче думать, что в древние времена соколиная охота служила не к одному увеселению, но тако ж и к некоторому прославлению героев или к решению спора, кому из них отдать преимущество. Может быть, отличившиеся в сражениях военачальники или князья, состязавшиеся в славе, выезжали на поле каждый с соколом своим и пускали их на стадо лебединое с тем, что чей сокол удалее и скорее долетит, тому прежде и приносить общее поздравление в одержании преимущества над прочими».

Г-н Пожарский с сим мнением не согласуется: ему кажется неприличным для русских князей «доказывать первенство свое, кровию приобретенное», полетом соколов. Он полагает, что не князья, а стихотворцы пускали соколов, а причина такого древнего обряда, думает он, была скромность стихотворцев, не хотевших выставлять себя перед товарищами. А. С. Шишков, в свою очередь, видит в мнении Я. Пожарского крайнюю неосновательность и несчастное самолюбие (т. 11, стр. 388). К крайнему нашему сожалению, г. Пожарский не возразил[161].

а) Почнемъ же, братіе, повѣсть сію от старого Владимера до нынѣшняго Игоря (здесь определяется эпоха, в которую написано Слово о полку Игореве).

b) иже истягнулъ умъ крѣпостію». (Истянул – вытянул, натянул, изведал, испробовал. Пожарский – опоясал ум крепостию; первые толкователи – напрягши ум крепостшо своею.) Истянул, как лук, изострил, как меч, – метафоры, заимствованные из одного источника.

с) «Наплънився ратнаго духа, наведе своя храбрыя полки на землю Половецкую за землю Русскую. Тогда Игорь возрѣ на свѣтлое солнце и видѣ отъ него тьмою вся своя воя прикрыты, и рече Игорь къ дружинѣ своей: братіе и дружино! луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти» – лучше быть убиту, нежели полонену. В русском языке сохранилось одно слово, где ли после не, не имеет силы вопросительной – нежели. Слово неже употреблялось во всех славянских наречиях, встречается и в «Слове о полку Игореве».

«А всядемъ, братіе, на свои борзыя комони, да позримъ синяго Дону».

Суеверие, полагавшее затмение солнечное бедственным знаменованнем, было некогда общим.

d) «Спала Князю умъ похоти, и жалость ему знаменіе заступи, искусити Дону великаго». – Слова запутаны.[162] Первые издатели перевели: «Пришло князю на мысль пренебречь (худое) предвещание и изведать (счастия на) Дону великом». «Заступить» имеет несколько значений: омрачить, помешать, удержать. Пришлось князю, мысль похоти и горесть знамение ему удержало. Спали князю в ум желание и печаль. Ему знамение мешало (запрещало) искусити Дону великого. «Хощу бо, рече (так хочу же, сказал), копие преломити копецъ поля Половецкаго, а любо испити шеломомъ Дону».

е) «О бояне, соловию стараго времени! абы ты сиа плъкы ущекоталъ, скача, славию, по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, свивая славы оба полы сего времени», т.е. «сплетая хвалы на все стороны сего времени». Если не ошибаюсь, ирония пробивается сквозь пышную хвалу).

f) «Рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы». («Четыре раза» говорят первые издатели… 5 стр. изд. Шишкова)[163]. Прочие толкователи не последовали скромному примеру. Они не хотели оставить без решения то, чего не понимали.

Чрез всю Бессарабию проходит ряд курганов, памятник римских укреплений, известный под названием Троянова вала. Вот куда обратились толкователи и утвердили, что неизвестный Троян, о коем четыре раза упоминает «Слово о полку Игореве», есть не кто иной, как римский император. Должно ли не шутя опровергать такое легкомысленное объяснение?

Но и тропа Троянова может ли быть принята за Троянов вал, когда несколько ниже определяется (стр. 14, изд. Шишкова): «Вступила дѣвою на землю Трояню, на синем морѣ у Дону». Где же тут Бессарабия? «Следы Трояна…», – говорит Вельтман[164]. Почему же?

g) «Пѣти было пѣсь Игореви, того (Олга) внуку. Не буря соколы занесе чрезъ поля широкая; галици стады бѣжать къ Дону великому; чили въспѣти было вѣщей Бояне, Велесовь внуче!»

Поэт повторяет опять выражения Бояновы и, обращаясь к Бояну, вопрошает: «Или не так ли петь было, вещий Бояне, Велесов внуче?»

«Комони ржуть за Сулою; звенить слава въ Кыевѣ; трубы трубять въ Новѣградѣ; стоять стязи въ Путивлѣ; Игорь ждетъ мила брата Всеволода».

Теперь поэт говорит сам от себя не по вымыслу Бояню, по былинам сего времени. Должно признаться, что это живое и быстрое описание стоит иносказаний соловья старого времени.

h) «И рече ему Буй-Туръ Всеволодъ: одинъ братъ, одинъ свѣт свѣтлый, ты Игорю, оба есвѣ Святославичи; сѣдлай, брате, свои борзые комони, а мои ти готовы»[165]. Готовы – значит здесь известны, значение сие сохранилось в иллирийском словинском наречии: ниже мы увидим, что половцы бегут неготовыми (неизвестными) дорогами. Если же неготовыми значило бы немощеными, то что же бы значило: «… готовые кони – оседланы у Курска на переди»?

i) «А мои ти Куряне свѣдоми къмети».

Сие повторение того же понятия другими выражениями подтверждает предыдущее мое показание. Это одна из древнейших форм поэзии. (Смотри Священное писание).

k) «Кмети – подъ трубами повиты».

Г-н Вельтман пишет: «Кмет значит частный начальник, староста». Кметь значит вообще крестьянин, мужик. Кач gospoda stori krivo, kmeti morjo plazhat shivo. (Что баре наделают криво, мужики должны исправлять живо (словинск.))[166].

Несмотря на то что статья Пушкина «Песнь о полку Игореве», дополненная некоторыми его же замечаниями из других источников, благодаря неутомимым поискам первого пушкиниста П. В. Анненкова, комментирует всего лишь одну десятую часть текста «Слова», не отпускает ощущение, что это исследование и по сей день является едва ли не самым лучшим научно обоснованным анализом Песни. Замечание Пушкина о том, что, несмотря на усилия первых издателей («люди истинно ученые»), «…некоторые места остались темны или вовсе невразумительны», остается актуальным и поныне, по прошествии без малого двухсот лет[167], поскольку многочисленные «…толкователи наперерыв затмевали неясные выражения своевольными поправками и догадками, ни на чем не основанными».

Как в воду смотрел наш гений, поскольку за 200 лет научных и околонаучных, а то и вовсе любительских «исследований» – море, а воз, как говорится, и ныне там, а именно в конце XVIII – начале XIX веков. То есть количество «темных мест» осталось практически неизменным.

Многие исследователи этой статьи Пушкина уверенно утверждают, что во «Введении» Пушкин твердо высказывается в пользу подлинности древнего текста, поскольку поэт пишет:

«Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока…

Но ни Карамзин, ни Ермолаев, ни А. Х. Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности «Песни о полку Игореве». Великий скептик Шлецер, не видав «Песни о полку Игореве», сомневался в ее подлинности, но, прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно древним произведением, и не почел даже за нужное приводить тому доказательства; так очевидна казалась ему истина!

Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться»[168].

Однако последующие рассуждения поэта о возможном авторстве «Слова» можно понимать двояко, то есть автором может быть как участник событий 1185 года, так и современник эпохи возрождения русской словесности, наступившей во второй половине XVIII века, поскольку под «дух древности» подделываться научились и весьма успешно, о чем сам же Пушкин и говорит, приводя соответствующие примеры.

Двусмысленно звучат некоторые фрагменты пушкинского «Введения», как то: «Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя?».

А почему эта мысль не могла прийти в голову просвещенному современнику того же Мусина-Пушкина, разве обращение, скажем, современного поэта к событиям древней истории России является запретной темой? Хватило бы соответствующих знаний и таланта.

Пушкин решительно и весьма аргументировано отводит от авторства «Слова» Н. М. Карамзина, которого таковым считали некоторые скептики и даже в более поздние времена. В отношении Г. Р. Державина, о котором якобы Пушкин высказался столь иронически и даже уничижительно, дело обстоит совершенно иначе, ибо это не «историк», а Поэт. Выше уже отмечалось, что эта сомнительная вставка сделана неизвестно кем и неизвестно когда и принадлежать глубокому почитателю таланта «старика Державина» не может по определению, а значит, теоретически Державин мог претендовать на авторство «Слова».

Напомним читателю знаменитое пушкинское стихотворение «Воспоминание в Царском Селе», прочитанное юным лицеистом 8 января 1815 года на переходных экзаменах с младшего курса лицея (первого 3-летия) на старший.

Державину приятно было услышать в стихотворении, прочитанном Пушкиным, прямые переклички со «Словом о полку Игореве», над которым он и сам продолжал работать. Ниже приводятся ассоциации, выделенные известными пушкинистами при сопоставлении «Воспоминаний…» и «Слова», при этом соответствующие места стихотворения Пушкина выделены курсивом, а справа соответствующая текстовая аллюзия, навеянная «Словом о полку Игореве».

Воспоминания в царском селе

Навис покров угрюмой нощи

На своде дремлющих небес;

В безмолвной тишине почили

дол и рощи,

В седом тумане дальний лес;

Чуть слышится ручей,

бегущий в сень дубравы,

Чуть дышит ветерок,

уснувший на листах,

И тихая луна, как лебедь величавый,

Плывет в сребристых облаках.

С холмов кремнистых водопады

Стекают бисерной рекой,

Там в тихом озере плескаются наяды

Его ленивою волной;

А там в безмолвии

огромные чертоги,

На своды опершись,

несутся к облакам.

Не здесь ли мирны дни вели

земные боги?

Не се ль Минервы Росской храм?[169]

Не се ль Элизиум полнощный[170],

Прекрасный Царскосельский сад,

Где, льва сразив, почил

орел России мощный

На лоне мира и отрад?

Промчались навсегда

те времена златые,

Когда под скипетром великия жены[171]

Венчалась славою счастливая Россия,

Цветя под кровом тишины!

Здесь каждый шаг в душе рождает

Воспоминанья прежних лет;

Воззрев вокруг себя,

со вздохом росс вещает:

О стонати Руской земли,

помянувше първую годину,

и первых князей.

«Исчезло все, великой нет!»

И, в думу углублен,

над злачными брегами

Сидит в безмолвии,

склоняя ветрам слух.

Протекшие лета мелькают пред очами,

И в тихом восхищенье дух.

Он видит: окружен волнами,

Над твердой, мшистою скалой

Вознесся памятник. Ширяяся крылами,

Яко соколъ на вѣтрех

ширяяся.

Над ним сидит орел младой.

И цепи тяжкие и стрелы громовые

Гримлютъ сабли о шеломы;

летять стрѣлы каленые:

Быти грому великому,

итти дождю стрѣлами съ

Дону великого.

Вкруг грозного столпа

трикратно обвились;

Кругом подножия, шумя, валы седые

В блестящей пене улеглись.

В тени густой угрюмых сосен

Воздвигся памятник простой.

О, сколь он для тебя,

кагульский брег, поносен!

И славен родине драгой!

Бессмертны вы вовек,

о росски исполины,

В боях воспитанны

средь бранных непогод!

О вас, сподвижники,

друзья Екатерины,

Пройдет молва из рода в род.

О, громкий век военных споров,

Свидетель славы россиян!

Преднюю славу сами

похитимъ.

Ты видел, как Орлов, Румянцев

и Суворов,

Потомки грозные славян

Перуном Зевсовым победу похищали;

Они же сами княземъ

славу рокотаху

Их смелым подвигам,

страшась, дивился мир;

Державин и Петров героям

песнь бряцали[172]

Струнами громозвучных лир.

И ты промчался, незабвенный!

И вскоре новый век узрел

И брани новые, и ужасы военны;

Страдать – есть смертного удел.

Блеснул кровавый меч

в неукротимой длани

Коварством, дерзостью

венчанного царя;

Кровавыя зори свѣтъ

повѣдаютъ…

Восстал вселенной бич —

и вскоре новой брани[173]

Зарделась грозная заря.

И быстрым понеслись потоком

Враги на русские поля.

половци идутъ отъ Дона,

Пред ними мрачна степь лежит

во сне глубоком,

Дымится кровию земля;

И селы мирные,

и грады в мгле пылают,

Долго ночь мрькнетъ

И небо заревом оделося вокруг,

Леса дремучие бегущих укрывают,

И праздный в поле ржавит плуг.

Чръна земля подъ копыты

костьми была посѣяна,

а кровию польяна.

Идут – их силе нет препоны,

Все рушат, все свергают в прах,

И тени бледные погибших

чад Беллоны*,

В воздушных съединясь полках,

В могилу мрачную нисходят

непрестанно

Иль бродят по лесам в безмолвии ночи…

Но клики раздались!..

идут в дали туманной! —

Звучат кольчуги и мечи!..

Смагу мычючи

въ пламянѣ

розѣ.

Тогда по Руской земли

рѣтко ратаевѣ

кикахутъ.

Страшись, о рать иноплеменных!

России двинулись сыны;

Дѣти бѣсови кликомъ

поля прегородиша.

Восстал и стар и млад;

летят на дерзновенных,

Сердца их мщеньем зажжены.

И поостри сердца своего

мужествомъ.

Вострепещи, тиран!

уж близок час паденья!

Ты в каждом ратнике

узришь богатыря,

Луце жъ бы потяту

быти,

неже полонену быти…

Их цель иль победить,

иль пасть в пылу сраженья

За Русь, за святость алтаря

Ретивы кони бранью пышут,

Усеян ратниками дол,

За строем строй течет,

За землю Рускую за раны

Игорева, буего

Святъславлича…

все местью, славой дышат,

Восторг во грудь их перешел.

Ту пиръ докончаша

храбрии русичи..

Летят на грозный пир:

мечам добычи ищут,

И се – пылает брань;

на холмах гром гремит.

Прыщеши на во

стрѣлами

В сгущенном воздухе

с мечами стрелы свищут,

И брызжет кровь на щит.

Сразились. Русский – победитель!

И вспять бежит надменный галл;

Немизѣ кроваве брезѣ…

Но сильного в боях

небесный вседержитель

Лучом последним увенчал,

Не здесь его сразил

воитель поседелый[174];

О бородинские кровавые поля!

Не вы неистовству

и гордости пределы!

Увы! на башнях галл кремля!..

Края Москвы, края родные,

Где на заре цветущих лет

Часы беспечности я тратил золотые,

Не зная горести и бед,

За нимъ кликну Карна и

Жля поскочи по Русской

земли, смагу людемъ

мычючи въ пламяне розе.

И вы их видели,

врагов моей отчизны!

И вас багрила кровь

и пламень пожирал!

И в жертву не принес

я мщенья вам и жизни;

Вотще лишь гневом дух пылал!..

За нимъ кликну Карна и

Жля поскочи по Русской

земли, смагу людемъ

мычючи въ пламяне розе.

Где ты, краса Москвы стоглавой,

Родимой прелесть стороны?

Где прежде взору

град являлся величавый,

Развалины теперь одни;

Москва, сколь русскому

твой зрак унылый страшен!

Исчезли здания вельможей и царей,

Все пламень истребил.

Венцы затмились башен,

Чертоги пали богачей.

А въстона бо, братие,

Киевъ тугою, Черниговъ

напастьми…

И там, где роскошь обитала

В сенистых рощах и садах,

Где мирт благоухал и липа трепетала,

Там ныне угли, пепел, прах.

В часы безмолвные прекрасной,

летней ночи

Веселье шумное туда не полетит,

Не блещут уж в огнях брега

и светалы рощи:

Все мертво, все молчит.

Невеселая година

въстала;

тоска разлияся

по Русской

земли.

Утешься, мать градов России,

Воззри на гибель пришлеца.

Отяготела днесь на их надменны выи

Десница мстящая творца.

Взгляни: они бегут,

озреться не дерзают,

Их кровь не престает в снегах

реками течь;

Бегут – и в тьме ночной их глад

и смерть сретают,

А с тыла гонит русский меч.

О вы, которых трепетали

Европы сильны племена,

О галлы хищные!

и вы в могилы пали.

О страх! о грозны времена!

Где ты, любимый сын и счастья,

и Беллоны,

Презревший правды глас,

и веру, и закон,

В гордыне возмечтав мечом

низвергнуть троны?

Исчез, как утром страшный сон!

В Париже росс! – где факел мщенья?

Поникни, Галлия, главой.

Но что я вижу?

Росс с улыбкой примиренья

Грядет с оливою златой.

Еще военный гром грохочет

в отдаленье,

Москва в унынии,

как степь в полнощной мгле[175],

А он несет врагу не гибель,

но спасенье

И благотворный мир земле.

Мъгла поля покрыла…

О скальд России вдохновенный,

Воспевший ратных грозный строй,

В кругу товарищей,

с душой воспламененной,

Греми на арфе золотой!

Образ Бояна[176]

Да снова стройный глас

героям в честь прольется,

И струны гордые посыплют

огнь в сердца.

И ратник молодой вскипит

и содрогнется

При звуках бранного певца.

Известный пушкинист А. И. Гессен писал, что: «Пушкин, видимо, познакомился со «Словом» еще в самом начале своего творческого пути. Уже в «Руслане и Людмиле» он упоминает о Баяне», – приведя при этом несколько искаженные строки из знаменитой поэмы, —

Но вдруг раздался глас приятный

И звонких гуслей беглый звук;

Все смолкли, слушают Баяна…[177]

Из вышеизложенного следует, что, благодаря розыскам И. А. Новикова, Ф. Я. Приймы и ныне здравствующей пушкинистки Татьяны Михайловны Николаевой (род. 9.IV.1933),мы узнаем, что Пушкин не только ознакомился, но глубоко изучил памятник в самом начале своего жизненного пути, то есть в лицейские годы. Что же касается поэмы «Руслан и Людмила», которую поэт начал писать практически сразу же по окончании Лицея, то, перефразируя его же слова, сказанные в адрес М. В. Ломоносова, оды которого «…писаны на русском языке с примесью некоторых выражений, взятых из Библии, которая лежала перед ним…», можно сказать, что поэма писана на русском языке с примесью некоторых выражений, взятых из поэмы «Слово о полку Игореве», которая лежала перед ним. Приведем некоторые фрагменты поэмы, являющиеся текстовой аллюзией «Слова», в которых упоминается не только «вещий Боян».

Вот Руслан грустно взирает на поле брани, усеянное «мертвыми костями»:

О поле, поле, кто тебя,

Усеял мертвыми костями?

Чей борзый конь тебя топтал

В последний час кровавой битвы?

Кто на тебе со славой пал?

Чьи небо слышало молитвы?

Чърна земля подъ копыты

костьми была посеяна,

а кровью польяна:

тугою взыдоша

по Русской земли.

И невольно к нему приходит мысль, что, возможно, и его ждет погибель в неведомом краю в поисках пропавшей невесты:

Быть может, нет и мне спасенья!

Быть может, на холме немом

Поставят тихий гроб Русланов,

И струны громкие Баянов

Не будут говорить о нем.

Боянъ же, братие…

…

своя вещие пръсты

на живая струны

въскладаше;

Они же сами княземъ

Славу рокотаху.

Добродетельный Финн наставляет Руслана перед дальней и трудной дорогой в Киев со спящей невестой:

Мужайся князь!

В обратный путь

Ступай со спящею Людмилой,

Наполни сердце новой силой,

Любви и чести верен будь.

…иже истягну умъ

крепостию своею.

и поостри сердце своего

мужествомъ:

наплънився ратного духа

И снова поэт обращается к «вещему Баяну», который якобы присутствует на мрачном пиру, устроенном в честь возвращения в отчий дом спящей Людмилы, в вещем сне Руслана:

Князь видит и младого хана,

Друзей и недругов… и вдруг

Раздался гуслей беглый звук

И голос вещего Баяна,

Певца героев и забав.

Строфа, несколько искаженная Гессеном.

Упоминание вещим Финном «кровавого пира» в своем наставлении Руслану явно навеяно соответствующей строфой «Слова о полку Игореве»:

Судьба свершилась, о мой сын!

Тебя блаженство ожидает;

Тебя зовет кровавый пир;

Твой грозный меч бедою грянет».

…ту кровавого вина не доста;

ту пиръ докончиша хрбрии

русичи:

сваты полоиша, а сами

полегоша

за землю Русскую

Набег печенегов на стольный гряд Киев накануне возвращения Руслана после своего чудесного воскрешения явно ассоциируется со стычками половцев с храбрыми русичами:

И день настал. Толпы врагов

С зарею двинулись с холмов;

Неукротимые дружины,

Волнуясь, хлынули с равнины

И потекли к стене градской;

Во граде трубы загремели,

Бойцы сомкнулись, полетели

Навстречу рати удалой,

Сошлись – и заварился бой.

…половцы идутъ отъ Дона,

и отъ моря, и отъ всехъ

странъ Рускыя полки

оступиша…

А разве неравный бой Руслана с захватчиками не напоминает нам также неравную схватку Буй Тур Всеволода с половцами на реке Каяле?

Смутилось сердце киевлян;

Бегут нестройными толпами

И видят: в поле меж врагами,

Блистая в латах, как в огне,

Чудесный воин на коне

Грозой несется, колет, рубит,

В ревущий рог, летая, трубит…

То был Руслан. Как божий гром,

Наш витязь пал на басурмана;

Он рыщет с карлой за седлом

Среди испуганного стана.

Где ни просвищет грозный меч,

Где конь сердитый ни промчится,

Везде главы слетают с плеч

И с воплем строй

на строй валится;

В одно мгновенье бранный луг

Покрыт холмами тел кровавых.

Живых, раздавленных, безглавых,

Громадой копий, стрел, кольчуг.

Яръ туре Всеволоде!

Стоиши на борони,

прыщеши на вои стрелами,

гремлеши о шеломы

мечи харалужными!

Камо, туръ, поскочяше,

своимъ златымъ шеломомъ

посвечивая,

тамо лежатъ поганыя

головы половецкыя.

Поскепаны саблями калеными

шеломы оварьскыя,

отъ тебе,

яръ туре Всеволоде!

Руслан возвратился в ликующий Киев после славной победы над печенегами, однако ликует Русская земля также и по поводу возвращения из половецкого плена князя Игоря. Что бы это значило? Не здесь ли таится разгадка цели «темного» похода Игорева воинства в половецкую степь? Похоже, что Пушкин догадывался об истинной причине, послужившей поводом для совершения этого похода, поскольку ассоциативно связывает между собой финальные сцены своей поэмы и «Слова о полку Игореве»:

Ликует Киев… Но по граду

Могучий богатырь летит;

В деснице держит меч победный;

Копье сияет, как звезда;

Струится кровь с кольчуги медной;

На шлеме вьется борода;

Летит, надеждой окрыленный,

По стогнам шумным в княжий дом.

Народ, восторгом упоенный,

Толпится с кликами кругом,

И князя радость оживила.

В безмолвный терем входит он,

Где дремлет чудным сном Людмила;

Владимир в думу погружен…

Солнце светится на небесе, —

Игорь князь въ Руской земли;

девицы поютъ на Дунаи, —

вьются голоси чрезъ море

до Киева.

Игорь едет по Боричеву

къ святей богородици

Пирогощей.

Страны ради, гради весели.

И князя радость оживила. В безмолвный терем входит он, Где дремлет чудным сном Людмила; Владимир в думу погружен…

Не только в этих двух замечательных творениях Пушкина видна невооруженным глазом перекличка с бессмертными строками «Слова». Во многих других произведениях поэта эта тенденция сохранилась, на что указывают в своих сочинениях вышеназванные пушкинисты Новиков и Прийма. А Т. М. Николаева, усмотрев влияние «Слова» практически на все творчество Пушкина, посвятила поиску этого влияния замечательную монографию, нами уже выше упоминаемую: «“Слово о полку Игореве” и пушкинские тексты» (М., «КомКнига», 2010).

Увлечение «Словом» было настолько глубоким и постоянным, что практически во всех произведениях Пушкина можно найти отголоски этого памятника. Поэт решил ответить ответ на вопрос о том, где и по какому поводу родился этот шедевр русской словесности, но, самое главное, кто его автор?

«Первая задача, – писал известный ученый М. А. Цявловский, – стоящая перед Пушкиным как толкователем и переводчиком памятника, заключалась в осмыслении всех слов его. Поэтому самой ранней стадией его работы являются лингвистические заметки. Он искал и сопоставлял слова интересующего его памятника в Библии, в летописях, в Четьих-Минеях».

О характере работы Пушкина над «Словом» дает возможность судить и письмо Александра Тургенева к его жившему тогда в Париже брату, Николаю Тургеневу, написанное в декабре 1836 года.

Письмо это было вызвано просьбой французского лингвиста Эйхгофа прислать ему экземпляр «Слова о полку Игореве»: он собирался прочесть в Сорбонне цикл лекций по русской литературе.

А. И. Тургенев писал брату[178]:

«Полночь. Я зашел к Пушкину справиться о «Песне о полку Игореве», коей он приготовляет критическое издание. Он посылает тебе прилагаемое у него издание оной на древнем русском (в оригинале) латинскими буквами и переводы богемский и польский… У него случилось два экземпляра этой книжки. Он хочет сделать критическое издание сей песни… и показать ошибки в толках Шишкова и других переводчиков и толкователей… Он прочел несколько замечаний своих, весьма основательных и остроумных: все основано на знании наречий славянских и языка русского»[179].

Высоко оценивая переводы «Слова», выполненные В. А. Жуковским и А. Н. Майковым, он в то же время искал достойного оппонента своему, пока нетвердому убеждению в древности повести. Долго искать не пришлось: самым убежденным «скептиком» в то время был профессор М. Т. Каченовский, создавший своеобразную школу своих единомышленников из числа бывших студентов, увлеченно слушавших лекции почтенного возраста профессора.

«Слушателями Каченовского были К. Д. Кавелин, А. И. Герцен, И. А. Гончаров. Они считали его главной заслугой умение будить критическую мысль, никогда ничего не принимать на веру», – писал. А. Гессен[180].

С. М. Соловьев писал о нем: «Любопытно было видеть этого маленького старичка с пергаментным лицом на кафедре: обыкновенно читал он медленно, однообразно, утомительно; но как скоро явится возможность подвергнуть сомнению какое-нибудь известие, старичок вдруг оживится и засверкают карие глаза под седыми бровями, составлявшие одновременно красоту невзрачного старика»[181].

Студенты той поры вспоминали, как однажды при посещении Пушкиным Московского университета между ним и профессором М. Т. Каченовским завязался горячий спор о подлинности «Слова».

«Однажды утром лекцию читал И. И. Давыдов, предметом бесед его в то время была теория словесности, – вспоминал впоследствии один из студентов, имя которого не было установлено, известны лишь его инициалы «В. М.» и псевдоним «бывший студент». – Господина министра еще не было (С. С. Уварова.– А.К.), хотя мы, по обыкновению, ожидали его. Спустя около четверти часа после начала лекции вдруг отворяется дверь аудитории и входит г-н министр, ведя с собою молодого человека, невысокого роста, с чрезвычайно оригинальной, выразительной физиономией, осененной густыми курчавыми каштанового цвета волосами, одушевленной живым, быстрым, орлиным взглядом.

Вся аудитория встала. Г-н министр ласковой улыбкой приветствовал юношей и, указывая на вошедшего с ним молодого человека, сказал:

– Здесь преподается теория искусства, а я привез вам само искусство.

Не надобно было объяснять нам, что это олицетворенное искусство был Пушкин: мы узнали его по портрету, черты которого запечатлены в воображении каждого из нас, узнали по какому-то сердечному чувству, подсказывающему нам имя нашего дорогого гостя… и в это утро, может быть в первый раз, почтенный профессор И. И. Давыдов в аудитории своей имел слушателей несколько рассеянных, по крайней мере, менее против обыкновенного внимательных к умным и поучительным речам его. За лекцией проф. Давыдова следовала лекция покойного профессора М. Т. Каченовского. Каченовский (который в то время не был уже издателем «Вестника Европы») вошел в аудиторию еще до окончания лекции первого. Встреча Пушкина с Каченовским по их прежним литературным отношениям была чрезвычайно любопытна… В это время лекция превратилась уже в общую беседу г-на министра с профессорами и с Пушкиным. Речь о русской литературе, сколько мы помним, перешла вообще к славянским литературам, к древним письменным памятникам, наконец – к Песне о полку Игореве. Здесь исторический скептицизм антиквария встретился лицом к лицу с живым чувством поэта… Сколько один холодным, безжалостным критическим рассудком отвергал и подлинность, и древность этого единственного памятника древней русской поэзии, столько другой пламенным поэтическим сочувствием к нему доказывал и истинность, и неподдельность знаменитой Песни»[182].

Поскольку эта дискуссия в аудитории Московского университета была знаковой с точки зрения пересмотра в дальнейшем Пушкиным своей твердой убежденности в древнем происхождении «Слова о полку Игореве», приведем фрагмент из воспоминаний еще одного свидетеля этой дискуссии – известного слависта, а в ту пору студента отделения словесных наук философского факультета Московского университета О. М. Бодянского в переложении П. П. Бартенева[183].

«В конце сентября 1833 года (здесь вкралась ошибка, поскольку «дискуссия» проходила 27 сентября 1832 года.– А. К.) в доме старого университета (где теперь в библиотеке читальная зала) был на лекции у Давыдова Пушкин (сидел на креслах). По окончании ее взошел в аудиторию Каченовский и, вероятно, по поводу самой лекции заговорили о Слове о полку Игореве. Тогда Давыдов заставлял студентов разбирать древние памятники. Обращаясь к Каченовскому, Давыдов сказал, что ему подано весьма замечательное исследование <одного студента>. На меня профессор и указал поэту, как на отвергавшего подлинность «Слова о полку Игореве». А я как <будто> именно перед тем незадолго состряпал было несколько своих заметок на плохое слово Калайдовича о «Слове о полку Игореве». Разумеется, то были увлечения с моей стороны духом того времени (в то время превалировала концепция «скептиков» о более позднем создании «Слова». – А.К.). Услыхавши об этом, Пушкин с живостью обратился ко мне и спросил (далее в переложении Бартенева):

«А скажите, пожалуйста, что значит слово ХАРАЛУЖНЫЙ?» – Не могу объяснить. – Тот же ответ о слове СТРИКУСЫ. Когда Пушкин спросил еще о слове КМЕТ, Бодянский сказал, что, вероятно, слово это малороссийское от КМЕТЫТИ и может значить ПРИМЕТА. «То-то же, – говорил Пушкин, – никто не может многих слов объяснить, и не скоро еще объяснят»[184].

Прежде чем перейти к описанию впечатления, оставшегося в памяти Пушкина по итогам состоявшейся дискуссии, следует сказать несколько слов о прежних литературных отношениях Пушкина с Каченовским и о его «историческом скептицизме», о котором вспоминал «бывший студент».

Нужно отметить, что отношения между ними были весьма непростыми, где-то даже враждебными. Все началось с того, что М. Т. Каченовский опубликовал острокритическую статью, направленную против Н. М. Карамзина. Статья была напечатана в «Вестнике Европы» (1818 год, № 13), который редактировал Каченовский. Пушкин, боготворивший Николая Михайловича, немедленно откликнулся весьма едкой эпиграммой:

На Каченовского

Бессмертною рукой раздавленный зоил,

Позорного клейма ты вновь не заслужил!

Бесчестью твоему нужна ли перемена?

Наш Та́цит на тебя захочет ли взглянуть?

Уймись – и прежним ты стихом доволен будь,

Плюгавый выползок из гузна Дефонтена![185]

В этом остросатирическом стихотворении что ни слово, все загадка, требующая разъяснения. Выделенный курсивом самим А. С. Пушкиным стих заимствован из нижеприведенной эпиграммы И. И. Дмитриева «Ответ» (1806 год)[186], написанной также на Каченовского.

В 1820 году Пушкин пишет очередную остросатирическую эпиграмму. Стихотворение вызвало недоброжелательные рецензии на поэму Пушкина «Руслан и Людмила», опубликованные в журнале «Вестник Европы». Пушкин приписывал их М. Т. Каченовскому, как редактору журнала. В действительности рецензии писал А. Г. Глаголев. Первое слово эпиграммы, переделанное на греческий лад, намекает на происхождение Каченовского, который был родом грек из семьи Качони.

Некоторые пушкинисты до сей поры уверены, что именно Каченовский написал разгромную рецензию на бессмертную поэму. Так, А. Гессен по этому поводу писал:

К Пушкину, как вообще к молодым литераторам, Каченовский относился отрицательно.

«Возможно ли, – писал он после появления “Руслана и Людмилы”, – просвещенному человеку терпеть, когда ему предлагают поэму, писанную в подражание “Еруслану Лазаревичу”… Но увольте меня от подробностей и позвольте спросить: если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: “Здорово, ребята!” – неужели стали бы таким проказником любоваться?.. Зачем допускать, чтобы плоские шутки старины снова появлялись между нами! Шутка грубая, не одобряемая вкусом просвещения, отвратительна, а немало не смешна и не забавна».[187]

В 1821 году в своем стихотворении «Чаадаеву» Пушкин снова недобрым словом упомянул Каченовского:

Оратор Лужников, никем не замечаем,

Мне мало досаждал своим безвредным лаем…[188]

В этом же году Пушкин написал очередную эпиграмму на Каченовского, которая в последующем стала предметом острой критики со стороны выдающегося русского философа, публициста и критика Владимира Сергеевича Соловьева (1853—1900 годы), относившегося вообще к эпиграммному творчеству Пушкина резко отрицательно.

«Главная беда Пушкина были эпиграммы. Между ними есть, правда, высшие образцы этого невысокого, хотя законного рода словесности, есть настоящие золотые блестки добродушной игривости и веселого остроумия; но многие другие ниже поэтического достоинства Пушкина, а некоторые ниже человеческого достоинства вообще и столько же постыдны для автора, сколько оскорбительны для его сюжетов. Когда, например, почтенный ученый, оставивший заметный след в истории своей науки и ничего худого не сделавший, характеризуется так:

Клеветник без дарованья,

Палок ищет он чутьем,

А дневного пропитанья

Ежемесячным враньем[189]

…то едва ли самый пламенный поклонник Пушкина увидит здесь ту «священную жертву», к которой «требует поэта Аполлон». Ясно, что тут приносилось в жертву только личное достоинство человека, что требовал этой жертвы… демон гнева и что нельзя было ожидать, чтобы жертва чувствовала при этом благоговение к своему, словесному палачу.

Таких недостойных личных выходок, иногда, как в приведенном примере, вовсе чуждых поэтического вдохновения, а иногда представлявших злоупотребление поэзией, у Пушкина, к несчастью, было слишком много даже и в последние его годы. Одна из них создала скрытую причину враждебного действия, приведшего поэта к окончательной катастрофе. Это – известное стихотворение «На выздоровление Лукулла », очень яркое и сильное по форме, но по смыслу представлявшее лишь грубое личное злословие насчет тогдашнего министра народного просвещения Уварова». (Выделено мной.– А.К.)

Конечно «жертва» вряд ли испытывала «благоговение к своему словесному палачу», но справедливости ради следует отметить, что нападок на Пушкина личного плана Каченовский не допускал. Напротив, он с большим уважением относился к Пушкину, а 27 декабря 1832 года подал свой голос за его избрание в члены Российской Академии. Вскоре после смерти поэта он писал: «Один только писатель у нас мог писать историю простым, но живым и сильным, достойным ее языком. Это Александр Сергеевич Пушкин, давший превосходный образец исторического изложения в своей Истории Пугачевского бунта»[190].

И это после того, как не далее пяти лет тому назад (некоторые и того позднее) Пушкин обрушил на бедную голову Каченовского целый залп убийственных эпиграмм.

В 1824 году в «Вестнике Европы», № 5, была опубликована критическая статья «Второй разговор между классиком и издателем “Бахчисарайского фонтана”», которая была подписана буквой «N». За ней скрывался литературный критик М. А. Дмитриев[191]. Полагая, что автором статьи является редактор журнала Каченовский, Пушкин немедленно откликнулся язвительной эпиграммой:

Охотник до журнальной драки,

Сей усыпительный зоил

Разводит опиум чернил

Слюнею бешеной собаки.

В 1825 году история повторилась. В журнале «Вестник Европы», № 3, была опубликована заметка с острой критикой поэмы А. С. Пушкина «Кавказский пленник», подписанная псевдонимом «Юст Веридиков», под которым снова скрывался критик М. А. Дмитриев. Пушкин, полагая, что под псевдонимом укрылся сам Каченовский, разразился уничижительной эпиграммой:

ЖИВ, ЖИВ КУРИЛКА!

Как! жив еще Курилка журналист?

– Живехонек! все так же сух и скучен,

И груб, и глуп, и завистью разлучен,

Все тискает в свой непотребный лист

И старый вздор, и вздорную новинку.

– Фу! надоел Курилка журналист!

Как загасить вонючую лучинку?

Как уморить Курилку моего?

Дай мне совет. – Да… плюнуть на него.

Текст эпиграммы основан на известной в то время песне, которая исполнялась при гадании:

Жив, жив курилка,

Жив, жив, да не умер.

У нашего курилки

Ножки тоненьки,

Душа коротенька.

Гадание: задумывают желание, зажигают лучину, надо спеть песенку, пока горит лучина, тогда задуманное исполнится.

Венцом квазилитературной борьбы двух известных всей России литераторов стал 1829 год, когда язвительная пикировка между ними достигла своего апогея. В альманахе «Северные цветы» на 1830 год Пушкин публикует статью «Отрывок из литературных летописей», датированную в черновом автографе «27 марта 1829 г. Москва», в которой анализирует скандальную ситуацию, возникшую между редакторами двух популярных журналов: «Московский телеграф» (Н. А. Полевой) и «Вестник Европы» (М. Т. Каченовский)[192]. Н. А. Полевой резко выступил в своем журнале против Каченовского, который обиделся на автора статьи, подписавшегося псевдонимом «И. Бенина», и подал жалобу в Московский цензурный комитет на цензора С. Н. Глинку, пропустившего номер журнала со статьей Полевого. Комитет нашел, что Каченовский прав, и только один член комитета, В. В. Измайлов, стал на сторону Глинки и подал особое мнение. Дело было передано в Петербургское Главное управление цензуры, которое оправдало Глинку[193].

В своей статье Пушкин, естественно, стал на сторону Полевого, широко цитируя его работу и добавляя от себя изрядную долю сарказма на бедную голову Каченовского. Поскольку отдельные, наиболее одиозные выпады против профессора были изъяты цензурой, тогда Пушкин пишет остросатирическую эпиграмму «Журналами обиженный жестоко, Зоил Пахом печалился глубоко».

ЭПИГРАММА

Журналами обиженный жестоко,

Зоил Пахом печалился глубоко;

На цензора вот подал он донос;

Но цензор прав, нам смех, зоилу нос.

Иная брань, конечно, неприличность,

Нельзя писать: Такой-то де старик,

Козел в очках, плюгавый клеветник,

И зол и подл: все это будет личность[194].

Но можете печатать, например,

Что господин парнасский старовер

(В своих статьях) бессмыслицы оратор,

Отменно вял, отменно скучноват,

Тяжеловат и даже глуповат;

Тут не лицо, а только литератор.

Пушкин часто сопоставлял имя Каченовского с именем Тредиаковского, непонятого своими собратьями-современниками и бывшего по представлениям широкой публики даже пушкинской эпохи образцом смешной старозаветности, тупости и бездарности. Примером якобы «заблуждения» Пушкина в оценке этого нестандартного человека может служить следующая эпиграмма, направленная против Каченовского, но задевающая честь великого мыслителя XVIII века.

ЭПИГРАММА

Там, где древний Кочерговский

Над Ролленем опочил[195].

Дней новейших Тредьяковский

Колдовал и ворожил:

Дурень, к солнцу став спиною,

Под холодный Вестник свой

Прыскал мертвою водою,

Прыскал ижицу живой[196].

Смысл эпиграммы в том, что «дурень», сказочный персонаж, делает все невпопад: к солнцу становится спиной (в данном случае: к истинному уму, знанию, науке), прыскает мертвою водой, которая, по сказочным представлениям, не может возвратить к жизни мертвое тело (то есть журнал Каченовского «Вестник Европы»). В то же время с помощью живой воды он оживляет давно вышедшую из употребления букву ижица (намек на архаическую реформу правописания «Вестника Европы»).

На эту эпиграмму, а также на вышеприведенную «Журналами обиженный жестоко…» «Вестник Европы» откликнулся критической статьей о поэме Пушкина «Полтава», в которой говорилось, что Пушкин «ударился в язвительные стишки и ругательства». Статья была подписана «С патриарших прудов» (псевдоним Н. И. Надеждина), но отвечал за нее Каченовский, как главный редактор. Кроме того, в этой статье «Вестника Европы» за 1828 год № 9 был и такой пассаж: «…Ежели певцу «Полтавы» вздумается швырнуть в меня эпиграммой, то это будет для меня незаслуженное удовольствие».

Пушкин не заставил себя долго ждать и на оба этих вызова «выстрелил» дуплетом, удовлетворив одновременно и «барина» (М. Т. Каченовский), и его «лакея» («холопа лукавого»), то есть Н. И. Надеждина[197].

Как сатирой безымянной[198]

Лик зоила я пятнал,

Признаюсь: на вызов бранный

Возражений я не ждал.

Справедливы ль эти слухи?

Отвечал он? Точно ль так?

В полученье оплеухи

Расписался мой дурак?

Надеясь на мое презренье,

Седой зоил меня ругал[199],

И, потеряв уже терпенье,

Я эпиграммой отвечал.

Укушенный желаньем славы,

Теперь, надеясь на ответ,

Журнальный шут, холоп лукавый,

Ругать бы также стал. – О нет!

Пусть он, как бес перед обедней,

Себе покоя не дает:

Лакей, сиди себе в передней,

А будет с барином расчет.

В 1830 году А. С. Пушкин едва ли не в последний раз упомянул М. Т. Каченовского в анонимной эпиграмме, опубликованной в «Литературной газете», 1830, № 43, в отделе «Смесь» с некоторыми изменениями в тексте (по сравнению с первой публикацией в альманахе «Подснежник» за 1830 год).

Пушкин, будучи великолепным мистификатором, в эпиграмме «Собрание насекомых», несомненно, преуспел в этом жанре. Загадочность стихотворения и прилагаемой к нему «Заметки» с обещанием издать отдельной книгой биографии персонажей с их «литохромированным изображением» привлекала многих литераторов с попыткой расшифровать эту мистификацию. Как известно, предлагалось несколько расшифровок пушкинских звездочек. В современной пушкинистике общепринято использовать итоговую расшифровку М. П. Погодина, которая приведена выше[200]. М. П. Погодин, равно как и Ф. Н. Глинка, будучи убежденными сторонниками древнего происхождения «Слова о полку Игореве», не могли не повлиять на формирование убеждения Пушкина по вопросу происхождения этого памятника. Однако личное знакомство с М. Т. Каченовским, состоявшееся 27 сентября 1832 года на памятной встрече в аудитории Московского университета, который с глубокой научной аргументацией убеждал поэта, что автора «Слова» следует поискать во второй половине XVIII века, сильно поколебали его веру в древность повести. Как следует из вышеприведенных воспоминаний свидетелей этой встречи на лекции И. И. Давыдова, дискуссия была весьма бурной, но очень плодотворной для эволюции взглядов Пушкина на первородство Песни.

Об этой исторической встрече оставили воспоминания также В. С. Межевич и И. А. Гончаров, будучи в ту пору студентами, слушавшими лекции М. Т. Каченовского[201]. В частности, И. А. Гончаров в своих воспоминаниях писал: «Я не припомню подробностей их состязания, помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского Эпоса, а Каченовский вонзил в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем, а глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлечением… В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского благовоспитанного человека. Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского… С первого взгляда наружность его казалась невзрачной. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которые потом не забудешь. У него было небольшое лицо: матовое, суженное внизу, с густыми бакенами и прекрасная, пропорциональная лицу, голова с негустыми кудрями волос»[202].

С протографом воспоминаний писателя В. С. Межевича познакомиться не удалось, а в отрывочных фрагментах, опубликованных в различных источниках, ничего особенного, отличного от уже упомянутых воспоминаний «Бывшего студента», О. М. Бодянского и И. А. Гончарова, не отыскалось. В поисках воспоминаний К. Д. Кавелина, которые, по некоторым сведениям, также существовали, посчастливилось познакомиться с замечательным врачом (назовем его «N»), оказавшим нам неоценимую услугу при написании книги о болезнях Пушкина. Но об этом немного позднее[203].

О том, какая метаморфоза произошла с самим Пушкиным после этой памятной дискуссии, можно судить хотя бы по его письмам к Наталье Николаевне из Москвы, где он находился в это время, написанным, так сказать, «по горячим следам». В письме от 27 сентября, направленном в Петербург перед посещением Московского университета, он пишет: «Сегодня еду слушать Давыдова, не твоего супиранта, а профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник – а в Московском университете я оглашенный. Мое появление произведет шум и соблазн, а это приятно щекотит мое самолюбие»[204]. (Выделено мной. – А. К.)

В расшифровке эти ожидания Пушкина перед посещением лекции И. И. Давыдова не нуждаются. Он собирался вернуться после посещения университета триумфатором (т. е. уже не «оглашенным»), поскольку не ожидал там встретиться с «зоилом» М. Т. Каченовским. И что же? Сбылись ли эти ожидания? Для этого нужно прочитать другое письмо поэта к жене, отправленное (не позднее) 30 сентября 1832 года. Отметим характерный факт датировки этого письма, поскольку прошло не менее 3 суток после диспута в аудитории Университета, который говорит о многом. Пушкин был легок на руку при написании писем Наталье Николаевне. О любом «важном» событии, будь то посещение ломбарда или визит к старым знакомым, он тут же докладывал жене. Бывали случаи, что, не успев отправить утренней почтой очередное письмо, он к вечеру садился писать следующее. А тут на целых трое суток случился перерыв. Да еще после такого события, о котором он уже успел сообщить в Петербург в первом письме.

Вот этот фрагмент из второго письма Пушкина, где мы уже не узнаем того оппонента Каченовского, который изводил его своими хлесткими эпиграммами без малого 15 лет.

«На днях был я приглашен Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на вшивом рынке). А тут разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому». (курсив мой. – А. К.)

Ничего такого, о чем пишет Пушкин жене, непосредственно в аудитории не произошло, ничего «дружеского»«сладкого» свидетели дискуссии в своих воспоминаниях не заметили, тем более «слез умиления», которые якобы проливали присутствовавшие по поводу примирения долголетних литературных оппонентов. Все, о чем с таким пиететом сообщает Пушкин Наталье Николаевне в своем письме, произошло не в университетской аудитории, а в душе поэта за эти трое суток, истекших после памятной встречи. Так что же произошло в душе, а вернее, в сознании Пушкина после внезапного «примирения» с Каченовским? Отметим еще один факт, который, на наш взгляд, является следствием этого «примирения».

Ровно через два месяца – 27 декабря 1832 года – М. Т. Каченовский подает свой голос за избрание А. С. Пушкина в действительные члены Российской Академии. Почему 27 декабря, если заседание членов Академии согласно официальной хронике происходило 3 декабря 1832 года? Действительно, по предложению А. С. Шишкова, Президента Академии, в этот день состоялось голосование об избрании в действительные члены А. С. Пушкина, П. А. Катенина, М. Н. Загоскина, А. И. Малова и Д. И. Языкова. Присутствовали 15 членов Академии, при этом за Пушкина было подано 15 избирательных голосов (а также за Загоскина и Языкова). Однако результаты голосования были не окончательными, так как по уставу полагалось собрать еще голоса отсутствовавших на заседании членов Академии, в числе которых и был М. Т. Каченовский. То есть он принимал решение совершенно самостоятельно, не будучи подвергнутым влиянию остальных членов Академии или «давлению» авторитетных лиц, в частности, Президента А. С. Шашкова, который и был в первую очередь инициатором этого избрания. Но, самое главное, этой датой он как бы «отметил» 3-месячный юбилей «исторического» примирения.

Чтобы понять в деталях, как проходила эта дискуссия, следовало бы ознакомиться с мнением всех ее участников, которые оставили свои воспоминания. Из различных источников известно, что таковых было не менее семи, в том числе, как утверждает Т. М. Николаева, «письма самого Пушкина»[205]. Если «вычесть» два письма поэта, цитированные выше, остается пять источников, из которых воспоминания «бывшего студента», слависта О. М. Бодянского и писателя И. А. Гончарова нами проанализированы. В воспоминаниях писателя В. С. Межевича, как уже отмечалось выше, ничего особенного, поясняющего загадочную сцену «примирения» А. С. Пушкина с М. Т. Каченовским, не отыскалось. Остается К. Д. Кавелин, упомянутый А. И. Гессеном наряду с А. И. Герценом и И. А. Гончаровым, которые «…считали его <Каченовского> главной заслугой умение будить критическую мысль, никогда ничего не принимать на веру»[206], поскольку А. И. Герцен своих воспоминаний об этой встрече не оставил. Однако Константин Дмитриевич Кавелин (16.11.1818—15.05.1885) не мог присутствовать на этой встрече, поскольку в ту пору ему было всего лишь 14 лет, а упомянут он А. Гессеном в качестве слушателя лекций Каченовского в период его учебы в Московском университете (1835—1839 годы). Мог ли он узнать от самого Каченовского об этом эпизоде и как-то отметить этот факт в своих воспоминаниях? Для ответа на этот вопрос обратимся к биографии известного публициста, историка, правоведа, философа и общественного деятеля второй половины XIX века К. Д. Кавелина.

Глава III

В поисКах автора «Слова о полку Игореве»

Рази, осмеивай порок,

Шутя, показывай смешное

И, если можно, нас исправь,

Но Тредьяковского оставь

В столь часто рушимом покое.

А. С. Пушкин. «К Батюшкову» (181 год)

Константин Дмитриевич Кавелин родился 4 ноября 1818 года (по старому стилю) в Санкт-Петербурге, а с 1829 года жил в Москве. Происходил он из старинного русского дворянского рода, началом своим восходящим к XVII веку. По своему социальному статусу он принадлежал к среднему провинциальному помещичьему кругу и только благодаря природным талантам и путем борьбы с окружающею средою сумел выйти за пределы этого круга.

Дед К. Д. Кавелина, секунд-майор Александр Михайлович Кавелин (умер в 1812 году), от брака с Анной Ивановной Кошелевой имел семнадцать человек детей – одиннадцать сыновей и шесть дочерей. Вследствие такого большого семейства довольно значительное состояние деда, заключавшееся в 500 с лишним душах крепостных крестьян (в Калужской, Рязанской и Тамбовской губерниях) при разделе между его детьми раздробились на довольно мелкие владения. В результате чего сыновья и дочери А. М. Кавелина стали мелкопоместными дворянами, за исключением второго сына Дмитрия Александровича – отца будущего, всемирно известного историка, философа и юриста.

Дмитрий Александрович Кавелин в годы царствования Александра I весьма успешно служил по ведомству внутренних дел и народного просвещения и за свою службу получил как аренды и единовременные крупные денежные награды, так и пожалования землей, что дало ему возможность значительно увеличить свои наследственные владения. Он был человеком весьма образованным и находился в близких отношениях с просвещенными людьми своего времени: А. И. Тургеневым, графом М. М. Сперанским, М. Л. Магницким, В. А. Жуковским, графом Д. Н. Будовым, Д. В. Дашковым, князем П. А. Вяземским, поэтом К. Н. Батюшковым, графом С. С. Уваровым.

Одни из указанных лиц были его товарищами по учению в Московском благородном пансионате, другие были сослуживцами. В 1805 году он женился на дочери умершего придворного архитектора шотландского происхождения Белли, Шарлотте Ивановне, родившей семь человек детей, из которых Константин Дмитриевич был пятым.

Первоначальное воспитание и образование К. Д. Кавелин получил в доме родителей. Когда он входил в отроческий возраст, служебная карьера отца сильно пошатнулась, что, естественно, повлияло как на материальные условия жизни всей семьи, так и на душевное состояние отца Константина Дмитриевича. Биограф семьи Кавелиных, историк Корсаков Дмитрий Александрович (183—1919 годы), писал: «Д. А. Кавелин был вообще натурой недеятельной, не обладал ни самостоятельностью ума, ни силой характера, а потому постоянно и легко поддавался посторонним влияниям – как окружающей его среды, так и различных умственных и правительственных течений, что, между прочим, доказывается его поведением в 1822 году в печальной истории гонения профессоров Петербургского университета (Арсеньева, Галича, Германа, Раупаха и Малова), обвинявшихся в вольнодумстве. Д. А. Кавелин занимал в то время должность директора Петербургского университета и в этой истории был слепым орудием в руках известного Магницкого и его alterego, петербургского попечителя Рунича. После этой истории Д. А. Кавелин переходит на службу к своему давнишнему покровителю, бывшему министру полиции А. Д. Балашову, назначенному в 1823 году генерал-губернатором пяти губерний – Рязанской и смежных с ней. С 1832 года, покинув службу и забытый своими прежними друзьями, Кавелинотец до конца своей жизни жил в Москве»[207].

Что за события случились в 1822 году в стенах Петербургского университета и какое отношение к нему имел его директор? Когда в 1821 году после С. С. Уварова исполнять обязанности попечителя Петербургского округа был назначен Дмитрий Павлович Рунич[208], Д. А. Кавелин проявил себя ревностным исполнителем его сумасбродных идей, в результате чего из университета было уволено 11 профессоров, в том числе указанные выше в очерке Д. А. Корсакова. Дело 11 профессоров наделало много шума, дошло до Комитета Министров и только в 1827 году последовало высочайшее повеление считать его оконченным. Д. А. Кавелин был снят с должности директора Университета в 1823 году.

Особый колорит этому громкому делу придало то обстоятельство, что уволенный профессор российской и латинской словесности Александр Иванович Галич (1783—09.IV.1848) преподавал в 1814—1815 годах в Царскосельском лицее и был одним из любимых профессоров у лицеистов. Пушкин обожал своего наставника, способствовавшего написанию «Воспоминаний в Царском Селе», упомянул его во второй главе «Евгения Онегина» и посвятил ему несколько стихотворений, в том числе: «К Галичу» («Пускай угрюмый рифмотвор») и «Послание к Галичу» («Где ты, ленивец молодой») – оба 1815 года. Галич подвергся гонению со стороны ректора университета за книгу «История философских систем», которая, по мнению Кавелина, «подобна тлетворному яду». Ректор повел профессора в церковь, где священник читал над ним молитву и кропил его святой водой.

Пушкин не остался равнодушным к судьбе своего учителя и откликнулся на это безобразное поведение директора Университета, «посвятив» ему несколько сатирических строк в стихотворении «Второе послание цензору» (1824 год):

И даже бедный мой Кавелин-дурачок

Креститель Галича, Магницкого дьячок.

У А. С. Пушкина были и ранее неприятности, связанные с «деятельностью» реакционера Д. А. Кавелина. Дело в том, что сразу же после вступления в должность он принялся всячески притеснять воспитанника пансиона Соболевского, что вынудило поэта искать защиты от «внимания» директора у А. И. Тургенева, о чем свидетельствует следующая выписка из письма от 9 июля 1819 года (в Петербурге), направленного директору Департамента духовных дел иностранных исповеданий, курировавшему Университет:

«Кстати о Беллоне: когда вы увидите белоглазого Кавелина, поговорите ему, хоть ради вашего Христа, за Соболевского, воспитанника Университетского пансиона. Кавелин притесняет его за какие-то теологические мнения и достойного во всех отношениях молодого человека вытесняет из пансиона, оставляя его в нижних классах, несмотря на успехи и великие способности. Вы были покровителем Соболевского, вспомните об нем и – как кардинал-племянник – зажмите рот доктору теологии Кавелину, который добивается в инквизиторы…»[209].

«Инквизитор» Кавелин преследовал также и брата поэта Л. С. Пушкина, похоже, за то, что он был другом Соболевского, а по мнению А. И. Тургенева, о чем тот писал П. А. Вяземскому, больше за то, что Лев Сергеевич был братом Александра Сергеевича. Похоже, что у Пушкина давно сложились неприязненные отношения с Д. А. Кавелиным, «поскольку оба они были членами «Арзамаса» (под псевдонимом «Пустынник» последний напечатал несколько незначительных произведений в «Аонидах» и еженедельнике «Приятное и полезное препровождение времени»).

Видимо, эти отношения между великим поэтом и бездарным графоманом Кавелиным-отцом все-таки сказались и на отношениях поэта с Кавелиным-сыном, несмотря на то что в отличие от отца Константин Дмитриевич был на редкость коммуникабельным человеком, о чем писал его биограф Д. А. Корсаков: «…Константин Дмитриевич Кавелин занимает видное место в группе просвещенных русских мыслителей-идеалистов, известных под именем «людей сороковых годов», столь много сделавших для прогрессивного развития русской мысли и общественной жизни. Исходя из философских отвлеченных построений, он, как и все люди этой группы, и в науке, и в жизни искал принципов, общих начал, но не только с кафедры и не путем учено-литературной деятельности проводил он в жизнь свои воззрения. Очень много русское общество обязано личному влиянию Кавелина. Его оригинальная психическая организация и симпатичный характер привлекали к нему людей и обаятельно действовали на значительное большинство, служа для весьма многих примером и образцом. Синтетический ум Кавелина, чуждый крайних воззрений, но всегда самостоятельный и упорный в выводах и суждениях, отличался живостью и разносторонностью, а изящная и содержательная его речь, убежденная и в большинстве случаев страстная, производила сильное впечатление и возбуждала работу мысли. Но что особенно привлекало к нему людей – это необыкновенная сердечность и честность его натуры. К. Д. Кавелин обладал весьма редким качеством: гармоническим взаимодействием ума и сердца: его ум согревался чувством, а чувство просветлялось умом. Слово у него не расходилось с делом, он не торговался с совестью и не знал никаких компромиссов. Ставя выше всего в человеке нравственные основы и посвятив столько сил тому, чтобы содействовать развитию и прогрессу нравственной личности, сам он являлся ярким выразителем этих высоких качеств. Только такое равновесие душевных сил давало ему возможность находить постоянно и в людях, и в общественных явлениях хорошие стороны, поселяя в нем уверенность в лучшее будущее для человеческих обществ, создавало в нем то душевное настроение, которое принято называть оптимизмом. Но К. Д. Кавелин не мог быть таким оптимистом, который не замечает вокруг себя проявлений зла и неправды: его ум и сердце чутко угадывали всякую пошлость и искренне возмущались несправедливостью и пороком. Прекрасную оценку всей его личности и деятельности сделали его последние слушатели, офицеры Военно-юридической академии, когда они возложили на его гроб венок с надписью: “Учителю права и правды”»[210].

Трудно себе даже вообразить, что человек с таким положительным размахом сердечности и душевных качеств, будучи современником А. С. Пушкина и написавший столько статей о своих замечательных современниках, практически никак не обмолвился о гениальном поэте всех времен и народов. По крайней мере, в 4-томном собрании сочинений К. Д. Кавелина, каждый из которых представляет собой фолиант на тысячу с лишним страниц, последовательно выходящих в течение четырех лет (с 1897 по 1900 годы), он ни разу не упомянул имя Александра Сергеевича Пушкина. Впрочем, один раз он сделал это в некрологе на смерть Авдотьи Петровны Елагиной, отметив, что среди многочисленных посетителей славянофильского салона Елагиной часто бывал также и А. С. Пушкин[211].

К. Д. Кавелин еще со студенческих лет (1835—1839 годы) активно посещал салон Елагиной. Тогда же он сблизился с ее сыновьями Петром Васильевичем и Иваном Васильевичем Киреевскими, которые были его товарищами по Московскому университету, а в дальнейшем – и с остальными знаменитыми духовными вождями славянофильского направления: А. С. Хомяковым, К. С. Аксаковым, Ю. С. Самариным. По его мнению, славянофильский салон Елагиной и другие литературные кружки сформировали главные начала русской общественной мысли. Именно ему принадлежит широко известный рефрен: «В последние годы царствования Императора Александра I и в продолжение всего царствования Императора Николая, когда литературные кружки играли такую важную роль, салон Авдотьи Петровны Елагиной в Москве был средоточием всей русской интеллигенции, всего, что было у нас самого просвещенного, литературно и научно образованного». За все это продолжительное время под ее глазами составлялись в Москве литературные кружки, сменялись московские литературные направления, задумывались литературные и научные предприятия, совершались различные переходы русской мысли. Невозможно писать историю русского литературного и научного движения за это время, не встречаясь на каждом шагу с именем Авдотьи Петровны. В литературных кружках и салонах зарождалась, воспитывалась, созревала и развивалась тогда русская мысль, подготовлялись к литературной ненаучной деятельности нарождавшиеся русские поколения»[212]. Литературному салону А. П. Елагиной, опять-таки по словам самого Кавелина, «он обязан направлением всей своей последующей жизни и лучшими пониманиями». А. П. Елагина была высокообразованной женщиной, получив прекрасное домашнее образование и воспитание, ей довелось с юных лет и до старости жить «в самой образованной среде: вокруг нее в течение долгих лет группировалось несколько поколений русских литераторов, ученых, поэтов, художников, публицистов»[213]. (курсив мой. – А. К.)

Трудно себе представить, чтобы А. С. Пушкин и К. Д. Кавелин – постоянные завсегдатаи салона Елагиной – ни разу не встретились и Кавелину ничего об этих встречах не запомнилось, чтобы написать об этом в своих мемуарах. Разгадку такого отношения Кавелина к Пушкину можно поискать в особенностях отношений между родителями и взрослыми сыном, блестяще закончившим в 1839 году Московский университет кандидатом права и с получением золотой медали. В этом плане характерен следующий эпизод его послеуниверситетской жизни.

«До 1842 года К. Д. Кавелин жил в Москве при своих родителях, сдав в 1840 году экзамен на магистра гражданского права и вращаясь в московских университетских и литературных кружках и еще усерднее посещая литературные салоны, из которых кроме салона Елагиной сильное влияние на склад его мыслей оказали салоны П. А. Чаадаева и А. С. Хомякова, соответственно вождей западников и славянофилов того времени. Особенно сблизился он тогда с замечательным в истории русской мысли деятелем Т. Н. Грановским, профессором истории Московского университета, начавшего свои чтения осенью 1839 года. Это сближение, основанное на родственных чертах Грановского и Кавелина в организации их духовной природы и характера, перешло со временем в самую тесную между ними дружбу и со стороны Кавелина доходило почти до культа.

Кавелина влекло к университетской кафедре, но он встретил сильное препятствие в своей семье. Отец его считал в это время занятия наукой, основанной на зловредном гегельянстве, опасным вольнодумством, а мать, следуя шаблонному светскому понимаю того времени «карьеры», считала для своего сына, потомственного дворянина, унизительной профессуру, годную, по ее мнению, только для «разночинцев». С отцом К. Д. Кавелин еще мог побороться, но Шарлотта Ивановна была женщина с таким характером, что он вынужден был ей уступить. В 1842 году он переехал в Петербург и поступил на службу в Министерство Юстиции»[214].

Похоже, что Константин Дмитриевич «уступил» своему отцу и в том, чтобы никогда не упоминать в своих трудах имя А. С. Пушкина, которого Дмитрий Александрович «почитал» за личного врага, не простив ему «Кавелина-дурачка». Поэтому тщетными оказались наши усилия по поиску воспоминаний К. А. Кавелина об «исторической» встрече Пушкина и Каченовского в аудитории Московского университета 27 сентября 1832 года.

Наш экскурс несколько затянулся, но вам предстоит еще немного потерпеть, поскольку мы вплотную приблизились к исторической черте, когда с большой степенью вероятности можно «вычислить» автора «Слова о полку Игореве». При этом придется сделать еще одно отступление по пути к намеченной цели.

Речь идет о неожиданной встрече с доктором медицины (назовем его «N») – специалистом одновременно двух медицинских специальностей – невропатологии и сексопатологии.

Собирая материалы для написания задуманной нами книги о болезни и трагической смерти А. С. Пушкина, пришлось тщательно проштудировать все, что написано было ранее о недугах поэта, особенно если авторы подобных исследований сами были медиками. Прежде всего это касается трудов Сергея Михайловича Громбаха (1909—1987 годы) и Бориса Моисеевича Шубина (1930—1983 годы)[215] . По прочтении замечательных книг этих известных в СССР врачей и популяризаторов медицинских знаний, к большому нашему удивлению, в них не оказалось разъяснений по поводу недуга, перенесенного поэтом трижды в 1818—1819 годах и именуемого «гнилой горячкой». Если из приведенных ниже примеров из книги С. М. Громбаха хотя и косвенно, но вытекает, что это была венерическая болезнь, причем в пушкинское время «сифилис и гонорею недостаточно четко различали, их часто именовали… любострастная болезнь»[216], то у Б. М. Шубина не находим и этого.

Пушкин и люди его круга не стыдились этой болезни и говорили о ней не таясь, скорее иронизируя над ее жертвами, в том числе над собой, видя главную беду не столько в самой болезни, сколько в ее лечении ртутью, «меркурием»[217].

Ртуть считалась специфическим средством против венерических болезней. В статье известного врача К. Грума «Венерическая болезнь» читаем: «Этот бич рода человеческого… прежде неимоверно свирепствовал до того времени, пока не открыли против него специфического врачебного средства, меркурия, который надежно излечивает эту болезнь»[218]. Одним из ртутных препаратов, широко применявшимся при лечении венерических болезней, была сулема[219].

Пушкину были известны и уродующие последствия сифилиса. В Кишиневе он предостерегал кого-то из своих знакомых:

Лечись – иль быть тебе Панглосом,

Ты жертва вредной красоты —

И то-то, братец, будешь с носом,

Когда без носа будешь ты.

Так Пушкин равнодушно описывает безносого банщика в тифлисских банях.

В криминалистике и в следственной практике существует негласное правило, суть которого заключается в следующем: Чтобы решить некую задачу, которая завела следователя в тупик, нужно рядом с ней поставить еще более неразрешимую, но сходную с первой проблему, возможно, они разрешатся сами собой. Этот метод широко применял известный пушкинист Александр Лацис, исследуя загадочные эпизоды из жизни и творчества Александра Сергеевича Пушкина.

Задавшись этим вопросом, мы не были еще знакомы с сочинением С. М. Гробаха, которое было опубликовано намного позднее книги Б. М. Шубина. Поиски ответа на этот вопрос вывели нас, как уже об этом было сказано выше, на доктора «N». Предварительно мы узнали, что доктор был едва ли не сокурсником с Б. М. Шубиным по 1-му Ленинградскому медицинскому институту им. И. П. Павлова, который они закончили в 1954 (или близко к этому) году. Мало того, они общались, долгое время работая в Москве: один в Московском НИИ онкологии им. П. А. Герцена (Б. М. Шубин), а другой в больнице им. С. П. Боткина, которые располагались рядом невдалеке от Московского ипподрома.

Доктор «N» оказался на редкость общительным человеком и к тому же большим любителем «Слова о полку Игореве» (здесь мы уже вплотную подошли к ответу на совершенно справедливый вопрос «Любознательного читателя»).

На наш вопрос доктор неожиданно задал встречный вопрос:

– А вы знаете, например, почему не были опубликованы воспоминания Константина Дмитриевича Кавелина, который, будучи студентом, присутствовал на диспуте между А. С. Пушкиным и М. Т. Каченовским по вопросу первородства «Слова о полку Игореве»?

Меня словно пронзило электротоком: «Вот она, неожиданная удача» Сработало правило двух проблем. Искали ответ на вопрос о таинствах болезни Пушкина, а, кажется, наткнулись на разрешение другой, изрядно помучившей нас проблемы – о «таинственном примирении» непримиримых оппонентов по литературному цеху.

Затаив на мгновение дыхание, чтобы не воскликнуть «Эврика», я скромно сознался, что не знаю, но хотел бы узнать, что думает об этом уважаемый профессор, но только после того, как он ответит на мой вопрос, с которым я к нему и пожаловал (при этом я даже не стал поправлять профессора, что К. Д. Кавелин в сентябре 1832 года не был еще студентом Московского университета, поскольку поступил в него лишь в 1835 году, и присутствовать на «исторической дискуссии» никак не мог).

В состоявшейся беседе профессор доходчиво объяснил, что оба эти вопроса лежат в плоскости идеологических установок советского времени, когда на публикацию даже попыток исследования как «закрытых» недугов Пушкина, так и первородства «Слова», отличного от его древнего происхождения, было наложено идеологическое табу.

– Позвольте, профессор, – воскликнул я невольно, – но Пушкин был убежденным сторонником ортодоксов, утверждая, что: «Подлинность Игоревой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться…»

– Вот в том-то все и дело, что иных аргументов, кроме «духа древности», у него не было, а значит, он мог легко ошибиться, как это случилось с ним при оценке первородства подделок Томаса Чаттертона и рассказов Оссиана, написанных фактически Джеймсом Макферсоном.

– Ну, насчет рассказов Оссиана, дело обстояло не совсем так. Он не «заблуждался», поскольку к тому времени мистификация уже была разоблачена, но он настолько высоко ценил поэтические совершенства этой подделки, что не будь известно ему о разоблачении С. Джонсона, вполне мог поверить в подлинность поэзии Оссиана.

– Согласен с вами, – продолжал профессор, – но вот с оценкой подлинности «Слова» у Пушкина случилась осечка, и свое заблуждение он впервые «почувствовал» (подчеркиваю именно это слово) в приснопамятной дискуссии с М. Т. Каченовским.

– Я понял, что этот ваш вывод основан на неких аргументах, приведенных в воспоминаниях К. Д. Кавелина? Не так ли?

– Это так, но вы напрасно ждете, что здесь и сейчас я покажу копию, а лучше всего протограф этих воспоминаний. Копия добытого мною так интересующего вас документа находится среди бумаг обширного архива, хранящегося сейчас на даче, куда я в ближайшее время ехать не собираюсь изза неотложных дел, требующих моего пребывания в Москве. Цитирование на память – дело опасное, поскольку искажения в таких случаях неизбежны, учитывая мой возраст (профессору шел в то время 75-й год). Вы ведь тут же опубликуете полученную информацию, что может поставить меня в неловкое положение.

На этом наша беседа закончилась, поскольку профессор, ответив на телефонный звонок, тут же засобирался на какое-то не то совещание, не то лекцию, куда он уже опаздывал. Поблагодарив его за беседу и испросив разрешения на телефонный звонок с целью вернуться к начатому разговору, когда копия документа, интересующего меня теперь еще в большей степени, окажется на руках ее владельца, мы распрощались.

Я долго не решался позвонить профессору, надеясь, что он позвонит сам, поскольку телефонами мы обменялись на первой встрече. Звонка не было. Смутное предчувствие, что мне никогда не удастся увидеть вожделенный документ, фатально подтвердилось. Примерно через полгода мне позвонили из Боткинской больницы. Мужчина, представившись аспирантом профессора «N», от его имени приглашал меня для встречи с ним в больнице. Поскольку профессор продолжал работать в качестве консультанта и научного руководителя аспирантов, то ничего необычного я в этом звонке не усмотрел, отправляясь на встречу, хотя смутное предчувствие шевельнулось где-то внутри.

Действительно, встреча произошла не в кабинете профессора, а в больничной палате, где он ожидал меня… под капельницей. Случилось то, что может случиться с любым человеком, когда ему за семьдесят. Болезнь не щадит даже профессоров от медицины. Где-то недели за две до этой встречи с ним случился обширный инфаркт, и коллеги по цеху как могли выводили его из тяжелейшего состояния. К стыду своему, где-то в подсознании мелькнула подленькая мысль: успел ли профессор съездить на дачу? Как выяснилось, не успел и пригласил меня, чтобы по памяти озвучить интересующие нас фрагменты из воспоминаний К. Д. Кавелина, видимо полагая, что иной путь уже отрезан.

Из сбивчивого рассказа, который я не решился конспектировать, поскольку он несколько раз впадал в забытье и в это время медработники вежливо просили меня выйти в вестибюль, я успел зафиксировать в памяти следующее.

«N» несколько лет занимался розыском воспоминаний Кавелина, поскольку был убежден в их существовании по той же причине, о которой мы выше повествовали. Именно в этих воспоминаниях, которые нигде не публиковались, он видел разгадку так неожиданно случившегося примирения оппонентов и предполагаемого изменения взгляда Пушкина на первородство «Слова». Профессор был убежденным «скептиком» и считал, что Пушкин прекратил свои изыскания по «Слову», убедившись, что это было творение автора, жившего в XVIII веке. И убедить его в этом мог только один человек – профессор Михаил Трофимович Каченовский.

«N» предполагал даже, что Пушкин мог встретиться с Каченовским в отсутствие посторонних лиц в течение тех самых 2—3 дней в паузе между двумя письмами к Наталье Николаевне. И «примирение», и «слезы умиления» с обеих сторон могли иметь место именно в ходе этой встречи, а не на публике, о чем поэт писал своей жене. Однако эту версию о повторной встрече, на которой якобы Пушкин окончательно убедился в правоте «скептика» Каченовского, хотя бы косвенно мог «подтвердить» лишь Кавелин в своих воспоминаниях, кои должны существовать.

На несколько запросов в ИРЛИ (Пушкинский дом) он получал неизменный канцелярский ответ, что таковой документ в природе не существует. И вот однажды, уже будучи в почтенном возрасте и профессорском звании, когда «N» приехал в Санкт-Петербург, чтобы лично пообщаться с архивными работниками ПД, он случайно встретился со своим старым знакомым еще со студенческих лет – ныне работником ИРЛИ. Вечером тот заглянул в гостиницу и за рюмкой чая поведал ему, что он в курсе дела, и под большим секретом рассказал гостю, что давно приготовил копию этого документа и лишь ждал случая, чтобы передать его своему старому приятелю. Передал бумагу с одним условием, что ни сам документ, ни сведения из него, которые были тогда якобы предметом конфиденциальности, не подлежат огласке, по крайней мере, до тех пор, пока он работает в ИРЛИ.

Не закончив свой рассказ, профессор опять впал в забытье и на этот раз молодой человек, который всякий раз провожал меня в вестибюль и вновь сопровождал в палату, извинившись, сказал, что на этом встреча закончена. Проводив меня окончательно, он уточнил мой телефон, пообещав позвонить в случае крайней необходимости.

Такая «необходимость» возникла на следующий день, поскольку аспирант доктора «N» срывающимся от волнения голосом сообщил, что профессор скончался. Поскольку телефон искажает несколько тембр голоса, то я понял, что голос принадлежал тому же человеку, что накануне приглашал меня на встречу с умирающим. Пообещав, что он еще раз позвонит по поводу предстоящих похорон, аспирант положил трубку.

Несколько дней я был не в силах приступить к осмыслению полученной информации и лишь после похорон профессора, отдав дань уважения ему, бросив горсть земли на крышку гроба и возложив цветы на могилу, начал восстанавливать в памяти содержательную часть его рассказа в части, касающейся заметок К. Д. Кавелина.

Прежде всего я внимательно изучил хронологические данные из жизни А. С. Пушкина за время пребывания его в Москве, где он находился с 21-го сентября по 10-е октября 1832 года в связи с хлопотами по организации похорон Афанасия Николаевича Гончарова – дедушки Натальи Николаевны, скончавшегося 8-го сентября 1832 года. В «Хронологии» данные за 28 сентября отсутствуют, сделана лишь следующая запись: «Сентябрь, 7…9 Пушкин был на прощальном бале у княгини В. Ф. Вяземской, который она устроила для своих московских друзей и знакомых, собираясь переезжать в Петербург. Он общался с графиней Н. Л. Сологуб, графиней Э. К. Мусиной-Пушкиной, ее сестрой Авророй Шернваль, Н. А. Урусовой»[220].

Далее запись за 30-е сентября, где среди прочих событий значится уже известное: «…рассказывает <в письме к Наталье Николаевне> о посещении университета, о разговоре с Каченовским, от «сладости» которого «у всех предстоящих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому»[221].

Итак, пушкинистика не может дать ответ на вопрос: «Где находился, вернее, что делал А. С. Пушкин 28 сентября, будучи в Москве?». Кстати этот день является знаковым для Пушкина, но уже по иной причине. Шестого июля 1833-го года у Пушкиных родился старший сын Александр («рыжий Сашка»). Отсчитаем обратно 40 недель (280 дней) и получим 28 сентября 1832 года. То есть зачатие Сашки произошло в отсутствие отца. Пушкин возвратился в Петербург 12 октября 1832 года.

Любознательный читатель: снова вы отвлекаетесь от заданной темы, причем здесь «рыжий Сашка»? Что же всетаки усмотрел профессор «N» в воспоминаниях К. Д. Кавелина, которые, по его мнению, могли поколебать устоявшееся убеждение Пушкина о древнем происхождении «Слова о полку Игореве»? Не забывайте о том, что неоконченная статья А. С. Пушкина «Песнь о полку Игореве» датируется декабрем 1836 года, но в ней Пушкин по-прежнему позиционируется убежденным сторонником древности «Слова», то есть не «переписал» себя из «ортодоксов» в «скептики».

Отвечаем в порядке поступления вопросов. А ничего особенного мы в отрывочных сведениях, полученных в столь экстремальных условиях у смертного одра профессора «N», «не усмотрели». Возможно, он не обо всем, что содержалось в «воспоминаниях» Кавелина, успел рассказать, но вот что я уловил из его сбивчивого рассказа.

«Воспоминания» были выдержаны якобы в весьма корректном тоне и никаких даже намеков на то, что их пишет «мстительный» сын за обиды оскорбленному отцу, в них нет. Напротив, именно эта сдержанность позволила младшему Кавелину более объективно описать атмосферу происходившей дискуссии без излишних эмоций и панегириков в адрес литературных «дуэлянтов». Но вот что интересно, более спокойный и неотягощенный эмоциями наблюдатель сумел отметить некоторые нюансы спора, ускользнувшие от внимания других свидетелей. Перейдя на более спокойный тон, профессор Каченовский как бы мимоходом отметил, что он уже давно «вычислил» автора «Слова», который жил и творил в том же веке, в котором родился Пушкин. И еще якобы глубоко им уважаемый оппонент в своих сочинениях не единожды упоминал имя этого поэта, а также в эпиграммах на него (Каченовского).

Если все обстояло именно так, а нам нет никаких резонов не верить доктору «N», то похоже эти слова и навели Пушкина на размышления, итогом которых и были те самые «слезы умиления». Не можем мы категорически отвергать и версию профессора, что могло быть продолжение дискуссии тет-а-тет, тем более что у них на это было достаточно времени (28 сентября 1832 года). Косвенным подтверждением этого «примирения со слезами на глазах» является и то, что Пушкин до конца своей жизни уже ни разу не упомянул Каченовского в своем эпиграммном творчестве.

Конечно, трудно себе представить, что Пушкин вот так, вдруг, на основании крохотной информации мог в течение 23 суток «перестроиться», сменить знак «+» на «—» (или наоборот?), но его сверхъестественная интуиция, безусловно, этому способствовала. Напомним слова замечательного поэта А. Н. Майкова, сказанные в адрес пушкинской интуиции: «Пушкин угадывал только чутьем то, что уже после него подтвердила новая школа филологов неопровержимыми данными» (А. Н. Майков. Полн. собр. соч. Изд. 8, т. 2. СПб., 1913, с. 503). О том же писал и другой исследователь «Слова», пушкинист И. А. Новиков, подчеркнув, что у Пушкина и автора «Слова» «была полная родственность самой поэтики двух гениальных русских художников слова, разделенных между собою целыми столетиями[222].

А тут даже не интуиция, не «чутье», а конкретный посыл, заставивший мгновенно включиться в работу его могучий интеллект, действовавший как современный сверхмощный компьютер. И нет ничего мистического в том, что гений к концу дискуссии, а тем более по прошествии 2 суток убедился в своем глубоком заблуждении по поводу первородства «Слова», оставалось только вычислить, кто из великих поэтов 18-го столетия мог быть автором этого поэтического шедевра, то есть разгадать «намек» Каченовского.

Теперь о датировке пушкинской статьи «Песнь о полку Игореве». Официальных научных розысков по поводу точной даты написания этой статьи в природе не существует, поскольку сама статья была «собрана» буквально по кусочкам великим тружеником, биографом Пушкина, П. В. Анненковым при исследовании архива поэта после его смерти. Письмо А. И. Тургенева к Пушкину от 15 декабря 1836 года из Парижа в Петербург не является убедительным аргументом для утверждения, что пушкинская «Песнь о полку Игореве» только что написана лишь потому, что некий французский славист желает с ней, еще далеко незаконченной, ознакомиться. Действительно, велик соблазн считать, что Пушкину не хватило времени завершить начатое исследование и, казалось бы, никакой альтернативы для иного мнения просто не существует. Но! Нужно знать совершенно мистическое отношение Пушкина к датировке своих сочинений, о чем достаточно подробно сказано в нашем упоминаемом выше сочинении, а также в сочинении В. Козаровецкого[223].

Даже если каким-то чудесным образом обнаружится, что сам Пушкин под своим исследованием поставил дату «декабрь 1836, Москва», это еще не значит, что дело обстоит именно так. Неверно указанное место написания: «Москва» вместо «С.-Петербург» будет, скорее всего, означать, что фактическая дата окончания работы над «Песней» как раз относится к сентябрю 1832 года, когда Пушкин прекратил дальнейшие изыскания по «Слову» именно в Москве.

Версию о том, что Пушкин прекратил свои изыскания о «Слове», прервав их, как современный певец прекращает петь после того, как на трагической ноте порвалась струна его гитары, мы рассмотрим несколько ниже, а сейчас ответим еще на один вопрос «любознательного читателя», который так и рвется его задать.

Любознательный читатель:

Понятно, что доктор «N», находясь в тяжелом состоянии, не все мог тут же рассказать о содержательной части «воспоминаний» Кавелина, но что стоило вам тут же заняться продолжением его поисков, тем более что копия воспоминаний, скорее всего, не сгорела вместе с дачным домиком профессора, как это случилось с протографом «Слова»? Что за «великие секреты» содержались в «воспоминаниях», что даже в годы горбачевской перестройки и в лихие 90-е годы прошлого столетия работники Пушкинского дома «боялись» их обнародовать?

Если коротко, то оба вопроса «любознательного читателя» сводятся к тому, не является ли фальсификацией вся эта история с поиском «пропавшей грамоты». Признаюсь, что такая шальная мысль закралась у меня еще тогда, когда доктор

«N» при нашей первой встрече обеспокоился о реноме своего приятеля, сделавшего для него копию «воспоминаний» К. Д. Кавелина. Поставленное им условие – не публиковать сведения «воспоминаний», пока он работает в ИРЛИ – показались мне не совсем убедительными, если учесть, что на дворе были уже «лихие 90-е», а сотруднику как ни крути было уже за шестьдесят. Чего он боялся? Неужто наказания за распространение «секретных» сведений вплоть до увольнения с работы? В эти годы исторического безвременья великой страны уже никому бы и в голову не пришло, чтобы преследовать кого-то лишь за то, что он покусился на «наше все», который якобы мог подумать не так, как это предписывалось в «идеологическом департаменте» ЦК КПСС. Уж не «помог» ли приятель доктора «N» выйти ему из тупика в своих исследованиях по поводу столь кардинальной «перестройки» у Пушкина своих взглядов на первородство «Слова о полку Игореве»? Именно в связи с этими закравшимися сомнениями я и не стал беспокоить родственников покойного профессора поисками копии воспоминаний К. Д. Кавелина в его дачном архиве. Вряд ли это мероприятие они одобрили бы и разрешили копаться в бумагах совершенно постороннему для них человеку, поскольку соответствующих распоряжений на этот счет профессор наверняка не сделал. Но даже если бы документ оказался в моих руках, вряд ли он пролил бы дополнительный свет на эту, довольно неординарную историю. Опубликовать в то время я все равно ничего не мог, поскольку был бы нарушен взятый профессором на себя обет молчания перед его ленинградским приятелем о сохранении «тайны», который автоматически переходил от профессора на меня. Ну а если это все-таки была литературная фальсификация, то я посчитал, что не имею морального права ее опровергать. Не лучше ли заняться поисками автора «Слова», оттолкнувшись от события 27 сентября 1832 года, как от очередной версии, родившейся в умах современников поэта, составляющих достаточно многочисленную когорту скептиков.

Что мы имеем в «сухом остатке» от проведенных розысков «пропавшей грамоты», в которой однозначно утверждается лишь то, что К. Д. Кавелин, А. И. Герцен и И. А. Гончаров были слушателями лекций, которые «медленно, однообразно и утомительно» читал профессор М. Т. Каченовский? Не доверять известному пушкинисту А. И. Гессену, утверждавшему, что вышеуказанные студенты «…считали его <Каченовского> главной заслугой умение будить критическую мысль, никогда ничего не принимать на веру», решительно нет никаких оснований. Известно также, что И. А. Гончаров оставался убежденным скептиком в отношении автора «Слова» до конца своей жизни. Отсюда следует, что профессор Каченовский сумел своими «утомительными» лекциями убедить в будущем маститого писателя, что автором «Слова» был гениальный поэт 18-го столетия? Выходит, что аргументация Каченовского в вопросе об авторстве «Слова» была столь убедительна, что указанные студенты в нее безоговорочно поверили?

Откуда было взяться такой аргументации, если Каченовский, по общему признанию маститых «Словистов», к исследователям «Слова» не относился, у него, по существу, отсутствуют публикации, специально посвященные этому произведению. Известно лишь одно опубликованное сочинение Каченовского, где высказывается сомнение в подлинности памятника. Это уже нами указанная ранее статья «Взгляд на успехи Российского витийства в первой половине истекшего столетия», опубликованная в 1812 году. Так откуда было взяться убеждению, что гениальное творение неизвестного нам и по сей день гения родилось не в XII веке, как считают ортодоксы, а в XVIII веке? Убеждение Каченовского было настолько «аргументированным», что он по праву и по сей день является главой школы скептиков, среди «учеников» которой насчитывается более десятка известных исследователей «Слова» XIX века.

Трудно придумать иной аргумент в пользу природы этого убеждения, чем высказанная в «пропавшей грамоте» К. Д. Кавелиным мысль, что Каченовский просто знал имя этого гения. Если бы эта мысль была документально подтверждена, то никаких сомнений в том, что Каченовский знал это имя, у нас не могло возникнуть, ибо сомневаться в честности К. Д. Кавелина нет никаких оснований.

Любопытно, что он сумел убедить вышеуказанных студентов, учившихся в разное время, поскольку К. Д. Кавелин на шесть лет моложе как И. А. Гончарова (1812—1891 годы), так и А. И. Герцена (1812—1870 годы), который, правда, по этому поводу не высказывался. Учитывая, что Кавелин поступил в Московский университет в 1835 году и мог слушать Каченовского в течение 4 лет вплоть до 1839 года, следовательно, И. А. Гончаров слушал его с 1829 по 1833 год. За 10 лет через аудитории университета прошло сотни студентов, слушавших профессора Каченовского, но всего лишь двое из них убеждены, что профессор знал имя автора гениальной песни. Отсюда следует вывод, что об авторе (имярек) «Слова» Каченовский с кафедры не вещал, а эти двое (Гончаров и Кавелин) являлись носителями некоей тайны, в которую их посвятил профессор. Мотивы такого посвящения никогда не будут раскрыты, поскольку оба ее носителя не проговорились об этом до конца своей жизни. Но проговорился, выходит, сам Каченовский в пылу жаркого спора 27 сентября 1827 года с А. С. Пушкиным? В этом усматривается наличие некоей магнетической или, если хотите, гипнотической силы у гения всех времен и народов, под воздействием которой Каченовский невольно выдал тайну, в которую сам был когда-то кем-то посвящен. Когда и кем? Гадать здесь можно сколько угодно, но ясно одно, что это был не сам автор повести, поскольку Каченовский жил в XVIII веке всего лишь 25 лет и вряд ли их жизненные пути могли пересечься. Возможно, что в тайну авторства «Слова» могли быть посвящены его первооткрыватели: Иван Быковский – Иоиль (1726—1898 годы) и А. И. Мусин-Пушкин (1744—1817 годы). И тот и другой, но уже в 20 веке, «выдвигались» даже на роль авторов «Слова» широко известными скептиками: французским филологом-славистом Андре Мазоном и советским историком А. А. Зиминым. Ниже с небольшими купюрами приведена в изложении статья Н. Л. Дмитриевой, опубликованная в III томе ЭСПИ, С. 195—198.

Андре Мазон – один из видных зарубежных исследователей «Слова о полку Игореве», стоящий на позициях скептицизма[224]. Уже в 1925 году он отмечал, что «Слово о полку Игореве» является весьма «подозрительным», при этом выдвигает следующие версии этой «подозрительности». Подлинность «Слова» до пожара 1812 года доказывалась единственной рукописью, а после пожара осталась только одна несовершенная копия, сделанная с подлинника для императрицы Екатерины II. Кроме того, рукопись подлинника была приобретена при весьма туманных обстоятельствах, само ее происхождение является предметом противоречивых свидетельств и исследований. Поскольку новые списки «Слова» по прошествии более века не обнаружены, то подозрения и сомнения не только не развеиваются, но с годами лишь усиливаются. Рассматривая связь текста «Слова» с XII веком, Мазон утверждает, что бесспорна только сюжетная канва, при этом произведение характеризуется непоследовательностью изложения и бессвязностью второй части, что указывает скорее на более позднего рассказчика, а не на очевидца событий. Как полагает Мазон, автор «Слова» не является современником князя Игоря, им может быть пылкий патриот более позднего времени, просвещенный человек, знающий древнерусский язык и народную литературу, которую он путает с древней.

Большое внимание Мазон уделяет связям «Слова» с «Задонщиной», на чем и строит свою скептическую концепцию. За основу им была взята версия французского слависта Луи Леже, высказанная им еще в 1890 году, что «Слово» написано под влиянием «Задонщины», подлинность которой ни у кого не вызывает сомнения[225].

Сопоставляя тексты «Задонщины», Мазон делит их на две группы: группу начальных текстов, или «Плач о земле русской», и группу вторичных текстов XVI—XVII веков, в которой «Плач» дополняется «Похвалой», и ставит вопрос, чем является «Слово» по отношению к такому ансамблю текстов «Задонщины» – моделью или подражанием. Если «Слово» является подлинником, как считают большинство исследователей, а «Задонщина» – довольно несовершенный плагиат, то какова процедура его возникновения?

Плагиат, по мнению Мазона, должен относиться к XV веку, однако в более поздних текстах плагиат оказывается более совершенным. Кроме того, черты, общие для «Слова» и списков «Задонщины», не одинаковые от списка к списку, а если и совпадают, то в несколько иной форме. Получается, как считает Мазон, что переписчики «Задонщины» – либо фантазеры, либо воспроизводят текст по памяти, искажая и вульгаризируя оригинал. Таким образом, красочность оригинала, каким обладает «Слово», подменяется банальной безвкусицей. Широкая распространенность текстов «Задонщины» вызывает, по мнению Мазона, только два возможных предположения, в том случае если считать «Слово» первичным, а «Задонщину» его подражанием; или одна начальная «Задонщина», которая была создана на основе «Слова» к концу XIV – началу XV века по его единственной рукописи в дальнейшем обогатилась самостоятельными добавлениями, и они каким-то чудом совпали с моделью, о которой поздние переписчики могли и не знать; или несколько «Задонщин» были составлены по нескольким рукописям «Слова», из которых все, кроме одной (XVI век), пропали. То есть, считает Мазон, получается, что «Слово» дало о себе знать сначала в различных списках «Задонщины» и «Сказания о “Мамаевом побоище”», а затем вдруг в 1795 году оно само появилось из неизвестности, и с этого момента «Задонщина» и «Сказание» начинают играть роль контраста, они должны свидетельствовать о безвкусице плагиата и красоте оригинала. Такая картина представляется Мазону неправдоподобной, и он полагает, что «Слово» является подражанием «Задонщины», а не наоборот. Общие места «Слова» и «Задонщины» – это тот основной материал, из которого создано «Слово», оно собирает воедино разбросанные мотивы «Задонщины», присваивает буквально отдельные ее формулировки, облагораживая при этом их грубоватое звучание. Отношения «Задонщины» и «Слова», как считает Мазон, это отношение посредственной, но искаженной мифами и ловкой, весьма искусной подделки. Факт, подтверждающий, по мнению Мазона, эту гипотезу, заключается в том, что «Слово» будто бы наиболее близко не начальному списку (XV век), а вторичным спискам «Задонщины» (XVI—XVII века) и в некоторых деталях «Сказанию». Автор «Слова» нашел свой образец в каком-то из поздних списков «Задонщины», в котором имя Бояна сохранилось в правильной форме. Таким образом, «Слово» – это приукрашенный вариант «Задонщины», которому автор придал оттенок далекого прошлого, даже слишком далекого, используя в этих целях языческие мотивы.

С подозрением относился Мазон к неоднократному упоминанию пресловутой Тмутаракани в «Слове», поскольку сразу возникают ассоциации с надписью на Тмутараканском камне[226]. По мнению Мазона, автор «Слова» не случайно четырежды упоминает Тмутаракань, ибо хочет польстить графу А. И. Мусину-Пушкину, который позиционируется в качестве первого исследователя надписи на Тмутараканском камне. Действительно, в тексте «Слова» Тмутаракань упоминается четырежды: «…дивъ кличеть връху древа: велить послушати земли незнаемѣ влъзѣ, и Поморію, и Посулію, и Сурожу и Корсуню, и тебѣ тьмутороканьскый блъванъ»; Тъи бо Олегъ мечемъ крамолу коваше и стрѣлы по земли сѣяше. Ступаетъ въ златъ стремень въ градѣ Тьмутороканѣ»; «Се бо два сокола слѣтѣста съ отня стола злата поискати града Тьмутороканя»; «Всеславъ князь людемъ судяше, княземъ грады рядяше, а сам въ ночь влъком рыскаше: изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутараканя». А. Мазон, несмотря на научно обоснованные доказательства советских ученых о подлинности Тмутараканского камня, остался при своем мнении, что мистификация с надписью на камне хотя и может иметь независимый характер, но она почему-то странным образом согласуется со столь внезапно появившейся рукописью. Он считает, что рукопись «Слова» появилась в очень нужный момент, чтобы восполнить недостаток в украшении прошлого. И пусть даже надпись на камне подлинная, нельзя отрешиться от мысли, что граф А. М. Мусин-Пушкин, как первооткрыватель камня, сумел, хотя и косвенно, зафиксировать в «Слове» свою причастность к событиям, связанным с Тмутараканским камнем.

Согласно воззрениям Мазона «Слово» состоит из двух неловко соединенных между собой частей: первая часть представляет собой улучшенный плагиат «Задонщины», а вторая – текст, полный алогизмов и «темных мест», это то, что автор смог сотворить самостоятельно. В языке и стиле поэмы не наблюдается ни сюжетного единства, ни последовательности изложения описываемых событий. В «Слове» встречаются элементы, указывающие на подражательный характер произведения, в частности, на подражания «Оссиану» Макферсона (мрачный колорит, предчувствие, таинственный див и т. п.), модернизмы, галлицизмы.

Андре Мазон полагал, что автором «Слова» был просвещенный человек, знавший древнерусский язык. Отсутствие религиозного чувства, использование языческих элементов, псевдоклассических клише, оссианизмов, галлицизмов – все это указывает на светского человека, занимавшегося литературой и наукой. Если этот человек связан с церковью, то он должен иметь отношение к Киевской Академии, о чем говорит наличие в «Слове» украинизмов и элементов польского языка. Мазон предполагает, что автора «Слова» нужно искать в окружении графа А. И. Мусина-Пушкина, и считает, что кроме самого Мусина-Пушкина можно подозревать двух его современников, якобы участвующих в переводе «Слова» на современный русский язык: А. Ф. Малиновского и Н. Н. Бантыша-Каменского. Сам он больше склонялся к тому, что автором «Слова», скорее всего, был Бантыш-Каменский, учитывая его происхождение, образование, характер. Однако Мазон считает, что автор «Слова» не заслуживает чести называться гением, как об этом писал А. С. Пушкин, ибо автору достаточно было иметь в своем распоряжении всего несколько первоисточников, чтобы составить поэму. А именно: вторичную версию «Задонщины», наделенную чертами «Сказания о Мамаевском побоище», печатное издание летописей, «Историю России» князя Щербатова, «Историю» В. Н. Татищева, несколько древнерусских рукописей.

В одной из последних своих работ, относящейся к 1965 году, незадолго до своей смерти А. Мазон высоко отозвался об исследовании советского историка А. А. Зимина, посчитав, что это самое полное, документированное и солидное исследование из всех, которые до этого посвящались происхождению «Слова о полку Игореве». Тем самым он косвенно признал гипотезу А. А. Зимина, что автором «Слова» является архимандрит Иоиль (Иван Быковский).

Таким образом, нам, задавшись целью найти автора «Слова» среди просвещенных людей XVIII столетия, нет необходимости подробно описывать все «за» и «против» относительно первоначальной версии А. Мазона, что автора следует поискать в окружении графа А. И. Мусина-Пушкина. Итак, архимандрит Иоиль?!

Иоиль, по мнению А. Мазона, к окружению графа А. И. Мусина-Пушкина не мог относиться, он скончался в том же году (25.VIII (5.IX).1798), когда оба знатока архивного дела и истории были приглашены графом для совместной работы по переводу «Слова» на современный язык и подготовке его к изданию. Кроме того, к этому времени Иоиль был в преклонном возрасте, поскольку, по мнению советского исследователя древнерусской литературы В. Д. Кузьминой, он родился в 1706/07 году, вопреки общепринятой версии, согласно которой он родился 30.III (10.IV)[227] 1726 года, то есть на двадцать лет позднее.

А. А. Зимин был решительно не согласен с мнением В. Д. Кузьминой о дате рождения Ивана Быковского, называя точную дату – 30 марта 1726 года – на основании следующих источников. Впервые на эту дату указал архиепископ Арсений Верещагин[228], что подтверждается и другими источниками. Так, в ведомости о черниговских настоятелях 1768 года говорится, что Иоилю в то время было 42 года, то есть он родился в 1726 году. В актах Киевской духовной семинарии сказано, что Иоиль принял монашество в 1757 году в возрасте «30 лет». Это произошло 29 марта 1757 года, то есть когда ему было еще только полных 30 лет. Таким образом, три независимых источника называют уверенно 1726 год как дату рождения Ивана Быковского. Почему В. В. Лукьянов, а вслед за ним В. Д. Кузьмина предпочитают другую дату – 1706 или 1707 год, ссылаясь при этом на послесловие к труду Иоиля «Истина» (1787 год)? В немговорится, что автор издавал эту книгу в возрасте 80 лет, что можно объяснить всего лишь банальной опечаткой[229].

В 1741 году Иван Быковский поступил в Киево-Могилянскую Академию, что еще раз подтверждает версию о дате его рождения, поскольку в академию обычно поступали в возрасте до 16 лет. Цикл обучения в академии состоял в то время из 8 классов и в среднем продолжался около 12 лет. Однако уже в 1750 году Быковский стал инспектором и параллельно с учебой преподавал латинский язык в младших классах. Должность инспектора предоставлялась преимущественно одаренным, но нуждавшимся ученикам богословского и философского классов.

Киевская Академия в середине XVIII столетия переживала пору своего расцвета. Из ее стен вышли замечательные мыслители, русские и украинские писатели и ученые. Так, в бытность Быковского в Академии там обучались будущий великий украинский философ Г. С. Сковорода (1722—1794 годы), русский просветитель Я. П. Козельский (1728—1794 годы), идеолог разночинной интеллигенции Г. В. Козицкий (1726—1775 годы), украинский историк Г. Полетика (1715—1784 годы), а позднее писатель и историк Ф. А. Эмин (ок. 1735—1770 годов) – автор «Российской истории» (1767 год). К числу наиболее талантливых преподавателей Академии принадлежал видный писатель, а позднее неутомимый борец против унии Георгий Конисский (Георгий)[230]. В 1743 году он закончил Академию и в 1745/46 году впервые читал курс лекций по пиитике. Именно этот первый курс и был записан Быковским. Конисский в целом следовал за учебником Феофана Прокоповича, но внес свои новации по основам русского стихосложения, поскольку до него студентов учили только латинскому стихосложению, преимущественно силлабическому[231]. В своих лекциях Конисский распространял на Украине передовые теоретико-литературные идеи М. В. Ломоносова, В. К. Тредиаковского, А. П. Сумарокова. Заметим попутно, что на этих лекциях отца Георгия семинарист Иван Быковский впервые познакомился с творчеством разносторонне одаренного человека, поэта и историка Василия Кирилловича Тредиаковского, о ком речь впереди.

В 1746 году Конисский написал интересную драму «Воскресенье Мертвых», не лишенную социальных мотивов. В ней автор выступает противником закрепощения украинских крестьян и лихоимства властей. В 1749 году Конисский читал уже лекции по философии и занимал должность префекта. В 1751 году он читал курс богословия, который также сохранился в записи Быковского. Этот курс повторял содержание монографии «Христианское православное богословие» Феофана Прокоповича. В 1752—1755 годах Конисский был ректором Академии. Богословское, историческое и литературное наследство Георгия Конисского огромно, оно было систематизировано и издано в 1835 году («Собрание сочинений Георгия Конисского») под редакцией протоиерея Иоанна Григоровича. Это событие в литературной жизни было замечено А. С. Пушкиным, поместившим в «Современнике» за 1836 год объемную одноименную статью, отметив при этом, что «главное произведение Конисского остается до сих пор неизданным: «История Малороссии» известна только в рукописи… Множество мест в «Истории Малороссии» суть картины, начертанные кистью великого живописца…»[232]. В качестве иллюстрации таких «картин» Пушкин помещает в своей статье два отрывка из рукописи Г. Конисского: «Введение унии» и «Казнь Остряницы».

Из Академии Быковский вышел широко образованным человеком. Уже в 1750 году он преподавал латинский язык, знал немецкий и греческий, а позднее читал проповеди попольски. Украинский, белорусский и русский языки для него составляли родную языковую среду, в которой он провел все свои годы. Был знаком с отдельными восточными языками турецкого происхождения.

В декабре 1757 года императрица Елизавета Петровна послала распоряжение Киевскому Митрополиту Арсению подыскать «доброжелательного и ученого человека» для занятия вакантной должности дьякона в сухопутном Шляхетском кадетском корпусе в Петербурге. В феврале 1758 года на эту должность был определен Иван Быковский, принявший в 1757 году монашеский постриг и получивший иноческое имя Иоиль. В июне 1758 года был издан указ о его назначении и Иоиль отбыл в Петербург.

С июля 1758 года по декабрь 1765 года Иоиль преподавал в сухопутном Шляхетском корпусе и в Академии художеств. В этом же корпусе преподавал с 1761 года итальянский язык писатель и историк Ф. А. Эмин, вернувшийся в Россию после зарубежных странствий. Как раз на 60-е годы приходится пик его писательской деятельности. Как известно, в 1767 году публикуется его «Российская история», где он весьма своеобразно осветил поход князя Игоря в Половецкую степь. При этом весьма затруднительно назвать источники, которыми пользовался Эмин. Известный историк С. М. Соловьев в свое время обратил внимание на то, что Ф. А. Эмин «берет бог знает какие источники, бог знает какие списки летописей, и начинает витийствовать, сочиняя факты и речи действующих лиц, не щадя никаких средств для достижения своей цели, т. е. для украшения рассказа»[233].

Вторая половина XVIII века характерна тем, что в России среди просвещенной публики резко возрос интерес к ее прошлому, появилась целая плеяда ученых-историков, обративших свой взор на события давно минувших лет, в том числе на трагический поход Новгород-северского князя Игоря в Половецкую степь. Летописные рассказы 1185 года были отражены в крупных историографических трудах, таких как «История Российская» В. Н. Татищева (закончена в 1750 году); «История Российская» М. М. Щербатова (1770—1774 годы); «Российская история» Ф. А. Эмина (1767 год); «История Российского государства» Ивана Стриттера (1783 год); «Российская история» француза П. Левека; «Степенная книга» митрополитов Киприана и Макария (1783 год); «Записки касательно Российской истории» Екатерины II (1787—1793 годы). Императрица продолжала работу над «Записками» вплоть до самой кончины (1796 год).

Екатерина II была буквально погружена в летописное прошлое России.

Так, 9 мая 1792 года она писала барону Ф. М. Гримму: «Ничего не читаю, кроме относящегося к XIII веку российской истории. Около сотни старых летописей составляют мою подручную библиотеку». Благодаря такому откровенному интересу императрицы к памятникам древнерусской письменности наука располагает ныне допечатным списком «Слова о полку Игореве» (т. н. Екатерининский список). Не было в российской истории другого такого монарха, который мог бы сказать о себе так, как говорила Екатерина: «Я люблю эту историю до безумия».

Понято, что столь неподдельный интерес государыни к прошлому России способствовал тому, что число любителей старины среди просвещенной публики с каждым годом множилось.

Среди этих любителей видное место занимал А. И. Мусин-Пушкин, вокруг которого в середине 80-х годов сформировался «Кружок любителей отечественной истории», объединивший в себе соотечественников, профессионально занимавшихся изучением Российской истории[234]. В «Кружок любителей отечественной истории», получивший в историографии название кружка Мусина-Пушкина, в разное время входили И. Н. Болтин, И. П. Елагин, А. Ф. Малиновский, Н. Н. Бантыш-Каменский, с ним были тесно связаны Н. М. Карамзин и ряд других историков и литераторов[235]. Своей главной задачей члены кружка поставили изучение и пропаганду отечественной истории и культуры. Являясь приверженцами исторических взглядов В. Н. Татищева, члены кружка вместе с Мусиным-Пушкиным одновременно выступали активными критиками исторических трудов М. М. Щербатова, приняв против него с негласного одобрения Екатерины II организованную критическую кампанию[236]. Мусин-Пушкин совместно с членами своего кружка проделали большую работу по распространению и пропаганде исторических сочинений Древней Руси: в 1792 году впервые опубликованы «Правда Русская», «Книга Большому Чертежу», «Историческое разыскание о времени крещения российской великой княгини Ольги» Е. Булгариса. В 1793 году «Духовная великого князя Владимира Мономаха детям своим» и «Лексикон Российский исторический, географический, политический и гражданский» Татищева и др. Публикаторская деятельность Мусина-Пушкина и его сотрудников – первое после Татищева, Ломоносова и Н. И. Новикова национально-общественное движение за сохранение и введение в научный и общественный оборот широкого круга памятников истории, литературы и культуры. В его основе лежали, прежде всего, патриотические мотивы, стремление найти в древностях свидетельства и доказательства богатства и поступательного исторического развития России, высокого уровня ее прошлой культуры.

Для популяризации как в научных кругах, так и среди широкой общественности «Слова о полку Игореве», попавшего в коллекцию Мусина-Пушкина в конце 80-х – начале 90-х годов XVIII века, имела встреча его в ранге обер-прокурора Синода (1791 год) или несколькими годами раньше с архимандритом Спасо-Ярославского монастыря Иоилем Быковским.

Как уже отмечалось выше, Иоиль с июля 1758 по декабрь 1765 года преподавал в Петербургском шляхетском корпусе, где близко сошелся с Ф. А. Эминым писателем-историком, преподававшем в корпусе итальянский язык. С этой поры Иоиль буквально «заболел» историографией Древней Руси и прежде всего подвигами русских князей в борьбе с Половецкой степью. Он начал увлеченно собирать и изучать рукописи древних летописей, продолжив эту работу в Чернигове, куда по делам службы он был переведен в 1765 году. В период 1765—1775 годов Иоиль – архимандрит Троицкого Ильинского монастыря в Чернигове, где похоронен князь Игорь Святославич – руководитель похода русичей в Половецкую степь в 1185 году. Ему доступны ценнейшие летописные источники, хранившиеся как в самом монастыре, так и в других храмах Чернигова.

60—70-е годы XVIII века отмечены расцветом демократической литературы, когда пробуждался интерес к русским народным песням, былинам, преданиям, появляются патриотические произведения на сюжеты древнерусской старины.

В это время выходят «Пересмешник, или Славянские сказки» и «Собрание разных песен» (1770—1776 годы) М. Д. Чулкова (1743—1792 годы), «Славянские древности М. И. Попова (1770 год). Готовит «Собрание древних богатырских сказок» В. А. Левшин (1746—1826 годы). «В песнях XVIII века встречаются многие из тех образов, которые впоследствии находят отражение и в «Слове». В одной из них это «кровать тѣсовая», в другой – «синее море», в третьей – «ясен сокол», в четвертой – «не вечерняя заря луга смочила», в пятой – «тур», в шестой – «кощей», в седьмой – «летит стадо лебединое, а другое гусиное», в восьмой – «красна девица», в девятой – Дунай, в десятой – «чистое поле» и т. д. Эти некоторые переклички уже достаточны, чтобы показать связь «Слова» с народной традицией, находившей отклик в печатных изданиях XVIII века[237].

Будучи преподавателем в сухопутном шляхетском корпусе и в Академии художеств в Петербурге, Иоиль попал в блестящую среду передовых мыслителей: историков, писателей, знатоков фольклора, в том числе древнерусского. Со многими из них он был лично знаком. Сухопутный, морской и артиллерийский кадетские корпуса являлись видными центрами распространения просветительских идей. Они готовили не только военных специалистов, а были своего рода дворянскими университетами. Их преподаватели входили в среду разночинной интеллигенции. Группа преподавателей, среди которых выделялся близкий друг Иоиля Ф. А. Эмин, издавала журнал «Праздное время». Прошение об издании журнала было подписано А. П. Мельгуновым, с которым позднее Иоиль встретится в Ярославле. В типографии корпуса печатались романы Эмина и другая развлекательная литература. Быковский бережно хранил в своей библиотеке книги Эмина и охотно цитировал его басни в своей «Истине».

Напряженная идейная борьба середины XVIII века сказывалась и на Иоиле Быковском. Уже 27 февраля 1760 года он произносит в корпусе проповедь, в которой явно звучат социальные мотивы: «Христос повелевает нам: носите крест свой, а мы других непосильным крестом обременяем, налагаем непомерные работы и великие оброкы, разоряя продолжением суда и мзды требованием, отнимая собственное их добро и имение, беспокойствуя ненавистью и поношением имени»[238].

Мотивы человеколюбия явно просматриваются в сочинениях Иоиля черниговского периода, в частности, в Часослове с кратким предисловием, напечатанном от его имени в типографии монастыря. Иоиль ведет переписку с фельдмаршалом П. А. Румянцевым, передает ему в дар книги из монастырской типографии. Среди напечатанных книг, которые редактирует Иоиль: Букварь (1770 год); Канонник (1767 год), Псалтырь (1769—1771 годы), Апостол (1771). Знакомство Иоиля с Румянцевым, возможно, началось еще в 1767 году, когда последний был генерал-губернатором Малороссии[239]. Эхо славной победы русских войск под командованием Румянцева-Задунайского при Кагуле у Траяновой дороги 21 июля 1770 года далеко разнеслось по России. Широко известна солдатская песня, в которой вспоминаются подвиги на Траяновой дороге, где имеются следующие строки:

На расцвете было в среду

На дороге на Трояновой

Подошли мы близко к лагерю[240].

Не отсюда ли, полагает А. А. Зимин, слышатся отзвуки и в «Слове» с его «Тропой Трояна»? По Дунаю мечтает полететь «Зегзицей» Ярославна, чтобы «утереть» кровавые раны князю Игорю. На Дунае – «копиа поют», а после возвращения Игоря из плена там же поют «дѣвици». В «Слове» неоднократно упоминается Троян («рища въ тропу Трояню», «Были вѣчи Трояни», «На землю Трояню», «на седьмом вѣцѣ Трояни»)[241].

Исследователи уже сопоставили этот мифический образ то со славянским божеством Трояном (академик Д. С. Лихачев), то с римским императором Траяном (покорителем Дакии в 102 году – академик Б. А. Рыбаков). К пантеону языческих богов славян приписывает Трояна Ф. Буслаев: «…человеци мняще богы многы Перуна и Хорса, Дыя и Трояна, и инии многи»[242]. В «Хождении Богородици по мукам» (XII век) также упоминаются языческие боги Троян, Хорс, Велес и Перун («Трояна, Хърса, Велеса, Перуна на боги обратиша»)[243].

«Трояновый път» соединяет Белград и Софию с Константинополем. Названия с именем Трояна бытуют в Болгарии, Сербии, Румынии, Польше и Чехии, а также на Украине (например, у Белой Церкви – Троянов яр). В Смоленской губернии было село Трояны, «Змиевые валы» на северном берегу реки Стучны в Киевской земле уже в XVII веке книжные люди называли «Траяновыми валами». Есть мнение (А. Бодур), что «путь Траяна» – это звездный Млечный путь, идущий из глубины веков. Путь Траяна (Traian via strata) упоминается в одном словаре (около 1670 года), как дорога по ущелью Балкан, проложенная Римским императором Траяном и идущая от Дуная и Днестра до Днепра[244]. Именно эту дорогу и имели в виду солдатская песня о Кагульской победе в 1770 году и «Слово». Больше ни в одном русском произведении ни дороги, ни пути, ни тропы Трояна не обнаружено. «О том, что в «Слове» речь идет о Трояновой дороге, – убежден А. А. Зимин, – говорят и контексты упоминаний о Траяне. Сам путь «въ тропу Трояню чресъ поля на горы» соответствует пути с Украины на Карпаты. Когда обида «дѣвою» вступает «на землю Трояню», то тем самым автор как бы намекает, что именно на Балканах в ходе войны с турками русские воины должны отомстить «За обиду сего времени». А когда в конце «Слова» «дѣвици» радостно «поютъ на Дунаи», то они не только радуются возвращению князя Игоря, но как бы прославляют доблесть русских воинов, одержавших много столетий позже победы на Дунае. В XII веке певцу Игоря ни отправлять «дѣв» на Дунай, ни говорить о поющих на Дунае копьях не было ни малейшего смысла.

Сентенция «Слова» в том, что Ярослав Осмомысл «суды рядил» до Дуная, противоречит реальным пределам, на которые распространялась в конце XII века власть галицкого князя. Однако в условиях конца XVIII века это могло означать стремление автора показать, что Древняя Русь распространялась до Дуная, то есть до тех территорий, на которых русские войска в это время вели ожесточенную войну с турецкими»[245].

На основании вышеприведенных рассуждений А. А. Зимин делает однозначный вывод, что «Слово о полку Игореве» написано не ранее 1770 года, то есть до сражения русских войск на Кагуле, а автором его является Иоиль, хорошо знавший полководца Румянцева, получившего в результате одержанных на Дунае побед в русско-турецкой войне титул Задунайский. На это же намекает Ф. А. Эмин в своей «Истории», поскольку политические страсти 70-х годов XVIII века, острота русско-турецких отношений этого периода не могли не сказаться на его рассказе о походе князя Игоря.

В Лаврентьевской летописи есть такой фрагмент: после первого сражения русские князья похваляются на повергнутых «в пятокъ» половецких вежах, говоря, что их предшественники, отправляясь в поход против половцев, не заходили так далеко в степь, а бились «зря на Переяславль». Этот мотив похвальбы отразился во всех рассказах, восходящих в Лаврентьевской летописи. Эмин переосмысляет этот эпизод с упоминанием уже не города Переяславля, а Кафы (Феодосии): «Предки наши всегда мысленный их взор обращали даже к Кафе»[246].

Таким образом, в изложении древней истории Эмин вносит в текст политические интересы современности: когда он писал свою «Историю», шла русско-турецкая война за присоединение Крыма (при этом следует иметь в виду, что Иоиль мог разделять взгляды Эмина в силу их близкого знакомства).

Автор «Слова» прекрасно знал растительность и животный мир Украины. В «Слове» животные упоминаются свыше 80 раз, причем преобладают среди них охотничьи звери и птицы. Еще в XVIII веке на Черниговщине были известны цехи гоголятников, соколятников и других охотников. Крупных быков на Украине называли, как в «Слове», «турами», а чайку – «зігзічкой». Все более укрепляясь в своем мнении, что автором «Слова» мог быть отец Иоиль, А. А. Зимин утверждает, что, «прожив около 30 лет на Украине, Иван Быковский прекрасно знал флору и фауну Украины и мог описать ее в поэтическом творении»[247].

В «Слове» упоминается о «готских девах» («Се бо Готские красные дѣвы въспѣша на брезѣ синему морю»). В Крыму в XII веке существовала Готская епархия, сохранившаяся до 1781 года под именем «Готфийская митрополия», когда умер последний ее митрополит Игнатий через 10 лет после вступления русских войск в Таврию. Отсюда А. А. Зимин заключает, настаивая на том, что именно Иоиль был автором «Слова»: «Архимандриту Черниговского монастыря Иоилю, конечно, о «Готфийской митрополии» было хорошо известно. Это, в свою очередь, могло дать основание поэтическому образу «готских дѣв» в “Слове”»[248].

Если Иоиль действительно был автором «Слова», то черниговский период его жизни (более 10 лет) был самым удобным временем по собиранию материала для этой работы и написания поэмы.

Ильинский монастырь, архимандритом которого был Иоиль, хотя и был вторым по значимости в Чернигове, но к тому времени в нем насчитывалось всего 32 монаха. Конечно, Иоиль приложил много усилий для возрождения обители, предприняв большое строительство, но все равно у него было достаточно времени, чтобы заниматься изысканиями источников для написания поэмы.

По указу Екатерины II от 4 декабря 1775 года и распоряжению Синода от 8 декабря того же года Иоиль был назначен архимандритом Спасо-Ярославского монастыря. Возможно, о его переводе походатайствовал Афанасий Вальковский (умер 15 февраля 1776 года) – питомец Киевской Академии, который возглавлял на этот период Ростовскую и Ярославскую епархию.

Архимандрит Спасского монастыря одновременно исполнял обязанности ректора Ярославской семинарии, студенты которой вскоре оценили его большие познания в богословии, истории и литературы, а также несомненный поэтический дар.

А. А. Зимин приводит в своем сочинении стихотворные выдержки из дневника ученика 2-го класса семинарии Ивана Ораевского, составленного в 80-х годах XVIII века, в которой «…встречаются следующие строки:

Парнас, тобою украшенный,

Взирает, духом восхищен,

И как Нарцисс, собой плененный,

Стоит в весельи изумлен.

Поэт хочет, «…чтоб раздавался всюду глас: // «Блажен Иоилем Парнас».

Иоиль – не только украшение Парнаса, но и весельчак, «покровитель» учащихся:

Наук и мудрости любитель,

Отец любезнейший для всех,

Учащихся ты покровитель,

Вина, веселий и утех.

В оде студента И. Г. Воскресенского (19 октября 1777 года) звучат те же мотивы:

Проснись, вспряни, живись блаженный

Парнас, Иоилем взнесенный,

И обрати твой взор вокруг…»

Или еще:

«Не хор ли видишь ты, священный,

На верх Олимпа вознесенный.

Автор оды пишет, что «нам жизни нет его дороже», он «мудрый муж» и т. п. Все это – не обычная льстивая похвала, а строки, продиктованные искренним чувством. Сходные нотки, хотя более выспренные и не столь непосредственные, можно обнаружить в оде от 27 марта 1782 года, и произнесенный учителем Сергеем Предтеченским Иоилю, как ректору семинарии:

Продли для нашего блаженства

Сего отца муз век златой.

В одах «На тезоименитство», написанных составителем сборника Иваном Ораевским, находятся аналогичные строки:

Чистых муз любитель…

Сей парнасских муз правитель…

Наших муз отца…[249]

«Таким образом, – заключает А. А. Зимин, – ярославские современники Ивана (Иоиля) Быковского отлично знали о его поэтическом даре, и, возможно, в материалах, связанных с ними, следует искать следы “Слова о полку Игореве”»[250].

Эти «следы», независимо от версии А. А. Зимина об авторстве «Слова», упорно искал выше уже упоминаемый нами ярославский краевед Владимир Васильевич Лукьянов (21.VIII.1908—3.IV.1986), который с начала 50-х годов систематически обследовал и изучал книжные хранилища Ярославля, заведуя Научной библиотекой Ярославского краеведческого музея и руководя Отделом книжных и рукописных фондов Ярославско-Ростовского музея-заповедника. Непосредственно в самой библиотеке Иоиля Лукьянов исследовал около 100 книг, которые показывают широкие интересы архимандрита Спасо-Ярославского монастыря. Именно в его библиотеке отыскались Никоновская и Кенинсбергская (Радзивилловская) летописи, которые могли использоваться при написании «Слова»[251]. В экземпляре Никоновской летописи, принадлежащей Иоилю, есть единственный разрыв у корешка книги, и именно на странице, где говорится о «могуте», слово, созвучное «могутам» Слова о полку Игореве. Им установлено, что Иоиль широко привлекал «Славянские сказки» Левшина для составления своей книги «Истина, или Выписка об Истине», Ярославль, 1787. В этой книге встречается термин «аварский», перекликающийся с лексемой «… шеломы оварьскыя» «Слова». Быковский состоял подписчиком многотомных изданий и журналов, бережно хранил сочинения Монтеня и Тернеция.

Однако, как выяснила впоследствии исследователь древнерусской литературы и литературы XVIII века В. Д. Кузьмина, книга «Истина, или выписка об Истине» – единственное составленное Иоилем произведение, напечатанное при жизни автора, серьезным аргументом для признания Иоиля автором «Слова» служить не может. «Истина» не подписана автором и представляет собой сборник мыслей из сочинений разных авторов, сгруппированных в три части («о вере», «о любви», «о надежде»).

В структуре «Истины» нет ничего примечательного, чтобы сделать заключение о глубоком знании автора событий XII века, связанных с походом князя Игоря. Образцом для нее служили курсы богословия, утверждает Кузьмина в своей работе «Мог ли архимандрит Иоиль написать “Слово о полку Игореве”». Исследовательница отклонила также предположение А. Мазона, что «Слово» могло быть «упражнением по классу риторики», написанным Иоилем в годы его обучения в Киевской Духовной академии, поскольку подобные упражнения имели совершенно иной характер, и среди дошедших до нас не известно «ни одного упражнения на историческую тему “старыми словесы”». Все так, но вот содержание книги все-таки говорит о серьезной начитанности ее автора, поскольку наряду с изречениями на церковно-моральные темы в ней помещены отрывки из сочинений М. В. Ломоносова, из «Живописца» Н. И. Новикова и других журналов, «Славянских сказок» М. Д. Чулкова, а также из произведений Овидия, Цицерона, Гераклита, «Кандида» Вольтера и его антиклерикального романа «История принцессы Вавилонской», философа и натуралиста де Мопертюи, французской энциклопедии. Уже этот, далеко не полный перечень известных авторов, чьи труды глубоко изучал Иоиль, показывает широкие интересы автора «Истины». Но быть автором «Слова о полку Игореве»?

В. Д. Кузьмина, теперь уже совместно с Л. В. Крестовой, сообщают в статье «Иоиль Быковский, проповедник, издатель «Истины» и первый владелец рукописи “Слова о полку Игореве”» ряд новых подробностей биографии Иоиля, анализируют состав его личной библиотеки и убедительно показывают, что, даже обращаясь к чисто светским памятникам, Иоиль выбирает из них лишь те цитаты, которые отвечают главной идее его компиляции, содержат нравоучения в духе ортодоксального благочестия. В итоге Кузьмина решительно заявляет, что ярославский архимандрит не мог создать «Слово о полку Игореве», с чем столь же решительно не согласился А. А. Зимин, вступив с ней в научную дискуссию. Он утверждал, что, будучи духовным цензором Ярославской вольной типографии, назначенным на эту должность в 1786 году вместе с архимандритом Борисоглебского монастыря, Иоиль смог подборкой выдержек из чужих произведений изложить свои общественно-политические представления, и только. Свое авторство «Слова» он по какой-то причине тщательно скрывал, оставив потомкам загадку, неразгаданную на протяжении более чем ста пятидесяти лет. Итак, заключает А. А. Зимин, «…и на закате своей жизни Иоиль сохранил верность идеалам, выработавшимся у него в 50—60-х годах XVIII столетия. «Новыми» словесами из чужих произведений он говорил то же, что в той или иной степени звучало в «старых» словесах Песни о походе Игоря»[252].

К сожалению, начавшаяся плодотворная дискуссия между А. А. Зиминым и В. Д. Кузьминой внезапно оборвалась, поскольку Вера Дмитриевна ушла из жизни 6-го декабря 1968 года, успев ответить своему оппоненту последней статьей «Старые мысли, устарелые методы (Ответ А. Зимину)», написанной совместно с академиком Б. А. Рыбаковым и Ф. Филиным[253].

А. А. Зимин оставался при своем твердом убеждении, что автором «Слова» был архимандрит Иоиль до конца своей жизни (1980 год), не дожив двадцать четыре года до выхода в свет книги академика А. А. Зализняка: «“Слово о полку Игореве”: взгляд лингвиста», в которой тот убедительно доказал, что ни Иоиль, ни кто-нибудь иной из просвещенных людей XVIII столетия не могли написать «Слово», о чем речь впереди.

В заключение экскурса в интереснейшую биографию одного из просвещеннейших людей XVIII столетия Ивана (Иоиля) Быковского приведем некоторые заключительные фрагменты из VI главы книги А. А. Зимина «В поисках автора “Слово о полку Игореве”», убеждающие нас в том, что все-таки Иоиль был автором «Слова»: «1788-й год оказался роковым для архимандрита Иоиля. По рескрипту Екатерины II от 3 июля 1787 года, в связи с переводом Ростовского и Ярославского архиепископа в Ярославль, как центр губернии, решено было Спасо-Ярославский монастырь преобразовать в архиерейский дом, подведомственный непосредственно архиепископу. Указом Синода от 6 мая 1788 года архимандрит Иоиль был уволен по «старости и болезни», правда, с переводом на довольно значительную пенсию (500 р.)[254]. Не связано ли это увольнение под маской преобразования монастыря в архиерейский дом с изданием в 1787 году «Истины» Иоиля, никому из исследователей доискаться не удалось. Однако 9 августа 1887 года последовало распоряжение о проверке книжных лавок Ярославля и Ростова на предмет выявления в них «духовных книг», которые напечатаны не в духовных типографиях. Подобный реестр для архиепископа Арсения был составлен Иоилем, но ничего предосудительного в нем не оказалось. А. А. Зимин признает, что «в настоящее время трудно определить более или менее точно время, когда было написано Слово о полку Игореве. Во всяком случае, это произошло уже после битвы при Кагуле (1770 год), но до 1791 года, когда рукопись попала к А. И. Мусину-Пушкину. Некоторые факты свидетельствуют, что «Слово» могло быть написано в Ярославле. Таких свидетельств три. Во-первых, в Слове о полку Игореве обнаруживаются следы знакомства его автора с Девгениевым деянием[255]. Список этой повести о Девгениевом деянии находился в Мусин-Пушкинском сборнике, содержащем Слово о полку Игореве. Судя по выдержкам из этого списка, приведенным Н. М. Карамзиным, он был ближе всего к списку середины XVIII века, который в 1744 году принадлежал Ярославцу Семену Малкову, то есть ведет нас к тому городу, где провел последние годы своей жизни Иоиль[256].

Второе наблюдение заключается в следующем. А. А. Зимин пишет о близости «Слова» к «Сказанию о построении града Ярославля», который был обнаружен в том же Спасском монастыре, что и «Слово». В этом произведении упоминается «Волос» («скотский бог») и «лютый зверь» (пророк Илья лютого зверя победил), которые встречаются и в «Слове». То есть практически в одно и то же время в одном и том же месте найдены были два памятника, где сообщаются сведения о Велесе (Волосе), существенно дополняющие летописные.

Не менее существенно третье наблюдение. Речь идет о так называемых «шереширах» (стрелах) Владимирских князей, которые живо напоминают нам фрагмент из «златого слова» Святослава при обращении к Владимирскому князю Всеволоду: «Ты бо можеши посуху живыми шереширы стрѣляти, удалыми сыны Глѣбовы». Наиболее раннее упоминание о загадочных металлических стрелах относится лишь к 1675 году. В Ярославском хронографе конца XVII века говорится о том, что Изяслав «на супротивных устрил себе самострельныя оружия – стрелы железные великия». Четыре из этих стрел, обнаруженные при гробнице князя Изяслава Андреевича (умер в 1164 году), хранились до середины прошлого века во Владимире[257]. Поскольку Иоиль жил в Спасо-Ярославском монастыре и отлично знал греческий язык, то упоминания им «шерешир» вполне естественно, полагает А. А. Зимин. Наконец, если находить в «Слове» следы знакомства автора с «Историей Российской» В. Н. Татищева (Т. 3), то дата написания Песни о походе Игоря отодвигается ко времени после 1774 года, когда «История» была опубликована по распоряжению Екатерины II.

«В пользу предположения о том, что «Слово» было сочинено уже после 1786 года и даже после 1788 года, то есть после перехода Быковского «на покой», – утверждает А. А. Зимин, – говорит косвенно и еще одно обстоятельство. Если бы это произведение было написано до того, как Иоиль покинул пост ректора Ярославской Семинарии, то он вряд ли удержался бы от того, чтобы ознакомить ее студентов со своей книжной былиной. Поскольку об этом какие-либо свидетельства не найдены, то следует полагать, что «Слово» появилось под его пером уже тогда, когда он не преподавал в семинарии, то есть между 1788—1791 годами. Это было время русско-турецкой войны (1787—1791 годы), внешнеполитическая обстановка России конца 80-х – начала 90-х годов XVIII века соответствовала патриотическому содержанию «Слова».

На наш взгляд, возможен иной подход к поиску датировки написания «Слова», используя мотивы патриотических настроений просвещенной публики России накануне, правда, не второй русско-турецкой войны, а первой, объявленной Турцией 25 сентября 1768 года. Как мы показали в 1-й главе настоящего сочинения, поход князя Игоря в Половецкую Степь был всего лишь эпизодом грандиозного плана Великого киевского князя Святослава по завоеванию Приазовья, Причерноморья и Крыма, находящихся в составе Византии, испытывающей с юга натиск турок-сельджуков. План сорвался, наступили мрачные времена татаро-монгольского ига, и попытка завоевания этих земель была «отложена» более чем на 500 лет. Лишь в 1687—1689 годы в «троецарствование» наследников царя Алексея Михайловича (Софья Алексеевна, Иван V и Петр I) было совершено два неудачных похода по завоеванию Крыма.

Петр I, став единоправным правителем, в 1695—1696 годах совершает две попытки по завоеванию стратегического порта в устье Дона – Азова, будущего форпоста по выходу России в Азовское и Черное моря. Завоевание Азова, а вернее, тех развалин на месте бывшей турецкой крепости, оставшихся после его штурма русскими войсками, было всего лишь первым этапом реализации стратегического плана по выходу России в Азовское и Черное моря. С этой целью Петр I в тот же день после захвата Азова провел рекогносцировку местности с целью поиска удобной гавани для будущего Азово-Черноморского флота. У мыса Таган-Рог он обнаружил широкий залив достаточной глубины с крепким каменистым грунтом, где приказал заложить Троицкую крепость. Однако Северные войны, хлопоты по «прорубанию окна» в Европу, Полтавская виктория на 15 лет отвлекли Петра I от забот по «открытию двери» в Южные моря.

Вдохновленный Полтавской победой Петр I торжественно объявил 25 февраля 1711 года о начале священной войны против врагов Христовых, дабы загнать неверных в дикие пустыни, откуда они пришли, чтобы господствовать в Северном Причерноморье почти три столетия. Так, в начале марта начался бесславный поход русской армии против Оттоманской Порты (Османской империи)[258]. Петру казалось, что после победы над лучшей европейской армией шведского короля Карла XII одолеть турок не составит особого труда. Но противник опрокинул все его расчеты. Русская армия была окружена на Пруте превосходящими силами султана Порты Ахмета III и его союзника, крымского хана Давлет-Гирея, оказавшись на грани гибели. Только искусство дипломатии, проявленное Шафировым, предотвратило катастрофу[259]. Верховный визирь Балтаджи Мехмет-Паша, командующий турецкими и крымско-татарскими войсками, выпустил Петра и его армию из своих железных объятий. Взамен Россия вынуждена была вернуть Турции все свои завоевания в Приазовье: Азов, Таганрог, право держать флот на Азовском море (созданный стараниями Петра I Азовский флот, сыгравший решающую роль во взятии Азова в 1696 году, по условиям мирного договора был уничтожен). Новая попытка, предпринятая Россией в союзе с Австрией (в царствование Анны Иоанновны) по возвращению Приазовья, несмотря на взятие Очакова и занятие Крыма русскими армиями, несмотря на разгром турок при Ставучанах, закончилась практически безрезультатно. При заключении мира Россия сумела вернуть лишь Азов[260]. Необходимо отметить, что эта была уже третья попытка вернуть Азов. Еще при царствовании первого царя династии Романовых Михаила Федоровича эта крепость возвращалась России в результате 5-летнего «Азовского сидения»[261].

Как видим, попытки выхода к южным морям осуществлялись на протяжении целого столетия с 1637 по 1735 годы, но все они были безуспешными. При этом Петр I получил страшную «конфузию» в 1711 году, обернувшуюся для него не только большим моральным ущербом, но и сильно пошатнувшимся здоровьем.

«Рассказывают, что отослав П. П. Шафирова с белым флагом в турецкий лагерь, Петр словно обезумел, как будто только теперь осознал всю глубину своего позора. Царь пришел в такое отчаяние, что как полоумный бегал взад и вперед по лагерю, задыхаясь, бил себя в грудь и не мог вымолвить ни слова. Большинство генералов думало, что с ним удар, но никто не осмеливался подойти к нему. Офицерские жены и придворные дамы выли и плакали, как на похоронах. Русский лагерь готов был превратиться в бедлам, но тут Екатерина вышла из ямы и увела царя в палатку. Положив его дергавшуюся голову себе на грудь, она принялась кончиками пальцев поглаживать его виски. Пусть Петруша успокоится. Все будет хорошо. Господь не допустит их гибели. Если будет нужно, она сама встанет рядом с дорогим супругом и поведет солдат в бой. Впрочем, ей почему-то кажется, что до этого не дойдет. Шафиров умница, он спасет жизнь и честь государя. Непременно спасет.

Петр постепенно затих»[262].

После воцарения на российском престоле Екатерины II как в политических кругах, так и общественном мнении все громче раздавались голоса за возвращение России утраченных более 650 лет тому назад Причерноморских и Приазовских земель, а также Крыма. Полагали, что пора отомстить туркам за «конфузию» Петра Великого, случившуюся более 50 лет тому назад. Именно эти настроения передовых людей России и смог выразить автор «Слова о полку Игореве», обратившись в поэтической форме к событиям 1185 года, когда был сорван стратегический план Великого киевского князя Святослава по возвращению Руси бывшего Тмутараканского княжества, Крыма и прилегающих к ним земель Северного Приазовья и Причерноморья. Как же актуально в то время звучали бы слова Святослава с призывом: «…за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святославича!». Читай: «за «конфузию» и душевные раны Петра Алексеевича».

Перефразируя известные слова К. Маркса, можно сказать, что поэма о походе князя Игоря в Половецкую степь есть не что иное, как призыв к Российскому правительству, Российской Армии и широкой общественности к походу в Причерноморские степи за возвращение исконных русских Земель, захваченных Византией свыше 650 лет тому назад, а затем перешедших под юрисдикцию Золотой (Синей) Орды, в последующем Османской империи. В таком случае «Слово» могло быть написано не после, а накануне русско-турецкой войны 1768—1771 годов, как минимум за 2—3 года до ее начала, то есть в 1765—1766 годах.

В это время Иоиль Быковский был в Чернигове в сане архимандрита Троицко-Ильинского монастыря, и вряд ли он подходил на роль автора «Слова» по двум причинам. Во-первых, он в это время еще сравнительно молод и не имел необходимого жизненного опыта и объема знаний для такой работы. Во-вторых, автор «Слова» должен хорошо знать эпоху Петра Великого, возможно, даже самого царя, чтобы под именем героя повести – князя Игоря – подразумевать самого государя, решившего отвоевать исконно русские земли от османо-турецких захватчиков, героя так бесславно закончившегося похода в Причерноморскую Степь в начале XVIII века.

Так кто же в таком случае автор «Слова», если им не мог быть Иоиль Быковский? А. А. Зимин упорно и настойчиво доказывает, что это все-таки архимандрит Иоиль Быковский, приводя все новые и новые аргументы в обоснование своей гипотезы. При этом он вплотную приблизился к разгадке, предположив: «Голос автора Слова о полку Игореве как бы призывал к завершению многовековой борьбы за «Тмутаракань», за обиды, нанесенные русским князьям. В конкретной обстановке 80-х – начала 90-х годов XVIII века, во время присоединения Крыма и победоносного окончания русско-турецкой войны, героическая Песнь приобретала глубокое патриотическое звучание»[263]. Великолепно! Но только следовало бы автору уточнить, что призывают к совершению некоего исторического деяния не после его свершения, а до! И тогда датировку рождения выдающегося литературно-исторического шедевра следует перенести с 80-х и даже с начала 90-х годов XVIII столетия на средину 60-х.

Под дальнейшими аргументами, приводимыми А. А. Зиминым, можно смело подписываться, имея в виду, однако, что автор «Слова» некто «Х» – старший современник Иоиля: «Создавая свое произведение как призыв к отмщению за «раны Игоря», автор, конечно, мог знать, что именно в Чернигове был похоронен этот Северский князь. Черниговские князья, Святославичи, наряду со Всеславичами, привлекают к себе преимущественное внимание автора “Слова”»[264].

Все так, автор «Слова», безусловно, знал всю генеалогию Рюриковичей, но это не обязательно мог быть именно Иоиль, хотя не исключено, что они могли быть близко знакомы. Если это так, то автор мог черпать информацию из летописного богатства Черниговских храмов, любезно предоставляемого ему архимандритом Иоилем.

Между тем Зимин продолжает: «Говоря об идейном содержании Слова о полку Игореве, Д. С. Лихачев отнес к числу основных задач, стоящих перед автором, «идейное сплочение всех лучших русских людей вокруг мысли о единстве Русской земли. Вот почему автор «Слова» так часто и так настойчиво к этому общественному мнению апеллирует»[265]. Но почему такую сверхзадачу решает во второй половине XVIII века именно Иоиль Быковский?

Не оскудела Россия в этом веке выдающимися личностями, которым не чужда была ее судьба, достаточно назвать имена В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, В. К. Тредиаковского, А. П. Сумарокова, А. Н. Радищева, Н. М. Карамзина, А. Д. Кантемира, М. М. Хераскова, которые с не меньшим правом могли претендовать на авторство «Слова». Однако реально на авторство может претендовать только поистине гений, вопреки мнению А. Мазона. Был ли такой гений среди вышеназванных или пока не названных исторических фигур XVIII века?

Сам А. А. Зимин с опозданием соглашается, что: «К сожалению, в нашем распоряжении мало сочинений Иоиля, с которыми можно было бы сравнить стилистические особенности «Слова». Но и дошедшие до нас проповеди Быковского, несмотря на резкую разницу в жанре, обнаруживают черты стилистической близости к «Слову», – приведя следующее сравнение.

Наконец, в проповедях часто встречаются обороты с «чи» («Чи богаты, чи убоги имения ми, чи мирни, чи беспокойны») и «чему», которые присутствуют в «Слове»[266].

Сознавая слабую убедительность вышеприведенных аргументов в пользу Иоиля, А. А. Зимин ссылается на то, что порой появляются шедевры известных и даже неизвестных авторов, как единственные и неповторимые творения гениев. В качестве примера он сослался на П. П. Ершова – автора фактически одного бессмертного «Конька-Горбунка» (1834 год)[267].

Почему же автор «Слова» предпочел язык «старыми словесы» для создания своего произведения, а не русский язык, сложившийся в литературе середины XVIII века? На этот вопрос А. А. Зимин отвечает словами В. В. Виноградова, который писал, что «…в поэтике и стилистике русского классицизма индивидуальный стиль произведения и само произведение как воплощение и выражение индивидуальной авторской личности не выступали как определяющие силы эстетического восприятия и художественной структуры»[268]. Еще в 1769 году Ф. Эмин писал, что подражание «авторам наиславнейшим» есть лучшая стихотворца добродетель. «И действительно, – пишет А. А. Зимин, – в ту эпоху поэты, исповедуя теорию подражания подлинным образцам прекрасного, и на практике следовали ей. Во второй половине XVIII века выходит целый ряд произведений, стилизованных под русские древности. В их числе «Илья Муромец» Н. М. Карамзина (1795 год), а также неоконченная книжная былина «Добрыня» (1794 год), написанная Н. А. Львовым, издателем сборника русских песен. В этом произведении автор старался сохранить особенность былинного поэтического склада, поскольку считал фольклор «наиболее ярким выражением народного духа»[269].

Стилизация «под былины» известна и литературе XIX века. Так, Л. Мей опубликовал былину «С каких пор перевелись витязи на Руси». Исследователи установили, что в фольклорный текст Мей без всяких оговорок ввел целый ряд своих собственных мотивов и тем самым создал искусственный текст, выдав его за подлинное народное произведение[270].

Из многочисленных примеров обращения писателей второй половины XVIII века к летописным источникам, древнерусской литературе и славянскому фольклору, приводимых в заключительной части главы VI сочинения А. А. Зимина, следует, что к написанию «Слова о полку Игореве» в той или иной степени могли быть причастны: А. П. Сумароков, М. М. Херасков, Г. Р. Державин, Я. Б. Княжнин, Симеон Потоцкий, Феофан Прокопович, Н. М. Карамзин и ряд других неординарных писателей и церковных деятелей. Однако, отдав должное каждому из них за их вклад в изучение древнеславянской письменности, автор делает вывод, что автором «Слова» мог стать только Иоиль Быковский. Удивительно, что упомянув А. П. Сумарокова как автора незавершенной поэмы «Дмитрияда» (оДмитрии Донском) и М. М. Хераскова как автора «Россияды»(1771—1778 годы) и завершившего «Дмитрияду», а также переводчика «Илиады» Гомера П. Екимова, автор не удостоил вниманием автора «Тилемахиды» – стихотворного перевода эпической поэмы Ф. Фенелона – В. К. Тредиаковского.

П. Н. Берков полагал, что для признания литературного произведения принадлежащим к какому-либо конкретному лицу необходимо, чтобы доводы при атрибуции состояли из трех основных групп: 1) биографические, 2) идеологические, 3) стилистические, при этом важно произвести «негативное исследование», то есть доказать «непринадлежность произведения другому кандидату или другим кандидатам»[271].

Приписывая авторство «Слова о полку Игореве» Иоилю Быковскому, А. А. Зимин опирается прежде всего на биографические данные, сведенные им в следующую таблицу, которую приводим без купюр.

«Как видно из приведенного сопоставления, – заключает А. А. Зимин, – сведения о жизни Быковского вполне укладываются в представление о возможном авторе «Слова». То, что мы знаем об идеологии Быковского (близость к кругам разночинной интеллигенции, рационалистические интересы в рамках церковной идеологии), соответствует идейному содержанию Песни о походе князя Игоря. Иван (Иоиль) Быковский – это тот фокус, в котором как бы сходятся все линии исследования «Слова о полку Игореве». В самом деле, в языке «Слова» находят русские, украинские, белорусские и польские элементы. Черты украинского и белорусского фольклора, интерес к полоцким и черниговским князьям в «Слове» несомненен. Но ведь Быковский родился в Белоруссии, жил и воспитывался на Украине (в частности, в Чернигове), в Петербурге и Ярославле. Одни исследователи считают «Слово» фольклорным произведением, другие находят в нем церковные элементы, третьи – книжные. И действительно, Иоиль и был человеком широкой образованности как светской, так и церковной.

Перебирая всех известных лиц, которые могли бы создать такое крупное поэтическое произведение, как «Слово о полку Игореве», мы не находим среди них ни одного, в жизненном и творческом пути которого было бы столько перекличек с текстом этого произведения. Наконец, ни один писатель или другой деятель XVIII века, кроме издателей, Н. М. Карамзина и Ивана Быковского, не был знаком с рукописью «Слова о полку Игореве»… (а как же быть с целой дюжиной т. н. «самовидцев»?. – А. К.).

…Конечно, мы предлагаем читателю объяснить кажущиеся противоречия в тексте Слова, давшие повод для различных суждений о его авторе. Поиски должны продолжаться. И не исключено, что они приведут к новым выводам, откроют до конца завесу, скрывающую фигуру автора Слова о полку Игореве»[272].

Действительно, со времени написания А. А. Зиминым своего монументального труда появилось несколько новых версий об авторстве и датировке «Слова о полку Игореве», но все они не выдержали «конкурса» с Иоилем Быковским. Новейшим кандидатом на авторство «Слова о полку Игореве» считается известный чешский филолог и историк Йосеф Добровский, «выдвинутый» на эту роль американским славистом Эдвардом Кинаном в начале нынешнего столетия[273]. Как пишет А. А. Зализняк в статье «Новейший кандидат на авторство «Слова о полку Игореве» – Йосеф Добровский», вошедшей в его монографию «Слово о полку Игореве» // взгляд лингвиста»: «…книга Кинана – основательный и интересный труд. Это третья книга в серии больших работ, доказывающих поддельность «Слова о полку Игореве», после Мазона и Зимина… Большим достижением Кинана по сравнению с его единомышленниками является тезис о том, что все предлагавшиеся до сих пор кандидаты на роль автора «Слова» никоим образом для этой роли не подходят, поскольку они были заведомо неспособны решить необходимую лингвистическую задачу. Тут мы с ним охотно соглашаемся. Действительно, лучше Й. Добровского кандидата нет: все прочие предлагавшиеся кандидаты в отношении лингвистической подготовки не идут с ним ни в какое сравнение»[274]. Однако, проделав серьезную работу по лингвистическому анализу как книги Кинана, так и всех известных трудов самого Й. Добровского, А. А. Зализняк убедительно доказал, что Добровский не мог быть автором «Слова о полку Игореве». Попутно он отвел версии австрийских лингвистов К. Троста, Р. Айтцетмюллера и М. Хендлера, выдвигавшиеся в 1970-х – 1990-х годах в пользу поддельности «Слова о полку Игореве».

Отведя версию Эдварда Кинана об авторстве Й. Добровского, А. А. Зализняк косвенно отводит и кандидатуру И. Быковского на роль автора «Слова», который с точки зрения лингвистической подготовки «не <идет> с ним ни в какое сравнение». Однако А. А. Зализняк признается, что его книга не решает окончательно вопрос об авторстве «Слова», равно как и других его «загадок». Так и не решена загадка «чудесной» находки памятника и происхождения «темных мест» в тексте «Слова».

С большим тактом относится А. А. Зализняк к А. А. Зимину, отмечая его подвижническую работу по поиску автора «Слова», как выдающегося историка ХХ века, но никак не лингвиста, хотя в его фундаментальном труде имеется несколько довольно серьезных лингвистических находок.

Историк Александр Александрович Зимин (22.II.1920—25.II.1980), можно сказать, не вошел, а ворвался в сферу «слововедения», зорко «охраняемую» филологами и лингвистами на протяжении полутораста лет, в начале 60-х годов ХХ столетия. Поводом к тому, что «Слово» привлекло к себе внимание крупного советского историка и захватило его до конца жизни, был выход в свет летом 1962 года сборника статей «“Слово о полку Игореве” – памятник XII века», подготовленного Сектором древнерусской литературы Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР (ИРЛИ). Сборник содержал несколько статей с «запоздалой» (по выражению А. А. Зимина) полемикой с А. Мазоном, французским ученым, утверждавшим в своих работах 1938—1944 годов, что «Слово» написано в XVIII веке, автором которого мог быть широко образованный человек из окружения графа А. И. Мусина-Пушкина.

А. А. Зимин буквально «заболел» «Словом», прочитав вышедший сборник, после чего последовало напряженное, прямо-таки азартное, внимательнейшее изучение всего, что когда-либо было написано о «Слове». Последствия этой напряженной творческой работы было весьма драматичным. 15 февраля 1963 года А. А. Зимин обратился с письмом к академику Д. С. Лихачеву, возглавлявшему Отдел древнерусской литературы ИРЛИ, с просьбой заслушать его доклад на тему: «К изучению “Слова о полку Игореве”». Заседание с почти трехчасовым докладом Зимина состоялось 27 февраля без Д. С. Лихачева, поскольку он не мог присутствовать по уважительной причине. Как писал впоследствии Зимин, «это был первый доклад, который я делал не по бумажке, поскольку самой работы как таковой еще не было (была груда материалов и уйма выводов)». Интерес к теме доклада был огромным, на заседании присутствовало свыше 150 человек, среди которых было много студентов. Слух о докладе Зимина пошел по всей России, узнали вскоре о нем и зарубежные специалисты. Однако руководство Института истории АН СССР, где работал А. А. Зимин, выразило недовольство его действиями, не согласованными с начальством, которое предложило представить тезисы своего выступления для публикации в журнале «Вопросы истории». От такого предложения А. А. Зимин категорически отказался, поскольку публикация тезисов закрывала дорогу для публикации в последующем самой работы. К концу 1963 года он закончил работу «“Слово о полку Игореве”: Источники. Время написания. Автор», которая была издана ротапринтным способом в количестве 101 экземпляра с грифом секретности. Эта книга была роздана участникам обсуждения, которое состоялось в Отделении истории Академии наук СССР 4—6 мая 1964 года. Участникам обсуждения, список которых утверждался на самом высоком уровне (Идеологический отдел ЦК КПСС), предписывалось после окончания заседания возвратить экземпляры книги. Отчет по итогам совещания: «Об обсуждении одной концепции» был опубликован в редакторском варианте (без подписей) в сентябрьском номере журнала «Вопросы истории» за 1964 год. Опубликованные автором в последующем несколько статей не давали полного представления о его концепции. Таким образом, книга оказалась недоступной широкому кругу читателей в течение 40 лет, несмотря на то что подавляющим большинством выступавших на совещании 4—6 мая 1964 года было признано право ученого опубликовать свои материалы и выводы в широкой печати. Ученый до конца своей жизни отстаивал право на публикацию своей книги, о чем писал в сохранившемся дневнике («Слово и дело. Страницы дневника». 1963—1977 годы): «Выступления с пересмотром традиционных взглядов на время создания «Слова о полку Игореве» было борьбой за право ученого на свободу мысли. Речь шла не о том, прав ли я или нет, а о том, следует ли издавать «еретическую» книгу или нет. Эта борьба получила благожелательный отклик в сердцах многих людей доброй воли… Их лейтмотивом было то, что свобода научной мысли является непременным условием развития науки… Я понял великие методические трудности, стоящие перед историком-древником… Только комплексное источниковедение, а не одно логическо-смысловое может приблизить ученого к решению проблемы. Нужно быть честным и строгим критиком своих выводов. Многовариантность решений – обычный вариант, с которым приходится смириться. Иногда же и вовсе загадку решить невозможно»[275].

Книга А. А. Зимина, изданная более чем через четверть века после кончины автора, в полной мере отвечает его установке на «комплексное рассмотрение памятника», поскольку в ней обсуждаются все аспекты проблемы: текстологические взаимоотношения «Слова», «Задонщины» и «Сказания о Мамаевом побоище»; «Слово» рассматривается на фоне памятников древнерусской литературы, и прежде всего летописей, анализируется язык памятника и только после этого ставится вопрос о времени его создания и его авторе.

По мнению Зимина источниками для написания «Слова» являлись «Задонщина», русские летописи, причем преимущественно Ипатьевская, памятники русского, белорусского и украинского фольклора. В создании окончательного варианта «Слова» принимал непосредственное участие и А. И. Мусин-Пушкин, который, по мнению Зимина, будто бы вставил один фрагмент в текст повести, перекликающийся с припиской в псковском Апостоле 1307 года, а также упоминание о ногате, резане и Тмутараканском болване.

Приписку в псковском Апостоле впервые обнаружил К. Ф. Калайдович в 1813 году, она относится к событиям 1307 года: «Сего же лета бысть бой на Русьской земли: Михаил с Юрьем о княженье Новгородьское. При сих князех сеяшется и ростяше усобицами, гыняше жизнь наша въ князех которы, и веци скоритишася человеком»[276]. Исследователь обратил внимание на то, что эта запись удивительно похожа на фрагмент «Слова», где говорится об усобицах Олега Святославича Черниговского (Гориславлича): «Тогда при Олзѣ Гориславличи сѣяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждь-Божа внука, въ княжихъ крамолах вѣци человѣкомь скратишась».

Установлено, что переписывал Апостол псковский священник Домид, оставивший на 120-м листе свое имя в конце приписки тайнописью и указавший заказчика рукописи – игумена псковского Пантелеймонова монастыря Изосимы, а также дату приписки. Имеется несколько «версий относительно того, что является первичным – «Слово», откуда Домид заимствовал приписку к Апостолу, или наоборот – приписка Диомида, которая позднее была использована автором «Слова» в более позднее время, чем 1307 год «смутного времени». Большинством исследователей принята следующая версия. Домид, имея в виду междоусобную распрю между Михаилом Ярославичем Тверским и Юрием Даниловичем Московским, достигшую своего апогея в 1306—1307 годах, отметил это в своей приписке цитатой из «Слова». При этом он несколько переработал текст фрагмента из «Слова», заменив выражение «жизнь Даждь – Божа внука» оборотом «жизнь наша», то есть он имел в виду судьбу свою собственную и своих соотечественников. Кроме того, текст приписки более архаичен, чем текст «Слова», что объясняется временем записи Домида: тот список «Слова», по которому было сделано Первое издание, датируется временем не ранее XVI века, а Домид мог располагать списком «Слова», написанным, по крайней мере, не позднее конца XIII – самого начала XVI века.

В своем исследовании А. А. Зимин высказал предположение, что фраза, практически совпадающая с приведенным выше фрагментом текста «Слова», из приписки Диомида к Апостолу была вставлена в текст «Слова» А. И. Мусиным-Пушкиным. Таким образом, он полагает, что граф был фактически как бы соавтором Иоиля при написании последним «Слова», и, возможно, это не единственный случай внесения графом в текст «Слова» своих новаций. Необоснованность такого предположения была подробно рассмотрена известными «словистами» – В. П. Адриановой-Перетц и Ф. Я. Приймой[277]. Однако доводы этих исследователей ортодоксальной школы академика Д. С. Лихачева не смогли убедить ни самого А. А. Зимина, ни других скептиков, считающих до сегодняшнего дня более правильной версию, что приписка Домида является первичной по отношению к «Слову». Эта версия является одним из краеугольных камней в пользу автора «Слова», жившего в XVIII веке.

Важнейшим аргументом для датировки «Слова» является для Зимина характер его взаимоотношений с «Задонщиной». Зимин утверждает в своей монографии, что «Задонщина» сохранилась в первичной (краткой) редакции и вторичной(Пространной) и что именно списки Пространной редакции обнаруживают наибольшую близость к «Слову». Следовательно, утверждал он, «Слово» могло быть создано лишь после возникновения Пространной редакции, то есть не ранее 20-х годов XVI века. Эта точка зрения была обоснована им в статьях, опубликованных в 1966—1967 годах. Первая глава книги «Краткая и Пространная редакция “Задонщины”» с научной точки зрения наиболее основательно проработана. В ней автор учел наблюдения своих единомышленников А. Вайяна и О. Кралика, а главное, развернул обстоятельную полемику со своими выдающимися оппонентами – Д. С. Лихачевым, Л. А. Дмитриевым, Д. П. Дмитриевой, Р. О. Якобсоном, А. В. Соловьевым и О. В. Твороговым, в ряде случаев убедительно показав, что соотношение памятников Куликовского цикла было более сложным, чем представлялось до настоящего времени[278]. Во второй главе книги А. А. Зимина «“Задонщина” и “Слово о полку Игореве”» автор предлагает оригинальное объяснение появлению в «Слове» параллельных с «Задонщиной» чтений, стремясь нейтрализовать версии В. П. Адриановой-Перетц и О. В. Творогова, в которых они видели в «Задонщине» подражание «Слову». В Приложениях к книге публикуются созданные А. А. Зиминым реконструкции «Слова» и двух редакций «Задонщины».

А. А. Зимин рассматривал Ипатьевскую летопись как один из основных источников, из которого автор «Слова» черпал фактографию похода князя Игоря и заимствовал ряд лексических оборотов и поэтических формул. Это мог сделать только автор, живший после времени создания летописи, и чего не мог сделать автор ортодоксальной версии сразу же после похода Игорева войска в Половецкую Степь.

В статье «Ипатьевская летопись и “Слово о полку Игореве”» // История СССР, 1968. № 6. С. 43—64, А. А. Зимин поднял весьма спорную проблему так называемого «текстологического треугольника», то есть степень соотношения между собой «Слова», Ипатьевской летописи и «Задонщины»[279], убедительно показав, что первичность летописи и независимо от нее «Задонщины» по отношению к «Слову о полку Игореве» очевидна.

Жаркие дискуссии вызвал вопрос о языке «Слова», поскольку А. А. Зимин решительно оспаривал выводы А. Н. Котляренко – признанного авторитета среди ортодоксальных «словистов», считавшего, что язык «Слова» гораздо архаичнее языка «Задонщины». А. А. Зимин убеждал оппонентов, что Котляренко «априорно исходит из тезиса о древности языкового строя «Слова» и игнорирует имеющиеся в памятнике поздние черты»[280]. Некоторые выводы Зимина относительно лексической датировки «Слова» не опровергнуты и по сей день.

Особое место в полемике занял вопрос о возможном участии А. И. Мусина-Пушкина в редактировании и «дополнении» «Слова», о чем речь впереди.

В статье «Слово о полку Игореве» и восточнославянский фольклор» // Русский фольклор. Л., 1968. Т. 11. С. 212—224, Зимин развил идею о том, что автор «Слова» был знатоком и любителем фольклора и широко использовал его в своем произведении. Именно под влиянием «Народных образцов» он трансформировал обороты «Задонщины», при этом много таких образцов, часть из которых отсутствует в «Задонщине», присутствует в «Слове», поэтому, «если бы «Задонщина» составлялась по образу «Слова», их «вычленение» выглядело бы весьма странным» (С. 216). Он утверждал также, что «далеко не все фольклорные параллели «Слова» представляют собой что-то исключительное. Напротив, они очень часты в былинах и думах» (С. 220). Все эти обстоятельства приводят Зимина к выводу, что фольклорный материал использован автором «Слова» «не механически, а в творческом сочетании с книжным наследием. Ярко выраженная индивидуальная творческая манера, своеобразие приемов изображения героев и событий свидетельствует о высокой ступени литературного процесса», что, по мнению Зимина, несоизмеримо с литературными явлениями Древней Руси XII века» (с. 222).

В указанной статье О. В. Творогов – один из главных оппонентов А. А. Зимина – утверждал: «В опубликованных фрагментах работы Зимина не нашел отражения ответ на важный довод сторонников древности «Слова», что никто в конце XVIII века не мог обладать всей суммой источников, без знания которых невозможно было написать «Слово», его создатель должен был знать исключительно полный по составу список «Задонщины» (памятник был введен в научный оборот лишь в середине XIX века), быть знакомым со списком Ипатьевской летописи (известной науке, но опубликованной лишь в 1843 году), кроме того, знать еще десяток древнерусских литературных памятников, в которых встречаются те или иные речения, нашедшие отражение в «Слове». Автор XVIII века должен был при этом обладать знаниями по истории русского языка на таком уровне, которого наука достигнет лишь в середине XIX века (А. А. Зализняк отнесет этот срок еще на целое столетие.– А.К.)[281]. Отдавая должное титанической работе, проделанной Зиминым, О. В. Творогов пишет: «Несмотря на то что гипотеза Зимина не была принята большинством ученых или принята со значительными оговорками, возникшие споры существенно стимулировали новые исследования текстологического, историковедческого и лингвистического характера (в последнем случае дальше всех продвинулся академик А. А. Зализняк, работа которого высоко оценена в научных кругах, а сам автор получил Государственную премию Российской Федерации за 2004 год.– А. К.). Зимин был, бесспорно, основательнее всех предшествующих скептиков, так как строил свои доводы, опираясь на стройную систему аргументов, учитывая все аспекты проблемы: историю находки и создания «Слова», его источники, соответствие изображенных в нем событий действительности, язык памятника и т. д.»[282].

В предисловии к книге А. А. Зимина, опубликованной в 2006-м году, более чем через четверть века после ухода из жизни ее автора, О. В. Творогов, как бы продолжая указанную статью о жизни и творчестве А. А. Зимина и отдавая дань научному подвигу выдающегося ученого, пишет: «А. А. Зимина нельзя упрекнуть в том, что какая-либо из проблем «слововедения», существенная для решения вопроса о датировке и атрибуции памятника, обойдена его вниманием. Его книга – наиболее полный свод возражений защитникам древности «Слова», и без ответа на все доводы и сомнения А. А. Зимина нельзя, на мой взгляд, в дальнейшем бестрепетно рассуждать о времени создания памятника. Но если аргументация автора – самого основательного из «скептиков» – окажется неубедительной, то это будет означать, что у скептического отношения к древности «Слова» осталось мало шансов на будущее… Должен признать, что, прочитав книгу А. А. Зимина, я не изменил своего взгляда и по-прежнему считаю «Слово» памятником древнерусской литературы»[283].

Когда писались эти строки, уже была опубликована книга академика А. А. Зализняка, подтвердившего пророческие слова О. В. Творогова, что у сторонников скептического отношения к древности «Слова» не просто «осталось мало шансов» считать Ивана (Иоиля) Быковского автором «Слова о полку Игореве», но и любого другого просвещенного человека середины XVIII века, если не будет доказано каким-то чудесным образом, что такой гений все-таки существовал.

В предисловии к 3-му изданию книги автор поставил перед собой проблему разрешения весьма непростой задачи: «Если верна версия вторичности (неподлинности) «Слова о полку Игореве», то возникает дополнительная дилемма: создавалось ли «Слово» как обычное литературное произведение или с замыслом ввести общество в заблуждение относительно его происхождения. То есть как подделка. Тем самым версия вторичности подразделяется на: а) версию о простой имитации (не предполагающей какого-либо обмана); б) версию о поддельности, уточнив эту задачу следующим образом: автор…XVIII века, пожелавший воспеть в древнем стиле поход XII века и заимствующий при этом целые пассажи из сочинения XV века, мог восприниматься только как стилизатор, а если он не открывал своего авторства и выдавал свое сочинение за древнее, то уже как мистификатор (что равносильно фальсификатору)[284].

То есть если автор «Слова» жил и творил во второй половине XVIII века (А. А. Зализняк называет его Анонимом, в отличие от общепринятого термина «скептик»), то, согласно принятому автором определению, Аноним является однозначно мистификатором (фальсификатором), поскольку имя его и по сей день неизвестно. Таким образом, из рассмотрения исключается такой, на первый взгляд совершенно неправдоподобный вариант, когда Аноним одновременно является и стилизатором, и мистификатором. Действительно, в одном лице эти два качества совместить невозможно, но Зализняк невольно сам опровергает свое же собственное утверждение, что Аноним непременно должен позиционироваться как фальсификатор, интерпретируя основную идею сочинения А. А. Зимина следующим образом: «…“Слово” – сочинение архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля Быковского (1726—1798 годы), задуманное не как фальсификат, а как стилизованное сочинение на историческую тему, которое впоследствии А. И. Мусин-Пушкин решил выдать за древнее»[285]. Но поскольку в своем сочинении Зализняк убедительно доказывает, что Иоиль Быковский в принципе не мог создать подобную стилизацию, но в какойто степени участвовал совместно с А. И. Мусиным-Пушкиным в продвижении рукописи «Слова» из небытия к публикации сначала в виде рукописной «Екатерининской копии» (1894 год), а затем в виде печатного издания (1800 год), то стилизатором должно быть третье, неизвестное и поныне лицо, а «коллективным» фальсификатором – Иоиль Быковский и граф А. И. Мусин-Пушкин. Такой вывод напрашивается сам собой, поскольку в выше названных публикациях «Слова» было обнаружено свыше трехсот разночтений, что указывает на то, что в течение 4 лет со дня появления «Екатерининской копии» владелец рукописи А. И. МусинПушкин не без участия Иоиля Быковского (до самой смерти в 1898 году) продолжали работу по «совершенствованию» стилизованной под древность рукописи неизвестного автора. Кто он?!

Для выявления этого лица уже недостаточно аргументации подобно той, что использовал А. А. Зимин для признания Иоиля Быковского автором «Слова», поскольку силой аргументов, приводимых А. А. Зализняком в своем сочинении, наложено научно-обоснованное табу на появление любой другой кандидатуры, способной осуществить подобную стилизацию.

Выходит, что окончательно закатилась звезда на небосклоне скептического взгляда на «Слово», тем более, о чем уже упомянуто выше, никто из них не подал голоса в свое оправдание со дня публикации сочинения А. А. Зализняка, не считая единственного голоса «против», поданного Т. Вилкул в киевском журнале «Ruthenica» (2005), после первого издания книги Зализняка[286]. Поскольку в третьем издании книги А. А. Зализняк аргументированно отвел возможность создания «Слова» путем имитации, то можно считать, что «сообщество» скептиков и по сей день пребывает в состоянии шока от «неопровержимых» доводов автора, исключающих в принципе появление в середине XVIII века гениального имитатора «Слова о полку Игореве»[287].

Кратко о сути этих доводов.

Одним из важнейших доводов в пользу древности «Слова» является так называемая проблема двойственного числа, впервые рассмотренная А. В. Исаченко[288]. Ссылаясь на труды Исаченко, А. А. Зализняк приводит неопровержимые аргументы в пользу древнего происхождения «Слова»:

«1) употребление двойственного числа в СПИ вполнесоответствует морфологическим и синтаксическим нормам древнерусского языка XII века, а немногие отклонения сходны с теми, которые наблюдаются также в других памятниках;

2) такая картина не могла быть достигнута путем подражания Задонщине, поскольку в ней двойственное число, за одним исключением, вообще отсутствует;

3) предполагаемый фальсификатор не располагал грамматическими описаниями, которые позволили бы ему правильно построить все словоформы двойственного числа, использованные в «Слове», на основе имевшихся в его время грамматик он получил бы, в частности, в 1-м лице двойств. ошибочное есма (добавим к указаниям Исаченко: или есва),тогда как в действительности в «Слове» правильное есвѣ;

4) не мог он и непосредственно извлечь все эти словоформы из опубликованных к его времени летописей и других древних памятников: большинства этих словоформ там нет; следовательно, какие-то из них он непременно должен был строить сам.

…Общий вывод Исаченко, который он делает с учетом уровня филологии XVIII века (и в молчаливом предположении, что мистификатор пользовался только опубликованными текстами): подделкой наблюдаемая в «Слове» картина употребления двойственного числа («О моя сыновича, Игорю и Всеволоде! Рано еста начала Половецкую землю мечи цвѣлити, а себѣ славь искати»; «ваю храбрая сердца въ жестоцемъ харлузѣ скована, а въ буести закалена» и т. д.) быть не может»[289]. При этом Зализняк оставляет некую бесконечно малую вероятность, что Аноним XVIII века столь гениален, что самостоятельно пришел к форме употребления двойственного числа, свойственной грамматике XII века:

«Рассуждая на этом уровне, мы должны допустить, что в принципе Аноним мог познакомиться с любой рукописью, лежащей в любом монастырском или ином хранилище (кроме разве что берестяных грамот). А если при этом он был гениальным лингвистом или гениальным имитатором, то для него не было неразрешимой проблемой овладеть на основе анализа этих рукописей (или путем их имитации) всеми теми тонкостями древнерусского двойственного числа, о которых шла речь.

…Итак, в вопросе о двойственном числе мы приходим к выводу, что уже в связи с одним лишь этим частным сюжетом версия поддельности «Слова» необходимым образом требует допущения гениальности его создателя[290].

Другим весьма важным доводом в пользу древности «Слова» являются грамматические формы размещения древнерусских энклитик в «Слове»[291]. Современный уровень лингвистики позволяет констатировать, что размещение энклитик в древнерусской фразе подчиняется строгой закономерности, при этом действуют весьма точные синтаксические механизмы. Поэтому вопрос о том, соблюдены ли эти механизмы в «Слове», играет важнейшую роль при выяснении времени создания текста с использованием энклитик.

Древнерусские энклитики делятся на два типа – основной и специальный. Энклитики основного типа (их большинство) в нормальном случае относятся по смыслу к фразе вцелом (или, что равносильно, к сказуемому); их позиция вофразе определяется так называемым законом Ваккернагеля[292] .

Энклитики специального (или «неваккернагелевского») типаотносятся по смыслу к отдельному слову (но не к сказуемому); они не подчиняются закону Ваккернагеля, а располагаются просто непосредственно после того слова, к которому относятся.

Закон Ваккернагеля в своем наиболее общем виде гласит, что в древних индоевропейских языках энклитики (основного типа) располагаются так, что они составляют конечную часть первого фонетического слова фразы. В упрощенном виде закон звучит так: в древних индоевропейских языках (в том числе древнерусском языке) энклитики располагаются непосредственно после первого полноударного слова («Не лѣпо ли ны бяшеть, братіе…»). Для точного описания действия закона Ваккернагеля в конкретном языке определенной эпохи необходимо зафиксировать следующее:

1) какие именно отрезки речевой цепи являются с точки зрения закона Ваккернагеля «фразами», т. е. единицами, внутри которых отыскивается первое фонетическое слово;

2) какие именно словоформы являются энклитиками основного типа (их список всегда строго ограничен и сравнительно невелик);

3) в каком порядке располагаются энклитики в цепочке из нескольких энклитик. Этот порядок почти всегда бывает жестким. А. А. Зализняк совместно с академиком В. Л. Яниным установили, что в древнерусском языке закон Ваккернагеля действует, при этом выявили все три аспекта действия закона. В этих работах, на широком древнерусском материале берестяных грамот, были установлены т. н. ранги энклитик, то есть номера позиций, которые занимает конкретная энклитика в случае следования энклитик друг с другом, например, энклитика 2-го ранга при таком соединении всегда стоит левее энклитики 3-го ранга[293]. Установлено также, что закон Ваккернагеля строго соблюдается лишь в живой древнерусской речи, и если в письменном памятнике (к таковому относится «Слово») богато представлена живая речь, то закон в нем, безусловно, соблюдается, что является верным признаком древности памятника.

Энклитики основного типа, представленные в «Слове», подразделяются на ранги: ранг № 1 – же (жь); № 2– ли; № 3– бо; № 4 – частица ти; № 5– бы; № 6 – местоимения дательного падежа ми, ти, ны; № 7 – местоимения винительного падежа мя, ся; № 8 – связки еси, есвѣ, еста. Энклитика то относится к специальному типу. В «Слове» свыше 60 примеров, где энклитики ведут себя в строгом соответствии с законом Ваккернагеля: Почнемъ же, братіе…; Не ваю ли храбрая дружина…; Боянъ бо вѣщій…; Тяжко ти головы, кромеѣ плечю…; Аже бы ты былъ…; Что ми шумить, что ми звенить?; Оба есвѣ Святъславича…; Рано еста начала… и т. д.

Во всех случаях, когда возникает ряд энклитик, то они в «Слове» размещаются в строгом порядке их рангов, то есть так, как требует соответствующее древнерусское правило: «Луце же бы потяту быти…» (же – ранг № 1 – бы – ранг № 5); «начати же ся тъй пѣси…»(же – ранг № 1 + ся – ранг № 7); «мало ли ти бяшетъ…» (ли — ранг № 2 + ти— ранг №6); «не лепо ли ны бяшеть…» (ли — ранг № 2 + ны — ранг № 6).

Рассмотрев особенности размещения во фразе энклитики «ся», А. А. Зализняк сделал вывод, что «…в «Слове о полку Игореве» картина поведения энклитик как в целом, так и во многих деталях (имеется в виду энклитика «ся») чрезвычайно близка к тому, что наблюдается в древнерусских памятниках, и, прежде всего, в ранних берестяных грамотах, и в прямой речи в Киевской летописи, писанной по Ипатьевской. При этом имеющиеся нарушения (в частности, двойное ся) носят точно такой же характер, как в списках XV—XVI веков с раннедревнерусских оригиналов.

Особо отметим, что поведение энклитик в «Слове» соответствует древнерусским правилам даже в большей степени, чем ранее полагал Якобсон, который считал нарушениями и относил за счет поздних переписчиков некоторые примеры из «Слова», которые в действительности вполне однотипны с материалами берестяных грамот XII века»[294]. Таким образом, заключает Зализняк, Анониму ничего не оставалось делать, как самому «открыть закон Ваккернагеля», поскольку в русском языке XVIII века он «уже не действовал, точнее, от его действия сохранились лишь ничтожные остатки, – и далее заключает, – Анониму русский язык его времени в данном отношении уже ни в чем помочь не мог. Очень мало помогало ему и знание церковнославянского языка, поскольку в церковных текстах этот закон реализовывался чрезвычайно слабо»[295].

Предположив невероятное, что Аноним самостоятельно открыл закон Ваккернагеля, то есть, живя во второй половине XVIII века, он как бы в самом деле был представителем XII века, в худшем случае конца XIV – начала XV века, Зализняк анализирует, при каких условиях такое могло произойти.

«Мыслимые ответы: 1) в силу точного научного знания; 2) в силу некоей исключительной способности интуитивно схватывать язык прочтенных древних текстов с полнотой, позволяющей строить на нем безупречно правильные новые тексты; 3) в силу того, что он был носителем какого-то славянского языка, где закон Ваккернагеля еще действовал.

Версия 1 требует признания того, что здесь, как и во многих других пунктах, Аноним опередил лингвистическую науку, в данном случае даже не только славистику, на сто-двести лет, не пожелав при этом оставить потомству ни слова из своих научных трудов. В частности, он, а не Якоб Ваккернагель, оказался первооткрывателем знаменитого закона.

Это он выявил состав древнерусских энклитик, открыл, что они имеют ранговую организацию, и установил их ранги.

Самый большой труд он вложил в изучение энклитики ся. Он открыл, что в XII веке эта энклитика ставилась левее глагола гораздо чаще, чем в древнейших текстах, таких как старославянские евангелия, и чем в поздних текстах, таких как Задонщина или Острожская библия.

Но разве не мог Аноним взять правила распределения ся просто из того же самого источника, который он и без того заведомо использовал, – из Ипатьевской летописи? В принципе мог, но только в том случае, если бы он изучил ее столь глубоко, чтобы открыть в ее составе особый компонент, отличающийся иными правилами для ся, – прямую речь в той части летописи, которая относится к XII веку. Лишь после этого он мог бы принять решение имитировать поведение ся, свойственное именно этому компоненту летописи. А если бы он взял за образец Ипатьевскую летопись как единое целое, то у него никоим образом не получилась бы та картина поведения ся, которую мы видим в «Слове». Таким образом, только для того, чтобы выявить правила постановки энклитики -ся, он должен был проделать специальное исследование, для которого пришлось бы проштудировать всю летопись, выписывая и анализируя сотни примеров с чисто технических точек зрения, совершенно безотносительно к тому, что он извлекал из этой летописи с точки зрения содержания и литературных особенностей.

Версия требует признания гениальности в сфере подражания. По этой версии Аноним без всякой лингвистической теории, в силу одной лишь интуиции и неограниченной способности бессознательно подражать прочитанным текстам, каждый раз безошибочно угадывал, в каком порядке расставить слова в сочиняемых древнерусских фразах (а сочинять ему, бесспорно, пришлось: из одних лишь вычитанных из рукописей готовых фраз составить «Слово» невозможно).

Что касается Версии 3, то действительно верно, что некоторые славянские языки сохраняют закон Ваккернагеля гораздо полнее, чем русский; таков прежде всего сербскохорватский. Однако в том, что касается состава энклитик, их места в предложении и взаимного порядка, никакие два славянских языка не совпадают полностью между собой. Пришлось бы допустить, что Аноним знал, чем отличается в этом отношении, скажем, сербский язык XVIII века от древнерусского языка XII века, и сумел нигде не допустить соответствующих ошибок. Понятно, что для этого надо знать древнерусский язык практически столь же глубоко, как и при Версии 1[296].

Итак, рассмотрев только эти два лингвистических инструмента, А. А. Зализняк пришел к выводу, что Аноним средины XVIII века, случись такой исторический факт, должен был обладать совершенно немыслимыми гениальными способностями. Однако впереди было рассмотрение еще нескольких лингвистических инструментов, обладание которыми со стороны Анонима было таким же маловероятным, как самостоятельное открытие им закона Ваккернагеля (эти аргументы рассмотрены в следующих разделах книги Зализняка: «Имперфект совершенного вида»; «Второе лицо единственного числа аориста»; «Черты XV—XVI веков в “Слове”»; «Итоги сравнения «Слова» с другими памятниками»; «Связь «Слова» с древнерусскими памятниками»; «Связь «Слова» с современными говорами и народной поэзией»; «“Слово” и берестяные грамоты»; «Некоторые параллели “Задонщина” – “Слово”»; «Два компонента в текстах «Слова» и в “Задонщине”»; «Бессоюзие в «Слове» и в “Задонщине”»; «О лингвистических аргументах против подлинности “Слова”»; «О последней книге Зимина»; «Баланс лингвистических элементов», «О возможных вставках в “Слове”»)[297].

Итог этой гигантской работы, совершенно справедливо удостоенной Государственной премии Российской Федерации, А. А. Зализняк подвел в заключительном разделе своей книги, который приводим с небольшими купюрами.

«Итак, наш разбор привел нас практически к тому же итогу, что и наших предшественников-лингвистов. Особенно близким этот итог оказался к тому, что содержится в лингвистических разделах работ Р. О. Якобсона о «Слове о полку Игореве» и в статье А. В. Исаченко. Какие-то звенья наших рассуждений, в сущности, просто повторяют аргументацию этих авторов. Такое повторение не имело бы смысла и оправдания, если бы не продолжающиеся выступления сторонников поддельности «Слова», которые считают возможным не замечать логики этих работ. Мы полагаем, что такой недооценке среди прочего способствует то, что лингвистические доводы часто приводятся в одном ряду с литературоведческими и историческими, которые гораздо легче оспорить, поскольку они менее строги. Из-за этого непреложность собственно лингвистических выводов становится как бы менее заметной.

На наш взгляд, одной лишь лингвистической стороны проблемы достаточно для получения решающих выводов. Любой новый сторонник поддельности «Слова», какие бы литературоведческие или исторические соображения он ни выдвигал, должен прежде всего объяснить, каким способом он может отвергнуть главный вывод лингвистов.

Итог нашего разбора таков.

Если «Слово о полку Игореве» создано неким мистификатором XVIII века, то мы имеем дело с автором гениальным. Это ни в коем случае не развлечение шутника и не произведенное между прочим стилистическое упражнение литератора. Мы имеем здесь в виду не писательскую гениальность, хотя именно на нее нередко ссылаются защитники подлинности «Слова». Оценка этого рода гениальности слишком субъективна, и мы к ней не апеллируем. Речь идет о научной гениальности.

Аноним должен был вложить в создание «Слова» громадный филологический труд, сконцентрировавший в себе обширнейшие знания. Они охватывают историческую фонетику, морфологию, синтаксис и лексикологию русского языка, историческую диалектологию, особенности орфографии русских рукописей разных веков, непосредственное знание многочисленных памятников древнерусской литературы, а также современных русских, украинских и белорусских говоров разных зон. Аноним каким-то образом накопил (но никому после себя не оставил) все эти разнообразнейшие знания, гигантски опередив весь остальной ученый мир, который потратил на собирание их заново еще два века. Иначе говоря, он сделал столько же, сколько в сумме сотни филологов этих веков, многие из которых обладали научным талантом, а большинство занималось этой работой всю жизнь.

Это один из аспектов его гениальности: во столько раз он превосходил даже сильнейших из этих людей своей интеллектуальной мощью и быстродействием.

Но его величие не только в этом. Мы невольно сравниваем Анонима с нынешними лингвистами; но нынешний лингвист решает свои задачи в рамках уже существующей науки, сами задачи чаще всего уже известны. Аноним же действовал в эпоху, когда научное языкознание еще не родилось, когда огромным достижением была уже сама догадка о том, что собственно языковая сторона литературной подделки требует особого непростого труда. И он проявил поистине гениальную прозорливость: он провидел рождение целых новых дисциплин и сумел поставить перед собой такие задачи, саму возможность которых остальные лингвисты осознают лишь на век-два позже. Например, изучением орфографических черт рукописей ХV—ХVI веках лингвисты занялись лишь в конце XIX века, а Аноним их уже изучил. Проблему славянских энклитик начали изучать только в XX веке, а Аноним ее уже знал. Тимберлейк изучил распределение форм типа бяше и типа бяшеть в 1999 году – Аноним опередил и его. Выше мы обсуждали среди прочего малоизученную проблему нарастания ошибок при переписывании – Аноним и это продумал. И так далее. Сама постановка всех этих задач – даже больший научный подвиг, чем их решение.

Такова оценка достижений сочинителя XVIII века; если же это был человек XVII или XVI века, то степень его гениальности должна быть оценена еще выше.

Аноним, конечно, должен был понимать, что никто из его современников не в состоянии даже отдаленно оценить всю ювелирную точность его работы: они вообще не придавали большого значения языковой стороне вопроса и совершенно не обладали соответствующими знаниями. Сторонникам поддельности «Слова» ничего не остается, как допустить, что он решил вложить свою гениальность не в легкое дело обмана современников, а в сверхамбициозную задачу ввести в заблуждение профессионалов далекого будущего.

Ко всему этому неизбежно придется добавить безумную гипотезу о том, что Аноним с какой-то непостижимой целью (совершенно бесполезной для его замысла) выбирал в Задонщине отрезки для копирования не по содержанию, а по комплексу языковых параметров.

Такова совокупность допущений, которые необходимо принять, чтобы продолжать отстаивать версию о позднем создании «Слова».

Желающие верить в то, что где-то в глубочайшей тайне существуют научные гении, в немыслимое число раз превосходящие известных нам людей, опередившие в своих научных открытиях все остальное человечество на век или два и при этом пожелавшие вечной абсолютной безвестности для себя и для всех своих открытий, могут продолжать верить в свою романтическую идею. Опровергнуть эту идею с математической непреложностью невозможно: вероятность того, что она верна, не равна строгому нулю, она всего лишь исчезающе мала. Но, несомненно, следует расстаться с версией о том, что «Слово о полку Игореве» могло быть подделано в XVIII веке кем-то из обыкновенных людей, не обладавших этими сверхчеловеческими свойствами»[298].

На наш взгляд, аргументация А. А. Зализняка против авторства «Слова» того же И. Быковского убийственна, хотя сам Зализняк не персонифицирует его в качестве Анонима. С его выводами, приведенными выше, не может не согласиться даже самый убежденный «скептик», по крайней мере, в той части аргументации Зализняка, что никто «из обыкновенных людей» XVIII века не смог бы совершить такой гигантский научный подвиг, каким является создание «Слова о полку Игореве». При этом он оставляет шанс для гениального человека, в существование которого в XIII веке, он категорически не верит.

Сам А. А. Зализняк не исключает появления такого гения, но с исчезающе малой долей вероятности, в то время как «скептики», оглушенные неопровержимой логикой автора книги «“Слово о полку Игореве”: взгляд лингвиста», похоже, замолчали навсегда. По крайней мере, за десять лет со дня опубликования книги ни один из них не решился вступить с ним в полемику.

Любознательный читатель:

– Так что же, на этом можно ставить точку в безуспешных поисках автора «Слова о полку Игореве», заявленных в заголовке настоящей главы?

– Отчего же, точку ставить рано, если даже А. А. Зализняк оставил открытой дверь в область «вечных загадок» «Слова»: «Все это не означает, что в «Слове» нет больше ничего странного, что все загадочное объяснилось. Темная история находки памятника остается. «Темные места» в тексте остаются. Слова спорного происхождения остаются. Наша книга не решает всех этих непростых задач – она на это и не претендовала. Просто мы увидели, как мало шансов, несмотря на все эти подозрительные обстоятельства, оказалось у той прямолинейной, родившейся из надежды развязать все узлы одним ударом, гипотезы, что перед нами продукт изобретательности человека XVIII века»[299].

И не попытаться ли нам вторгнуться в это пространство «темной материи» «Слова о полку Игореве», чтобы путем сопоставления двух раздельно неразрешимых проблем попытаться разрешить их обе уже ранее испытанным нами способом, предложенным известным неопушкинистом Александром Лацисем?

Глава IV

«Темная материя “Слова о полку Игореве”»

Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из… Песни словами, открытыми в наших старых летописях или отысканными в других Славянских наречиях?..

А. С. Пушкин

Уже по тому, что ответ на поставленный Пушкиным вопрос не может быть однозначным, можно полагать, что Пушкин этим вопросом проверял собственную убежденность в древнем происхождении Игоревой песни. Действительно, кто «мог затмить некоторые места…», а вернее, к какой временной эпохе принадлежит автор «Слова», так мастерски «затмивший» эти самые «места» словами, которые, вопервых, наличествуют в летописях той же эпохи, в которой протекали события, описанные в «Слове», а во-вторых, имеются в наречиях иных славянских народов, живших в эту же эпоху? Для «ортодоксов» ответ однозначен: это современник описываемых в «Слове» событий, владеющий не только старославянским языком средневековой Руси, но и смежными языками и наречиями других славянских государств этой эпохи. Нельзя исключить возможность существования такого гениального самородка, великолепного знатока старославянской словесности и фольклора славянских народов, обладающего поэтическим даром на уровне Гомера, Пиндара, Анакреона, Вергилия, Горация, Овидия и других поэтических гениев Древней Греции и Рима.

Но и у «скептиков» не менее веские аргументы по поводу наличия «темных мест» в «Слове», которые якобы были встроены в поэтическую ткань Игоревой песни более поздним автором, задавшимся целью рассказать о событиях XII века «старыми словесы», как бы перенесясь мысленно в эпоху распада государства «Киевская Русь», в силу феодальной раздробленности способствовавшей упадку Руси сильнее, чем воинствующие волны степных народов, прокатившиеся через ее территорию на протяжении более чем трех с половиной столетий, предшествующим походу Игоря в Половецкую Степь. Для этого требовалось хорошо знать средневековую Историю Руси по летописным источникам, генеалогию русских князей, начиная от Владимира Святославича (Крестителя) до сложившихся к середине XII века двух княжеских кланов («Ольговичей» и «Мономахичей») – «отъ стараго Владимира до нынѣшняго Игоря» (…растѣкашется мыслию по <генеалогическому> древу…).

Впервые гипотезу о том, что «мыслено древо» есть генеалогическое древо княжеского рода Рюриковичей, высказал А. В. Ткачев: «Под «мыслено древо», кажется, предложено все, что только возможно: мировое древо, райское, мистическое, рода человеческого, мудрости, лукоморский дуб, древо песен и поэзии. Но Автор связывал это древо с Баяновыми песнями князьям: «…старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зарѣза Редедю предъ пълкы касожьскыми, красному Романови Святъславичу». Какое древо могло их соединять? Полагаю, только генеалогическое»[300].

Лексемы «мыслено древо» и «растекашется мыслию по древу», прозвучавшие в зачине «Слова», являются одними из самых загадочных «темных мест» Песни, над которыми билось не одно поколение «словистов».

Термин «темные места» относится не только к отдельным словосочетаниям повести, но все непонятное не только для читателя, но и для исследователя, начиная от автора самого термина А. Ф. Малиновского, что встречается при чтении или изучении памятника. А. Ф. Малиновский насчитал всего восемнадцать таких мест. Однако впоследствии, по мере изучения памятника, толкования этих самых «темных мест», при переложении его на современный язык, как это ни покажется странным, таковых «мест» становилось все больше и больше. К «темным» местам стали относить отдельные слова, перевод которых оказался затруднительным, или таковых слов нигде не обнаруживалось, кроме как в тексте «Слова». Это, прежде всего, так называемые гапаксы «Слова», которые кроме «Слова» больше ни в каких памятниках средневековья не встречаются[301]. Наиболее загадочными, не поддающимися объяснению являются названия тюркских родов, упоминаемых в «Златом слове» Святослава при его обращении к Черниговскому князю Ярославу – своему родному брату: «А уже не вижу власти сильнаго и богатого и многовоя // брата моего Ярослава съ Черниговьскими былями, // съ могуты, и съ татраны, и съ шельбиры, и съ топчакы, // и съ ревугы, и съ ольберы. // Тии бо бес щитовъ, засапожникы // кликомъ плъки побѣждаютъ, // звонячи въ прадѣднюю славу».

К гапаксам исследователи «Слова о полку Игореве» относят этнонимы «деремела» и «хинова» (и производное прилагательное «хиновский»); глаголы «въсрожити, «потручатися»; названия предметов «засапожникъ», «шереширы», «орьтма»; таинственный «дивъ» и мифическая «карна»; прилагательное «харалужный»; долгое время к гапаксам относили якобы название оружия – «стрикусъ», однако сейчас возобладало мнение Р. О. Якобсона, предложившего видеть здесь не менее загадочное словосочетание «с три кусы».

Остальные редкие слова памятника, строго говоря, гапаксами не являются, поскольку в одних случаях существуют близкие к ним словообразования, в других – они известны либо по древнерусским памятникам, правда более позднего времени, памятникам фольклора, восточнославянским диалектам.

Кроме гапаксов и редких слов, вышедших из употребления на время написания «Слова», к «темным местам» относятся отдельные словосочетания («по мыслену древу»; «свисть звѣринъ въстазби»; «птиць подобію»; «смагу мычючи въ пламянѣ розѣ» и др.) и даже целые фрагменты текста, например: «У Плѣсньска, // на болони бѣша дебрь Кисаню // и несошася къ синему морю» – и вышеприведенный фрагмент с «черниговскими былями». Мало того, к «темным местам» можно отнести целые смысловые разделы «Слова», как, например, рассмотренный в первой главе «Зачин», а также «Побег» князя Игоря из плена, который рассмотрим несколько ниже.

Для того чтобы убедиться, что гапаксы «Слова» – действительно «темные места» памятника, нет необходимости рассматривать здесь их все, остановимся на названиях «тюркских родов», приведенных выше. Поскольку в летописных источниках и литературных произведениях Древней Руси не нашлось каких-либо следов о происхождении указанных слов, то исследователи не нашли ничего более убедительного, чем обратиться к «тюркизмам». С момента издания «Слова» графом А. И. Мусиным-Пушкиным и появлением первых переводов на современный русский язык, начиная с В. А. Жуковского, считалось, что в данном фрагменте «Слова» перечислены какие-то неведомые племена не то тюркского, не то финского происхождения, неведомо какими путями осевшие на Черниговщине. В комментариях к переводу Жуковского 30-х годов XIX века говорится о «многовойности брата Ярослава с его Черниговскими племенами-поселенцами». Тогда же А. Вельтман утверждал: «Что сии племена финского и татарского происхождения, кажется, в этом нельзя сомневаться. Вероятно, тептяри, бобили, вотяки или удморты, мордва и т. д., близкие к ним по своему происхождению». На что Н. Головин резонно возразил: «Так, вероятно, назывались Черниговские полки или дружины, но г. Вельтман говорит, что то были племена финского или татарского происхождения. Отчего же не русского?». И в самом деле, почему происхождение этих слов впоследствии стали искать исключительно на Востоке, особенно когда за дело принялись профессиональные востоковеды или ориенталисты. Так, востоковед В. А. Гордлевский был твердо убежден, что «“Слово”» насыщено живыми элементами, словесными и поэтическими, заимствованными у соседей-половцев»; а «тотемистические воззрения тюркских племен, эпические сюжеты и мотивы, характерные для сказаний тюркоязычных народов, отразившиеся в «Слове», также свидетельствуют, что его автор хорошо знал половецкий фольклор». Настолько хорошо, что другой ориентолог, Н. А. Баскаков, не исключает близких родственных связей Автора с половцами[302]. «Все это могло бы служить своеобразным комплиментом творцу великого произведения, – с явным сожалением пишет современный исследователь «Слова» В. П. Тимофеев, – если бы сие не означало, что собственно славянская культура к «Слову» отношения не имеет»[303]. «Одной из характерных параллелей, связывающих «Слово» с тюркскими эпическими образами, являются образы зверей и птиц», – констатирует Н. А. Баскаков. Но относит к таковым в том числе сокола, волка и ворона, которые являются «образцами и сравнениями, характерными для половцев». «Но если это так, – иронизирует В. П. Тимофеев, – то с какой это стати даже далекие исландцы насытили свои саги теми же «тюркскими эпическими образами» – неужто и там «оскандинавился» какой-то гениальный степняк».

Почему, далее, нужно по рекомендации В. А. Гордлевского рассматривать именно с тюркских, а не с собственных славянских позиций фразу, в которой «Игорь князь поскочи горностаем… и скочи… босым волком… и полете соколом под мъглами»? Разве здесь, как и во всех остальных случаях, недостаточно исключительно точных параллелей с русскими былинами? Разве не напрашивается сравнение, например, с былиной о Вольге Буслаевиче, который «повернулся серым волком, и поскакал он на конюшен двор… а повернулся Вольга… малым горностаюшкой, поскакал в горницу во ружейную. Повернулся Вольга малой птицей-пташицей»? Вряд ли можно оспорить мнение А. К. Югова, что единство «приемов и лексики со «Словом» у былин никем не оспаривается». Стало быть, и сами эти былины следует признать заимствованием у тюрков?

Причудливыми грибами наросли десятки востоковедческих работ на восьмисотлетнем древе «Слова о полку Игореве», но нельзя сказать, что они способствуют большей его сохранности и здоровью. Поражает то умиление, с которым иной раз преподносится штатная сверхплотность именно тюркологических научных кадров, занятых его изучением. Разве можно считать нормальным положение, когда, по замечанию А. Н. Кононова, лингвисты —исследователи «Слова» – представлены «в подавляющем большинстве (!) востоковедами, а еще точнее, тюркологами»? И нормально ли (сошлюсь опять же на А. Н. Кононова), что все эти специалисты, работая над «Словом», воздерживаются даже от самых простых, элементарно необходимых консультаций со славистами из числа историков и литературоведов? Разве не понятно, что мы давно уже едим русский хлеб «Слова», выпеченный по чужим рецептам?

Поэт Олжас Сулейменов, основываясь на «тюркизмах» и якобы выявленных им «невидимых тюркизмах» русского языка (к которым принадлежат даже воин, боярин, полк, труд, охота, облава), делает вывод, что и культуру свою славяне заимствовали еще до Батыя от тюрков: «Какие новые явления могли принести кочевники Ига в культуру, предельно насыщенную ароматом степного этноса за века минувшие? Большую часть того, что можно было получить от тюрок, славяне заимствовали до XII века (выделено О. Сулейменовым). «Поэт выдвинул две смелые гипотезы, разделяемые многими маститыми тюркологами: первая – что кыпчакско-половецкий язык в XII веке играл среди русской знати такую же роль, какую французский играл в начале XIX; вторая – что «Слово» написал не кто иной, как обрусевший половец или по крайней мере какой-то близкий родственник степняков, который творил в среде, «насыщенной поэзией тюркской речи». Иначе, считают исследователи, просто никак нельзя объяснить, почему при полном отсутствии тюркизмов и других современных «Слову» произведениях именно оно столь ими насыщено. П. А. Баскаков, например, насчитал таковых целых сорок три единицы и, отметив, что «список этот, возможно, еще не полон», накинул для убедительности еще двадцать три выявленные Карлом Менгесом и Джоном Принсом»[304].

Свои оригинальные взгляды на происхождение «Слова» и на его автора О. Сулейменов обобщил в книге «Аз и Я», вышедшей в 1975 году в г. Алма-Ате. Книга вызвала появление ряда критических статей как одобрительного характера, так и резко осуждающих концепцию поэта. После критического рассмотрения книги со стороны ортодоксальной школы «словистов» (Д. С. Лихачев, Л. А. Дмитриев и О. В. Творогов), а затем и на совместном заседании Бюро Отделения литературы и языка и Отделения истории АН СССР 18 февраля 1976 года, появилось Постановление ЦК КП Казахстана от 17 июля 1976 года «О книге О. Сулейменова «Аз и Я», осуждающее публикацию работы. В центральном органе ЦК КПК – газете «Казахстанская правда» – была опубликована редакционная статья «Высокая идейность – главный критерий», в которой делался вывод о «серьезных идеологических и методологических ошибках» автора и «Письмо в редакцию» О. Сулейменова, в котором он признавался в «серьезных неточностях, научно необоснованных выводах» и принял большинство вменяемых ему замечаний (при переиздании книги уже в годы перестройки, 1989 году, в своем предисловии Сулейменов отказался от авторства «Письма)[305].

Пример идеологического преследования О. Сулейменова за неправильное толкование «линии партии» в литературе вообще, а в «Слове о полку Игореве» в особенности, был весьма поучителен для исследователей, допускавших «отклонения» от одобренной идеологическим отделом ЦК КПСС концепции школы академика Д. С. Лихачева. Недаром академик А. А. Зализняк, приступая к своей работе по лингвистическому анализу текста «Слова о полку Игореве», писал, что «…в советскую эпоху версия подлинности «Слова» была превращена в идеологическую догму. И для российского общества чрезвычайно существенно то, что эта версия была (и продолжает быть) официальной, а версия поддельности «Слова» – крамольной. В силу традиционных свойств русской интеллигенции это обстоятельство делает для нее крайне малоприятной поддержку первой и психологически привлекательной поддержку второй. А устойчивый и отнюдь еще не изжитый советский комплекс уверенности в том, что нас всегда и во всем обманывали, делает версию поддельности «Слова» привлекательной не только для интеллигенции, но и для гораздо более широкого круга людей… Убийственную роль для репутации этих работ <о подлинности «Слова».– А.К.> у читателей играет лежащее на них клеймо советской цензуры, которая практически не допускала прямого цитирования А. Мазона или А. А. Зимина. Бесчисленные страстные доказательства подлинности «Слова» и фразы типа «из этого следует, что «Слово» подлинно», повторяемые как рефрен после каждого существенного или несущественного наблюдения и очень часто там, где логически ничего не следует, подразумевали наличие некоего коварного врага, который стремится обесчестить эту гордость советского народа… версия подлинности «Слова» была фактически включена в число официальных научных постулатов, сомнение в которых было равнозначно политической нелояльности… С другой стороны, с самого момента публикации «Слова» и в особенности после того, как появилось сообщение о гибели рукописи, высказывались сомнения в его подлинности. И необходимо признать, что таинственность, которой было обставлено появление этого памятника, и театральность его гибели располагали и поныне располагают к априорному недоверию»[306].

«Недоверие» к официальной версии происхождения «темных» слов в вышеприведенном фрагменте «Слова» не только сохранились, но и продолжает усиливаться с появлением новых исследований, которые не проясняют, а еще больше «затемняют» сложившуюся вокруг них непростую атмосферу. Итак, произведем сравнение официальной трактовки «темных» слов, представленной в энциклопедии «Слова о полку Игореве» (ЭСПИ), и версии их происхождения в книге В. П. Тимофеева «Другое “Слово о полку Игореве”», вышедшей в издательстве «Вече» в 2007 году.

Начнем с «были» (Быля-быль). ЭСПИ толкует это слово как «знатный человек», «сановник», «вельможа», «боярин», «приближенный князя» – заимствованное из древнетюркского языка «boila», «buila» — «благородный, знатный, причем форма слова «были» правильнее, чем «быль». При этом от тюркского слова «boila» в русском языке получилось два разных слова: «быля» – более разговорное, чем письменное, и «боля» (из boila) – более «правильное», «поскольку от него произошло словосочетание «болярин – боярин».

А вот как толкует о происхождении слова «быля» великолепный знаток общеславянских и древнерусского языков В. П. Тимофеев, владевший в общей сложности почти двадцатью языками, в том числе скандинавскими и тюркскими:

«Это слово засвидетельствовано в средневековых источниках: “Куръ скоро посла были своего”, “Иулии Кесарь… убиенъ бысть былии своимъ”».

Зная общественное положение Юлия Цезаря и его убийцы Брута, можно легко понять смысл титула «были», употребленного по отношению к последнему. Значение понятно и этимологам, но они (причем не обязательно востоковеды) выводятбыль, быля непременно из древнетюркского boila, buila – «благородный», «знатный». И им верят все остальные!

«Старейшины носили тюркский титул «быля», хорошо засвидетельствованный древними тюркскими источниками и вошедший в общеславянский язык» (H. A. Мещерский,

A. A. Бурыкин). Можно было бы как-то оправдать использование «тюркского» титула применительно к тюркским же старейшинам, но зачем же древним переводчикам потребовалось называть по-тюркски римского патриция?

Не пора ли явно «затюрканным» славянам сказать чтонибудь в защиту своих прав на «Слово»? Выявить смысл, видимо, никак не достаточно – требуется отыскать еще и само происхождение термина.

Исследователь «Слова» Всеволод Миллер отмечал, что «никогда, насколько мы знаем, не было в древности распространено мнение о равенстве между людьми: всегда и всюду были аристократы и плебеи». Высокое или низкое социальное положение считалось главной характеристикой человека.

Сигизмунд Герберштейн, посланник римского кесаря, дважды побывавший с миссией в Московии первой четверти XVI века, писал о тогдашних русских: «Они потому прибегают к титулу «большой человек» (magnus homo), что это определение «большой» прилагают ко всем важным особам, не именуя никого ни храбрым, ни благородным, ни бароном, ни сиятельным, ни превосходным и не украшая их другими какими бы то ни было титулами в таком роде». Примечательно, что и в средневековой Швеции представители знати носили титул storman, т. е. «большой человек», «великий муж». Такова, стало быть, смысловая закономерность, но разве мы задумываемся о связи этих понятий с большинством из исчезнувших и ныне существующих титулований типа «Ваше Величество», «Ваше Высочество»? Очень многие из них возникли из понятий, передающих процесс «роста». Не избежало этого и древнетюркское слово «boila». Его смысл предельно ясен, поскольку турец. и азерб. «бойлу», казах. и караим. «бойлы» и сегодня означают «рослый, высокий», турец. и казах. «бой» – «рост», турец. «бойвермек», азерб. «бойлашмаг» и караим. «буйумэк» – «расти, увеличиваться», а азерб. «бой» – «некоторые виды травы (полынь, пижма)».

А как обстоит дело в других, не тюркских языках?

Русское, применяемое к императорским особам слово «августейший» в значении «высочайший» (впервые зафиксировано в 1703 году) произошло от античного титула «Август» (Augustus), присвоенного Октавиану за выдающиеся заслуги перед Римским государством. Само же латинское augustus – высокий возникло из augere – расти, увеличиваться, произведшего также auctus – прирост, побеги.

Удивительно ли, что и латышское augs – растение и augustmanis – вельможа, сановник вышли из единого корня – augt (расти). То же самое и в литовском языке: augti – расти,augulas – растение, aükstuomene – знать, аристократия.

«Быльем поросло» – как примечательно это «былье»! Общеславянский глагол быти, как это убедительно доказали этимологи – слависты О. Н. Трубачев, Ю. В. Откупщиков и др., – тоже имел в глубокой древности значение «расти, увеличиваться», отразившееся в общеславянском слове былина (bylina – «растение, трава»), былинка и множестве других слов, близких по смыслу.

Таким образом, древнерусское «быль» (быля) – «тот, кто высок по положению» – и происходит от древнего значения «быти» – «расти, увеличиваться».

А потому, при всем уважении к научным заслугам востоковеда А. Е. Корша и ссылающегося на него H. A. Баскакова, никак нельзя согласиться с их мнением, что «происхождение этого слова восходит… к тюркскому феодальному титулу». Мы не претендуем на славянское происхождение последнего, но вместе с тем должны решительно возразить против тюркологических притязаний на титул русский»[307].

В итоге при переложении памятника на современный русский язык В. П. Тимофеев переводит словосочетание «съ черниговскими былями» как «с его черниговскими боярами и вельможами». На наш взгляд, после столь убедительной аргументации о славянском происхождении слова «были» его можно смело вычеркнуть из списка «темных» мест «Слова».

Как видим, в переводе Тимофеева после слова «боярами» следует «и вельможами», стало быть, так он перевел слово «могуты».

Могуты – первоначально исследователи «Слова» относили его происхождение к славянским корням. Так, И. И. Срезневский отмечал, что это слово «встречается преимущественно в памятниках церковнославянских, так же как и происшедшие от него слова: «могутьный, могутьник, могутель, могутьць, могутьство. В древнерусских памятниках встречаются словосочетания «могуты людскые», «могуты племен» и просто «могуты». Никоновская летопись упоминает разбойника по имени Могута, и А. А. Зимин возводит упоминание этого слова к этому сообщению Никоновской летописи.

Однако среди ученых-востоковедов возобладало мнение, что это слово тоже тюркского происхождения, и в «Слове» упоминается «либо родовое подразделение черных клобуков, или укрупненная семья вместе со своими слугами и воинами во главе с родовым старейшиной – патриархом по имени Mögü-Bögü, – либо родовое подразделение созвучного названия»[308]. Тюркская этимология слова восходит якобы к слову mäg – «хвала» или к möngü – «вечный» в словосочетании с bögü – «сильный», «знатный». Вместе с тем Баскаков допускает и иное происхождение слова «могуты»: «В ряду перечисления черноклобуцких родов по византийским источникам и русским летописям встречается племенное название «боуты», которое фонетически является весьма близким к анализируемому нами племенному названию могуты»[309]. Удивительно, но наиболее ортодоксальный сторонник «тюркизмов» в «Слове» К. Менгес допускал возможность славянского происхождения слова «могуты»[310].

Проследим этимологический путь от «могуты» к «вельможам», предложенный В. П. Тимофеевым:

«В современных русских говорах слово «могута» означает «сила», «возможность или способность что-нибудь сделать», а «могутный» – «сильный, могучий». В. И. Даль снабжает «могуту» синонимами «сила», «власть», а слово «могутный» объясняет как «мощный», «сильный», «знатный», «властный».

Достаточная закрепленность этого слова в древнерусских письменных памятниках позволяет с уверенностью судить о его былом значении. Из отрывков: «…славном ли или богатом, князем ли и могутем, царем мудром», «Господь да посади с могуты людскими…», «Отроковица раба суши некоего могути…» – однозначно вытекает, что могута (могутъ) есть«властитель», «сановник», «вельможа» и что термин в этих значениях весьма близок к уже рассмотренному «быля».

Следует упомянуть, что подавляющее большинство исследователей исходит из значений, вполне согласующихся с материалами русских говоров. Даже убежденный «восточник» К. Менгес проявил здесь объективность и счел возможным заметить: «Могут» могло быть славянского происхождения от основы «мог»… Я склоняюсь в пользу его славянского происхождения».

Попробую подтвердить это предположение. Для начала отметим, что общеславянский глагол «владеть» еще кое-где сохранил синонимичность глаголу «мочь». Соответствующие примеры можно обнаружить в русских говорах и в словацком языке: «Мы не владеем жить-то, стары стали», «Este vladzem pracovat’» – «Я еще могу работать». Неслучайно и то, что древнерусское могута и словацкое vladar, vladca совпадают в едином, общем для них значении «властитель». А это уже предполагает и обратную связь – древнейший перенос на глагол «мочь» значения «владеть, властвовать», тем более что «мощь» и «власть» для Средневековья – синонимы.

Речь, следовательно, идет об общепринятых понятиях, на фоне которых любая тюркская этимология неминуемо проиграет, столкнувшись с плотным фронтом индоевропейских терминов, означающих «вельможу» и имеющих точно такое же происхождение. В споре с В. П. Виноградовой H. A. Баскаков настаивал, что рассматриваемое слово «не связано с основным значением «быть в состоянии, мочь, быть способным», однако случайность здесь исключается. «Могута» образовано той же смысловой отглагольной цепочкой, что и в других языках: «быть в состоянии» – «мощь, власть» – «властитель, вельможа».

Думаю, именно термин вельможа, происходящий от «вельми» (много), ближе всего к слову «могуты»[311]. Следовательно, начало перечня «тюркских родов» переводится как: «…с черниговскими боярами и вельможами…».

Татраны – по версии ориентологов это слово чисто тюркского происхождения и восходит к древнетюркскому «татыр» или «татур» – «смаковать», а также к «татымак» – «зрелый, опытный человек» или к киргизскому «татыран» – «страшилище, чудовище». О первых трех словах перечня в «Слове» К. Менгес писал: «Таким образом, в «Слове» можно видеть три группы сановников: быля, могу (магнат, вельможа) и «татран» (опытный советник, старейшина).

Предлагалась также этимология этого слова от tatran — «житель Татр» (слово известно в чешском языке), от названия татар, и, наконец, допускалась возможность произвести слово от tatyr an – «чудовище». По мнению Баскакова, в «Слове» имеется в виду «черноклобуцкое родовое подразделение или укрупненная семья вместе со слугами и воинами, возглавляемая родовым старейшиной Татра»[312].

С другими «черниговскими былями» дело обстоит куда сложнее, чем это представляется В. П. Тимофееву, однако начнем по порядку. Совершенно неожиданно он предлагает рассмотреть версию, что в указанном перечне речь может идти вовсе не о людях, какими бы странными титулами они не награждались, а о… предметах вооружения черниговского ополчения. Вот как Тимофеев убеждает в этом читателя: «Почему в перечне, независимо от того, тюркский он или русский, должно говориться исключительно о людях? Святослав описывает мощь черниговского войска, а она, как известно, никогда не измеряется одним только опытом военачальников и отвагою их личного состава. Даже в приказах Гражданской войны говорилось не только о храбром начдиве, его комиссаре и численности войска, но и о пушках, пулеметах (в том числе на тачанках), броневиках, а то и об аэроплане. Почему, удивляясь вместе с А. Ивановым, что в «Слове» не упомянуты арбалеты, уже несколько десятилетий находившиеся тогда на вооружении русских дружин, мы не ищем их в тексте? Разве Автор не мог их назвать как-нибудь более поэтически, чем они названы в летописи? Почему спокойно читаем о тогдашних метательных снарядах – «шереширах» и «бременах», – но не задаемся вопросом: где же те «пушки», которые их выстреливали?»

Нельзя ли предположить, что последующие компоненты перечня, не люди, а элементы вооружения и оснащения черниговского русского (а не тюркского!) войска? Итак…

Руководствуясь заявленным военно-техническим характером предметов перечня, мы, не напрягаясь излишне, услышим здесь слово «таран». Но откуда в средине слова взялась непонятная «т»? Не будем спешить с утверждением, что перед нами случайное искажение.

В просторечии и говорах мы сплошь и рядом слышим: тверезый, ведмедь, суворый, сыроватка – вместо привычных: трезвый, медведь, суровый, сыворотка. В этих словах, словно на шахматной доске, была произведена своеобразная «рокировка» согласных, называемая в лингвистике метатезой. Приведу еще ряд примеров, взятых из отразившегося в литературе просторечия.

«Турец-царь Сантал» – в причудливом имени этого былинного персонажа легко ли различить искаженный устной передачей титул салтан (султан), упомянутый и в «Слове о полку Игореве»? А в просторечном «каталажка» увидит ли кто морское словечко «такелаж», пришедшее к нам из немецкого языка? А в имени Фрол – исходное латинское Флорус или же в Коснятин (имя новгородского посадского) – исходное Константин?

Метатеза в разное время основательно поработала не только над просторечными, по и над литературными словами, например ладонь из долонь (ср. укр. долонь и ст.-слав. длань), ладья из алдия (ср. норв. oldja). Особенно же «повезло» некоторым немецким словам, воспринятым через устную речь. К таковым относятся вполне теперь «русские» по звучанию тарелка, марганец и верстак, в которых не всякий заподозрит талерку (промежуточное от нем. Teller или швед. tallrik), манганэрц (Mangan Erz – «марганец» и «руда») и веркстат (промежуточное от Werkstâtte – «рабочее место»)?

Указанная особенность, проявляющаяся при заимствовании и адаптации ряда немецких терминов, имеет самое прямое отношение и к вычислению нашего слова. Спроецировав ее на ХІІ век и взяв за исходное средневековое италонемецкое tarant («таран»), бывшее у Автора на слуху от упомянутых им в «Слове» «немцев и венедицей», мы получим не что иное, как искомое татран. Добавлю, что Автор употребил это экзотическое слово на целых полстолетия раньше его первой и единственной в древнерусской литературе фиксации в форме «таран». Конечное «t» после ряда попыток приспособить его для русского произношения в конце концов попросту потерялось.

Итак, значение как будто выяснено, но следует уточнить, что едва ли татран означал у Автора «таран» в современном понимании (в Средневековье это орудие именовалось овен или баран). В Ипатьевской летописи (под 1234 годом) он означал «камнемет»: «Люто бо бе бои у Чернигова, оже и таран на нь (т. е. на стену. – В. Т.) поставиша, меташа бо каменемь полтора перестрела, а камень якоже можаху 4 мужа силнии подъяти». Таран здесь явно приравнен к древнерусскому порокъ (пракъ) – термину собирательному для всех видов крупных метательных и ударных машин, использовавшихся не только для осады. Наверняка на Руси подобные «пушки-машины» имелись не у одного только Ярослава Черниговского, но симптоматично, что именно под этим названием мы встречаем их как раз в черниговском войске. Именно там через полвека после «Слова о полку» тарант – татран превратился в таран.

В рассматриваемом перечне «тюркизмов» мы еще дважды встретимся с подобными орудиями, причем, подразумевая их наличие в перечне, относящемся к черниговскому войску, я опираюсь на авторитетнейшее мнение советского археолога-оружейника А. Н. Кирпичникова: «Что касается осадной, в первую очередь, метательной техники, отчетливые данные о ее подъеме и применении относятся к середине XII века… Парк камнеметных машин, включавший крепостные самострелы и рычажно-пращевые устройства, существовал вплоть до конца XVI века в ряде удельных столиц…

Именно такие системы сопровождали войско даже во время форсированных многокилометровых маршей (выделено мной. – В. Т.)».

Что же касается упоминания татранов в «Слове о полку Игореве», исходя из всего вышеизложенного, их следует переводить как «камнеметы»[313].

Вывод весьма поразительный! Почему бы самому автору не написать вместо «татранов» «камнеметы», тем более если он жил и творил в XVIII веке? Кстати, здесь и далее мы полагаем, что виртуальный «Аноним» А. А. Зализняка реально существовал и даже можем «вычислить» примерный промежуток времени, когда он мог написать «Слово о полку Игореве». Выше мы уже отмечали, что Аноним – безусловный почитатель Петра I и, возможно, даже имел встречу с ним. Позорный плен и «побег» из плена в 1711 году напомнил Анониму при написании «Слова» плен и побег из него князя Игоря. Свое произведение Аноним написал накануне 1-й Русско-турецкой войны, полагая его как призыв вернуть исконно русские земли Причерноморья и Приазовья, а также Крыма, утраченные более 600 лет тому назад. С таким призывом он мог обратиться к элите российского общества не ранее 1762 года, то есть до восшествия на российский престол Екатерины II, поскольку предшествующим императорам в женском платье было не до «Очакова и покорения Крыма». Анна Иоанновна предприняла было попытку вернуть России утраченные Петром I в 1711 году Приазовские земли, но в конечном итоге удалось отстоять лишь крепость Азов. А «дщери Петра» Елизавете Петровне, в царствование которой в России воцарился мир, получили развитие культура, наука и литература, было не до войн. Так что «Игорева песнь» как призыв россиян на ратный подвиг за «раны Петровы» мог прозвучать между 1762-м и 1768-м годами до начала первой Русско-турецкой войны 1768—1771 годов.

Дальнейший анализ «темных мест» «Слова» мы будем проводить, ориентируясь на этот промежуток времени возможного написания Анонимом «Слова о полку Игореве».

Шельбиры – предлагались самые экзотические толкования этого этнонима. П. М. Мелиоранский и Ф. Е. Корш видели в нем родоплеменное название по тавровому знаку, обозначавшему «sylbur», «cylbur» – «узда» и «арапник-бич». С. Е. Малов производит «шельбиры» от «celebir» – «знатный, благородный муж». К. Менгес допускал в качестве исходной формы арабизм со значением «люди креста, христиане», М. Фасмер возводил слово к немецкому schallbar – «коварный – свирепый» через польское посредство szalbiers – «обманщик, мошенник». Н. А. Баскаков считал допустимым, что в «Слове» именем «шельбиры» «названо «черноклобуцкое родовое подразделение, или укрупненная семья, возглавляемая родовым старейшиной «celebi er» «Знатный», или название родовых подразделений по тамге, изображающей sylbyr – буквально «арапник – бич», или sylbyr – буквально «повод коня», а также salbyr – «беспечный, неосмотрительный» – имена, вполне возможные по существующим обычаям наречения имени у кочевых тюрок»[314].

В. П. Тимофеев находит этимологическое родство между словами «шельбиры» и «чешуя». «О преобладании у русских воинов конца XII века не кольчатой, а именно чешуйчатой брони, уложенной наподобие черепицы или кровельного теса, свидетельствуют археологические данные. Да и православные святые, тщательно выписанные на сохранившихся с XI—XII веков иконах и фресках русских соборов, по наблюдениям А. Н. Кирпичникова, часто изображаются как раз в таких панцирях. Древнейшие их названия были вытеснены ордынскими «юшман», «куяк» и «бехтерец», русским «зерцало» и другими; в конце концов подобный доспех стал называться латы – «доспех из металлической чешуи, нашитой на кожу» (И. И. Срезневский)[315].

Любопытно, что словом «латы» называются и деревянные элементы покрытия крыши («тес»), накладываемые друг на друга наподобие чешуи, а также то, что понятие «шифер», «черепица» в германских языках часто передается словами все с тем же корнем Skel. Вероятно, неслучайно в русском Средневековье подобные элементы покрытия назывались именно «чешуею»; ср.: «И церковь святого Георгия понови и подписа, иде же опало, и покры ю чешуею». «Теремець красен на столпех, верху кругол и сребряными чешюями позлащеными покован».

В Европе аналогичные доспехи, название которых включало «шела» или «скала», также хорошо известны. В английской «Военной энциклопедии Стоквеллера» (1853) и в «Энциклопедии Британика» (1875) shells и scale соответственно определяются как «разновидность доспеха, состоящего из медных пластин, наложенных, подобно чешуе, одна на другую» и как «броня из бронзовой чешуи». А вот отголосок датский: skaelbrynie – букв. «шелевая броня», «чешуйчатый панцирь».

Соответствующее древнерусское название затерялось в бездне времен, оставив, однако, тоже кое-какие отголоски, к которым можно отнести приводимое Далем владимирское слово шеляпушка – «железный кружок, круглая плиточка для игры в бабки».

Таким образом, в первой части слова шельбира подразумевается воинский доспех под названием «тела» (или мн.ч.«шелы») – нечто вроде «чешуйник», «латы», «броня». Перейдем теперь к поиску значения для второй части нашего слова.

Структурно сопоставимые с «бира» укр. вибір, розбір, підбір произошли от старославянского бьрати. Этот глагол, кроме своего основного, имеет и побочное, все еще сохраняющееся в устной и диалектной речи значение «одолевать», «побеждать»: «яд мух так хорошо берет», «хмель не берет», «мороз меня не берет, а Ивана до костей пробирает», «Никакая болесь меня не бирала».

О былой распространенности слова в этом значении – как в средневековой Руси, так и на ее окраинах – можно судить по современному румынско-молдавскому birui – «побеждать» и «одолевать». Этот прямой родственник нашего бирати образовал слова biruintâ – «победа» и biruitor – «победитель». И здесь буквально напрашивается аналогия с древнегреческим vixov «победитель», которое Иосиф Флавий употребил для обозначения тарана. Вот как передано соответствующее место в древнерусском переводе: «Победнику же разбивающю стены… тако бо нарицаху великого овна», т. е. «Когда победитель разбивал стены… ибо так называли большой таран». На фоне такого тарана показательно и устаревшее сочетание с рассматриваемым глаголом – «пробрать стену», которое в отечественном русско-французском словаре Ф. Рейфа пояснено как percer un mur – «пробуравить, пробить стену». Таким же образом «берет» или «не берет» броню современный снаряд.

Из всего рассмотренного напрашивается предположение, что шельбира происходит от «шелу бирати» – «брать броню» – и передает название предмета, характеризуемого как «шелеберуший», «пробивающий латы», «бронебойный».

«Брала» ли чешуйчатый доспех обычная стрела? Вероятно, брала, но далеко не всегда: из сильного лука она могла пробить такую защиту с расстояния не больше ста шагов. А вот короткая стрела из арбалета почти независимо от расстояния «брала» даже сильную броню. По словам И. Б. Грекова, «в XIII—XIV веках арбалет был единственным стрелковым оружием, которое могло поразить закованного в доспехи рыцаря и его коня, укрытого броней»[316]. Вспомним, что арбалет, называемый на Руси, как и большая баллиста, самострелом, впервые был упомянут раньше, чем XIII—XIV века, а именно под 1159 годом в летописном повествовании об Изяславе Давидовиче, двоюродном дяде князя Игоря: «Ивор же Гедеонович удари его копием в лядвии. Бежашу же ему еще и удариша его ис самострела в мышку. Он же спаде с коня своего». Остается добавить, что такой самострел изображен и в Кенигсбергской (Радзивилловской) летописи на одной из миниатюр, иллюстрирующих повесть о походе Игоря.

Имел, стало быть, А. Иванов основания удивляться, почему самострелы не нашли отражения в «Слове о полку Игореве»! Найденное значение слова рассеивает это недоумение.

Итак, в нашем перечне «шельбиры» переводятся как «самострелы» – «арбалеты».[317] Поразительно, но ведь Аноним в XVIII веке хорошо знал слово «арбалет-самострел», зачем ему понадобились «шельбиры»?

Топчаки – этноним, или название половецкого рода, либо черноклобуцкое родовое подразделение, возглавляемое родовым вождем по имени Tobycag (буквально «красивый, статный»), либо название печенежско-булгарского родапо собственному мужскому имени Tupcaq (буквально – «наследник, младший из сыновей») – считал Н. А. Баскаков. И. Н. Березин сопоставил это наименование с topcaq – «сытая, породистая лошадь», а Е. Прицак допускал исходную форму tabyacat – «китайская лошадь», в то же время С. Е. Малов сопоставлял термин Топчак с topcy – «пушкарь».

А. А. Бурыкин допускает, что Топчак восходит к «образованному от корня top – «группа, толпа» – прилагательному с суффиксом caq. Хотя такое прилагательное и не засвидетельствовано в тюркском языке, мы можем предполагать его существование с очень большой долей вероятности… Тогда прилагательное topcaq могло иметь значение «многочисленный, образующий толпу, орду», что неплохо согласуется с его ролью наименования кочевого племени». Далее исследователь пишет, что слово Топчак «представляет собой не автоэтоним, то есть самоназвание некоей этнической группы, а аллоэтноним – обозначение, которое какая-то тюркоязычная этническая группа дала своим соседям (они также могли быть тюркоязычными)»[318].

Данный этноним оказался наиболее сложным для поиска в нем славянских, тем более древнерусских корней, и для В. П. Тимофеева, который посвятил ему самую большую статью о своем исследовании.

«Понятно, что в качестве «тюркского» слово это весьма соблазнительно: при желании в нем вполне реально можно усмотреть что-то близкое к слову «кыпчаки», т. е. «половцы». «Толстая, сильная, упитанная лошадь», – толкуют его лингвисты (а за ними послушно и литературоведы), но не спеши, читатель, принять на веру. В подобных объяснениях «тобчак» никогда не дается специалистами отдельно, а всегда только в сочетании: в тюркском это тобчак ат, в монгольском – тобчак морин. Причем вовсе не «тобчак», а как раз эти «излишние» как будто «ат» и «морин» (ср. с рус. «мерин») передают в соответствующих языках понятие «лошадь». Ну а, собственно, какую смысловую нагрузку несет это слово в сочетании «тобчак – лошадь»?

Как и во всех непонятных словах произведения, для уяснения истины не стоит сразу же слишком далеко уходить от русского языка, на котором оно написано. Обратимся для начала к сравнительно недавнему прошлому, к 50—60-м годам XIX столетия, когда в отечественной периодике часто публиковалась реклама так называемых «американских топчаков» местного производства.

Справившись в «Сельскохозяйственной энциклопедии», узнаем, что топчак – это конный привод, «существующий с глубокой древности», а также что это «механизм, при посредстве которого силой животных, главным образом лошадей, приводятся в движение стационарные с/х машины и приспособления, как, например, молотилки, соломорезки, веялки, пилы, насосы и т. п., в силу напряженности режима работы в них и быстрой утомляемости животных от применения топчаков отказались».

Стоит добавить, что топчаки использовались чуть ли не до 30-х годов XX века и были очень эффективны: три оборота, совершаемые лошадью, преобразовывались приводом в 900 оборотов барабана молотилки. Разве из этого не ясно, почему «топчаковая лошадь» или «тобчак ат» была когда-то переосмыслена у тюрков не в какую-то, а в «толстую, сильную, упитанную лошадь»? Да другая в топчаке просто не выдержала бы!

Топчак, похоже, одно из авторских «старых словес», употреблявшихся на территории Чернигово-Северской земли не позже X века. Ираноязычному, возможно, еще скифосарматскому по происхождению, ему вряд ли потребовалось «тюркское посредничество», ведь именно на территориях «Посемья» и вокруг него, по мнению ряда ученых, длительное время происходило взаимопроникновение иранских, балтийских и славянских языков. Так, например, В. В. Иванов и В. Н. Топоров свидетельствуют: «По данным исследований иранских топонимов и гидронимов на Украине и юге России, земля племени север (Курская область) относилась к северной окраине иранского мира… Следует отметить, что в этом районе известно немало примеров славяно-иранских и балто-иранских переводов».

Древнейшие баллисты действовали силой упругости скрученных волокон (сухожилий, кишок, волос, веревок и т. д.). Прежде чем произвести выстрел, необходимо было при помощи ворота («коловорота») дополнительно свить эти волокна в тугие жгуты и тем самым привести всю систему в состояние предельного напряжения.

Принцип действия таких орудий подробно описал А. Н. Кирпичников. Они характерны для античности и относятся к так называемому торсионному типу, ко времени «Полка Игорева», документами и археологией не подтвержденному. Однако поскольку как античная, так и средневековая баллиста имели один и тот же коловоротный механизм, Автор вполне мог использовать известное ему более древнее и, стало быть, «более благородное» название для современной ему коловоротной «пушки».

Именно на этих особенностях основывается, по-видимому, семантика слова «топчак» в иранских языках:

Для «топ» таджикский, персидский, гилянский и сарыкольский языки дают форму tab в значениях «скручивать», «свивать» и «сучить нить», «сила сопротивления», «напряжение», а сарыкольский topt – «заводить механизм (например, часов). От этой же формы и гилянское tab-e-dan – «класть» и «метать», а также tir tabedan – «стрелять» (букв. «метать стрелы»).

«Чак» – поясняется др.-иран. (авест.) cakus «метательный топор», «метательный молот», дари cakos «молот», курд. cak, «бросок», «оружие» и caken «колоть, втыкать», сарык. cak «ударять, бить», «вбивать, вколачивать», дари сак «укус». Сюда же примыкает и множество славянских эквивалентов в форме cakan, cekan (чекан) со значениями: рус. ц.-слав. «клевец-боевой топор», «кирка», укр. и чеш. «палица», словац. и польск. «кирка», словен. «боевой молот», «клык кабана».

«Топчак» следовало бы отнести к группе слов, которые, по определению А. П. Новосельцева, «имеют явную иранскую этимологию, и если принимать таковую, то речь пойдет не о заимствованиях от пришлых тюрок, а о лексическом и даже общественном наследии древних насельников нашего юга – иранцев Причерноморья, часть которых слилась со славянами и участвовала в этногенезе юго-восточной части русского славянства».

Топчакы в нашем перечне вписаны сразу вслед за шельбирами и означают, судя по всему, оружие, отличающееся от арбалетов прежде всего размерами. Наиболее точным переводом для них было бы «баллисты» или «большие самострелы»[319].

Итак, В. П. Тимофеев разыскал топчакам «синоним» «баллиста» или «большие самострелы». Каково?!

Внимательно всматриваясь в его комментарии загадочных этнонимов «Слова» в одном лишь только фрагменте текста, не отпускает нарастающее убеждение, что связь между этнонимами «Слова» и их «синонимами» Тимофеева примерно такая же, как в русской пословице между бузиной и Киевом: «В огороде бузина, а в Киеве дядька». В. П. Тимофеев попенял тюркологам, что они пытаются «…объяснить непонятное через еще более непонятное», с чем нельзя не согласиться. Но вменить Анониму, да еще живущему в XVIII веке, предпочтение «топчака» «баллисте» – это сюрреализм какой-то.

Впрочем, посмотрим, что же будет далее?

Ревугы – по Баскакову это «название черноклобуцкого подразделения, возглавляемого родовым старейшиной по имени Erbuga (буквально: «герой-бык» или «муж-бык»)[320].

Близко к этому же возводил данный этноним Ф. Е. Корш: арбуга, как составное слово из ар – «мужчина» и буга – «молодец, богатырь». С. Е. Малов внес в этимологию Корша уточнения, сходной этимологии придерживались А. Зайончковский и К. Менгес[321].

Допускалось также влияние народной этимологии, в результате чего это слово было соотнесено с русским глаголом «реветь». А. А. Бурыкин допускает, что у слова Ревугы мог быть иранский корень, и сопоставляет его с осетинским словом roev – «легкий, проворный, быстрый». «Таким образом, – считает Бурыкин, – нельзя полностью исключить то, что древнерусское название тюркоязычной этнической группы могло быть заимствовано из какого-то иранского языка, близкого к современному осетинскому»[322].

Поиск славянского синонима слову ревугы В. П. Тимофеев начинает искать в словаре великорусского языка В. И. Даля.

«Среди русских загадок, собранных В. И. Далем, встречаем несколько с одинаковым сюжетом: «Бегут бегунчики, ревут ревунчики…». Что такое «ревунчики»? Прежде чем угадывать, обратимся к отрывку из украинской народной песни, приведенному в словаре Б. Д. Гринченко: «Всі дзвони ревуть – уже ж того козаченька ховати несуть».

Ховати, т. е. хоронить убитого казачка, несли под какой-то «рев», издаваемый дзвонами, т. е. «колоколами». Стало быть, «рев колоколов» есть просто «звон колоколов», тем более что одним из значений украинского ревти (реветь) является именно «сильно звонить (о колоколах)». Что же касается загадок В. И. Даля, то, зная о весьма развитом в его времена ямщицком промысле, в «бегунчиках» совсем несложно различить конские копыта, а в «ревунчиках» – модные, подвешенные к лошадиной упряжи колокольчики, наиболее знаменитые из которых имели клеймо-надпись «Даръ Валдая».

Из других изысканий Владимира Ивановича можно почерпнуть, что одним из названий старинных русских колоколов было «реуты» – слово, уверенно выводимое М. Фасмером из более древнего ревуты (от глагола «реветь», которое, как мы теперь знаем, означало еще и «звенеть»). Очевидно, что именно это слово мы имеем в нашем перечне – ревуТы (а не ревуГы). Учитывая орфографию источников как XII века, так и всех последующих, легко представить, что именно левое плечо полустершейся буквы «т» было утрачено в одной из переписок произведения.

Любопытно, что как раз в форме ревуты, а не ревугы, слово употреблено в переводе В. М. Жуковского. Поскольку поэт переделал на свой лад и другие «племена» («моНгугы и татрИны»), можно говорить о намеренном «искажении» в ревуТы, восстановившем, в данном случае, верную исходную форму. Кроме В. М. Жуковского, ревуТы употребил в одном из переводов на украинский язык (1874) священник В. А. Кендзерский.

Итак, под ревутами Автор, похоже, имел в виду боевые колокола черниговского войска. Не исключаю также, что «могуты» и «ревуты» были намеренно им срифмованы»[323].

Почему бы Анониму так и не написать «Боевые колокола», да и просто «колокола», поскольку каких-то особых боевых колоколов, призывающих на ратные дела, не существовало, на то были требы, послушаем:

«Комони ржуть за Сулою – / звенить слава въ Кыевѣ; // трубы трубять въ Новѣградѣ // стоять стязи въ Путивлѣ».

Таким образом, и здесь мы видим явную натяжку. В Киеве звонят обычные колокола, оповещая православный народ о начале похода Новгород-Северского князя Игоря в Половецкую Степь, а звуковое сопровождение начала похода обеспечивают боевые трубы.

Ольберы – объясняя этимологию этого слова, П. М. Мелиоранский возвел его к монгольскому ölöbür — «хворый, слабый здоровьем». Но уже начиная с Ф. Е. Корша, исследователи видят здесь тюркизм, композит alp-er, означающий «богатырь, сильный мужчина». Он мог выступать как личное имя, однако, по мнению А. Зайончковского, имя это могло стать названием племенных объединений. По мнению Н. А. Баскакова, подытожившего приведенные суждения, слово ольберы выступает в «Слове» как «название черноклобуцкого рядового подразделения, возглавляемого родовым старейшиной Олпером – Алпаром» (буквально: alp – «герой» + er «муж» – «мужественный герой»)[324].

О. В. Творогов, поддерживая вышеприведенную трактовку этнонима Ольберы, полагает, что такого же происхождения имя Олбыря Шерошевича, служившего у князя Изяслава Мстиславича и упомянутого в Ипатьевской летописи под 1159 годом. С этим же именем связывал появление термина ольберы в «Слове» и А. А. Зимин, отстаивая свою версию на позднее происхождение «Слова о полку Игореве». В. П. Тимофеев решительно не согласен с подобной этимологией данного слова, выдвигая собственную, весьма оригинальную версию.

«Объясняя значение слова «татраны», я упоминал, что в перечне еще дважды названы крупные метательные орудия. «Топчакы», судя по приведенной этимологии, стреляли большими стрелами – «сулицами» (они же «шереширы») – и, следовательно, представляли собой орудия настильной стрельбы, баллисты. В отличие от них «татраны», метавшие громадные камни, были, скорее всего, орудиями навесной стрельбы, катапультами. Теперь осталось представить читателю последнее метательное орудие.

Из «Слова» известно, что какие-то «бремены» Ярослав Галицкий «Осмомысл» тоже «метал», причем не прямо перед собой, а «чрез облакы». Даже если сделать скидку на авторскую гиперболу, все равно эти «облакы» однозначно указывают на крутизну траектории, соответствующую опять-таки полету при навесной стрельбе из катапульт. «Некоторые ученые полагали, – пишет В. И. Стеллецкий, – что автор указывает здесь на наличие мощных камнеметов в войсках Ярослава». Правы эти ученые! Более того, Автор указывает и на то, что такие камнеметы были не только у Ярослава Галицкого, но и у его тезки из Чернигова![325]

То что «снаряды» этой катапульты названы «бременами» (отметим их полное соответствие современным диал. бремя и беремя – «ноша», «тяжесть»), т. е. общим, не конкретизированным понятием, указывает, что предметы, выстреливаемые князем Галицким, явно не ограничивались одними только «каменьями».

Слово беремя, «ноша», имеет во всех индоевропейских языках полные аналогии как по значению, так и по произношению. «В данном производном сохранено древнее значение «нести», – отмечал в своем словаре М. Фасмер. Действительно, индоевропейское bero означает «несу», и именно этот древний корень составляет вторую часть слова олеберы.

Исходя из снарядов, «бремен», наша катапульта, как «несущая бремены», могла бы условно называться «бремебера» («нести» и «метать» иногда одно и то же; ср. др.-инд.: kcepa – «перенесение, перемещение, а также «швыряние», а kcepani – уже «праща» и «катапульта».) Однако мы имеем дело не с абстрактными «бременами», а с конкретным снарядом, называющимся ол или ола.

О том, что русские книжники порою заимствовали терминологию «немцев и венедицей» (включая и латинскую), можно судить по новгородской «Повести о взятии Царьграда фрязями» (1204), в которой штурмовые лестницы названы «скалы» (от лат. sсаlа). Упомянуты в этой повести тарасы (из итал. террасы), описаны и катапульты, метавшие через стены «бочки накладени смолы», которыми крестоносцы, «лучины зажегше», «пожегоша град». Нельзя ли предположить, что в слове ол или ола скрыто нечто похожее на эти «бочки», т. е. боевые зажигательные сосуды? Проверим справедливость такого предположения по западноевропейским источникам.

В 1078 году Адам Бременский, описывая славянский город Волин на Балтике, особо отметил, что в нем «имеются и вулкановые сосуды, которые местные жители называют греческим огнем».

Генрих Латвийский, повествуя об осаде в 1223 году русского гарнизона города Юрьева (Тарту), писал, что немцы «бросали в замок из патереллов железо с огнем и огненные горшки» и что русские отвечали им тем же.

«Вулкановые сосуды» и «огненные горшки» переданы в латинском тексте как olli vulcani и olli igneas. Oll и olla означают «горшок, сосуд, бочка» (ср. совр. румын, ol и молд. oalä, – «горшок»). Примечательно, что и упомянутая немецкая palerella является уменьшительной формой к латин. patera – «сосуд». Катапульта-олебера названа здесь либо реально существовавшим синонимом русского «пракъ», либо, что скорее, авторским неологизмом, буквально означавшим «несущая сосуды», «горшкомет» или «бочкомет». Образование подобных неологизмов весьма характерно для Средневековья. Достаточно сравнить олеберу с древнеиндийским поэтическим заменителем для слова «лук» – isvasa (букв. «мечущий стрелы»). Рассмотренное нами орудие соответствует античному онагру (букв. «дикий осел»), который применялся для бросания сосудов с зажигательной смесью. Образно говоря, это был прапрадедушка современного миномета.

Ольберы, исходя из изложенного, следует переводить как «огневые катапульты» или «онагры»[326].

Опять же, если автор «Слова», живший в XVIII веке, написал вместо «онагры» «ольберы», то в поисках этой замены он должен был идти обратным путем, то есть противоположным тому, который прошел В. П. Тимофеев, опираясь на великолепное владение десятками иностранных языков. Спрашивается, зачем это ему нужно было делать, если он не собирался утаивать свое произведение, адресовавшееся высшему обществу России в преддверии войны с Турцией? Не находит ли читатель, что сняв «кипчакские одежды» с этих загадочных этнонимов и переодев их в древнерусские, иранские и где-то современные славянские одежды, В. П. Тимофеев не ответил на главный вопрос: а зачем нашему Анониму потребовался весь этот маскарад по «затемнению» отдельных фрагментов своего же произведения? В заключение своего исследования одного из самых загадочных «темных мест» он пишет:

«Таким образом, выявленные в перечне коловоротные самострелы (топчакы), камнеметы (татраны) и онагры (ольберы) входили в тот самый парк «крепостных самострелов и рычажно-пращевых устройств», который, по свидетельству А. Н. Кирпичникова, уже в середине XII века «сопровождал войско даже во время форсированных многокилометровых маршей». Нет никакого сомнения в том, что войско Чернигова располагало таким парком. Кстати, имея узловые детали, совсем не обязательно было везти за собою всю эту громоздкую технику: при необходимости ее быстро строили из подручных материалов. Об этом можно судить по описанию вышеупомянутой немецкой осады Юрьева:

«Поля покрылись шатрами, началась осада замка. Стали строить малые осадные машины и патереллы, наготовили множество военных орудий, подняли крепкую осадную башню…».

Питаю надежду, что наше исследование удержит сочинителей «по мотивам “Слова”» от замышления сцен с участием наших бравых кыпчакских союзников, как это случилось, например, в повести Г. Троицкого «Иду на вы» (1939): «Кругом широкого и низкого стола сидели двое тысяцких Игоря, двадцать сотников, шесть ольберов, три шельбира и певец Василько Славята…» Шесть огнеметов и три арбалета, видать, славно пображничали за одним столом с тысяцкими и сотскими под песни Славяты!

Итак, никаких «тюркизмов» в описании черниговского войска нет и в помине. Однако необходимо рассмотреть последнюю фразу, смысл которой остается загадочным и без помощи востоковедов: «Тии бо бес щитовь с засапожникы кликом плъкы побеждають, звоиячи в прадедшою славу»[327].

В самом деле, словосочетание «засапожникы» практически никем из исследователей «Слова» не комментировалось, поскольку оно «смазывает» всю кропотливую работу тюркологов по объяснению природы предыдущих этнонимов. Действительно, если отряды осевших на Черниговщине тюркских племен (могуты, татраны, шельбиры, топчакы, ревугы и ольберы), ведомые воеводами князя Ярослава в поход на своих соплеменников – половцев, то почему они «вооружены», по мнению археолога А. В. Арциховского, «…вероятно, кинжалами, коим был и нож, которым Мстислав Владимирович зарезал Редедю. Это, несомненно, оружие рукопашного боя, но облик этих кинжалов неизвестен»[328]. Воины тюркских племен свои атаки сопровождали «кликами», но основным оружием их были все-таки луки и копья, а никак не кинжалы или даже ножи, хранимые за голенищами их сапог. Даже если таковые и были «засапожники», то, скорее, для бытовых нужд (для разделки мяса запасных лошадей, например, которые предназначались для употребления в пищу). Да и трудно себе представить князя Мстислава Храброго с ножом за голенищем сапога, если и имел он кинжал, коим «зарезал Редедю», то по крайней мере за поясом в ножнах. И, наконец, воины-тюрки были прекрасными наездниками и в рукопашную, чтобы задействовать ножи из-за голенища сапог, не бросались. Переводчиков «Слова», однако, это обстоятельство ни мало не смущало, у Д. С. Лихачева читаем, например: «…Те ведь без щитов, с засапожными ножами // кликом полки побеждают». У В. А. Жуковского немного иначе: «Они без щитов, с кинжалами засапожными // кликом полки побеждали», при этом слово «кинжалами» было подчеркнуто Пушкиным. Ну а как у В. П. Тимофеева, который попытался ответить на вопрос: «Что такое “засапожникы”?». Приводим его интересную аргументацию с неожиданным финалом без купюр:

«С точки зрения опытных военачальников тех времен, сапоги были отличительным признаком профессионального войска. Именно поэтому в 985 году, увидев их на всех плененных болгарах, Владимир со своим дядей Добрыней проявили разумную осторожность, отказавшись от сбора дани с побежденных. В качестве данников они предпочли «искать лапотников». Насколько же уместен «засапожный нож» уголовника в средневековом войске Чернигова и по какой надобности он дублировал «табельный» нож, носившийся, как известно, в ножнах у пояса? Никто из исследователей «Слова» никогда не видел такого древнего «засапожника» и не знает, как он выглядел (кроме, может быть, В. И. Стеллецкого, который утверждал, что это «боевые ножи с кривым клинком»), Мстислав Храбрый «вынзе ножь и зареза Редедю» – тоже совершенно непонятно, откуда комментирующие этот летописный эпизод А. К. Югов и A. A. Дмитриев узнали, что князь убил противника именно «засапожным», а не обыкновенным поясным ножом? Ведь, в отличие от поясного ножа, часто находимого в средневековых захоронениях русских воинов, предполагаемый «засапожник» ни разу не был подтвержден археологически – нельзя же считать и называть таковыми бытовые ножи, находимые в городских раскопках.

Могли ли пешие ополченцы «побеждать полки» кочевников, свирепо размахивая такими «засапожниками»? Разве не подходит это толкование скорее к ярмарочной драке мастеровых конца XIX века, чем к реальным боевым действиям XII века, да еще совершаемым во славу прадеда – Святослава Ярославича Черниговского? Если же вообразить, что это делали не пешие, а конные, то картина становится еще более нелепой.

В переводе Н. Рыленкова (1966):

Без щитов справляли торжество

Засапожный нож служил им в драке.

Нельзя, конечно, полностью исключать, что некоторые из черниговских воев могли носить свой нож и за голенищем, но чтобы Автор назвал таковой «засапожником», необходимо широкое распространение обычая, существование которого ни в XII веке, ни позднее не подтверждено ни археологией, ни литературой.

Чьи «полки», каких современных ему врагов имел в виду Святослав Киевский? Вне всякого сомнения, это были все те же половцы, которых он вместе с Автором называет «кощеями», то есть «холопами-рабами». Подневольных людей во все времена сравнивали с рабочим скотом. Какое же оружие, с точки зрения князей, достойно было того, чтобы его использовали против рабов или скота? Каким «оружием», засунутым чаше всего именно за голенище, еще и сегодня владеет любой профессиональный наездник в любой части света? Каким предметом во времена не столь отдаленные казаки разгоняли рабочие демонстрации?

Предмет этот – плеть, и его-то, по свидетельству А. Н. Кирпичникова, чаще всего находят в погребальных курганах IX—XIII веков «в сочетании с оружием».

Именно таким «засапожником» после неожиданного нападения или перелома в битве вполне можно было «побеждать» и гнать «кликом» впавшего в панику врага, отбросив в сторону «щиты-оружие» и облегчив тем самым взмыленных лошадей.

Как «оружие» против рабов, плеть подтверждается литературной и устной традицией. Обратимся к уже цитированному С. Герберштейну, который в своих «Записках о Московии» пересказал старинную новгородскую легенду о том, как, не имея вестей от дружинников, семь лет осаждавших Корсунь, их жены вышли замуж за собственных рабов. Вернувшись в Новгород с трофеями, воины испытали потрясение: «Рабы пытались отразить своих господ, на супругах которых они женились. Тогда господа, рассердившись этим возмутительным поступком, отложили по чьему-то совету в сторону оружие и взялись, как имевшие дело со своими рабами, только за кнуты и батоги; устрашенные этим рабы обратились в бегство…». Еще и во время Отечественной войны 1812 года многочисленные литографии изображали лихого казака, гонящего француза, с подписью: «Чем победил врага? – Нагайкою!»

Таким образом, у нас практически не остается сомнений, что под «засапожниками» Автор «Слова» подразумевал плети»[329].

Ничего не скажешь, оригинальная концовка получилась. Воины ополчения Черниговского князя Ярослава, будучи вооруженными орудиями в основном для взятия неприступных крепостей и мощных городских стен (камнеметы, баллисты, огневые катапульты и арбалеты), основную надежду на окончательную победу возлагали все-таки на обычные плети, торчащие из голенищем сапог. Однако откуда у ополченцев сапоги, которые носили лишь элитные подразделения, да еще и кони, если ополченцы, обутые в лапотные онучи, дрались исключительно в пешем строю? А то что речь шла именно об ополчении, совершенно очевидно, поскольку Черниговский князь Ярослав конные отряды (полки) ковуев под воительством Ольстина Олексича направил в поход с князем Игорем.

Завершающим аккордом оригинальных аргументов в трактовке, пожалуй, самого загадочного «темного места» «Слова о полку Игореве» у В. П. Тимофеева является рассуждение о словосочетании «…звонячи въ прадѣднюю славу».

«И, наконец, о звенящей «славе», сопровождающей победный бросок. Мы полагаем, что это не просто поэтический образ, но весьма конкретное упоминание, которое совершенно верно истолковал И. И. Срезневский. Выражение «звонячи в прадедную славу» он переводил в значении «бить в колокол». Так же понимал его В. В. Капнист, один из самых первых серьезных исследователей «Слова»: «слава» в произведении есть именно «колокол»[330].

Узурпатор Олеговой вотчины Владимир Мономах, слыша в свое время «давний великий звон» (который напоминал о былом походе Ярослава Мудрого на Чернигов), «по вся утра уши закладаше» (в том же Чернигове). А разве черниговское войско Ярослава, «звонячи в прадеднюю славу» черниговского князя Святослава Ярославича, бьет не в его же исторические колокола?

Не «список названий экзотических народностей», но перечисление сил черниговского войска с атрибутами действительно «само по себе поэтично». «Шельбиры», вне всякого сомнения, звучит изысканней, чем «арбалеты». Поэтому лучше и в переводе оставить все эти Авторские находки, снабдив их соответствующей пояснительной сноской. Но если требуется не поэтический, а точный перевод, он может быть следующим:

А уже не вижду власти сильнаго, и богатаго, и многовои брата моего Ярослава, съ черниговьскими былями, съ могуты, и съ татраны, и съ шельбиры, и съ топчакы, и съ ревуты, и съ ольберы. Тіи бо бес щитовь, съ засапожникы, кликомъ плъкы побѣждають, звонячи въ прадѣднюю славу».

Не вижу я что-то дружины сильного, богатого и многоратного брата моего Ярослава с его черниговскими боярами и вельможами, с камнеметами, с арбалетами и баллистами, боевыми колоколами и огневыми катапультами. Они ведь и без оружья – плетьми, кликом полки побеждают, звоня во славу прадеда[331].

В приведенных, весьма экзотических переводах В. П. Тимофеева «изысканных» этнонимов «Слова», звучащих поистине «поэтически», на «современный» язык отметим один, на первый взгляд незаметный штрих. В выше приведенном рассказе С. Герберштейна одним из «орудий», которым «пользовали» своих бывших рабов вернувшиеся дружинники после семилетней осады Корсуня, были батоги, то есть очень прочные деревянные палки, использовавшиеся для телесных наказаний на Руси вплоть до XVIII века.

Интересный русский писатель и неутомимый путешественник по городам и весям необъятной России Ю. Н. Сбитнев по крупицам собирал «драгоценные речевые самородки» ушедших эпох, которые нет-нет, да и всплывут в какой-нибудь глубинке «…на Волге и Енисее, на Оби и Дону, на Лене и Каме, на Оке и Нижней Тунгуске, на Северной Двине и Днепре – везде, куда заносила меня судьба»[332]. Эти «речевые самородки» древних времен не только бережно хранили позднейшие поколения русских людей, но порой свободно употребляли их в обыденной речи. Приводим с небольшими купюрами рассказ писателя об одной встрече, которая навела на размышления о природе загадочного слова «засапожники».

«Дедушка Карелин жил на заимке в хребтине водораздела Нижней Тунгуски и Лены, на волоке. В свои более чем преклонные годы был он боек и остер на язык. И вот что я услышал от него, впрямую относящееся к толкованию одного места из «Слова о полку Игореве»:

– Веришь, паря, нас трое, их бо осемь! Мы, конечно, с промысла выходили. Много пушнины взяли по тому году. В торбовиках несли, да еще нартешкой тянули. В торбовиках, конечно, соболь – много его тем годом тайга уродила. В нарте беличье тащили – тоже факт немалый. Сели они на нас! Выкатывай зажиток! И ножищами дразнятся. А у нас по рукам только пальцы! Куда денешься супротиву их ножей. Эх, ребята, говорю своей дружине, помирать, так с песнею! Оспинимся, братцы! Да в сапоги их! В сапоги, раскатись мое плечо. Похваталися и в драку…

Укололо меня это – «в сапоги». Не понимаю я, что же дальше произошло. А дедушку не спросить: разгорелся воспоминаниями, катит как на рысях.

– В сапоги! В сапоги их разбойничков…

Может быть, «в сапоги» – пуститься бежать? Но тогда зачем же «оспиниваться», то есть встать в оборону спиною друг к другу…

А дедушка:

– Веришь, нет?! Всю ту кумпанию версты три гнали криком великим. Трех разом смели, одного потягом достали – харч выкинул, другие баско бегали – ушли в леса… И только дух перевел дедушка, спрашиваю его:

– Не пойму я что-то, как это в сапоги взять? Ногами отбиваться, что ли?

– Какой! – махнул рукою. – Разве супротив ножа нога сила…

И объяснил все по порядку. По его рассказу получалось, что сапог – не что иное, как тяжелая коряжина с корневищем на конце – знаменитая русская дубина. Единственное и страшное оружие доведенного до отчаяния мирного человека. С таким «сапогом» ходили на обидчиков наши предки – землепашцы и ремесленники <…>. Вспомним строку из «Слова о полку Игореве»: «Тіи бо бес щитовь съ засапожникы кликомь плъки побѣждають…»

Все, кто переводил памятник, были вроде бы едины в своем толковании слов «засапожникы кликомъ». И на современном эта строчка звучала так: «Они ведь без щитов, с засапожными ножами, кликом полки побеждают…» <…>.

Читатель знает, что речь в этом отрывке идет о народной рати – ополчении, которое выходило на брань, чтобы защитить родные дома.

Представьте себе на мгновение такое вот народное ополчение XII века, сплошь обутое в сапоги да еще с ножиками за голенищами. Трудно представить! Ну а если представить? То как же только с ножами, которые можно спрятать за голенища сапог, без щитов возможно победить полки, закованные в железные доспехи, отлично вооруженные, да к тому же конные? Пешее войско было в те времена только оборонительное, созданное для защиты Родины. И тут против конных завоевателей с ножичком ничего не поделаешь!

А вот с «сапогом», да еще с засапожным кликом – дело совсем другое <…>. И тут уж не засапожный ножичек, но великая дубина вхрясь разносила кованые доспехи, ломала копья, выбивала мечи из рук, укладывала на колени заморских иноходцев.

Что такое «сапог», теперь ясно, но что за великое оружие «засапожный клик»?

В «сапоги» вставали и шли на врага не молча. Тут проявлялась особая народная тактика. Ополчение с дубьем-сапогами катило на захватчиков с великим криком. Впереди, оплечь друг к другу, шли самые сильные, молодые и ловкие, следом люд послабее, а уж за ними только «клик» – оруны от мала до стара – всем миром. Перед такой ратью действительно отступали регулярные войска.

Волнуясь, открываю словарь Даля. Есть ли в нем подтверждение слову, услышанному и записанному мною от старого таежника? Не прошел ли мимо него великий рачитель нашего языка? Не прошел: «Сапог, или сапог с корнем» – пень с корневищем и корневым суком»[333].

Вот и дружинники в рассказе С. Герберштейна «взяли» своих обидчиков, правда, не «в сапоги» – жидковат был для такого грозного оружия «противник», – а «в батоги»: для своих провинившихся рабов в самый раз.

Напрасно искали мы в Энциклопедии «Слова» статью, посвященную Ю. Н. Сбитневу. Видать, не заметили этот интересный рассказ писателя все сведущие энциклопедисты «гнезда» Д. С. Лихачева. Однако мы ошиблись, оказывается, рассказ не только заметили, но малая часть его, посвященная не менее загадочному слову, «бѣля», была опубликована в сборнике «Слову о полку Игореве – 800 лет» (М., «Советский писатель». 1986. С. 494—495) под заголовком «Языком далеких предков». Волнуясь, как в свое время волновался Юрий Сбитнев, открывая словарь В. И. Даля в поисках комментария на слово «сапог», ищем в первом томе ЭСПИ статью «Бела». На 93 странице в статье М. А. Салминой читаем: «Ю. Н. Сбитнев полагает, что под словом бела следует подразумевать «рабыню»: каждый должен был отдать дочь, или жену, или сестру»2.

Суховато, конечно, да и не понятно: «каждый» – это кто? Каждый мужчина, выходит, даже если это неженатый юноша, не имеющий сестер? Такого юношу захватчики полонили охотнее, чем молодую девушку: на невольничьих рынках молодые русичи «пользовались спросом». А как в подлиннике?

Трудно удержаться, чтобы не привести великолепную зарисовку писателя, повествующую о том, как однажды после страшной войны в 1945 году он услышал трагический рассказ русской женщины о своих дочерях, которых немцы увезли в Германию.

«Меня всегда ставило в тупик современное толкование строчки – «по белке от двора», – несовместимое со всем, о чем говорилось в «Слове» («…а погніи сами, побѣдами нарищуще на Рускую землю, емляху дань по бѣлѣ отъ двора»). И главное, как говорилось: смысл и ритмы слиты воедино, все подчинено величайшему ощущению – истинной трагедии. И вдруг в конечном результате – дань всего лишь по белке от двора. Откупись беличьим хвостом и живи себе дальше припеваючи, махнув на беды Родины рукой. Нет! Так не бывало в нашей истории. В самом «Слове» это определено как тяжелейшая, неоплатная дань – «емляху дань по бѣлѣ отъ двора». Не подойдет тут и «бель» – серебряная монета Древней Руси!

И вспомнил однажды рассказанное той русской женщиной в сорок пятом году. А говорила она о дочерях, которых «побелью» увезли в Германию.

Нет, не белку требовали захватчики от мирной семьи, каждый дом должен был дать рабыню – дочь, жену, сестру. «Побела» – рабыня на продажу, от сохранившегося тоже в словаре Даля слова «обел» – крепостной, раб, холоп.

Такой она была, эта неоплатная дань»[334]. А теперь, уважаемый читатель, сравните это, как бы слезьми омытое определение «побелы» с сухой, казенной справкой М. А. Салминой, автора замечательной книги «Повести о начале Москвы» (1964 год).

А как у В. П. Тимофеева? Он в указанном фрагменте «Слова»: «…а поганіи сами, побѣдами нарищуще на Рускую землю, емляху дань по бѣлѣ отъ двора…» – сосредоточил свое внимание на первой половине фразы, высказав интересную трактовку словосочетанию «с победами». Приводим без купюр его небольшую статью: «О половецких победах».

«А поганіи съ всѣхъ странъ прихождаху съ побѣдами на землю Рускую» – так обычно и переводится: «с победами». С чего бы это? Половцы лишь в самых редких, исключительных случаях одерживали военные победы над русскими дружинами, а захват и разграбление селений с мирными горожанами, увод пленников не могут быть названы «победами» в современном смысле. Так о чем же речь?

Со времен Средневековья слово победа претерпело поистине удивительную смысловую метаморфозу. Возьмем примеры из Печорских и Онежских былин: «Победушки над собой не ведаешь!»; «Как не знаешь ты великой победушки: вот приехали-то русьскии богатыри, увезли мою-то сестрицу родимую… Они ее в полон взяли, во полон може взяли да обесчестили!». Здесь, как и в современном ярославском диалекте, победа означает «бедствие, несчастье». То, что сейчас стало исключением, раньше являлось правилом. В Куликовском цикле: «и возверзем печаль на восточную сторону в Симов жребий и воздадим поганому Мамаю победу».

То же относится и к другому месту в «Слове»: «а поганіи сами побѣдами нарищуще нa Рускую землю, емляху дань по бѣлѣ отъ двора». Никто не приходил и не нарыскивал «с победами на Русскую землю»! С бедой – «да»! С разорением – «да»! С разграблением – тоже «да»! И употребленное здесь слово нарищуще подкрепляет смысл тех самых несчастий. Происходит оно от ристати, породившего корысть в его первичном значении – «военная добыча».

Сравним фразы из Куликовского цикла: «и воздадим поганому Мамаю победу», «Мамай же, видев победу свою, нача призывати боги своя… и не бысть ему помощи от них». С течением времени произошло переосмысление: воздали победу = одержали победу. Соответственно, и современное победный изначально означало «несчастный, обездоленный, разоренный»: «Много печалования творя… о победных людех, еже в опале у государя великаго князя»; «Пожалей-ка нас, несчастных, пожалей да победных», «Гди-ти победная головушка ночуе»; «Победное мое дитятко».

Еще A. C. Пушкин, мечтая перевести «Слово», подчеркнул «непобедными» и, написав на полях «счастливый», снабдил эту заметку примером из народной песни:

Ты победный добрый молодец,

Бесталанная головушка.

Следовательно, перевод рассмотренных фраз должен быть таким:

А поганіи съ всѣх странъ прихождаху съ побѣдами на землю Рускую.

А поганые со всех сторон приходили разорять землю Русскую.

…а поганіи сами побѣдами нарищуще нa Рускую землю, емляху дань по бѣлѣ отъ двора

…поганые сами разоряли набегами Русскую землю, брали дань по горностаю со двора…»[335]

К сожалению, В. П. Тимофеев не обратил внимания на слово «бѣлѣ» и историю его толкования на протяжении более 200 лет и привел его «перевод» по А. К. Югову – «горностай»[336].

Вернемся, однако, к «черниговьским былям». Перевод В. П. Тимофеевым самого «темного» фрагмента «Слова» с «тюркского» на славяно-старо-новорусский по существу задачу не решил, хотя от «тюркского навеса» текст «Слова» значительно расчистил. А в целом его книга практически посвящена именно этому очистительному процессу, поскольку никакого влияния со стороны кыпчакско-тюркского языка на «Слово» не было. А что было? А было некое искусственное воздействие на текст памятника, затмившего изрядную долю его текста. Первый, кажется, это заметил О. Ю. Сенковский, заявив: «Что хотите говорите, никак нельзя принять «Слово» за действительный и достоверный памятник! Одно только трудно придумать: кто мог решиться на подделку и написать такую нелепицу!». Нужное слово было сказано, кто-то подделывал памятник, который сам по себе хорош, но читается с трудом из-за этих многочисленных подделок. Это все равно что слушать музыку, транслируемую из концертного зала филармонии в прекрасном исполнении, но по радиоприемнику с высоким коэффициентом шума. Шумы приемника едва ли не заглушают отдельные мелодии, но все равно, приноровившись, можно испытать эстетическое наслаждение от концерта. Многочисленные критики и толкователи «Слова» не могли понять этого и ходили по замкнутому кругу, изливая свой гнев за все эти «непонятки» на скептиков, которые выдвигали свои аргументы о поддельности памятника, опираясь как раз на «темные места», из-за которых смысл «Слова» как бы ускользал. Так, И. П. Сахаров писал: «Могут ли быть верными все изменения, когда критик не понимает главной мысли, той основной идеи, о чем он говорит? Можно ли было ожидать чего-либо дельного, когда все изменения начинаются и оканчиваются неведением?»[337].

Бессилие перед трудночитаемыми отрывками породило устойчивое мнение, что текст памятника искажен переписчиками, притом в отдельных местах безнадежно, а посему началось увлекательное стремление «улучшить» текст памятника. Серьезные исследователи «Слова» призывали, однако, к более аккуратному и бережному отношению к тексту. Так, академик М. П. Алексеев писал: «В ранних исследованиях о «Слове» кое-что угадано было вернее, чем в более сложных, надуманных, сугубо книжных построениях последующих исследовательских работ об этом памятнике». Ему вторил Л. А. Булаховский: «Догадки, допускавшие большие искажения в «Ироической песни о походе», едва ли не в подавляющем их большинстве сейчас должны быть сняты, как не оправдавшие себя; наоборот, именно этот текст, который дошел до нас в виде первого печатного издания Ф. И. Мусина-Пушкина, дает, при надлежащем его истолковании, наиболее правдоподобные чтения». Увы, Д. С. Лихачев авторитетом своим дезавуировал предостережения коллег, умиротворяюще заметивший: «Мне кажется, что красоту «Слова» подчеркивают даже те «загадочные» места, которые явились естественным следствием его переписки. Если бы в «Слове» не было испорченных переписками (а может быть, и первыми издателями) мест, оно частично потеряло бы свою привлекательность для современного читателя».

«Не все, однако, находили привлекательными явные бессмыслицы и словесные ухищрения, принятые научным сообществом из уважения к высоким авторитетам. Бурный расцвет любительского «слововедения» стал естественной и, в общем-то, здоровой реакцией на невразумительные «официальные» версии. И по сей день мы находим в переводах энтузиастов точные наблюдения и догадки – увы, также не составившие цельной картины»[338].

Как меломан улавливает красоту музыкального произведения, транслируемого из концертного зала, отрешившись от акустических помех приемника, так и истинный любитель чарующих строк «Слова» воспринимает его текст, не обращая внимания на «темные места», которые не мешают ему наслаждаться высокой поэзией «Слова». Так, Ю. Н. Сбитнев в уже упоминаемой нами статье пишет: «Однажды, задавшись целью прочитать «Слово» без каких-либо словарей, используя только свой личный языковый запас, не только тот, что приобретен на школьной и студенческой скамье, но и на дорогах долгих моих странствий по родной земле, в общении с самыми обыкновенными людьми, я вдруг обнаруживаю неожиданно для себя, что не только свободно улавливаю смысл прочитанного, некоторые слова, их корневые основы как-то по-особому заставляют волноваться. Чем больше прочитывал текста, тем больше волновался, каждый раз открывая для себя доселе скрытое <…>. Уже не простое любопытство владело мною, но неутомимая жажда упиваться до слез родными словами, слышанными <…> везде, куда заносила меня судьба»[339].

Такое же откровение, наверное, испытал каждый любитель «Слова» по мере взросления и приобретения жизненного опыта, не раз припадая к нему, как неисчерпаемому источнику мудрости и вдохновения. То, что было совершенно непонятно школьнику, вдруг открывалось студенту, а в зрелом возрасте я, например, категорически отказался читать как старые, так и новые переводы и переложения «Слова», если это не диктовалось чисто профессиональным, вернее, любительским интересом по поиску разгадок «темных мест». На наш взгляд, прав был Ф. И. Буслаев, предложивший, исходя из чисто педагогических целей, начинать изучение памятника в школах с изъятия из него «темных мест». В «Русской хрестоматии» Буслаева, выдержавшей тринадцать изданий, были выпущены все «темные места», а несистематическое правописание памятника, которое бы «могло вредить в отношении педагогическом», унифицировано. Препарированное таким образом «Слово» включалось и в другие учебные пособия, например, изданное под редакцией А. Н. Чудинова: «Слово о полку Игоря». Русская классная библиотека, 2-е издание. СПб., 1895 год.

Если из рассмотренного выше самого «темного» фрагмента «Слова» исключить искусственно внесенные, лишенные всякого здравого смысла слова, то текст принимает следующий вид: «А уже не вижу власти сильнаго и богатаго и многовои // брата моего Ярослава съ Черниговскими былями // во главе народного ополчения. Tiu бо бес щитовь съ // засапожникы кликом плъкы бобѣждають, // звонячи въ прадѣднюю славу». И сказанное князем Святославом обращение к брату Ярославу приобретает совершенно иной смысл. Это никакой ни призыв, как к остальным удельным князьям, это никакая ни ирония, как полагают некоторые комментаторы, а всего лишь констатация факта, что у Черниговского князя – «многовоя», кроме народного ополчения, которое пока Святослав и «не видит», но мгновенно соберется, если супостат подступит к городским стенам, войск не осталось. Они пленены были или полегли на берегах Каялы, участвуя в походе князя Игоря.

Ф. И. Буслаев посчитал весь этот фрагмент с «черниговскими былями» «темным местом», внесенным переписчиками памятника, и в своей «Русской хрестоматии» его вообще опустил.

Интересно, как А. А. Зимин прокомментировал этот наиболее трудный текст «Слова о полку Игореве»? Прежде чем высказать свою точку зрения, он делает краткий обзор имеющимся версиям, проявив при этом глубокое знание вопроса: «Еще Д. Дубенский высказал догадку, что в тексте названы отряды ковуев по именам их вождей. Эту точку зрения разделял В. Ф. Ржига. С. Е. Малов полагал, что перед нами не племенные названия, а «перечисления титулов, чинов или, скорее, прозвища высоких лиц из тюрков». Но этот вывод С. Е. Малов не смог последовательно обосновать конкретным материалом, как верно заметил В. Ф. Ржига. Так, «татраны» (скорее всего, жители Татр) остались вовсе необъясненными. Связь «могутов» с «bögü», «шельбиров» с тюркским «челеб» (через западнотюркское звучание «челебир», в булгарско-чувашской среде «шелеб-ир») очень натянута.

В перечне «былей» видят и родовые наименования племен ковуев. Но и эти поиски не дают ощутимых результатов, вступая в разительные противоречия с переводом «были» – «бояре». Но если считать «былей» летописными ковуями, то придется признать, что автор Слова допустил в данном случае поэтическую неточность. Ведь «как раз именно этих ковуев, – пишет И. Новиков, – Ярослав и отпустил в поход вместе с Игорем, и они приняли на себя первый удар половцев, так что Святославу нечего было жалеть об их отсутствии». Термин «были» встречается в древнерусских памятниках XI—XII веков (перевод Амартола, Супрасльская рукопись), причем везде со значением бояре. Однако «татраны», «могуты» и пр. не могли быть в XII веке боярами (если считать их племенными названиями). И. Новиков считал, что перед нами «не названия племен, а социальная характеристика части Ярославова войска»[340].

Высказав несколько своих догадок о происхождении слов «ольберы» (от имени боярина Олбыря Шерошевича), «могуты» (от имени разбойника Могуты) и «шельбиры» (от польского szalbierz – бездельник, плут), он все-таки склоняется к тому, что за этими словами ничего не стоит.

«На наш взгляд, все эти «могуты», «ольберы», прочие «были» появились под пером автора Слова в результате его чисто этимологическо-литературной работы: он включил в свой перечень ряд наименований, имеющих тюркские корни, разного происхождения, добавив ряд прозвищ, созданных им самим»[341]. На что попенял ему А. А. Зализняк, упрекнув в лингвистической безграмотности: «Не будем комментировать эту размашистую лингвистику, перечеркивающую все работы профессионалов-тюркологов… В целом следует констатировать, что лингвистическая часть построений А. А. Зимина непрофессиональна и никак не может служить обоснованием его гипотезы <об авторстве И. Быковского.– А. К.>. По-видимому, Зимин, выдвигая лингвистические аргументы, искренне не понимал, что вторгается в область, где его подготовки абсолютно недостаточно»[342].

Критика в адрес одного из ведущих историков страны со стороны столь же известного лингвиста, конечно, жестковата, но видимо немного поостыв, Зализняк отдает ему дань восхищения: «…сейчас еще вполне живо воспоминание о недавно ушедшей эпохе идеологического диктата. И независимо от согласия или несогласия в собственно научном отношении, нужно отдать дань уважения смелой и искренней попытке А. А. Зимина вступить в борьбу с казенным единомыслием и со статусом священной коровы, который был придан в СССР «Слову о полку Игореве»[343].

На наш взгляд, А. А. Зимин попал в точку, высказав крамольную мысль, что все эти термины есть плод чистого воображения, появившийся, однако, не «под пером автора «Слова», а иных «авторов», речь о которых впереди.

Отсутствует этот фрагмент и в так называемом «Щукинском списке» «Слова», который, на наш взгляд, является промежуточным вариантом «Буслаевского списка «Слова», вошедшего в его «Хрестоматию» по изданию 1861 года[344].

Действительно, трудно отрешиться от мысли, что оба эти списка генетически не связаны между собой. Как в «Щукинском списке», так и в «Исторической хрестоматии» Буслаева опущены такие фрагменты категории «темных мест», как: «И на канину зелену паполому постла»; «Съ тоя же Каялы… Софіи къ Кіеву»» «За нимъ кликну… в пламянѣ розе»; «у Плѣсньска ни болони… к синему морю»; «Нъ се зло… сыну Глѣбову!»; «которою бо бѣше насиліе… съ Дудутокъ»; «нъ разно ся имъ хоботы пашуть» и др. Конечно, «Щукинский список» не является калькой препарированной версии «Слова», вошедшей в «Хрестоматию» Буслаева. Есть изъятия текстов, которые в «Щукинском списке» присутствуют, и напротив, в ряде мест «Щукинского списка» отсутствуют тексты, вошедшие в «Хрестоматию». Однако это обстоятельство не является, на наш взгляд, основанием, чтобы считать эти списки независимыми. Просто Буслаев работал над совершенствованием препарированного текста от издания к изданию как «Исторической», так и «Русской хрестоматии»[345].

Например, первая лакуна (пропуск в тексте) в «Щукинском списке» – «воя» в предложении «…и видѣ отъ него тьмою вся своя воя прикрыты». Понятно, что никакое это не «темное» слово, и в «хрестоматии» Буслаева оно присутствует. Также неуместно появление десятой лакуны – «…на поганыя погыбе…» в предложении «Усобица княземь на поганыя погыбе, рекоста бо братъ брату…», без которой оно теряет смысл. Или, например, 27-я лакуна – «…князю Игорю не быть. Кликну…» не «улучшает», а, напротив, «затемняет» смысл довольно спорного фрагмента «Слова» «Комонь въ полуночи! Овлуръ свисну за рѣкою – велить князю разумѣти: князю Игорю не быть. Кликну, стукну земля…»

С другой стороны, в «Хрестоматии» Буслаева изъят как «темное место» действительно весьма сложный фрагмент «Слова» «…и въ морѣ погрузиста, и великое буйство подаста Хинови…», хотя оно (изъятие), на наш взгляд, нисколько не улучшает текст фрагмента: «Темно бо бѣ въ 3 день: два солнца помѣркоста, оба багряная стлъпа погасоста, и съ нима молодая мѣсяца, Олег и Святъславъ, тьмою ся поволокоста <и въ морѣ погрузиста, и великое буйство подаста Хинови>. В то же время этот фрагмент благополучно присутствует в «Щукинском списке».

На наш взгляд, эти несоответствия отнюдь не свидетельство тому, что Буслаев хотя бы косвенно не был причастен к появлению «Щукинского списка», напротив, они подтверждают эту гипотезу. «Щукинский список» – это как бы черновой набросок, где отрабатывалась его идея по изъятию «темных мест» «Слова», которая в окончательном виде воплотилась в его «Хрестоматии». Неизвестно лишь то обстоятельство, какими путями этот черновой список попал к писцу «Щукинского списка», а затем в собрание московского коллекционера П. П. Щукина.

В то же время нельзя исключить и противоположный вариант, что «Щукинский список», появившись, например, в середине XIX века, мог стать для Ф. И. Буслаева отправным моментом для собственной реконструкции памятника с изъятием «темных мест». К сожалению, несмотря на значительную работу, проделанную Н. К. Гаврюшиным, доискаться до истины не удалось до сегодняшнего дня, хотя по косвенным признакам Н. К. Гаврюшин «вычислил» дату его написания (вторая четверть XIX века)[346].

В то же время косвенно признается сам факт того, что некоторым исследователям независимо друг от друга в разное время приходит в голову мысль, что «темные места» в «Слове» – это искусственные образования, не имеющие к протографу памятника ни малейшего отношения. Если «темные места» есть не что иное, как позднейшие вкрапления в первоначальный текст «Слова», тогда лакуны как в «Щукинской рукописи», так и в реконструкции Ф. И. Буслаева являются местами «прививки» инородных текстов в живую ткань памятника. Это, на наш взгляд, будет тем более правдоподобная версия, если «Слово» написано «Анонимом» во второй половине 70-х годов XVIII столетия. В этом случае появление «темных мест» в «Слове» приходится на период оставшегося тридцатилетия с момента написания протографа до первой публикации в 1800 году. Поскольку самому Анониму не было никакой необходимости «затмевать» текст своего произведения, причем настолько, чтобы последующие поколения исследователей терялись в догадках о времени его написания, поскольку он обращался к своим современникам с призывом завершить завоевание Южных земель, которое не удалось совершить русским князьям в 1185 году, то остается единственная версия, что это сделали, скорее всего, первые издатели «Слова».

Именно из-за наличия «темных мест» в памятнике в первую очередь возникли многочисленные подозрения современников его первого издания в подлинности его датировки, с одной стороны, и появления подделок, в том числе с изъятием «темных мест», с другой.

Если «поддельщик» изымал «темные места» из текста «Слова», предполагая, что они имеют позднейшее происхождение по отношению к протографу, то его работу следует понимать не как подделку, а как «очистительную» акцию. Были ли в начале XIX века, после первой публикации «Слова», такие «специалисты», которые, вопреки мнению целой когорты «скептиков», сомневавшихся в подлинности памятника, пытались отстаивать подобным образом его подлинность. Как бы это ни звучало парадоксально, лучше всего следует поискать подобных «специалистов» среди мастеров подделки памятников древнерусской письменности.

Чтобы ответить на этот вопрос, сделаем небольшой экскурс ко временам первой публикации «Слова», которая, кстати сказать, не вызвала фурора среди просвещенных современников. Более чем десятилетний труд графа А. И. Мусина-Пушкина и сотоварищей получился поистине «темным», неудобочитаемым и полным нелепых ошибок, поэтому совершенно неудивительно, что публикация вызвала к жизни целую когорту скептиков, посчитавших «Слово» ловкой подделкой. Наряду с М. Т. Каченовским, признанным «главой скептиков», серьезные сомнения в подлинности «Слова» высказывал О. И. Сенковский, усматривавший в нем близость к поэзии Оссиана, а также такие известные деятели культуры того времени, как С. М. Строев, И. И. Давыдов, М. Н. Катков, С. П. Румянцев и лидер славянофилов К. С. Аксаков, решительно заявлявшие, что «Слово» является результатом работы фальсификатора.

На то были серьезные основания, поскольку в начале XIX века в России действительно появилось значительное количество исторических подделок. Большинство из них оперативно разоблачались учеными историками и литераторами, однако появившиеся поддельные списки «Слова» порой ставили в тупик даже таких выдающихся знатоков старины, как А. Ф. Малиновский.

В 1815 году Малиновский купил у торговца старинными вещами, рукописями и старопечатными книгами А. И. Бардина поддельный список «Слова о полку Игореве» и, не распознав подделки, начал готовить его к изданию. Только экспертиза петербургского палеографа А. И. Ермолаева помогла установить подлог[347]. В научный оборот, как это ни странно, вошел анекдот, сочиненный известным историком и литератором М. П. Погодиным, о том, что почти одновременно с Малиновским подделку Бардина якобы приобрел сам Мусин-Пушкин и что в результате этого получилось. Поскольку анекдот был рассказан в дни похорон А. И. Бардина, то он имел целью как-то смягчить у друзей покойного боль утраты в связи с кончиной этого, по-своему замечательного человека:

«…Покойник мастер был подписываться под древние почерки. И теперь между любителями рассказывается один забавный случай, как подшутил он над знатоками – графом А. И. Мусиным-Пушкиным и А. Ф. Малиновским. Граф приезжает в восторге в Историческое общество: «Драгоценность, господа, приобрел я, драгоценность!» – восклицает он, и все члены изъявляют нетерпеливое любопытство:

– Что такое, что такое?

– Приезжайте ко мне, я покажу вам.

Поехали после собрания; граф выносит харатейную тетрадку, пожелтевшую, почернелую… Список «Слова о полку Игореве». Все удивляются, радуются. Один Алексей Федорович (Малиновский) показывает сомнение.

– Что же вы?

– Да ведь и я, граф, купил вчера список подобный!

– Как так?

– Вот так.

– У кого?

– У Бардина.

Тотчас был послан нарочный, привезена рукопись. Оказалось, что оба списка работы покойного… не тем будь помянут»[348].

В некоторых современных научных и популярных работах этот анекдот приводится как исторический факт. Однако детали этого рассказа – о быстром, на другой же день после покупки, обнаружении подделки, само описание мусин-пушкинского списка, («харатейная тетрадка, пожелтелая, почернелая») – не соответствуют обстоятельствам дела. Кроме того, об этом мусин-пушкинском списке вообще нет никаких сведений. И лишь в 60-х годах ХХ века была расшифрована проставленная Бардиным на этом списке дата – 1818, тогда как А. И. Мусин-Пушкин умер в 1817 году и «героем» анекдота М. П. Погодина быть никак не мог. «Таким образом, признано в качестве научного факта, что мусин-пушкинского списка, изготовленного Бардиным, никогда не существовало»[349].

Другим известным в то время фальсификатором материальных носителей древности был А. И. Сулакадзев. Он был потомком грузинских выходцев – дворян Цулукидзе, по-видимому, прибывших в Россию при Петре I с царевичем Вахтангом VI. Он учился в Московской университетской гимназии вместе с Фонвизиным и Новиковым. В 1825 году Сулакадзев был чиновником Комиссии погашения долгов, в 1827 представлен к чину титулярного советника.

Предпринимал Сулакадзев и исторические исследования, составил «Опыт древней и новой летописи Валаамского монастыря», где ссылался на выдуманные им памятники. Таким же сочинением была «Боянова песнь Словену», названная в «Книгореке» более подробно «Боянова песнь в стихах и страхи, на Злогора, умлы и тризны, на баргаменте разными малыми листками, сшитыми струною. Предревнее сочинение от I века или II века». Боянова песнь, или Боянов гимн, как его было принято называть, был сочинен Сулакадзевым около 1810 года.

Сулакадзев является автором еще одного сочинения, найденного в архиве крестьянина, «ростовского летописца XIX века» А. Я. Артынова, рукою которого оно переписано под названием «Сказание о Руси и о вечемъ Олзе списано съ харатейнаго листа ветхости его ради а списано верно тожь. Сказание о томъ како уставися прозвание Руси». В дошедшем до нас тексте о вещем Олеге не говорится ничего. Первая часть посвящена истории древних славян и священным курганам Ярилы, скрывающим сокровища. Вторая часть сочинения – «Сказание о Крепкомысле» – о старейшине новгородском и о происхождении имени Русь.

Некоторое время Державин и такие знатоки древнерусской письменности, как Е. Болховитинов и Карамзин, допускали возможность существования подобных древних сочинений. Так, текстом «Боянова гимна» Сулакадзева заинтересовался Державин, приведя фрагмент из него в своем «Рассуждении о лирической поэзии или об оде», напечатанном в журнале «Беседа любителей русского слова» (1812, № 6). Незадолго до смерти он вновь обратился к тексту гимна, но не смог отыскать его списка среди своих бумаг. В письме от 8 июля 1816 года он попросил А. В. Капниста сходить к Сулакадзеву и попросить у него новый список. Таково, вероятно, происхождение обнаруженного Лотманом в бумагах Державина полного текста «Боянова гимна», написанного Сулакадзевым на бумаге конца XVIII века.

А. Н. Пыпин так охарактеризовал мотивы деятельности Сулакадзева: «По-видимому, в своих изделиях он гнался прежде всего за собственной мечтой восстановить памятники, об отсутствии которых сожалели историки и археологи; вывести на сцену самого Бояна, о котором лишь неясно говорило «Слово о полку Игореве»; объяснить древние события, о которых не осталось никаких сведений… Древность представлялась Сулакадзеву в таинственных и фантастических очертаниях: без сомнения, до него дошли творения Оссиана; ему помнилось “Слово о полку Игореве”». В. Ф. Покровская считает, однако, что действовал Сулакадзев далеко не бескорыстно, предлагая доверчивым людям купить его подделки»[350].

Нельзя исключить возможность того, что некий «Бардин» или «Сулакадзев», в попытках воссоздать первоначальный текст «Слова», автором которого был Аноним, живший и творивший в XVIII веке, попытался «очистить» текст протографа от позднейших наслоений, именуемых «темными местами». Так что рукопись будущего «Щукинского списка» вполне могла родиться во второй четверти XIХ века и попасть в руки Ф. И. Буслаеву в начале 60-х годов.

Кто и зачем «затмил» рукопись «Слова», написанную Анонимом, похоже, становится ясным, но о подробностях в следующей главе. Обратимся теперь к не менее темной материи «Слова о полку Игореве», к так называемым перестановкам в тексте «Слова».

В первой главе нашего сочинения мы уже обращали внимание «любознательного читателя» на то, что в «Зачине» памятника и в первых строфах «Похода» следующая строфа:

Тогда Игорь възрѣ

на светлое солнце

и видѣ, отъ него тьмою

вся своя воя прикрыты.

И рече Игорь

къ дружинѣ своей:

«Братие и дружино!

Луце жъ бы потяту быти,

неже полонену быти;

а всядемъ, братие,

на свои бръзыя комони,

да позримъ

синего Дону».

Спалъ кпязю умъ

похоти

и жалость ему знамение заступи

искусити Дону великаго.

«Хощу бо, – рече, – копие приломити

конець поля Половецкаго;

съ вами, русици, хощу главу свою приложити,

а любо испити шеломомъ Дону… —

выглядит искусственно вставленной между двумя обращениями автора к двум Боянам, в связи с чем создалось неверное впечатление о том, где застало затмение Солнца Игореве войско: в середине пути или в его начале.

Действительно, вчитаемся еще раз в строки «Зачина» повести:

Почнемъ же, братие, повѣсть сию

отъ стараго Владимера до нынѣшняго Игоря,

иже истягну умь крѣпостию своею

и поостри сердца своего мужествомъ;

наплънився ратнаго духа,

наведе своя храбрыя плъкы

на землю Половѣцькую

за землю Руськую.

Далее, согласно логике фабулы песни, должна следовать своеобразная оценка «храбрых плъков» Игоря со стороны Бояна (курсив мой. – А. К.):

О Бояне, соловию стараго времени!

Абы ты сиа плъкы ущекоталъ,

скача, славию, по мыслену древу,

летая умомъ подъ облакы,

свивая славы оба полы сего времени,

рища въ тропу Трояню

чресъ поля на горы.

Пѣти было пѣснь Игореви,

того внуку:

«Не буря соколы занесе

чрезъ поля широкая —

галици стады бѣжать

къ Дону великому».

Чи ли въспѣти было,

вѣщей Бояне,

Велесовь внуче:

«Комони ржуть за Сулою —

звенить слава въ Кыевѣ;

трубы трубять въ Новѣградѣ —

стоять стязи въ Путивлѣ!

Полагаем, что читатель уже вернулся к тем страницам первой главы и, избегая долгого повтора, напомним, что после доклада младшего брата Всеволода о готовности курян к выступлению, князь Игорь «…възрѣ на свѣтлое солнце // и видѣ от него тьмою // вся своя воя прикрыты…», но начавшееся затмение солнца уже не могло приостановить грандиозную кампанию по возвращению Руси исконных ее южных земель. Затем логически следует следующее действие: «Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень // и поѣха по чистому полю. // Солнце ему тъмою путь заступаше…». То есть затмение Солнца, начавшееся 1-го мая 1185 года, застало поход в Половецкую степь в самом его начале.

Таким образом, простой перенос третьей строфы «Слова» вперед всего лишь на одну строфу восстанавливает последовательность событий, с одной стороны, и позволяет установить точную дату начала похода войск князя Игоря, с другой. Чаще всего исследователи и просто любители «Слова» полагают, что этот перенос, а вернее восстановление первоначального текста, впервые предложил академик Б. А. Рыбаков, посвятивший этому эпизоду несколько своих публикаций[351]. Однако впервые это осуществил без каких-либо пояснений Е. О. Партицкий[352]. С обоснованием необходимости такой перестановки выступил В. А. Яковлев, который писал: «…посредством такой перестановки восстанавливается… последовательность изложения и единство вступления»[353]. Впоследствии ту же перестановку предложил А. И. Соболевский, который обосновал ее не только логикой повествования, но и палеографически, рассчитав, что переставленный текст мог занять лист с оборотом при условии, что дефектный список был написан крупным уставом в книге небольшого формата[354]. В докладе, с которым выступил в 1886 году в историческом обществе Нестора-летописца, Соболевский, поддержав ранее высказывавшиеся суждения об отсутствии «логической связи между приступом «Слова» и рассказом о знамении» (от слов: «Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце») и исходя из требований «Грамматической и логической последовательности», предлагает переставить его фрагменты в следующем порядке: приступ («наведе своя храбрыя плъкы на землю Половецкую за землю Руськую»), – обращение к Бояну («О Бояне, соловію стараго времени! Абы ты сіа полки ущекоталь…») – рассказ о встрече Игоря со Всеволодом, кончая словами: («мои ти куряне свѣдомь къмети… ищущи себе чти, а князю – славѣ») – рассказ о выступлении («тогда Игорь възрѣ…») с продолжением – рассказ о выступлении («тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень…») (Заметки о двух местах «Слова о полку Игореве» // Чтения в историческом Обществе Нестора летописца (ЧИОНЛ). 1888. Кн. 2. Отд. 1. С. 253, 264). То есть Соболевский переносит на 1-е мая 1185 года начало похода князя Игоря, совпавшего с затмением Солнца.

С предложенным А. И. Соболевским палеографическим обоснованием рассматриваемой перестановки фактически согласились П. Л. Маштаков, В. Н. Перетц, Н. К. Гудзий, В. П. Адрианова-Перетц, которая сделала важное дополнение о том, что гипотеза Соболевского подтверждается «Задонщиной». Судя по тексту, ее составитель обращался к такому тексту «Слова», который «содержал тот логический порядок эпизодов, который был нарушен при дальнейшем бытовании рукописи», и, следовательно, в конце XIV века «Слово» «было известно еще без нарушения плана изложения»[355].

Это заключение Адриановой-Перетц явилось важнейшим аргументом в спорах со скептиками о древнем происхождении «Слова». Контраргументом скептиков могло стать, в свою очередь, следующее умозаключение: Все так и было, как утверждает В. П. Адрианова-Перетц, но только с точностью до наоборот. Если протографом «Слова» была «Задонщина, то Аноним, следуя ее тексту, сохранил «…логический порядок эпизодов, который был нарушен…» последующими переписчиками. Зачем «последующим переписчикам», а вернее стилизаторам «Слова» под древность, вносить в текст эту, а также другие перестановки, о коих речь впереди? А все за тем же – имитировать действие мнимых переписчиков XIV века, которые якобы и внесли совершенно случайно эти перестановки, а также иные искажения текста, о чем уже выше говорилось.

В последующем версию о природе перестановки строф в «Зачине» «Слова» с определенными дополнениями и уточнениями приняли в своих переводах и переложениях «Слова», кроме В. Н. Перетца (1926 год), Н. К. Гудзий (1955 год), И. П. Еремин (1957 год) и Л. А. Творогов (1980 год)[356], который наряду с академиком Б. А. Рыбаковым (как ранее А. А. Потебня) считал, что текст «Слова» подвергся последующим изменениям по чисто механическим причинам. Исходным пунктом для них представляется допущение А. И. Соболевского и его сторонников, согласно которому оторвавшийся лист в ветхом экземпляре памятника попал не на свое место и в этой ошибочной последовательности был переписан.

Л. А. Творогов согласился не только с реконструкцией «Зачина» повести, предложенной Соболевским по схеме: «Не лѣпо ли ны бяшеть… на землю Половецкую за землю Руськую»; «О Бояне, соловію старого времени!… а князю славѣ»; «Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце… а любо испити шеломомь Дону… Тогда въступи Игорь князь въ златъ стремень… Игорь къ Дону вои ведетъ!», но продвинулся с перестановками по тексту «Слова» далее, восстанавливая на свое место перепутанные кем-то строфы.

«Уже бо бѣды его пасеть птиць по дубию… были плъци Олговы, Ольга Святославличя»; пропускает строфу со слов: «Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше…» включительно до слов «…хотять полетѣти на уедие», и включительно первую строку следующей строфы: «То было въ ты рати и въ ты плъки…». Далее: «А сицей рати не слышно… а древо с тугою къ земли приклонились». Далее, Творогов изымает строфу, которая выглядит неуместно в главе «Сон Святослава», поскольку она отражает динамику боя на заключительном этапе, и возвращает ее на место: «…Темно бо бъ въ 3 день… А мы уже, дружина, жадни веселія», «Уже бо, братіе, невеселая година въстала… А Игорева храброго плъку не крѣсити», «Тіи бо два храбрая Святславлича… а веселіе пониче», «За нимъ кликну Карна… по бѣлѣ отъ двора». Затем неожиданно он переносит вперед главу «Плач Ярославны»: «На Дунаи Ярославнынъ гласъ… тугою имъ тули затче», и лишь затем следует: «А Святослав мутенъ сон видѣ… въ путины желѣзны», «Тогда великый Святъславъ изрони злато слово… прадѣднюю славу». Здесь также пропускается фраза: «Нъ рекосте: «Мужаймѣся сами: переднюю славу сами похитимъ, а заднюю си сами подѣлимъ!» и далее: «А чи диво ся, братіе, стару помолодѣте… Загородите полю ворота своими острыми стрѣлами за землю Русскую, за раны Игоревы, буего Святъславлича». После этого монолога князя Святослава следует упущенный ранее фрагмент: «Тъй бо Олегъ мечем крамолу коваше… хотять полетѣти на уедіе», кроме первой строки следующей строфы: «То было въ ты ратии въ ты плъки…». И далее: «Уже бо Сула не течетъ сребряными струями… копія поютъ», и окончательно: «Прысну море полунощи… княземъ слава, а дружинѣ! Аминь».

Как видим, не все перестановки у Л. А. Творогова удачны, а перемена местами «Плача Ярославны» и «Сна Святослава» совершенно непонятна, тем более что у него отсутствуют какие-либо обоснования по поводу этих перестановок. Причиной порчи текста, как можно судить из его брошюры («Слово о полку Игореве»: О списках, редакциях и первоначальном тексте «Слова о полку Игореве». Новосибирск, 1942), являются ошибки писца при переписке дефектного списка «Слова». Как утверждает автор статьи о Л. А. Творогове в ЭСПИ М. Д. Коган: «Достаточно широкие знания в области истории литературы и археографии тем не менее не уберегли Творогова от порока дилетантизма; его догадки и построения не подкреплялись ни фактами, ни развернутой научной аргументацией» (ЭСПИ Т. 5. С. 99—101).

Тем не менее его изыскания не могли не подтолкнуть к более глубоким научным исследованиям, в частности академика Б. А. Рыбакова.

Действительно, наиболее радикальные перестановки в тексте «Слова» осуществил академик Б. А. Рыбаков в своей работе «“Слово о полку Игореве” и его современники». М., 1971, а затем в статье – «Перепутанные страницы. О первоначальной конструкции “Слова о полку Игореве”» // Сборник «Слово». М., «Наука». 1985. С. 25—67. (Приложение – 3). В книге «Петр Бориславич: Поиск автора “Слова о полку Игореве”». М., «Молодая гвардия». 1991. С. 142– 143, академик внес дополнительные коррективы в свою реконструкцию, и она приобрела следующий вид (указывается нумерация строк «Слова», которую Рыбаков заимствовал у В. И. Стеллецкого)[357]. «Не лѣпо ли ны бяшеть, братіе… за землю Русьскую» (1—26); далее, по версии Рыбакова, должен был следовать фрагмент, дошедший до нас в составе «Слова о погибели Русской земли»: «Отселѣ до Угорь и до Ляховъ… бортничаху на князя Великого Володимера»; затем продолжается текст «Слова»: «Ярославли и все внуци Всеславли… отъ земли Половецкыи!» (359—367), «Усобица князем на поганыя погыбе… на землю Рускую» (195—199); «На седъмомъ вѣцѣ Трояни… суда Божіа не минути» (368—392); «Были вѣчи Трояни… хотять полетѣти на уедіе» (141—163); «А князи сами на себе крамолу коваху… по бѣлѣ отъ двора» (214—216); «То было въ ты рати… не слышано!» (164—165), «О, стонати Русской земли… копіа поютъ» (393—397).

Все перечисленные фрагменты (от слов «Ярославли и все внуци Всеславли…»), по мнению Рыбакова, составляют «старые словеса» о «трудных повестях», которые, вопреки предшествующему варианту реконструкции, он и посчитал необходимым перенести в начало текста «Слова». Далее продолжается текст «Слова», повествующий уже о событиях Игорева похода: «О Бояне, соловію стараго времени!… ищучи себе чти, а князю – славѣ» (42—72); «Тогда Игорь възрѣ на свѣтлое солнце… а любо испити шеломомь Дону» (27—41); «Тогда въступи Игорь князь… красныя Глѣбовны, свычая и обычая!» (73—140); «Съ зараніа до вечера… а древо с тугою къ земли преклонилось» (166—188); «Темно бо бѣ въ 3 день… А мы уже, дружина, жадни веселія» (253—267) (с перестановкой внутри фрагмента: 255-я и 256-я строки меняются местами; затем следуют 258-я и 259-я строки, а за ними 257-я строка); «Уже бо, братіе, не веселая година въстала… убуди жирная времена» (189—194); «О! далече заиде соколъ… печаль жирна тече средь земли Рускыи» (200—213); «Тіи бо два храбрая Святъславлича… а самаю опустоша въ путины желѣзны» (217—252); «Нъ уже, княже, Игорю утрпѣ солнцю свѣтъ… Олговичи, храбрый князи, доспѣли на брань» (333—338); «Тогда великій Святславъ изрони… моей сребреней сѣдине!» (268—277); «Нъ рекосте: мужаимъся сами… туга и тоска сыну Глѣбову» (285—295); «А уже не вижу власти… звонячи въ прадѣднюю славу» (278—284; «Великий княже Всеволоде!… подъ тыи мечи харалужныи» (290—332); «Ингварь и Всеволодъ и вси три Мстиславичи… трубы трубятъ городеньскии» (339—358); «На Дунаи Ярославнынъ гласъ слышить… Княземъ слава а дружине! Аминь!» (398—504). Таким образом, текст «Слова» Рыбаков разбил на 22 фрагмента и предложил переставить их в следующей последовательности: 1, 19, 9, 20, 5, 11, 6, 21, 3, 2, 4, 7, 13, 8 и т. д.

Эта, так называемая «Окончательная» реконструкция «Слова» по Рыбакову, однако, не получила признания у большинства исследователей повести, считавших и поныне считающих, что «Старый Владимир», упоминаемый в «Слове», это не Владимир Мономах, как полагал Б. А. Рыбаков, и на основе этой версии так радикально пересмотревший свою «Первоначальную» реконструкцию, а все-таки Великий киевский князь Владимир Святославич («Креститель»). «Первоначальная» перестановка текста «Слова» до сегодняшнего дня считается наиболее удачной версией архетипа «Слова о полку Игореве», но весьма редко применяется исследователями «Слова», верными традиционной установке школы академика Д. С. Лихачева ничего не менять в протографе повести, восходящем к первоначальной ее публикации 1800 года.

Причиной столь осторожного обращения исследователей с перестановками Рыбакова, в том числе и к «Первоначальной» перестановке, по всей вероятности, является сам академик, не всегда последовательно отстаивавший свои, порой весьма оригинальные версии. Из суждений Рыбакова, относящихся к истории возникновения «Слова» или его тексту, самой малоубедительной представляется именно «Окончательная» перестановка.

Во-первых, в этой версии автор воскрешает гипотезу С. М. Соловьева о том, что в древнерусском источнике «Слове о погибели Русской земли» сохранился фрагмент первоначального текста «Слова», в котором описывается деятельность Владимира Мономаха. При этом если в «Первоначальной» версии перестановок Рыбаков допускал, что в «Слове о погибели…» был использован небольшой фрагмент – «Которым то Половъци дети своя полошаху… а Немци радовахуся далече, будуче за синим морем», – то в «Окончательной» версии объем извлечения из «Слова» в составе «Слова о погибели…» существенно расширен («Отселе до Угор и до Ляхов, до Чехов… бортничаху на князя Великого Владимера»).

Во-вторых, от работы к работе академика количество предлагаемых к перестановке фрагментов постоянно возрастало, а вместе с этим уменьшается вероятность того, что в истории текста оказалось столько счастливых случайностей, при которых, по мнению большинства исследователей, «равномерные по объему фрагменты перетасовывались без нарушения смысла, без заметных «швов» в начальных и конечных фразах переставляемых фрагментов»[358].

Полагаем, что вышеприведенный упрек в адрес академика Б. А. Рыбакова со стороны авторитетнейшего «словиста» нашего времени не совсем справедливый. Не Рыбаков «перетасовывал» первоначальный текст, который немало пострадал от этой «перетасовки», напротив, он восстанавливал первоначальный текст, «перетасованный» кем-то до него.

Возможность «перетасовки» текста «Слова» позднейшими переписчиками памятника с кодикологической точки исследовала Л. П. Жуковская. По ее мнению, все перемещаемые фрагменты «Слова» содержат текст, по числу печатных знаков кратный условному (выведенному Соболевским) объему одного листа в рукописи протографа. Она предлагает также схему перемещений листов, происходивших, как она полагает, в три приема[359]. Однако исследовательница вынуждена была признать, что объяснить перемещение небольших фрагментов текста, умещавшихся на площади, меньшей, чем одна сторона листа, оказывается весьма затруднительным. И, как заключает О. В. Творогов, «в целом же, как представляется, многократная перекомпоновка листов без переносов слов и разрывов фраз – явление совершенно исключительное и весьма маловероятное»[360].

Это действительно так, если считать, что переписчики протографа как могли «перепутывали» листы рукописи. В то же время все выглядит весьма естественно, если предположить, что «перетасовкой» текста сознательно занимался стилизатор первоначального текста под «древность», где просто необходимо было предусмотреть наличие «нерадивых» переписчиков, ронявших архетип, а затем собиравших листы, не зная, как их вернуть на положенное место.

На наш взгляд, признание «Первоначальной» версии перестановок, а вернее, возвращения фрагментов текста «Слова» на «законные» места, предложенное академиком Б. А. Рыбаковым, является исключительно важным научным открытием, позволившим ликвидировать «перестановочные темные места» «Слова о полку Игореве». В приводимой выше аналогии с трансляцией симфонического концерта, принимаемого радиоприемником с высоким коэффициентом шума, перестановки Рыбакова равносильны установке в приемнике широкополосного подавителя шумов, в результате чего слушатель трансляции как бы переносится непосредственно в концертный зал с великолепной акустикой.

Однако долголетняя работа многих весьма маститых исследователей «Слова», предлагавших свои версии по ликвидации «перестановочных темных мест», признается современными энциклопедистами «Слова» лишь в следующих двух случаях.

1) В издании 1800-го года читалось: «То же звонъ слыша давний великий Ярославъ сынъ Всеволожь, а Владиміръ по вся утра уши закладше въ Черниговѣ». Издатели поняли, что речь идет о князе Ярославе Всеволодовиче, не заметив в той странности, что он упоминается рядом с Владимиром Мономахом, княжившим задолго до него. Поэтому уже Н. Ф. Грамматин и М. А. Максимович предложили перестановку: «а Владиміръ, сынъ Всеволожъ» – то есть Владимир Всеволодович, внук Ярослава Владимировича (Мудрого). Однако большинство последующих комментаторов приняло менее радикальную перестановку П. Г. Буткова: «а сын Всеволожь Владимиръ»[361].

2) Другая перестановка предложена во фразе: «Темно бо бѣ в 3-й день: два солнца помѣркоста, оба багряная стлъпа погасоста и съ нима молодая мѣсяца, Олег и Святъславъ, тьмою ся поволокоста. На рѣцѣ на Каялѣ тьма свѣтъ покрыла: по руской земли прострошася половци, аки пардуже гнѣздо, и въ морѣ погрузиста, и великое буйство подасть хинови». Первым обратил внимание на несообразность этого текста Максимович, предложивший перенести слова «и въ морѣ погрузиста, и великое буйство подасть хинови» и читать их после слова «поволокоста», что удовлетворяло по смыслу (не половци, а потерпевшие поражение князья погрузились в море и дали повод для радости «хинове») и обосновывалось грамматически (форма двойственного числа глагола «погрузиста»). Это чтение было принято в большинстве изданий.

Впоследствии Р. О. Якобсон предложил перенести только слова «и въ морѣ погрузиста» и поставить их после слова «погасота». Обосновывая правомерность этой поправки, О. В. Творогов указал, что при прежнем варианте исправления оказывалось, что повод для «буйства» подало именно поражение молодых княжичей, тогда как теперь именно старшие князья «погасли и погрузились в море», младшие – «Тьмой поволоклись», а буйство подали хинове растекшиеся по Русской земле половецкие орды[362]. Текст указанного фрагмента «Слова» с учетом поправки Якобсона приобретает следующий (общепринятый нынче повсеместно) вид: «Темно бо бѣ въ 3-й день: два солнца помѣркоста, оба багряная стлъпа почасоста, и въ морѣ погрузиста, и съ нима молодая мѣсяца Олег и Святъславъ, тьмою ся поволокоста. На рѣцѣ на Каялѣ тьма свѣтъ покрыла: по Руской земли прострошася половци аки пардуже гнѣздо, и великое буйство подасть хинови»[363].

Признав указанную перестановку в этом фрагменте, энциклопедисты решительно воспротивились против вполне естественной перестановки, предложенной Рыбаковым, перенести фрагмент, вклинившийся в речь бояр, комментирующих сон Святослава, на его естественное место в конце трагической картины, описывающей поражение войск князя Игоря на реке Каяле: «…ту пиръ докончаша храбрии Русичи: сваты полоиша, а сами полегоша на землю Рускую. Ничить трава жалощами, а древо с тугою къ земли преклонилось. Темно бо бѣ въ 3-й день: два солнца помѣркоста… и великое буйство подасть хинови».

И еще один немаловажный фактор, связанный с признанием перестановки Р. О. Якобсона. Если элементарной перестановкой всего лишь четырех слов в «небольшом фрагменте» (см. кодикологический подход Л. П. Жуковской) довольно просто снимается «темнота» фрагмента (случайная опискапереписчика или преднамеренная стилизация мистификатора), то тем самым снимается проблема перемещения небольших фрагментов текста «Слова», на чем «запнулась» исследовательница, весьма аргументированно поддержавшая перемещения больших фрагментов «по Рыбакову». То есть все перемещения в «Слове» носят искусственный характер, и возникли они по недосмотру или низкой грамотности переписчиков (с точки зрения ортодоксов, признающих древность повести), или это «работа стилизатора» под древность(если памятник – дело рук Анонима, жившего в XVIII веке).

В Приложении – 8 представлена наша версия реконструкции текста Анонима, получившаяся в результате «наложения» на «Первоначальную» версию перестановок Б. А. Рыбакова лакун Щукинского списка «Слова о пълку Игоревѣ[…]» – Приложение – 4.

Наконец, следует сказать еще об одном «темном месте», а вернее, о целом «темном разделе» «Слова», который не дает покоя исследователям и просто «словофилам» уже более двух столетий. Речь идет о финальных разделах повести – поведение князя Игоря в Половецком плену и весьма удачный его побег из плена.

Действительно, хотя поражение руководителя похода в Половецкую Степь было полным, позор плена тягостным, но пленник почему-то не унывает и живет на правах гостя у хана Кончака, который называет своего свата даже «братом» (ария Кончака в опере А. П. Бородина «Князь Игорь»).

У «гостя» своя, русская кухня, хотя Игорь, будучи сам наполовину половцем, был привычен к половецкой пище: не брезговал кобыльим молоком (кумысом), охотно ел рис с просом, сваренным в молоке, овечий сыр (брынзу) и мясо, которое клалось под седло лошади на время ее скачки – нечто вроде отбивной котлеты получалось, только что по́том конским пропитанной вместо соли. Двадцать человек обслуги и батюшка православный, специально привезенный из Руси для отправления церковной службы, а также развлечения, вплоть до охотничьих потех с соколами и кречетами. Короче говоря, хан Кончак сделал для своего «пленника – гостя – брата» все, чтобы он не чувствовал себя униженным пленником.

И вот на фоне всего этого житейского великолепия совершается побег, причиной которого якобы явился замысел старого Гзака – умертвить князя Игоря. Эту весть сообщил Игорю сын тысяцкого, конюший, который, в свою очередь, выведал эту информацию от своей любовницы (жены хана Тулия). Оснований не верить конюшему у Игоря не было, поскольку он знал об особых счетах с ним хана Гзы, у которого покойный брат Игоря – Олег Святославич (Северский) – год назад взял вежи Гзака, его жену, детей и сокровища. И Игорь решается на бесславный путь возвращения на Родину, то есть на побег. Конечно, всех этих подробностей в самом «Слове» нет, поскольку автор повести, щадя самолюбие Игоря, их опустил, однако этого почему-то не сделал и летописец, который также симпатизировал Игорю. А писал ли он абсолютную правду? Скорее всего, он выполнял волю своего князя, а именно самого Святослава Всеволодовича, которому по каким-то соображениям невыгодно было отправлять в вечность истину о событиях 1185 года.

Побег сложился весьма удачно, о чем Игорю «толкует» река Донец: «Княже Игорю! немало ти величія, а Кончаку нелюбия, а Руской земли веселіа!». Спрашивается, о какой славе-величии может идти речь, да еще сопровождаемых веселием на Русской земле? Как пишет Б. Дедюхин: «Даже и очень пристрастно относящийся к Игорю автор был бы посдержаннее в оценке факта самого заурядного бегства. Но если «слава» представляется сомнительной, то «веселие», да еще и всей Русской земле, уж и вовсе необъяснимо. Если бы Игорь вернулся победителем, с богатыми трофеями, то даже и в этом случае он подлежал бы осуждению «Русской земли» за сепаратистские действия, даже в этом случае говорить о «величии» и о «веселии» пришлось бы сдержанно. А он бежал «сам-пят», без бояр и дружин, оставив за рекой Тором 5 тысяч пленных русских, за которых половцы назначили выкупную цену 15 тысяч гривен – 180 пудов (почти три тонны) серебра, что составило, по расчетам Б. А. Рыбакова, половину годового дохода всех пятнадцати княжеств тогдашней Руси. И кто он, Игорь, для Русской земли сейчас – тщеславный неудачник, погубивший своих дружинников и воевод, распахнувший половцам ворота на Русь, чем Кончак и Гза не преминули немедленно воспользоваться и совершить опустошительные нашествия? Какая уж тут радость?[364]

Создатели оперы «Князь Игорь» композитор А. П. Бородин и автор либретто В. В. Стасов, по всей видимости, испытывали подобное смущение: ни исторический материал, ни психологическое осмысление создавшейся ситуации не давали оснований для оптимистического эпилога повести. И они нашли ловкий ход: ввели вымышленных персонажей – гудошников Скулу и Ерошку, на которых все и списали. Эти два ратника, насмерть перепуганные солнечным затмением, дезертировали, не пошли в поход, пропьянствовали все это время. Когда Игорь вернулся, они испугались возмездия и, чтобы спастись, решили первыми объявить о прибытии князя – ударили во все колокола и возгласили сбежавшему народу: «Радость нам, радость, братие! Князь вернулся!»

«С двух вымышленных прохиндеев спрос небольшой, но автор «Слова» не мог кривить душой. И можно бы посчитать фразу «Руской земли веселіа!» в диалоге с Донцом досадной опиской или отсебятиной перебельщика-копииста «Слова», если бы через абзац не было сказано о новых ликованиях: «Солнце свѣтится на небесѣ – Игорь князь въ Руской земли. Дѣвици поють на Дунаи, вьются голоси чрезъ море до Кіева». И тут же – в самом уж Киеве: «Игорь ѣдеть по Боричеву къ Святой Богородици Пирогощей. Страны ради, гради весели»[365].

На все эти вопросы, связанные со всеобщим ликованием по поводу возвращения князя Игоря из плена, до сегодняшнего дня вразумительных ответов не дано. Все эти торжества, судя по фабуле повести, напоминают что-то похожее на «пир во время чумы». Все доводы Б. Дедюхина в оправдание этого величайшего недоразумения как-то не воспринимаются всерьез. Де мол, двоюродные братья Игоря – великий Киевский князь Святослав Всеволодович и Черниговский князь Ярослав Всеволодович – так обрадовались возвращению Игоря, что простили ему и позор плена, и гибель 6-тысячного войска. При этом оба обещали поддержку в организации выкупа плененных князей и 5 тысяч воинов. Князь Ярослав пообещал еще дать своих дружинников и ополченцев для следующего похода в Половецкую степь. А уж когда киевские купцы – прихожане церкви святой богородицы Пирогощей – якобы пообещали князю Игорю финансовую поддержку будущего похода, то все кругом и засветилось и все вдруг развеселились. Так ли было дело?

В первой главе нашего исследования предложена и обоснована версия об истинной цели похода князя Игоря в Половецкую Степь, как всего лишь начальной стадии грандиозного замысла Великого князя Киевского Святослава по возвращению Южных земель, ранее принадлежавших княжествам Киевской Руси. Задача оказалась невыполненной по причинам, изложенным выше. Лишь после присоединения Крымского ханства к России через 600 лет в 1783 году удалось окончательно «загородить Полю ворота». И вина, а вернее беда, в том, что план сорвался, лежала не на одном только Игоре, и это прекрасно понимал князь Святослав, «простивший» ему и срыв операции, и позор половецкого плена.

Почему так легко был прощен князь Игорь, совершивший тяжкий проступок? Вина его столь значительна, что не было бы ничего удивительного, если бы черниговский и киевский князья просто не пожелали бы не только принять беглеца, но и видеть его перед своими очами. «Известно, что девятью годами раньше князь Давыд Ростиславич за проступок куда более мягкий (он не успел вовремя вступить в бой с половцами, из-за чего пострадало шесть русских пограничных поселений), не только был наказан сам, но и навлек гнев на всех Ростиславичей, от которых Святослав потребовал отказа от княжения. И было не только сурово сказано, но и сделано: за провинность младшего брата Давыда великий князь Киевский Роман Ростиславич вынужден был в 1176 году покинуть престол! Князь Игорь своим якобы бездумным проступком в конечном итоге навлек страшное бедствие на Русь, но тот же суровый и неподкупный Святослав совсем иначе к нему отнесся, даже «рад был ему», а значит, не просто выслушал, но и пир в его честь дал!»[366]

Б. А. Рыбаков, касаясь этого факта, считает лишь, что автор «Слова» явно симпатизировал Игорю и всячески пытался смягчить его вину. Но ведь это факт не только литературный, но и исторический, отраженный в летописях, и значит вывод из него следует делать более существенный. Игорь был личностью явно незаурядной, князем, который был нужен Руси, которым Русь дорожила!

Но ведь гибель значительной части войска и пленение 5 тысяч воинов, за которых был нужен громадный выкуп, тоже не повод для веселья. А вот здесь как раз и зарыта собака! Да, много погибло воинов, почитай весь полк Рыльского князя Святослава Ольговича, и сам он не то погиб в бою, не то умер в плену, будучи тяжело раненым. Но куда подевался 5-тысячный контингент пленных русичей? Почему об этом молчит летописец? Откуда узнал В. Н. Татищев о сумме выкупа за пленных? Похоже, он располагал на этот счет летописным свидетельством, не дошедшим до нас. Если ему известна была сумма выкупа, то это еще не означает, что около трех тонн серебра было собрано и отправлено в обмен на пленных. Обмен на пленных, обмен пленными – вот оно ключевое слово! Игорь потому организовывал процедуру пленения своих воинов, спасая их от поголовного истребления, поскольку знал, что в княжествах Киевской Руси томятся около 7 тысяч половецких войск, среди которых находятся близкие родственники половецких ханов Кончака и Гзака. Не бежал Игорь из плена, пробираясь на Родину «аки тать в нощи», свой позор он сумел искупить, организовав обмен пленными, в результате на Родину вернулись все плененные русичи, безоружные, истощенные, но живые! Вот она, всеобщая радость и «градам» и «странам». По определению историков и лингвистов «гради» – это отдельные районы Киева («город Владимира» на Старокиевской горе, «Нижний город», «город Ярослава», «город Изяслава» на Михайловской горе, укрепленные, огороженные посады Шелковица, Копырев конец, а также монастырь), все они входили во владения Святослава и все они радовались возвращению пленников. Соправитель Святослава князь Рюрик владел периферийной частью княжества: ему принадлежали «страны», то есть веси, или села и деревни по нынешним временам, Киевской области, которые тоже радовались и веселились.

Любознательный читатель:

– Позвольте, а как же быть с побегом, так красочно описанном в «Слове», со всеми этими охотничьими трофеями, «гусями» и «лебедями», коих «избивал» Игорь к «завтроку и обѣду и ужинѣ».

– Вот именно, «красочно описанный» виртуальный побег князя Игоря из плена – это всего лишь поэтическая аллегория, не описывать же автору повести рутинную процедуру обмена военнопленными.

Нам остается только одно – назвать имя автора этой «жемчужины мировой поэзии», вернее, имя Анонима, написавшего «старыми словесы» повесть о походе в Половецкую степь князя Игоря Святославича, внука Ольгова. Задача чрезвычайной важности, как пишет в заключении своей статьи Борис Дедюхин, по какой-то причине не упомянутый в Энциклопедии «Слова о полку Игореве»: «Поколения ученых вот уже <более двухсот лет> пытаются раскрыть тайны древнего текста: «Слово» прочитано, переведено, прокомментировано, осмыслено. Но все равно еще остается «конгломерат загадок», среди которых есть одна серьезности чрезвычайной – личность автора, «тягостная безымянность», как выразился академик Б. А. Рыбаков»[367].

Глава V

Троян-Триумвир – Коллективный автор «Слова о полку Игореве»

Боянѣ бо Вѣщий, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслию по древу, сѣрымъ вълком по земли, шизымъ орломъ подъ облакы.

«Слово о полку Игореве»

Своеобразным «темным местом» «Слова о полку Игореве» является сама история загадочного появления памятника из 600-летнего небытия и не менее загадочного исчезновения его в пламени Отечественной войны 1812 года. Более двухсот лет, ровно столько, сколько разгадываются тайны содержательной части «Слова», не дает покоя исследователям история появления и исчезновения протографа памятника. Вопросы к первоиздателям «Слова» по поводу таинственного приобретения рукописи, хранившейся в Спасо-Ярославском монастыре, появились практически одновременно с публикацией Игоревой песни, или, как она была названа первоиздателями, «Ироической песни о походе на половцев удельного князя Новгорода-Северского Игоря Святославича, писанная старинным русским языком на исходе XII столетия, с переложением на употребляемое ныне наречие». Несмотря на то что в подготовке к изданию и к самому изданию привлекалось довольно значительное число лиц, так называемых «самовидцев» «Слова», никакой информации о подробностях «находки» повести долгое время не появлялось, хотя многие стремились получить от них и прежде всего от самого А. И. Мусина-Пушкина хотя бы какие-то сведения об обстоятельствах приобретения и подготовки рукописи к печати. Наиболее дотошным «нарушителем спокойствия», которое хранил граф А. И. Мусин-Пушкин, оказался совсем молодой исследователь памятников древнерусской письменности К. Ф. Калайдович, с краткой биографией которого читатель познакомился в одной из предыдущих глав нашего исследования.

В 1813 году, тогда еще совсем молодой палеограф, которому шел 21-й год, обратился с письмом к графу, в котором, в частности, писал:

«Я желал бы знать о всех подробностях несравненной песни Игоревой. На чем, как и когда она писана? Где найдена? Кто был участником в издании? Сколько экземпляров напечатано? Также и о первых ее переводах, о коих я слышал от А. Ф. Малиновского». Но в ответах Мусина-Пушкина многое было неясно. А вот об обстоятельствах и времени приобретения сборника со «Словом» он вообще предпочел умолчать.

Все это не могло не вызывать недоумения современников. В 1814 году, например, известный библиограф В. Г. Анастасевич сетовал: «Здесь главнейшее упущено со стороны М/усина/-Пушкина, что он не объяснил, от кого и как ему досталось, каким почерком написана, которого следовало бы хоть образчик выгравировать, как весьма хорошо теперь обыкновенно поступают в Европе»[368].

Все эти вопросы остались без ответа и по сей день, по поводу чего академик Б. А. Рыбаков с горечью сетовал, так как с гибелью архетипа «Слова» навсегда отпала возможность сличить печатный текст с рукописью: «всех исследователей стал интересовать внешний вид погибшей рукописи: ее формат, количество листов, соотношения с первым типографским изданием 1800 года». За этим умолчанием графа Мусина-Пушкина угадывалась некая тайна, которую тщетно пыталось раскрыть не одно поколение исследователей.

Однако К. Ф. Калайдович не унимался, поскольку его решительно не удовлетворил ответ графа о том, что он не может назвать своих сотрудников по созданию «Слова» на том основании, что не имеет от них на то согласия, а также другие уклончивые ответы графа. В течение нескольких лет Калайдович буквально штурмовал графа своими письмамивопросами и, похоже, добился некоторых вразумительных ответов, о чем образованная публика узнала лишь после публикации в 1824 году биографии А. И. Мусина-Пушкина, составленной Калайдовичем[369]. Сразу же после смерти графа в 1817 году в статье, посвященной памяти усопшего, Калайдович писал: «…у архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля купил он все русские книги, в том числе драгоценное «Слово о полку Игореве». А в «биографии» приводятся уже слова самого графа: «До обращения Спасо-Ярославского монастыря в Архиерейский дом, управлял оным архимандрит Иоиль, муж с просвещением и любитель словесности; по уничтожении штата, остался он в том монастыре на обещании до смерти своей. В последние года находился он в недостатке, а по тому случаю комиссионер мой купил у него все русские книги, в числе коих в одной под № 323, под названием Хронограф, в конце найдено «Слово о полку Игореве». По вопросу на чем, как и когда писана Песнь Игорева граф отвечал: «Писана на лощеной бумаге в конце летописи довольно чистым письмом. По почерку письма и по бумаге должно отнести оную переписку к концу XIV или к началу XV века». На вопросы о прежних переводах и кто был участником издания, ответ следующий: «Во время службы моей в С-Петербурге несколько лет занимался я разбором и переложением оныя Пѣсни на нынешний язык, которая в подлиннике хотя довольно ясным характером была писана, но разобрать ее было весьма трудно; потому что не было ни правописания, ни строчных знаков, ни разделения слов, в числе коих множество находилось неизвестных и вышедших из употребления; прежде всего должно было ее разделить на периоды и потом добираться до смысла; что крайне затрудняло, и хотя все было разобрано; но я не быв переложением моим доволен, выдать оную в печать не решился <…>. По переезде же моем в Москву, увидел я у А. Ф. Малиновского, к удивлению моему, перевод мой очень в неисправной переписке, и по убедительному совету его и друга моего Н. Н. Б<антыша>-Каменского, решился обще с ними сверить преложение с подлинником и, исправя с общего совета, что следовало, отдал в печать»[370].

Приведя этот большой отрывок из письма А. И. Мусина-Пушкина, К. Ф. Калайдович далее дает дополнительные сведении о рукописи «Слова о полку Игореве», полученные от одного из тех, кто видел этот Хронограф: «К дополнению описания рукописи, содержащей в себе Пѣснь Игореву, должно сказать, что оная писана в лист белорусским почерком, по словам очевидца, и статьи в ней находящиеся помещены в следующем порядке»[371]. Далее К. Ф. Калайдович перечисляет состав произведений, входящих в сборник, подробно нами описанный ранее.

«Очевидцем», который сообщил К. Ф. Калайдовичу дополнительные сведения о сборнике со «Словом», – полагает Г. Н. Моисеева, – был, по-видимому, непосредственный участник первого издания 1800 года А. Ф. Малиновский, так как на него ссылался К. Ф. Калайдович в письме к А. И. МусинуПушкину в 1813 году, когда впервые просил сообщить сведения о рукописи «Игоревой пѣсни».

Все дополнения, внесенные К. Ф. Калайдовичем в «Исторические сведения о жизни, ученых трудах» А. И. Мусина-Пушкина, твердо обоснованы материалами. В доказательство подлинности «Слова о полку Игореве» он привел свидетельство А. Л. Шлецера, вначале скептически к нему относившегося[372]; а также К. Ф. Калайдович ссылается на найденную им запись на псковском Апостоле 1307 года.

При анализе материалов, относящихся к истории рукописи «Слова о полку Игореве», ставших известными в науке благодаря неутомимой деятельности К. Ф. Калайдовича, обращает на себя внимание то, что в комплексе сведений, выявленных им у владельца рукописи, он ничего не сообщает о времени ее приобретения А. И. Мусиным-Пушкиным. Из ответов на вопросы К. Ф. Калайдовича можно было сделать предположительные выводы о времени получения Хронографа со «Словом» от архимандрита Спасо-Ярославского монастыря Иоиля, так как сам А. И. Мусин-Пушкин сообщил, что рукопись была куплена его «комиссионером» «по уничтожении штата» монастыря в связи с тем, что Спасо-Ярославский монастырь был преобразован в Архиерейский дом. Д. С. Лихачев поэтому абсолютно прав, когда пишет: «Очевидно, что покупка «Слова» состоялась не ранее 1788 года, так как в письме А. И. Мусина-Пушкина ясно говорится о том, что покупка была сделана у Иоиля после упразднения Спасо-Преображенского монастыря, а упразднение его состоялось в 1788 году»[373]. В статье В. В. Данилова, ссылаясь на которую Д. С. Лихачев пишет об упразднении монастыря (Спасо-Ярославского, а не Спасо-Преображенского), допущена неточность: указом Екатерины II монастырь был упразднен в связи с переездом в Ярославль из Ростова Архиерейского дома в мае 1787 года. И с 1787 года архимандрит монастыря Иоиль Быковский был переведен на пенсию и остался жить в монастыре «до смерти своей», которая произошла в августе 1798 года.[374].

Из вышеприведенной цитаты «Биографии» Мусина-Пушкина можно сделать следующие два заключения, один из которых носит сомнительный, а другой – познавательный характер. Начнем с последнего. По какой-то причине к непосредственной работе по изданию «Игоревой Песни» МусинПушкин приступил только после смерти Иоиля Быковского в 1798 году. Что же мешало ему (Мусину-Пушкину) сделать этот шаг раньше, поскольку рукопись была им уже изучена вдоль и поперек в течение прошедших 10 лет? Ответ может носить только гадательный характер, но с большой долей вероятности можно предположить, что причиной тому был сам архимандрит. По какой-то причине он не давал согласия на публикацию памятника, но как только он покинул сей мир 25 августа 1798 года, как на следующий день было направлено на имя Н. Н. Бантыш-Каменского шифрованное письмо Арсения Верещагина с информацией о смерти Иоиля. Такое совпадение не могло быть случайным, то есть Арсений, ставший духовником бывшего архимандрита Иоиля в ранге архиепископа Ростовского и Ярославского с местопребыванием в упраздненном Спасо-Ярославском монастыре, фактически дал «отмашку» на публикацию памятника, то есть он имел к этому какое-то отношение. Какое отношение ко всему этому мог иметь Арсений? Об этом несколько ниже, а сначала о «сомнительном» заключении, вытекающем из признания А. И. Мусина-Пушкина, который фактически обвинил святого отца в меркантилизме, то есть в мелком мошенничестве, совершенным в корыстных целях продажи монастырского имущества. Действительно, Хронограф с подшитой к нему повестью о походе Игоря по определению не мог быть личной собственностью Иоиля, который якобы распродавал книги из своей библиотеки, нуждаясь в средствах для проживания («находился в недостатке»). А раз так, то мог ли Иоиль, судя по его биографии, подробно приведенной нами в третьей главе, взять на себя такой грех, тем более что он не нуждался в дополнительных средствах на проживание в стенах монастыря, получая пенсию, положенную ему указом самой императрицы, в размере оклада денежного содержания, положенного ему при исполнении обязанностей архимандрита до выхода на пенсию. Выходит, оболгал граф святого отца, свершив таким образом тяжкий грех. И зачем это было ему нужно? Высокородный дворянин, екатерининский вельможа, приближенный к престолу, бывший глава Синода и прочая, прочая – и вдруг банальная ложь, да еще в отношении такого благородного человека, как бывший архимандрит, проживший честную жизнь, защищавший сколько мог права униженных и оскорбленных. Невероятно, но это факт, и ему следует поискать разумное объяснение.

Следует отметить, что исследователи «Слова» более поздних времен фактически не обращали внимания на этот нюанс и безоговорочно поверили столь странному объяснению факта приобретения Мусиным-Пушкиным рукописи «Слова». Считалось, что и сам граф не безгрешен, поскольку широко пользовался своим положением обер-прокурора и не всегда возвращал рукописи, присланные для снятия копий. К тому же он путался в своих версиях, менял их, что также не способствовало созданию ему имиджа безупречно честного человека. Так, часто приводится следующий пример, не способствующий повышению такого имиджа.

В своих автобиографических записках он сообщал, что однажды купил у книгопродавца Сопикова бумаги комиссара Крекшина и в них случайно обнаружил знаменитую Лаврентьевскую летопись. Затем он написал Калайдовичу, что купил ее во Владимире. А еще через некоторое время обнаружилось, что обе эти версии ложные, поскольку Лаврентьевская летопись поступила в Синод для снятия с нее копии из Софийского собора в Новгороде, но обратно туда не вернулась, о чем пошла жалоба в С.-Петербург.

Все это так. Пользуясь безграничным доверием императрицы, граф позволял себе подобные вольности, но это вопрос к его личной совести, однако зачем клеветать на благородного человека? Ответ на этот вопрос может быть только один: за этой, казалось бы, невинной клеветой скрывается некая тайна в процедуре не совсем честного приобретения протографа «Слова» неким лицом духовного сана, который мог «отпустить» этот грех бывшему обер-прокурору Синода. Стало быть, в нечестной процедуре приобретения рукописи «Слова» задействовано высокопоставленное духовное лицо. Г. Н. Моисеева тщательно изучила сохранившиеся описи имущества Спасо-Ярославского монастыря, коих осталось пять из шести, составленных по различным поводам в течение столетия (1691—1788 годы), и в двух последних за 1787 и 1788 годы обнаружила некоторые пометы, которые помогли пролить свет на указанную тайну.

Опись за 1787 год составлена после указа Екатерины II от 3 июля 1887 года о преобразовании Спасо-Ярославского монастыря в Архиерейский дом и во исполнение этого указа.

Имущество монастыря по описи 1787 года Иоиль сдавал архиепископу Ростовскому и Ярославскому Арсению. В конце описи числятся рукописные книги. Причем за десять лет их число увеличилось: Иоиль к книгам относился бережно и доставал их для монастыря.

Итак, в 1787 году в монастырь приехал архиепископ, и Иоиль показал ему библиотеку и рукописи.

Известно, что Арсений был хорошим знакомым Мусина-Пушкина, который имел поместье в Ярославской губернии.

Визит архиепископа в монастырь навел исследователей на определенные рассуждения. Они были подкреплены пометками на описи. Так, на листе 59 против № 247 «Часослов писаной на баргамине» проведена черта и на поле – почти полностью стертая запись; такая же стертая запись имелась на листе 59 против номера 272 «Псалтырь на баргамине». Две стертых записи обнаружены на листе 60 против № 279 «Аввы Дорофея» и против № 285 – «Хронограф в десть», то есть тот самый Хронограф, в самом конце которого была подшита рукопись «Слова о полку Игореве».

Писец, который отмечал крестиками слева от цифр имеющиеся в наличии книги (крестиков нет около № 247, 272, 279) и делал приписки справа, ошибся строкою и первоначально оставил без крестика № 286 «Книга певчая праздники в переплете в десть» и написал на поле «Отданъ». Затем он густо зачеркнул это слово и написал его строкою выше против № 285 «Хронограф в десть».

Так как зачеркнутое слово посредством оптико-фотографического исследования, проведенного Д. П. Эрастовым, хорошо читается – «Отданъ» – и стертые записи (имеющие элементы начертаний выносного «т» и конечного «ъ») полностью совпадают с зачерненной припиской, становится ясным, что при всех четырех отсутствующих рукописях против прочерка, ведущему к правому полю, было отмечено: «Отданъ»[375].

Опись заканчивается подписями архимандрита Иоиля и лиц, принявших от него монастырское имущество. Вышеуказанные пометки означают, что в момент составления описи или даже раньше четыре рукописи были кем-то изъяты из библиотеки. Можно предположить, что архиепископ Арсений обратил на них внимание и сказал старцу, что берет их на время. Иоиль ничего не посмел возразить.

Арсений уехал, увезя рукописи с собой. Но тут случилась новая напасть. В том же 1787 году Екатерина разослала по всем упраздненным монастырям указ сделать опись казенного имущества. Значит, надо снова все проверять. И отвечает за это Иоиль – больше никого в бывшем монастыре не осталось. Требуемая опись была отправлена в Петербург только через год. Может быть, Иоиля мучили болезни, но вернее – беспокоила судьба отданных рукописей, и он пытался их вернуть.

И вот тут, без сомнения, он получил весьма строгое указание от архиепископа: скрыть правду.

И на свет появляется новая опись, обнаруженная в архиве в 1960 году. Эта опись все разъясняет и позволяет понять драму, разыгравшуюся в упраздненном монастыре.

Тех четырех рукописей, перед названиями которых в описи 1787 года стояло слово «отдан», больше нет. В описи 1788 года после их названий следует почти одинаковые фразы, учиненные на полях: «За ветхостию и согнитием уничтожены».

Исследователи (Е. М. Караваева и Г. Н. Моисеева) обратили внимание на то, что в этой описи отмеченные книги и рукописи монастырской библиотеки как ветхие не сопровождались пометками об их уничтожении, в то время как против четырех (№ 249, «Часослов на баргамине»; № 274, «Псалтырь на баргамине»; № 280, «Поучения Аввы Дорофея»; № 286 «Хронограф в десть») стояла вышеприведенная пометка. Кроме того, по сравнению с описью 1787 года в описи 1788 года изменились номера, под которыми перечислены книги. Это объясняется тем, что за прошедший год в ризницу Спасо-Преображенского монастыря поступила печатная книга в двух экземплярах о русско-турецкой войне. Она была включена в опись 1788 года под № 221 «Две книжицы о победе над супостатом в 1787 году», поэтому нумерация «письменных» книг сдвинулась первоначально на два номера («Часослов» № 247 на № 249; «Псалтырь» с № 272 на № 274). Однако в описи 1787 года под номером 278 числились «Иоанна Лествичника две книги», которых не оказалось в описи 1788 года, а поэтому последующие номера изменялись лишь на единицу («Аввы Дорофея» № 279 на № 280; «Хронограф в десть» с № 285 на № 286).

А. В. Соловьев высказал предположение, что четыре вышеуказанные рукописи, отмеченные в описи 1788 года как уничтоженные, были присвоены Иоилем Быковским, а позднее, «когда Мусин-Пушкин приехал в Ярославль, Иоиль продал ему за хорошую цену четыре рукописи, будто бы уничтоженные»[376]. Как видим, над Иоилем долгое время висело подозрение в том, что он тайком торговал казенным имуществом, а начало этому подозрению, как уже нами отмечено выше, положил не кто иной, как сам граф А. И. Мусин-Пушкин. Утверждение А. В. Соловьева базировалось только на анализе описи 1788 года, поскольку о существовании описи 1787 года он не знал. Когда была обнаружена опись 1787 года, где четыре рукописи первоначально значились как отданные, тяжкое подозрение с Иоиля Быковского было снято. Приписка «Отданъ» все поставила на свои места. Эта приписка позволяет предположить, что отданные кому-то рукописи должны были быть возвращены. В ином случае приписка носила бы другой характер, или вообще, если кто-то хотел утаить эти рукописи, они бы просто не были бы включены в опись. Когда же стало ясно, что лицо, взявшее из библиотеки монастыря эти четыре рукописи, не возвратит их, тогда приписки «Отданъ» были с большой тщательностью выскоблены в описи. И только фотоанализ и применение других методов восстановления уничтоженных текстов позволили специалистам прочесть эти приписки. Однако до сегодняшнего дня нет точных данных о том, при каких обстоятельствах А. И. Мусин-Пушкин получил из ризницы Спасо-Преображенского собора четыре древних рукописи и не возвратил их, чем вынудил в описи 1788 года дать заведомо неверные сведения об их уничтожении.

Неясно также, кто отдал – первоначально, видимо, во временное пользование – А. И. Мусину-Пушкину четыре рукописи и позднее, убедившись, что рукописи возвращены не будут, принудил составить акт об их уничтожении.

Ясно одно, что это не мог делать Иоиль, заведомо зная, что он будет разоблачен и обвинен в мошенничестве. Тогда кто? Если вспомнить, что в своем письме К. Ф. Калайдовичу в декабре 1813 года А. И. Мусин-Пушкин писал, что Хронограф со «Словом о полку Игоре» он получил из Спасо-Ярославского монастыря после перенесения в Ярославль архиерейской кафедры из Ростова и ухода архимандрита Иоиля на пенсию, то нам ничего другого не остается предположить, кроме того, что в этой неприглядной истории замешан сам архиепископ Арсений Верещагин. Он был близким другом семейства Мусиных-Пушкиных: Ивана Яковлевича и его сына Алексея Ивановича – богатых помещиков Ярославской губернии, владельцев имения Иломна Мологского уезда. Как справедливо отмечал Г. Ю. Филипповский, дневник Арсения Верещагина проливает свет на отношение ярославского владыки с А. И. Мусиным-Пушкиным и дает «основание говорить о наличии прочной деловой и личной связи» между ними[377]. Арсений Верещагин делал в своем дневнике записи об отсылке А. И. Мусину-Пушкину книг и рукописей. Так, в июне 1789 года «послана еврейская Псалтырь к Мусину-Пушкину при письме[378]. В декабре 1790 года «послана письменная в десть старинная книга «Правила Никейские»[379]. В марте 1797 года в Москве Арсений «благословил старинное Евангелие в десть» А. И. Мусину-Пушкину[380].

В автобиографической записке А. И. Мусин-Пушкин писал, что в его «Собрании российских древностей» хранились рукописи Димитрия Ростовского, Арсения Мацеевича и Самуила Миславского. Очевидно, источник их приобретения был тот же, что и четырех рукописей Спасо-Ярославского монастиря. Арсений Верещагин еще и до упразднения Спасо-Ярославского монастыря, как архиепископ Ростовский и Ярославский, имел право распоряжаться имуществом монастыря, находившегося в его епископии. С 1787 года после переезда в Ярославль он стал его полным хозяином, что видно даже из описи Спасо-Ярославского монастыря 1788 года, когда все «казенное имущество» было поручено сдать ростовскому иеромонаху Серафиму, а не бывшим монахам СпасоЯрославского монастыря. Иоиль Быковский с 1787 года был определен на пенсию, правда большую (500 рублей), что позволяло ему не только не продавать свои книги, но и приобретать все новейшие издания, которыми он пополнял свою библиотеку в 80-е и 90-е годы XVIII века[381]. Но, проживая при монастыре, бывший архимандрит не имел никаких прав. Что он мог противопоставить всевластному архиепископу Арсению Верещагину, пользовавшемуся вниманием со стороны императрицы Екатерины II, находившемуся в дружеских отношениях с ярославским генерал-губернатором А. П. Мельгуновым и другими влиятельными особами, встречи с которыми он постоянно отмечает в своем дневнике?

После того как в описи имущества Спасо-Ярославского монастыря 1788 года «бывшый» архимандрит Иоиль Быковский подписал сведения «его преосвященству» митрополиту Платону об уничтожении «за ветхостью и согнитием» четырех спасо-ярославских рукописей, в числе которых был Хронограф со «Словом о полку Игореве», А. И. Мусин-Пушкин мог поместить его в свое «Собрание». Обратим внимание на то, что к тому времени, когда А. И. Мусин-Пушкин, отвечая на вопросы К. Ф. Калайдовича, писал ему, где и когда приобретена рукопись «Слово о полку Игореве», никого из тех, кто знал что-то определенное об истории этой рукописи, не было в живых: Иоиль Быковский умер в 1798 году, ярославский генерал-губернатор А. П. Мельгунов – в 1788 году, архиепископ Арсений Верещагин – в 1799 году.

Таким образом, если рукопись «Слова о полку Игореве» была, по сути, похищена самим архиепископом и передана им графу, то, само собой разумеется, что Мусин-Пушкин старался направить тех, кто задавал неприятные для него вопросы, по ложному пути, обвинив облыжно в мошенничестве кристально честного человека, каким был Иоиль Быковский.

Лишь в старости, зная, что все участники этой драмы уже покинули этот свет, Мусин-Пушкин сказал эту полуправду.

Почему сказал все-таки? Попробуем ответить и на этот вопрос. Как уже отмечалось выше, после ухода А. И. Мусина-Пушкина с поста обер-прокурора Синода (1797 год) за ним утвердилась репутация человека, который воспользовался служебным полномочием для пополнения своего «Собрания российских древностей». Новым обер-прокурором Синода кн. В. А. Хованским было возбужденно обвинение Мусина-Пушкина в присвоении монастырских рукописей[382]. Дело это, по-видимому, получило широкую огласку. А. И. Мусин-Пушкин был заинтересован в том, чтобы показать, что он покупал рукописи или получал их в подарок. Указывая в письме К. Ф. Калайдовичу, что Хронограф с «Игоревой песнью» был приобретен им после упразднения Спасо-Ярославского монастыря и превращения его в архиерейский дом (т. е. в 1788 году), А. И. Мусин-Пушкин тем самым снимал с себя обвинение в том, что его «Собрание древностей» выросло за счет присвоения монастырских рукописей во время его обер-прокурорства в Синоде в 1791—1797 годы.

«Итак, в 1788 году А. И. Мусин-Пушкин, близкий знакомый ярославского архиепископа Арсения Верещагина и потому, безусловно, хорошо осведомленный об отосланной в Москву описи, в которой было официально сообщено об уничтожении «за ветхостию и согнитием» четырех рукописей Спасо-Ярославского монастыря, мог считать рукописный «Хронограф» своею собственностью. Он привез его в Петербург и приступил к изучению этого сборника»[383].

В результате всех изысканий, проделанных вышеуказанными исследователями, в «словистике» утвердилось почитай точная дата факта приобретения графом А. И. Мусиным-Пушкиным драгоценной рукописи «Слова о полку Игореве» – 1788 год! Эту дату дополнительно обосновывал В. П. Козлов в своих исследованиях по поводу возможного знакомства с рукописью «Слова» историков И. П. Елагина и И. Н. Болтина.

Однако столь безупречно выстроенная версия о датировке процедуры приобретения рукописи «Слова» Мусиным-Пушкиным одномоментно рухнула, когда в конце 80х годов прошлого столетия удалось установить, что отданный и объявленный уничтоженным хронограф сохранился. Е. В. Синицына обнаружила рукопись в собрании Ярославского музея-заповедника под № 15443, при этом на ней читаются те самые номера, под которыми хронограф числился в описях 1787 и 1788 годов. Оказалось также, что название «Хронограф» не соответствует составу сборника: в него входит фрагмент из Никоновской летописи и выписки из Степенной книги, а текста «Слова» в сборнике нет[384]. Трудно даже представить, каким ударом это открытие стало для уже достаточно пожилой Галины Николаевны Моисеевой, основной труд которой – монография «Спасо-Ярославский хронограф и “Слово о полку Игореве”» – потерял всякую ценность. В то же время другая версия исследовательницы, изложенная в разделе «Спасо-Ярославский хронограф в сочинении Василия Крашенинникова и в рукописной традиции» главы второй монографии, остается актуальной и поныне, о чем немного позднее.

Какие же выводы можно сделать относительно даты приобретения А. И. Мусиным-Пушкиным протографа «Слова о полку Игореве» после столь неутешительного финала, казалось бы, безупречной версии Г. Н. Моисеевой? И стоит ли отчаиваться от того, что «Хронограф в десть» оказался не тем, за что его приняли весьма компетентные исследователи. Но почему тогда этот памятник после всех перипетий, связанных с его таинственным изъятием из библиотеки монастыря, все же вернулся на свое прежнее место? Все очень просто – за ненадобностью. Выходит, в нем что-то искали, но, не найдя ничего интересного, вернули обратно. Возможно, таким же способом изымался и возвращался за ненадобностью не один десяток раритетов, в том числе и тех, которые в описи за 1788 год значились как: «За ветхостью и согнитием уничтожены». Может быть, будущим пытливым исследователям «повезет» разыскать их в музейных коллекциях и экспонатах, как повезло Е. В. Синицыной.

Смеем утверждать, что налаженный конвейер изъятия и последующего возвращения отдельных экземпляров летописного фонда Спасо-Ярославского монастыря «заработал» в поисках шедевров, аналогичных «Слову», сразу после того, как архетип самого «Слова» уже оказался в руках первоисследователей (В. И. Верещагин и А. И. Мусин-Пушкин). По этой версии получается, что еще до составления описи 1787 года конволют рукописей с Хронографом 1617 года и «Словом» уже был на руках у этих исследователей.

Действительно, настоящего «Хронографа» не оказалось ни в описи 1787 года, ни в последующей. Почему? Тогда стоит поискать его в описи за 1776 год, когда материальные ценности монастыря принимал сам Иоиль Быковский, назначенный на пост архимандрита в этом году. Но и в этой описи данный раритет отсутствует. Отсюда напрашивается вывод, что Иоиль держал этот экземпляр «Хронографа» с приплетенной к нему рукописью «Слова» не в общей библиотеке монастыря, а в своей ризнице на правах личной собственности. Откуда у него появились эти права? Он привез эти «права», а вернее, рукопись «Слова о полку Игореве» из Чернигова, решая при этом непростую задачу, как ему следует поступить с этим шедевром, по воле судьбы доставшимся ему в связи с кончиной Анонима. Автор не успел опубликовать свой труд, поручив завершить эту работу своему ученику и большому другу, зная, что тот располагал необходимыми для этого средствами, поскольку Троцко-Ильинский монастырь в Чернигове, куда был в 1765 году назначен на должность архимандрита Иоиль Быковский, располагал собственной типографией.

Но время было упущено, русско-турецкая война была в разгаре, актуальность поэмы, стержнем которой был призыв к российской общественности, руководству страны и армии осуществить вековую (вернее, 600-летнюю) мечту вернуть России Крым, Причерноморье и Приазовье с его Таманским полуостровом (Тмутараканью), отпала. Иоиль решил: коль скоро Аноним написал «Слово» «старыми словесы», то и быть ему произведением – ровесником Игорева похода в Половецкую степь. Он подбирает бумагу как только можно раннего производства, соответствующие чернила и, прекрасно владея каллиграфическим почерком древнерусских писцов, где уставом, а где полууставом переписывает произведение Анонима, демонстрируя тем самым как бы неоднократное переписывание повести при ее движении из XII века в век XVIII.

По прибытии в Ярославль он подбирает подходящий список с литературными древностями и приплетает к нему модернизированную рукопись Анонима, невольно становясь в известной степени его соавтором. Дополненный «Словом» конволют он помещает в недоступном для посторонних лиц месте своей ризницы в ожидании удачного момента, когда можно будет опубликовать сей труд «древнерусского» литературного гения.

Не мог Иоиль Быковский не интересоваться служебной карьерой Василия Ивановича Верещагина (Арсения), который, будучи моложе его на 10 лет, стремительно шагал по ступеням служебной лестницы. В 70-х годах он прославился в Москве в качестве проповедника. В 1773 году 37 лет от роду он назначается епископом Архангелогородским, через два года в 1775 году епископом Тверским, а в 1783 году архиепископом Ростовским. Нельзя исключить, что по прибытии Иоиля в 1776 году в Ярославль они могли на протяжении последующих 10 лет неоднократно встречаться, переписываться, обмениваться литературными новинками или раритетами, поскольку оба были страстными книголюбами и коллекционерами литературных шедевров. В мае 1787 года, еще до выхода указа Екатерины II о его назначении на должность архиепископом Ростовским и Ярославским с местопроживанием в упраздненном Спасо-Ярославском монастыре (3.VII.1787), Арсений перевозит из Ростова в Ярославль свою личную библиотеку, состоящую из нескольких тысяч томов книг.

Размещая свою библиотеку в ризнице монастыря, Арсений, естественно, знакомится с монастырской библиотекой, которая переходит отныне под его юрисдикцию. Он дает высокую оценку тому состоянию библиотеки, в котором на протяжении 11 лет поддерживал ее Иоиль, ежегодно пополняя фонды библиотеки новыми поступлениями.

Для Иоиля Быковского настал момент истины. Несмотря на свой высокий сан, Арсений относился к Иоилю как к старшему товарищу во Христе, никоим образом не выпячивая свое верховенство над простым иереем, коим отныне становился Иван Быковский, бывший архимандрит упраздненного Спасо-Ярославского монастыря.

Он показывает Арсению литературный шедевр, хранящийся в потаенном месте ризницы, и рассказывает историю создания Анонимом протографа и свою стилизацию «Слова» под древность. Арсений без лишних слов быстро уловил, что перед ним литературная сенсация, и немедленно с согласия Иоиля поспешил ознакомить с «находкой» А. И. Мусина– Пушкина. Далее по текстам многочисленных исследований, версий и догадок, возникших за 200 с лишним лет, по поводу возможной процедуры приобретения графом А. И. Мусиным-Пушкиным рукописи «Слова о полку Игореве».

Так что ошибался академик Д. С. Лихачев, утверждая, что (повторимся): «Очевидно, что покупка «Слова» состоялась не ранее 1788 года, так как в письме А. И. Мусина-Пушкина ясно говорится о том, что покупка была сделана у Иоиля после упразднения Спасо-Преображенского монастыря, а упразднение его состоялось в 1788 году». Не «покупка», а счастливое приобретение Мусиным-Пушкиным литературного шедевра состоялось не в 1788 году, а как минимум на год раньше, где-то между маем и августом 1787 года. То есть во временном промежутке между датой перевоза личной библиотеки Арсением из Ростова в Ярославль (май) и составлением описи монастырского имущества уже по выходу в свет указа Екатерины II о назначении на должность архиепископа Ростовского и Ярославского Арсения (3.VII.1787).

Поскольку, согласно описи, четыре рукописи были помечены как «отданные», то это означает, что Мусин-Пушкин уже ознакомился с драгоценной находкой и «запустил» конвейер ознакомления с древними рукописями, хранящимися в библиотеке монастыря, с целью выявления подобных шедевров. Естественно, что после ознакомления с рукописями, при необходимости после их копирования, рукописи возвращались в библиотеку бывшего монастыря (Архиерейского дома), о чем свидетельствует находка Е. В. Синицыной. Не исключено, что некоторые из них «оседали» в коллекции будущего обер-прокурора Синода.

При таком развитии событий следует реабилитировать А. И. Мусина-Пушкина в его якобы греховном обвинении святого отца Иоиля в мошенничестве, поскольку ему рано или поздно пришлось бы отвечать на каверзные вопросы по поводу таинственного приобретения «Хронографа» со «Словом». Стало быть, версия с «продажей-покупкой» была заранее обговорена в качестве легенды прикрытия. Сей «грех» графу «ныне и присно» заранее был отпущен святым отцом Арсением – активным участником «сделки века».

Вызывает удивление тот факт, что из столь многочисленной когорты исследователей, перечисленных А. С. Мыльниковым, занимавшихся «…разработкой истории обнаружения памятника и обстоятельств его публикации», все по умолчанию согласились с обвинением Иоиля в мошенничестве и никто из них не встал на защиту святого отца, с такой легкостью «оболганного» графом А. И. Мусиным-Пушкиным[385]. А в данном перечне упоминаются такие имена выдающихся «словистов», что только от одного прочтения его захватывает дух: П. Н. Берков, Н. К. Гудзий, М. В. Щепкина, Д. С. Лихачев, Ф. Я. Прийма, Л. А. Дмитриев, Б. А. Рыбаков, О. В. Творогов, Г. Н. Моисеева. А ведь список этот не полон, изучением «истории обнаружения…» занимались десятки, если не сотни исследователей, но ни у кого из них не мелькнула простая как яйцо мысль, а зачем потребовалось Мусину-Пушкину оболгать святого отца Иоиля? Задайся этим вопросом, изучи биографию И. Быковского, приведенную А. А. Зиминым[386], да потяни эту ниточку сомнения на себя, возможно, что тайна приобретения «Слова» графом А. И. МусинымПушкиным уже давно была бы раскрыта.

Взять, к примеру, современного исследователя «Слова», а вернее «…одного из важных самостоятельных направлений в изучении “Слова”», то есть, по Мыльникову: «…истории обнаружения памятника и обстоятельств его публикации», В. П. Козлова, кстати, ученика А. А. Зимина, защитившего в 1976 году диссертацию кандидата исторических наук на тему «К. Ф. Калайдович и развитие источниковедения и вспомогательных (специальных) исторических дисциплин вРоссии в первой трети XIX века», а в 1989 году диссертацию доктора исторических на тему « Русская археография конца XVIII – первой четверти XIX века», автора фундаментальных исследований истории формирования и судьбы рукописно-книжной коллекции Мусина-Пушкина, но не проронившего ни слова в защиту Иоиля Быковского, которого его учитель пророчил в авторы «Слова о полку Игореве». Следует отметить, что сфера интересов В. И. Козлова в указанной области знаний почему-то не распространяется за пределы довольно узкого временного интервала: конец XVIII – первая четверть XIX века. Загляни пытливый ученый хотя бы до середины XVIII века, он обнаружил бы документально подтверждаемый факт, что в рукописном Хронографе Спасо-Ярославского монастыря по крайней мере с 1747 по 1761 год рукопись «Слова о полку Игореве» отсутствовала.

С 1956 года в Государственном архиве Ярославской области под шифром 60 (1053) хранится рукописное сочинение Василия Крашенинникова «Описание земноводного круга», находившееся до этого времени в архиве г. Рыбинска. Из приписки на переплетенном листе явствует, что рукопись до 1824 года была в Москве и в этом же году пожертвована рыбинскими купцами Сыроежиными в Преображенский собор, оттуда она и попала после Октябрьского переворота в 1917 году в Архив. Василий Крашенинников, лицо в Ярославле известное, общественный деятель, владелец шляпной фабрики, происходил из небогатой торговой семьи. Родился он в 1712 году и, когда подрос, был отправлен учиться в Москву, в Славяно-греко-латинскую академию.

Несколько лет в середине XVIII века шляпный фабрикант Крашенинников пишет книгу в семьсот страниц большого формата, в которой собраны сведения географические и исторические. Он прилагает к ней библиографию, указывая десятки книг и рукописей, которые использовал для «Земноводного круга».

Среди перечисленных в библиографии трудов значится хронограф Спасо-Ярославского монастыря, состоящий именно из тех переплетенных вместе рукописей, которые перечислял Мусин-Пушкин в одном из писем к Калайдовичу. Значит, Крашенинников, который при работе над своим «Земноводным кругом» использовал все материалы, которые мог отыскать в Ярославле, бывал в библиотеке монастыря и делал выписки из хронографа в те годы, когда мальчик Мусин-Пушкин и не подозревал, что станет собирателем древних рукописей.

В «Предъувещании до благоразумного читателя от собирателя книги сея» (так называлась библиография «Описанияземноводного круга») Василий Крашенинников под седьмымномером указывает источник, один из тех, «…откуда улучити возмогох, а именно»: …Из Большого рукописного Хронографа Спасова Ярославского монастыря»[387]. Благодаря исследованию, проведенному Г. Н. Моисеевой, установлено, что «Описание земноводного круга» было составлено до второй половины 1756 года, т. е. в год, когда увидела свет книга «Описание земли Камчатка, сочиненное Степаном Крашенинниковым, Академии наук профессором». Вывод основан на том, что при описании Камчатки Василий Крашенинников ссылается на несколько источников, увидевших свет в течение целого столетия с 1617 по 1718 год, но ссылки на великолепный труд своего знаменитого однофамильца у него не было.

Этот вывод о времени окончания работы по составлению «Описания земноводного круга» подтверждается и датировкой бумаги по водяным знакам. Бо́льшая часть рукописи переписана на бумаге, выпускавшейся Ярославской фабрикой Затрапезновых. Следует сказать, что в самом сочинении Василия Крашенинникова фабрике Затрапезновых уделено большое внимание. Характеризуя Ярославль, он пишет о том, что «имеется же в нем славная по всей Российской империи гимназия или фабрика Ярославского жителя Затрапезнова, в коей <…> бумаги пищия делается превеликое множество и другия многия вещи»[388]. Такая бумага выпускалась на бумажной фабрике Затрапезновых в период с 1754 по 1759 год. Удалось Г. Н. Моисеевой установить верхнюю и нижнюю временные границы работы автора над «Земноводным кругом».

«Нижней границей датировки «Описания земноводного круга, – пишет Моисеева, – следует считать 1747 год, так как Василий Крашенинников дважды упоминает первую ревизию: «А по расположенному в 1747 году ревизованию всероссийская империя разделена сталося быть на пятнадцать губерний», «кои по нынешнему 1747 году ревизованию».

Сбор материалов он, по-видимому, мог начать и раньше, но составление 13-й главы, названной «О Российском государстве» и занимающей около 200 листов текста всего «Описания земноводного круга», Василий Крашенинников осуществлял в конце 40-х – начале 50-х годов XVIII века»[389].

Верхнюю границу датировки исследовательница установила на основании анализа времени, необходимого для осуществления переписки этого труда. «Рукопись переписана двумя почерками: большая часть – автограф Василия Крашенинникова, меньшая часть – другим почерком на свежей, не залежалой бумаге. На переписку громадной рукописи, занимающей более 700 листов текста размером в лист (in folio), должно было уйти значительное время после окончания составления всего труда, и она была закончена, вероятнее всего, в 1761 году. Этот вывод о времени окончания переписки «Описания земноводного круга», сделанный на основании источниковедческого анализа и датировки бумаги по водяным знакам, полностью подтверждается текстом сочинения Василия Крашенинникова. В гл. «О Российском государстве» Елизавета Петровна, умершая в декабре 1761 года, названа «ныне царствующей монархиней», что было бы невозможно сказать после вступления на престол Петра III (с января 1762 по 28 июня 1762 года) и Екатерины II (c 28 июня 1762 года)»[390].

Установив, таким образом, как нижнюю, так и верхнюю границы датировки создания Василием Крашенинниковым своего труда, Г. Н. Моисеева делает вывод о том, что в период с 1747 по 1761 год рукопись «Слова о полку Игореве» находилась в «Большом рукописном Хронографе Спасова Ярославского монастыря», «…за два десятилетия до приезда в Ярославль Иоиля Быковского, назначенного в 1776 году архимандритом Спасо-Ярославского монастыря, и более чем за три десятилетия до того, как Хронограф оказался в библиотеке А. И. Мусина-Пушкина»[391].

Для подтверждения столь важного вывода требовались веские доказательства, но их в знаменитой монографии Г. Н. Моисеевой не обнаружено, на что обратил внимание О. В. Творогов, усомнившийся в строгости приведенных Моисеевой доказательств: «…на наш взгляд, надежных свидетельств знакомства Крашенинникова со «Словом» не обнаруживается. Приведенное Моисеевой сопоставление фразы из труда Крашенинникова «…преславный град Киев… от первыя своея славы и чести и великое ниспал уничтожение» и фразы «Слова» «О, стонати Руской земли, помянувше пръвую годину и пръвых князей» и ее указания на употребленное Крашенинниковым словосочетание «честь … слава» едва ли могут служить основанием для высказанного исследовательницей предположения. Второй аргумент – пристальное внимание Крашенинникова к Тмутаракани… также не обязательно указывает на его знакомство со «Словом»[392].

В конволюте с Хронографом, как мы уже рассматривали, были вплетены: «Временник, еже нарицается летописание русских князей и земля Рускыя», «Сказание о Индии богатой», «Синагрип царь Адоров», «Слово о полку Игореве» и «Девгениево деяние» при этом Василий Крашенинников почерпнул известия о древнейшей истории России как из самого Хронографа, так и из «Временника». Если Крашенинников многократно цитирует «Хронограф», полное заглавие которого приведено в первом издании «Слова», а также в письме А. И. Мусина-Пушкина К. Ф. Калайдовичу в 1813 году, как: «Книга, глаголемая Хронограф, рекше начало писменом царских родов от многих летописец; прежде о бытии, о сотворении мира, от книг Моисеовых и от Иисуса Навина, и от Судей Iудейских, и от четырех Царств, так же и о Асирийских Царех, и от Александрия, и от Римских Царей, Еллин же благочестивых, и от Руских летописец, Сербских и Болгарских», то он неминуемо должен был ознакомиться и с другими рукописями конволюта, в том числе и с рукописью «Слова о полку Игореве». Однако никаких следов такого знакомства не обнаружено. Почему? Писатель И. В. Можейко, цитаты из труда которого мы неоднократно приводили, отвечает на этот вопрос весьма просто: «Правда, среди трудов, которые Крашенинников использовал из «Хронографа», «Слово о полку Игореве» не значится, в чем нет ничего удивительного, потому что содержание «Слова» Крашенинникова заинтересовать не могло.

Итак, фабрикант Крашенинников держал в руках тот хронограф, который потом купил у Иоиля обер-прокурор синода (будущий.– А.К.) Мусин-Пушкин. Следовательно, в 1750 году он лежал на месте»[393].

Вывод, как видим, весьма поспешный и, к сожалению, неверный. Если столь образованный всесторонне человек, каким был Василий Крашенинников, держал в руках рукопись «Слова о полку Игореве», мало того, прочитал его внимательно, поскольку, по мнению И. В. Можейко, «…содержание «Слова» Крашенинникова заинтересовать не могло», и после всего этого равнодушно отложил рукопись в сторону, то какого же мнения о его образованности составили бы его потомки? Да случилось такое, счастливчик забил бы во все колокола, что в его руках оказался подобный шедевр. Не забил, значит, не держал, стало быть, на весь период работы Василия Крашенинникова, то есть с 1747 по 1761 год в конволютном сшиве древних рукописей никакого «Слова о полку Игореве» не было.

Учитывая вышеприведенное мнение О. В. Творогова об отсутствии надежных аргументов в пользу того, что Василий Крашенинников использовал рукопись «Слова» в своем произведении, приходится признать, что и он подобного же мнения об образованности последнего, то есть видел, держал в руках, прочитал, ничего полезного для своего труда не обнаружил и, позевывая, отложил в сторону. Каково? В противном случае О. В. Творогов должен был согласиться с тем, что рукописи «Слова» в сшиве с «Хронографом» на тот период не было. А этого выдающийся представитель школы академика Д. С. Лихачева допустить никак не мог.

Нам же вся эта довольно прозрачная история с «наличием – отсутствием» рукописи «Слова» на период работы Василия Крашенинникова над «Описанием земноводного круга» дает основание сделать следующий логический шаг: «Слово о полку Игореве» не могло быть написано раньше 1761 года!

Любознательный читатель:

– То есть подтверждается высказанная вами ранее гипотеза, что написано оно было во временно́м интервале с 1762 по 1768 год, не так ли? Не кажется ли вам, что пора уже назвать имя этого загадочного Анонима?

– Пора. Но нам представляется, что вопрос Любознательный читатель задает с небольшим подвохом. Он и сам уже давно «вычислил» это имя, тем более что в нескольких местах нашего сочинения оно как бы между прочим уже звучало. Однако предоставим возможность назвать имя Анонима все-таки Александру Сергеевичу Пушкину.

Памятуя, что в своих воспоминаниях К. Д. Кавелин отметил, что в диспуте, который происходил 27 сентября 1832 года в одной из аудиторий Московского Университета, М. Т. Каченовский проговорился, что А. С. Пушкин в своих эпиграммах на него (Каченовского. – А. К.) неоднократно упоминал имя автора «Слова о полку Игореве»[394], мы можем предугадать ход мысли поэта.

Пушкин помнил все свои эпиграммы на Каченовского, в том числе и те три из них, где наряду с именем редактора «Вестника Европы» фигурировали иные лица. Отпадает эпиграмма «Собрание насекомых», написанная Пушкиным в 1830 году, где наряду с Каченовским фигурируют четыре литератора-современника (Глинка, Свиньин, Олин и Раич), зашифрованныепоэтом в виде звездочек по числу слогов в фамилиях.

А вот в эпиграмме «Там, где древний Кочерговский…», опубликованной в «Московском телеграфе» (№ 8, 1829 год) уже упоминается Каченовский под вымышленной Пушкиным фамилией Тредьяковский:

Там, где древний Кочерговский

Над Ролленем опочил,

Дней новейших Тредьяковский

Колдовал и ворожил:

Дурень, к солнцу став спиною,

Под холодный Вестник свой

Прыскал мертвою водою,

Прыскал ижицу живой.

(Выделено мной.– А. К.)

Смысл эпиграммы в том, что некий сказочный персонаж, «дурень», делает все невпопад: становится спиной к солнцу (в данном случае – к истинному уму, знанию); прыскает мертвой водой (которая, согласно сказочным представлениям, не может оживить мертвое тело, под которым подразумевается журнал Каченовского); в то же время прыскает живой водой, чтобы оживить давно вышедшую из употребления букву ижица[395] (в журнале «Вестник Европы», редактируемом М. Т. Каченовским, использовалась архаическая форма написания слов греческого происхождения с употреблением буквы ижицы, вызывавшая насмешки). В том же журнале, где была опубликована эпиграмма, в сноске указана «опечатка», а именно в 3-й строке снизу вместо «Вестник» следует читать «Веник», что значительно усиливало сатирический смысл эпиграммы, с одной стороны, и для видимости как бы отводила острие эпиграммы от «Вестника Европы», а значит, и самого Каченовского, поскольку цензурой запрещалось в публикациях делать сатирические (оскорбительные) выпады против конкретной личности.

В данной эпиграмме нас, но прежде всего Пушкина привлекает другая личность, поскольку под «древним Кочерговским» подразумевается некто, «опочивший» над Ролленом. «Вычислить» личность не представляет труда, если учесть, что 13-томную «Древнюю историю» французского историка Шарля Роллена (1661—1741 годы)[396] и 16-томную «Римскую историю» его же в соавторстве с Кревье перевел на русский язык не кто иной, как Василий Кириллович Тредиаковский – поэт, историк, лингвист, археограф, переводчик – личность весьма колоритная, но, к сожалению, ко времени Пушкина практически всеми забытая.

Неужели Тредиаковский?! Пушкин вспоминает вторую свою эпиграмму на Каченовского, где прямым текстом читается: «Василий Тредьяковский». Речь идет об эпиграмме «Литературное известие», опубликованной в альманахе «Подснежник» на 1829 год.

В этой эпиграмме Пушкин традиционно высмеивает журнал М. Т. Каченовского «Вестник Европы» за его отсталые мнения и тон. Действие перенесено в царство мертвых (элизий)[397]. Звездочки по числу слогов означают: «Михайло Каченовский».

В Элизии Василий Тредьяковский

(Преострый муж, достойный много хвал)

С усердием принялся за журнал.

В сотрудники сам вызвался Поповский,

Свои статьи Елагин обещал;

Курганов сам над критикой хлопочет,

Блеснуть умом Письмовник снова хочет;

И, говорят, на днях они начнут,

Благословясь, сей преполезный труд, —

И только ждет Василий Тредьяковский,

Чтоб подоспел *** ****[398].

(Выделено мной. – А.К.)

Это известие шокировало поэта, и целых двое суток (28—29 сентября 1832 года) он находился под впечатлением обрушившейся на него информации. Написав Наталье Николаевне письмо, в котором сообщил жене о «счастливом примирении» с М. Т. Каченовским, Пушкин внимательно проанализировал свои собственные мнения об этом, практически всеми забытом гении. Не допустил ли он нелицеприятных выпадов против В. К. Тредиаковского в своих сочинениях и эпистолах? Проследим за мыслями поэта в отношении к Тредиаковскому.

Вот 15-летний лицеист обращается к известному поэту К. Н. Батюшкову – «Философу резвому и «Пииту», где в предпоследней строфе читаем:

Рази, осмеивай порок,

Шутя, показывай смешное

И, если можно, нас исправь,

Но Тредьяковского оставь

В столь часто рушимом покое;

Увы! довольно без него

Найдем бессмысленных поэтов,

Довольно в мире есть предметов,

Пера достойных твоего!

(Выделено мной.– А. К.)

К. Н. Батюшков, повинуясь общему поветрию негативного отношения к творчеству В. К. Тредиаковского, в своих «Опытах в стихах и прозе» неоднократно в пренебрежительном тоне упоминает всеми гонимого поэта. В сатире «Видение на берегах Леты», написанной в 1809 году и разошедшейся в списках (впервые напечатано в 1841 году) Батюшков дважды упоминает В. К. Тредиаковского. Сначала в обществе со скандально известным поэтом И. С. Барковым (1732—1768 годы):

Трудолюбивый, как пчела,

Отец стихов «Тилемахиды»[399];

И ты, что сотворил обиды

Венере девственной, Барков!

А затем как переводчика в стихах прозаического романа французского писателя П. Тальмана (1642—1712 годы) и автора трагедии «Деидамия»:

Певец любовныя езды

Осклабил взор усмешкой блудной

И рек: «О муж, умом не скудный!

Обретший редки красоты

И смысл в моей «Деидамии»,

Се ты! се ты!…» – «Слова пустые, —

Угрюмый судия сказал

И в Лету путь им показал[400].

(Выделено мной. – А.К.)

В качестве примера невежливости в своих литературных заметках Пушкин приводит широко известный в его время анекдот о Тредиаковском:

«Тредьяковский пришел однажды жаловаться Шувалову на Сумарокова. «Ваше высокопревосходительство! меня Александр Петрович так ударил в правую щеку, что она до сих пор у меня болит». – «Как же, братец? – отвечал ему Шувалов, – у тебя болит правая щека, ты держишься за левую». – «Ах, ваше высокопревосходительство, вы имеете резон», – отвечал Тредьяковский и перенес руку на другую сторону. Тредьяковскому не раз случалось быть битым. В деле Волынского сказано, что сей однажды в какой-то праздник потребовал оду у придворного пииты Василия Тредьяковского, но ода была не готова, и пылкий статс-секретарь наказал тростию оплошного стихотворца»[401].

Пушкин привел этот анекдот вовсе не для того, чтобы поизгаляться над великим ученым, напротив, он его как мог защищал. Во-первых, поместив анекдот в рубрике «Примеры невежливости», поэт не рассчитывал на публикацию этой рубрики, поскольку это были «заметки для памяти». Недаром рубрика включена в своеобразную «литературную смесь»: «Отрывки из писем, мысли и замечания», в качестве чернового материала для задуманной статьи «О поэзии классической и романтической», отрывок из которой дошел до нас под названием «О ничтожестве литературы русской». Это не вина Пушкина, а наша всеобщая беда, что мы не имеем счастья читать несостоявшуюся статью гения. Во-вторых, Пушкин реально вступился за Тредиаковского, представленного в романе Лажечникова в качестве шута. Сразу же после выхода романа Пушкин посылает И. И. Лажечникову письмо из Петербурга в Москву от 3 ноября 1835 года, в котором, в частности, пишет: «Позвольте, милостивый государь, благодарить вас теперь за прекрасные романы, которые все мы прочли с такою жадностию и с таким наслаждением. Может быть, в художественном отношении «Ледяной дом» и выше «Последнего Новика», но истина историческая в нем не соблюдена, и это со временем, когда дело Волынского будет обнародовано, конечно, повредит вашему созданию; но поэзия останется всегда поэзией, и многие страницы вашего романа будут жить, доколе не забудется русский язык. За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей. В деле же Волынского играет он лице мученика. Его донесение Академии трогательно чрезвычайно. Нельзя его читать без негодования на его мучителя. О Бироне можно бы также потолковать. Он имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа. Впрочем, он имел великий ум и великие таланты.

Позвольте сделать вам филологический вопрос, коего разрешения для меня важно: в каком смысле упомянули вы слово хобот в последнем вашем творении и по какому наречию? <…>»[402].

Ответ Лажечникова на «филологический вопрос» Пушкина проанализирован нами в одной из предыдущих глав сочинения. Не шутом придворным был В. К. Тредиаковский в самом конце царствования сумасбродной императрицы Анны Иоанновны, а «придворным пиитом», как именует его сама государыня. Зазорно ли это? Нет, не зазорно! Таковым был Г. Р. Державин при Екатерине Великой и весьма этим гордился. При Александре I таковым слыл В. А. Жуковский, да и А. С. Пушкин в глазах Николая I был придворным поэтом, или, по крайней мере, хотел видеть его в этом качестве, считая это большой честью для «одного из умнейших людей России». Таковы времена, таковы и нравы, и противиться этому было себе дороже, о чем Пушкин знал не понаслышке.

К тому же «придворному пииту» В. К. Тредиаковскому в ту пору было всего-то 37 лет и он еще не сложился в качестве великого ученого-историка, филолога, этнографа и полиглота, знавшего к концу жизни около десятка иностранных языков, в том числе древнерусский, церковно-славянский, древнегреческий и латинский.

Самым убедительным фактом признания А. С. Пушкиным гениальности В. К. Тредиаковского является влияние произведения последнего «Похвала Ижорской земле и царствующему граду Санкт-Петербургу» на создание пушкинского шедевра «Медный всадник».

Ода Тредиаковского воспевает деяния Петра I, она проникнута патриотическим чувством удивления и восхищения грандиозным строительством Петрова града. За полвека своего существования град Петров «уж древним всем он ныне равен стал». В оде Тредиаковского говорит:

Не больше лет, как токмо с пятьдесят,

Отнеле ж все, хвалу от удивленной

Ему души со славою гласят,

И честь при том достойну во вселенной.

Что ж бы тогда, как про́йдет уж сто лет?

О! вы, по нас идущие потомки,

Вам слышать то, сему коль граду свет,

В восторг пришед, хвалы петь будет громки…

Через восемьдесят лет, в 1833 году, Пушкин написал во Вступлении к «Медному всаднику»:

Прошло сто лет – и юный град,

Полнощных стран краса и диво,

Из тьмы лесов, из топи блат

Вознесся пышно, горделиво;

………………………………

Громады тесные дворцов

Стоят вдоль Невских берегов[403].

Произведения обоих авторов начинаются с описания природы пустынных берегов Невы, каким они были до основания здесь города. Общей темой является и отношение к шведам, и основание города.

В «Перечне статей, намеченных для «Современника», составленном Пушкиным в 1836 году, значится статья «Поход 1711» с пометкой «+», это означало, что в редакторском портфеле уже находились «Записки» бригадира Мороде-Бразе, участвовавшего в Южном (Молдавском) походе в 1711 году в качестве французского наемника, то есть живого свидетеля бескровного поражения Петра I («старинного плена»). Под витиеватым названием – «Записки политические, забавные и сатирические господина Жана Никола де-Бразе, графа Лионского, полковника Казанского драгунского полка и бригадира войск его царского величества» – без раскрытия имени их автора, обозначенного лишь инициалами, были изданы в 1716 году в Амстердаме (в 3 томах).

«Интерес Пушкина к этим запискам и работа над ними были связаны с собиранием им материалов для «Истории Петра I». Он перевел из записок Моро-де-Бразе его рассказ о Прутском походе, «лучшее место изо всей книги» его, по словам Пушкина.

Предполагая напечатать записки Моро, Пушкин написал предисловие и примечания к ним и через Бенкендорфа направил рукопись «на рассмотрение» Николаю I. В сопроводительном письме от 31 декабря 1835 года Пушкин указывал: «Эти записки любопытны и дельны. Они важный исторический документ и едва ли не единственный (опричь Журнала самого Петра Великого)». Этот «важный исторический документ», замечает Пушкин в своем предисловии к ним, «не должно смешивать с нелепыми повествованиями иностранцев о нашем отечестве».

Вместе с тем Пушкин сохраняет критическое отношение к Моро и его запискам. Он не только указывает в своих примечаниях на отдельные ошибки его, обнаруживая прекрасное знание истории Прутского похода. Критическое отношение к источникам и проницательность дают Пушкину возможность использовать для выяснения исторической истины даже тенденциозные «показания» Моро («…тем замечательнее свидетельства, вырываются у него поневоле», – говорит Пушкин, касаясь подобного рода «пристрастных» показаний Моро).

Николай I, прочитав рукопись записок Моро, нашел возможным опубликование их, но счел нужным подвергнуть их общей цензуре. Опубликованы они были после смерти Пушкина в «Современнике», 1837, кн. VI, с цензурными искажениями»[404].

Интересно, почему именно в 1833 году при написании «Медного всадника» Пушкин упомянул о далеких событиях 1711 года, тогда как к «Запискам» Моро-да-Бразе он обратится лишь через два года, в 1835 году? Не надо забывать, что не прошло еще и года с той памятной дискуссии в аудитории Московского университета, когда поэт узнал, что автором «Слова о полку Игореве» является В. К. Тредиаковский. Своим гениальным, проницательным умом он понял, что автор «Слова» незримым героем своей повести считает Петра I, который за поэтическим занавесом поэмы выступает прототипом одновременно двух героев, то в роли великого Киевского князя Святослава, замыслившего вернуть исконно русские земли Азово-Черноморской провинции, то в роли князя Игоря, испытавшего позор пленения и вернувшегося на Родину фактически под конвоем войск неприятеля.

Разгадать побудительную причину написания «Слова о полку Игореве» накануне предстоящей военной кампании, которая в конечном итоге закончится убедительной победой России над Турцией и возвращением в материнское лоно многострадальных земель Азово-Черноморской Руси, Пушкину не составляло труда. Пушкин, начиная со второй половины двадцатых годов и по декабрь 1835 года, работает по сбору и систематизации материала для «Истории Петра I». Подготовленный текст «Истории» был закончен и датирован 15 декабря 1835 года и представлял собой некий конспект задуманного им многотомного труда, составленный подобно тому, как был оформлен свод исторических материалов о деяниях Петра Великого, составленный И. И. Голиковым[405]. В главе «1711» поэт подробно описывает перипетии «Прутского похода», в значительной степени опираясь на содержательную часть «Записок» бригадира Моро-да-Бразе. По всему видать, что работа над этой главой по времени совпала с написанием «Медного всадника».

Однако к концу 1835-го – началу 1836-го года в жизни Пушкина произошли столь решительные перемены, что ему было впору готовить завещания по всем направлениям своей жизнедеятельности, что он и делает на протяжении предпоследнего года своей жизни. Поэтическое завещание потомкам было написано в августе («Я памятник себе воздвиг нерукотворный…»), однако нужно было что-то делать с тайной авторства «Слова о полку Игореве», в которую он был посвящен 4 года тому назад. Сказать всю правду он не имел права в силу существования каких-то запретных ограничителей, ставших известных ему из рассказа М. Т. Каченовского, но и уйти в мир иной, не реабилитировав В. К. Тредиаковского, он не мог. Поэтому в «Перечне статей, намеченных для “Современника”», и появляется план написания статьи о «Тредьяковском», с тем чтобы у потомков не оставалось абсолютно никаких сомнений относительно того, насколько высоко ценил Пушкин этого гения XVIII века. С другой стороны, похоже, что поэт замыслил в этой статье подать будущим исследователям кое-какие знаки для облегчения поиска автора «Слова о полку Игореве».

То, что Пушкин намеревался в ближайшее время приступить к написанию этой статьи, говорит сама последовательность расположения намеченных к публикации материалов. Всего в «Перечне» 20 наименований, при этом, как видно из представленного ниже укороченного перечня[406], материал о Тредиаковском расположен в первой трети «Перечня», на седьмой позиции, причем в 4 предстоящих позициях материал помечен знаком «+», то есть полностью готовый к публикации. Следовательно, и статья о Тредиаковском была в достаточно высокой степени готовности, однако среди бумаг посмертного архива Пушкина ее обнаружить не удалось. Почему?

Тайна исчезновения протографа статьи Пушкина о В. К. Тредиаковском, скорее всего, никогда не будет разгаданной, а посему нам пришлось по крупицам собирать материал к биографии великого ученого, гения всех времен и народов[407]

Итак, Василий Кириллович Тредиаковский – выдающийся российский ученый и писатель, маститый переводчик, историк, филолог и этимолог восемнадцатого столетия, чье имя, к великому сожалению, мало известно широкой публике как в России, так и за рубежом в общеисторическом масштабе. Увы, уже более 250 лет оно незаслуженно забыто и в кругах российской интеллигенции, и в более просвещенном сообществе. Мало того, по ряду причин Тредиаковский был не только забыт, но в свое время подвергался унизительной обструкции как со стороны власть предержащих, так и со стороны своих же литературных «собратьев», которые порой не прочь были лягнуть, боднуть и укусить большого, но добродушного льва, особенного тогда, когда за таковые деяния можно было удостоиться похвалы от тех же власть имущих.

Подробной биографии В. К. Тредиаковского не существует, нет его фамилии и в многотысячной серии книг под рубрикой «ЖЗЛ» (жизнь замечательных людей), где, к примеру, можно обнаружить книгу под заголовком «С. В. Степашин», тоже «доктора» нескольких наук. Интересный след о творчестве Тредиаковского оставил Г. А. Гуковский, но о личной жизни ученого в статье до обидного мало сведений[408]. Отдельные эпизоды жизни ученого, в основном связанные с его творческой деятельностью, можно уловить в трудах Л. И. Тимофеева, Б. В. Томашевского, С. М. Бонди, О. И. Федотова и ряда других исследователей, которые «со всей строгостью исторического подхода» подтверждают приоритет Тредиаковского в создании современной стиховедческой науки. В пятом сборнике «XVIII век», вышедшем в 1962 году, была опубликована интересная статья В. П. Самаренко «В. К. Тредиаковский в Астрахани», т. е. в городе, где 5 марта 1703 года в семье астраханского священника Кирилла Тредиаковского родился сын Василий. Хотя и родился будущий классик русской литературы в один год с городом Санкт-Петербургом, но ничто вроде бы не предвещало необычной судьбы Василия Кирилловича, родившегося в провинциальной глубинке России, но сумевшего подняться до высот европейской образованности той эпохи, навсегда вписавшей его имя в историю русской науки и литературы.

Действительно, такому взлету не способствовало ни почти полное отсутствие развитой духовной жизни провинциального города, ни традиционный быт семьи служителя астраханской соборной Троицкой церкви, ни оторванность от центров мировой культуры. Правда, в жизни юноши случился эпизод, сделавший его местной достопримечательностью: его отметил сам царь Петр, когда останавливался в Астрахани по пути в Персию в 1722 году, событие, превратившиеся со временем в легенду.

«Любящий собственноручно вникать в каждую малость, потребную, как ему мнилось, для русской пользы, Петр Алексеевич не только облазил все верфи, коптильни, солеварни, складские помещения, но и пожелал увидеть юных латынщиков. Изо всех них царь удостоил вниманием лишь одного Василия. Заломив ему на лоб русый чуб, Петр долго вглядывался в мутно-голубые серьезные терпеливые глаза юноши и, толкнув его в лоб широкой дланью, произнес то ли с похвалой, то ли сожалеюще: «Вечный труженик!».

Никто не понял, что имел в виду царь-человекознатец, и о. Кирилла тоже не понимал: добро или беду сулит сыну царево предсказание. Труженик – вроде бы хорошо, худо, коли бездельник, а «вечный» звучит приговором, значит, не будет ему отдохновения от трудов праведных, не вкусит он заслуженного покоя на склоне лет. Но это уже о другом: как-никак, а царева отметина легла на его сына»[409].

Легендой овеяны последние годы астраханской жизни Тредиаковского. Существует известие, что отец предназначал юношу к духовному званию и намеревался его женить против воли, но последний бежал за день до свадьбы в Москву и там поступил в славяно-греко-латинскую академию. По другим сведениям, он выказал в астраханской школе отличные способности к учению и был отправлен в 1723 году в академию в качестве лучшего ученика. По другой версии, которой придерживается Ю. Нагибин, женитьба Василия на красавице Феодосии Кузьминой все-таки состоялась, но тяга к образованию пересилила, и несостоявшийся глава семейства покинул красавицу жену, которая преданно ждала его всю жизнь, делала несколько попыток приехать к нему в Москву. Героиня пронзительного рассказа Ю. Нагибина чем-то напоминает (или так замыслил замечательный советский писатель) княжну Ярославну из «Слова о полку Игореве». Сам же Тредиаковский об этом периоде своей жизни писал: «Дед и отец мой были священниками. Я по желанию моего покойного ныне родителя словесным наукам на латинском языке еще в молодых моих летах в Астрахани, где моя и родина, у римских живущих там монахов учился, а по охоте моей к учению, оставил природный город, дом и родителей и убежал в Москву».

Так или иначе, но капуцины не препятствовали раскрытию талантов юноши, и в Москве он появился с приличным знанием латинского языка и с первыми стихотворными опытами. Продолжил он образование в Славяно-греко-латинской академии, где в то время обучали языкам; и кроме тех, что входили в само название, – еще немецкому и французскому, а также медицине, физике, философии. Студенты знакомились с «семью свободными искусствами», среди которых числилась и поэзия. На третьем году обучения он специализируется по классу элоквенции (риторики), в это же время он сочиняет первые свои стихи и пишет две драмы – «Язон» и «Тит», а также сочиняет плач о смерти Петра Великого, которого он боготворил всю свою жизнь, и несколько веселых песенок.

Неуемная жажда знаний гонит Тредиаковского все дальше и дальше от родительского дома, и в 1726 году, подобно молодым героям «петровских повестей», он решается на отважный шаг – отправиться на учебу за границу без необходимых к тому средств, полагаясь только на свой «острый ум».

Оказавшись в Голландии в доме русского посланника, Тредиаковский около двух лет занимался французским языком и знакомился с европейской литературой. Затем он отправился «пеш за крайнею своей бедностью» в Париж. Здесь ему удалось определиться секретарем у русского посла князя А. Б. Куракина и, что особенно важно, посещать лекции в Сорбонне (Парижском университете), приобщиться к передовым для того времени философским, эстетическим взглядам, к достижениям в области филологии и искусства. Большая часть стихотворений этого времени написана на французском языке.

Парижский период был самым счастливым в жизни Тредиаковского, начиная с фантастического момента встречи его с русским послом, описанным Ю. Нагибиным.

Несмотря на пользу и радость от пребывания в Париже, Тредиаковский постоянно в мыслях обращается к отечеству. Характерны в этом плане два стихотворения, написанные поэтом во Франции почти в одно и то же время. В одном из них – «Стихах похвальных Парижу» – автор с нескрываемой иронией воспевает Париж: «Красное место! Драгой берег Сенский! Где быть не смеет манер деревенских». Другое же стихотворение – «Стихи похвальные России» – одно из самых проникновенных, глубоко патриотических произведений не только молодого Тредиаковского, но и всей молодой русской поэзии.

Россия мати»! свет мой безмерный!

Позволь то, чадо прошу твой верный,

Ах, как сидишь ты на троне красно!

Небо Российску ты Солнце ясно!

…………………………………………..

Твои все люди суть православны

И храбростию повсюду славны:

Чада достойны таковыя мати,

Везде готовы за тебя стати.

Чем ты, Россия, неизобильна?

Где ты Россия, не была сильна?

Сокровище всех добр ты едина!

Всегда богата, славе причина.

Коль в тебе звезды все здравьем блещут!

И Россияне коль громко плещут:

Виват Россия! Виват драгая!

Виват надежда! Виват благая!

Скончу на флейте стихи печальны,

Зря на Россию чрез страны дальны:

Сто мне языков надобно б было

Прославить все то, что в тебе мило!

Вернувшись в 1730 году в Россию, Тредиаковский становится одним из наиболее образованных людей тогдашнего русского общества и с жадностью включился в общественно-литературную жизнь. Но прежде всего он решил закончить свое образование, поступив 1731 году в неоконченную им в свое время Славяно-греко-латинскую академию. В своих заметках «О ничтожестве литературы русской» А. С. Пушкин называет академию Заиконоспасским училищем, поскольку учебное заведение со столь пышным названием размещалось в старом флигеле Заиконоспасского монастыря, стоявшего за иконным рядом на Никольской улице, в Китай-городе.

Вернувшись в родные пенаты, Тредиаковский вспомнил, как восемь лет тому назад, на первом занятии в классе он услышал: «Великий слепец Гомер был самым зрячим среди людей». Тогда он не мог даже предположить, какую роль сыграет в его жизни этот древнегреческий певец «Илиады» и «Одиссеи».

Вскоре после окончания академии в 1733 году его принимают на службу секретарем при Академии Наук Санкт-Петербурга с жалованием 360 рублей в год. В период учебы в Академии он переводит на русский язык роман французского писателя XVII века Поля Тальмана «Езда на остров любви», который приносит Тредиаковскому широкую известность. Дело не только в том, что занимательным был сам роман о сложных любовных отношениях его героев. Внимание современников привлекла вторая часть книги, содержащая 18 стихотворений Василия Кирилловича на русском, французском языках и одно – на латинском. Они свидетельствовали о свободной ориентации поэта во французской прециозной литературе[410] начала XVIII века, демонстрировали появление в русской литературе писателя с новым мироощущением. «Новым было и то, что Тредиаковский впервые в русской литературе XVIII века выступил с печатным сборником, в котором были помещены стихотворения, посвященные любовной теме: «Песенка любовна», «Стихи о силе любви», «Плач одного любовника…», «Тоска любовника в разлучении с любовницею», «Прошение любви» были новым словом в развитии любовной лирики. На фоне предшествующей поэтической традиции стихи Тредиаковского имели большое общекультурное значение»[411].

Объясняя читателям, почему роман «Езда на остров любви» он перевел не «словенским языком», «но почти самым простым русским словом, то есть каковым мы меж собой говорим», Тредиаковский обосновал свою языковую позицию: «Язык словенский у нас церковный, а сия книга мирская». Тем самым он сформулировал впервые одно из основных требований классицизма – единство содержания и формы, понятого как соответствие темы произведения жанру и стилю. Плодотворной была и мысль писателя об опоре литературного языка на разговорную речь. С этого момента Тредиаковский смело вступил на путь «обмирщения» русского литературного языка, о чем он пишет в предисловии к роману, четко формулируя принципы «обмирщения», помимо вышеуказанного: «…язык словенский в нынешнем веке у нас очюнь темен; и многие его наши читая неразумеют; А сия книга есть сладкия любви, того ради всем должна быть вразумительна. Третия: <…> язык словенской ныне жесток моим ушам слышится, хотя прежде сего не только я им писывал, но и разговаривал со всеми…»[412].

Трудно переоценить роль Тредиаковского в становлении классицизма – нового и наиболее значительного явления литературной жизни России в первой половине XVIII века. Выступая пионером этого направления в русской литературе, он способствовал становлению творческих принципов классицизма, достигаемого ценой широкого использования античного наследия, рационалистических тенденций в художественном мироощущении, утверждения душевного равновесия путем разумного самоограничения.

В соответствии с этими установками основное место в поэтическом творчестве Тредиаковского занимает политическая лирика. Ее основная тема – прославление исторических свершений русской государственности. Лирике Тредиаковского присуща ораторская окраска. Его оды – своеобразные витийственные речи в стихах, посвященные монархам и знаменательным событиям в общественной жизни страны. То или иное событие Тредиаковский-поэт рассматривает лишь как исходный момент. Оно интересует его не как материал для повествования, а как предмет для размышлений. Сила и художественная специфика од Тредиаковского заключается в стремлении к обобщению и передаче тех общих чувств и мыслей, которые вызывают у него осмысление судеб страны и ее истории. В одах Тредиаковский воспевал величие духа и патриотизм монархов, считая, что их гражданственные убеждения должны служить образцом соотечественникам-россиянам, подданным государства. Как бы риторичны и интеллектуально сгущены ни были политические стихи Тредиаковского (к числу лучших из них принадлежит «Ода на день коронования Елисаветы Петровны. 1742», «Ода о сдаче города Гданска», «Похвала Ижерской земле и городу Санктпетербургу», «Ода благодарственная» и др.), они отнюдь не лишены эмоциональности. Основная их тональность – приподнятая торжественность, в некоторых произведениях она приобретает помпезно-барочный оттенок. В одах Тредиаковского находят выражение и отзвуки затаенного трагизма, вызванного противоречиями жизни страны, тревогой за ее будущее, а также собственной неустроенной жизни.

Следует отметить, что личная жизнь Тредиаковского была трудна и унизительна, поскольку зависела от прихотей и власти вельмож. Он испытывал на себе пренебрежительное отношение сановников, писал стихотворения на случай для поздравления, переводил бессмысленные комедии для придворных спектаклей и военные уставы. Эти никчемные занятия создавали ощутимые помехи его писательской и научной деятельности. Тем не менее Тредиаковскому удалось все же совершить целый ряд открытий.

Наибольший вклад в развитие русской поэзии внес Тредиаковский начатой им реформой силлабического стиха.

В 1734 году он написал необычным размером поздравительное стихотворение, а в 1735-м опубликовал «Новый и краткий способ к сложению российских стихов с определением до сего надлежащих знаний». В своем трактате Тредиаковский произвел коренную реформу русского стихосложения, введя в него тоническую систему. Истории русской поэзии до выхода этой работы неизвестно ни одного сонета, рондо, мадригала, эпиграммы или эпистолы на русском языке. Да и с элегиями русского читателя впервые познакомил именно Тредиаковский. Он не только вводил эти формы в русское художественное сознание, но и впервые на русском языке рассказывает содержательную сущность этих форм.

Вместо господствовавшей в середине XVII века силлабической системы, в которой стихи должны были содержать одинаковое количество слогов (одиннадцать или тринадцать), Тредиаковский предложил новое стихосложение, в котором главное значение приобрело обязательное ударение на предпоследний слог в стихе – так называемое женское окончание стиха (оно обычно встречалось и у силлабиков) – и обязательное ударение на последний слог перед паузой-цезурой внутри строки – мужское окончание полустишия. Впервые по отношению к русскому стиху был предложен термин «стопа» – сочетание двух слогов, – заимствованный из французского стихотворения. Тредиаковский не настаивал на жестоком распределении всех ударений в стихе, но рекомендовал писать стихи хореическими стопами – двусложиями из ударного и безударного слогов.

Внимательным читателем сочинения Тредиаковского был Ломоносов, испещривший поля его печатного издания многочисленными латинскими и русскими пометами – порой крайне едкими и недоброжелательными. Какой-то безымянный читатель XVIII века, познакомившийся с ломоносовским экземпляром, сделал в книге запись: «Уж так он зол, как пес был адский»[413]. В 1739 году Ломоносов присылает из Германии собственное руководство по стихосложению вместе со своей «Одой на взятие Хотина». Он ориентировался на немецкое стихосложение. Позиция Ломоносова была намного радикальнее и одновременно жестче, чем у предшественника. Силлабическое стихосложение безоговорочно отвергалось, в стихах следовало строго соблюдать последовательность ударных и безударных стихов, по возможности избегая отступлений от метрической схемы. В отличие от Тредиаковского Ломоносов отдал абсолютное предпочтение не хорею, а ямбу, хотя перечислил в своем сочинении и другие виды стоп, в том числе трехсложных. Бо́льшую гибкость, чем Тредиаковский, он проявил только по отношению к рифме, допустив чередование мужских (с ударением на последний слог) и женских (сударением на слог предпоследний) рифм.

«Письмо о правилах российского стихотворства» Ломоносова было опубликовано только через несколько лет после написания, но получило известность намного раньше. Спустя тринадцать лет после ломоносовского выступления обиженный Тредиаковский решил напомнить о своем приоритете и одновременно скорректировать собственные суждения 1735 года. В 1752 году он написал трактат «Способ к сложению российских стихов, против выданного в 1735 году, исправленный и дополненный». В нем содержался детальный анализ четырнадцати стихотворных размеров (двух– и трехстопных и их сочетаний друг с другом) и различных видов рифмовки и строфики. Трактат был новаторским, Тредиаковский опередил время, предварив позднейшие эксперименты в ритмике и метрике. Идея свободного сочетания разнородных стоп была близка эстетическим представлениям уходящей литературы барокко, которая культивировала контрасты всякого рода – ритмические, стилистические и смысловые. Но эта идея противоречила классицистическому принципу «регулярности», правильности, утвердившемуся в русской литературе. «Эти метрические опыты Тредиаковского были для современников уже смешны: эпоха барокко кончалась, начиналась эпоха классицизма, искавшая не изобилия и разнообразия, а экономной рациональности поэтических форм. Но «Способ к сложению российских стихов» 1752 года остался основополагающей книгой по русскому стиховедению для многих поколений: все, что писалось о стихе в учебниках словесности XVIII—XIX веков, восходило, обычно из вторых рук, к Тредиаковскому <…>»[414].

Различие позиций Тредиаковского и Ломоносова, выраженных в их сочинениях по стихосложению, проявляется и в том, что автор «Оды на взятие Хотина» решительно начинает историю русского стиха с «чистого листа», в то время как Тредиаковский – особенно в трактате 1752 года – ориентируется на античную традицию и на русский фольклор и не разрывает связей с силлабическим стихотворством. «Когда Тредиаковский связывает новый стих с силлабикой, это не рецидив старых привычек, а осознанное, хотя еще и предварительное и не вполне последовательное выражение нового отношения к стиху»[415]. Автор двух «Способов…» стремится сохранить преемственность по отношению к национальным традициям в словесности.

Реформа стиха Тредиаковского и Ломоносова определила судьбу русской поэзии по крайней мере на полтора-два века вперед: силлабическое стихотворство кануло в прошлое, ему на смену пришла система стиха, получившая название силлабо-тонической (Тредиаковский называл ее просто тонической). Только к исходу XIX и в XX веке силлабо-тонику несколько потеснили другие виды стиха. Но четырехстопный ямб, которым была написана в 1739 году ломоносовская ода на взятие русскими войсками турецкой крепости Хотин, и поныне остается основным размером русской поэзии.

Труд по созданию нового русского стиха был завершен. Тредиаковский, хотя и с неудовольствием, был вынужден признать победу Ломоносова в спорных вопросах реформы. Правила стихосложения существовали. Кто-то должен был изложить правила создания литературных жанров. Роль второго Буало, французского законодателя литературы, решился исполнить Сумароков, пришедший в литературу как ревностный последователь автора Хотинской оды[416]. В 1748 году он издает два стихотворных послания (эпистолы) – «О русском языке» и «О стихотворстве» (позднее, в 1774 году, он переиздаст две эпистолы как одно сочинение под названием «Наставление хотящим быть писателями»). Эпистолы были отчасти подражанием «Поэтическому искусству» (1674) Н. Буало. Из эпистол русский читатель узнавал, например, о правилах «трех единств», обязательных в драматургии классицизма: события в пьесе должны составлять цельную последовательность, одну ситуацию («единство действия»), укладываться в пределы суток («единство времени») и происходить в одной точке пространства – доме, дворце («единство места»). Сумароков емко и кратко определил все основные жанры литературы, перечислив их признаки. Однако он следовал слепо за французским автором. Сумароков уделил большое внимание таким жанрам, как песня и басня, не привлекшим внимания французского теоретика. Языковая позиция «русского Буало» была во многом сходна с точкой зрения, которую в то время разделяли Ломоносов и Тредиаковский (к 1750-м годам переставший пренебрежительно относиться к «славенщизне» и настаивавший на единстве церковнославянского и русского языков). Особенность позиции Сумарокова в том, что, признавая единство русского и церковнославянского языков, автор эпистол считал главным источником не церковнославянский, а сочинения образцовых авторов. Вероятно, он не разграничивал резко устную речь и письменный, литературный язык[417].

«Поэтическое искусство» Н. Буало подводило итог развитию мировой и французской словесности за многие века от античных времен. Сумароков выступает в противоположной роли: он предписывает правила, по которым должна создаваться будущая литература. Из русских авторов он упоминает только проповедника Феофана Прокоповича, поэта-сатирика А. Д. Кантемира и М. В. Ломоносова, причем только о Ломоносове он отзывается с похвалой, а в адрес В. К. Тредиаковского летят критические стрелы из его эпистолы «О русском языке»:

Тот прозой и стихом ползет, и письма оны

Ругаючи себя, дает писцам в законы.

…………………………………………………

Зело, зело, зело, дружок мой, ты искусен,

Я спорить не хочу, да только нрав твой гнусен.

А в эпистоле «О стихотворении» А. П. Сумарокова содержится прямой выпад против Тредиаковского: «А ты, Штивелиус, лишь только врать способен?»[418].

На этот выпад Сумарокова В. К. Тредиаковский ответил не менее хлестко, воспользовавшись тем, что Академия наук поручила ему дать заключение на трагедию Сумарокова «Хорев». Отзыв был резко отрицательным, при этом критик мастерски обыграл слово «седалище», означавшее у Сумарокова «стул». По принятым тогда правилам хорошего тона открыто называть имя оппонента в стихах и эпиграммах запрещалось, зато в словах себя полемисты не стесняли. Так, в своем отзыве на комедию А. П. Сумарокова «Тресотиниус», в которой Тредиаковский был выведен под именем педанта Тресотиниуса, что переводилось как «трижды глупый». Тредиаковский обращается к Сумарокову со словами:

Мне рыжу тварь никак в добро не применить

……………………………………………………

Когда, по-твоему, сова и скот уж я,

То сам ты нетопырь и подлинно свинья!

В эпиграмме «Не знаю, кто певцов в стих вкинул сумасбродный…» Тредиаковский обыгрывает не только рыжий цвет волос Сумарокова, но упоминается и другой физический изъян оппонента – постоянное моргание («мигание») и увлечение Бахусом. В 1752 году Тредиаковский напечатал две басни: «Пес чван» и «Ворона, чванящаяся чужими перьями». В басне о вороне скрывался намек на склонность Сумарокова заимствовать фрагменты из стихотворений других авторов, в чем постоянно и обвинял его Тредиаковский. Басня про пса, которому на шею повесили «звонок» (колокольчик), завершалась обращением, на самом деле адресованном Сумарокову:

Собака! без ума ты чванишься пред нами: Тебе ведь не в красу, но дан в признак звонок, Что нравами ты зол, а разумом щенок[419].

Полемика Тредиаковского и Сумарокова, однако, была не перебранкой двух амбициозных и неуживчивых людей, а знаменательным событием литературной жизни того времени[420]. В полемике рождались новые жанры, в частности, критический разбор. Вот как пишут об этой полемике современные исследователи: «Их споры имеют первостепенное историко-культурное значение: в ходе этой распри в негативной, полемической форме отрабатываются программные установки, которые определяют направление литературного развития. Более того, именно в результате полемики Тредиаковского и Сумарокова появляются новые жанры: так создаются в России комедии («Тресотиниус» и «Чудовищи» Сумарокова, «новая сцена» из «Тресотиниуса», сочиненная Тредиаковским), первые пародии, направленные на индивидуальный стиль (такие, например, как сумароковская песня «О, приятное приятство» и т. п.), наконец, первые критические трактаты («Письмо от приятеля к приятелю» Тредиаковского и «Ответ на критику» Сумарокова). Можно сказать, что эта литературная война, в сущности, объединяет полемизирующие стороны, делая их участниками общего культурного процесса: поле битвы оказывается той творческой лабораторией, в которой разрабатывается как теория, так и практика литературы»[421].

Аналогичные или еще более жаркие и нелицеприятные полемические схватки происходили между А. П. Сумароковым и М. В. Ломоносовым. Об отношении М. В. Ломоносова к В. К. Тредиаковскому, как реформатору русского стихосложения, говорилось выше. За этими литературными баталиями между тремя выдающимися литераторами второй половины XVIII века, как за театральным занавесом, скрывался нелегкий исторический процесс становления в России светской литературы. Выдающийся литератор и стиховед XX века С. М. Бонди так описал этот процесс, где каждому из трех литературных столпов XVIII века определил свое место:

«Когда буржуазный подъем России в начале XVIII века вызвал потребность к созданию и оформлению литературы и науки европейского типа, духовенство – единственная среда в России с большой культурной традицией – выдвинуло своего представителя на эту ответственную работу. Подобно тому, как в борьбе Петра с духовенством правой рукою его был представитель духовенства же, архиепископ Феофан Прокопович, автор сокрушительного «Духовного Регламента», так и Тредиаковский выступил, прежде всего, как борец за секуляризацию литературы, освобождения ее от многовекового церковного влияния. Он выполнил свою миссию, ответил на социальный заказ: создал ряд новых произведений светского характера, пытался создать язык для новой литературы, разработал реформу стиха. Но при этом он наложил неизбежную печать своего происхождения на все созданное им: язык и стиль пахли больше бурсой или канцелярией, чем светской гостиной или дворцовыми залами. Реформа стиха оказалась половинчатой: открыв новую область, Тредиаковский не решился занять ее целиком… Поэтому, когда явились представители классов, играющих действенную роль в истории русского общества, они быстро оттеснили на второй план реформатора-первопроходца. Ломоносов захватил и блестяще разработал область общественной лирики, государственного пафоса; немного спустя Сумароков нашел средства для выражения переживаний личного характера, расширив область поэзии почти до крайних пределов тогдашних возможностей. Тредиаковский, постепенно отступая, нашел, наконец, свое подлинное, классово оправданное место – как учитель философии, морали, религиозный поэт и – главное – ученый филолог и стиховед». В этом последнем качестве его значение осталось непререкаемо и никем не превзойдено <…>. Тредиаковский был блестящий знаток, теоретик и историк стиха; в сравнении с ним Ломоносов и Сумароков были дилетанты, во всех спорах с ними по стиховедческим вопросам ему не трудно было побеждать их как благодаря своей обширной эрудиции, так и глубокому пониманию вопросов стихотворной ритмики <…>. Несмотря на все насмешки и издевательства над его поэзией, с Тредиаковским нельзя было не считаться как с крупнейшим ученым-литературоведом и историком, стоявшим вполне на уровне тогдашней европейской науки. Если Сумароков был первым русским литератором чистой воды, а Ломоносов первым русским ученым-физиком и химиком, то Тредиаковский является родоначальником русской филологии со всеми ее положительными и отрицательными качествами»[422]. (Выделено мной. – А. К.)

Еще об одной области деятельности В. К. Тредиаковского, имеющей поистине историческое значение, известно до обидного мало. Речь идет о вкладе ученого в формирование антинорманистского взгляда на историю становления государственности Древней Руси. Начало Руси – одна из наиболее спорных проблем, в решение которой были втянуты десятки крупных историков XVIII века, среди которых В. К. Тредиаковский занимал одно из первых мест. Разделение историографической литературы о начале Руси на два направления связывают с появлением в XVIII веке трудов З. Байера и Г. Миллера, положивших начало норманизму, и возражениями им М. В. Ломоносова, стоявшего у истоков антинорманизма[423]. Активным антинорманистом был известный историк В. Н. Татищев – автор многотомной «Истории Российской» (1750 год). Однако имя В. К. Тредиаковского, активно вступившего в спор норманистов и антинорманистов, затянувшийся на целых три века, упоминается весьма редко, хотя он активно поддержал Татищева.

В 1749 году В. К. Тредиаковский пишет капитальное исследование: «Три рассуждения о трех главнейших древностях российских», а именно: 1) «О первенстве словенского языка перед тевтоническим»; 2) «О первоначалии Россов»; 3) «О варягах руссах, словенского звания, рода и языка», в котором автор решительно возражал против теории Байера-Миллера, настаивая на тождестве варягов с балтийскими славянами, а имя князя Рюрика выводит с названия поморского острова Рюген. В первой части своей книги, изданной лишь в 1773 году, Тредиаковский не без иронии показывает, как слова, признававшиеся Миллером за германские, можно с таким же успехом истолковать как славянские, чем, независимо от своих намерений, дал, по выражению Ю. Венелина, «очень остроумную пародию на словопроизводство Байера и Миллера»[424].

Интерес к российской истории во второй половине XVIII века был буквально взрывоподобным. Кроме «Истории Российской» В. Н. Татищева, опубликованной по указу Екатерины II в 1768 году (первые тома), в 1767 году выходит «Российская история» Ф. А. Эмина и «История Российская» князя М. М. Щербатова (1770—1774 годы), «История Российского государства» И. Стриттера (1783 год) и «Российская история» француза П. Левека. Со всеми этими историческими трудами, равно как и отдельными их авторами, В. К. Тредиаковский был знаком не понаслышке уже хотя бы потому, что в них был описан, с той или иной степенью достоверности, поход в 1185 году Новгород-Северского князя в Половецкую степь. Тредиаковский по крупицам собирал сведения по древнерусской историографии, в совершенстве освоил церковно-славянский и древнеславянский языки, отдельные жемчужины которых щедро рассыпал в своих как литературных, так и научных сочинениях. Говоря современным сленгом, «банк данных» для написания «Слова о полку Игореве» к середине 60-х годов был сформирован, но впереди еще была «Тилемахида».

Василий Кириллович знал следующие языки: древнерусский, церковно-славянский, латинский, древнегреческий, болгарский, сербский, французский, итальянский, немецкий, голландский. При всем при этом Тредиаковский сильно нуждался и страдал от долгов. В ряде жалобных прошений и писем, в которых чувствуется истинная нужда и горе, он говорит о своем жалком положении, при котором, например, после пожара в 1738 году ему не на что было купить дров и свеч. Академия туго исполняла просьбы Тредиаковского о вспомоществованиях и ссудах.

В 1742 году поэт женится, что усугубляет его незавидное материальное положение. Он засыпает императрицу жалобами и просьбами. Наконец в 1745 году Тредиаковский обращается с доношением в Сенат, излагает по пунктам свои права на звание академика и становится профессором Академии «как латинския, так и российския элоквенции». Жалование его повысилось до 660 р. Тредиаковский переключается на научную деятельность. Будучи уже профессором, он в то же время читал лекции в Академическом Университете, и отправлял должность унтер-библиотекаря. Он пишет и издает «Разговор между чужестранным человеком и российским об Ортографии», «Слово о богатом, различном, искусном и несходственном витийстве», исторический труд «О древнем, среднем и новом стихотворении российском», «Истинную политику», изданную им на собственные средства. В 1747 году Тредиаковский пишет целый трактат по истории календаря – «Пасхалию» – и посвящает его новгородскому архиепископу Феодосию (Яновскому), с коим был дружен. В 1752 году Тредиаковский пишет большую поэму «Феоптия», тема которой – доказательство бытия Бога в новых русских стихах. В списке не дошедших до нас произведений Тредиаковского упоминаются также «Имны в защищение духовных лиц».

Из переводов выделяются «Стихотворческая наука Буало» (L’art poetique) и «Эпистолы о стихотворстве» Горация – классические работы по поэтике. В 1754 году он предпринимает полный перевод библейской Псалтири. Финансирует это предприятие даже не Академия, а Священный Синод, определив при этом всю выручку от продажи издания передать автору «за таковой его немалой труд и рачение».

Между тем положение Тредиаковского в академии все более осложнялось. Причиной тому было засилье иностранцев и проигранное на поэтическом поприще состязание с Ломоносовым и Сумароковым. С 1746 года он приступил к чтению лекций по истории и теории ораторского искусства и поэтике. В 1755 году Тредиаковский издал трактат «О древнем, среднем и новом стихотворении российском», посвященном истории стихотворства в России, и двухтомное собрание своих сочинений. Однако успехи в науке не изменили отношения к нему в академии, и с 1757 года он перестал ее посещать. Объясняя свой шаг, он с глубокой горечью писал: «Ненавидимый в лице, презираемый в словах, уничтожаемый в делах, осуждаемый в искусстве, прободаемый сатирическими рогами, всеконечно уже изнемог я в силах…». Спустя два года его уволили из академии. Тредиаковский не бросил литературных занятий, но оказался в тяжелейшей нужде, добывая пропитание уроками. В это время он близко знакомится с И. Быковским.

Увольнение из академии в 1759 году, лишившее его постоянного заработка, было настоящим ударом, но этот, по выражению биографа поэта Е. Лебедева, «энциклопедически образованный ученый, культурно стоящий неизмеримо выше своего окружения, прекрасно знающий себе цену и не лишенный честолюбия» человек справился с ним, погрузившись в грандиозную работу. Он переводит на русский язык две огромные работы по древней истории Шарля Ролена: «Древняя история» в 13 томах и «Римская история». Затем последовала «История о римских императорах с Августа до Константина» Кревье (два последних произведения составляли в сумме 16 томов). И это не все! В это время рождается лучшее произведение Тредиаковского – «Тилемахида». Выбор романа Фенелона для перевода был крайне счастлив. Тредиаковский к тому времени <…> уже отказался от украшения, роскошества и распещрения во что бы то ни стало. А содержание приключений Телемака давало ему материал самого разнообразного характера – и «потехи, и сражения», и пастушеская жизнь, и кораблекрушения, и изобильные моральные сентенции, столь близкие душе Тредиаковского. Возможно, что импонировал ему «Телемак» еще и скрытой сатирической струей, направленной против «неправедных царей»: недаром Фенелон был в опале у Людовика XIV[425].

Кроме приключений сына Одиссея Телемака Тредиаковский перевел на русский язык с латинского сатирико-политический роман Д. Барклая «Аргенида, повесть героическая» («Аргенида»). И недаром ему пришлось в предисловии к «Тилемахиде» спорить с «некоторыми у нас не без некоторых талантов людьми», которые «запрещали, порицая с кафедры, как говорят, чтение Тилемаха и Аргениды». «Тилемахида» замечательна еще в истории русской литературы тем, что в ней впервые употреблен в большом произведении стих гексаметр.

Тредиаковский создал «Тилемахиду» в преддверии написания «Слова о полку Игореве», поэтому в ее тексте, при внимательном чтении, находим целую россыпь слов, выражений и целых тематических текстов, которые позднее найдут свое место в «Слове».

Вот, например, как в «Тилемахиде» описано состояние войск противника перед началом кровопролитного сражения:

Се от-обеих стран, враждебным встречу Знаменем,

Равны Знамена ж спешат, и-Мечи грозящи Мечам же!

Весь тот брег покрыт-стал Людьми, Оружием, Коньми,

И колесницами; всем же, тем в движении сущим,

Слышался шум глухий, волнам кропотливым подобный[426].

А вот и картина из «Слова о полку Игореве»:

Се вѣтри, Стрибожи внуци, вѣютъ съ моря стрѣлами

на храбрыя плъкы Игоревы.

Земля тутнетъ, рѣкы мутно текуть;

Пороси поля прикрываютъ.

Стязи глаголютъ: Половци идутъ отъ Дона и отъ моря!

И отъ всехъ странъ Рускыя плъкы оступиша.

Дѣти бѣсови кликомъ поля прегородиша,

А храбрiи Русици преградиша чрълеными щиты.

А вот и сама картина боя в «Тилемахиде»:

И меж ними зажег к усобию брань смертоносну.

Был я с Башни той кровопролитныя битвы Смотритель.

………………………………………………………………………..

Зрил я-Царь, ободревша Своих своим-же примером;

Он казался быть подобен Арису Богу:

Токи крови парныя текли там онаго окрест;

Были колеса все обагрены его Колесницы

Кровию ж, черною то, и в пене, и-скверно густою;

Да и-едва катиться могли по-раздавленным Трупам[427].

«Своим же примером ободрял Своих» в «Слове» младший брат князя Игоря:

«Яръ туре Всеволодъ! Стоиши на борони, прыщеши на вои стрѣлами, гремлеши о шеломы мечи харлужными

Камо туръ поскочаше … тамо лежатъ поганыя головы Половецкыя…».

И в результате неравного боя:

«Чръна земля подъ копыты костьми была посѣяна, а кровiю польяна: тугою взыдоша по Русской земли».

Герой «Тилемахиды» является самым активным участником сражений, своим примером увлекая воинов на победу:

Сам Тилемах и-в-средину вбежал-к-ним,

и-мужеством храбрым,

Страшен весьма, убивает тамо всех без разбора,

Пылкую ярость свою изливая вполне и-повсюду;

Вся земля низложенными им Людьми унизалась…[428].

Однако в «Слове» роль героя-одиночки, увлекающего воинов, отдана младшему брату князя Игоря:

«Камо туръ поскочаше, своимъ златымъ шеломомъ посвечивая, тамо лежать поганыя головы Половецкыя. Поскепаны саблями калеными шеломы Оварьскыя отъ тебе, яръ туре Всеволоде!».

И это совсем не говорит о трусости Игоря, просто у него иная миссия в этом походе, мирная миссия, и в этом сражении у него совсем иная задача – как можно больше сохранить жизней русичей.

«Что ми шумить, что ми звенить далече рано предъ зорями?

Игорь плъкы заворочаетъ,

жаль бо ему мила брата Всеволода».

Нечто похожее описано в «Тилемахиде»:

Равно как-крила Орла быстропарна зрятся пловущи».

«Кони мои, подстрекнувшись, бежать уж начали борзо:

Я позади себя почитай всех оных оставил,

Кои толь горячо и прытко скакать попустились[429].

Герой «Тилемахиды», не колеблясь, предпочтет смерть в бою, чем позорное рабство плена:

Смерть предпочел, не-терпя, поносному оному рабству?

Ей Тилемах: всегда моя возрастала бесчастность;

Я не-имел уже и-утехи бедныя выбрать

Кое нибудь одно, меж рабством и-смертию в горе[430].

В этом с ним полностью солидарен и герой «Слова»:

«Братiе и дружино! Луце жъ бы потяту быти, неже полонену быти».

Тилемах предпочтет предательству смерть мученическую на жертвенном Алтаре, заявив на Суде у царя Акестия:

Знай, что-я сын Тилемах Одисса Царя Ита́лийска;

Я ищу моего Отца по разным пучинам.

Будеж не-можно мне ни-его сыскать, и-ни-также

В землю природну мне возвратиться; да и-при-всем том

Ни работы избыть: то лиши меня живота здесь, ..

……………………………………………………………………

И спасти не-могла живота нам жалость ни-ка́я[431].

В «Слове» на подобную жертву ради победы решительно готов Яр тур Всеволод:

«Ка́я раны дорога братiие, забыв чти и живота и града Чрънигова отня злата стола и своя милыя хоти, красныя Глѣебовны, свычая и обычая».

Сходны в «Тилемахиде» и в «Слове» грозные силы Природы, предупреждавшие воинов о предстоящих сражениях.

В «Тилемахиде»:

А преужасный Гром и-явил изволение Высших.

Молнии тучу ту разсекали от-края до-края;

………………………………………………………

Сливный Дождь, ниспадший потоками в оное ж время»[432] .

В «Слове о полку Игореве»:

«Чръныя тучя съ моря идуъ, хотятъ прикрытии 4 солнца,

а въ нихъ трепещутъ синiи млънiи.

Быти грому великому, идти дождю стрѣлами

съ Дону Великаго!

Не в этой ли аналогии грозных природных сил кроется тайна появления «моря» в засушливых половецких степях? Действительно, автор «Тилемахиды» еще находится под впечатлением событий, происходящих на море или на морских островах, и невольно вкрапляет морскую тематику в «Слово».

Сюжет «Тилемахиды» просто обречен был на появление Певца – предшественника Бояна в «Слове»:

Сей Человек, как-Орфей, иль-Пророк Лин,

был вдохновенныи,

Он мне-читал Стихи своего сложения то́чна.

Иль самому давал прочитывать те сочиненны

От премногих других, преизящных и сладких,

Пиитов, Поспешествуемых бывших яве священными Мусы.

Был он-когда облечен в предлинную белую Ризу,

И брал в персты Лиру свою из-Слоновыя кости[433].

Таков же и «вѣщiй Боянъ», впервые появившийся в «Слове о полку Игореве», «как-Орфей» земли Русской:

Боянъ же, братiе, не 10 соколов на стадо лебедѣй пущаше,

нъ своя вѣщiа пръсты на живая струны въскладаше;

они же сами княземъ славу рокотаху.

Автор «Тилемахиды» философски предрекает, как из «малых пороков» произрастают большие беды:

Все пороки как-будто растут на-местах-тех высоких,

Где и малое Нечто имеет средства большия,

И где ле́гка проступка разит ударом пренаглым[434].

Он же с еще большей убедительностью проводит эту мысль в «Слове о полку Игореве»:«Усобица княземъ на поганыя погыбе, рекоста бо братъ брату:«Се мое, а то мое же»; и начаша князи про малое «се великое» млъвити, а сами на себѣ крамолу ковати. А поганiи съ всѣхъ странъ прихождаху съ побѣдами на землю Рускую».

Силы природы не только предупреждают Тилемаха о предстоящем кровопролитном сражении, но и вселяют надежду на успех:

Битвы наставшу дню, едва Заря всезлатая,

Солнцу отверзла Восточны врата на-пути краснозарном,

………………………………………….........

Зрился уж-весь Оризонт краснеяй и пламенеяй

Первых лучей от Солнца в своей Колеснице всходяша[435].

В «Слове» о легкой победе русичей в первой схватке с половцами силы природы умалчивают:

Съ заранiя въ пятокъ потопташа

поганыя плъки Половецкия… —

и это понятно, поскольку это была Пиррова победа, ибо впереди войска Игоря ждет жестокая расплата за то, что они, говоря словами великого князя Святослава, «…нечестно бо кровь поганую пролiясте».

Последствия этого поражения жестоко отразились на русских землях, пограничных Половецкому Полю:

А въстона бо, братiе, Кiевъ тугою, а Черниговъ напастьми.

Тоска разлияся по Руской земли; печаль жирна тече

средь земли Рускыи.

В «Тилемахиде» подобный финал и последствия проигранной битвы описываются следующим образом:

И хотящу обременить того пораженьми.

В сердце его уже погасла всяка Надежда,

Дерзость его ж пропадала, как-Свет дневный исчезает,

Солнце когда западает в недра морския глубоки,

И как-Земля покрывается Нощи мраком и-тьмою[436].

«Тилемахида» явилась неисчерпаемым кладезем лексем, словоформ, отдельных словесных оборотов и даже отдельных слов, встречающихся только в «Слове о полку Игореве» («гапаксов») при написании Тредиаковским заключительного творения – венца всей своей литературной и научной деятельности.

Например, следующий фрагмент «Слова»: «Жены Рускiя въсплакашася, аркучи: «Уже намъ своихъ милыхъ ладъ ни мыслию смыслити <…>, а злата и сребра ни мало того потрепати», синтезирован из двух далеко отстоящих друг от друга фрагментов «Тилемахиды»:

Наши Киприйцы все, как-жены, рыдали унывши;

То́лько и-слышал от-них я, что жалобны вопли рыдавших;

То́лько-что вздохи, одни по-роскошной жизни и-неге.

То́лько-что и Богам обречений тщетных обеты»[437].

……………………………………………………….

Даром что-не было там ни-сребра, и-ни-злата, ни-мармра.

И ни столпов, ни-зографных лиц, ни-ваянных кумиров…[438]

Фрагмент «Тилемахиды», романтизирующий смерть воина в неравном бою, также является прологом к описанию в «Слове» не менее романтической смерти молодого князя Изяслава Васильковича:

Все Лице вот-увяло его, как нежнейший цветок,

Сорванный на Лугу рукою Нимфы прекрасны.

Свет очей его померк почитай всеконечно,

И в гортани глас, ослабев, замолк и пресекся[439].

Описание героической смерти князя Изяслава – внука эпического князя Всеслава Полоцкого – является поэтической «жемчужиной» «Слова о полку Игореве»:

Единъ же Изяслав сынъ Васильковъ позвони своими острыми мечи о шеломы Литовскiя; притрепа славу дѣду своему Всеславу, а самъ подъ чрълеными щиты на кровавѣ травѣ притрепанъ Литовскыми мечи, и с хотию на кровать.

И рекъ: «Дружину твою княже, птицъ крилы приодѣ, а звѣри кровь полизаша!»

Не бысть ту брата Брячеслава, ни другаго – Всеволода: единъ же изрони жемчюжну душу изъ храбра тѣла чресъ злато ожерелiе.

Дважды в тексте «Слова о полку Игореве» звучит троп: «О Руская землѣ! Уже за шеломянемъ еси!», по мере удаления Игорева войска в глубь Половецкой Степи. Разгадку появления тропа находим в «Тилемахиде».

Ветр надувавший Парусы наши, Плытие спешно

Нам обещал, и-еще ж то тихо, да и-безвредно.

Ида Гора уже нам холмиком малым являлась:

Всякий Мыс, и все берега от-очей исчезали[440].

А по мере удаления корабля с героями поэмы в море:

Вдруг он зрил пото́м, что-земля удале́на-есть паки.

Горы в дальности той, казались ему облачка́ми,

Кои весь иногда Оризонт собой затмевают,

Солнце когда еще из-заката на-о́ный не-вышло[441].

Вот несколько фрагментов-заготовок для еще одной будущей жемчужины «Слова о полку Игореве» – Плачу Ярославны:

Как Фоло́я, готовясь уже́ к сладчайшему Браку,

В нетерпеливости крайней ждала к себе Елеанта;

То и-уве́дала, что с Адрастом-он отбыл на-битвы,

………………………………………………………

Се начала́ оглашать рыданьми Дубравы и-Горы,

Кои находятся там от-реки не в дальности са́мой.

Ясные очи свои слезами всегда наводняла;

Красные Ко́смы власо́в на-главе терзала нещадно,

Все позабыла венки цве́тов срываемых ею;

И приносила жалобы на Небеса неправдивы.

И как не престая слезила-та денно и-нощно;

То умилившись Боги ея на слезы толики,

И тоя реки умолен бывши прошеньми,

Дали конец болезни ея ж и острой печали.

Слез потоки лия, вдруг-о́на пременилась в Источник,

Кой ручием катясь реки той в са́мые недра,

Воды свои съединяет Родителя Бога с Вода́ми.

Но Вода Исто́ка того горька́-есть и-ныне…[442]

Изумрудными перлами рассыпаны по всему тексту «Тилемахиды» энклитики и проклитики, придающие ритмическим повторам неповторимую живость, которая свойственна также и «Слову о полку Игореве». Приводим несколько наиболее ярких фрагментов без комментариев.

Се Мир, се и брань; изволь избирать что-угодно»[443].

«Се я вижу в тебе, точь в точь, самого Одиссея;

Се и очи его в тебе ж, исполнены жара;

Се и взор его ж постоянный, острый, и-твердый;

Се весь вид того, сначала холодный и-скромный,

Кой укрывал толь многую живность и благолепность[444].

……………………………………………………………….

«Се уж-Заря возвещала день багряными персты,

Звезды уже́, Лучей стыдящихся Солнечных зельно.

Тем и-завидящи, слабый свой-о́гнь в Океан сокрывали»[445].

……………………………………………………………………..

Се, говорил ему, сын – Одиссов, Елладе любезный,

Се́-он, тебе его отдаю как-зало́г драгоценный,

………………………………………………………………………

Гибель Сыновия последством была б по-Отцовой утрате;

И Пинелопа б несчастная Ментора преукорила,

Как помершаго Сына ея властолюбию алчну»[446].

……………………………………………………………………….

«Се уже отдыхали они от-трудов понесенных;

………………………………………………………….

Се уже и-посе́ли они на-траве-там зеленой»[447].

………………………………………………………….

«Се поспешает оно́, се-оно быстролетно, зри, – ремжет.

…………………………………………………………

Токмо Сияние, токмо Славу, токмо утехи»[448].

…………………………………………………………

«Са́мыя жатвы созрелы уже́ в настоящее время.

Се и туча тьмы поднималася пыльныя густо,

И отнимала от-взора Людей, и Землю и-Не́бо.

Смятость, и-Трепет, и Кровопивство, и-не́-милосерда

Смерть приближалась, остервенившись сама, пресвирепо»[449].

«И непрестанно смотря туда, где Корабль Одиссев,

Бегом во́лны деля, из-очей ушел, и-сокрыся

Се вдруг-узрела Она́ Корабля разбитаго Доски[450].

В «Слове о полку Игореве» проклитика се встречается также неоднократно:

Се вѣтри, Стрибожи внуци, …»; «Се бо два сокола слѣтѣста съ отня стола злата…»; «Се бо Готскiя красныя дѣвы…»; «Се ли створисте моей сребреней сѣдинѣ!»; «Се у Римѣ кричать подъ саблями Половецкими, ….

Если частица «Се» как в «Тилемахиде», так и в «Слове о полку Игореве» выступает в качестве только проклитики, то частица «да» как в качестве проклитики, так и энклитики. Это же можно сказать и о частице «же», которая «перекликается» с частицей «да» в следующем стихотворении:

Пусть же так; мне всегда вещать бы Истину только,

И любить бы сердцем всегда ж внутрь Правду едину

Что ж до тебя, мой-драгий Тилемах; я Богов умоляю,

Кои всюду тебе Вожди как-ведому за-руку,

Те да снабдят тебя из-Даров всех Даром дражайшим;

Оный-же Дар, Добродетель есть и та да пребудет

…………………………………………………………………

Там да-увидят очи твои, да-осяжут и-руки,

И да-лобзают уста Родителя мудра Одисса,

А да-в-тебе он зрит себе подобныя Чадо!»[451].

…………………………………………………………….

«Да Он божеский Мар влияет в утружденные члены

И да пошлет тебе Сновидения легкопарящи»[452].

………………………………………………………..…..

«Мерзок да-будет он как-Богам, так и Человекам!

Да никогда наслаждается сей плодом Вероломства!

Да Евмениды адски, под образом грозным ужасно,

…………………………………………………………….…..

Мертв да-падет, без всяки надежды быть погребенным!»[453].

«Труп его да будет в корысть – псам, и – хищнейшим Птицам!

И да-снидет во-Ад, и в кромешнюю Тартара Бездну»[454].

……………………………………………………………………….…..

«Да все чтут его, с наслаждением сии Народы,

Да имена присягнувших нан с любовию будут,

………………………………………………………….

Да сей Мир, основанный на-Правде и-верности доброй,

……………………………………………………………

И да все ж Племена, восхотящия быть благосчастны»[455].

В «Слове о полку Игореве» встречается только энклитика «же»:

«Бориса же Вячеславлича слава на судъ приведе, …»;

«Стоя же Каялы Святополкъ полелѣлея отца своего…»;

«…рекоста бо братъ брату: «се мое, а то мое же»;

«…единъ же изрони жемчужну душу…

Энклитики «бо», «бы», «б» широко представлены как в «Тилемахиде», так и в «Слове о полку Игореве»:

Если б болезнь и-печаль тогда о пленении нашем,

Нас не-лишили ко-всем веселиям чувствий природных;

То б усладились наши глаза Египта землею»[456].

…………………………………………………………………….

«Если б Разгласие вринулось к ним и бледная Зависть;

Если б стали они пребывать все в праздности, в неге;

Если б Главные в них презирали Труд и-Ощадство;

Если б в Городе их быть честны престали Науки;

Если б добрыя верности в них к Инородным не-стало;

Если б хоть-ма́лу премену в купечестве зделали вольном;

Если б пребрегли рукоделий Художество разных»[457].

…………………………………………………………………….

«О! когда б Тилемах, тебе случилось увидеть

Прежде наш сей Тир здесь Пигмалионова Царства;

Более ты б, несравненно еще, ему задивился»[458].

………………………………………………………….

«Благо б, тебе когда б, о мудрый Муж, я-поверил!

Крепость самая та ж; Голова поседела лишь только.

Ежели б был-я с природы моей Ласкатель Придворный:

То б равномерно ж сказал, что соблюл-ты-цвет-Юности тот же,

…………………………………………………………………….

Но я лучше б тебя прогневил, неж Правду б нарушил.

Я ж и зрю по-твоим Разговорам благоразсудным»[459].

…………………………………………………………………….

«Где б Царям присутствовать всем здесь ныне присущим,

Что б возновлять Союз обещанием клятвенным новым,

Что б подтверждать Дружелюбие всем же искренно паки,

И что б меж собой посоветовать общих о-пользах[460].

С еще большей частотой энклитика «бо» встречается в «Слове о полку Игореве», подчеркивая ритмику повествования: «Боянъ бо вѣщiй…»; «Помняшеть бо рече…»; «Хощу бо рече…»; «Уже бо бѣды его пасеть…»; «Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше…»; «…Жаль бо ему мила брата Всеволода»; «Уже бо, братiе, Кiевъ тугою…»; «Тiи бо два храбрая Святъславлича…»; «Уныша бо градомъ забралы…»; «Се бо два сокола слѣтѣста…»; «Темно бо бѣ въ 3 день…»; «Се бо Готскiя красныя дѣвы…»; «…нечестно бо кровь поганую пролiясте»; «Тiи бо бес щитовь съ засаложникы кликом…»; «Ты бо можеши Волгу веслы раскропити….»; «Ты бо можеши посуху живыми шереширы стрѣляти…»; «Суть бо у ваю желѣзныи папорзи…»; «Уже бо Сула не течеть…»; «Вы бо своими крамолами начясте…»; «Сего бо нынѣ сташа стязи Рюриковы…».

Частые повторы, характерные как для «Тилемахиды», так и для «Слова о полку Игореве», придают повествованию особый ритмический рисунок.

Что за-раздоры между Вождями Главными Еллин!

Что за странна и-много еще самоправность Тихии!»

Что за-убийство Пеласгам мышцею Ектора сильно!

Что́-то кому ж за-несчастия и во-Градах-всех словутых»[461].

И в «Слове о полку Игореве: «Что ми шумить, что ми звенить давеча рано предъ зорями?»

Гапакс «пригвоздити» в текст «Слова»: «Того стараго Владимiра нелъзѣ бѣ пригвоздити къ горам Кiевскимъ» – «перекочевал» из «Тилемахиды»:

Он приметил, что Тилемах в Антио́пу влюбился;

Так его предприял пригвоздить он Страстию сею[462].

Что касается энклитик «Тилемахиды», то они располагаются так, как это требует закон Ваккернагеля: «Если б»; «Где б»; «Что б»; «Что за»; «О! когда б»; «Пусть же» и т.д. То есть они располагаются непосредственно после первого полноударного слова фразы (в подавляющем большинстве случаев из вышеприведенных примеров). Отметим также, что в случае скопления энклитик: «…мнить ли, что ти ему роки» («Плач одного любовника, разлучившегося со своей милой, которую он видел во сне»)[463] – соблюдено также и правило Зализняка ранжировки энклитик. Понятно, что ни Тредиаковский, ни даже Пушкин ни о каком законе Ваккернагеля (1835—1938 годы), тем более о правиле ранжировки энклитик Зализняка (род. в 1935 году), и слыхом не слышали, да и само слово «энклитика» им ведомо не было. Исследователи творчества Тредиаковского как поэтического, так и строго научного в области лингвистики (Д. К. Мотольская, С. М. Бонди) упрекали его порой за «…необычное употребление предлогов, союзов, восклицаний, местоимений и т. д.», что в дальнейшем вполне укладывалось в рамки закона Ваккернагеля и правила Зализняка.

Близко к понятию энклитики подошел А. С. Пушкин, когда, ссылаясь на Тредиаковского, указал, что «в русском частица «ЛИ» есть или союз разделительный, или вопросительный, если ею управляет отрицательное «НЕ»; в песнях не имеет она иногда никакого смысла и вставляется для меры, так же как и частицы «и», «что», «как», «уж», «уж как» (замечание Тредиаковского)»[464].

Пушкин не указал статью Тредиаковского, из которой он привел вышеуказанный фрагмент, близкий к открытию, сформулированному Ваккельнагелем лишь через сто с лишним лет, возможно, она еще обнаружится в архивах ученого, которые еще далеко не все изучены. Равно как не изучено до конца влияние устного народного творчества на формирование ученого-лингвиста мирового уровня, опередившего на полтора-два века своих последователей в этой области.

Свое отношение к фольклору он приводит, например, в статье «Мнение о начале поэзии и стихов вообще», анализируя образцы русских народных песен и сопровождая их следующими примечаниями: «…видно и ныне по мужицким песням, что древнейшие стихи наши, бывшие в употреблении у жрецов наших, состояли стопами, были без рифм, и имели тоническое количество слогов, да и односложные слова почитались по вольности общими… Прошу читателя не зазрить меня и извинить, что сообщаю здесь несколько отрывченков от наших подлых, но коренных стихов: делаю я сие токмо в показание примера»[465]. Вот эти образцы.

Хорей:

Отста | вала | лебедь |бела | я

Как от | стада | лебе |дино | ва

Хорей с дактилем:

У ко | лодезя, | у сту | денова,

Доброй | молодец | сам ко | ня поил,

Красна | девица | воду | черпала

Дактиль:

Ярка не | ярка, ба | ран не ба | ран

Стара о | вечка не | ярина | чка

Иамб:

Дале | че ох | дале | че во | чистом | поле

Не трав | ка не | мурав | ка за | шата | лася

Анапест:

Ой ты по | люшко по |люшко чи |стое,

Ничево | мне ты по |ле не ро |дило,

Ох ты ро | дило толь |ко роки |тов куст.

Приводя этот пример столь тактичного обращения уже маститого ученого-филолога с поэтическим народным творчеством, известный филолог Е. В. Матвеева пишет: «Надо было иметь чувство народной гордости, чтобы в обстановке постоянной травли, издевательств и насмешек указать на высокое значение «подлой» поэзии, родной народной песни и назвать ее образцом поэтического стиха. Это мог сделать только большой патриот своего отечества.

В тексте «Слова» имеется весьма объемный фрагмент, содержательная часть которого не имеет никакого отношения к Повести. Это нами уже ранее упоминаемый фрагмент о Всеславе Полоцком. В настоящем контексте нашего сочинения он интересен с совершенно необычной стороны, о чем за 200 лет изучения Памятника ни один из многочисленной когорты исследователей ни разу даже не упомянул. Ниже приведен этот фрагмент полностью:

На седьмом вѣцѣ Трояни

връже Всеславъ жребий

о дѣвицю себѣ любу.

Тъй клюками подпръ ся о кони

и скочи къ граду Кыеву

и дотчеся стружиемъ

злата стола киевьскаго.

Скочи отъ нихъ лютымъ звѣремъ

въ плъночи изъ Бѣлаграда,

обѣсися синѣ мьглѣ утраже вазни,

с три кусы отвори врата Новуграду,

разшибе славу Ярославу,

скочи влъкомъ

до Немиги съ Дудутокъ.

На Немизѣ снопы стрелютъ головами,

молотятъ чепи харалужными,

на тоцъ животъ кладутъ,

вѣютъ душу отъ тѣла.

Немиѣ кровави брезѣ

не бологомъ бяхуть посѣяни —

посѣяни костьми русскихъ сыновъ.

Всеславъ князь людемъ судяше,

княземъ грады рядяше,

а самъ въ ночь влъкомъ рыскаше:

изъ Кыева дорискаше до куръ Тмутараканя,

великому Хръсови влъкомъ пути прерыскаше.

Тому въ Полотьскѣ позвонише заутреннюю рано

у Святые Софеи въ колоколы,

а онъ въ Кыевѣ звонъ слыша.

Аще и вѣща душа въ дръзѣ тѣлѣ,

нъ часто бѣды страдаше.

Тому вѣщей Боянѣ

и пръвое припѣвку, смысленый, рече:

«Ни хытру,

ни горазду,

ни птицю горазду

суда божиа не минути.

Нетрудно заметить, что в тексте начисто отсутствуют энклитики, в то время как в предыдущей и последующей строфах – их целая россыпь: по три энклитики в девятистрочных строфах. Что бы это значило? Выскажем версию, что данный фрагмент о Всеславе Полоцком внесен в текст «Слова» в процессе его «затемнения», то есть графом А. Н. Мусиным-Пушкиным, совершенно не владеющими техникой энклитик. Понятно, что и текст самого фрагмента откуда-то ими заимствован, возможно, даже из другого сочинения В. К. Тредиаковского, протограф которого был уничтожен («сгорел» в Московском пожаре 1812 года)

Тредиаковский не раз в своих сочинениях указывает на открытые им правила стихосложения и подчеркивает свое первенство в этом деле. Так, например, в статье «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» он говорит: «… видя, что наши стихи все прозаичны и на стихи не походят: того ради неусыпным моим прилежанием и всегдашним о том рассуждением старался я всячески, чтобы нашим стихам недаром называться стихами, да уже и льщу себя, что я нашел в них силу. Итак, – продолжает он, – дерзаю надеяться, что благороднейшая, преславнейшая, величайшая и цветущая Россия удостоит меня за прежние мои[466] прощения в тот образ, что и первой я, как мне кажется, привел в порядок наши стихи, да и первой же обещаюсь переправить… все мои стихи»[467],[468].

Некоторые исследователи предполагают, как указывает С. М. Бонди, что Тредиаковский только узаконил тот процесс, который и без того совершался или даже уже совершился в русском стихе. Такое предположение С. М. Бонди считает неправильным. По его мнению, здесь была не постепенная эволюция, закончившаяся ко времени Тредиаковского, который фиксировал ее результаты, а подлинное открытие Тредиаковского, оказавшее громадное влияние на всю дальнейшую историю русского стиха[469].

Значительное место в поэтическом творчестве Тредиаковского занимает церковно-славянская тематика (написание целой серии псалмов, упоминаемый выше перевод библейской Псалтири на современный церковно-славянский язык), что не могло не отразиться на лексике и фразеологии «Слова о полку Игореве», хотя прямых упоминаний Господа, Христа, Богородицы в его тексте не встречается. Как уже упоминалось ранее, на это противоречие впервые обратил внимание В. Н. Перетц, который писал: «Теперь для меня ясно, что кроме библейской лексики, кроме отдельных случайных художественных образов, кроме отражения библейских воззрений, верований, в «Слове» нашли себе место и другие библейские мотивы, которые по своему содержанию были в том или ином отношении близки творчеству автора «Слова». Ряд словесных формул, употребленных в «Слове» наподобие библейских … не оставляют места сомнению в том, что автор «Слова» творил в пределах стиля, данного определенной литературной традицией, притом традицией, коренящейся в библейской письменности[470]. Перетц замечает, что целый ряд образов «Слова», возводимых многими исследователями к народно-поэтическим корням, «находят себе объяснение в древнем переводе библейских книг, то есть имеют книжное происхождение»[471]. Приведем несколько таких совпадений текстов «Слова» и Псалтири, переведенной В. К. Тредиаковским, а также из Библии:

«истягну умь крѣпостiю своею» – «истяжи мя и разумеи пути моя»

(Псалтирь);

«луци… напряжени» – «лук напряжен»

(в Библии);

«сабли изъострени» – «стрелы сильнаго изострены»

(Псалтирь);

«взмути рѣки и озеры, иссуши потоки и болота» – «ты разверже источникы и потокы, ты исуши рекы Афамля»

(Псалтирь);

«въ полѣ безводнѣ жаждею имь лучи съпряже» —

«удовлил есть пустыню въ жажю зноя», «въ безводнѣ»,

«заблудиша в пустыне безводне»

(Псалтирь);

«поостри сердца своего мужествомъ» – «поостриша язык свой»

(Псалтырь)

Кроме этих цитат из Псалтири и Библии, свидетельствующих о том, что многие поэтические фрагменты «Слова» имеют книжное происхождение, в своих ранних работах В. Н. Перетц рассматривал и противоположную задачу – о цитатах из «Слова» в древнерусских памятниках, в частности, в «Апостоле 1307» и в «Молнии Даниила Заточника»: «Поведаху ми, яко той ести суд Божий надо мною, и суда де Божия ни хитру уму ни горазду ни минути»[472]. Сравним с соответствующим фрагментом «Слова о полку Игореве»: «Тому вѣщей Боянъ и пръвое припевку смысленный речѣ: «Ни хитру, ни горазду, ни птицю горазду, суда Божiа ни минути». На основании этих работ Перетц делает вывод, что «Слово о полку Игореве» было создано не позже конца XII века, а мусин-пушкинский список «Слова» он датирует началом XVI века. Соглашаясь с тем, что факты совпадения отдельных стилистических элементов «Слова» с живой народной песнью бесспорны, Перетц считает, что это следует объяснять воздействием памятников письменности на народную песню. Он решительно выступает против гипотезы об устном происхождении «Слова», считая, что произведение книжно-литературное.

Не обошел Перетц и вопрос о засилии языческих богов в «Слове», о чем он писал, что едва ли можно допустить, будто бы в конце XII века, спустя два столетия после принятия христианства, высший класс общества сохранял еще веру в древних богов. К этому времени языческое прошлое стало уже достоянием истории: боги не бесы и не чудища. Языческие боги в «Слове» – это всего лишь поэтическая метафора, но никак не отражение двоеверия автора «Слова»[473].

Как мы уже отмечали выше, В. Н. Перетц не только не признавал новаторского влияния В. К. Тредиаковского на литературные процессы, происходившие во второй половине XVII века, но и высказывал по отношению к нему свою личную неприязнь. Это и способствовало тому, что В. Н. Перетц в своих рассуждениях о древнем происхождении «Слова о полку Игореве» попал, по существу, в логическую ловушку.

Одно дело – использовать языческих богов в качестве «поэтической метафоры», не упомянув при этом ни разу Иисуса Христа, Богородицу и т. п. в XVIII веке, что и сделал В. К. Тредиаковский, однако в конце XII века подобная игра с языческими богами в качестве «поэтической метафоры» дорого обошлась бы автору, не говоря уже о том, что свободное «продвижение» поэмы с пантеоном языческих богов через 6 веков было бы просто фантастикой.

Судя по неполным биографическим данным, автор «Слова о полку Игореве» в момент написания повести очень сильно страдал от физических и душевных недугов, практически впал в нищету, что никак не могло способствовать творческому подъему при создании шедевра, венчающего литературоведческий и поэтический памятник гения, оставленного потомкам. Как же все-таки ему удалось совершить этот литературный подвиг, написав в течение 2—3 лет (1766—1768 годы) «Слово о полку Игореве». Без посторонней помощи это произойти никак не могло. На помощь пришел архимандрит Черниговского Троицкого-Ильинского монастыря Иоиль Быковский.

Заочное знакомство Ивана Быковского с В. К. Тредиаковским состоялась во время его учебы, а затем преподавания в Киевской духовной академии (1741—1758 годы). Один из выдающихся церковных деятелей XVIII века Георгий Конисский в это время преподавал в Академии, читая слушателям лекции по пиитике и экловенции. Опираясь в основном на учебники Феофана Прокоповича, Конисский активно использовал труды М. В. Ломоносова и В. К. Тредиаковского по основам русского стихосложения. Запомнив имя последнего, Быковский стал самостоятельно знакомиться с его трудами, а по прибытии в 1758 году в Петербург, будучи назначенным преподавателем в сухопутном шляхетском корпусе, он впервые лично познакомился с В. К. Тредиаковским. Несмотря на разницу в возрасте и высокое академическое положение Тредиаковского, между этими двумя незаурядными людьми сложились довольно теплые отношения, переросшие со временем в дружбу. Иоиль как мог поддерживал Тредиаковского, попавшего с 1759 года в нужду, а с переводом его на должность архимандрита Черниговского Троицко-Ильинского монастыря в 1765 году пригласил его в монастырь в качестве послушника (а возможно, и свершившего монашеский постриг).

Таким образом все проблемы материального порядка были разрешены, и в тиши монастырской кельи Тредиаковский приступил к главному делу своей жизни. В его распоряжении были книжные и летописные богатства всех Черниговских монастырей и храмов, а также Новгородских храмов и монастырей, поскольку архиепископом Новгородским был Феодосий (Яновский) – большой друг как Тредиаковского, так и Иоиля Быковского. При необходимости различные рукописные и книжные источники запрашивались из других городов, в том числе и из Ярославля, куда уже после смерти В. К. Тредиаковского в 1776 году будет направлен Иоиль Быковский в качестве архимандрита Спасо-Ярославского монастыря.

Несмотря на то что Тредиаковский практически покинул светское общество и ушел в схиму, травля его как автора «Тилемахиды» и «Трех рассуждений о трех главнейших древностях Российских» продолжалась. Другого ожидать не приходилось, поскольку Тредиаковский пошел на неслыханную дерзость: рассуждать о первенстве и достоинствах славянского языка… весьма аргументировано доказывая оное даже с точки зрения общепринятой в то время (и до сих пор у многих, к сожалению!) библейской концепции существования мира. Такого допустить было никак нельзя!!! Вторая часть его книги начинается так:

«О первоналичии Россов». Ясно же, если доказано первенство языка, то естественно доказано было тем самым и первенство, первоналичие словенского и, в первую очередь, росского народа». Тут и началась травля – замалчивание, насмешки, изгнание из Академии Наук, которой заправляли все те же немцы. Несомненно, вся эта травля и безобразие усугубила и без того болезненное состояние Василия Кирилловича и приблизила его кончину.

Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что Екатерина Вторая была прекрасно осведомлена о существовании славянской докириллической письменности, о чем не преминула сообщить в одном из писем Вольтеру, показав ему тем самым, что она управляет не варварами, а народом с глубинной историей. Тем самым, значит, и возвеличив себя в его глазах за счет того самого унижаемого народа. Но Тредиаковскому она позволить этого не могла, как не могла простить аналогию своего воцарения на престоле, четко прописанную в его переведенной «Телемахиде»:

Та и-причина, что До́бры Цари бывают прередко,

А по-пребо́льшей части они толь Злы-и-Злотво́рны,

Что отнюдь не-могли б Справедливы быть Вышнии Боги,

Ежели б по степени в жизни их Злодеяний,

Не казнили уже́ тех в муках вечных по́-смерти[474].

За свои злодеяния на земле «Цари» в «Тилемахиде» «заключены страдать и мучиться зельно» в Аду:

Страшно было видеть ему, коль-Цари жесточайше

Мучимы суть, погрешивших всех других Человеков.

Как? Помышлял он, толико должностей, бедствий толико,

Казней толь, и трудностей толь к познанию Правды,

Чтоб от-Других как, от самих и-себя защититься!

А наконец, толь-мучение лютое оным во-Аде,

Толь по за́вистях многих себе, суетах по-то́ликих,

И по-толиких дознанных противностях в жизни прекратко[475].

Валерий Васильев в предисловии к последнему изданию книги В. К. Тредиаковского пишет: «Россией триста лет управляли Романовы, практически немцы по крови и воспитанию, и никакого «превосходства» словенского языка они, естественно, допустить не могли, не говоря уже о «первоначалии Россов». Тщились видеть в этой роли себя однако, но, увы…

Надеемся, что все же наконец-то наступит новая эпоха, в которой восстановится историческая справедливость и будут востребованы идеи и факты, изложенные Тредиаковским в своих произведениях, в частности, в области звукообразной этимологии…»[476].

У самого же Василия Кирилловича уже не было никаких сил, чтобы отвечать на все эти выпады многочисленных злопыхателей. Все силы и разум свой он положил на алтарь своего последнего труда. Метроном отбивал последние годы, месяцы, недели, дни и часы этой многотрудной, но в то же время счастливой жизни. Жизни полностью, без остатка отданной на благо любимой России, о процветании которой он думал до последнего вдоха. Умер Василий Кириллович Тредиаковский 6 августа 1768 года. По одним сведениям похоронен в Петербурге, по другим – в Москве, на Лубянке, в древней Гребенской церкви, позже снесенной. Могилы его до наших дней не сохранилось[477]. Нам представляется, что похоронен он был на погосте Черниговского Троицко-Ильинского монастыря.

Недописанная рукопись «Слова о полку Игореве» оказалась в руках Иоиля Быковского, пообещавшего умирающему В. К. Тредиаковскому завершить его работу и опубликовать по мере готовности. Дальнейшая судьба протографа нам уже известна из вышеизложенного.

Таким образом, к автору в лице В. К. Тредиаковского невольно подключились еще два соавтора. Во-первых, Иоиль Быковский, дописавший последнюю главу – «Возвращение князя Игоря из плена», где впервые появляются атрибуты православного христианства: храм Святой Богородицы Пирогощей и традиционное окончание церковно-славянских произведений «Аминь». Можно даже «вычислить», с какого момента побега Игоря из плена начал дописывать поэму И. Быковский: «Солнце свѣтится на небесѣ – Игорь князь вѣ Руской земли», поскольку далее до самого конца Песни нет ни одной энклитики. Кроме того, он переписал протограф древнеславянским письмом (полууставом).

Во-вторых, сопричастным к написанию «Слова» оказался граф Мусин-Пушкин, самостоятельно, а возможно с помощью И. П. Елагина и И. Н. Болтина, «затемнивший» текст «Слова» для придания ему древнего происхождения. С этой же целью в текст поэмы были введены многочисленные гапаксы и сделаны перестановки. Нужно отдать должное этим, мастерски встроенным конъектурам, природа которых не нашла полного объяснения до сегодняшнего дня. На этом же этапе в ткань Песни был «вплетен» фрагмент из жизни Всеслава Полоцкого.

Итак, «авторов» трое, но оставили ли они некий знак о своем авторстве в самой поэме, как это было принято в древне– и среднеславянской литературной традиции? Авторы летописных сводов и отдельных летописей, как правило, оставляли свое имя в зашифрованном виде в конце летописного труда. Соавторы «Слова о полку Игореве» уже по традиции нового времени оставили свое имя в начале повествования: «Боянъ бо вѣщіи, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслію по древу, сѣрымъ вълком по земли, шизымъ орломъ подъ облакы?». Итак, автор повести коллективный, и имя ему «Троян» в составе: соловья, что «мыслію растекашется» <генеалогическому, то есть историческому> древу – поэт и историк В. К. Тредиаковский; сизого орла, парящего под облаками, т. е. духовного лица Иоиля Быковского; наконец, серого волка, рыскающего «по земли», иными словами менеджера – графа Мусина-Пушкина, поистине «серого кардинала», обеспечившего реализацию проекта за счет своих и государственных средств (волка ноги кормят).

По существу, мистификацию протографа «Слова о полку Игореве» осуществил именно Мусин-Пушкин. Похоже, что к концу своей жизни он совершил акт покаяния за содеянное прегрешение.

Если провести историческую параллель, то А. И. МусинПушкин и сотоварищисделали из рукописи В. К. Тредиаковского нечто похожее на то, что всю свою сознательную жизнь делал Петр Павлович Ершов (1815—1889 годы), «усовершенствуя» сказку «Конек-Горбунок», написанную в 1834 году А. С. Пушкиным. Из цензурных соображений Пушкин пошел на мистификацию, памятуя, что в противном случае произведение не могло быть опубликованным.

Версия пушкинского авторства сказки «Конек-Горбунок» была впервые выдвинута Александром Лацисом в 1993 году, а в 1996 году в виде статьи «Верните Лошадь!» опубликована в пушкинской газете «Автограф». В последующем статья А. Лациса неоднократно издавалась в различных СМИ, в том числе в книге «Верните Лошадь!», вышедшей в 2003 году в издательстве «Московские учебники и Картолитография» и переизданной в 2013 году издательством «Алгоритм» под названием «Почему плакал Пушкин».

Большую работу по восстановлению первоначального текста «Конька-Горбунка» проделал известный журналистпушкинист В. А. Козаровецкий, опубликовав в 2009 году восстановленный текст сказки в издательстве ООО НПЦ ПРАКСИС, предпослав изданию обстоятельную, информационнонасыщенную вступительную статью: «Сказка – ложь, да в ней намек». В книге впервые опубликована первоначальная пушкинская редакция сказки, включающая цензурные изъятия 1834 года. Учтена также пушкинская правка сказки, не вошедшая в издание 1834 года.

Итак, Троян – коллективный автор «Слова о полку Игореве» – многое объясняет в загадке появления в повести многочисленных «троянизмов», не нашедших разумного объяснения до сегодняшнего дня.

Первые издатели «Слова…» отказались прокомментировать имя Трояна, указав: «Кто сей Троян, догадаться ни по чему невозможно».

Одной из первых версий была версия мифологического направления, согласно которой:

Троян – не историческая, а мифическая личность, славянское языческое божество. Эта точка зрения основывается на упоминании двумя древнерусскими памятниками языческого бога Трояна и на сказаниях южных славян о царе Трояне, погибшем от солнечных лучей. Возражения против этого мифологического направления состоят в том, что Троян не считается главным, верховным богом славян, а следовательно, он никак не может олицетворять ни язычество в целом, ни последний век язычества.

Известный историк XIX века Костомаров выдвинул гипотезу, согласно которой Трояны – это три полянских князя, основатели Киева: Кий, Щек и Хорив, «Земля Трояня» – земля Киевской Руси (Троя или Троянь), основанная Троянами, то есть тремя братьями, на трех горах. «Века Трояна» Костомаров объясняет как древнюю священную старину народных преданий, воспетую Бояном. «Тропа Трояна» – это путь полян из степей на Киевские горы под предводительством трех братьев «Троянов».

Любознательный читатель:

– Однако в Запеве «Слова о полку Игореве» говорится не о Трояне, а о «вѣщем Боянѣ»?

– Это так, но уже через одну строфу этот первый Боян дезавуирован настоящим Бояном, который «…не 10 соколовъ на стадо лебедѣй пущаше, нъ своя вѣщiа персты на живая струны въскладаше; они же сами княземъ славу рокотаху». «Трояны» поостереглись напрямую «высветить» свое имя, посчитав, что мистификация быстро раскроется. И не ошиблись: более 200 лет «Трояны» под именем «Бояна» не были расшифрованы.

Историк И. Е. Забелин поддержал идею Костомарова о трех братьях-киевлянах, обобщив ее на все времена зарождения государственности на русской земле. В книге «История русской жизни с древнейших времен» он высказал мысль о том, что Трояном в «Слове» назван весь русский княжеский род. При этом он ссылается на «идею трехбратного рода у славян», указывая на легенды о трех братьях-скифах, трех братьях – основателях Киева, о трех братьях – основателях русской государственности (Рюрик, Трувор, Синеус)[478].

Эпилог

На седьмомъ вѣцѣТрояни

връже Всеславъ жребей

о дѣвицю себѣ любу.

«Слово о полку Игореве»

Мысль И. Е. Забелина о «трехбратнем роде у славян» весьма плодотворна в том плане, что «трехбратство» свойственно было не только легендарным князьям – основателям первых государственных образований Древней Руси (Азово-Черноморская Русь, Новгород-Балтийская Русь и Днепровская (Киевская) Русь), но оно проходит красной нитью и вовсех формах устного народного творчества (эпосы, былины,сказания, думы, сказки, наконец). Число «три» в результатеприобрело некий магический оттенок: «Три богатыря» в лице Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича воплощают собой пограничную стражу на рубежах, особо подверженных нападениям степняков, возглавляемых, как правило, трехглавыми Соловьями-Разбойниками. Обратим внимание и на то, что эта троица богатырей имеет характерное для своего времени социальное происхождение: князь – Добрыня Никитич; представитель крестьянства – Илья Муромец и священнослужитель – Алеша Попович. Случилось так, что и коллективный автор «Слова о полку Игореве» имеет аналогичную сословную принадлежность: В. К. Тредиаковский – выходец из простого народа; Иоиль Быковский – священнослужитель; А. И. Мусин-Пушкин – граф, особа, приближенная к трону, своеобразные «три богатыря».

Любая крестьянская семья мечтала и, как правило, воплощала эту мечту в реальную действительность – иметь трех сыновей: одного для Бога (частая смертность младенцев); другого для Царя (долгосрочная служба в армии); третьего для себя, то есть фактически для продления рода. А ежели выживали все трое, то они становились героями народного эпоса, каждый из них наделялся характерными поведенческими качествами, например, как у А. С. Пушкина в «Коньке-Горбунке»:

У крестьянина три сына:

Старший умный был детина,

Средний сын и так и сяк,

Младший вовсе был дурак[479].

Какими высокими чувствами любви к своим детям, оптимизма об их будущем и неиссякаемым юмором обладал русский народ, называя «дураком» самого умного и удачливого по жизни младшего сына?

Вполне закономерно, что притчи о трех братьях, трех героях (или антигероях), «Троице» и «Трое» из народного эпоса переместились в литературу. Вот уже княгиня Ярославна в «Слове о полку Игореве» в своем плаче взывает к трем стихиям: ветру, Днепру и Солнцу. А вот уже у А. С. Пушкина: «Три девицы под окном // пряли поздно вечерком» в «Сказке о Царе Салтане…». У него же в «Руслане и Людмиле» на свадьбе Руслана и Людмилы:

Сидят три витязя младыя;

Безмолвны за ковшом пустым,

……………………………………

Не слышат вещего Бояна;

Потупили смущенный взгляд;

То три соперника Руслана;

В душе несчастные таят

Любви и ненависти яд.

(Рогдай – воитель смелый, Фарлаф – крикун надменный, хазарский хан Ратмир. – А. К.)

Все трое бледны и угрюмы,

И пир веселый им не в пир[480].

Удивительно, но случилось так, что также как над созданием «Слова о полку Игореве», так и над доработкой его первоначального текста «под древность», а также над подготовкой к печати его окончательного текста «трудились» всякий раз «Три богатыря», соответственно: В. К. Тредиаковский, И. Быковский, А. И. Мусин-Пушкин; А. И. Мусин-Пушкин, И. Н. Болтин, И. П. Елагин; А. И. Мусин-Пушкин, А. Ф. Малиновский, Н. Н. Бантыш-Каменский. Во всех трех «троицах» («Троянах») участвует «серый волк», поистине «серый кардинал» – граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин. Недаром великий «скептик» Андре Мазон интуитивно «угадал» в нем одного из соавторов «Слова о полку Игореве». Еще ближе к истине подошел великий советский ученый-историк Александр Александрович Зимин, можно сказать, чисто математически «вычисливший» второго члена «Троицы» («Трояна») – «сизого орла» – Иоиля Быковского. Справедливости ради мы просто обязаны назвать имя «пророка в своем отечестве», впервые «вычислившего» «соловья старого времени» – Владимира Михайловича Богданова, который уму непостижимым методом впервые за всю более чем 200-летнюю историю «словистики» назвал имя автора «Слова о полку Игореве» Василия Кирилловича Тредиаковского[481]. Таким образом, сформирована еще одна «троица» – первооткрывателей «Трояна»: Андре Мазон, А. А. Зимин и В. М. Богданов.

Но не только цифра 3 занимает в русской народной речи особое место, столь же эпический оттенок несет на себе цифра «семь», видимо, со времен сотворения мира Создателем, завершившим свою работу за семь дней. Цифра «семь» прочно вошла в многочисленный арсенал русских пословиц, поговорок («Семь пятниц на неделе», «Семь раз отмерь – один раз отрежь»; «У семи нянек дитя без глазу» и т. д. – нам удалось насчитать свыше двадцати подобных искорок народного творчества). Как и следовало ожидать, и эта цифра «перекочевала» из фольклора в литературу, прежде всего в сказки: «Сказка о мертвой царевне и семи богатырях» (А. С. Пушкин, куда же без него?); «Волк и семеро козлят»; отразилось в названиях советских фильмов: «Семеро смелых»; «На семи ветрах», «Семь невест ефрейтора Збруева» и т. п. Цифрой семь, как несмываемым клеймом, помечены самые мрачные периоды «смутных времен»: «Семибоярщина» – начало 17го века; «Семибанкирщина» – начало 90-х годов 20-го века.

В «Слове о полку Игореве» семерка просто обязана была появиться, она и появилась в нужное время и в нужном месте. Речь идет о мятежном полоцком князе Всеславе Брячиславиче – внуке Изяслава Владимировича, сына Владимира Святославича («Крестителя») и Рогнеды. Этому персонажу в «Слове» посвящен довольно пространный фрагмент, который некоторые исследователи считали самостоятельным произведением, – «Песнь о Всеславе», – лишь впоследствии включенным в состав «Слова». После братоубийственной битвы на р. Немиге «…Немизѣ кровави брезѣ не бологомъ бяхуть посѣяни, посѣян и костьми Рускихъ сыновь», Всеслав оказался вместе с двумя своими сыновьями в плену у киевского князя Изяслава Ярославича, будучи посаженным в «поруб» (темницу). Когда в 1068 году в Киеве вспыхнул мятеж горожан против князя Изяслава, Всеслав Брячеславич был освобожден мятежниками и «посажен» на киевский престол 15 сентября 1068 года. Прокняжив 7 месяцев, Всеслав был свергнут в апреле 1069 года и вновь возвратился в Полоцк. Именно с овладения киевским столом начинается в «Слове» пассаж о Всеславе Брячиславиче: «На седьмомъ вѣцѣ Трояни, връже Всеслав жребій о дѣвицю себѣ любу. Тъй клюками подпръся о кони, и скочи къ граду Кыеву, и дотчеся стружіемъ злата стола кіевскаго».

Безусловно, интересный экскурс к событиям столетней давности о деятельности мятежного князя-оборотня, тем не менее он не имеет никакого отношения к событиям, воспетым в «Слове о полку Игореве». Поэтому украинский поэт И. Франко и белорусский поэт М. Богданович посчитали этот фрагмент инородным вкраплением в сюжет «Слова», а Богданович даже перевел его на белорусский язык как самостоятельное произведение под названием «Песнь про князя Всеслава Полоцкого».

Мы также считаем, что фрагмент о князе Всеславе Полоцком внесен в текст «Слова» уже на стадии «затемнения» первоначального текста, и на то есть веские основания. А причиной тому этот самый «седьмой век Трояна», с датировкой которого у исследователей до сегодняшнего дня не сложилось единого мнения. Отсчитываем шесть веков назад с даты воскняжения Всеслава на Киевском престоле (1068 год) и попадаем в середину V века (468 год), с которого прошло ровно шесть веков. Однако события, происходившие раньше 468 года, относятся уже к началу седьмого века, например, согласно легенде, закладка Киева в 430 году братьями Кием, Щеком и Хоривом. Действительно, если V век считать «Трояновым веком», то все вроде бы сходится. Кроме одного: зачем всю эту 600-летней давности легенду встраивать в текст «Слова»? Видимо, у авторов была своя сверхзадача по поводу «седьмого Троянова» века.

Отсчитаем шесть с лишним веков от воскняжения Всеслава Полоцкого в Киеве не назад, а вперед, и мы попадаем… в век восемнадцатый, а если конкретно, то в 1768 год, год смерти автора «Слова» Василия Кирилловича Тредиаковского. А все события, предшествовавшие этой дате, происходили именно на «седьмом веке» от исходной даты (1068 год), «носитель» которой в данном случае просто случайно «подвернулся» под руку. Таким образом, XVIII век можно по праву считать «веком Трояновым». В этом веке родились и творили авторы «Слова о полку Игореве» – «Трояне» (В. К. Тредиаковский, И. Быковский, А. И. Мусин-Пушкин), а также все соучастники процесса стилизации протографа «под древность» (А. И. Мусин-Пушкин, И. П. Елагин, И. Н. Болтин) и участники подготовки стилизованного «Слова» к первому изданию (А. И. Мусин-Пушкин, Н. Н. Бантыш-Каменский, А. Ф. Малиновский). Наконец, в этом «Трояновом веке» родились и творили три корифея русской литературы, науки и культуры: В. К. Тредиаковский, М. В. Ломоносов и А. П. Сумароков, не говоря уже о такой «великолепной троице», как Г. Р. Державин (1743—1816 годы), Д. И. Фонвизин (1744—1792 годы) и Н. М. Карамзин (1766—1826 годы).

К «Троянову веку» по рождению (1799 год) относится и Александр Сергеевич Пушкин.

Спрашивается, зачем потребовалось «Троянам» вставлять в текст «Слова о полку Игореве» легенду о Всеславе Полоцком, жившем семь веков тому назад? Напомним, что вначале «Запева» повести они уже отметились в качестве коллективного автора: «Троянъ бо вѣщiй, аще кому хотяше пѣснь творити, то растѣкашется мыслію по древу, сѣрымъ вълкомъ по земли, шизымъ орломъ подъ облакы». Для вящей убедительности напомнили о себе еще раз перед самым началом похода Игоря в Половецкую степь: «О Трояне, соловію, старого времени! Абы ты сіа плъкы ущекоталъ, скача, славію, по мыслену древу, летая умом подъ облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы. Пѣти было пѣснь Игореви…».

Но и этого оказалось мало: бог любит «троицу»! И вот в середину текста «Слова» вставляется чужеродный фрагмент о «подвигах» Всеслава Полоцкого с одной лишь целью, чтобы акцентировать внимание читателей на новой трактовке «Троянового века» – века создания бессмертного литературного шедевра – «Слова о полку Игореве» – «На седьмомъ вѣцѣ Трояни…». Этим самым был подан знак потомкам, где искать авторов «Слова»

Выше мы уже задавались вопросом, почему изученный вдоль и поперек текст протографа «Слова» за десять лет стилизованный «под древность» и практически подготовленный к изданию, не был издан ранее 1800-го года. Причиной тому, на наш взгляд, были жесткие условия, поставленные Иоилем Быковским перед «стилизаторами» и «издателями», а именно:

− стилизованный «под древность» текст «Слова о полку Игореве» издать только после его смерти, чтобы не видеть своими очами плод греха своего перед автором «Слова о полку Игореве»;

− протограф «Слова», то есть рукопись В. К. Тредиаковского, издать через сто лет после смерти Иоиля с приложением к нему легенды о создании шедевра, его стилизации «под древность» с указанием всех лиц, участвовавших в работе над «Словом». Во-первых, он не желал видеть публикацию шедевра в искаженном виде, а во-вторых, он должен замолить коллективный грех перед автором «Слова о полку Игореве» на том свете после встречи с ним, на что и требовалось ему сто лет.

Первое условие было легко исполнимо. Сразу же после смерти Иоиля Быковского 25 августа 1798 года была организована редакторско-издательская группа в известном составе, которая за полтора года подготовила стилизованный текст «Слова» к печати. Первое издание «Слова» было напечатано в сенатской типографии в Москве тиражом в 1 200 экземпляров под названием «Ироическая пѣснъ о походѣ на половцевъ удѣльнаго князя Новагорода-Сѣверскаго Игоря Святославича, писанная стариннымъ русскимъ языкомъ въ исходѣ XII столѣтiя съ переложеніемъ на употребляемое нынѣ нарѣчіе». Оно вышло в свет во второй половине – конце 1800 года.

Понятно, что никаких следов, напоминающих о «работе» тройки стилизаторов «Слова», не должно было сохраниться. Именно по этой причине после смерти в начале 90-х годов сначала И. Н. Болтина, а затем И. П. Елагина их архивы были приобретены А. И. Мусиным-Пушкиным, и «нужные» (а вернее сказать, ненужные) бумаги благополучно «сгорели» в Московском пожаре 1812 года (то, что было «нужно», естественно, уничтожено было еще до издания «Слова»).

Вторая половина завещания Иоиля Быковского для исполнения была куда более трудной. До 1898 года не доживут не только «самовидцы» и восторженные почитатели поэмы, такие как К. Ф. Калайдович (1792—1832 годы), но и все поколения людей, живущих в начале XIX столетия. Нужно было продумать «эстафету» доставки к концу девятнадцатого века протографа «Слова о полку Игореве» и приложения к нему, составленного Иоилем Быковским, повествующего об истории создания шедевра с покаянием перед потомками. Понятно, что эти «святые бумаги» ни в каком пожаре не должны были сгореть и ни при каком потопе утонуть. Повинуясь долгу перед этими двумя святыми людьми, А. И. Мусин-Пушкин хранил как зеницу ока оба этих документа в запечатанном виде. Но после войны 1812 года, когда все настойчивее стала напоминать о себе приближающаяся старость, он все чаще стал задумываться над тем, кому поручить донести «эстафету» к концу столетия. Выбор у него был невелик, заинтересовали его в этом плане два человека. Во-первых, Константин Федорович Калайдович, донимавший графа своими письмами-вопросами. Молодой, к концу 1812 года ему было всего-то 20 лет, быстро прогрессирующий ученый, научными интересами и дружбой был связан с Н. М. Карамзиным, Н. Н. Бантыш-Каменским, митрополитом Евгением (Болховитиновым). К концу жизни А. И. Мусина-Пушкина, Калайдович слыл уже одним из авторитетнейших знатоков древнеславянской и древнерусской письменности и литературы. Но одно обстоятельство, свойственное К. Ф. Калайдовичу, служило неким препятствием для поручения молодому ученому столь деликатного дела. Обстоятельство это – твердая убежденность Калайдовича в том, что «Слово» является литературным шедевром неизвестного автора, жившего в конце XII века. Переубеждать Калайдовича, посвятив его в столь шокирующую тайну, графу казалось не вполне корректным.

Другим кандидатом для передачи эстафеты к концу века сам собой напрашивался неутомимый «скептик» Михаил Трофимович Каченовский, которому к концу 1812 года исполнилось 37 лет.

Каченовский не принадлежал, подобно Калайдовичу, к исследователям «Слова», у него не было публикаций, посвященных этому произведению, но он решительно высказывал сомнение в подлинности поэмы. Впервые и единственный раз в печати Каченовский заявил об этом в 1812 году в статье «Взгляд на успехи российского витийства в первой половине истекшего столетия»[482]. Сыграл значительную роль в утверждении скептического отношения к «Слову», широко бытовавшему в течение первой половины XIX века, и, по существу, стал основоположником так называемой скептической школы в русской исторической науке. Влияние скептической школы, возглавляемой Каченовским, было весьма распространенным, и мнение о позднем происхождении «Слова» получило признание у митрополита Евгения (Болховитинова), у О. И. Семковского и Н. П. Румянцева. Сказывалось оно у П. М. Строева и К. С. Аксакова.

С такими взглядами на происхождение «Слова» М. Т. Каченовский идеально подходил на роль носителя «эстафеты» с тайной создания шедевра В. К. Тредиаковским и его дальнейшей метаморфозой.

В феврале 1817 года на 73-м году жизни Алексей Иванович Мусин-Пушкин скончался, предварительно передав Каченовскому опечатанный пакет с документами, а на словах сообщил краткую легенду по существу вопроса, которую он должен был сообщить следующему участнику «эстафеты», и т. д.

М. Т. Каченовский сделал блестящую карьеру. С 1811 года он доктор философии и изящных наук, профессор теории изящных искусств и археологии. С 1821 года – заведующий кафедрой истории, статистики и географии Российского университета. С 1837 года – ректор Московского Университета, член Российской Академии с 1819 года, член Общества любителей Российской словесности (ОЛРС) и Общества истории и древности России (ОИДР). С начала 30-х годов он начал продумывать вопрос о передаче по эстафете сведений, доверенных ему А. И. Мусиным-Пушкиным.

В жаркой дискуссии с А. С. Пушкиным, состоявшейся 27 сентября 1832 года в одной из аудиторий Московского Университета, он чуть было не проговорился о доверенной ему миссии на глазах многочисленной публики из студентов и преподавателей университета, но вовремя осекся. Понимая, что перед ним гений и что он может без труда «расшифровать» его оговорку, Каченовский принимает решение – доверить Пушкину тайну во всем ее объеме. Пушкин моложе Каченовского на 25 лет, и кому, как не ему, нести «эстафету» к концу XIX века.

Как повлияло это поручение на взгляды Пушкина о происхождении «Слова о полку Игореве», подробно рассказано в предыдущих главах нашего исследования.

Гибель Пушкина, унесшего в могилу доверенную ему тайну происхождения «Слова о полку Игореве», спутала все карты Каченовского по передаче этой тайны к концу XIX века. Нужно было готовить другого кандидата, скорее всего, из одаренных студентов университета, которым уже более 25 лет читал лекции профессор М. Т. Каченовский. Среди наиболее одаренных студентов Каченовский обратил сначала внимание на Ивана Беликова, который, еще будучи студентом, опубликовал статью, в которой изложил взгляды своего учителя на «Слово о полку Игореве»[483]. В ней были суммированы основные аргументы Каченовского, сомневавшегося в древности «Слова о полку Игореве». Впрочем, к тому времени, когда Каченовский уже владел неоспоримой тайной происхождения «Слова», у него уже не было никаких сомнений на сей счет, а была твердая уверенность, что шедевр XVIII века создан великим поэтом, лингвистом, историком и полиглотом Василием Кирилловичем Тредиаковским.

Начиная с 1837 года, М. Т. Каченовский стал внимательно приглядываться к студенту К. Д. Кавелину, которого хорошо знал с детских лет как сына бывшего ректора Петербургского университета Д. А. Кавелина. За годы учебы (1835—1839 годы) студента Кавелина Каченовский не только отмечал его природные таланты и всемерно способствовал профессиональному росту одаренного молодого человека, но и проникся к нему отеческой лаской. Выбор был сделан. Незадолго до смерти, случившейся 19 апреля 1842 года, носителем тайны о происхождении «Слова о полку Игореве» становится Константин Дмитриевич Кавелин. Именно этим фактом можно было объяснить отсутствие публикаций со стороны писателя К. Д. Кавелина как о «Слове о полку Игореве», так и об Александре Сергеевиче Пушкине, о чем мы уже писали в предыдущих главах.

К биографии К. Д. Кавелина, изложенной нами в III главе, следует добавить несколько весьма важных для дальнейшего повествования штрихов. В 1845 году он женился на Антонине Федоровне Корш, сестре известных литераторов Евгения Федоровича и Валентина Федоровича Коршей. В 1747 году у супругов рождается сын Дмитрий, а в 1751 году – дочь Софья. По мере взросления любимых детей Константин Дмитриевич все более и более убеждался, что оба ребенка наделены недюжинными природными способностями. А посему вопрос о том, кому передать «эстафету» с тайной первородства «Слова о полку Игореве», перед ним не стоял. Если сам не доживет до 1898 года, то есть до 80-летнего юбилея, то эстафету подхватит сын Дмитрий Константинович.

Однако, как говорится в известной народной поговорке: «Мы предполагаем, а Господь Бог располагает». «Вообще, 1861 год явился в жизни Кавелина трагическим годом, – пишет его биограф Д. А. Корсаков. – С одной стороны 19 февраля совершилось лучшее чаяние всей его жизни – освобождение крестьян, причем осуществилась его мысль об освобождении их с землею; но это радостное событие для него было омрачено тяжелым личным горем: за несколько дней до этого умер его 14-летний сын, подававший большие надежды»[484].

Однако беда не приходит одна. В 1877 году скоропостижно умирает в 26-летнем возрасте дочь Константина Дмитриевича Софья Константиновна, в замужестве Брюллова. Кавелин не просто любил, он боготворил Софью, жил ею. С. К. Брюллова была высокоодаренной натурой. Все окружающие восхищались ее необыкновенным умом, образованностью, талантами, характером. Несмотря на свою короткую жизнь, Софья Константиновна сумела много сделать и на педагогической стезе, и на литературно-научном поприще: она преподавала историю в Василеостровской женской гимназии Петербурга, где заслужила всеобщую любовь и уважение. С. К. Брюллова блестяще участвовала в научных диспутах по историческим проблемам, переписывалась с И. С. Тургеневым, который относился к ней с уважением и интересом, высоко ценил ее отзывы о его литературных произведениях. В 1879 году Кавелина постиг еще один удар: умерла его жена, Антонина Федоровна, не вынесшая потери дочери.

Для Константина Дмитриевича наступили страшные годы, полные невыносимых душевных страданий и полного одиночества. По собственным словам Кавелина, он старался «топить жизнь в деятельности», чтобы не сойти с ума от душевных страданий. Константин Дмитриевич старался найти душевное успокоение в труде, занятиях благотворительностью и на кафедре Военно-юридической академии, читая лекции своим благодарным слушателям, очень любившим своего профессора.

Но еще одна проблема не давала покоя быстро состарившемуся от горя профессору: кому передать эстафету, понимая, что двадцать лет, оставшиеся до контрольного срока, ему не прожить, в то время как метроном стал уже отсчитывать годы, месяцы и дни до его кончины.

Умер Константин Дмитриевич внезапно, 3 мая 1885 года, от крупозного воспаления легких. Буквально за несколько дней до смерти он долго сидел на скамейке в парке, любуясь возрождением природы с наступлением весны. Но петербургская погода обманчива, его слегка продуло, и он почувствовал себя плохо. Распоряжение по «эстафете» пришлось отдавать уже на смертном одре своему племяннику и ученику, будущему своему биографу Д. А. Корсакову[485].

Передав племяннику пакет, он заплетающимся языком начал говорить об условиях его хранения и сроках вскрытия. Из последних слов умирающего Дмитрий Александрович уловил только «через сто лет после смерти…», последние слова … «Иоиля Быковского», произнесенные буквально по слогам и шепотом, Корсаков не расслышал. Он понял, что пакет должен быть вскрытым через сто лет после смерти самого Константина Дмитриевича Кавелина, то есть в 1985 году следующего столетия.

Пережив годы Первой мировой войны, двух революций и начало Гражданской войны, Д. А. Корсаков, будучи уже достаточно пожилым человеком, еще не решил, кому передать по эстафете послание конца XVIII – начала XIX веков. Судьба случайно свела его с замечательным человеком, известным журналистом Арнольдом Ильичем Гессеном, которому к тому времени было около сорока лет.

За несколько месяцев до смерти Корсаков передал пакет А. И. Гессену и устную легенду по поводу строгой конфиденциальности процедуры движения пакета по эстафете вплоть до 1985 года. Поскольку Арнольд Ильич родился 4 апреля 1878 года, то ему предстояло пройти не только свой этап эстафеты, но и озаботиться о том, кому выпадет честь обнародовать содержание депеши из «Века Трояна». В начале 20х годов ярко вспыхнула звезда молодого пушкиниста Сергея Яковлевича Гессена (род. 24.09.1903), близкого родственника Арнольда Ильича Гессена. В 1921 году он опубликовал свою первую книгу-исследование «Пушкин и декабристы», а затем практически ежегодно выходят все новые и новые книги о Пушкине и декабристах: «Аракчеев в поэме Пушкина» (1922 год), «Декабристы перед лицом истории» (1926 год) и в этом же году «Лунин и Пушкин. Каторга и ссылка», «Книгоиздатель Александр Пушкин» (1930 год); «Пушкин в Коломне» (1930 год); «Источники 10-й главы Евгения Онегина» (1932 год).

В 1934 году С. Гессен приглашается на работу в Институт Русской Литературы (ИРЛИ) – Пушкинский дом, где в полную силу раскрылся его талант исследователя и публициста. За три года до своей трагической гибели (25.01.1937) он написал еще 6 книг и 800 статей о декабристах и Пушкине. В 1936 году становится кандидатом исторических наук.

К середине 30-х годов, когда жизнь катила к шестому десятку, у Арнольда Ильича не было никаких сомнений относительно того, кому передать эстафету. Гениальный племянник идеально подходил на эту роль. Но случилась беда: в расцвете сил и могучего таланта Сергей Гессен погибает в автомобильной катастрофе (банально, будучи пешеходом, попадает под колеса грузовика, управляемого, похоже, нетрезвым водителем).

Правда, известный советский неопушкинист Александр Лацис выдвинул весьма правдоподобную версию, что С. Гессен не был жертвой банального автопроисшествия, а это было спланированное убийство, причиной которого стала его профессиональная деятельность.

По версии А. Лациса, Сергей Гессен совместно с другим известным пушкинистом Л. Б. Модзалевским (младшим) в своих исследованиях пришли к неожиданному открытию, что Лев Давидович Троцкий является прямым потомком Пушкина (правнуком) по внебрачной линии. Видимо, не сумев сохранить это открытие в тайне, оба пушкиниста трагически погибли[486].

Гибель племянника глубоко потрясла А. И. Гессена, но после довольно длительной паузы, растянувшейся без малого на 25 лет, он продолжил начатое им дело, приступив к публикации, начиная с 1960 года, целой серии художественных книг о жизни и творчестве А. С. Пушкина:

− Набережная Мойки № 12. Последняя квартира Пушкина (1960 год);

− Во глубине сибирских руд. Декабристы на каторге и в ссылке (1963 год);

− Все волновало нежный ум… Пушкин среди книг и друзей (1965 год);

− Москва, я думал о тебе. Пушкин в Москве (1968 год)[487];

− Жизнь поэта (1972 год);

− Рифма, звучная подруга. Этюды о Пушкине (1973 год).

Заметим, что автору последней в данном перечне книги к тому времени исполнилось 95 лет. 12 марта 1976 года Арнольд Ильич Гессен скончался в Москве.

Опубликованные биографические данные замечательного пушкиниста весьма скудны. Где и как он провел годы террора 30-х годов, Великой Отечественной войны, послевоенной разрухи и всенародного горя по десяткам миллионов погибших на фронтах, в фашистских лагерях смерти и в советских тоже – нам ничего неизвестно.

Неизвестно также, что сталось с рукописью протографа «Слова о полку Игореве», которая попала в его руки в грозные годы Гражданской войны. По крайней мере, в 1985 году, на десятом году после смерти А. И. Гессена, никакой информации о ней не появилось. Что-то, видимо, случилось с посланием из начала XIX века, если А. Гессен за 20 лет до контрольного строка публикации «Слова» дал потомкам контрольный сигнал по сложившейся ситуации в своей книге: «Все волновало нежный ум» (1965 год). Одну из глав этой книги «слово о полку игореве» мы обильно цитировали во второй главе нашего исследования, и в унисон с названием книги эта глава нас продолжает «волновать». И прежде всего тот факт, что якобы 14-летний К. Д. Кавелин наряду с 20-летним И. А. Гончаровым присутствовали на памятной дискуссии в Московском Университете 27 сентября 1832 года.

Доктор «N» и его товарищ по студенческим летам «Филолог» – работник Пушкинского Дома – не сразу, но почти одновременно обратили внимание на вышедшую в 1965 году книгу А. Гессена. Доктор «N» стал искать воспоминания К. Д. Кавелина, а «Филолог», который старался облегчить поиски своему другу, обратился в 1975 году непосредственно к самому писателю для прояснения ситуации. Однако ничего, кроме нам уже известной информации о том, что К. Д. Кавелин присутствовал на дискуссии и слышал ту самую фразу М. Т. Каченовского об авторстве «Слова о полку Игореве», ему добиться не удалось.

Из этих скудных информационных обрывков можно делать только гадательные выводы.

Во-первых, на каком-то этапе своей, вероятно, нелегкой жизни А. Гессен вынужден был вскрыть пакет и ознакомиться с его содержанием, о чем и дал сигнал в своей книге, хотя и в искаженном виде, но с расчетом на то, что специалисты рано или поздно разберутся.

Во-вторых, когда «Филолог» обратился к нему за разъяснениями, он понял, что «сигнал», хотя и с большим опозданием, услышан заинтересованными лицами, и «дополнил» первичный сигнал информацией о том, что Каченовский знал автора «Слова» и в неявном виде сообщил эту информацию А. С. Пушкину.

А что еще ему оставалось делать? Вероятно, у него возникли серьезные проблемы с передачей по эстафете секретной депеши. Судя по тому, что ему пришлось спешно ознакомиться с ее содержанием, она либо была изъята кем-то и исчезла в неизвестном направлении. Либо, напротив, депеша была срочно переправлена в надежное место, например, за границу, где у него наверняка имелись родственники из эмигрантского сообщества, но только после ознакомления с ее содержимым с той целью, чтобы дать специалистам нить для поиска в случае изменения политического курса в стране.

С наступлением «Хрущевской оттепели» он и «выдал» «нить Ариадны» в своей книге, опубликованной в 1965 году.

Любознательный читатель:

– Так существует ли хоть малейшая надежда на то, что рано или поздно где-то всплывет эта самая «депеша» и тайна первородства «Слова о полку Игореве» окончательно канет в Лету?

– Надежда, как всегда, умирает последней. Если пакет был изъят при обыске, то это совсем еще не означает, что изъятые бумаги немедленно уничтожаются. Возможно, в каком-то архиве лежат эти бумаги в безымянном ящике или брезентовом мешке, о которые иные сотрудники, чертыхаясь, ежедневно запинаются. Такие случаи известны.

Если бумаги А. Гессена вместе с пакетом были вывезены за границу, то вероятность их обнаружения и находки протографа «Слова о полку Игореве» хоть и исчезающе мала, но все-таки, на наш взгляд, не равна нулю.

Поколенная роспись князей, упоминаемых в «Слове о полку Игореве»

Библиография

I. монографии и сборники статей

1. С. Д. Артамонов. Сорок веков мировой литературы. В 4 книгах. Кн. 2. Литература средних веков. М., «Просвещение», 1997.

2. Библиотека русской критики. Критика XVIII века. Авторсоставитель А. М. Ранчин. М., «АСТ», 2002.

3. В. М. Богданов, Н. В. Носов. «Слово о полку Игореве» – великая мистификация. СПб., ИД «Нева», 2005.

4. С. М. Бонди. Статьи. Письма. Воспоминания современников. М., Изд. Московского Университета. 2013.

5. М. Г. Булахов. «Слово о полку Игореве» в литературе, искусстве, науке. Минск, «Университетское», 1989.

6. А. И. Гессен. Все волновало нежный ум… Пушкин среди книг и друзей. М., «Наука», 1965.

7. С. М. Громбах. Пушкин и медицина его времени. М., «Медицина», 1989.

8. Л. Н. Гумилев. Поиски вымышленного царства. М., «Институт ДИ-ДИК», 1997.

9. Двести лет первому изданию «Слова о полку Игореве». Материал юбилейных чтений по истории и культуре Древней и Новой России (27—29 августа 2000 года, Ярославль – Рыбинск). Ярославль, «Александр Рутман», 2001.

10. В. Жикаренцев. «Слово о полку Игореве» – послание предков о том, как возвратить Разум на нашу землю. М., АСТ, 2009.

11. А. А. Зализняк. «Слово о полку Игореве». Взгляд лингвиста. М., «Рукописные памятники Древней Руси», 2008.

12. А. А. Зимин. «Слово о полку Игореве». СПб., «Дмитрий Буланин», 2006.

13. Злато слово. История отечества в романах, повестях, документах. Век XII. Автор-составитель А. Г. Кузьмин. «Молодая гвардия», 1986.

14. Исследования «Слова о полку Игореве». Сборник статей под ред. Д. С. Лихачева. Л., «Наука», 1986.

15. А. Капнинский. Первые киевские князья. Харьков, «Око», 1994.

16. С. Я. Лесной. Златое слово Руси. Крах антирусских наветов. М., «Алгоритм», 2008.

17. Д. С. Лихачев. Исследования по древнерусской литературе. Л., «Наука», 1986.

18. В. Малик. Червленые щиты. М., «Роман-газета», 1995.

19. К. Г. Менгес. Восточные элементы в «Слове о полку Игореве». Л., «Наука», 1979.

20. И. В. Можейко. 1185 год. М., «Наука», 1989.

21. Г. Н. Моисеева. Спасо-Ярославский хронограф и «Слово о полку Игореве». Л., «Наука», 1977.

22. Л. Б. Наровчатская. Первозванность: Поэтико-фантастическое эссе с прикладом исследования древней русской поэмы «Слово о полку Игора, Известного всем Игора, сына Сватослава, внука Олегова», с переводом ее по римско-славянскому классическому канону. М., «Художественная литература», 1991.

23. Т. М. Николаева. «Слово о полку Игореве» и лингвистика текста. М., «Ком Книга», 2010.

24. Т. М. Николаева. «Слово о полку Игореве» и пушкинские тексты. М., «Ком Книга», 2010.

25. И. А. Новиков. «Слово о полку Игореве» и его автор. М., «Советский писатель», 1938.

26. Памятники литературы Древней Руси XIV – середина XV века. Сборник статей под редакцией Л. А. Дмитриева, Д. С. Лихачева. М., «Художественная литература», 1981.

27. Н. В. Переяслов. «Не по замышлению Бояню». Разгадка «темных мест» поэмы «Слово о полку Игореве» и анализ соответствующих им событий XII века. М., «ФЛИНТА», 2013.

28. Повесть временных лет. Перевод Д. С. Лихачева, О. В. Творогова. СПб, «Вита Нова», 2012.

29. Ю. В. Подлипчук. «Слово о полку Игореве». Научный перевод и комментарии. М., «Наука», 2004.

30. А. С. Пушкин. Мысли о литературе. М., «Современник», 1988.

31. А. С. Пушкин. О литературе. М., «Детская литература», 1977.

32. А. М. Ранчин. Путеводитель по «Слову о полку Игореве». М., Изд. Московского Университета, 2012.

33. А. Н. Робинсон. Литература Древней Руси в литературном процессе Средневековья XI—XIII веков. М., «Наука», 1980.

34. Б. А. Рыбаков. Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». М., «Молодая Гвардия», 1991.

35. Б. А. Рыбаков. Язычество Древней Руси. М., «Наука», 1988.

36. А. Н. Скрипов. «Слово о полку Игореве, Игоря Святославля, внука Ольгова». Ростов/Дону, Книжное издательство, 1970.

37. «Слово о полку Игореве» (1185—1985). Под ред. Д. С. Лихачева. М., «Советская Россия», 1986.

38. «Слово о полку Игоревiм». Под ред. О. Мишанича. Кипв., «Радянська школа», 1986.

39. «Слово о полку Игореве» и другие повести Древней Руси. М., «Олма Медиа Групп», 2012.

40. «Слово о полку Игореве» в гравюрах В. А. Фаворского. М., «Искусство», 1987.

41. «Слово о полку Игореве» под ред. Д. С. Лихачева. М., «Детская литература», 1988.

42. «Слово о полку Игореве». Древнерусский текст и переводы. Под ред. В. И. Стеллецкого. М., «Просвещение», 1965.

43. «Слово о полку Игореве» – 800 лет. Альманах библиофила, под ред. Е. И. Осетрова. М., «Книга», 1986.

44. «Слово о полку Игореве». Избранные переводы русских поэтов XIX века. М., «Белый город», 2012.

45. «Слово о полку Игореве». Комплексные исследования. Отв. редактор А. Н. Робинсон. М., «Наука», 1988.

46. «Слово о полку Игореве». Памятники древней русской литературы под ред. Н. Невского. М.—Л., «ACADEMIA», 1934.

47. «Слово о полку Игореве». Памятники литературы и искусства XI—XVII веков. Сборник под ред. О. А. Державиной. М., «Наука», 1978.

48. «Слово о полку Игоря». Русская классическая библиотека, издаваемая подъ редакцiею А. Н. Чудинова. СПб., типография И. Глазунова, 1907.

49. «Слово о полку Игореве». Сборник. М., «Книга», 1988.

50. Слово о полку Игореве – 800 лет. Сборник. Составитель Л. И. Сазонова. М., «Советский писатель», 1986.

51. «Слово о полку Игореве» (Стихотворный пересказ Н. Рыленкова). М., «Советская Россия», 1966.

52. «Слово о полку Игореве». Сборник серии «Библиотека поэта». Под ред. Д. С. Лихачева и Л. А. Дмитриева. Л., «Советский писатель», 1990.

53. «Слово о полку Игореве» (на украинском, русском, белорусском языках). Киев, «Днипро», 1982.

54. «Слово о полку Игоревѣ Игора сына Сватъславла внука Ольгова». Под ред. проф. Н. В. Водовозова. М., «Художественная литература», 1954.

55. В. Н. Татищев. «История Российская» в 3 томах. М., «Алгоритм», 2013.

56. А. В. Ткачев. Боги и демоны «Слова о полку Игореве» в 2 томах. М., «Московские учебники», 2003.

57. В. К. Тредиаковский. Лирика, «Тилемахида» и другие сочинения. Астрахань, ИД «Астраханский университет», 2007.

58. В. К. Тредиаковский. Три рассуждения о трех главнейших древностях России. 1749 год. М., «Белые альвы», 2013.

59. В. П. Трофимов. Другое «Слово о полку Игореве». М., «Вече», 2007.

60. Храбрые русичи. «Слово о полку Игореве», Воинские повести, Былины, Исторические песни Древней Руси. Сборник. М., «Московский рабочий», 1986.

61. С. Э. Цветков. Петр Первый (1672—1725). М., «Центрполиграф», 2005.

62. В. А. Чивилихин. Собрание сочинений в 4 томах. Т. 3, 4. «Память». М., «Современник», 1985.

63. А. А. Шайкин. «Се повѣсти времяньных лѣт». От Кия до Мономаха. М., «Современник», 1989.

64. А. А. Шахматов. Разыскания о русских летописях. М., «Кучково поле», 2001.

65. Б. М. Шубин. История одной болезни. М., «Знание», 1983.

66. А. К. Югов. «Слово о полку Игореве». М., «Советский писатель», 1976.

II. справочная литература

67. В. И. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 томах. М., 1956.

68. Литература и культура Древней Руси. Словарь-справочник. М., «Высшая школа», 1994.

69. Мифологический словарь. Гл. редактор Е. М. Мелетинский. М., «Советская Энциклопедия», 1991.

70. С. И. Ожегов. Словарь русского языка. М., 1975.

71. Российской энциклопедический словарь, в 2 томах. М., «Большая российская энциклопедия», 2001.

72. Словарь древнерусского языка (XI—XIV века) в десяти томах, под ред. чл. кор. АН СССР Р. И. Аванесова. М., «Русский язык», 1988—1990 (I—IV т.).

73. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка: в 3 томах. М., 1893—1912.

74. Энциклопедия «Слова о полку Игореве» в 5 томах. СПб., «Дмитрий Буланин», 1995.

Примечания

1

В. А. Чивилихин. Память. Роман-эссе // Собр. сочинений в 4 томах. Том 3. Книга первая. М., «Современник», 1985. С. 581.

2

В. А. Чивилихин. Там же. С. 579.

3

Там же. С. 579—580.

4

Б. А. Рыбаков. «Кто же автор “Слова о полку Игореве”?» // «Наука и жизнь», 1972. № 10. С. 51.

5

И. А. Новиков. Слово о полку Игореве и его автор. М., «Советский писатель», 1938. С. 70—83.

6

Б. А. Рыбаков. Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». М., «Молодая гвардия», 1991. С. 269—285.

7

Б. А. Рыбаков. Упомянутая статья в журнале «Наука и жизнь». С. 55—56.

8

И. П. Еремин. Лекции и статьи по истории древней русской литературы. Л., 1987. С. 215—281.

9

И. П. Еремин. Лекции и статьи… С. 105—106.

10

Н. М. Карамзин. История государства Российского. М., 1816—1817, в 8 томах. Т. 3. С. 215.

11

Ортодоксия (греч. orthodoxia) – неуклонное, строгое следование какому-либо мировоззрению, учению, направлению. Например, ортодоксальный марксист.

12

Е. В. Матвеева. Пушкин и Тредиаковский // Ученые записки Ленинградского Государственного института им. А. И. Герцена. Том 76. 1936. С. 187.

13

В. М. Богданов, Н. В. Носов. «Слово о полку Игореве» – великая мистификация. СПб., М., ИД «Нева», 2005. С. 22—23.

14

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. Письма 1831—1837 годов. М., «Художественная литература», 1978. С. 105.

15

О. В. Творогов. О книге А. А. Зимина. Предисловие к книге А. А. Зимина «Слово о полку Игореве». СПб., «Дмитрий Буланин», 2006. С. 7.

16

А. А. Зализняк. «Слово о полку Игореве». Взгляд лингвиста. М., «Рукописные памятники Древней Руси», 2008. С. 14.

17

Там же. С. 27.

18

Там же. С. 27—28.

19

А. А. Никитин. Испытание «Словом…». «Новый мир», №№ 5, 6, 7. 1984.

20

Цитаты из произведения А. Л. Никитина «Испытание «Словом…» // Новый мир. 1984. № 5. С. 182—206; № 6. С. 211—226; № 7. С. 176—208.

21

Д. С. Лихачев. Против дилетантизма в изучении «Слова о полку Игореве» // Сборник «Исследования “Слова о полку Игореве”». Л., «Наука». 1986. С. 183—196.

22

Л. А. Дмитриев. Предисловие к сборнику // Исследования «Слова о полку Игореве». Л., «Наука», 1986. С. 7.

23

М. А. Робинсон, Л. Н. Сазонова. Несостоявшееся открытие («поэмы» Бояна и «Слово о полку Игореве» // Сборник: «Исследования “Слова о полку Игореве”». Л., «Наука», 1986. С. 201—202.

24

Б. А. Рыбаков. Историзм «Слова о полку Игореве» // История СССР. 1985. № 5. С. 38—39.

25

E.L. Keenan. Josef Dobrovsky and the Origins of the Igor Tale / Cambridge, Mass., 2003.

26

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 344.

27

В. М. Богданов, Н. В. Носов. «“Слово о полку Игореве” – великая мистификация». СПб., М., ИД «Нева». 2005.

28

Добродомов Игорь Георгиевич (род. 10.XI.1935) – языковед, доктор филологических наук, профессор, с 1980 года – заведующий кафедрой общего языкознания МГПИ им. В. И. Ленина.

29

Гетманец Михаил Федосеевич (род. 16.IX.193) – советский литературовед, доктор филологических наук, профессор, с 1955 года заведующий кафедрой русской и зарубежной литературы Харьковского государственного педагогического института.

30

Там же. С. 95.

31

Там же. С. 96.

32

В. А. Захаров. Тмутаракань и «Слово о полку Игореве», в сборнике «Слово о полку Игореве» / (Комплексные исследования, М., «Наука», 1988. С. 203—221.

33

Указанное сочинение. Т. 2. С. 90.

Татищев Василий Никитич (19.IV.1686—15.VII.1750) – государственный деятель, историк и географ. Основной труд его литературно-исторических изысканий – две редакции «Истории Российской», вторая редакция была издана посмертно в 1768—74 годах по распоряжению Екатерины

34

Повесть временных лет. СПб., «Вита-Нова». 2012. С. 102—103.

35

Там же. С. 109.

36

Там же. С. 131. Летописец не только оправдывает борьбу Олега за наследство отца, но считает его поступок справедливым. В Ипатьевской летописи по 1096 году сообщается: «Олег же надеялся на правду свою, яко прав бе в сем».

37

Повесть временных лет. С. 132.

38

Там же.

39

Робинсон А. Н. Солнечная символика в «Слове о полку Игореве» // «Слово о полку Игореве»: Памятники литературы и искусства XI—XVII веков. М., 1978. С. 27.

40

В Ипатьевской летописи под 1146 годом сообщается: «Святослав посла в Половцѣ ко уем совим, и прииде их к нему в борзѣ 300». Под 1147 годом: «Святослав же пришед ста у Нериньска, и тогда приидоша к нему посли ис Половець, от уев его…»

41

Указанное сочинение. С. 180.

42

А. Л. Никитин. Поход Игоря: поэзия и реальность. В сборнике К вопросу стратификации «Слова о полку Игореве» // Герменевтика древнерусской литературы XI—XVI века. М., 1989. С. 132.

43

Там же. С. 134.

44

Повесть временных лет. СПб., «Вита-Нова». 2012. С. 132.

45

Там же.

46

Там же.

47

Там же. С. 133.

48

Там же. С. 134.

49

Г. Г. Литаврин. Русь и Византия в XII веке // «Вопросы Истории», 1972. № 7. С. 38—40.

50

В. А. Захаров. Тмутаракань и «Слове о полку Игореве», в сборнике «Слове о полку Игореве» // Комплексные исследования, М., «Наука», 1988. С. 212—213.

51

Повесть временных лет. СПб., «Вита-Нова». 2012. С. 134.

52

Константин Багрянородный. Об управлении империей // Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982. С. 320.

53

Вышеуказанное сочинение В. А. Захарова. С. 213—215.

54

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 2. С. 634—635.

55

В. Л. Янин. Печати Феофано-Музалон // Нумизматика и сфрагистика. Киев, 1965. Вып. 2. С. 82.

Сфрагистика (от греч. sphragis – печать) – вспомогательная историческая дисциплина, изучающая печати.

Берестяные грамоты – древнерусские письма и документы XI– XV веков, процарапанные на бересте (березовая кора). В 1951—1993 годах найдено свыше 750 берестяных грамот в Новгороде, несколько грамот в Смоленске, Старой Руссе, Пскове, Витебске, Твери, Москве и др.

56

Там же. С. 89.

57

Там же. С. 81—82.

58

То есть «Олегова коганова жена».

59

А. П. Новосельцев. К вопросу об одном из древнейших титулов русского князя // История СССР. 1982. № 4. С. 156.

Новосельцев Анатолий Петрович (1933—1995 годы) – историк, членкорреспонден РАН (1984 год). Труды по древней и средневековой истории, историографии, источниковедению.

60

В. Л. Янин. Указанное сочинение. С. 82.

61

В. А. Захаров. Указанное сочинение. С. 215.

62

Там же. Хрисовул – распоряжение, указ.

63

В. М. Бейлис. Аль-Идриси (XII век) о восточном Причерноморье и юго-восточной окраине русских земель // Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования, 1982 год. М., 1984. С. 212.

64

Там же.

65

Там же. С. 213.

66

В. А. Захаров. Указанное сочинение. С. 216.

67

А. А. Молчанов. Тмутараканский чекан Олега (Михаила) Святославича // СА. 1982. № 1. С. 251—254.

68

К. В. Голенко. Подражания византийским монетам X—XI вв. найдены на Таманском полуострове // ВВ, М., 1953. Т. 7. С. 269—275.

69

С. А. Плетнева. Половецкая земля // Древнерусские княжества X—XIII вв. М., 1975. С. 266.

70

Повесть временных лет. СПб., «Вита-Нова». 2012. С. 146.

71

Повесть временных лет. С. 152.

72

Там же.

73

Там же. С. 154.

74

В. Н. Татищев. История Российская. М., 1963. Т. 2. С. 130.

75

Повесть временных лет. СПб., «Вита-Нова». 2012. С. 179.

76

Там же. С. 152.

77

А. Н. Робинсон. Литература Киевской Руси в мировом контексте // Славянские литературы: IX Международный съезд славистов. М., 1983. С. 9—10.

78

Там же. С. 10.

79

ПВЛ. СПб., «Вита-Нова». 2012. С. 141—142.

80

А. Н. Робинсон. Солнечная символика в «Слове о полку Игореве» // «Слово о полку Игореве»: Памятники литературы и искусства XI—XVIII веков. М., 1978. С. 52—56.

81

В. А. Захаров. Указанное сочинение. С. 219—220.

82

Г. Г. Литаврин. Указанное сочинение. С. 41—41. Он же: Новые сведения о Северном Причерноморье (XII в.) // Феодальная Россия во всемирноисторич. процессе. М. 1972. С. 237—242.

83

Б. А. Рыбаков. Русские земли на карте Идриси 1154 г. // Краткие сведения о докладах и полевых исследованиях Института истории материальной культуры. М., 1952. Вып. 43. С. 19.

84

Н. В. Энговатов. Таманский брактеатр Всеволода (Кирилла) Ольговича // Нумизматика и сфрагистика. Киев, 1963. Вып. 1. С. 103—108.

85

А. П. Каждан. Неизвестное греческое свидетельство о русско-византийских отношениях в XII веке // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М. 1972. С. 235—236.

86

Г. Г. Литаврин. Указанное сочинение. С. 40.

87

А. Н. Насонов. Тмутаракань в истории восточной Европы Х века // Исторические записки. М., 1940. Т. 6. С. 78.

88

В. А. Захаров. Тмутаракань и «Слово о полку Игореве» // «Слово ополку Игореве». Комплексные исследования, М., «Наука». 1988. С. 203—221.

89

Там же. С. 221.

90

Там же. С. 203.

91

В. А. Захаров. Вышеупомянутое сочинение. С. 221.

92

Б. А. Рыбаков. Петр Бориславич // Поиск автора «Слова о полку Игореве», М., «Молодая гвардия», 1991. С. 70.

93

Цит. по: Летописная повесть о походе князя Игоря // Злато слово // История отечества. М., «Молодая гвардия». 1986. С. 262. (см. Приложение – 5)

94

«…послал Романа Нездиловича…» – Роман Нездилович – боярин, воевода князя Святослава Киевского. Летописцы называли по имени и отчеству лишь знатных людей, как правило, князей или бояр, а также половецких ханов.

95

«…Великий день…» – одно из названий Пасхи.

96

«…в землю вятичей…»– Вятичи – один из восточнославянских племенных союзов VI—IX вв., занимавший территорию междуречья Оки и Волги. Название «вятичи» предание, попавшее в летопись, связывает с именем их легендарного предводителя Вятко.

97

«…К Корачеву…» – современный город Корачев в 40 км к востоку от Брянска.

98

Внук Олегов – дедом Игоря был князь Олег Святославич Черниговский, названный автором «Слова» «Гориславичем».

99

«…месяца апреля в двадцать третий день…» – князь Игорь, названный в крещении Георгием, якобы приурочил начало похода к своим именинам – весеннему Юрьеву дню. Юрий – упрощенная форма от Гюргий, то есть Георгий. В домонгольской Руси князья имели два имени: первое – славянское, давалось при рождении, второе – греческое, христианское – при крещении.

100

«…с ковуями черниговскими» – особые отношения черниговских князей со степным миром проявлялись и в широком использовании служилых тюркских воинов-ковуев. Некоторые исследователи считают черниговских ковуев потомками касогов, покоренных князем Мстиславом Тмутараканским. В 1024—1036 годах Мстислав был князем черниговским.

101

Б. А. Рыбаков. Петр Бориславич // Поиск автора «Слова о полку Игореве», М., «Молодая гвардия». 1991. С. 118.

102

Цит. по: И. В. Можейко. 1185 год. М. «Наука». 1989. С. 341.

103

«…город Глебов у Переяславля» – небольшой городок, названный в честь великого киевского князя Глеба Юрьевича, сына Юрия Долгорукого, был разорен князем Игорем при возвращении его из неудавшегося похода на половцев в 1184 году в отместку за нападение Переяславского князя Владимира Глебовича на вотчины князя Игоря. Сестра Владимира Глебовича Ольга была замужем за братом Игоря Всеволодом («Красныя Глебовна»).

104

Покаянная речь Игоря, по мнению исследователей, является чисто литературным приемом.

105

Причт – штат священнослужителей (священники и дьяконы) и церковнослужителей (пономари, псаломщики, дьячки, чтецы и т. д.) при православной церкви. Состав причта зависит от числа прихожан и утверждается архиереем.

106

Кудряшов Константин Васильевич (1885 – 20.Х.1962) – доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории Московского государственного библиотечного института (с 1948 по 1955 годы)

107

Перевод на современный язык академика Д. С. Лихачева.

108

«Не случайно автор «Слова» говорит…» – С. А. Плетнева очевидно имеет ввиду летописца.

109

С. А. Плетнева. Заметки археолога о маршруте князя Игоря // Наука и жизнь. 1986. № 10. С. 44—46.

110

«…а это будет нам перед богом грех…» – это, приписываемое Игорю высказывание является вольной или невольной фальсификацией летописца. Как мы уже показали выше, войско Игоря было конным и «простых людей, то есть пеших воинов-ополченцев, в нем не было, кроме обслуживающего персонала громоздкого обоза.

111

Б. А. Рыбаков. Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве. М., «Молодая гвардия». 1991. С. 82.

112

См., например, фрагмент из «Российской истории» Ф. А. Эмина: «… полк Святослава… в несколько минут был весь почти изрублен». Цит. по Л. И. Сазонова «Писатели-историки XVII века о походе Игоря» в Сб. «Слово о полку Игореве». Памятники литературы и искусства XI—XVII веков. М., Наука, 1978, С. 105.

113

«Чръленъ стягъ, бѣла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено стружіе …храброму Святъ славличю!» – составные части половецкой военной атрибутики, которые в случае поражения войска достаются, как правило, предводителю войск противника, в данном контексте князю Игорю, руководителю похода русского войска в Половецкую Степь в мае 1185 года:

Чрьвленъ стягъ – слово стяг восходит к древнескандинавскому (Stong) или древнешведскому (stang), означающее «древко, шест». В данном контексте – военное знамя, крашеное черленью, то есть позолоченное;

бѣла хорюговь – слово монгольского происхождения, пришедшее на Русь через тюркское посредство, означающее часть войскового знамени – полотнище, крепившееся к древку – стягу, у которого имелось на вершине – стружие. Однако слова стружие и стяг имеют и иное прочтение;

чрьляна чолка – слово чолка (от «чело») означает бунчук, или кисть надревке знамени из конского хвоста, служившую эмблемой духов-покровителей, сопровождавших воинов в походе. Волос бунчука красился черленью.

стружіе – древко; древко копья – элемент воинского или княжеского атрибута. Слово «стружие» этимологически связано с глаголом «строгать» и известно только древнерусскому языку.

114

Б. А. Рыбаков. Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве». М., «Молодая гвардия». 1991. С. 111.

115

Л. В. Соколова. Солнце // Энциклопедия «Слова о полку Игореве, СПб., «Дмитрий Буланин», Т. 5. 1995. С. 26.

116

А. Г. Степанов. Сон Святослава и «синее вино» в «Слове о полку Игореве» // Слово. Сборник. – 1978. С. 148—150, 304.

117

Указанное сочинение Б. А. Рыбакова. С. 95—96.

118

Термин «темные места» был введен в научный оборот А. Ф. Малиновским, который при подготовке памятника к изданию 1800 года выписал для себя все непонятное и озаглавил список «Темные места в поэме Игоря».

119

В Лаврентьевской летописи говорится, что Игорь пошел «с двема сынома».

120

Паволока – первые издатели «Слова» перевели как «богатые ткани», но может означать также «покров», «пелену», «попону» и вообще «одежду». Высказывались мнения, что под этим словом подразумеваются лишь «шелковые ткани».

Оксамит – название ткани. Первые издатели «Слова» истолковали слово не совсем правильно как «бархат». В дальнейшем под оксамитами признали шелковые ткани с изображением геральдических орлов, грифов и рисунками различных зверей, вышитых золотыми нитями.

121

«…Орътъмами, и япончицами, и кожухы…»– Орътъма – покрышка, покрывало, попона – слово тюркского происхождения. Япончица – накидка, плащ. Кожух – верхняя одежда, подбитая мехом (иногда дорогим) и крытая дорогими тканями (оксамитом, паволокой и др., иногда шитыми «сухим» золотом – золотыми нитями).

122

Согласно свидетельству Ипатьевской летописи, по окончании битвы на реке Каяле князья-пленники были «распределены» между ханами-победителями в следующем порядке: «Игоря же взял в плен муж именем Чилбук из Тарголовцев, а Всеволода, брата его, захватил Роман Кзич, а Святослава Ольговича – Елдечук из Вебурцевичей, а Владимира – Конти из Улашевичей. Тогда же на поле битвы Кончак поручился за свата своего Игоря, ибо тот был ранен».

Вобурцевичи, Улашевичи – русская огласовка названий половецких родов.

123

Барсов Елпидифор Васильевич (01.XI.1836—0.IV.1917) – филолог и этнограф, собиратель и исследователь произведений народного творчества и древнерусской письменности.

124

С. Лесной. Златое слово Руси. Крах антирусских наветов. М., «Алгоритм». 2008. С. 10—12.

Парамонов Сергей Яковлевич (189—.IX.1967) — биолог-энтомолог – специалист по систематике двукрылых, автор ряда исследовательских книг и статей по истории и литературе Древней Руси.

125

И. В. Можейко. 1185 год (Восток-Запад). М., «Наука. 1989. С. 129—131.

«…они шептались, грозили местью Настасье и отцу». Князь Ярослав Осмомысл не любил свою жену, отдалил ее от себя и открыто жил с женщиной незнатного происхождения по имени Настасья, которая родила ему сына Олега, которому недруги князя дали отчество «Настасьевич». Законная супруга князя княжна Ольга не могла больше выносить, что муж открыто признает Настасью истинной своей супругой, а по разговорам собирается отправить ее в монастырь, чтобы обручиться с возлюбленной, и в 1173 году убежала с сыном Владимиром и несколькими преданными боярами в Польшу. Этот побег имел серьезные политические последствия. Восставшие бояре схватили Настасью вместе с ее сыном княжичем Олегом, которого в оковах бросили в тюрьму, а мать его, обвинив в колдовстве, сожгли живьем на костре. Самого Ярослава, сломленного предательством и унижением, оставили на троне, но под бдительным надзором бояр.

«Крепкий чернявый Владимир, быстро подружился с Игорем…». Владимир Ярославич – старший брат Ефросиньи – был нелюбимым сыном Ярослава Осмомысла, которым отец стал пренебрегать после рождения внебрачного сына Олега. Юношеские годы Владимира Галицкого прошли в атмосфере пренебрежения, ненависти, обид и унижений, боярских интриг, материнских слез, страха перед будущим. После боярского бунта и возвращения княгини Ольги с Владимиром в Галич, Ярослав присмирел, но, затаив обиду, ждал случая, чтобы взять реванш. Случай представился в 1182 году, когда умерла княгиня Ольга, и Ярослав немедленно обрушился на боярскую оппозицию. Когда начались массовые казни активных участников расправы над Настасьей, Владимир бежал на Волынь и просил приюта у князя Романа Мстиславича, но через два года тот отказал ему в приюте. Начались годы странствий Владимира, которого никто не хотел принимать, боясь мести Ярослава. Приютил изгоя в Путивле князь Игорь, который хорошо относился к своему шурину.

126

Цит. по: указанному сочинению И. В. Можейко. С. 354.

127

Там же. С. 364.

128

Указанное сочинение С. Лесного. С. 12.

129

Д. С. Лихачев. Человек в литературе Древней Руси. М., 1970. С. 70—71.

130

Д. С. Лихачев. «Слово» и культура // «Слово о полку Игореве» и культура его времени. Л., 1978. С. 21, 268.

131

Н. С. Демкова. Проблемы изучения «Слова о полку Игореве» // Чтения по древнерусской литературе. Ереван, 1980. с. 88—89.

132

Л. В. Соколова. Плач Ярославны // Энциклопедия «Слова о полку Игореве», СПб., «Дмитрий Буланин». 1995. С. 109—116.

133

Шевырев Степан Петрович (18.Х.1806—8.V.186) — русский филолог, литературный критик, историк литературы, поэт, академик Петербургской АН (с 1847 года).

134

Цит. по: М. А. Цявловский. Пушкин и «Слово о полку Игореве».

Сахаров Иван Петрович (9.VIII.1807—.VIII.1863) – этнограф, фольклорист, археолог. В своих воспоминаниях сообщил сведения об истории печатания «Капитанской дочки» и о посещении поэта за три дня до дуэли: «Здесь я слышал его предсмертные замыслы о “Слове Игорева полка”».

Якубович Лукьян Андреевич (1.I.1808 – 1-я половина 1839 года) – поэт, сотрудник «Антенея», «Телескопа», «Молвы», «Литературной газеты», «Северных цветов», «Современника» и др. периодических изданий. Пушкин привлек Якубовича к сотрудничеству в «Современнике», где были опубликованы три его стихотворения (в IV томе). Из дневника Н. И. Иваницкого и воспоминаний И. П. Сахарова известно, что Якубович посетил Пушкина за три дня до дуэли и, по словам И. П. Сахарова, «Пушкин горячо спорил с Якубовичем и спорил дельно о “Слове о полку Игореве”».

135

Цит. по И. Новиков. «Пушкин и “Слово о полку Игореве”». М., 1951. С. 14.

Шишков Александр Семенович (9.III.175—9.IV.181) – адмирал, министр народного просвещения и глава цензурного ведомства (1824—1828 годы), член Государственного совета, президент Российской Академиинаук (1813—1841 годы), писатель, автор «Рассуждения о старом и новом слоге российского языка». В 1805 году опубликовал свой большой труд, посвященный «Слову» – «Примечания на древнее сочинение». В 1826 году было издано «Собрание сочинений и переводов адмирала Шишкова», где опубликовано переложение «Слова о полку Игореве». А. С. Пушкин весьма критически относился к некоторым импровизациям, вносимым автором в текст «Слова», например: «Стекаются от всех стран воинство Российское подобно соколам, не бурею в малом числе занесенным чрез поля широкие, но аки бы многочисленные стада галок собираются лететь к Дону великому».

Греч Николай Иванович (3.VIII.1787—1.I.1867) – писатель, журналист, редактор «Сына отечества» (1812—1839 годы), создатель «Северной пчелы» (1825—1860 годы), автор «Записок» с воспоминаниями о Пушкине. «Сын отечества» знакомил читателей с творчеством Пушкина, печатал его стихи и отрывки из «Руслана и Людмилы», Будучи на смертном одре, Пушкин выразил соболезнование Гречу в связи со смертью его сына Николая (1820—26.I.1837): «Поклонитесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере».

136

Грамматин Николай Федорович (13.XI.1786—17.I.187) – поэт и филолог, владел несколькими европейскими языками, составил и издал русско-английский словарь.

137

Вельтман Александр Фомич (8.VII.1800—11.I.1870) – писатель, историк, археолог, этнограф, автор многочисленных работ по истории и археологии.

138

Цит. по Т. М. Николаева. «“Слово о полку Игореве” и Пушкинские тексты». М., «Ком Книга», 2011. С. 133—134.

139

Сенковский Осип (Юлиан) Иванович (литературные псевдонимы Барон Брамбеус, Тютюнджу-Оглу и др.; 19.III.1800—.III.1858) – писатель и журналист, литературный критик, ученый-ориенталист.

140

Ганка Вацлав (Hanka Vaclav: 10.VI.1791—1.I.1861) – чешский славист и поэт

141

А. С. Пушкин. Наброски статьи о русской «литературе» в кн. мысли о литературе. М., «Современник». 1989. С. 176.

142

А. С. Пушкин. «О ничтожестве литературы русской», Собрание Сочинений в десяти томах. М., «Художественная литература». 1976. Т. 6. С. 361.

143

Там же. (Планы) С. 385.

144

Четьи-минеи – древнерусское название сборников сказаний и суждений о жизни и подвигах православных святых, расположен в порядке месяцев и дней их церковных поминовений. «Жития», объединенные в ч.м., отличались от аналогичных данных пролога более широким охватом повествовательного и дидактического материала и также большей тщательностью художественной отделки. Пушкин пользовался ч.-м. в 1825 году во время работы над «Борисом Годуновым». (Судя по воспоминаниям Пущина, ч.-м. входили даже в круг обязательных чтений, рекомендованных Пушкину по линии церковного надзора после ссылки его в Михайловское.) К апрелю 1831 года относится замечание Пушкина в письме к Плетневу о ч.-м. как «о прелести простоты и вымысла» (особенно легенды о киевских чудотворцах). Вероятно, к этому же времени относится сохранившаяся в бумагах Пушкина выписка из ч.-м. нескольких характерных старорусских слов и выражений, а также извлечения из жития Иоанна Кушника, Ора черноризца и Никиты, епископа новгородского (все три из январской минеи).

145

Каченовский Михаил Трофимович (1.XI.1775—19.IV.18) – историк и литературный критик, доктор философии и изящных наук, профессор теории изящных искусств и археологии (с 1811 года), преподаватель риторики в Московском университете, а с 1837 года – ректор Московского университета.

146

Цит. по: Т. М. Николаева. «“Слово о полку Игореве” и пушкинские тексты». М., Ком Книга», 2011. С. 137.

147

Семантика (от греческого semantikos – обозначающий) a) значения единиц языка; b) раздел языкознания, изучающий значение единиц языка; с) один из разделов медицинской семиотики, то есть учения о признаках болезни (симптомах) и характерных их сочетаниях (синдромах).

148

«Сочиненія Пушкина съ приложениемъ материаловъ для его біографіи, портрета, снимков съ его почерка и съ его рисунковъ, и проч.». Томъ первый, Санктпетербургъ, издание П. В. Анненкова, 1855. С. 478—487.

149

Статья датируется последними месяцами 1836 года на основании письма А. И. Тургенева к брату Николаю от 3 декабря 1836 года, в котором он сообщал, что Пушкин «хочет сделать критическое издание «Песни о полку Игореве».

150

«Вальполь не вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему Стихотворения старого монаха…» – Чаттертон Томас (1752—1770 годы) – молодой английский поэт, автор стилизованных баллад и поэм, которые он выдавал за произведения некоего Томаса Роули, монаха и поэта XV века. В литературоведении сложилось устойчивое мнение, которое разделил и А. С. Пушкин, что эта подделка была разоблачена английским писателем и историком Хорасом Уолполом (Walpole) (1717—1797 годы) – родоначальником т. н. «готического романа».

На самом деле стихи Роули, якобы обнаруженные юным бристольцем, получили высокую оценку Уолпола, с которым Чаттертон вступил в переписку. Окрыленный юнец признался блестящему литератору в розыгрыше и доверительно сообщил ему, что хочет посвятить себя писательскому труду. Однако Уолпол счел нужным поставить мальчишку на место, ответив на его признание, что поэзия – занятие для джентльменов, а не для простолюдинов.

Поэтический дар рано ушедшего из жизни Чаттертона в своеобразной форме оценил другой английский писатель и лексикограф Сэмюэль Джонсон (1709—1784 годы): «Это самый необычный молодой человек из всех, мне известных. Поразительно, как может сущий щенок писать подобные вещи».

Джонсон тотчас уличил Макферсона – английский писатель С. Джонсон первый высказал сомнение в подлинности поэм Оссиана (Ойсин, Ойзин), изданных шотландским писателем Джеймсом Макферсоном (1736—1796 годы) в 1762 году под заголовком: «Сочинения Оссиана – сына Фингала». Оссиан – легендарный воин и бард кельтов, живущий, по преданию, в III веке. Некоторые его сказания были записаны не позднее XII века.

А. С. Пушкин в своих заметках: «Когда Макферсон издал «Стихотворение Оссиана» высоко оценил поэтические достоинства этой подделки: «Все чувствовали удовольствие без примеси, то есть читали превосходные поэмы и не обязаны были за них благодарностью никому из живых людей» (Мысли о литературе. М., «Современник». 1988. С. 343—344).

151

Цит. по указанному сочинению П. В. Анненкова. С. 487. (Необходимо отметить, что Пушкин назвал «темным» сам поход князя Игоря.)

152

Там же. (Выделено мной. – А. К.)

153

Рапсоды (греч. rhapsodoi, от rhapto – сшиваю и ode – песнь) – древнегреческие певцы-декламаторы, речитативом, без музыкального сопровождения исполнявшие на праздниках, пирах и состязаниях эпические поэмы (преимущественно Гомера). В отличие от аэдов, которых они сменили, рапсоды не импровизировали песен, а комбинировали («сшивали») отрывки разучиваемых по записи текстов.

154

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в десяти томах, Т. 6. М., «Художественная литература», 1976. С. 372—373.

155

В таком смысле переложили начальные стихи Песни Пожарский, Грамматин и Вельтман, а первое издание графа Мусина-Пушкина и Шишкова перевели: «Приятно нам, бартцы, начать» и «Возвестим братие… тем слогом и проч.» (Прим. Анненкова).

156

Замечание 1-е. В русском языке сохранилось одно слово, где ли после не не имеет силы вопросительной – нежели. Слово неже употреблялось во всех славянских наречиях и встречается и в «Слове о полку Игореве»: «луце жъ потяту быти, неже полонену быти». (Прим. Пушкина.)

157

Очень понимаем, почему Л. С. Шишков не отступил от того же мнения. Ему, сочинителю «Рассуждения о древнем и новом слоге», было бы неприятно видеть, что и во время сочинителя «Слова о полку Игореве» предпочитали былины своего времени старым словесам. (Прим. Пушкина.)

158

Примечание. Г-н Вельтман перепел это место: былое воспеть, а не вымысел Бояна, коего мысли текли в вышину, как соки по дереву. Удивительно! (Прим. Пушкина.)

159

«Междоусобиемъ» – переведено у А. Вельтмана. (Прим. Пушкина).

160

Но что есть общего между манерной прозою господина Геспера и поэзией «Песни об Игоре»? (Прим. Пушкина.)

161

Г-н Пожарский с сим мнением не согласуется… – Пушкин имеет в виду книгу Я. О. Пожарского «Слово о полку Игоря Святославича, удельного князя Новгорода-Северского, вновь переложенное, с присовокуплением примечаний», СПб., 1819. Эта работа вызвала резкие возражения специалистов, в том числе и А. С. Шишкова.

К крайнему нашему сожалению, г. Пожарский не возразил. – Пушкин, видимо, не знал о статье Пожарского в «Сыне отечества», 1819, № 33, где он отвечал на критику «Русского инвалида» (1819, № 157—161) именно по этому вопросу.

Все это место есть тонкая ирония над спорами двух ученых, которую Пушкин еще яснее выразил зачеркнутой фразой: «Все сии толкования край не любопытны». По толкованию самого Пушкина смысл спорных стихов Песни должен быть следующий: «Боян начинал тем, что напускал десять соколов на стадо лебедей, а это у него значило, братие, что он десять пальцев на живые струны возлагал и проч. После этого места в рукописи Пушкина являются одни беглые и часто недописанные заметки, которые здесь собираем со тщанием и в том порядке, как нашли (примечание Анненкова).

162

В рукописи зачеркнуты слова: «смысл ясен» (примечание Анненкова).

163

Эта фраза в скобках есть памятная заметка автора о том, что первые издатели «Слова» сосчитали, что имя Трояна упоминается там 4 раза, но объяснения стиху «Рища въ тропу Трояню» не приложили. Вот подлинные слова их из примечания: «Четыре раза упоминается в сей песни о Трояне, то есть тропа Трояня, вечи Трояни, земля Трояня и седьмый век Троянов, но кто сей Троян, догадаться ни по чему не возможно». (См. Ироническая песнь о походе на половцев и проч. 1800 год. Стр. 6). Пожарский в 1819 году проходит молчанием загадочного Трояна (примечание Анненкова).

164

Вот это место из примечаний А. Ф. Вельтмана, приложенных им к своей «Песни Ополчению»: «Следы Траяна в Дакии, видимые по сие время, должны были быть известны потомкам Дунайских Славян. Прим. 3-е». Пушкин искал объяснения темному месту Песни весьма усердно. Он обращался много раз к нашим ученым, предлагал им свои догадки и вызывая на разыскания. Так, еще в 1836 году он говорил об этом предмете с П. И. Кеппеном. В бумагах его сохранилась следующая записка Академика: «Свидетельствуя отличное свое почтение Его Высокоблагородию Алекс. Сер-чу, Кеппен имеет честь препроводить при сем копию со статьи, доставленной ему о Трояне, о коей было говорено в Императорской Публичной библиотеке. Павловск. 17 июня 1836». На обороте записки изложено по-немецки мнение Профессора Кучарского (Kucharski) о спорном Трояне. Профессор предлагает его считать не Римским императором, а Константинопольским полководцем Трояном, который в царствование Валентина сражался в низовьях Дуная со славянами и был ими побит в 367 году от Рождества Христова. Отсюда возможность предполагать, что некоторое время славяне от этого счастливого события вели летосчисление свое и часто упоминали об нем в своих песнях. Таким образом, если принимать полководца Трояна, а не императора Траяна, то и место Песни, где говорится о Всеславе, поскакавшем к Киеву и отворившем ворота Новгорода – на седьмомъ вѣцѣ Трояни – будет сходно с хронологией. Всеслав завладел Новгородом в 1067 году, на седьмом веке, после поражения Трояна-полководца. Таково в сокращении мнение г-на Профессора. Он старается пояснить также место Песни, где говорится: «звоня Русским златом (Готские девы), поют время Бусово». У славян-Антов Иордан упоминает около 373 года о короле Боксте, убитом в сражении. «Не одно ли это лицо?» (Примечание Анненкова).

165

«Готовы» и «сведоми» – по толкованию Пушкина – синонимы.

166

Я. Пожарский и первые издатели, соединив два стиха: «А мои ти Куряне с вѣдоми къ мети» – переводили: «А мои Курчане искусны въ цѣль стрелять. А. Ф. Вельтман – кметь перевел старостой и вот его слова, на которые ссылается Пушкин: «Кметъ значит частный начальник, староста. В Сербии по сие время есть Кметы: усъвакомъ селу имаjу по два, по три кмета…» (Примечание 7-е к «Песни Ополчению».) Пушкин кметъ передает – крестьянином. (Примечание Анненкова).

167

Под людьми «истинно учеными» Пушкин подразумевал прежде всего Н. Н. Бантыш-Каменского и А. Ф. Малиновского, которые непосредственно участвовали в подготовке к изданию «Слова».

Бантыш-Каменский Николай Николаевич (16.XII.1737—0.I.181) – русский и украинский историк, археограф, государственный деятель, действительный статский советник.

Малиновский Алексей Федорович (2.III.1762—26.XI.1840) – историк-архивист, археограф, писатель, переводчик, член Российской АН (с 1835 года), член-учредитель и председатель Общества истории и древностей Российских (ОИДР), член Общества любителей русской словесности (ОЛРС); сенатор, тайный советник.

168

Ермолаев Александр Иванович (.VI.1779—10.VI.188) – русский художник, палеограф, археограф, нумизмат, собиратель памятников древнерусской письменности.

Востоков (псевдоним; настоящая фамилия Остенек) Александр Христофорович (16.III.1781—8.II.186) – выдающийся филолог-словист, поэт, член Российской АН (с 1820 года), почетный доктор или член ряда русских и зарубежных университетов и обществ.

Шлецер Август Людвигович (5.VI.1735—9.IX.1809) – немецкий историк, филолог, статистик, публицист.

169

«Не се ль Минервы росский храм?». Имеется в виду Екатерина II. Минерва – италийская богиня мудрости.

170

«Не се ль Элизиум полнощный…». Элизиум – по верованиям древних греков, место пребывания душ усопших, в поэтическом значении – рай. Полнощный – северный.

171

«Когда под скипетром великия жены…», то есть в эпоху царствования Екатерины II.

172

«Державин и Петров героям песнь бряцали…». В. П. Петров (1736—1799) писал оды А. Г. Орлову (1771 год), П. А. Румянцеву (1775 год) и на отдельные победы А. В. Суворова (1790, 1795 годы); о подвигах Румянцева и Суворова неоднократно писал Г. Р. Державин.

173

«Восстал вселенной бич…» – Речь идет о Наполеоне.

174

«…его сразил воитель поседелый» – Михаил Илларионович Кутузов (175—1813), светлейший князь Смоленский (1812 год), полководец, генерал-фельдмаршал. В Отечественную войну 1812 года главнокомандующий Российской армии, разгромившей армию Наполеона.

175

«Неожиданный образ Москвы как степи в полночной мгле» (Примечание И. Новикова)

176

Текстовые аллюзии (созвучия) отдельных фрагментов «Слова о полку Игореве» и стихотворения А. С. Пушкина отмечены в сочинениях: И. А. Новикова («Пушкин и «Слово о полку Игореве». М., 1951); Ф. Я. Приймы («Слово о полку Игореве» в русском историко-литературном процессе первой трети XIX в. Л., 1980; Т. М. Николаевой («Слово о полку Игореве и пушкинские тексты; М., 2010).

Новиков Иван Алексеевич (1.I.1877—10.I.1959) – русский советский писатель, первый председатель Постоянной комиссии по изучению «Слова» при Союзе писателей СССР (1951 год).

Прийма Федор Яковлевич (6.I.1909—0.IV.1993) – русский, советский литературовед, фольклорист, текстолог.

177

А. Гессен. Все волновало нежный ум… Пушкин среди книг и друзей. М., «Наука», 1965. С. 420.

178

Цит. по: А. Гессен. Все волновало нежный ум… Пушкин среди книг и друзей. М., «Наука», 1965. С. 418—420.

179

Датировка письма А. И. Тургенева к брату (декабрь 1836 года) послужила для последующих исследователей основанием считать, что неоконченная статья Пушкина о «Слове» также относится к этому периоду (А. К.).

180

А. Гессен. Там же. С. 421.

181

Соловьев Сергей Михайлович (5/V.180 – .Х.1879 гг.) – известный историк, профессор (с 1847 г.), декан историко-филологического факультета(1864—1870 гг.), а с 1871 по 1877 годы ректор Московского университета.

182

М. А. Цявловский. Пушкин и «Слово о полку Игореве». Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 214.

Давыдов Иван Иванович (15.VI.179—15.XI.1863) – профессор Московского университета (1820—1847 годы), математик, физик, историк, философ и словесник. 27 сентября 1832 года

Уваров Сергей Семенович (15.VIII.1786—.IV.1855) – с 1818 года Президент Академии наук, с марта 1833 года управляющий Министерством народного просвещения, с апреля 1834 года министр, председатель Главного управления цензуры, с 1846 года граф.

183

Бодянский Осип Максимович (03.XI.1808—06.IX.1877) – русский славист, историк, член-корреспондент Российской АН (1854 год), член Общества любителей российской словесности, доктор славяно-российской филологии (1858 год).

184

П. П. Бартенев. Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. П. Бартеневым. М., 1925. С. 90.

185

Зоил – древнегреческий философ и ритор, живший в 4-м веке до н. э. Ученик Сократа. Представитель ранней критики гомеровского текста («Порицание Гомеру» и др.). В XIX веке имя Зоила стало нарицательным, обозначающее придирчивого, недоброжелательного и язвительного критика.

Наш Тацит – Пушкин так называет Карамзина, написавшего «Историю государства Российского», – по имени древнеримского историка I—II века.

Аббат Дефонтен Франсуа (1685—175 годы) – французский реакционный писатель и критик, противник Вольтера.

186

Дмитриев Иван Иванович (10.IX.1760—03.Х1837) – поэт, баснописец, министр юстиции (1810—1814 годы). Наибольшей известностью пользовались его басни и сатиры, отличающиеся сентиментальной жеманностью при виртуозной отделке стиха. Пользовался большим авторитетом у Пушкина и других молодых литераторов. В свою очередь Дмитриев отзывался о Пушкине как о «прекрасном цветке поэзии».

187

Цитированное выше сочинение А. Гессена. С. 422.

188

«Оратор Лужников…» – М. Т. Каченовский, который подписывал свои статьи в издаваемом им журнале «Вестник Европы» псевдонимом «Лужницкий старец».

189

В. С. Соловьев. Судьба Пушкина. М., «ЛИБРОКОМ», 2010. С. 20—21.

«Ежемесячным враньем» – имеется ввиду ежемесячный журнал «Вестник Европы», издаваемый М. Т. Каченовским.

190

Цит. по: Л. А. Черейский. Пушкин и его окружение. Л., «Наука». 1989. С. 188.

191

Дмитриев Михаил Александрович (3.V.1796—15.IV.1866) – поэт и литературный критик, племянник известного поэта И. И. Дмитриева.

192

Полевой Николай Алексеевич (.VI.1796—.II.186) – писатель ,журналист, критик, историк, переводчик, издатель «Московского телеграфа» (1825—1834 годы)

193

Глинка Сергей Николаевич (05.VII.1775—05.IV.187) – поэт, драматург, переводчик, журналист и цензор, издатель журнала «Русский вестник» (1808—1824 годы), московский знакомый Пушкина. В 1829—1831 годах посвятил Пушкину несколько стихотворений и критическую статью «Разговор о Борисе Годунове А. С. Пушкина».

Измайлов Владимир Васильевич (05.V.1773—16.I.1830) – писатель, переводчик, издатель журналов «Патриот» (1804 год), «Вестник Европы» (1814 год) и альманаха «Российский музеум» (1827 год), цензор Московского цензурного комитета (1827—1830 годы).

194

«…все это будет личность». Здесь Пушкин намекает на то, что Каченовский обиделся на Полевого, что последний в своей статье сделал выпады против него личного характера. Так, в вышеупомянутой статье Пушкин замечает, что: «В статье г. Полевого личная честь г. Каченовского не была оскорблена. Говоря с неуважением о его занятиях литературных, издатель «Московского телеграфа» не упомянул ни о его службе, ни о тайнах домашней жизни, ни о качествах его души».

195

«Над Ролленом опочил» – Роллен Шарль (1661—171 годы) — французский историк. Пушкин имеет в виду переводы В. К. Тредиаковского (1703—1769 годы) его «Древней истории», вышедшей в 13 томах и «Римской истории» Роллена и Кревье (в 16 томах).

196

К стиху Под холодный Вестник свой в том же номере «Московского телеграфа», где была напечатана эпиграмма (чтобы отрезать Каченовскому пути к жалобе), было дано «исправление опечатки»: «Вместо Вестник следует читать веник».

197

Надеждин Николай Иванович (05.Х.180—11.I.1856) – журналист, литературный критик, издатель журнала «Телескоп» (1831—1836 годы) с еженедельным приложением «Молва», профессор Московского университета (1831—1835 годы)

198

«Как сатирой безымянной…» – Пушкин ни в одной из напечатанных эпиграмм прямо Каченовского не называет. Так, например, последний стих упомянутой выше эпиграммы «Литературное известие» в печати появился в таком виде: «Чтоб подоспел Михайло****…» (в альманахе «Подснежник») и «Чтоб подоспел*** ****» (в «Стихотворениях Александра Пушкина»).

199

«Седой зоил» – М. Т. Каченовский, редактор журнала «Вестник Европы».

200

Погодин Михаил Петрович (01.XI.1800—08.XII.1875) – историк, писатель, журналист, издатель «Московского вестника» (1827—1830 годы), «Москвитянина» (1841—1856 годы), профессор Московского университета с 1833 года.

201

Межевич Василий Степанович (.II.181—7.IX.189) — воспитанник Московского университета, писатель, автор книги «О народности в жизни и поэзии» (М., 1835 год).

Гончаров Иван Александрович (6.VI.181—15.IX.1891) – известный русский писатель (романы: «Обломов», «Обыкновенная история», «Обрыв»; циклы путевых очерков «Фрегат “Паллада”»).

202

Цит. по А. Ф. Кони. Собрание сочинений. М., 1968, Т. 6. С. 295—296.

203

А. Л. Костин. Тайна болезни и смерти Пушкина. М., «Алгоритм». 2012.

204

«…не твоего супиранта…» – Пушкин очередной раз иронизирует над студентом Московского университета Давыдовым В., который был влюблен в Наталью Николаевну, о чем Пушкин неоднократно упоминал в своих письмах к жене (1831—1832 годы). Однажды Пушкин встречался с «обожателем» Н. Н. Гончаровой у Вяземских в Москве (декабрь 1831 года).

«…а в Московском университете я оглашенный»– оглашенные – в древней христианской традиции люди, готовящиеся принять крещение, проходившие катехизацию. Считались учениками, неполноправными членами христианской общины. На богослужениях им разрешалось присутствовать лишь до определенной точки литургии, евхаристии, затем они покидали храм.

205

Т. М. Николаева. Указанное сочинение, С. 140.

206

А. Гессен. Все волновало нежный ум… Пушкин среди книг и друзей. М., «Наука», 1965. С. 421.

207

Д. А. Корсаков. Жизнь и деятельность К. Д. Кавелина // К. Д. Кавелин. Собрание сочинений в 4 томах, Т. I, СПб., 1897, С. XIII.

Корсаков Дмитрий Александрович – историк, член-корреспондент Петербургской АН (1905 год) и РАН (1917 год). Труды по истории Ростовско-Суздальской земли, дворянства в XVIII веке; статьи о русских историках, в т. ч. Очерки жизни и деятельности К. Д. Кавелина, СПб., 1896.

208

Рунич Дмитрий Павлович (1778—1860 годы) – государственный деятель. С 1821 года попечитель Петербургского учебного округа. Ярый сторонник усиления влияния религии в вузах. Добился увольнения профессоров А. И. Галича, К. И. Арсеньева, А. П. Куницына, М. А. Балугьянского и др. из Петербургского университета. Вместе с М. Л. Магницким разработал проект цензурного устава (1826 год). В 1826 году был отдан под суд за злоупотребления.

209

«Кстати о Беллоне…» – Беллона – богиня войны в древнеримской мифологии, супруга (или дочь) Марса.

«…хоть ради вашего Христа…» – намек на службу Тургенева (далее названного «кардиналом») по духовному ведомству.

210

Д. А. Корсаков. Очерк жизни и деятельности Константина Дмитриевича Кавелина, СПб., 1896, С. 13—14.

211

Елагина Авдотья (Евдокия) Петровна, урожденная Юшкова, по первому мужу Киреевская (11.I.1789—1.VI.1877) – жена (с 1817) Алексея Андреевича Елагина (21.I.1790—21.III.1846), мать И. В., М. В. и П. В. Киреевских, племянница В. А. Жуковского. Пушкин был частым посетителем ее московского литературного салона, который, по свидетельству современника, «был средоточием и сборным местом всей русской интеллигенции, всего, что было… самого просвещенного, литературно и научно образованного».

212

Кавелин К. Д. Авдотья Петровна Елагина (Некролог) // Собрание сочинение в 4 томах. Т. 3. С. 1115.

213

Корсаков Д. А. Указанное сочинение, С. XVII.

214

Корсаков Д. А. Очерк жизни и деятельности Константина Дмитриевича Кавелина, СПб., 1896, С. 2—3.

Чаадаев Петр Яковлевич (7.V.179—1.IV.1856.) – писатель, автор философических писем, корнет лейб-гвардейского Гусарского полка (с апреля 1816 года), с марта 1821 года отставной ротмистр, член Союза благоденствия.

Хомяков Алексей Степанович (1.V.180—3.IX.1860) – писатель, драматург, критик, один из идеологов славянофильства. В молодости был на военной службе, с 1829 года в отставке. Знакомство и общение с Пушкиным относится ко времени возвращении поэта из ссылки в Москву. Хомяков выступал с либеральных позиций за отмену крепостного права, смертной казни, за введение свободы слова, печати и др. Его стихотворные трагедии «Ермак» (1832 год) и «Дмитрий Самозванец» (1833 год), проникнуты гражданским пафосом, вызвали критические замечания со стороны Пушкина, который сомневался в способности Хомякова написать хорошую трагедию (запись в дневнике от 2 апреля 1834 года).

Грановский Тимофей Николаевич (9.III.1813—.Х.1855) – историк, общественный деятель, глава московских западников. С 1839 года профессор всеобщей истории Московского университета. Заложил основы российской медиевистики (от лат. medius – средний и aevus – век, эпоха) – раздела исторической науки, изучающей историю Европы в средние века. Обладал ораторским талантом. Выступал против деспотизма и крепостничества, считал, что революции наносят ущерб цивилизации; надежды на переустройство России связывал с развитием просвещения. В 1835 году был представлен Пушкину, о чем он сообщил в письме сестре 10 февраля 1835 года. «Меня только что представили Пушкину с очень лестной для меня рекомендацией». Летом 1835 года Пушкин и Грановский шли вместе пешком с дачи на Черной речке в Петербург; разговор, который они вели при этом, Грановский причисляет «к приятнейшим в своей жизни». В письмах к сестре Грановский называл Пушкина «величайшим нашим поэтом», которого он любил, хотя и «мало знал лично».

215

С. М. Громбах. Пушкин и медицина его времени. М., «Медицина», 1989; Б. М. Шубин. История одной болезни. М., «Знание», 1983.

216

Указанное сочинение С. М. Громбаха, С. 189—191.

217

Например, в аутоэпиграмме Пушкина (примечание С. М. Громбаха):

За старые грехи наказанный судьбой,

Я стражду восемь дней, с лекарствами в желудке,

С Меркурием в крови, с раскаяньем в рассудке —

Я стражду – Эскулап ручается собой.

(Собрание сочинений в десяти томах, М., «Художественная литература», 1974. Т. 1. С. 547).

218

Энциклопедический лексикон. Т. 9. СПб., 1837. С. 376. (Примечание С. М. Громбаха).

219

В статье неизвестного автора «Наблюдения о любострастной или венерической болезни» говорилось: «Сулема и каломель наичаще употребляются для истребления венерического яда» (Вестник естественных наук и медицины. 1829, № 10. С. 493) (Примечание С. М. Громбаха).

220

Н. А. Тархова. Жизнь Александра Сергеевича Пушкина. М., «Минувшее». 2009. С. 554.

221

Там же.

222

И. Новиков. Пушкин и «Слово о полку Игореве», М., 1951. С. 5.

«…разделенных между собою целыми столетиями». – Как позже будет показано, что этих гениальных русских художников слова разделяло всего лишь одно столетие.

223

А. Костин. Тайна болезни и смерти Пушкина. М., «Алгоритм», 013. В. Козаровецкий. Тайна Пушкина. «Диплом рогоносца» и другие мистификации. М., «Алгоритм», 2012.

224

Мазон Андре (7.IX.1881—13.VII.1967)– французский филолог-славист.

225

Леже Луи (15.I.183—30.IV.193) – французский славист и писатель, читал курс славянской литературы в Сорбонне, возглавлял кафедру русского языка в Институте живых восточных языков (Париж), читал курсы славянских языков в «Коллеж де Франс».

226

Тмутараканский камень – мраморная плита с древнерусской надписью, найденная в 1792 году на Таманском полуострове. В настоящее время хранится в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге. В надписи сообщается об измерении расстояния между двумя городами – Тмутараканью и Корчевом (Керчью) «по леду» (льду): «В лето 6576 (1068 г.) индикта 6 Глеб князь мерил море по леду от Тмутараканя до Корчева 10 000 и 000 сажен». Надпись связана со «Словом» временем ее находки, именем первого исследователя надписи – А. И. Мусиным-Пушкиным и упоминанием в ней Тмутаракани. То, что время находки Тмутараканского камня и рукописи «Слова» практически совпадают, и то, что обе находки связаны с именем графа А. И. Мусина-Пушкина, вызвало у ряда исследователей сомнения в его подлинности (П. П. Свиньин, Н. С. Арцыбашев, Г. И. Спасский). Однако в дальнейшем крупнейшие палеографы, историки и лингвисты (И. И. Срезневский, А. А. Спицин, А. И. Соболевский, И. А. Шляпкин и др.) сумели убедительно доказать, что надпись сделана в XI веке.

Поскольку вопрос о подлинности камня был снова поднят А. Мазоном в 1940 году, то советскими учеными повторно произведен тщательный анализ надписи (работы Б. В. Сапунова, А. А. Медынцевой), и они убедительно доказали подлинность Тмутараканского камня.

227

Кузьмина Вера Дмитриевна (23.II.(7.III).1908—6.XII.1968) – исследователь древнерусской литературы и литературы XVIII века.

228

В статье Ф. Я. Приймы: «К истории открытия «Слова о полку Игореве», опубликованной в сборнике «Труды отдела древнерусской литературы», 1956. Т. 12. С. 49.

Верещагин Василий Иванович (1736—1799), после окончания славяногреко-латинской академии постригся в монахи под именем Арсения.

229

Лукьянов Владимир Васильевич (1.III.1908—3.IV.1986) — археограф, коллекционер, краевед, в 1939—1942 годах заведовал Научной библиотекой Ярославского краеведческого музея и Отделом книжных и рукописных фондов Ярославско-Ростовского музея-заповедника (1954—1959 годы)

230

Георгий (в миру Григорий Осипович Конисский (1717—1795 годы) – церковный деятель, просветитель, проповедник, богослов, историк, писатель, Архиепископ Могилевский (Белорусский), с 1783 года член Святейшего Синода.

Униатская церковь – религиозное объединение, основанное на союзе (унии) православной церковной организации с католической церковью. Объединение оформлено в 1596 году в Бресте (Брестская уния 1596) на церковном соборе. Православная церковь Украины и Белоруссии подчинялась Папе Римскому, принимала католическую догматику, но сохраняла богослужение на славянском языке и православную обрядность.

231

Феофан Прокопович (1681—1736 годы) – государственный и церковный деятель, историк, писатель. Епископ Псковский с 1718 года, архиепископ Новгородский с 1724 года. Сподвижник Петра I, глава Ученой дружины, ректор Киево-Могилянской академии (1711—1716 годы)

Силлабическое стихосложение (от греч. syllabe – слог) – система стихосложения, основанная на упорядоченности числа слогов в стихе.

232

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в 10 томах, Т. 6. Собрание сочинений Георгия Конисского, архиепископа Белорусского // Изд. протоиереем Иоанном Григоровичем, СПб., 1835 г. М., Художественная литература, 1976. С. 83—95.

233

Текст рассказа Эмина о событиях 1185 года имеется в книге: «Российская история жизни всех древних от самого начала России государей, все великие и вечной достойные памяти императора Петра Великого действия, его наследниц и наследников ему последование и описание в Севере златого века во время царствования Екатерины Великой в себе заключающая». Сочиненная Федором Эмином, Т. 1. СПб., 1767. С. 339—349.

234

Мусин-Пушкин Алексей Иванович (7.III.17—13.II.1817) – археограф-любитель, коллекционер, издатель древнерусских памятников, потомок старинного дворянского рода, получившего известность особенно в XVIII веке.

235

Болтин Иван Никитич (1.I.1735—17.Х.179) – историк. Принимал деятельное участие в составлении комментария к переводу «Слова» в «Екатерининской копии», используя в первую очередь «Историю Российскую» Татищева. Много и плодотворно занимался исторической географией. Его материалами широко пользовался Мусин-Пушкин для комментирования Слова», а позднее в исследовании о Тмутараканском княжестве. Все бумаги Болтина после его смерти были приобретены Мусиным-Пушкиным и сгорели вместе с его рукописным собранием в московском пожаре 1812 года.

Елагин Иван Перфильевич (11.XII.175—3.Х.1793) – государственный деятель, писатель, историк, активный сотрудник кружка графа А. И. Мусина-Пушкина.

236

Щербатов Михаил Михайлович (1733—1790 годы) – князь, историк, публицист, почетный член Петербургской АН (1776 год). Идеолог корпоративных устремлений дворянства. Основные труды: «О повреждении нравов в России» (опубл. в 1858 году), «История Российская с древнейших времен» (изд. т. 1—7, 1901—1964 годы»; утопический роман «Путешествие в землю Офирскую» (1784 год).

237

Цит. по: А. А. Зимин. Слово о полку Игореве. СПб., «Дмитрий Буланин», 2006. С. 312.

238

Указанное сочинение А. А. Зимина.. С. 312.

239

Румянцев-Задунайский Петр Александрович (175—1796 годы) – полководец, генерал-фельдмаршал (1770 год), граф. В Семилетней войне (1756—1763 годы) овладел крепостью Кольбрег (Колобжег). С 1764 года президент Малороссийской коллегии. В русско-турецкую войну 1768– 1774 годов одержал победы при Рябой Могиле, Ларче и Кагуле (1770 год). Впервые применил дивизионные каре в сочетании с рассыпным строем стрелков, что означало отход от линейной тактики. Оставил военные теоретические труды.

240

Указанное сочинение А. А. Зимина. С. 318.

241

Указанное сочинение А. А. Зимина. С. 318.

242

Буслаев Ф. И. Слово и откровения святых апостол // Летописи русской литературы и древностей. М., 1861. Т. 3. Материалы. С. 5.

Буслаев Федор Иванович (5.IV.1818—1.VIII.1897) – лингвист, историк литературы и искусства.

243

Указанное сочинение А. А. Зимина, С. 318.

244

Яцимирский А. Тропа Трояна в «Слове о полку Игореве» и попытка румынского ученого объяснить это выражение // Древности. Труды Славянской комиссии Московского археологического общества. М., 1902. Т. 3. С. 123—124.

245

Указанное сочинение А. А. Зимина. С. 318—319.

246

Цит. по Л. И. Сазонова. Писатели-историки XVIII века о походе Игоря // «Слово о полку Игореве». Памятники литературы и искусства XI—XVII веков. Сборник. М., «Наука». 1978. С. 109.

Сазонова Лидия Ивановна (род. 17.I.197, Челябинск) – филолог.

247

Указанное сочинение А. А. Зимина. С. 320.

248

Там же. С. 321.

249

Там же. С. 121—122.

250

Там же. С. 122.

251

Лукьянов В. В. Библиотека Иоиля Быковского // Древнерусская литература и ее связи с новым временем. М., 1967. С. 49—53.

Первый владелец рукописи «Слова о полку Игореве» – Иоиль Быковский // ТОДРЛ. 1956. Т. 12. С. 42.

252

А. А. Зимин. Указанное сочинение. С. 325.

253

«Вопросы истории». 1967. № 3. С. 161—167.

254

«Вопросы истории». 1967. № 3. С. 161—167.

255

Девгениево деяние – наименование древнерусской переработки византийского эпического сказания об Акрите (богатыре-пограничнике).

Мусин-Пушкинский сборник – употребляемое в научной литературе обозначение древнерусского сборника, содержащего текст «Слова». Сборник был приобретен А. И. Мусиным-Пушкиным, вероятнее всего, между 1789 и 1790 годами. В 1800 году по этому сборнику был издан текст «Слова», а в 1812 году он, вместе с другими рукописями, входившими в состав собрания Мусина-Пушкина, погиб во время пожара Москвы.

256

В. Д. Кузьмина. «Девгениево деяние» («Деяние прежних времен храбрых человек»). М., 1962. С. 45—46.

257

К. Ф. Калайдович. Краткое сообщение о владимирских древностях // Труды Общества истории и древностей российских (ОИДР). М., 1818. Ч. I.

258

Османская империя (европейски – Оттоманская империя) – название султанатской Турции, которая сложилась в результате турецких завоеваний в Европе и Азии в XV—XVI веках. В период наибольшего расширения (2-я половина XVII века – середина 70-х годов XVIII века) включала, кроме собственно Турции, весь Балканский полуостров, значительную территорию на Севере Африки, Месопотамию и др. Распалась после поражения Турции в 1-й мировой войне. Самоназвание получила от династии турецких султанов – Османов (1299) 1300—1922 годы); основатель – Осман II.

259

Шафиров Петр Петрович (1169—1739 годы) – государственный деятель и дипломат, вице-канцлер, барон (с 1710 года), сподвижник Петра I. Автор исторических сочинений о Северной войне (1700—1721 годы).

260

Очаков – небольшой город, морской порт на Дунае Николаевской области Украины, основан в конце XIV века. С XVI века турецкая крепость Ачи-Кале. Во время русско-турецкой войны 1787—1791 годов осажден в июне 1788 года русскими войсками под командованием генерал-фельдмаршала Г. А. Потемкина и взят штурмом 6 декабря 1788 года.

Ставучаны – село в Черновицкой области Украины. Во время русско-турецкой войны 1735—1739 годов русская армия под командованием генерал-фельдмаршала Б. Х. Миниха 17 августа 1739 года разбила турецкие войска около Ставучан, затем заняла Хотин и большую часть Молдавии.

261

«Азовское сидение» (161) – принятое в исторической литературе название обороны донскими казаками крепости Азов, отбитой у турок в 1637 году. В 1641 году казаки выдержали осаду турецкой армии, однако, не получив поддержки русского правительства, летом 1642 года они разрушили укрепления и покинули Азов. Событие отражено в фольклоре и ряде исторических повестей XVII века.

262

Цит. по: С. Цветков. Петр первый // Исторические портреты. М., «Центрполиграф», 2005. С. 405.

263

А. А. Зимин. Указанное сочинение. С. 328.

264

А. А. Зимин. Указанное сочинение. С. 328.

265

Там же.

266

А. А. Зимин. Указанное сочинение. С. 331.

267

Пример не совсем удачный, поскольку, как показали исследования неопушкинистов А. Лациса (Верните лошадь // Пушкиноведческий детектив. М., «Московские учебники и картолитография», 2003) и В. Козаровецкого (Петр Ершев // Александр Пушкин. Конек-горбунок. М., НПЦ «ПРАКСИС». 2009), сказку «Конек-Горбунок» написал А. С. Пушкин, но опубликовал ее под чужим именем из-за цензурных соображений.

268

В. В. Виноградов. Проблема авторства и теория стилей. М., 1961. С. 60.

Виноградов Виктор Владимирович (1.I.1895—.Х.1969) – филолог необычайно широкого профиля, автор многочисленных исследований грамматического строя русского языка, грамматики и истории русского языка, академик (1946 год), был директором Института языкознания АН СССР(1940—1954 годы), а затем Института русского языка АН СССР (1958—1969 годы), академик – секретарь Отделения литературы и языка АН СССР.

269

Указанное сочинение А. А. Зимина. С. 332.

Львов Николай Александрович (1751—1803/0 годы) – архитектор, художник. поэт, музыкант, член РАН (1783 год)

Прач (Prac) Иван (Ян Богумир) (?—1818) – композитор, фольклорист. По происхождению чех. С конца 70-х годов XVIII века жил в России. Совместно с Н. А. Львовым составил один из первых сборников русских народных песен (1790 год).

270

В. Я Пропп. Русский героический эпос. Л., 1955. С. 326—327.

Мей Лев Александрович (5.II.18—8.V.186) – поэт. В 1836—1841 годах учился в Царскосельском лицее, где уже начал заниматься поэтическим творчеством.

271

П. Н. Берков. Об установлении авторства анонимных и псевдоанонимных произведений XVIII в. // «Русская литература». 1959. № 2. С. 183, 188.

Берков Павел Наумович (1.XII.1896—9.VIII.1969) – литературовед и книговед, член-корреспондент АН СССР (1960) и АН ГДР (1967 год). Основные труды посвящены истории русской литературы XVIII века, библиографии и книговедению. Обращения Беркова к «Слову» связаны с источниковедческими интересами. В статье «К библиографии западных изучений и переводов “Слова о полку Игореве”» // ТОДРЛ. 1935. Т. 2. С. 151—156, он существенно расширил сведения о западноевропейских переводах и исследованиях Слова», а в статье «Заметки к истории изучения “Слова о полку Игореве”» // ТОДРЛ. 1947. Т. 5. С. 129—138, Берков приводит сведения о малоизвестных переводах «Слова» на древнегреческом и древнееврейском языках. В статье «Переводы «Слова о полку Игореве» на западноевропейские языки // Ученые записки ЛГУ. Л., 1941. Серия филологических наук. Вып. 11. С. 320—334, Берков приводит развернутую классификацию западноевропейских переводов «Слова».

Из других наблюдений Беркова заслуживает внимание его уточнение сведений С. Ф. Елеонского об упоминании «Слова» в поэме М. М. Хераскова «Владимир» («Заметки к истории…» С. 134—138) и анализ деятельности А. И. Сулакадзева, в частности его поддельной «Бояновой песни Словену», созданной, безусловно, под влиянием текста «Слова» (О людях и книгах // Из заметок книголюба. М., 1965. С. 39—43).

Атрибуция (от лат. attributio – переписывание) – установление автора, времени и места создания художественного произведения. Опирается на анализ стиля, иконографии, сюжета, техники написания, на результаты физических, химических и иных исследований.

272

А. А. Зимин. Слово о полку Игореве. СПб., «Дмитрий Буланин», 2006. С. 336—338.

273

E. L. Keenan. Josef Dobrovsy and the Origins of the Igor Tale. Cambridge, Mass., 2003.

274

А. Н. Зализняк. «Слово о полку Игореве» – взгляд лингвиста. М., «Рукописные памятники Древней Руси». 2008. С. 344—345.

Добровский Йосеф (Dobrovsky Jocef; 17.VIII.1753—6.I.189) – один из основателей славяноведения, филолог, историк, деятель чешского Просвещения.

275

А. А. Зимин. «Слово о полку Игореве». СПб., «Дмитрий Буланин», 2006. С. 4.

276

Калайдович Константин Федорович (30.V.179—1.V.183) – филолог, историк, археограф и естествоиспытатель.

277

Адрианова-Перетц Варвара Павловна (1.V.1888—6.VI.197) – филолог, старший научный сотрудник Отдела древнерусской литературы ИРЛИ АН СССР (с 1934 года), в 1947—1954 годы – заведующая Отделом. Членкорреспондент АН УСР (1926 год) и АН СССР (1943 год).

278

Творогов Олег Викторович (род. 11.Х.198) – филолог-медиевист.

279

«Текстологический треугольник» – термин, предложенный академиком Д. С. Лихачевым для обозначения соотношения трех памятников – «Слова», рассказа Ипатьевской летописи о походе князя Игоря и «Задонщины».

280

Котляренко Анатолий Николаевич (17.III.1903 – после 1966 года) – лингвист, кандидат филологических наук (1957 год), доцент (1965 год), автор ряда исследований по синтаксису древнерусского языка XIV—XV века.

281

Творогов О. В. Зимин Александр Александрович. «Энциклопедия «Слова о полку Игореве». Т. 2. СПб., «Дмитрий Буланин». 1995. С. 224.

Зализняк А. А. «“Слово о полку Игореве”: Взгляд лингвиста». М., «Рукописные памятники Древней Руси». 2008.

282

Творогов О. В. Указанное сочинение. Там же. С. 225.

283

Творогов О. В. «О книге А. А. Зимина». Предисловие к книге А. А. Зимина // Слово о полку Игореве. СПб., «Дмитрий Буланин», 2006. С. 7.

284

А. А. Зализняк. «Слово о полку Игореве». Взгляд лингвиста. М., «Рукописные памятники Древней Руси», 2008. С. 9—10.

285

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 15.

286

Вилкул Тэтяна. Рецензия на книгу А. А. Зализняка «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста // Ruthenica. Т. 4. Київ, 2005. С. 262—279.

287

А. А. Зализняк. Можно ли создать «Слово о полку Игореве» путем имитации // «Слово о полку Игореве: взгляд лингвиста», М., «Рукописные памятники Древней Руси». 2008. С. 406—445.

288

Исаченко (Isacenko, Issatchenko) Александр Васильевич (1910—1978) – лингвист и литературовед, доктор филологических наук, профессор, член Пражского лингвистического кружка.

289

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 41—48.

290

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 47—48.

291

Энклитика (от греч. enklitikos – наклоняющийся назад) – безударное слово, фонетически примыкающее к предшествующему ударному и образующее с ним единое акцентуационное поле (фонетическое слово), например: «Куда же вы?»; «Стоит ли?». Противопоставляется Проклитике (от греч. proklikos – отклоняющийся вперед), безударное слово, тесно примыкающее к следующему за ним ударному слову. Обычно в качестве Проклитики выступают предлоги, союзы, артикли и т. п.(например, «на стене»; «в зале»; «у окна» и т. п.).

Древнерусская грамматика богата энклитиками, что и отразилось на структуре многих словоформ «Слова». Так, энклитика «ли» используется в «Слове» трижды («не лепо ли»; «чи ли»; «се ли створисте моей сребреной седине?»); энклитика «ся» девять раз («начати же ся»; «ту ся копиемъ приламати, ту ся саблямъ потручати»; «вежи ся половецкии подвижася» и т. д.); энклитика «бо» используется чаще всего – свыше 20 раз («Помняшеть бо рече»; «Уже бо,братие, не веселая година въстала»; «ты бо можеше посуху…» и т. д.). Реже встречается энклитика «ти» – 8 раз («мои ти готови»; «не мало ти вельчия?»; «тяжко ти головы кроме плечо, зло ти телу кроме головы» и т. д.). Один раз встречается энклитика «си» («А заднюю си сами паделим»). Кроме указанных, в «Слове» представлены энклитики: же (жъ); «бы»; «ми»; «ны»; местоимение «мя»; связки «еси»; «есвѣ»; «еста».

292

Ваккернагель (Wackernagel) Якоб (1853—1938 годы), швейцарский языковед. Труды в области индоевропеистики. Сформулировал закон о структуре простого предложения в индоевропейском праязыке и древних индоевропейских языках (закон Ваккернагеля). Наиболее известный труд «Капитальная грамматика санскрита» (1896 год).

293

А. А. Зализняк. К изучению языка берестяных грамот // В. Л. Янин, А. А. Зализняк. Новгородские грамоты на бересте (из раскопок 1984—1989 годов). М., 1993. С. 191—321.

294

А. А. Зализняк, указанное сочинение. С. 69—70 // Jakobson R. Selected Writings. Vol. IV. The Haque; Paris, 1966. P. 152.

Якобсон Роман Осипович (3.Х.1896—17.VII.198) – русский и американский языковед, литературовед, специалист по семиотике.

295

Там же. С. 70.

296

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 72—73.

297

Там же. С. 94—244.

298

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 244—248.

299

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 403—404.

300

А. В. Ткачев. Боги демоны «Слова о полку Игореве» В 2-х книгах. М., «Жизнь и мысль», 2002. Кн. 2. С. 31.

301

Гапаксы (от греч. hapax legomena – «сказанное однажды») – единожды употребленные словоформы или индивидуальные словообразования. В широком смысле слова гапаксами могут быть названы и лексемы, употребленные только в одном памятнике из всей совокупности текстов, представляющих значительный период в истории языка. Именно в этом значении термин гапаксы употребляется применительно к «Слову».

302

Гордлевский Владимир Александрович (7.Х.1876—10.IX.1956) – востоковед, академик (1946 год).

Баскаков Николай Александрович (.IV1905 —) – языковед-тюрколог, доктор филологических наук (1950 год), профессор (1969 год), почетный член ряда международных и зарубежных научных обществ, автор исследований по тюркским и иным языкам.

303

В. П. Тимофеев. Другое Слово о полку Игореве. М., «Вече». 2007. С. 235.

304

В. П. Тимофеев. Другое Слово о полку Игореве.. С. 235—236.

305

Сулейменов Олжас Омарович (род. 18.VI.1936) – казахский поэт и писатель, автор ряда работ, посвященных «Слову». Член Союза Писателей (1962 год), а с 1983 года – первый секретарь Правления СП Казахстана

306

Указанное сочинение А. А. Зализняка. С. 14—15; 27—28.

307

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 243—244.

308

Н. А. Баскаков. Тюркская лексика в «Слове о полку Игореве». М., 1985. С. 131—133.

309

Там же.

310

К. Г. Менгес. Восточные элементы в «Слове о полку Игореве», Л., 1979. С. 117—118.

311

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 245—246.

312

Указанное сочинение Н. А. Баскакова. С. 133.

313

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 246—248.

314

Указанное сочинение Н. А. Баскакова. С. 134.

315

Срезневский Иван Иванович (13.VI.181—1.II.1880) – языковед-лексикограф, этнограф, палеограф, автор трудов по истории русского и древнеславянского языков, академик (с 1851 года).

316

Греков Борис Дмитриевич (1IV.188—9.IV.1953) – историк.

317

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 249—251.

318

Бурыкин А. А. «Заметки к трем половецким этнонимам «Слова о полку Игореве» (могуты, топчакы, ревугы)» // Русская историческая лексикология и лексикография. Л., 1988. Вып. 4. С. 87—88.

Березин Илья Николаевич (19.VII.1818—.III.1896) – тюрколог, автор многочисленных исследований по истории, филологии и археологии тюркских народов, ординарный профессор Петербургского университета, доктор восточной словесности (1864 год).

319

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 251—253.

320

Указанное сочинение Н. А. Баскакова. С. 136.

321

Зайончковский Андрей Медорович (186—196 годы), военный историк, генерал от инфантерии (1917 год). В Первую мировую войну командир дивизии, корпуса, командующий Армией. В Красной Армии с 1919 года. Издал труды по истории Крымской и 1-й мировой войн.

322

Указанное сочинение А. А. Бурыкина. С. 89—90.

323

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 253—254.

324

Указанное сочинение Н. А. Баскакова. С. 137.

325

Стелецкий Владимир Иванович (0.IV.1905—9.VI.1985) – филолог, переводчик, доктор филологических наук (1981 год), член Союза писателей СССР секции переводчиков (1968 год)

326

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 254—256.

327

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 256.

328

А. В. Арциховский. Оружие // История культуры Древней Руси: Домонгольский период. Т. I. Материальная культура. М.; Л., 1951. С. 429.

Арциховский Артемий Владимирович (13.XII.190—17.II.1976) – археолог, заведующий кафедры археологии МГУ (с 1939 года), доктор исторических наук (1940 год), член-корреспондент АН СССР (1960 год).

329

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 257—258.

330

Капнист Василий Васильевич (3.II.1758(1757?) – 9.XI.183) – русский писатель, автор стихов, сатир.

331

Указанное сочинение В. П. Тимофеева.. С. 258—259.

332

Ю. Н. Сбитнев. Языком далеких предков // Культурно-историческое наследие. С. 127—128.

333

Ю. Н. Сбитнев. Языком далеких предков. С. 127—128. 2 М. А. Салмина. Бела // ЭСПИ Т. 1. С. 92—93.

334

Ю. Н. Сбитнев. Языком далеких предков // Слову о полку Игореве – 800 лет. М., «Советский писатель». 1986. С. 494—495.

335

Указанное сочинение В. П. Тимофеева. С. 161—162.

336

Бела (бѣла) – первые издатели перевели это слово «по белке», имея в виду шкурку белки. Лишь А. К. Югов впервые перевел: «горностая со двора», посчитав, что его шкурка гораздо дороже беличьей. В. И. Стеллецкий перевел «по векше со двора».

337

И. П. Сахаров. Слово о полку Игореве // Сказания русского народа, собранные И. Сахаровым. 3-е издание. СПб., 1841. Т. 1. кн. 1. С. 46—71.

338

В. Н. Ильин. Предисловие к книге В. П. Тимофеева «Другое Слово о полку Игореве» М., «Вече». 2007. С. 4.

339

Ю. Н. Сбитнев. Языком далеких предков // Слову о полку Игореве – 800 лет. М. «Советский писатель». 1986. С. 494.

340

А. А. Зимин. Слово о полку Игореве. СПб., «Дмитрий Буланин», 2006. С. 263.

341

Там же.

342

А. А. Зализняк. «Слово о полку Игореве»: взгляд лингвиста. М., «Рукописные памятники Древней Руси», 2008. С. 210.

343

А. А. Зализняк. «Слово о полку Игореве». С. 211.

344

Ф. И. Буслаев. Историческая хрестоматия церковно-славянского и древнерусского языков. М., 1861.

345

«Щукинский список Слова» хранится в собрании известного коллекционера П. И. Щукина в Государственном историческом музее под № 1075. История его происхождения до конца не выяснена и по сей день. М. Н. Сперанский и В. Ф. Ржига считали его подделкой XIX века. Наиболее глубоко изучил происхождение щукинского списка Н. К. Гаврюшин, который решительно отвергает допущение, что перед нами сознательная подделка. Тщательно сопоставив текст «Слова» из этого списка с первым изданием памятника, он пришел к выводу, что, скорее всего, он восходит не к Екатерининской копии, которая, как известно, была обнаружена и опубликована только в 1864 году, а к Мусин-пушкинской рукописи, хотя в нем свыше 90 совпадений с Екатерининской копией. А совпадение с последней против печатного издания и с изданием 1800 года против копии могут рассматриваться как наиболее вероятные написания их общего архетипа, а предполагаемые «конъектуры» – как следствие более уверенного чтения оригинала со стороны писца протографа «Щукинского списка».

346

Н. К. Гаврюшин. Щукинская рукопись «Слова о полку Игореве» // Слово. Сборник. – 1985 год. С. 393—412; Загадка Щукинской рукописи. К 800-летию «Слова о полку Игореве» // «Библиотекарь». 1985. № 9. С. 50—52; Находка в год юбилея «Слова»: «Слову о полку Игореве» – 800 лет // «Русский язык за рубежом. 1985. № 4. С. 101.

347

Бардин Антон Иванович (ум. в 181 году) – московский торговец старинными изделиями, в том числе рукописями и старопечатными книгами.

348

Цит. по: В. М. Богданов, Н. В. Носов. «Слово о полку Игореве». Великая мистификация» // СПб., Издательский дом «Нева», 2005. С. 9—10.

349

М. Д. Каган. Статья в ЭСПИ // Т. 1. С. 84.

350

Цит. по: М. Д. Коган. Сулакадзев Александр Иванович // ЭСПИ. Т. 5. СПб., 1995. С. 79—82.

351

Б. А. Рыбаков. «Слово о полку Игореве» и его современники. М., 1971. С. 35—52; Перепутанные страницы. О первоначальной конструкции «Слова о полку Игореве» // Сборник: «Слово о полку Игореве», М., «Наука». 1985. С. 25—67.; Петр Бориславич. Поиск автора «Слова о полку Игореве» // М., «Молодая гвардия». 1991. С. 6—7; 22—154.

352

Е. О. Партицкий. Слово о полку Игоревом: Текст з перекладом и з пояснением староруських правил акцентових и ритмичных. Львів, 1884. С. 12.

Партицкий Емельян Осипович (1840—20.I.1895) – украинский языковед, историк, этнограф, педагог.

353

В. А. Яковлев. Слово о полку Игореве. СПб., 1891. С. IX.

354

А. И. Соболевский. Материалы и заметки по древнерусской литературе. XVIII. К Слову о полку Игореве // Известия Отделения русского языка и словесности (ИОРЯС). 1916. Т. 21. кн. 2. С. 210—213.

Соболевский Алексей Иванович (7.I.1857—25.V.1929) – языковед, славист, автор многочисленных исследований по истории русского, старославянского, украинского и белорусского языков. Член-корреспондент АН по Отделению русского языка и словесности (ОРЯС) – 1893 год, академик (1900 год).

355

В. П. Адрианова-Перетц. Задонщина: (Опыт реконструкции авторского текста) // ТОДРЛ. 1948. Т. 6. С. 217—218).

356

Л. А. Творогов. Примерный облик первоначального чтения текста «Слова о полку Игореве». Новосибирск. 1944.

357

В. И. Стеллецкий. Стихотворное переложение и пояснения к нему Л. И. Тимофеева. М. 1965. С. 5—37.

358

О. В. Творогов. Рыбаков Борис Александрович // ЭСПИ Т. 4. С. 250.

359

Л. П. Жуковская. О редакциях, издании 1800 года и датировке списка «Слова о полку Игореве» // Сборник «Слово о полку Игореве». 1985. С. 68—79.

360

О. В. Творогов. Перестановки в тексте «Слова» // ЭСПИ. Т. 4. С. 82.

361

П. Г. Бутков. Нечто к Слову о полку Игоря // «Вестник Европы». 1821. ч. 121. № 21. С. 34—65; 100—122.

362

О. В. Творогов. Примечания // «Слово о полку Игореве». Сборник – 1967. С. 473—474; 501.

363

О. В. Творогов. Перестановки в тексте «Слова» // ЭСПИ. Т. 4. С. 79.

364

Б. Дедюхин. Жемчужина мировой поэзии // «Наш современник». № 12. 1985. С. 132—147.

365

Б. Дедюхин. Жемчужина мировой поэзии. С. 143.

366

Б. Дедюхин. Жемчужина мировой поэзии. С. 146.

367

Там же. С. 139.

368

Цит. по А. Мыльников. Свидетель «Слова» // К 800-летию «Слова о полку Игореве». «Наука и жизнь». 1985. № 9. С. 106—113.

369

К. Ф. Калайдович. Библиографические сведения о жизни, ученых трудах и собрании Российских древностей графа А. И. Мусина-Пушкина // Записки и труды Общества истории и древностей российских (ОИДР). М., 1824. Ч. 2. С. 18—39.

370

К. Ф. Калайдович. Библиографические сведения… С. 35—37.

371

Там же. С. 37.

372

Там же. С. 38—39.

373

Д. С. Лихачев. Археографический комментарий к «Слову о полку Игореве» // Слово о полку Игореве. М-Л., 1950 (Серия «Литературные памятники»). С. 353.

374

Г.Н. Моисеева. Спасо-Ярославский хронограф и «Слово о полку Игореве». Л., «Наука», 1977. С. 11—12.

375

Указанное сочинение Г.Н. Моисеевой. С.54

376

А. В. Соловьев. Ростовские хронографы и Хронограф Спасо-Ярославского монастыря // Летописи и хроники. Сборник статей. 1973 год. М., 1974. С. 358—359.

377

Г. Ю. Филипповский. Дневник Арсения Верещагина. К истории рукописи «Слова о полку Игореве» // Вестник московского университета. Серия 10. Филология. 1973. № 1. С. 66—67.

378

Там же. С. 67.

379

Там же.

380

Там же. С. 68.

381

В. В. Лукьянов. Библиотека Иоиля Быковского // В книге: Древнерусская литература и ее связи с новым временем. М., 1967. С. 49—56.

382

Ф. Я. Прийма. Доклад на заседании Сектора древнерусской литературы в мае 1963 // Русская литература, 1963, № 3. С. 231—232.

383

Указанное сочинение Г.Н. Моисеевой. С. 59.

384

Е. В. Синицына. К истории открытия рукописи «Слова о полку Игореве» // Русская литература. 1992. № 1. С. 85—87.

385

А. С. Мыльников. «Слово о полку Игореве» и славянские изучения конца XVIII – начала XIX века // Вопросы истории, 1981, № 8. С. 35.

386

А. А. Зимин. Слово о полку Игореве. СПб., «Дмитрий Буланин», 2006. С. 302—338.

387

Г. Н. Моисеева. Спасо-Ярославский хронограф и «Слово о полку Игореве». Л., «Наука», 1977. С. 20.

388

Г. Н. Моисеева. Спасо-Ярославский хронограф… С. 23.

389

Там же. С. 24.

390

Г. Н. Моисеева. Спасо-Ярославский хронограф… С. 24.

391

Там же.

392

О. В. Творогов. Моисеева Галина Николаевна // ЭСПИ. Т.3. С. 267.

393

И. В. Можейко. 1185 год (Восток-Запад). М., «Наука». 1989. С. 317– 318.

394

Здесь за скобки выносится вопрос о том, мог бы вообще присутствовать на этом диспуте 14-летний Кавелин, с одной стороны, и почему другие участники диспута, оставившие свои воспоминания, не припоминают этот эпизод, с другой. Объяснение по поводу природы возникновения данного эпизода в момент знаменитого диспута будет дано несколько ниже.

395

Ижица, последняя буква русского алфавита (И, I, Ï); обозначала гласный «И» в немногих словах греческого происхождения. Была исключена орфографической реформой 1917—18 годов; восходит к кириллической букве γ. Прописать кому-либо ижицу (устарелое) – сделать строгое внушение или просто высечь (ижица – плетка к ж… движется).

396

Роллен (или Роллень) Шарль – французский историк и педагог, автор «Древней истории (1730—1733 годы) и «Римской истории» (1738—1741 годы).

397

Элизий (Элизей, Элизиум) – в греческой мифологии царство мертвых, помещающееся в конце Вселенной.

398

В сотрудники сам вызвался Поповский – Поповский Никита Никитич (1730—1760 годы) – ученик М. В. Ломоносова, с 1755 года профессор Московского университета, где читал лекции по философии; автор прозаических и стихотворных произведений, переводчик Горация.

Свои статьи Елагин обещал – Елагин Иван Перфильевич (1725—1794 годы) – литератор, историк, государственный деятель. Известен архаическим слогом своих произведений.

Курганов сам над критикой хлопочет – Курганов Николай Гаврилович (1725—1796 годы) – ученый, педагог и литератор; служил в Морском корпусе в качестве преподавателя, инспектора и профессора математики и навигационных наук. Известен главным образом как составитель знаменитого «Письмовника», выдержавшего с 1769 по 1831 год не менее 9 изданий.

399

…Отец стихов «Тилемахиды»… – речь идет о В. К. Тредиаковском, сделавшим стихотворный перевод философско-утопического романа «Приключения Телемака» французского писателя и богослова Фенелона Франсуа де (1651—1715 годы). Телемак (Телемах), в «Одиссее» Гомера сын царя Итаки Одиссея и Пенелопы. Помогал отцу в расправе с женихами, добивавшимися руки его матери во время многолетних странствий Одиссея.

400

Певец любовныя езды… – В. К. Тредиаковский, переводчик в стихах прозаического романа французского писателя П. Тальмана «Езда на остров любви». «Деидамия» – классицистическая трагедия Тредиаковского.

Осклабил взор усмешкой блудной… (выделено К. Н. Батюшковым). Как трагедию «Деидамия», так и ее автора Батюшков осмеивает незаслуженно, на что и попенял ему 15-летний А. С. Пушкин: «Но Тредьяковского оставь / В столь часто рушимом покое».

401

Там же. С. 72—73. И. И. Шувалов (177—1797 годы) – русский государственный деятель, фаворит императрицы Елизаветы Петровны (1709—1761 годы).

А. П. Волынский (1689—170 годы) – русский государственный деятель и дипломат. В 1719—1730 годах астраханский и казанский губернатор, с 1738 года кабинет-министр императрицы Анны Иоанновны. Противник «бироновщины». Во главе кружка именитых дворян составлял проекты государственного переустройства России, но потерпел поражение, обвинен в государственной измене и был казнен. Литературный герой романа И. И. Лажечникова «Ледяной дом».

402

А. С. Пушкин. Собрание сочинений в десяти томах. Том десятый. М., «Художественная литература». 1978. С. 244—245.

403

А. С. Пушкин. Медный всадник. (Петербургская повесть) // Собрание сочинений в десяти томах. Том третий. М., «Художественная литература», 1975. С. 255.

404

И. Л. Фрейнберг. «История Петра I». Примечания // А. С. Пушкин. Собрание сочинений. В 10 томах. Т. 8. М., «Художественная литература», 1977. С. 428.

405

Голиков Иван Иванович (1735—1801 годы) – российский историк, археограф, предприниматель, опубликовавший в конце XVIII века (1788) многотомный свод исторических материалов под названием «Деяния Петра Великого», собранные из достоверных источников и расположенные по годам, а затем «Дополнения к Деяниям…» в 18 томах, выпущенные в 1790—1797 годы.

406

Перечень статей, намеченных для «Современника»: 1) Поход 1711 +; 2) St. Raz. +; 3) Путешествие В. Л. Пушкина (Дмитриева); 4) Календарь на 1721 +; 5) Путешествие Радищева +; 6) Собрание русских песен; 7) Тредьяковский; 8) О Пугачеве + (нумерация позиций Перечня наша. – А. К.).

407

Как мы видели при анализе знаменитого сочинения А. А. Зализняка, последний допускал написания «Слова» анонимом XVIII века при условии, что это был «гений всех времен и народов».

408

Гуковский Григорий Александрович (190—1950 годы) – литературовед, профессор Ленинградского (1936—1949 годы) и Саратовского университетов (1942—1946 годы)

409

Ю. Н. Нагибин. Беглец // в сб. Василий Кириллович Тредиаковский. Лирика. «Тилемахида» и другие сочинения. Изд. «Астраханский университет», 2007. С. 27.

«…пожелал увидеть юных латынщиков» – Юный Тредиаковский был в это время слушателем астраханской католической школы монаховкапуцинов («Латинская школа»), не окончив которую бежал в Москву для получения православного образования.

410

«… во французской прециозной литературе» (от франц. pre´cieux – изысканный, жеманный, аристократическое направление во французской литературе XVII века. О. д’Юрфе, М. Скюдерх (M. Skuderzy), Ф. Кино (Ph.Auinaulot)). В поэзии воспевалась галантная любовь куртуазной светскости.

411

История русской литературы в 4-х томах. Л., 1980. Т. 1. С. 509.

412

Тредиаковский. Стихотворения // Под редакцией академика А. С. Орлова. М., 1935. С. 324—325.

413

Анализ ломоносовских помет был предпринят П. Н. Берковым, см: Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени. М.; Л., 1936. С. 55—57.

414

Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха: Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М., 1984. С. 40. Подробнее о реформе В. К. Тредиаковского – М. В. Ломоносова можно прочитать в этой книге (с. 33—40).

415

Клейн Й. Реформа стиха Тредиаковского в культурно-историческом контексте (пер. Н. Ю. Алексеевой) // XVIII век. Сб. 19. СПб., 1995. С. 34.

416

Буало (Boileau) Никола (1636—1711 годы), французский поэт, теоретик классицизма (трактат в стихах «Поэтическое искусство», 1674 год) Поэтика Буало оказала влияние на эстетическую мысль и литературу 17– 18 веков многих европейских стран, в том числе России.

417

Впрочем, «русским Буало» Сумарокову стать не довелось: его эпистолы, как показал современный немецкий литературовед Й. Клейн, имели весьма ограниченное влияние на современников. – Клейн Й. Русский Буало (Эпистола Сумарокова «О стихотворстве в восприятии современников»). Пер. Н. Ю. Алексеевой // XVIII век. Сб. 18. СПб., 1993. С. 40—58.

418

Штивелиус (magister Stiefelius) – персонаж комедии датского драматурга Гольберга «Хвастливый солдат» – становится у Сумарокова нарицательным именем тупого и надутого педанта.

419

Тредиаковский В. К. Сочинения и переводы, как стихами, так и прозою. СПб., 1752. Т. 1. С. 190.

420

Литераторы младшего поколения могли, однако, воспринимать полемику между Тредиаковским, Сумароковым и Ломоносовым только как борьбу амбиций. Показательно высказывание переводчика Ф. О. Туманского: «Г. Сумароков соделался судиею г. Ломоносова, на его творения писал критику г. Тредиаковский: потомство, узнав, что зависть была причиною их суждения, осудило обоих» (Туманский Ф. О. О суждении книг // Московский журнал. 1792. Ч. V. Кн. 2. С. 279.)

421

Гринберг М. С., Успенский Б. А. Литературная война Тредиаковского и Сумарокова в 1740-х – начале 1750-х годов // Russian Literature. 1992. Vol. XXXI—II. P. 197). О лингвистической позиции Сумарокова см. также: Живов В. М. Язык и культура в России XVIII века. М., 1996. С. 292—293, 344—350.

422

С. М. Бонди. Тредиаковский, Ломоносов и Сумароков // Сборник: Статьи. Письма. Воспоминания современников (К 120-летию со дня рождения). М., Изд. Московского Университета, 2013. С. 80—81; 86—87.

423

Байер (Bayer) Готлиб Зигфрид (169—1738 годы) – немецкий историк, филолог, академик Петербургской АН (1725 год). – Миллер Герард Фридрих (1705—1783 годы) – российский историк, по происхождению немец (в России с 1725 года), сторонник норманистской теории происхождения государственности Древней Руси. Академик Петербургской АН (1725 год), профессор с 1730 года.

424

Ю. И. Венелин (180—1839 годы) — талантливый славист, скончавшийся, едва начав научную деятельность. Летописные тексты заставляли его искать варягов на южном побережье Балтики, откуда, по его мнению, вообще происходило славянское заселение русского северо-запада.

425

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 83—85.

426

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 541.

427

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 231—232. Арис – Марс.

428

Там же. С. 490.

429

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 286.

430

Там же. С. 219.

431

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 207.

432

Там же. С. 491.

433

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 223.

434

Там же. С. 409.

435

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 540.

436

Там же. С. 548.

437

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 262.

438

Там же. С. 197. -ни-зографных лиц – ни-живописный лиц (картин); -ни-ваянных кумиров – ни-резных статуй; -ни-мармра — ни-мрамора.

439

Там же. С. 545.

440

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 301—302.

441

Там же. С. 358.

442

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 543.

443

Там же. С. 373.

444

Там же. С. 361.

445

Там же. С. 358.

446

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 389.

447

Там же. С. 397.

448

Там же. С. 522.

449

Там же. С. 541.

450

Там же. С. 194.

451

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 254.

452

Там же. С. 256. Мар – влага теплая, подобная пару.

453

Там же. С. 396.

454

Там же.

455

Там же. Нан – на него.

456

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 213.

457

Там же. С. 246.

458

Там же. С. 248.

459

Там же. С. 362.

460

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 398.

461

Там же. С. 384.

462

Там же. С. 586.

463

Указанное сочинение С. М. Бонди. С. 82.

464

А. С. Пушкин «Песнь о полку Игореве» // Сборник «Мысли о литературе». М., «Современник». 1988. С. 328.

Замечание 1-е. В русском языке сохранилось одно слово, где ли после не не имеет силы вопросительной – нежели. Слово неже употреблялось во всех славянских наречиях и встречается и в «Слове о полку Игореве»: «луце же потяту бытии, неже полонену быти» (Прим. А. С. Пушкина)

465

Тредиаковский В. К. Стихотворения. М., «Советский писатель», 1935. С. 412.

466

«… Россия удостоит меня за прежние мои стихи…».

467

Указанное сочинение Тредиаковского. С. 345.

468

Е. В. Матвеева. Пушкин и Тредиаковский // Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена. 1949. Т. 76. С. 181—182.

469

СМ. Бонди. Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков // Тредиаковский. Стихотворения. М., «Советский писатель», 1935. С. 93—94.

470

В. Н. Перетц. «Слово о полку Игореве» и древнеславянский перевод библейских книг // Известия по русскому языку и словесности. 1930. Т. 3. Кн. 1. С. 289—309.

471

Там же. С. 307—309.

472

В. Н. Перетц. Заметки к тексту «Слова о полку Игореве» // «Sertum bibliologicum» в честь проф. А. И. Малеина. Пг., 1922. С. 137—145.

473

В. Н. Перетц. «Слово о полку Iгоревiм – пам’ятка феодальноi Украiни – Руси XII вiку. Киiв. 1926. С. 70—73.

474

В. К. Тредиаковский. «Тилемахида» // В сборнике: Лирика, «Тилемахида» и другие сочинения. Изд. дом «Астраханский Университет», 2007. С. 521.

475

Там же. С. 517.

476

В. К. Тредиаковский. Три разсуждения о трех главнейших древностях российских. М., «Белые альвы». 2013. С. 10

477

В. М. Богданов, Н. В. Носов. Слово о полку Игореве. Великая мистификация. СПб., «Нева». 2005. С. 128.

478

Забелин Иван Егорович (9.IX.180—31.XII.1908) – историк и археолог. Член-корреспондент (1884 год), почетный член (1907 год) Петербургской АН. В 1859—1876 годах председатель Археологической комиссии, в 1879—1888 годах председатель Общества Истории и Древностей Российских. В «Заметке об одном темном месте в «Слове о полку Игореве», опубликованной в 1894 году в журнале «Археологические известия и заметки», Забелин предложил, что во фрагменте «Рекъ Боянъ и ходы на…» читается имя древнерусского певца Ходыны, современника Бояна.

479

А. С. Пушкин. Конек-Горбунок. М., НПЦ Праксис. 2009. С. 42.

480

А. С. Пушкин. Стихотворения. Поэмы. М., «Современник», 1974. С. 115.

481

В. М. Богданов, Н. В. Носов. «Слово о полку Игореве» – великая мистификация. СПб., М., ИД «Нева». 2005.

482

М. Т. Каченовский. «Взгляд на успехи российского витийства в первой половине истекшего столетия» // Труды ОЛРС при имперском Московском университете. М., 1812. Ч.1. С. 22.

483

И. Беликов. Некоторые исследования «Слова о полку Игореве» // Ученые записки Московского университета. М., 1834. Ч. 5. № 2. С. 295—308; № 3. С. 449—490.

484

Корсаков Д. А. Константин Дмитриевич Кавелин. Очерк жизни и деятельности. СПб. , 1896. С. 5.

485

Корсаков Дмитрий Александрович (183—1919 годы) – историк, член-корреспондент Петербургской АН (1905 год) и РАН (1917 год). Труды по истории Ростовско-Суздальской земли, дворянства в XVIII веке, статьи о русских историках XIX века. Долгое время работал в Казанском университете.

486

А. Лацис. Из-за чего погибали пушкинисты // Сборник. Верните лошадь. Пушкиноведческий детектив. М., «Московские учебники и картолитография». 2003. С. 286—308.

487

В 2007 году книга переиздана в издательстве «Алгоритм» под названием «Пушкин в Москве».

Content

Александр Георгиевич Костин
Слово о полку Игореве – подделка тысячелетия

Предисловие Воспитание «слоВом»

Глава I Что искал князь Игорь в половецкой степи?

Глава II А. С. Пушкин и «Слово о полку Игореве»

Воспоминания в царском селе

На Каченовского

ЖИВ, ЖИВ КУРИЛКА!

ЭПИГРАММА

ЭПИГРАММА

Глава III В поисКах автора «Слова о полку Игореве»

Глава IV «Темная материя “Слова о полку Игореве”»

Глава V Троян-Триумвир – Коллективный автор «Слова о полку Игореве»

Эпилог

Библиография

Примечания