Ларс Соби Кристенсен

Посредник

Lars Saabye Christensen

Sluk

Copyright © cappelen damm as 2012

All rights reserved

© Н. Федорова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство ИНОСТРАНКА®

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Blue skies

Smiling at me

Nothing but blue skies

Do I see

Bluebirds

Singing a song

Nothing but bluebirds

All day long

Never saw the sun shining so bright

Never saw things going so right

Noticing the days hurrying by

When you’re in love, my how they fly

Blue days

All of them gone

Nothing but blue skies

From now on

Irving Berlin

Синее небо

Мне улыбается

Я вижу лишь

Синее небо

Синие птицы

Песню поют

Лишь синие птицы

Весь день напролет

Никогда солнце не сияло так ярко

Никогда не было так хорошо

Наблюдать как мчатся дни

Когда ты влюблен, о как они летят

Синие дни

Они все миновали

Отныне

Лишь синее небо

Ирвинг Берлин

Spegeln ser bara mitt senaste ansikte

jag känner av alla mina tidigare

Tomas Tranströmer

Зеркало видит лишь мое последнее обличье

Мне же ведомы все прежние

Тумас Транстрёмер

Пролог I

Папа мой часто говорил: прежде чем проектировать дом, надо уметь его построить. Сам он в юности выучился в Копенгагене на каменщика, а уж потом – на архитектора. Позднее переехал в Норвегию, женился и стал проектировать норвежские дома. Сейчас мы стояли на Майорстюа среди по меньшей мере нескольких тысяч других зрителей, которые запаслись ушными затычками и большими темными очками, будто нам предстояло наблюдать шумное солнечное затмение. Но затмение тут совершенно ни при чем. Мы увидим, как снесут здание «Филипса». В свое время, в 1958-м, папа участвовал в проектировании этой первой в Норвегии постройки с так называемым curtain façade[1], который придавал пятнадцати этажам легкость, почти невесомость. Здание «Филипса» сделалось особой приметой Осло, однако вскоре отношение к нему круто изменилось. В шестидесятые его стали воспринимать как уродливый и ненавистный символ всего самого отвратительного в мире: монополистического капитала, вьетнамской войны, материализма, угнетения, ЕЭС, империализма, ведь разве не американский империализм – возвести в центре Осло небоскреб, а чтобы расчистить для него место, еще и снести кинотеатр, представлявший историческую ценность? Норвежским домам лучше быть невысокими или хотя бы одинаковыми по высоте. Хуже всего, что к травле примкнул и я. Меня, в ту пору гимназиста, тоже захлестнуло повальное негодование. Я заикнуться не смел, что мой папа участвовал в проектировании «Филипса». И не я ли кричал громче всех, когда заходила речь об этой постройке? Стыдился я отцовской работы. А теперь в первую очередь стыжусь, что так поступал. И вот сегодня здание снесут, способом так называемого controlled demolition[2]. Специалистов пригласили из США, откуда же еще, ведь в Норвегии этот способ до сих пор не применялся. Итак, здание «Филипса» было первым в своем роде – и при постройке, и при сносе. Происходило все это в последнее воскресенье апреля 2000 года, в 13:00. Между прочим, мама идти с нами отказалась. Ждала дома. Не любила она массовых зрелищ и больших скоплений народа. Они ее угнетали. Она часто употребляла это слово. Точно так же дело обстояло с горами, равнинами, каменистыми осыпями – они ее опять-таки угнетали. Меня это неизменно удивляло. В голове не укладывалось. Раз ее угнетают безлюдные пространства и равнины в горах, то, по идее, ей должно быть хорошо среди людей, или наоборот, но не то и другое сразу. Не хватало мне ума понять. Мама существовала в промежуточном пространстве. Там было ее место. Короче говоря, с нами она не пошла. Мы с папой отправились вдвоем. Уже без малого час дня. Я неожиданно подумал, что, проектируя «Филипс», папа был моложе меня. Этот дом – его история. Говорил он мало. Из динамика донеслось какое-то объявление. Охранникам пришлось силой сдерживать не в меру ретивых зрителей. Мне хотелось сказать папе, что я горжусь им, горжусь, что он участвовал в проектировании здания «Филипса». Хотелось попросить прощения, что я хаял этот дом, глумился и насмехался над ним. Но я не успел. Грянул взрыв, и через секунду здание лежало в пыли, в собственной своей пыли. Произошло это настолько быстро, что многие попросту все проворонили. Иные даже ворчали: мол, надо бы повторить, чтобы народ хорошенько разглядел. Это была только репетиция, подумал я (избавительная мысль!), только репетиция, сейчас здание «Филипса» поднимется из пыли и дыма, этаж за этажом, и я наконец смогу сказать папе, что горжусь им. За все время, пока мы здесь стояли, он и бровью не повел. Мне кажется, он думал (во всяком случае, такая мысль возникла у меня): чтобы спроектировать дом, надо суметь и снести его. На обратном пути я собирался показать ему магнолию неподалеку от университета. Дерево стояло в цвету, белая, почти прозрачная крона, в апреле объединявшая в себе все времена года, потому что в этом месяце она и цветет, и увядает. Оттого и светилась так ярко, несмотря на нежные краски. Папа положил руку мне на плечо и сказал: Пойдем-ка домой. А то мама забеспокоится.

Блёсны

1

Тем летом люди высадились на Луну, по крайней мере двое. Третьему-то пришлось остаться в ракете, или как она там называется, – наверняка очень обидно, если подумать, в какую даль они забрались, а на последнем этапе, на самом главном, тебе вроде как дают отставку, это же все равно что получить приглашение на великолепный праздник, где никто раньше не бывал, а потом вроде как дожидаться на лестнице, пока он кончится. Для полной ясности скажу: я прекрасно знаю, что не первый начинаю роман таким манером. Если уложить их друг на друга, все эти безнадежные романы, что начинаются с огромного шага для нас и маленького для меня и для тебя и прочей шумихи, то стопка, наверно, достигнет почти до Луны, и можно будет, не замочив ног, прогуляться туда и обратно. Вообще-то, я не знаю, получится ли у меня роман как таковой. Там видно будет. И мне, и всем нам. Вдобавок Луна – дело прошлое, по крайней мере нынешним летом, когда я взялся за перо. Так что уместнее начать на борту «Принца», несодденского парома, самого шикарного во всем Осло-фьорде, с черным корпусом, белым мостиком, собственным магазинчиком, мужским и дамским туалетами и перилами красного дерева. Я стою на носовой палубе, смотрю, как форштевень режет воду, а волны, гребень за гребнем, расходятся в обе стороны с почти непостижимой и прекрасной симметричностью. Те, что катятся к полуострову Бюгдёй, качают корабли викингов, тогда как другие набегают на изрезанные скалистые склоны, где отпускники собирают хворост для костров Иванова дня. Стало быть, нынче Иванов день, но до вечера еще далеко. Мы направляемся на дачу. Мы – это мама и я. Мама сидит в салоне. Боится простыть. Она всегда боится, хотя сегодня простуды можно не опасаться, потому что на море штиль, даже парусные лодки замерли без движения. Папа остался в городе. У архитекторов не бывает выходных – так он говорит. Страна должна строиться – жилые дома в Хаммерфесте, электростанция в Валдресе, ратуша в Драммене, плавательные бассейны, телефонные будки и школы. А чтобы строительство страны увенчалось успехом, сперва надо все спроектировать: каждую стену, каждую лестницу, каждую дверь и каждый крохотный чуланчик. Иначе ничего не получится. Стало быть, папа – архитектор. Он проектирует город, о котором я буду писать всю оставшуюся жизнь. Но сперва займусь Луной. Я наконец окончил реальное, оттрубил два тяжких года и осенью пойду в гимназию. И когда я плыву навстречу лету, меня на миг захлестывает ощущение полнейшей свободы. Я потрясен счастьем, чуть ли не до слез. Никогда ни до, ни после я не испытывал ничего подобного, хотя не раз всячески старался. А мне скоро шестьдесят.

Мама, как и всегда, выходит-таки из салона, становится рядом со мной. По обыкновению, она купила две порции «корабельного» мороженого, что на борту «Принца» вполне уместно, верно? – не лакомиться же тут ореховым мороженым, не-ет, ореховое уместнее на берегу. Обычно мы слегка над этим посмеиваемся, хотя прямо не упоминаем, последний раз не меньше семи лет назад упоминали, что на борту «Принца» едим только «корабельное» мороженое. В общем, так у нас заведено, и сейчас мы едим каждый свою порцию и не говорим ни слова. На голове у мамы синяя косынка, туго завязанная под подбородком, вроде как зюйдвестка, и выглядит мама по-особенному, не как в остальное время года. Не знаю, в чем тут дело – может, в какой-то небрежности, беспечности: обычно-то она каждые два дня моет окна и каждый день пылесосит, всегда держит фасон, во что бы то ни стало. Чего не видишь, то не случилось. О чем не сказано – не существует. Мамин идеальный мир незрим. Интересно, она тоже чувствует эту свободу, которая одну за другой открывает комнаты, где все возможно, свободу, которая предполагает – по крайней мере, для меня, – что необходимо одновременно закрывать за собой двери, одну за другой, если не хочешь стоять в растерянности и смертельном страхе, не двигаясь дальше? Ощущает ли она мою свободу? Косынка – мамин символ. Униформа, означающая вступление в летнюю армию. Вот так все просто. Дома она никогда не надевает косынку, разве только в квартире, когда иначе нельзя, но на городских улицах, среди людей? Никогда. В деревне – так мы говорим, хотя с террасы прекрасно видим Ратушу, – она позволяет себе эту вольность. Мамина свобода, по-моему, состоит в том, чтобы позволять себе вольности. Мамина свобода отрывочна, фрагментарна. Приходит вдруг. И мама ловит ее, когда она подворачивается. Свобода – всего лишь шанс. Так я думаю сейчас. Тогда я так думать не мог. Однако печенье, как обычно, уже размякло. Мне это нравится. Нравится, когда все как обычно. Неожиданности не в моем вкусе. Ими пусть занимаются другие. Вот почему это неслыханное счастье, эта свобода, с которой я не знаю, что делать, еще и пугает меня. Надеюсь, мама не заметит, что я только что едва не расплакался. На всякий случай смотрю в другую сторону, в сторону Бунне-фьорда, который всегда в тени, даже в яркий солнечный день. Мама протягивает мне носовой платок. Не затем, чтобы вытереть слезы, которые так и не появились, но чтобы вытереть мороженое, ведь оно густой белой жижей течет между пальцами, склеивает их. Остаток печенья я скармливаю чайкам, которые пикируют на меня, раскинув крылья и протяжно, хрипло крича. Паром приближается к пристани Танген. Как обычно, там стоит Ивер Малт, ловит рыбу на жестянку. Удочки у него нет, он обмотал леской консервную жестянку, приделал к ней ручку – вот тебе и вся снасть. Я часто думал, уж не Ивер ли Малт придумал и выражение – ловить на жестянку. Вполне возможно. Одет он в грубые и довольно грязные короткие штаны, сетку и кепку с автозаправки «Эссо», что возле Центра, там работает его папаша, когда трезв; ноги у Ивера босые. Ивер Малт вечно ходит босиком, во всяком случае все лето. Чем он занимается в другое время года, я понятия не имею, но не удивлюсь, если он и тогда ходит босиком. Он ведь местный. Не из отпускников. Никуда не уезжает. Остается здесь. Живет в одном из бараков, оставшихся после немцев на Сигнале, прямо за пристанью. Мы с ним, должно быть, ровесники. Вот все, что мне о нем известно. Но о семейке Малт ходит множество слухов: что папаша беспробудно пьет, что они держат злющую собаку, которая не умеет лаять, что мамаша его путалась с немцами и у нее есть еще один сын, Иверов единоутробный брат, только его забрали у нее сразу после рождения и поместили в приют для слабоумных, потому что с головкой у него еще хуже, чем у мамаши, которая путалась с немцами да еще и ублюдка в подоле принесла. Кое-кто даже обзывает ее шлюхой, и не просто шлюхой, а шлюхой-предательницей. Вот такие примерно слухи ходят про семейку Малт с Сигнала, и большинство принимает их на веру.

– Поздоровайся с Ивером Малтом, – говорит мама.

Раньше она никогда меня об этом не просила. Мне это не нравится. Я вовсе не хочу здороваться с Ивером Малтом, с какой стати-то?

– Зачем?

– Затем, что никто другой с ним не здоровается, Крис.

Мама сказала так лишь потому, что и со мной тоже мало кто здоровается? Вроде как попытка не пытка? По правде говоря, друзей я имел не много, если имел вообще. Но я не расстраивался. Не то чтобы очень уж любил собственное общество, радостно предпочитал быть один, однако за неимением лучшего вполне довольствовался компанией своей персоны. Скажу прямо, как есть. Были во мне какие-то вмятины, которые я предпочитал другим не показывать. Не знал, чем они объясняются и откуда взялись. Знал только, что они существуют и делают меня иным. В чем состояла эта инаковость, я тоже не знал. Просто знал, что именно из-за них одинок. Где-то по дороге в жизнь угодил в аварию. В этих вмятинах – они по-прежнему существуют, потому что их так сразу не выправишь, не отрихтуешь кувалдой, как вмятины на капоте, и сами они не исчезают, – сидело мое одиночество – одиночество, которое мне не претило и на которое я поэтому не жаловался.

«Принц» делает поворот и швартуется к причалу. Мне нравится глухой гул, отдающийся и во мне, когда паром ударяется о причальные столбы. Это я причаливаю. Причаливаю к будущему. Палубу давно заполонили женщины, которые тащат рюкзаки, чемоданы, корзины, надувные матрасы, зонты от солнца, спасательные пояса, детские коляски, велосипеды и горластых ребятишек. Именно матери в косынках оккупируют Несодден и будут воевать на каникулярных фронтах. Человек со счетчиком, которого все зовут Капитаном, хотя он никогда не управляет паромом, выдвигает сходни – крутую неудобную лестницу, ведущую вниз, в лето и будущее, ведь сейчас высокая вода, а значит, обратные волны и медузы. На нем отутюженная форменная тужурка, двубортная, с золотыми шевронами на обоих рукавах, и фуражка с блестящим козырьком. Мне казалось – и кажется по сей день, – что он водил паромы по ночам, стоял в лунном свете у штурвала, развозил всех, у кого совесть нечиста, по домам или, может, увозил их прочь, навсегда. Кстати, я бы охотно взялся за эту работу, в смысле за подсчет пассажиров. А если вдуматься, на самом деле мне всего лишь хотелось иметь такой счетчик, даже парома не надо, тогда мир стал бы намного интереснее, ведь я бы мог сосчитать птиц, белок, дни, дождинки, секунды и буквы, и результат не исчезал бы, как рано или поздно происходило, когда я считал в уме, – вероятно, мне бы потребовались два счетчика, а то и три, поскольку нет предела тому, что можно сосчитать, только начни, счетчики и те можно сосчитать. Последним на берег, кстати говоря, сходит ленсман, необъятный Гордон Паулсен, мундир он не носит никогда – верно, не найдет подходящий по размеру. Небось ездил в город в поисках преступлений, ведь на Несоддене ничегошеньки не случается.

И вот мы несем багаж к дому. Вещей у меня с собой немного: сотня листов чистой бумаги, маленький чемоданчик да бинокль, подарок папы. Архитекторам бинокли без надобности, говорит он. Идти не особенно далеко – мимо почтовых ящиков, потом вдоль белых заборов, потом спуститься в так называемую Яму, где посыпанная гравием дорога раздваивается, одна ветка ведет к пляжу Хурнстранда, другая поднимается по косогору к Круче, а это и есть наш дом, солидная, протравленная коричневой морилкой деревянная постройка в два с половиной этажа, с большим балконом, прямо как во дворце, с пустым карповым прудом, флагштоком, сортиром, колодцем и яблоневым садом, где вполне можно заблудиться. Напоследок я чуть оборачиваюсь и вижу Ивера Малта: он по-прежнему стоит спиной, выбирает леску. Даже не думает обернуться. Занят он. Рыбачит. И наверняка вообще не обратил на меня внимания – с какой стати ему меня замечать? Я же никогда с ним не здороваюсь, и он со мной тоже, в смысле не здоровается. Так надо, сказала мама. Никто не здоровается с Ивером Малтом, и я в том числе. Он опять забрасывает блесну, хотя «Принц» аккурат отчаливает. Капитан, как обычно, что-то ему кричит, затаскивая на палубу мокрый конец, струя воды взблескивает на солнце: Хочешь, чтоб мы тебе лесу оборвали, идиот? Так Капитан кричит всякий раз, а Ивер всякий раз ухом не ведет. Ну и что? – по-моему, думает он. Ну и что? Лесы у меня полно, жестянок хватает, блесен тоже. Я чуть ли не воочию вижу мир, в котором он заперт. Нет, я не вижу, из чего этот мир состоит, я не ясновидец, всего лишь достаточно прозорлив (если смотрю не на себя), но вижу, что сейчас он не здесь. Я подобные вещи тонко чую. И неожиданно в голове мелькает мысль: а мы с ним похожи. Ведь и сам я не здесь, а в моем собственном мире. Не очень-то приятно думать, что похож на Ивера Малта из бараков на Сигнале. Все ж таки я киваю ему, ради мамы, или ради себя самого, или ради видйния. В сущности, один черт, Ивер-то Малт стоит спиной, верно?

2

Я открыл чемоданчик, где как раз хватило места для пишущей машинки, бережно вынул ее, поставил на стол у окна. Моя комната – мансарда, как мы ее называли, – находилась на втором этаже, или на втором с половиной, по дороге на чердак. Белые стены, скошенный потолок. Кровать с четырьмя столбиками, украшенными поверху латунными шарами, – спишь, если мне вообще удавалось заснуть, как бы между четырьмя флагштоками. Довольно долго я просто сидел, глядя на это чудо, на портативный ремингтон, который папа совершенно неожиданно вручил мне прямо перед началом каникул. Вовсе не в день рождения, а в обычный будний день, в среду. Она стала лишней, сказал он. Архитекторам машинка ни к чему. Они пишут от руки. Я помню папин почерк. Буквы у него стояли ровненько, как домб, иные высокие, большинство низкие. Строки – это улицы. Я долго пытался копировать папин почерк. А когда уразумел, что до папина почерка нипочем не дотяну, придумал кое-что другое. Поселял людей в эти домики-буквы и бродил по улицам-фразам. Пробирался между строк, выискивал знаки, загадочные, пугающие и отрадные знаки, которые принадлежали мне одному и которые никто, кроме меня, истолковать не мог. Так или иначе, папа подарил мне пишущую машинку. Наверно, заметил, что почерк у меня безнадежно скверный, сумбур зачеркиваний и повторов. Не получалось у меня порядка, а ведь в глубине души я был несравненным аккуратистом. И вот сидел здесь, в своей комнате на втором с половиной этаже, перед пишущей машинкой. Само собой, для начала поменял ленту и почистил клавиатуру. Заправил первый лист бумаги, установил двойной межстрочный интервал и написал заголовок, придуманный давным-давно. «Закат Луны». Я был очень им доволен. Строго говоря, писать что-то еще нет нужды. Так я был доволен заголовком. Но мне не хотелось совсем уж облегчать себе жизнь. Впереди двадцать шесть дней – достаточно, чтобы сочинить само стихотворение прежде, чем люди покорят Луну. По идее, времени хватит. Вообще-то, мне казалось, лучше бы нам оставить Луну в покое. Я имею в виду, как только мы ступим на нее, она изменится и никогда уже не будет прежней. Поэтому в глубине души я надеялся, пусть что-нибудь пойдет наперекосяк, конечно, не в том смысле, что астронавты погибнут или вроде того, а, к примеру, что у «Аполлона» ослабнет какой-нибудь болт, или погода испортится, или Никсон подхватит инфекцию, или Нил Армстронг сломает ногу, да, хорошо бы Нил Армстронг пошел за почтой и сломал ногу, ведь я сильно сомневался, что можно лететь на Луну с костылями.

Я раздвинул тонкие белые занавески, едва не рассыпавшиеся в ладони пылью, – взгляд упал на фьорд, на флагшток, на карповый пруд и рододендрон. Фьорд лежал гладкий, тихий, такого цвета, какой бывает только раз в году, вечером Иванова дня, синие тени, открывающие другие тени, тоже синие, и вся эта синева исчезала в синем игольном ушке прямо над вершиной Колсоса. Про флагшток я пока говорить не стану, хватит и рассказа про кроватные столбики, упомяну только, что краска на флагштоке облупилась, а шар на верхушке заржавел, и потому он походил на ветхую мачту севшего на мель судна. Кстати, карпы обитали в пересохшем пруду в незапамятные времена, я вообще сомневался, чтобы они когда-нибудь там жили, пруд был настолько мал, что даже головастикам пришлось бы отстоять очередь в ожидании возможности стать жабами или лягушками. Вдобавок вода давным-давно высохла, остался только мох по краям. Ну и ладно. Зато рододендрон – настоящая шмелиная гостиница, где свободных номеров нет. День-деньской шмели влетали и вылетали в открытые красные двери и аккуратно закрывали их за собой с наступлением темноты. В сущности, шмели вполне благовоспитанны. Приоткрыв окно или просто хорошенько прислушавшись, а слух у меня вполне хороший, я мог уловить гудение прямо здесь, в комнате, где сидел за пишущей машинкой, намереваясь написать большое стихотворение про Луну. Между прочим, в ненавистном реальном у нас в классе был один мальчишка-заика, и на каждом уроке учитель норвежского заставлял его произносить это слово, «рододендрон», с которым он, понятно, совладать не мог, – вообще-то, даже не обязательно заикаться, чтобы с этим кустом возникли проблемы, у парня выходило только «ро-ро-ро», и весь класс, в том числе и я, разумеется, заводил: «Ро-ро-рогатая коза!» Каждый раз жутко смешно. Но когда он пел – заслушаешься, слова вылетали без малейшей задоринки, согласные скользили как по маслу, которым словно бы служила мелодия. Песня была ему ремонтной мастерской. Песня его выправляла. Со мной было так же, разве что мои вмятины удавалось скрывать до поры до времени. Когда писал, я вставал на место. Моей мастерской был язык. В языке происходил ремонт.

Заметив первый костер, где-то между Слемместадом и Саннвиком, и разглядев, что игольное ушко над вершиной Колсоса просто заблудшая звездочка, я спустился к маме, она сидела на балконе, кутаясь в зеленый плед, и пила чай. Перед нею лежал желтый блокнотик, с которым она никогда не расставалась, записывала там, что нужно купить, и подсчитывала расходы. На столе стояла чашка и для меня. Я налил себе чаю, положил сверху ломтик лимона, а на него насыпал чуть не полкило сахару, который пошел ко дну, растворяясь сладостью, немножко заглушающей кислоту.

– Что поделываешь? – спросила мама.

– Пишу.

– О чем же?

– О Луне.

– И много написал?

Невольно я едва не усмехнулся. Мама говорила так, будто к понедельнику я обязан сдать сочинение. Но вообще-то, ее расспросы доставляли мне удовольствие, ведь она, стало быть, понятия не имеет, что значит писать, в смысле писать всерьез, а не почтовые открытки, списки покупок или занудные школьные сочинения. Понятия не имеет, чем я занимаюсь. И это обеспечивало мне известное превосходство. Пожалуй, впервые я обладал превосходством. Настал мой черед объяснить ей то, чего она, а может, на сей раз и весь остальной мир, не понимает. Я вздохнул – тяжело, снисходительно.

– К сожалению, все происходит иначе, мама.

– Да? И как же оно происходит?

– Надо ждать вдохновения.

– Так вот почему я ничего не слышу?

– Не слышишь? По-твоему, слышно, как человек пишет?

Мама засмеялась, закурила сигарету:

– Пишмашинка, дурачок. Я ее не слышу.

– Я же объяснил. Или ты не поняла? Я жду вдохновения, ясно?

– Конечно. Ты ведь знаешь, какая я глупая.

Дымок сигареты клубился вокруг нее, обесцвечивал лицо. Я опустил глаза. Не выносил, когда она так говорила. Это производило жалкое впечатление, а мне вовсе не хотелось, чтобы мама выглядела жалкой. И меня охватила досада на собственные слова и тон.

– Я не то хотел сказать.

– Знаю.

– Заголовок, во всяком случае, готов. «Закат Луны».

– А почему не восход?

Мне вдруг стало ужасно обидно, что она цепляется к заголовку. Он мой. Она не имеет к нему касательства. Никто не вправе к нему цепляться. Впредь лучше вообще помалкивать.

– Пишу-то я, а не ты, – сказал я.

– Просто, по-моему, звучит пессимистично. Разве не замечательно, что мы летим на Луну?

– Мы? Ты тоже туда собираешься?

Мама осторожно затушила сигарету в пепельнице, несколько искорок вспыхнули в воздухе, дым медленно рассеялся, ее лицо придвинулось ближе. Не знаю, когда именно я вижу маму такой и пытаюсь читать в ее чертах – сейчас или тем вечером Иванова дня 1969 года. Должен бы знать, ведь я слыву мастером по части воспоминаний. Но самые близкие люди уходят, когда время берет свое, и память, хрупкое и тусклое зеркало, – это все, на что мы можем опереться. Зыбкая память – наша единственная опора. Какая у мамы была фамилия? Она надписывала мою одежду, но не свою. Фамилию, с которой родилась на свет, она поменяла на папину. Мамино имя не значилось даже на дверной табличке в городской квартире. И вот я, стало быть, понял, что она о чем-то тосковала. Это меня ошеломило. О чем она могла тосковать? Разве ей чего-то недоставало? Наверно, она тосковала о большем, чем она сама, о чем-то, что могла бы заполнить. Тосковала о собственной жизни, которая могла бы быть совсем иной. Кто отнял у нее эту жизнь? Папа? Или еще хуже – я?

У меня было много имен. Когда меня звали, я не откликался.

– Кстати, вот и она, – сказала мама, взмахнув рукой.

– Кто?

– Луна.

3

Проснулся я от дождя, или, может, по крыше просто сновали сороки, пока шмели с гудением отворяли свои красные комнаты. Я любил лежать вот так, прислушиваться и грезить. Видений я не помню. Помню только, что время таяло и улетучивалось, точь-в-точь как тонкий сизый дымок от мамина «Аскота», как занавески и мои собственные мысли. Я становился невесомым. Ощущение такое, будто пишешь, будто поёшь. Я освобождался от всего, что привязывало меня к будничным делам – и моим, и всех остальных. Поскольку же я невольно считал капли или сорочьи шажки – в общем-то разницы никакой, ведь все, что считаешь, в конечном итоге сливается в одно, – оставалось только встать, и тут я, само собой, не мог не обратить внимание на свою правую ногу, которая стояла чуть ли не под углом, прямо-таки скособочивалась, и в плохие дни я на ходу вилял и либо спотыкался, либо шел по кругу, что, в общем-то, примерно одно и то же. Между тем я успел дойти до пишмашинки, где с валика дугой свисал листок, который словно бы тоже проспал всю ночь или, по крайней мере, впал в раздумья. А в этом что-то есть. В том, что листку снилось стихотворение. Я отодвинул рычаг в сторону и разбудил его, начав новую строку. Заголовок, во всяком случае, сновидением не был. Я мысленно прочитал его: «Закат Луны». Недоставало лишь самого стихотворения.

Я считал ступеньки. Стихотворение будет из четырнадцати строк. А если перешагивать через ступеньку, то из семи. Но если не считать первую и последнюю – они ведь, собственно говоря, не ступеньки, а пол, – тогда в стихотворении получится двенадцать строк или шесть, если перешагивать через ступеньку. Такие вещи важно прояснить загодя. Иначе все пойдет кувырком. Мамы на кухне не было. Я отрезал ломоть хлеба и съел по дороге в сортир, мама, кстати, не любила, когда я прибегал к этому слову. Велела называть его туалетом, причем лучше с большой буквы, или хотя бы уборной, точно так же как в городе, посылая меня вынести мусор или снять с веревок белье, просила говорить «двор», а не «задворки». Задворки – принадлежность восточной окраины. На задворках царили сумрак, вонь, грязь, шныряли крысы и мопеды, рекой лилась водка и вечно дрались. Во дворе же светило солнце, пахло свежестью от чистых простынь, цветами и кофе. Мама много чего не выносила – громкой музыки, кричащих красок, беспорядка и невежливости, однако с особенной щепетильностью относилась к речи, к языку. Неправильные слова – угроза. Слова были важнее… как бы это выразиться, не реальности, не понятий или предметов, это чересчур просто, но важнее представления, какое мы о себе создавали, впечатления, какое производили. Слова были главнее всего. Могли возвысить, а могли и принизить. Потому-то необходимо употреблять правильные слова – не «сортир», не «задворки», не «чего?», когда что-то не расслышал или не понял сказанного. Речь, язык – тоже фасон, который надо держать. Впрочем, с большой буквы или с маленькой и что бы она ни говорила, сортир оставался сортиром – узенькой скамейкой с овальным отверстием, в которое мы справляли нужду. Правда, я бы в любом случае предпочел другую бумагу, а не жесткий, гладкий рулон, висевший на крючке с внутренней стороны двери и норовивший выскользнуть из рук, меж тем как зеленые помойные мухи, словно тяжелые вертолеты, гудели вокруг; подтираешься как все равно рождественской подарочной оберткой или калькой, которую прокладывают между бутербродами в пакетах и которую через день-другой можно спутать с желтым сыром, – короче, называй этот рулон хоть туалетным, хоть сортирным, хоть еще каким-нибудь, толку чуть. С тем же успехом можно повесить там колоду карт или ревень, чтобы подтираться. Глядишь, придется мне использовать собственную бумагу, если вдруг желудок расстроится. Пострадает от стиха. Что, если бы папа спроектировал уборную? Он бы сделал ее такой, что нипочем не назовешь сортиром. Надо бы ему предложить.

Мама позвала меня.

Терпеть не могу, когда меня зовут. Чтобы звать, нужны веские причины, большая опасность или там поразительные новости, а я, как уже упомянуто, не люблю неожиданностей. Поэтому посидел сколько надо и еще довольно долго, но ведь нельзя же сидеть там без конца, в компании помойных мух. Они и без меня обойдутся. Я надел штаны и не спеша зашагал обратно к дому. Дождь перестал. Тишина кругом. Последние капельки висели в воздухе словно матовый бисер. Мама, как всегда, сидела на балконе, кутаясь в зеленые пледы. Пришла газета. Лежала перед ней на столе, между чашками и чайником.

– Ты где был? – спросила мама.

– В клозете. Где же еще?

Мама рассмеялась:

– Подшучиваешь надо мной? Клозет!

– Зачем звала?

– Ты не хочешь позавтракать?

– Из-за этого звать не надо.

– Ивер Малт заходил.

Я слышал, чту она сказала, но не понял. И весь превратился в вопрос, в этакое «Чего?» с большой буквы.

– Ивер Малт? Заходил сюда? С какой стати?

– Принес «Афтенпостен». Нынешним летом он разносит газеты.

– А в ящик он газету сунуть не может?

– Ты имеешь в виду почтовый ящик?

– Да. В почтовый ящик!

Это мне совсем не понравилось. Вот уж неприятность так неприятность! Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Не мешали. С меня довольно всяких помех в остальное время года, не хватало еще, чтобы они и летом меня допекали. Что вообразил себе этот малый, у которого дурацкое имя Ивер Малт и с которым никто не здоровается? Может, он все-таки видел, как я кивнул, и решил, будто мы с ним вроде как приятели и закадычные дружки? Неужто он будет собственной персоной таскаться сюда с газетами каждое утро, кроме воскресений, а по воскресеньям приезжают тетушки, и их более чем достаточно? Пропади он пропадом, этот Ивер Малт.

– Я так ему и сказала. Чтобы он клал газету в почтовый ящик. А ты потом ее заберешь.

– Само собой.

Я потянулся за хрустящим хлебцем, но мама остановила меня, не дала даже приблизиться к хлебнице.

– Ты руки вымыл?

– Вообще-то, нет.

– Боже мой! Тогда ступай, а заодно принеси воды.

Я пошел к колодцу, расположенному среди берез, сдвинул крышку. Наклонясь над краем, я мог смутно разглядеть в глубокой прохладной тьме свое лицо, только оно все время расплывалось и возникало снова в других формах, других обличьях, непохожих на меня, будто на дне стоял чужак, насмехался надо мной. Я спустил ведро вниз, резко дернув веревку, зачерпнул воды и поднял наверх. Чужое лицо тоже поднялось. Не избавился я от него. Оно виднелось в чистой воде, скалило зубы. Я отнес ведро на кухню – поглядим, каково будет этой мерзкой роже, когда мама станет варить картошку!

Когда я вернулся на балкон, она уже приготовила два бутерброда, один с коричневым сыром, другой с икрой. Есть мне расхотелось. Мама оторвала взгляд от газеты, посмотрела сперва на мои руки, потом на лицо:

– До приезда тетушек надо покрасить флагшток.

– Угу.

– Он за зиму совсем облез.

– Что верно, то верно.

– Вы с папой и покрасите.

– А когда приедут тетушки?

Мама вздохнула:

– Слишком скоро. – Едва договорив, она прикрыла рот ладонью. – Нехорошо с моей стороны так говорить. Фу!

Она снова принялась листать газету. На первой полосе – фото трех астронавтов. Кто-нибудь вправду верит, что я помню, как о них там писали? Помню написанное в газете сорок с лишним лет назад? В смысле, кто держит в памяти такие вещи? Я держу. Там писали, что 28 января 1956 года Нил Армстронг женился на Джейнет Шерет, а 28 января 1962 года, в годовщину свадьбы, потерял дочку, Карен. Потому Нил Армстронг и собрался на Луну? Эта мысль не шла у меня из головы. Там все застревает накрепко. Слишком уж много на свете всяких разных сведений. И хоть пустяковые, хоть важные, они одинаково застревают накрепко. Взять, к примеру, такую вот газету – даты, таблицы, рекорды, температуры, извещения о смерти, расписания поездов и пароходов, числа за числами, буквы за буквами. Раньше я хвастался: дескать, пишу, чтобы не забыть. Теперь же смотрю на это иначе. Пишу уже не затем, чтобы запомнить, но чтобы забыть. Как только что-нибудь записал, могу забыть. Поэтому сейчас я забываю то лето, слово за словом. Тогда, утром 25 июня 1969 года, было еще прохладно. Я помню. А теперь могу забыть. Забуду покойную дочку астронавта. Шмели успели навести порядок в гранд-отеле «Рододендрон». Поблескивала трава. По моей руке полз муравей. Грузовоз шел ровно посредине фьорда, потому что волны от него достигали берегов одновременно. Теперь можно забыть и это. Мама отложила газету, полистала свой желтый блокнотик.

– Лучше бы тебе с ним не общаться, – сказала она.

– С кем? С папой?

По правде говоря, я вообразил, что пошутил очень удачно, и засмеялся.

– Ты знаешь, о ком я. Он нехороший мальчишка.

– Нехороший? Ты веришь сплетням?

– Сплетни меня не интересуют. Просто я знаю: он нехороший мальчишка.

– Ты же сама сказала, чтобы я поздоровался с этим шпаненком.

– Тут совсем другое.

– Что же?

– Обычай такой. И не называй его шпаненком. Он не виноват.

Остаток дня я просидел за пишущей машинкой, но слишком разволновался, и стихи про Луну никак не сочинялись. Я просто сидел, сложив руки на коленях, и ждал вдохновения. А оно не приходило. Время шло себе и шло. Вдохновение все равно не приходило. На облезлый флагшток села ворона. Может, вдохновение послано мне в виде глупой крикливой птицы? И кто, кстати, ее послал? Я понятия не имел. И ничего не помогало – ни ворона, ни ожидание. Но я почему-то чувствовал себя значительным. Сидел, бездельничал, но был значительным. Это мне нравилось. Я – один из избранных. Я должен страдать. Это обойдется недешево. Ну и пусть, чего бы это ни стоило. Так говорила мама. Чего бы это ни стоило. Я страдал по-своему. С наслаждением. Хотя мало-помалу тишина стала мучительной. Я начал вслушиваться в себя. Начал вслушиваться в ток крови под кожей, в кожу, обтягивающую тело. В сердце, которое билось, в пальцы, которые вздрагивали при каждом его ударе. Сердце – это пишущая машинка! Я прислушивался к своим бледным коленкам, к вмятинам в голове, которые от этой тишины, нарушаемой лишь стуком клавиш сердца, делались глубокими расщелинами. Я не хотел прислушиваться к себе. Мне хотелось уйти – уйти от себя как можно дальше. Одна ворона – не стая. Двенадцать ступенек – лестница. Прибавь четыре – получится полтора стихотворения. До Луны осталось двадцать пять дней.

4

Следующим утром Ивер Малт опять стоял у калитки, с «Афтенпостен» в руке. Мама готовила на кухне завтрак. Я сидел на балконе и увидел его. Он так и торчал там. Конечно, тоже увидел меня. Вот неприятность. Мне ужасно хотелось пойти и запереть дверь, но я этого не сделал. Наоборот, буду сидеть, пока он не положит газету и не отвалит отсюда. Насколько я мог видеть, день обещал быть погожим, и этот назойливый босоногий шпаненок мне его не испортит. Сквозь ленивые перисто-кучевые облака, похожие на комья шерсти, просвечивало небо. Огромная маркиза была на месте, напоминала половинку купола, половинку циркового шатра. Но Ивер Малт стоял как вкопанный. Упрямый черт. Когда пришла мама, с вареными яйцами и поджаренным хлебом, он по-прежнему стоял у калитки.

– Ступай возьми газету, – сказала мама.

– Может, сама заберешь?

– Нет уж. И скажи ему еще раз, что незачем приносить ее в дом. Бедный мальчик.

– Кажется, ты говорила, что мне не стоит с ним общаться.

– Взять газету не значит общаться. Давай быстренько.

Вчера он был нехороший, а сегодня бедный мальчик. Я нехотя зашагал по узенькой дорожке, посыпанной мелким гравием и кишащей муравьями, причем отнюдь не спешил. Спешить-то некуда, я сунул руки в карманы, понаблюдал за белкой, которая сновала в ветвях сосны, дождем осыпая сухую хвою. Подойдя наконец к калитке, я просто протянул руку, конечно же ожидая, что Ивер Малт отдаст мне газету, а он вместо этого схватил ее, в смысле мою руку, и мы так и стояли, каждый со своей стороны калитки, и пожимали друг другу руки, как два дурака. Впускать Ивера Малта я не хотел, поэтому вырвал руку и чуть не упал. Он засмеялся и бросил мне газету.

– Может, покрасить вам флагшток? – спросил он.

– Это еще зачем?

– Затем что он требует покраски.

– Папа покрасит.

– Твоего папы здесь нету.

– Он приедет.

Ивер только плечами пожал. Лицо у него было костлявое, дочерна загорелое и безучастное, хоть он и смеялся. Когда он снял красную кепку и поскреб в прилизанных волосах, лоб блеснул фарфоровой белизной. Кепку он снимал редко.

– Может, порыбачим вместе? – вдруг спросил он.

Почему так трудно сказать «нет»? Потому что в этом слове на одну букву больше, чем в слове «да»?

– У меня нет удочки.

Ответ был явно неправильный. Я и сам услыхал. Надо было сказать «нет», просто «нет», вместе мы рыбачить не будем, только этого и недоставало. Теперь же он почуял надежду:

– Можешь позаимствовать у меня жестянку!

– Я не умею ловить на жестянку.

– Я тебя научу! Это нетрудно. Разок попробуешь, и дело в шляпе!

– И блесен у меня нету.

– Да у меня полно! Папаша сам делает.

Таким манером я вроде как ввязался в договоренность с Ивером Малтом, что, мол, приду на пристань часикам к шести, а все потому, что не сумел сказать «нет». Натура у меня такая. Я предоставлял решать другим и делал, как они скажут. Делал то, чего совсем не хотел, и вежливо кивал, а в душе чертыхался и проклинал все на свете, и вмятины мои невыносимо чесались. Теперь вот Ивер Малт втянул меня в затею, вынудил сделать то, чего я не хотел. Он во всю прыть мчался вниз, в Яму. Ну что бы нам остаться каждому в своем мире!

– Тебе не надо приносить газету сюда! – крикнул я. – Клади ее в почтовый ящик!

Ивер обернулся и помахал кепкой:

– Да мне все равно! Все равно!

Я пошел обратно на балкон, злой и взбудораженный, два шага вперед и один вбок, отдал маме эту треклятую газету и срубил верхушку яйца так, что желток брызнул во все стороны.

– А ты долго.

– Да.

Мама подняла глаза:

– Что случилось?

– Ничего.

– Ничего?

– А что могло случиться? Тебе непременно надо все время допытываться?

– Ну извини. Я просто спросила.

Остаток дня я терзался страхом. О стихах можно забыть. В голове сумбур. Мое внимание привлекла стрекоза, потом мотылек. Что, если нарушить уговор? Послать его к черту, и дело с концом? Разве так нельзя? Можно. На миг меня охватило огромное спокойствие, равновесие, похожее на чистую радость. Но тотчас же я снова приуныл. Ведь это всего лишь отсрочка, в следующий раз будет хуже, дважды уговор не нарушишь. С тем же успехом я мог бы повеситься на пожарном канате или пойти в сарай, примыкающий к нужнику… прости мама, к туалету, и достать велик, который стоял там с прошлого года. Дело в том, что по городу я на велике ездить не любил. Предпочитал ходить пешком, хотя пешком дольше, но как раз это меня и устраивало. Я тогда разбирался в собственных мыслях. Приводил их в порядок. Шагал с ними в такт, или они думались в такт с моими короткими, сбивающимися на сторону шагами. Часто я опаздывал. Останавливался, когда того требовали мечты. На велике так не получается. Вдобавок я был опасен и для себя, и для окружающих. Мог, например, скатиться по Бондебакке и вдруг очутиться на Улав-Киррес-плас – оглянуться не успею, а я уже в Шиллебекке. Где я был в промежутке? В моем собственном мире, где мог писать, петь и мечтать, но не ездить на велике. Езда на велике по городу была несоединима с моей натурой, с моей глубинной сутью. Но здесь, за городом, можно рискнуть.

Самое изысканное выражение, какое я знал, – это «в полнейшем порядке». Все в полнейшем порядке. Что может быть лучше? Ничего. Теперь же о полнейшем порядке и речи не было.

Велосипед стоял в углу, за целым арсеналом тяпок, грабель, секаторов для подрезания роз и прочих штуковин, которыми обычно вооружались кровожадные Тетушки, выходя на войну с сорняками, крапивой, гнилыми яблоками и мусором. Скоро и до них дойдет черед, будьте уверены. В общем-то, отдыхающие, по сути, вполне миролюбивая публика, они добровольно, хоть и с легкой грустью, возвращались в город, когда август подходил к концу, и оставляли Несодден в распоряжении местного населения. Между прочим, велик мой был марки «Диамант», с тремя передачами, фарой и кодовым замком. Папа подарил мне его, когда я пошел в это убогое реальное. Архитекторы на велосипедах не ездят, сказал он и засмеялся. Свет, проникавший сквозь щели в стене, делал спицы похожими на паутину. Всё этим летом походило на паутину. Я вытащил велик из сарая, но когда попробовал открыть кодовый замок, он не сработал. Я попробовал еще раз, столь же безуспешно. До сих пор чувствую ладонью отдачу, когда быстрые движения вознаграждались шлепком, и мы оба – я и велосипед – получали свободу. Но не в этот раз. В этот раз намертво заклинило. Ошибиться с кодом я не мог, он был особенный, а именно мой рост. Не больно хитро, но для кода вполне достаточно, во всяком случае, так было до сих пор. В конце концов я не выдержал. С глубокой досадой зашвырнул всю эту хрень за дерево, спрятался в яблоневом саду, до того злой, что, наверно, минут пятнадцать, тяжело дыша, топтал паданец, а потом проглотил восемь недозрелых крыжовин, на вкус ужаснее, чем комки шерсти с колючей проволокой внутри. Вот до какой степени рассвирепел. Правая нога и та рассвирепела. Я сам не знал, откуда взялась эта ярость, – конечно, история с кодовым замком весьма досадна, но не настолько же, чтобы напускаться с проклятиями на невинные ягоды, в довершение всего незрелые. Это я все ж таки понимал.

Мама свистнула.

Все прошло. А когда наконец прошло и я сумел успокоиться, вымотанный и обессилевший, мне показалось, будто зрение и слух обострились, мир придвинулся ближе, окружил меня и стал моим, замкнув меня в прозрении, которое я не мог ни с кем разделить и никому объяснить. На мгновение мой мир и весь остальной мир слились в одно. Я вдруг почувствовал себя дома. И так же внезапно все миновало. Где-то далеко свистела мама, там, в мире других, обычный сигнал, две короткие понижающиеся ноты. Призывного свиста я опять-таки не любил, правда на сей раз воспринял без раздражения. Я выплеснул свою ярость и был удовлетворен.

Я прошел вокруг дома к балкону, утопавшему в тени маркизы, нашей половинки циркового шатра. Мы поели молодой картошки с топленым маслом и свежей капустой. Сегодня обойдемся без сложностей, обычно говорила мама, намекая на обед. Такова ее свобода – отступить от требований, свобода от нас, от себя самой, и бывало так нечасто, от случая к случаю. Она брала освобождение, то бишь позволяла себе вольности, выкупала себе время, его оставалось побольше, когда она обходилась без особых сложностей. Не знаю, как она использовала это лишнее время, не знаю, мечтала ли, сожалела ли, была ли счастлива или огорчена, мучилась ли угрызениями совести, поскольку брала освобождение, обходилась без особых сложностей, знаю только, что мне эта ее свобода казалась жалкой. Неужто они не заслуживали лучшего, более значительного, более великолепного, более долговечного, нежели свобода, заключенная в простеньком обеде, – все эти матери, что отреклись от собственных возможностей и выборов и поставили себя на службу другим, все они, кого называли домашними хозяйками, ведь они были не столько матерями детей, сколько хозяйками кухонь, комнат, кладовой, стиральной машины, пыльных и половых тряпок, бельевой чердачной сушильни, пылесоса, постельного белья, швейных иголок и швабр, – неужто они не заслуживали чего-то еще? Конечно, они заслуживали большего. Они заслуживали иной славы, те, на кого потом смотрели свысока, презрительно, с насмешкой и списывали со счетов как никчемных пустышек. Эти женщины были совершенно не такими. Именно они латали нашу одежду. Именно они разыскивали нас. Сегодня мы обойдемся без сложностей, сказала мама. И сейчас, когда пишу, я думаю: она заслуживает славы.

– По мне, так будет в самый раз, – сказал я.

– Так?

– Без сложностей.

5

Время близилось к шести, и я двинул к пристани, чтобы поскорей покончить со всем этим. Дорога заняла довольно много времени, потому что с ногой было как никогда плохо. Она своенравничала и скандалила. Норовила сбить меня с курса, гнала через ограды, в канавы, на деревья. Но в конце концов я добрался. Ивер Малт, как обычно, рыбачил. Необычной была наша с ним договоренность. Причем я-то никаких договоренностей не желал. Обернулся Ивер, только когда я очутился прямо у него за спиной, да и тогда лишь бросил беглый взгляд через плечо, продолжая не спеша выбирать лесу.

– Погляжу, может, папа приедет на пароме, – сказал я.

– Само собой, погляди.

– Очень может быть, что приедет.

– Хорошо бы. Тогда вы покрасите флагшток.

– Вот именно. Его необходимо покрасить.

Ивер Малт вручил мне жестянку:

– Ты леворукий?

Я мог бы ответить, что я левоногий, хотя такого слова нет, но, в общем-то, уже есть, левоногий, мне удобнее всего идти левой ногой.

– Нет, – сказал я. – А ты?

– Тогда почему держишь жестянку в правой руке?

Я поменял руку, переложил лесу в другую:

– Так?

– Можешь раскрутить блесну либо над головой, как лассо, либо сбоку. Понятно?

Сперва я попробовал как лассо. Блесна, красно-золотая, оказалась тяжеловата, и я едва не потерял равновесие.

– Думаю, для начала лучше сбоку, – сказал Ивер.

Теперь он в свой черед стал у меня за спиной. Подправил положение моего плеча и запястья, потом отступил немного назад. Я замахал рукой будто ветряная мельница, отпустил лесу, и блесна нырнула во фьорд сантиметрах в восьми от причальных столбов. Покрутив за ручку, я выбрал лесу и бросил жестянку Иверу:

– Лови сам. Мне на фиг не надо.

Ивер здорово удивился, шагнул ближе:

– Ты чего? Бросаешь после первой же попытки?

– Не бросаю. Потому что не начинал.

– Первый раз у меня тоже не вышло. Блесна вообще приземлилась возле автобуса, водитель аккурат брал с пассажиров деньги.

– Ну и как, ты поймал что-нибудь?

Ивер засмеялся и снова всучил мне жестянку:

– Давай еще разок. И поменьше размахивай. Трех взмахов хватит. Отпускай с вытянутой руки.

Я сделал, как он сказал. Вышло получше, чем в первый раз, понятно, бросок не самый дальний в несодденской истории, но так или иначе блесна ушла во фьорд на достаточном расстоянии от берега, чтобы я мог заловить макрель или хоть мерлана. Ивер хлопнул меня по спине:

– Здорово! Чертовски здорово! Трави леску и считай до десяти. Потом можешь спокойно выбирать. Да на фига считать так быстро!

Меня охватило странное, какое-то перевернутое чувство. Я пришел сюда, чтобы не обидеть Ивера Малта, а теперь выходит наоборот: он старается не обидеть меня. Вообще-то, мне это не нравилось. Но я по-прежнему делал все, как он говорил. И к собственному удивлению, не мог не признать, что испытывал совершенно особенное ощущение, когда блесна двигалась там, в глубине, едва заметные подергивания передавались по лесе, продолжались в ладони, бежали вверх, к плечу, и заканчивались в ухе, словно песенка, нет, просто нота, длившаяся еще долго после того, как это лето миновало.

– Еще раз, – сказал Ивер.

– Парум идет.

– Да какая разница? Забрасывай.

– И люди идут.

– Ну и что? Фиг с ними.

В третий раз я сделал, как говорил Ивер. Послал их на фиг. Тех, что сошли с автобуса и собирались идти в поселок, послал на фиг, и все. Я уже начал говорить и думать, как Ивер Малт. Вот так легко поддаюсь влиянию. Я даже забыл, что папа не приедет на пароме. Размахнулся пошире, трижды, то есть три с половиной раза, и, аккурат когда рука уже вытянулась вперед, отпустил лесу и в тот же миг понял, что бросок получился очень хороший, может даже отличный. Блесна описала красивую дугу, не слишком высокую, ведь метит-то она отнюдь не в небо, леса с бешеной скоростью разматывалась с жестянки, пока не осталось меньше метра и я уже опасался, что эта штуковина задымится. Но вот наконец все, я даже не услышал, как блесна вошла в воду.

– Ах ты, черт! – сказал Ивер. – Класс!

Я сосчитал не до десяти, а до пятнадцати. Потом начал выбирать лесу, как можно медленнее. Несодденский паром приближался, но времени оставалось еще достаточно. На мгновение я готов был поклясться, что нахожусь в мире Ивера Малта. Как вдруг лесу дернуло. Я начал выбирать быстрее.

– Спокойно, – сказал Ивер Малт.

Но я и не думал успокаиваться. Потому что чувствовал: там, внизу, цапнуло что-то тяжелое, непокорное, что-то посильнее меня. Леса натянулась, резала пальцы. Тащил уже не я. Тащили меня.

– Поймал! – крикнул я. – Поймал!

Ивер тронул пальцем лесу, причем особого восторга я у него на лице не заметил.

– Ага. Дно.

– Дно?

– Выбирай и трави. Тогда отцепишь.

Те, что собирались в поселок, обступили нас – наверно, решили, что я вытащу не иначе как дельфина. Их было немного, но, если трое-четверо стоят кучкой, возникает вроде как небольшая толпа. Мне хотелось, чтобы Ивер забрал у меня жестянку, но он просто стоял рядом, босой, в дурацкой кепке, с таким видом, будто он тут вообще ни при чем. Я выбирал и травил лесу, травил и выбирал. Она медленно, но верно поддавалась. Кстати, ощущение удивительное. Словно свалил с плеч тяжелую ношу, больше того – встал на место. Однако на лесе по-прежнему что-то было. Что-то было на крючке и вело себя загадочно. Ротозеи придвинулись ближе, наклонились над краем причала. Может, там каракатица? В глубине виднелась тень. И немаленькая. Я тянул изо всех сил. Это оказалась детская коляска. Провалиться мне на этом месте, ржавая рама от паршивой детской коляски, обмотанная тиной, ламинарией, обросшая мидиями, вся в вязких медузах. Ротозеи добродушно захохотали и зааплодировали.

– Черт, пропади все пропадом, – сказал я.

Представление закончилось. Ивер помог мне вытащить добычу и отцепил блесну от заднего колеса.

– Законно, – сказал он.

– Законно? Чего тут законного? Этот хлам?

– Я вчера выловил велик.

– А я думал, ты рыбу ловишь.

– Ее тоже, но папане все пригождается.

Ивер присел на корточки, начал очищать улов. Как раз в эту минуту причалил паром, не «Принц», а «Бунне-фьорд», худшая посудина на этом маршруте. Пассажиров было немного, большинство ведь приехало еще вчера. Капитан, человек со счетчиком и в мундире, и на сей раз стоял у перил, помогал тем, кому требовалась помощь. Он стоял на борту всех паромов, что курсировали между причалом «Б» и Несодденом. Кое-кто даже утверждал, что его видели на борту «Принца» в то же время, когда он считал пассажиров, сходивших на берег с «Оксвалла». Папы, кстати, на пароме не было. Я и забыл – забыл свое вранье, пока Ивер не напомнил:

– А твой-то отец не приехал?

– Отец? Он раньше субботы не приедет.

Ивер только хихикнул и ничего больше не сказал. А мне стало стыдно. Он все понял. В следующий раз, когда буду врать, запишу на бумажке. Последней с парома сошла Тройка. Я не помню их имена, да сейчас это и не имеет значения. Я могу называть их как заблагорассудится. Кстати, я говорил, что со мной никто не здоровался? В общем, это не совсем верно, но ведь и не все приветствия идут в счет. Тройка в счет не шла, с моей точки зрения. Они здоровались всегда с какой-то задней мыслью, – по крайней мере, мне так казалось, а то, что мне казалось, было правдой, независимо от того, как обстояло на самом деле, по крайней мере для меня. Они здоровались не из вежливости. Они всегда что-то замышляли. И вообще-то, по-моему, так обстояло со всеми, кто пытался здороваться. Поэтому я считал совершенно в порядке вещей, что большинство со мной не здоровалось. Мне со всех сторон мерещились враждебность и нападение из засады. Я видел зловещие знаки там, где для других все было тихо-мирно. Так почему бы не видеть таких знаков в Ивере Малте?

Короче говоря, их было трое, уже гимназисты, жили они в летних домиках подальше, в стороне Оксвалла. Последний раз я видел их год назад. Тогда я просился в их компанию. Теперь же мне хотелось прежде всего скрыться от них. Я надеялся, что они меня не заметили. Но нет, заметили.

– Привет, Чаплин!

Я терпеть не могу, когда меня зовут Чаплином. И не спрашивайте, как я получил именно это прозвище. Я решил не обращать внимания на эту замечательную компашку, но все ж таки обернулся в их сторону. Они важничали больше прежнего и тащили с собой какой-то ящик. Все трое лицом заурядные, носят длинные волосы на затылке и брюки со стрелками. Но следом за ними шли две девчонки. Одну я хорошо знал, Лисбет, дочку помощника судьи, или как он там называется, так или иначе он заседал в суде, где судил целую кучу народу, и у них была здесь дача. Лисбет тоже изменилась. Я не сумел определить, что делало ее другой, почти чужой, вероятно, что-то во взгляде придавало ее лицу жесткость. Мое внимание привлекла вторая девчонка. Да как привлекла. Так, что Лисбет я, считай, вовсе не заметил. Раньше я эту девчонку не видел. И мне уже хотелось увидеть ее снова.

– Привет, Чаплин! – повторил Путте. – Задаешься?

– Привет, – буркнул я.

– Играешь с местными?

– Рыбачу.

Почему-то они засмеялись, и девчонки тоже, наверняка над жестянками, надо мной, над Ивером Малтом и детской коляской, над всем этим дерьмом. Я покосился на Ивера. Он явно плевать хотел. Занимался своим делом, находился в своем мире, где мне сейчас не было места, а мой мир стал тесным, как спальный мешок.

– Выпьешь с нами пивка, Чаплин? Ты ведь уже дорос до этого, а?

Новый взрыв смеха, их веселью и смеху не было предела.

– Пожалуй, в другой раз.

– В другой раз? Другого раза может и не быть. Учти.

Они двинулись по дороге в гору, каждый уже откупорил себе пиво. Что бы сказал на это помощник судьи? Наверно, приговорил бы пожизненно стричь газоны. Лисбет и новая девчонка шли позади. Новенькая была в потертых джинсах и белой футболке. Волосы черные, распущенные по спине. Плечи весьма широкие. Вместо ремешка на талии тонкий шнурок. Прямо перед поворотом она замедлила шаг, подняла волосы и перехватила их резинкой, красной резинкой, открыв шею, длинную, золотистую, а поскольку на нее падал свет, я мог разглядеть легкий пушок на коже, который словно бы колыхался от ветерка. Я долго провожал ее взглядом. Она не обернулась.

Ивер Малт подхватил колясочный остов под мышку и только головой покачал:

– Не пойму, зачем тебе надо разговаривать с этими говнюками.

6

По нашей улице, я имею в виду – в городе, ходил троллейбус. Шел из Шиллебекка, останавливался у больницы чуть выше нашего дома, высаживал одних, сажал других, каждый раз, по моим подсчетам, примерно одинаковое количество, разворачивался и тем же маршрутом ехал обратно. Я не знал, где находится другая конечная остановка. Никогда там не бывал. Полагаю, те, кто жил возле той остановки, тоже понятия не имели, где нахожусь я. Троллейбус, кстати, ходил на электричестве, а не на бензине, поэтому на крыше у него были штанги, и эти косые штанги соединялись с подводящими ток проводами, протянутыми вдоль и поперек над городом. Провод со стороны тротуара был отрицательный, а со стороны проезжей части – положительный. Иначе бы троллейбус не сдвинулся с места. А что, если на пути автомобиль? Сможет ли машина, привязанная к проводам, с ним разминуться? Да, сможет, в пределах трех с половиной метров. Этого достаточно – так считал папа. Улицы ненамного шире. А вдруг какую-нибудь улицу на маршруте перекроют, к примеру по причине дорожных работ или аварии? На такой случай у троллейбуса есть автономный двигатель, который позволяет ему сделать небольшой крюк без тока. Между прочим, именно папа раскрыл мне секреты троллейбуса. Что кое-кто находит электросеть уродливой, особенно в более-менее фешенебельных кварталах, он презрительно отметал. Прикажете не замечать, как действует мир? Куда хуже, пожалуй, что троллейбус двигается так бесшумно, ведь очень легко угодить под колеса.

Но, собственно говоря, из всех секретов троллейбуса, если не считать штанг-токоснимателей, меня в первую очередь занимало то, что кое-где провода удерживались на месте тросами, закрепленными на домах вдоль маршрута. Мы жили в таком доме. Ночами, когда не спалось, мне чудилось, будто я слышу тихие голоса, смех, плач, звон мелких монеток и молчание. Я долго думал, что все это творится у меня в голове, пока не сообразил, что эти звуки наверняка доносятся через трос, подвешенный к стене прямо у моего окна. Я был соединен с людьми, о которых ничегошеньки не знал, с пассажирами, что проезжали мимо вместе со своими болезнями и мелкими монетками, секретами и выздоровлениями, а когда проезжал последний троллейбус, я все еще их слышал, как эхо, как запоздалое напоминание. Они чего-то от меня хотели. Хотели, чтобы я о них рассказал.

Разбудила меня мама:

– Ты что, решил сегодня не вставать?

– Почему? Сейчас встану.

– Уже десятый час. Ты плохо себя чувствуешь?

– Я размышляю.

Солнце светило сквозь занавески, падало на маму, которая, как всегда встревоженная, стояла в дверях. Казалось, свет насквозь просвечивал и ее, не встречал сопротивления, будто ее вовсе не было.

– Ты, значит, размышляешь во сне?

– Вроде того. Когда размышляешь во сне, это называется мечтать.

Мама подошла к окну, остановилась там. Все еще словно бы далекая, неясная. Она тоже в своем мире? Сколько же существует миров? Наверно, столько же, сколько людей. У меня вдруг испортилось настроение.

– О чем ты мечтаешь?

– Об этой вонючей Луне.

– Будь добр, Крис. Говори по-людски.

– О флагштоке. О туалете. О жгучих медузах. О карповом пруде. О шмелях в рододендроне.

Мама стояла прислонясь к подоконнику, ждала, не вспомню ли я еще что-нибудь. Я, конечно, мог вспомнить много чего, но предпочитал оставить это при себе. Мог, к примеру, рассказать об озарении на «Принце» по пути сюда, когда будущее открывалось мне вереницей дверей, а прошлое закрывало свои двери у меня за спиной, симметрично, будто волны, которые веером разбегаются от носа корабля, только наоборот. Но, как я уже говорил, натура у меня такая, что в следующий миг все может разом почернеть. Ничто во мне не было долговечным. И я об этом не сказал. Еще я мог бы сказать, что мечтал стать писателем, что таков единственный мой план насчет жизни, но и этого сказать не сумел. Мог бы сказать, что я уже писатель и теперь мечтаю о славе, о восхищении. Я ведь не говорил маме, что послал стихи в журнал под названием «Женщины и наряды», который она покупала каждый вторник. У них там есть рубрика, где печатаются стихи читателей, в смысле, читательниц. Я, понятно, не принадлежал к числу постоянных читателей «Женщин и нарядов», но перелистывал журнал, если он случайно лежал передо мной, а мне было нечего делать или не о чем думать. Я послал туда какое-то ужасное стихотворение, которое приводило меня в хорошее настроение. Пока что его не напечатали, а отправил я его семь вторников назад. Однако я не сомневался, что «Промежуточное время» – так назывался мой стих – шедевр по сравнению со слащавыми виршами, похожими друг на друга и кое-как зарифмованными. Не могу повторить ни одной строчки, но звучали они примерно так: «Встречай, ликуя, каждый день, / Ведь, может, с ним уйдешь, как тень». Я покажу женщинам и их нарядам, что такое настоящие стихи. Еще я мог бы сказать, что мечтал о троллейбусах и что вчера видел девочку, которая произвела на меня огромное впечатление.

Мама тихонько рассмеялась:

– Наверно, ты мечтаешь о других вещах, не о рододендронах?

– Да. О Тетушках. Но это, скорее, кошмары.

– Не говори дурно о Тетушках, Крис. Их жалко.

Почему она вечно твердила, что людей жалко? Жалко Ивера Малта. А теперь вот жалко Тетушек. Меня ей тоже жалко? Жалко всех? Я не хочу, чтобы она жалела меня.

Я сел в постели:

– Почему тебе их жалко?

– Потому что они не вышли замуж и живут одни.

– Но разве из-за этого их надо жалеть?

Мама не ответила, закрыла глаза. Может, хотела, чтобы я спросил ее, о чем мечтает она? Но я не сумел. Не смог, и все тут. Конечно же, боялся ответа, а от этого страх только усиливался. Я это уже тогда понял. Каким-то образом это было связано с ее принужденностями, как я их называю. С тем, что жизнь, которую она вела, была обязанностью. Что невозможно вырваться из этого круга. Пожалуй, на самом деле ей не нравились согбенные, взыскательные, одинокие Тетушки, которые не имели обязанностей, натирали лицо уксусом и ходили с зонтиками от солнца, если не ползали на карачках по гравийным дорожкам, выпалывая сорняки, которых не видел никто, кроме них да муравьев. А если скажешь им, зачем, ради всего святого, они выпалывают то, чего никто не видит, ну кроме них самих да муравьев, они до смерти обижались, бросали свой садовый инвентарь, запирались в комнатах и втирали еще больше уксуса в серые, туго обтянутые кожей щеки. По их мнению, уксус коже на пользу. Солнце – для здоровья беда, так что его можно оставить поденщикам и мальчишкам-рыболовам. И пусть никто не смеет говорить, будто то, что они делают, хоть и малое, хоть и педантичное, никому не нужно и бесцельно. Такого они просто не потерпят. Может, и мама как раз поэтому хмурилась, когда папа задумчиво замечал, так ли уж необходимо каждый день пылесосить. Мы ведь не видим разницы, говорил он. Ничего хуже он сказать не мог. Что мы не видим разницы. Ее жизнь, ее взгляды, ее гордость, они исчезали в этих доброжелательных словах, оставалась только обязанность, голая обязанность, некрасивая и своенравная. Лучше бы папа сказал, будто нам кажется, окна впрямь опять не вполне чистые. Тогда бы мама мигом вооружилась стремянкой, тряпками и мыльной водой. Ошибку можно исправить, с похвалой просто можно жить.

Меня вдруг как громом поразила мысль – мама унаследовала мои впадины.

– Ивер приходил с газетой? – спросил я.

Мама покачала головой:

– Может, ты сходишь за газетой? Заодно отдашь эту ужасную жестянку. Пришлось выставить ее на балкон. Воняет.

– Почему ты решила, что жестянка Иверова?

– Ну как же, профессор. На ней написано: «Ивер Малт».

Мама резко раздвинула занавески, и луч еще более яркого желтого света, смешанного с зыбкими зелеными тенями, упал на пишмашинку, лист бумаги и стол. Она как будто хотела потрогать этот свет, только что струившийся сквозь нее, а теперь лежавший там, вне нас. Наклонилась, собираясь положить руку на клавиатуру.

– Не трогай!

Мама спрятала руку за спину и посмотрела на меня довольно странным взглядом, словно прятала что-то в руке, которую только что убрала за спину. Потом рассмеялась:

– Мил человек! Я и не думала ее ломать.

– Когда лист заправлен, она занята.

Мама по-прежнему стояла, спрятав одну руку за спиной, а другой смахивала со лба капельки пота. Казалось, она плакала, только слезы текли снизу вверх.

– Почему никто меня не слушает, – тихо сказала она.

Не спросила, нет. Просто сказала сама себе, вздох со словами. Голос ее был дальше, чем тайные разговоры в троллейбусе, долетавшие до меня по ночам. Я всегда тревожился, когда она начинала так говорить, тревожился и чуть ли не злился, потому что вдруг на мгновение испытывал к ней жалость, а уж этого мне совсем не хотелось.

Ну почему все не может быть в полнейшем порядке?

– Разве? Разве нет таких, что тебя слушают?

– А вот ты?

– Разве я не слушаю? Всегда слушаю. Слышишь?

– Может, и слушаешь. Но не прислушиваешься.

– Что ты имеешь в виду?

– Я сказала, чтобы ты держался подальше от этого мальчишки.

– Да я просто встретил его на пристани. Мы порыбачили. А что такого?

– Что такого? Что бы я ни говорила, всегда: а что такого? Вполне годится мне как имя: госпожа А-Что-Такого.

– Выходит, жестянку относить не надо, а? Раз я должен держаться от него подальше?

– Нет, отнеси. Иначе он явится сюда. А я бы предпочла обойтись без этого.

– Хорошо.

– В мешочек или вкрутую?

– Вкрутую.

– Шесть с половиной минут. Успеешь сбегать.

Тем летом я не понимал маму. Сперва говорит, чтобы я поздоровался с Ивером Малтом. Потом говорит, что он плохой, потом, что его жалко, а в конце концов я должен держаться от него подальше. И все-таки хочет, чтобы я сходил на Сигнал и вернул жестянку. Речь только о вежливости, да? Вежливость выражается в поступках. Чту мы говорили, когда никто нас не слышал, роли не играло. Но поступки способны и лгать. Даже больше, чем слова. Вся разница в том, что слова можно взять обратно. А поступки нет. Не надо было мне здороваться с Ивером Малтом.

Возле почтовых ящиков я, как назло, встретил Лисбет. Впрочем, может, удастся что-нибудь выпытать у нее про новую девчонку. Правда, выпытывать я не мастер. Собственно, вообще не мастер вести разговоры, а уж что до обыкновенной болтовни, то лучше мне вообще убраться подальше. Лисбет выглядела усталой и хитрой. Сперва я подумал, что она навеселе, но нет, все ж таки вряд ли. Еще и десяти нет. Так или иначе, она заметила жестянку.

– Рыбачить собираешься?

– Нет. Я за газетой.

– Тогда наверняка ужас как важно иметь при себе крючок и леску.

Спросить мне хотелось только об одном: как зовут ее подружку и кто она. Но я не осмелился. Не смог. Слова не шли с языка. Даже до рта не добирались. Если так будет продолжаться, я взорвусь, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Точно. Ты не знала, что «Афтенпостен» в этом году доставляют летучие рыбы?

Лисбет недоверчиво посмотрела на меня:

– Опять идешь к этому недоумку?

– К какому недоумку?

– К какому? Ясное дело, к Иверу Малту. Разве тут есть другие недоумки?

Я мог бы сказать, что она аккурат с таким разговаривает, а может, и я тоже разговариваю с недоумком, то бишь с Лисбет, мы двое недоумков, завели разговор возле почтовых ящиков, но, как уже упомянуто, я не мастер по части речей.

– Сомневаюсь, – сказал я. – Во всяком случае, не такие недоумки, как Ивер Малт.

Лисбет усмехнулась:

– Ничего удивительного. Мать у него нацистка, а папаша алкаш.

– Так говорят. А еще – что у них собака лаять не умеет.

– Не-а. У Ивера есть полубрат, который не умеет говорить. Немецкий ублюдок.

– Это которого отдали?

– Опять ошибочка, Умник. Продали его. Мамаша завернула его в подарочную бумагу и продала за две кроны пятьдесят эре.

Я тоже засмеялся, ненавидя себя за это:

– По заслугам. Две кроны пятьдесят эре! А крона тогда не дороже стоила?

– Поедешь с нами сегодня в Саннвик?

– Вряд ли.

– Не дуйся, Крис. Мы возьмем моторку Путте. Купим пива и сдобных булочек, развлечемся на все сто.

– Я обещал маме покрасить флагшток.

Лисбет довольно долго смотрела на меня.

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты опять свяжешься с этим недоумком.

– Еще чего! Ивер Малт ниже моего достоинства.

– Ниже твоего достоинства. В точку, Крис. Что ж ты тогда с нами не водишься?

– Может, в другой раз.

– Слыхал ведь, что сказал Путте. Другого раза может и не быть.

– Больно он умный, Путте твой, – сказал я.

– С ногой стало хуже, Чаплин?

– Нет. А что?

– Ты хромаешь. Сильней, чем прошлый год. Или просто гормоны донимают?

– Когда стою, я не хромаю.

– Больно умный, великий рыболов. Я видела, как ты шел.

– Меня вбок заносит. А это совсем другое дело.

Лисбет достала «Афтенпостен» из почтового ящика помощника судьи и пошла прочь. Но через несколько шагов обернулась:

– Хайди, между прочим, тоже с нами.

– Хайди? Кто такая Хайди?

– Кто? Та самая, на кого ты вчера пялился, дурень.

Я поплелся к пристани, сгорая со стыда и одновременно возмущаясь. Все это было слегка чересчур. Каждый раз, когда я почти забывал про эту окаянную ногу, кто-нибудь непременно мне о ней напоминал. Неужели нельзя оставить мои ноги в покое, по меньшей мере одну? Неужели надо обязательно про нее упоминать? Башмаки шагали сами собой, один прямо, другой вкось. Так недолго и на шпагат сесть. Хорошо бы состариться, ведь тогда можно ходить с тростью. Может, эта подружка, новая девчонка, которую, стало быть, зовут Хайди, хочет, чтобы я поехал с ними в Саннвик? Может, Хайди попросила Лисбет, не спросит ли та у меня? Возможно ли такое? Я к подобным вещам не привык. Не привык находиться среди людей. Не знал, как буду себя чувствовать. Знал только, что поливал грязью Ивера Малта, злословил о нем, насмехался, а почему? Потому что хотел подлизаться к Лисбет. Хотел нравиться всем. Оттого-то в конце концов и садился на шпагат. Я, черт побери, родился на шпагате. Нигде мне не было места. Кстати, неправда, будто слова можно взять обратно.

Я и мои башмаки продолжали путь к Сигналу. Не каждый день я ходил туда, наоборот, вообще никогда не ходил. Сам Сигнал – это старый маяк на стрелке Осло-фьорда и Бунне-фьорда. Позднее и мыс тоже прозвали Сигналом, хотя маяк давно не работает, просто стоит в воде, как потухшая рождественская свеча. До войны тут была большая гостиница, с оркестром, номерами люкс и смокингами. Тетушки много чего могли бы об этом рассказать, о красных огоньках меж звездным небом и синими волнами, о джазе и танцах, о смехе ночь напролет. Но сами они там не бывали. Боже сохрани! Потом гостиница сгорела, началась война, и немцы построили там бараки, которые так и стояли, хотя настал мир, немцы капитулировали, стояли, не знаю почему, ведь разве не надо было истребить все следы немецких вояк? Каким-то образом это связано с нехваткой жилья. Пришлось нам проглотить пилюлю. Не могли мы быстро построить достаточное количество жилья. Поэтому папа и приехал из Дании, не только чтобы жениться на маме, но и чтобы помочь норвежскому народу спроектировать как можно больше домов. Надо было напрячь все силы. Стоит ли удивляться, что он не брал отпуск? Так вот, в одном из бараков, единственном теперь, жил Ивер Малт с родителями.

Я тащился по узенькой дорожке, усыпанной осколками стекла и крышками от пивных бутылок. По бокам густо росла крапива, и со всех сторон надо мной нависали деревья, словно в джунглях. И пахло здесь тоже странно – смесью водорослей и бензина. Иными словами, я находился на чужой территории. Был первооткрывателем в темном сердце Несоддена. Когда я раздвинул последние ветки, свисавшие над дорожкой, точно грубые канаты, я обнаружил Ивера Малта. Он сидел на шатком раскладном стуле возле своего дома, возле барака, немецкого барака, сущей развалюхи, хотя два окна были украшены хорошенькими нарядными занавесками. Положив ноги на пустой ящик, Ивер Малт читал книгу. Я не видел, что это за книга. Во всяком случае, толстая. Участок вокруг него – сущая лавка старьевщика: повсюду колпаки от автомобильных колес, капоты, детали моторов, медные трубы, конфорки, гофрированная жесть, батареи и велосипедные рули. Откуда-то поблизости доносился лязг, кто-то стучал молотком по металлу, железу, стали, или как его там, – наверняка Иверов папаша, который по пьяни не мог идти на работу. Ивер явно меня не видел. Подошвы у него были совершенно черные. Неудивительно, если ходишь босиком по стекляшкам, гвоздям и пивным крышкам. Казалось, он увлечен книгой, вернее, ушел в нее с головой. Молотьба прошибала до мозга костей. Я не видел собаки, которая не умеет лаять, только несколько бурых кур копошились среди мусора и клевали утоптанную бесплодную землю, словно там можно найти что-то съедобное. И тут я заметил ружье, лежавшее на колоде для колки дров. Не знаю, что на меня нашло. Может, дело в том, что раньше я никогда не держал в руках оружия. А может, в том, что я редко могу удержаться, если, как говорится, вбил себе что-нибудь в голову. Вдобавок надо учесть, что у меня недостаточно развиты умственные способности, или, попросту говоря, я круглый дурак. Так или иначе, я отложил жестянку, взял ружье и прицелился в Ивера Малта. Взял его на мушку. Ружье оказалось тяжелее, чем я думал. Приклад на ощупь гладкий и одновременно липкий. Курок приклеился к пальцу. Ивер Малт внезапно поднял глаза, словно только что заметил происходящее. Опустил книгу на колени и вскинул руки вверх. Секунду он казался перепуганным, не верящим своим глазам. И тотчас я почувствовал на плече чью-то руку и услышал за спиной тяжелое дыхание.

– Дай-ка мне ружье, парень. Спокойно.

Я опустил ствол, и сию же минуту меня повернули на сто восемьдесят градусов. Отец Ивера. Трезвый, по крайней мере не пьяный до бесчувствия. Лицо у него выглядело чуть ли не добродушным, загадочным и добродушным. Он забрал у меня ружье и все это время смотрел мне прямо в глаза. Ивер так и сидел на складном стуле. Я понятия не имел, что теперь будет.

– Смотри на меня, – сказал Иверов папаша.

Он прицелился в одну из кур и спустил курок. Грохот был так силен, что на несколько минут я совершенно оглох. Курица – ее уже и курицей не назовешь, так, клочья окровавленных перьев, разбросанные в радиусе километра-другого. Вот тут меня пробрала ужасная дрожь. Рот пересох. Слезы высохли, стали будто песок под веками. Сердце билось как безумное. Такого со мной никогда не бывало.

– Я не знал, что оно заряжено, – пробормотал я.

– Но не знал и что не заряжено?

– Нет.

– Ружье всегда заряжено. Пока не доказано обратное.

Папаша разломил ствол надвое, пошел прочь и скрылся за бараком. Скоро снова раздался лязг металла, басовый, тяжелый. Я повернулся к Иверу, который так и сидел на низком складном стуле, с широкой ухмылкой.

– Здорово, Чаплин.

– Вот черт. Черт.

– Ты пришел меня застрелить?

Я сумел сказать правду:

– Отдать тебе жестянку.

– Почему?

– Ты вчера ее забыл.

– Она твоя.

– Моя? С какой стати?

– Потому что я ее тебе подарил.

– Я только взял ее взаймы.

– Ты ее получил. В подарок. Неужели не понятно?

– На ней твое имя.

– Ну и что? Возьми да соскреби.

– А если она мне не нужна?

Ивер пожал плечами:

– Тогда выкинь. Делай что хочешь. Она твоя.

Я жутко разозлился. Теперь можно бы и выпустить страх на волю. Достаточно открыть рот. Как было бы здорово изругать Ивера Малта! Неожиданно я подумал, что он едва ли не единственный, кто и словом не обмолвился о моей ноге, и от этого рассвирепел еще сильнее, он мог бы хоть спросить.

– А почему, собственно, ты подарил мне эту жестянку?

– Потому что ты отдал мне коляску.

– Да ну…

– Ты же ее выловил. Значит, коляска твоя. И ты отдал ее мне. Теперь она моя. Все просто.

– Думаешь, мне нужна эта вонючая жестянка? Да ничего подобного! И не называй меня Чаплином!

Ивер лизнул пальцы, перевернул страницу, на лбу его залегла большая складка. Он действовал мне на нервы. Жутко действовал на нервы. Все тело у меня свербело. Спина как наждачная бумага. Ну что бы мне успеть пристрелить его. А он вдруг засмеялся. Сидел, покачиваясь взад-вперед на хлипком складном стуле, и смеялся, долго, от души. Книжка, что ли, до того забавная, что он не мог не засмеяться?

– Ты малость глупо выглядел, когда жахнуло! – сказал он.

– Ты тоже. Если хочешь знать.

– Не до такой степени, как ты. Быть не может.

– Ты руки вверх поднял! Думал, я вправду пальну?

– А что? Мог ведь, а?

– Что читаешь?

Из меня как бы вышел весь воздух. Я чувствовал себя тяжелым, замерзшим, даже лоб онемел. Ивер не ответил.

– Что читаешь? – повторил я.

Ивер и на сей раз не ответил. Больше я не выдержал, взял жестянку и пошел прочь. Сюда я в любом случае не вернусь. Ветви снова смыкались за спиной. Я мог выкинуть жестянку где угодно, лучше всего в таком месте, где Ивер Малт ее не найдет, иначе ведь наверняка сызнова ко мне притащит. Выйдя на пристань, я увидел почти на середине фьорда белую моторку. Мне даже показалось, кто-то там машет рукой, может, та подружка, про которую говорила Лисбет, эта, как ее, Хайди, но солнце било мне прямо в глаза, так что я вполне мог ошибиться. Короче говоря, я забрал из почтового ящика «Афтенпостен» и двинул в гору, к нашей Круче. Яйцо давным-давно переварилось. Завтрак миновал, а у мамы, увы, была высокая гостья, госпожа Гулликсен, вдова, балаболка, местная «аристократка», которая вдобавок слышала и видела все, что происходило от Саннвика на западе до Оксвалла на востоке и от Сигнала на севере до Илльернета на юге. Кстати, ее муж был лоцманом и помер той же осенью, что и король Хокон (я ни на что не намекаю). Однажды ночью, направляясь с пристани домой, он сбился с курса. И рухнул под откос у поворота, где растут вишни. Что он мог свалиться через штакетник, никто даже не заикался, и полиция некоторое время считала его смерть подозрительной, но ничего не нашла, и дело закрыли, если оно вообще было, не считая случайной трагической смерти. Вдова Сыщица Гулликсен и та не сумела разгадать загадку. Она много чего видела, только не саму себя. Для меня лично никакой загадки нет. Лоцман попросту был не в силах вернуться домой к жене, вот и выбрал короткую дорогу прямиком на небеса или в ад – для кого как. Пожалуй, это было последнее дело на Несоддене. С тех пор, стало быть, ленсман сидел без работы, если не считать нескольких случаев езды в нетрезвом состоянии да четырех незаконных ловушек для ловли омаров и если не рассматривать госпожу Правдовидицу Гулликсен как крупное дело само по себе. Ну а сейчас она пила с мамой на балконе чай. Я спрятал жестянку под рододендроном, положил газету на крыльцо, но, увы, не сумел проскользнуть в дом незаметно для обеих дам, из которых одна была моей мамой, поэтому пришлось, хочешь не хочешь, вежливо поздороваться и выдержать оглушительный разговор, повторявшийся каждое лето.

– Нет, вы посмотрите, кто пришел! Я едва тебя узнала.

Конечно, я мог бы ответить, что тоже едва ее узнал, что она, как никогда, раздалась вширь и, господи боже мой, куда подевалась ее шея, не помочь ли поискать.

– Ну что вы! Доброе утро, госпожа Гулликсен.

– Ты вырос, в самом деле.

– Надеюсь.

– Да-да. Как время-то бежит.

– Бежит, что верно, то верно. Целый год набежал.

– Как твоя нога?

– Ходит.

К сожалению, дальше разговор отошел от стандарта. Принял другой оборот. Терпеть не могу такие обороты. Ведь, вполне возможно, я сам виноват, сам придаю разговору другое направление. Впрочем, сейчас разговор повернула госпожа Назола Гулликсен:

– Я слышу, ты еще и поэтом стал.

– Это преувеличение.

– Я всегда знала, что в тебе есть что-то особенное.

Я мог бы, к примеру, рассказать госпоже Проныре Гулликсен, что́ особенного в ней самой, а именно что не разберешь, где у нее зад, где перед, у нее ведь есть глаза на затылке, а потому всегда требуется две пары очков.

– Может быть. Но разве не все люди чуточку особенные?

– Расскажи нам, о чем ты сочиняешь стихи.

– Да так… Обо всем понемногу. О всяком-разном. По чуть-чуть.

– Ты вроде и о Луне пишешь? Нынче, поди, все о ней пишут? Об этом сырном круге!

Госпожа Лоцманская Вдова Чертовка Гулликсен явно полагала, что очень удачно пошутила и заслужила смешок. Она засмеялась. Впору сбегать к Иверу Малту за ружьем и прикончить ее. Но я стоял, заложив руки за спину, смущенный и вежливый, на грани потери рассудка. Готов был заодно и с мамой разделаться.

– Пожалуй, это неизбежно. В смысле, насчет Луны.

– Однако тебе не мешало бы и подзагореть немножко. Не только стихи сочинять. Девочкам нравятся загорелые мальчики, знаешь ли. А не такие, что сидят дома да грустят. Ты же белый как мел, парень.

– Ну что вы! Да ладно.

– Выпьешь с нами чайку? – спросила мама.

– Нет, большое-пребольшое спасибо.

Вдова Брюзга Гулликсен наклонилась и шепнула маме:

– Наверно, пойдет стихи сочинять. Наверно, на него снизошло вдохновение.

Я поднялся к себе в комнату, вымыл руки и швырнул мыло в стенку, опрокинул стул, разбросал чистую бумагу по полу и истоптал ногами. Ничто не остается только моим. А мне необходимо что-нибудь только для себя, иначе я задохнусь. Необходим черный ход, чтобы сбежать, запасный выход на случай, если земля начнет гореть под ногами. У меня было писательство. И нечего лезть туда грязными лапами, тому, кто полезет, ох как не поздоровится. Я навел порядок и сел. Сейчас или никогда. Чаще всего было никогда, и само слово «никогда» до ужаса меня пугало. Не существовало слов больше этого. В нем можно исчезнуть – навсегда. Утонуть в никогда и там остаться. «Никогда» означало всю оставшуюся жизнь, а это невыносимо. По большому счету я надеялся, что будет сейчас. Всегда надеялся, что сейчас, а не никогда. Но опоздал. Не сдвинулся с места. Луна спокойно лежала на странице, откинувшейся назад и зевавшей, будто она безумно скучала и намеревалась посмеяться надо мной. Звук выстрела еще гремел в ушах. Зажмурив один глаз, я по-прежнему видел на мушке Ивера Малта. Глаз стал прицелом. Я застрял, застрял, я застрял, совершенно застрял. Уже чуть не плакал. И сочинил новый рассказ со всеми голосами, которые звучали вокруг меня, примерно такой: Нет, вы посмотрите, кто пришел. Я едва тебя узнала. – Я тоже. – Ты вырос, в самом деле. – А вы стали меньше. Намного меньше. Вы съеживаетесь. Вы заметили? Что съеживаетесь? Скоро совсем исчезнете. – Да-да. Как время-то бежит. – Оно бежит от вас, госпожа Безлоцманная Гулликсен. – Как твоя нога? – О, сейчас расскажу. Как только отвернетесь, моя нога пнет ваши пышные телеса, и для нее это будет большая радость. – Я слышу, ты еще и поэтом стал? – Принести шмеля или даже двух и пустить вам в чай? Шмели в этом году на редкость хороши. И я надеюсь, вы медленно задохнетесь. – Я всегда знала, что в тебе есть что-то особенное. Тут я бы перебил госпожу Старую Каргу Гулликсен, наклонился и показал ей свою макушку и оба виска. Видите вмятины, сударыня? Присмотритесь хорошенько. Это – особенные вмятины. Видите, какие глубокие? Если повезет, можете заглянуть в мозги. – Расскажи нам, о чем ты сочиняешь стихи. – О лохматках. – Ты вроде и о Луне пишешь? Нынче, поди, все о ней пишут? Об этом сырном круге! – Вы такая шутница, госпожа Хохотушка Гулликсен! Просто невероятная шутница. Посмеемся вместе до смерти? Нет, я просто на ногах не могу стоять от смеха. Сырный круг! Здорово вы сказали! – Однако тебе не мешало бы и подзагореть немножко. Не только стихи сочинять. Девочкам нравятся загорелые мальчики, знаешь ли. А не такие, что сидят дома да грустят. Ты же белый как мел, парень! – А вы с виду одно сплошное родимое пятно. – Выпьешь с нами чайку? – А вот этого мне хочется меньше всего. Представить себе не могу ничего, чего бы мне хотелось меньше, чем пить с вами чай. – Наверно, пойдет стихи писать. Наверно, на него снизошло вдохновение. – Да уж. Огромное вдохновение блевать. И из уважения к вам я уйду и блевану в одиночестве. Тут открывались определенные возможности. Я мог попросту поставить чужие миры на колени и повернуть все себе на пользу. Но на странице по-прежнему стояли только два слова: «Закат Луны». Все, что внутри нас, незримо. И потому не существует. Я снова капитулировал. Попался. Возвышенный и одновременно приниженный. В дверь постучали. Мама. Я не обернулся.

– Сидишь дома? В такую погоду?

– Как видишь.

– Сходил бы искупался.

– Ты не видишь? Я работаю. Ослепла?

Мама стояла и молчала. Я видел ее отражение в оконном стекле, туманное существо, словно входившее в себя и выходившее. Во всяком случае, первым молчание нарушу не я.

– Ты надолго задержался, – сказала мама.

– Пришлось ждать газету.

– Понятно. Могу сварить тебе другое яйцо.

– Карга отвалила? – спросил я.

– Что ты сказал?

Я нарочно постарался выговаривать слова как можно отчетливее. Мама явно плохо слышала, что не редкость в той семейной ветви, на конце которой сижу я.

– Доброжелательная, запятая, мадам, запятая, Гулликсен, запятая, ушла?

– Что с тобой?

– Ничего. Почему ты спрашиваешь? Со мной что-то не так?

– Мне просто так кажется. Что-то случилось?

– Случилось? Разве в Несоддене что-нибудь случается? Насколько мне известно, нет.

– Строптивый ты сегодня, Крис.

– Уверена, что не ты сама строптивая?

– Почему ты не отдал жестянку?

– Потому что не застал Ивера Малта дома.

– Мог бы просто оставить ее там, а?

– Мог. Но не оставил.

– Что я сделала не так, Крис?

Я повернулся к ней. Она принесла мои купальные принадлежности.

– Зачем ты сказала этой карге, что я пишу?

– Крис! Нельзя так говорить! Какая муха тебя укусила?

– Зачем? Зачем ты сказала госпоже Гулликсен, что я пишу?

– Господи, да какое это имеет значение?

– Очень даже большое. Может, еще дашь объявление в «Афтенпостен»?

Я видел, что мама ужасно расстроилась. Положила на кровать банное полотенце и плавки.

– Я не знала, что это секрет, Крис.

– Именно что секрет. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Я просто горжусь тобой.

Мама медленно и бесшумно закрыла за собой дверь. Я по-прежнему сидел за столом. Она мной гордится? Во всяком случае, так она сказала, а мама редко говорила то, чего не думала, разве только ее вынуждала вежливость. Мне стало совестно. Я никак не мог сидеть и мучиться угрызениями совести, не мог писать, оттого что мучился угрызениями совести. Взял плавки и пошел на пляж Хурнстранда, хотя вообще это никакой не пляж, а скалистый склон. Повсюду на солнце лежали люди, свободного местечка не найдешь. К счастью, я никого тут не знал и меня тоже никто не знал. Той моторки не видно, только неторопливые парусные лодки да несколько яликов. Потом надвинулась широкая тень, поглотила свет. А немного погодя пошел дождь. Народ похватал одежду, быстренько собрал вещички и разбежался. Уму непостижимо. Сперва купаются, а когда вода льется сверху, впадают в панику. Скоро все скалы опустели. К моей радости. Я любил шум дождя, особенно когда капли падали во фьорд, который вдруг притихал, как послушная собака. Такие вот образы я придумывал. Или они сами приходили. Мне не надо было ничего делать. Все увиденное преображалось во что-то другое. Что общего у послушной собаки и фьорда? Ничего. В том-то и штука. Я создавал собственный порядок, полнейший порядок, где мог успокоиться. Я переоделся, вышел на трамплин и лег там. Чудесный дождь. Чудесная тень под дождем. Приятная прохлада. Все бы могло быть замечательно. Могло бы, как я уже говорил, быть в полнейшем порядке. Но я чересчур разволновался. Не находил покоя. Покой – единственное, в чем я нуждался. Я помню – не как вчерашнее, а будто оно всегда здесь, со мной, – прикосновение к спине шершавой, колючей мешковины, которой был выстлан трамплин. По сей день, проснувшись ночью, могу подумать, что лежу на том трамплине. По сей день, когда стою спиной к зеркалу и искоса гляжу на себя, вижу узоры на коже, они похожи на вафли, что опять-таки не имеет отношения к делу, в смысле – к трамплину, мешковина и вафли отнюдь не первое, что приходит людям в голову, а вот мне приходит. Периодически во мне возникает целый шквал образов, захлестывает меня. Но дождь миновал, оставил после себя блеклый свет, от которого у меня разболелась голова. Пришлось сесть на корточки, заслонить глаза. Так продолжалось некоторое время. Когда четкость зрения вернулась, я заметил моторку, она как раз огибала Сигнал. Тройка, по обыкновению, выпендривалась. Они стояли на банках, в спасательных поясах, но пробку заменили пивными бутылками. Лисбет перегнулась через борт, как дохлый тюлень в бикини. По-моему, ее рвало. Хотя волнение на море не очень сильное. Наверно, внутреннее волнение сделало свое дело. Другая девчонка, Хайди, сидела у румпеля. Мне понравилось, как она его держит. Меня они, к счастью, не заметили. Я оделся и пошел домой. Мама сидела на балконе, читала газету. С намокшей маркизы капало. Мама вдруг показалась мне такой одинокой, такой заброшенной. Каких новостей она искала в газете? Неожиданно я рассердился на нее. Это неправильно. Нельзя сердиться на родную маму. Виноват был я сам. Я сел с нею рядом.

– О чем пишут? – спросил я.

– Да как всегда. Не странно ли? Что летом вроде как ничего не происходит?

– И про Луну ничего нет?

– Они там начали обратный отсчет, и все.

Мама посмотрела на меня поверх газеты, нерешительно улыбнулась. Я не хотел, чтобы она так улыбалась.

– Прямо как твое стихотворение, – сказала она. – Обратный отсчет.

Я кивнул, мне хотелось помириться с ней.

– Кстати, можешь ее брать.

– Луну? – Мама засмеялась и отложила газету.

– Машинку, – сказал я.

– Когда она свободна?

– Ну да. Она большей частью свободна.

– Не пишется?

– Пока нет.

– Ты сколькими пальцами печатаешь?

– Двумя.

– Медленно получается, верно?

– А что?

– Хорошо бы, наверно, побыстрее?

Надо быть с нею терпеливым.

– Дело не в быстроте. Надо ведь и подумать немножко, правда?

– Или помечтать.

7

Сразу после полуночи я тихонько выбрался из дому. Небо посыпало фьорд сахарным песком звезд, а луна размешивала его желтой ложкой. Мы уговорились встретиться возле купален, где была зачалена моторка. Я бежал сквозь чуткую, прохладную темноту. Непобедимый. Хайди уже пришла. Ждала меня. Вся ночь в нашем распоряжении. Я помог ей сесть в моторку, отвязал швартов, врубил движок и сел у румпеля. Мы обогнули Сигнал, где маяк, мертвый маяк, помигал нам и где не стоял Ивер Малт с биноклем, который я ему отдал, и не следил за нами. Мы не хотели никого будить. Шли тихо, словно челнок швейной машинки, что вспарывала и закрывала швы в волнах. Скоро мы уже увидели Илльернет, Стейлене, пролив Дрёбак и Фердерский маяк. Небо по-прежнему сыпало на фьорд сахарный песок, а луна размешивала его в глубине. Хайди села рядом со мной, положила руку на мою, сжимавшую румпель, и мы вдвоем правили туда, куда стремились оба. Я заранее продумал все, что скажу, и все, что затем сделаю. Если не сейчас, то никогда. Я был уверен в себе. Давно не чувствовал такой уверенности. Прислонился к ее плечу. Чудесное начало. Тут я непревзойден. Потом меня заинтересовала ее спина. Спину недооценивают. Спиной злоупотребляют. А ведь спина – самое замечательное, что у нас есть. Я провел пальцами по этому неровному ритмическому столбу. Хайди позволила. Позволила продолжать, с одной рукой на румпеле, накрытой ее ладонью, меж тем как другая рука отправилась в большое путешествие по ее коже, пока что поверху, отрывочными, короткими движениями, которые приведут меня внутрь. Луна все размешивала песок. Мимо прошел грузовоз, железо в воде, два иллюминатора над самой ватерлинией, похожие на белые колодцы, наклоненные к западу, – сперва я думал, что нас качают носовые волны от этого тяжелого ночного судна или сильная кильватерная струя, но качке не было конца, она слабела, и становилось только хуже. Вода и ветер швыряли моторку, мы стояли вольно, среди пены и бурунов, пока все затихало, медленно, но верно, как танец, движения которого замирают одно за другим, пока наконец не расслабляется последний мускул, крайний в мыслях и самый последний в ежедневнике, а одновременно бралась за дело другая сила, беззвучная энергия, которая вращала нас круг за кругом, сперва мягко и соблазнительно, как в добром цирке, в пыли, в воде, так я думал, успел так подумать, потому что мысли уносят меня прочь, в тот раз уже унесли прочь. Хайди потеряла опору и упала на дно, румпель вывернулся из моей руки, я рухнул на Хайди, поднялся, никогда мне не было до такой степени страшно, никогда я не был счастливее. Мы умрем, сказала Хайди. И тут нас ослепили прожекторы. Пришло спасение – спасение и конец. Оттуда звала мама. Берегись! Тетушки едут! Сон покидал меня в манеже аплодисментов и опилок, а я успел подумать: это явь. Тоже явь. Тебя обманули? Ты разочарован? Это могло быть взаправду. Мечты – мое продолжение. Вот так они начинаются, мои мечты.

8

Берегись! Тетушки едут!

Я стоял на пристани, смотрел, как швартуется «Принц», так называемый отцовский паром, который доставлял мужей соломенных вдов на дачи, где они недолгое время будут наслаждаться летом в обществе своих семейств, а вечером в воскресенье отправятся в обратный путь и снова вернутся в свои конторы, что им определенно по душе. Одеты они в серые брюки, отутюженные стрелки на которых успели размякнуть, и в белые рубашки с огромными, как тракторные колеса, пятнами пота под мышками, лица уже залоснились и покраснели. Они походили на клоунов, эти серьезные мужчины, – на клоунов из летнего цирка. По всей вероятности, то есть почти наверняка, они выпили не по одному пиву в Скансене, набираясь храбрости перед отъездом, а вдобавок придумывая хитроумные оправдания и вранье, ведь мужьям соломенных вдовушек всегда есть о чем соврать, в частности и насчет того, что они пили пиво в Скансене перед отъездом. Словом, была суббота. Среди этих потешных господ находились и Тетушки, круглым счетом четыре, единственные дамы на борту в ту субботу. Они стояли тесной кучкой и с помощью тростей держали ненадежных мужчин на должном расстоянии, хоть я и сомневаюсь, чтобы кто-то из этих людей вздумал добровольно на них наброситься. Как вдруг, откуда ни возьмись, возник Ивер Малт, подошел ко мне, заложив руки за спину, без рыболовных снастей, как всегда босой. На душе у меня стало муторно.

– Папашу своего ждешь, да? – спросил он.

– Угу, и его тоже. А ты не рыбачишь?

– Рыбы у меня достаточно.

– Достаточно? А это сколько?

– Достаточно – значит, на обед хватит. Думаешь, я рыбачу для развлечения?

– А ржавые коляски и сломанные велики? Их-то когда будет достаточно?

– Когда отец решит, что достаточно.

– А когда ему бывает достаточно?

– Редко.

Я опять посмотрел на паром, но папу не увидел, нигде. Обычно он стоял на палубе, махал рукой. Зато обнаружить Тетушек труда не составило. Они протискивались вниз по сходням, а учитывая их возраст и нетрезвость остальных пассажиров, рисковали в давке расстаться с жизнью, если б не вмешался капитан и властной рукой не расставил всех в надлежащем порядке.

– Твой отец сердится на меня? – спросил я.

Ивер только плечами пожал:

– Папаша отходчивый, когда выпивши.

Ивер Малт принес с собой книгу, ту, которую читал на складном стуле. «Моби Дика» Германа Мелвилла. Он дал ее мне. Тяжелая, килограммов восемь. Я совсем приуныл, так как меня не оставляло ощущение, что каждый раз, когда он дает мне что-нибудь, я все больше попадаю к нему в кабалу.

– На что она мне?

– Прочти, дурень. На что еще-то?

– Мне и так достаточно чтения, – сказал я.

Ивер Малт фыркнул:

– А когда тебе его достаточно?

– Когда нет времени на большее.

– Можешь отдать ее кому-нибудь другому.

– А ты сам не можешь отдать ее кому-нибудь другому?

– Ясное дело, могу. Но я ведь уже отдал ее тебе.

– А если она мне не нужна?

– Твоя проблема.

– Моя?

– Только расскажи мне потом, чем она кончается. Кто победит.

– Победит?

– Ну да. Кто победит. Согласен?

– А сам не можешь дочитать?

Ивер помрачнел:

– Неохота.

Он резко повернулся и опять исчез на Сигнале. Я чувствовал себя совершенно жалким и неблагодарным. Но тотчас невольно подумал о другом, увы, тоже неутешительном. Тетушки (с большой буквы) наконец целые-невредимые сошли на берег со своим никчемным багажом, столпились вокруг меня и заговорили наперебой. Они привезли плохие новости. Это я уже понял. Тетушки были большие охотницы до плохих новостей. Особенно если им выпадало их сообщать. Казалось, это придавало смысл их жизни. Ведь в конечном счете больше всего жалели именно их. Плохие новости были как глоток свежего воздуха.

– Твой папа сломал ногу!

И я во весь дух помчался к маме, а Тетушки остались ждать на пристани. Бежал я так быстро, что почти забыл про свою скособоченную ногу. Теперь уже я был дурным вестником. Папа сломал ногу! Папа сломал ногу! И не выказал ли я такую же ретивость, как Тетушки, словно боялся, как бы кто меня не опередил? Еще и калитку не отворил, а уже закричал: Папа сломал ногу! Папа сломал ногу! Мама давным-давно услышала и выскочила мне навстречу, вероятно, вдова Сыщица Гулликсен давным-давно подхватила плохую новость и послала ей дымовые сигналы. Но боже мой! Как это случилось? В той мере, в какой тем летом выяснял все, чему вполне можно верить, я мало-помалу выяснил вот что: папа инспектировал стройку под Экерном, когда подломились леса. Такое случаться не должно, и десятнику грозило увольнение. Однако папа был против. Человек имеет право на ошибку, сказал он и добавил: Даже архитекторы могут ошибиться. И невозможно проектировать дом, не зная, как он строится. Эту фразу он повторил, умирая, много лет спустя, а много лет спустя означает не так давно. Надо знать, как строят дом, только тогда сможешь проектировать. Со своей стороны могу добавить: надо знать и как его сносят. Так или иначе, мама поспешила к мадам Сплетнице Гулликсен, у которой был телефон, и позвонила в больницу или куда-то там еще. После этого мы опять побежали на пристань, где Тетушки силком задержали «Принца».

– Я с тобой, – сказал я.

– Нет. Ты должен остаться здесь.

– С Тетушками? Я? Один? С Тетушками? Один?

– Ты справишься.

– Я хочу с тобой.

– Возьми себя в руки! Навестишь папу в другой раз.

– Другого раза может и не быть.

Мама на секунду потеряла терпение и перебила меня:

– От сломанной ноги еще никто не умирал, Крис! Возьми себя в руки!

– Черт.

– Что ты сказал?

– Ничего. Может, поеду я, а ты останешься?

– Речь идет о папе. А не о тебе. В порядке исключения!

Вот и пришлось мне, хочешь не хочешь, провести выходные с четырьмя обиженными Тетушками, которые считали, что папа сломал ногу нарочно, лишь бы улизнуть от них. Это же очевидно. Теперь ясно как божий день, что он их недолюбливает. Сей примитивный маневр они не скоро забудут. И вообще, на лесах ли он сломал ногу? Точно ли, что он грохнулся не возле Скансена, после так называемого пол-литра? Слухи уже поползли, ведь звонить с телефона мадам Радиокомитет Гулликсен – все равно что написать объявление большущими красными буквами на вершине Колсоса. Я поймал себя на том, что мне нравится эта неслыханная прослушка. Точь-в-точь как с Ивером Малтом и всем тем, что говорили, вернее, не говорили о нем и его семейке, больных собаках, немецких солдатах и внебрачных братьях. Правда размножалась и рождала выродков. Все это необъяснимым образом привлекало меня, да я и не пытался искать объяснение. И рано или поздно слух всегда возвращается к своему истоку и пачкает его своей льстивостью. Так началась моя долгая лживая карьера.

Я кое-как умудрился открыть калитку, сгибаясь под тяжестью багажа Тетушек и собственного мрачного настроения. Что говорила мама? Что в порядке исключения речь не обо мне. А разве обычно речь всегда обо мне? Значит, я вправду занимаю столько места, что маме пришлось поставить на себе крест? Несомненно, я плохой человек. Но выходные в обществе Тетушек! Такого я не заслужил. Они разом остановились, указывая дрожащими, высохшими пальцами в одну сторону:

– Кто же теперь покрасит флагшток?

9

О Тетушках можно много чего сказать. Но достаточно одного: не знай я точно, я мог бы поклясться, что их по меньшей мере десятка два. Стоило им явиться, и они были повсюду. Если Тетушка Соффен шла в уборную, как они ее называли, Тетушка Эмилия всегда стояла снаружи, следила, чтобы никто ей не помешал. Да кто, скажите на милость, вздумает мешать Тетушке Соффен в уборной? Кстати, она пользовалась слуховым рожком, черной штуковиной, которую можно было вдвое удлинить или, наоборот, укоротить, смотря сколько хочешь услышать. А если Тетушка Масса поднимала флаг, поблизости непременно обреталась Тетушка Карлик. Потом все четыре вдруг оказывались в яблоневом саду, где инспектировали ревень и крыжовник, причем две из них по-прежнему сидели на корточках возле дорожки и, вооружившись лупой и пинцетом, выпалывали сорняки. Не успею оглянуться, а они, только что стоявшие в яблоневом саду, уже драют зеленым мылом бортик пустого пруда, меж тем как Тетушка Карлик и Тетушка Масса караулят возле рододендрона каждая со своей выбивалкой для ковров, так что шмелям свободно не полетать. Шмели под домашним арестом! Ни единого уголка-закоулка Тетушки не пропустят. Они открывали шкафы и ящики. Поднимали все, под чем что-нибудь могло быть. Сдвигали все, за чем что-нибудь могло схорониться. Что они искали? Пыль? Дохлых насекомых? Старые вести? Забытые почтовые открытки? Тайные записочки? Мне кажется, они искали свою молодость, тень, легкий намек на то время, когда еще не были старыми девами и тетками, если такое время вообще существовало. Пока все это происходило, я отсиживался в подвале, самом прохладном помещении летом. Там стоял старый холодильник, не электрический, собственно, не шкаф, а длинный ларь, который набивали льдом, нарезанным зимой в Осло-фьорде, и, пока лед не растает, туда можно было класть свежую провизию и бутылки с молоком. Тетушки, конечно, и там меня находили. Если б я улегся в ларь, в тепловатую талую воду, оставшуюся на дне, они бы все равно меня разыскали. С Тетушками в прятки не поиграешь.

– Кристиан? Кристиан! Что ты там делаешь?

Я посмотрел вверх, на люк, и увидел четыре вытянутые физиономии, глядевшие на меня.

– Привет! – сказал я. – Это вы?

– У тебя секреты от нас?

– Я навожу порядок.

– Что за ерунда! Иди сюда сию же минуту!

Я вскарабкался по крутой лесенке, а под конец Тетушки тащили меня изо всех сил, будто я ненароком свалился в дырку в полу и речь шла о жизни и смерти. Оказалось, Тетушка Соффен нашла жестянку и держала ее обеими руками.

– Что это за банка?

– Рыбная жестянка.

– Что-что?

– Рыбная жестянка!

– В ней рыбы нет!

– Это жестянка, чтоб ловить рыбу! А не жестянка с рыбой!

– Что ты сказал? Рыба с жестянкой?

– Рыболовная жестянка! – крикнул я в слуховой рожок.

– Поэтому она с леской и крючком?

– Да! Сперва ловишь, а потом кладешь рыбу в банку!

Остальные Тетушки стояли рядом, в полном восторге.

– Ну что ж, надо нам ее опробовать, – сказала Тетушка Карлик.

Даже подумать страшно, что я буду стоять на пристани с Тетушками и ловить на жестянку. Нас же увидят. И мои дни на Несоддене будут сочтены, да и в городе наверняка тоже. Хотя в конечном счете так, пожалуй, лучше всего. После долгих пререканий мы все ж таки решили сперва пойти к флагштоку. Что ни говори, день сегодня печальный, папа сломал ногу, и по этой причине предпочтительно воздержаться от игр и развлечений вроде ловли рыбы на жестянку. У флагштока мы потренируемся, то бишь я показал им, как это делается. Восемнадцать раз забрасывал блесну, травил леску, а она исчезала в рододендроне, откуда вылетал целый рой шмелей, и с шумом падала на землю в пруду. Тетушки аплодировали и смеялись.

– Там рыбы, к сожалению, не поймаешь, – сказала Эмилия.

Потом настал их черед. Тетушка Карлик вдребезги расколотила одну из ваз на балконе. Тетушка Масса зацепила бельевую веревку. Тетушка Эмилия крутила катушку не в ту сторону. Последней жестянку получила Тетушка Соффен. Слуховой рожок она отложила. Чтобы орудовать жестянкой, рожок не нужен. Я вообще сильно сомневался, способна ли она разглядеть блесну: спина-то совсем согнулась. Но согнутая поза на деле оказалась преимуществом. Тетушка Соффен вертела блесну по кругу над землей и чудесным образом запустила ее вверх какой-то дьявольской подкруткой. Блесна взвилась ввысь среди чаек и перисто-кучевых облаков, а в итоге приземлилась на крыше, где и осталась.

– Надо нам почаще этак упражняться, – сказала Тетушка Соффен, отдавая мне жестянку.

Блесна, конечно, застряла. Весь дом на крючке. Я представил себе, что могу притянуть его поближе, подвести к себе, весь дом и все лйта, какими он полон. Но дом даже не шелохнулся. Скорее уж, он тянул меня к себе. Пришлось мне лезть на крышу отцеплять крючок, а Тетушки стояли внизу, на земле, держали шаткую лестницу, которую мы разыскали.

– Смотри не упади на нас! – кричали они. – Ради бога, не упади на нас!

Как я их любил! Всем сердцем любил! Они были из другого мира. Посланницы ушедшей эпохи, времен уксуса, и девичества, и бледных щек. Мужские руки не прикасались ко мне, твердила Тетушка Эмилия, причем не со вздохом, а с триумфом. Так сказать, с восклицательным знаком. Она выстояла! Тетушка Карлик была не настолько уверена в себе, но героически сопротивлялась большинству попыток вторжения враждебного, грязного и нецивилизованного войска, сиречь мужчин. Тетушка Масса на эту тему особо не распространялась. Не припомню, чтобы она вообще что-нибудь говорила. Вся такая кругленькая, обтекаемая, она вечно таскала камфорные леденцы в кармашке цветастого голубого платья, ниспадавшего с пухлых плеч до щиколоток. Тетушка Соффен каждое лето твердила, что некогда была самой красивой девушкой в Христиании. Сама мысль, что эта женщина, которая вот-вот уткнется носом в землю и все больше смахивает на сморщенную изюмину, была самой красивой, безразлично где и когда, – сама эта мысль казалась попросту щекотливой. Граничила с непостижимым. Здорово они тебя обманывали! – обычно кричал я в слуховой рожок. Тетушка Соффен хихикала уголком рта, а когда я прикладывал ухо к раструбу, то слышал, что где-то у нее в голове тихонько урчит – не то формируется мечта, не то мелькает прохладное воспоминание. Впрочем, все изюмины некогда были виноградинами.

Я отцепил крючок, и Тетушка Соффен спустила меня на землю.

После кофе с пирожными мы ее потеряли. И никак не могли отыскать. Тетушка Соффен пропала с концами. Где мы только не искали! Может, она провалилась в дырку нужника? Лежала бездыханная на дне колодца? Спряталась в рододендроне в надежде найти там немножко пыли, которую надо истребить? Заблудилась? Но при той скорости, с какой обычно передвигалась Соффен, она вряд ли могла уйти очень уж далеко. Будет что рассказать маме. Трех оставшихся Тетушек пробрала дрожь, вроде как вспышка недомогания. Мы внимательно осмотрели сад – тщетно. Зажгли в полумраке фонарики, обыскали все вдоль забора – опять-таки тщетно. Звали – тоже без толку. Она ведь глухая. Разве нет? Я заглянул под лестницей в большую бельевую корзину, где хватило бы места по меньшей мере нескольким Соффен. Но ее и там не оказалось, только старая ветровка, три подушки, передник, моль и пачка комиксов, которые давно пора выбросить: «Дикий Запад», «Даффи», «Утенок Дональд» и «Классики в картинках». В десять часов мы прекратили поиски. Оставались лишь Армия спасения да Красный Крест. Тетушка Эмилия впала в суеверие и заговорила о том, что бе́ды боятся одиночества. Не приходят по одной. Слишком они трусливы. Сперва твой папа, а теперь наша Соффен. Берегитесь! Господь нынче вечером коварен!

– Выходи, Соффен!

В конце концов нашел ее я. Она просто сидела в моей комнате за письменным столом, скрюченная, как скобка. Мне бы следовало рассердиться, ведь непосвященным доступ сюда строго воспрещен, но я не смог. Кто может рассердиться на Тетушку Соффен? Только не я.

– Вот ты где, оказывается, – сказал я.

– Как видишь, Кристиан. Здесь, наверху, такая чудесная тишина.

– Мы тебя искали.

– И совершенно напрасно. Я же здесь.

Я удивился. Что-то тут не так. Мозги у меня вроде как забуксовали. Я шагнул ближе:

– Тетушка Соффен!

– Да? В чем дело?

– По-моему, ты забыла слуховой рожок.

– Из-за этого вовсе незачем кричать!

Она с улыбкой обернулась ко мне.

– Я ни словечка не скажу, – прошептал я.

– Сядь, Кристиан.

Я сел на кровать. Тетушка Соффен. Кривым морщинистым пальцем она указала на лист, вставленный в машинку:

– Что это?

– Заголовок стихотворения, которое я напишу.

– Так я и думала.

– Я не особенно продвинулся.

– У тебя времени полно, Кристиан.

– Вовсе нет. Времени у меня в обрез. Через шестнадцать дней они прилунятся.

– У тебя вся жизнь впереди, Фундер, Умник. Не беспокойся о том, что у других нет времени. Посмотри на меня. Времени у меня сколько угодно.

Я толком не понял, утешение ли это, но все равно было замечательно разговаривать с Тетушкой Соффен без слухового рожка. Скрюченный палец наставился в мою сторону и почему-то напомнил мне мою ногу. Вздумай я указать на кого-нибудь правой ногой, у меня как следует не получится.

– Осенью ты идешь в гимназию, – сказала она.

– Верно.

– Какую линию ты выбрал? Полагаю, латинскую?

– Латинской линии, по-моему, больше не существует, тетушка Соффен. Иначе бы я, конечно, выбрал ее.

– Тогда у тебя только один вариант, Кристиан. Французская! Решено.

– Французская? Почему?

– Почему? Господи, мальчик! Тебе наверняка нужен слуховой рожок.

– Да ладно. Что я на сей раз прослушал?

– Французский – родной язык поэзии. Бодлер. Рембо. Де Голль. И все прочие как их там.

– По-моему, де Голль – президент. И генерал.

Тетушка Соффен покачала головой и встала. Мне пришлось немного ей помочь. Стоя она была ниже, чем сидя.

– Я политикой не интересуюсь. Да и ты тоже. Пирожные еще остались, Умник?

Да, я любил этих Тетушек и твердо верил, что они вообще не рождались. Они просто-напросто ненастоящие. Сошли с небес уже как готовые Тетушки. Если астронавты сумеют прилуниться, то, очень может быть, обнаружат там родное гнездо Тетушек.

Но они утомляли. Завладевали тобой, владели тобой, пока находились здесь. И воскресным утром я измученный сидел на балконе, с биноклем и стаканом молока, меж тем как Тетушки поднимали флаг, сокрушаясь насчет облезлого флагштока, а в особенности насчет неряшливого и ленивого бездельника, который пальцем не пошевелил, чтобы помочь четырем беспомощным Тетушкам, – то бишь насчет меня. Тут я услыхал шаги и воспрянул духом. Мама сменит меня. Я могу сдать пост. Но это была не мама. Я посмотрел в бинокль – подружка Лисбет, Хайди. Она закрыла за собой калитку и пошла по узкой дорожке. Я прибавил увеличения. На ней были шорты в обтяжку, с бахромой, наверняка она сама обрезала джинсы. Я даже видел пупок, потому что белая футболка у нее была совсем коротенькая. Я слегка обалдел. Что она здесь делает? Конечно, надо бы выйти ей навстречу, но я словно прилип к стулу. Зато Тетушки побросали все, что держали в руках, то бишь флаг, и внезапно очутились подле меня. Точь-в-точь как шмели, только гудели куда громче.

– Кто это, Кристиан? Кто?

– Девчонка.

– Это мы и сами видим. Может, туги на ухо, но пока не ослепли! Как ее зовут?

– Хайди, – буркнул я.

– Откуда она?

– Подружка дочери помощника судьи.

Хайди приближалась. Совершенно непринужденно она шагнула прямо в мой мир, будто имела на это полное право. Я вконец растерялся. Тетушка Соффен наставила на меня слуховой рожок:

– Мы за вами присмотрим. Чтоб ты знал!

Тетушки скрылись в гостиной, словно бы просочились сквозь дверь. Бесплотные создания. Чистый дух и длинные цветастые платья. Хайди остановилась у лестницы.

– Привет, – сказала она.

Я притворился, будто заметил ее только сейчас. И сделал вид, что понятия не имею, кто она такая. Многовато усилий для одного раза.

– В чем дело?

– Я тебе мешаю?

– Мешаешь? Да нет. Ты ведь подружка Лисбет? Верно?

– Она сказала, ты живешь здесь.

– Да, в смысле, летом. А где она?

– Под домашним арестом.

– Стало быть, здесь ее нет.

– А карпы в пруду есть?

– Не-а. Зато есть шмели в рододендроне.

Хайди засмеялась, поднялась на балкон, села. Некоторое время мы молчали.

– Между прочим, меня зовут Хайди, – сказала она.

– Умник, – сказал я.

– Классное имя.

– Ты так полагаешь? «Хайди» тоже звучит неплохо, жаловаться не на что.

– Ты тут один?

– С шестьюдесятью двумя тетушками. Но они сейчас невидимы.

Хайди опять засмеялась. Значит, я вполне остроумен. Приятно, что я ее рассмешил.

– Шпионишь? – спросила она.

– Я?

Она кивнула на бинокль. Теперь засмеялся я:

– Изучаю шмелей. Их тоже шестьдесят две штуки. По одному на каждую тетку.

– Может, посмотрим в него на Луну, когда они сядут? – сказала Хайди.

Она сказала «мы». Мы двое. Намечала план, в котором участвовал и я. Я не ослышался. Она принимала меня в расчет. Быстро у нее получается. Ошеломительно и пугающе. Мой мир уже не только мой.

– Само собой. Бинокль отличный. Далеко видно.

– Вы с Ивером друзья?

Я бы предпочел, чтобы она об этом не спрашивала. Вопрос встревожил меня. При чем тут Ивер Малт? Ни при чем. А она даже имя его знает. Ивер. Мне не хотелось, чтобы он или любой другой вообще был тут при чем.

– С чего ты взяла?

– Лисбет все время о нем говорит.

– Что же она говорит? В смысле, про Ивера?

– Что он всегда ходит босиком. И плохо пахнет.

– Во всяком случае, летом.

Хайди взяла бинокль, посмотрела в него на меня. Сперва я попробовал улыбнуться, но рот не слушался, и я постарался равнодушно наморщить лоб и подпереть голову рукой. Наверняка выглядел как бобр, у которого болят зубы. Она опять положила бинокль на стол и смотрела прямо перед собой невооруженным глазом. Глаза были карие, ясные и чуть печальные, вполне в моем вкусе. Я прекрасно мог представить себя слегка печальным вместе с ней, в ее мире, в нашем мире.

– Ты пишешь? – спросила она.

Она заметила это по мне? Сразу заметила мои вмятины? Я пожал плечами, по-прежнему совершенно безразличный ко всему и вся, именно таким мне хотелось быть – безразличным, невозмутимым, и я ничуть не возражал против ее вопроса, ведь тогда мог не говорить этого сам.

– При случае.

– А что пишешь? Стихи?

– Большей частью стихи. Сейчас.

– О чем же?

– В частности, о Луне. Сейчас, я имею в виду.

Я вдруг подумал, что мы сидим и выпытываем друг у друга, будто на допросе, хотя вопросы задавала больше Хайди и оба мы были невиновны, по крайней мере я, пока не доказано обратное. У меня в мозгу мелькнула фраза, услышанная то ли в кино, то ли в криминальных новостях: Ты имеешь право молчать. Но мне вовсе не хотелось молчать. И, как уже сказано, очень даже хорошо, что больше спрашивала она, лишь бы не об Ивере, потому что мне нравилось сидеть вот так и говорить о писательстве, а тем самым как бы констатировать факт, что я поэт, не только в собственных глазах, но и в глазах других, по меньшей мере одного, а именно Хайди, и по большому счету так оно и получалось. Я прямо-таки наслаждался.

– Можно мне что-нибудь почитать? – спросила она.

У меня даже появился повод набить себе цену, а такое бывало нечасто, на пальцах одной руки сочтешь, при как минимум двух ампутированных, тогда как случаев, когда я продавался задешево, без большой таблицы умножения и минимум одного воришки-карманника не сосчитать.

– Я пока не закончил. Так что посмотрим.

Неужели Хайди, эта чужая девчонка, появившаяся однажды летом, станет моей первой читательницей? Что ж, я не против. Мне все в ней нравилось. Да и с какой стати я бы стал возражать. Я ее не знал. Ничего о ней не знал. Она бы могла быть, скажем, пироманкой или клептоманкой, могла бы любить суп из цветной капусты или даже быть членом общины пятидесятников, в чем я, конечно, сомневался, но тем не менее. Красивая, разумеется, хотя и не до такой степени, как иные девчонки, которые становились заносчивыми и отталкивающими, потому что непомерно пыжились, а в результате, бледные и злые, подпирали стены на выпускном школьном балу. Так им и надо. Я не хочу сказать, будто Хайди была не особенно красивая. Ее красота заметна с первого же взгляда. И если она клюнет на этот взгляд, я осторожненько подтяну к себе и ее взгляд, и все остальное. Так я мечтал о всяких разных вещах, понятия о них не имея. Мы с ней друзья по духу. Да, вот именно. А раз нас роднит дух, то и тело вскоре последует его примеру. Тут я вспомнил, что уже послал другое стихотворение в «Женщины и наряды», и если до сих пор высоко задирал нос да слишком кичился талантом, то сейчас лифт на полной скорости мчался в подвал. Вечно что-нибудь все испортит. Вечно палки в колеса. Неужели моими первыми читательницами станут домохозяйки от Нордкапа до Линденеса? Неужели мое стихотворение «Промежуточное время. Часы на Драмменсвейен» будет напечатано в «Женщинах и нарядах» среди рецептов, гороскопов и рекламы вазелина, ваты и тампонов? Отправив туда стихи, я, мягко говоря, поступил опрометчиво. Надо это остановить во что бы то ни стало. Надо позвонить ответственному редактору и сказать, что я немедля снимаю свои стихи. Но сегодня воскресенье, а в воскресенье ничего не остановишь, разве только богослужения, проповеди и, пожалуй, меня.

– Ты забавный, – сказала Хайди.

Она взяла мой стакан с молоком, отпила глоток. Она пила из моего стакана. Это приглашение, знак, что я смогу или мне будет позволено что-нибудь сделать взамен? Она ждет? В уголках рта у нее два маленьких белых пятнышка. Я собрался с силами, наклонился над столом и осторожно стер их, а она закрыла глаза. Губы у нее были влажные. До сих пор я никогда не прикасался к губам девчонок. Тут-то и явились Тетушки.

– Довольно! – воскликнула Тетушка Карлик. – Юной даме определенно пора домой.

Хайди встала, сделала книксен всем четырем. Мне тоже следовало встать, но я ограничился кивком. Тетушка Эмилия ткнула меня в плечо костлявым пальцем:

– Можешь проводить ее до калитки и сразу вернуться!

Спорить я не стал. Пошел вместе с Хайди по дорожке, и оба мы прямо-таки задыхались от смеха. Нога у меня вдруг сделалась легкой. Но разве Тетушки, вообще-то, не спасли меня в последнюю минуту? Именно что спасли. Потому что я понятия не имел, куда девать руку, когда отнял пальцы от ее губ. Мы остановились у калитки. Я ее отворил. Тугие петли взвизгнули. Мне нравятся визжащие двери и калитки и скрипучие лестницы. Тогда знаешь, что кто-то идет, и можешь приготовиться. И знаешь, что кто-то уходит. Хайди остановилась.

– Они ужасно милые, – сказала она.

– Можешь позаимствовать их на несколько дней.

Секунду-другую мы оба молчали. Эти секунды длились словно бы дольше обычного, и я бы не променял их ни на какие другие на этом или на том свете. Я прекрасно знал, что Тетушки стоят на балконе и отнимают друг у дружки бинокль, чтобы лучше видеть и ничего не проморгать. Да пожалуйста, пусть их. Они в кино, смотрят немой фильм.

– Что натворила Лисбет? Раз она под домашним арестом.

– Пиво пила. Отец увидел с берега.

– А ты? Тоже пила пиво?

– Немножко. Глоточек.

– Но тебя под домашний арест не посадили?

Хайди только покачала головой:

– Я боюсь.

– Боишься Лисбет? Почему? Она что-то тебе сделает?

– Нет. Конечно нет. Боюсь, как бы она себе чего не сделала.

Тут я брякнул глупость, ничего глупее до сих пор не говорил:

– Почему же ты там остаешься? Почему не уедешь?

– Все не так просто.

– Вот как?

– Она моя подруга, верно? Я за нее в ответе.

– Понятно.

– Может, сходим как-нибудь искупаться?

– Конечно.

– Там, где купальни, просто замечательно. Заодно и загоришь немного. Ладно, пока, Умник.

Хайди быстро пошла прочь по дорожке. Я дождался, пока она не исчезнет из виду и пыль не уляжется. Потом двинулся обратно к дому, счастливый и пристыженный. Все-таки плохой я человек. Хорошо ли быть одновременно счастливым и плохим? Быть в ответе. Когда я последний раз был за кого-то в ответе? Не припомню. Но не припомню, чтобы вообще имел возможность отвечать за кого-либо. Не было у меня случая быть добрым, и я успокоился на том, что почти счастлив и еще не совершенно плох. Эмилия, Масса и Карлик занялись своими делами, насвистывая новейшую мелодию из «Гран-при», не то чтобы я слушал «Гран-при», но ведь все равно поневоле слышал. «Ой-ой-ой, как буду рад», – насвистывали они в миноре. Тетушка Соффен сидела в теньке на балконе, чистила слуховой рожок.

– А ты подыскал себе очень миленькую девочку, Кристиан. Très belle. Похожа на меня в юности.

Этого она могла бы не говорить. Я бы в самом деле предпочел, чтобы Тетушка Соффен именно этого не говорила. Могла бы оставить при себе. Теперь мне пришлось бороться с образами, без которых я бы охотно обошелся, так как не имел ни энергии, ни достаточной фантазии, чтобы представить себе, как выглядела Соффен, когда была самой красивой в Осло, то бишь в тогдашней Христиании.

– Но не стоит напирать. Ухаживать надо осмотрительно, по-рыцарски, с осторожностью. Ведь так легко споткнуться.

Не знаю, говорила ли Тетушка Соффен о своем опыте или о мечтах. Тем не менее я решил, что с меня хватит, потрепал ее по щеке и встал. А Тетушка высказалась еще не до конца и добавила:

– Отличная блесна у тебя на жестянке. Если отломать крючок, можно использовать ее как украшение. Только сперва хорошенько отмыть и слегка сбрызнуть духами.

Я поблагодарил за заботу, отвернулся и пошел за дом, где Тетушка Эмилия, подставив зад солнцу, занималась прополкой. Я попробовал незаметно шмыгнуть мимо, нынешний день уже был полон до краев, но увы. Тетушка выпрямилась.

– Карп дольше всех рыб остается на суше живым, – сказала она.

– Вот как. Очень интересно.

– Да, так оно и есть. Не возражай.

– Поэтому в пруду больше нет карпов?

– Кроме шуток. Они выпили воду.

Тетушка Эмилия снова принялась выпалывать в траве сорняки, а я пошел прочь и, конечно же, немедля столкнулся с Тетушкой Карлик, которая, как легко догадаться, была в уборной, поскольку несла в руках рулон туалетной бумаги; она специально привезла его из города и не желала ни с кем делить. Скрыться невозможно. Ей тоже было что сказать. Прямо поветрие какое-то.

– Ты знал, что почтовое ведомство ежегодно сжигает двадцать пять тысяч писем, потому что адрес написан недостаточно разборчиво? Они просто не могут ничего поделать!

– Двадцать пять тысяч? Надо же, как много!

– Много? Этих двадцати пяти тысяч быть не должно! Стыд и срам, что люди не умеют писать разборчиво!

Тетушка Карлик прошествовала дальше с туалетной бумагой в одной руке и тростью в другой, а я так и стоял, размышляя, чту мне со всем этим делать – с «Гран-при» в миноре, с дохлыми карпами и сожженными письмами, – какая мне от этого польза, от всего этого, от чего я никогда не избавлюсь, ведь, раз услышав, я уже не мог от этого избавиться, так какая же мне польза? Вдруг в один прекрасный день места в голове не останется, вдруг мозги заполнятся до отказа и наглухо запрут черепушку? Что тогда? Разве это не равнозначно смерти? Кстати, хуже всего – невозможность выбирать, что слушать, а что нет. Меня постоянно атаковали. Забивали мне мозги, а опустошить их я не мог. Стоило бы окружить себя защитным рвом. Самое время пойти в сад, собраться с мыслями. А там, ясное дело, в траве за ревеневой грядкой сидела Тетушка Масса, и выглядела она странновато. Походила не то на огромного рассеянного младенца в широком синем платье, не то на будду. Я рискнул подойти поближе. Обе руки у нее были красные. В крови? Тетушка Масса сама себя поранила? Грызла ногти? Может, ее покусали зловредные земляные осы? Я рискнул подойти еще ближе, прошептал:

– Тетушка Масса, это я.

Она наконец подняла голову, улыбнулась. Значит, поранилась не слишком сильно. На коленях у нее лежал красивый букет из высоких желтых цветов. Я тоже сел на траву.

– Руки, – сказал я. – Они у тебя красные.

– Заячья кровь!

– Прости?

– Заячья кровь! Растение такое. Зверобой. Попробуй. Разотри в пальцах!

Тетушка Масса дала мне один из цветков, которые, стало быть, называются зверобой, и я сделал, как она сказала, растер желтые лепестки, – в самом деле, пальцы медленно, но верно покраснели. Вот это уже интересно. Вправду интересно для меня. Желтый, переходящий в красный.

– А как отмыть?

– Само сойдет, Кристиан. Но это еще не все. Зверобой можно пить.

Так много Тетушка Масса не говорила за все пятнадцать лет, вместе взятых. Может, оттого и начала городить чепуху:

– Ведь Господь Бог вложил в это растение великую тайну, оно способно одолевать демонов и фантазии, которые доводят человека до отчаяния.

У нее даже чашка с собой была, до половины с водой. Она высыпала туда желтую пыльцу, размешала пальцем. И протянула чашку мне:

– Заячья кровь!

Одним глотком я осушил чашку.

Немного погодя жажда разыгралась еще сильнее, а у Тетушки Массы пить больше нечего. Я оставил ее, пошел к колодцу, сдвинул крышку, опустил вниз ведро, набрал воды и поднял его наверх. Когда я наклонился и хотел хлебнуть прямо из ведра, в воде опять завиднелось лицо, не то, что недавно, а другое, чужое, оно хихикало, насмехалось надо мной. Я попытался отогнать его, но как только думал, что шуганул его, оно опять возвращалось, едва вода успокаивалась. Выход один. Я засунул голову в ведро и выпил эту чужую физиономию.

Лестница еще стояла на прежнем месте. Я мигом вскарабкался наверх и уселся на крыше. Забавный. Что она имела в виду? Когда сказала, что я забавный. Это хорошо? Или она успела разглядеть мои вмятины? Мысли тяжелыми штабелями громоздились в голове. Ивер. Ружье. Хайди. Луна. Почтовое ведомство. Карпы. Заячья кровь. Стихи. «Женщины и наряды». «Женщины и наряды»! Я чуть не свалился с конька. Пожалуй, я загубил свою карьеру задолго до того, как она вообще началась. Я вправду послал стихи в журнал, на который подписываются домохозяйки? У меня перехватило дыхание. Чем больше народу вторгается в мой мир, тем теснее он становится. Не я ли сам все время твердил об этом? Скоро там не останется для меня места. Если б я мог хоть чуточку командовать этой историей, папа сломал бы ногу в среду, и, когда мама поехала в город навестить его, я бы остался один, ведь по средам Тетушки никогда не приезжали, только по субботам, а с другой стороны, мама, скорее всего, взяла бы меня с собой, тем более что мне не пришлось бы заниматься Тетушками, поскольку была среда, а они приезжали по субботам, но, если бы она не взяла меня с собой, весь дом был бы в моем распоряжении, и не только дом, но и весь мой мир, и Хайди могла бы прийти сюда – в смысле, в среду, а не в субботу. И что? Что тогда? Что бы я сделал? Как уже говорилось, я к такому не привык. Плохо умел общаться с людьми. Чувствовал себя не в своей тарелке. Боялся, что со мной им будет скучно. Был уверен, что им скучно со мной. По моей вине. Пожалуй, я бы все-таки поехал с мамой в город, то есть если бы папа сломал ногу в среду. Хотя, в сущности, все равно. Папа сломал ногу в субботу, и ничего тут не поделаешь. Так уж вышло. Дни идут за днями, как положено. В большинстве выходит так, как выходит, но не раньше, чем все произойдет, опять же как положено, поэтому возможности по-прежнему были открыты, как приотворенные двери в анфиладу комнат, где впереди ждал свет, масштабов которого я не знал, а позади – такой же огромный мрак, но с мраком я справился, верно? – он ведь уже позади. Из всех своих имен я выбрал Фундер, то есть Умник. Умник был влюблен.

10

Мама вернулась восьмичасовым паромом, а Тетушки отправились на нем восвояси, в коричневые городские квартиры, где вскоре тихонько умрут среди безделушек и стеарина, одна за другой, и заберут с собой все свое время, которое занимало в ожидавшей их вечности меньше доли секунды. Я махал им вслед рукой, пока они уже не могли меня видеть, да и сами исчезли из виду. Тогда мы с мамой пошли домой. Мама выглядела усталой и говорила мало.

– «Женщины и наряды» вышли?

Мама остановилась и с изумлением посмотрела на меня:

– «Женщины и наряды»? Почему ты спрашиваешь?

Я пожал плечами:

– Просто так. Забудь.

– Тебе не кажется, что было бы вполне естественно сперва спросить, как там папа?

– Ну да. Как папа?

– Неплохо, с учетом ситуации. Перелом сложный, так что ему придется побыть в больнице.

Мама пошла дальше. Я догнал ее:

– А когда выходят «Женщины и наряды»?

– Прекрати этот дурацкий разговор про «Женщин и наряды»! Что с тобой такое?

– По вторникам, верно?

– Видимо, Тетушки на сей раз впрямь довели тебя до умопомешательства.

Остаток пути мы не проронили ни слова. Обычно мама, съездив в город, непременно что-нибудь с собой привозила – шоколадку, лимонад, так сказать городские подарки, – но не сегодня: наверно, считала, что я уже слишком взрослый. Я так не считал. Я устроился на балконе, а она прошлась по дому и участку, прибирая за Тетушками, то бишь расставляя все на прежние места. Вечер выдался теплый, синий, как ракушка. Мама пришла на балкон, накинув на плечи зеленый плед. В руках она держала «Моби Дика».

– Откуда это?

– От Ивера Малта.

– Ты взял почитать?

– Получил в подарок.

– Что-то много он тебе дарит, Ивер этот. Рыболовные жестянки. Блесны. Книги.

– Ну и что? Какое это имеет значение?

Мама остановилась, положила книгу на стол:

– Будь осторожен с подарками, Кристиан. Особенно с теми, какие получаешь сам.

– Почему?

– В конце концов тебе тоже придется сделать ему подарок.

– Какой же?

– Вот видишь! Какой же?

– Может, башмаки?

Мама села и вздохнула так, как до сих пор не вздыхала никогда. И сказала кое-что странное. До сих пор слово в слово помню эту жалобу, масштаб которой мне был неведом, своего рода рефрен:

– Нет, я уж и не знаю.

Она произнесла это совсем просто, ни к кому не обращаясь, глядя на меня, «нет, я уж и не знаю», будто все ее мысли и все знания сосредоточились в этом тихом отрицании или оговорке; что для этого имеется название, я узнал позднее, когда сам заразился таким состоянием. Это сплин, обитающий в селезенке – длинном плоском органе, вырабатывающем армии кровяных телец.

– Чего ты не знаешь, мама?

Она вздрогнула, будто ее внезапно пробрал озноб, а может, просто хотела что-то с себя стряхнуть.

– Не тревожься обо мне. Я такая глупая.

Она вручила мне конверт с моим именем. Я едва узнал папин почерк, обычно твердый, уверенный, теперь же квадратные буквы покосились, клонились к точке, а ровные штрихи колебались, словно, когда он писал, руки дрожали или, может, при падении он повредил и руку. Какие же будут постройки, если он станет чертить дрожащей рукой? Тоже шаткие? Я пошел к себе, вскрыл конверт там. Внутри лежали пятидесятикроновая купюра и записка. Привет, разбойник, хорошенько присматривай за мамой нынешним летом и используй хотя бы часть денег на ленту для машинки. На обороте карандашный набросок: со строительных лесов падает мужчина, обеими руками придерживая шляпу. Внизу подпись: Извините, эта дорога ведет на Луну?

11

На другой день я, собравшись с духом, двинулся на Стрелку, к вдове Гулликсен, Хозяйке Телефона, чтобы позвонить в журнал «Женщины и наряды». Надо их остановить, пока номер не ушел в печать. Но уже по дороге я опять струхнул. Поступок-то рискованный и необдуманный. Если позвоню оттуда, и Господь Бог, и каждый встречный-поперечный, а вдобавок еще десяток людей узнают, в чем дело, еще прежде, чем трубка ляжет на рычаг. В последнюю минуту я повернул и двинул к Сигналу. День нынче явно не мой. Потому что в Яме стояла вдова Гулликсен собственной персоной, с клетчатой сумкой на колесиках, полной картошки, сельтерской и сплетен.

– Куда это молодой человек так торопится?

– Макрель пришла.

– А ты вправду не развлекаться идешь? Хитрец этакий.

Я попытался обойти ее, но она стояла как стена. Наверно, в конце концов придется перелезать.

– Я спешу, госпожа Гулликсен.

– Как там твой папа?

– Хорошо.

– Приходи, если захочешь ему позвонить.

– Спасибо.

– И маме своей скажи. В любое время.

– Спасибо.

– А она как себя чувствует?

– Ну… огорчена, конечно, поскольку…

– Конечно, для нее это ужасно, господи боже мой.

– Он всего-навсего сломал ногу.

– Да уж, точно.

– Всего-навсего сломал ногу, – повторил я. – Это не смертельно.

– Тебе не кажется, что следует спросить, не нужна ли старой даме помощь, а?

Я чуть ли не вырвал сумку у нее из рук и втащил вверх по косогору, к Стрелке. Вдова Инфаркт Гулликсен сумела от меня не отстать. Пыхтела и охала у меня за спиной. Жуткие звуки. Так ей и надо. Если б она померла там, на косогоре, я бы особо не горевал. Я припарковал тележку возле калитки. Она подняла палец вверх:

– Скажу тебе одну вещь. Этот мальчишка из бараков плохо на тебя влияет. Да-да, плохо влияет!

Я снова двинул к Сигналу. Спешить не было нужды. Никакого смысла. «Женщины и наряды» наверняка давным-давно ушли в печать. И сама мысль об этом внушала мне безразличие. Если Бог заранее определил, как все пойдет, можно спокойно сесть на край могилы и ждать, когда грянет гром. А я ведь даже в Бога не верил. Мне с лихвой хватало счетчиков, знаков и Тетушек. Хотя уже потому, что меня терзали подобные мысли, что-то в Нем есть, ну то есть в Боге. Кто может, поймет. Так или иначе, я был измучен, вилял из стороны в сторону и к тому времени, когда наконец добрался до Сигнала, совершенно потерял надежду.

Ивер Малт, мальчишка из бараков, все так же сидел на хлипком складном стуле, без майки, с лицом, почти целиком закрытым здоровенными темными очками. Судя по всему, он прочно обосновался на этом месте. Я быстро огляделся, но папаши его не увидел, и шума из мастерской не доносилось. Последняя курица тоже исчезла, и оружия на колоде нет.

– У вас есть телефон? – спросил я.

– Не-а.

– Не знаешь, откуда бы можно позвонить?

– Знаю!

– Откуда же?

– Это стоит денег.

– У меня есть деньги.

– Сколько?

– Пятьдесят крон.

Ивер медленно сдвинул пальцем очки на лоб, прищурился:

– Пятьдесят крон?

– Да. Пятьдесят. Говори быстрей.

Ивер медленно встал, отошел к бельевой веревке, протянутой меж усохшим деревом и столбом, сдернул с нее футболку. А я в ту же минуту заметил женщину, наверняка его мать, кого же еще, ту, прозванную немецкой девкой, поскольку она родила от вражеского солдата ребенка, внебрачного сына, которого никто не видал и который до сих пор существовал только в буйных сплетнях да досужей болтовне. Она вышла из сарая, больше смахивавшего на земляной погреб и расположенного за кучами металлолома и мусора, и несла в руке корзинку с объедками или, может, еще с чем-то. Скотину кормила, подумал я. Она заметила меня лишь теперь и на секунду приостановилась. В сапогах, в грубой темной одежде, на голове красный платок. Я не знал, как поступить, надо ли подойти к ней, поклониться и поздороваться, а от Ивера помощи никакой, он стоял с футболкой в руке и растерянно молчал. Она пошла дальше, быстрым шагом, и исчезла в доме, в бараке. Ивер по-прежнему не говорил ни слова. Не день, а сущее испытание. Я вдруг почувствовал себя здесь нежеланным пришельцем, что, пожалуй, не так уж и странно. Как бы то ни было, я едва не угробил Ивера, когда приходил прошлый раз. Но и кое-что еще здесь, на Сигнале, было не так. Я не имею в виду обломки и мусор, валявшиеся повсюду. Я о другом. Не скажу точно, что именно вызывало это впечатление, просто я сразу чую, когда что-то не так. И сейчас я чуял вроде как дисбаланс, шаткость, как когда корабельный груз сдвигается и судно грозит перевернуться.

– Мамаша моя, – сказал Ивер. – Не обращай внимания.

Она снова вышла, с той же корзинкой. Сейчас там лежали большие ломти хлеба и ведерко клубничного варенья. Остановилась передо мной:

– Стало быть, ты Кристиан?

Я протянул руку, но она не могла пожать ее, так как обеими руками держала корзинку.

– Мне очень жаль… я имею в виду историю с ружьем.

– Оно не должно было там лежать. Заряженное. Вина не твоя.

– Все равно простите.

– Возьми лучше хлебца. Домашний. И забудем про ружье.

Я не люблю есть у других, в смысле, есть чужую еду. В крайнем случае могу принести с собой свою и съесть ее, хотя для этого редко когда бывает повод, но чужую еду? Нет, спасибо большое.

– Спасибо большое, – сказал я.

Взял ломоть. Как уже говорилось, я вежливый. Это наследственное. Можно помереть от вежливости. Я был готов помереть. Красное варенье текло по пальцам. Я жевал и жевал, а Ивер с матерью пристально за мной следили, что хуже всего, когда ешь чужую еду; в смысле, те, кто ее приготовил, стараются не упустить ни единой гримасы, ни единого чавканья, норовят оценить твой восторг, твою благодарность. На глаза наворачивались слезы. В горле стоял комок. Язык искал пристанища за язычком. И тут что-то произошло. Прямо чудо какое-то. Мне открылась суть хлеба. Иначе не скажешь. Нечто большее, чем теплый, мягкий вкус, большее, чем хрустящая корочка, эхом отзывавшаяся во всем теле, большее, чем просто сытость. Во мне свершилась суть хлеба. Суть хлеба – нечто большее, чем просто насыщать. Он утоляет совсем иной голод. Это благословенная трапеза. Я взял еще ломоть. Мамаша улыбнулась.

– Все берут еще ломоть, – сказала она.

В конце концов Ивер почти силком потащил меня на пристань, где причалил «Оксвалл», старая калоша. Согласно плану, я позвоню оттуда. Мы подождали, пока пассажиры не сошли на берег. И поднялись на борт. Была высокая вода. Капитан нас сосчитал. Я объяснил ему ситуацию. Речь шла о жизни. Мой папа сломал ногу. Перелом сложный. Он находится на грани. Между жизнью и смертью. Мне необходимо позвонить. Деньги у меня есть, я заплачу. Дело срочное. Капитана куда больше интересовало, почему Ивер Малт не рыбачит. Косяк повернул возле Стейлене?

– Медузы, – сказал Ивер. – Медузы его не пропускают.

– Дело срочное, – повторил я.

– Я сам решаю, когда срочное, а когда нет, – отрубил Капитан.

Он еще немного подождал, бросил взгляд на безлюдную пристань и последний автобус, который выпустил поверх асфальта ковер выхлопных газов, проверил цифры на счетчике – мы с Ивером, то бишь двое, – смахнул песчинку с плеча безупречной тужурки, а время шло, уходило от меня, он опять проверил счетчик, будто это часы, и наконец сказал:

– Можешь позвонить. Только быстро. Времени в обрез.

Я разменял в киоске пятидесятикроновую купюру на четыре десятки, шесть монет по кроне и восемь по пятьдесят эре, нашел телефон в тесной будке прямо возле туалета. Перелистал телефонную книгу, пропустив страницу с папиным именем, адресом и телефоном. Мамы там не было, хотя чаще всего, почти всегда, на звонки отвечала она. Меня поразила грустная и неприятная мысль, что мамы как бы нет. Нет ее, она существует лишь в моем и папином воображении. Найдя «Женщин и наряды», я набрал номер. Ответила телефонистка на коммутаторе, и я попросил соединить меня с редактором. Соединить она никак не могла. Кто я такой? Фундер, сказал я. Писатель. После долгих препирательств она соединила меня с каким-то секретарем. Я изложил свое дело. Публиковать нельзя, ни под каким видом. Что за стихи? «Промежуточное время»! «Часы на Драмменсвейен»! Меня соединили с редакторшей, пришлось опять начинать сначала.

– Вполне получится, – сказала она.

– Получится?

– Да. Мы не станем печатать, раз ты не хочешь.

– Не станете?

– Конечно не станем.

– Значит, если бы я не снял его, вы бы напечатали?

– Да, хотели. Всем тут очень понравилось твое стихотворение.

Секунду-другую я молча стоял в тесной будке, как долго, я понятия не имел, сжимал трубку обеими руками, пытаясь сложить два и два. Что ж, с такой договоренностью жить можно. Им стихи понравились, но, к сожалению, я не мог допустить, чтобы они их напечатали, пока не мог. Зато знал теперь, что достаточно хорош по крайней мере для «Женщин и нарядов». У меня был секрет, на который я мог опереться, мог укрыться за ним, схорониться в случае чего.

– Наверно, позднее можно будет все уладить, – сказал я.

– Было бы замечательно. У тебя не найдется маленького стихотворения с рифмами? Наши читательницы любят рифмы.

– Возможно. Я поищу. Еще раз спасибо.

Я повесил трубку. Меня приняли. Лифт внутри меня пошел вверх, по всем этажам, от стоп до макушки, потом звякнуло, двери открылись, и я мог шагнуть в небеса. Кстати, я и не предполагал, что во мне столько этажей. Голова шла кругом, того и гляди перевернусь. Наверно, оттого, что меня приняли. Пусть даже всего-навсего в «Женщинах и нарядах». Вот оно, подлинное счастье. Мое счастье. Мне хотелось, чтобы оно длилось. Значит, надо повторить. Писать еще. Остаток жизни я писал еще и еще, чтобы продлить счастье, пока оно не обернулось против меня, не обернулось ко мне пустой страницей.

Тут я сообразил, что не только я норовлю опрокинуться, но и «Оксвалл», ржавое корыто, мой корабль счастья, тоже кренится, а когда я вышел на палубу, мы уже входили в Бунне-фьорд, держали курс на тени и гнилую стоячую воду. Ивер стоял у бухты троса и, увидев меня, засмеялся. Мог хотя бы сказать, что паром отчалил, а мы еще на борту. Но я не сумел разозлиться. Сейчас ничто не могло меня разозлить. И совсем уж странно: я ничуть не нервничал, не нервничал из-за того, что мама будет нервничать, поскольку меня так долго нет, и опять же меня нисколько не волновало, что она станет выпытывать, куда я потратил деньги. Беспокоило меня только, что я вообще не беспокоился. Не как обычно. Я стал рядом с Ивером. Резкий холод поднимался от воды, которая из серебряной стала черной.

– У меня есть два секрета, – сказал Ивер.

– А у меня нет.

– А сколько у тебя?

– Ни одного.

– Ни одного? Врешь! Секреты есть у всех.

– Не у меня.

Ивер посмотрел на меня, во взгляде его сквозило что-то испуганное и жесткое.

– У друзей нет секретов друг от друга, – сказал он.

– Пожалуй.

– Иначе они не друзья.

– Верно.

Ивер достал пачку сигарет, там оставалась всего одна, он закурил ее, медленно и глубоко затянулся, протянул мне.

– Ты прочел книгу? – спросил он.

– Нет еще. Она очень большая, правда ведь?

– Когда прочтешь, расскажешь, как там все было, ладно?

– Почему ты ее отдал, раз еще не прочел?

– Я не умею читать.

Я затянулся разок, голова закружилась еще сильнее, и я не понял толком, не ослышался ли.

– Не умеешь читать?

– Чертовы буквы не стоят на месте. Скачут все время туда-сюда. Черт бы их побрал!

– Может, тебе нужны очки?

– С глазами у меня все в порядке. Так сказал школьный врач.

– Что еще он говорит?

– Что я дурак.

Я кивнул на ящик, где, наверно, хранилось что-то хрупкое, потому что на крышке крупными буквами было написано: осторожно!

– Что там написано?

– Да иди ты! Теперь твоя очередь.

– Моя очередь? В каком смысле?

– Рассказать секрет. Ты тоже дурак?

– Нет у меня секретов.

– Я думал, мы друзья.

– А мы друзья? Вот не знал.

Ивер как бы съежился и стал похож на обиженного малыша. Я пожалел о своих словах. Обычно я так не говорил. Обычно я поддакивал. Обычно со всеми соглашался, насколько возможно. Может, счастье сделало меня таким бесчувственным и неуязвимым, таким высокомерным и холодным? Так действует счастье? Я вспомнил, что сказала Хайди, когда я поинтересовался, почему она не уедет домой, раз боится, как поступит Лисбет: Она моя подруга. Я за нее в ответе. Да, плохой я человек, видимо гнилой до мозга костей. Я добавил, растерянно и не слишком убедительно, как я сам слышал:

– Зато теперь знаю. Что мы друзья, я имею в виду.

– О’кей.

– Может, помочь тебе с буквами?

– Здорово.

– А какой у тебя второй секрет?

– Не скажу.

– Твой брат? Это он – секрет?

Ивер Малт медленно выпрямился, посмотрел на меня в упор. Во взгляде сквозило что-то резкое, мрачное, я толком не понял что, но явно что-то неприятное.

– У меня нет брата. Так что можешь послать его подальше.

– Из-за этого злиться незачем, – сказал я.

– Я не злюсь. Ты меня злым не видал.

Не знаю почему, но, вместо того чтобы придержать язык, я упрямо продолжил:

– Твой полубрат… Это он – второй секрет?

– Да пошли ты его подальше! Нет у меня никакого полубрата!

На миг мне показалось, что сейчас я получу по морде, я попятился, наткнулся на бухту троса и рухнул на палубу. Ивер стоял, возвышаясь надо мной.

– Я все равно знаю твой секрет, – сказал он.

– Стало быть, ты знаешь больше меня.

– Ты завел себе девчонку.

Я рассмеялся:

– Девчонку? Да ни фига! Понятия не имею, о чем ты.

– О той новенькой. Которая приехала вместе с дочкой помощника судьи.

– Она вовсе не моя девчонка.

– А вот и нет. Именно что твоя. Поэтому для меня больше нет места. Так?

Это слово прозвучало как мольба. Так? Голос у него был тусклый, почти неузнаваемый. Я поднялся на ноги, некоторое время смотрел в сторону, и только потом мне хватило духу встретиться с его умоляющим, собачьим взглядом. Лучше бы он разозлился, я бы предпочел злость.

– Конечно есть, – сказал я. – Место для тебя. Вдобавок она мне вовсе не подружка.

Я начал мерзнуть. В тени на горном склоне сидели бледные ребятишки. До меня долетела фальшивая музыка проигрывателя с почти разряженными батарейками. Ивер Малт набрал в грудь воздуху и задержал дыхание:

– Нет. Просто ты сам еще не знаешь. Что она твоя подружка.

12

Я сидел за машинкой, ждал, что снова появится Хайди, а потому, конечно, не написал ни слова. Невозможно одновременно сочинять и ждать, даже когда ждешь самих стихов, понимай кто может, но я-то, конечно, мало-помалу понял. «Закат Луны» замер. Бумага начала желтеть. Выгорать на солнце. Я выдернул лист из машинки, вставил новый, напечатал заголовок и опять застрял. Хайди не приходила. Как я ни молотил по клавишам, не приходила. К счастью, шел дождь. По крайней мере, не услышу, как мама талдычит, что я должен пойти купаться, ведь летом все купаются, и, если я осенью приду в новую школу бледным, как покойник, все подумают, что на каникулы я никуда не ездил, а значит, у нас нет средств, а уж этого ей, понятно, совсем не хотелось. К тому же я полагал, что большинство на французской линии такие же бледные, и если я не буду достаточно бледным, то заключу с Тетушкой Соффен уговор заработать значок за плавание в уксусе. Выходил я только в туалет или спускался по утрам к почтовому ящику за газетой, а еще дважды в неделю приносил коробку с колониальными товарами, которую торговец ставил у калитки, и выносил пустую коробку, в смысле – когда полная пустела. Мама временами ходила к вдове Суета Гулликсен позвонить папе, узнать, как он себя чувствует. У него дела шли неплохо. Нога срасталась, но, вообще-то, больше всего пострадала стопа. Я все сидел за пишмашинкой и не писал. Мечтал только об одном – услышать визг ржавой калитки и увидеть на дорожке Хайди. Но слышал лишь грузовозы, такие тяжелые от цемента и железа, что шли они чуть ли не под водой.

Рано или поздно дождь кончился. Июль сидел в засаде. Надо бы говорить не «апрельский дурак», а «июньский». Небо обернулось тугой голубой скатертью. Я видел ее изнанку или лицо? Примерно так я размышлял. Смерть – белая скатерть, которую ты накрываешь с изнанки. Пустые стаканы и тарелки висят прямо над тобой, столовые приборы ищут твоих рук, салфетка падает на пол, ставший потолком. Примерно так я думаю до сих пор. Я вдыхал прозу и выдыхал метафоры. Но что проку? Только болели голова и живот. Потом сидеть в доме стало слишком жарко, особенно в мансарде. Клавиши-буквы на машинке едва не плавились. Откроешь окно – вообще дышать нечем. Мусорная корзина скоро наполнилась, а на странице по-прежнему красовался один только заголовок. Я пытался успокоить себя тем, что не могу закончить стихи, пока «Аполлон» не сел на бедную Луну, нельзя же писать авансом, это обман, ну а когда закончу, прочту вслух Хайди. Она первая услышит, самая первая. Я перебрался в шезлонг в узкой, бесценной тени за флагштоком и взялся за «Моби Дика». Что-то ведь надо делать. Мне не отвязаться от Ивера Малта, пока я не прочту эту книгу. Но я не справился. Прочел первую страницу и был вынужден перечитать ее еще раз. Прочел первую страницу и был вынужден перечитать еще раз. Прочел первую фразу и был вынужден перечитать еще раз. Зовите меня Измаил[3]. Вместо чтения я принялся считать слова. Только на первой странице их оказалось 763. Сколько это букв? 2214. Не говоря уже о пробелах. Их тоже больше чем достаточно, а именно 634. Меня охватила паника. Как я могу стать писателем, если только считаю слова, а не пишу их? Ивер Малт, мой злой гений, приговорил меня к опасному для жизни чтению.

Господи, наконец-то скрипнула калитка. Бинокль лежал наготове, не то чтобы без него я не мог разглядеть, кто пришел, но хорошо иметь его под рукой, когда меня никто не видит. Пришла не Хайди. Пришел Ивер Малт. Принес ящик с провизией, поставил на крыльцо. Когда мама выглянула из кухни, он сдернул с головы безнадежную кепку, глубоко поклонился и взмахнул рукой, будто держал в ней бархатный берет. Мама изменилась в лице. Что-то сказала (я не расслышал слов), ненадолго исчезла, потом вернулась и дала Иверу Малту монетку. Мне хотелось провалиться на самое дно колодца и остаться там со всеми моими обличьями. Ивер Малт на нас не работал! Ему не надо платить! Ивер Малт не должен получать чаевые! Мама что, решила его нанять? Теперь он шел ко мне. Я спрятал книгу под шезлонг, закрыл глаза и притворился, будто сплю и ни фига не вижу. Услыхал, что он остановился рядом.

– Классная у тебя мамаша.

Я открыл глаза и громко зевнул.

– Привет, Ивер. Это ты?

– Орел или решка?

– Без разницы.

– Выбирай. Иначе нельзя.

– Орел.

– Решка.

Ивер подбросил монетку, она взлетала все выше и выше, сверкая в ярком свете, на миг замерла в вышине ребром, то бишь разом орел и решка, и упала прямо к нему на ладонь. Он прихлопнул ее другой ладонью, подождал немного, снял руку и посмотрел:

– Орел.

– И что?

– Ты выиграл.

– Что?

Ивер только плечами пожал:

– Какая разница. Выиграл, и все. Вот что главное.

Я не понял Ивера Малта, да и не хотел понимать. Он прислонился плечом к флагштоку, отколупнул кусочек краски, сунул в карман.

– Почему ты не носишь ботинки? – спросил я.

– Потому!

– Почему «потому»?

– Потому что они мне не нужны.

– Всем нужны ботинки.

– Но не индейцам. Знаешь, как говорили индейцы?

Я хмыкнул.

– Они говорили, надо ходить босиком, чтобы не свалиться с шарика.

– Свалиться?

– Прямо под землей расположены магниты, верно? Иначе бы мы все попбдали.

– Я-то не упал.

– Пока что. Тебе бы тоже не помешало ходить босиком.

– Я-то не упал, – повторил я.

– Слышу.

– Тебе что, начхать на мою ногу, да?

– На какую?

– Как «на какую»? Ясное дело, на правую.

– Не вижу разницы.

Я дал ему бинокль и поднял ноги повыше:

– Теперь видишь разницу, а?

Но Ивер Малт на меня не смотрел. Смеясь, он медленно поворачивался по кругу. Наконец остановился и кивнул в сторону сортира:

– Твой велик.

– Не могу отпереть замок.

– Какой замок?

– Кодовый.

Мы пошли туда, вернее, я пошел следом за Ивером.

– Ты забыл код?

– Нет. Просто он не действует.

– Что за код?

– Мой рост.

Ивер долго смотрел на меня.

– Наверно, ты подрос, – сказал он.

– И что?

– Стал выше, верно?

– И что?

– Значит, нужен новый код. Неужели не понятно?

От Иверовой логики у меня голова пошла кругом. Убедительно и вместе с тем безумно. Конечно, надо придумать новый код. Я стал выше прошлогоднего кода. Неудивительно, что он не действует. Все теперь не так. Ивер порылся в кармане коротких штанов, что-то там нашел – гвоздь, кусок стальной проволоки или еще что, я не видел, потому что он присел на корточки спиной ко мне и мигом открыл замок. Я услышал замечательный щелчок, с каким детали встают на свои места, и ощутил глубокое удовлетворение, будто замок шлепнул по моей ладони.

– Как ты это сделал?

– Не скажу.

– Да ладно тебе!

– Не скажу. Иначе ты по гроб жизни будешь воровать велики.

– Не ерунди. Скажи. Вдруг я забуду код.

– А ты его не запирай. Какая разница.

– А вдруг сопрут?

– Кто? Я?

– Я не это имел в виду.

Ивер Малт помолчал, стоя с биноклем на шее.

– Ты закончил? – наконец спросил он.

– Что закончил?

– «Моби Дика».

– Нет еще. Но…

Он замахал руками, перебил меня:

– Ничего не говори! Ни слова, пока не прочтешь до конца! Ни слова!

Он хотел снять бинокль, и я, в свою очередь, остановил его:

– Можешь оставить себе.

– Оставить? Бинокль?

– Да. Я же сказал.

Ивер Малт медленно отпустил ремешок, как-то странно улыбнулся, чуть ли не смущенно. А потом исчез среди сосен и муравейников, за живой изгородью и под землей, за оградой, в Яме, поднялся к почтовым ящикам и двинул к Сигналу. Испарился. Сегодня я по-прежнему сомневаюсь, когда падаю духом и меня одолевают сомнения, – сомневаюсь, а было ли то лето вообще или оно существует только в моей памяти, в моем собственном мире, искривление времени и пространства, которое могу помнить один я, а больше никто.

13

Случалось, сидя на балконе под синей маркизой, мама пела, особенно по утрам, когда думала, что, кроме нее, еще никто не встал, но я-то слышал. Она и в городе пела, в остальное время года. Порой, когда я приходил из школы раньше обычного – я не прогуливал, нет, просто кто-нибудь из учителей заболевал, а подменить его было некем, – я уже внизу, у лестницы, слышал, как мама поет, и тогда стоял возле почтовых ящиков, слушал ее песни, и они наполняли меня огромным облегчением, а одновременно тревожили, вроде как внушали сомнения и печаль, хотя в ту пору я бы, конечно, не употребил именно эти слова, чтобы описать свои чувства, – эти слова предназначены исключительно для воспоминаний, однако ж я далеко не уверен, мудрее ли я сейчас, когда пишу. В ту пору я ничего не знал, зато все понимал. Теперь я все знаю, но ничего не понимаю. В общем, я стоял в прохладном подъезде и слушал, а мама даже не подозревала. Почему она не пела для других? Тетушки всегда твердили, что мама могла бы стать знаменитостью, ее голосом восхищались, а когда училась в средней школе, она пела перед разными обществами и на разных собраниях в округе. Ей всегда аплодировали стоя. Тетушки говорили, она могла бы добиться большого успеха, если бы продолжала петь. Но мама бросила пение и пела теперь, только оставаясь одна в городской квартире, то есть в первой половине дня, когда папа был в конторе, а я в школе. Квартира была ее сценой, а дачный балкон летом – оперой. Когда она бросила пение? Когда вышла за папу? Когда родился я? Мое рождение поставило крест на ее будущем? Она больше не могла петь из-за нас? Или из-за меня? Я был так требователен, это я-то, который и в дверь обычно входит тихонечко? Неужели мы с папой занимали в ее жизни столько места, что пение, ее пение и песни мало-помалу отступили: «Over the Rainbow», «Heaven Can Wait», «Cheek to Cheek», «We’ll Meet Again», «Bei mir bist du so schön», «There’s a Song in the Air», «Will You Remember», «Whistle While You Work», «Thanks for the Memory». Достаточно одних названий. Они радовали меня. Летели вдаль на глубоком искреннем дыхании. Особенно я любил «Blue Skies», «Синее небо». Слова, ритм, мелодия – все как надо, песня без сучка без задоринки, которая ни за что не цеплялась, просто лилась, песня, которая оставляла все позади, указывала вперед и, стало быть, была мне по сердцу, потому что мое сердце сделано не так. И все же: «You Can’t Stop Me», «Вы меня не остановите». А она остановилась, бросила. Сколько же песен мир проворонил? Но мгновение спустя я думаю: может, она бросила пение по своей воле? Может, ей казалось, она поет недостаточно хорошо и продолжать нет смысла? Может, она просто-напросто знала свой потолок? Может, знала, что петь лучше уже не сумеет, и потому ограничила пение кухней и балконом? Позднее я, конечно, сообразил, что угадывал здесь собственный страх – страх перед собственной полной ограниченностью и огромной посредственностью. Я помню день, когда издательство приняло мою первую книгу – сборник стихов. Мне было двадцать лет. Я поэт. Я сожгу все мосты. Они уже в огне. Всю дорогу от студгородка Согн до мамы я шел пешком, мама тогда сидела одна в квартире, где я вырос, и не пела, во всяком случае не пела, когда я взбегал по лестнице и отпирал дверь (значит, ключи у меня были по-прежнему), я нашел маму на кухне – где же еще – и протянул ей письмо. Прочти! – сказал я. Я сжигаю мосты! – сказал я, когда она читала письмо. Они уже в огне! Она вернула мне письмо. Я тобой горжусь, сказала она. Правда горжусь. В ту же секунду я, будто в этом была некая логика, вспомнил, что тем летом мне самому следовало сказать ей то же самое: что я ею горжусь. Я хоть раз спросил маму, как ей живется? Чего ей хочется? Никогда. Я сжигаю все мосты, повторил я. Они в огне. Эта неподходящая и фальшивая фраза втемяшилась мне в голову. Почему? – спросила мама. Почему? Почему! Разве ты не видишь, что здесь написано! Я принят! Я горжусь тобой, повторила мама. Только сперва закончи учебу. На это у меня нет времени! Есть, Умник. У тебя вполне достаточно времени. А писать можешь по ночам. Я громко рассмеялся, прошелся по кухне, где мама накрыла для себя – желтая чайная чашка, зеленая масленка, салфетка в серебряном кольце, черносмородинное варенье в синей вазочке, два ломтика свежего хлеба и один хрустящий хлебец, завтрак, священная трапеза домохозяйки. Ты не представляешь себе, о чем говоришь! – воскликнул я. Отчего же, представляю. Я прекрасно знаю, как важно быть свободным. Эти ее слова ошеломили меня, даже поразили. Что ты сказала? Свободным? Мама отвернулась к окну. Самые высокие деревья в Робсампарке успели вырубить, поэтому солнце заливало всю кухню, материнскую контору на неспешной домашней фабрике. Мама стояла сейчас в своей конторе на бездействующей фабрике. Она вздрогнула всем телом, я заметил эту секундную дрожь, а может, и еще более короткую, но все ее существо словно бы ослабело – так мне подумалось, – однако она тотчас выпрямилась, взяла себя в руки, собралась и одним движением обуздала себя. Была весна. Писателем я стал в мае. Свободным? Что ты имеешь в виду? Только одно: ты не должен ни от кого зависеть, сказала мама. Закончи учебу и будь независимым. Только тогда ты сможешь сделать правильный выбор. Тебе понятно, чту говорит старая глупая женщина? Да, я понимал. Понимал, что говорит старая глупая женщина. Она тогда была на десять лет моложе, чем я сейчас. Бульшую часть того, что умею, я усвоил именно там, в недрах квартирной фабрики. Быть свободным – значит довести до конца. Быть свободным – значит завершить. Накрыть тебе тоже? – спросила мама. Или у тебя нет времени, раз уж ты теперь стал писателем? Мы рассмеялись. Конечно накрывай, сказал я. Писатель проголодался.

Книга вышла. Мир остался прежним. Я закончил учебу и некоторое время работал учителем, правда недолго, в одной из гимназий северного Осло, преподавал норвежский и историю. За это время я выпустил несколько книг, точнее, роман и два сборника стихов, одним я даже был доволен, по крайней мере названием, – удивительно, чаще всего я доволен именно названиями, – «Верблюд в моем сердце». В первое же утро, войдя в класс, где мне предстояло быть классным руководителем и вести норвежский, я получил прямо в лоб апельсином. Я видел, кто его бросил, но не стал ничего предпринимать, выжил ведь как-никак, и подумал, что, пожалуй, заставил себя уважать, сделав вид, что этого апельсина не существовало. Но я очень ошибался. Одним апельсином дело не кончилось. Мало-помалу у меня установились с классом хорошие отношения. Я полюбил учеников. Они тоже ко мне привыкли. Мы заключили своего рода перемирие, и всех это устраивало. Так что, наверно, я поступил правильно, сделав вид, что никакого апельсина не было. Добавлю только, что я попытался написать стихи об апельсинах, которых нет. Получилось очень плохо. Писал я, кстати, вечерами и ночами, проверив сочинения и подготовившись к завтрашним урокам. Однажды утром я совершенно продрогший шел по коридору в класс. Я даже опоздал, что совершенно не в моих привычках. У меня как раз вышел сборник стихов, и накануне появились рецензии, неоднозначные. Несколько рецензий вправду задели меня за живое. Там были оценки, с которыми я тогда примириться не мог, да и до сих пор не могу: что я-де неглубокий, остроумный и неглубокий и что мне нечего сказать. Я тащился по пустым коридорам, между вешалками, которые в таком состоянии духа напоминали мне бойню. Убоина вернулась на место происшествия. Стало быть, я был с похмелья и продрог. Вдобавок остроумный и неглубокий. Я снова и снова твердил фразу, которая всю ночь не давала мне заснуть: в следующий раз буду глубоким и тупым. Я мог бы даже пропеть ее. Может, и правда пропел, потому что дверь физического кабинета вдруг открылась и оттуда выглянул учитель, Гундерсен. Я пристыженно поник головой, ускорил шаг, нашел свой класс, и первое, что заметил, водворившись наконец на кафедре, была тишина. Не то чтобы они обычно шумели или вредничали; как я уже сказал, после апельсинов мы вполне ладили. Эта тишина была другая, совсем другая. Она прикрывала что-то еще, а именно тайну, известную ученикам, но не мне. Я мгновенно насторожился. Напомню, я не люблю неожиданностей. Предпочитаю, чтобы все оставалось как обычно. Я что, угодил в ловушку? Скоро тишина стала невыносимой, а у меня не было сил перейти в контратаку. Я просто ждал большого незримого апельсина. Как долго это продолжалось? Не знаю. Ученики что же, хотели таким манером наказать меня за опоздание на урок, наказать примерным поведением? Наказать тишиной? Но в лицах этих молодых ребят – моложе меня лет на пять-шесть, не больше, и живших другой жизнью, их лица были юные и нескладные – я не сумел отыскать тем утром дурных намерений, ни намека на малейшую каверзу, только ожидание. В конце концов класс тоже не выдержал. Один из мальчиков встал – кстати, тот самый, что в свое время залепил мне первым апельсином, – и показал на меня, вернее, куда-то мимо меня. Поскольку же это, с точки зрения класса, явно не помогло, они не вытерпели. Рухнули на парты, вздыхали, стонали, крича наперебой: Смотрите! Там! Я обернулся и увидел. На доске ученики нарисовали верблюда, заключили его в большущее сердце, а внизу написали: «Поздравляем, писатель Умник! Мы вами гордимся!» Они тоже звали меня Умником. Я не знал, куда деваться, как выйти из положения. Смутился и ушел в коридор. Уткнулся лбом в вешалку и заплакал. Хорошенькое дело – я, учитель, стою в коридоре и плачу от радости. Ученики отправили меня сюда. Отправили в коридор, чтобы плакать от радости. Я взял себя в руки, вернулся в класс, теперь тишина была другая, густая и сытая, почти тупая, ведь эти неуклюжие ученики смекнули, сколько серьезности заключено в признании. Они признали меня. Тут раздался звонок, урок окончился, и началась моя оставшаяся жизнь. Той же осенью я бросил работу учителя, зная, что мама была права тем утром на кухне, когда я, двадцатилетний, собирался сжечь все мосты. Тот, кто лишь сжигает мосты, сгорает сам. А глупец сжигает мосты, прежде чем их перейдет. Класс Грефсенской гимназии осенью 1980-го был моим мостом, переходом в общество, где я вплоть до сегодняшнего дня, когда пишу эти строки, буду заниматься писательством, – этот класс стал моей свободой.

Почему я не сказал маме, что она замечательно пела? Что я тайком слушал ее? Что песни действовали на меня успокаивающе, что я любил ее репертуар, ведь эти песни несли весть о легкости, о непринужденности, которую я рано научился ценить, потому что мне самому ее недоставало, во мне все тянуло вниз или указывало прямиком вверх. Ее песни дарили утешение, радость, сон, акустическую меланхолию. У ее песен была своя пора года. Когда она пела «Blue Skies», я знал, что пришла весна. Точно так же я знал, что, если она не пела, что-то было не в порядке. Так почему же, если она не пела, я не спрашивал, чту не в порядке? Почему не подарил ей свое признание, не сказал прямо, что она пела замечательно, да-да, совершенно замечательно? Я ничего не сказал. Наоборот, использовал любую возможность, чтобы обругать ее песни: мол, они замшелые, она может оставить их себе, им место в доме престарелых и еще того хуже. Что говорила на это мама? Это теперь мои песни совершенно заурядные, говорила она.

Это теперь мои песни совершенно заурядные.

14

Хайди в гости не приходила, и мало-помалу я, при моей умственной отсталости, понял, что, если Луна не идет к тебе, ты попросту должен сам отправиться на Луну, пусть даже это не так уж просто, поскольку я еще не утвердил свой флаг на этой планете и вообще ни на какой, раз уж на то пошло, а так оно и было. Я сидел в мансардной комнате и боялся, то есть пытался сочинить, как все будет. Хотел опередить мечты. Мечты, принадлежавшие ночи и сну, были непроизвольны и отрывочны. Их вечно заносило, когда все начинало идти на лад. Иначе с сочинительством, со снами наяву, которые можно с первой же минуты контролировать, а не идти у них на поводу. Прежде всего, когда я приду, Хайди будет одна. Шайка папенькиных сынков утонула возле Стейлене, а Лисбет сидела под арестом за тунеядство и дожидалась в женской тюрьме Бредтвейт смертного приговора. Помощник судьи уехал на Нордкап выносить там приговоры. Я тоже тосковала по тебе, скажет Хайди, выйдя мне навстречу. Я тоже. Что же тебя так задержало? Стихи, милая. Мне надо было закончить стихотворение, иначе я бы не рискнул посмотреть тебе в глаза. Прочти, дорогой. Прочти мне. А после я прочту его тебе. После чего? Сперва мне хочется трахнуться.

Мой девиз: все в голове!

Я надел рубашку, которая висела в шкафу со времен распада унии, оставил теннисные туфли и выдрал из джинсов несколько ниток. Мне тоже нужна форма, тогда никто не спутает меня с подонками из Тройки.

Мама сидела на балконе.

– Ты вправду решил идти в таком виде?

– А что?

– Сущий оборванец. Хотя бы обуйся.

– Босиком лучше. Иначе я рискую свалиться с шарика.

– Да ты давно свалился. Пробуешь походить на Ивера?

Я жутко разозлился. Всю маркизу в клочья бы порвал. Неужто все, даже родная мать, думают, что я подражатель, копия, дурацкий оттиск? Знали бы они, насколько я уникален. Знали бы, что мое стихотворение приняли в журнал, – стихотворение, которое никто за меня не писал, которого не существовало, пока я его не сочинил. Они бы споткнулись о мои вмятины и никогда больше не встали. Я им покажу. Рано или поздно покажу.

– Незачем было давать ему деньги!

– А что в этом плохого? Он оказал нам услугу.

– И что?

– Ты мог бы и сам принести ящик. Если б немножко напрягся.

– Может, я вообще особо не напрягаюсь!

– Ты куда?

– Никуда.

– Никуда? Значит, к Иверу Малту?

– Нет, не к Иверу Малту. Прокачусь на велике. Это тоже не годится?

– Я думала, мы сходим искупаться и позагорать.

– Пожалуй, в другой раз.

– В другой раз? Другого раза может и не быть.

Мама смотрела на фьорд, на холмы по другую сторону, тонувшие в сиянии света и воды. Не надо было маме так говорить. Эти слова повторялись тем летом снова и снова. В другой раз. Другого раза может и не быть. Невыносимый припев. Можно положить на музыку и нанять «Серебряных мальчиков», звучать будет прескверно, и хуже всего, что не фальшиво, а правильно. Я сел, не смея спросить, что она имела в виду, когда сказала, что другого раза может и не быть.

– У нас есть фотографии Тетушки Соффен в молодости? – спросил я.

– Зачем тебе?

– Просто вдруг подумал. Нельзя, что ли? Для всего нужны причины?

– А я подумала, почему тебя вдруг заинтересовали старые фотографии Тетушки Соффен. Кстати, злиться совершенно незачем.

– Я не злюсь.

– Но выглядишь злым.

– Ты еще не видала меня злым, – сказал я.

Некоторое время мама молча с удивлением смотрела на меня, потом ушла в комнату и принялась рыться в ящиках. Желтый блокнотик лежал на столе. Лето 1969-го. Мне захотелось в него заглянуть. Не знаю почему. Почему мне захотелось взглянуть на ее подсчеты и списки для памяти? Но мысль, что надо заглянуть в желтый блокнотик, застряла в голове. Не давала покоя. Так уж я устроен: если вбил что-то себе в голову, то непременно должен сделать, иначе не успокоюсь. Но пришлось одуматься. Мама вернулась с фотоальбомом, положила его на стол между нами. Я перелистал несколько фотографий, которые ни о чем мне не говорили. Тут мама остановила меня, показала:

– Вот она. Тетушка Соффен в молодости.

Она сидит в плетеном кресле перед балконом. Лето. Резкие тени. Платье по щиколотку. На коленях зонтик от солнца. Личико круглое, маленькое. Похожа на щеночка. Как давно это было? У Тетушек нет возраста. Это могло быть до Рождества Христова или около того, если б тогда уже придумали снимать на пленку, я имею в виду.

– Самая красивая девушка в Христиании, – сказал я.

– Да, она действительно была хороша собой. Как и все Тетушки.

На снимке было несколько человек. За спиной у Тетушки Соффен стоял господин в белом костюме, в шляпе, из-под усов выглядывала трубка. Он опирался рукой о спинку кресла и щурил глаза, то ли из-за дыма, то ли из-за яркого солнца, то ли еще из-за чего.

– Кто этот тип?

– Не говори так.

– Кто этот джентльмен?

– Кавалер Тетушки Соффен. Француз. Кажется, музыкант.

– Господи. Вот почему, стало быть, Тетушка Соффен знает французский.

– Ты говорил с ней по-французски?

– Нет. Она со мной. И что с ним случилось?

– Они собирались пожениться. Но ничего не вышло. Он вернулся во Францию, и больше Соффен о нем не слышала.

Ничего не вышло. Эти слова вцепились в меня мертвой хваткой. Сколько всего никогда не выходит. По сути, бульшая часть. Мир полон того, что так и не вышло. Совершенно невыносимо. На снимке Соффен улыбается и выглядит лукаво, будто у нее есть большой секрет и этот секрет – будущее. Видимо, она счастлива. Да, счастлива. Так я решаю. Жизнь на пороге. На пороге свершения. Соффен закончила сборы. Приготовилась. Ждет только команды «старт!», ведь она готова, целиком и полностью. Но команды не последовало. Когда мы рассматриваем фото, всё уже в прошлом. Дистанция пройдена. И что в промежутке? То, что так и не вышло. Меня захлестнула огромная печаль, селезенка разрослась, не только из-за Тетушки Соффен, но и из-за меня самого, ведь я был занят собой и занят до сих пор, потому что вдруг подумал обо всем том, что не выйдет и в моей жизни, этот баланс всегда будет минусовым, красные цифры над кроватью.

– Значит, он оказался мерзавцем, – сказал я.

Мама фыркнула:

– Так и есть. Мерзавцем.

На фото был еще один человек, девочка, чуть-чуть повыше цветочных ящиков на балконе. Фотографироваться ее, скорее всего, не звали. Ей просто любопытно посмотреть, что происходит. Она не хочет ничего пропустить. Короткостриженная, с челочкой, под пажа, так это называется, взгляд открытый навстречу всему и вся. Она тоже готова, хотя и не до конца.

– Это я, – сказала мама.

Из нее что-то вышло? Свершилась ли ее жизнь? Была ли мама тем человеком, каким мечтала стать маленькая девочка среди цветов на балконе? Была ли мама той, что шла ей навстречу и исполняла ее желания? Я не знал. Не мог знать, о чем она мечтала. Если на то пошло, я мало, а то и вовсе ничего не знал ни о маме, ни о девочке, какой она была когда-то. Я обречен строить догадки. Утверждать иное – ложь.

– Сколько тебе там лет? – спросил я.

– Семь и четыре месяца.

– Ты так хорошо помнишь.

– Тем летом я выучилась плавать.

– Мне пора бежать, – сказал я.

Мама закрыла альбом:

– Я не то имела в виду.

– Ты о чем?

– Ну, когда сказала, что ты думаешь только о себе.

– Ничего страшного.

Пожалуй, она таки была права. Я не мог не признать. Я почти забыл, что папа в городе, в больнице, со сломанной ногой, а не здесь. И меня снова поразила смутная и мучительная мысль: я плохой человек, да, плохой. Чтобы стать хорошим, мне надо сосредоточиться. Такое само собой не получится, и, вообще-то, я предполагал, что хорошим человеком бывают от природы, а не по решению.

– Ты слышала о папе что-нибудь еще?

– Ему нужен покой.

– Может, съездим навестим его?

– Посмотрим.

– Посмотрим? Почему?

– Потому что ему нужен покой. – Мама вдруг улыбнулась и ласково посмотрела на меня. – Ее зовут Хайди?

– Кто тебе сказал?

– Тетушки упоминали девочку по имени Хайди.

– И что?

– Я просто спрашиваю, Крис. Ты ведь теперь ничего мне не рассказываешь.

– Как я могу рассказать, если рассказывать нечего?

– Я думала, ты поглядываешь на Лисбет.

– Лисбет? Зря ты так думаешь.

– Ладно. Но будь осторожен.

– Осторожен? Ты о чем?

– Когда ездишь на велосипеде. Ты легко можешь замечтаться. А в таком случае и до беды недалеко.

Вообще-то, я бы и не возражал, если б случилась беда. Ничего ведь не оставят в покое. Все им надо перевернуть вверх дном. Все камни надо непременно перевернуть, а я изволь выползать на их мерзкий свет. Невыносимо. Невыносимо даже просто подумать, что ничего в секрете не сохранишь. Тут у меня мелькнула мысль, головокружительная и всепоглощающая, почти нестерпимая, что сберечь в тайне я могу только одно – то, что напишу, оно еще не написано, еще не существует, но из него выйдет толк.

Я поехал довольно длинной окольной дорогой, чтобы успокоиться, но так и не остыл, в конце концов спрятал драндулет в кустах и дальше пошел пешком. Лисбет сидела в высокой траве, с крокетным молотком и пивом. Вдобавок только в одной половинке бикини, в нижней. А это не много. Да что там, исчезающе мало. Я сунул руки в карманы и совершенно непринужденно, не спеша направился к ней, но смотрел куда угодно, только не на ее грудь, не особенно большую и не вызывающую желания кричать «ура», но я бы кричал «ура» при виде любой груди, а она наверняка давно ходила без бюстгальтера, это точно, потому что грудь была такая же загорелая, как и остальной торс, да и бедра тоже, если взглянуть на них, и я невольно взглянул.

– В крокет играешь?

– Умный вопрос. Пиво пью.

– Вижу. А в перерывах играешь в крокет?

– Наоборот, в перерывах пью пиво. Ты нынче шикарный. Прифрантился?

– Не-а, с какой стати? А ты?

– Как видишь. Я прифрантилась совсем чуть-чуть. А ты чертовски пристально глядишь как раз на те места, где я не прифрантилась.

– Я думал, ты под домашним арестом.

– Я свободна. Как видишь. Свободна как птица.

– Вижу. А летать умеешь?

– Чертовски забавно с тобой поболтать. Но, кроме как болтать, ты еще что-нибудь умеешь?

– Ловить на жестянку.

Лисбет засмеялась, встала, допила пиво, а одновременно отмахнулась от назойливого слепня, который свалился в гамак, где отдыхала кошка, которая наконец-то могла чуток развлечься в этой знойной духоте. Больше я не нашел что сказать. Лисбет обернулась ко мне, опять хихикнула:

– Ловишь на жестянку… Я думала, ты вообще не осмелишься прийти.

– Не осмелюсь? Это почему же?

– Во всяком случае, собирался ты чертовски долго.

– А куда спешить?

– Как куда, храбрец? Она ждет возле купальни.

– Кто?

– Кто? Ты что, приперся глазеть на меня, красавчик?

– Я не глазею.

– По-твоему, тут глазеть не на что?

– Почему? Много на что можно поглазеть.

– Вот как? Чрезвычайно убедительно. Присмотрись получше, поэт. Ради меня.

Лисбет шагнула ближе и выпятила грудь, бесстыдно и в то же время застенчиво. Я отпрянул, поскольку не хотел впутываться в это, что бы это ни было. Она только что назвала меня поэтом?

– Твоих родителей здесь нет?

– Нет. А что? Они еще вчера уехали. Ты что-нибудь натворил? Требуется приговорчик?

– Вообще-то, нет. По горло сыт проповедями.

– Черт, Чаплин. Разговаривать с тобой все забавнее. Надо нам почаще общаться.

– С тобой тоже. Возле купальни, говоришь?

Лисбет кивнула в сторону фьорда:

– Вон там, дорогуша. Как замочишь ноги, считай, ты почти на месте.

– Отлично.

– А поймаешь ртом водоросли, значит забрался слишком далеко.

– Спасибочки. Очень мило с твоей стороны.

– Не стоит благодарности, красавчик. Веди себя хорошо.

Я пошел в ту сторону, куда указала Лисбет. Внезапно лес кончился, высокие сосны расступились, я вышел к береговым скалам и остановился. Мне почудилось, будто из одного мира я шагнул в другой. Расстояния исчезли, остались только во мне. Этим летом каждый день был дверью, которая скользила вбок, и я не имел выбора, поневоле шел вперед. Она сидела лицом к воде, на мостках возле купальни. Влажные волосы облепили плечи. Я видел блестящие капли на ее коже, секунду казалось, будто ей холодно, она завернулась в желтое полотенце. Это от меня повеяло холодом? Она заметила, что я стою и смотрю на нее? Я пошел к ней, стараясь, чтобы под ногами хрустели ракушки. Не хотел появиться чересчур неожиданно. Наконец она обернулась и вроде как не особенно удивилась, зато удивление изобразил я:

– Ой, это ты?

– Как видишь.

– Вода холодная?

– Прохладная.

Я сел рядом. Отсюда был хорошо виден город. Даже слышны куранты на башнях Ратуши – так близко мы находились, и за то короткое время, какое звукам требовалось, чтобы долететь до нас, они искажались и дрожали, под конец напоминая звон коровьих колокольцев под водой; я не то чтобы слышал раньше такие колокольцы под водой, но это сравнение показалось мне наиболее подходящим. Прожорливые чайки чистили клювы на солнышке и крикливо ссорились из-за мусора, который плавал в зеленой воде отлива – там кверху брюхом, размахивая клешнями, лежал краб. Мне хотелось одного – взять полотенце с плеч Хайди, стереть гусиную кожу и руку уже не убирать.

– Ты принес стихотворение? – спросила она.

– Да нет. Ну, в смысле, я еще не вполне закончил.

– Обещаешь прочесть мне? Когда закончишь?

– Ясное дело. Слово есть слово.

Она засмеялась, и я смутился. Если вдуматься, в то лето почти все смущались. Логичнее было бы наоборот, тем летом, когда люди покорили Луну, всем следовало бы задаваться. Однако ж нет. Что я говорил вот только что? Слово есть слово. Сказал так, будто продолжу: в горе и радости, пока смерть не разлучит нас и прочая и прочая. Иначе говоря, разговор забуксовал. Вообще-то, просто посидеть без трепа тоже хорошо, может, даже лучше, просто я так устроен, что не выношу молчания в присутствии других. В одиночестве я люблю тишину, прямо обожаю, часами могу сидеть один, не говоря ни слова, но вместе с другими, особенно с этой девочкой, с Хайди, тишина нестерпима.

– Ты читала «Моби Дика»? – спросил я.

– Только слыхала про него.

– Тогда тебе надо прочесть. Там про шестнадцатитонного кита-альбиноса, которого никто не может поймать.

– Кит-альбинос. А такие бывают?

– А то! Белый кит. Их немного. Может, вообще один. Если пересчитать. Зато этот один доживает до глубокой старости, понимаешь? Можешь взять у меня. Книгу, я имею в виду. Не кита. Если хочешь. Я тебе с удовольствием дам.

Я вдруг заметил, что Хайди смотрит на меня и пытается спрятать улыбку в одном уголке рта, в правом, но безуспешно; наверно, она сидела так все время, пока я работал на холостом ходу, заполняя Осло-фьорд туманом и выхлопом.

– Кстати, насчет белого кита, – сказала она. – Тебе не мешает немного подзагореть.

– Писатели не загорают.

– Да?

– Они умываются уксусом.

– Поэтому тебя прозвали Чаплином?

Тут я потерял нить разговора, надо хорошенько обдумать, какая связь между китом-альбиносом, писателями, уксусом и Чаплином, ведь даже я, местный чемпион по части метафор, и то смутился, смутился еще сильнее. Она что, испытывает меня? Да, наверняка. Испытывает. Я на высоте по части устных метафор. И вдруг расслабился, совсем расслабился, сам не знаю почему, расслабился, и все, оттого что сидел с душевной подругой в тихом уголке лета. Разве нельзя сказать все так, как оно есть? А если я скажу, она, может, вознаградит мою честность, может, я сумею подружиться с ней не только душой.

Я показал на свою правую ногу:

– Я родился ногами вперед.

– Вон как.

– Это большая редкость. Один раз на сто тысяч. Может, и больше, то есть меньше. В общем, большая редкость.

– Надеюсь. Я имею в виду матерей.

Кажется, она восприняла это не слишком всерьез.

– Я мог стать косолапым, – сказал я.

Сказал и сразу же пожалел. Косолапость не то, чем можно похвастаться. Надо действовать энергичнее.

– Мог заработать и кое-что похуже. Знаешь, когда пальцы на ноге скрючиваются узлом и разделить их невозможно. В худшем случае мне бы ампутировали обе ноги. К счастью, обошлось. Сама видишь.

– Обе?

– Обе. В лучшем случае одну. От колена.

– И поэтому они прозвали тебя Чаплином?

– Нога, видишь? Она стоит под углом. Как у Чаплина, верно? Только у него оба ботинка шли вкось. А ты как думала?

– Я думала, потому, что ты похож на черно-белый фильм.

– Но я же не немой, – сказал я. – По-твоему, мне надо завести тросточку?

Хайди хихикнула, улеглась, солнце осветило ее целиком. Знала бы она. Знала бы она, что именно сейчас сказала чистую правду.

– Ты забавный, – сказала она.

– Ты уже говорила. Что значит «забавный»? Тупой? Недоумок? Отсталый? Медлительный? Неандерталец?

Она ждала, пока я одолею деревянную лестницу в словарь.

– Просто другой, Крис.

– Я уже говорил, зови меня Фундер, Умник.

– Ладно, Умник. Просто чуть-чуть другой.

– Чуть-чуть?

Теперь я мог быть еще правдивее, чем Хайди. Решение за мной. Я добровольно показал ей свою ногу. Мог продолжить и показать ей вмятины, придать этому слову новый смысл. Но не рискнул. Не рискнул опрометчиво испортить то, что начиналось. Этим летом здесь, на узких мостках возле купальни, такое недопустимо. Я не хотел портить радость, ожидание, обратную волну надежды – безнадежно огромной надежды, будто жизнь, да-да, сама жизнь, дамы и господа, тяжелым грузовозом скользила мимо и тянула нас за собой или на дно. Сказки не должны начинаться словами: Давным-давно… Лучше так: В нынешнее время… Или еще лучше: Когда-нибудь… Я снял рубашку, а на желтом полотенце хватило места нам обоим. Вот тогда-то я понял свою внутреннюю суть, если она у меня есть, там внутри, а именно: я не хотел быть другим. Хотел быть заурядным. Если вдуматься, я хотел быть заурядным. Не хотел, чтобы моя суть поднимала вокруг себя шум. Мы лежали так близко, что я чувствовал прикосновение ее бедра и плеча. Расстояние между нами образовывало чашу, которая при малейшем движении заполнится или разобьется. Я накрыл ладонью руку Хайди, она не противилась. Первый шажок сделан, но впереди еще долгий путь. Тут я услыхал, что сквозь тучи чаек приближается моторка. Мы оба тотчас сели. Конечно же, это Путте и его шайка. К сожалению, они не пошли ко дну возле Стейлене. Один – ноль в пользу треклятой реальности. Все они стояли в лодке и швыряли пустые бутылки в море или в чаек, что по большому счету одно и то же. Пора мне себя показать.

– Прекратите! – крикнул я.

– Здоруво, Бледнолицый!

Бледнолицый? Новое прозвище, едва я начал привыкать ко всем прочим?

– Бледнолицый? Это еще кто? Я никого не вижу!

– Ясное дело, ты до того бледный, что скоро совсем прозрачным станешь. А кстати, ты нынче рыбачишь с жестянкой или без?

– Очень смешно.

– Поймал что-нибудь, а, Бледнолицый? Или только клюет маленько?

Хохот, хохот. Самодовольный хохот. Как я ненавидел и презирал этот хвастливый хохот, какой некоторые позволяют себе, когда вообще ничего смешного нет. Но Хайди не смеялась. А значит, все это не имело значения. Пускай хохочут сколько влезет, пока Хайди не смеется. У меня чуть ноги не подкосились.

– Прекратите! – повторил я.

– Чего?

– Швырять в море пустые бутылки. Рыбы могут порезаться.

– Порезаться? Вот было бы классно, а? Ловил бы потрошеную макрель!

Они с грохотом причалили, аж мостки задрожали. Здесь привальных столбов не было, и ничто не самортизировало удара. Я не намерен особо задерживаться на этой бездарной шайке, скажу только, что Путте хотел забрать Хайди и двинуть к следующим купальням, они что-то затевали, вроде бы праздник отлива, но Хайди отказалась, и в конце концов Путте разозлился.

– Может, Лисбет не занята, – сказал я.

Почему я так сказал? Путте смотрел на меня, Хайди смотрела на меня, все смотрели на меня.

– Лисбет не занята? Что ты имеешь в виду?

– Может, она захочет поехать с вами, вот и все.

– Не занята? Ты что, трахаешься с Лисбет? Неужели?

– Я не это имел в виду. С какой стати мне трахаться с Лисбет?

– Почем я знаю? Я не телепат. Возьми себя в руки, Бледнолицый! Еще сгоришь на солнце смотри.

– Я с Лисбет не трахаюсь. Она в саду, сама с собой играет в крокет.

Путте повернулся к Хайди, показывая на меня:

– Ты решила уединиться с этим ленивцем?

– Мы, пожалуй, придем попозже.

– Пожалуй, придем попозже! Черта лысого я стану торчать здесь и переливать из пустого в порожнее.

Путте прыгнул в лодку, и они наконец отвалили, слава богу, но день был испорчен, во всяком случае почти. Путте поставил меня на место. Пасть ниже вряд ли возможно. Зачем я говорил то, в чем не было необходимости? Никто ведь меня за язык не тянул. Я говорил, чтобы угодить, говорил то, что, как мне казалось, им хочется услышать, а достигал прямо противоположного результата. Никому не угождал. Неужели так будет и с писательством, неужели я буду писать то, что, как мне кажется, народ хочет прочесть? Когда приду сюда в следующий раз, позабочусь, чтобы шел дождь. Тогда мы сможем посидеть в купальне, невидимые, несмущенные, насколько я сумею не смущаться в обществе Хайди, в купальне, когда идет дождь. С другой стороны, весьма сомнительно, чтобы Хайди в дождь сидела на мостках, а тогда я дальше не продвинусь. И я мысленно повторил: дальше я не продвинулся. Застрял. Завяз. Мы пошли к Лисбет, в нескольких метрах друг от друга.

– Мы пойдем к ним? – спросил я.

– Я так сказала, чтобы от них отвязаться.

Это повод подойти к ней чуть поближе.

– А Лисбет разве не свободна?

– Ты имеешь в виду, легкомысленна?

– Нет. Просто свободна.

– Постоянного парня у нее нет. Если ты об этом. Тебе любопытно?

– Вот уж нет.

Хайди засмеялась:

– Ну да, еще как любопытно!

Я не сразу нашел что сказать.

– Откуда ты знаешь Лисбет?

Хайди подняла шишку, бросила в меня. Мне нравилось, что она кидает в меня шишки. Пусть хоть целую сосну на меня свалит.

– Ты целиком зациклился на Лисбет, да?

– Не-а. Зациклился? Ничего подобного. Просто спросил.

– Мы дружим с детства.

– Однажды я был у нее на дне рождения. Давно. Может, и ты там была?

– Может. Никто больше не хочет ходить к ней на день рождения.

– Почему?

– Ты бы пришел?

Лисбет качалась в гамаке. Жестом подозвала нас. Кошка куда-то пропала. Мы подошли ближе.

– Расскажи про Ивера, – попросила Лисбет.

– Что рассказывать-то?

– Как – что? Тебе же есть что рассказать. Иначе я бы и спрашивать не стала, так?

– Он ходит босиком.

– Это все видят. Найди что-нибудь поинтереснее.

– Его мамаша печет вкусный хлеб.

– Ну, ты вдруг стал полным занудой, Кристиан. Расскажи про алкаша.

– Про папашу?

– Там что, не один алкаш?

– Он мастерит блесны, на которые Ивер ловит рыбу.

– У них нет денег на фабричные блесны?

– Может, папашины лучше покупных.

– Наверняка. Хотя мне на это плевать. Расскажи про его брата.

– Насколько мне известно, у него нет брата.

– Насколько тебе известно? А полубрат? Немецкий ублюдок? Слабоумный. Расскажи про него.

– У Ивера и полубрата нету. Насколько я мог выяснить.

– А кто же тогда шастает по округе и палит из ружья?

– Как мне удалось узнать, из ружья они отстреливают кур, пулей в затылок.

– Отлично, красавчик. Уже лучше. Как насчет собаки, которая не умеет лаять?

– Про нее я вообще не слыхал.

– Потому что она не умеет лаять. Что ты сделала с нашим мальчиком, Хайди? Жарила на солнце или только сосала за ухо?

– Замечательно. Заткнись, Лисбет.

Пора удалиться. Я так и сделал. Тихо-спокойно ушел. Кстати, думаю, они вообще не заметили, что я ушел. Отыскал в кустах велик. Больше всего мне хотелось закрыть глаза, отпустить руль, скатиться прямиком на пристань и не тормозить, тогда через день-другой Ивер Малт заловит меня на крючок, мерлана со спицами вместо ног. Но я этого не сделал. Такое я мог только сочинять. Выдумывать. То-то и оно. Что я говорил? Все в голове. Таков мой девиз. Я поехал домой. Мама по-прежнему сидела на балконе, листала свой желтый блокнотик. Наверно, подсчитывала, какие товары мы получили от торговца на прошлой неделе, и составляла список на следующую. Увидев меня, она сперва засмеялась. Сегодня все только и делали, что смеялись. Я что-то проморгал? Сегодня международный день смеха под эгидой ООН? Или НАТО решило, что всему населению стран-членов надлежит 14 июля смеяться? Или это затея правительства Бортена? Мне тоже смеяться? Я смеяться не стал.

– Ты обгорел, – сказала мама.

– Да? Хорошо, что ты сказала. Мне уже легче.

– Незачем сердиться просто оттого, что я так сказала.

– Я не сержусь. Почему ты твердишь, что я сержусь, когда я вовсе не сержусь? А?

Мама помолчала, только смотрела на меня, и в этот миг я был уверен, что она видит мои вмятины. Секунду мне хотелось положить голову ей на колени и сказать: пожалуйста, посмотри на мои вмятины.

– Схожу за мазью, – сказала мама.

– Лучше уксус, будь добра.

– Что-то случилось? Ты такой сердитый.

– Ну вот, снова-здорово! Я не сердитый! С какой стати мне сердиться?

– Вот и я спрашиваю. На меня сердиться не за что.

– Если ты повторишь еще раз, я вправду рассержусь, да-да!

Я опрокинул чашку, прошел мимо мамы, поднялся к себе в комнату. Кожа потрескивала. Я рискнул подойти к зеркалу и ужаснулся. Физиономия тоже обгорела. Я был похож на распухшую сливу. Вдруг это никогда не пройдет? Вдруг я обречен вечно ходить красным? Вот моя кара. Если там наверху существует какой-нибудь сволочной бог, слева от Луны, и смотрит прямо перед собой, то он приговорил меня, Кристиана, Криса, Чаплина, Бледнолицего или Умника, зовите как угодно, к вечному солнечному закату. Мне надо попросту запереться в комнате и поддерживать контакт с человечеством через почтовую щель и замочную скважину. Так или иначе, одно ясно. Я никогда больше не стану смотреться в зеркало. Так я себе торжественно обещал. Больше никаких зеркал! Затем я опять попытался писать стихотворение, которое еще не было стихотворением, только заголовком, и он, кстати говоря, нравился мне все меньше. Но когда кожа трещит, а физиономия смахивает на переспелую сливу, писать невозможно. Я открыл «Моби Дика», попробовал читать. Честное слово, с каждой перевернутой страницей этот роман становился все толще и толще. Каждая фраза была как барьер, через который надо перелезть, и барьеры эти становились все выше, а когда я дошел до второй страницы, пришлось вернуться назад, посмотреть, не упустил ли я чего. Так оно и шло, то бишь не шло вообще. Шло в другую сторону. Вспять. Я читал вспять и кончал на «Зовите меня Измаил» каждый раз, когда пытался двинуться дальше, а еще хуже будет, если я дочитаю дотуда, где роман еще не начинался, и буду листать воздух. Я со всей силы шваркнул «Моби Дика» в стену, переплет оторвался, и все ровным счетом 703 страницы разлетелись по полу в полном беспорядке, так что я просто собрал их в кучу и отправил в мусорную корзину. Успокоившись, я услышал, что мама на балконе поет, поет мою песню, «Blue Skies», которая плывет прочь, и может унести меня, и никогда не кончается, длится в рефренах солнца. Я исполнился такой гордыни, что не сдержал клятву и опять посмотрел в зеркало. И невольно обеими руками зажал рот, чтобы не закричать. Теперь еще и сыпь появилась, как от кори. Вся физиономия походила на большой мяч в красную крапинку. Я не узнавал сам себя. Словно нагнулся над колодцем и увидал там урода, жуткую морду. Я отпрянул, но безуспешно. Я никуда не пропал. Закрыв глаза и ощупывая пальцами лицо, я не мог отделаться от впечатления, что оно сплошь в горных цепях, болезненных горных цепях. Внутренняя краснота проступила наружу. Поделом. Иных метят водой. А я помечен огнем. Никогда больше не посмотрю себе в глаза. Никогда больше не посмотрю на себя в зеркало, никогда, на сей раз я дал клятву и повторил: больше никаких зеркал!

Я подождал, пока мама не умолкнет.

И тогда спустился вниз.

– Посмотри на меня, – сказал я.

Мама посмотрела:

– Что стряслось?

– А ты не видишь? Что со мной?

– Подойди поближе.

Я шагнул к ней. Солнце над Колсосом стояло спокойное, синее. Желтый блокнотик на столе как последний горячий луч, точка среди вечера, куда может кануть все.

– Я не могу выйти из дому. Не могу появиться на людях. Конец.

– Не шути.

– Это корь?

– Корью ты уже болел.

– Может, рецидив? Может, меня искусали земляные осы, а я и не заметил?

– Тетушка Масса поила тебя зверобоем?

– Поила.

– Когда загораешь после зверобоя, то именно так и выглядишь.

– Это пройдет?

– Все проходит.

Я вернулся в свою комнату и сидел там, пока все не прошло. Но оно не проходит. Проходит только в порядке исключения.

15

Ивер Малт стоял на крыльце с большим ведерком краски и кистью.

– Ты болел?

– С чего ты взял?

– Вид у тебя такой.

Я мгновенно насторожился:

– Это какой же?

– Ты бледный.

Вот это слышать приятно: бледный, нейтральный, а значит, не выделяюсь. И я подобрел:

– Что ты задумал?

– Флагшток.

– Флагшток?

– Покрасим его.

– Кто сказал?

Я огляделся, но мамы не увидел. В целом было тихо. Шмели и те спали. Солнце стояло на четверть первого. Ивер зашагал к флагштоку.

– Шевелись! – крикнул он. – Тогда успеем закончить до того, как мамаша твоя вернется.

– Ты знаешь, куда она ушла?

– Я видел, как она шла к Стрелке. Там, кажись, живет старая балаболка? У которой есть телефон? Наверняка хочет позвонить твоему отцу.

Пожалуй, именно тогда Ивер Малт надоел мне по-настоящему. Он взял меня в кольцо. Знал больше, чем я. Дружелюбие улетучилось. Надо от него отделаться.

– Я закончил «Моби Дика», – соврал я.

Ивер продолжал идти и не говорил ни слова.

– Не хочешь узнать, кто победил?

– После. Будет чему порадоваться.

Я шагал следом за Ивером. Даже здесь, у себя дома, я шел за ним следом. Солнце выглядывало между двух туч. Тяжелый свет. Он снял кепку, протянул мне. Я разозлился:

– На черта она мне?

– Чтоб ты сызнова не обгорел.

Я рассвирепел еще больше:

– Ты вправду воображаешь, что я напялю эту кепку? «Эссо»!

– Не знаю. Не хочешь?

– Лучше поджарюсь, чем надену.

– Ладно. Никто тебя не заставляет.

– У нее совершенно дурацкий вид.

На миг Ивер вроде как удивился:

– Злиться-то зачем?

– Во-первых, я не злюсь…

– Не злишься? Ну и хорошо.

– Во-вторых, ты еще не видал меня злым.

Едва сказав это, я сразу сообразил, что слова-то не мои. А Ивера Малта. Слова тем летом тоже меняли хозяев. Я хотел иметь свои слова, а не перенимать чужие. Ивер опять натянул кепку на голову:

– Ты меня тоже.

И мы взялись за флагшток. Сперва надо было его опустить, но не получилось. Опорное гнездо проржавело. И очень даже хорошо. Можно бросить это дело, заняться каждому своим. Однако Ивер предложил влезть наверх и съехать вниз со скребком. Он ведь принес не только краску и кисть, но и скребок, наждачную бумагу и серебрянку тоже. Ивер не сдавался. Так что не отвертишься. Я притащил лестницу, и Ивер чуть ли не взбежал по ступенькам наверх, меж тем как я стоял на дне мира, держал лестницу. В голове мелькнуло: может, бросить и уйти – к купальне, к скалистым склонам, ко всему, что далеко отсюда, далеко от Ивера Малта. Но мысль так и осталась мыслью. Правда, можно ее записать. Мысль, что можно записать мысль, мелькнувшую в голове и кончившуюся ничем, наполнила меня радостью и счастьем. Я еще крепче вцепился в лестницу, чтобы Ивер без риска влез на последнюю ступеньку. Скоро на меня посыпались сухие ошметки краски. Словно мертвые, оборванные мотыльки. Словно страницы «Моби Дика». Затем настал черед краски. Ивер заверил, что цвет точно такой же, как был. Последний раз он вроде бы прихватил с собой клочок, чтобы не ошибиться? Ивер все предусмотрел. Ивер планировал. Он снова влез наверх и приступил к покраске – сверху вниз. Наконец осталось только навести красоту на шар, или купол, как говорили Тетушки. Ивер захватил наждак и серебрянку и в третий раз залез на верхотуру. Пока он орудовал там под туго натянутым синим небом, к калитке подошли вдова Сплетница Гулликсен и мама. Обе остолбенели, увидав Ивера Малта, изображавшего флаг. Мама кинулась к нам с криком:

– Слезай сейчас же! Сию же минуту!

Но Ивер Малт слез не сейчас и не сию же минуту. Не знаю, перепугался он или просто плевать хотел. Мама, продолжая кричать, тоже схватилась за лестницу. Никогда я не видел ее такой рассерженной, потому что злость смешивалась со страхом, а никто не сердится сильнее, чем перепуганные люди. Лицо исказилось. Порыв ветра сорвал с Ивера кепку. Мама закричала еще громче, одновременно яростно и тихо выговаривая мне, так оно казалось, и я ожидал большущего нагоняя, когда, надо надеяться, все кончится и обойдется без серьезного урона.

– Вы что же это надумали? Господи, он ведь может погибнуть!

– Просто хотели сделать сюрприз…

– Сюрприз! Да уж, сюрприз удался!

Тут нас перебила мадам Громкоговоритель, вдова Гулликсен, которая по-прежнему стояла у калитки и, конечно же, не могла упустить такой случай, оставить без внимания. Теперь настал ее черед голосить, но у нее на уме было другое.

– По-вашему, правильно, чтобы этакий барачный мальчишка красил флагшток?

С мамой что-то произошло. Лицо разгладилось. Но глаза смотрели жестко. Она отпустила лестницу, юбка пестрела пятнами краски, но ее это явно не волновало, она долго смотрела на Гулликсен, которая торчала возле нашей калитки.

– Что вы имеете в виду?

– Вы прекрасно знаете.

– Увы, нет. Не пойму я, о чем вы.

Надоеда Гулликсен показала на Ивера Малта, который как ни в чем не бывало стоял босой и без кепки на верхней ступеньке лестницы и серебрил шар.

– Что этакий… этакий… сын немецкой девки красит наш флагшток!

Мама подбоченилась, плечи у нее тотчас стали шире, и я понял: вот теперь дело серьезное. Черт, я уже очень ею гордился.

– Вас чем-то не устраивает работа?

– Что?

– Будьте добры, подойдите сюда, взгляните поближе. По-моему, флагшток у нас красивый как никогда.

Вдова Обиженная Гулликсен, конечно, подходить не пожелала, только запыхтела. Я успел подумать, что теперь она исчезнет навсегда. Гулликсе. Гулликс. Гуллик. Гулли. Гулль. Гуль. Гу. Г. Под конец я прошептал «Г» и сдул пыль в жаркие солнечные лучи. Как я раньше-то недодумался. Это ведь так легко. Ивер наконец слез. Мама, по-прежнему руки в боки, пристально смотрела на нас.

– Только не воображайте, будто я на вас не сержусь, – сказала она.

Мы сочли за благо придержать язык.

– По крайней мере, теперь извольте все прибрать.

Я глядел вниз, на муравьев среди гравия.

– Я уберу, – сказал я.

Мама заставила меня поднять глаза.

– Вы оба займетесь уборкой! А после мы заслужили хороший обед. Пообедаешь с нами, Ивер?

Я до последнего надеялся, что он откажется. Не лучше ли поискать кепку?

– Да, – сказал Ивер. – С большим удовольствием.

Мы вместе подмели ошметки краски, отнесли лестницу к сараю, и я проклинал весь мир с его закавыками. Мне не нравилось не только есть у других, ничуть не меньше я не любил и чужих у нас за столом. Мои вмятины становились глубокими и грязными, как окопы. Когда мы покончили с уборкой, обед тоже был готов. Мы помыли руки и уселись на балконе. Мама подала котлеты с печеными ломтиками ананаса. Иверу Малту это было в новинку. Я бы не удивился, если бы и нож с вилкой оказались ему в новинку. Может, он не знал и зачем нужна салфетка. Я стыдился так думать и все равно думал. Хуже, что при маме я не мог с ним разговаривать. Не то что сам Ивер, в смысле, он разговаривал при мне с мамой. А мама умеет вести разговор с кем угодно.

– Вы молодчина, – сказал Ивер.

– Спасибо, Ивер. Очень мило с твоей стороны.

Почему я никогда не говорил именно этого: что мама молодчина, что она молодчина и я ею горжусь? Почему эти слова так смутили меня, что я их сохранил, сохранил для себя, в душе, где от них не было проку? Не знаю. Знаю только одно: все, что, казалось бы, так просто сказать, очень трудно произнести вслух. Когда уже поздно, в голову одна за другой приходят фразы, которые ты мог сказать, но не сказал. Ты молодчина, мама. Нужен Ивер Малт, чтобы это сказать.

– Каково здесь зимой? – спросила мама.

– Очень тихо. – И он добавил, почти грустно, почти смущенно: – То есть когда нет скандалов.

Мне хотелось, чтобы мама расспросила еще, например, какие скандалы Ивер Малт имел в виду, но мама расспросы прекратила. И взгляд, который она, продолжая есть, быстро метнула на меня, однозначно сказал, что и я расспрашивать не должен, хоть я и не собирался.

На десерт была клубника со сливками. После Ивер хотел помочь перемыть посуду. Что дальше? Протравить дом морилкой? Выкопать новый колодец? Собрать крыжовник? К счастью, мама решила, что управится сама, в смысле, с мытьем посуды, но мне это «к счастью» ничего хорошего не сулило: ведь я сидел на пару с Ивером на балконе и не знал, что делать.

– А что за скандалы? – спросил я.

Ивер Малт смотрел в сторону и повернулся ко мне далеко не сразу.

– Теперь твоя очередь рассказывать, – сказал он.

– Что рассказывать?

– Как все было.

Я, тем летом вечный болван, решил, что он имеет в виду Хайди.

– Подходяще.

– Подходяще? Ты о чем?

– Подходяще, – повторил я.

Ивер наклонился над столом, на лице его отразились замешательство и нетерпение.

– Что значит «подходяще»?

Надо раз и навсегда поставить точку. Покончить с Ивером Малтом.

– Тебе-то какое дело?

Ивер некоторое время молча смотрел на меня затуманенным взглядом. И вдруг рассмеялся:

– Ты подумал, я про твою девчонку! Про Хайди! Вот что ты подумал! Смехотура!

Я смутился, отвел глаза, стал смотреть на этот треклятый фьорд, на далекие холмы и на самолет, поднявшийся с Форнебу. Как бы мне хотелось очутиться на его борту, улететь, все равно куда. Повторяю: то лето изобиловало смущением. Из-за Луны. Луна делала нас такими. Луна сама не светит. Она отражает чужой свет. Люди лишат смущенную Луну девственности, и теперь она круглые сутки заливала нас своим румянцем.

– Очень смешно, – сказал я.

– Я про «Моби Дика», дурень! Кто победил?

Я рискнул и сделал ставку на кита, вдобавок Ивер-то книгу не читал, так что ответить я мог как угодно.

– Победил белый кит.

– Кит? Почему?

Я ступил на нетвердую почву. И предпочел бы, чтобы лето поскорее закончилось.

– Потому что с белым китом шутки плохи.

И тут произошло кое-что странное. Ивер Малт разозлился. Я видел по нему. Очень здорово разозлился. Он это имел в виду, когда говорил, что я не видел его злым?

– Дерьмовая книжка! Пошел ты на фиг!

– Не я же ее написал. Расслабься.

– Все равно пошел на фиг.

– А чем плохо, что победил кит?

– По-твоему, животные должны побеждать людей? Черта с два!

– Кит-то, он огромный.

– Ну и что? Когда охотятся на лося, ты за кого? За охотника или за лося?

Я пожал плечами:

– Ни за кого.

– А так можно?

– Можно.

– Не верю!

Мы помолчали. В глубине души – не знаю, где это в точности, – я надеялся, что теперь между нами все кончено, флагшток покрашен, котлеты съедены, про «Моби Дика» мы тоже поговорили. Хватит. Ивер нарушил молчание первым:

– Порыбачим завтра?

– У меня встреча, – соврал я во второй раз.

– С Хайди?

– Не твое дело.

Ивер быстро встал:

– Могу показать тебе мой второй секрет.

– А просто рассказать нельзя? Но раз уж тебе непременно…

Он перебил:

– Нельзя. Ты должен увидеть.

Он пошел к калитке и вскоре исчез из виду. Мне хотелось, чтобы навсегда. Вот так я, стало быть, думал. Не оставлял он меня в покое. А я хотел покоя. Мне хватало собственных неприятностей. А он прилип как банный лист. Мне хотелось продолжить стихи про Луну. По плану в ту ночь, когда люди завладеют Луной, мне останется сочинить всего одну строчку. Единственный человек, которому позволено мне мешать, – это Хайди, хотя, пожалуй, она особо не рвалась мне мешать, почем я знаю, да ничегошеньки я не знаю, так-то вот. Фьорд сменил рисунок. Тут я опять заметил желтый блокнотик. Он валялся под столом. Я поднял его. На первой страничке стояло мамино имя и год. Лето 1969 г. Хотел открыть. Просто не мог не открыть. Должен открыть. И тут вошла мама, резко остановилась в дверях уже темной комнаты. Я положил блокнотик на стол.

– Ты что сказал, когда я заглянула в твои записи?

Я чуть не брякнул, что есть некоторая разница между стихами и подсчетами и списками покупок, если ей самой это непонятно. Еще мог бы сказать, что я ни словечка не написал, так что она может смотреть сколько угодно.

– Извини, мама.

Она села.

– Не сходишь как-нибудь со мной на пляж? Там сейчас очень здорово.

– Может быть.

– Стыдишься собственной матери?

– Нет, конечно. Стыжусь? С какой стати?

– Откуда я знаю.

Сейчас, именно сейчас я мог сказать, что горжусь ею. Но вместо этого спросил:

– Почему ты так сделала?

– Что сделала?

– Наорала на Гулликсен.

– Потому что она не имеет права так говорить об Ивере. К тому же я не орала.

– А как, по-твоему, это назвать?

– Поставила ее на место. Порой приходится так поступать.

– Так или иначе, папе больше позвонить не удастся.

– Я всегда плачэ.

– Можно позвонить с парома.

– Вот видишь? Все уладится. Кстати, он передает тебе привет. Гипс ему не снимут раньше августа.

– Я думал, все не так серьезно. Прошлый раз ты сказала, что стопа только вывихнута.

Мама закурила сигарету и почти исчезла в подвижном сизом облаке, в безразличии, вернее, в беспечности, которой я ей желал и одновременно боялся.

– Кто бы знал, – сказала она.

Остаток вечера я разыскивал Иверову кепку и в конце концов нашел ее среди вереска под сетчатым забором.

16

Затор на пишмашинке! Шесть рычажков сплелись в букет мертвых букв. Я попробовал их расцепить. Безуспешно. Попробовал оторвать их друг от друга. Опять безуспешно. Упрямые цветочки. Когда это случилось? Я понятия не имел. Может, Тетушка Соффен ковырялась с машинкой, пока тут сидела? Или я сам, когда взбесился, стараясь читать «Моби Дика», и не понимал, что творю? Может, клавиши сами заклинились или вздумали посмеяться надо мной? Не все ли равно – факт есть факт. Я начал стучать по свободным клавишам, и в конце концов заклинило весь алфавит. Я лег, но заснуть не мог. Снова встал, опорожнил мусорную корзинку, попробовал сложить «Моби Дика» по порядку. Дошел до 38-й страницы и больше не выдержал. Тут кое-что пришло мне в голову. Я, конечно, тяжелодум, но если уж что смекнул, то дальше соображаю совсем неплохо. Перво-наперво я тихонько спустился вниз, открыл бельевую корзину под лестницей, выкопал со дна журнальчики, вернулся наверх и разложил их на кровати. И действительно, «Моби Дик» Германа Мелвилла нашелся среди «Классиков в картинках», знаменитых книг и событий, представленных новым и забавным способом. Теперь мне хватило трех минут и восьми секунд, чтобы прочесть «Моби Дика». Прямо навстречу тебе плыву я, о все сокрушающий, но не все одолевающий кит; до последнего бьюсь я с тобой, из самой глуби преисподней наношу тебе удар; во имя ненависти изрыгаю на тебя мое последнее дыхание. Я лег и уснул.

Наутро я упаковал чемоданчик, закрепил его на багажнике велика, надел кепку и отправился к Сигналу. Ивер Малт сидел на складном стуле, с последней курицей на коленях и биноклем на шее.

– Вообще-то, я ошибся с финалом «Моби Дика», – сказал я.

– У тебя тоже плохо с чтением?

– У них ничья. Капитан Ахав тоже победил.

– Как ты это объясняешь, Умник?

– Капитан Ахав победил себя.

Ивер поднял бинокль, долго смотрел на меня.

– Ты прав, – сказал он.

– Ладно. Так и будем считать.

– Ты прав насчет кепки, она впрямь выглядит по-дурацки. Оставь ее себе.

Я сорвал кепку с головы, швырнул Иверу. Она упала на землю, поднимать ее он не стал.

– Послушаем вместе, как они прилунятся? – спросил он.

– У меня встреча.

– Ты еще вчера говорил.

– Что говорил?

– Что у тебя встреча. У тебя всегда другие встречи.

– Ну и что?

– А все же ты здесь. Уезжаешь?

– Нет. С какой стати?

Ивер кивнул на мой чемоданчик и засмеялся:

– Вообще-то, с ним особо далеко не уедешь.

– Собственно, поэтому я и здесь. Нужен ремонт.

Ивер встал, положил бинокль на складной стул, а курицу бросил через бельевую веревку.

– Пошли, – сказал он.

Я зашагал следом, за барак. Там находился огородик с репой, картошкой и морковью, а по другую его сторону – сарай, мастерская Иверова папаши. Мы вошли. Внутри помещение с косым потолком было куда просторнее, чем казалось снаружи; оно прямо-таки раскрывалось, будто церковь, подумал я, и будь Иверова кепка по-прежнему у меня на голове, я наверняка бы ее снял. Повсюду развешен инструмент: отвертки, ножи, слесарные ножовки, кусачки, молотки, автогенные резаки и множество других штуковин, ни названий, ни назначения которых я знать не знал. Я и не представлял себе, что существует столько всяких инструментов. Здесь велосипедные рули превращались в подсвечники. Здесь автомобильные капоты становились бочонками и тазами. Здесь детские коляски превращались в платяные вешалки, а автомобильные колпаки – в кастрюли. Все, что попадало в этот сарай, выходило из него другим. А оставшееся превращалось в блесны. Они висели на веревке между дверью и окном, десятка три, не меньше, а то и больше, все разного цвета и формы. Ивер подошел ближе, показал:

– Вот эта лучше всего для мерлана. А эта – для трески. Хочешь поймать макрель, бери вот эту, блестящую. Она особенно хитроумная.

– Это и есть твой второй секрет? – спросил я.

– Какой же тут секрет, дурень. Все знают, что папаша делает самые замечательные блесны. Верно, пап?

Тут только я увидел его отца. Он сидел в углу на табуретке и почти сливался со стеной – столько инструмента и железа было у него за поясом и в карманах длинного кожаного передника. Он чистил ружейный ствол и, лишь закончив и повесив ружье на стену, обернулся к нам.

– Можешь починить Умнику чемоданчик? – спросил Ивер.

– Перво-наперво надо поглядеть.

– Вообще-то, не сам чемоданчик, – пробормотал я.

Положил его на лавку, открыл крышку. Папаша глянул, вытирая руки:

– Ой-ой. Что ж это ты писал на этой хреновине?

– Умник пишет стихи, – сказал Ивер. – Верно, Умник?

Мне уже не верилось, что я сам, по своей воле, ввязался во все это.

– Бывает, – сказал я.

Папаша пощелкал по клавишам, наклонился, пригляделся повнимательней, потом вооружился маленькими клещами и длинным шилом, которое осторожно воткнул в затор, а клещами держал шило и двигал его как рычаг. Я вообразил себе, что моя машинка в больнице, что у нее запор и она лежит под наркозом на операционном столе. И вдруг упрямые буквы расцепились и упали на свои места. Как сейчас помню: букет, обернувшийся буквами, упавшими на свои места, – и наслаждаюсь этим зрелищем до сих пор, хотя и с мягкой печалью, легкой тоской и нечистой совестью.

– Ну вот, теперь вполне можно написать стих-другой, – сказал папаша.

Я закрыл чемоданчик:

– Спасибо.

– На здоровье.

Я пошел к двери. Ивер остался возле отца.

– Можно Умнику послушать у нас, как они прилунятся? – спросил он.

– Конечно можно. Если он хочет.

Ивер воспрянул и, по своему обыкновению, принялся подпрыгивать вверх-вниз.

– Ясное дело, хочет. Мама может испечь хлебца. А Умник стихи прочтет!

Я отвернулся, потому что не мог смотреть Иверу в глаза, он же здесь просто сопливый мальчишка, – сопливый, полный ожиданий мальчишка, который ждал меня. Это было выше моих сил.

– По-моему, он и сам ответит, Ивер, – сказал отец.

Пришлось мне повернуться к ним. Ну что еще я мог сказать, кроме как поблагодарить и согласиться, хотя, когда астронавты сядут на Луну, мне меньше всего хотелось читать стихи и есть домашний хлеб, пусть даже очень вкусный. Но так уж вышло, что я вроде как пожалел Ивера, да-да, пожалел, а это мерзкое чувство.

– Конечно хочу, – сказал я. – Большое спасибо.

Ивер взял меня за плечи, и мы вышли из мастерской.

– Пошли, – сказал он.

И я опять зашагал следом за ним, на сей раз к скошенному люку, ведущему, видимо, в земляной погреб. Люк был заперт на крепкий засов.

Ивер быстро огляделся, прошептал:

– Давай за мной.

Он постучал в люк. Немного погодя оттуда послышались звуки, странные и далекие. Все это время Ивер глаз с меня не сводил. Прямо-таки с гордым видом. Потом внутри, или внизу, все стихло. Ивер подождал, подтащил меня поближе и снова стукнул кулаком по люку. Снова звуки – хрюканье, вой, скулеж. Жутковатые звуки, мне не хотелось их слушать, хотелось сбежать, но я стоял и слушал. Я тоже начал говорить шепотом, словно боялся, что, если мы заговорим чересчур громко, на волю вырвется злая сила.

– Что там, Ивер?

Ивер опять посмотрел на меня, улыбнулся, таким я еще никогда его не видел – одновременно возбужденным и сдержанным. Он не хотел говорить, но и смолчать не мог:

– Ты лучше спроси кто.

– Кто?

– Да. Спроси, кто там.

– Так кто же?

Ивер вздохнул:

– Мой брат.

Не знаю, как долго я молчал, сомневаясь, верить ему или нет.

– Придуриваешься? – в конце концов сказал я.

– Нет, не придуриваюсь. Он живет здесь, сколько я себя помню. И даже дольше.

– Почему? То есть…

Ивер перебил меня. Очень уж долго это жгло его изнутри. И теперь наконец появилась возможность погасить огонь. Его не остановишь.

– Потому что он слабоумный. Нельзя его выпускать. Иначе все пойдет кувырком. Вообще-то, он добрый, но тем не менее все пойдет кувырком.

– Врешь!

Ивер глянул на меня, пожал плечами:

– Ладно. Вру. Он мне не брат. То есть брат, но только наполовину.

Я понял, что он говорит серьезно.

– Есть места, где…

– Психушки, ты имеешь в виду? Здесь ему гораздо лучше.

– Почем ты знаешь?

– Я знаю только, что мамаша не захотела отдать его, хотя отец его – немец. И никто не знает, что он тут.

– Никто?

– Только мы. – Ивер Малт засмеялся. – Вообще-то, он не существует. Представь себе.

– Как это?

– Он не крещен и конфирмацию не проходил. И не зарегистрирован по месту жительства. И в армию его не призовут. Нету его. Здорово, да? Не существовать. Можно делать что хошь.

Полная тишина вокруг. Потом душераздирающие звуки послышались снова. Я невольно заткнул уши. Ивер, смеясь, приплясывал, будто тоже спятил.

– Ты его когда-нибудь видел?

– Несколько раз, когда мать относит ему еду. Хочешь его увидеть?

Я помотал головой. Ивер хихикнул:

– Хочешь-хочешь. Хочешь увидеть Генри. Мы его зовем Генри.

– Нет, не хочу, – сказал я.

Ивер опять пришел в возбуждение, словно непременно хотел выложить все, пока не поздно.

– Он здоровенный. Два метра, по меньшей мере. Ест картошку, репу, рыбу и домашний хлеб по воскресеньям. Все уминает. Весит, думаю, килограммов сто восемьдесят. Башка у него здоровенная, как воздушный шар, но мозгов там не больно-то много. Ты уверен, что не хочешь поглядеть на Генри?

– Нет. В смысле, да, уверен.

Ивер положил руку мне на плечо:

– Это останется между нами, правда?

– Ясное дело.

– Никому ни слова. Иначе убью.

– Нет, я ничего не скажу.

– Когда они прилунятся, ты его увидишь. Согласен?

– Согласен, – прошептал я.

Неожиданно Ивер отдернул руку и прямо-таки остолбенел, сутулый и несчастный. Я оглянулся. На дорожке среди кустов и сосен появилась его мать, с авоськами в руках. Остановилась, глядя на нас. Я слышал, как стучит Иверово сердце. Слышал даже на расстоянии. Потом он двинул к бараку. Мать за ним. Я остался один посреди этой мусорной свалки. Все вокруг заливал белый свет. У меня заболела голова. У меня всегда болит голова от белого света. Небо походило на фарфор, черт бы его побрал. Я поднял с земли камень, запустил им в люк. Я не услышал ни звука, и на мгновение мне, как часто бывало тем летом, почудилось, что всего этого не было. Мне просто пригрезилось. Я просто был в своем мире. Но потом я все же кое-что услышал. Стук. Кто-то стучал по люку изнутри, резко, с размаху. Я во весь дух припустил обратно к пристани. Велосипеда там, где я его поставил, не оказалось. Хотя, может, я поставил его в другом месте. Так или иначе, я его не нашел. Украли велик. Ну и что? Один черт. Я медленно поплелся домой. Теперь мой черед сгорать изнутри. Ивер передал мне огонь, и теперь меня будет жечь изнутри история про полубрата Ивера Малта, внебрачного сына немецкой девки, которому сейчас, должно быть, года двадцать три, если он и впрямь немецкий ублюдок, если вообще существует, но он по-прежнему как малое дитя и живет под землей, питается репой, рыбой и домашним хлебом, а весит сто восемьдесят кило. Я не знал, сумею ли выдержать этакий огонь. Наверно, жарковато будет. Наверно, не стерплю я жар знания. Черт бы побрал Ивера Малта. Впрочем, я могу это записать. Тогда никто не поверит, что это правда, решат, что я все придумал. Я уже был библиотекой, просто книги еще не написаны. Я был целой библиотекой чистых страниц. В Яме я столкнулся с мамой. Она возвращалась с пляжа Хурнстранда. На локте несла корзинку с купальными принадлежностями. Она остановилась, посмотрела на мой чемоданчик:

– Ты где был?

– У Ивера.

– С пишмашинкой?

– Его отец починил ее. Там рычажки с буквами заклинило.

– Надеюсь, он был не пьяный?

– Нет. В полном порядке.

– Тогда ладно.

Мы стояли в Яме и вроде как не могли сдвинуться с места.

– А правда, что у Ивера есть брат? – спросил я.

– Правда.

– И где он?

– Нам это знать не обязательно.

В конце концов мы стали подниматься по склону. Мама шла все медленнее, а потом вообще остановилась. Как бы прислонилась к свету, и только он не давал ей упасть.

– Возможно, папа этим летом вообще не сумеет сюда приехать, – сказала она.

– Он должен остаться в больнице?

Мама только кивнула, – казалось, в мыслях у нее царило замешательство.

– Кстати, я встретила Лисбет. У почтовых ящиков.

– Вот как.

– Она подурнела.

– Подурнела? Что ты имеешь в виду?

– Потрепанная какая-то. А ведь была такая хорошенькая.

Я ничего не сказал. Сам видел. В Лисбет появилось что-то грубое, что-то равнодушное и неприкаянное. С прошлого года она вроде как стала старше на несколько лет. Я зашагал дальше. Мама догнала меня.

– Надеюсь, ты не ввязался во что-то, о чем пожалеешь, – сказала она.

– С какой стати? В смысле, зачем я стану делать то, о чем пожалею?

– Это очень легко.

– Что легко?

– Делать то, о чем пожалеешь.

– Насчет этого можешь не беспокоиться.

– Все равно я беспокоюсь.

– Почему? Ведь беспокоиться совершенно не из-за чего?

– Потому что мне положено беспокоиться.

Я открыл маме калитку, а она вдруг улыбнулась:

– Вдобавок незачем было ходить на Сигнал, чтобы починить машинку. Я вполне бы справилась.

– Здорово.

– Чтоб ты знал! – Больше мама ничего не сказала.

Когда мы пообедали и перемыли посуду – я вытирал и был в этом деле виртуозом, вытирал быстрее, чем мама успевала мыть, так что она все время отставала, изо всех сил старалась мыть быстрее и твердила, что я должен вытирать как следует, будто я не вытирал как следует, – вообще-то, она почти всегда твердила, что я должен все делать как следует, ведь в противном случае рано или поздно придется расплачиваться, – но, вообще, я хотел сказать, что, когда мы пообедали, перемыли, вытерли и убрали посуду на место, мама предложила поиграть в «Эрудит». Я бы предпочел тихонько уйти к себе, поработать над стихотворением, которое по-прежнему оставалось только заголовком. А время поджимало. Но мне не хотелось и разочаровывать маму. В этом плане я был молодец, хотя считал до невозможности ниже своего достоинства прибегать к подобным выражениям, в таком случае, наверно, давно бы напечатал стихи в «Женщинах и нарядах», в смысле, сложил деревянные кубики с буквами, а это отнюдь не мой стиль. Я глубоко вздохнул и сказал: ладно, раз тебе непременно хочется поиграть в «Эрудит», давай, вздохнул еще раз, просто чтобы мама поняла, что я милостиво соглашаюсь только из любви к ней, поскольку играть ей больше не с кем. Но когда начнем играть, я ей покажу, кто тут командует буквами, чернильными, деревянными, песчаными или свинцовыми.

Мы уселись на балконе, разложили игру и начали. Пусть никто не думает, будто я помню все слова, какие мы выкладывали, в моей черепушке и без того нет места, она давно переполнена, а запасного выхода нет и в помине. Но все ж таки я помню, что выложил слово вечер, очков немного, но слово хорошее: вечер – это и конец дня или жизни, и часть последовательности, так я понимаю. И сейчас вечер был именно такой, с легкими, спокойными тенями, протянувшимися в траве. Я на этом не остановлюсь. Буду продолжать. Мама выложила выемка и заработала кругленькую сумму, вдобавок за «ы» полагалось вдвое больше очков. У меня ряд вышел плохой, шесть согласных и одно «и». Мама наклонилась над столом:

– Можешь выложить лик под выемкой, тогда будет два слова.

А в этом тоже есть смысл? Что выемка, то бишь вмятина, стоит посреди доски, как тычок по морде? Мама знала больше, чем я думал? Давно приметила мои вмятины? Может, заметила их, еще когда я родился на свет в женской клинике на Юсефинес-гате, вперед ногами, готовый сию же минуту смыться?

– Не встревай.

Но у меня в запасе было еще и «ф», поэтому я подложил фри к маминому «к», так что получилось фрик. Мама изумилась и не могла смолчать:

– Фрик? Такого слова нет.

– Есть. Вот оно. Фрик.

– И что это означает?

– Модный чувак.

– Чувак?

– Забудь. Восемнадцать очков.

– Было бы больше, если б ты выложил лик.

– Я выкладываю те слова, какие хочу. Согласна?

– Как хочешь.

– Вот именно. Как я хочу.

Примерно так продолжалось дальше. Мы выкладывали буквы до захода солнца. Слова разбегались по доске. Мама сумела разделаться с «э» в слове «эгрет». Мама лидировала. Я сражался с «й». Оно жгло меня изнутри. Потерял я хватку. Подо лбом чесалось. Я снова ушел в свой мир. Мама вернула меня к реальности:

– К тебе пришли.

Я медленно обернулся. Хайди.

– Привет, – сказала она.

– Привет. Привет.

– Я помешала?

Мама встала, подошла к ней:

– Конечно же нет. Значит, ты и есть Хайди?

– Да. Хайди Алм. Я тут на каникулах, у Лисбет.

– Очень хорошо, что ты зашла. Сыграешь с нами?

Девочка по имени Хайди Алм охотно согласилась. Мама и Хайди Алм играли в команде. Откуда маме известно, что Хайди Алм зовут Хайди? Я никогда не упоминал ее имя. Наверно, Тетушки, стоя в городе у окна, вооружились подсвечниками и передали морзянкой: Х-а-й-д-и. Она смотрела на меня и улыбалась. Кожа золотистая. Волосы падают на плечи. Какое-то украшение в ямочке на шее. Ногти на трех пальцах покрыты лаком. Я забыл все слова, смутился и растерялся. Только бы все это кончилось. Ну почему я так смутился? Устыдился родной мамы? Она правильно сказала, что я стыжусь? Тут-то до меня и дошло, именно в эту минуту, что я человек несвободный. У меня нет собственной воли. Я во власти судьбы.

– Твоя очередь, канительщик, – сказала мама.

Как они смеялись. Как смеялись над канительщиком. Я пытался совладать со своими буквами. Мог бы выложить хава, банан, буфера, мог бы выложить по горизонтали и вертикали целое стихотворение, черт, пропади все пропадом. Мог бы выложить соска! Выложил сыр. Из всех слов, существующих в языке, не нашел ничего интереснее заурядного сыр. Мама и Хайди Алм мигом смекнули, что к чему, добавили к моему «с» оты и получили соты с плюсовым очком. Как я уже сказал, пора кончать. И в конце концов мы закончили. Мама и Хайди победили с большим преимуществом, но, если поделить сумму их очков пополам, что вполне логично, мы оказались бы на равных, но я ничего не сказал, не хотел выглядеть жалким неудачником, я и так им был, – мало того, я и хорошим победителем не был. Надеялся только, что мама не спросит, не хотим ли мы поужинать.

Мама встала:

– Поужинать хотите? Я приготовлю бутерброды.

– С удовольствием, – сказала Хайди. – Большое спасибо.

Мама вышла, в смысле, пошла на кухню. А мы, Хайди Алм и я, сидели на балконе дачи, которой теперь уже нет, а фьорд тем временем менял окраску, и холмы на другом берегу походили на спину огромного водяного буйвола, заплутавшего между Драмменом и Форнебу. Я собрал игру, разложил алфавит по местам. Заодно мог бы убрать и остаток речи. Надо бы сказать что-нибудь умное. Но ничего не придумывалось. Как я уже говорил, язык у меня прекрасно подвешен, только когда я один. А время шло. Хайди смотрела на меня. Я пытался смотреть на нее. Но чуть ли не каждые две секунды либо невольно закатывал глаза, либо смотрел в сторону. К примеру, на телефонных проводах у калитки сидела сорока, и было ужасно интересно выяснить, что она затевает. Улетела, конечно. Только ее и видели. Я опять посмотрел на Хайди Алм. Она глаз не отвела. Такая красивая. Все в ней красиво, ни малейшего изъяна. Переносица красивая. Мочки ушей красивые. Брови красивые. Уголки губ красивые. Шея и подмышки красивые. Даже локти красивые. За эти локти я готов был умереть. Мог бы так ей и сказать – сказать как есть, что готов умереть за ее локти. Что-то уж больно долго мама делает бутерброды. Но прежде чем я открыл рот, Хайди первая сказала:

– Продвинулся со стихами?

– Жду.

– Чего?

– Стихов.

Хайди наклонила голову набок, подперла щеку ладошкой:

– Может, наоборот.

– Что наоборот?

– Стихи ждут тебя.

– Может быть.

– И стихи мало-помалу теряют терпение.

– Ты так считаешь?

Мама наконец вернулась, прежде чем наш разговор совсем иссяк. Она позволила нам спокойно поесть, только бросила на меня красноречивый взгляд: дескать, веди себя как полагается, что бы это ни означало. Разве я вел себя не как полагается? Разве я не примерный? Так или иначе, с полным ртом мы не разговаривали. Это единственное преимущество, когда ешь за компанию с другими. Кстати, так же обстоит с поцелуями. Когда целуешься, вести разговоры невозможно. Хайди быстро встала и вдруг заторопилась.

– Мне пора, – сказала она. – Кланяйся маме.

И она убежала. Я увидел, как она исчезла в Яме, ушла. Ловко, подумал я, до невозможности ловко. Из комнаты выглянула мама:

– Куда подевалась Хайди?

– Хайди Алм, к сожалению, пришлось уйти.

– Так быстро?

– Тебе поклон от нее.

Мама вышла из комнаты, села:

– Ты что-то ей сказал?

– Я? Ей?

– Что-то, что ей не понравилось. Заставило уйти.

– Да с какой стати? Ничего я не говорил!

Мама вздохнула:

– Мог бы, по крайней мере, ее проводить.

Мог бы, но не проводил. Есть мне не хотелось. Пусть мама доедает бутерброды сама или отправит в Биафру. Я пошел к себе, сел на корточки перед пишмашинкой. Никогда из меня ничего не выйдет. Я все-таки что-то сказал? Может, я, сам того не зная и не слыша, сказал то, что думаю, к примеру что готов умереть за ее локти? Кому охота сидеть за одним столом с человеком, который готов умереть за твои локти? Или я пробовал силком поцеловать ее, крепко поцеловать сквозь крошки? Невыносимо. Что я сказал? Что сделал? Я катался по полу. Дернул к себе лист и незримо написал указательным пальцем, терять-то мне уже нечего: рано или поздно я поцелую Хайди Алм! Черт подери! Новый девиз. Все вон из головы!

17

В ближайшие дни я не видал ни Ивера Малта, ни Хайди Алм, если на то пошло. Сидел у себя в комнате, занимался тем, чем по большому счету занимался все это лето, – глазел на свой портативный ремингтон с клавишей возврата. Но на что она нужна, когда исправлять нечего? И тут я вспомнил кое-что сказанное мамой. Нам это знать не обязательно. Кто же решает, чту нам знать не обязательно? После долгих раздумий я пришел к выводу, что решать можешь только ты сам, то бишь я. Я не желал знать про Генри. Не желал брать на себя чужие секреты. А мои секреты принадлежат только мне. Нам это знать не обязательно. С тех пор я думал об этой простой, короткой фразе почти каждый день и полагаю, что мама права. Незачем выставлять все на стол. Кое-что надо придержать. Иные шкафы стоит оставить на замке. Иные камни совершенно незачем переворачивать. Без секретов мы – варвары.

Однажды утром леска на жестянке тоже запуталась – большущий твердокаменный узел, который в два счета не развяжешь. Я недоумевал. Как это могло случиться? Точь-в-точь как с рычажками машинки. Как возникает путаница? Или с чего она начинается? Леска что же, жила по ночам собственной жизнью и вздумала схулиганить? Где-то, в какой-то миг должен ведь был образоваться злополучный первый узелок, который превращается в большой, а тот медленно, но верно припутывает и тебя к бестолковому вороху, источник которого тебе неведом. Разве наш хренов шарик не такой вот путаный узел во Вселенной? Вот оно. Вот зачем они полетели на Луну: чтобы вытянуть нитку, которая распутает узел, сковывающий человечество.

Тут на дорожке, что вела от калитки, послышались шаги. Кого я надеялся увидеть? Да никого. Впрочем, может быть, Хайди. Или папу. Оказалось, это Лисбет. С моим великом. Не доходя до крыльца, она остановилась. Я спустился к ней.

– Классный флагшток получился, – сказала она.

– Это ты стырила мой велик?

– Вот те раз! Он валялся в канаве возле магазина. Ты бы лучше спасибо мне сказал.

– Врешь!

– Да какая разница. Вот он. Целый-невредимый. Но тебе надо поставить новый замок.

Лисбет засмеялась и выпустила велик из рук. Я едва успел поймать руль, прежде чем велик упал.

– Ты, вообще-то, зачем пришла? – спросил я.

Она уже не смеялась, только глядела на меня. Не очень-то приятно. Я не смог посмотреть ей в глаза. Я мало кому способен посмотреть в глаза, а ей тем более. Поэтому все, по меньшей мере очень многие, думают, что я что-то скрываю, что совесть у меня нечиста. Будто взгляд в глаза что-то доказывает. Гитлер был мастак смотреть народу в глаза. Впрочем, большинство право, полагая, что я что-то скрываю или совесть у меня нечиста, а это, по сути, одно и то же.

– Знаешь что, Крис?

– Нет. Скажи.

– Если б с тобой встречалась я, то порвала бы сию же минуту.

Я не понял, о чем она толкует. Если бы она встречалась со мной? Лисбет хочет встречаться со мной? Но что значит «порвала»? Или я встречался с кем-то другим? Показал себя бульшим дураком, чем на самом деле, и попробовал изобразить умника.

– Жаль, – сказал я.

– Жаль, – передразнила она.

Ненавижу загадки. Ненавижу все спрятанное между строк и между слов. А такого до фига.

– Что ты, собственно, имеешь в виду?

– У тебя и сейчас тоже на уме это «собственно»? Разве не знаешь, что, собственно, «собственно» чертовски невежливое слово?

– Тоже? А что еще у меня на уме?

– Сам знаешь, Бледнолицый.

Я насторожился. И разозлился. Неужели другие знают про меня что-то такое, о чем мне неизвестно, что они это знают? Да, вот что я скажу. На свете не только слишком много всяких разных сведений, но и слишком много людей.

– Черт, неужели нельзя просто сказать то, что хочешь сказать, и свалить отсюда? У меня тут леска запуталась.

Лисбет закатила глаза и вздохнула:

– Леска у него запуталась. Да уж, не сомневаюсь!

– Да о чем ты?

– Ты вправду хочешь знать, о чем я?

– Я весь внимание. Весь обратился в слух.

– Недоумок ты, Бледнолицый.

– Недоумок? Это почему?

Лисбет опять закатила глаза и зевнула. Тут только я заметил, что на зубах у нее скобки. Может, из-за них она и стала на себя не похожа. Мне вдруг стало ее жалко. Просто-напросто жалко. Другая гимназия и скобки. Чертовски хреновая парочка.

– Потому что заставляешь Хайди ждать, сладкий мой. Ждать и ждать. Она так и будет ждать понапрасну, а? Тогда я скажу ей, что она может поискать себе нового парня, чуток пошустрее.

– Она просто ушла.

– Ушла?

– Сидела на балконе. А потом ушла. Ни слова не говоря. Ушла, и все.

Лисбет подошла ближе, прищурилась:

– Ты и впрямь совсем дурак.

– Та-ак. Значит, я и сладкий, и дурак, и недоумок?

– Да это почти одно и то же, если хочешь знать.

– Надо быть дураком, чтоб быть недоумком?

– В народной школе вы размножение не проходили? Иной раз девчонки уходят без предупреждения, понимаешь?

Я показал на ее рот:

– Ты испортила зубы?

– Насмехаешься, Бледнолицый?

– Вовсе нет. Незачем стыдиться, что надо носить скобки.

– А кто про это говорил? Что надо стыдиться из-за скобок?

– Да, собственно, никто.

– Собственно, никто? Тогда зачем ты говоришь?

– Я не говорил. Я сказал, что незачем стыдиться скобок. То есть совсем наоборот.

– Тогда кто-то наверняка говорил, что это стыдно. По-твоему, носить скобки стыдно?

– Вовсе нет. Тебе к лицу. Скобки, я имею в виду.

– Если я буду помалкивать, никто их не увидит.

– Вот именно. А сможешь, Лисбет?

Она улыбнулась, и на миг рот стал похож на решетку.

– Я упала в ванной и треснулась подбородком о край раковины. Вся зубная гвардия наперекосяк. Придется ходить с этим дерьмом еще четыре недели.

– Ничего, ты наверняка выдержишь.

– Знаешь что, Бледнолицый?

– Я еще чего-то не знаю?

– По-моему, ты пишешь чересчур много стихов. У тебя от этого совсем шарики за ролики заедут.

Лисбет пошла к калитке. Остановилась там, оглянулась. Тут я увидел, до какой степени она потрепанная. Казалось, ей надо было отойти подальше, чтобы я как следует разглядел, что она потрепанная. Как сказала мама, она поблекла, подурнела. И не из-за скобок. Скобки лишь подчеркнули неприятные черты. Бросили ребячливый свет на испорченное лицо. Все одиночество в ней стояло на часах.

– У меня вечеринка в воскресенье. Придешь?

– Собственно, у меня другая встреча.

– Будь добр, приходи. Ради Хайди.

– В воскресенье они прилунятся.

– Потому и вечеринка, ясно?

– Посмотрим.

– Вот и хорошо. Только Ивера не приводи. Мы не хотим заразиться.

– Чем?

– Барачной болезнью. И у нас есть телевизор. Значит, придешь?

– Может быть.

Лисбет засмеялась и скобками послала мне воздушный поцелуй.

– Кстати, каждый разговор с тобой вдохновляет, Крис!

Я отвез велик к крыльцу, поставил там. Но не знал, куда припарковать себя самого. Не находил свободных мест. Хайди вправду ждала, что я приду? Или это выдумка Лисбет, к которой никто больше не приходил на день рождения? Я тонул в сомнениях. Выбор был слишком велик. Чем больше выбор, тем труднее на чем-нибудь остановиться. Сомнений не вызывало только одно: мне надо писать. Однако мир все время мне препятствовал. Люди так и норовили совать палки в колеса. И я опять жутко разозлился. Мне бы надо быть счастливым. Но счастье не самая сильная моя сторона. Личный мой рекорд – двадцать секунд счастья. Чуть ли не короче двух шестидесятиметровок. Этот рекорд я установил, когда написал первое настоящее стихотворение, то самое, про часы на Драмменсвейен, которое не позволил напечатать в «Женщинах и нарядах». Подумав хорошенько и подсчитав, я решил, что, пожалуй, счастье от известия, что они хотели его напечатать, длилось дольше, а ведь должно бы быть наоборот? Пожалуй, мое первое стихотворение останется последним. А что сталось с той свободой, которая захлестнула меня на пути сюда, на носу «Принца»? Она улетучилась. Даже записочки не оставила. Впредь мне надо держаться вдали от мира. Я ушел за дом и долго разговаривал сам с собой. Мама стояла на балконе.

– Значит, это Лисбет брала твой велосипед? – спросила она.

– Да. Почти.

– Почти?

– Да. Почти.

Мама козырьком приставила руку к глазам, чтобы лучше меня видеть.

– О чем же вы говорили?

– Ни о чем.

– Так долго и ни о чем?

– Тебя это не касается.

Мама опустила руку:

– Я не хотела тебя обидеть. Я только пытаюсь…

Она не договорила, так как я перебил ее:

– Пытаешься что?

– Понять тебя, Крис. Вот и все.

Теперь уже я заслонил глаза, не затем, чтобы лучше видеть, а чтобы спрятаться.

– Мы говорили о зубных скобках. Ей надели скобки. Вот и все.

– А я и не заметила.

– Я тоже. У нее вечеринка в воскресенье.

– В воскресенье? Когда они прилунятся?

– Если прилунятся.

– Ее родители будут дома?

– Не знаю.

Мама на миг отвернулась, и по ее телу пробежала дрожь, трепет, точь-в-точь такой я увижу много лет спустя на кухне квартиры, где прошло мое детство, будто время и расстояние, мой собственный возраст, опередили меня.

– Я думала, мы вместе послушаем репортаж, – наконец сказала она.

– У них там телевизор.

Я принес жестянку. Путаница не проблема. Мне леска не нужна. Я отрезал блесну, отломал крючок, и вот оно уже на ладони – украшение, которое я драил и гнул весь остаток вечера, вот так все этим летом становилось совсем другим, не тем, чем было изначально.

Начнется дождь. Уже начинается. Мы укроемся в купальне. Укрываемся в купальне. Я задвину занавески. Уже задвигаю. Запру дверь. Уже запираю. Сяду рядом с ней. Уже сажусь. Она будет уступчива. И действительно уступчива. Я ее поцелую. Уже целую. Дотронусь до ее груди. Уже трогаю ее грудь. Другой рукой подберусь к лохматке. Уже подбираюсь. Все пойдет как по маслу. Идет как по маслу. Она тяжело задышит и скажет «да». Уже тяжело дышит и говорит «да». Я прошепчу ее имя. Хайди. Уже шепчу. Хайди. Будь осторожен, шепотом скажет она. Я осторожен. Просуну руку ей в трусики. Уже просовываю. Я…

– Кристиан!

Я проснулся с беззвучным шумом над пустой страницей в своей белой библиотеке и сперва не сообразил, чту меня разбудило – мои незримые слова или мама. Раздвинул занавески. Она стояла у флагштока, держала в руках флаг, будто ребенка. Стало быть, воскресенье, причем не какое-нибудь, а то самое. Сегодня Луна изменится. Сегодня Луна будет покорена. Мама махнула рукой. Обычно флаг поднимал папа. Сейчас, по вполне уважительной причине, он этого сделать не мог: у него сломана нога и он лежит в городе, в больнице. В таком случае ему бы надо прибегнуть к телепатии, но архитекторы так не поступают. Я закончил собственные размышления в умывальном тазу. После чего спокойно вышел на улицу.

– Флаг не должен касаться земли, – сказала мама.

– А что будет, если коснется?

– Не знаю, случится ли что-нибудь, но так уж заведено. Держи.

Я держал норвежский флаг, пока мама прикрепляла его к тросу, и мне ужасно хотелось выпустить его из рук, чтобы посмотреть, не случится ли чего. Ясное дело, ничего не случится, но все же. Вдруг одновременно что-то произойдет – загорятся купальни, рухнут самолеты, мое стихотворение будет завершено. В конце концов я не удержался. Не смог! Это было неизбежно. Мазнул уголком флага по земле – и случилось! Случилось! Во мне возникла фраза. Родилась строчка. Луна другой щекой оборотилась. Никогда еще я не был настолько близок к идеальному облегчению. Все получилось, в дивной задачке, золотой формуле, известной мне одному, логической магии, принадлежащей мне, только мне и никому другому. Брось я на землю весь флаг и наступи на него, что было бы тогда! Может, я бы сочинил целый сборник стихов. Сегодня счастье мне помогало. Сегодня я мог установить новый личный рекорд. Мы подняли флаг, потянув за трос, и скоро он расправился, словно волна красного, белого и синего, – для меня, только для меня.

– Ты решил? – спросила мама.

– То есть?

– Что будешь делать сегодня вечером.

– Нет.

– Чего тебе хочется больше всего?

– Не знаю.

Мама улыбнулась:

– Наверняка знаешь. Если немного подумаешь.

Я поднялся к себе и так и сделал. Подумал. Толку чуть. Раздумья вообще редко мне помогали. Стало только хуже. Это ведь просто уловка. А вот фраза, которую я посадил, увяла. Слова отпали от нее одно за другим, остался лишь тонкий, жесткий стебелек, то бишь я. Взлетел на седьмое небо, а теперь рухнул наземь. Я лег на кровать и устроил бой с тенью, с большой возвратной клавишей. Впервые очутился вблизи от нее, от большой клавиши, которая забивает, отрывает, вычеркивает и опустошает. Мало-помалу я близко с ней познакомлюсь. Луна другой щекой оборотилась. Барахло. Хорошо, что она завяла. В голове сплошной мусор! Вдобавок мне было о чем подумать и кроме ненаписанного стиха. Пойти к Иверу Малту, на вечеринку к Лисбет или просто остаться дома? Чего мне хотелось больше всего? Ответ ясен как божий день, если ставить вопрос таким манером. Мне хотелось к Хайди. Хотелось побыть с ней в купальне. Хотелось вместе с ней посмотреть высадку на Луну. Но совершенно не хотелось всего остального, связанного с приглашением: пьяной болтовни Лисбет, развязных манер Путте, да и вообще всех придурков из его шайки. За двумя зайцами я гнаться не хотел. Мне нужен один. Еще можно сесть на паром, поехать в город проведать папу. Сама эта мысль встревожила меня. Что-то здесь не сходилось. Я не знал, что именно. И оттого тревожился еще сильнее. Страница в машинке смеялась надо мной. На что мне заголовок без стиха? Заголовок без стиха так же бесполезен, как имя без человека. Я начал паниковать. Сколько всего не успел. Сколько всего не закончу. Сколько всего никогда не сделаю. Сколько всего висело на тоненькой ниточке, особенно я сам, – моя ниточка была самой тоненькой, я чувствовал себя как свинцовое грузило, прикрепленное к паутинке. Думал о словах Ивера, что Генри, немецкий ублюдок, не существует. Да, какое облегчение – быть, но не существовать, только вот жить в землянке мне совершенно не хотелось. Потом я попробовал сосчитать, сколько часов у нас в доме, вышло восемь: двое напольных, стенные на кухне, мои наручные, мамины наручные, старые наручные, которыми папа пользовался на даче, и два будильника. Вдобавок еще и солнечные часы, кто-то из предков соорудил их возле карпового прудика еще до Первой мировой, только он не учел, что рододендрон и березы с годами разрастутся, и теперь солнечные часы не действуют, угодили в тень, единственный способ запустить их – вырубка всего сада, безоблачное небо и терпение. Итак, в общей сложности девять часов, и они либо спешили, либо отставали, либо стояли. Время – это заговор. Время шло во всех направлениях. Скоро астронавты приведут себя в порядок в огромном бальном зале, надрают ботинки, поправят запонки и галстуки, причешут волосы и пригласят ангелов на танец – думаю, на фокстрот.

Я выбрал то, что выбирал все время. Пошел на вечеринку к Лисбет. Что ни говори, у нее есть телевизор. Мама проводила меня до калитки. Могла бы и не ходить. Я же не навсегда ухожу. Может, она хотела убедиться, что я не припрятал среди вереска ящик пива. Ничего я не припрятал. Мне, вообще-то, не нравилось выпивать. Я и без того всегда был на взводе.

– Народу много будет? – спросила мама.

– Понятия не имею.

– Наверно, не ты один?

– Надеюсь. Так или иначе, я ненадолго.

Мама открыла калитку.

– Надеюсь, ты способен уследить за собой, – сказала она.

Эти слова едва не парализовали меня. Я поверить не мог, что она так сказала. Остановился:

– Почему бы мне не уследить?

– Да я просто так сказала, Кристиан. А не…

– Почему бы мне не уследить за собой?

– Это же просто поговорка. Не обращай внимания.

– Все-таки почему ты так сказала?

– Я часто говорю глупости. Не…

– Не веришь, что я сумею уследить за собой?

– Конечно сумеешь. Просто будь, пожалуйста, осторожен. И не…

Я захлопнул калитку, побежал вниз по склону. А мамины слова молотом стучали во мне. Надеюсь, ты сумеешь уследить за собой. Эти слова – или сомнение, в них содержавшееся, сомнение во мне, – застряли в голове. Не исправишь. Они упорно затягивали меня в сомнения. Я бежал всю дорогу, кроме последнего отрезка. Вечеринка уже была в разгаре. Лисбет дралась с парнем по имени Грегерс. Весьма забавное зрелище. Они стояли вплотную лицом друг к другу, она размахивала руками, молотила его по башке, дергала за волосы, пинала, а остальная шайка толпилась вокруг, подначивала и надрывалась от смеха. Хайди я не видел. Подойдя ближе, я разглядел, что Лисбет с Грегерсом, вообще-то, не дрались. Просто сцепились и пытались расцепиться. Но никак не могли. Прямо как сиамские близнецы, сросшиеся ртами и до смерти друг другу надоевшие. Дело в том, что Грегерс полез целоваться, но не учел, что тоже носит скобки, небольшие, так, чуток колючей проволоки на коренных зубах. Но и этого оказалось больше чем достаточно. Скобки сцепились. Грегерс, видно, переусердствовал. А теперь вся самоуверенность с него слетела. Лисбет готова была убить его.

– Вот это настоящая любовь! – вопил Путте. – Что скажешь, Бледнолицый? Ты же спец по этой части.

– Я не дантист. Но, по-моему, тут нужна ножовка.

Лисбет рассвирепела пуще прежнего, потащила Грегерса за собой. Потащила ртом. Он давно сдался. Мы смеялись. Я смеялся. Мы хлопали в ладоши. Я хлопал в ладоши. Тут на веранду вышла Хайди с ножницами. Меня она не заметила. Кое-как успокоила Лисбет, сумела протиснуться между ними, а мы держали Грегерса. Рот ко рту и ножницы. Только ножницы были недостаточно острыми. Путте принес кусачки. Увы, чересчур велики. И он откупорил бутылку пива:

– Любите друг друга в горе и в радости, пока смерть не разлучит вас!

Грегерс начал всерьез задыхаться, лицо посинело. У Лисбет в уголках рта выступила красная слюна. Они стояли на коленях, точно двое приговоренных к смерти, которые должны казнить один другого. В конце концов Хайди нашла шпильку для волос, распрямила ее и этой шпилькой все же сумела их расцепить. Точь-в-точь как Ивер Малт вскрыл замок на моем велике, но тогда я не хотел думать об Ивере Малте, совсем о нем не думал. Смертников помиловали. Грегерс рухнул в траву и лежал не шевелясь. Лисбет встала, всхлипывая и заливаясь слезами:

– Черт бы вас побрал! Черт бы вас всех побрал!

Она вытащила все скобки. Изо рта сочилась кровь. Но она не обращала внимания. Плевалась и шипела от злости, пока Хайди не увела ее в дом, довольно надолго. Мы уложили Грегерса в гамак, дали ему холодных сосисок и теплого пива, и все более-менее утихло. Я говорю «мы»? Я не принадлежал к числу этих «мы». Не участвовал. Был всего лишь зрителем. Не вмешивался. В тот вечер я ни во что не вмешивался. И все равно пишу «мы». Путте протянул мне бутылку:

– Черт, Бледнолицый. Ты вроде как малость загорел с прошлого раза, а? Вот незадача. Придется ведь новое имя тебе придумать.

– Белёк, – предложил парень по имени Патрик, фантазия у него на уровне канцелярской скрепки.

Путте брызнул на меня пивом:

– Нарекаем тебя Бельком! Ура Бельку! Ура!

Путте куснул меня за плечо, проверяя на костлявость. Мы тяпнули еще пивка, посмеялись, и я тоже смеялся. Почему я остался? Почему смеялся? Почему примирился? Мне казалось, ответ прост: Хайди. Но его было недостаточно. Я не примирился с тем, чтобы из-за нее мной командовали, меня унижали и оплевывали. Кроме себя самого, винить некого. Я безвольный во всем, не считая писательства, да и тут с натяжкой. Ведь что я написал? Одно-единственное стихотворение из пяти строчек. Нет у меня воли, только желание. В общем, я безвольный. Разрешаю собой командовать. Нахожусь в чужой власти. Пасть духом мне не давало лишь одно: скоро я об этом напишу, да-да, напишу, и скоро, а уж тогда поквитаюсь с этими чертовыми ревизорами. Кстати, в минувшем месяце мне стукнуло шестьдесят. Я вроде уже говорил? Вот и прибавьте все годы, прожитые так трудно, что сердце мое считало один год за два. Я отметил это событие, ведь, кстати, уже событие, что я вообще жил, один в гостинице в городе, где все больше уверяюсь, что не существую. По этому случаю я прислушался к внутренним голосам, не к тем, которые, как с небольшой помощью адвокатов патетически твердят убийцы, заставляют их совершать злодеяния. Я слушал голоса моих лет, ведь еще недавно они говорили – голос ребенка, голос подростка, голос мужчины, – но я их уже не различал. Они были моим смешанным хором. Пели во мне все разом. И пишу я это с известной усталостью, как после долгого-долгого трудового дня, когда с радостью ждешь ночи и сна. Песня называется – грядущее.

Наконец девчонки вернулись. Лисбет почти пришла в норму – по крайней мере, скобки были на месте, – но по-прежнему злилась.

– Ну, вы просто совсем малышня! – воскликнула она. – Забыли, почему я вас пригласила!

– Потому что больше тебе пригласить некого, Зубатка, – сказал Путте.

Лисбет как бы сникла, и я опасался, что она ударится в слезы. Путте откупорил бутылку пива, бросил ей, и она поймала ее в туче пены.

– Расслабься, Зубатка. Нам весело, так? Правда же весело?

Я засмеялся над новым прозвищем. Зубные скобки. Зубатка. Это насчет источника.

– Не называй меня Зубаткой!

Лисбет окончательно очухалась и с ходу отвесила затрещину Грегерсу, которого давно объявили пропавшим без вести. Он вывалился из гамака, и вечеринка продолжилась в доме, в гостиной, где стоял включенный телевизор. Но меня больше интересовало, как передать подарок Хайди, которая уединилась, пошла к купальне, и я двинул следом. Тоже уединился. Лучше и быть не может. Она не оборачивалась, пока не остановилась на узких мостках.

– Не смешно, – сказала она.

– Что не смешно?

– Лисбет. Грегерс. Скобки. Совсем не смешно.

– Немножко.

Я посмотрел на нее, и мы оба разом рассмеялись. И не могли остановиться. Крабы обратились в бегство. Чайки разлетелись. Старый маяк на мгновение вспыхнул, мигнул, окрасил серый вечер багрянцем, и никакие космические корабли не садились. В этой суматохе я открыл узкую дверцу, мы проскользнули в купальню и сели каждый на свою скамью, будто уже имели тут постоянные места. Смеяться мы перестали.

– Что, собственно, не так с Лисбет? – спросил я.

– Не так? Да она, пожалуй, всегда такая.

– Нет, раньше другая была.

– Ее родители разводятся.

– Неужели помощники судьи разводятся?

– Во всяком случае, здесь их нет по этой причине. Они и попросили меня присмотреть за ней. Я вроде как примерная девочка.

– У тебя здорово получается.

– Что? Быть примерной девочкой?

– Присматривать за ней. За Лисбет.

Некоторое время мы молчали, я искал, что бы такое сказать, слушая, как волны под нами медленно, но верно точат береговые скалы. В один прекрасный день вся суша исчезнет. Хорошо бы мне быть босиком, когда это произойдет. Я сунул руку в карман, убедился, что блесна, в смысле побрякушка, никуда не делась. Кстати, на стене висел спущенный надувной матрас.

– Как ты думаешь, сколько времени сейчас на Луне? – спросил я.

– Столько же, сколько здесь?

– Но здесь не столько, сколько в Америке. У нас примерно на семь часов раньше. Понятно, что это значит?

– Что они отстают от нас на семь часов.

– Вот именно. И если на Луне время американское, «Аполлон» сядет для нас на семь часов раньше, чем в Америке. Верно?

Хайди только смотрела на меня, подперла ладошками подбородок и смотрела на меня. И я, конечно, не мог остановиться.

– Но раньше всего они сядут для Австралии. Австралия опережает нас на двадцать часов. В Австралии уже понедельник. Надуть матрас?

– Хочешь искупаться?

– Нет.

Хайди все смотрела на меня, и я, понятно, тем более не мог остановиться. Должен продолжать без остановки. Я поискал насос, но не нашел. Придется надувать ртом. Я открутил вентиль и начал дуть. Матрас был невероятно упрямый. Восемь раз я набирал воздуху и слышал, как он выходит, хотя я изо всех сил сжимал треклятый вентиль, на вкус отдающий соленой водой, тиной и старым кремом для загара. Некоторое время я вообще думал, что никогда не справлюсь, что столько же воздуху выходит, сколько я вдуваю. Так уж получалось тем летом: все, от чего я хотел отделаться, упорно не отпускало. В конце концов кое-как надул. Закрутил вентиль, рухнул на лавку с ощущением, что не я надувал матрас, а он меня. Кстати, он как раз уместился на полу между нами.

– В какую школу пойдешь осенью? – спросила Хайди.

– Пока не знаю. А ты?

– Папа хочет, чтобы я пошла в коммерческое училище.

– А ты сама хочешь?

– Нет. Особенно потому, что туда собираются Путте и его болваны-дружки.

Мы прислонились друг к другу, то есть я первый рискнул, а когда она сделала то же, расхрабрился, положил руку ей на колено, и там моя рука так долго спокойно лежала, что я не видел другого выхода, как подвинуть ее ближе к Хайдину бедру, что было вовсе не далеко.

– Так или иначе, я выберу французскую линию, – сказал я.

– Французскую? Ты знаешь французский?

– Non. Потому и хочу его выучить. Лучшие стихи на свете написаны по-французски. Бодлер. Рембо. Де Голль. Я имею в виду Бодлера.

Хайди улыбнулась:

– Ты уже называл его. Бодлера.

– Да, Бодлер. Хочу прочесть их в подлиннике, ясно? Иначе ведь не узнаю, правильно ли прочитанное. Так?

– Да, так.

– Я именно это и говорю, так?

– Почему ты все время твердишь «так»?

Я все говорил, говорил, причем говорил о себе. Такая у меня манера хвастать. Если на то пошло, совсем неплохо было иметь в запасе Тетушку Соффен, да и Тетушку Эмилию, и всех остальных.

– Ты знала, что карп дольше всех других рыб может прожить на суше?

– Нет.

– А теперь знаешь. Дело в том, что у карпа очень большие жабры, которые действуют как кислородный аппарат.

– Но что карпу делать на суше?

– Вот и я о том же. Что карпу делать на суше, если он живет в воде? Тут явное недоразумение. По доброй воле карп на суше не окажется.

– Разве что карп-дурак.

– Да, верно. Карп-дурак. А кстати, ты знаешь, что почтовое ведомство вынуждено ежегодно сжигать сорок тысяч писем. Оттого что их невозможно доставить.

– Почему?

– Потому что невозможно.

– Но почему невозможно?

– Потому что адрес неразборчивый. Ты только подумай, что может быть в этих письмах, а? Может, кто-то до сих пор ждет письма, отправленного тридцать лет назад. Или ждет ответа на это самое письмо тридцатилетней давности, которое не доставили по причине неразборчивого адреса, так как писавший нервничал, рука у него дрожала и он не сумел написать адрес как следует. Так?

– А что, по-твоему, было написано в недоставленном письме?

– Я тебя люблю. Что-нибудь в таком духе. Или: ты любишь меня? Не все ли равно, раз письмо не дошло. А знаешь, что от зверобоя проступают веснушки, только и успеешь сказать «заячья кровь»!

Мы опять замолчали, на столько же времени, сколько я болтал о себе. Я чувствовал себя полным идиотом. Чайной ложкой вырыл собственную могилу. Почему я не предоставил разглагольствовать другим, а сам не занялся тишиной?

– Ты закончил стихи про Луну? – спросила Хайди.

– Не вполне. Зато я написал другое стихотворение. Могу тебе прочесть. Если хочешь, конечно. Могу продекламировать.

– Да. Пожалуйста.

– К сожалению, я не захватил его с собой. Но его, между прочим, взяли в «Виндуэт», журнал издательства «Юллендал ношк». Но я помню его наизусть.

– Читай.

– После.

– После? После чего?

Я наклонился еще ближе и в конце концов передвинулся на ее лавку, а моя рука подобралась к брючному клапану, то бишь к молнии, ее надо было расстегнуть, и я уже слышал этот звук, быстрый свист. Без сомнения, это прорыв. Голова у меня была холодная, все остальное – в жару. Я руководил. Приметил местечко в ямочке на шее и готовился к долгому поцелую. После чего, как я рассчитывал, остальное произойдет само собой. Потом я прочту ей стихи, вслух, наизусть. Прочту чайкам и крабам, морским звездам и астронавтам, но прежде всего ей. И тут кто-то распахнул дверь. Мы мгновенно отпрянули друг от друга, снова сидели каждый на своей лавке. Оказалось, это Лисбет. Бегло глянув на надувной матрас, она сразу же метнула взгляд на мою физиономию:

– Ты что, и Хайди накачал?

– Заткнись, – сказала Хайди.

Она отодвинулась в угол, там тень была гуще, а Лисбет все смотрела на меня, и я ненавидел ее.

– В чем дело? – спросил я.

– В чем дело? Тебе надо пойти со мной.

– Они уже прилунились?

– Твой барачный приятель заявился, Белёк. Ты его пригласил?

– Нет. Конечно нет.

– Он прифрантился. И не хочет уходить. Упорный недоумок.

Я обернулся к Хайди, она только кивнула, словно разрешила мне пойти и освободить Ивера Малта, но я бы предпочел, чтобы она не разрешила или хоть сделала знак остаться и послать все к черту – послать к черту все, что происходило в этот вечер за пределами купальни: и Луну, и Ивера Малта, и Лисбет, и всякие там скобки, послать их к черту и остаться с ней, с Хайди, положить руку ей на бедро, приготовиться ко всему, что сулило это приглашение, однако я отправился с Лисбет.

– Это же не имеет значения, – сказал я.

– Что не имеет значения?

– Что Ивер здесь.

– Если ты намерен с ним общаться, остается сказать «прощай», а не «до свидания».

Чего она так боялась? Какая разница, здесь Ивер или нет? По-моему, она боялась еще больше утонуть в грязи, общаясь с ним, с мальчишкой из бараков. Больше я не протестовал, да и протесты мои так или иначе были половинчатые. Ведь мне тоже хотелось, чтобы он убрался отсюда. От этой мысли я избавиться не мог. Мне хотелось отделаться от Ивера Малта. Он мне мешал. Стоял на дороге. Скоро мы услышали из гостиной невнятные звуки телевизора, доносившиеся словно из-под воды. Я снова очутился между двух огней. И увяз как никогда раньше. Правда, прекрасно знал, чту выбрать. На сей раз знал. Чего проще. Я хотел того же, что и Лисбет. Нынче вечером хотел, стало быть, отвязаться от Ивера Малта. Покончить с этим и вернуться в купальню, где Хайди всю жизнь ждет меня.

Ивер Малт стоял у калитки. Я пошел туда. Он выглядел более худым, жестким и вместе с тем оробевшим. Лоб у него тоже был белее. Он не мог стоять спокойно, переминался с ноги на ногу. Одет в костюм, во всяком случае в темный пиджак и темные брюки со стрелками, даже при узеньком галстуке поверх белой рубашки.

– Я думал, у нас уговор, – сказал Ивер Малт.

Он обзавелся синяком, причем синяк не был свежим. Припухшая, почти черная тень залегла на скуле и переносице, – видимо, оттого-то лоб и казался белее, светлее.

– Подрался? – спросил я.

– Я думал, у нас уговор, – повторил Ивер. – Что мы вместе послушаем радио.

– Кое-что помешало. Я…

– Ты не держишь слово?

– Почему? Держу, конечно. Но я кое-чем занят. Черт…

– Мама испекла хлеб. И пирог. Ты же сказал, что придешь. Отец тоже слышал, что ты так сказал. Что придешь.

– Знаю.

– Почему же не пришел?

– Черт, Ивер. Планы изменились. Прости.

– У них тут телевизор, верно?

– Да, Путте и остальные смотрят.

– А ты нет?

Я перегнулся через забор, попытался взять доверительный тон, прошептал:

– Я занят кое-чем другим.

Ивер Малт отпрянул:

– Ты меня не впустишь?

– Это не мой дом.

– Значит, не впустишь?

– Тут не я решаю.

Кто-то окликнул меня из дома. Я не обернулся. Путте. Без рубашки, стоял-пошатывался, с бутылкой водки в руке.

– Пошли нациста подальше, Белёк. Или мы его обмочим.

– Заткнись, – буркнул я.

Ивер Малт опять шагнул ближе, на секунду мне показалось, он перелезет через калитку, и, вообще-то, я хотел, чтобы он перелез, ведь тогда бы я уже не имел к этому касательства.

Он остановился:

– Белёк? Это твое новое прозвище?

– Вроде. А что?

– Ты на все согласен.

Я тотчас возненавидел Ивера Малта. Возненавидел. Ненависть была четкой, неоспоримой. И была не просто чувством, но и мыслью, возникшей задним числом, ведь так оно происходит, верно? – от чувства к мысли, не наоборот. Я ненавидел его всеми фибрами. И сообщу ему об этом, крупными буквами, чтобы страдающий словесной слепотой парень из барака сумел прочесть.

Между тем Путте добавил:

– Он всю передачу портит, черт побери! Ни хрена не увидишь!

Путте снова скрылся в доме. Ивер Малт замер. Вообще-то, меня удивило, что он попросту не перепрыгнул через забор, если хотел участвовать в этой вечеринке. Возможно, дело в своего рода гордости. Ему требовалось по меньшей мере приглашение, навязываться он не станет. Черт бы побрал всю эту гордость.

– Я-то думал, Путте вышвырнет меня вон, – сказал Ивер. – А не ты.

– Я тебя не вышвыриваю.

– Ты меня не впускаешь. Не впускаешь. А это одно и то же.

– Можем завтра порыбачить. Или в другой раз. Или могу научить тебя читать.

Ивер Малт опустил взгляд и сплюнул на землю, здоровенный плевок, который он растер начищенным ботинком. Сегодня вечером он был обут. Может, потому и держался вроде как нетвердо.

– Не уверен, что будет другой раз.

Что-то подобное я уже слыхал, верно? Мне стало не по себе, по спине пробежали мурашки.

– Что ты имеешь в виду?

Ивер Малт посмотрел на меня в упор. Я вдруг не узнал его. Лицо уже не было жестким и оробевшим, в нем читался некий покой, огромный покой, словно он наконец-то обрел умиротворение, примирился с чем-то, возможно с самим собой, и вот это было хуже всего.

– Что я имею в виду? Что ты никогда не видал меня злым.

Ивер Малт сунул руки в карманы и не спеша зашагал к пристани, насвистывая какой-то мотив, который я узнал, но вдруг начисто забыл название, и почему-то меня чертовски раздражало, что я его забыл. Я стоял как вкопанный, пока он не исчез из виду и не умолк свист, от которого я тоже никак не мог отделаться. Он все звучал и звучал в ушах. И тут я вспомнил. Ну, я дурак. Конечно же, это была мамина песня, «Blue Skies», а теперь вот Ивер Малт ее испортил, украл, вроде как нарочно, черт бы его побрал. Когда он слышал, как мама поет «Blue Skies»? Шпионил возле дома, а мы и не знали? Черт бы побрал Ивера Малта! Но теперь я, по крайней мере, от него отделался. Когда я обернулся, Хайди стояла у гамака. Она не ждала меня в купальне. Надела свитер, длинный, почти до колен, а на руках держала кошку. Я сунул руки в карманы, побрел к ней, но нога упиралась, тянула в другую сторону, я вильнул вправо и силком вернул себя на место, чтоб не сделать крюк в несколько километров.

– Ну вот, – сказал я.

– Что «ну вот»?

– Барачный парень.

– Барачный?

– Ивер Малт. Пришлось ему уйти.

– Ты его не впустил?

– Я? Лисбет его не впустила.

– Лисбет? Я видела только тебя одного.

– Ты слышала, что она сказала. Что ему тут делать нечего.

– Ты позволяешь Лисбет командовать тобой?

– Никто мной не командует. Я просто…

– Я думала, Ивер твой товарищ.

– Товарищ? Мы с ним познакомились всего неделю-другую назад. Я его толком не знаю.

Хайди смотрела на меня, почесывая кошку за ухом, и я слышал, что кошка мурлычет, звук такой же, как низкий гул проводов высокого напряжения или мотора холодильника.

– Какие же вы все гады, – сказала Хайди.

Я пришел в отчаяние. Пришел в отчаяние и разозлился, разозлился на Ивера, на Лисбет, на Хайди, на Луну и астронавтов, на себя. Погладил кошку. Даже она не на моей стороне. Мог бы догадаться. Когтями она оставила на тыльной стороне руки две красные царапины. Хайди ничего не сделала. Я отдернул руку, с которой капала кровь.

– Пойдем опять в купальню? – спросил я.

– Даже и не думай, Крис.

– Нет? Я ведь не прочел стихи.

– Может, в другой раз.

Тем летом мне постоянно клали в рот эхо чужих слов, как я уже говорил.

– Не уверен, что будет другой раз, – сказал я.

– Неужели.

– Неужели?

– По-моему, тебе надо пойти за товарищем.

Хайди осторожно посадила кошку в траву. Она вышвыривала меня вон? Поставила точку, прежде чем все по-настоящему началось? Я растерянно стоял, слизывая кровь с руки. Наверно, так все и получается: предаешь кого-нибудь и рано или поздно предают тебя? Я проклинал злополучный день, когда мама велела мне поздороваться с Ивером Малтом, босоногим, страдающим словесной слепотой, неотесанным мальчишкой из барака.

– Пойду-ка я, пожалуй, в дом, посмотрю высадку на Луне, – сказал я.

Хайди вдруг изменилась:

– Не ходи туда, Крис.

– Почему?

– Я пыталась присмотреть за ней.

– Ты о чем?

Она покачала головой и повторила то, что уже сказала:

– Какие же вы все гады.

Я подошел к двери, глянул сквозь волнистые стекла. Телевизор светился, но на экран никто не смотрел. Потом я увидел Лисбет. Она лежала на диване, одна рука свисала до полу… Видел я все расплывчато. Они ее трахали. По очереди. Не знаю, долго ли я так стоял, закрыв глаза. Затем мое внимание целиком обратилось на другое. Хайди прошептала мое имя. Я открыл глаза в надежде, что вечер вернется в добрую колею. Но увы. Вернулся Ивер Малт. Он всегда возвращался. И пришел не один. Со здоровенным парнем в комбинезоне. Голова у парня была такая тяжелая, что свешивалась вперед. Стриженный под машинку, обрюзглый. Он шел грузными, медленными шагами, но каждый шаг был таким большим, что Ивер Малт, чтобы не отстать, поневоле бежал. На плече здоровила нес ружье. Я узнал это ружье. Они остановились у калитки, Ивер Малт выдвинул колосса вперед и выглядел совершенно безумным.

– Поздоровайся с Генри! Иди поздоровайся с Генри, Крис! Белёк!

Значит, это Генри, немецкий ублюдок, полубрат. С виду тоже безумный, но на другой, бестолковый лад. Он утирал синим рукавом глаза, снова и снова, будто потускневший уже вечерний свет слепил его. Потом принялся размахивать ружьем, издавая те же нечеловеческие звуки, какие я слышал из погреба. Все это напоминало зловещий танец. Хайди закрыла лицо руками. Внезапно Генри успокоился, вскинул ружье и прицелился. Ивер Малт смеялся, прыгал из стороны в сторону и вверх-вниз, как слабоумный ребенок. Вот тогда-то я испугался. Вот тогда-то поверил своим глазам. Значит, это правда. Генри существовал. С помощью Ивера Малта он восстал из земных недр. Нет, на обозрение он явился еще и с моей помощью, и, будь моя воля, я бы упрятал его обратно во тьму, что для многих лучше всего. Я не знал, куда он целится. Может, в кошку, которая черным пятном лежала под папоротниками. Может, в Хайди. Может, в меня. Генри целился в мир. Я вспомнил, чту говорил Иверов папаша: ружье всегда заряжено. Больше я не успел подумать ни о чем.

– Что, впустите меня теперь? – крикнул Ивер Малт. – А?

Выстрел истребил все прочие летние звуки. Затем я услышал запоздалый треск, а следом звон лавины стекла прямо за спиной, оставивший после себя новую тишину, более глубокую и пронзительную, чем когда-либо. Ивер навзничь рухнул на дорожку и замер. Тени переместились. Генри завопил еще громче, треснул лбом по стволу и прицелился снова. Я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. Хайди тоже оцепенела. На миг я подумал, что пуля угодила в Ивера Малта. Сколько патронов в таком ружье? Я понятия не имел. Смотрел прямо в дуло. Генри стоял в десяти метрах от нас, от меня, а то и меньше. Тяжелое бледное лицо было детским и наивным, взгляд полон пугающей и одновременно испуганной пустоты. Он никак не мог решить, какой глаз зажмурить, чтобы лучше прицелиться. И закрыл оба. Стрельба вслепую опаснее всего. Он может в кого-нибудь попасть. Ивер Малт наконец поднялся, пошатываясь, повернулся кругом. Внешне он был невредим, только внутренне уничтожен. Именно так он выглядел. Как долго это продолжалось? Я потерял представление о времени. Все происходило короткими рывками и в нарушенном порядке. Время словно разделилось на зоны, совершенно не связанные друг с другом. Кто-то из нас явно потеряет рассудок. Вдобавок я почти оглох на левое ухо. Остальные выбежали из дома, полуголые, не в себе. Крича наперебой. Лисбет, заливаясь слезами, побрела к Хайди, та сняла свитер, укутала ее, вместо того чтобы бежать в укрытие. Тут кто-то позвал Генри по имени: Генри, Генри. Не Ивер Малт. Его отец. Он стоял чуть ниже на дороге, совершенно спокойный, тоже в костюме и белой сорочке. Они принарядились, ради меня принарядились. Мы ведь собирались вместе послушать про высадку на Луне. Таков был уговор. Иверов отец казался не на месте. Как и все мы в тот вечер. Все мы должны были находиться в других местах, не здесь.

– Генри, – повторил он, – положи ружье.

Генри не шевелился. Будто спал. Стоя спал и целился. Отец подошел на несколько шагов ближе, не спуская с него глаз.

– Дай мне ружье, Генри. – Он протянул руку. – Просто дай мне ружье, Генри. И все будет хорошо. Дай его мне.

Генри открыл глаза, медленно повернулся, целясь в отца, в отчима, который осторожно обхватил ладонью ствол и попытался забрать ружье из его ручищ. Я ждал второго выстрела. Немного погодя Генри наконец выпустил ружье, упал на колени и заплакал, покачиваясь взад-вперед. Отец положил свободную руку ему на голову, Генри чуточку утих. Похоже на ласку, на благословение. Потом он повернулся ко мне:

– Кто-нибудь пострадал?

– Он попал в фонарь.

– Скажи им, я починю. У тебя кровь.

– Кошка. Она меня поцарапала.

Отец отошел к Иверу, который так и стоял, не говоря ни слова, и вмазал ему кулаком по физиономии. Ивер даже руками заслониться не успел. Колени у него подломились как тростинки, и он ничком рухнул на обочину. Затрещина – тоже ласка? Заплутавшая ласка? Отец разломил ружье, вынул патрон, спрятал в карман пиджака. Потом поднял Ивера на ноги, и все трое зашагали к Сигналу, Генри шел между ними, будто ничего не случилось, думал я, будто ничего не случилось.

18

Я пытаюсь изложить все как можно объективнее, но, когда происходили эти события, об объективности с моей стороны, разумеется, не было и речи. Я рассчитывал, что на выстрел сбежится народ, однако ничего подобного не случилось. Может, не слыхали или не хотели пропустить передачу – по радио либо по телевидению. Впрочем, это не имеет значения. Так уж вышло. Все могло пойти иначе, как и бульшая часть любых наших затей. Происходящее фактически лишь один из вариантов длинного ряда возможностей. В общем, случилось именно так, а не иначе, ни убавить ни прибавить. Семейство Малт, как говорится, разметало ветрами на все четыре стороны. Уж и не знаю, сколько этих ветров, четыре или, может, больше. Мне хватало своих. Ивер ни слова не сказал о том, что произошло, провел три года на Бастёй, а потом нанялся на одно из судов пароходства Вильхельмсена, которое перевозило грузы не то в Индийском океане, не то где-то в тех краях, и позднее никто о нем ничего не слышал. Генри, как невменяемый, под суд не пошел, его поместили в закрытую лечебницу прямо за городом. О нем писали в газетах, о бедолаге, которого долгие годы держали под замком в землянке. Как такое могло случиться? Что за нелюди его родители? Особенно досталось матери. Снова на нее свалился позор, еще страшнее прежнего. Она же не просто гулящая, вдобавок злодейка. Но разве в ее выборе не чувствуется своего рода забота, искаженная забота, совсем не злоба, а наоборот? Разве она не желала беспомощно, но по-своему решительно защитить сына, горемыку Генри, внебрачного Генри, защитить его, требовавшего больше защиты, чем кто бы то ни было? Никаких смягчающих обстоятельств, сказал судья. Даже домашний хлеб не говорил в ее пользу. Скорее наоборот. Домашний хлеб, скорее, свидетельствовал о ее хитрости. Все лишь усугубляло ее вину. Ничто не говорило в ее пользу. Никто не свидетельствовал в ее пользу. Я бы охотно это сделал. Более чем охотно высказался бы за нее, в ее пользу. Однако в ту пору мой голос был не в счет. Его не слышали. Я бы сказал: мама Ивера Малта пекла самый вкусный хлеб на свете. Обоих родителей приговорили к восемнадцати месяцам тюрьмы, но через год выпустили, они уехали на другой конец страны и начали там сначала, если вообще можно начать сначала, хотя лично я полагаю, что да, всегда можно начать сначала и по-другому, и я не только так думаю, я знаю.

Участок на Сигнале мало-помалу зарос. Сорняки поглотили ржавое железо. Землянка заполнилась битым стеклом и мусором. Огород задавили папоротники. Постройки уже никому не принадлежали. Барак и мастерская развалились и в конце концов стали грудой гофрированного железа да гнилых досок, тоже со временем исчезнувшей. Со временем исчезает все. Правда, утешение хилое. Дождь и ветер смели последние остатки. И в этом хилом саду я пытаюсь вновь взрастить свою жизнь.

Как было с нами? Лисбет мало-помалу очухалась, новые скобки в конце концов сняли, она жила чинно-благородно, пока не погибла в ДТП много лет спустя, то бишь не так давно, после нее осталась дочь, а мужа у нее не было. Я прочел в газете извещение, но на похороны не пошел. Только здорово опечалился. Путте и его подпевалы тоже вернулись в привычную колею, как большинство людей, и прямой дорогой, которую для них давно залили асфальтом, проследовали на Западное кладбище, но, увы, не обратно. Порой я замечаю их фамилии в связи с банкротствами, скупками и экономическими махинациями. О Хайди я не слышал ничего, пока не получил открытку из Брюсселя, но к тому времени я уже забыл ее, ведь, если на то пошло, и помнить-то о нас было особо нечего, разве только все, чего я не делал. Она просто поздравляла меня с какой-то премией, которой меня наградили. Работала она в некой конторе ЕС, имела дело с двусторонними соглашениями, – я в этом не разбираюсь, в политике и дипломатии. Между прочим, кое-что ее интересовало. Дописал ли я в конце концов стихотворение про Луну? И второе стихотворение, о котором я упоминал, – можно ли его где-нибудь прочитать? Я вроде говорил, что его напечатал журнал «Виндуэт»? Она запомнила. Запомнила больше, чем я. Я воспринял это как дымовые сигналы, медленно тающие под низким небом или над городами, меж которыми мы разъезжаем, и над жизнями, какие прожили. Я воспринял это как предупреждение. На пути опасность. Я ведь усвоил, что на пути всегда есть опасность. Куда ни повернись, всюду опасность. Бульшая часть несчастных случаев происходит на пешеходных переходах. Поэтому их надо избегать. А я? Я сдержал слово. Никогда больше не смотрел в зеркало, поступил на французскую линию, стихи про Луну недописал, второе стихотворение оставил для себя и так и не прочел «Моби Дика». Не могу. Каждый раз, когда пытаюсь, застреваю. А пытался я много раз. Я словно бы хочу держать капитана Ахава на расстоянии или воспрепятствовать ему приблизиться к концу, который ему уготован – автором или судьбой. И кое-что еще в «Классиках в картинках» упорно не дает мне покоя: был же какой-то смысл в том, что я нашел этот журнальчик на дне корзины под лестницей, или нет? Смыслов было много, ведь все имеет отнюдь не один смысл. Речь шла о том, чтобы опустошить кита, кашалота, опустошить от всего ценного, что у него есть. Кашалот совсем не похож на других китов. В голове у него имеется полость, содержащая самый ценный из всех китовых жиров – спермацет. И пока они заняты опустошением китовой головы, один из членов команды падает в эту полость, и Квикег, спасая беднягу, вынужден врубаться в китовую голову. Для меня это не что иное, как описание моих вмятин и отдушин. В них хранилось самое ценное, не только спермацет, но и пустота, которую мне рано или поздно предстояло заполнять, сперва тихо-спокойно, потом все быстрее и быстрее.

Капитану Ахаву дулжно остерегаться капитана Ахава.

В тот вечер 20 июля, летом 1969-го, до этого было еще далеко, вообще невозможно было даже подумать о продолжении. Мы просто стояли каждый сам по себе, прикованные к траве и тишине. Лисбет нарушила тишину:

– Черт, теперь папа наверняка узнает, что я устроила вечеринку!

Я повернулся к Хайди:

– Пожалуй, пойду за товарищем.

Хайди кивнула, и мне бы, пожалуй, следовало порадоваться, но я вовсе не радовался, я хотел, чтобы она воскликнула «нет!», пошла со мной или я пошел за ней, пошел куда угодно, потому-то я снова повторил ту же фразу, словно эти безнадежные слова могли изменить уже случившееся:

– Пожалуй, пойду за товарищем.

– Иди.

Разве она не могла с тем же успехом сказать «не ходи»? Но сказала «иди», ни больше ни меньше, «иди». И я пошел следом за Ивером Малтом, хотя, разумеется, опять-таки слишком поздно. Все было слишком поздно. Однако я надеялся, что все может стать как раньше. Как раньше? Я даже не помнил, как оно было. Меня догнал автомобиль, остановился. Ленсман опустил стекло.

– Ты слышал стрельбу поблизости? – спросил он.

– Какую стрельбу?

– Гулликсен со Стрелки позвонила, утверждает, что слыхала выстрел.

Старая карга, подумал я. Черт бы ее побрал. Всегда впереди всех, хоть я ее и исключил.

– Ну да.

– Ты пострадал?

– Нет. С какой стати?

Ленсман открыл дверцу и тихо-спокойно втащил меня в машину:

– Что ж, надо нам с тобой побеседовать. Признаёшь, что стрельба была? Только попробуй соврать, заработаешь большие неприятности. Понятно?

Я, как мог правдиво, рассказал, что произошло. Звучал рассказ бессвязно и неправдоподобно. Я и сам слышал. Когда я закончил, ленсман прислонился к рулю:

– Генри? Это кто ж такой?

– Брат Ивера Малта. То есть наполовину брат.

– Немецкий ублюдок? Он тут в гостях?

– Нет.

Ленсман взял меня за плечо, встряхнул:

– Нет? Что ты мне голову морочишь?

– Он все время был тут. В земляном погребе.

Лансман разжал руку:

– Господи!

– Он в нас не целился.

Ленсман проехал последний отрезок пути, остановился у навеса автобусной остановки, заглушил мотор.

– Это важно, парень. Когда они уходили, ружье было у отца?

– Да. Но незаряженное. Он вынул патрон.

– Жди в машине. Ясно?

Ленсман скрылся в дебрях на Сигнале. Я не смог ждать. Пошел за ним. Спрятаться здесь было нетрудно. Я видел, как он прошагал к бараку, окна которого были освещены. Остановился чуть поодаль. Крикнул:

– Малт!

Немного погодя дверь открылась, в тусклом свете на пороге появился отец.

– Ты знаешь, почему я здесь, Малт?

– Да.

– Где твое ружье?

– В мастерской, на стене висит.

Ленсман кивнул на запертый погреб:

– Там кто-то есть, Малт? Ты кого-то прячешь в погребе?

– Уже нет, ленсман, – ответил отец.

Я увидел, как они появились у него за спиной – Ивер, мать и Генри. Прямо будто семья, счастливая, обыкновенная семья. Может, так и было, впервые, в этот единственный миг, когда все открылось. А когда отвернулся и пошел прочь, я услышал голос Ивера:

– Они прилунились.

19

Я потихоньку пошел домой. Старался идти так медленно, что вполне мог повернуть обратно. Но возвращаться было нй к чему. Генри надо было прицелиться и пальнуть в меня, не прямо в сердце или между глаз, а в ногу, ему попросту надо было прицелиться мне в правую ногу, в эту назойливую, навязчивую ногу, которую я поневоле таскал с собой, и разнести ее в клочья – пальцы, свод, пятку, подошву, вот было бы здорово, классная ножная ванна, я бы наконец отделался от этих мерзких напоминаний. Вдобавок все бы меня жалели, в том числе и Хайди, и я получил бы возможность проявить доброту, простив Генри и сказав, что это несчастный случай, нечаянность, что бы там ни думал отец Лисбет, помощник судьи. Кроме того, мне бы не пришлось дожидаться старости, чтобы ходить с тростью.

Я остановился на дне Ямы и пришел к выводу, что изменить меня могут лишь несчастья и преступления.

Мама сидела на балконе, укутанная в плед. От калитки я смотрел на нее. Уже шпионил, только не знал пока, какие секреты раскрою или о каких умолчу. Радиоприемник, который она вынесла на балкон, стоял выключенный. Тонкие колечки дыма поднимались из пепельницы. Мама что-то писала в желтом блокнотике и казалась увлеченной, в своем собственном мире, в одном из великого множества миров, существующих вокруг нас, в нас, между нами. Я вспомнил другую фразу из «Моби Дика», из «Классиков в картинках», произносит ее Гроб, хозяин гостиницы в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс: Разве в нашем мире не слишком много голов? Потом мама наконец заметила меня, сунула блокнотик в карман передника и помахала рукой. Я поднялся к ней.

– Прилунились они, – сказала она.

– Знаю.

– Подумать только. Высадились на Луну. Не хочешь присесть? Я сделаю бутерброды. Проголодался?

– Лучше пойду прилягу.

– Ивер приходил, спрашивал тебя.

– Что ты ему сказала?

– Что ты у Лисбет, что же еще? Хоть мне и не по душе, что ты там бываешь. Он приходил туда?

– Забегал ненадолго.

– Вы тоже слыхали фейерверк?

– Фейерверк? Нет.

– Я ничего не видела, но слышала один сильный хлопок. Вон оттуда. Кстати, что у тебя с рукой? Дай посмотрю.

Я отпрянул:

– Ничего страшного. Кошка Лисбет оцарапала.

– Что-то случилось? Что-то не в порядке?

Я глубоко вздохнул. Во мне не хватало места для всего. Слишком уж много навалилось. Я переливался через край. Надо от чего-нибудь отделаться. Я мог бы сказать, что Генри, брат, то есть полубрат Ивера Малта, треклятый немецкий ублюдок, бедняга-ублюдок, целился, стрелял и задел меня у виска, или прямо возле сердца, или еще лучше, что он, Генри, целился в себя, сунул дуло в рот и спустил курок. Вот было бы здорово. Финал получше упомянутых царапин, этих медленных царапин, от которых мне опять же не отделаться.

– Как там папа?

Мама засмеялась, коротко и удивленно:

– Как папа? Ты же знаешь. Так зачем спрашивать.

– Нет. Не знаю.

– Он покалечил ногу. Это тебе хорошо известно.

– Покалечил? Теперь, значит, покалечил? Неделю назад нога была сломана. А еще раньше речь шла лишь о том, что повреждена стопа!

– Так или иначе, ходить он не может, Крис.

– Так или иначе не может ходить? А костылями он не может воспользоваться, как все? Или креслом на колесах? А?

Мама вскочила, едва не опрокинув стул:

– Почему тебе непременно надо обо всем допытываться! Я больше не могу! Неужели нельзя хоть разок принять вещи такими, каковы они есть! Неужели это так трудно!

Я никогда не видел маму такой. Не знал, что в ней столько ярости. И испугался, но не того, что она накинется на меня с кулаками, а того, что в ней что-то таилось, что-то большое, темное, касавшееся и меня. Вот что меня напугало.

– Прости, – сказал я.

Так же быстро мама опять стала несчастной.

– Ты меня прости, Крис.

– Тебе незачем просить прощения.

– Я не хотела. У меня нет причин сердиться на тебя. Просто я ужасно устала.

Я поднялся к себе, сел за письменный стол, который вовсе не был письменным столом, просто обычный стол, где случайно стояла пишущая машинка. Снова встал, снял со стены зеркало, сунул под кровать. Провел пальцем по голове и ощутил глубокую вмятину под туго натянутой тонкой кожей, словно по-прежнему был младенцем, у которого еще не зарос родничок. Снова сел за пишмашинку, выдернул из нее страницу, бросил в мусорную корзину, достал чемоданчик и запер в нем машинку.

Немного погодя мама постучала в дверь:

– Крис? Ты лег?

– Нет.

– Можно войти?

Я не ответил. Она осторожно открыла дверь:

– Купаться пойдешь?

– Сейчас?

– Ночное купание. Еще и одиннадцати нет. Тепло.

– Неохота.

– Но ты ведь можешь пойти и присмотреть за мной?

Мы спустились к Хурнстранде. Там никого не было. Быстро стемнело. Все потеряло форму, изменилось. Слышал я только медленный плеск волн, но не знал, откуда они приходили. Мама переодевалась, я сел чуть поодаль. Она положила на камень белый купальный халат, присела на корточки среди водорослей, вздрогнула и со смехом скользнула на спине в атласную синеву. Я придвинулся ближе. Надо за ней присмотреть. Я нужен. Вот такой мама запомнилась мне ярче всего: избавительный миг – вода смыкается над нею, словно бесшумный мягкий шов.

20

Я стоял на корме, смотрел на все то, что покидал, – на дачу, флагшток, скалистые берега, купальню, немецкий барак и причал, где уже не рыбачил Ивер Малт. Все было не как обычно, и я сомневался, вернется ли оно в давнюю колею. Может, никогда и не было как обычно, просто я не присматривался. Но паром был тот же, «Принц», белый и блестящий. Единственное отличие состояло в том, что этим летом, уезжая домой, я решил стоять на корме, а потому паром выглядел иным, «Принц» ли, нет ли. Всякий раз, когда человек переезжает, что-то становится другим, верно? А народ все время это делает. Переезжает. Хаос. Больше об этом особо нечего сказать.

Капитан вышел из салона, стал рядом со мной:

– В гимназию поступаешь, да?

– Да.

– Что ж, конечно, раз ты шастаешь тут с пишущей машинкой, значит наверняка в гимназию собираешься.

Он кивнул на чемоданчик у меня под ногами, будто я не знал, что он там.

– Ясное дело.

«Принц» шел мимо Накхолмена. Из-за россыпи разноцветных домиков весь остров походил на игрушку. Капитан закурил сигарету.

– Беда с этим народом на Сигнале, – сказал он.

– Да.

– Хорошо, что он никого не застрелил. Как его звали-то?

– Генри.

– Ты ведь чуть было не того, верно?

– Что «не того»?

– Чуть было не словил пулю.

– Он в меня не целился.

– Почем ты знаешь, что творится в этакой башке?

– Он ни в кого не целился, – повторил я.

Капитан щелчком отправил окурок в море и провел рукой под носом, где висела блестящая капля. Когда-то его окружал сказочный ореол. Но теперь уже нет. Или, может, я уже не видел этого ореола. Видел только засаленный мундир, пуговицы, обычно блестящие, ботинки, которые никто не чистил, ржавый счетчик. И каплю под носом, которая стекала по руке и которую он быстро вытер о штанину. Я прямо-таки разозлился. Мне хотелось, чтобы он был сказочным. Хотелось, чтобы он по-прежнему нес вахту одновременно на всех паромах Осло-фьорда, считал нас, когда мы поднимались на борт, и благословлял, когда мы сходили на берег. Пусть он считает, а я буду нас описывать. Значит, когда ты взрослый, все делается обыкновенным? Кстати, Ивер Малт сказал кое-что, от чего я не мог отвязаться, – нам-де надо ходить босиком, чтобы не свалиться с шарика. Не помню, в какой связи он тогда это говорил, но теперь хорошо знаю, что это означает. Я слишком долго ходил в роскошных ботинках и потерял почву под ногами.

– Мама твоя насчет тебя спрашивала, – сказал капитан. – Вот все, что я хотел тебе сказать.

Капитан ушел, а я еще немного постоял на корме. Блесна – уже не блесна и еще не украшение, а просто кусочек железа, с которого облезла краска, – лежала в кармане. Я бросил ее в кильватерную струю и на миг ощутил жалость к себе. Хорошее чувство. Мне было так грустно, что я готов был кричать от радости. Потом подхватил чемоданчик и прошел на бак. Ноша не тяжелая. Я ведь толком ничего и не написал на машинке. Чемоданчик был, так сказать, пустой. В киоске, который уже закрывался, я купил два «корабельных» мороженых на те деньги, что у меня оставались. Огляделся в салоне. Летняя армия возвращалась в будничные казармы. Битва закончилась. Впереди – новое сражение. Наши матери частенько говорили: будничная проза жизни. Теперь с утра до вечера нас ждет будничная проза жизни. Едем домой, начинается пора умеренности. Мамы в салоне не оказалось. Она стояла на палубе, на самом носу парома. Косынку она сняла. Мы приближались к городу. Когда я протянул ей мороженое, она с улыбкой показала вперед:

– Побереги для папы.

Я посмотрел туда, куда она показывала. Папа ждал нас на самом краю причала «Б». Без костылей и без гипса, насколько я мог видеть, а тем более не в инвалидном кресле. Он махал рукой. Я тоже помахал ему. Вот здесь я закончу. Написал все, что намеревался. Больше добавить нечего. Скоро двинусь дальше, может, уже завтра. В мои годы «завтра» означает «вспять». Спешить некуда, поэтому времени в обрез. Остается лишь вот это: я не стал хуже тем летом, но не стал и лучше. Всего-навсего приблизился к тому человеку, каков я теперь.

Пролог II

Есть города, о которых не знаешь. Туда можно приехать и начать сначала. Всегда есть место, где можно начать сначала. Если б это не было невыносимо. Я покончил с собственным городом. И теперь мечтал о другом уголке, где бы мог побродить. Мечтал о подъездах с другими дверьми, об улицах с новыми водостоками. Собрал все свои лета, все свои адреса, но потерял сезоны и ключи. Вот так я думал, когда бульшая часть давно миновала и я последний раз стоял на краю пирса и эти прохладные, голубые лета, особенно одно, зарубка в календаре, уходили в забвение, тогда как город в глубине фьорда прятался в холодном декабрьском тумане и только бой часов на башне Ратуши напоминал мне об ушедшем. Я был уже пожилым человеком. Таким, какого часто себе представлял, – с тростью. Я откликался только на одно имя – Фундер, Умник то есть. Меня зовут Умник. Паромы же, теперь вовсе не похожие на паромы, получили новые имена. Тем не менее они ходили по давним маршрутам, по фарватерам меж морозом и каникулами. А вот я отправлюсь в другое место. Мне надо выздороветь. Я выбросил старые марки. Изучил новые карты. Внимание привлекли в особенности два города. Один из них не существует. Называются они Кармак и Сульванг. В Кармаке старики говаривали: Коли ты хороший человек, то, когда умрешь, попадешь в Сульванг. В Сульванге говорили так же, только наоборот: Коли ты плохой человек, то, когда умрешь, попадешь в Кармак. И еще маленькое замечание: возле всех городов, какие ты навещаешь или покидаешь, стоит указатель, сообщающий численность населения. Это важно. Нам надо знать, сколько нас. Иначе мы запутаемся. Указатели возле Кармака и Сульванга всегда сообщали одно и то же число. Плохих ли людей, хороших ли – численность оставалась та же. Тут мне необходимо вмешаться. Не мешало бы на обороте таких указателей сообщать, сколько людей во всем остальном мире, когда ты покидаешь Кармак и Сульванг.

Посредник

Поскольку по сравнению с минувшим годом число несчастных случаев в Кармаке за весну и лето выросло на целых восемнадцать процентов, власти решили назначить Посредника, несмотря на весьма серьезные экономические трудности. К примеру, скоро у них не будет средств зажигать вечером уличные фонари, что опять-таки приведет к росту несчастных случаев – конечно, не очень тяжелых, но ссадины, сотрясения мозга, выбитые зубы и сломанные шейки бедра тоже требуют издержек. Однако сейчас, на пороге осени, выбора не оставалось. Об учреждении должности Посредника объявили в начале сентября в газете «Рекорд», единственной в укруге. По истечении недельного срока претендентов оказалось всего трое – двое мужчин и одна женщина, что неудивительно, учитывая задачи Посредника. Этих троих поочередно вызвали на беседу с Комиссией, состоявшей из Патрика Оука, Уилла Тайлера и Росса Ноудена, соответственно Шерифа, Доктора и Пастора, чьи лучшие годы были давно позади. По сути, именно эти трое и распоряжались в означенном городе, в Кармаке, похожем на все прочие города такой же величины, с главной улицей под названием Юнион-авеню, малоэтажной застройкой и некогда весьма ухоженными садами и свежепокрашенными заборами, не считая, конечно, множества несчастных случаев, поражавших в эту пору его исстрадавшееся население. Двух первых претендентов отмели очень быстро. Боб Спенсер, безработный сорокалетний шофер-дальнобойщик, страдал каким-то кожным заболеванием, которое, мягко говоря, делало его малопривлекательным. Лицо рябое, мясистое, глаза как бы зажаты между лбом и щеками. Поэтому казалось, будто он все время щурится. Он никогда и никому не смотрел в глаза, да ни у кого и не было охоты смотреть в глаза ему. Уже из-за этого он в Посредники не годился. Вдобавок он отличался буйным темпераментом. Выставив свою кандидатуру, Боб Спенсер попусту потратил время Комиссии. Женщина, миссис Хейвен, на первый взгляд производила благоприятное впечатление. Ей было тридцать восемь лет, мать-одиночка с десятилетней дочерью, что могло, конечно, создать проблемы на такой работе, но Комиссия решила дать ей шанс. Раньше она продавала билеты в «Маджестике», единственном кинотеатре на весь город, давным-давно закрытом. Женщина ухоженная и красивая, но не чересчур, лицо, скорее, из тех, что не вызывают никаких ассоциаций и забываются тотчас, едва отвернешься. В принципе вполне подходящее. Итак, Комиссия была готова дать миссис Хейвен шанс, но лишь до той минуты, когда она открыла рот и заговорила. Голос оказался резким, пронзительным, слушать его – сущее мучение. Нет, это недопустимо. Близким родственникам и так достается, в довершение всего не хватает только горлопанки. В итоге остался один претендент – Фрэнк Фаррелли. Что еще сказать о Фрэнке Фаррелли, помимо того что он подал заявление на должность Посредника? Если честно, то не много. Ему было тридцать пять, родился и вырос здесь, в Кармаке. Ничем он не выделялся, но и упрекнуть его тоже не в чем. После средней школы некоторое время бил баклуши, или, как он сам говорил, осматривался, потом получил постоянное место в кассе номер три Кармакского вокзала, где продавал билеты. Тогда поезда там еще останавливались. Пять лет назад перестали, и касса номер три тоже закрылась. С тех пор он сидел без работы, осматривался еще внимательнее, правда без особого результата. Отец умер, когда Фрэнку Фаррелли было тринадцать, моря он никогда не видел. Жил у матери, держал золотую рыбку по имени Марк.

Секретарша Бленда Джонсон, дама во всех отношениях практичная, проводила его в конференц-зал на верхнем этаже мэрии, самого роскошного здания в Кармаке, если не считать церкви. Каменная постройка, воздвигнутая в 1908 году, когда сюда хлынули европейцы – поляки, немцы, итальянцы, норвежцы и ирландцы, которые в итоге стали удачной смесью закаленных и сентиментальных ворчунов в этом скудном округе. Из мэрии, когда позволяла погода, открывался вид в двух направлениях. На западе город заканчивался железнодорожными рельсами, сорняками и закатом за бурыми холмами, почти сплошь покрытыми гладкими, овальными валунами, оставленными ледником в незапамятные времена, задолго до нас. На востоке Юнион-авеню, прорезая центр, тянулась дальше, к жилым кварталам и Снейк-Ривер, которая была также городской границей. Можно подумать, эти две панорамы относились к разным местам, но так уж Кармак располагался – меж сезонами года, меж горами, пустошами и равнинами, вообще прямо-таки меж всего. Тем утром шел дождь. Летняя пыль сбегала в бассейны. Фрэнк Фаррелли сел перед Комиссией, и секретарша закрыла за собой дверь. Никто толком не помнил, с каких пор эта Комиссия света белого не видела, наверняка уже несколько лет, когда дела в Кармаке впрямь пошли вкривь и вкось. Именно тогда поезда и перестали здесь останавливаться. А когда поезда мчатся мимо, зачастую настает конец всему. Никто не приезжает, никто не уезжает.

С виду Фрэнк Фаррелли производил впечатление человека честного и порядочного. Серые брюки, замшевый пиджак, темная рубашка в клетку. Ботинки надраены, ногти чистые, подпиленные. Это не осталось незамеченным и говорило в его пользу. Посреднику дается лишь один шанс, и его нельзя упустить. Несколько капель дождя еще сбегали по его лицу. Пастор протянул ему носовой платок. Фрэнк Фаррелли не знал, что с ним делать, и опасался, что попал впросак, еще и рта не открыв.

– Раньше вы работали на железной дороге?

– Да, в кассе номер три.

– Чем вы занимались после того, как вокзал закрылся?

– Искал работу, присматривал за матерью и думал.

Доктор отодвинул в сторону стопку бумаг, дал слово Шерифу.

– О чем же вы думали?

– О разном. О жизни. О будущем. Об этом городе.

– И что же вы думали о жизни и о будущем, Фаррелли? И о городе?

– Что надо принимать все таким, как есть.

Пастор наклонился над столом:

– Вы не женаты?

– Верно. Не женат.

– И в мае вам исполнилось тридцать пять. Вы не думали жениться, завести семью?

– Я ведь уже сказал. Надо принимать все таким, как есть.

– Видимо, это ваш девиз, Фаррелли. Принимай все таким, как есть.

– Да. А как же иначе? Только надо быть готовым.

Пастор улыбнулся и опять предоставил слово Шерифу, который сразу перешел к делу:

– Почему вы подали заявление на эту должность, Фаррелли?

– Я уже говорил, что несколько лет сижу без работы. Хочу приносить пользу.

– Характер должности не вызывает у вас возражений?

– Думаю, я вполне хорошо информирован.

– Я о том, в состоянии ли вы выполнять задачи, которые будут на вас возложены.

– Думаю, я в состоянии взять на себя эту ношу.

– Даже в чрезвычайно трудных обстоятельствах?

– Я ведь говорил, что работал в кассе номер три. Иметь дело с пассажирами тоже было не всегда легко. Особенно под конец. Они считали, что поезда не останавливались по моей вине. Несправедливо, как мне казалось. Но работал я все же до самого конца. Такой у меня характер.

Пастор перебил его:

– Но здесь по-другому, Фаррелли. Вы будете встречаться с людьми лицом к лицу, в самые тяжкие для них минуты. Вам придется сообщать матери, что ее дочь погибла в дорожной аварии. Сообщать отцу, что его сын утонул в реке. Сообщать, глядя в лицо их близким и…

Шериф положил руку на плечо Пастору:

– Да-да. Мы спрашиваем, Фаррелли, об очень простой вещи: есть ли у вас опыт сообщать дурные вести?

– Мне довелось сообщить матери о смерти отца.

– Как умер ваш отец?

– Он хотел починить водосточный желоб на крыше и упал с лестницы. Высота была не очень большая, но упал он на косу, лежавшую в траве. Лбом. Череп раскололся, как яйцо. Простите. Не надо было говорить. Но я видел все это собственными глазами. Ужасно!

Фрэнк Фаррелли потупился, осторожно провел тыльной стороной руки по лбу и поневоле воспользовался пасторским носовым платком. На сей раз утер не дождинки, а слезы. Шериф помолчал, потом продолжил:

– Помню. Сколько вам было лет?

– Тринадцать.

– Я тоже помню, – сказал Пастор. – В церкви вы стояли у гроба отца. Для тринадцатилетнего это поступок.

– Спасибо. Это был мой долг.

Фрэнк снова утер глаза, с удовлетворением. Безусловно, сей факт – очко в его пользу. Он был человеком чувства. Мог вжиться в чужую боль и скорбь. Но затем, по обыкновению, в голову пришла прямо противоположная мысль, что Комиссия искала не чувствительного человека, а, наоборот, холодного, который, не дрогнув, сможет сообщать самые мрачные вести. И точно, Шериф не сдавался:

– Вы плачете, Фаррелли?

– Нет-нет. Это просто дождь.

– Слезливый Посредник нам ни к чему. Слезы – привилегия близких. А не Посредника.

Комиссия встала. Фрэнк тоже. Беседа закончилась. Комиссия не то чтобы осталась им недовольна, однако ничего не обещала. Ответ он получит в скором времени, через несколько дней, может быть уже завтра. Та же секретарша проводила его к выходу. И уже у дверей спросила, как все прошло. Фрэнк ответил, что, по его мнению, хорошо. Отвечая, он смотрел в пол, опять же по привычке. На беджике, приколотом на груди секретарши, значилось: Бленда Джонсон. Симпатичная, невысокая, в белой блузке и черной юбке, придававшей ей слегка старомодный, несовременный вид. Фрэнку она понравилась. Он как будто бы помнил ее по школе, она училась несколькими классами ниже. Бленда Джонсон сообщила, что с двумя другими кандидатами обстояло не так хорошо, Комиссия ничего не говорила – чего не было, того не было, – просто ей так показалось. А стало быть, у Фрэнка определенно есть неплохой шанс.

Он вышел из мэрии и направился на запад, мимо старых баров – «Кабачка Смита», «Салуна Вилли», «Волшебного паба», полных теней, у которых больше не было средств напиться до веселья, только вдрызг, чтобы от водки сморил сон. Дождь перестал. Фрэнк зашел к Биллу Мак-Куайру, мяснику, одному из тех немногих, что покуда не прикрыли лавочку, решил раскошелиться на парочку натуральных котлет. Билл поинтересовался, что у Фрэнка за праздник, раз он этак шикует. Может, праздник, а может, и нет, ответил Фрэнк. Удачи тебе, сказал Билл. Примерился отрубить последний кусок, но топорик выскользнул из ладони и ненароком отсек полмизинца. Билл взвыл и начал ползать по полу в поисках кончика пальца, а из раны хлестала кровь.

– Черт бы тебя побрал, Фаррелли! Черт бы побрал!

– Но я же не виноват!

– Все равно, пошел ты к черту! Не могу найти!

– Тебе надо в больницу, Билл.

– Не хочу я в больницу! Забирай свое паршивое мясо и катись отсюда!

– А вдруг он в упаковочной бумаге? Мне он без надобности.

Билл Мак-Куайр выпрямился, заглянул в бумагу, но там были только сочные натуральные котлеты, никакого мизинца.

– Десять долларов, – сказал Билл.

– Десять долларов? Ты их даже не взвесил.

– Если взвешу, будет двенадцать, черт побери! Поторопись.

Фрэнк порылся в карманах в поисках купюр, но вытащил только пасторский носовой платок. Вот черт, подумал он.

– Если ты рассчитываешь расплатиться этой тряпкой, то сильно ошибаешься, Фаррелли.

И тут Фрэнк внезапно смекнул, что уже приступил к работе.

– Сообщить кому-нибудь, что ты покалечился? – спросил он.

Билл Мак-Куайр свирепо уставился на него:

– Сообщить? Ты чего, ума решился?

– Я просто спросил, Билл. Стараюсь выказать учтивость.

Билл выхватил у Фрэнка платок, замотал мизинец.

– Черт, Билл. Отдай-ка…

– Мне что, истекать кровью только потому, что тебе жалко носового платка?

– Он не мой.

– А чей же?

– Пасторов.

Билл Мак-Куайр расхохотался:

– Пасторов? У тебя и на собственный платок денег нету?

Фрэнк между тем отыскал деньги, швырнул на прилавок:

– В другой раз осторожней с топором, Билл. Нам в Кармаке лишние несчастья ни к чему.

Фрэнк вышел с пакетом под мышкой, миновал нескольких тощих мальчишек на углу Юнион– и Ривер-стрит. Они проводили его взглядом, но не пошевелились. Даже грабить больше не было смысла, поскольку никто ничего не имел. А мясо Фрэнк пусть оставит себе. Он пересек железнодорожные пути, пробрался сквозь желтые влажные сорняки и вышел на широкую пустынную улицу, по обеим сторонам которой стояли низенькие деревянные домишки; улица эта никуда не вела, просто обрывалась, дальше только пустошь да камни. Во многих одичавших садах в землю были воткнуты таблички с одними и теми же объявлениями: продается, сдается внаем, сдается в аренду. Только ведь кто станет покупать? Кто захочет здесь поселиться? Не иначе как тот, у кого с головкой непорядок. Ветер – здесь всегда было ветрено – задувал с холмов, раскачивал выцветшие гамаки и скрипучие почтовые ящики. Все это напоминало шумовой оркестр, игравший без нот. Называлась унылая улица Эйприл-авеню, Апрельская. Почему ее так назвали, было загадкой, но старики утверждали, что когда-то здесь росли магнолии, а они цветут и увядают в течение одного-единственного месяца – апреля. Фрэнк Фаррелли жил в четвертом доме по левой стороне, приземистой хибаре с плоской кровлей и крытой верандой по всему фасаду, где, бывало, вечерами сидел отец, слушал радио, читал спортивный раздел «Рекорда», болтал с соседом, а по субботам пил пиво – как и большинство мужчин, не только на Эйприл-авеню, но повсюду в Кармаке, когда здесь еще кипела жизнь, – если не стоял на улице, полируя до зеркального блеска свой «шевроле». Было это в ту пору, когда стала явью мечта президента Гувера – автомобиль в каждом американском гараже и курица в каждой семейной кастрюльке. Водосточный желоб, который отец не успел починить, так и висел наперекосяк. Прежде чем войти в дом, Фрэнк заглянул в почтовый ящик, крикнул «алло!» – не получив ответа, переоделся, вымыл посуду, оставшуюся после завтрака, покормил Марка, который потерял былой бодрый блеск, напротив, выглядел крайне раздраженным. Потом бросил мясо на сковородку, обжарил, открыл пиво – что делал редко, но сегодня как раз имелся редкий повод – и выпил, глядя в окно. Смотреть было особо не на что: безлюдная улица, голубой велосипед, валявшийся в траве, бельевая веревка меж столбов веранды, где сушилась на ветру его клетчатая фланелевая рубашка. И все равно Фрэнк любил этот пейзаж. Он принадлежал ему. Так он стоял, еще когда был совсем маленьким, на скамеечке, чтобы достать до подоконника, а в ту пору тут было куда оживленнее: разносчик газет, школьный автобус, мужчины, шагавшие в мастерские, каменоломни и на элеваторы или домой; тем не менее он по-прежнему стоял здесь и с удовольствием смотрел, хотя то, что ему помнилось, давным-давно пропало.

Когда он собрался переложить мясо на тарелку, в кухню вошла мать, – видимо, она спала и не слышала его. В свое время она работала в ночную смену в кармакском «Гранд-отеле», пока и его не закрыли. Но так и не отвыкла днем спать, а по ночам бодрствовать.

– Как прошло, Фрэнк?

– Расспрашивали да выпытывали.

– О чем?

– Обо всем. Прямо сущий допрос. Не всяк выдержит. Об отце расспрашивали.

– А он тут при чем?

– Как свидетельство, что я сохраняю присутствие духа, когда случается беда.

– По-моему, тебе не следовало припутывать сюда отца. Он тут ни при чем.

– Что же, я не должен был отвечать на вопросы? Тогда уж точно не получил бы работу. Вдобавок им необходимо знать о претенденте как можно больше.

– Значит, ты получил работу?

– Пока нет.

– И празднуешь, еще не получив подтверждения?

– Они сказали, у меня есть все шансы.

– Они всегда так говорят.

– Только не мне.

Уже на другой день в незапертом ржавом почтовом ящике, прикрученном проволокой к калитке, лежало письмо на имя Фрэнка, коричневый конверт со штемпелем мэрии. Кто-то из Комиссии – или, пожалуй, секретарша – сам сунул его в ящик, ведь почту в Кармаке давным-давно не разносили. В письме сообщалось, что Фрэнк Фаррелли принят на должность Посредника. Его просили срочно явиться в мэрию, там с него снимут мерку, чтобы сшить подходящий костюм, ибо все начиналось по-настоящему. Фрэнк вошел в дом и в спокойной обстановке перечитал письмо. Да, там черным по белому стояло, что Фрэнк Фаррелли назначен в Кармаке на должность Посредника, правда с двухмесячным испытательным сроком, что, как решил Фрэнк, вполне справедливо и логично, ведь работа практически постоянная. Но он не опозорится. На часах без малого одиннадцать. Он положил письмо возле телефона, принял душ в хлипкой кабинке, где вода была скорее холодной, чем горячей. Зато скоро настанут времена получше, подумал Фрэнк Фаррелли.

– Времена получше, – проговорил он вслух, засмеялся, выключил душ и посмотрел в зеркало.

Лицо как лицо, ничего особенного, солидное, ничего не говорящее, ни убавить ни прибавить. Так, по крайней мере, говорили окружающие. Он был заурядный, обыкновенный. Женщины по нему с ума не сходили, но и не отворачивались. Он наклонился поближе к зеркалу, намазал подбородок и щеки пеной для бритья, провел лезвием по белой маске. Вдруг прямо за спиной появилась мать:

– Ты израсходовал всю горячую воду?

– Черт, ты меня напугала! Когда научишься стучать? Черт возьми!

– Ты получил письмо?

– Ну да. Еще не прочел.

– Нет, прочел, прочел.

Фрэнк выпятил подбородок, продолжая бриться.

– Но ты-то его прочла, вот и расскажи, от кого оно и что там написано.

– Бессовестный ты, Фрэнк. Я чужих писем не читаю.

– Не смеши меня, мамуля. Я бреюсь. Могу порезаться.

– Кроме того, оно было распечатано.

– Вот видишь? Кто-то его распечатал.

– Я горжусь тобой, Фрэнк.

– Спасибо. Ты позволишь мне привести себя в порядок? Я ведь иду на службу.

– Как ты похож на своего отца, Фрэнк.

Лезвие оцарапало кожу прямо под носом, в белой пене проступила капелька крови.

– Черт! Видишь, что ты натворила!

– Я? Бреешься-то ты. Пойду поищу бумажку.

– Они подумают, что у меня руки трясутся! У Посредника руки трястись не должны!

Мать оторвала клочок туалетной бумаги, стерла пену и заклеила порез. Тут Фрэнк выпроводил ее, оделся, разыскал ключи от машины в нижнем ящике кухонного шкафа, под пачкой неоплаченных счетов. Прошел на задний двор, где среди чертополоха и сорняков, поднимавшихся чуть ли не выше боковых зеркал, стоял красный «шевроле». Не без труда отпер дверцу, но колымага, купленная его отцом, Томом Фаррелли, в 1962 году, когда времена были получше и народ каждую пятницу получал жалованье в толстом длинном конверте, а Элла Фицджеральд пела «Blue Skies» по радио и чисто, как колокольчик, в музыкальных автоматах субботними вечерами, – эта колымага заводиться не желала. У кого самая белозубая усмешка на Эйприл-авеню? – вопрошал Том Фаррелли и сам же отвечал: У Тома Фаррелли, парни. Сейчас на приборной панели валялось множество дохлых насекомых, и Фрэнк бы не удивился, если б ящерица или крыса вылезли из дырявой кожаной обивки, которая раньше пахла тиковым маслом, табаком и мамиными субботними духами. Фрэнк дунул на дохлых насекомых, они рассыпались пылью и исчезли прямо у него на глазах. Само собой, бензина в баке не было. Фрэнк отыскал канистру и пошел в конец Эйприл-авеню, к автомастерской Миллера. В целом возня с «шевроле» заняла больше времени, чем потребовалось бы на пешую прогулку до мэрии. Но Фрэнк Фаррелли смотрел на ситуацию так: сегодня время начинается сначала. Оно и так уже долго стояло на месте. И он не пойдет пешком через весь Кармак, как какой-нибудь жалкий неудачник, нет, он повернет ключ зажигания, услышит, как чудесные силы проснутся в нем самом и в железном коне, выедет на Эйприл-авеню, свернет налево и не остановится до самой мэрии, где с нынешнего дня занимает должность Посредника, правда пока на два месяца, но это все равно, неудачи просто быть не может. И народ, если хоть какой-то народ еще смеет появиться на улице, будет оборачиваться и говорить: Вон едет везунчик. Фрэнк Фаррелли начнет сначала.

Стив Миллер стоял среди бензоколонок в своем всегдашнем комбинезоне. Плохонькая автозаправка досталась ему несколько лет назад, когда его отец, Мартин Миллер, забросил дела и обосновался на веранде, с канадским пивом под рукой и с видом на Снейк-Ривер, где солнечные закаты плыли мимо берегов в погожие вечера, которые, увы, многочисленностью не отличались. Фрэнк и Стив ходили в одну школу, и все школьные годы их связывала крепкая дружба. Никто понять не мог, что их соединяло, – настолько они были разными. Впрочем, кое-что их все же соединяло: Стив рассказывал анекдоты, а Фрэнк над ними смеялся. Но и это уже в прошлом. Теперь они просто старые друзья, чем оба вполне довольны. Стив взял канистру и сказал:

– На что тебе бензин, Фрэнк? Дом спалить?

– Не смешно, Стив.

– Как там Марк? Покусал тебя?

Стив кивнул на бумажку между носом и верхней губой Фрэнка. Фрэнк сам не мог понять, как терпит эти дурацкие шуточки. Впрочем, Стив – его единственный приятель, вот он и терпит.

– Отец твой жив еще? – спросил Фрэнк.

– Ковыляет пока. А твоя мать, Фрэнк? Жива?

– Тоже ковыляет.

Стив сунул в канистру шланг, наполнил ее до краев и глянул на счетчик:

– Четырнадцать долларов. Найдешь?

– Найду, Стив.

– Когда?

– В понедельник.

– В понедельник? Тоже не смешно.

– Погоди, увидишь, – сказал Фрэнк.

– Чего годить-то?

– Может, я нашел работу.

– Правда?

– Может быть. Кланяйся отцу.

– Ты тоже. В смысле, кланяйся матери.

Фрэнк оттащил канистру домой, залил бак и сел за руль. «Шевроле» не то чтобы охотно, но все-таки завелся. И Фрэнк, как он себе и представлял, выехал на Эйприл-авеню и направился к мэрии. Что ж, время вновь сдвинулось с мертвой точки. Он вошел. Бленда Джонсон сидела в маленькой приемной и при виде его сразу встала:

– Вы порезались?

– Да нет.

– У вас кровь.

Фрэнк быстро провел пальцем под носом – бумажки нет. Он облизал рот:

– Ничего страшного.

– Нет-нет. Так вам идти нельзя. Вы же понимаете.

Бленда Джонсон достала пластырь, разрезала на две узенькие полоски, подошла к нему.

– У вас всегда наготове пластырь и ножницы? – спросил Фрэнк.

– У меня есть все, что требуется Посреднику. Кстати, поздравляю.

– Спасибо.

Она заклеила ранку, а у Фрэнка даже голова слегка закружилась от прикосновения ее осторожных, но решительных пальцев.

– Спасибо, – повторил он.

Бленда Джонсон рассмеялась. Фрэнку ее смех показался приятным. Вообще-то, он не очень любил смех, в том числе и собственный, но этот ему понравился.

– Ну вот, теперь вы выглядите отлично, Фрэнк Фаррелли, – сказала она.

– Вы тоже.

– Не спешите.

Фрэнк поднялся на третий этаж, постучал и вошел. Комиссия – отсутствовал только Шериф – выразила удовлетворение, что он прибыл так скоро, это им понравилось. Вовремя быть на месте. Быть наготове. Важное качество для Посредника. Пастор стал у окна, заложив руки за спину.

– Как по-вашему, почему в Кармаке происходит так много несчастных случаев? – спросил он.

– Возможно, потому, что очень многие никогда не видели моря, – ответил Фрэнк.

Пастор медленно повернулся, переглянулся с Доктором, и тот обратился к Фрэнку:

– Будьте добры, объясните.

Фрэнк сам недоумевал, отчего ответил именно так. Мог бы ответить иначе: что, мол, каменоломню закрыли, что поезда перестали здесь останавливаться, что исчезли рабочие места, что народ мало-помалу стал равнодушнее, – однако же сказал эту чепуху про море.

– Я имел в виду, в аллегорическом смысле, сэр.

– Будьте добры, поясните.

Фрэнк смешался, чувствуя, как чешется губа под окаянным пластырем.

– Ну, я имею в виду, что мы вынуждены безвылазно сидеть тут, в Кармаке. Мы…

К счастью, его прервал вошедший портной; этот маленький пожилой господин по имени Джо Хендерсон-младший никогда не пользовался сантиметром. Он обладал точнейшим глазомером, унаследованным от отца, который еще в тридцатые годы для начала открыл мастерскую по ремонту обуви. После войны он расширил дело, стал шить кожаные куртки и перчатки. В шестидесятые магазин процветал благодаря ручному изготовлению сандалий и кожаных ремней для хиппи. Но расцвет продолжался недолго, в семидесятые все пошло на спад. Клиенты исчезли. Молодежь исчезла. В конце концов сохранился спрос только на черные костюмы, а черные костюмы, как известно, покупают один раз в жизни. Джо Хендерсон-младший внимательно осмотрел Фрэнка, который стоял руки по швам, дважды обошел вокруг него, после чего удалился, не сказав ни слова и оставив легкий запах сапожной ваксы и крема для рук.

– А вы видели море, кстати говоря? – спросил Доктор.

Фрэнк встряхнул руки, толком не зная, куда их девать.

– Нет. Я видел только реку.

– Значит, вы опасаетесь, что и с вами может произойти несчастный случай? Если верите в свою аллегорию.

– Я об этом не думаю.

– Почему?

– Я принимаю все таким, как есть.

– Да, верно, вы именно так и поступали. Принимали все так, как есть. Вы порезались?

Фрэнк злился на порез под носом, который все замечали, этот порез выставлял его на посмешище.

– Я бы не назвал это несчастным случаем, – сказал он.

– Надеюсь, рука у вас не дрожит, Фаррелли?

– Никак нет.

Фрэнк показал руки. Чувствовал он себя паршиво. Вдруг они изменят свое решение, прямо сейчас, в последнюю минуту, и отдадут должность кому-то другому? При одной мысли об этом Фрэнка охватили злость и жажда мести, только вот он не знал, кому мстить. Пастор подозвал его к себе, и он подошел к окну, глянул на улицу. Там внизу Шериф подсовывал квитанцию под один из дворников «шевроле». Еще и это. Он неправильно припарковал машину. И заработал штраф. Какой позор! Время все-таки не пошло по-новому. Застряло в старой колее, то бишь стояло на месте. Так казалось Фрэнку Фаррелли.

– Вы, между прочим, вчера забыли вернуть мне платок, – сказал Пастор.

– Простите великодушно. Завтра я его не забуду.

Фрэнк спустился к Шерифу, который стоял, прислонясь к капоту.

– Ваша машина?

– Моя. Извините.

– Вы думали использовать ее на службе?

– Да нет, не думал.

– Но если думаете, надо по крайней мере заново ее отлакировать. На машине такого цвета вам ездить нельзя. Красная! Вас ведь не коммивояжером назначили.

– Само собой. В смысле, нет, конечно.

В сущности, Фрэнк испытывал облегчение. Он не ошибся с парковкой. Он взят на работу. Нужно лишь перекрасить «шевроле». Стив в два счета сделает.

– Вам надо постричься, – сказал Шериф. – Едем. Заодно и потолкуем.

На служебной машине Шерифа они поехали в восточную часть города, к Снейк-Ривер. Здесь улицы были поуже. Зато фасады выше, но не настолько, чтобы закрывать небо, сегодня тяжелое, серое и пятнистое, как придверный коврик.

– Знаете, что в этой работе хуже всего? – спросил Шериф.

– Беды.

– К этому вы привыкнете, Фаррелли. Но невозможно привыкнуть к другому: никогда не знаешь, что тебя ждет, когда ты принесешь весть. Одни лишь качают головой. Других это сбивает с ног. Третьи приходят в ярость, четвертые просто смеются. Чертовски непросто, если хотите знать. У каждого человека беда своя. И все беды разные. Но самое скверное, когда в случившемся винят тебя. Вот что хуже всего.

– Это несправедливо.

Шериф засмеялся:

– Несправедливо? Тут нет никакой справедливости, Фрэнк. И рациональности нет. Только хаос. Вам надо быть готовым ко всему. Ведь заранее ничего не известно. И еще одно, Фрэнк. Если мы вчера не сказали. Вы обязаны молчать. Даже если мы ни слова не скажем, вы и об этом должны молчать. Ясно?

– Да. Ясно.

Шериф затормозил у парикмахерской Стаута на Миллс-стрит, положил руку Фрэнку на плечо:

– Ну а теперь нам надо красиво постричься, Фрэнк. Кланяйтесь там от меня. Я подожду здесь.

Фрэнк вылез из машины, вошел в парикмахерскую. Парикмахер стоял у единственного кресла, обтянутого слоновьей кожей, причесывал задремавшего старика. Голова у старика свесилась на грудь, и от света, источник которого Фрэнк обнаружить не мог, тонкие седые волосы светились на шишковатом черепе, как легкая вата. Миссис Стаут сидела на высоком стуле за кассовым аппаратом. Хозяевам было лет по сорок, выглядели они людьми любезными и деловыми. Хозяйка улыбнулась Фрэнку и кивнула на табурет, где можно присесть в ожидании своей очереди. Фрэнк сел. Раньше он здесь не бывал. Обычно его стригла мать. Теперь с этим покончено. Со многим теперь покончено, а еще больше только начинается. Фрэнк смотрел по сторонам, размышляя, как они умудряются сохранять свой салон, хотя большинство магазинчиков и прочих заведений позакрывались. Конечно, им пришлось затянуть пояса потуже, ведь на старом плакате, висевшем на стене в рамке под стеклом, было написано: No waiting. Three barbers always in attendance[4]. Сейчас парикмахер только один, сам мистер Стаут, и кресло одно, но тем не менее. Они не сдавались. Может, дело в том, что даже в плохие времена людям хочется выглядеть хорошо. Лучше новая прическа, чем десерт. Скоро и жить-то, поди, будет не на что, кроме черных костюмов, плохих новостей да волос. Фрэнк, большей частью для виду, полистал вчерашнюю газету – «Рекорд» часто приходил с опозданием на день, – но один репортаж привлек его внимание. Речь там шла о парусных судах, дрейфовавших вдоль побережья, без шкиперов, без команды, целый флот безлюдных, брошенных судов. Н-да, вот как обстояли дела, даже богачи не имели ни средств содержать свои яхты, ни надежд получить денежное вознаграждение за сдачу их на слом, так что проще всего обрубить швартовы – пусть плывут куда хотят.

Мистер Стаут наконец завершил труды над стариком, тот расплатился у кассы и исчез. Фрэнк сел в кресло. Миссис Стаут подмела остатки пуха и отправила их в мусорный мешок, непрерывно напевая давний шлягер, никогда не выходивший из моды, – «Blue Skies». Мистер Стаут закутал Фрэнка в накидку и осторожным нажатием на виски привел его голову в надлежащее положение, так что их взгляды встретились в зеркале.

– Шериф вам кланяется, – сказал Фрэнк.

– Отлично. Мистер…

– Фаррелли. Фрэнк Фаррелли.

– Сделаем как обычно, согласны?

На это Фрэнку сказать было нечего, хоть он и не знал, что значит «как обычно». Он положился на мистера Стаута, который принялся орудовать ножницами и гребенкой. Фрэнк закрыл глаза. Миссис Стаут все напевала. В тесном, пропахшем парфюмерией помещении жила радость, напомнившая Фрэнку о Рождестве, когда еще дарили подарки.

– Жена нынче взволнована, – сказал мистер Стаут.

– Я слышу.

– Джимми сегодня приезжает. Сынок наш.

– Он был в отъезде?

– В армии. Форт-Уэст. Их в Ирак посылали.

– Тогда он заслуживает горячей встречи.

– Уж это я обеспечу. Верно, Барбара?

– Надеюсь, он не совсем уж исхудал.

Мистер Стаут рассмеялся:

– Насколько я тебя знаю, ненадолго. В смысле, если мальчик похудел. Вы любите рыбачить, Фаррелли?

– К сожалению, времени маловато.

Миссис Стаут перевернула табличку на двери, так что надпись «открыто» теперь смотрела внутрь. Фрэнк был последним клиентом. Скоро приедет Джимми, их единственный сын. Фрэнк пожелал им всего доброго, платить не понадобилось. Счет, конечно же, направят в мэрию. Он подумал, что теперь мир открыт, ведь и на табличке написано, что мир открыт, верно? На улице он не сразу отыскал машину Шерифа. Тот припарковался за углом. Фрэнк сел в машину. Шериф положил на место полицейскую рацию, сдвинул шляпу на затылок и тыльной стороной руки провел по лбу, медленным и покорным жестом.

– Твою мать, – пробормотал он.

Фрэнку не хотелось спрашивать, в чем дело. Ему следует быть осмотрительным и не проявлять излишнего рвения. Оба долго молчали. Шериф покачал головой:

– Они оба на месте, Фаррелли?

– Да. Если вы о мистере и миссис Стаут.

– Совершенно верно. Как они?

Фрэнк пожал плечами:

– Как? Радуются, что сын приезжает. Он был в Ираке.

– Он не приедет.

– Что-то случилось?

– Парень не справился с управлением, возле указателя. Ехал с превышением скорости. Рухнул прямиком в реку.

– Как назло, именно сегодня, – сказал Фрэнк.

Шериф повернулся к нему:

– А что, бывают дни, более подходящие для потери сына, Фаррелли?

– Я не это имел в виду. Просто подумал: именно сегодня. Уцелев на войне.

– Будьте осторожны со словами. У вас только один шанс. А это значит, что говорить надо как можно меньше.

Они еще немного посидели молча. Ветер гнал вдоль домов бумажки и пыль. Ни души не видно. Фрэнк начал терять терпение.

– Может, пойдем сообщим? – сказал он.

– Не хотите дать им еще минуту-другую обычной жизни?

– Разве они не вправе узнать как можно скорее?

– С хорошими новостями не грех и поспешить. Но это не наша епархия, Фаррелли. А с плохими новостями спешка ни к чему. Пусть еще порадуются, что Джимми едет домой.

– Они уже закрыли парикмахерскую, сэр. Я просто подумал, надо бы сообщить им, прежде чем они пойдут его встречать.

– Н-да. Вот работенка, будь она неладна.

Шериф открыл водительскую дверцу и резко обернулся к Фрэнку, когда тот открыл свою:

– А вы куда?

– Разве мне не надо идти?

– Думаю, вам надо посидеть здесь и поразмыслить о различии между добрыми и дурными вестями.

– По-моему, мне полезно поприсутствовать.

– Ладно. Будь по-вашему. Только держитесь в сторонке и молчите. Слушайте и учитесь. Понятно?

– Вполне.

– Смотрите в глаза, когда разговариваете со мной, Фаррелли. Вы должны смотреть людям в глаза. Иначе они не станут вам доверять.

Они свернули за угол, к парикмахерской. На двери стояло «закрыто», но супруги все еще находились в салоне. Переоделись в обычную одежду. Миссис Стаут достала большой букет цветов, стоявший за прилавком. Фрэнк подумал, что теперь у них закрыто навсегда, меж тем как остальной мир пока что открыт. И его вдруг поразило, что они знают об этих двух порядочных людях нечто такое, чего те еще о себе не знают. Он, чужак, знал их судьбу, для них же она была по-прежнему сокрыта во мраке. Именно сейчас он может их уничтожить. Глядя на них сейчас сквозь запотевшее стекло, он смутно видел их лица, черты которых словно бы стерлись. Мистер Стаут впустил их с удивлением, еще ни о чем не подозревая, еще доверчиво. Они еще жили будничной жизнью. Еще ждали Джимми. Шериф снял шляпу, медленно повертел ее в руках. Цветы упали на пол, и в этот миг их жизнь перевернулась. Фрэнка удивило, что все произошло еще прежде, чем Шериф сказал то, что пришел сообщить.

– Ваш сын Джимми, к сожалению, погиб в дорожной аварии.

Миссис Стаут повернулась к мужу, их лица мгновенно обрели четкость, словно свет вернулся и вырезал их черты на черной доске. Все, что до сих пор скрывалось во мраке, за пределами их рассудка, стало зримо. Она застучала кулаками по груди мужа и запричитала:

– Это неправда! Скажите, что это неправда!

Мистер Стаут только смотрел на Шерифа, а она все кричала:

– Это правда? Наш Джимми погиб?

– Дороги скользкие после дождей. Соболезную, сэр.

– Где он?

– Полчаса назад его доставили в больницу Пресвятой Девы Марии.

Миссис Стаут успокоилась или пришла в отчаяние. Взялась за практические дела. Надела пальто, быстро глянула в зеркало, поправила прическу.

– Я хочу видеть его.

– Я вас отвезу, – сказал Шериф.

Она опять повернулась к мужу:

– Поедешь?

Мистер Стаут не ответил. Кивнул на Фрэнка:

– Вы порезались.

Фрэнк тронул пластырь, ему вновь стало не по себе.

– Пустяки.

– Предоставьте бритье специалистам. Сядьте.

Фрэнк взглянул на Шерифа, тот кивнул. Фрэнк сел в кресло.

– Поедешь? – повторила миссис Стаут.

– Джимми нет в живых. Я не хочу видеть его таким.

Миссис Стаут помедлила у двери, дала мужу еще один шанс передумать, но он не передумал. Шериф вышел за ней на улицу. Фрэнк остался наедине с мистером Стаутом, а тот опять надел белый халат и стал позади кресла, на сей раз с бритвой, которую направил на кожаном ремне. Затем отлепил пластырь и наложил Фрэнку на лицо горячее полотенце. Фрэнк закрыл глаза, он не знал, сколько прошло времени. Возможно, и несколько часов. Его клонило в сон. Ощущение не сказать чтобы неприятное. Легкий свист стали по кожаному ремню напомнил о саранче, что, бывало, в мае затемняла небо. Мистер Стаут снял полотенце, намылил Фрэнку щеки. Фрэнк надеялся на лучшее. Все в Кармаке только и знай надеялись на лучшее. Острое лезвие скребло кожу.

– Мы с Джимми обычно ездим к мельницам. Там ловятся отличные морские окуни. Если повезет.

– Да. Если повезет. Тут нужна удача.

– Иной раз всю ночь там сидим. Разговариваем. Как положено отцу и сыну. Понимаете?

Только сейчас Фрэнк сообразил, что мистер Стаут говорит не в том времени. Всё не в том времени. Цветы росли на полу, а волосы вянули по углам. Вот так действует смерть – часы теряют стрелки и все цифры, становятся белым колодцем, где можно утопить печаль и безумие? К счастью, мистер Стаут умолк до той минуты, когда проводил Фрэнка до двери, ведущей в мир, который пока был открыт. Порез он снова заклеил пластырем, телесного цвета, почти незаметным.

– Надеюсь, Джимми в военной форме, – сказал мистер Стаут.

Фрэнк сунул в карман записку Шерифа, где было написано, что все расходы по покраске Посредникова автомобиля оплатят власти, сел за руль и поехал прямиком к Миллеру. Стив вышел навстречу. В руках, как всегда, мягкая ветошь, которой он утирался, вид озабоченный. Фрэнк подал ему записку. Стив прочел и снова посмотрел на Фрэнка:

– Поздравляю, мистер Посредник. Неплохо.

– Спасибо.

– Теперь тебе нужен черный «шевроле»?

– И полная профилактика.

– А ты не врешь, Фрэнк?

– Ты что, не веришь подписи? Шериф. Мэрия оплатит.

– Им больше нечего делать?

– Больше чего?

– Машины перекрашивать.

– Знал бы ты, Стив.

– Что – знал бы?

– Я обязан молчать.

– Ты нос-то не очень задирай.

– Джимми Стаут, сын парикмахера, погиб. Если уж ты непременно хочешь знать. Въехал прямиком в реку. Больше ничего сказать не могу.

– А с чего ты взял, что я хочу услышать больше?

Фрэнк обиделся и пожалел, что вообще открыл рот.

– Может, помаленьку возьмешься за дело?

– Ты когда-нибудь видал черный «шевроле», Фрэнк?

– Нет. Но завтра в восемь утра я его увижу, Стив.

– Завтра утром? Нет. У меня дел непочатый край.

– Да ну? Прямо-таки непочатый край?

– Дел полно, даже когда делать нечего.

– Вижу. Ты вконец измучился.

Стив расхохотался:

– Слыхал про парня, которому чертовски повезло?

– Давненько я не слыхал про этакого везунчика.

– Его переехала «скорая».

– Это что-то новенькое, Стив. Только я не очень понял.

– У тебя, Фрэнк, нет чувства юмора.

Они загнали «шевроле» в мастерскую. Фрэнку хотелось рассказать про мистера Стаута, про ощущение, с каким он сидел в его кресле. Но нельзя. Он обязан молчать. В том-то и закавыка. Все это жгло его изнутри.

На следующее утро Фрэнк Фаррелли смог отправиться в мэрию на блестящем черном «шевроле». На Стива Миллера можно положиться, надежный товарищ, не подведет. Заслужил вознаграждение. С другой стороны, Фрэнк обеспечил его работой, а в нынешние времена это вам не хухры-мухры. Так что и Фрэнк, пожалуй, заслужил вознаграждение? Небо раскинулось над Кармаком ясным тугим куполом. Пока что прохладно, но днем солнце, наверно, прогреет улицы, разбросает широкие тени, и Кармак, это богом забытое место, для разнообразия станет похож на город, где можно и переночевать.

В мэрии его встретила Бленда Джонсон, проводила в отведенный ему подвальный кабинет, тесную контору с письменным столом и настольной лампой, с полками, заставленными протоколами, с вешалкой, с картой Кармака и узким окошком под потолком, откуда падали косые лучи света и ложились на пол этакой лужицей. Она поставила в вазочку свежие цветы, прицепив к букету записку: Добро пожаловать, Фрэнк! Возникнут вопросы – обращайтесь ко мне. С приветом, Бленда. Фрэнк толком не знал, чем заняться. Ладно, будь что будет. А что еще он мог сделать? Вообще-то, он не имел ничего против. Надо привыкнуть к мысли, что он на работе, что у него свой кабинет, не особо роскошный, но как-никак собственный. Здесь он мог закрыть дверь, а если кому-то понадобится, пусть изволят сперва постучать. Через десять минут в дверь постучали. Снова Бленда. Принесла черный костюм. Она подождала в коридоре, а Фрэнк сразу примерил костюм. Сидит как будто бы хорошо, интересно, что скажет Бленда. Она тоже решила, что сидит превосходно. И прическа хоть куда. Она дала Фрэнку коробочку с визитными карточками, только что из типографии, с его именем и телефоном мэрии. Под именем коротко стояло: Посредник. Фрэнк был совершенно ошеломлен.

– Вас вызывают наверх, – сказала Бленда.

Фрэнк поднялся к Комиссии сильно обеспокоенный. Хорошее настроение улетучилось. У них есть к нему претензии? Непонятно. Наоборот, считал Фрэнк. Трое мужчин ждали его. С видом мрачным и измученным.

– Мистер Стаут умер, – сказал Шериф.

В душе Фрэнк ощутил облегчение.

– Умер? Как?

– Покончил с собой, Фаррелли. Сразу после вашего ухода.

Облегчения как не бывало. Они считают, что он за это в ответе? Считают, что он мог каким-то образом предотвратить случившееся? Он разволновался:

– Вы ведь не думаете… – Фрэнк осекся.

– Что – не думаем?

– Что я мог что-то предпринять? Мог…

– Самоубийцы чертовски упрямы, Фрэнк, – перебил Доктор. – Если уж решили, никто их не остановит. Между нами говоря, никто не раздражает меня больше, чем самоубийцы.

Фрэнк почувствовал благодарность, чуть ли не растрогался.

– Как он это сделал? Бритвой?

– Он повесился. На кожаном ремне.

– На кожаном ремне? Такое возможно?

– Возможно. Поверьте. Правда, очень непросто. Как я уже сказал, самоубийцы чертовски упрямы.

– Как восприняла это миссис Стаут?

– Она еще не знает.

Шериф встал, подошел к Фрэнку:

– Вы готовы сообщить ей?

Фрэнк посмотрел в окно. Туман сизой полосой лежал меж городом и небом. Начало – лучше не придумаешь.

– Да, – сказал он. – Я готов.

Когда Фрэнк спускался по лестнице, Пастор догнал его. Фрэнк думал, он хочет дать ему добрый совет, но увы.

– Вы не забыли про носовой платок? – спросил Пастор.

Фрэнк остановился, раздосадованный несвоевременным вопросом. Пастор затоптал в грязь его золотой час.

– Извините. Вчера столько всего произошло, что я…

– Да-да. Оно и не к спеху. Просто хотел напомнить. Желаю удачи.

Фрэнк заторопился к машине, поехал к миссис Стаут. Она жила между рекой и центром, в ухоженном приземистом доме на Ривер-Райт-лейн. Он остановился у калитки, прошел через ухоженный палисадник, постучал, и миссис Стаут тотчас открыла, будто стояла у двери и ждала его прихода. Она посмотрела на него так, как не смотрел никто и никогда, – взгляд был обвиняющий и опустошенный.

– Я думала, это муж, – сказала она.

Фрэнк протянул руку, но она оставила ее без внимания.

– Меня зовут Фрэнк Фаррелли.

– Я помню. По вчерашнему дню.

– Можно войти на минутку?

– Что вам угодно?

– У меня, к сожалению, плохие вести, миссис Стаут. Очень плохие.

– Я знаю, что Джимми нет в живых. Идиот.

Она хотела захлопнуть дверь. Фрэнк шагнул вперед:

– На сей раз речь не о вашем сыне. А о вашем муже.

– О моем муже?

– Да, миссис Стаут. О вашем муже.

Миссис Стаут в конце концов впустила его, провела в гостиную, где они сели у низкого столика, друг против друга, Фрэнк на диван, она на обычный стул. Шторы были задернуты. Лампы не горели. Только на комоде стояла зажженная стеариновая свеча перед фотографией мистера Стаута и, видимо, сына, Джимми. Он гордо держал в руках рыбину, большущую, с высокими спинными плавниками и внушительной пастью. На заднем плане виднелась Снейк-Ривер.

– Что с моим мужем? – спросила миссис Стаут.

– Он мертв.

– Генри не мертв.

– Увы, мертв, миссис Стаут.

Некоторое время оба молчали. Фрэнк не знал, что еще сказать. Не повторять же снова, что мистер Стаут мертв. И от нее помощи ждать не приходится. Он кивнул на свечу и фото:

– Форель?

– Клювач.

– Клювач?

– Морской окунь.

– Мой отец обычно называл его каменным окунем.

Миссис Стаут посмотрела на него, и он сообразил, что говорить этого не стоило, а еще сообразил, что может говорить что угодно, все будет невпопад, лучше молчать.

– Морской окунь, как его ни назови, рыба вкусная, – сказала она.

– Вы рыбачили в море?

– Нет. Так далеко мы не забирались. А вы?

Фрэнк покачал головой.

– Но река в известном смысле часть моря. Так или иначе, она впадает в море.

Фрэнк сплел руки на коленях. Надо вернуть разговор в надлежащее русло. Миссис Стаут опередила его. Она явно была в растерянности и начала сначала:

– Мертв? Вы говорите, Генри мертв?

– Потому я и здесь, миссис Стаут. Чтобы сообщить вам, что ваш муж, мистер Генри Стаут, мертв. Он умер вчера. В парикмахерской. Я очень вам соболезную.

– Как? Стало плохо с сердцем? Последнее время он жаловался на боли в груди.

– Это всегда сердце, – тихо сказал Фрэнк.

– Что вы хотите сказать?

– Он наложил на себя руки, миссис Стаут. Сожалею, но я должен вам это сказать.

Она опустила глаза, сжала кулаки; казалось, ее чистая, гладкая кожа потрескалась, пошла глубокими серыми морщинами. Эти следы оставил Фрэнк. Теперь он понял. Он изменял людей. Его призвание – менять людей.

– Как он это сделал? – прошептала она.

– Может быть, достаточно знать, что он наложил на себя руки?

– Нет. Недостаточно. Я не смогу всю оставшуюся жизнь ломать себе голову, как он это сделал.

– Что пользы знать? Разве это поможет?

– Поможет? А что вообще поможет?

– Примирение.

– С чем?

– С жизнью, так мне кажется.

– Я думала, примиряться надо со смертью.

– Прежде всего с жизнью, – сказал Фрэнк. – Жизнь всегда на первом месте.

– Вы умный человек.

Фрэнк потупился.

– Я знаю, о чем говорю, – учтиво сказал он.

– То есть?

– В тринадцать лет я потерял отца. По причине несчастного случая. Ужасного случая.

– Бедняга.

– Н-да. Я все видел собственными глазами. Присутствовал при этом.

– Как это случилось?

Фрэнк помолчал, но совсем недолго.

– Зачем вам знать? Это слишком…

Миссис Стаут наклонилась вперед:

– Скажите, Фрэнк. Вам наверняка будет на пользу, если скажете.

– Он упал с лестницы. Собирался отремонтировать водосточный желоб. И угодил на косу в траве. Раскроил голову. Это было…

Продолжить Фрэнк не сумел. Собственные слова ошеломили его, он ощутил, как тепло, то тепло, какое он любил, растекается по телу, наполняет его и усталостью, и силой.

– Бедняга, – повторила миссис Стаут.

– Н-да. Спасибо. Вы понимаете, каково это.

– Теперь вы можете рассказать, как поступил мой муж.

Фрэнк посмотрел на нее. Она по-прежнему сидела наклонясь над столом.

– Я не уверен, что вы хотите это знать, миссис Стаут.

– Вовсе вы не знаете, чту я хочу знать. Ничего вы обо мне не знаете. Он воспользовался бритвой, да?

– Он повесился.

– В парикмахерской?

– Да.

– Там же не на чем повеситься. Хотя… Шторы.

– Кожаный ремень, миссис Стаут.

– Это возможно?

– Поверьте. Возможно. Вроде как на поясном ремне. Но для этого необходима большая сила воли.

Миссис Стаут откинулась на спинку стула и начала покачиваться взад-вперед, всхлипывая: о боже, о боже, – душераздирающе, по-звериному. Фрэнк понял, что ему необходимо поскорее привыкнуть к таким звукам. Они не вызывали у него протеста. Вот теперь носовой платок очень бы пригодился. Он не мешал ей рыдать, и мало-помалу она сама утихла.

– Почему он не поехал со мной? Ему надо было вместе со мной поехать к Джимми.

– У каждого свое горе, миссис Стаут. Одно не лучше другого.

Она посмотрела на Фрэнка, и он заметил, что отчаяние исчезло без следа, оставив после себя равнодушную маску.

– Вы правда так думаете, Фаррелли?

– Что думаю, миссис Стаут?

– Что одно горе не лучше другого.

– Конечно, сопоставить трудно, однако…

Она перебила:

– По-моему, лучше поехать в больницу и увидеть Джимми, чем повеситься на ремне.

Миссис Стаут встала, подошла к свече и фотографии. Фрэнк тоже встал.

– Вы умная женщина, – сказал он.

Он вздрогнул, едва произнес эти слова. Они казались неуместными, чуть ли не доверительными. Никогда прежде он не говорил женщине ничего подобного, а теперь вот сказал, в час скорби, той, что скорбела. Она обернулась к нему:

– Каждый день мы ждали, что кто-нибудь придет и скажет, что Джимми застрелен снайпером, взорван в автомобиле, пал в бою. И вот как все кончилось. Его, наверно, даже похоронят без воинских почестей. По-вашему, это справедливо?

– Я не знаю, чту справедливо, миссис Стаут. Я всего лишь Посредник.

Фрэнк вернулся к машине и на обратном пути в мэрию заехал к мяснику, чтобы забрать у него злополучный носовой платок. Лавка стояла на замке. На двери висела записка, почти неразборчивые буквы: Закрыто по случаю болезни. Билл Мак-Куайр сказался больным только потому, что из пальца текла кровь? Фрэнку история с носовым платком здорово надоела. Он ведь не просил у Пастора платок. Добравшись до мэрии, он поспешил к себе в подвал, чтобы избежать встречи с Пастором. А там сразу же начал писать отчет о деле Стаута на чистом протокольном бланке, который лежал на столе. Он не привык составлять письменные отчеты и записал лишь несколько тезисов. Самоубийство не несчастный случай. Несчастный случай нельзя спланировать. Или это уже не несчастный случай.

Фрэнк поставил свою подпись, дату и год, положил протокол на место, на полку, и поехал домой. В целом он был удовлетворен. Ничего другого он сделать не мог. Припарковал машину у калитки. Он ничуть не возражал, если те, кто до сих пор живет на Эйприл-авеню, заметят свежепокрашенный «шевроле». Пусть воспримут его как знак, что рано или поздно все налаживается, подумал Фрэнк Фаррелли, человек, приносящий плохие вести. Джимми Стаута похоронят без воинских почестей. Солдаты не получают медалей по дороге с войны домой. Его и отца похоронят в западной части кладбища. На обоих надгробиях надпись: Gone fishing – Погиб на рыбалке.

Целая неделя минула без происшествий. Жизнь в Кармаке, насколько можно назвать жизнью холостой ход, шла своим чередом, если не считать отсутствия несчастий, что мало-помалу стало действовать Фрэнку на нервы. Он осознал, что работа Посредника несоединима с мечтой о хороших временах. Сделался нетерпелив и брюзглив. Он что же, опять останется без работы потому только, что у народа выдалось несколько удачных дней и никто не пострадал и не погиб? Это несправедливо, думал Фрэнк. Тем не менее каждый день в семь утра он был в конторе, сидел и ждал, даже в протоколы заглянуть не удосуживался. Цветы Бленды Джонсон начали вянуть и однажды утром исчезли. Зато сама она появлялась в двенадцать с ланчем – приносила сандвич с индейкой и стакан молока. Порой они разговаривали, о погоде, о проезжающих мимо закрытого вокзала поездах, об указателе с численностью населения, который не меняли с 1963 года. И когда в Кармаке не останется ни одной живой души, указатель будет стоять по-прежнему. Постучите по дереву, говорила Бленда. Фрэнк обнаружил, что Бленда ему нравится. Прямая, безыскусственная. И ей он вроде бы тоже пришелся по душе. Впрочем, Фрэнк сохранял трезвость ума и не обольщался. В четыре он ехал домой. Но поскольку беды случаются не только в рабочее время, всегда был готов быстро сняться с места. Поэтому постоянно ходил в черном костюме и, в сущности, находился на службе круглые сутки. Не сказать чтобы он был недоволен. Напротив, чувствовал себя свободнее. Если мать попросит подстричь заросшую лужайку или починить злополучный водосток, он всегда мог сказать, что занят. Ему нельзя мешать. Правда, беды, стало быть, заставляли себя ждать. У тебя было больше дел, когда ты сидел без работы, ворчала мать.

Вечером в субботу, последнюю сентябрьскую субботу, случилось то, чему бы случаться не следовало. Фрэнк пригласил Стива на обед. Они сидели в гостиной, угощались материной стряпней, по ее словам кроликом. Стив хвалил: вкусно, мол. Послушать его, так все всегда вкусно. Он всегда был доволен. Вроде даже и жизнью доволен. Матери Фрэнка Стив нравился, хотя он пил пиво прямо из бутылки и отличался изрядной неряшливостью.

– Как твоя новая работа? – спросил он.

– Затишье, – ответил Фрэнк.

– Разве это не хорошо?

– Хорошо? Что затишье?

– Что несчастий не происходит, я имею в виду.

– А-а, ну можно и так посмотреть.

– У тебя свой кабинет и все такое?

– Да. Свой кабинет. И секретарша.

– Секретарша? Заливаешь, поди?

– Не заливаю, Стив. Ее зовут Бленда Джонсон. Приносит ланч, поливает цветы, содержит в порядке протоколы и договоренности. Без нее я бы не справился.

Тут и мать воззрилась на него:

– Ты не рассказывал, Фрэнк.

– А ты не спрашивала.

Стив осушил бутылку и продолжил допытываться:

– Чем ты, собственно, занимаешься, Фрэнк?

– Об этом я говорить не могу.

– Да ладно тебе!

– Увы, я не могу говорить об этом, – повторил Фрэнк.

– Почему?

– Потому что я обязан молчать, Стив.

– Он и мне ни словечка не говорит, – вставила мать. – И дома ходит в черном костюме.

Стив откупорил новую бутылку.

– Чуток-то мог бы сказать.

Фрэнк вздохнул:

– Хотите, чтобы я загремел в тюрьму? Я подписку дал, что никому ни слова не скажу.

– Блин, да ведь тут только твой приятель да родная мама!

– По-твоему, я рискну сесть на два года в тюрягу потому только, что ты мой приятель, а мама мне мать?

– А ты не преувеличиваешь, Фрэнк?

– У него и визитные карточки есть, – сказала мать.

– Покажь, – попросил Стив.

Фрэнк поломался, но все же достал карточку. Стив проникся уважением.

– Можешь оставить себе, – сказал Фрэнк.

Стив покачал головой:

– Нет, спасибочки. Я знаю, где тебя найти. Вдобавок мне Посредник не требуется.

– В конечном счете Посредник требуется всем, – сказал Фрэнк.

После обеда, покормив Марка, Фрэнк со Стивом двинули в бар, расположенный за вокзалом, который походил на дом с привидениями: окна выбиты, на подоконниках меж осколков сидят черные птицы, кричат. Сущая птичья клетка, притом огромная. Старые бродяги говорили, что, когда поезда перестают останавливаться, Бог переезжает на следующую станцию. Часы над перроном висели как неприятное воспоминание – стеклянные осколки да сломанные стрелки. Стив остановился, кивнул на них:

– Эти часы меня раздражают.

Фрэнк тоже остановился:

– Лучше бы снесли все это дерьмо.

– Особенно часы. Они просто назло их тут держат?

– Уборка мусора тоже стоит денег.

Фрэнк рассмеялся:

– Сносить дороже, чем строить. Черт возьми, сделаю-ка я доброе дело. Остановлю часы раз и навсегда.

Стив влез на ящик и принялся дергать старые искореженные часы. Те упрямо не поддавались, и он злился все сильнее, оторвал доску и в конце концов победил былое величие Кармака, а потом спихнул обломки на рельсы.

– Мать твою, зачем ты это сделал?

Стив закурил:

– Ты о чем?

– Зачем спихнул их на рельсы? Может случиться беда.

– Беда? По-твоему, «Амтрак» сойдет с рельсов, если наткнется на секундную стрелку?

– Все равно это неправильно.

– Тебе всюду мерещатся несчастья, Фрэнк. Но ты ведь ими и живешь, так?

Такое Фрэнк на себя вешать не хотел. Спрыгнул на пути и отбросил обломки в траву. Минуту постоял, прислушиваясь. Он ничего не слышал, но чувствовал едва уловимую вибрацию рельсов, ночной поезд, пока что далеко, там, где еще день, чувствовал эту песню, которая раньше была доброй приметой, а теперь – дурной, просто дурной вестью или вовсе никакой не вестью: поезда-то в Кармаке больше не останавливались.

Правда, бар по-прежнему назывался «Рейлуэй рест», то бишь «Железнодорожный приют». Старые расписания поездов висели у входа, напоминая посетителям обо всем, что миновало, а миновало почти все. Стив охотно сорвал бы и их, но не стал. Музыкальный автомат в углу молчал, им уже давно никто не пользовался. Старые шлягеры вышли в тираж. Возле бильярдного стола отирались унылые сутулые мужики, зеленое сукно отбрасывало блеклые зеленые тени на их лица, которые словно бы зарастали травой. Кто-то крикнул:

– Фрэнк Фаррелли явился искать бйды!

А в углу сидела миссис Стаут с каким-то синим напитком. Ей здесь не место, подумал Фрэнк и хотел повернуть обратно, но Стив его удержал.

– Плюнь ты на этих неудачников, – сказал он.

Они стали у стойки. Стив заказал два стакана, большой и поменьше – большой стакан виски и маленький с пивом. Фрэнк заказал содовую «Канада-драй».

– Помнишь, что нам внушали, когда мы были мальчишками? – спросил Стив.

– Да нам много чего норовили внушить.

– Мол, если будешь хорошо себя вести, то, когда умрешь, попадешь в Сульванг.

– А будешь вести себя плохо, останешься в Кармаке.

Стив осушил один стакан, заказал новый и повернулся к Фрэнку:

– Ты в это верил.

– Черта с два!

– Верил-верил.

– Черта с два! Кончай талдычить, будто я верил в эту ерунду.

– Ну ты даешь, Фрэнк! Пожалуй, это единственное, на что можно надеяться.

Оба немного посмеялись. В сущности, замечательно сидеть вот так у стойки бара и просто болтать. Не то чтобы они говорили о чем-то новом – такое бывало редко. Скорее уж, разговаривали обо всем, что происходило раньше, ведь о будущем ничего особо не скажешь, невозможно не повторяться. Теперь же у Фрэнка была работа, и он просто не мог не смотреть в будущее. Потому-то, наверно, и отметил в глубине души, что немножко заскучал в обществе приятеля, который застрял на месте, тогда как Фрэнк полным ходом мчался по жизни. И все равно замечательно. Стив заказал еще выпивку и кивнул на миссис Стаут:

– Как думаешь, угостить даму коктейлем?

– Нет.

– Почему?

Фрэнк понизил голос:

– Потому что она только что овдовела.

– Тем более.

– Черт, Стив, это не смешно. Вдобавок она потеряла и сына.

– Вот это скверно.

– Именно я сообщил ей об этом. Было нелегко.

– Ты вроде говорил, что обязан молчать?

– Потому больше ничего и не скажу. Но было нелегко. Так и знай.

Фрэнк глубоко вздохнул и спрятал лицо в ладонях. Стив достал пачку сигарет.

– Ты ведь можешь меня с ней познакомить?

– Лучше откажись от этой идеи.

– А что тут плохого? Она пошлет меня к черту? Ну и что?

– Или выплеснет стакан тебе в рожу.

– Да, ты бы предпочел увидеть здесь какое-нибудь несчастье. Тогда бы тебе было чем заняться.

– Опять не смешно. Мне, во всяком случае.

– Просто у тебя нет чувства юмора.

Тут Фрэнк сообразил, почему приятель вправду начал действовать ему на нервы. Шутки у него невеселые, а большей частью вообще бородатые. И он вдруг подумал, что долго не выдержит в его обществе. Огорчительно, однако так уж оно есть. Ничего не попишешь. Стив сунул в зубы сигарету, но закурить не успел – бармен бросил тряпку за спину и наклонился над стойкой:

– Кури на улице, Стив.

– Ладно-ладно. Знаешь, что Нил сказал Олдрину, когда они прилунились?

– Большой и маленький шаг.

– Нет. Это потом. Сперва он сказал: Мы сейчас единственные, кто не дома.

Стив захохотал громче всех и щелкнул зажигалкой. Бармен схватил его запястье и задул пламя:

– Обойдемся без скандала, Стив. Согласен?

– Ладно, шеф. И без чаевых.

Стив сгреб со стойки в ладонь мелочь и отошел к музыкальному автомату, пыльному «Вурлитцеру» выпуска 1962 года. Повернулся к миссис Стаут:

– Что желаете послушать, мэм?

Она взглянула на него поверх стакана:

– Выбери сам, красавчик. Но я питаю слабость к «В-двенадцать».

– «В-двенадцать»? Именно это я и хотел поставить. Смекаете, что это означает?

– Что же?

– Мы созданы друг для друга.

Миссис Стаут засмеялась и вроде как согласилась. Заказала еще порцию выпивки, и Стив решил, что нынче у него есть шансы, вдова ли, нет ли. Он бросил в прорезь монетку, нажал на кнопку «В-12» – «Blue Skies» в исполнении Эллы Фицджеральд, кого же еще. Можно и потанцевать. Под эту песню можно делать что угодно. Но ничего не произошло. Пластинки так и висели за грязным стеклом. Стив бросил еще одну монетку. Опять безрезультатно, только мужики в глубине бара перестали играть в бильярд, видимо смекнув, что Стив Миллер норовит выпендриться, а на лучшее развлечение в такой вечер, как нынче, рассчитывать не приходится. Фрэнк огорчился за приятеля, пытавшегося оживить дохлый музыкальный автомат, который только жрал монеты. В конце концов Стив не стерпел. Не стерпел, что этот паршивый «Вурлитцер» портит ему вечер, именно сейчас, когда все шло так хорошо, – во всяком случае, он думал, что все хорошо. Разбежался и что есть силы пнул, автомат затрясся, затрещал, зашипел, однако никакой музыки не завел, только погас, окончательно сдох – этакая могила для старых шлягеров. Но в зеленой тени от бильярдного стола отделилась какая-то фигура, направилась к Стиву, который и сам был отнюдь не воробышком, после двадцати-то лет в мастерской. Но этот мужик был сущий богатырь. Стиву придется туго, если возникнет скандал, а он возникнет наверняка. Фрэнк, по-прежнему сидевший у стойки, узнал этого мужика, не по размерам, а по медно-красной, едва ли не уродливой физиономии. Боб Спенсер, тот, что вместе с ним претендовал на должность Посредника, но получил от ворот поворот. Бармен положил тряпку, взялся за трубку телефона. Вот-вот грозило случиться что-то нехорошее. Это было ясно всем, и никто не вмешивался, всем хватало своих забот. Боб Спенсер остановился перед Стивом, смотрел, однако, на миссис Стаут.

– Этот болван тебе докучает? – спросил он.

– Нет, мне докучаешь ты, щербатая рожа.

В баре и так уже было тихо, но теперь повисла мертвая тишина. Порой, хоть и нечасто, случается, что время как бы замирает, готовясь к прыжку, а затем рывком перескакивает в следующий миг. Сейчас было именно так. Боб Спенсер повернулся к Стиву:

– Ломаешь наш музыкальный автомат, кретин?

– Ты слыхал, что сказала дама, щербатая рожа. Ты нам докучаешь.

– Еще один пинок – и…

– И что тогда, щербатая рожа?

Время взяло фальстарт и уже приземлилось в следующем мгновении. Стив вряд ли заметил занесенный кулак, да, пожалуй, оно и не важно, поскольку он все равно ничего не мог сделать. Мог бы разве только остаться у стойки, не ходить к бездействующему музыкальному автомату и не спрашивать, что миссис Стаут желает послушать, но об этом думать уже поздно. Переносица его треснула и расплющилась по щеке. Фрэнк, сидевший по меньшей мере в двух метрах от него, отчетливо услышал тот же противный звук, какой возникает, когда сжимаешь мешок с гравием. Удар, однако, был еще не самое скверное. Стив, конечно, рухнул прямиком на пол, но, падая, треснулся затылком о край музыкального автомата, и вот это, по-видимому, оказалось роковым. Он лежал на линолеуме и уже не поднялся. Все, ясное дело, думали, что немного погодя он очухается, встанет на ноги, расскажет какой-нибудь дурацкий анекдот, к примеру тот, про Луну, но увы. Стив Миллер никогда больше не рассказывал анекдотов. Глаза его были широко открыты и пусты, как игральные шарики. Из носа, размазанного по лицу, текла кровь. Фрэнк присел на корточки, подсунул руку ему под голову. Изо рта тоже сочилась кровь, пузырилась в уголках губ, будто он лежа пытался надуть шар.

– Стив, – прошептал Фрэнк, потом выкрикнул: – Стив!

Но Стив был вне досягаемости. Боб Спенсер сидел на стуле и твердил, что ничего такого не хотел.

– Я не виноват, я не виноват! – скулил он, как мальчишка, пока кто-то не велел ему заткнуться.

Бармену ничего не оставалось, кроме как позвонить в больницу, и через четверть часа приехала «скорая», а за ней Шериф. Двое санитаров подхватили Стива, нацепили на него защитный воротник, переложили на носилки. Шериф отвел Фрэнка в сторону:

– Надеюсь, вы не имеете к этому касательства.

– На носилках мой приятель. А мог бы оказаться и я сам.

– О’кей, Фрэнк. Спокойно. Что произошло?

– Вон тот подонок ударил.

Фрэнк кивнул на стул, где все так же сидел Боб Спенсер, обхватив ладонями рябое, мятое лицо.

– Знакомые, – сказал Шериф.

– Да, сплошь знакомые.

Шериф посмотрел на Фрэнка:

– Кстати, кто-то сорвал на вокзале часы. Вам что-нибудь об этом известно?

– Стив просто хотел их наладить.

– Не придуривайтесь, Фаррелли. Это не ваша епархия.

– Простите, сэр. Я и не собирался. Но часы уже лет сто стояли, и, между прочим, с рельсов их убрал я, когда Стив…

Шериф перебил его:

– Да начхать мне на эти часы. Я просто хочу знать, был ли Стив зол нынче вечером.

– А кто не зол, – сказал Фрэнк.

Шериф побеседовал с другими посетителями, с этими бессовестными типами, которые все до одного вдруг обзавелись катарактой. Конечно же, никто ничего не видел, пока Стив не распростерся на полу возле музыкального автомата. Обычное дело. Никто ничего не видит. У бармена, как выяснилось, тоже плохо со зрением, так что особого проку и от него не было.

– Да, конечно, разгорелась потасовка, и Стив рухнул в нокаут, но он сам и заварил кашу.

– Заварил кашу?

Бармен пожал плечами:

– Стив пнул маленько музыкальный автомат. Наверно, думал, это поможет. – Он налил кофе себе и Шерифу. – Так что оба, похоже, виноваты, как часто бывает, когда возникает потасовка.

Шериф поблагодарил за кофе и за философский вывод и подошел к Бобу Спенсеру, который, не дав ему открыть рот, принялся твердить о своей невиновности. Он и ударил-то несильно. Бывало, и сильнее бил, а никто от этого с ног не валился. Кто же виноват? Да музыкальный автомат. Шериф чертовски устал. Разве удар нанес автомат? Он мечтал о негодяе, который бы напрямик сказал: виноват я. Я все это наворотил. Ваша взяла. Шериф знал, что дело так и так отправится в долгий ящик. Как и большинство других дел. И все это знали. Весь Кармак отложили в долгий ящик. Он пришел сюда лишь для проформы. С тем же успехом мог бы заменить звезду крышкой от шипучки. Он повернулся к Стиву, которого спешным порядком вынесли вон, погрузили в карету «скорой» и, включив мигалки и сирены, изничтожившие остаток этого паршивого вечера, повезли в больницу. Шериф снова жестом подозвал Фрэнка.

– Почему вы не сказали, что ваш приятель пнул автомат?

– Я думал, это не имеет значения.

– Вы, Фрэнк, сейчас не Посредник. Вы свидетель. А это совсем другое дело.

– Так точно, сэр.

– Как Посредник вы можете выбирать, что надо сказать. Как у свидетеля у вас выбор один. Правда.

Шериф слышал, какое участие он тут принимал и что говорил, и ни секунды ему не верил.

– Понимаю, сэр, – сказал Фрэнк. – Стив пнул автомат, потому что бросил туда монеты и ничего не произошло.

– Он разве не знал, что автомат не работает? Еще со времен Элвиса не работает.

– Может, забыл. В смысле, что автомат не работает.

– И что же?

– И что же?

– Что произошло после пинка, Фрэнк? И не разыгрывайте тупицу, как все.

– Боб Спенсер подошел к Стиву и сбил его с ног.

– И все?

– Сперва они немного полаялись. Боб обозвал Стива кретином. А Стив Боба – щербатой рожей.

– Щербатой рожей? Не очень-то красиво.

– Так ведь нельзя же из-за этого сбивать человека с ног?

Шериф вздохнул, почесал затылок:

– Много чего нельзя, Фрэнк. Мочиться в публичных местах. Ездить без номеров. Сквернословить в церкви. Переходить улицу на красный свет. А еще больше разрешено. Закрывать железнодорожные станции и школы. Отключать уличное освещение. Закрывать родильные отделения. Такие вот мелочи.

– Черт! – буркнул Фрэнк.

Шериф понизил голос:

– Что здесь делает миссис Стаут?

– Пьет.

– Это я и сам вижу, Фаррелли. Спасибо за помощь.

Он направился к ней. Она подняла глаза:

– Арестуете меня, Шериф?

– Вовсе нет, миссис Стаут.

– Но ведь, по-вашему, негоже мне тут сидеть, верно?

– Мне до этого дела нет. Я просто подумал: может, вы что-то видели или слышали.

Миссис Стаут закурила:

– Можете арестовать меня, Шериф. Я нарушаю закон.

Шериф сел, как бы и не замечая, что она курит.

– Миссис Стаут, знаю, вам сейчас тяжело, но не усложняйте жизнь и мне.

Она засмеялась, выпустила колечко дыма, проплывшее мимо Шерифа.

– Вам тяжело?

– Конечно, мои проблемы не сравнить с…

Она перебила:

– Джимми погиб не на войне. Упал в воду.

Шериф опустил взгляд, огорчился. Он уже и вспомнить не мог, когда огорчался последний раз. Он частенько приходил в ярость, раздражался, отчаивался и злился, что при его работе, в общем, вполне естественно, но сейчас лишь чертовски огорчился.

– Могу отвезти вас домой, – сказал он.

Миссис Стаут бросила окурок на пол, затоптала каблуком.

– Начала я.

– Та-ак. Каким же образом?

– Попросила Стива поставить «В-двенадцать».

– Неплохой выбор, миссис Стаут.

Мужики за бильярдным столом уложили шары на сукне. Бармен замывал кровь. Боб Спенсер осушил свой стакан, попросил еще. Вечер мало-помалу наладился, всё опять пошло своим чередом, раскручиваясь, как тяжелый маховик. Шериф вернулся к Фрэнку, положил руку ему на плечо:

– Вы что-нибудь пили?

– Нет. Только «Канада-драй».

– Хорошо. Езжайте в больницу, гляньте, как ваш приятель.

– А как насчет Боба Спенсера?

– Я им займусь, Фаррелли.

Фрэнк пошел на Эйприл-авеню, сел в «шевроле», поехал в больницу Пресвятой Девы Марии. Счастье, что он не соблазнился и не пил пиво. Это бесспорно говорило в его пользу. Может, из этой беды в итоге выйдет что-нибудь хорошее. Стив уже лежал на операционном столе и в сознание пока не приходил. Фрэнк сел в приемной. Усталая приветливая сиделка принесла кружку кофе. Ничего нового, сказала она и опять исчезла. Немногим позже приехал Шериф, сел рядом с Фрэнком, снял шляпу, завел разговор:

– Народ разучился владеть собой. Чуть копни – чисто животные. Дикие звери, Фрэнк. Но они знать не знают, на кого злятся, вот и лупят кулаками где и когда ни попадя.

Фрэнк помолчал, потом сказал:

– Они?

– Мы тоже, Фрэнк. Что правда, то правда. Мы тоже. Подвернется случай, и мы тоже становимся зверьми. Да, черт побери. Мы ничуть не лучше. Мы ведь даже не звери. Мы чудовища!

– Да, посмотрите хоть на миссис Стаут.

Шериф резко повернулся к Фрэнку:

– Что, черт побери, это значит?

Фрэнк чуток присмирел и пожалел, что открыл рот, но полагал, что имеет некоторое право высказаться: в конце концов, это его приятель находится между жизнью и смертью.

– Во всяком случае, она вела себя…

Шериф оборвал его:

– У каждого своя беда, Фаррелли! И тут не наше дело судить. Запомните!

– Я ничего такого в виду не имел.

– Я не знаю, что вы имеете в виду, Фаррелли. Только слышу, что вы говорите. А теперь хорошенько послушайте, что я скажу, поскольку вы успели забыть, что я это уже говорил. Слушаете меня?

– Да, слушаю.

– Все беды разные. Беда – она как подпись. Можно, черт побери, подписать завещание своей бедой. А знаете, каковы чернила? Знаете?

– Нет.

– Боль, Фаррелли. И чернил этих всегда сколько угодно.

Больше они ничего не говорили. Шериф сидел, теребил звезду. Немного погодя Фрэнк начал клевать носом. Заметил, что голова свесилась на грудь, уперлась в нее подбородком и что он вот-вот уснет. Он изо всех сил боролся со сном, выпрямился, но все повторилось, словно он кукла, привязанная к незримым нитям, кто-то дергает за них и командует им. Он больше не стал выпрямляться и скользнул в тонкий, прозрачный сон, где грезы проплывали мимо в неглубокой серебристой воде и повсюду было детство, когда они ловили ящериц возле железной дороги, играли в мяч на Эйприл-авеню, когда пахло горячим асфальтом, а Мартин, отец Стива, звал их и у него в мастерской была кола в ведерке со льдом, и отец Фрэнка отвозил их туда, хоть расстояние было два шага, просто он мог тогда продемонстрировать соседям надраенный «шевроле», а остаток воскресенья они носились по берегу Снейк-Ривер, купались в омуте пониже мельниц, и матери по очереди присматривали за ними, пока остальные отдыхали в теньке под деревьями авокадо, пили малиновый сок и не спеша сплетничали о своих недотепах-мужьях, которых все равно любили. Проснулся Фрэнк с легкой печалью, которая не шла ни в какое сравнение со скорбью миссис Стаут; эта была слабой, почти прозрачной, голубой подписью. Он думал, что отключился лишь на несколько минут, максимум на четверть часа, однако время близилось к полуночи. Шериф стоял у двери, разговаривал с Доктором. Фрэнк сразу понял, что дела у Стива плохи. Выражение их лиц не оставляло сомнений на сей счет. Лица не умеют лгать. Это надо запомнить. Что лица не лгут. И он оказался прав. Со Стивом обстояло плохо. Он так и не очнулся и, вероятно, не очнется никогда, а если, вопреки прогнозам, и очнется, то как овощ. Говорил Доктор. Мозг очень сильно поврежден. Стив подключен к аппаратам. Для жизнеобеспечения.

– Надо известить семью, – сказал Доктор.

Оба повернулись к Фрэнку.

– Он ведь жил с отцом? – спросил Шериф.

Фрэнк встал:

– Да. У него жив только отец. Другой родни и внебрачных детей нет. Жил?

– Так ведь теперь-то он съехал из квартиры, – сказал Доктор.

Шериф опять положил руку на плечо Фрэнку, которому эта дурная привычка начинала действовать на нервы.

– Вы его знаете, верно? Отца? Отца Стива.

– Конечно знаю. Мартина Миллера.

– Если и знаете, Фрэнк, от этого не легче. Наоборот, тяжелее.

Фрэнк вспомнил, чту Шериф говорил про плохие вести: мол, плохие вести могут и подождать.

– Может, отложить до утра? Стив спозаранку домой не возвращается.

– Я охотно отложил бы и до утра, и до послезавтра, но слухи, Фрэнк. «Рейлуэй рест» хуже швейного клуба.

– Могу съездить прямо сейчас.

– И не воображайте, будто знакомство облегчит разговор. Наоборот.

– Я запомню.

Шериф задержал Фрэнка:

– Скажите Мартину, что он должен решить, когда нам вынуть затычку.

Когда ехал вдоль реки, Фрэнк вдруг повеселел. Может, благодаря плеску воды, текущей в том же направлении. Он ехал наперегонки с потоком. Река в конце концов одержит верх, но соревноваться все равно приятно. В голове вертелись слова Шерифа: вынуть затычку. Он живо представил себе эту картину. Все, что осталось от Стива-человека, уходит в сток, как вода из ванны, остаются лишь волоски да грязный ободок. Не очень-то приглядный образ. Повернуть выключатель – и то лучше звучит. Тогда Фрэнк представил себе Стива как дом, где во всех комнатах поочередно гаснет свет, пока они не сливаются с ночью и небом. Он свернул от реки, затормозил у калитки и поднялся на взгорок, к дому, где Стив прожил всю жизнь. Его отец, Мартин Миллер, упрямец и ворчун, как обычно, сидел на веранде со стаканом в руке и зажженной сигаретой в пепельнице на колене. От него по-прежнему пахло машинным маслом и дизельным топливом, и грязь под ногтями он полностью истребить не сумел. Работа пристает к тебе на всю жизнь. Чем будет пахнуть от Фрэнка под конец? Слезами? Расшатанные ступеньки из старых шпал ужасно скрипели, и в лицо тотчас ударил яркий свет. Ясное дело, Мартин включил карманный фонарь, он, как всегда, настороже. Разглядев, кто перед ним, он погасил фонарь и кивнул на табуретку, предложив Фрэнку сесть. Фрэнк остановился у перил.

– Редкий гость, – сказал Мартин.

– Да, давненько я сюда не заходил.

– Стив говорит, ты получил работу. К мэрии примазался.

– Верно. Хоть и не примазался.

– Кем же работаешь?

Вопрос был настолько простой, что не ответить никак нельзя.

– Посредником.

– Посредником? Первый раз слышу. И в чем же он посредничает?

Мартин добродушно засмеялся, отхлебнул из стакана.

– Посредник приносит вести, – сказал Фрэнк.

– И ты принес вести мне? Курьером заделался, Фрэнк?

– Ты не замерз?

Мартин, явно рассерженный, подлил в стакан.

– Ты что, явился спросить, замерз я или нет? Коли бы замерз, давно бы ушел в дом и закрыл дверь, так?

Фрэнк засмеялся. Мартин все тот же. Никогда не изменится. Потому он Фрэнку и нравился. Все менялось, а Мартин сидел на веранде, со стаканом в руке и пепельницей на колене, такой же строптивый, упорный и злющий, как раньше.

– Конечно, – сказал Фрэнк. – Ты бы ушел в дом и затопил камин.

– Ты под кайфом, Фаррелли? Или просто пьян?

– Стива избили нынче вечером, Мартин. В «Рейлуэй рест».

– Его лупят каждую субботу, по пьяни.

– Да, он, бывало, чересчур уж заглядывал в бутылку.

Мартин поднял стакан и опять поставил.

– Ты это о чем, черт возьми?

– Да так, ни о чем, Мартин. Он заглядывал в бутылку не больше всех остальных.

– Опять.

– Что?

– Заглядывал. Ты говоришь о Стиве в прошедшем времени.

Фрэнк прислонился к перилам. Все звуки приблизились, река, ветки, трава. Все дышало. Существовал незримый мир, наверно лучше этого. Фрэнк мысленно чертыхнулся. Значит, он уже говорит в прошедшем времени.

– Темень, – сказал он. – Не вижу, блин, что говорю.

Мартин хмыкнул:

– Коли ты ищешь Стива, так он у тебя, Фрэнк.

– Верно. Обедал он у нас.

– Он что, в машине сидит?

– Стива избили, Мартин.

– Слышал. Расскажи что-нибудь новенькое.

– Нелегко мне это сказать… – начал Фрэнк.

Он умолк, заметив, что на самом деле наоборот. Сказать легко, легче, чем просто болтать, легче пустого разговора, который идет себе и идет и в конце концов говорить уже нечего. А он сейчас властвовал и над словами, и над временем.

Мартин начал терять терпение:

– Да говори же! Выкладывай, парень!

– На сей раз Стив, к сожалению, не встал.

– Что ты имеешь в виду? Не встал? Все еще там лежит?

– Его увезла «скорая».

– Стив в больнице?

Фрэнк подошел ближе:

– На дыхательном аппарате. В коме. Дело плохо, Мартин. Но Стив так легко не сдастся. Нам надо…

Мартин наклонился вперед, перебил:

– Он очнется? Очнется?

Фрэнк провел по глазам тыльной стороной руки. Теперь придется сказать. Теперь еще одна жизнь перевернется, это все равно что перевернуть камень – не знаешь, что под ним объявится.

– Никто пока не знает. И я вовсе не хочу внушать тебе ложные надежды, Мартин. Могу только сказать: Стив не страдает. Страдания позади. Пусть это будет тебе утешением. Что твой сын не страдает.

Пока Фрэнк говорил, Мартин сидел не шевелясь. Потом откинулся на спинку кресла:

– Говоришь, надежды нет?

– Надежда есть всегда, Мартин.

– Значит, с этой вестью ты и пришел? Что надежда есть всегда? В таком разе вали-ка ты обратно в мэрию. Чертов Посредник!

– Знаю, это трудно, Мартин.

– Не называй меня Мартином каждый раз, как открываешь варежку! И вот что я тебе еще скажу, Фрэнк. Ты никогда мне не нравился. Ты вечно плелся в хвосте. Нет у тебя хребта. И не один я так говорю.

Фрэнк молча стоял, вынужденный выслушивать все это. Поневоле напоминая себе, что у каждого человека беда своя. Беда Мартина Миллера упряма и злобна. Надо проявить терпение. И все-таки больно. Значит, вот как люди смотрят на него? Считают бесхребетным? Он, мол, плетется в хвосте? Такого он попросту не заслуживает. Фрэнк не только обиделся, но разозлился. Разве обычно не он, Фрэнк Фаррелли, принимал на себя удар, разве не он был вынужден почти со всем мириться? Больше он не желал мириться и заговорил, медленно, не спеша:

– Удар расплющил ему нос. Но это не самое скверное.

Фрэнк замолчал, посмотрел на Мартина. Тени скользили туда-сюда по его морщинистому лицу. Фонарь на углу качался от ветра.

– Что самое скверное, Фрэнк?

– Падая, Стив ударился затылком о музыкальный автомат. Мозги у него сдвинулись, вроде как груз в самолете при резком вираже съезжает на другой борт, верно? Так что, если Стив, вопреки всему, очнется, он уже не будет Стивом, какого мы знаем, Мартин. Мне очень жаль.

На миг Фрэнку показалось, что Мартин уснул в своем старом кресле, что он не слышал. Но тот вдруг поднял глаза, и в ту же секунду стакан выпал у него из рук и покатился прочь по наклонному полу веранды.

– То есть станет овощем?

– Я могу отвезти тебя в больницу.

– Зачем?

– Вдруг Стив заметит, что ты пришел. Как знать?

– Да уж, как знать. Идиот.

В конце концов Мартин все же поехал. Когда вблизи от Снейк-Ривер дорога плавно повернула, Фрэнк кое-что приметил. Замедлил скорость, показал. Мартин тоже обернулся. Посреди реки дрейфовала парусная лодка, вот-вот перевернется, сильное течение швыряло ее из стороны в сторону, и скоро они видели только парус, белое пятно в ночи. Потом и он пропал.

Фрэнк особенной религиозностью не отличался. В церковь после смерти отца не ходил ни разу. И не верил в знаки и предостережения. В жизни и без того хватало всякого. Но это было жутковато.

– На борту никого нет, – сказал Мартин.

Фрэнк прибавил газу, свернул прочь от реки. Мартин опять заартачился:

– Почему ты не остановился? Если бы повезло, мы бы могли получить вознаграждение за лом.

– А кто бы его выплатил? Почему ты не спросишь, кто избил Стива?

– Да какая разница?

– А как насчет капельки справедливости? На это тебе тоже плевать?

Мартин расхохотался:

– Справедливость? Когда ты ее видал последний раз? Пошел ты в задницу!

– Дело твое, – сказал Фрэнк.

– Все рано или поздно получают взбучку. Так уж заведено. А Стив иной раз бывает совершенно несносным.

Ближе к больнице тон изменился.

– Мне вот интересно знать, что он хотел включить на музыкальном автомате, – сказал Мартин.

– «В-двенадцать».

Мартин усмехнулся:

– «В-двенадцать». Давненько не слыхал. Давненько.

– Да, жаль, он не заработал. В смысле, автомат. Я бы тоже охотно послушал «В-двенадцать». Нам необходимы такие песни.

– Хорошо помню, как она пела живьем, Элла. Настроение поднималось, Фрэнк.

– Я думал, она в Сульванге выступала, а?

– Она в церкви у нас пела, дурень. Вы со Стивом только-только родились. Не воображай, будто все знаешь.

– Может, она в обоих местах пела.

Мартин Миллер провел тыльной стороной руки по глазам, утер слезу.

– В обоих местах? В обоих местах никто петь не может. Дурень.

Фрэнк припарковался на площадке для родственников, где было совершенно свободно. В Кармаке скоро и родственников не останется. Кто, кстати, проводит его самого к могиле, когда придет время? Когда придет его время помирать, наверно, его матери давным-давно не будет, и кто останется? Ему что же, придется нести собственный гроб, когда придет время? Фрэнк хорошо знал это бешенство, одновременно доброе и резкое. Он чувствовал, что с ним обходятся несправедливо, попросту несправедливо, а он этого не заслуживает. Рядом вдруг послышался какой-то звук. Мартин плакал, глядя в сторону, чтобы Фрэнк не видел его слез, которые одна за другой катились по щекам. Фрэнк снова обругал себя за то, что не имеет носового платка или хоть бумажных салфеток, нет, лучше все-таки носовой платок, бумажными салфетками козырять незачем.

– Ударил его, между прочим, Боб, – сказал он. – Боб Спенсер. Ну, у которого рожа рябая.

В лифте, поднимаясь в отделение интенсивной терапии, Мартин, по-прежнему с красными глазами, взял руку Фрэнка, крепко стиснул:

– Ты не бери в голову, Фрэнк, я тебе черт-те чего наговорил.

– Чего наговорил?

– Ну, чтоб ты валил в мэрию. Я ничего такого не имел в виду. Наболтал чепухи.

– Все в порядке, Мартин. В полном порядке. Мы можем говорить друг другу что угодно.

– Ты замечательный Посредник, Фрэнк. Так и знай. Я рад, что именно ты сообщил мне о случившемся.

Мартин отпустил его руку, и Фрэнк подумал, не спросить ли, правда или нет все прочее, что говорил Мартин, ну, что Фрэнк ему никогда не нравился, что он бесхребетный прихвостень. Но вслух сказал:

– А ты должен знать вот что. Только одному тебе решать, когда повернуть выключатель. Только тебе одному.

На третьем этаже они вышли из лифта, Фрэнк впереди, за ним Мартин, бледный, с поникшей головой. Медсестра проводила их в палату, где лежал Стив, и оставила одних. При виде сына у Мартина вырвался стон.

– Мальчик мой, мальчик мой, – твердил он, – что они с тобой сделали?

Стив был опутан сетью проводов и трубок, к выбритому черепу прикреплены электроды, к нему словно присосался огромный бледный спрут. Фрэнк положил руку Мартину на плечо.

– Это не жизнь, – сказал он.

Мартин резко обернулся, стряхнул руку Фрэнка:

– Почем ты знаешь? Как ты можешь знать, что в нем нет жизни? Ты ясновидец?

Мартину организовали койку, чтобы он мог ночевать в больнице. Фрэнк был больше не нужен. Поехал обратно в Кармак. По дороге ему вдруг пришло в голову: где же теперь заправиться? Он проехал к миллеровской автомастерской, взял шланг от бензонасоса, сунул в бак, залил бензин. Уж это-то Стив наверняка бы ему позволил. На всякий случай он обошел мастерскую, нашел канистру, наполнил и ее. Луна крепко вцепилась в небо. Теперь дома не было Стива.

Мало-помалу Фрэнк обнаружил, что читать протоколы полезно. Можно сравнить. В давние хорошие времена несчастья носили другой характер. О них можно было говорить вслух. Крестьянин лишился пальца, попавшего в мельничное колесо. Недотепа-разнорабочий прищемил ногу, когда на железной дороге укладывали шпалы. Каменщик упал со строительных лесов и сломал руку. Эти несчастные случаи происходили на службе стране. В плохие времена несчастья были вульгарные, грязные, недостойные. Плохие времена и сами по себе несчастье.

– Тебя что-то мучит, Фрэнк?

Вопрос задала Бленда Джонсон. Они сидели у него в кабинете за ланчем. Фрэнк не возражал. Ему нравилось, что она заходит. Нравились ее туфли и незатейливая прическа. Нравилась ее манера вести разговор и формы, заполнявшие все кресло, которое она принесла для себя, потому что в конторе у Фрэнка был только один стул, для него самого. Сейчас оба сидели здесь, каждый со своим сандвичем с индейкой.

– Нет, а что? – отозвался он.

Уголком салфетки Бленда быстро стерла капельку майонеза из угла Фрэнкова рта. Он немедля отпрянул. Неужто зашло так далеко? Позволительно ли ей действовать настолько бесцеремонно?

– А кто бы удивился, если бы что-то тебя мучило, – сказала она. – При твоей-то работе. Такое не всякий выдержит.

Как раз подобные вещи Фрэнк слушал с удовольствием. Он дорожил этими словами. Особенно потому, что произнесла их Бленда. Она знала ему цену. И кое-что его вправду мучило. Что, собственно, следует считать несчастным случаем? Если кто-то ложился на рельсы и ждал поезда – это несчастный случай? Нет, несчастный случай не бывает умышленным. Он происходит внезапно, без предупреждения. И быстро. Удар, доставшийся Стиву, не был несчастным случаем, а вот то, что он треснулся головой о музыкальный автомат, – самый настоящий несчастный случай. Когда Фрэнков отец упал с лестницы – это был несчастный случай, но как тогда квалифицировать, что рухнул он на косу? Отца постигли сразу два несчастных случая? Беда редко приходит одна, но сколько их должно прийти разом, чтобы называться уже не несчастным случаем, а роком, судьбой?

– Стив, – солгал Фрэнк. – Я много о нем думаю.

– Да, скверная история. Как там, кстати, дела?

– Его отец неотлучно при нем.

– Мило с его стороны.

– Стив не знает, что он там.

– Все равно. Что хорошего, если бы он лежал там один-одинешенек.

В первую очередь мысли Фрэнка занимал отнюдь не Стив. Занимало его все остальное, о чем он хлопотал. Пожалуй, Стив имел к этому известное отношение, ведь Бленда вроде как упрекнула Фрэнка, что он не такой хороший человек, как Мартин, круглые сутки дежуривший возле сына, но это несправедливо, а она более чем ясно намекнула, фактически сказала, что он, Фрэнк Фаррелли, не заступился за приятеля, однако, если она имела в виду именно это, он не может выслушивать подобные обвинения.

– Собственно, что такое несчастный случай? – спросил Фрэнк.

Бленда рассмеялась, поперхнулась, начала кашлять, пока не посинела лицом. Фрэнк хлопнул ее ладонью по спине, несколько раз, сперва осторожно, потом сильнее и сильнее, а при этом невольно вспомнил, как давно последний раз прикасался к женщине. Конечно, лаской это не назовешь, скорее уж первой помощью, однако он чувствовал ладонью дуновение тепла каждый раз, как прикасался к тонкой, слегка влажной блузке, которая липла к ее коже, и просто не мог не заметить застежку бюстгальтера. В конце концов Бленда сумела-таки выплюнуть что-то на пол. И понемногу очухалась.

– Ни в коем случае не говори Комиссии. Что ты размышляешь о том, что такое несчастный случай.

– А я размышляю. Допустим, некто по дурости отправляется в пустыню, не запасшись водой, и через два дня умирает. Это несчастный случай?

– Вообще-то, нет. Виноват-то он сам. Глупость его.

– Вот именно! Я о том и толкую. Вина его. Но если он споткнется о камень, сломает ногу и останется там лежать, налицо несчастный случай, верно?

Бленда не могла не согласиться.

– Забавно с тобой разговаривать, – сказала она.

Отнюдь не всем казалось забавным разговаривать с Фрэнком. Он наклонился вперед, почуял, как приятно от нее пахнет.

– А если б ты не выкашлянула тот кусочек…

– Это была оливка.

– Если б ты не выкашлянула оливку и задохнулась, это был бы несчастный случай?

– Вот это уже не забавно, Фрэнк.

– Может, как-нибудь сходим вместе поужинать?

Фрэнк не поверил своим ушам. Неужели он задал этот вопрос? Пригласил Бленду Джонсон? Ответить она не успела, – к счастью, зазвонил телефон. Шериф. Пожилая дама, миссис Рут Клинтстоун с Шоувел-стрит забыла выключить электроплитку и умерла, отравившись дымом. Она вдова, однако нужно известить сына, Артура Клинтстоуна, пятидесяти лет, безработного, человека обычно весьма недружелюбного. Фрэнк получил адрес и поехал туда, в один из последних домов на восточном шоссе, где сплошь трущобы. Припарковав машину, прошел к входной двери, болтавшейся на петлях, постучал, но никто не вышел открывать и без того открытую дверь.

– Мистер Артур Клинтстоун! – крикнул Фрэнк.

Двое сопливых мальчишек вынырнули откуда-то, принялись теребить его за штанину. Пришлось их шугануть, пока они не изодрали ему весь костюм, но им не пронялось, они тотчас явились снова, еще надоедливее, и теперь норовили испортить его ботинки. Тут наконец обнаружился, по-видимому, сам Артур Клинтстоун, грузный детина, неряшливый, в майке, впрямь настроенный весьма недружелюбно. Он прогнал мучителей и уставился на Фрэнка.

– Если вы пришли забрать наших мальчишек, можете спокойно всех нас пристрелить, – сказал Артур Клинтстоун.

– Да я вовсе не… – Фрэнк не договорил.

– А заберете погрузчик, так заодно можете и дом снести.

Больше всего Фрэнка поразило, что этот малоприятный субъект говорил спокойно, почти задумчиво и оттого в нем сквозило некое достоинство, глубокое и отчаянное.

– Вы Артур Клинтстоун?

– А вы кто?

– Фрэнк Фаррелли. К сожалению, у меня дурные вести.

– Вижу.

– Ваша мать умерла.

Артур Клинтстоун наклонился поближе:

– Повторите.

– Миссис Рут Клинтстоун, к сожалению, забыла с вечера выключить электроплитку и ночью скончалась. Ее нашли утром в постели.

– Вы уверены, что это она?

– Если миссис Рут Клинтстоун, проживающая на Шоувел-стрит, четыре, ваша мать, то я, увы, уверен.

Ее сын молча стоял на пороге, почесывал наколку, которая вилась вниз по плечу. Фрэнк толком не знал, что будет, если этот малый сломается или выгонит его. Именно сейчас все решится. На карту поставлен человек. Но ничего такого не случилось. Артур Клинтстоун вдруг радостно подпрыгнул.

– Лесли! – крикнул он. – Лесли! Твоя свекровь померла!

Появилась Лесли, изнуренная женщина, то ли в халате, то ли в чем-то еще, спешно накинутом на голое тело.

– Что ты сказал, дорогой?

– Рут наконец-то померла. Дымом отравилась! Знаешь, что это означает, Лесли Клинтстоун?

Очевидно, она знала, потому что бросилась мужу на шею, а вскоре вернулись отпрыски, и все семейство возликовало по поводу кончины миссис Клинтстоун – зрелище весьма мрачное, с точки зрения Фрэнка. Пришлось ему напомнить себе слова Шерифа, что горе непредсказуемо. Может и радостью обернуться. А радость, какой Фрэнк был сейчас свидетелем, казалась совершенно искренней, сердечной, и они ее не скрывали. По крайней мере, вели себя честно.

Артур Клинтстоун повернулся к Фрэнку:

– Заходи, приятель, пивка тяпнем!

– Я за рулем.

– Жаль. Как твоя фамилия, Фрэнк?

– Фаррелли. Фрэнк Фаррелли.

Артур Клинтстоун взял его руку в свои:

– Фрэнк Фаррелли. Я твой должник. Не забудь.

Фрэнк наконец вырвался, прошел к машине и поехал прочь. Пускай празднуют смерть без него. И об ответной услуге он никогда Артура Клинтстоуна не попросит. Но куда больше его тревожило кое-что другое. Вижу, сказал Клинтстоун. По нему вправду видно, что он пришел с дурными вестями? Раз так, надо что-то делать. Он будет кем угодно – торговцем вразнос, дальним родственником, новым соседом или просто прохожим, спрашивающим дорогу. А потом мало-помалу откроет причину своего визита. Он приносил вести о смерти, увечьях и болезнях. По возвращении в контору все это необходимо записать. В сущности, Фрэнку нравилась мысль, что однажды кто-нибудь станет штудировать и его протоколы.

Когда Фрэнку исполнилось тринадцать, отец подарил ему золотую рыбку и круглый аквариум. Он давно мечтал о домашнем питомце, но сомневался, можно ли считать таковым золотую рыбку. Отец определенно купил ее по дешевке у коммивояжера, пристроившего аквариум в автомобильном бардачке. Вдобавок ее выгуливать не надо, засмеялся отец, который той же осенью умер прямо здесь, в саду. Не верится. Упал с лестницы и угодил на косу. У Фрэнка на глазах. Потихоньку-полегоньку Фрэнк полюбил золотую рыбку и назвал ее в честь Марка Спитца, пловца, который завоевал семь золотых медалей на мюнхенской Олимпиаде 1972 года. Сейчас Марку было почти двадцать два года. Много для золотой рыбки. Может, даже рекордно много. И это заслуга Фрэнка. Он никогда не забывал кормить Марка и чистить аквариум. Утверждал, что Марк узнаёт его, когда он наклоняется и прижимается носом к стеклу. Во всяком случае, Марк подплывал и тыкался в стекло со своей стороны. Мать не очень жаловала золотую рыбку. Слишком та напоминала ей об отце, что бы это ни означало.

Фрэнк отправился в больницу проведать Стива. Вот и думал об этом. Стив был тогда на его дне рождения. Единственный гость. Ведь день рождения у Фрэнка в середине лета, а в ту пору, когда времена еще были хорошие, в июле большинство уезжало из города, кроме Стива и Фрэнка, чьи отцы считали, что уезжать из Кармака нет нужды. Здесь у них есть все, и это все полностью в их распоряжении. Кстати, Стив полагал, что золотую рыбку вполне можно выгуливать. Привязать к хвосту поводок и выпустить в реку. Он даже сочинил по этому поводу новую шутку, которую без устали повторял. Ты Марка не выгуливаешь, ты его выречиваешь, Фрэнк! Фрэнку шутка нравилась. Оба смеялись. Сейчас от воспоминаний только испортилось настроение. С реки наплывал туман. Моросил дождь. Дворники сейчас не помешали бы и ему самому – прочистить глаза. Он припарковался за «скорой», поспешил внутрь и лифтом поднялся на третий этаж. Может, следовало что-нибудь принести? Но что принесешь человеку, лежащему в коме? Да и вообще, поздно думать об этом. Выйдя из лифта, Фрэнк услышал музыку. Направился к палате Стива. Оттуда и доносилась музыка. Он узнал ее: «В-12», «Blue Skies». Фрэнк вошел. Мартин сидел возле койки сына. На ночном столике стоял проигрыватель. Фрэнк дождался, когда игла царапнет по самым последним внутренним бороздкам, и тихонько кашлянул, будто Элла Фицджеральд закашлялась на последнем звуке.

– Он же ни фига не слышит, – сказал Фрэнк.

Мартин заметил его только сейчас.

– Почем ты знаешь?

– Посмотри на него. Разве похоже, чтобы он получал удовольствие?

В последнее время лицо у Стива опухло, руки тоже стали вдвое больше обычного. Изменился до неузнаваемости. Фрэнк сел на другой стул, настроение совсем упало. Здесь лежало, истлевая, его детство.

– Почем ты знаешь? – повторил отец.

– Господи. Посмотри правде в глаза, Мартин. Стива больше нет. Не думал я, что ты сдуру станешь сам себя обманывать.

– Нынче утром он шевельнул левым веком. Клянусь.

– Это оттого, что дикое мясо распухает.

Мартин погрозил Фрэнку кулаком:

– Может, там, внутри, он что-то чувствует!

– Ничего там внутри нету. Можешь спокойно выдернуть затычку.

– Выдернуть затычку? Ты что несешь, черт побери?

– Выруби выключатель. Отпусти сына. Ну, как парусную лодку.

Мартин опять завел «Blue Skies». Элла и оркестр заполнили палату. В музыке светило солнце, не палящее, каким оно бывает в пустыне, а задумчивое и неспешное, звуки трубы – его лучи, падающие дождем. Фрэнк чувствовал себя паршиво, отчаянно. Разом столько бессмыслицы. Если кто-нибудь отключит Стива от этого мира, бессмыслицы станет чуть меньше. Разве не лучше бы ходить на могилу, а не сюда? Внезапно в палате воцарилась тишина.

– Ты видел? – прошептал Мартин.

– Что?

– Опять. Он шевельнул веком. Гляди!

Фрэнк встал, подошел к койке. Странная мысль поразила его. Белый парус, который они видели на реке, может, то была покинувшая их душа Стива?

– Я видел, Мартин. Он шевельнул веком.

Бленда Джонсон сказала «да». В последнюю октябрьскую субботу они встретились у «Кабачка Смита», чуть ли не единственного ресторанчика в Кармаке, который пока не закрылся. Вошли, устроились в свободном закутке. Могли сесть где угодно, ведь все закутки свободны. В сущности, Фрэнку это было по душе. Если станет скучно и неприятно, то, по крайней мере, никто не увидит, кроме официантки, Салли Смит, которая работала тут с незапамятных времен и всякого навидалась. Она подошла к ним, положила на стол два меню и сообщила, что на кухне нет ни антрекотов, ни натуральных котлет, ни бифштексов. На прошлой неделе мясник закрыл лавочку, а в других местах хорошего мяса не достать. Может, принести что-нибудь выпить, пока они выбирают? Бленда заказала красное вино. Вообще-то, Фрэнк предпочел бы пиво, но тоже заказал красное вино. Когда официантка пришла с бокалами, они уже остановились на цыплятах с картофелем фри, но Бленда в последнюю минуту передумала и заказала рыбу, дежурное блюдо, то бишь вчерашнего морского окуня. Скучно есть одинаковые блюда, сказала она. А так можно попробовать еду друг у друга. Фрэнк пожалел, что не заказал пиво или хоть содовую, на случай, если вдруг что-то произойдет и понадобится выехать на место. Они чокнулись и, дожидаясь заказа, больше молчали. Подадут еду – будет хотя бы о чем поговорить. Впрочем, и тут говорить особо не о чем. Бленда заказала еще вина. Может, заказать сразу бутылку, тогда Салли не придется сновать туда-сюда? Почему бы нет, сказал Фрэнк. Бленда, между прочим, принарядилась, надела вишневую блузку в обтяжку и нитку жемчуга. Выглядела вправду замечательно. Фрэнк смутился. Он-то ни о чем таком не подумал, надел первую попавшуюся сорочку и будничный пиджак. На работу и то одевался красивее. Забыл, что значит приглашать дам, – да и вообще, за все годы он приглашал их нечасто.

– Хороший? – спросила Бленда.

– Кто?

Она засмеялась. Привычка у нее такая, смеяться. В этот смех Фрэнк и влюбился.

– Цыпленок, Фрэнк. На тарелке перед тобой.

Фрэнк тоже засмеялся:

– Да. Хороший. А твой? В смысле, твоя рыба?

– Превосходная. Ее ловят возле мельниц. Морской окунь.

– Знаю. Морской окунь. Они бывают большущие.

– Приходят с моря, а потом уходят туда же.

– Приходят на нерест?

– На нерест приходит лосось.

Оба продолжили трапезу. Фрэнк вспомнил Генри Стаута и его сына и в душе порадовался, что не заказал клювача, прожорливого морского окуня. Оно было бы неприлично, размышлял Фрэнк, не вполне понимая, в чем тут дело. Хотел рассказать, что его отец называл это чудовище каменным окунем, – ведь это не выдумка, морской окунь вправду принадлежал к отряду каменных окуней, – но опять подумал о семействе Стаут, особенно о миссис Стаут, вдове, хотя визит к ней не сравнить с этим свиданием. Почему же разговор не клеился? Фрэнк старался найти, что бы такое сказать, но безуспешно. А говорить первое, что взбредет в голову, никак нельзя. Все вдруг словно окуталось молчанием. Почему в конторе разговаривать легче? Разве не должно бы быть наоборот? Н-да, в конторе он в любую минуту мог попросить ее уйти и закрыть дверь. Здесь у него таких прав нет. Здесь он пленник. Здесь ему придется остаться, может, до самого закрытия, и что тогда? Словом, хорошо, что они одни и никто не видит его беспомощности.

Бленда подвинула ему свою тарелку:

– Хочешь попробовать?

Фрэнк не хотел. Он не ел рыбу. Так и надо было сказать. Что он никогда не ест рыбу. Не то чтобы не любит, скорее из принципа. В особенности эту рыбу.

– Тебе идет эта блузка, – сказал он.

– Мило с твоей стороны. Если ты вправду так думаешь.

– Конечно. И жемчуг тоже.

Бленда придвинула тарелку еще ближе. Фрэнк взял кусочек серого рыбьего мяса, храбро прожевал, чувствуя, как косточки одна за другой застревают между коренными зубами. Невероятно, сколько костей умещается в таком крохотном кусочке. Больше костей, чем съедобного. Бленда велела ему открыть рот и вытащила одну косточку, потом еще и еще, он сидел, разинув рот, пока она не извлекла почти все. Потом Фрэнк придвинул к ней цыпленка:

– Хочешь попробовать?

– Нет, спасибо, – сказала Бленда.

Они чокнулись, доели. Фрэнк извинился, вышел в туалет, и его стошнило. Когда он вернулся, на столе его ждал молочный коктейль. Бленда, держа двумя пальцами соломинку, склонилась над своим стаканом.

– Молочный коктейль и красное вино, – сказал Фрэнк. – Раньше я не пробовал их в таком сочетании.

– Однажды все бывает впервые, правда?

– Я думал, староват я для этого.

– Для чего?

– Для того, что бывает впервые.

Бленда тронула его руку:

– Не наговаривай на себя. Ты вовсе не старый.

Они засмеялись. И снова разговор забуксовал. Салли, прислонясь к стойке, что-то напевала. Лишь через некоторое время Фрэнк сообразил, что именно. «В-12». Бленда передвинула руку поближе к стакану.

– У каждого человека своя беда, – сказал Фрэнк, сам не зная почему.

Бленда накрыла его руку своей:

– Что верно, то верно.

– Ты видишь по мне, что я приношу плохие вести?

– Плохие вести ты приносишь на работе. Сейчас я этого не вижу.

– Пожалуй, так оно и есть.

– Приятно с тобой разговаривать, Фрэнк. Но я не хочу иметь мужа, у которого и дома на уме одна работа.

Слишком уж быстро. Она уверена, что заполучила его? Потому только, что он пригласил ее поужинать? Они что же, сидят здесь уже как пара и решение приняла вроде как она? Пожалуй, все бы должно происходить иначе.

– С тобой тоже, – сказал он.

– Со мной тоже?

– С тобой тоже приятно разговаривать.

Салли подала кофе, присела к ним за столик. Кофе был за счет заведения. Бленда закурила. Снова повисла тишина. Единственный звук – вентилятора, который все медленнее кружился где-то в глубине зала. Улицы за окном безлюдны, даже собак не видать в сточных канавах.

– Почему Билл закрыл лавку? – спросила Бленда.

– Рубанул себя по пальцу. Потом возникли осложнения. Не то воспаление, не то заражение крови.

Некоторое время все трое молчали. И молчание как бы удвоилось. Фрэнк искал, что бы сказать.

– Знаете, что сказал Армстронг, ступив на Луну?

– Огромный шаг для человечества, – ответила Бленда.

– Мы сейчас единственные, кто не дома, – сказала Салли.

Дамы засмеялись. Фрэнк смутился. Он сидит и рассказывает старые анекдоты, Стивовы анекдоты.

– Что-то в этом роде, – пробормотал он.

– Кстати, как он?

– Кто?

– Стив. Стив Миллер. Шутник.

– В больнице лежит.

– Как по-твоему, он очнется?

– Доктор не знает, а я тем более. Но, вообще-то, думаю, нет. Но я на его стороне. Все равно.

– Неужто нет никакой надежды?

– Отец его надеется. Оттого и торчит там без всякой пользы.

– Может, для него есть польза. В смысле, для Мартина.

Бленда согласилась с Салли Смит:

– Не нам судить.

Фрэнк обиделся. Не ему ли надо было так сказать?

– Я никого не сужу, – сказал он. – Просто говорю, что кто-нибудь с тем же успехом может отключить аппарат. Чем раньше, тем лучше.

Салли подлила Фрэнку кофе:

– И кто это сделает? Мартин?

– Нет, это не для него. Я бы мог. Ради Стива. Ведь так лежать – не жизнь.

– Тебе не кажется, что это особая жизнь?

– Что? Вот это?

– Тебе не кажется, что это напоминает особую жизнь здесь, в Кармаке? Хочешь отключить всех нас?

Фрэнк долго помешивал ложечкой кофе, чувствуя, что с ним обходятся несправедливо.

– Я не это имел в виду, – сказал он.

– Знаю, я тоже имела в виду не это.

– Он ведь здесь околачивался, да? Стив.

Салли Смит, последняя официантка, всплакнула, и яркий свет люминесцентных ламп под потолком и неоновая вывеска над стойкой сделали ее слезы похожими на песок.

– Да ведь все тут околачивались, разве нет?

В конце концов Фрэнк проводил Бленду домой. Светила голубая луна. Они постояли, любуясь ею. Бленда пригласила Фрэнка подняться к ней. Она жила прямо над «Маджестиком», закрытым кинотеатром. Из ее спальни Фрэнк видел кармакский «Гранд-отель», где его мать служила горничной до самого закрытия семь лет назад. Ему чудились ночью гудки поездов, зловещие, протяжные, басовитые, но он все равно спал. Первое, что Фрэнк увидел, проснувшись утром, была спина Бленды. Никогда раньше он не просыпался в чужой постели. И понял, что влюблен. Фрэнк Фаррелли влюблен. Лежа в постели, он смутился, мужик в его годы – влюблен? Влюблялись в школе, поневоле, когда были незрелыми и открытыми. Да, он и правда смутился. Точно так же, как, ненароком зайдя иной раз на кухню под вечер в субботу, заставал родителей целующимися, целовались они редко, и оттого все трое смущались еще сильней. Отец сердился, отдергивал перемазанные руки и уходил к «шевроле» или туда, где его не донимали назойливые мальчишки и строптивые женщины. Сейчас Фрэнк ненароком застал самого себя. Когда это случилось? Ночью? Он осторожно положил руку Бленде на плечо, зная только одно: у него появился кто-то, кого можно потерять.

Фрэнк ушел прежде, чем Бленда проснулась. Лил дождь, добрый дождь. На улицах пока ни души, если кто вообще рискнет выйти наружу. Ну и хорошо, думал Фрэнк. Однако на Юнион-авеню спокойствием уже не пахло. Он чуть не столкнулся с Пастором, направлявшимся к церкви. Фрэнк едва сумел схорониться. Сил нет сызнова разговаривать про носовой платок. Вдобавок он не хотел, чтобы видели, как он возвращается домой воскресным утром, хотя никого не касается, куда и когда он держит путь. Наконец Фрэнк решил, что дорога свободна, и немедля столкнулся с Шерифом. Оба остановились, посмотрели друг на друга.

– А вы ранняя пташка, – сказал Шериф.

– Вы тоже. И Пастор.

– Верно, нам необходимы яркие проповеди. Кстати, вы слышали ночью гудки поезда?

– Нет, не слышал, – соврал Фрэнк, сам не зная почему.

Шериф вздрогнул:

– У меня дурное предчувствие. Чертовски дурное.

Шериф пошел дальше, в сторону мэрии. Фрэнк двинул домой. Мать сидела на кухне, ждала. Возможно, всю ночь там просидела. С нее станется. Во всяком случае, вид у нее был склочный, в руках чашка с кофе. Фрэнк прошел мимо нее к Марку, отнес аквариум в ванную, поменял воду, насыпал корма. Наклонился, прижался носом к стеклу, Марк немедля подплыл и ткнулся носом со своей стороны, как всегда.

– А с матерью не поздороваешься? – окликнула мать.

– Почему же.

– Рыбешка интересует тебя больше, чем мать.

Фрэнк вернулся на кухню, сел:

– Кофе не осталось?

– Где ты был?

– Не твое дело.

– Я всю ночь тебя ждала.

– Вот уж напрасно.

– Мог хотя бы позвонить. Я ни на секунду глаз не сомкнула.

– Тогда ты, наверно, слышала гудок локомотива? Или, может, это был гром. Как думаешь?

– Ничего я не слышала.

Фрэнк засмеялся:

– Значит, ты все-таки спала. Иначе бы слышала гудок.

– Возможно, чуток задремала. Но я боялась за тебя, Фрэнк.

– Совершенно незачем. Бояться.

– Но я боялась. Все эти несчастные случаи и…

Мать закрыла лицо руками, и Фрэнк подумал, что она слегка переигрывает. Он вздохнул, громко, отчетливо.

– Мы вчера ужинали у Смита, – сказал он. – Салли по-прежнему хорошо готовит.

– Мы? Кто это?

– А ты как думаешь?

– Я не знаю, с кем ты общаешься.

– Бленда Джонсон.

Мать опустила руки, посмотрела на сына:

– Твоя секретарша?

– Точно. Которая все для меня устраивает.

Мать задумчиво помолчала. Потом встала, принесла кофейник, налила Фрэнку кофе.

– Ты что, не мог хотя бы надеть другую сорочку?

Зазвонил телефон. Бленда? Отругает его, ведь сейчас для этого, пожалуй, есть повод? И что он скажет в свое оправдание? Он не знал. Такого с ним никогда раньше не бывало. Лучше всего не возникать, сказать, что он не хотел ее обидеть, когда ушел, не разбудив. Он уже обо всем сожалел. Стоит кем-нибудь заинтересоваться, сразу огребешь неприятности. Влюбленность – детская болезнь. Однако звонила не Бленда, а Пастор. Фрэнк облегченно вздохнул. Его срочно вызывали в мэрию. Кое-что произошло. Голос у Пастора дрожал. Фрэнк надел костюм, взял один из материных носовых платков и поехал в мэрию. Пастора он застал внизу, в холле. Шериф уехал на место происшествия. Доктор в больнице. Две девушки, Вероника и Марион, обе восемнадцати лет от роду, шли по железнодорожным путям и без четверти три были сбиты ночным поездом «Амтрак Супериор», двенадцать двухэтажных цельнометаллических вагонов; на скорости девяносто миль в час их протащило под составом несколько сот метров. Вероника умерла мгновенно. Марион чудом выжила, лежит в больнице, в коме, жизнь ее под угрозой. Обеих так искалечило, что едва удалось опознать. Машиниста допросили в Гринсвилле, на следующей действующей станции, но его вряд ли можно винить. Винить вообще некого. Разве что самих девушек или тех, кто в свое время закрыл кармакскую станцию. Вечный вопрос: кто виноват? Фрэнк больше думал о том, что заставило девушек именно в 02:45 идти по железнодорожным путям.

– Кого известим первым? – спросил он.

Пастор расхаживал взад-вперед, не в силах стоять на месте.

– Каждый возьмет одного, – сказал он.

– Мне очень жаль, кстати, что ваш платок не у меня, но…

Пастор остановился, перебил:

– Платок? У нас есть дела поважнее платка, Фаррелли! Возьмите себя в руки!

Фрэнк обиделся, и сильно. Больше он словом не обмолвится про этот окаянный носовой платок, хотя речь о нем постоянно заводил именно Пастор. Нынешний день нравился Фрэнку все меньше, а ведь начался он так неожиданно чудесно. Направляясь к выходу, он встретил Бленду, ее тоже вызвали на службу. Оба остановились, пропустив Пастора вперед.

– Куда ты подевался? – спросила она.

– Я подумал, ты предпочитаешь проснуться одна.

– Тебе так показалось? Что я тебе не рада? И хочу, чтобы ты ушел?

– Нет. Вовсе нет.

– Или тебе было плохо со мной? Поэтому?

Пастор на тротуаре нетерпеливо махал рукой. Фрэнк опустил глаза:

– Мне было хорошо. Ужасно хорошо. Просто я не знал, что сказать, когда ты проснешься.

– Говорить вообще не требовалось, Фрэнк. Поторопись. И пусть это поскорее останется позади.

Сперва Фрэнк поехал к родителям Вероники, которые жили в конце Юнион-авеню, в престижном районе Кармака, видавшем лучшие времена, и высадил там Пастора. Несмотря ни на что, они пожелали друг другу удачи. Пастор сказал: Соберитесь с силами и будьте готовы. Фрэнк Фаррелли собрался с силами и был готов. Страха он не испытывал. Признаться, наоборот, радовался. Нет, «радовался» не то слово, его можно истолковать превратно. Он был полон решимости. Поехал дальше, к семье Марион, проживавшей неподалеку, на Гранд-Вэлли-стрит. Припарковался у высоких ворот, пригладил волосы, смахнул пыль с ботинок, мысленно повторил имена, Роберт и Маргарет Перкинс. Он продавал мебель, она занималась благотворительностью. То и другое нынче шло ни шатко ни валко. Когда лишних средств нет, благотворителем быть трудно, а когда твой дом выставлен на продажу, новая мебель не нужна. Дверь распахнулась настежь еще прежде, чем Фрэнк подошел, на крыльце истерически кричала и рыдала женщина, наверняка мать. В глубине стоял мужчина, он казался спокойнее, но это не означало, что он был спокоен. Именно самые спокойные неожиданно взрываются и разносят все вокруг – и вещи, и людей.

– Вы ее нашли? Вы нашли Марион?

Фрэнк молчал, пока не остановился прямо перед ними. Он вдруг подумал, что на сей раз сам не знает, с какой вестью пришел – с хорошей или с плохой. Ведь это как посмотреть. По сравнению с другой девушкой, с Вероникой, весть хорошая, потому что ничего хуже смерти не бывает. Однако и тут его взяло сомнение. Разве смерть не может явиться облегчением, когда свершившийся факт сменяет закоснелую и мало-помалу невыносимую надежду? Он подумал о Мартине, бдящем подле Стива. Как долго на самом деле можно надеяться? Хотя в конечном-то счете знание, что другим еще хуже, нисколько не утешает. Фрэнк бросил доискиваться до сути.

– Меня зовут Фрэнк Фаррелли. Мистер и миссис Перкинс?

– Да. Это мы.

– Можно войти?

– Вы нашли Марион?

Мужчина положил руку на плечо жены:

– Пройдемте в гостиную. Так будет лучше.

Они прошли за Фрэнком. Мужчина сел на диван. Жена его осталась на ногах, но стоять спокойно не могла и все время говорила, говорила, будто тишина чем-то ей досаждала. Фрэнк обрывать ее не стал, попробовал пока что составить себе представление о семействе Перкинс. Ничего сложного. Они явно терпеть друг друга не могли.

– Она никогда так надолго не пропадала. Всегда возвращалась вовремя. Всегда. Она послушная девочка. Она…

– Маргарет, позволь же Фаррелли…

– На будущий год пойдет в колледж. Если б не Вероника. С ней вечно что-нибудь случается. Она плохо влияет на Марион. Мне эта девчонка никогда не нравилась. Она…

Мистер Перкинс встал, усталый и на грани взрыва:

– Ты не можешь хоть на минуту заткнуться? Ведь говоришь-то о дочери наших друзей. О лучшей подруге Марион! Речь о ней!

Воцарилась полная тишина. Миссис Перкинс закрыла ладонью рот, словно хотела остановить словесный поток, или, может, муж одернул ее слишком резко, а она к такому не привыкла. И не выдержала. Разрыдалась.

– Теперь ты позволишь говорить мистеру Фаррелли. Ладно?

Все трое сели. Фрэнк заговорил не сразу.

– Их нашли, – сказал он.

Миссис Перкинс уронила носовой платок на пол:

– Слава богу! Слава богу! Я не стану ее ругать. Обещаю. Не стану ругать…

Муж ее ликовать не спешил.

– Где их нашли? – спросил он.

– У железной дороги.

– У железной дороги? Что они там делали?

Они не догадывались, что могло случиться, и не потому, что не хватало ума, а потому, что самое худшее зачастую кажется немыслимым. Их занимало обычное, правдоподобное: непослушная дочь, плохая подружка, где она была – сплошь вещи, которые можно уладить, привести в порядок, события, которые забываются, или такие, над которыми немного погодя, пожалуй, можно будет посмеяться. Маргарет Перкинс повернулась к мужу чуть ли не с победоносным видом:

– Это Вероника ее заманила! Я так и знала! По своей воле Марион никогда бы туда не пошла! Никогда! Где она? Почему не здесь? Что произошло?

Фрэнк подождал, пока в гостиной не настанет тишина.

– Они попали под поезд.

Мистер Перкинс наклонился вперед, будто переломился пополам:

– Под поезд? Здесь проходит один-единственный поезд, и они шли по рельсам именно в то время?

Фрэнк думал о том же. Все знали, что единственный поезд проходит в 02:45.

– Да. В два сорок пять.

– И что же? Как это произошло?

Мужчина не был ни глуп, ни религиозен. Что он себе думал? Неужели не понимал, как оно происходит, когда «Амтрак» сбивает двух девчонок, триста тонн против тонкой кожи и хрупких костей? Никаких шансов. И все равно иной верит в чудо, и, пожалуй, в самом деле чудо, что их дочь Марион осталась жива. Фрэнк понимал.

– Поезд протащил их через весь вокзал. Вероника Миллс, предположительно, умерла сразу.

– А Марион? Что с нашей Марион?

Миссис Перкинс говорила тихо. Сидела на диване, оцепенелая, постаревшая. Она постарела прямо у Фрэнка на глазах, и голос первым сломался под бурей страха. Фрэнк поднялся, отошел к окну. Редкие облака, почти желтые, плыли по небу точно ошметки краски. Он видел все как наяву. Вагоны, выныривающие из мрака, быстро и как бы в полной тишине, будто ночь поглощает все звуки, свет, до того яркий, что они ничего не видят, девушки, которых затягивает под локомотив, рвет на куски между железом и шпалами, пока их тащит мимо закрытого вокзала под названием Кармак. Как быстро приходит смерть, думал Фрэнк. Кто-то хлопнул по столу у него за спиной, наверно отец. Мать теперь не говорила ни слова. Неужели люди не знают, что беда тоже дар? Почему не воспринимают ее как таковой? Беда делает тебя особенным. Беда тебя выбирает. А большая беда вкупе с болью освобождает. Ты больше не в ответе. Ты свободен. Фрэнк услышал, что мистер Перкинс встал.

– Трудно сказать, – проговорил Фрэнк.

– Трудно? Вам трудно? Она жива? Говорите же, черт побери! Наша дочь жива? Отвечайте, разрази вас гром!

Фрэнк обернулся к ним:

– Марион жива.

Миссис Перкинс тоже встала. Мужу пришлось крепко ее держать. Наверно, впервые за много лет они так поддерживали друг друга. Наверно, сами не помнили, когда такое было последний раз. Наверно, когда родилась Марион. А теперь понадобились горе, боль и облегчение, чтобы они снова поддерживали один другого. Фрэнку они не нравились.

– Марион жива, – повторил он.

– Слава богу.

Они произнесли это в один голос, слава богу, хором, слава богу. Симпатии к ним у Фрэнка еще поубавилось. Кого они благодарили? Кого славили? Сыпали безнадежными словами.

– Вы, конечно, понимаете, пострадала она очень серьезно, очень-очень серьезно и лежит в коме, в больнице Пресвятой Девы Марии.

Мать вырвалась из рук мужа:

– Но она очнется? Да? Марион очнется?

Они поехали в больницу. Фрэнк думал о Стиве. Хватит ли надежды на всех? Или Мартин, бодрствовавший подле сына круглые сутки, израсходовал бульшую ее часть? Раньше это не приходило ему в голову. Неужто и с несчастьями обстоит так, что скоро и они иссякнут? Нет, Бог или кто бы там ни был наверняка щедрее на несчастья, чем на надежду. Встретил их Доктор.

– Вам присутствовать незачем, – сказал он.

Доктор и супруги Перкинс исчезли за углом, а оставшийся в коридоре Фрэнк чувствовал себя обманутым. Он предпочел бы пойти с ними. К Марион, их дочери, которая пока жива. Он направился к лифту, медленно, на случай, если Доктор передумает и все-таки позовет его в палату. Но тот передумывать явно не собирался. Фрэнк мог спокойно ехать домой. Он им явно не нужен. Вот она, благодарность. Тут он снова услышал «В-12», «Blue Skies», и пошел к палате Стива. Но на полпути туда услышал, как кто-то окликнул его по имени. Дверь в одну из палат была открыта. Там лежал Билл Мак-Куайр, мясник. Фрэнк зашел к нему. Билл поднял с одеяла левую руку. Фрэнк толком не понял – то ли поздоровался, то ли просто хотел продемонстрировать масштаб повреждений. Вся рука была забинтована. Да и в целом он выглядел не особенно хорошо.

– Не ожидал, что ты зайдешь, – сказал Билл.

– Как дела?

– Ну как дела. В лучшем случае ампутируют палец. В худшем отнимут всю руку. Для меня один черт.

– От такого маленького пореза?

– Помереть можно и от комариного укуса. Зараза попала в ранку.

– Натуральные котлеты были очень вкусные.

– И на том спасибо.

– Носовой платок у тебя, кстати, цел?

– Какой платок?

– Который ты у меня позаимствовал, Билл. Когда топорик сорвался.

Билл Мак-Куайр мрачно уставился на Фрэнка:

– Значит, вот зачем ты пришел? Забрать свой чертов платок?

– Он не мой. Пасторов. И Пастор требует его назад.

– Так я тебе и поверил, Фаррелли. Являешься сюда да пристаешь с платком, а я тут лежу и гнию.

– Ты можешь просто сказать, где он?

– Да черт его знает где! Может, я его выбросил! Может, в мясорубку сунул! Может, собака его сожрала! Спроси у моей жены.

– Надо было послушать меня, Билл.

– Послушать тебя?

– Я предлагал вызвать помощь. Тогда бы обошлось без вот этого.

Билл Мак-Куайр попробовал приподняться в постели, но тщетно.

– Пошел ты к черту, Фаррелли! Выметайся отсюда и закрой дверь!

Фрэнк пошел к выходу. Здесь ему делать больше нечего.

– Вообще-то, я шел к Стиву, – сказал он.

– Коли так, можешь хотя бы оказать мне услугу после всего дерьма, которое заварилось по твоей милости. Скажи им, пусть больше не заводят эту пластинку. Сил моих нету слушать.

– По-твоему, Мартин и немножко музыки сыну завести не может?

– Немножко?! Я больше не могу, черт побери! Хоть бы для разнообразия перевернул пластинку!

– Ладно, замолвлю за тебя словечко, Билл.

Фрэнк прошел дальше, к палате Стива, осторожно отворил дверь. Мартин спал, сидя на стуле. «Blue Skies» доигрывали последний куплет. Песня казалась здесь совершенно не к месту. В этой палате все оцепенело. Все прекратилось. Песня тосковала по иным краям, по иным пространствам. А Стив уже не воспринимал благую весть шлягера. Фрэнк осторожно поднял адаптер и повернулся к койке. Вот лежит мой товарищ, думал он, единственный, какой у меня был. Внезапно на него нахлынули растроганность и благодарность. Что делать с воспоминаниями, если их не с кем разделить? Они исчезают, блекнут и тают, как дым. Мартин проснулся:

– Давно тут стоишь?

– Только что пришел, Мартин. Не хотел тебя будить.

– В другой раз разбуди.

– Ладно. В другой раз разбужу.

– Ты плачешь, Фрэнк?

– Нет, не плачу.

Мартин кивнул на Стива:

– Он выглядит лучше, верно?

– Нет. Лучше он не выглядит.

– Что ты говоришь?

– Говорю, что он выглядит хуже, Мартин.

– Мне-то видней! Я тут все время сижу и вижу! Стив выглядит лучше!

– Ты думаешь, что он выглядит лучше, потому что сидишь тут круглые сутки.

– Я знаю, что вижу, Фрэнк. Стиву полегчало, аккурат со вчерашнего дня. Взгляд. Разве не видишь? Он знает, что мы здесь.

– Ты видишь именно то, что хочешь видеть. Грезишь. Стив выглядит ужасно.

– Черт бы тебя побрал, Фрэнк Фаррелли!

– Да ты глянь, Мартин! Он распух вдвое, глаза пропали, а рот похож на большущий сухой пузырь.

– Я хорошо вижу! Он пришел в себя.

– Если он этак взбодрился, спроси у него, каково ему лежать вот так, когда на него глазеют.

– Выметайся, Фрэнк!

– Или круглые сутки слушать «В-двенадцать».

– Ты слышал, что я сказал? Выметайся и больше не приходи.

– Отключи его, Мартин. Отключи Стива прямо сейчас. Хватит с него.

Мартин схватил трость и замахнулся на Фрэнка:

– Оставь меня в покое! Видеть тебя больше не желаю!

– Хочешь совет, Мартин? Попробуй разок перевернуть пластинку. Вдруг поможет?

Фрэнк захлопнул за собой дверь, он был слишком взбудоражен, чтобы ехать на лифте, и потому спустился по лестнице, мысленно проклиная все на свете. Возле машины он встретил Шерифа. В общем, оно и к лучшему. Он не в состоянии носить это в себе.

– Это не несчастный случай, – сказал Фрэнк.

– Вы о чем?

– Девчонки знали, когда проходит поезд. Потому и шли там. По рельсам можно ходить круглые сутки, только не в два сорок пять.

– Вот черт!

– Это самоубийство. Не несчастный случай.

Шериф огляделся по сторонам, шагнул к Фрэнку:

– Об этом извольте помалкивать, Фаррелли. Иначе у нас выстроится целая очередь идиотов, воображающих, что самое милое дело – покончить с собой.

– Как насчет машиниста?

– В каком смысле?

– Он ведь захочет узнать. Что не виноват. Что девушки…

– Даже не думайте, Фаррелли. Понятно? Никто не виноват.

– Ладно. Раз вы так считаете. Никто не виноват.

Шериф положил руку Фрэнку на плечо:

– Знаете что, Фаррелли? Иной раз мне хочется, чтобы вы вообще не думали.

Когда Фрэнк вернулся домой, его ждали четыре отутюженные сорочки: три голубые и одна белая.

Фрэнк и Бленда продолжали ужинать в ресторанчике Смита. Обычно он приглашал ее, но нередко она сама намекала, что неплохо бы опять вместе поужинать, – во всяком случае, она бы не возражала. Он тоже не возражал. Таким манером они пребывали в согласии, и смущаться ни ему, ни ей не приходилось. К тому же, кроме них, посетителей в ресторанчике не было, да и идти в другое место не годится. Впрочем, других мест не существовало, разве только «Рейлуэй рест», а туда им идти не хотелось. У них появились общие привычки. Фрэнк пил пиво, Бленда – вино. Потом Салли подавала кофе от заведения, подсаживалась к ним, рассказывала последние новости, а последние новости в Кармаке зачастую были старыми, но тем не менее желанными. Они разговаривали о хороших временах, которые отступали все дальше и дальше, словно кто-то попросту их выдумал, словно здешним обитателям все пригрезилось. Когда речь заходила о несчастьях, особенно о девушках, что шли по рельсам, Фрэнк разумно помалкивал, хоть ему ужас как хотелось выложить: он знает, что это не могло быть несчастным случаем. Так он и носил в себе этот жгучий секрет. Вдобавок он не забыл, чту Бленда сказала в первый вечер: ей не хочется иметь мужа, у которого и дома на уме одна работа, – и полагал, что это касается и ресторана. В свою очередь, Бленда не давала подписки молчать и знай рассказывала про людей, звонивших в мэрию с жалобами на все на свете, что, мол, из крана течет бурая вода и почему вечером на улицах не включают фонари, причем на темные улицы жалуются в первую очередь те, кто вечерами вообще из дома не выходит, вот и пойми их, говорила Бленда. Народ даже на железную дорогу жаловался. Если поезд, который здесь не останавливался, опаздывал на минуту-другую, они звонили в мэрию и требовали объяснений. Фрэнк прямо воочию видел их, этих окаянных жалобщиков, следивших, соблюдает ли проходной поезд график движения. Черт бы их побрал. И думал, что если бы этот окаянный поезд, только усугублявший заброшенность кармакцев, не шел в ту недавнюю ночь по графику, то Марион была бы в сознании, а Вероника – жива. Опоздание могло бы спасти жизни. Ведь от этого все еще больше утрачивает смысл?

– Ты положил цветы возле путей? – спросила Бленда. – Ну, где девушки…

– Мне это не по душе.

– Что не по душе, Фрэнк?

– Не по душе, что народ украшает такие места. Не знаю. По-моему, это неправильно.

– Но мы и на кладбище несем цветы.

– Это не одно и то же. Девушка похоронена не у железной дороги. Вдобавок незачем привлекать туда массу людей.

Бленда достала сигарету, но не закурила.

– Все-таки ужасная глупость – идти по рельсам! Впотьмах! Не понимаю. Ведь вполне порядочные девушки, правда же?

– Народ совершает много непонятных поступков. Даже порядочный.

– Но разве они не знали, что как раз в это время проходит поезд?

Фрэнк замер. Едва сдерживаясь. Его так и подмывало рассказать. И он не стерпел.

– Может быть.

Бленда наклонилась над столом, тоже понизила голос:

– Что «может быть»?

– Как – что? Ты разве не говорила, что не хочешь иметь мужа, у которого и дома на уме одна работа?

– Мы сейчас в ресторане, Фрэнк. Здесь ты можешь сказать.

– Не дави на меня. Будь добра.

Бленда все же закурила, пуская колечки дыма, проступавшие на фоне неоновых ламп. Фрэнк помешивал кофе. Салли у стойки вычеркнула из меню еще несколько блюд.

– Вы там не ссоритесь, голубки? – спросила она.

Бленда засмеялась. Теперь уже Фрэнк наклонился над столом:

– Может, они знали. Потому и пошли туда.

Разговор оборвался, так как явился посетитель. Боб Спенсер. Выглядел он скверно. Рябины и поры на землистой физиономии открылись, глаза точно вклеены между морщинами, похож на собаку. Так ему и надо, подумал Фрэнк. Пусть этот подонок раскаивается каждый раз, как глянет на себя в зеркало, если он вообще смеет смотреть на себя. Но какого черта он сюда приперся? У него что, нету своей харчевни, где можно напиваться и устраивать мордобой за компанию с такими же, как он сам? Фрэнк забеспокоился. Боб заявился сюда учинить скандал, будто мало ему того, что уже натворил? Но Боб прошагал мимо них, сел в дальнем закутке, не снимая пальто, и заказал кофе. Все молчали. К счастью, просидел он недолго. Залпом осушил чашку, положил на блюдечко несколько монет и медленно направился к выходу, но на сей раз задержался возле Фрэнка. Правда, смотрел на Бленду.

– Небось ты устроила Фаррелли эту работу?

– Кончай, – сказала Бленда, глядя в сторону.

– Наверняка без тебя не обошлось, так ведь? Пособила?

– Кончай, – повторила Бленда.

Боб Спенсер осклабился, от такой усмешки у любого аппетит пропадет.

– Обычно ты понимала шутки, Бленда. Как дела, кстати?

– Отлично, Боб.

– Вижу. Давненько не виделись, между прочим.

Бленда посмотрела на него в упор:

– Оттого и дела идут отлично.

Боб помолчал, просто стоял, пялил глаза, тянул время. Фрэнк не знал, что хуже – что Боб избил Стива или что у Бленды явно что-то с ним было. Салли стояла у стойки наготове, на случай, если Боб выйдет из себя, а с Салли не больно-то забалуешь. Боб медленно повернулся к Фрэнку.

– А Стив? – спросил он.

Фрэнк не мог поднять глаза, обхватил чашку ладонями и смотрел на них.

– Что – Стив?

– Он очнулся?

– Нет.

– Я думал навестить его. Грустно, поди, лежать там одному.

– При нем отец все время. Других визитеров ему не надо. Особенно тебя.

Боб Спенсер пожал плечами и секунду-другую казался одиноким, пристыженным, Фрэнк чуть не пожалел его. И сразу здорово разозлился на себя за то, что может пожалеть этакого подонка.

– Думаю, тебе пора, – сказала Бленда.

– Ты так думаешь?

– Да, думаю, тебе пора.

– У тебя новая прическа.

– Да?

– Мне больше нравилось, когда ты красила волосы. В них седина.

– Кончай, Боб.

– Ты еще и пополнела?

Бленда не сводила с него глаз:

– Это уже хамство.

Боб еще раз обернулся к Фрэнку, который больше не жалел его. И ему не понравился ответ Бленды, что это хамство, что Боб Спенсер хамит, ответ звучал доверительно, почти интимно, будто они годами вели этот разговор.

– А ты наконец завел себе женщину, – сказал Боб.

Фрэнку Фаррелли, конечно, следовало врезать ему, просто встать и сбить его с ног, выволочь на улицу и швырнуть в ближайшую канаву. Это было бы единственно правильным, единственным, что бы могло вроде как послужить компенсацией Фрэнку и Стиву, да, и Стиву тоже. Но Фрэнку такое не дано. Натура не та. Возможно, как говорил Мартин, он вправду бесхребетный, прихвостень.

– Вот как? – сказал Фрэнк.

Бленда наклонилась над столом:

– Не обращай на него внимания.

Не обращать внимания? Она защищает этого типа? Фрэнку просто необходимо что-нибудь предпринять. Он встал, понятия не имея, что произойдет в следующий миг.

– Уходи, пока…

– Пока что, Фаррелли?

– Тебе здесь не рады.

– А что, заведение принадлежит тебе, Фаррелли?

– Нет, мне, – проговорила Салли.

Она взяла Боба Спенсера за плечо и решительно погнала к двери. Там он, как зловредный мальчишка, вывернулся из ее хватки и пальцем показал на Фрэнка:

– Знаешь что, Фаррелли! Они, черт подери, выбросили музыкальный автомат! На свалку! Старый «Вурлитцер» – на свалку!

– И что? Он же не работал, щербатая рожа.

– Знаешь что, Фаррелли? Это все из-за тебя. Все несчастья из-за тебя. Все так говорят. Что ты приносишь несчастье. Слышишь, говнюк!

Салли наконец вытолкала Боба на мокрую, темную улицу и заперла дверь. Потом подсела к Бленде и Фрэнку:

– Извините, ребята. Зря я его впустила.

– Это не имеет значения, – сказала Бленда.

Фрэнк обиделся. Почем она знает, что это не имеет значения? Не имеет значения, что Боб Спенсер стоял тут, насмехался и оскорблял его и Стива? Не-ет, это имеет значение. Чертовски большое значение, а самое большое значение имеет то, что Боб Спенсер намекнул, что у него кое-что было с Блендой.

– Пойдем-ка домой, – сказала Бленда.

Они молча шли под погашенными фонарями. Ветер нес с собой запах бензина. Фрэнк был мрачен. Не удержался и спросил:

– Ты знаешь Боба Спенсера?

– Знала.

– Близко?

– Близко? Почему ты спрашиваешь?

– Просто спросил, и все. Так близко ли?

– Фрэнк, забудь.

– Что забыть?

– Что я его знала.

– Вот, значит, как? Я должен забыть.

– А ты разве до нас никого не знал?

– До нас?

– Да, до нашей встречи.

Они молчали, пока не подошли к ее дому, там оба остановились в нерешительности. В кинотеатре разбили еще одну витрину. Старая афиша валялась на тротуаре. Прошлое, думал Фрэнк. Прошлое настигло нас. Прошлое крепко вцепилось и не отпускало. Но тут речь не о воспоминаниях вроде тех, которые он мог разделить со Стивом и которые быстро исчезнут, когда исчезнет Стив. Речь о прошлом других людей, о прошлом Боба Спенсера, о прошлом Бленды, вот от этого прошлого ему не отделаться.

– Как по-твоему, «Маджестик» когда-нибудь снова откроется? – спросил он.

– Не знаю.

– Было бы замечательно сходить вместе в кино.

– Ты так считаешь?

– А ты нет?.. Ты ходила в кино с Бобом Спенсером?

– Перестань наконец говорить о нем. Он ничего не значит.

– А раньше, выходит, значил?

– Не надо, Фрэнк.

– Что «не надо»?

– Не начинай.

Оба опять замолчали. Ветер переменился, принес холод с реки.

– Ладно, – сказал Фрэнк.

– Зайдешь?

– Мне до завтра надо подремонтировать машину.

– Ну что ж…

Фрэнк зашагал прочь по тротуару. Да, так оно и было. Прошлое вторглось между ними, не его прошлое, а ее, всех других людей.

– Мне нравится твоя рубашка! – крикнула Бленда ему вдогонку.

Фрэнк остановился, не слишком резко, но постепенно замедлив шаги, а тем временем принял решение. Он отбросит прошлое – и ее, и свое собственное, и всех прочих больших говнюков. Попросту похоронит его. Прошлое так или иначе опаздывает. Мысленно он повторил: прошлое опаздывает. В нем нет проку. И теперь, коль скоро об этом зашла речь, вполне можно говорить и о будущем, а оно без того достаточно сложно, поэтому незачем тащить за ним еще и вчерашний день. Ей нравится моя рубашка, подумал Фрэнк. Этого достаточно. Он повернул обратно, к ней.

Развевались приспущенные флаги. У железнодорожных путей громоздилась гора цветов и записок. Когда молодежь начала сидеть там и по ночам, рука об руку, в кругу горящих свечей, Шерифу пришлось выступить с предупреждением. Это уже граничило с истерией. Молодые люди взвинчивали друг друга. Скорбь стала дурманом, а когда прекратилась, приманкой сделалась смерть. Смерть могла их очистить. Шериф опасался, как бы эти эгоистичные и романтичные юнцы, ослепленные смертью, поэзией и слухами, не натворили глупостей. Что я говорил, думал Фрэнк. Девушки знали, что делали, когда той ночью шли по рельсам. Впрочем, он считал неуместным класть там цветы. Незачем украшать место происшествия. Вместе с Блендой он отправился в церковь, битком набитую народом в ту первую ноябрьскую пятницу. Солнце мягким желтым светом заливало могилы. Люди, давно не видевшие друг друга, заводили беседы. Заключали новые договоренности. Слышался даже смех, хотя и негромкий, но все же смех. Почти как раньше, считал кое-кто, и среди горя, которое, стало быть, может выражаться самым удивительным образом, некоторые уверовали в подъем Кармака. Но Фрэнк заметил и кое-что еще. Никто не смотрел ему в глаза. Народ понижал голос и отворачивался при его приближении. Оттого что он держал за руку Бленду? Или, может, Боб Спенсер прав и народ, считая, что он приносит несчастье, не желает его знать? Но ведь не Фрэнк устраивал несчастья. Люди сами отлично с этим справлялись. И несчастье он с собой не приносил. Приносил только вести. Впрочем, его это не волновало. Шериф тоже пришел не один. Спутницей его была Венди Стаут. Возможно, случайно. Возможно, они просто пришли одновременно. Но Шериф, помедлив, взял ее руку и уже не выпустил. Так-так, подумал Фрэнк, и неоднозначная мысль едва не заставила его рассмеяться, он, Фрэнк Фаррелли, не только приносил плохие вести, но еще и сводил людей друг с другом. Они сели во втором ряду, где забронированы места для Комиссии. Родители Вероники и мистер и миссис Перкинс сидели перед ними. Печально склонив головы. На возвышении – белый гроб. Целая река цветов струилась по центральному проходу. Пришли все. Все здесь, кроме усопших, подумал Фрэнк. Когда зазвонили церковные колокола, Бленда стиснула его руку. Пастор поздоровался с близкими Вероники. Пожал руку и родителям Марион. Потом приветствовал остальных собравшихся и был на редкость немногословен. Мы здесь, чтобы почтить память молодой девушки, Вероники Миллс, чья будущность пресеклась так жестоко и бессмысленно. Не употребляй слово «бессмысленно», думал Фрэнк, меж тем как отзвук колоколов утонул в рыданиях. Не говори «бессмысленно». Ведь тогда боль становится еще глубже и нестерпимее. Без смысла нельзя. Все должно иметь смысл и цель. Иначе мир развалится. Пастору не мешало бы знать об этом. Говори «несправедливо». Даже сквернословь в церкви. Только никогда не говори «бессмысленно». Из всего нестерпимого самое худшее – бессмысленность. Затем все пели псалом. После этого одна из одноклассниц Вероники сказала речь от имени молодежи, еще оставшейся в Кармаке, этом пруклятом городе без работы и мечтаний. Она говорила о девочке, на которую можно было положиться, всегда веселой, готовой помочь, красивой и раздражающе ловкой во всем, что вызвало осторожный шумок среди слушателей и даже родители невольно улыбнулись. Одноклассница всем понравилась своим спокойствием, серьезностью и сдержанностью. Но речь закончила неоднозначно. Даже самая светлая душа отбрасывает тень, сказала она. Повернулась к гробу, перекрестилась, прошла по центральному проходу и села в заднем ряду, вместе с остальной растерянной молодежью, а последние ее слова так и висели в воздухе. Пастор стоял возле кафедры, взятый посланием этой девушки в кольцо, в плен. Самая светлая душа. Тень. Не поднимая глаз, он полистал бумаги. И заговорил об испытаниях, каким нас подвергает Господь, об очень тяжких испытаниях. Сперва он просто бормотал, но постепенно голос набрал уверенности. Благодаря испытаниям мы выказываем силу, сказал он. Испытания – это шанс, дарованный нам Господом. Пастор закрыл лицо руками и закончил так: Бессмысленно. Бессмысленно. Доктор решил, что у Пастора закружилась голова и он неважно себя чувствует. Но тот вдруг выпрямился, обвел собравшихся ясным или просветленным взором, отложил исписанные листки и преисполнился новой, мощной силы, – по крайней мере, большинству присутствующих на похоронах Вероники Миллс так показалось. Он вновь заговорил об испытаниях. Сделал выговор своему Богу. Вскричал, что с нас довольно. Что больше тягот нам не вынести. Сил не хватает. Избави нас от лукавого. Но прежде всего избави нас от Твоих бед. Он повторил эту молитву, которая была уже не молитвой, а призывом, требованием: Даруй нам покой! Мы получили достаточно! Господи, отвернись от нас, коли Ты смотришь на нас таким образом! Многие сочли, что Пастор зашел слишком далеко, однако равнодушным не остался никто. Он устало обратился к мистеру и миссис Миллс, столь же неоднозначно, как и одноклассница, но вполне ясно для Фрэнка, Доктора и Шерифа. Простите. Простите ей. Она взяла тяготы на себя. Он вправду зашел слишком далеко. Миссис Миллс встала и пошла к гробу, словно сомнамбула, растерянная сомнамбула. Мистер Миллс сидел поникнув головой, подавленный и неприступный, даже не взглянул на жену. Силы оставили миссис Миллс, она пала на колени. Будто дом, который снесли. Миссис Перкинс бросилась к ней, подняла, помогла одолеть последние несколько шагов. Две матери замерли у гроба: одна – совершенно уничтоженная, вторая – еще не потерявшая надежду.

Потом гроб вынесли из храма. Начался дождь. Пастор шагал впереди по мокрой траве. За ним следовала вереница черных зонтиков. Могильщики опустили Веронику Миллс в землю. Погребальные церемонии закончились здесь, у могилы, думали люди, но нет, это было еще не все. Мистер Миллс подошел к Пастору:

– Какого черта ты имел в виду?

– Не будем сквернословить, хотя…

– Какого черта ты имел в виду? Простите ей! Ей нечего прощать! Что, черт возьми, ты имел в виду?! В чем согрешила моя девочка?

– Мистер Миллс, я глубоко сожалею, если…

– И какие такие тяготы она взяла на себя?

– Я говорю образно, мистер Миллс.

– Мы все делали для дочери! Все! Не было у нее тягот! И мне плевать, что ты говоришь образно! У моей дочери тягот не было! Я требую, чтобы ты взял эти слова обратно. Ты чернишь ее память!

– Мои убогие слова могут очернить разве что меня самого.

Мистер Миллс поднес кулак к лицу Пастора:

– Я мог бы подать на тебя в суд. Но пусть тебя покарает Бог.

Он отвернулся и пошел следом за женой. Фрэнк, Шериф и Доктор смотрели на Пастора, который, съежившись под дождем, тупо глядел на могильщиков, засыпбвших землей гроб и цветы. Скоро они закопали могилу. Надгробие уже изготовили: огромное, из белого мрамора, с портретом Вероники и скульптурной птицей наверху. Шериф подошел к Пастору:

– Неважно себя чувствуешь?

– Да нет. Почему?

– Потому что выглядишь неважно. Вдобавок мистер Миллс прав. Ты наговорил лишнего. Господи! Тяготы!

– Мне казалось правильным употребить…

– Казалось? Речь идет об отчаянии родителей! Об отчаянии всего Кармака! Ты же все равно что объявил, что их дочь покончила с собой! А вторая девушка потерпела неудачу!

Пастор склонил голову, словно не знал, упорствовать ему или смириться.

– Моя светлая душа бросает тень, – прошептал он.

– Прости?

– Девочка. Она так сказала. Светлая душа Вероники бросала тени. Они понимают куда больше нас. Эти юнцы. Куда больше.

Шериф ткнул пальцем Пастору в лоб:

– Радуйся, что отвечать будешь перед Богом, а не перед мистером Миллсом.

Тут у Шерифа зазвонил телефон. Звонили из больницы Пресвятой Девы Марии. Отец Стива, Мартин Миллер, скончался. Они оставили Пастора под дождем, поехали в больницу. По дороге не было сказано ни слова. У Фрэнка возникло неприятное предчувствие. Последний раз он поссорился с Мартином. Теперь уже не помиришься. Медбрат нашел Мартина мертвым в кресле у койки Стива, около двенадцати дня. Видимо, смерть не застигла его врасплох. Он оставил письмо. Оно лежало на ночном столике, как и шариковая ручка, которой Мартин его написал. Письмо гласило, что он, Мартин Миллер, желает, чтобы его кремировали, а прах развеяли над Снейк-Ривер там, где его участок выходит к берегу. Кроме того, он отказал Фрэнку Фаррелли дом, имущество, проигрыватель и Стива. Фрэнк не на шутку разозлился. Он не желал ничего наследовать. Только этого ему недоставало! Мартин поступил так со зла, взял и свалил все на него. На секунду у Фрэнка возникло отчетливое ощущение, что Стив лежал там, хихикал и придумывал шуточку, над которой весь Кармак обхохочется, ведь он вроде как усмехается там, среди путаницы проводов?

– Стив! – окликнул Фрэнк. – Ты слышишь меня?

Но ответа не получил. Взял под мышку проигрыватель и «Blue Skies», оставил Стива, спустился к машине и поехал домой. На кухне сидели мать и Бленда, обе по-прежнему в черном, пили кофе и болтали. Фрэнк остановился. Он ее не приглашал. Мать пригласила. И Бленда впервые пришла к нему домой в его отсутствие.

– Что это у тебя? – спросила мать.

– Проигрыватель.

– Вижу. Ты его купил?

– В наследство получил.

Фрэнк поставил проигрыватель на плиту, сел, но не к столу, а у окна.

– В наследство? От кого же?

– От Мартина.

– Мартин умер?

– Ясное дело, умер. Раз я получил в наследство проигрыватель.

– Ты что-нибудь еще унаследовал?

– Могла бы сама догадаться.

– Не говори со мной в таком тоне при Бленде.

– А не при Бленде ты бы не возражала?

Бленда встала, взяла сумку, висевшую на спинке стула.

– Сожалею насчет Мартина, Фрэнк.

– Тебе незачем уходить.

Чуть помедлив, Бленда опять села.

– Мы ждали тебя, – сказала она.

На столе стояли три чашки. Мать налила кофе, отнесла ему. Кофе остыл. Время близилось к пяти. Около половины шестого надо покормить Марка.

– Я унаследовал бензозаправку и усадьбу, – сказал он.

Мать молчала, ожидая продолжения.

– Может, перееду туда, буду сидеть на веранде, заделаюсь крестьянином.

– Стив покамест жив. Следи за своим языком.

– Вообще-то, я и его унаследовал.

В тот день, когда предстояло развеять над рекой прах Мартина, пришла зима. Стоя на берегу, они мерзли. Священник открыл чемоданчик с урной, передал ее Фрэнку. Тот отвинтил крышку. Вот так высыпают прах, останки человека? Нельзя же просто вытряхнуть. Ведь все попадет на землю или в худшем случае ему на ботинки. Надо подойти как можно ближе к реке, взять урну обеими руками и размахнуться. Зря он надел выходные ботинки. Тут даже прочной опоры под ногами толком не найдешь. Бленда отошла в сторонку, прикрыла рот и нос носовым платком. Пастор пробормотал несколько бессвязных слов, которые никого не интересовали, и перекрестился. После похорон Вероники Миллс он был на себя не похож. Шериф теребил в руках большую меховую шапку, Доктор с отсутствующим видом смотрел в небо, казался безразличным. Фрэнк чуть не уронил урну. Пальцы закоченели и плохо слушались. По милости Мартина им было нелегко. Но кого сейчас жаль больше всех? Больше всех жаль Фрэнка Фаррелли. Мертвые жалости не вызывают. Мертвые ничего не знают. Мертвые уже все забыли. Фрэнк снова взмахнул было урной.

– Погоди! – крикнул Доктор.

– Что такое?

– Погоди, пусть ветер изменится. Иначе весь Мартин окажется на тебе.

Фрэнк поставил урну, жалея о давешней ссоре с Мартином. Ну что бы Мартину не писать этого треклятого письма. Что проку-то? Неужто нельзя оставить живых в покое? Ветер упорно не менялся. Дул с запада, студил лица. Повернуться придется Фрэнку, а не ветру.

– Хочу только обратить внимание, что, собственно говоря, это запрещено, – заметил Шериф. – Вот так оно обстоит.

Доктор рассмеялся:

– Запрещено? Где это написано?

– Есть какое-то распоряжение Ведомства защиты природы.

– А прах Мартина не природа?

– Сам подумай, что будет, если все начнут?

– Так ведь все не начинают. Ты нас арестуешь?

– Посмотрю сквозь пальцы, – сказал Шериф.

Ветер наконец слегка ослабел. Фрэнк размахнулся, и прах Мартина Миллера вылетел из урны, словно облако пыли, смешался со снегом и исчез, еще не достигнув воды. Они стояли и смотрели в ничто.

– Теперь я, во всяком случае, не стану есть рыбу в ресторанчике Смита, – сказала Бленда.

Они зашагали по мокрой земле, нагнув голову из-за встречного ветра, который теперь задувал с востока. Фрэнк и Бленда остались возле дома. Остальные поехали обратно в город. Фрэнк владел этим домом, но не мог свыкнуться с такой мыслью. Это ошибка. У него были ключи, но он не хотел иметь их, не хотел ни ключей, ни дома. По кривым ступенькам он медленно поднялся на веранду, Бленда шла за ним по пятам. Пивные бутылки стояли как в тот вечер, когда Стив стал ни жив ни мертв. Ни жив ни мертв. Так Фрэнк и запишет в протоколе. И обязательно добавит: Стив по-прежнему ни жив ни мертв. Или наоборот: Стив ни мертв ни жив? За все время здесь не бывал никто, кроме Мартина, когда тот забирал проигрыватель. Бленда принялась собирать пустые бутылки. Фрэнку это не понравилось. Пусть бы все так и стояло. Если они что-то тронут, возврата не будет. То, что трогаешь, – твое. Фрэнк ничего не сказал. Дверь оказалась открыта. Он прошел на кухню, поставил урну на стол. Мальчишкой он часто забегал сюда. При миссис Миллер, матери Стива, ныне покойной, порядка было куда больше. Она могла обругать, а секунду спустя уже пекла блинчики. Фрэнку не хотелось думать об этом. Начхать мне на воспоминания, думал он. Прошел в гостиную, а оттуда в комнату Стива. На полке стояли все его кубки – единственное, что блестело в этой хибаре. Стив был лучшим в семиборье в ту пору, когда в Кармаке еще ставили рекорды. Бленда пришла следом, положила руку Фрэнку на плечо.

– Ты бы мог здесь жить? – спросила она.

– По-твоему, кому-нибудь захочется тут поселиться?

– Если мы немножко приберем, наверняка будет здорово.

Фрэнк отошел к окну. Снег перестал. Сменился дождем, крупные капли хлестали по земле. Если мы. Если мы немножко приберем, наверняка будет здорово. Никогда тут не будет здорово, думал он. И внезапно его охватило спокойствие. Мартин отписал ему дом, усадьбу и мастерскую с бензозаправкой, а значит, понял, что Стив не очнется.

– Мне надо его проведать, – сказал Фрэнк.

– Наверно, хочешь поехать один?

– Да. Так лучше всего.

– Уверен?

Когда они ехали к больнице, Фрэнк все же порадовался, что Бленда с ним. Он в ней нуждался. Толком не знал для чего, просто нуждался, и все. Дворники скользили туда-сюда, стараясь смахнуть прочь тяжелые дождевые капли. Изнутри окна запотели, опять же ничего хорошего. Лобовое стекло словно затянуло пленкой тумана и давних слез. Казалось, их тепло переполняло автомобиль, а они единственные на всем свете и окутанные испарениями едут с черепашьей скоростью туда, куда им совершенно не хочется. Будь что будет, думал Фрэнк. Но его девиз утратил силу. Те времена миновали. Все, что будет, уже настало.

В лифте, направляясь к Стиву, они столкнулись с отцом Марион, мистером Перкинсом. Вид у него был напряженный и одновременно равнодушный. Фрэнк предпочел бы избежать этой встречи. Приближался третий этаж, и Фрэнк все же решил что-нибудь сказать. Как-никак именно он сообщил, что их дочь жива, в противоположность другой девушке, Веронике, которая погибла, а что, собственно, предпочтительнее – уверенность или надежда? Ходить на кладбище к красивой могиле или иметь ни живую ни мертвую дочь, уже погребенную в будущем?

– Как Марион?

– Мать сидит там неотлучно.

– Точь-в-точь как Мартин. Отец Стива. Стива Миллера. Хорошая поддержка. Да. В самом деле. Хорошая поддержка.

– Вот как? Почему?

– Хорошо знать, что…

Мистер Перкинс перебил:

– Но Марион не знает. Не знает, кто сидит рядом – моя жена, или я, или судомойка, или президент.

– С полной уверенностью этого сказать нельзя.

– Да? Знаете, что говорит моя жена? Каждый день твердит, что Марион шевелит веком.

– Вполне возможно. Мартин Миллер тоже так считал. Насчет Стива. Сына своего.

– Но у нашей дочери нет лица, понимаете? Его сорвало под поездом. И веки тоже. Так что жене просто грезится.

Двери открылись. Фрэнк и Бленда вышли. Мистер Перкинс остался в кабине. Двери начали закрываться, но Фрэнк успел подставить ногу, и они опять открылись. Мистер Перкинс не сдвинулся с места. Фрэнк видел его одиночество, отчетливо, как костюм.

– Мы на третьем этаже, – сказал Фрэнк.

– И что?

– По-моему, вам тоже сюда.

Мистер Перкинс нажал на кнопку, двери закрылись, лифт опять поехал вниз. Фрэнку тоже очень хотелось повернуть обратно. Но ведь как бы далеко он ни ушел, от мысли о Стиве ему не избавиться. Бленда взяла его за руку, и они направились к палате Стива. Медбрат впустил их внутрь. Фрэнк подвинул стул к койке, сел, Бленда остановилась поодаль. На койке мог лежать кто угодно. Но лежал не кто угодно. Здесь лежал Стив, товарищ, шутник, лежало то, что от него осталось, опухшее тело да Фрэнковы воспоминания. Фрэнк заговорил:

– Сегодня мы похоронили Мартина, Стив. Ну то есть не совсем похоронили. Бросили его прах в реку. Как он хотел. Он сам попросил. Чтобы мы бросили его прах в реку. Но я не знаю, что делать с тобой, Стив. Вот если б ты мне маленько помог.

Фрэнк не находил слов. Бленда подошла к нему.

– Как хорошо, – сказала она. – Продолжай.

Он наклонился ближе к койке. Уголки рта у Стива потрескались. На ночном столике лежал тюбик. Фрэнк открутил крышку, выдавил чуточку мази, осторожно смазал растрескавшиеся губы. Раньше он никогда так не прикасался к приятелю. Думал, это будет отвратительно, однако нет. Даже хорошо. «Хорошо» – слово Бленды. А теперь и его тоже. Хорошо. Все это привело Фрэнка в замешательство. И вдруг ему показалось, он кое-что заметил – движение. Отдернул руку:

– Ты видела?

– Нет. А что?

– Стив шевельнул веком.

– Я не видела.

– Шевельнул. Клянусь.

– Но я не видела, Фрэнк. Я не могу лгать и говорить, что видела.

– Ты стоишь слишком далеко.

Она села к нему на колени.

– Он шевельнул веком, – повторил Фрэнк. – Клянусь!

На обратном пути он был в полном отчаянии. Думал, что обрадуется, почувствует облегчение оттого, что Стив подал признаки жизни. Но произошло прямо противоположное. Стало еще труднее. Безнадежная надежда. Он припарковался возле мэрии, и оба разошлись по своим местам. В протоколе Фрэнк записал: Несчастья размножаются.

В присутствии Доктора, Шерифа и Пастора Фрэнк отключил Стива Миллера от аппарата искусственного дыхания. Они согласились с ним целиком и полностью. Это единственно правильное решение. Доктор не сомневался. Стив никогда не очнется. Шериф разделял уверенность Доктора. Стив нипочем бы не захотел так лежать. Это недостойно мужчины. Продление смерти, а не жизни. Фрэнк принял правильное решение. Заслуживающее уважения. Пастор промямлил что-то насчет Господней воли – такова, мол, воля Господа, а мы всего лишь орудия в руце Божией, – но не сказал, как эти орудия действуют и какие из нас, из людей то есть, орудия – хорошие или плохие? Спрашивать нет смысла. Пастор явно терял сноровку. И все же перекрыть вентиль выпало Фрэнку Фаррелли. Ему и никому другому. Его руке. Его пальцам. Он был одинок, как никогда. Не заслужил такого. Последний раз посмотрел на Стива. Тот шевельнул веком? Попытался что-то сказать? Лежал, и умолял, и просил о жизни, которая уже не была жизнью, а только растянутой смертью? Фрэнк проклинал всех и вся. Потом вспомнил одну из Стивовых шуточек. Слыхали про парня, которому чертовски повезло? Его переехала «скорая». Фрэнк чуть не рассмеялся. Вполне бы уместно. Ведь именно сейчас он нашел во всем этом смысл. Жалко не Стива. А его, Фрэнка Фаррелли. Ему пришлось взять на себя это бремя, Стив-то лежал, ни о чем не догадываясь, заранее принимая смерть. Это на него, на Фрэнка, народ отныне может глядеть снизу вверх. Он придумал другой анекдот, пожалуй не столь хороший: Слыхал про парня, которому чертовски повезло, Стива? Он помер в больнице. Доктор констатировал, что смерть наступила в 08:15, четвертого ноября. Причина смерти? Стив Миллер умер естественной смертью. Поддерживать в нем жизнь было неестественно. Решили его кремировать и развеять прах над рекой, в том же месте, что и прах отца. Совершенно правильно и разумно. Нельзя же требовать, чтобы Фрэнк до конца своих дней возился с могилой товарища. И два дня спустя он шагал по мерзлой земле, на сей раз с урной Стива. Фрэнк думал, что почувствует облегчение, но не чувствовал ничего. Бленда шла рядом. За ними – Шериф и Доктор. Пастор прийти не смог. Сражался с воскресной проповедью. Они остановились у воды. Фрэнку казалось, что надо бы сказать несколько слов. Сперва он подумал, что хорошо бы упомянуть о брошенной парусной лодке, которую они с Мартином видели тем вечером, когда Стив так и не очнулся. Но не нашел нужных слов. Прах смешался с хлопьями снега и исчез.

– Вы поступили правильно, – повторил Доктор.

– Мы, – сказал Фрэнк. – Мы поступили правильно.

– Конечно. Мы…

– Я тут не один.

Но чувствовал Фрэнк как раз одиночество. Вместо того чтобы чувствовать себя избранным и отважным, он чувствовал уныние и одиночество. Наверно, иные даже думают, он отключил приятеля оттого, что ему не терпелось прибрать к рукам усадьбу и бензозаправку? Да пожалуйста! Берите все! Мне это на фиг не нужно! Он может подсказать Пастору, о чем проповедовать в следующее воскресенье, а именно: кто-то должен брать на себя тяготы, чтобы другие могли от них избавиться и спать по ночам. Фрэнк – один из тех, кто берет тяготы на себя. Он отнес пустую урну в дом, поставил на кухонный стол рядом с Мартиновой. Бленда шла за ним по пятам с зонтиком. Потом они сидели там, Фрэнк и Бленда, разделенные пустыми урнами.

– Что будем делать с этим хламом? – спросил Фрэнк.

– Если ты не хочешь здесь жить, надо, наверно, продать.

И она тоже начала? Прошлый раз говорила «мы». Тогда мы могли вычистить и прибрать. Хотя, наверно, потом она сообразила, что здешние стены, крыша и пол стоят не больше припаркованного жилого трейлера, и, вздумай они приводить все это в порядок, денег понадобится больше, чем имеют они оба, и столько им никогда не скопить. Теперь уже не мы. Теперь – ты.

– Продать? И народ решит, будто я отключил Стива, только чтобы получить деньги? Черта с два!

– Пусть думают что хотят, Фрэнк. Это же все равно неправда.

– Вдобавок никто не купит этот хлам. Я не удивлюсь, если никогда от него не избавлюсь. Пропади он пропадом.

– Неблагодарный ты, Фрэнк.

– Я ничего такого в виду не имел. Просто для меня это тоже нелегко.

Бленда обошла вокруг стола, села к нему на колени:

– Знаю, Фрэнк. Но мы справимся. Вместе справимся, верно?

Она пальцами взъерошила ему волосы, поцеловала в затылок. Вот так они и сидели на старой кухне семьи Миллер, от которой никого не осталось, только кубки да урны. На миг Фрэнка охватило блаженство, он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь был счастливее. Наверно, когда отец помер на лужайке под водостоком на Эйприл-авеню.

В ближайшие недели несчастных случаев произошло меньше обычного, и народ мигом поверил, что дело идет к лучшим временам, иные даже договорились до того, что-де хорошие времена уже вернулись. Что еще нужно-то? Несколько дней без серьезных несчастий – и кармакское население усмотрело грядущий подъем. Но никакого подъема в Кармаке не случилось, если не считать Артура Клинтстоуна, который сам по себе был на подъеме. На деньги, доставшиеся ему после задохнувшейся в дыму матери (сумма оказалась значительной), он открыл собственную фирму – «Уборщики Клинтстоуна – чище не бывает», причем фирма была не из тех обычных, что драили полы, мыли окна и выносили мусор. Артур Клинтстоун отыскал себе нишу, единственную нишу в Кармаке, которая росла. Он специализировался на местах происшествий. Ликвидировал все, что оставалось после несчастных случаев: осколки костей, клочья плоти, телесные жидкости. Делал то, чего никто другой делать не хотел или не мог, и делал хорошо. Пятьсот долларов за кровь. Тысяча долларов за экскременты. Пять тысяч – за мозги. Жена его вела учет, и мальчишки знали, кем станут, когда вырастут. Где есть несчастные случаи, там есть и деньги, говорил Артур Клинтстоун. И его не тревожило, что несчастных случаев на время стало, пожалуй, поменьше. Рано или поздно начнется подъем, говорил Артур Клинтстоун, наполняя понятие «плохие времена» новым содержанием. Он обзавелся небольшим фургоном, и народ, заметив его на улице, знал: что-то случилось.

– Скоро никакой разницы не будет, – сказал Фрэнк.

– Между чем и чем? – спросила Бленда.

Они лежали в ее постели, и Фрэнк готов был поклясться, что из закрытого кинотеатра внизу доносятся музыка и смех.

– Между хорошими и плохими временами.

Но если число несчастных случаев снизилось, сами они становились все более замысловатыми. Словно издевались над населением, дразнили его. Пастор и тот не уберегся. Человек, который все время молил Господа пощадить Кармак от бед, сам попал в беду. Этот знак ни от кого не укрылся. Случилось все в воскресенье, когда он шел из церкви домой. Невесть по какой причине ему вздумалось идти по рельсам. Может, не хотел появляться на людях, удрученный малочисленностью прихожан. Как раз в это воскресенье их собралась сущая горстка, да кое-кто еще и ушел посреди проповеди, которую поголовно все оставшиеся сочли от начала и до конца богохульством. Он говорил столь непонятными и странными образами, что они больше смахивали на оскорбления и ересь. Господу не мешало бы отведать собственного горького лекарства. Так или иначе, шагая по рельсам, Пастор задержался там, где молодежь в начале осени клала цветы и зажигала свечи. Сейчас на шпалах оставалась лишь кучка увядших букетов да застывший стеарин, похожий на грязные слезы. Поэтому он нагнулся, хотел прибрать скорбное место. Ему было огорчительно видеть мусор, в который обратилось то, что некогда сияло красотой во имя двух девушек, Вероники и Марион, мертвой и живой. Вот до чего мы дошли. Плачем грязными слезами, пробормотал Пастор. Его слезы падали наземь. Он сунул руку в карман пальто, поискал носовой платок, но не нашел. Стоял нагнувшись, искал платок, а когда наконец вспомнил, что отдал его Фрэнку Фаррелли, было уже слишком поздно. Он услышал какой-то звук, наподобие щелчка, с каким ключ поворачивается в замке. И не мог понять, что это было, пока не попробовал выпрямиться. Не сумел. Щелкнуло в спине. Пастор так и стоял, дрожа, не в состоянии пошевелиться. Какая мука! Он звал на помощь и в то же время надеялся, что никто его не увидит, – положение безвыходное. Немного погодя он уже и стоять не мог, упал рядом с рельсами и лежал на боку, как большое раненое животное.

Нашел Пастора Боб Спенсер, который восемь часов спустя шагал обычным маршрутом в вокзальный бар. Он едва не наступил на беднягу, а разглядев, что там такое, не знал, что и думать о своей неожиданной находке.

– Это вы, Пастор? – спросил он.

– Помоги мне.

– Вы пьяны? Или тоже вздумали покончить с собой?

– Парализовало меня. Спина. Помоги.

Боб Спенсер сел на рельсы возле Пастора, закурил, глянул на черное небо.

– Сперва скажите-ка мне, почему должность Посредника получил не я, а маменькин сынок Фаррелли.

– Сейчас это, наверно, не имеет значения.

– Нет, имеет.

– Ты избил Стива. По-твоему, мы можем иметь Посредника, который…

– Это было позднее. И не в счет. Вы лжете. Может, лучше вызвать Артура Клинтстоуна, пусть смоет вас?

– Будь добр…

– Добр? Почему я не получил работу?

Внезапно Пастор на миг почувствовал свободу – ту свободу, какой старая, закоснелая вера в Бога никогда ему не давала, да, наверно, и не могла дать. Этот миг был возвышенным и беспредельным, хотя он и знал, что ему никогда больше не стоять на церковной кафедре. Тем лучше. Он освобожден от своих обязанностей. Отрекся от Бога, а значит, терять ему нечего. Той ночью в Кармаке Бог стал безработным. Уцелела одна-единственная заповедь: Не лги, черт побери.

– Потому что ты слишком страшный, Боб Спенсер. Посылать тебя к близким – все равно что усугублять их несчастье. Такой ты страшный.

Боб Спенсер медленно встал, отшвырнул окурок в темноту:

– Однако сейчас Посредник именно я. Хотите вы этого или нет. Что скажете?

– Скажу, пошел ты к черту, – ответил Пастор.

Боб Спенсер принял это к сведению и пошел в «Рейлуэй рест» пить пиво, о Пасторе он до самого закрытия словом не обмолвился. Собрать добровольцев труда не составило. Они толпой двинули к железнодорожным путям, подняли Пастора и с песнями пронесли по безлюдным улицам. У мэрии им навстречу выехал красный фургон Артура Клинтстоуна. Ночами он обычно объезжал город на случай происшествий. А сейчас явно что-то произошло. Он опустил стекло:

– Что за шум, парни?

Боб Спенсер подошел к машине:

– Пастора разбил паралич. Он лежал возле путей.

– Кровь и все такое?

– Я не видал. Но не мешало бы ликвиднуть цветы, которые клали девчонкам.

– Ах ты, черт, они, ясное дело, завяли с тех пор, как я там был. Хорошая идея, Боб. Хорошая.

Они затолкали Пастора на заднее сиденье, довезли до его дома, положили на диван, позаботились о еде и питье, придвинули поближе телефон. Потом вышли на улицу к машине, сели там покурить. На Боба произвело впечатление оборудование, каким располагал Артур: противогазы, защитные комбинезоны, резиновые перчатки, шланги, респираторы, защитные очки, инсектициды, большие контейнеры с антисептическими жидкостями и порошками, стопка ветоши и рулоны черных пластиковых мешков.

– Мне нужен еще один человек, – сказал Артур.

– Не в выходной же день, – сказал Боб.

– У несчастий выходных не бывает.

– Зато у меня бывают.

– Последний раз спрашиваю. Хочешь получить работу или нет? Желающих найдется предостаточно.

Тяжелодум Боб Спенсер задумался. Работу Посредника он не получил, но эта, пожалуй, даже лучше. Аккурат то, что надо, он может обставить Фрэнка Фаррелли, решил Боб, и они с Артуром Клинтстоуном ударили по рукам.

Утром в понедельник Пастор не появился и за весь день не дал о себе знать, поэтому Доктор и Шериф сочли необходимым съездить к нему домой. Они нашли Пастора на диване, по-прежнему в пальто и в прескверном состоянии. Отказала не только спина. Но и Пасторова душа. Он вывихнул душу – так он выразился – и все встречал в штыки. Попросту хотел страдать. Усматривал в случившемся именно такой смысл. Чистое страдание необходимо. Только тогда можно пробиться. Куда? Доктор пытался отговорить его от этой чепухи. Куда пробиться? К еще большему страданию? Но Пастор знай твердил свое. Он-де взял на себя страдание ради Кармака. Только так обитатели города могут обрести избавление. Пастор находился на другом уровне. И до поры до времени они оставили его в покое. По правде говоря, эти заблуждения оказались Доктору и Шерифу даже кстати. С похорон Вероники Миллс Пастор был не в состоянии исполнять свои обязанности. Теперь можно и не объявлять его больным.

Затем настал черед Фрэнка. Он и сам не знал, можно ли тут говорить о несчастном случае, то есть для него самого это была большая беда, но для других, наверно, сущий пустяк, невезуха, да то-то ведь и особенно обидно. В общем, он решил переставить аквариум с золотой рыбкой в другое место. Просто больше не доверял матери. От нее можно ожидать чего угодно. И вот, уже собираясь поставить аквариум на ночной столик, он споткнулся о тряпичный коврик, упал навзничь, и Марк, его пожилая золотая рыбка, скользнул под кровать, а осколки стекла веером посыпались в зеленую воду, которая растеклась по полу. Затем стало тихо. Фрэнк шарил рукой по полу. Но когда нашел Марка, тот был мертв.

– Пришло время, – сказала мать.

Фрэнк в конце концов поднялся на ноги. Мать стояла, прислонясь к косяку.

– Пришло время? Для чего?

– Расстаться с золотой рыбкой.

Фрэнк подошел к матери, больше всего ему сейчас хотелось ткнуть рыбкой ей в физиономию.

– Марк очень много для меня значил, – сказал он. – Так и знай.

– Народ над тобой смеется, Фрэнк.

– Смеется? С какой стати?

– Взрослый мужик с рыбешкой. Господи, Фрэнк! Сам подумай.

– Мне плевать, что там болтают другие.

– И Бленда тоже?

– Бленда? А что Бленда?

– О чем ты?

– Она тоже надо мной смеется?

– Ты должен уметь расставаться, Фрэнк. Особенно теперь.

– Особенно теперь? Что, черт побери, это означает?

– Если у вас с Блендой сладится, тебе надо смотреть в будущее. Других шансов навряд ли будет много.

Фрэнк вышел, сел на крыльцо, размышляя, что делать с Марком. Вот, значит, как обстоят дела. Все над ним смеются. Никому не жаль парня, потерявшего двадцатидвухлетнюю золотую рыбку. Никому не жаль парня, который отключает аппарат, поддерживающий жизнь друга, – наоборот, они украдкой хихикают при его появлении и судачат за его спиной, когда он уходит. Блаженное и редкое чувство, какое он испытал, сидя на кухне миллеровского дома, давно исчезло. Фрэнк чувствовал, что с ним обходятся несправедливо. Он этого не заслужил. По крайней мере, ему так казалось. Он всегда чувствовал, что с ним обходятся несправедливо, в школе, в станционной кассе и, когда вокзал закрыли, он тоже чувствовал, что с ним обходятся несправедливо, и вот теперь, когда было решил, что все это позади, что дела идут как надо, что жизнь, так сказать, наладилась, он чувствовал, что с ним обходятся еще более несправедливо, чем раньше. Но когда умер отец, народ вроде бы жалел Фрэнка. Месяцы, последовавшие затем, были лучшим временем в его жизни. К нему проявляли внимание. Его замечали и уважали. А потом все кончилось. Народу надоела его скорбь. Вот о чем думал Фрэнк Фаррелли, сидя на заднем крыльце, с мертвой рыбкой, которой было от роду двадцать два года.

На следующий день минуло ровно два месяца с тех пор, как Фрэнка Фаррелли назначили Посредником, и в 11:00 он предстанет перед Комиссией. Поскольку Пастор по-прежнему был на больничном, присутствовали только Доктор и Шериф. Фрэнк сел перед ними, как в тот, первый раз, и в глубине души надеялся (такой надежды он сам от себя не ожидал), что займет место Пастора и станет полноправным членом Комиссии, ведь никто в Кармаке не верил, что Пастор когда-нибудь станет на ноги.

– Как, по-вашему, идут дела? – спросил Шериф.

– Не скажу, что я недоволен.

– Может быть, вы немного слишком довольны?

Фрэнк мгновенно насторожился. Они что, тоже против него?

– Как это понимать?

– Пожалуй, вы немного излишне ретивы на службе.

– Насколько я знаю, никто не жаловался.

– Но вы довольны?

Они что же, намекают на Стива? Думают, он с радостью отключил друга от аппаратов и развеял его прах? Вот она, благодарность. Фрэнк всего лишь сделал то, чего Мартин не сумел сделать сам и потому свалил на него. Фрэнк взял на себя тяжкое бремя – остановить жизнь, и хотя жизни было так мало, что о ней и говорить не приходится, тем не менее какая-никакая, а жизнь. Тем не менее сердце, которое билось в пустом доме. Они сейчас напали на него из засады, застали врасплох. С этим Фрэнк Фаррелли мириться не намерен. Так он им и скажет. Но затем он наконец сообразил, чту они имели в виду, намекая, что он слишком доволен. Бленду, разумеется, Бленду, – стало быть, их роман до крайности неуместен. Он почти расслабился от облегчения. Неужели нельзя было сказать прямо? У него бы хватило духу стерпеть.

– Да, пожалуй, я немного излишне доволен.

Шериф и Доктор помолчали. Фрэнк тоже не говорил ни слова. Наконец Шериф нарушил молчание:

– Как видите, нас здесь только двое.

Фрэнк глянул по сторонам и рассмеялся:

– Двое? А разве не трое?

– Я имею в виду, раз Пастор на больничном.

– Он спятил?

– Спятил? Вы о чем, Фаррелли?

Вопрос задал Доктор.

– Его ведь нашли на рельсах?

– Никто тут не спятил. У Пастора болит спина. Ущемление диска с подозрением на поражение корешков спинного мозга. Понятно, Фаррелли?

– Да я же вовсе не…

– Конечно-конечно. Стало быть, вы хотите продолжить работу на посту Посредника?

– Коль скоро во мне по-прежнему есть надобность, то я…

– Как мы уже говорили, нам не хватает людей. Так что пока у нас нет выбора. Это все, Фаррелли.

Фрэнк встал и пошел к выходу, неспокойный и растерянный. Сколько раз его назвали по фамилии? Раз пять по меньшей мере. А то, что у них нет выбора? Выходит, будь у них выбор, он бы потерял работу? Шериф догнал его, положил руку ему на плечо:

– Скажите-ка, Фаррелли, какой визит был для вас самым важным?

– Стив Миллер.

– А точнее?

– Стив был самым важным. И самым трудным.

– Вы имеете в виду тот вечер, когда сообщили Мартину, что Стив лежит в коме?

– Нет. Когда мне пришлось отключить аппарат.

Шериф отпустил его плечо:

– Пришлось? Разве вас кто-то заставлял, Фаррелли?

– Нет, не в этом смысле, но…

– Вы поступили так не ради Стива?

Фрэнк повернулся к Доктору – тот дремал, скрестив руки на груди. Выходит, они решили сделать из Фрэнка козла отпущения, повесить на него ответственность за все, что творилось в Кармаке?

– Как бы то ни было, аппарат отключил я, – сказал он.

– Вы поступили правильно, Фаррелли. Но Стива вы отключили не на службе, а в свое свободное время. Надо сохранять ясность мысли. Иначе нам придется взять другого.

– Другого?

– Боба Спенсера, к примеру. Он тоже был в числе претендентов.

– Так ведь он-то и избил Стива!

– Любой может совершить ошибку.

– И он слишком страшный. Не вы ли так говорили? Что он слишком страшный, чтобы…

– Пожалуй, это не столь уж большой недостаток. Вид его физиономии, вероятно, как раз способен многих утешить.

Доктор в своем углу хихикнул:

– Боб Спенсер теперь работает у Клинтстоуна. В его фирме. Они чистят «скорую» в больнице. Видит бог, скоро мы все будем жить за счет несчастных случаев.

Фрэнку вдруг кое-что пришло в голову. Раз ему нельзя крутить любовь с Блендой, так как оба работают в мэрии, то это относится и к Шерифу, хотя у него ситуация слегка иная.

– Как дела с миссис Стаут? – все-таки спросил Фрэнк.

Шериф быстро взглянул на него и принялся вертеть в руках шляпу:

– С миссис Стаут? При чем тут она?

– Неужели вопрос такой уж странный?

– А разве нет?

– Она потеряла и мужа, и сына. И присутствовала при избиении Стива.

– С ней наверняка все хорошо.

– Да, тебе ли не знать.

Фрэнк спустился прямиком к себе в контору, чтобы заняться протоколом. Надо собраться с мыслями, и лучше всего, как он в конце концов обнаружил, записать их одну за другой, а не позволять им бестолково мельтешить в голове. Правда, он и до протокола не добрался. Бленда уже сидела у него в конторе, с двумя куриными бургерами из смитовского ресторана. Он бы предпочел не видеть ее здесь. Но ведь прогнать нельзя. Придется выбирать между нею и работой Посредника? Фрэнку казалось, он уже достаточно выбирал в последнее время. Но если его уволят, что тогда с Блендой? Захочет ли она встречаться с безработным парнем не первой молодости, который до сих пор жил вместе с матерью? Вот ведь путаница. За какой конец ни потяни, все равно ошибешься. Но мысль, что в свое время она крутила с Бобом Спенсером, упрощала ситуацию. Фрэнк закрыл за собой дверь и приступил к еде.

– Ну, как прошло? – спросила Бленда.

– Так себе.

– Так себе?

– Да, так себе.

– Но ты ведь останешься, да?

Фрэнк посмотрел на нее, перехватил огорченный взгляд.

– Марк помер, – сказал он.

– Кто?

– Марк.

– А кто это, Фрэнк?

– Марк Спитц. Пловец. Слыхала? Семь золотых медалей.

– Я и не знала, что он помер. Когда?

– Олимпиада семьдесят второго.

– Я насчет того, когда он помер.

– Вчера. Довольна? Отделался я от него.

– Не пойму, о чем ты, Фрэнк.

– О моей золотой рыбке. Названной в честь Марка. Отец подарил мне ее на тринадцатилетие. Она, видишь ли, много для меня значила.

Бленда взяла его свободную руку:

– Как жалко, Фрэнк.

– Еще бы не жалко.

– А ты не можешь завести новую?

– Новую? Ты серьезно?

– Почему ты так на меня сердишься, Фрэнк?

– Ни на кого я не сержусь.

– Нет, сердишься.

– Это они на меня разозлились.

– Кто?

– Комиссия. Изводили меня целых сорок пять минут.

– Но ты остался Посредником, да?

– Так они сказали. Пока что.

Бленда придвинулась на стуле поближе:

– Они просто тебя испытывали, Фрэнк. Выясняли, достаточно ли у тебя сил. Выдержишь ли ты. Ведь не все выдерживают, Фрэнк. Пастор, к примеру. Он…

– Спятил он. Я им так и сказал. Пастор спятил. А они сказали, все дело в его спине.

– Но у тебя хватит сил, Фрэнк. Правда?

– Я стараюсь. А это чертовски нелегко.

Бленда положила руку ему на колено и понизила голос, словно собираясь доверить ему секрет:

– Может, приберем немножко у Мартина? То есть, в общем, у тебя. Тогда…

– Зачем?

– Встретим там Рождество. Может быть. Я просто…

– Думаю, не стоит. Это не…

– Неправильно?

– Вроде того.

– Все знают, как трудно было… ну, со Стивом.

Фрэнк отстранил ее, бросил остатки бургера в мусорную корзину.

– Трудно? Кто сказал? Что было трудно?

– Я, Фрэнк. Не…

– Сказать тебе, как это было? Легче легкого. Вот так. – Он поднял руку и как бы повернул воображаемый выключатель.

– Фрэнк, пожалуйста…

– Что здесь трудного? Показать еще раз?

– Сейчас ты гадкий, Фрэнк.

– Гадкий? Я думал, сердитый.

– Ты гадкий, когда ведешь себя вот так.

– А знаешь, что думаю я? Я думаю, нам стоит взять паузу.

Ничего подобного ему раньше говорить не доводилось – повода не было. Собственно, это даже приятно. Но если он воображал, будто Бленда сию минуту падет на колени и станет молить о прощении, или о чем она там может молить, то он позорно заблуждался. Наоборот, она только смерила его ледяным взглядом и сказала:

– Паузу? В чем, Фрэнк Фаррелли?

Словом, в конечном счете паузу взяла Бленда, а не Фрэнк. Он, конечно, несколько дней ходил с гордо поднятой головой и пытался убедить себя, что сделал единственно правильное. Поставил работу выше личной жизни. Взял ответственность на себя, сколь это ни болезненно. А было очень болезненно. Во-первых, мать начала приставать с вопросами. Что он сделал с Блендой? Почему ее больше не видно, этой славной девушки? Фрэнк все испортил в последнюю минуту, когда уже почти все сладилось? Он сказал, что у него полно работы. Вдобавок вообще не время развлекаться. Тут миссис Фаррелли отчитала сына. Развлекаться? По его мнению, любовь и все с нею связанное – развлечения? В его-то годы? О нет, тут она не сомневается. Это тяжелый труд, очень тяжелый, вперемежку поражения и радости. А как-то утром Фрэнк оказался в туалете вместе с Шерифом. Фрэнк старался выжать хоть каплю, тогда как струя Шерифа с шумом ударила в стену. Фрэнк прикинул, не зайти ли в свободную кабинку, но это следовало сделать сразу, сейчас-то, пожалуй, идти неловко, так он и стоял у писсуара, выжимая капли, расставив ноги, в полном отчаянии.

– Я тут кое о чем подумал, – сказал Шериф.

Фрэнк ссутулил спину, поднял плечи, напрягся, опять безуспешно. А Шериф вдобавок завел разговор:

– Хочешь, скажу, Фаррелли? Или тебе и без того есть о чем подумать?

– Нет. В смысле, о чем речь?

– О писсуарах. Почему нельзя сделать такой, чтобы писать и не мочить ботинки?

– Что верно, то верно, – сказал Фрэнк.

– Как ни целишься, ботинки все равно мокрые.

– А если отойти немного подальше?

– И попасть в пол? То же на то же и выйдет. Плохая идея, Фаррелли.

Фрэнк ничего больше не придумал и промолчал. Шериф закончил, встряхнулся, застегнул гульфик. Но не ушел, стоял и смотрел на Фрэнка, которому это казалось неуместным и тревожным.

– Трудности? – спросил Шериф.

Фрэнк рассмеялся:

– Да нет. Просто с утра вяло идет. Попозже все будет тип-топ.

– Ну, будем надеяться. А знаете, что́ с писсуарами хуже всего?

– Запах?

– Хуже всего теснота, любой может тебя забрызгать. Вот что хуже всего. Чужая моча, Фаррелли.

Фрэнк глянул на свои ботинки. Один шнурок угодил в липкую лужу. Шерифова моча? Очень может быть.

– Скажите-ка, почему вы спросили про миссис Стаут? – сказал Шериф.

– Я же говорил: просто подумал, как же…

– Бросьте, Фаррелли. Вы знаете почему. У нас с миссис Стаут завязались отношения, и это касается вас так же мало, как меня – ваши отношения с Блендой. Ясно?

– Да. Ясно.

Шериф отошел к умывальнику, открыл кран, ополоснул руки. И вот тут Фрэнка прорвало, он не знал отчего – может, от журчащей воды, может, от слов Шерифа спазм отпустил, да, в общем, какая разница, его даже не волновало, обмочит он себе ботинки или нет. Теперь необходимо найти Бленду, сказать ей, что всему виной недоразумение, формальности, так сказать, ведь он думал, что по закону сотрудникам мэрии запрещено вступать друг с другом в близкие отношения. Но по телефону она не отвечала. Не открывала, когда он стучал. Не видела его, когда он ждал перед «Маджестиком», закрытым кинотеатром, словно у него запоздалое свидание, еще с детства. Она поворачивалась спиной, когда он приближался на лестнице в мэрии, и больше не приходила с куриным бургером в перерыв на ланч. Фрэнк потерял сон, стал неряшлив. В сердце возникла глубокая вмятина. Это и есть любовь? Боль и мучение? Любовь – тоже несчастье? Да, именно к такому выводу в конце концов пришел Фрэнк. На него свалилась беда, которая отличается от других бед протяженностью во времени. Хроническая беда. Будь жив Стив, думал Фрэнк, он мог бы пойти к Бленде и рассказать, что-де с Фрэнком случилось несчастье и уладить все под силу только ей, но Стива нет в живых, а будь он жив, все вообще, наверно, сложилось бы по-другому. Покойники – никудышные посредники. Ближе к Рождеству Фрэнк просто не выдержал, вот и решил оставить Бленде в приемной письмецо. Написать эту окаянную записку было труднее, чем составить целый протокол. Он часами бился, подбирая слова, но все время оставался недоволен. В итоге сдался, накорябал вот что: Дорогая Бленда! Сказав, что нам надо взять паузу, я ничего такого в виду не имел. Произошло глупое недоразумение. В свое оправдание скажу, что все дело в Комиссии, которая высказалась в этой связи неясно и двусмысленно. Я много думал о твоем предложении прибрать к Рождеству у Мартина. Может, все же так и сделаем и встретим Рождество вместе? Вдвоем. В смысле, наедине. Твой Фрэнк. Конверт с запиской он украдкой положил ей на стол. Решил, что так будет правильно. Ничего более удачного ему в голову не пришло.

Снейк-Ривер замерзла, проложив на востоке границу тишины. На западе небо опускалось ярко-синей дугой и уходило под землю. Последнее несчастье отступило во времени уже довольно далеко. Может, на сей раз так и останется? Народ нерешительно выходил на белые улицы, озирался по сторонам. Неужели правда? Неужели плохие времена впрямь миновали? Не грех и улыбнуться. Не улыбались только Фрэнк Фаррелли да Артур Клинтстоун. Никто не погибал, не калечился, а значит, дурных вестей нет и убирать тоже нечего. Артуру Клинтстоуну пришлось рассчитать Боба Спенсера. И не улыбались теперь уже трое. Фрэнка Фаррелли безделье угнетало. Он чувствовал себя как в пустоте. Когда же Бленда вдобавок не пошла ему навстречу и не ответила на письмо, оставленное в приемной, ему даже вставать по утрам расхотелось.

Оказалось, однако, что самое заковыристое несчастье было впереди. Вернее, давнее несчастье вернулось с удвоенной силой, издеваясь над ними. Произошло вот что, и я Богом клянусь, это чистая правда: однажды утром та, кого все принимали за Марион, пожала руку матери, которая так и сидела возле койки, верная и уже совершенно состарившаяся. Сперва мать не обратила внимания. Столько раз обманывалась, что уже и надеяться не смела. Но Марион снова пожала ей руку, и мать, миссис Перкинс, увидела проблеск жизни в содранном, изувеченном лице. Впервые после несчастного случая она походила на человека, на сильную, храбрую девушку.

– Марион, – прошептала мать.

Девушка открыла изуродованные глаза, посмотрела на женщину, которая держала ее руку:

– Мама?

Это первое, что она сказала. Мама. И миссис Перкинс не стала никого звать. Не вскрикнула. Не заплакала. Молчала. Хотела, чтобы этот миг принадлежал только ей. Ей одной. Ведь то невозможное, как твердили все – Доктор, ее трусливый муж, соседи, весь этот паршивый город, – оказалось-таки возможным. Ее дочь вернулась из семинедельного путешествия в небытие.

– Да, дорогая. Я здесь. Все будет…

– Мама, – повторила девушка. – Где мама?

– Я здесь, солнышко. Не бойся.

Девушка попробовала подняться, но сил недостало.

– Почему вы здесь?

– Я была здесь все время, солнышко. Все…

– Я не хочу, чтобы вы были здесь.

– Хорошо-хорошо. Ты устала, сбита с толку, Марион. Все будет…

– Марион? Где Марион?

– Ты – Марион, солнышко. И мы в больнице. В больнице Пресвятой Девы Марии.

Девушка хотела отпрянуть, но провода и зонды не позволяли, как она ни старалась.

– Я не хочу, чтобы вы были здесь, миссис Перкинс.

И мало-помалу до верной миссис Перкинс дошло, что на койке не ее дочь. А Вероника, лучшая подруга. Тогда, значит, Марион, их Марион, умерла и лежит на кладбище, с чужим именем на памятнике. Миссис Перкинс, пошатываясь, вышла в коридор и закричала, как зверь, дико и душераздирающе, потом упала на колени и потеряла рассудок. Как это могло случиться? Раньше иной раз путали новорожденных, а не то покойники попадали не в свой гроб. Но такое? Перепутать мертвую и живую? Позднее выяснилось, что всему виной куртка, обыкновенная кожаная куртка, которую Марион считала очень крутой и взяла у Вероники, когда обе шли по рельсам, а Вероника надела свитер Марион. Словом, две безлицые девушки просто поменялись одеждой. Большего и не требовалось. Теперь надо все переделывать заново. И быстро. Слухи поползли еще прежде, чем Доктор успел сделать миссис Перкинс укол успокоительного и поместить ее в отдельную палату.

Шериф, понятно, сразу смекнул, что возникнут проблемы. Комиссия грозила выставить себя на посмешище. Надо хотя бы свести к минимуму вредные последствия. А потому необходимо действовать быстро. Фрэнк бы охотно сообщил о случившемся мистеру Перкинсу, ведь как-никак именно он известил Перкинсов в тот первый раз, когда все думали, что Марион выжила, и мать стала надеяться на чудеса. Сообщение, что она мертва и была мертва с самого начала, стало бы достойным завершением злополучного и, в общем-то, нелепого дела. Но к мистеру Перкинсу поехал Шериф, уведомил его, что дочь очнулась, однако, к сожалению, произошла ошибка, недоразумение, то есть очнулась не их дочь, не Марион, а Вероника, иными словами, на кладбище лежит Марион. Ему понятно? Мистер Перкинс верить отказывался. Сперва он отказывался верить, что дочь когда-нибудь очнется. Теперь отказывался верить, что дочь мертва. И он в своем праве. Кто бы поверил в такое? Это что, новые фантазии моей жены? – спросил он. Шерифу пришлось объяснять все еще раз. Девушки поменялись одеждой. Отсюда и трагическое недоразумение. Мистер Перкинс засмеялся. Сидел на диване, с елочными игрушками на коленях, обхватив голову руками, и смеялся, трясся от смеха и бормотал: совершенно излишне, совершенно излишне. Шериф не останавливал мистера Перкинса, пока тот не обессилел и сетования не оборвались сами собой, закончились вздохом, который вобрал в себя едва ли не всю бессмысленность этого кармакского дня. Шериф охотно присоединился бы и к сетованиям, и к вздоху. Все это было совершенно, совершенно излишне. Никто такого не заслуживал.

Фрэнку в свою очередь выпало уведомить о случившемся мистера и миссис Миллс. Хорошая ли это весть? Благой ли он вестник? Существуют ли вообще благие вести в этом безнадежном деле, которое, что ни говори, отдавало комизмом? В довершение всего вызывало смех. Что ни говори. Жизнь и смерть, смерть и жизнь поменялись местами. Верх и низ перевернулись. Та, что очнулась, была мертва. Та, что в могиле, – жива. У Фрэнка в голове царил сумбур. Он ни в чем уже не был уверен, и это его мучило. Сейчас он нуждался в Бленде. Нуждался в ее поддержке, но ей хватало своих забот, она казалась вне досягаемости и полной загадок. Фрэнк даже не знал, прочла ли она его письмо, а спросить опять-таки не мог. Следующий ход за нею. Но она его не делала. Насколько он понял, она могла снова завести шашни с Бобом Спенсером, и уже при одной мысли об этом Фрэнку становилось неприятно и горько. Он припарковался у калитки, прошел через замерзший палисадник, постучал. Время шло. Он постучал еще раз. Все окна зашторены. Их нет дома? В Кармаке всегда кто-нибудь дома. Потом он расслышал звуки на заднем дворе. Обошел вокруг дома и увидел мистера Миллса. Тот стоял среди кучи поленьев, колол дрова и не заметил Фрэнка, который остановился, наблюдая, как он взмахивает топором и раскалывает кругляки. Фрэнк поймал себя на том, что тоскует по чистым несчастным случаям, по таким, которые не губили горемык, не были им роковой карой, но которые можно исправить, вылечить, которые проходят со временем, сглаживающим всё и вся. Если мистер Миллс отхватит себе два-три пальца, Фрэнк легко сообщит его жене о случившемся: у вашего мужа, миссис Миллс, все же осталось семь пальцев. Потом приедет Артур Клинтстоун, смоет с поленьев кровь и ногти. Ведь это просто грязь, мусор.

– Мистер Миллс?

Тот наконец обернулся:

– Да?

– Найдется минутка?

– Я колю дрова.

– Ловко получается, мистер Миллс.

– Вам нужны дрова? Я для себя запасаю.

– Я здесь не затем. Может, войдем в дом?

Мистер Миллс расколол еще несколько кругляков. Потом наконец положил топор, и Фрэнк прошел за ним через заднюю дверь в дом. В каждом своем шаге он чувствовал безразличие. Они расположились в гостиной, где миссис Миллс лежала на диване и вовсе не желала видеть, кто пришел. Она даже открыть не могла, когда Фрэнк стучал в дверь. И кто ее упрекнет? Никто. С какой стати она должна открывать? В прямоугольном камине в углу горел огонь. Пламя гудело, напоминая далекий гул автомобилей на шоссе. Но в комнате все равно было холодно. И Фрэнк сообразил, что огонь ненастоящий, просто имитация. Но с виду совершенно живой, только вот не греет. Мистер и миссис Миллс не выказывали ни любопытства, ни враждебности, повсюду и во всем равнодушие, свинцовый груз, медленно, но верно тянувший супружескую пару в пучину.

– Так вот, слушайте, – начал Фрэнк.

И осекся, потому что в этот миг его поразила мысль, что раз девушка очнулась, то и со Стивом могло произойти так же. Стив тоже мог очнуться. Тоже мог воскреснуть. Но Фрэнк лишил его этой возможности. И виноват во всем Боб Спенсер. Все началось из-за него. Из-за него, думал Фрэнк, невольно наклоняясь вперед, чтобы перевести дух.

– Можно попросить стакан воды?

Миссис Миллс лежала, тупо глядя на него, ее муж пошел на кухню, открыл кран, целую вечность спускал воду, вернулся с грязным стаканом, поставил его перед Фрэнком, а сам сел в кресло и зевнул. Грязным был не стакан, а вода, бурая, с какими-то хлопьями от ржавых труб, ведь ни у кого не было средств поменять их или почистить. Фрэнк все же отпил немного, несколько раз сглотнул, чувствуя, как по затылку течет пот. Ладони были такие мокрые и скользкие, что он поневоле держал стакан обеими руками, чтобы не уронить.

– Так вот, слушайте, – снова начал он. – В деле произошла подвижка.

– В каком деле? – спросил мистер Миллс.

– Ваша дочь. В деле произошел поворот.

Фрэнк чувствовал, как слова менялись во рту, вставали колом, липли к нёбу.

– К лучшему, – добавил он.

Миссис Миллс с усилием поднялась с дивана, вытащив с собой на поверхность всю пучину.

– Что вы сказали?

– Я сказал, что…

– К лучшему?

– Да, я…

– Зачем вы пришли? Напоминаете нам о ней. Я не хочу напоминаний. Вы даже ноги вытереть не потрудились. Гляньте на пол. Грязи натащили.

Фрэнк повернулся к мистеру Миллсу, но взгляд его поймать не сумел, тот просто сидел, равнодушный, будто все это его совершенно не трогало. Он бы предпочел колоть дрова для электрокамина. Фрэнк перевел взгляд на его жену:

– Сожалею, но…

– Шли бы вы отсюда, хватит нас мучить. Мы и так уже…

Тут Фрэнк вспылил:

– Черт побери, дайте мне договорить! Ваша дочь жива!

Миссис Миллс наклонилась над столом и влепила Фрэнку оплеуху, а он лишь успел подумать, что и эта женщина потеряла рассудок. Сейчас все в Кармаке потеряли рассудок. Затем воцарилась неловкая тишина. И ему пришлось по мере возможности объяснить, что случилось. Обстоятельный и одновременно простой рассказ, местами прямо-таки невероятный. Девушки поменялись одеждой. К сожалению, сказал Фрэнк и сразу услышал, что эти слова здесь не к месту. Сожаление? Он явился не сожалеть, а радовать, ведь так? Он, Посредник, наконец-то принес благую весть. Марион Перкинс лежит в земле под другим именем. Вероника, их дочь, ждет их в больнице Пресвятой Девы Марии. Они поехали туда. Не чувствовалось ни радости, ни облегчения, ни благодарности. Фрэнк не мог их понять. По дороге миссис Миллс сказала, что теперь надо начинать сначала, теперь, когда они почти примирились с судьбой, опять явился ретивый Фрэнк Фаррелли и все разворошил. Нет, он их не понимал. У каждого, конечно, своя беда, но, выходит, и у радости тоже лиц не счесть?

– Вероника жива, – повторил он.

Но кто-то опрометчиво дал девушке зеркало. Кое-как она сумела его поднять. А увидев себя, отказалась позволять другим смотреть, в том числе и родителям. Где мое лицо? – рыдала она. И совсем не радовалась, что не умерла. Ей было восемнадцать, а жизнь кончилась, хотя она и очнулась, ведь ради такой жизни приходить в себя не стоило. И как в тот вечер на рельсах, когда они поменялись одеждой, ей хотелось снова поменяться с Марион. Хотелось лежать в могиле, а не жить с таким лицом, которое и лицом-то не было и которое никто никогда не полюбит и не поцелует.

Фрэнк вернулся в мэрию. В нем кипела ярость. Огромная, всеобъемлющая ярость. Распространявшаяся во всех направлениях. Надо бы собраться с мыслями. В приемной он столкнулся с Блендой, чего сейчас предпочел бы избежать. Сейчас лучше без нее. Он не готов.

– Это ужасно, Фрэнк…

– Можно и так сказать.

– Ну, что это продолжается.

– Продолжается. Все продолжается. Нет предела тому, что продолжается, черт побери.

Бленда взглянула на него, помолчала.

– Я, кстати, получила твое письмо.

– Вот как?

– До Рождества осталось всего ничего.

– Вообще-то, я сейчас спешу.

Тем не менее Фрэнк не уходил.

– Ужасно, – повторила Бленда.

– Для кого?

– Для кого?

– Да, для кого это самое ужасное?

Бленда покачала головой:

– Наверно, для родителей Марион.

– Значит, не для меня?

Фрэнк спустился к себе в подвал и до глубокой ночи сидел в конторе. Ярость не отступала. Наоборот, росла. Он отнял у Стива шанс очнуться. Кто-то должен за это ответить. В протоколе он записал одно-единственное слово: хаос. Ему необходимо навести порядок. Рано или поздно необходимо.

Сперва убрали памятник. Он упорно не поддавался, как строптивый коренной зуб, но в конце концов его выдернули из пасти холодной земли трактором, обмотали цепью и выдернули, а потом отвезли на свалку, где мрамор, буквы и даты перемололи в пыль. После этого настал черед гроба. И тут возник досадный конфликт. Одни считали, что достаточно поставить новый памятник с правильным именем, то бишь Марион Перкинс. К числу таких относились Шериф и Доктор. Им хотелось как можно скорее покончить с этим делом. Кстати, Шериф выразился в данном случае весьма неудачно. Сказал, что хочет с этим разделаться. Выразиться неловко было легче легкого, ведь ни одно слово не годилось. Слова надлежало взвешивать, каждый грамм имел значение. Родители Марион, однако, не соглашались. Требовали откопать гроб, чтобы устроить дочери достойные похороны, а не маскарад вроде того, какой учинила Комиссия. В сущности, ее ведь не хоронили. Она лежала в гробу как бы зайцем. Надо позвать Пастора, хоть и больного. Вопрос не только чисто практический, но и богословский. Пастор в конце концов пришел, бледный, худой, и признал правоту родителей. Марион следует похоронить честь по чести, в подобающей и опять же корректной форме. Священные слова надо взять назад и провозгласить снова. Он прочитал молитву за измученную душу Марион и за все измученные души в Кармаке. Могилу вскрывали ночью во избежание шума. Безрезультатно. Шум уже возник. Как ни старались замять скандал, слухи о том, что девушек перепутали, давным-давно расползлись, и не только по Кармаку, но и по всей стране. Всем хотелось разузнать подробности. В город потоком хлынули журналисты, репортеры, фотографы, адвокаты, любопытные и всякий сброд. Если бы сосчитали, сколько народу в эти дни понаехало в Кармак, пришлось бы приплюсовать к цифре на указателе у городской черты по меньшей мере сотню. Все знали, это ненадолго, но на короткое время вправду было похоже на подъем. И произошел сей подъем по причине жутковатого недоразумения. Гостиница открылась, чтобы принять приезжих. «Рекорд» печатал экстренные выпуски с последними новостями по делу. В «Кабачке Смита» с утра до вечера толпились посетители. В «Маджестике» крутили старые фильмы, чтобы народ мог отвлечься и не думать только о жизни и смерти. Уличное освещение тоже включили. Несколько предрождественских дней весь Кармак купался в огнях. А Комиссия снова и снова объясняла, каким образом оказалась возможна такая ошибка. Снова и снова твердила одно и то же. Девушки поменялись одеждой. И раз уж родители не сумели опознать родных дочерей, то кто мог их опознать? Винить тут некого. Винить некого, думал Фрэнк. Винить всегда некого. Он присутствовал на кладбище той ночью, когда из черной ямы доставали гроб. Вдоль ограды и у ворот собрался народ, местные и чужаки, то и дело мелькали вспышки фотокамер, оставляя синие шрамы на тонком снегу. Почему никто не подойдет поговорить с ним? Почему никто не возьмет у него интервью? Ведь это-то он, кажется, заслужил. Что ни говори, находился в гуще событий, в гуще всей заключенной в них боли. Зато к нему подошел Боб Спенсер. Он участвовал в земляных работах. Ему требовался скудный заработок, который за это полагался теперь, когда Клинтстоун его уволил. Иные беды по-прежнему заставляли себя ждать. В Кармаке только и хватало места для злополучной путаницы. Физиономия у Боба Спенсера выглядела страшнее, чем когда-либо.

– Как у тебя с Блендой? – спросил Боб.

– Н-да, как с Блендой…

– Поди, немного времени остается?

– Вот как?

– Вы же перегрызлись.

– А мы перегрызлись?

Фрэнк зашагал к воротам. Не хотел иметь дела с этим подонком. Подонок пошел следом.

– Могло бы быть и хуже, Фаррелли. Куда хуже.

– Неужели?

– Вы ведь сумели похоронить живую!

Боб Спенсер захохотал, громко и не к месту.

Фрэнк не пошел на похороны Марион Перкинс, которые стали точной копией первых похорон, разве только на сей раз имя покойной было правильным. И измученный Пастор сумел еще выразительнее повторить слово отчаяния: Бессмысленно. В тот час, когда происходили похороны, с четырех до пяти в малый сочельник, двадцать третьего декабря, повсюду в Кармаке царила полная тишина. Фрэнк Фаррелли сидел в своей конторе, а ярость в нем все росла. Не мог он от нее избавиться. Пошел домой, позвонил Артуру Клинтстоуну:

– Это Фрэнк.

– Какой Фрэнк?

– Фрэнк Фаррелли.

– Ясно. Есть хорошие новости, Фрэнк?

– Помнишь, чту ты мне говорил?

– Что я говорил? Нет, не помню. Я много чего говорю.

– Ты говорил, что ты мой должник.

– Наверно, так и есть. Раз ты говоришь.

– И сейчас я прошу тебя об услуге.

– Что я могу для тебя сделать, Фаррелли?

– Избить Боба Спенсера.

На том конце линии помолчали.

– Зачем?

– Он избил Стива Миллера. Так что заслужил.

– Боб работает на меня, Фрэнк.

– Мне казалось, он уволен.

– Верно. И тем не менее.

– Значит, ты не хочешь оказать мне услугу?

– Да нет, хочу.

– Я и прошу сейчас об услуге.

– Может, что-нибудь другое, а?

– На сей раз нет.

– На сей раз? Помнится, я обещал тебе только одну услугу.

– Все ж таки помнишь.

– Черт, а почему ты сам шкуру с него не спустишь, Фаррелли?

– Подумай как следует. Мне нельзя.

– Нельзя?

– Я член Комиссии, Клинтстоун.

– Одной затрещины хватит?

Фрэнк помедлил. Справедливая ли это плата за все, что натворил Боб Спенсер? Затрещина? От Артура Клинтстоуна? Явно маловато. Фрэнк предпочел бы, чтобы Боб Спенсер получил такой же удар, какой нанес Стиву, а еще лучше, чтобы вдобавок треснулся головой, впал в кому, стал овощем и оставался таким, пока не отключат аппараты, поддерживающие его жалкую и недосягаемую жизнь. Не зря же в Библии сказано: око за око, зуб за зуб. Фрэнк понимал это однозначно: речь идет о своего рода равновесии; чтобы восстановить покой и порядок, на удар следует ответить таким же ударом. Тут все равно как распределять груз в судовом трюме. Если не ответить, Фрэнк опрокинется и никогда больше не восстановит равновесия. Но Артур Клинтстоун не больно-то рвется сотрудничать. Готов разве что на затрещину. Хотя Боб Спенсер все ж таки перепугается, а это лучше, чем ничего.

– О’кей. Дай ему затрещину.

– Я скажу, что ты меня попросил. Так и знай.

– Говори что хочешь. А после позвони мне.

Фрэнк положил трубку и стал ждать. Он был один в доме на Эйприл-авеню. Марк умер. Он ходил взад-вперед по комнатам. Когда дело будет сделано, он поедет домой к Бленде и уладит их отношения. Минуло семь, и он начал беспокоиться. Ведь не часы же требуются, чтобы дать затрещину Бобу Спенсеру? Надо чем-нибудь заняться, чтобы скоротать время. Ему пришло в голову, что сейчас малый сочельник, а мать и одной звездочки не подвесила. У нее хватало работы в гостинице, поскольку в Кармак нахлынули толпы паразитов, норовящих нажиться на двух бедных девчонках. Но скоро этому конец. Фрэнк сходил в сарай, поискал коробку с рождественскими украшениями. Но не нашел. Поискал на кухне. Тоже безуспешно. И рассердился. Как бы хорошо чуток украсить дом к возвращению матери. Только вот все лежит не на месте. Тут наконец зазвонил телефон. Артур Клинтстоун. Фрэнк услыхал тяжелый вздох и тихий, невнятный голос:

– Все пошло малость наперекосяк, Фрэнк.

– Наперекосяк?

– По-моему, лучше тебе приехать и глянуть самому.

– Ты где?

– Возле миллеровской мастерской.

– Я не хочу говорить с Бобом.

– Это будет сложновато, Фаррелли. Приедешь?

Фрэнк поехал к миллеровской мастерской. Его одолевало дурное предчувствие. Он припарковался за Артуровым фургоном и увидел на переднем сиденье двоих – Артура и Боба. Вышел из машины. Артур вылез из фургона. Боб, к счастью, остался на месте. Спит или без памяти? Фрэнк кивнул на ветровое стекло:

– Что с ним?

Артур попытался закурить, но руки так тряслись, что в конце концов он отказался от этой затеи. На подбородке у него была ссадина, под левым глазом – порез. Вид совершенно жалкий.

– Он мертв, Фрэнк.

– Мертв?

– Да, черт возьми! Боб Спенсер мертв!

– Мертв! Никто же, блин, не просил тебя его убивать!

Артур схватил Фрэнка, притянул к себе:

– Мы оба тут замешаны. Ты просил меня это сделать!

– Я не просил бить его до смерти!

– Думаешь, я хотел? Да?

– Я не знаю, как все было, Артур. Что произошло?

Артур наконец отпустил его, сел на подножку:

– Я договорился с Бобом встретиться здесь. Он, видно, решил, что речь о работе. Пришел, сел в машину, спросил, в чем дело.

– Что произошло, Артур?

– Я сказал, что, к сожалению, должен дать ему затрещину. Мол, Фрэнк Фаррелли попросил. И так и сделал. Отвесил ему затрещину. Несильно. Однако Боб не стерпел и вмазал мне. То есть не так, как я, а кулаком, понимаешь, пришлось мне защищаться, верно? И вдруг он вздохнул этак со всхлипом и помер.

– Ты уверен?

– В чем?

– Что он помер.

Артур Клинтстоун встал, оба подошли к пассажирской дверце. Глянули на Боба Спенсера. Тот сидел откинувшись назад, лицо посинело, язык до половины вывалился изо рта. Боб Спенсер был мертв. Дело сделано. Фрэнк не то чтобы опечалился. Кто станет скучать по Бобу? Вероятно, никто. Разве Кармак или, допустим, весь мир станут хуже оттого, что Боба Спенсера нет в живых? Вряд ли. Боб Спенсер получил по заслугам. Артур принялся сновать туда-сюда, пинать покрышки, причитая:

– Что нам теперь делать, Фрэнк? Что делать?!

– В любом случае не паниковать. И не голосить.

Артур Клинтстоун зажал рот ладонью, поглядел в сторону Эйприл-авеню, где не было видно ни огонька и ни души.

– Можно бросить его в реку, – прошептал он.

– Она замерзла. Вдобавок там Стив. По-твоему, так можно?

– Тогда придумай что-нибудь получше. Мне недосуг тут торчать. Меня мальчишки ждут! Черт бы тебя побрал, Фаррелли! Я знал, что от тебя одни неприятности.

Фрэнк обиделся:

– Раньше ты этак не говорил. Хотел оказать мне услугу. А теперь мы сидим тут с этим сволочным покойником. Это от тебя одни неприятности, Клинтстоун.

– Надо от него избавиться.

– Или потолковать с Шерифом.

– И что тогда? Если мы потолкуем с Шерифом?

– Ты можешь сказать, что так произошло ненароком. Несчастный случай.

– Я? Я могу сказать? А как насчет тебя?

– Я Боба Спенсера не трогал.

– Тогда я скажу, что ты его заказал. Все знают, какие у тебя были отношения с Бобом Спенсером.

Теперь уже Фрэнк присел на подножку. Шериф не дурак. Мигом сложит два и два. Фрэнк смекнул, что положение у него хреновое. Будет новый скандал. Опять, глядишь, сбегутся репортеры и любопытные. Их жизнь перевернется. А ни одна жизнь не терпит переворотов вверх тормашками. Фрэнк встал, хватил кулаком по боковому зеркалу, оно треснуло, стало похоже на паутину в рамке. Артур наконец закурил.

– Черт бы тебя побрал, Фаррелли. Черт бы тебя побрал!

Фрэнк посмотрел на свои окровавленные пальцы и почему-то вдруг успокоился. Он толком не знал, в чем тут дело и откуда взялось спокойствие. Словно куски головоломки легли на место. Он это сделал не ради себя. А ради Стива, и не только ради него, но и ради Бленды тоже. Оказал им услугу, живым и мертвым, которым служит. В сущности, весь Кармак может сказать ему спасибо. Он сделал это ради города.

– Что теперь будет? – шепотом причитал Артур. – Что будет?

– Слушай внимательно, – сказал Фрэнк.

Он нашел в мастерской еще одну пустую канистру, налил в нее бензина, поставил сзади в фургон. Они сели по обе стороны от Боба Спенсера. С погашенными фарами поехали к дому Мартина Миллера, который принадлежал теперь Фрэнку Фаррелли и от которого были одни только хлопоты. На повороте у реки Боб Спенсер вдруг повалился вперед, врезался лбом в приборную панель. Изо рта потекла кровь, клочок языка, точно красный слизень, упал Фрэнку на колени. Фрэнк смахнул его на пол. Артур чуть не заехал в канаву, но быстро выровнял машину. Усадить труп как следует не было возможности. Вдруг кто увидит и что тогда подумает? Что Боб Спенсер спит или в стельку пьян? Вероятно, последнее. Но никто их не видел, во всяком случае, так им казалось. Черная тишина после похорон Вероники продолжалась.

– Никогда нам от этого не избавиться, Фрэнк. Никогда.

– Есть идея получше?

– Только-только все стало налаживаться. Так на́ тебе! Эта хрень! Черт бы тебя побрал, Фаррелли!

– Ты уже говорил.

Они подъехали к усадьбе. В воздухе замельтешили снежинки, вот и хорошо, заметет следы. Артур припарковался у калитки.

– Там вроде свет, – сказал он.

– Где?

– В окне посередке.

Некоторое время они сидели, глядя на дом. Повсюду темно.

– Померещилось тебе, – сказал Фрэнк.

– Наверно.

Боб Спенсер издал какой-то мерзкий звук. Мертвый Боб Спенсер трясся и дергался. Сперва Фрэнк не понял, что происходит. Может, он все ж таки не помер? Но потом сообразил. Вонь похлеще аммиака наполнила кабину. Боб Спенсер опорожнялся от шлаков, хоть и помер. Фрэнк распахнул дверцу и вывалился наружу, жадно хватая ртом холодный ночной мрак, голова так кружилась, что пришлось присесть на корточки, иначе бы упал. Артур последовал его примеру. Немного погодя оба очухались. Фрэнк сходил в сарай за тачкой, и они с трудом взвалили на нее Боба Спенсера. Канистру с бензином Фрэнк пристроил у него между колен. Закатить тачку на взгорок, к дому, оказалось непросто. Артур подталкивал сзади, Фрэнк тянул. Но склон был гладкий, несколько раз они соскальзывали вниз и начинали все сызнова. Продолжалось так довольно долго. Смерть двигать тяжко. Наконец добрались доверху. Оставалось одолеть три кривые ступеньки на веранду. Артур резко выпрямился:

– Кажись, я что-то слышал, Фрэнк.

Оба замерли, прислушиваясь. Когда прислушиваешься, непременно что-нибудь да услышишь: обломившуюся ветку, какого-нибудь зверька, живущего в потемках, ветер или хоть шум воды подо льдом. Это они и слышали.

– Померещилось тебе, – сказал Фрэнк.

– Наверно.

– Ничего тут нет. Только река.

– Только река, ну да.

Они затащили Боба Спенсера на веранду, посадили в кресло, где обычно сиживал Мартин. Артур решил, что теперь Фрэнк справится один, и поспешил к фургону. Фрэнк положил Бобу на колени пустую пивную бутылку, облил бензином его ботинки и пол от порога до лестницы. Но когда хотел поджечь и отделаться таким манером и от Боба Спенсера, и от этой халупы, владеть которой ему отнюдь не хотелось, поджигать оказалось нечем, а заходить в дом и искать там спички или зажигалку он был не в силах, как и рыться в карманах Боба Спенсера. И вот тут Фрэнк запаниковал. Ему тоже стало что-то мерещиться. Он бегом спустился к фургону, где Артур в полном защитном снаряжении вычищал кровь, испражнения и прочие следы.

– Зажигалка! – крикнул Фрэнк.

– Блин, где Бобов язык?

– Да хрен с ним!

– Я не стану ездить по округе с куском его языка в машине!

– Зажигалка, Артур!

– В кармане куртки! Черт бы тебя побрал, Фаррелли! Только-только все стало налаживаться!

Фрэнк наконец нашел зажигалку, хотел было побыстрее вернуться к дому и со всем покончить, однако сил почти не осталось. Он шел медленным, вялым шагом, и время, затраченное на этот короткий путь, вместило больше чем всю его жизнь. Как я сюда попал? – думал он. Знать не знаю. Просто так вышло. Но ничего не выходит просто так. Всё с чего-то начинается. С чего-то начинается и идет, идет. Все началось, когда он получил должность Посредника? Началось и пошло, пошло прямиком к этой нереальной ночи? Или когда отец упал с лестницы и угодил на кем-то брошенную косу? Или когда закрыли станцию и он стал никому не нужен, поскольку поезда мчались мимо? Не все ли равно. Всю ярость как бы выкачали. Словно в нем открылся кран и его существо вытекло вон. Надо повторить давешние размышления, заново обмозговать сделанные выводы, что он, мол, сделал это ради Кармака и ради того мира, куда попадешь, покинув Кармак. Ну вот наконец-то веранда, можно сесть и передохнуть. Луна плыла над финалом спектакля. Теперь не дома один только Боб Спенсер, щербатая рожа. Фрэнку почудился смех Стива. Смех приятеля словно бы придал всему смысл. Но и смеха уже не слышно, он сидел и слушал реку, уносившую подо льдом память о Стиве, слушал глухой гул, замиравший в тусклом свете, который тащила с собой луна, пока и он не растаял в окружающей тьме. Боб Спенсер чуток сполз с кресла. Холод заморозил его лицо в белой ухмылке. Язык по-прежнему свисал из угла рта. Бензин капал по ступенькам из шпал и обломков рельсов. Фрэнк щелкнул зажигалкой, поднес огонек к каплям, а когда пламя потекло к башмакам Боба Спенсера, отвернулся и пошел вниз, к машине, чувствуя, как в спину бьет жар. Снег стал оранжевым, небо тоже. Артур Клинтстоун сидел за рулем, по-прежнему в белом защитном комбинезоне с застежкой-молнией и капюшоном. Похожий на астронавта. Теперь вернемся с луны домой, подумал Фрэнк, залезая в кабину. Секунду оба смотрели на дом, который был уже не домом, а огромным костром, и костер этот скоро догорит и рассыплется золой и пеплом. Потом тронулись с места. На повороте у реки Фрэнк попросил Артура сбросить скорость. Хотел глянуть, там ли еще белый парус, не вмерз ли в лед. Но ничего не увидел.

– Теперь душа Стива освободилась, – сказал Фрэнк.

– Черт, не говори так. Ты меня пугаешь.

Артур прибавил газу, и до самой миллеровской мастерской оба не проронили ни слова. На часах было одиннадцать. Фрэнк вылез из машины и вдруг заметил клочок Бобова языка. Возле рычага скоростей.

– Остаток Боба Спенсера, – сказал он, показывая туда.

Артур смотрел прямо перед собой.

– Если спросят, я все расскажу. Так и знай, Фаррелли.

– Убил его ты. Я только помог тебе избавиться от трупа.

– Ты просил меня это сделать.

– Опять ты за свое? Я просил тебя дать ему затрещину.

– Затрещину? Ты сказал, чтобы я его избил. А затрещину предложил я.

– Так и скажем, Клинтстоун.

Они разъехались в разные стороны и никогда больше друг с другом не говорили.

Сначала Фрэнк заехал к Бленде. Надо рассказать ей, что произошло. Дом Мартина сгорел. Нет, их дом сгорел. Наверняка можно будет получить страховку, ведь раз он унаследовал дом, то и страховку тоже. Теперь они смогут уехать из этой дыры. А она скажет в ответ, что теперь Фрэнк говорит точь-в-точь как в старых фильмах, которые она в детстве слышала под своей кроватью, лежа без сна, в мечтах. Но она, конечно же, захочет уехать с ним из этой дыры, хоть сегодня ночью. Так Фрэнк представлял себе все это, как заключительную сцену из фильма, пусть даже фильм был паршивый до самого финала, а это финал, и по большому счету его вполне достаточно. Никто не открывал. Он позвонил еще раз, с тем же успехом. Спустился вниз, стал на тротуаре, на темной улице. Через некоторое время начал зябнуть. Стоял, хлопал себя по плечам и вдруг подумал, отчего не подождал на лестнице в доме или в машине. И испугался. Он совершал никчемные поступки. Сел за руль, едва сумел обхватить его закоченевшими пальцами, поехал в мэрию. Бленды и там не было. Тогда Фрэнк в конце концов вернулся на Эйприл-авеню. Мать еще не пришла. Он разделся, запихал грязную одежду в стиральную машину, долго стоял под душем, все казался себе недостаточно чистым. Продезинфицировал порез на руке, посмотрел в зеркало. Он изменился? Стал за эту ночь другим? Разницы не видно. Потом сел в халате за кухонный стол, выпил пива. Ничего не было, думал он. Боб Спенсер не умер. Дом Мартина не сгорел. Фрэнк никак не мог избавиться от тяжкого холода. Около двух ночи вернулась мать.

– Где ты была?

– В гостинице. Ты что, не знаешь, что она открыта?

– Знаю. Для кучи идиотов, которые вдруг нашли Кармак очень интересным.

– Идиоты платят денежки. Ты и этого не знаешь?

– Не мешало бы им быть посдержанней и выказать Марион хоть немного уважения. И Веронике тоже. Да и всем нам.

– Что с тобой, Фрэнк?

– Ничего. Почему ты спрашиваешь?

Мать сняла пальто, села на стул и бросила на Фрэнка взгляд, показавшийся ему совершенно незнакомым. Это она за ночь изменилась? Может, все вокруг изменились, кроме него самого? Значит, и Бленда стала другой и, вероятно, больше не хочет иметь дела с Фрэнком. При этой мысли Фрэнк не на шутку испугался.

– Так или иначе, последний уехал, – сказала мать.

– Вот и хорошо.

– Что хорошо?

– Что последний уехал.

– По мне, так могли бы и задержаться немножко.

Мать положила на стол солидную пачку купюр. Фрэнк некоторое время сидел молча, прикидывая, сколько там может быть. Явно немало. Много, за считаные-то дни.

– Надеюсь, ты перед ними не заискивала, – сказал он.

– Заискивала? Ты о чем?

– Сама знаешь.

– Нет, не знаю, Фрэнк. Объясни, что ты имеешь в виду.

– Что ты не распускала язык. Есть у тебя привычка болтать.

– Да о чем мне с ними болтать?

Фрэнк проводил взглядом мать, которая отошла к буфету, спрятала деньги в коробку от печенья.

– Обо мне, к примеру.

Мать засмеялась и снова села.

– О тебе? А с какой стати я стану с кем-то говорить о тебе?

– По-твоему, это было бы странно?

– Да, по-моему, странно.

Фрэнк опять обиделся. Неужели никто не понимает, чту ему пришлось пережить? Он наклонился над столом:

– Как-никак именно я сообщал родителям. Оба раза. Так что было бы не очень уж странно, если б кто захотел поговорить и со мной, а?

– Но никто ведь не захотел, Фрэнк.

– А сказать тебе почему? Потому что никто про меня не знал. Никто не знал, чем я занимаюсь. Ты ведь тоже не знаешь.

– Чего не знаю?

– Не знаешь, каково приносить такие вести. Это больно. И мне больно не меньше, чем им.

– Нет, все же тем, кто получает такие вести, куда хуже. Но ты ведь вроде дал подписку о неразглашении? Сам хвастался, когда получил должность.

Фрэнк сдался. Никто не понимал, какое бремя взвалили ему на плечи. Даже родная мать не понимала.

– Иди спать, – сказал он.

Она посмотрела на него в упор:

– Где ты был?

– А ты как думаешь?

– От тебя пахнет бензином.

Фрэнк встал, быстро провел ладонью по лицу и тоже почуял запах.

– Я в мастерскую заезжал.

– Что тебе там понадобилось?

– Она моя. По наследству. Ты забыла?

– А у Мартина ты точно не был?

Фрэнк отошел к окну. Отсюда тот дом не увидеть, но небо на востоке вроде как золотисто-желтое. Нет, ему показалось. Просто светает. Скоро утро.

– Что мне там делать?

– Ты же и дом с участком унаследовал?

– Да, а что?

– Ничего.

Фрэнк повернулся к матери, хватил кулаком по столу:

– Черт, понятно теперь, о чем ты!

– Я сварю тебе кофе.

Мать разогрела остатки вчерашнего кофе, налила две чашки. Фрэнк сел, отхлебнул. Кофе отдавал горечью, будто металл во рту. Ярость отхлынула. Скоро совсем уйдет. Он словно ребенок, слишком уставший злиться.

– Ты Бленду не видела? – спросил он.

– Ишь какой любопытный.

– А просто сказать нельзя?

– Могу только сказать, что она заходила сюда.

– Сюда?

– Я же сказала, Фрэнк.

– Зачем она заходила?

Мать заупрямилась:

– Не скажу.

– Не скажешь? Почему?

– Потому что это секрет.

– У тебя с Блендой общие секреты?

– Может, да. А может, и нет.

Если бы не усталость, он бы еще раз хватил по столу.

– Ты же никогда не умела хранить секреты.

– Много ты знаешь, Фаррелли-младший. – Мать накрыла ладонью руку Фрэнка. – Относись к Бленде по-хорошему. Она добрая девушка.

Фрэнк опять насторожился:

– Она что-то говорила? Что я, мол, плохо к ней отношусь?

– Что у тебя с рукой?

– С рукой?

– Ты подрался?

Фрэнк не поднимал глаз, мать наконец отпустила его руку. Между костяшками пальцев проступила кровь.

– Ты прекрасно знаешь, что я никогда не дрался. Дрался Стив.

– Что же ты делал?

– Говорю же, я заезжал в мастерскую. Наверно, задел там за что-то и поранился.

– Сам не знаешь?

– Мне хватает о чем подумать, верно? Это всего лишь ссадина. И мне начинают надоедать твои вечные причитания.

Мать достала из сумки платок, дала ему.

– Она просто хотела занять немного елочных украшений, Фрэнк.

– Украшений? Зачем? У нее нет своих?

– В том-то и секрет. И не спрашивай больше, Фрэнк. Все равно ничего не скажу.

Фрэнк обмотал руку платком, капли крови просачивались сквозь тонкую белую ткань.

– Какой секрет? Скажи, и дело с концом.

– Она готовит тебе сюрприз, Фрэнк.

– Какой еще сюрприз? Ты же знаешь, я не любитель сюрпризов.

– Да, ты любишь только удивлять других. Но этот сюрприз тебе понравится.

– Вот как? Ну, выкладывай!

– Она делает то, чего хотелось тебе, Фрэнк.

– Да? Я ни о чем ее не просил.

– Украшает дом Мартина. То есть ваш дом.

Мать встала, открыла коробку от печенья, словно желая удостовериться, что деньги по-прежнему там, а может, хотела полюбоваться редким заработком. У Фрэнка пересохло в горле. Больше он ни о чем не спросит. Если не спросит, значит ничего и не случилось. Но не мог не спросить:

– Так Бленда сейчас там? В доме?

– Во всяком случае, она там была. Но когда она приедет за тобой, не говори ей, что я проболталась. Обещаешь?

Мать быстро поцеловала его в щеку, Фрэнк не помнил, когда такое случалось последний раз, пожалуй, когда он был мальчишкой и она еще возлагала на него надежды. Она что же, опять надеялась на него, на него и на Бленду? Мать взяла коробку от печенья под мышку, ушла к себе. Без малого два часа ночи. Ждать – вот единственное, что ему оставалось. Сколько пройдет времени, пока мозг осознает случившееся, осознает целиком и полностью, по мере возможности? Тут вроде как с едой? Если хочешь наесться как следует, есть надо не торопясь, так, наверно, и чтобы осознать, надо думать не торопясь? Прими все таким, как есть, твердил он себе. Будь что будет. Пусть даже слишком поздно говорить о том, что будет. Все уже случилось. И тем не менее он немного успокоился. Теперь беда постигла его, верно? Около семи у ворот послышались шаги. Может, Бленда пришла. Так он сказал себе. Бленда пришла. Но пришла не она. Он открыл, прежде чем в дверь постучали. Тусклый, какой-то брезентовый свет висел над запущенными, промерзшими садами и брошенными домами Эйприл-авеню. Шериф снял шляпу. Доктор стоял у него за спиной. Принесли дурную весть вдвоем. Недоставало лишь Пастора. Вид у обоих был измученный, нездоровый.

– Может, вы уже слыхали? – спросил Шериф.

– Нет. А что?

– У Мартина ночью случился пожар. То есть у вас. Дом-то теперь ваш.

– Пожар потушили?

– Гореть там уже нечему, Фрэнк. Если не считать…

Шериф замолчал, потупился. Доктор отодвинул его в сторону:

– Давайте-ка зайдем в дом, Фрэнк. Холодно.

Он впустил их. Сели на кухне. Посматривая друг на друга, быстро, украдкой. Потом Шериф положил шляпу на стол и продолжил:

– Там кое-кто был.

– Кто же?

– Мы думаем, Боб Спенсер. Он сидел на веранде.

– С чего бы это ему сидеть у Мартина на веранде? На моей веранде?

Первым делом в голове мелькнуло: как легко врать. И лучший способ врать – задавать вопросы. Доктор достал сигарету, но не закурил.

– Пока что мы не можем сказать с уверенностью…

Доктор встал. Убогий спектакль, подумал Фрэнк. Они запинались, перебивали друг друга, медлили и мямлили. Зрелище недостойное. Они делали все то, чего, как ему внушали, делать нельзя. Ему казалось, он заслуживал лучшего.

– Если у Боба Спенсера есть родня, я готов их известить, – сказал Фрэнк.

– Сегодня это не понадобится.

– Не понадобится? Я ведь должен выполнять свою работу. Я…

– На сей раз весть получаешь ты, Фрэнк. Там был еще один человек.

– Еще один? Кто?

– Бленда. Бленда Джонсон.

Фрэнк не знал, как ему реагировать. Вспомнил одну из первых фраз Шерифа: горе непредсказуемо. Может случиться все. Он и сам так говорил и видел своими глазами, что у каждого человека своя беда. Смотрел на них, то на одного, то на другого, – лица в грязных потеках, искаженные, едва узнаваемые. Они тоже изменились за эту ночь? Фрэнк бросил взгляд в окно. Ветер швырял калитку.

– Бленда? Я не понимаю. Она была там?

– Скверно это для вас, Фрэнк. Мы ведь знаем, как вы были близки.

Шериф опять умолк. Фрэнк положил голову на руки и немного погодя заплакал. Искренними слезами. Никто не скажет, что это не так. Они его не успокаивали. Теперь его черед. Теперь следовало проявить внимание к нему. Теперь речь о нем. Жаль Фрэнка Фаррелли. В нем распространился какой-то жар, кончики пальцев задрожали. Продолжалось так недолго. Окровавленным платком он утер слезы. Шериф положил руку ему на плечо:

– Нам всем тяжело, Фрэнк. Мы потеряли замечательную женщину.

– Что она там делала?

– Ты хочешь сказать, что они там делали?

– Я спрашиваю, что там делала Бленда.

– Мы точно не знаем. Думаем, она украшала дом. Во всяком случае, на полу лежали провода и рождественские фонарики, насколько мы могли разглядеть. Такие вот дела.

– Такие дела? Что это значит?

Опять молчание и беглые взгляды, соскальзывающие на гладкую клеенку.

– У Бленды и этого Спенсера был роман, – сказал Доктор. – Так что…

– Был?

– Был раньше. Может, он решил попытать счастья еще раз. Или…

– Попытать счастья?

– Не усложняйте, Фрэнк, ситуация и без того тяжелая. Вообще, все это между нами, пока нет полного подтверждения.

– Стало быть, еще нет уверенности, что это Бленда?

– Или Боб Спенсер? Да, уверенности пока нет. Пока только бахрома от ковра-самолета. А нам не хочется выставить себя дураками еще раз, верно, Фаррелли?

– Какая еще бахрома?

– Ну, скажем, с чего начался пожар.

– Может, с электропроводкой непорядок. Если она украшала дом к Рождеству…

– Может быть. Но там валялась канистра. Как мы видели.

Шериф взял было шляпу, но передумал и положил опять на стол.

– Пожалуй, мне следует спросить вас, где вы были ночью. И вчера вечером.

– Я что, под подозрением? Вы приходите сюда и подозреваете меня, когда погибла моя невеста?

– Вы были помолвлены?

– Да. Мы помолвлены. То есть были помолвлены. И возможно, Бобу Спенсеру это не особенно нравилось. Если вы понимаете.

Фрэнк опять заплакал, трясся всем телом, ему хотелось лечь на пол, он ведь мог, мог делать что угодно, потому что его постигло огромное несчастье и он был свободен. Горе освободило его. Шериф покачал головой:

– Черт, Фрэнк. У меня нет выбора. Я буду расспрашивать всех и вся, что они делали, что видели, что слышали или что им приснилось нынче ночью. Золотую рыбку твою и ту спрошу, где она была ночью!

Фрэнк поднял взгляд:

– Марк тоже умер.

Снова тишина. Только ветер за окном швыряет калитку. Тишина хуже всего. Когда все молчат, врать труднее. Но Фрэнк не врал. Чувства его были искренними. Горе было искренним.

Шериф наклонился вперед:

– Что у вас с рукой, Фрэнк?

– Порезал стекляшкой. Уронил аквариум на пол.

– Пожалуй, это не самое худшее из сегодняшних происшествий. Можете сказать, где вы были?

– Колесил по округе. Заезжал к Бленде. Но ее дома не оказалось. Заглянул в мэрию. И в мастерскую. Потом сидел здесь.

– И разбили аквариум?

– Нет, аквариум я разбил несколько дней назад. Но осколки на полу остались.

– Когда вы заезжали к Бленде?

– Около одиннадцати, по-моему. Но ее не было дома. Во всяком случае, она не открыла.

– Вы не знали, что она собирается украшать тот дом?

– Нет. Она готовила сюрприз.

Шериф наклонился еще ближе:

– Я не совсем понимаю, Фрэнк. Если она готовила сюрприз, откуда вам это известно?

– Мать рассказала. Вы ее знаете. Не может не разболтать. Не может удержаться.

Некоторое время все молчали. Фрэнк начал зябнуть. Чувствовал сквозняк от входной двери, тянуло из замочной скважины, из щели под дверью, и холод охватывал его колени. Он не сумел усидеть спокойно.

– Мы очень расстроены, – сказал Доктор. – В самом деле. Если вам что-то потребуется и вообще, вы только скажите. Ладно?

– Спасибо. Это я ценю. Это поддержка в…

В третий раз за утро он разрыдался, но глаза были сухие, воспаленные. Он лишь раз-другой всхлипнул. Приятно чувствовать боль. Он жив. Мужчины встали, один за другим. Фрэнк проводил их к выходу. Ему хотелось поехать с ними на пожарище, ведь это его пожарище, он хозяин золы, и обугленных остатков рождественских украшений, и черного от сажи снега. Он имеет права на все это. Шериф сказал, что они ждут подкрепления, криминалистов, техников, самим не справиться, вот и пришлось отбросить гордость и попросить помощи. После случившегося с девушками они под пристальным наблюдением. Как только что-нибудь выяснится, Фрэнку сообщат. Они сели в машину и уехали. Когда он вернулся на кухню, там была мать.

– Что ты натворил, Фрэнк?

– Ты подслушивала?

– Ответь. Что ты натворил? Что натворил?

– Блин, о чем ты?

– Не сквернословь при мне, Фрэнк.

– Читаешь мне мораль, когда я только что узнал, что Бленды нет в живых? Сгорела. В моем собственном доме.

Фрэнк шагнул к матери. Та попятилась. Он испугался. Мать боится. Он видел. Боится родного сына.

– Мне сейчас очень нелегко, мама. Я потерял…

Он не сумел продолжить, оперся о кухонный стол, липкая клеенка приклеилась к ладони.

– Бензин, Фрэнк. От тебя пахнет бензином.

– Сколько раз повторять, я заезжал в Стивову мастерскую.

– А если я скажу, что не верю тебе?

– Почему это не веришь?

– Я и в тот раз тебе не поверила. Так и знай.

Фрэнк оторвал руки от клеенки, отклеились они не сразу, и секунду-другую казалось, будто он сейчас поднимет весь стол за эту клеенку. Но она все же отцепилась, упала на место, он выпрямился, посмотрел в окно, не идет ли кто еще утешить его, принести соболезнования, но никого там не было, да и кто бы мог вдруг прийти? Тех, кого он знал, кто не был ему безразличен, нет в живых – Стива, Мартина, Бленды, отца. Он видел только белое безлюдье Эйприл-авеню, где все выставлено на продажу, а покупать никто не хочет.

– Ты о чем? Какой тот раз?

– Когда умер твой отец.

– И что?

– Это не был несчастный случай.

– А что это было?

– Ты толкнул лестницу. Это не был несчастный случай. Я сама видела. Стояла там, где ты сейчас, и видела.

– Ты обвиняешь меня в убийстве отца? Родного отца?

– Что я видела, то видела.

– Может, я и задел лестницу. Но умер-то он не от падения. А оттого, что там лежала коса.

– Я бы не удивилась, если б ты ее туда и подложил.

Фрэнк повернулся к матери, схватил ее за плечи:

– А ты послала Бленду в дом с допотопными рождественскими гирляндами и испорченными проводами. Вот тебе и пожар, старая карга!

– Пусти меня.

Фрэнк разжал руки, прошел к себе, переоделся в чистое. Черный костюм сегодня вполне уместен, хоть он и не на службе. Когда он вернулся на кухню, мать стояла на прежнем месте. Она пальцем не шевельнула и, похоже, не собиралась шевелить.

– Куда ты? – прошептала она.

– Пожалуй, пойду на работу.

– Сейчас?

– Мне надо отвлечься. Мир не стоит на месте, даже когда…

Мать заплакала. Фрэнк увидел, как ее лицо расплылось. Исчезло. Она плакала вместо него. Настоящими слезами. Он благодарно погладил ее по щеке:

– Это был несчастный случай, мама.

Она кивнула несколько раз, до смерти перепуганная и покорная.

– Огромное несчастье постигло меня, мама. Никто…

Голос у него сорвался, он уткнулся головой ей в плечо. Почувствовал, как она обняла его за шею. И опять проникся благодарностью. Она утешала его. А ему необходимо утешение. Он его заслужил. Так они стояли некоторое время. Потом она отстранила Фрэнка от себя, медленно и решительно, показала на него пальцем:

– Я больше не желаю иметь с тобой дело. Понятно?

– Мама…

– Понятно тебе? Я больше не желаю иметь с тобой дело!

Фрэнк отшвырнул ее грязный платок и вышел. Машину оставил, зашагал пешком по Эйприл-авеню. Холодно, безветренно и на удивление светло. Тонкий снежок, иней укрыл все вокруг, превратил все предметы в совершенно незнакомые, ненужные украшения, наполнил утро сиянием и хрустом. Он добрался до железнодорожных путей. Следы девушек убраны. Он нагнулся, положил руку на рельсы и ощутил на западе вибрацию, далекий шум, который тоже исчез, оставив странную и пустую тишину. Пошел дальше, мимо закрытой станции. Никого не встретил, и ему навстречу никто не вышел. Что ему делать со всей этой бедой, раз нет никого, кто мог бы ею восхищаться? Его беда не показала себя во всей красе. Мясная лавка Билла Мак-Куайра по-прежнему на замке. На подоконнике копошатся насекомые. Напротив, на вывеске «Кабачка Смита», погасло еще несколько неоновых букв, не вывеска, а сгоревший, искореженный алфавит. В канаве валялось меню, заманивало дежурными блюдами, которые давным-давно стали вчерашним днем. На двери парикмахерской Стаутов висела та же табличка «Закрыто». После короткого горячечного подъема Кармак, это разоренное место, опустился еще ниже. Фрэнк огляделся. В холодном свете все как бы придвинулось ближе, а одновременно улицы и ландшафт расширились в пустую пустоту, пустую открытость, окруженную пустотой, и он был ее центром, находился под стеклянным колпаком, где все оцепенело от холода; звуки, которые он слышал, были глухими, негромкими, скоро и они утихли, скоро и для него не осталось места в этой тесной пустоте. Он чувствовал себя обманутым – обманутым всеми. И сказал себе: Не найдется сейчас человека, которому хуже, чем мне. Он заслуживал внимания. Заслуживал больше, чем кто бы то ни было. Ему хотелось заботы. Очень хотелось. Но никого рядом не было. Никто его не видел, а значит, все напрасно. Несколько часов он бродил по сиротливым улицам, и никто его не остановил. В конце концов он очутился на кладбище. Зашел туда, с трудом отыскал могилу отца у восточной стены. Он давно там не бывал. Запамятовал, когда приходил последний раз. Наверно, когда горе по отцу утихло и всем стало неинтересно. Все эти годы мать ухаживала за могилой. Даже в плохие времена усопшим не должно быть плохо, говорила она. Фрэнк не хотел думать о ней. На маленьком участке хватит места для нескольких покойников. Здесь можно похоронить Бленду. У него будет новая могила, куда можно прийти. Он обещал себе навещать ее каждое воскресенье, может быть даже чаще, а в День Всех Святых зажигать на кладбище красивые свечи. Кто-то окликнул его по имени. Фрэнк обернулся. В дверях ризницы стоял Пастор, жестом подзывая его к себе. Фрэнк медленно направился к нему. Как идет скорбящий? Он ссутулился. Зашаркал ногами, побрел. Остановился перед Пастором и выпрямился, медленно, с трудом.

– Мой платок у вас с собой? – спросил Пастор.

Фрэнк только посмотрел на него, на этого жалкого, хворого человека, который пачкал горе, марал боль, пятнал необычное, делал все будничным и мертвым. Фрэнк обиделся и разозлился. Потом кое-что придумал. Он больше не связан подпиской о неразглашении. Она упразднена. Фрэнк сам ее упразднил. И мог говорить. Хватит жечь себя изнутри, и, едва подумав об этом, он заплакал:

– Разве вы не знаете, что случилось? В доме у Мартина?

Пастор взял его руку на мгновение, сразу же отпустил и вздрогнул, словно от Фрэнка тянуло холодом.

– Завтра захватите его с собой. Платок. На рождественскую службу.

– Я думал, вы на больничном.

– Я – слуга Господень, Фаррелли.

Пастор улыбнулся и закрыл тяжелую дверь. В воздухе висел пар от его дыхания, белое облачко, растаявшее в голубом, электрическом холоде. Больше Фрэнку здесь делать нечего. Избавительная, законченная мысль. Он вернулся на Эйприл-авеню. Как наяву видел перед собой магнолии с их цветением в то недолгое время, когда все было хорошо, у каждого был автомобиль в гараже и курица в кастрюльке. Мать куда-то ушла. Или, может, просто спала. Фрэнк все равно не хотел иметь с нею дело. Взял коробку от печенья, сунул купюры во внутренний карман, несколько штук для виду оставил, прошел к машине, сел за руль и в последний раз глянул на неказистый приземистый дом с узкой верандой, которую отец соорудил, когда все были молоды, а большинство еще не родилось. Надо будет починить водосток, подумал Фрэнк, проехал к миллеровской мастерской, залил бензин, прихватил баллончик с краской и направился к выезду из города. Там он припарковался, вылез из машины, прошел к указателю: Кармак, население 4897 чел. Закрасил спреем две последние цифры и принялся вычитать умерших: мистера Стаута, Джимми Стаута, миссис Рут Клинтстоун, Марион Перкинс, Мартина Миллера, Стива Миллера, Боба Спенсера и Бленду Джонсон. А под конец и себя. Теперь там стояло: Население 4888 чел. Он поехал дальше вдоль Снейк-Ривер, что текла подо льдом. Вот и первый перекресток. Повернешь налево – попадешь в Сульванг, направо – к морю. Ничего сложного. Фрэнк никогда не видел моря. И надеялся, что успеет добраться туда, прежде чем его перехватят. Не то чтобы Фрэнк Фаррелли заслужил, но, может, на сей раз ему все-таки чуток повезет. Он нажал на газ, свернул направо, а когда увидел белый прокатный автомобиль, мчащийся слева, из Сульванга, было уже поздно. За секунду до столкновения Фрэнк успел подумать, что теперь кому-нибудь придется ехать к его матери и сообщать ей о случившемся, вероятно о его смерти, жаль только, что он сам не сможет прийти с этой вестью, а еще хуже, что Бленде об этом ужасном несчастье сообщить невозможно.

Эпилог (Пыль и прах)

Море собирает реки.

Эта фраза снова подтолкнула меня к движению. Я ехал вдоль Снейк-Ривер (название реки я узнал позднее) в прокатной машине, которая стояла наготове, когда меня выписали из «Шеппард П.», лечебницы (или приюта, как мы предпочитали говорить) под Балтимором, штат Мэриленд. С тех пор минуло двое суток, а может, и больше. В общем, разницы никакой. Числа отпали от меня. Я с ними больше не считался. Властвовал собственным расписанием. Чудесно. Я плыл. По договоренности мне, конечно, следовало сразу ехать в Балтимор, а оттуда самолетом вернуться домой транзитом через Лондон. Но я выбрал другой маршрут, прямо противоположный, не домой, а прочь отсюда. Поехал наугад. Понятия не имел, куда направляюсь. Может, без остановок доеду до самого Западного побережья или до какой-нибудь границы – канадской, мексиканской, мне безразлично. Все равно куда, лишь бы подальше. На перекрестках подбрасывал монету: решка – налево, орел – направо. А иной раз ехал прямо. Какая разница? Весь мир в моем распоряжении, а мир в моих глазах был новым и неизведанным. Я сам устанавливал себе правила. Не могу назвать это иначе как свободой. Какое изысканное и гнусное слово! Мне следовало заметить знаки, повернуть и забиться в угол. Столь огромный оптимизм ничего доброго не сулит. Я походил на сластену по дороге в кондитерскую. Обычно я говорил: раньше я был счастлив, а теперь – в хорошем настроении.

Стоял октябрь, вечерело, скудный свет, всего лишь остатки небес, скользил по ландшафту, такому же скудному, меблированному камнями, одними только камнями. Видно, некогда здесь прополз ледник, оставивший тонны мелкого твердого сора. Сам я оставил позади свой annus horribilis[5]. Сперва потерял отца, потом – роман, а под конец – рассудок. Эти события, в общем-то, никак друг с другом не связаны, не считая потери рассудка. Но произошли они за столь короткое время, что я невольно рассматриваю их как некий причинный ряд, цепь столкновений в желтом тумане, смерти, пустоте и диагнозе. Отцу было девяносто. В декабре его положили в больницу «Приют милосердия», там он и умер. Из палаты мы каждое утро видели синие контуры города, начинающиеся у Грефсенколлена, тянущиеся через Экеберг и исчезающие в стороне Несоддена, где уже не было нашей дачи: ее снесли, участок перекроили, сад вырубили, шмели перебрались в другие гостиницы, а карповый пруд сделался еще более пустым, если от него вообще что-нибудь осталось. Я кое-что вспомнил, ну, что карп дольше всех других рыб способен выжить на суше. Какой от этого прок? Не лучше ли погибнуть сразу, если ты карп и на суше очутился недобровольно? Ведь ни один карп добровольно на сушу не полезет? Вечерами, помимо рождественских улиц, похожих на пересекающиеся взлетные полосы, лучше всего было видно новое офисное здание на Майорстюа. Его возвели на месте снесенного «Филипса». Кстати, очень скоро народ стал тосковать по этому дому, который сам же и хаял. Исчезнувшее навсегда приобретает новые формы и принимается с распростертыми объятиями. Пересочиняется. Приукрашивается. Пожалуй, новое-то здание все-таки хуже? Когда кое-где в окнах зажигался свет, вот как сейчас, оно походило на стеклянные развалины, сквозь которые сочился мрак. Я хотел сказать об этом отцу, но не сумел. Хотел сказать, что его дом был самым лучшим. Потом он вообще не мог уже подняться с постели, лежал погруженный в свои видения. Часы на стене висели вверх тормашками. Обыкновенные часы, как на железнодорожных станциях или в конторских приемных. Впрочем, на что отцу теперь часы? Зачем они тут, прямо перед его физиономией? Чтобы напоминать ему о жизни, меж тем как смерть делала свое дело? Я, кстати говоря, терпеть не могу такие часы без секундной стрелки, минуты двигаются вперед, стрелки вроде как ножницы стригут время на кусочки. Для него время все равно перепуталось. Перепуталось для всех нас. Почему я пришел среди ночи, спрашивал отец. Дверь в туалет была дверью Главного вокзала в Копенгагене. Почему на одеяле лежит черепаха? Уберите ее! Я думал о магнолии, которая в апреле объединяет в себе все времена года, цветет и увядает в течение одного месяца. Отец объединил в декабре все возрасты. Старик снова стал ребенком. А я – его отцом. Я кормил его. Смазывал вазелином его сухие тонкие губы. Никогда я не был к нему так близок. Однажды утром он лежал в постели и ругался. Моча! Дерьмо! Грязь! – выкрикивал он снова и снова. Я не стал его останавливать. Тебе сегодня нехорошо? – спросил я в конце концов. Что это за вопрос? Моча! Дерьмо! Грязь! – продолжал кричать он. Потом улыбнулся, показал на меня пальцем. Не помнишь? Нет, а что, папа? «Фанни и Александр», дурачина! Когда Александр после похорон отца идет домой, он видит мочу, дерьмо и грязь, мочу, дерьмо и грязь! Разве не замечательно? Я сел на край койки, помог ему попить соку через соломинку. Иной раз он толком не понимал, кто я такой. Но сцену из бергмановского фильма помнил. Ты тоже все это увидишь после похорон, сказал отец. Мочу, дерьмо и грязь. Мы смеялись, пока не пришла медсестра и не прилепила ему в ямку на шее морфиновый пластырь. В краткие промежутки, когда боль отпускала и он еще не погрузился в синий дремотный туман (по крайней мере, мне он представлялся синим), а промежутки эти становились все короче, мы с ним охотно разговаривали, то есть говорил главным образом я – о погоде, о рождественских подарках, о романе, который я писал. Это будет мой самый личный роман, но действие будет разворачиваться как можно дальше от меня, так далеко, что я стану незрим. Собственные слова вызывали у меня ненависть, как только вылетали изо рта. Личный! Личный роман! Наверно, мне бы следовало стремиться к противоположному, к безличности, писать безличный роман, как можно ближе к себе самому? Отец тщетно попытался сесть в постели, я помог ему опять лечь на подушку. Жаль, я никогда не прочту, сказал он. Потом он уже и тощую руку поднять не мог, чтобы ощупать пластырь на шее, напоминавший мне клочки бумаги, какими он залеплял порезы, неловко побрившись утром. Я тоже, бывало, приклеивал бумажки к своему гладкому мягкому подбородку. Тоже хотел быть взрослым. Хотел покончить с детством. Оставить его позади. Да, говорил отец. Не знаю, с чем он соглашался. Рука его лежала на одеяле. Я не узнавал ее. Она стала чужой. Скоро я уже не смогу его расспрашивать. Скоро его история закончится. Я вступлю во владение его воспоминаниями. Вдобавок меня мучило кое-что другое, а именно чту, собственно, произошло тем летом, когда астронавты высадились на Луну. Он тогда вправду сломал ногу? Отец посмотрел на меня в последнюю светлую минуту. Конечно сломал! Ты со своей фантазией, дуралей! Моча, дерьмо и грязь! Ура! Мы в последний раз вместе посмеялись.

Отец умер в первый день нового года. При нем была мама. Она все время была при нем. Всю жизнь. Когда церемония в часовне закончилась, я взял такси и поехал домой. Собирался продолжить роман. Ведь написал я уже довольно много. Включил компьютер. Ничего не произошло. Попробовал еще раз. Опять безрезультатно. Попробовал в третий раз. По-прежнему ничего. Роман кончился. Я видел только черный экран, глубокий пустой колодец, где даже моего отражения не было. Я пока не верил, что это правда. Однако то была правда. Все, что не должно бы случиться, зачастую оказывается правдой. На другой день я вызвал специалиста-компьютерщика. Он три часа сидел над машиной. Потом забрал жесткий диск с собой. Целую неделю я занимался самолечением. Наконец он вернулся. Пришел без надежды, с жестким диском в запечатанном пакете (урна с романом, подумал я) и с письменным заключением в белом конверте – свидетельством о смерти: Физическое состояние: жесткий диск не реагирует. Однако нашим лабораториям все же удалось открыть и проверить модуль. Вывод: полный сбой всех головок винчестера. Сбой головок – это повреждение считывающих головок и носителей данных как следствие их физического контакта. Информацию поврежденных областей восстановить невозможно. Сплошь пыль и прах. Вы ведь найдете мой роман! – воскликнул я. Нет, он пропал. Но вы, наверно, сохранили резервные копии? У меня не было резервных копий. Я никогда не создавал резервных копий. Вот моя ошибка. Хуже того: моя вина. Я раскрыл слишком много секретов. Поэтому роман повернулся ко мне спиной. Не хотел больше иметь со мной дело. Отрекся от меня. Это – наказание. Теперь ничего больше не раскроешь. Можно крикнуть на весь мир: мне нечего рассказать! Я получил по заслугам. Я – виновный. Попробовал начать сначала, на сей раз от руки, твердо и прочно, ручкой на бумаге. Сотни раз записывал первую фразу и дальше не продвигался. Зачеркивал, переписывал, снова и снова, без конца. Потом попробовал записать последнюю фразу, на которой роман оборвал меня и пропал где-то среди спутников и звезд, я хорошо ее помнил, ведь она была последней, какую я написал. Слыхал о парне, которому чертовски повезло? – сказал Стив. Его переехала «скорая». Таким манером я мог бы писать вспять, слово за словом, назад к заглавию, мог бы вернуться от плохих новостей к хорошим, поскольку все плохие вести начинаются чем-то хорошим, иначе бы они не стали плохими, верно? – я мог бы написать все заново. Тоже тщетно, тоже без толку, тоже невозможно. Писать в обратном порядке тоже не удалось. Я застрял. Все пути закрыты. Никакие силы не могли меня освободить. Меня заносило снегом. И нагрянул страх. Он стоял в окне. С ножом и вилкой. Лежал в постели, когда я собирался спать. Страх завязывал шнурки на ботинках. Ждал в телефоне. Поправлял галстук. Страх был пробкой, а не бутылкой. Страх был дверью, а не домом. Страх был не просто романом, который меня отверг, но всеми романами, каких я никогда не узнаю. Я достал старую пишущую машинку, портативный ремингтон, последнее время он стоял на чердаке, уж и не помню, с каких пор. Копаясь там, на верхотуре, среди паучьих тенет, плечиков и ботинок, я нашел кое-что еще, а именно пакет, полный снимков из фотоавтоматов, – пожалуй, их было несколько сот. Они относились к тому времени, которое я называю вычеркнутым периодом, годы до сорока, когда мне ничего не удавалось довести до конца, писал я тогда исключительно от руки и каждое написанное слово зачеркивал, начинал снова, с того же слова, опять зачеркивал и продолжал таким манером, пока не получался целый манускрипт, так называемый кирпич, где было одно-единственное слово, причем зачеркнутое: я. И этот «я» тратил пустые дни, никчемные, бесполезные часы, переходя от одного фотоавтомата к другому; там я усаживался, задергивал штору, которая всегда дурно пахла, напоминая мне о засаленных занавесках в студенческом кампусе, какими мои предшественники-студенты не иначе как вытирали нос, а то и делали с ними кое-что похуже, бросал в прорезь деньги, смотрел навстречу резким вспышкам; иногда я надевал темные очки, иногда сжимал в зубах сигарету, инсценировал собственное лицо, а потом, дожидаясь, когда в желоб выпадут влажные, чуть ли не клейкие снимки, чувствовал себя воришкой, простым взломщиком, нет, я был фальсификатором, подделывателем, подделывал свое лицо для тысячи паспортов, а ехать мне было некуда. Что же до пишущей машинки, то вставлять в нее бумагу не было нужды. Клавиши тоже опустели. Меня окружали знаки, и говорили они не в мою пользу. Знаки отделились от своих вещей. Слезы уже не были знаками плача. Дым уже не был знаком огня. Сны уже не были знаками ночи. Я начал покупать часы. Покупал и не мог остановиться. Покупал и наручные, и карманные, и секундомеры – всевозможные часы. Прочесывал развалы и покупал часы, остановившиеся еще до моего рождения. Достал старые отцовские часы, «Омегу», «Чертину», «Лонжин», скромные, надежные часы с кожаными ремешками, от которых горько пахло детством и семьей. Искал часы с секундной стрелкой. Думал о своем стихотворении, первом стихотворении, «Промежуточное время. Часы на Драмменсвейен», ведь теперь оно сбывалось. А вдруг все, что я написал, сбудется, что тогда? Нет, такое выдержать невозможно. Дошло до того, что я самолетом «Свисс эйр» полетел в Брюссель лишь затем, чтобы купить часы, которые продавались только на борту этого самолета, простенький «Мондйн» с красной секундной стрелкой, я с восторгом смотрел, как она обегает белый циферблат, безостановочно, безостановочно. Никаких дел я в Брюсселе не имел, но пришлось задержаться там на ночь из-за опозданий, так что все мои часы, все мои секундные стрелки оказались бесполезными, зряшными. Вот я и решил найти Хайди, девочку, с которой познакомился однажды летом, так давно, что почти забыл и ее, и то лето. Но я, по крайней мере, помнил, что кое-что ей обещал, а все, что обещаю, я обязан исполнить рано или поздно, иначе не выдержу. Она работала здесь. Во всяком случае, написала так в присланной мне открытке. Тоже много лет назад. Почти со всем обстояло так. И что проку? Я не знал. Просто этот кусочек головоломки еще не нашел своего места. Вернее, головоломка еще не отыскала свои кусочки. Вроде как облачко не отыскало свое небо. Мне казалось, что, заполнив пустоты в себе, я стану более цельным. На самом деле получалось наоборот. Чем больше я заполнял, тем больше пустел, все, что я вбирал, опустошало меня, а все, что отбрасывал, тяготило меня сильнее и сильнее. Я опять осознал: на свете слишком много всяких разных сведений. Мир перегружает тебя, затягивает вглубь. В человеке, в обыкновенном человеке, все это не умещается. Я тосковал по поверхностям. Тосковал по хронологии. Тосковал по коробке, куда можно все сложить. Но, как уже говорилось, мир навязчив и нахален. Сразу он не сдается. Вот я и ходил по конторам, из одного здания в другое, меня посылали дальше, из одного коридора в другой, глубже и глубже в пещеры приемных, где среди мрака стояли на страже призраки в темных очках и говорили на языке, понятном им одним, а потому им приходилось переводить все в звуки слов и грамматику, которые они почти забыли. Как звали упомянутое лицо? Хайди Алм, нет, она, к сожалению, ушла. Ушла? Умерла? Нет, все, кого здесь нет, ушли. Кажется, она получила место в норвежском консульстве в Нью-Йорке. Я отправился домой, припомнив, что где-то читал: в штаб-квартире ЕС каждый божий день исписывают минимум восемьдесят тысяч страниц. И где-то в этом невероятном и заковыристом языке находился мой роман, надо лишь разыскать слова и расставить их в надлежащем порядке. Слова есть! Буквы есть! Просто они заплутали. Примерно тогда я и потерял рассудок. Не стану подробно излагать, как я себя вел, однако выглядело все это скверно, то есть я выглядел скверно, ведь поведение и человек неразделимы, я был своим поведением, а мое поведение было скверным. В мозгу у меня недоставало смазки. Единственное, что я ел из твердой пищи, – это сухой спирт. Сутки сливались в одно, как перекресток, где в тумане светятся лишь желтые огни, и однажды утром – или, может, вечером, это все равно, – я засунул все свои записи, черновики, стихи, планы, песни и наброски в камин и поджег, а под конец положил сверху и пакет с паспортными снимками. Потом сел поудобнее в тепле от всех лиц, какие потерял, и книг, которые никогда не будут написаны. Они отреклись от меня, эти эфемерные книги. Тут-то я и показал свое подлинное лицо: то, что появляется на колодезном дне, лицо, которое я мог выпить. Кто-то принял меры. Сам я был не способен принять меры. В итоге врачи обнаружили нарушение в моей способности здравого суждения, выбоину не то в моей воле, не то в моем существе. Я весь рывки. Без переходов. Внезапный человек. Нет во мне ничего постоянного. Мне даже ветра не требуется, чтобы перемениться. Я рожден под знаком неловкости. По-прежнему отмечен краснотой от зверобоя из яблоневого сада детства. Обнаруженное нарушение делало меня непригодным для хорошей компании. В плохой компании положение у меня было еще хуже, хотя там мне нравилось больше. А в собственной компании я вообще был несносным. Само по себе это отнюдь не ново. Я прекрасно об этом знал. Все во мне мало-помалу становилось старым. Новизна в том, что старое получило название. Я ведь уже говорил, никто не обновляется больше, чем те, кто повторяется. Когда был моложе, я называл это вмятинами. Став старше, назвал вмятины обочинами. На них и балансировал всю жизнь. И вот упал. Удивительно, я не чувствовал боли. Стало быть, мне поставили диагноз, весьма сходный с выводом компьютерщиков: полный сбой. Наконец-то точное название синдрома, которым я страдал, но я терпеть не мог слышать, а тем более произносить это название и потому немедля переименовал его, по привычке перевел на собственный язык, назвал синдромом Чаплина, моим синдромом Чаплина.

Лекарства: 100 мг золофта, 50 мг ламиктала. Побочные воздействия: сыпь, отечность лица, диплопия, неуклюжесть, нистагм, диарея, тошнота, сухость во рту. Не имеет значения, сказал я, я привык к подобным вещам. Кроме того, добавил врач, есть опасность, что у вас пропадет интерес к писательству. Не имеет значения, повторил я. Это обоюдно. Романы потеряли интерес ко мне.

В тот день я поехал из больницы домой на такси. Шофер был в моих годах. Мне он показался смутно знакомым. И действительно, мы учились в одной народной школе, и он не мог не сообщить: в минувшие выходные давние одноклассники по Ураниенборгу устроили вечеринку, и кто-то принялся рассуждать про мой роман, как бишь он называется, ну тот, где речь о них, в смысле, о нас, и все пришли к единому мнению, что автор, то есть я, стырил все истории у них, ведь, меж тем как они вечерами удирали из дому, кадрили девчонок из параллельного класса, крали на площади Весткантторг автомобильные эмблемы с капотов, курили дикий виноград на Габельсгате, били фонари на Драмменсвейен, прокрадывались на вечеринки в Вестхейм и вообще поднимали столько шума, сколько можно учинить за один вечер, я сидел дома и хвастливо приписывал себе все то, чего сам делать не смел. Я же никогда ни в чем не участвовал, так? Кстати, я знал, что меня прозвали маменькиным сынком? Тут я наклонился вперед между сиденьями и сказал, нет, выкрикнул, чуть ли не торжествующе: У меня, черт побери, синдром Чаплина! Высади меня! Он меня высадил, злющий, но я дал ему большие чаевые и остаток пути до дому прошел пешком, загребая обеими ногами вбок, как в детстве, ведь, удвоив свой изъян, я мог его скрыть. Я был счастлив, что наконец дожил до таких лет, когда можно ходить с тростью. Кстати, мне по душе мысль, что именно таксисту я первому рассказал про синдром Чаплина. Значит, больше никому говорить не понадобится.

Маме я сказал, что уеду ненадолго, а может, и надолго. Соврал, что это связано с романом. Зачем говорить правду, хваленую правду, зачем добавлять ей огорчений и забот? К тому же это не ложь, все, что я делал, имело касательство к роману. Я все обменивал на валюту беллетристики. Хотел сказать кое-что еще, но она взяла меня за подбородок, закрыла мне рот. Знать надо отнюдь не все, сказала она и начала другую фразу, но не закончила, осеклась или не сумела вернуться в прежнюю колею, а продолжать мы не стали.

Вот так я очутился в «Шеппард П.». Добровольно, в той мере, в какой со мной вообще что-то бывает добровольно. Самолетом я добрался до Балтимора. По дороге туда купил последние часы, спортивные, с цифрами и стрелками, датой, счетчиком пульса, календарем, будильником, компасом и GPS; они могли выдержать давление на глубине четырехсот метров и на высотах выше всех гор на свете. К часам прилагалась инструкция на двухстах страницах и восьми языках. Я сразу пожалел. Все, к чему приложены инструкции, не для меня. Я нажал на кнопки – по меньшей мере на четыре, – но ничего не произошло, только включался и выключался свет, а на что мне свет, когда время стоит? Электронные цифры замерли на черном циферблате, а стрелки обернулись вертикальной чертой, не похожие ни на ножницы, ни на крылья. Я сдался и не мог решить, добрый это знак или дурной. Так или иначе, то, что я не мог решить, было дурным знаком, очень дурным. Ведь я не мог вести себя по правилам. Оказался во власти капризов случайности. Уже на балтиморском аэродроме. Там произошло кое-что, о чем я просто обязан рассказать. Примерно тогда же приземлился рейс с отрядом солдат. Они возвращались со службы. Я стоял среди них в очереди к паспортному контролю. Пытался разглядеть радость на их лицах – на лицах этих мужчин и женщин, которые вернулись домой живые, а не в черном пластике, накрытом флагом. И не находил. Не находил радости. Да и лиц не разглядел. Лица тоже были закамуфлированы. Песок и солнце въелись в кожу и глаза, немыслимая маска. Они походили друг на друга, не различишь, эти парни и девушки, где-то на войне потерявшие свой возраст. Мы слышали крики «ура», смех и песни в зале прилета, где солдат ждали отцы, матери, братья, сестры, возлюбленные, друзья, соседи, все, кого человек к себе привязывает, а у солдат, у рядовых, я видел одну только огромную усталость, этакую усталую печаль, и думал: куда они денут эту печаль, кто наполнит смыслом их усталость? Тут кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулся и встретил взгляд широко открытых, воспаленных глаз старого как мир парня. Казалось, он не смыкал глаз несколько месяцев. Звали его Джимми Стаут. Я прочел имя на беджике на груди форменной куртки, никаких медалей, только имя – Джимми Стаут. Один грамм моей памяти упал на меня, проложив трещину во всем, что я утратил, и в этой трещине я увидел его, Джимми Стаута, солдата, вернувшегося домой. Разве он не старый знакомый, молодой и старый знакомый, солдат? Разве он не один из моих, из близких мне людей, пусть даже я раньше никогда его не видел, только слышал о нем? И вот сейчас он стоял здесь, в очереди к паспортному контролю, в балтиморском аэропорту. Так продолжалось лишь мгновение. Но в трещине я увидел все то, что больше меня, увидел клочок того, что утратилось, а в тени всего, что больше меня, я выглядел ничтожным, крохотной тенью, стежком. Затем прореха закрылась, как операционный разрез, как кильватерная струя. Меня охватило такое сострадание к нему, такая огромная нежность, что я едва не заключил его в объятия, – это я-то, человек, у которого нет сына и которого никто не зовет отцом.

– Афганистан? – спросил я.

Парень кивнул.

– Наверно, рад, что вернулся домой?

– Я пока не дома.

– Ну да, конечно.

– У меня пока есть время принять решение.

– О чем?

– Возвращаться ли домой.

Мне пришло в голову, что он, наверно, сумеет запустить мои новые часы, но когда показал их ему, он лишь покачал головой. Джимми Стаут больше не сказал ни слова. Смотрел в пол, словно раз и навсегда замкнул свое лицо.

– Ты чего-то хотел? – спросил я.

Он только показал на окошко и кивнул. Подошла моя очередь. Дело двигалось медленно. Но никто в очереди не терял терпения, в том числе и Джимми Стаут, спешить было уже некуда. Я подступил к окошку, протянул свой паспорт.

– С какой целью вы прибыли?

– Навестить друзей, – ответил я.

Сотрудник попросил документы, подтверждающие, где я буду жить. Я дал ему анкеты из «Шеппард П.». Он долго их изучал, время от времени поглядывая на меня, на секунду отвернулся, тихо сказал что-то в микрофон рации, прикрепленный к плечу. Сразу же явились трое сотрудников и решительно увели меня прочь, паспорт и анкеты остались у пограничника в окошке. Без единого слова меня доставили в голое помещение, где стояли три стула и столик. Там я сидел, пока не потерял счет секундам. Почему они вывели именно меня, а не кого-то другого? Ведь тут сотни солдат – выбирай не хочу. Я был совершенно уверен, что хотя бы один из них рано или поздно взорвется, может Джимми Стаут, парень, то ли не смыкавший глаз, то ли смотревший на тебя распахнутой линзой прицела. Иначе не скажешь. Его глаза стали прицелом. Меня вдруг одолели аэродромная охрана и совершенно новый страх. Во рту пересохло, глотка горит огнем. Я со всей силы треснул по столу тростью, наследством отца. Наконец вернулись охранники вместе с каким-то мужчиной, судя по всему начальником, хотя по отношению ко мне начальниками были все. Он сел, положил на стол бумаги и паспорт:

– «Шеппард П.»? Вы туда направляетесь?

Я кивнул.

– За вами приедут?

– Завтра утром.

– Где вы будете ночевать?

– В отеле «Плаза». Там заказан номер.

Начальник помолчал, еще раз перелистал бумаги, потом снова посмотрел на меня и произнес слова, которые давным-давно запечатлелись во мне татуированным эхом:

– Вы способны о себе позаботиться?

Что ответить? Я мог бы сказать, что лучше бы ему спросить об этом солдат. Они способны о себе позаботиться? Я пристыженно потупился и сказал:

– Думаю, да.

Они отпустили меня. Я взял такси до гостиницы, перестроенного пакгауза возле гавани. Там открыл мини-бар – между прочим, самый большой из всех, какие я видел, а видел я их много, – встал у окна и принялся пить, пока ничего не осталось. Крышки собирать не стал. Думал: это мой последний гостиничный номер. Моя последняя выпивка. Я столкнулся с другим взглядом, не как у Джимми Стаута, ведь мы с ним ровня, вышли из боя и пойдем в бой, хотя то, за что сражался он, было благороднее того, с чем бился я – с армией моих собственных дурных привычек. Он такой же, как я. Иначе не скажешь. Я такой же, как он. А столкнулся я со взглядами охранников и начальника. Они смотрели на меня как на иного, нет, не на иного, это бы я еще стерпел, но как на того, кто не в порядке, не такой, как надо, не на месте. Может, на меня всегда смотрели так, но лишь теперь я сумел разглядеть чужие взгляды. Способен ли я о себе позаботиться? Я уже не был уверен. Между волнорезами шел к берегу паром. Горящие фонари вереницей висели во тьме, скользили мимо. Ко мне волной прихлынул смех. Я успел запамятовать, какое сейчас время года. Времена года не соединялись во мне, во мне было просто застывшее время. Я открыл окно, со всех сторон долетала музыка, духовая и развеселый джаз, в Балтиморе была гулянка, большая крабовая вечеринка. Я смотрел вниз, на променад у гавани. Номер располагался на восьмом этаже. Мне позвонил администратор, спросил:

– Вы к нам надолго?

– А надолго нельзя? – поинтересовался я в ответ.

Наутро за мной приехал санитар Билл, мистер Билл, высокий чернокожий мужчина в сандалиях, он отвез меня в «Шеппард Пратт», огромное здание девятнадцатого века, в глубине большого красивого парка, под сенью могучих дубов. Не знай я заранее, подумал бы, что приехал во дворец. Однако я знал. Пожалуй, стояла весна, а может, лето. По стволам деревьев вверх-вниз сновали белки. У входа – рододендрон в пышном цвету. Тоже знак – знак, который должен напомнить мне, каким я был когда-то, открыть рану, как ее открыл Джимми Стаут в тот миг, когда мы стояли лицом к лицу? Пока кровоточит, она не зарастет. Как мне говорили перед отъездом поголовно все? Я-де должен найти себя? Говорили, что я должен найти себя. Но я не хотел. Меньше всего я хотел найти себя. Я хотел найти другого, с которым легче иметь дело, чем со мной, с которым я мог договориться, мог жить, не умирая. Мне хотелось быть шмелем в рододендроне. А стал я карпом на суше. Меня определили в отделение «Obsession & Disorder»[6]. Ведь я страдал и тем и другим. Мистер Билл потребовал отдать ему мой багаж, понес два чемодана, большой и маленький. Мистер Билл будет присматривать за мной. Охранник и одновременно слуга. Я послушно шагал за ним по пустому беззвучному коридору. Зеленые стены, мягкий пол. Мы пришли в комнату вроде гостиной. Там меня встретило руководство – двое мужчин, немного моложе меня, доктор Дью и доктор Филип, оба в серых костюмах, похожие один на другого, впору спутать. Я называю их доктор Будь и доктор Здоров. Потому что все здесь, в «Шеппард П.», в этом хорошем месте, носили другие имена, не свои. Мне это нравилось. Я же сам носил множество имен, в зависимости от того, где был и с кем, – Крис, Чаплин, Кристиан, Белёк, Умник, Маменькин Сынок. А скоро получу еще одно имя – Эрудит. Вот так меня приняли в «Шеппард П.»: сперва взяли кровь на анализ, потом взвесили, а под конец надо было сдать анализ мочи. Мистер Билл стоял в туалете, наблюдал, пока я мочился. Затем он обыскал меня и не нашел ничего, кроме двух дрожащих рук и десяти перепуганных пальцев, но в «Шеппард П.» дрожать разрешалось и пальцы никто не конфисковывал, пока ты держал их при себе, потому-то мы и здесь, чтобы руки с пальцами успокоились, это не трудно и не невозможно, верно? Затем я получил свою дозу, ламиктал и золофт, по две таблетки, и мистер Билл глаз с меня не спускал, пока я их не проглотил. Кстати, глаз с меня не спускал не только он. Их всегда было двое. Ее звали сестра Печаль. Во всяком случае, я звал ее так. Всегда необходимы два свидетеля, чтобы установить, что реально, а что призрак, тень. Мне больше всего нравилось в тени. Тень – это тусклый отсвет, отбрасываемый реальностью. Мистер Билл показал мне мою комнату, меж тем как мой багаж подвергли досмотру. На всякий случай, для вящей надежности. Ради меня. Я не возражал. Никакой контрабанды я через границу страны «Шеппард П.» не провез. Окна без штор, затянуты сеткой. Дверь запирается только снаружи. Мистер Билл ненадолго оставил меня одного, то есть повернулся спиной. Я сел на кровать и заплакал. Никогда человек во мне не был ничтожнее. Мистер Билл вернулся. Пришло время ланча. Я бы предпочел поесть в комнате. Как уже упомянуто, я терпеть не могу есть вместе с чужими. Вдобавок я не проголодался. И так ему и сказал, но он и слушать не стал:

– Трапезы – важная часть социального тренинга.

– Мистер Билл, я не хочу социального тренинга. А коль скоро без тренинга никак не обойтись, я займусь им в одиночку.

– Мы составляем группу, – сказал мистер Билл. – Вы – группа. И не зовите меня мистером, просто Билл.

– Хорошо, мистер Билл. То есть Билл.

И я, человек послушный, с ужасом последовал за ним в до невозможности унылую комнату, где за столом сидели другие столь же унылые резиденты, вооруженные таблетками, всего шестеро, женщины и мужчины разного возраста, но отнюдь не в расцвете лет, это уж точно, жалкая компания, и я вовсе ее не украсил, охотно признбюсь, мое появление ничуть не подняло ее выше среднего уровня, нет, я увлек всех их вниз, к дотоле неведомым ступеням и фарватерам. И если у меня вообще был хоть какой-то аппетит, я немедля его потерял, от одного только вида этой увечной, печальной галереи, этих страдающих, погруженных в себя, невыносимых людей, которые мало-помалу станут моими близкими, моими родственниками, моими солдатами и по-прежнему являются таковыми, моими ближайшими друзьями, моими предусмотрительными соратниками, я до сих пор зову их предусмотрительными, это мое войско, которое может выступить в поход по первому же сигналу, хотя мы с тех пор больше не виделись и, надеюсь, никогда не увидимся. Я молитвенно сплетаю ладони, думая о вас, ребята. Сплетаю ладони, так как ничего больше сделать не могу, только сплетаю за вас ладони и читаю молитву, без которой нам не обойтись: живите одним днем, ребята, одним днем, а завтрашний день, ребята, опять-таки лишь один из многих. Опрометчивое счастье – наша затяжная смерть. Мы были группой. В гастрольном турне с собственными кулисами, в собственном цирке. Я называл нас The never ending fake it till you make it-Tour[7]. Я ведь давно сказал, что все называю по-другому? Мы – это Красотка Рита, чей рот только и знай жевал, Себялюб Джимми, Линда Ветровое Стекло, Реаб Люси, Домохозяйка Джин Без Тоника и Проказник Тейлор.

– А это Умник из Норвегии, – сказал мистер Билл.

– Привет, Умник.

И опять тишина. Все смотрели на меня. Все чего-то ждали. Я опустил глаза. Чертова нога донимала меня, правая, стояла почти наперекосяк, я попробовал силком поставить ее как надо, но она не слушалась, чертова нога, надо бы отрубить ее раз и навсегда. Если бы я сейчас пошел, то сделал бы круг и вернулся к тому же стулу. Мистер Билл осторожно тронул пальцем мое плечо:

– Ваша очередь.

Я попробовал поднять глаза.

– Я Умник из Норвегии, – сказал я. – Идиот. – И добавил, кажется про себя: – В точности как вы.

Вскоре я, стало быть, получил имя Эрудит. В каждом уважающем себя цирке не обойтись без словесного артиста. Рядом с прибором лежало зеленое меню, Lunch at the Retreat[8]. Блюда были настоящие: Fresh Fruit Cup, Fresh Baby Carrots, Vegetable Platter, Spinach Salad, Grilled Reuben Sandwich, Chunky Shrimp Salad Sandwich, Naked Idaho Potato, Fresh Cauliflower, Albacore Tuna Salad, Fresh Seasonal Fruit, Cheese Cake, Cranberry Juice[9] и молоко. Я сдался. Не хотел иметь выбор. Был не в состоянии выбирать. Дрожал не я. Дрожал мир, который не мог держаться спокойно. Жалкая парочка – мир и я. Мистер Билл заказал салат из шпината.

– Вам необходимо железо, – сказал он, а остальные идиоты закивали; у всех у нас рты только и годились, что жевать.

После еды за мной опять зашел доктор Будь. Провел к себе в кабинет. Я сел на белый кожаный диван. Надо подписать контракт. Физический контакт между резидентами запрещен, посещать другие комнаты не разрешается, разве только в сопровождении сестры Печали или мистера Билла. Все это исключительно ради нашего блага. Я прекрасно понимал доктора. А к тому же был далек от мысли совершать означенные поступки, фактически мне бы в голову не пришло соваться к соседям, никто и никогда не вызывал у меня большего отвращения, чем эти злополучные горемыки, поэтому я с готовностью подписал бумагу о том, что буду держаться от них подальше, и полагаю, они сделали в точности то же самое, подписали бумагу о том, что будут держаться подальше от меня. Далее речь пошла о неразглашении.

– У вас с собой пишущая машинка, – сказал доктор Будь.

– Просто по давней привычке.

Он хохотнул с дружелюбным видом:

– Давненько я не видел пишущих машинок.

– Да она просто для красоты, – сказал я.

– Трость тоже?

Я не вполне понял, что он имеет в виду, и переспросил:

– Трость?

– Тоже для красоты?

– У меня дефектная стопа, – сказал я. – Вдобавок обслуживание лучше, когда при мне трость.

– Вы полагаете, что вас плохо обслуживают? Плохо к вам относятся?

– Напротив. Я и вам рекомендую завести трость, чем раньше, тем лучше.

Доктор Будь в конце концов вернулся к делу, к неразглашению. Если после выписки предать гласности имя кого-либо из здешних обитателей, то можно ожидать иска о компенсации ущерба, а в худшем случае – тюремного срока. Это опять же совершенно не входило в мои планы. Я снова с готовностью подписал. Обвел взглядом комнату. Такой у меня способ исчезновения. В книжном шкафу я заметил «Моби Дика». Среди специальной литературы, фотографий семьи и домашних любимцев и почетных дипломов разных университетов со всего света стоял сумасшедший роман Германа Мелвилла, и я невольно вспомнил то лето, когда познакомился с мальчишкой по имени Ивер Малт, сорок с лишним лет назад, он не умел читать, и я должен был пересказать ему эту историю на свой несовершенный манер. Внезапно я состарился. И сказал: Наверно, неразглашение столь же замечательная штука, как свобода слова?

Нет, этого я не сказал, только подумал, спросил я о другом:

– Кто-нибудь мне скажет, о чем я вправе молчать?

Позвольте остановиться на этом, прежде чем я закончу.

Вот о чем я вправе молчать. В «Шеппард П.» я провел шесть месяцев. Каждую пятницу в 15:00 нас навещал Боб. Боба все любили. Не любить его было попросту невозможно. И если кто опознает Боба, я готов сесть в тюрьму. Боб – пожилой золотистый ретривер, которому надлежало нас успокаивать. Бывало, обойдет все заведение и дрожит от усталости. Называлось это pet therapy[10]. По-моему, скорее уж Боб лечился у нас, проходил курс human therapy[11] для измученных животных. Он лежал на полу, а мы сидели вокруг и осторожно поглаживали его обеими руками. Собака нас не различала. Она видела людей, и все. Я мог даже почесать Боба тростью за ухом, и он был очень доволен. Да, и еще одно: откуда взялось у меня прозвище Эрудит. Очень просто: свободное время. Свободное время для нас хуже всего. Как чистилище. Свободное время не что иное, как заговор, и каждую секунду этой свободы мы под угрозой. Время просто-напросто комплот, направленный против нас. Когда мы думали, что справились и держим время на расстоянии, оно находилось на заднем дворе, делало отжимания, готовое к новым атакам и подлым наскокам. Время – карманник, разбойник с большой дороги, обманщик, составлявший ложные календари. Вот так примерно мы размышляли. Мы? Так думал я, но очень скоро я начал превращаться в мы, в тех мы, что образуют The never ending fake it till you make it-Tour. В наши плохие минуты, а их, к счастью, было больше, все кое-как могло продолжаться. А в хорошие минуты, например утром в мягком свете, цедившемся сквозь ветви дубов, когда нас выводили на прогулку и мы ощущали покой и не чуяли никакой опасности, мы порой так дурели и горячились, что было недалеко до беды. И затевали свистопляску оптимисты из наших рядов. К примеру, Домохозяйка Джин Без Тоника однажды в такие хорошие минуты решила, что высадка на Луну в 1969 году – огромный блеф, ни больше ни меньше. Как может флаг на Луне расправиться, если там нет ветра? А тени? Кто-нибудь обратил на них внимание? При том положении, какое Солнце занимало 20 июля 1969 года, тени астронавтов падали бы совсем в другую сторону. Это доказано. Кем? Теми, кто доказал! Сами раскиньте мозгами, сказала Домохозяйка Джин Без Тоника. Этот вздор растревожил меня. Ведь я вдруг воспринял его всерьез. Как нечто вполне возможное. Как одну из многих возможностей, предлагаемых распрекрасной хваленой реальностью. А это означало, что и лето 1969-го всего лишь одно из многих в длинной, вероятно бесконечной, череде лет, имевших место в те же месяцы, в те же каникулы. Пожалуй, я и сам приходил к этой мысли? Что Ивер Малт не существовал, что у него не было полубрата, что он никогда не встречался со мной и что та девочка, которую я не мог выкинуть из головы, первая, с кем я этого не делал, просто мне приснилась? Я встревожился, оттого что был растревожен. Треклятая реальность предлагала слишком много выборов. Неужели не могла удовольствоваться хотя бы двумя – один из которых делишь с другими, а второй хранишь для себя? И третий выбор, правда сомнительный, – тот, который записываешь.

– Но где ж они тогда сели? – спросил Себялюб Джимми.

– В голливудской студии, – ответила Домохозяйка Джин Без Тоника. – Или в Исландии.

Тут разговор принял новый оборот, потому что Проказник Тейлор сказал:

– Мы все – члены пушечного клуба.

В гостиной «Шеппард Пратт» воцарилась тишина.

– Пушечный клуб? Какой такой пушечный клуб?

Всем нам непременно хотелось знать, в каком пушечном клубе мы состоим.

– В пушечном клубе, который был учрежден здесь, в Балтиморе, сразу после гражданской войны, – продолжал Проказник Тейлор.

– Что же это за клуб?

– Военная ложа. Условием членства было изобретение пушки, или ее усовершенствование, или если уж изобретение не пушки, то какого-нибудь другого огнестрельного оружия. Но те, кто придумал пятнадцатизарядные револьверы или простые седельные пистолеты, пользовались меньшим почетом, чем артиллеристы. А среди артиллеристов степень уважения зависела от размеров пушки и ее дальнобойности.

За столом опять повисла тишина. Настроение упало. Наконец Линда Ветровое Стекло, олимпийская чемпионка по парусному спорту, спросила:

– А это тут при чем?

Проказник Тейлор обвел нас таким взглядом, будто никогда не видел столь необразованных и дремучих людей, что, впрочем, вполне могло соответствовать истине.

– Неужто не знаете? Балтиморский пушечный клуб первым отправил людей на Луну. Произошло это двенадцатого декабря тысяча восемьсот восемьдесят первого года. С вершины холма возле Стоун-Хилла. Увы, неудачно.

– В каком смысле неудачно?

Проказник Тейлор потупился:

– Снаряд с Николем, Барбикеном и Арданом на борту – да пребудет с ними Господь! – не достиг Луны. По сей день кружит в пространстве, пленник лунного притяжения.

Линда Ветровое Стекло расхохоталась:

– Значит, затея не удалась от начала и до конца?

– Я бы не сказал. Телескоп-рефлектор в Лонгс-Пике наблюдает снаряд каждые двадцать лет. И как говорят ученые, в нашей Солнечной системе стало одной звездой больше.

– Но какое отношение эта дурацкая история имеет к нам?

– Это мы кружим вокруг Луны, – заключил Проказник Тейлор.

Нам эта идея не понравилась, совершенно не понравилась; мысль, что мы находимся в капсуле, не укладывалась у нас в голове, и сосредоточиваться на ней не имело смысла. Она явно ни к чему не приведет. С перепугу мы стали опасны, по крайней мере я, ведь я могу говорить только за себя и от своего имени. Не знаю я, чту думают другие. Не знаю, чту они видят. Знаю только то, что вижу сам, а чужих мыслей знать не могу. Вот что видел и думал я сам. Сестре Печали и мистеру Биллу не мешало бы вмешаться, что было бы вполне уместно. Красотка Рита, та, что до сих пор думала о Джордже Харрисоне, который, чтобы остыть после концерта, проведенного «Битлз» в Балтиморе 4 октября 1964 года, посетил католическую школу, где она училась, – Красотка Рита водрузила на стол свои тяжелые ботинки и, опередив всех, сказала:

– Липучки!

Первое слово, какое я от нее услышал. Липучки! Пусть объяснит. При чем тут липучки? Только их нам и не хватало!

– Липучки – лучшее, что вышло из полета на Луну, где бы ни состоялась высадка. Ботинки у астронавтов были на липучках. Споткнуться о шнурки им на Луне не грозило!

Мы зааплодировали. Собственно, я хотел сказать: на Луне свободного времени нет. Но здесь, внизу, время собирается в кучу, и нам надо научиться овладевать им. Размышления сопряжены с риском. А мысль и время взаимосвязаны. Без времени нет мысли. Нам надо освободиться от мыслей и от времени, – иначе говоря, надо придумать, чем заняться, пока тянется свободное время. Нам надо освободиться. Просто научиться себя занимать. Поэтому мы играли в кегли. Поэтому строили бумажные домики, рисовали настоящей акварелью, поэтому нас возили на ферму неподалеку, где мы сперва знакомились с пони, а потом – с настоящей большой лошадью, то есть, сдав экзамен по дисциплине «пони», могли перейти к дисциплине «лошадь», поднимались на более высокую ступень, но первым делом нам надели каски, и выглядели мы в них как раз такими, какими и были, – самой жалкой командой из The never ending fake it till you make it-Tour. Вступая в контакт с природой, чувствуя, как стучит сердце лошади, ощущая влажное тепло мула или тепло шерсти бедняги Боба, мы приблизимся и к себе. Я упирался изо всех сил. Я уже говорил? Я находился в «Шеппард П.» не затем, чтобы найти себя, а затем, чтобы найти другого, совсем другого, с кем мог бы жить одним днем, больше того – с кем мог бы дожить до своей кончины. Моя американская молитва: If it works it works[12]. Однажды утром возле стола для завтрака нас ждала новая анкета. От мисс Трудяги, которая специализировалась на лечении свободным временем. Мы должны были пометить крестиком, чем займемся на досуге по возвращении домой, чтобы начать подготовку прямо сейчас. Мы все тотчас перепугались. Не желали мы напоминаний о том дне, который рано или поздно наступит. Не желали напоминаний о жизни, ожидающей нас после «Шеппард П.». Не желали напоминаний о полном опасностей месте под названием дом. Не желали напоминаний о свободном времени. Мы с лихвой расплатились за жизнь, какой жили, и за людей, составлявших часть этой жизни, за наших близких, которых попросту отодвинули в сторону, освободив место для себя, своих демонов и их дурных привычек. Мы не принимали во внимание никого, кроме самих себя. Никчемные люди. Годились лишь на то, чтобы мешать, если вообще хоть что-то могли. Один из нас четыре года не вставал с постели, другой стоял столбом под душем, пока кожа не стала облезать, как краска, третий сидел в баре, пока не опустела последняя бутылка, а с тех пор ночевал в голых палатах, смирительных рубашках и в ночлежках таких краев, которых нет на карте. А тут на тебе – анкета. Выбор огромный – больше, чем во всех меню, вместе взятых. Уже одно это – угроза. Позвольте мне коротко перечислить, чем можно убить свободное время, то бишь отвоевать свободу от времени и таким образом снова завладеть временем, оккупировать его и подчинить своей воле: вязанье, прыжки с парашютом, филателия, шахматы, роспись по фарфору, бридж, покер, кегли, йога, гандбол, пинг-понг, бадминтон, охота, водные лыжи, слалом, путешествия, садоводство, выпечка, танцы, духовая музыка, рафтинг, ориентирование (и ночью, и днем), фрисби, гольф и мини-гольф. В конце концов я подыскал себе хобби и сумел выбрать – крупная победа, чуть ли не триумф. На следующий день меня вызвали к доктору Здоров. Он и Трудяга хотели со мной побеседовать. Трудяга достала мою анкету, положила на стол.

– Подледный лов, – сказала она. – Это единственное, чем, по-вашему, можно заняться по возвращении домой?

– Он же указан в анкете. Подледный лов.

– А чем вас привлекает подледный лов, Крис?

– Никто не мешает, не пристает. Если кому-нибудь тоже захочется порыбачить, он наверняка сделает лунку как можно дальше от тебя. Мне это нравится. Таков закон подледного лова.

Трудяга посмотрела на доктора Здоров.

– Ваш интерес к этой рыбалке связан в особенности с лункой во льду? – спросил он.

– Какая же рыбалка без лунки? Весь-то лед не ликвидируешь. Иначе это уже не подледный лов.

– Но лунка ведет вглубь, во мрак, вы не замечаете здесь некоторого сходства?

– С чем?

– С самим собой, Крис. У вас внутри ведь тоже царит кромешный мрак, верно?

– О чем вы?

– Представьте себе, что вы на дне.

Тут я не мог не перебить:

– Я вовсе не на дне. Я стою на льду. Я делаю лунку. Поймите же.

– Все-таки попробуйте представить себе, Крис. Вы на дне.

Хочешь не хочешь, пришлось снова его перебить:

– Если я на дне, то кто тогда делает лунку? Я не могу находиться разом в двух местах.

Доктор Здоров тоже сообразил, что разговор пошел наперекосяк.

– Вся штука в том, что вы, Крис, выбрали подледный лов, – сказал он. – Это не случайно.

– А что, если просто хочешь поймать окунька? Что, если просто любишь удить на блесну, хоть ничего и не ловится, просто потому, что, вообще-то, такой лов – способ прожить.

Трудяга вошла во вкус, подалась вперед:

– Не надо говорить во втором лице.

– Простите?

– Говорите «я». На льду стоит не «ты».

– Кто же тогда стоит, по-вашему?

– Вы. Я.

– Вы и я? Вы и я стоим на льду?

Трудяга вздохнула, повернулась к доктору.

– Там, в глубине, мрак, куда мы хотим пролить свет, – сказал он.

– А если я хочу быть во мраке?

– Тогда бы вы сюда не приехали.

– Вот именно.

– Представьте себе, что вы – дом, Крис. Вы впустите кого-нибудь, прежде чем зажжете свет?

Я невольно рассмеялся. Я опять обрел уверенность (а такого со мной давненько не случалось), что нужно иметь особый сертификат на употребление пространных образов и прочих сравнений. За злоупотребление метафорами следовало бы карать безусловным тюремным сроком.

– Вы бы могли выбрать что-нибудь, чем можно заниматься круглый год, – сказала Трудяга.

– В Норвегии ты можешь заниматься подледным ловом круглый год. То есть я. Я могу ловить весь год, если захочу.

– И вам бы следовало выбрать что-нибудь, что можно делать вместе с другими.

– Можно прекрасно рыбачить в компании, только стоять надо поодаль друг от друга. Как я уже говорил. Кстати, о рыбе. Вы знаете, что карп способен прожить на суше дольше всех других рыб?

Доктор Здоров перебил:

– Вы ведь не принимаете это всерьез?

Я оспорил:

– Я приехал сюда добровольно, заплатив кучу денег. И принимаю это очень даже всерьез.

– Тем не менее, Крис, мне кажется, вы норовите нас одурачить. Если так, то вы дурачите и всех остальных в группе. Мы в одной лодке.

Мы что же, еще и в одной лодке? Метафоры громоздились друг на друга, целая гора метафор: подледный лов, дом, лодка; неужели вещи не могут оставаться самими собой? Я так и хотел сказать, что, мол, тоскую по поверхности, что в мире чересчур много всяких разных сведений. Но больше не мог сопротивляться.

– Я не хотел, – сказал я. – Не хотел никого дурачить.

– А чего вы хотели, Крис?

– Сам не знаю, доктор Здоров. Вот что самое ужасное.

Я опять увидел «Моби Дика», он стоял не там, где в прошлый раз, – наверно, доктор Будь или доктор Здоров читали его. Мы бы вполне могли поговорить о нем, о капитане Ахаве, о невероятном факте, что главный герой романа, капитан Ахав, появляется лишь на 349-й странице, но тем не менее все время присутствует как слух, тень, угроза, миф и страх. Между тем время истекло.

– Вот это мы как раз и выясним, Крис, – сказал доктор Здоров. – Чего вы хотите.

Трудяга опять дала мне анкету, и Билл проводил меня в мою комнату. Билл работал круглые сутки. Ночью он каждый час заходил ко мне, светил карманным фонариком и, удостоверившись, что я еще жив, тихонько уходил. Когда-то Билл был одним из нас, из резидентов, он тоже вернулся после войны с путаницей в голове и с сердцем не на месте. Затем его перевели в охрану, ведь он не выносил жизни вне этих стен, ему было некуда идти, вот он и решил остаться здесь. «Шеппард П.» был его жизнью. Невозможно сказать, сколько ему лет. Когда я спросил, с какой войны он вернулся домой – вьетнамской, в Заливе, в Сомали, Ираке, Афганистане или даже в Корее, – он только покачал головой и сказал:

– Не все ли равно, Крис. Все войны одинаковы. И ваша тоже.

В День поминовения он каждый раз влезал на верхушку самого высокого дуба и сидел там до захода солнца. В этот день, когда нация поминала своих павших солдат, Биллу действительно приходилось тяжко. Людей лучше Билла я, пожалуй, не встречал.

– Держитесь, – говорил он. – Думайте о том, что есть люди, которые вас любят.

Иной раз я плакал у него на плече и так жалел себя, что впору послать цветы. Однажды утром я проснулся раньше всех, если не считать Билла, и увидел, что мои последние часы идут. Стрелки легко скользили по кругу, цифры быстро сменяли друг дружку – приятно смотреть.

– Спасибо, – сказал я.

Билл покачал головой:

– Благодарите Реаб Люси. Это она их наладила. – Билл тотчас же бдительно уточнил: – Сюда она, конечно, не заходила. Я показал ей часы, когда вы заснули.

– Все в порядке, Билл. Может, мне не помешает помаленьку начать тренироваться.

Билл отвел меня в подвал, в гимнастический зал. Я поднял гирю-другую. Билл явно остался недоволен моими результатами.

– Как можно больший вес над головой, – сказал он. – Это закон тяжелой атлетики.

Вместо этого я попробовал беговую дорожку. Но правая нога слушаться отказалась. Забастовала. Я попытался силой поставить ее правильно, но, увы, она была как чужая, мерзкая нога, я уже говорил, уже почти все говорил, пришлось бросить бег, пока я не свалился с дорожки и не покалечился еще сильнее. Тогда я стал боксировать с Биллом, он держался жестко и неуступчиво, смеялся, когда мой удар достигал цели. На обратном пути в отделение Билл остановился у одной из дверей. Мы заглянули в огромный зал, тоже подвальный, пустое подземное помещение, в узкие окошки высоко наверху тусклыми пятнами падал свет, от которого пыль на полу казалась светящимся порошком.

– Раньше здесь устраивали танцы, – тихо сказал Билл.

– Когда?

– Давно, друг мой. Я тоже танцевал.

Некоторое время Билл не говорил ни слова. Мы так и стояли. Я почуял легкий запах духов и поежился. Билл положил руку мне на плечо, хотя это ему не разрешалось, – по крайней мере, надо было спросить позволения.

– Сюда приезжал оркестр, играл по выходным. Приятное было время.

– Почему же в списке у Трудяги не значатся танцы?

– Вы можете представить себя танцующим?

– Никоим образом.

Билл засмеялся:

– Знаете, какие минуты были самыми замечательными?

– Нет. Зато вы знаете, Билл.

Он убрал руку, кивнул:

– Когда приезжала Элла Фицджеральд. Со всем своим оркестром, Пол-Уэстон-Оркестра.

– Сама Элла Фицджеральд?

– Да, собственной персоной. Никогда не забуду. Она нас окрылила. Даже самые тяжелые из нас в тот вечер могли летать, Крис.

В уголке левого глаза у Билла вдруг что-то блеснуло, и слеза, что была тяжелее всего минувшего времени, прокатилась по щеке и наконец упала с гулом. Мы пошли дальше. Пошли обратно. Или наоборот. Да не все ли равно. Так или иначе, был обычный день, один из многих. Однако ночами я порой сидел, писал и не мог писать. Просто сидел, положив руки на клавиши портативного ремингтона, пальцы брали беззвучный аккорд, и только, я был всего-навсего пустым жестом, позой, механическим и неловким подражанием тому, кем некогда был, – пишущему человеку. И, сидя вот так, я мог поклясться, что слышал внизу, в бальном зале, Эллу Фицджеральд и что пела она «Blue Skies», мамину песню, которую мама пела на балконе под сенью летней зелени или в центре семейной фабрики, на кухне, эта песня оставляла все позади, продвигала жизнь дальше, возвышала и продвигала, продвигала и возвышала и ни к чему не придиралась. Мне хотелось, чтобы Элла продолжала петь эти песни, дивно летевшие вдаль, не тронутые ни сомнениями, ни домыслами, просто полет, ритм и чистая поверхность. Я слышал, как тяжелая поступь резидентов там, внизу, превращается в птичьи подскоки, тяжелая, легкая, легкая, тяжелая, свинцовые башмаки становятся парашютами в медленном обратном падении, вверх, вверх. Билл посветил на меня.

– Сон – важнейшее оружие бойца, – сказал он.

– Но вы-то не спите, Билл.

– Я уже не боец. Вы – боец. И скоро наступит мир. Не забывайте об этом, мой друг.

В конце концов я обнаружил в списке Трудяги кое-что, что мог пометить крестиком и чем мог заняться. Пометил крестиком игру «Эрудит». Зовите меня Эрудит! Об этом я незамедлительно сообщил Трудяге, которая осталась очень мной довольна. Не хочу ли я сыграть прямо здесь и сейчас? Еще как хочу! Я только попросил включить новое правило: мне разрешается складывать слова на родном языке, норвежском, иначе противники, а все они американцы, получат явное преимущество, которое лучше всего сравнить с прыжками – с шестом или без – или с барьерными скбчками на пони или на лошади. Правило приняли. И руководство, и обитатели согласились со мной. Назовите меня Эрудит еще раз! Тем же вечером я сыграл с Проказником Тейлором и лихо выиграл. Выложил несколько замечательных слов. Следующим вечером я играл с Реаб Люси, которую, вообще-то, следовало назвать Аб Люси, ведь реабилитироваться ей не от чего. Она не была трезвой с двухлетнего возраста, когда сидела в выдвижном ящике мамашиной аптеки. И я опять выиграл, мягко говоря, с преимуществом, хотя, сказать по правде, дал ей шанс-другой догнать меня. Ведь как-никак она наладила мои часы. В итоге я сыграл и с доктором Будь или, может, с доктором Здоров, это не имеет значения, зато имеет значение, что я одержал душераздирающую победу по очкам, он – кто бы это ни был – едва успел выложить WC, а я уже раскидал вдоль и поперек свои слова и буквально задушил его. Больше никто играть со мной не хотел. Два дня спустя меня вызвали к доктору Будь-Здоров. Я сел на белый кожаный диван, не зная, чего ожидать. А ведь должен был знать. Хвастун Проказник Тейлор, пушечный клуб собственной персоной, выпросил себе прогулку в гавань под благородным предлогом, что купит всем пирогов с крабами, а на самом деле раздобыл норвежско-английский словарь Барнса и Нобла и не смог найти в этом издании ни единого слова из тех, какие я выложил в игре, этот дурень не поленился их записать, мои слова из «Эрудита». От меня потребовали объяснений. Дело нешуточное.

– Я в первую очередь поэт, – сказал я.

– Что означает ukalarium?

– Это замедленная скорбь. Или время, когда скорбишь по близкому человеку, которого больше нет.

– В словаре такое слово отсутствует.

– В словаре отсутствует множество слов. Оно может также означать состояние души, какое наступает, когда зайдешь далеко-далеко вглубь норвежского леса, а в Норвегии так делают часто.

– А что значит javikur?

– Оно сродни ukalarium, то есть состояние души, которое ближе к бешенству, чем к меланхолии.

– Но его тоже нет в словаре.

– Я не отвечаю за то, какие слова попали в словарь.

Доктор Будь-Здоров встал, прошелся взад-вперед среди белой мебели.

– А нельзя просто сказать, что вы жульничали?

– Допустим.

– Допустим? Вы так легко соглашаетесь?

– Я ни с чем не могу легко согласиться, пока не узнаю, насколько это тяжело.

Доктор Будь-Здоров опять сел, долго смотрел на меня, в этом штате явно у всех такая привычка.

– Крис, вы же понимаете, как это подействовало на группу. Вы над ними смеетесь. Вы в самом деле смеетесь над всеми и дразните?

– Все, что я делаю, оборачивается развлечением, – сказал я. – Так надо написать на моем надгробии. Все, что он делал, оборачивалось развлечением.

– Вы насмехаетесь над ними? – повторил доктор Будь-Здоров.

– Даже не думал.

– Откуда им знать, что вы не думали?

– Им просто-напросто надо мне верить.

– Просто-напросто верить. Вы читаете мысли, Крис?

– Нет, этого я не говорю.

– Но полагаете, что другие непременно прочитают ваши мысли?

– Простите, не понял.

– По-вашему, они должны верить, что вы над ними не насмехаетесь?

– Да.

– А что вы делаете для того, чтобы они поверили?

– Они просто должны верить.

– Но как им поверить вашим словам, если на деле вы их обманываете?

Знакомые речи, а мне не хотелось слушать ничего такого. Но все равно надо ответить. Эта простая фраза издевалась надо мной, в ту минуту я вполне мог что-нибудь расколотить, ведь я, конечно же, знал, что он прав, его вопрос был оправдан, иначе не скажешь: его вопрос был оправдан. Мои слова расходились с делами. Настал мой черед встать, но я не расхаживал по комнате, просто стоял, и все.

– По-вашему, век живи, век учись! Нечего, черт побери, читать мне дурацкие нотации!

– Дурацкие нотации?

– Да, дурацкие нотации! Век живи, век учись! Окаянная ступенька! Окаянная, гнилая ступенька на лестнице!

– При чем тут ступенька?

– При чем ступенька? Когда наконец взберешься наверх, находишь только дырявую кровлю!

Доктор Будь-Здоров улыбнулся.

– Теперь вы говорите образами, – сказал он.

– Сожалею.

– Сожалеете?

– Я просто спрашиваю, можно ли хорошо писать, даже если тебе плохо.

Доктор Будь-Здоров привычно помолчал. Потом и он сдался.

– Вы сказали, что даже не думали насмехаться. А что вы, собственно, думали?

– Я хотел, чтобы все старались изо всех сил.

– Изо всех сил? Жульничать – значит стараться изо всех сил?

– Вы бы сделали в точности то же самое.

– Если не считать, что большинство, а то и все, говорят по-американски. Нас бы разоблачили после двух слов.

– Таково преимущество малого языка, – сказал я.

Деваться некуда. Стало быть, надо расплачиваться. Тем же вечером, во время wrap-up[13], когда коллективно подводились итоги дня и отсутствовал только пес-поводырь Боб, после того как все выплакались, я попросил слова.

– Резиденты, – сказал я, – как вам известно, я неважно говорю по-английски, так что будьте снисходительны. Я вот что хочу сказать: в норвежском языке есть выражение «стелиться ковриком».

Я тотчас заметил недоверчивые взгляды; я ведь уже поставил себя в затруднительное положение, показал сам себя в плохом свете, даже здесь, в «Шеппард П.», я утратил достоверность – языковое достоинство, так сказать. Но тем не менее продолжил:

– И поверьте, я не придумал это выражение специально ради данного случая. Стелиться ковриком означает, что те, кого ты оскорбил, обманул, мучил, терзал, обсмеивал, на кого не обращал внимания или вышучивал, могут истоптать тебя шиповками и использовать вместо коврика у двери.

Доктор Будь перебил меня:

– Замечательно, Крис. Но мы тут никого не наказываем. И вам незачем, как вы говорите, стелиться ковриком. Мы просто хотим услышать вашу версию. И извлечь урок.

Не успел я рта открыть, как слово взял Себялюб Джимми, ну тот, что разбился на мотоцикле, когда вздумал проехать из Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, держа руки за спиной, – мало того, в больнице он стал морфинистом и теперь ходил, держа одну руку за спиной, – мир прогрессирует, верно? В общем, он взял слово и сказал то, что хотел сказать я:

– Мы все тут коврики у двери! Лучшие на свете коврики!

И этот миг стал для меня великим и всеобъемлющим, я испытал облегчение, избавительное, чистейшее облегчение; в этот мягкий и уступчивый миг, когда мог повернуть реальность в свою пользу, я властвовал мыслью и временем, и наземь упал я сам, а не слова, не то, что я хотел сказать, а я сам, причем не стелился ковриком, только преклонил колени, а это некоторая разница, я стоял на коленях в безоконной гостиной «Шеппард П.», в большом бюро находок для потерянных душ, и хотел говорить о стыде, да-да, о стыде, давнишнем стыде, вечном моем спутнике, безотлучном недруге с тех пор, как я усвоил ясность мысли, то бишь с той минуты, когда я осознал, что умру, ведь любая мысль лишена самостоятельности, пока ты не осознал, что умрешь, что ты столь же преходящ, как цветы в дорогой вазе, что ваза переживет тебя, – я хотел говорить об этом стыде, хотел сказать, что здесь, в балтиморском пушечном клубе, я не чувствовал стыда, чувствовал лишь ответственность, а она противоположна стыду. Вы мне верите? Я могу сказать вам такие слова? Я их не сказал, потому что мои друзья, мои тогдашние и нынешние сотоварищи по The never ending fake it till you make it-Tour, подняли меня с того места, где, бывало, и сами стояли на коленях, не имея для молитвы иного бога, кроме самих себя и своих друзей, а это мы, это мы, думал я, меж тем как они поднимали меня, мои друзья, мы.

Скоро не останется больше ничего, о чем я вправе молчать.

Только одно: на следующий день мне предстояло посетить передний край страха и боязни. Называлось это экспозицией. Будут проявлять мой портрет. Тем утром все тихо вошли в двери, так как все знали, куда я собираюсь. Они уже испытали это. Проказник Тейлор похлопал меня по плечу, хоть нам и не разрешалось прикасаться друг к другу. Билл молча шел со мной среди дубов. Белки тихо сидели на ветках. И казалось, все время утирали носики. Белки оплакивали меня. Билл остановился, снял сандалии. Влез на верхушку самого высокого дуба, не спугнув ни одной белки, не потревожив совершенно ничего между небом и землей. Шмели и те сидели по домам. Потом он наконец спустился, с карманами, полными облаков, и довел меня туда, где только начинался остаток моей смерти.

На сей раз доктор Будь сидел на черном диване. Я отметил, что вся мебель теперь черная. Они что же, перетянули ее ради этого случая? Я хотел было спросить, но доктор Будь немедля перешел к делу. Поинтересовался, кто мне ближе всех. Я напомнил о неразглашении. Потребовал, чтобы речь шла только обо мне, а не о других. Слишком долго я выдавал своих близких. И теперь отбывал наказание. Заслуженное и безусловное. Теперь мой черед. И это самое правильное. Теперь на очереди я сам. Настал мой черед.

– Кто вам ближе всех? – повторил доктор Будь.

Я мог бы назвать Ивера Малта, мальчишку, которого предал, который за несколько недель давнего лета, что почти на самом дне всех моих лет, показал мне, каков я есть: человек, на которого нельзя положиться. Он по-прежнему близок мне: где бы ни находился, в каких бы морях ни плавал, он был в моих мыслях, в грезах наяву и во сне или в незримом почерке, каким написаны мои лучшие книги. Я мог бы назвать Хайди, девчонку, возникшую в моей жизни, когда эта жизнь была еще так коротка, что одна капля, один взгляд, пусть даже мимолетный, могли меня опрокинуть, девчонку, которую я твердо решил поцеловать, чего бы это ни стоило, но до поцелуя так и не дошло, и я по-прежнему склоняюсь над ней во сне, принадлежащем тому дню и последним лучам света. Я мог бы назвать и отца – он был мне близок, но уже скончался. И я назвал маму. Доктор Будь достал лист бумаги и ручку, попросил меня написать: Моя мама заболеет и скоропостижно умрет. Я, конечно же, отказался. Но мой отказ не был услышан.

– Чего вы боитесь?

– Я не боюсь.

– Боитесь, что если напишете, так и случится?

– Так нельзя, – сказал я. – Просто нельзя.

– Мы пытаемся поломать пути ваших мыслей, Крис. Потому-то вы здесь.

– Какие пути мыслей? Их не так много.

– Ну, что, по-вашему, все имеет смысл.

Я невольно засмеялся:

– Никак не ожидал, что вы скажете именно это.

– По-вашему, все имеет смысл. Вы в плену у знаков, Крис. Вы несвободный человек.

– И вы хотите разбить оковы и освободить меня?

– Да. Можно и так сказать.

– Избавьте меня от этого, черт побери!

– Неужели так трудно написать одну-единственную фразу?

– Нельзя, – повторил я. – Просто нельзя.

– Ничего не случится, даже если вы ее напишете.

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Это подло.

– Это всего-навсего буквы.

– Буквы? Это смысл, доктор Будь. Поступок. А не только буквы. Вы меня обижаете.

– Вы так сильно любите свою мать?

– Мы близкие люди.

– Опишите ее.

– Надежная. Сильная. Робкая.

– Вы узнаёте в ней себя?

– Да. Не считая того, что я не надежный и не сильный.

– Вы только робкий?

– Я ни разу не просыпался утром не робея.

– А чего вы робеете?

– Что я кого-то обидел. Что меня вызовут на уроке. Что вдруг окажусь перед зеркалом. Что кто-нибудь меня разоблачит. Что меня отвергнут. Что я стану мишенью для насмешек.

– Кто этот кто-нибудь?

– Все.

– Они действительно имеют для вас значение?

– Да.

– Вам скоро шестьдесят, Крис. Вы до сих пор боитесь, что вас вызовут на уроке?

– Я никогда не учил уроков. Мне надо чертовски много наверстать. Я никогда не справлюсь. Объем уже слишком велик.

– А вы не можете назначить себе другой объем?

Мне жутко надоел этот разговор.

– Хватит с меня ваших метафор! – крикнул я. – Черт побери, хватит метафор!

Доктор Будь дал мне ручку.

– Вы сердитесь, – сказал он. – Может, позовем Билла?

Я покачал головой, мне хотелось поговорить о другом. Я мог бы сказать, что таков мой некролог: все, что он делал, оборачивалось развлечением. Я уже это говорил? Но ведь я говорил и о том, что люблю повторения? Вот так и надо написать на моем надгробии: все, что он делал, оборачивалось не развлечением, а вечным рефреном. И снова мелькает мысль, как мало – или вообще ничего – из написанного мною похоже на то, что я пережил. Мой язык вроде как боится, виляет и уходит в сторону, насмехается надо мной. Однако ж мне хотелось поговорить о другом, и я кивнул на книжный шкаф:

– «Моби Дик»? Он тоже относится к специальной литературе?

– В известной мере – да. Вы его читали?

– До конца так и не добрался.

– Неудивительно, – сказал доктор Будь.

– Почему?

– Вы ведь узнаёте себя, а это для вас невыносимо.

– Я узнаю себя? В ките?

Доктор Будь засмеялся:

– В капитане Ахаве. Знаете, какое слово Мелвилл употребляет чаще всего, говоря о нем?

– Костяная нога.

– Нет. Одержимый.

– И что?

– Капитану Ахаву люди безразличны, если их нельзя использовать в его целях, к его выгоде, к исполнению его дела, так сказать. Ему необходимо достичь поставленной цели, сколько бы ни было смертей, страданий и гибели. Даже собственные дети для него не имеют значения. Он одержимый.

– И что? – повторил я.

– Капитан Ахав – самый яркий литературный образ, отражающий ваше состояние.

Я не понял, в хорошей или в плохой компании очутился.

– Как насчет Иисуса? Он ведь тоже был весьма упорным и честолюбивым?

– Нет. Иисус выбирал. У капитана Ахава выбора нет. В том-то и разница.

– А у него в самом деле был выбор? У Иисуса?

Доктор Будь оставил эту тему, придвинул мне бумагу, и я написал. Вот так легко привлечь меня к сотрудничеству. Я написал фразу, которую здесь повторять не хочу, что мою маму поразит болезнь и она скоропостижно умрет. Мало того, меня попросили прочитать эту треклятую фразу вслух, и, когда я это сделал – прочитал фразу о маме, мне пришлось даже пропеть, что мама умрет, причем в голову пришла только одна мелодия, «Blue Skies», которую каждое утро пели в углу квартиры, где я вырос, где свет из трех окон озарял наше счастье. Теперь я все это предал. Я предатель.

Той ночью я не спал. Билл сидел со мной. Зажигать фонарик не было нужды, свет луны наполнял комнату золотой пылью, пылью и прахом, и, конечно же, напомнил мне обо всех моих утратах.

– Мне страшно, Билл. Я написал, что мама умрет.

Билл принес стакан воды.

– Матери так или иначе умирают первыми. Если вы умрете раньше ее – это обида. И моя задача – воспрепятствовать вашей смерти.

Я взял его за руку. Рука была сухая и жесткая. Кстати, на правой руке недоставало одного пальца, указательного, раньше я этого не замечал.

Завтра я уезжаю.

Покидая «Шеппард П.», ты должен выполнить три условия. Не плакать. Не оглядываться. И сказать: Приятно было познакомиться, товарищ. Надеюсь, больше я тебя не увижу. Я выполнил эти условия и покинул своих друзей, с которыми был знаком несколько кратких месяцев и которые знают меня лучше, чем кто-либо другой. Я по-прежнему вижу их во сне. Молчу и вижу сны. Вижу сны и молчу. Тебе удается утром встать и подойти к окну, Реаб Люси, наладившая мои часы, отыскала ли ты теперь свое время? Поёшь ли ты, Красотка Рита, что в 1964-м встречала Джорджа Харрисона, застенчивого парня, который приходил в католическую школу, чтобы найти умиротворение, найти умиротворение у тебя? Поёшь ли? Подняла ли ты опять свой парус, Линда Ветровое Стекло, олимпийская чемпионка? Осмеливаешься ли ты вымыть волосы, Себялюб Джимми, осмелишься ли когда-нибудь сорвать липучки, сорвать их с обоих ботинок и пройтись босиком, не падая вверх? А ты, Проказник Тейлор, меня ты не обманешь, дуралей! Пушечный клуб! Ты прочел слишком много книг, будь осторожен с ними, особенно с Жюлем Верном, но я никому этого не скажу, разве только вот что: не путай литературу с реальностью и, наоборот, реальность с литературой. Я молчу и вижу сны, мой друг. А ты, Домохозяйка Джин Без Тоника, думала, я забыл тебя? Что нам двоим смешать сейчас, кроме дождя и крови? Я уходил от вас среди могучих дубов. Не оглянулся. Не заплакал. Знал только, что эти люди пойдут ради меня в огонь и в воду, а я сделаю то же ради них, пойду в огонь и в воду, только скажите, мы готовы, мы на старте, коль скоро нужны кому-то больше, чем самим себе. И ты, Билл, мистер Билл, по-прежнему приглядываешь за мной и будешь приглядывать всегда, но есть ли кто-нибудь, кто приглядывает за тобой в это перемирие?

Арендованный по моей просьбе автомобиль стоял на парковке у ворот. Я положил в багажник два своих чемодана, большой и маленький, сел в машину, до отказа забил бардачок множеством склянок золофта и ламиктала, знакомым дуэтом, известным также под названием «Мустанг и Аптека». И поехал, не в Балтимор, как было запланировано, а наугад, куда глаза глядят, пока не добрался до той единственной фразы, вернувшей меня к языку, который я, как мне думалось, тоже утратил: Море собирает реки.

Я остановился у ближайшего перекрестка, достал склянки, по 200 мг и 50 мг, распечатал, сперва хотел заглотить все сразу, но в последнюю секунду передумал и положил таблетки на место. Больше я в них не нуждался. Это было пугающе и одновременно чудесно. Язык выделял вещество, которое меня успокоило. Я пешком спустился к реке, окруженной странными, однообразными звуками. Там я присел на корточки, сложил руки ковшиком и погрузил в воду, черную и прохладную, текучее зеркало, искажавшее мои черты и превращавшее их в свой текучий образ, в чужака, с которым я могу жить. Эта река, Снейк-Ривер, стала первым зеркалом, в каком я увидел себя с тех пор, как мне стукнуло пятнадцать. Тут от дна отделилась тень, искристая тень, стерла мои последние летучие черты. Рыбка скользнула в ладони и осталась там, словно желая, чтобы я ее вытащил. Я так и сделал, словно то была часть большого плана. Вытащил рыбку из воды. Спинные плавники острые, зеленые, чешуйки точно покрыты лаком для ногтей. Как только я это сделал, как только поднял красивую, искристую рыбку в стихию смерти, я тоже ощутил подъем, нет, скорее, отъем, на секунду я был отъят от себя самого, произошло то самое, ради чего я раньше принимал таблетки, писал и пил спиртное. Я поднял рыбку, а река подняла меня. Я был пронизан потоком. Добрался до последней ступеньки. А затем я опять погрузил рыбку в воду, накрыл ее черным покровом Снейк-Ривер.

Я вернулся к машине. Только теперь мое внимание привлек указатель возле поворота: Сульванг. Население – 2467 чел. Почему бы нет? Вот, значит, куда мне надо. Я поехал в том направлении. И через полчаса очутился в городе. Широкие безлюдные улицы. Темные окна приземистых домов. Единственный свет, какой я в конце концов углядел, шел от сульвангского «Гранд-отеля». Я припарковался у фонтана из позеленевшей бронзы, изображавшего русалку, сидевшую на камне и похожую на ту, что в Копенгагене. Занес чемоданы в холл. За стойкой администратора стоял добродушный худой мужчина. Найдется ли свободный номер? Он полистал какие-то бумаги, несколько раз покачал головой. Я огляделся, но не заметил ни одного постояльца.

– Нашел, – сказал администратор. – Номер сто двенадцать. Очень хороший. Как долго вы рассчитываете пробыть у нас?

Я чуть не сказал: Как долго я не рассчитываю пробыть? Но времена, когда я так говорил, миновали.

– Смотря по обстоятельствам, – ответил я.

– Так все говорят.

– Пока, пожалуй, неделю.

– Хорошо. Позвольте ваш паспорт, а вы заполните этот маленький формуляр, для порядка.

Я подал ему паспорт, и добродушное лицо немедля приняло озабоченное выражение.

– Вы датчанин? – спросил он на звонком датском.

– Во всяком случае, я датский гражданин, – ответил я по-норвежски и засмеялся. – Я что же, приехал в Данию?

Администратор наклонился над стойкой:

– Это могла бы быть Дания, сударь. Если бы датские иммигранты добились своего.

– А чего они добивались?

– Создать здесь датскую колонию. Но получилась всего-навсего копия, этакий леголенд.

– Поэтому у вас там Русалочка?

– У нас и Круглая башня есть. И Ганс Христиан Андерсен, ветряные мельницы и венские булочки.

Он вернул мне паспорт. Я заплатил вперед за трое суток, получил ключ, отнес чемоданы на второй этаж и отпер номер. Комната большая, кровать с балдахином, цветастые обои. На подушке – шоколадка, «Король Дании». Я распаковал пишущую машинку, поставил ее на столик у окна, заправил лист бумаги. Времени у меня полным-полно, и терять его никак нельзя. За окном все тонуло во мраке. Я установил двойной межстрочный интервал и начал писать. Уже сам стук клавиш наполнил меня благодарностью. Порой я стучал осторожно, когда попадалось хрупкое слово. А порой пробивал бумагу насквозь, и могучий свет заливал меня с оборота листа. Я даже припомнить не мог, когда последний раз испытывал то, что сейчас, – благодарность.

С рассветом стали видны широкие безлюдные улицы Сульванга. Я углядел Круглую башню, не такую большую, как в Копенгагене, – отсюда она казалась размером с наперсток, – заметил и статую великого сказочника за фонтаном с Русалочкой, возле пекарни, витрины которой ломились от булочек. Сюда и то уже долетал запах сахара и шоколада. Но я не видел людей, не видел покупателей, город казался заброшенным – так бывает в глубоком сне, когда медленно едешь по улицам и видишь фонари, похожие на увядшие старые деревья. На фоне неба кружились вдали ветряные мельницы.

Я прочел написанное, оставил как есть, принял душ, переоделся и спустился позавтракать. В зале тоже не было ни души. Все столики пустые. Я сел за один из них и подумал: одиночество, изоляция – это необходимая плата, плата за благодарность? Или, скорее уж, так: другие благодарны, что я держусь от них подальше, и во времени, и в пространстве? Там от меня вреда меньше всего. Я едва не расчувствовался, а уж это мне совершенно ни к чему. Столики по-прежнему пустовали под люстрами зала, который заканчивался зеркалами, продолжавшими эту пустоту от стены до стены. Потом все же кто-то пришел, сел в другом конце. Молодой человек, совсем мальчик, в военной форме. Мало-помалу я его узнал. Все во мне происходило медленно и обстоятельно. Я был тихоходом. С этим солдатом, Джимми Стаутом, я разговаривал в балтиморском аэропорту. Он дал толчок воспоминаниям. Я встал, направился к нему.

– Спасибо за встречу, – сказал я.

Он, конечно же, не понял, о чем я. Пришлось пояснить:

– Мы встречались в Балтиморе. Помните? В аэропорту.

– Да, верно. И что?

Я пожал плечами. Парнишка словно бы еще погрустнел.

– Вот вы и дома, – сказал я.

Он покачал головой:

– Я уехал. Решил не возвращаться домой. Ясно?

Больше Джимми Стаут ничего не сказал. Встревожил меня. Лицо его уже не выглядело запыленным, оно поблескивало, напомнив мне китайский фарфор. И взгляд уже не был расплывчатым – наоборот, стал острым и решительным.

– Извините, – сказал я.

– За что?

– Что я вам помешал. Вам ведь есть о чем подумать.

Я вернулся к своему столику. Официанта нет как нет. Появился новый посетитель, средних лет, аккуратно причесанный, безупречно одетый. Меня он не видел. Однако резко остановился, заметив солдата, а тот в свою очередь быстро встал и повернулся к нему спиной. Мужчина стремительной походкой подошел к солдату, положил руки ему на плечи, повернул к себе и влепил пощечину.

– Почему? – спросил он. Нет, выкрикнул: – Почему?!

Джимми высвободился, и я услышал, как он проговорил:

– Ты не должен быть здесь! Не должен быть здесь, отец!

Значит, это отец и сын, отец и сын, как везде. Они стояли молча, глядя мимо друг друга. Не знаю, как долго так продолжалось. Невыносимо. Потом сын разрыдался. Отец опять дал ему пощечину:

– О матери ты не думаешь? Не думаешь о том, что ты ей причинил?

Я не выношу подобных сцен. Они повергают меня в глубочайшее замешательство, подобные вспышки, когда факты и чувства перехлестывают у людей через край. Мне это претит. Неужто люди не могут хоть что-то держать при себе? Я поднялся к себе в номер, снова сел за машинку. Единственное, что я мог, – это писать. Дописал утраченный роман, не тот же самый, это невозможно, но другой. Восстановленное никогда не бывает таким же, как потерянное. Мне вспомнилось здание «Филипса», в проектировании которого участвовал мой отец и которое снесли за несколько секунд и воздвигли снова, в иной ипостаси, за месяцы и годы. Вот так и с романом, я написал его заново, другим языком, в другом объеме, как говорится, и в итоге он уже не походил на утраченный. Эта работа наполнила меня огромным покоем, умиротворением, да-да, можно сказать умиротворением, к какому я, помнится, никогда и не приближался. Как упомянуто выше, я освободился от времени и цифр. Больше не нумеровал дни. Конечно, мне бы следовало обратить внимание на знаки. Как я говорил? Непомерный оптимизм не сулит ничего хорошего. Когда между Русалочкой и Г. Х. Андерсеном зажглась рождественская елка, я выписался из гостиницы. Пора домой, пора разобраться в себе. Возле перекрестка с указателями я проглядел автомобиль, на огромной скорости мчавшийся навстречу, то есть заметил его, но слишком поздно. Я был чересчур халатен и самоуверен. Говорил же, что я опаснее всего, когда счастлив? Не знаю, кто из нас первым нажал на тормоза. Я только понимал, что сейчас произойдет нечто ужасное. В грохоте неповторимого мгновения я успел подумать: надо выжить, чтобы вернуться домой и все это рассказать. Потом услышал лязг, пронзительный режущий звук столкнувшихся боками автомобилей. Следующее воспоминание: я очнулся на больничной койке. У двери сидел пожилой мужчина, смотрел на меня. На коленях у него лежала большая меховая шапка с длинными ушами и звездой. Я попробовал подняться, но не сумел.

– Где я?

– В больнице Пресвятой Девы Марии. В Кармаке.

– Где это?

Мужчина придвинул стул поближе:

– Неподалеку от места аварии. – Он протянул мне руку. – Патрик Оук. Здешний Шериф.

Мне смутно вспомнился металл, стекло, листы бумаги, чемоданы, столкновение и тишина.

– Я пострадал? – спросил я.

– Несколько царапин. Беспамятство. Вам повезло. Но об этом вам надо поговорить с Доктором Тайлером, когда он придет.

– Спасибо.

– У нас тут кой-какие проблемы. Мы…

– А как с другой машиной? – перебил я.

– Водитель погиб.

– Господи боже!

– Вы не виноваты, сэр. Не волнуйтесь. Он ехал с превышением скорости. К тому же совершил побег.

– Господи боже, – повторил я. – Погиб?

Шериф только покачал головой:

– Спасибо хоть никого больше не угробил. Идиот окаянный.

Мне показалось странным, что он так говорит. И я забеспокоился еще больше. Попробовал подняться, но опять не сумел.

– Вы его знали? Погибшего?

– Тут все друг друга знают, сэр. Он был мерзким человеком. Поверьте, у нас и без того хватает забот, так что не хотелось бы еще и с вами возиться.

– Что это значит?

Шериф выложил на ночной столик мой паспорт и бумажник:

– Я должен, пожалуй, спросить вас, что вы делаете в наших краях. Мы тут к приезжим не привыкли.

– Ничего не делаю. Просто ехал наугад. У меня что, неприятности?

– Смотря по обстоятельствам.

– По каким обстоятельствам?

– Я нашел целый склад медикаментов у вас в машине – она, кстати, не ваша, а прокатная, из балтиморской фирмы. Вам придется выплатить им огромную сумму.

– Они для собственного употребления. Медикаменты то есть. И машину я вовсе не собирался угонять.

– Для собственного употребления, сэр?

– Да.

– Наркоты на целую армию. Где рецепты?

– Я их выбросил.

– Выбросили?

– Они мне больше не нужны.

– Почему же вы заодно не выбросили таблетки?

– Это допрос?

– Вы же понимаете, что должны иметь рецепты, если везете в машине целую аптеку?

– Мне нужен адвокат?

Шериф потеребил в руках шапку, вздохнул:

– Ну, все не до такой степени плохо, сэр.

– Можете позвонить в «Шеппард П.».

– Уже позвонил.

– Тогда к чему этот разговор?

– Приятно в кои-то веки потолковать с приезжим. Как я уже говорил.

Я опустился на подушку.

– Пойду за Доктором, – сказал Шериф и вышел.

Дверь он оставил открытой. Я погрузился в светлый сон. Потом Шериф появился снова, в сопровождении мужчины в черном, который представился как Доктор Тайлер. Он спросил, не болит ли у меня что-нибудь.

– Голова, – ответил я. – Вдобавок я устал. И разбит.

Он взялся за меня ледяными пальцами, осмотрел глаза:

– Вы везунчик.

– Везунчик?

– Да, везунчик. Разве вы не знали? Вам, черт меня побери, повезло вообще остаться в живых. Правда, с ногой было хуже, сэр.

– С ногой?

Доктор Тайлер откинул одеяло в сторону, поднял мою правую ногу:

– Пришлось чуток поднатужиться, но мы справились.

Теперь я разглядел. Стопа больше не кривилась. Заняла должное место. Доктор Тайлер предложил мне чуток пройтись. Помог подняться. Я прошел к окну, глянул на забытый богом бесцветный пейзаж, черно-белый, и вернулся к койке. Чудесно. Впервые я шел не виляя. Мог идти прямо вперед, повернуться и прямо идти назад. Впору пасть на колени и поблагодарить – поблагодарить, преклонив колени. Тут явился еще один посетитель. Пастор. Мне пастор не требовался. Но он пришел нынче ко мне не как пастор. А как Посредник.

– Посредник?

Пастор откашлялся, помедлил.

– Ваша мать при смерти, сэр, – наконец сказал он.

Я сел на койку. Я слышал, чту он сказал. Мама при смерти. По моей вине. Ведь я так написал. Написал, что мама умрет. Это что же, единственная правдивая фраза, какую мне вообще дано написать? Что мама при смерти?

– Откуда вы знаете? Что моя мама при смерти?

Пастор повернулся к двери. Только сейчас я заметил ее, женщину моих лет, она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. Черные, коротко подстриженные волосы, тут и там тонкие седые прядки. В ярком свете я различил даже паутинку морщин вокруг глаз, карих глаз, смотревших прямо на меня, с любопытством и одновременно с печалью. И где-то в глубине, за всем тем временем, что она несла на плечах, я обнаружил другое лицо, девочку, с которой водил мимолетное знакомство так давно, что это вполне могло быть и вчера.

– Пора домой, – сказала она.

Когда-то давним летом ее звали Хайди. Я не пошевелился.

– Правда, что мама при смерти?

Она подошла к кровати:

– Да, правда. Тебе надо спешить.

– Как ты меня нашла?

– Давай поговорим об этом по пути.

– Мой багаж. Пишущая машинка. Рукопись.

– Все уложено. В ванной ты найдешь чистую одежду. Давай живее, канительщик.

Она помогла мне встать. Я прошел в ванную. Хайди заехала за мной. Хайди разыскала меня. Совершенно не верится. Мысли мои были недостаточно велики, чтобы вместить то, чему не верилось. И все же это правда. Я подписал несколько бумаг, подготовленных Шерифом. Потом мы на лифте спустились в холл, и я следом за Хайди прошел на парковку, где она запустила движок серебристого седана. Мои чемоданы лежали в багажнике. Мы сели в машину. Она протянула мне запечатанный прямоугольный пластиковый пакет с лекарствами. Я покачал головой. Не хочу. Я заслужил боль. Заслужил тревогу. Мы наконец выехали из этого города, из белого пятнышка на черной карте. Миновали церковь, где происходили похороны, не один, а три гроба стояли каждый у своей могилы, сейчас их опустят в жесткий, каменистый холод здешней земли. Я заметил Пастора, Доктора и Шерифа. Народу собралось совсем мало. Ко мне что же, опять вернулись знаки? Знаки и цифры? Мне надо домой, к трем гробам? Если в одном лежит моя мама, то для кого еще два? Я закрыл глаза.

– Мы в пути. Рассказывай.

И Хайди начала рассказ:

– Я работаю в Нью-Йорке, в норвежском консульстве…

– Тогда ты проделала долгий путь, чтобы разыскать меня, – перебил я.

Хайди засмеялась:

– Да, сама напросилась. Мне казалось, я задолжала тебе услугу.

На это я ничего не сказал, так как не мог припомнить, чтобы сам оказывал Хайди услугу, разве что тогда, в лодке, когда ветер принес ненастье, но тотчас сообразил, что спасла нас тогда мама, вдобавок это был сон, но тем не менее и он был в счет.

– Прости, – сказал я, не зная, чту прошу мне простить.

– Твоя семья, – продолжала Хайди, – связалась с нами, когда ты не вернулся домой в условленный срок. Они, конечно, встревожились. Как и люди из «Шеппард П.». Остальное просто.

– Просто?

– Скрыться нельзя. Ты оставляешь следы.

– Но что меня нашла именно ты, отнюдь не просто.

– Так уж получается.

– Так получаться не должно, – сказал я. – Не должно, черт побери. Никто же не поверит.

– Но так получилось, – сказала она, – ну и я немножко посодействовала. И разве не все равно, чему верят?

Из Чикаго мы самолетом вылетели в Нью-Йорк. Следующий рейс через три часа. Хайди была со мной. Ей же велели не спускать с меня глаз. Очень мило. Мне ее компания нравилась. Мы сидели в зале прилетов, в баре. Я улечу. Она останется. Хайди заказала зеленый чай. Я последовал ее примеру. Налил ей зеленого чая.

– Она казалась такой сильной, – сказала Хайди.

– Кто?

– Твоя мама. Сильной. Вот первое, о чем я подумала. Прости, я… – Она осеклась.

Этого я не хотел. Я хотел, чтобы она говорила, сказала больше, ведь мне нравилось слушать ее, слушать то, что она говорила, это же была правда.

– Не надо просить прощения, – сказал я.

– Я ведь видела ее всего один раз. И тем не менее. Мне она показалась именно такой, сильной, – вот первое, о чем я подумала, – сильной.

– Она была… – На сей раз осекся я, оборвал себя, а когда понял, что Хайди не скажет ничего, пока не скажу я, проговорил: – В «Шеппард П.», кстати, меня звали Эрудитом.

Хайди рассмеялась:

– А мы выиграли! Твоя мама и я!

Я заказал кофе. Суматоха аэропорта начала действовать мне на нервы: шаги, всевозможные шаги, у каждого ботинка свой звук, темп, чемоданы на колесиках, тележки, искаженные голоса из динамиков, кусочки льда в чужих напитках – оглушительный шум, всезаглушающая жизнь.

– Ты работала в Брюсселе?

– Да, а потом приехала сюда, в нью-йоркское консульство, чтобы присматривать за чудаками вроде тебя.

– Спасибо. Я больше не буду. – Я не мог не сказать этого. Не мог не повторить: – Больше не буду.

– Ты закончил те стихи про Луну?

– Нет. Застрял на заглавии. Я слишком много написал такого, что так и осталось заглавием. Слава богу!

Хайди вдруг уткнулась головой мне в плечо; мне бы надо почувствовать себя молодым, но вышло наоборот, эта близость лишь напомнила обо всем несбывшемся.

– Что ты, собственно, делал в «Шеппард П.»?

– Не могу сказать. Дал подписку о неразглашении.

– Только и скажешь, что тебя прозвали Эрудитом?

– Да, это предел.

Объявили мой рейс. Хайди проводила меня к выходу на посадку. Да, она глаз с меня не спускала. У нее был персональный пропуск, наверняка дипломатический, так что она могла пройти со мной дальше, хоть никуда и не летела. Мы могли бы задать друг другу множество вопросов, но не стали этого делать. Пожалуй, так оно и лучше. Что толку рассказывать, когда все уже в прошлом? Я мог бы сказать, что никогда ее не забывал. Но правда ли это? Разве не было в моей жизни таких лет, когда я почти все забывал? Я чувствовал груз всех дней, какие растранжирил попусту. Хайди склонила голову набок, улыбнулась:

– Ты кое-что мне задолжал.

– К твоим услугам.

– Второе стихотворение, о котором ты говорил тем летом. Я бы с удовольствием послушала.

– Нынче тебе повезло, – сказал я.

– Вот как?

– Это мое самое первое стихотворение – единственное, какое я помню наизусть.

Хайди подошла ближе:

– Как оно называется?

– «Часы на Драмменсвейен».

– Читай.

– Помнишь часовщиков с Драмменсвейен?

– Не объясняй. Прочти, и все.

Я стоял в аэропорту имени Дж. Ф. Кеннеди, в толчее, в тесном проходе среди людей, между городом и рейсами, и читал вслух стихи, написанные, когда моя жизнь была такой короткой, что мне еще предстояло все написать:

когда я вижу

двое часов показывающих

разное время

мне становится страшно

может это я

иду неправильно?

Хайди наклонилась и поцеловала меня. А я поцеловал ее. Этот поцелуй ждал нас все эти годы, лето за летом. Значит, я все-таки написал еще одну правдивую фразу: что поцелую девочку по имени Хайди. Пока не поздно, мы отпрянули друг от друга. По-прежнему держа меня за руку, она сказала:

– Хорошенько присматривай за собой, Умник. Обещаешь?

Когда она назвала меня так, Умник, я отвернулся и заплакал, ведь я уже был дома, был дома как другой, как другое существо в самум этом моем правдивом имени.

Трость я оставил. Она мне больше не требовалась.

Самолет вылетел по расписанию и приземлился в Гардермуэне в 9:30. Я взял такси и поехал прямиком в больницу «Приют милосердия», где в отдельной палате на третьем этаже лежала при смерти моя мама, на том же этаже, где умер папа. Я сел возле койки. Лицо у нее было строгое, белое, нет, не белое, а такого цвета, какого не существует. Она уже была другая, не чужая, но другая. Похожая на птицу. Говорят, первыми уходят глаза. Взгляд устремляется к той грани, которую нам, остающимся, видеть еще не дано. Зрение покидает тело. Тело слепнет. Мама была вне досягаемости. Ее зрение покинуло меня, покинуло нас. Ты слышишь меня, мама? Я на время уезжал. И вернулся, чтобы закончить. Нельзя было писать эту фразу. Она меня не слышала. Врачи сказали, она не страдает. Это вопрос дней, а возможно, часов. Однажды ночью я стоял у окна, опять видел, как город исчезает в тенях. И вдруг почувствовал дуновение, словно от сквозняка. Обернулся. Дверь в коридор была открыта, но никого не видно. Мама шевельнулась в постели. Я наклонился ближе:

– Что ты хотела мне сказать? Когда я уезжал?

Она немного помедлила с ответом, ждал я недолго, держа ее маленькую руку, от которой остались кожа да кости.

– Что ты можешь присмотреть за собой, Умник. И спасибо. Что ты присматривал за мной.

На миг мне показалось, она улыбается. Поэтому и утверждаю: она улыбнулась, последнее, что она сделала, – улыбнулась. А потом скользнула прочь, и мне вспомнилось, как она соскальзывала в воду с несодденских берегов. На сей раз над ней сомкнулось время, по комнате пробежала рябь, волна, медленно плеснувшая в стену, я мог припасть щекой к умершей, словно утешая ее, пока не наступила полная тишина, как будто ничего не случилось, как будто не случилось жизни.

Дни перед похоронами я провел в той квартире, где жил до девятнадцати лет. Беспокойно бродил среди маминых и отцовских вещей. Они словно бы тоже оставили меня. Больше не блестели. Квартиру наполнял тусклый свет. Наводить порядок нет нужды. Мама сама навела порядок. На кухне накрыто к завтраку, последнему завтраку. Я помнил столовые приборы своего детства, зеленые дощечки под бутерброды, кольца для салфеток, чайные чашки. Она ведь накрыла не только для себя, но и для папы. Он умер больше года назад. Я не знал, как это назвать – любовью или одиночеством, пожалуй, тем и другим, ведь любовь без одиночества невозможна. В спальне постель тоже по-прежнему приготовлена для двоих. Тут не просто одинокая любовь. Тут нечто большее. Одинокая верность. А главное, все должно быть благоприлично. Я сел на край кровати, выдвинул ящичек ночного столика. Мальчишкой я вечно размышлял о том, чту мама там хранит. Что взрослые люди, мои родители, держали в ящике ночного столика? Я ни разу не рискнул туда заглянуть. Теперь-то могу. Теперь не стыдно. Смерть – общее достояние. Там лежали ручное зеркало, расческа, пинцет, пачка ваты и тампончики. А в глубине ящика я нашел кое-что еще, мамину трилогию, рефрены, мечты и аттестаты. Сперва вынул серую тетрадь, старомодную, вроде как школьную, но на обложке начерченные от руки нотные линейки и названия. Мамин песенник. Открывался он «Over the Rainbow», а кончался «Blue Skies». Почерк у мамы был разборчивый, твердый, красивый. Она вклеила туда и фото знаменитых кинозвезд и артистов. Это была ее юность, ее давняя юность. Под тетрадью обнаружились желтый блокнотик лета 1969 года и выцветший конверт. Я нерешительно, через силу, открыл блокнот, все-таки открыл. Чистые страницы, только на самой последней мама аккуратным почерком вывела: Участники полета на Луну (астронавты): Нил Армстронг, Майкл Коллинз, Эдвин Олдрин, 21.07.1969. Мамино стихотворение, которого я так и не написал, и ее деловитое стихотворение было больше всего мною написанного. Потом я вынул листок из выцветшего конверта. Письмо на бланке фирмы «Пишущие машинки „Ремингтон” Ко., АО, Главная контора, Осло»: Свидетельство. Барышня К. Фундер закончила шестидесятичасовые курсы машинописи 16.03–29.04.1939 при нашем учреждении. Барышня Фундер пишет со скоростью 112 знаков в минуту.

Примечания

1

Шторный фасад (англ.).

2

Контролируемое разрушение (англ.).

3

Здесь и далее «Моби Дик» цитируется в переводе И. Бернштейн. – Примеч. перев.

4

Ждать не придется. Всегда работают три мастера (англ.).

5

Ужасный год (лат.).

6

Навязчивое состояние и расстройство (англ.).

7

Здесь: Гастрольная компания – притворство до конца (англ.).

8

Ланч в Убежище (англ.).

9

Свежие фрукты в бокале, свежая молодая морковь, овощное ассорти, салат из шпината, рубиновский сандвич на гриле, сандвич с сочным креветочным салатом, картошка «айдахо», свежая цветная капуста, салат из тунца, свежие сезонные фрукты, сырный пирог, клюквенный сок (англ.).

10

Лечение домашними животными (англ.).

11

Лечение человеком (англ.).

12

Если сработает, то сработает (англ.).

13

Подведение итогов (англ.).

Content

Ларс Соби Кристенсен
Посредник

Пролог I

Блёсны

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Пролог II

Посредник

Эпилог (Пыль и прах)

Примечания