Алексей Евгеньевич Гавриленко

Синие лыжи с белой полосой

Посвящаю моей Дашеньке, а также ее бабушкам и дедушкам

Эту историю я знаю не понаслышке, все это было по правде и, можно сказать, совсем недавно. Просто об этих таинственных событиях пока не писали в газетах и не сообщали по телевизору в новостях. Все, что произошло, так и осталось тайной для широкой общественности. И многие люди так и не догадываются до сих пор, какие крупные неприятности угрожали всем нам. Поэтому я немного опасаюсь, что настоящие герои этой истории, когда прочтут об этом, возьмут и вообразят о себе бог весть что, а еще, не дай бог, и зазнаются после этого. Сами-то они пока не думают, что совершили какие-то геройские подвиги. Поэтому город, в котором все это приключилось, я называть не стану. Хотя все его знают.

А было все это вот как…

Глава 1, в которой рассказывается о том, что у каждого человека бывают удачные дни, а бывают, прямо скажем, не очень-то

Славка выскочил из ванной с мокрой физиономией — было не до полотенца. Юркнул на табуретку возле кухонного стола и… разочарованно застыл. Отрывной календарь уже лишился вчерашнего дня.

Славке еще ни разу не удалось опередить бабушку в этом вопросе. Она умудрялась оторвать лист первой, будто всю ночь в засаде сидела. «Ладно, завтра сначала сюда, а уж потом — зубы драить». Он принялся сосредоточенно считать странички, оставшиеся до своей самой любимой, но она была, как назло, последней. «С Новым годом!» — вот что на ней написано. Раз, два, три… на тридцатой бабушка прекратила его упражнения по арифметике, а ведь оставалось совсем чуть-чуть.

А вообще-то надо сказать вот что. Тут что-то не так с этой арифметикой. Славка давно заподозрил неладное: календарь, например, сообщает, что, дескать, зима на пороге, а за окном совсем другое. Может, в этом году бабушка напутала чего-нибудь, отрывая эти дни-листочки? Или календарь попался неправильный…

А дело в том, что в одном очень большом и многолюдном городе давно не было обычного снега. С прошлой зимы. А сейчас уже наступала следующая зима и пора бы уже снегу выпасть на тротуары и на крыши, облепить скамейки и украсить голые ветки деревьев кусочками ваты. А его все не было и не было. А вот ветер и дождь, наоборот, были сколько хочешь. И это, конечно, всем очень надоело, потому что жители этого города уже давно не лепили снеговиков, не гуляли по заснеженным паркам и вообще уже столько времени не бросались друг в дружку снежками.

А еще в этом городе живет мальчик по имени Славка, он тоже любит, чтобы летом было солнце, а зимой — снег, и можно сказать, что зима — его самое любимое время года. У него и фамилия подходящая — Саночкин, только зиму он любит не из-за фамилии, конечно, а потому что… но я тороплю события. Вот, кстати, и Славка. Куда-то он направился после школы, и признаемся — слишком уж самостоятельно для первоклассника.

Мысли сейчас у Славки, как и погода в этом городе, хмурые.

Когда-нибудь он по-настоящему разберется с Мишкой, думает Славка в эту минуту. «Гвоздь еще узнает, где живут раки каждую зиму, просто сегодня… у меня неудачный день. Такие дни бывают даже у самого Скороходова», — успокаивает себя Славка, бредя по шумной улице, среди людей, которые в отличие от него всегда знают, куда им надо бежать сломя голову, и при этом всегда опаздывают. Иначе что же они так несутся, как на лыжных гонках? Взрослые вообще возомнили, что они даже не то что какие-нибудь лыжники, а… что они большие и могучие ледоколы в Ледовитом океане (только в нем льда пока нету). И ведут себя так же — не замечают маленьких корабликов у себя под ногами, думают: раз ты еще ребенок, значит, должен уступать дорогу взрослым, будто у маленьких нет своих важных дел. Славка давно научился лавировать в этом потоке: уворачиваться, когда нужно, и ускорять ход, если угрожает столкновение. Самые опасные участники этого движения — мужчины с портфелями, особенно если пальто нараспашку и шарф развевается по ветру — эти никого в упор не видят.

А если честно, не заметить Славку трудно. На нем его любимая и самая красивая куртка. Правда, другой у него все равно нет, да к тому же с прошлой зимы ее рукава стали почему-то короче. Теперь, чтобы не мерзли запястья, Славке приходится втягивать плечи, за что его ругает бабушка: «Не сутулься, а то не станешь таким, как этот твой… Быстроходов, что ли». Но все равно куртка самая лучшая. На ней крупными-крупными буквами написано хорошее слово «СПОРТ». И на спине, и на груди. Буквы красные на коричневом фоне. И воротник не какой-нибудь, а синий. Теперь таких курток нет. А у Славки есть.

А вот вчера был, наоборот, удачный день. Утром Славка задержался у зеркала в коридоре — пришлось взглянуть на себя с удовольствием. Уж больно куртка хороша. А если кто-то не знает, скажу — именно с нее и начинается зима в нашем городе. Так установила Славкина бабушка. Конечно, сама-то зимушка-зима не знала про это правило, но в тот год, если честно, она вообще забыла про всякие правила и приличия. Очень она задерживалась.

Накануне вчерашнего удачного дня все было как всегда. Как и обычно по вечерам, они с бабушкой сидели возле телевизора.

— Ты, надеюсь, уже сделал уроки, друг сердечный? — спросила бабушка своим особенным, немного грубым голосом. Если бы вы его услышали, никогда бы уже не перепутали.

Однажды Славка даже сказал ей: «Ба! У тебя голос — как у Волка из мультика». «Мне бы еще зубы такие же, — ответила она. — Тогда бы я тебя точно съела за твои проделки».

Бабушка умела разговаривать с ним, как с равным. Правда, несколько фамильярно, это, кто не знает, — как бы запросто, и даже порой с подковырками. Только вы не подумайте, она со Славкой не сюсюкалась, как с маленьким. Даже если и подшучивала.

— Нам же не задают еще на дом! Забыла, что ли? Зоя Михайловна говорит, что мы будем делать домашнее задание только с третьей четверти.

— Ну-ну. Хорошо, если будете… молодой человек, — с некоторым сомнением проговорила бабушка, меняя очки и усаживаясь поудобнее перед экраном.

— Лучше бы нам уже сейчас задавали, а то рисуем всякую ерунду — лопатки, цветочки, буквы разучиваем, как в детском садике… — ворчливо рассуждает внук. Как будто это не он всего каких-нибудь полгода назад ходил в детсад за ручку с бабушкой.

— Так, Вячеслав, теперь, будь любезен, помолчи. Уже начинается…

Раздались знакомые позывные новостей. Для Славки это означает всегда одно и то же — скоро спать. Программа «Время» в его жизни была всегда. Это как старый шкаф, скрип дивана и огромный круглый стол в центре комнаты. Сейчас можно делать все, что вздумается: бабушка, не отрываясь, смотрит всякую непонятную чепуху по телику, как будто там показывают захватывающие мультики. Главное — не шуметь. А что можно делать без шума, когда тебе всего семь с половиной лет? Поэтому и приходится вместе с бабушкой смотреть на занудных взрослых. Но, правда, есть в конце этого дурацкого «Времени» кое-что интересное — его любимый спорт. Бабушка его почему-то никогда не смотрит. Так было не всегда, когда-то она даже была страстной болельщицей, но в последние годы она не может видеть все эти игры с мячом и шайбой, все эти задорные соревнования наперегонки. Почему? Это вы узнаете чуть попозже.

— Иди, твой хохей начинается! — говорит она, вставая и демонстративно отворачиваясь от телевизора. Зимой и летом называет она спортивные новости этим словом. Что бы там ни показывали.

— Хоккей, баба! — весело поправляет ее Славка.

Это такая игра. Не с шайбой, а с бабушкой. Она, конечно, знает, как правильно произносится, а тем более пишется слово «хоккей». Она же самая лучшая стенографистка в городе. Вы, разумеется, думаете: такой профессии не осталось уже. Вот вы и ошибаетесь. Бабушка работает до сих пор. Правда, их, стенографисток, осталось в городе немного, но все они трудятся не где попало, а в Академии наук. Она успевает записывать все, что говорят самые умные ученые. Это, скажу, не просто, некоторые, например, пишут очень медленно, а бабушка очень-очень быстро. На каких-то таинственных «защитах». Она, видимо, самый лучший защитник в команде. Ей даже подарили компьютер, на котором она перепечатывает все, что записала со слов профессоров и академиков.

Тихо-тихо шуршат кнопки компьютера по вечерам, на каждой из них — по букве. Бабушкины пальцы стремительно летают по клавиатуре — клик-клик-клик, а настенные часы вторят им — тик-тик-тик, и от этого в комнате наступает особая тишина, уж очень какая-то тихая. Это-то и не нравится Славке. Треск старой пишущей машинки, под который он засыпал и просыпался всю свою жизнь, для него как колыбельная песня. Иногда он даже просит бабушку попечатать просто так. И она охотно расчехляет свой старый «Рейнметалл» и выстукивает на нем письмо для Вячеслава. Может быть, поэтому Славка и научился читать раньше всех во дворе. Раньше Мишки и даже Эльки.

Вся крохотная комната, в которой они живут вдвоем с бабушкой, увешана грамотами и дипломами, а в старом серванте, в его стеклянной глубине, стоят самые дорогие Славкиному сердцу вещи. Это не какие-нибудь вазы, как однажды их назвала Элька, это — спортивные кубки, которые выдаются только чемпионам. Их когда-то получала Славкина мама. А Славкин папа был ее тренером. Только это было очень-очень давно.

Однажды, когда Славка еще не знал букв, даже, если честно, не умел еще говорить, мама и папа уехали побеждать на очередных соревнованиях. Уехали… и не вернулись. Ни с кубками, ни без. Славка слышал — был какой-то ужасный автобус, на котором они ехали всей сборной командой… автобус, наверное, был очень древним, потому что на горной дороге у него почему-то отказали тормоза… Вот и все, что знает Славка. Он не лезет с расспросами к бабушке, он вообще не любит, когда она плачет и злится. В такие минуты она начинает курить, становится очень старой, и ему делается страшно за нее. Но с тех самых пор она не любит спорт и никогда не ездит в автобусах.

— Баба! Смотри, смотри! Показывают Скороходова! Он тренируется в Нор… Норвегии какой-то. Это где? — раздалось в вечерней тишине комнаты.

— Господи, не кричи так, опять соседи начнут барабанить в стенку.

— Ну бабушка! Где эта Новре… Норвегия?

— Далеко. Я, честно признаться, там не была, дружок. Это северная страна. Могу сказать только одно с уверенностью: там очень холодно. Кстати, ты поставил ботинки на батарею?

— Ого! Там уже снега по колено! Ба! Ну скорее. Ну вот… опоздала! Уже не показывают…

— Ты, дружок, хочешь, чтобы я оглохла? Я уже и так ничего не вижу, а скоро от твоего крика и слух потеряю. Вот тогда для тебя наступит золотое времечко… делай что хочешь — все равно бабка слепая и глухая.

— Ну класс! Он так клево гоняет на лыжах, быстрее всех! Пускай даже не парятся, не догонят. Скоро этим норвюгам Скороходов покажет, где раки по зимам живут!

— Не норвюгам, а норвежцам, грамотей. И раки не «живут по зимам», а зимуют — «покажет, где раки зимуют» — говорят интеллигентные люди. И, кстати, ты брось употреблять всякие непонятные словечки. Готовься ко сну, дружок. — Бабушка безжалостно выключает телевизор.

Славка хоть и не любит программу «Время», но еще больше не любит этот момент — когда бабушка нажимает красную кнопку выключателя. Экран старого телевизора медленно гаснет, а тонкая горизонтальная полоска еще долго-долго светится, словно щелочка, за которой, конечно, происходит самое интересное. Он даже иногда прикладывался к ней глазом, словно к замочной скважине, пытаясь увидеть то, что ему пока запрещено.

— Ба! Можно я завтра надену свою лыжницкую куртку? — снова слишком громко спрашивает Славка.

— Ну завтра и решим. Будет снег — пожалуйста. А пока, дружок, надень пижаму. В ванную и в постель.

— Ну ба! Скороходов в такой куртке уже давно ходит в своей Новрегии. Я только что видел…

— В Норвегии, — медленно, чтобы внук запомнил, говорит бабушка. — Послушай, горлопан, на улице дождь, а ты хочешь в шерстяной одежке щеголять. И потом, я сейчас с ужасом вспомнила — она тебе мала уже.

— Да? Ну точно — ужас! Это ж моя любимая… я же всю осень жду, когда ее надеть можно. Ты не можешь ее растянуть?

Бабушка грустно смотрит на засыпающего внука. И последнее, что слышит засыпающий Славка, — это как в тишине скрипит створка их старого громоздкого шкафа.

И все-таки утром наступил удачный день. Славка это понял сразу — на вешалке висела та самая куртка, на которой и спереди и сзади было изображено его любимое слово «СПОРТ». Только вот зима что-то не спешила замечать этот важный сигнал. Задерживалась. То есть вроде бы по календарю на стенке должна уже быть, а вот снега, представьте, как не было, так и нет.

Конечно, и сегодняшний день мог бы считаться вполне удачным, если бы не Мишка. Лезет всегда, когда его не просят. Ладно бы по делу. А то пристает к девчонкам просто так. Это, конечно, нормально, с одной стороны. Некоторые девчонки заслуживают того, чтобы с ними быть построже, но, когда обижали Эльку, Славка не терпел.

Очень-очень давно, когда они с Элей ходили в одну группу детского сада, Славка влюбился в нее, и даже пообещал жениться, когда вырастет, но сейчас, в первом классе, об этом было стыдно вспоминать… пришлось даже один раз отлупить Эльку, чтобы она не думала ничего такого, правда не больно. Да и она, между нами говоря, за себя постоять может. Поэтому, если честно, еще неизвестно, кто кого тогда побил… Теперь-то Славка понимал со всей очевидностью — это только маленькие мальчишки влюбляются в девчонок, а настоящие ребята — никогда.

Сегодня все началось из-за огромной лужи перед школьным крыльцом. Ясное дело, что после уроков первоклассники, как все нормальные люди, прыгали через нее. Пока не появился Мишка. С его появлением грязные брызги полетели в разные стороны, как на главном фонтане в Петергофе. Когда уже начала надоедать его остроумная затея прыгать двумя ногами в середину лужи, Мишка придумал делать мост из портфелей. Для этого надо было всего лишь отобрать пару портфелей и забросить их в воду, а потом перебежать по ним на другой берег. Сначала это даже понравилось Славке. Только, как назло, в это время на крыльцо вышли девчонки. Мишка сразу же выхватил ранец у Эли и закинул его в грязь. Дальше события развивались стремительно. Пока Элька пыталась догнать Мишку, Славка бросился тому наперерез. Конечно же они с Мишкой оказались в луже.

— Жених! Жених, иди поцелуйся со своей невестой! — кричал Мишка, когда они, перепачкавшись с ног до головы, выбрались наконец из этой жижи.

— А ты… ты иди гвоздей поешь! — срывал свой голос Славка. — Гвоздь! Ржавый гвоздь!

Мишка уже давно назывался Гвоздем, даже откликался на свое прозвище.

Однажды он прибежал во двор с большущим гвоздем. «Спорим, я его зубами из доски выдерну», — протянул ладошку Славке. Оказывается, накануне он посмотрел по телевизору какой-то взрослый фильм, из которого запомнил только, как один настоящий герой вытаскивал зубами гвозди. Отбив себе пальцы, Мишка все-таки заколотил кирпичом тот самый гвоздь в деревяшку… В общем, с тех пор у него не было переднего зуба. Зато появилась кличка.

Когда распахнулась дверь и на пороге школы выросла Зоя Михайловна, все успели разбежаться, только Славка стоял и смотрел, как ее глаза из круглых превращались в квадратные.

— Так, Саночкин! Даже рта не открывай. Все твои истории о том, что ты случайно свалился в лужу, я слушать не собираюсь. Как тебе не стыдно? Грязь даже на окнах школы! А ты на что похож? Какого цвета была твоя куртка, пока ты не вывалялся в грязи? Теперь об этом уже никто и никогда не узнает. Если бы мне, как тебе, было не жаль твою старую бабушку, так и знай, завтра бы вызвала ее в школу! Ну-ка марш домой!

Но домой, конечно, никто не пошел. Бабушку все-таки было жаль, несмотря на утверждения Зои Михайловны.

Глава 2, в которой Славка обнаружил, что на свете еще много умных слов, которых он пока не знает

— Славик, ну куртка твоя снова как только что из магазина, — проговорила тетя Маша, Элина мама. — Давай одевайся и топай домой, если доел уже.

Славка вылез из-за стола. Здесь он был почти как дома.

Когда бабушка не успевала встретить его из садика — а это бывало нередко: защиты в академии затягивались обычно допоздна, — его вместе с Элькой забирала тетя Маша. Он, если откровенно, даже любил, когда раздавался ее голос в группе: «Славик, ты тоже собирайся, бабушка звонила с работы, придет поздно». А еще ему очень нравилось, как она ласково называет его Славиком (только это секрет, он же не какая-нибудь нежная девчонка), но дело в том, что так его больше никто не называл. И идти из садика с тетей Машей было тоже здорово. Элька никогда не могла пройти мимо мороженщицы, клянчила. Ну не так уж и клянчила, просто подбегала к ларьку, как будто так и полагалось, и тетя Маша всегда безропотно покупала им по мороженому. Если у них, конечно, горло не болело и соплей не было. Славке нравилось, что у тети Маши всегда оказывались эти странные деньги, не то что у бабушки, которая приучила Славку к тому, что сладкое — только по праздникам. Но ему приятно было даже не из-за стаканчика пломбира или какого-нибудь там крем-брюле, а из-за другого. Тогда-то он еще маленький был, поэтому представлял себе, что, когда вернется его мама с соревнований, она тоже будет забирать их с Элькой из садика, и тогда он сам уже помчится к ларьку с надписью «Мороженое» и тоже будет угощать Эльку, только мама им купит по два стаканчика… и еще по одной сахарной трубочке. Теперь он уже почему-то об этом не мечтал и не сочинял ничего на эту тему. Он и сам не знал — почему. Вырос, наверное, — вот почему.

Сейчас, прощаясь с тетей Машей и Элькой, Славка понял все — как обычно в таких случаях — и заторопился. Скоро придет Элин папа. Это очень занятой, всегда усталый человек. Точно такой, как все взрослые с портфелями на Центральной улице: у него всегда расстегнуто пальто, шарф по ветру… Если он заставал Славку у себя дома, то был очень недоволен. Нет, он ни разу не сказал ему обидных слов, но не надо быть взрослым и умным, чтобы понять эти взгляды… Вот и сейчас Славка догадался, что приближается час его возвращения с работы.

Надевая еще сырую куртку, он уже знал, куда пойдет. Все равно бабушка сегодня вернется из академии затемно, а уроков почему-то не задают.

Вот и лавирует маленький кораблик среди большущих кораблей на Центральной улице в своей неповторимой и только что почищенной куртке. Правда, сейчас он, как взрослый, знает свой маршрут, у него тоже дела. Ну и что, что сегодня день неудачный, и не страшно, что ветер и дождь совсем не подходят для его куртки. Славка отважно топал по лужам, направляясь к одному очень интересному месту. Там в любую непогоду и темень всегда тепло и уютно. В этом здании, длиннее которого Славка никогда не видел, ярко светились большущие окна, а внутри всегда было празднично и нарядно, как на каком-то острове. Не то что на улице.

Славка стоял у неправдоподобно огромного стекла универмага. Бывают же такие! Но самое интересное было внутри. Серьезные люди играли на автоматах, куда беспрерывно опускали монетки. Дергали ручки, били по толстым кнопкам. Иногда собирали деньги из поддона. Когда Славка станет взрослым и самостоятельным, он будет таким же умным — будет сидеть за этими сложными аппаратами. Здесь же находился игровой стол. Бильярд по-научному. Да господи, чего здесь только не было!

Славка отошел на свое любимое место, забрался с ногами на мокрую скамейку. Отсюда был виден второй этаж. Кафе. Вот какая-то глупая девчонка что-то пьет из длинного стакана. Она с мамой и папой. Ну и что! Зато она девчонка, а он настоящий мальчишка. Если он захочет, может плевать из трубочки в девчонок. Даже на уроках. А завтра Славка запишется в лыжную секцию и будет, как Скороходов. Поедет в Новрегию… или как ее там?

Славка достал из кармана тонкую пластмассовую трубку, пожевал кусок бумаги и попытался доплюнуть до стекла второго этажа, где красовалась девчонка с бантами… Боюсь, не будь такого сильного ветра, ему это удалось бы. Да еще какая-то бдительная прохожая подняла шум, даже попыталась отнять трубку. Этого Славка допустить никак не мог. Пришлось смываться.

Ему, если откровенно, было все равно. Пробежав несколько десятков метров вдоль ярких витрин магазина, он прилип к самой любимой — отдел игрушек. Здесь было даже лучше, чем перед кафе.

Если бы он не был Славкой, а был бы, допустим, папой Эльки, он каждый день приходил бы сюда с ней. Пускай бы выбирала любые игрушки, а он покупал бы их ей. Сколько захочет! Ну и себе тоже покупал бы.

Будь он сейчас глупым малышом из детского садика, а не большим школьником, он, конечно, придумал бы, как его папа приедет с соревнований и поведет его в этот отдел. И мысли сами предательски полезли в голову взрослого первоклашки: вот его сильный и высокий папа по-хозяйски заходит в этот «Детский мир». Славка чувствует его сильную теплую ладонь, в которой затерялась его собственная ладошка, а продавцы бросаются к ним навстречу… Стоп, стоп, стоп… хватит об этом, я, честно говоря, не хочу вам рассказывать все подробности этих мальчишеских фантазий. Получается как-то не очень хорошо, как будто мы читаем чужие письма — ведь у каждого могут быть свои секреты, правильно? И поэтому мы пропустим кое-что в этом повествовании.

Славка вздохнул, подытожив: неужели взрослые не понимают — детям без игрушек на этом свете очень тяжело. «Ладно, я. Я привык без них. А вот Сашка, наверное, зачахнет без новых игрушек. Он же не может, как мы с Гвоздем, лазать по деревьям, мастерить рогатки и лепить из глины нужные каждому человеку вещи».

Славка провожал глазами какого-то малыша, который тащил огромного медведя. Модная мама подгоняла его к кассе. «Вот дурачок, выбрал себе девчоночную игрушку! Там же прикольный арбалет на самом видном месте! Маленький еще для такого магазина», — снисходительно думает он про карапуза.

Отдел детской одежды вообще непонятно зачем нужен. Его можно совсем закрыть. Увеличился бы отдел игрушек… Стоят какие-то пластмассовые мальчики и девочки, как бедные родственники. Одеты непонятно во что. Надписи на их убогих куртках, как в Новрегии, — нипочем не прочтешь. То ли дело — «СПОРТ», как у Славки.

Славка уловил свое отражение в стеклах витрины. И залюбовался. Прошелся вдоль витрины, широко размахивая руками, как лыжник. Заскользил ногами… И вдруг как-то слишком уж отчетливо увидел свое отражение. Остановился. Что-то не то. За стеклом — сплошная темно-синяя ткань во всю витрину. Отошел подальше. Заметил надпись: «Витрина оформляется».

Ну вот. Самое интересное никогда не показывают, как в телевизоре после программы «Время». Хоть бы написали как следует, что за этой тряпкой. Слово «оформляется» было не совсем знакомо Славке, точнее — знакомо… определенно знакомо, но вот что оно обозначает, он, к сожалению, не знал.

Глава 3. В следующей главе мы познакомимся с настоящей художницей, которая тоже сильно любит зиму. Обратите на нее внимание, она очень хорошая девушка и многим нравится

Пока наш Славка мокнет под дождем у ярких витрин, придумывает всякие небылицы и пытается вспомнить, что же все-таки означает такое знакомое слово «оформляется», в самой глубине этого гигантского магазина происходит вот что.

Возле огромного стола, заваленного разными важными бумагами, галантный директор универмага Игорь Николаевич (сразу видно — он не спортсмен: полноват немного) разговаривает с очаровательной девушкой. Если бы Славка мог видеть их в эту минуту, то хозяин кабинета не вызвал бы у него никакого интереса — именно так и представляет себе каждый первоклассник важного директора, а вот его собеседница…

Она достойна отдельных слов. Бывают такие совпадения в одном человеке, которые трудно вот так запросто объяснить. Ну как объяснить, что от нее веяло домашней теплотой, при этом стройная фигура выдавала в ней целеустремленную физкультурницу? Во всем ее облике — в осанке, в независимости движений — угадывались бойцовские качества настоящей спортсменки, и вместе с тем она не была грубой и резкой, а даже совсем напротив: скромной и ласковой. Вот какая она. Лично мне она нравится, я с ней немного знаком и до сих пор не разочаровался. И даже больше скажу — в последнее время, после всех событий, о которых вы вскоре узнаете, она стала мне еще симпатичней. Одним словом, редкое сочетание разных человеческих качеств в одной женщине.

— Яночка… Можно ли, Яна Евгеньевна, так обращаться к вам? — несколько игриво спрашивает директор стройную девушку. — По праву возраста, а не положения…

— Конечно. Как вам будет удобно, Игорь Николаевич.

— Удобно, Яночка, удобно. Вы так милы и молоды, что язык не поворачивается протокольно называть вас по имени-отчеству. Я ознакомился с вашими идеями относительно нашего сезонного обновления. Прекрасно! Я в восторге. Поэтому и вызвал… простите, пригласил именно вас. В детали вникать не буду. Как говорится, полная свобода творчества. Дерзайте, деточка. Та самая витрина, что напротив отдела осенних товаров, — ваша. Пора уже, как говорится, и зимние вещи рекламировать. А то зима что-то не торопится. Может, вас ждет? — засмеялся галантный директор.

— Игорь Николаевич! Неужели я?.. Не может быть! — искренне обрадовалась девушка и даже хлопнула в ладоши. — Я так рада, что вы доверяете мне, начинающей художнице, такое ответственное дело. Я же никогда еще не делала таких сложных и таких больших композиций… Мне даже немного страшно.

— Вам страшно?! — преувеличенно испугался директор. И тут же засмеялся, погрозив пальцем: — Не верю! По-моему, вы ничего не боитесь.

Универмаг построен давным-давно. Даже в те незапамятные времена, когда Славкина бабушка была такая же маленькая, как ее внук, этот магазин уже много лет существовал в центре города. Только если бы его древние строители увидели свое творение сегодня, глазам бы своим не поверили — так он изменился. Стал еще лучше. Прежним осталось только огромное пространство — анфилады длинных залов, которые протянулись по всему периметру, то есть по всем четырем сторонам. Это здание, если посмотреть сверху, похоже на квадрат, и по каждой его стороне можно пройти пешком от начала до конца, только это очень непросто — долго придется идти. Это пространство невозможно даже представить себе пустынным. Если убрать всех людей и многочисленные прилавки, внутри универмага можно устраивать международные соревнования по лыжным гонкам… такой он необъятный.

Яна вышла от директора возбужденная и радостная, казалось, внутри у нее вспыхнула яркая лампочка — так сияли ее глаза. Это легко понять, ведь ее выбрали из многих-многих претендентов. Претенденты — это как бы участники соревнования (допустим, лыжных гонок): они борются за главный приз. И Яна впервые в жизни оказалась на финише победительницей, оставив позади других художников-претендентов. Нет, конечно, и раньше бывало, что она пересекала финишную черту впереди всех, но то были спортивные соревнования, а сегодня она оказалась самой лучшей среди художников.

Первой, с кем поделилась своей радостью Яна, была ее лучшая подружка — Танечка. Она-то и посоветовала ей попробовать свои силы — принять участие в конкурсе на оформление витрины самого главного универмага. Мы-то с вами, в отличие от Славки Саночкина, конечно, знаем: слово «оформляется» означает, что витрина в данный момент украшается совсем по-новому, там будут другие предметы, новые краски и много того, чего раньше там и в помине не было, она приобретет свою новую форму. Одним словом, обновляется сейчас эта витрина. И обновлять ее будет именно Яна. А это, скажу я вам, далеко не просто, для этого надо быть настоящим художником, иметь тонкий вкус и образование.

Подруга Яны Танечка работает не абы кем, а администратором в зале детских игрушек. Да, согласен, позавидуешь такой работе. Весь этот океан детских грез из разноцветных кукол, машинок, зверюшек, шариков и разных других необходимых вещей, от вида которых захватывает дух у каждого ребенка, простирается у ее ног. Если, допустим, она захочет, она может любую игрушку взять в руки и поиграть, мало того — может вставить батарейки и включить. Даже самую дорогую. Но самое удивительное, что это ей надо делать не только когда она захочет, а даже если она и наигралась уже вдоволь. Хочет она этого или нет, все равно ей надо их включать, надувать и заводить. То есть это ее обязанность. Играть в игрушки.

Наверное, сейчас многие девочки, прочитав эти строки, выбрали себе профессию, определились, кем хотят стать, когда вырастут. Ну что ж. Это замечательная и познавательная работа, но не спешите, может быть, вы еще захотите стать художником, или тренером по гимнастике, или дрессировщицей, да мало ли кем? Время-то еще есть для выбора своего призвания. Но вернемся к подружкам, которые встретились как раз у этого самого отдела «Детского мира».

Даже среди праздной толпы покупателей Яна и Танечка выделяются своей беззаботностью и искренним весельем. Они идут по бесконечной галерее первого этажа и, как мне кажется, сейчас немного похожи на двух канареек в солнечный весенний денек — так они весело щебечут.

— Ой, Танька, ты не представляешь, до меня только сейчас дошло — это же настоящая победа! Я ведь сдала свой проект в самый последний день, его могли даже не принять.

— Вот именно, а не хотела, дуреха… «Не справлюсь, не справлюсь…» Силком тебя тащить пришлось. Ты же у нас на курсе была самая талантливая. Я ни минуты не сомневалась, что выберут твои эскизы! Ты же так классно рисуешь!

— Да ну тебя! Там такие зубры участвовали.

— Да ладно… Ну что, пойдем, посмотрим на твое поле битвы. Там сейчас такой погром… старую композицию разбирали с помощью лома и топора… по-моему, тебе не с рисунков придется начинать, а со швабры и тряпки…

У подружек прекрасное настроение, прохожие даже оборачиваются на двух привлекательных хохотушек, которые от радости никого не замечают. И напрасно, потому что самое время познакомиться с еще одним положительным героем. Но это придется сделать в следующей главе, раз Яна и Танечка сейчас не смотрят по сторонам и поэтому в данную минуту не так наблюдательны, как должны быть настоящие художники.

Глава 4. В этой главе мы узнаем про одного очень хорошего молодого человека по имени Костик, а заодно познакомимся с его товарищем по работе, только он Костику вовсе не товарищ. Боюсь, он вам совсем не понравится

Среди тех, кто любуется симпатичными подружками, выделяется один юноша. Все, кто его знает, почему-то называют его просто и ласково — Костик. Хотя он большой. Он действительно не маленький — он высокий и сильный молодой человек, да, собственно, каким еще может быть охранник, следящий за порядком в таком культурном месте? Только вот удивленное лицо и беспомощное моргание в данную минуту совсем не сочетались с его обликом настоящего супермена. Правда, непонятно, что его поразило так сильно, точнее, кто — Танечка или Яна. Он долго провожает их взглядом.

Вдруг кто-то сильно толкает его. Ну разве можно так толкаться? Да еще в спину. Возмутительно! Ну и кто это такой грубый и невоспитанный? А это второй охранник, в такой же форме, как и Костик. Придется признать — я немного ошибался, утверждая, что охранник в таком месте может быть только молодым, сильным и стройным… Дело в том, что напарник Костика — второй охранник, который и толкнул замечтавшегося Костика, — полная ему противоположность. Он какой-то не очень приятный: неопрятный, злой и толстый, а если начистоту — просто противный.

— Опять глазеешь по сторонам! — зашлепал мокрыми губами толстяк. — Ты не на лица смотри, ты повадку наблюдай. Сколько тебя учить можно? Представь, что вокруг тебя собаки, и сразу поймешь — кто вынюхивает чего, а кто просто гуляет по какой-нибудь своей надобности.

Костик, послушно сдвинувшись с места, молча следует за опытным напарником, а тот все время поучает его:

— Запомни, наконец, студент. Наши главные враги кто? — и сам себе отвечает, не дождавшись ответа от Костика: — Дети без ошейника… то есть это… без сопровождающих. Эти так и смотрят, что стянуть. У них такая особенность соображения. За ними следить надо исподтишка, чтоб они бдительность потеряли… И тогда — цап-царап! И ку-ку. Главное, чтоб не смылся, а то это народ такой — слямзит, и ищи потом ветра в поле… Я их как под микроскопом вижу… каждого гаденыша. У меня вместо глаз рентген устроен… как в мед кабинете. Флюорография, можно сказать. Вижу насквозь — в башке у них одни непотребства. Я бы их сюда вообще не пускал, даже с мамашами и папашами.

Наконец, Костик произносит первые слова:

— Послушай, Сергеич, ты сам-то был когда-нибудь ребенком?

Вопрос явно застает врасплох злобного Сергеича. Он чувствует подвох. Настораживается. И, не найдя, что ответить, на всякий случай меняет тему:

— Ты это… давай шагай быстрее и не задавай лишних вопросов, которые не по служебной линии. Только что по рации сообщили — в ювелирном какие-то подозрительные щенки толпятся. Быстро на второй этаж! Не отставай.

А что же Славка?

На Центральной улице вечер, как, наверное, и во всем городе. Витрины универмага ярко освещают прохожих. Среди всеобщего движения только маленькая сутулая фигурка Славки неподвижна. Главный вход. Его толкают, не замечая. Впрочем, как всегда. На его лице — сомнение: зайти или нет. Он продрог и с радостью растворился бы в этом ярком и теплом мире, но почему-то не решается. И не надо сразу думать, что он боится, просто ему бабушка не разрешает так далеко уходить от дома, а если его, допустим, поймает злой охранник, про которого знают все мальчишки из их двора, то он, конечно, нажалуется ей, и она будет очень расстроена, а с нее хватит и других неприятностей. Славку, если честно, пока в школе что-то не спешат хвалить. Вот и сегодняшний случай с этой дурацкой лужей бабушку наверняка не порадует. Славка поворачивается спиной к магазину.

На Центральной улице хозяйничают ветер и мелкий дождь, лучше уж лил бы ливень как из ведра, а так — ни то ни се. Люди спешат и суетятся больше обычного, кому ж охота промокнуть на ветру? Вот и девчонка с бантами, которая потягивала в кафе что-то вкусное из длинного стакана, сейчас с мамой и папой стремглав бежит к своему автомобилю, в руках мамы — папин зонт, которым она прикрывает свое чадо, а в руках отца какие-то коробки. «Купили своей капризуле какую-нибудь размалеванную, никому не нужную Барби, чтоб не ныла», — думает Славка. Пинает что-то на асфальте, запихивает руки в карманы и, втянув плечи, идет под дождем подчеркнуто не спеша, совершенно бесцельно. Куда глаза глядят.

Глава 5. Самая загадочная

Если бы Славка так не продрог и был повнимательнее, он остановил бы свой любопытный взор на человеке, который стоял на тротуаре совершенно неподвижно. В этом людском потоке, в котором все куда-то неслись как угорелые, он выглядел, словно маяк посреди бурлящего моря. Пешеходы волнами обтекали его, а он стоял как вкопанный. Фонари освещали только его раскрытый зонт невероятных размеров, под которым, кстати говоря, мог бы без труда укрыться весь Славкин класс. Лица его не было видно, оно находилось в тени огромного купола зонта. Однако, взглянув на эту неподвижную фигуру, на безвольно опущенную руку, на то, как он замер среди пешеходов, которые толкали и задевали его, можно было сразу понять — человек чем-то сильно расстроен. Но Славка, глядя себе под ноги, не обратил на него внимания. Прошел мимо, глядя на мокрый асфальт, как будто там могло быть что-то интересное.

Кто же этот загадочный человек? — спросите вы. Честно говоря, я и сам не знаю. Для меня это тоже пока загадка, покрытая туманом. У меня есть кое-какие предположения, но я в них не совсем уверен, поэтому оставлю при себе. Я убежден в одном: этот человек знает про Славку очень многое. И не только про него.

Про многих детей нашего города ему известно то, о чем мы, взрослые, даже не догадываемся. Ведь, к сожалению, вырастая, мы забываем что-то очень важное — что знали в детстве. А он помнит. И, кстати, некоторые из вас с ним встречались, только далеко не все сообразили, что это был именно он. Поэтому так много кривотолков. Но все сходятся в одном: он очень добрый человек, только уж больно загадочный какой-то. Типичный инкогнито, можно сказать.

Иногда про этого непонятного человека рассказывают разные небылицы — что, мол, работает он клоуном в цирке, или говорят еще — кормит животных в зоопарке, а кто-то вообще уверен, что он продает билеты на аттракционах. И я даже как-то слышал такую версию: он, дескать, трудится в Новый год Дедом Морозом. Или, например, одна девочка утверждает, что именно он возле станций метро показывает детям фокусы. А другой мальчик готов был поспорить со мной, что видел его в форме пожарника, когда они с братом чуть было не подожгли дачу своего дедушки. Не знаю. Опровергать или соглашаться не буду — точных сведений сам не имею. Может, во всем этом и есть какое-то зерно истины, но скорее всего, его там нет.

Справедливости ради скажу: многие хитросплетения этой повести и кое-какие детали я знаю как раз от него, и, хотя мне очень редко удается с ним пообщаться, он ни разу не ответил на мой прямо поставленный вопрос: «Кто вы?» Даже имени своего не назвал. Знаю только одно: он очень беспокоится за тех детей в городе, у которых случаются неудачные дни. Но помочь в силах не каждому. Он же совершенно обычный человек! Разорваться не может.

К величайшему огорчению, забот у него — выше головы. Хоть он и не коротышка, а даже очень высокий.

Вот, пожалуй, и все, что я могу поведать о нем. Я, если честно, и так уже много выболтал, и вряд ли ему это понравится, так что делайте выводы сами.

Глава 6. О том, как закончился этот неудачный день. И еще — будьте внимательны, не уподобляйтесь Славке Саночкину, который иногда смотрит только себе под ноги. И тогда вы познакомитесь еще кое с кем

Защита диссертации в Академии наук на этот раз затянулась. Впрочем, как всегда. Ученые мужи заседают в огромном зале обсерватории. Вот где поработали настоящие художники-оформители! Чего тут только нет! Ну, например, чего стоят хотя бы настоящие карты звездного неба! Или модели разных планет, которые украшают интерьер этого зала. Но, конечно, самое интересное было бы заглянуть в глазок огромного телескопа, он, как башня, возвышается в центре зала, упираясь своим широким раструбом в огромный купол.

Когда астрономам необходимо посмотреть, что делается на других планетах и звездах, этот купол плавно раскрывается, и тогда телескоп устремляет свои глаза-линзы прямо в небо. Сейчас купол, к сожалению, закрыт. Наверное, чтоб не капало: дождь-то так и продолжается. Но скучные ученые, вместо того чтобы наблюдать за Луной и неизвестными звездами, без конца что-то обсуждают. Они увлечены дискуссией, раздаются сложные умные слова. Самый умный из всех, бесспорно, профессор астрономии Эдуард Ильич. Он председательствует, то есть он здесь как классный руководитель, только вместо учеников перед ним седовласые дяденьки, которые очень хорошо учились сначала в школе, а потом — в институте. Правда, за редким исключением. Потому что, как вы скоро узнаете, даже среди умных ученых попадаются всякие глупые проходимцы. Но это мы выясним чуть позже.

Эдуарда Ильича как-то странно видеть без высокого колпака, который обычно рисуют художники звездочетам в сказках и мультфильмах. Но зато все остальное — бородка клинышком, круглые очки и изысканные манеры — имеется в наличии. Как и полагается.

Бабушка Славки сосредоточенно стенографирует. Она успевает записывать все, что говорят эти умные и образованные люди. Наконец, объявляют перерыв.

Стенографистка, всегда сосредоточенная и усидчивая, сегодня выглядит несколько рассеянной, она заметно волнуется, поминутно смотрит на часы и даже нервно постукивает карандашом по блокноту. Покинув кафедру, Эдуард Ильич направляется прямиком к ней.

— А знаете что, голубушка, — говорит он энергично, но деликатно, — не пора ли вам домой? К внуку.

— Эдуард Ильич, спасибо, дорогой. Славка у меня уже самостоятельный товарищ. Привык, бедняжка, что его непутевая бабка приходит, когда нормальные люди уже спят.

— Ну уж и «бабка»! Попрошу так не выражаться о женщинах! — театрально воскликнул профессор и сразу сменил тон на доверительный: — Ничего-ничего, собирайтесь. Хватит уже эту чепуху за нами записывать. Эти субчики и так всех запугали основательно. — Профессор махнул рукой в сторону двух деятелей, которые и стали виновниками такой длинной и бестолковой, по словам профессора, дискуссии.

«Субчики», один из которых Гогов, а другой — Магогин, уже битый час доказывали ученому собранию, что можно изобрести излучатель, который увеличит осадки в пустыне. «Мы не должны ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача», — цитировали они еще недавно широко известного автора.

Запомните этих субчиков, они еще сыграют свою роковую роль в нашей истории. А запомнить их не так уж и трудно. Гогов худой как палка, а Магогин его полная противоположность — круглый как колобок. И ходят всегда парочкой. Одного без другого даже и не представить. Ну, пожалуй, хватит пока про этих горе-ученых, про них еще придется рассказать кое-что, хоть они этого и не стоят. Вернемся скорее к бабушке и профессору.

— Так что не спорьте со мной, голубушка, — продолжал Эдуард Ильич. — Попрошу освободить помещение.

— Ну вот, уже выгоняете, — притворно обиделась Славкина бабушка.

— Вас? Никогда! Да без вас, дорогая моя, наша наука остановится в своем развитии. Мы с легкостью можем обойтись без таких вот, с позволения сказать, ученых, как сегодняшние герои, а без вас — никак невозможно!

— Если откровенно, Эдуард Ильич, я что-то сильно волнуюсь за Славку. У него возраст такой, а так поздно я еще никогда не засиживалась на ученых советах… Но ведь это же моя работа…

— Прекратите диспут! Ваша аргументация даже не заслуживает возражений. Сейчас же идите к внуку, — отчеканил профессор и тут же, нагнувшись к самому ее уху, добавил: — По правде говоря, я бы сам сбежал с этого никчемного заседания с превеликим удовольствием. Только нельзя это так оставлять. А то и в самом деле натворят еще чего-нибудь… хорошо, если только в пустыне.

Осторожно открыв дверь, бабушка входит на цыпочках, стараясь не шуметь. Потому что уже почти ночь, и даже программа «Время» закончилась давным-давно. По всей квартире — в комнате, в ванной, на кухне и даже в туалете — горит свет. А наш Славка, даже не раздевшись, спит на диване, свернувшись калачиком.

Наполовину разложенная раскладушка лежит на полу, поджав под себя свои ноги-трубочки. Видимо, Славка начал ее разбирать как взрослый, но потом самостоятельности, о которой говорила профессору бабушка, все-таки чуть-чуть не хватило. А может, просто устал и заснул. Бабушка поднимает мокрую насквозь куртку, кладет ее на батарею, то же проделывает с ботинками. Почему, спросите, Славка сам, без помощи бабушки, не поставил свою обувь сушиться? Ответить не могу, может быть, потому что день у него был, если помните, неудачный. Тяжелый какой-то получился. Ну что ж, у всех бывает, только вот Славке не с кем было поделиться своими огорчениями. А это очень тягостно. Особенно если, например, подерешься с Мишкой, а ругают за это только тебя. И никто не похлопает по плечу в трудную минуту, никто не выслушает и даже не поругает. От этого тоже иногда легче. Поэтому давайте не будем порицать Саночкина за неряшливость. Хотя бы сегодня.

Бабушка садится рядом с внуком. И долго-долго смотрит на него. Будить или нет? Одеяло тихо и медленно опускается на Славку.

Окно чернело во всю стену — будто шептало: спи, еще ночь на дворе. За его стеклами бесились ветер и дождь, дружки-сообщники.

Но кухонные звуки врывались в комнату и опровергали это сообщение, кухня бодро шумела: пора! Пора, Саночкин, вставать! Кран то и дело прочищал свою заспанную глотку, старый чайник свистел, как арбитр на поле, а чашки и блюдца отрывисто здоровались при встрече.

— Баба! Ты что, на моем месте, что ли, спала? — потягивается Славка, протирая глаза. Рядом стоит застеленная раскладушка.

— Ну уж извини, дружок. По-твоему, я должна была улечься на пол? — С этим вопросом бабушка вошла в комнату. — Господи, как ты на ней спишь каждую ночь, я еле встала, спина просто разламывается.

— Чего ты меня вчера не разбудила? Мне хоть бы что! Я даже могу на голом полу спать, могу даже на земле. Хочешь, сегодня лягу прямо на пол без одеяла и подушки?

— Для начала — встань. Надеюсь, пока я на работе пропадала, тебя из школы еще не выгнали?

— Нет еще… — ответил Славка без особой уверенности.

— Очень хорошо, тогда не рассусоливай. Завтрак готов.

Пока внук нехотя собирается в школу, бабушка застыла у батареи, ее окутали тяжелые мысли, нет — она не философствует, как астрономы в Академии наук про опасные метеориты, она сокрушается по другому поводу. «Господи, скорей бы уже эта слякоть закончилась, у нас совсем нет осенней обувки», — ворчит бабушка шепотом. Чтобы никто не услышал.

Глава 7. В этой главе нам явится один человек, который, если честно, лучше бы вообще не являлся

Небольшая коробка притягивает к себе всеобщие взгляды, она яркая и многоцветная. «Опа!» — восклицает человек, у которого голова блестит и отбрасывает маленькие лучики — в ней отражаются лампочки: это он волосы чем-то намазал. Прилизал, чтобы, как он полагает, нравиться публике. Желто-красно-синяя крышка ловко сорвана, и о чудо! На прилавок опускается пара утепленных детских сапог. Продавец (конечно же это не фокусник, как вы подумали), изогнувшись в поклоне, ловко крутит в разные стороны товар. А это и на самом деле чудо-сапожки, загляденье! Но на лице продавца улыбка не доброжелательная, как можно подумать, а какая-то заискивающая.

— Отличный выбор! — говорит он покупателю. — Шикарные боты! Сам бы носил! Обратите внимание на подошву. Блеск. Берете? В кассу, пли-из. Напротив, буквально два шажочка. Так, вам? — обращается уже к другому клиенту. — К вашим услугам.

Вот бы все работники прилавка были такими вежливыми и услужливыми — первое что приходит на ум при взгляде на этого продавца. Он, несомненно, виртуоз своего дела. Кажется, что он родился за прилавком. Правда, если понаблюдать за этим молодым человеком чуть подольше, начинаешь замечать, что он вовсе не любит покупателей, как могло показаться вначале, а даже — наоборот. Улыбка у него какая-то неискренняя. Но торговля идет бойко. Причина не только в его профессиональном мастерстве. За огромным окном универмага идет дождь. А здесь, в большом отделе, есть все, что нужно человеку в такую погоду: плащи, зонты, сапоги и даже — галоши. Это удивительно, но он умудряется продавать галоши, которые вышли из моды еще в тот год, когда построили метро, с тех пор галоши и не нужны — в метро же сухо. Но этот продавец, когда видит зазевавшегося покупателя, так искусно расхваливает резиновые мокроступы, что многие поддаются его чарам — покупают.

Но что еще более удивительно, он ухитряется продать свой товар даже тем, кто и не собирался ничего покупать в его отделе.

— Простите, я могу вам помочь? — обращается он к случайному человеку. — Вижу, вы в задумчивости…

Человек, не спеша проходивший мимо, несколько теряется:

— Да нет, спасибо. Просто смотрю…

— Ищете что-то особенное? Понимаю. Настоящий покупатель никогда не купит первое, что предложат. У вас, скажу откровенно, отменный вкус. Приятно.

— С чего вы решили, что у меня отменный вкус?

— Да все очень просто. Опыт! Интуитивно чувствую. Какой у вас прекрасный черный зонт! Хотите, наверное, поменять на точно такой же? Правильно! Мужчина не с черным зонтом похож на неизвестно кого. Приятно! Приятно иметь дело с человеком, у которого утонченный вкус.

— Да, собственно, у меня зонт почти новый…

— О! Вижу невооруженным глазом. Больше ничего не говорите. Понимаю. — Он доверительно подмигивает человеку с зонтом и сразу же незаметным движением достает несколько одинаковых зонтов черного цвета. Раскрывает один из них, смотрит на реакцию и неожиданно говорит: — Вам! Именно вам это не предлагаю. Кому угодно, но не вам!

— Почему же не мне? — спрашивает человек, уже мало что понимающий в происходящем.

— Еще спрашиваете?! Ох хитрец! Да это же обычный черный зонтик, да еще местного производства. А цена такая же, как у… внимание, — в голосе продавца столько торжественности, что будущий покупатель невольно замирает, — внимание…

И в этот момент продавец торжественно раскрывает… точно такой же черный зонт, который ничем не отличается от только что «забракованного».

— Ну как? — спрашивает он негромко.

— Сколько стоит вот этот, например?

— Этот? Да уж не говорите, не цена, а просто смех какой-то, сейчас выпишу чек. Знаете, сам не перестаю удивляться — иногда шикарная, добротная вещь, а стоит сущие пустяки, как какая-нибудь безделушка… Касса напротив, два шажка буквально.

И ничего не понимающий человек удаляется с двумя зонтами, один из которых он только что зачем-то приобрел.

Мастер, ничего не скажешь.

Я не буду утверждать, что данный мастер магазинного дела имеет отношение к спорту, скорее даже напротив, но в эту минуту, резво сорвавшись с места, он мчится вдоль прилавка, на котором выставлена чудесная осенняя обувь. Чего тут только нет. И сапоги, и ботинки, и даже теплые кроссовки. Он устремляется к огромной вешалке с темными плащами — они выстроились в длинном строю в самом дальнем углу его отдела. Здесь же находится служебный телефон — прямая связь с директором магазина. Продавец срывает трубку.

— Слушаю вас внимательно, Игорь Николаевич, — говорит он несколько заискивающе.

Директор универмага в своем кабинете. Он разговаривает с прилизанным продавцом по селектору, нажав кнопку, под которой маленькая табличка — «демисезонные товары».

— Должен вас поздравить, Любим Сысоевич. У вас самые лучшие показатели в квартале. Очень! Очень доволен. Объявляю благодарность.

— Рад стараться, Игорь Николаевич. Работаю не покладая рук. Хочу еще увеличить продажи. Резервы есть. Разрешите зайти к вам — поделиться своими соображениями, как нам улучшить сбыт.

— Хорошо, хорошо, Любим Сысоевич, обязательно выслушаю вас. Только одно замечание: не сбыт, как вы изволили выразиться, а обслуживание клиентов. Не хотел говорить, но нам начали поступать сигналы — кое-кто недоволен, что иногда наш товар просто навязывают покупателям. У нас все-таки не восточный базар. Надо бы поделикатнее, что ли. Потоньше.

— Учту, Игорь Николаевич. Ваши слова для меня — закон! Когда, говорите, зайти можно?

— Ну попозже. Я дам вам знать, вас вызовут. А так спасибо. Работайте.

Любим положил трубку и чуть не лопнул от радости. Потирает руки. И в следующее мгновение с удвоенной силой бросается на зазевавшегося покупателя.

Дождавшись момента, когда возле этого продавца-виртуоза никого не было, к нему направляется охранник Сергеич.

— Вижу, Любим Сысоевич, торговля у вас бойко идет. Как всегда! Скоро, сердцем чую, вас на Доску почета повесят, — произносит толстый охранник, подходя к прилавку.

— А-а, приветствую, — слегка презрительно говорит продавец. — Ты лишний раз не мельтеши у меня в отделе — людей распугаешь.

— Так я ж не по праздности заглянул, — начал шепотом охранник, огляделся с опаской по сторонам и осторожно продолжил: — Важное секретное сообщение могу доложить. Грядут перемены.

— Ну?

— Так… это… Любим Сысоич, как просили… Узнал, рискуя. Подслушал исключительно ради вас. Рисковал репутацией. Ну и это…

— Ладно, сначала говори, потом разберемся. Если новость важная, не обижу — как договаривались.

— В общем, так. Директор хочет назначить нового старшого… мажордома.

— Старшего менеджера, идиот.

— Во-во, этого самого. Прежний будет теперь заместителем самого директора.

— Как узнал?

— Так… это… у нас же везде свои люди в форме.

— Молодец! Новость нужная. Иди выбирай галоши, какие захочешь.

— А можно, Любим Сысоич, я резиновые сапоги себе выберу, раз новость такая важная?

— Сапоги — нельзя. Твоя новость нуждается в проверке, так что на сапоги пока не тянет.

Любим проводил взглядом счастливого Сергеича, который сосредоточенно копался в галошах, и добавил мечтательно:

— Сапоги захотел… Вот ежели место старшего менеджера освободится, и назначат на этот пост самого достойного, самого хитроумного и самого модного продавца, — с этими словами он пригладил рукой свои прилизанные волосы, — то есть меня, тогда подарю этому толстяку… еще одну пару галош, — и хитро добавил: — Может быть.

Глава 8. О том, как после одного неудачного дня может последовать и второй неудачный день. А может, еще и третий, такое тоже бывает. Взрослые это называют полосой невезения

Как бы это ни огорчало всех учителей на свете, но школьные уроки рано или поздно заканчиваются.

Вот-вот зазвенит последний сегодняшний звонок и наступит долгожданное время важных дел. Даже первоклашки, у которых еще нет на руках часов, чувствуют приближение этого мгновения.

— А теперь внимание! — провозглашает Зоя Михайловна на последних минутах урока. — Запомните, что я сейчас скажу, и обязательно передайте мамам и папам: завтра в восемнадцать ноль-ноль… Настя, напомни нам, это какая цифра на циферблате?

— Шесть, Зоя Михайловна!

— Умница. Так вот, завтра в шесть часов вечера я жду ваших пап и мам в школе. Будет родительское собрание. Только не забудьте передать. Все ясно?

Руку тянет Сашка, сосед Славки по дому.

— Что тебе непонятно, Саша? — спрашивает Зоя Михайловна.

— Зоя Михайловна, а мой папа работает день и ночь, так долго, что даже мама из-за этого не разговаривает с ним, он возвращается, когда мы уже спим… после восемнадцати часов вечера. А можно только моя мама завтра придет на родительское собрание? Без папы.

— Конечно, Саша. Вполне достаточно, если явится кто-нибудь один. Или мама, или папа.

Мишка низко наклоняет голову, прячась за сидящим впереди одноклассником, и шепчет Славке:

— Эй, Славян! Вот тебе кайфово! Лучше всех!

— Почему это? — доверчиво спрашивает Славка шепотом.

— Бабушкам-то можно не приходить! — отвечает Мишка, давясь от смеха, и шепотом передразнивает учительницу: — Или мама, или папа…

Все, кто рядом за партами, весело смеются. Только Эля так разозлилась, что даже покраснела, но головы не поворачивает.

Наконец раздается звонок, и дети, как по команде, срываются с мест. И вдруг Элька поворачивается к Мишке, ее ранец взлетает над Мишкиной головой, а затем так же энергично опускается на Мишкину голову. Она дубасит его с девчоночьим упорством, будто что-то доказывает. Раз за разом ее ранец встречается с Мишкиными руками, которыми он умело прикрывается, не впервой же.

— Ты чего? Влюбилась в своего жениха… — кричит, защищаясь, Мишка. — Сто пудов, влюбилась… Эй, смотрите все, я видел, как они целовались!..

Суматоха. В свалке принимают участие и Мишка, и Эля, и, разумеется, Славка. Наконец Зоя Михайловна останавливает потасовку и выпроваживает всех из класса. Вспомнив вчерашнюю сцену у лужи, решает, что зачинщик этого безобразия — опять Славка.

— Ну что мне делать с тобой, Саночкин? Ты ведешь себя все хуже и хуже день ото дня. Ты нисколько не думаешь о своей старой бабушке. Представь, как она завтра будет краснеть на собрании за такого внука. Тебе совсем не жаль ее.

«Вот некоторые взрослые любят повторять, что после драки кулаками не машут, ну а что же тогда после драки в классе некоторые учительницы жалуются некоторым бабушкам на их внуков?» Славка размышляет на эту философскую тему по дороге из школы. Эля тоже, видать, о чем-то мысленно рассуждает — она молча идет параллельным курсом. Они идут рядом, но не за ручку, разумеется, просто — рядом. Они сегодня не обращают внимания на оскорбительные намеки Мишки, будто они жених и невеста. Вообще-то они парочкой не ходят, что они, маленькие, что ли. Но сейчас не до глупостей — оба расстроены.

Когда они добрели до дома, Эля, чтобы немного приободрить своего друга, спросила:

— Ты пойдешь сегодня записываться в лыжную секцию?

— Не-а. Не пойду.

— Ты же хотел. — Эля очень удивилась.

— Сегодня Гвоздь пойдет, а я не собираюсь записываться вместе с ним. Я завтра отдельно запишусь, — бурчит Славка.

— Ну что, домой? — спрашивает девочка грустным голосом, собираясь прощаться.

— Да что там делать… Бабушка опять сегодня на своей «защите», — невесело начал Саночкин, но вдруг веско добавил: — Я теперь когда хочу, тогда и прихожу… мне уже можно.

Это заявление Славка сделал излишне уверенно и хотел было уже замолчать, но язык сам развязался:

— Мне бабушка теперь разрешает бывать где мне вздумается… хоть в метро… — На этом месте Славка опять хотел было остановиться, но его понесло, словно с горки на лыжах: — Мне бабуся даже по крышам рекомендует побегать, если мне вдруг «приспичит», как она говорит.

— Здорово… — немножко позавидовала Эля. — А мне даже через дорогу еще нельзя одной.

— Ясный перец. Ты ж девчонка. — Говоря это, Славка даже расправил плечи, приосанился и, желая, видимо, подчеркнуть, что он-то, в отличие от Эли, настоящий мальчишка, объявил: — Сегодня утром бабуля мне даже поручение дала. Попросила на чердак слазить, — и вдобавок еще утомленно вздохнул, мол, он каждый день на чердак шастает по поручению родной бабушки. — Сегодня, наверное, опять придется по пожарной лестнице карабкаться…

У Эльки от удивления глаза стали большими:

— На чердак-то зачем? — недоверчиво спрашивает она.

— Зачем, зачем… — Славка в некотором замешательстве, видать вспоминает: и вправду — зачем? Потом говорит как ни в чем не бывало: — Затем! Понимать надо. А вдруг крыша протекает, дождь-то, смотри, льет и льет. А там голуби живут… вот она и волнуется за них. Ведь среди них почтовые попадаются. Скоро мы их разводить у себя на кухне будем…

Эх, Славка, Славка. Мне даже немного неловко за него. Но Эля уже научилась различать, когда он говорит правду, а когда — фантазирует. Чай, не первый день знакомы.

Эля внимательно смотрит на Славку и после подчеркнутого молчания произносит:

— Пойдем к нам. Мама блины сегодня сделает. Твои любимые… с йогуртом.

— С клубничным? — Славка даже останавливается.

— Ну да.

Славка вдруг вспоминает про Элькиного папу, вчерашнюю неловкость с курткой и говорит, сникнув:

— Что я, маленький? Не хочу.

Эля, как мы уже догадались, очень чуткая девочка, она понимает, почему ее друг отказывается, и поэтому деликатно добавляет:

— Сегодня папа придет поздно. Он еще в гараж поедет…

— Да я твоего папу не боюсь ни капли, просто я йогурты с клубникой в последнее время что-то не очень люблю. Объелся. Бабуля закормила меня ими — как придет с работы, так давай блины с йогуртом варить, я их уже видеть не могу. Я, если проголодаюсь, в кафе зайду перекусить… если снова захочу блинов с йогуртом.

— А куда же ты сейчас? На чердак? — Эля иногда может быть ехидной, впрочем, как все девчонки.

— Куда… куда… у меня дела поважнее имеются… чем блины с детским йогуртом трескать.

Если бы Славка знал, что бабушка вместо работы направится в школу к Зое Михайловне, он, наверное, не очень бы завирался и не сочинял на пустом месте, а может быть, еще больше бы расстроился. Ведь, как мы все понимаем, после бабушкиного визита в школу повод для переживаний непременно найдется. И для Саночкина, и для его бабушки.

И вот Славка уже деловито топает по своим «важным делам», пока не знаю куда, но точно — не на чердак, туда, кстати говоря, детям вообще лазать не рекомендуется, даже можно сказать — строго-настрого запрещено. Там, между нами говоря, почтовые голуби и без посторонней заботы себя чувствуют неплохо. Но если уж начистоту, есть еще одна причина, по которой Саночкин не собирается карабкаться на опасный чердак. Сказать какая? Нет, не потому, как некоторые подумали, что чердачная дверь на замке, и не потому, что бабушка его может отругать за такие путешествия, а все дело в том, что первоклассник Слава Саночкин немного боится высоты. Вот так. «И не стыдно ли настоящему мальчишке бояться высоты?» — спросят девочки, а некоторые еще и въедливыми голосами, как они умеют. И я отвечу прямо и честно: нет, не стыдно. Высоты боятся даже отважные прыгуны с парашютом. Только они умеют скрывать свой страх. Умеют побеждать его. Славка тоже умеет с ним бороться, и даже Мишка не догадывается, что каждый раз, когда они вместе забирались на гаражи и деревья, Славка вступал в схватку со своим личным страхом высоты. Этот подлый страх всегда подкарауливает где-нибудь выше первого этажа. На земле вы его никогда не найдете, чтобы расправиться с ним. Он таится на крышах, балконах и чердаках, прячется в ветках деревьев и даже может бесплатно кататься на колесе обозрения в Парке Отдыха и Развлечений. Этот страх довольно хитрый и коварный, справиться с ним нелегко. Поэтому, когда никто не видел, Славка не утруждал себя спорами с этим внутренним врагом, ходил по земле как послушный мальчик. Хотя страх высоты на самом деле никакой не враг, он очень многих непослушных сорванцов предостерег от глупых прыжков с крыш, карабканий по стенкам и по пожарным лестницам, а значит, этот страх предостерег их от болезненных падений и травм, а кроме того, избавил от ненужных переживаний их пап и мам, а также их бабушек и дедушек.

— Здравствуйте, Зоя Михайловна. — На пороге Славкиного класса появилась бабушка. — Спасибо, что дождались. Сегодня-то я сумела отпроситься, а вот завтра у меня никак не получится вырваться на родительское собрание. Хорошо, мне сейчас Мария Ивановна, Элина мама, позвонила, про завтрашнее собрание рассказала… Вы уж извините за это неудобство.

— Ничего, ничего, здравствуйте, проходите, пожалуйста. Я все понимаю… Замечательно, что вы хоть сегодня выкроили время, я давно хотела поговорить с вами про Славу…

Давайте пока оставим Зою Михайловну с бабушкой наедине, пускай обсудят некоторые педагогические тонкости воспитания учеников начальных классов. Мы ведь уже догадываемся в общих чертах, какие слова услышит бабушка.

В это время разворачиваются события поинтересней.

Лыжная секция располагается в огромном спортивном клубе. Клуб-то сам по себе не такой уж гигантский — обычное двухэтажное здание, так себе. Но рядом — настоящий стадион с беговыми дорожками, а в центре — настоящее футбольное поле. Только сейчас оно не очень хорошо выглядит. Все из-за этой затянувшейся слякоти.

Здесь много спортивных кружков, но сегодня самый шумный — именно лыжный. Уже почти зима — разгар набора в зимние виды спорта. В небольшом спортивном зале спортклуба творится что-то невообразимое, такое даже на переменках в обычной школе редко увидишь. Кто-то прыгает через коня, конечно, ненатурального — так называется гимнастический снаряд, кто-то висит на шведской стенке, большинство носится по залу по каким-то своим неотложным делам. И все при этом кричат. Им бы разговаривать спокойными голосами, так нет же — обязательно надо надрывать голосовые связки. А вот у тренера голос уже сорван за многие годы общения со школьниками, сейчас он не может перекричать этот гвалт. Тренер пытается навести хоть какой-нибудь порядок в этой суматошной, многоголосой толпе. Прибегает к проверенному и, пожалуй, единственному при данных обстоятельствах способу — свистит в свисток. И успевает в наступившей короткой паузе перекрыть общий шум своим надорванным голосом:

— Так, внимание! Тихо!

Все замолчали и построились вдоль белой линии.

Наконец наступила долгожданная тишина. В строю будущих чемпионов знакомые лица: Эля, Мишка и даже Саша.

Тренер, как и положено тренеру — в спортивном костюме, со свистком на шее и бумагами в руках, выходит на середину зала.

— Итак. Для начала запомните — это вам не школа. Здесь правила строгие. Если вы хотите стать сильными и ловкими, если хотите, чтобы из вас, хлюпиков, получились волевые спортсмены, вы должны работать каждый день!

Дети сразу шумно отреагировали:

— Но мы не работаем, мы еще учимся!

— А где мы работать будем?

— Тихо! — строго и громко скомандовал тренер. — Работать — значит упорно тренироваться. Так. Давайте знакомиться. Меня зовут Анатолий Анатольевич. Я ваш тренер. Теперь мы будем встречаться почти каждый день. А сейчас я начну зачитывать фамилии, а вы будете громко отвечать — «я». Как в армии. Затем каждый из вас назовет размер своей обуви…

Началась перекличка, но мы опять перенесемся в школьный класс, потому что в этом списке мы не услышим фамилии «Саночкин».

За окном темно, а Славкина бабушка и Зоя Михайловна все сидят и сидят напротив друг друга. Разговаривают вполголоса. Точнее, говорит бабушка, а учительница слушает затаив дыхание.

— …Ему тогда только-только годик исполнился… И как же я не хотела, чтобы они на эти соревнования ехали, как чувствовала беду. Отпустила с тяжелым сердцем. Не дело это, по-моему, — все эти… игры какие-то, беготня наперегонки. Не люблю… с тех пор. Вы не подумайте, я не вздорная старуха, которая из ума выжила… Понимаю, конечно, все это необходимо. Пока они молодые были, пока Славка не родился — я даже радовалась их успехам. Ведь его мама чемпионом города тогда была, в сборной страны… — Обычно твердый бабушкин голос дал трещинку.

— Не волнуйтесь… хотите воды, я сейчас мигом сбегаю, — говорит Зоя Михайловна.

— Нет-нет. Спасибо, деточка. Простите… Ладно. Так вот, ехали они тогда на автобусе. После тренировочных сборов на те самые соревнования… там переехать-то было всего ничего — несколько километров. Через горный перевал. Я ведь даже толком не знаю, что случилось и кто виноват. Я здесь с ребенком оставалась, а он тогда совсем крохой был… не до расследований было. Знаю только — отказали тормоза на том автобусе окаянном, перевернулся он на спуске… Все живы остались, только два человека… на переднем сиденье погибли. Вот так, в один миг… Знаете, ведь его родители всегда и во всем первыми хотели быть… чемпионами… даже места всегда занимали впереди…

С большим трудом сдерживается бабушка, чтобы не разрыдаться. Машинально достает из кармана сигареты…

— Простите. Совсем забыла, где нахожусь.

— Курите, — разрешает Зоя Михайловна и решительно открывает окно, через которое врывается промозглый ветер. — В школе, кроме нас с вами, все равно уже никого нет.

Но бабушка все равно убрала сигареты, потому что она понимает, что курить — здоровью вредить. Потом достала носовой платок, приподняла одной рукой очки, а другой — вытерла слезы.

Такой вот получился грустный разговор. И вопросы воспитания совсем не затрагивались на этот раз.

…Вечер на Центральной улице. Продрогший Славка торчит у витрины, на которой непонятная ему надпись: «Витрина оформляется». Она теперь ему больше всех нравится. Даже больше, чем в игрушечном отделе. В ней, как в зеркале, отражается все, что происходит на улице. И главное — он сам. Он придумал новую игру. Он представляет себя кем-нибудь и сразу же видит все это в нечетких линиях отражения. Световые пятна, размытые очертания случайных прохожих, и главное — там загадка, ведь за темно-синим полотном что-то есть, непонятное и неизвестное, а все вместе — это богатый набор для его и без того буйной фантазии.

Правда, фантазии получаются какие-то грустные. Это все из-за Мишки. Но Славка изо всех сил старается разукрасить свои сочинения, заслонить смутные тревоги.

Первое, что он представил себе, это почему-то родительское собрание. Наверное, потому, что в стекле отражается много взрослых. Вот Зоя Михайловна. Она что-то говорит бабушке, а бабушка не краснеет, а, наоборот, радуется. Смеется, можно сказать. Все родители ей завидуют. Славка — пример для всего класса. Бабушке совсем не стыдно за внука.

Вдруг на остановке, за спиной Славки (она отчетливо отражается в стекле), останавливается автобус.

…Прямая улица внезапно превращается в крутой спуск. Автобус мчится вниз. А в автобусе весь класс. Все ужасно перепуганы. Что делать?! Водитель растерян. Зоя Михайловна в панике, Сашка плачет, а Мишка пытается выпрыгнуть из окна, но боится… Элька кричит Славке: «Ну сделай что-нибудь! Ты же самый смелый и самый сильный в нашем классе!» И Славка бросается в кабину водителя. Отталкивает его и нажимает на педаль тормоза. У этого автобуса, к счастью, тормоза не отказывают… Он в последнюю секунду останавливается на самом краю ужасного обрыва…

Славка задумался и загрустил. Может быть, вспомнил Мишкины глупые насмешки. А может, из-за этих непонятных автобусов, у которых иногда могут и тормоза отказать на горном перевале. Славка прижимается носом к стеклу.

Загадочная витрина, которая оформляется и которая так привлекает Славку, на самом деле, если заглянуть за синюю тряпку, оказывается небольшим помещением, похожим на комнату, только вместо самых больших стен у нее огромные стекла. Одной своей стеклянной стороной она выходит в торговый зал, а другой — на Центральную улицу. И обе стеклянные стенки занавешены синим полотном, чтобы никто не видел, что сейчас происходит за ней, это пока секрет. Но скоро она откроется, и это будет для всех сюрприз.

Сейчас здесь художественный беспорядок. Краски, эскизы и разные прибамбасы, необходимые каждому настоящему художнику, разложены, где только можно и нельзя — на столе, мольберте, даже на полу. В углу большая куча мусора — все, что осталось от предыдущей композиции. Если присмотреться, то среди выброшенных вещей можно разглядеть старый зонтик, плащ и даже почему-то один-единственный резиновый сапог.

В этом стеклянном дворце, скрытом от людей портьерой, воцарилась наша знакомая — Яна. Кроме нас, ее никто не видит за синим полотном, а она видит почти все — драпировка на стеклах не сплошная, она имеет небольшие щелочки от потолка до пола. Вот и сейчас взгляд девушки прикован к Славке, который даже не представляет, что его выкрутасы перед витриной так хорошо видны изнутри — прямо как на сцене. Яна в данную минуту перебирает эскизы, это такие красочные рисунки, наброски, даже можем сказать — черновики. Глядя на них, она старается представить себе, как будет выглядеть витрина после оформления. Время от времени она поглядывает на малыша, который уже полдня торчит под мелким дождем на Центральной улице.

И вдруг творческое безмолвие бесцеремонно нарушается веселым вторжением. Танечка всегда появляется как веселый ветерок. Врывается неожиданно и шумно.

— Ну что, Пикассо, холст уже грунтуешь или все мусор вывозишь? — громко приветствует она свою подругу. — Домой не пора?

Яна прикладывает палец к губам:

— Тише. — Она указывает на Славку, который в этот момент, размазав свою щеку по стеклу, застыл неподвижно.

— Ого! Уже появились поклонники. Подглядывает, сорванец?

— Да нет, ему нас не видно. Вчера тоже приходил. Смешной какой-то, только грустный отчего-то.

— Так смешной или все-таки грустный?

— Ты знаешь, у детей, наверное, так бывает… У них, мне кажется, все как-то одновременно. Это у нас уже все — по полочкам. Или так, или эдак. Я вот смешиваю здесь разные краски… только для того, чтобы добиться нужного тона, довести много-много ярких тонов до однородной массы — не резкой и не яркой, нас этому учили. А вот их краски… понимаешь? Как тебе сказать? Они не смешиваются, наверное. Если белая, она и будет белой, если черная — черной, а синюю, как ни разводи, она так и останется синей…

— Да ну тебя! — воскликнула Танечка. — Голову себе забиваешь всякой чепухой! Уроки наверняка прогуливает. Вот и все краски-загадки. Пока родители на работе, делает что на ум взбредет. Тут таких знаешь сколько!

Яна какое-то время внимательно смотрит на Славку, потом задумчиво произносит:

— Знаешь, мне почему-то кажется, что у него сегодня не самый удачный в жизни день.

Глава 9. Грустная глава, в которой наш герой узнаёт, как рушатся надежды

Счастливчики, которые вчера записались в лыжную секцию, уже сегодня весело гоняют по настоящему взрослому стадиону. И только какой-нибудь отсталый человек, который не переваривает физкультуру, не поймет, глядя на них, что они не просто так бегают, как, например, на переменке в школе, а они заняты очень важным и жутко интересным делом! Они разделились на две непримиримые команды. По свистку тренера они по очереди хватают мячи и наперегонки бегут к большой корзине. Каждый хочет прибежать первым, бросить в корзину свой мяч и, вернувшись, поскорее передать эстафету товарищу по команде. Дети азартно и громко подбадривают друг друга. Если судить по их визгу, то может показаться, что от этих упражнений зависит судьба города. Боюсь, что от такого крика и такой погоды их голоса впоследствии не похвалят на уроках пения. Помните вокальные достоинства Толь Толича? Хотя настоящие любители спорта, которые закаляются с самого детства, не простужаются и не хрипят от каждого дождичка, и даже больше того, они и ливня нисколько не боятся.

Над стадионом неистовствует хор мальчиков и девочек, как будто идет футбольный матч за звание чемпионов мира. А над всем этим, еще выше, — серое акварельное небо без единого лучика солнца, без единой капельки синевы, совсем без примеси других красок и оттенков. Будто кто-то взял черную и белую краски, долго и упорно их смешивал, а когда они растворились друг в друге без остатка, взял и выплеснул эту массу над городом…

Трава футбольного поля из-за непрерывного дождя напоминает тину — липкая и скользкая, и не всем игрокам удается устоять на ногах, но будущие чемпионы не обращают внимания на такие мелочи — какие-то там лужи и грязь, они стараются изо всех сил. И я скажу вот что: каждый человек, глядя на них, захотел бы оказаться в их рядах. По правде говоря, даже многие взрослые не удержались бы от соблазна попроситься к ним в команды.

Славка завороженно смотрит на это представление. Невольно начинает болеть за команду, в которой Элька. А она с Мишкой, понятное дело, в разных. Саночкин сильно волнуется и кричит во все горло, особенно когда товарищи Эльки отстают от соперников. Эля вся перепачкалась, даже на румяной щеке темные брызги, но она бьется изо всех сил. Если бы Славка был в детском садике, он, может быть, опять влюбился бы, как маленький, в Эльку — так она ему нравилась в этот момент.

Но вот раздался резкий свисток. Занятия закончились, возбужденные дети помчались в раздевалку.

— Здравствуйте, — Славка подбежал к тренеру, который не спеша с большой корзиной в руках идет по беговой дорожке.

— Физкульт-привет. Опоздал? Как фамилия? — спрашивает Толь Толич.

— Не. Я не опаздывал. Я пришел к самому началу. Только вы еще меня не приняли в секцию, — семенит Славка рядом.

— А-а. Так ты, брат, все-таки опоздал. Мы вчера принимали, — останавливается тренер. — Почему вчера-то тебя не было? Те, кто очень хотел стать спортсменом, еще накануне записались.

Славка не знает, что ответить. Почему его вчера не было? Как объяснить? Он стоит и с тревогой смотрит на тренера.

— Так что набор закончен. Взяли даже больше нормы, кто-то отсеется, разные там хилятики и хлюпики. Списки утвердили. Извини, брат, — сказал, словно приговор вынес. И направился к раздевалке.

А Славка так и остался стоять на дорожке под серым-серым небом.

Круговорот воды в природе был в самом разгаре. Только солнце светило где-то далеко-далеко, там вода испарялась, поднималась вверх, превращаясь сначала в облака, затем в серые тучи, которые подхватывал ветер и гнал их к городу, в котором живет Слава Саночкин. Тучи неподвижно повисали над городом, Центральной улицей, стадионом и над маленьким первоклашкой, который стоял, как тучи над ним: не шелохнувшись.

Все это видел грустный человек, который один-единственный на всем стадионе держал над головой зонт. Причем зонт был таких размеров, что, может быть, где-то в другом месте, где печет солнце, а дети ходят в панамках, он стоял бы в кафе и под ним располагался бы стол, за которым легко уместилась бы целая семья — мама, папа и их маленький сынишка.

Толь Толич уже почти дошел до здания спортивной школы, что-то крикнул своим сорванным голосом тем, кто еще гонялся по полю, и вдруг обернулся к Славке. Остановился.

— Ну? Так хочется стать Скороходовым?

— Хочется, — честно признался Славка, и надежда блеснула в его голосе.

И показалось, что именно в этот момент небосвод просветлел и синее чистое небо обнаружилось маленьким краешком над стадионом.

— Ну что делать с тобой… Ладно, брат. Правда, спортивной формы у меня уже нет. Распределили все. Лыжи и ботинки тоже, как понимаешь… Даже не всем достанутся… из тех, кто еще вчера пришел. Так что, если очень хочешь стать лыжным гонщиком, скажи маме и папе, чтобы купили лыжи со специальными спортивными ботинками. И приходи… Да! Кроссовки… Передай родителям, чтоб приобрели для тебя теплую спортивную обувь, а то погода в этом году смотри какая. Занимаемся на воздухе. Давай.

Все пространство над головой Славки опять заволокли тучи, но они уже не были просто серыми, они темнели и сгущались, они все больше отделяли Славку от прячущегося солнышка и чистой синевы. Еще и дождь, как назло, усилился именно в этот миг, как будто он только и ждал этого: чтобы один маленький человек узнал в эту минуту — никогда не стать ему Скороходовым. Не стать, потому что у его бабушки нет никакой возможности купить такие дорогие вещи — спортивную форму, да еще теплые кроссовки, и самое главное — лыжи с палками.

Так Славка узнал, как рушатся надежды.

Жизнь так устроена, что если не везет, значит, не везет. Славка привык. Ну ведь многие же люди не стали Скороходовыми, правильно? Не один он такой. Вот такие примерно мысли роились в Славкиной голове, пока он ковылял по лужам к дому. Но, скользнув взглядом по мокрой каменной стене, увидев темные окна квартиры, он решил, что бабушка еще «защищает» кого-то на работе. И, не останавливаясь у подъезда, направился к Центральной улице… сами знаете куда.

«Витрина оформляется». «Долго, — возмущается Славка. — Могли бы и побыстрее: раз — и все!» Что «все»? А он и сам не знал, просто опять забыл спросить у бабушки, что такое «оформляется». Что-то, видать, важное и серьезное. Не просто так. Синяя тряпка явно скрывала что-то подозрительное и загадочное.

Во всяком случае, здесь лучше, чем в опустевшем дворе — теперь даже Мишка на тренировках. И уж точно лучше, чем одному дома.

Смотрит на свое отражение в витрине, и даже оно уже не радует. Отвел взгляд, окинул отражение многолюдной улицы и вдруг понял, что это не улица, а… огромный стадион.

Вот Славка отчетливо видит, как он стремительно мчится на лыжах. Сзади ковыляют Мишка, Сашка и другие ребята. Им никак не угнаться за настоящим лыжником, у которого на груди и спине написано хорошее слово «СПОРТ».

А вот другая лыжная трасса — это взрослые соревнования в Новрегии (или в Норвегии?). Много-много болельщиков. И вдруг наша сборная отстала от лидеров! Неужели такое возможно! Все в ужасе. Но это эстафета — это значит, что за каждую страну выступают по четыре самых быстрых лыжника и все решится только тогда, когда последний из четверки пересечет финишную черту. Поэтому еще есть надежда: а вдруг на последних этапах произойдет чудо, вдруг наши еще вырвут желанную победу. Тренеры рвут на себе волосы. Особенно поредела шевелюра Толь Толича. На последних этапах за нашу страну выступают Скороходов и… конечно, Саночкин. Предпоследним бежит Скороходов. Перед тем как уйти на дистанцию, он говорит Славке: «Вячеслав, надежда только на тебя, не подведи. Давай покажем им, где раки зимуют!» — жмет ему руку… и уходит на этап, далеко отстав от соперников. Он настоящий боец, поэтому обгоняет почти всех, только самый сильный новрежец убежал далеко-далеко вперед. Уставший Скороходов подбегает к Славке и, падая, из последних сил протягивает ему эстафетную палочку… Славка срывается, как ракета. Все скандируют: «Са-ноч-кин!!!» А самый юный участник ловко скользит по лыжне, в руках легкие лыжные палки, они мелькают, как велосипедные спицы — не уследишь, а на ногах — новые лыжи, они только-только из магазина — ни одной царапинки, под ними снег не скрипит, а поет: вжик-вжик-вжик. До лидера очень далеко, и никто не верит, что какой-то мальчик может догнать чемпиона мира, но бабушка, Элька и тетя Маша верят в него, они надеются, что Славка сможет спасти честь страны… И Славка совершает чудо — за несколько метров до финиша обгоняет самого быстрого новрежца. Победа…

Славка так устал от своей спортивной фантазии, что без сил прислоняется к стеклу витрины, уткнувшись в нее лбом.

Пока Славка размахивал руками перед стеклом, занавешенным синим полотном, Яна с интересом поглядывала на малыша, правда не отрываясь от своих красок. Дел у нее, если честно, по горло. А вот сейчас у нее опустились руки. Мальчишка уже давно стоит неподвижно, чертит что-то пальцем на стекле у себя перед носом.

Ну и как тут можно работать, когда у этого маленького человека что-то не клеится в жизни?

И совершенно неожиданно для самой себя она, подобно мальчугану за стеклом, подобно тучам над городом, застыла без движения перед своими красками. По стеклу бегут маленькие ручейки, под дождем мельтешат люди, мимо несутся автобусы, и лишь один мальчишка неподвижен в этом водовороте. И еще — Яна. Она склонила набок голову и молча смотрит на него.

Да уж. Не до работы тут.

Глава 10. О том, как человечество чуть не оказалось на пороге глобальной катастрофы

В пустом зале, который напоминает планетарий с картами звездного неба, тишина. Сейчас в нем не так многолюдно, как тогда, когда ученые обсуждали «открытие» двух «субчиков» — как Эдуард Ильич назвал Гогова и Магогина. Сейчас в центре зала — небольшой стол, на нем светится экран компьютера. Над ним склонились всего два человека. Так, так, так, посмотрим… ну, конечно, это они и есть. Эта та самая парочка астрономов, которой так недоволен профессор. Придется их рассмотреть получше.

На первый взгляд эти двое настолько не похожи друг на друга, что трудно представить себе более разных людей: Гогов, если помните, долговязый, худой и даже желчный, а вот Магогин — коротышка и толстяк. Но это только на первый взгляд. Если к ним приглядеться, то можно сделать сенсационное открытие — это же близнецы-братья! Ну, разумеется, это не родные братья и не двоюродные, и вообще они никакие не братья, но так похожи, что просто диву даешься. Сами посудите: даже одеты одинаково. И самое поразительное — прически, которые больше напоминают маскарадные перья, торчащие в разные стороны (кажется, что они попали в ураган, а причесаться потом забыли), у обоих — словно в зеркальном отражении. Видать, они не только вместе работают, но и стригутся у одного парикмахера, вместе покупают одежду в одном и том же магазине, да еще очки им прописывает один доктор. Но, правда, в очках есть одно заметное различие: у Гогова стекла — темные, а у Магогина — прозрачные.

Вот такие они.

В ночной тишине раздается шорох «мыши» и монотонное постукивание по клавиатуре. Вдруг две фигуры застывают перед картинкой на экране.

— Чего это? Неужели получилось… — то ли спрашивая, то ли утверждая, растерянно придыхает Гогов. Лицо его от удивления становится еще длиннее. Хотя куда уж больше?

— Ну! Точняк! Это же… и есть формула дождя! — более уверенно шепчет Магогин. Какое-то время смотрит на Гогова, затем выпрямляется и кричит, раскинув руки под куполообразным сводом, закрывающим небо: — Мы открыли формулу дождя!!!

И эхо поскакало по нарисованным звездам обсерватории. Какое-то время братья-астрономы лупят друг друга по спинам — радуются, ну прямо как дети. Несколько успокоившись, Гогов произносит, почесав взъерошенную голову:

— Ну ничего себе, какой я умный! — и начинает полнеть от сознания своей гениальности.

Его раздувания останавливает Магогин:

— Не понял? Кто это здесь умный? Кто это все первый придумал?

— Ну я. А кто ж еще!

— Не, ну это наглость! Это же моя научная идея. Я первый сообразил, что можно использовать парниковый эффект против зимы, чтобы никогда не простужаться и не закаляться. — Магогин даже становится агрессивным.

— Чья? Чья идея? Подумаешь, идея какая-то дурацкая! Главное — научная мысль! Может, она у меня в голове с самого детства вызревала! Я, еще когда маленький был, уже ненавидел солнце. У меня от него аллергия. — Он снимает свои темные очки для убедительности. — Завтра же пойду к Эдуарду Ильичу — за научной степенью.

— А я пойду сегодня. Прямо сейчас. — Магогин даже засобирался.

— Ну-ну, он как раз тебя ждет не дождется. Все думает: «Где же Магогин? Чего это он не идет степень получать?» — кривлялся Гогов, передразнивая Эдуарда Ильича. — Да он даже слушать не станет такого оболтуса.

— Это я-то оболтус? Да без меня ты бы до сих пор перистыми облачками занимался… Оболтус!.. А кто главное астрономическое уравнение подглядел у Эдуарда Ильича, когда он записывал его в своей диссертации?

— Ну вот я ему и скажу, что ты стырил его открытие…

Но в этот момент на экране монитора изображение запрыгало, завертелось, и цифры, которые только что светились на нем, спутались. Душераздирающий крик вырвался из глоток братьев-астрономов. Они синхронно схватились за свои растрепанные головы и чуть не расплакались.

Глава 11. Прошло несколько дней, но в городе что-то не видно долгожданного снега. Все по-прежнему: и дождь, и ветер, и лужи, но только Славка почему-то больше не маячит у своей любимой витрины

Трое мальчишек шныряют между посетителями универмага так быстро и ловко, что кажется — это не просто обычные озорники, а юркие рыбки в воде. Смотрите, как они носятся в свое удовольствие где им вздумается… но внезапно появляется хищник. Акула! Расталкивая посетителей универмага, бежит, пыхтя и фыркая, толстый охранник. Он преследует пареньков, которые, умело лавируя между прохожими, стараются оторваться от преследователя. И мы их вполне понимаем: кому же охота попасться в лапы Сергеича? Но если быть честным, наше сравнение с акулой несколько хромает, он все-таки больше похож на бегемота, который старается поймать быстрых рыбешек, а это не просто, это, как вы знаете, удается даже не всем рыбакам с удочкой. Ему нужна помощь. Сергеич на ходу достает рацию:

— Сокол, Сокол, я Джульбарс. Сообщаю. На первом этаже по Северной линии наблюдаю вероятных нарушителей. Начал преследование. Прошу подтвердить готовность. Всем постам: готовность номер один! Прием!

В рации что-то хрипит в ответ. Не похоже, что его сообщение воспринято с энтузиазмом, и со стороны вовсе не кажется, что все в магазине сейчас бросятся ловить мальчишек. Но Сергеич продолжает борьбу со своей рацией, нещадно трясет ее, дует в микрофон, прикладывает к уху. В общем, очевидно, ему хочется, чтобы все было, как в настоящем боевике про героя, который преследует врагов родины. Это у него мечта такая — чтобы все на него смотрели и думали: надо же какой отважный герой, точно такой, каких в кино показывают. Но то ли из-за того, что рация не работает, то ли к его сообщениям относятся не очень серьезно, ему еще ни разу не удалось стать похожим на супермена из фильма. Всегда что-нибудь мешает. А это очень обидно, когда есть мечта, а она все не сбывается и не сбывается. Но мне его не жалко, потому что это очень неинтересная мечта, даже какая-то стыдная — ловить и пугать тех, кто слабее тебя.

А Сергеич тем временем повторяет попытку, кричит в неработающую рацию:

— Сокол, ответьте Джульбарсу. Сообщаю: объекты движутся по Северной линии этажа номер один, в направлении — строго на восток. Как поняли?

В рации опять что-то булькает.

— Повторяю… — И тут Сергеич резко теряет терпение, начинает злиться на рацию, а заодно и на всех на свете. Никто не поддержал его самоотверженную погоню. Кричит в рацию, правда, без прежней важности, даже насупившись: — Эй, вы! Я что, по-вашему, один должен ловить… этих козявок?

Мальчишкам надо во что бы то ни стало добраться до спасительного выхода, но поблизости, как назло, дверей нет. Убегающие сорванцы начинают метаться в страхе, они уже не похожи на беззаботных рыбок, которые резвятся у коралловых рифов, они чувствуют, что кольцо сжимается. Они все чаще спотыкаются, толкаются и уже мешают людям делать покупки. Еще мгновение, и они заденут нашу знакомую — Яну. Она задумчиво идет по галерее первого этажа, мысли ее далеко, — возможно, она что-то или кого-то вспоминает, а может, обдумывает, как лучше разукрасить витрину. Из задумчивости ее выводят три тени, несущиеся навстречу. В последний момент перед столкновением она делает шаг в сторону (хорошая реакция у бывшей спортсменки!), и тут же ее чуть не сбивает с ног толстый Сергеич. Сергеич, налетев на Яну, собирается, по обыкновению, обругать ее, но, слава богу вовремя узнаёт. «Пардон, мамзель», — бурчит он и продолжает бег дальше, при этом пыхтя и фыркая, как гиппопотам в зоопарке.

Яна с видимым недовольством смотрит вслед. Ей не нравится эта погоня. С тревогой она видит, что северное крыло универмага заканчивается тупиком и мальчишки оказываются в западне. Бежать некуда. Они окружены. Перед ними спокойно стоит, заложив руки за спину, высокий красивый охранник, лицо его бесстрастно, словно каменное. Яна еще не знает, что это Костик. Мальчишки с испугом смотрят то на Костика, то на приближающегося Сергеича. И вдруг Яна замечает, что каменное лицо высокого охранника не такое уж и каменное, он, не меняя позы, незаметно подмигивает растерявшимся мальчишкам и коротко кивает на лестницу за своей спиной. Моментально сообразив, они со всех ног кидаются туда. В следующее мгновение подлетает толстый запыхавшийся Сергеич: «Где щенки?!»

Яна с нескрываемым интересом смотрит на Костика и… в этот самый момент слышит за спиной:

— Прекрасная незнакомка! Обратите внимание на скромного заведующего отделом. Правда, не исключено, в ближайшем будущем — старшего менеджера.

Яна оборачивается. Рядом — улыбающийся Любим.

— Ой, вы даже немного напугали меня, — говорит она, прикладывая руку к груди.

— Здесь не работают люди из пугливого десятка, — смеется Любим собственной шутке, расправляя плечи. — А я давно наблюдаю за вами. Ваша витрина как раз напротив моего отдела. Раньше в этой витрине «шел дождь». Зонтички разные, плащички, сапожки… там были, но, увы, скоро зима. Так что наш товарчик, как бы никому уже и не нужен… даже на витрине.

— Вы так говорите, как будто не рады, что скоро зима.

— Нет, ну что вы, — хитрит Любим. — Зима — это хорошо. Просто отлично! Лишь бы морозов не было.

— Ну какая же зима-то без морозов?

— Не скажите, не скажите… Зима без морозов очень даже неплохо. Кругом лужи, ручейки. Кораблики опять же… Можно их пускать по грязным канавам. Красота!

— А я вот люблю белый снег, лыжи, ледяные горки и прозрачный морозный воздух.

— Ну как же без этого! Непременно. Это я тоже обожаю! Ну просто самозабвенно, до беспамятства, — снова пытается обмануть доверчивую Яну хитрый Любим. Для того чтобы понравиться ей. — Хотите сегодня вечером погулять под зонтом по городу? — предлагает он.

Яна смущается:

— Вы извините, но у меня столько работы… Да и не люблю я такую слякоть. По лужам как-то не очень удобно расхаживать парой. Особенно под одним зонтиком.

— Ну как хотите, — уже без улыбки, а, наоборот, с недобрым прищуром говорит прилизанный продавец.

Попрощавшись, Яна направляется к своей витрине, а Любим еще долго смотрит ей вслед. В его взгляде — сожаление и коварство и трудно понять, чего больше.

Яна возвращается за свою ширму. Принимается за работу: разводит краски, помешивает их кисточкой, словно суп в кастрюле. Они постепенно сливаются в однородную по цвету массу. Много-много веселых и ярких хоботков, выдавленных из разных тюбиков, растворяются без остатка в этом сером, как осеннее небо, супе. Она останавливается и критически смотрит на результат своих усилий. Ей что-то не нравится во всем этом. Внезапно она вспоминает, что недавно говорила Танечке о красках и о малыше за окном. Грустно смотрит на улицу. Там случайные люди спешат, как всегда, по своим неотложным делам. Ветер и дождь подгоняют их. И чего-то важного и нужного, кажется ей, не хватает за этим стеклом, по которому стекают многочисленные ручейки. Окинув взглядом витрину, она вновь возвращается к делам — продолжает смешивать разные яркие краски, чтобы получить один тусклый, блеклый оттенок, который так близок к реальному цвету… ведь нас в жизни очень-очень редко окружают чистые, незамутненные оттенками краски.

Глава 12. Мишка делает открытие. Конечно, не такое научное, как профессор Эдуард Ильич, и даже не такое, как братья-астрономы, и все же, как ему кажется, важное и полезное для всего прогрессивного человечества

— Ну вот, теперь вы полностью экипированы. Прямо как в сборной страны, — хрипит Толь Толич.

— А что такое «эпи-ки-пи-кированы»? — раздается нестройный хор голосов. Первоклашки еще не все слова выучили.

— Это когда у человека есть и форма, и лыжи, и ботинки, в общем, все, чтобы побеждать соперников… Поднимите руки, если кому-то не достались лыжи!

Но веселый и довольный гвалт — лучший ответ тренеру. Он стоит перед целым лесом лыжных палок и разноцветных лыж, ну правда, это еще не большой лес с высокими деревьями, а всего лишь молодой подлесок. И он заметно колышется, будто ветер его раскачивает в разные стороны. Дети конечно же не могут стоять на месте по стойке «смирно», как в почетном карауле, толкаются, что-то выкрикивают, передразнивают друг друга, и даже хвастаются полученными лыжами, здесь ведь нет одинаковых пар — у кого-то белые, у кого-то — коричневые, а есть и голубые, и желтые, и зеленые — какие угодно! Впервые в жизни им вручили спортивный инвентарь в личное пользование. Как большим спортсменам.

— Толь Толич! Толь Толич! — чей-то встревоженный голос взмыл над лесом разноцветных лыж-деревьев. — А как же я? Мне же еще ничего не выдали!

— Кому это «мне»? — Тренер пытается найти в толпе школьников того, кто так звонко кричит.

И вдруг ровный гул голосов резко взрывается — дети смеются над мальчишкой, который только что появился в спортивном зале, он стоит в мокрой куртке и грязных ботинках у двери. Посмотрите на него и вы. Узнали? Хитрая физиономия без переднего зуба и выражение лица, на котором застыла любимая фраза: «А чего? Я ничего… я вообще ничего такого не делал!» Да, вы угадали. Это Мишка. А кто ж еще?

— Здрас-сте! — преувеличенно вежливо говорит тренер. И даже как бы поклонился ему за то, что Мишка сделал всем такое одолжение — посетил тренировку собственной персоной.

Дети оценили шутку. Теперь они не просто хохочут, а покатываются со смеху.

— Мог бы и не приходить уже. Тренировка закончена, — строго говорит тренер.

— А как же лыжи? Я же не могу без них по лыжне быстро бегать!

— Да? А я думал, что ты привык на велосипеде по лыжне кататься или что тебя папа и мама на саночках обычно к финишу привозят. — Тренер не церемонится с Мишкой. Толь Толич очень не любит, когда опаздывают на тренировку, он считает, что из таких несобранных хлюпиков не выйдет новых Скороходовых.

Новоиспеченные лыжники уже и про лыжи забыли — так им весело. Для них это настоящий цирк с клоуном Мишкой, они такие шутки любят — хлебом не корми. Кто-то даже за живот схватился от хохота, а кто-то уже изображает, как Мишка на велике по лыжне катит.

— Вот тебе и урок на всю жизнь, — продолжает Толь Толич, — теперь поймешь, что разгильдяям достается все самое худшее, а иногда вообще ничего не достается… Где ты прохлаждался вместо тренировки? Почему вовремя не явился, как все нормальные дети? А?

— Так я… это… не смог… вовремя… как все дети… нормальные… — лопочет прогульщик в свое оправдание.

Но по всему видно, что Мишка еще не придумал, что сказать.

— «Не смог», — передразнил Толь Толич Мишку. — Раз не смог, оставайся без лыж. Мы раздали все, что было.

Ого! Такого поворота событий не ожидал даже я. За Мишку, конечно, обидно немного, все-таки, согласитесь, жаль человека — всем дали, а ему — нет, но ведь, с другой стороны, сам виноват.

А в это же время (вот совпадение!) Яна находилась в самом спортивном царстве из всех царств и королевств — на складе «спортинвентаря», как называют лыжи и коньки в магазине. Вот бы сюда Толь Толича и всех ребят вместе с Мишкой! Всем бы хватило. Даже по две пары. Бери сколько хочешь! И какие пожелаешь — не надо себя ограничивать в выборе цвета и размера.

Этот богатый склад хоть и был огромных размеров, ну примерно как спортивный зал в школе, но он прятался внутри универмага. Его никто из посетителей не мог видеть. Только некоторые наблюдательные люди обращали внимание на незаметные двери в глубине отдела зимней одежды, как раз рядом с «Детским миром», и тут же забывали про них, проходя мимо. А это и был вход в это спортивное королевство.

Яна внимательно перебирает лыжи и лыжные палки. Неужели она собирается за город — покататься? Но ведь снега-то нет еще! Или она просто хочет запастись лыжами на зиму? Возможно. Только вот странность! Она выбирает себе какие-то неподходящие лыжи, маленькие. Детские. Столько пар пересмотрела и не выбрала ничего. Непонятно. Может, они ей нужны для работы? Ну, например, чтобы зиму на витрине изобразить. Если покупатели увидят такие лыжи за стеклом, они непременно заглянут в универмаг и купят такую красоту… А может, Яна просто из любопытства сюда зашла — не знаю. Видать, у нее и впрямь что-то не получается в последнее время. Эта ее витрина за синим полотном, судя по всему, оформляется медленными темпами. Как бы Игорь Николаевич не пожурил за это Яну. Все-таки не хотелось бы, чтобы у такой очаровательной девушки были неприятности, а тем более чтобы ей делали замечания, как маленькой.

Тренировка уже закончилась… Но смотрите! Кое-кто продолжает упражняться в беге. Ну конечно, это Мишка догоняет Элю.

— Эй, невеста! Не-ве-ста! Не-ве-ста! — скачет Мишка возле Эли, которая не обращает на него ни малейшего внимания, а спокойно идет себе домой. — Ну ты! Невеста с лыжами! Опа! Смотри, у тебя жвачка на волосах. — С этими словами Мишка бросился к Эле, чтобы прилепить жеваную резинку.

Но, к счастью, не успел. Эля громко заверещала, бросила лыжи и так помчалась за Мишкой, что тот еле ноги унес. Дело в том, что один раз Мишка уже прилеплял свою противную жвачку к ее прическе. Что тогда началось! И слезы, и погоня, и драка, и самое страшное — пришлось выстригать целую прядь. Больше такого издевательства над собственной привлекательностью Эля терпеть не собиралась. Она кинулась в бой. Но Мишка тоже не лыком шит, оказывается, этому забияке только этого и надо было — чтобы Эля бросила лыжи и помчалась за ним. Да-да. Он обежал вокруг детской площадки, подлетел к валявшимся лыжам с палками, схватил их и… умчался с ними за дом.

Эля бросилась в погоню. Не разбирая дороги, она неслась за Мишкой, шлепала прямо по лужам. Высоко над землей взлетали брызги из-под ног, смешивались с каплями дождя, падали на щеки и опять смешивались, на этот раз со слезами. Эле было не жалко расставаться с лыжами, подумаешь… просто ей было очень обидно.

Когда Мишка опоздал и все смеялись над ним, только одна девочка не хохотала — это была именно Эля, она стояла и думала, что, если бы Мишка не был таким дураком и задиралой, если бы он не обзывался, она сама отдала бы ему эти лыжи… Через несколько дней у нее будет день рождения, и папа с мамой еще накануне спрашивали, что подарить. И конечно же она ответила: «Лыжи!» И зачем ей теперь две пары? Но одно дело, когда ты сама хочешь отдать, и совсем другое, когда у тебя отнимают. Правда же?

— Не догонишь, не догонишь! Черепаха! Опа! Опа! — кричал Мишка глумливым голосом.

Он выделывал разные зигзаги и кренделя перед Элей. Как только она приближалась к нему, он делал резкий поворот и отпрыгивал в сторону. Эля, уставшая после тренировки, на которой не был Мишка, не могла его догнать, но не сдавалась.

— О! Невеста, тебе надо в водное поло записаться! Клево ты в лужи ныряешь! — изгалялся Мишка. Он развернулся к Эле лицом и попятился со словами: — Ну догони мастера спорта, черепаха! Теперь это мои лы…

Но Мишка не успел закончить свою издевательскую мысль, он вдруг на что-то натолкнулся и чуть не упал. Когда он поднял голову, то увидел какого-то высокого человека с огромным зонтом над головой. Мишка мог поклясться, что секунду назад его не было здесь, вообще нигде поблизости его не было. Как из-под земли появился. Или, может, с неба упал?

— Ну что же вы, сударь, так невнимательны? — начал сокрушаться загадочный человек. — Еще хорошо, что вы на меня изволили напрыгнуть, а представьте, вдруг на моем месте оказалась бы какая-нибудь дама? Вы бы ее непременно сбили с ног. Вот тогда бы вы, сударь, по-настоящему оконфузились. Ведь всем известно, что джентльмен никогда не обидит даму… а тем более — маленькую девочку.

— А он никакой не джинтель… не ждинтель… — подбежала Эля. Ей еще трудно было перевести дыхание.

— Не джентльмен, — подсказал незнакомец.

— Да! Он крадет чужие лыжи!

— Не краду! Это не я, я ничего… — начал было, как всегда, оправдываться Мишка, но его перебил человек под огромным зонтом:

— Нет, не может быть. Что я слышу?! Мне очень-очень трудно поверить, что мальчик может отнять что бы то ни было у девочки. Неужели такое бывает в жизни?

— Еще как бывает! — крикнула Эля и рванула лыжи.

— Да на! Забирай! Я просто хотел посмотреть на них… вблизи. — Мишка не стал спорить с Элей.

Он с ней вообще не любил долго воевать, она была упрямая и настойчивая какая-то. Не то что Сашка. Мишка, когда его приперли к стенке и лыжи пришлось вернуть, сразу же решил подкараулить Сашку и отобрать у того. У Сашки все равно дома есть фирменные лыжи: и для бега, и горные, и всякие. В мозгах озорника Мишки эта мысль только-только мелькнула, даже еще не оформилась в слова, как вдруг он услышал над головой:

— Ну вот и хорошо. Я и не сомневался, что такой смелый молодой человек, как вы, вовсе и не хотел отнимать лыжи у такой очаровательной девочки. А тем более обзываться и убегать, что недостойно настоящего джентльмена. Который, к слову, и у соседских мальчиков никогда ничего не станет отнимать. Так ведь, Михаил?

— Ну, — неуверенно проговорил Михаил. Он немало удивился, что этот загадочный дяденька знает его имя. «Не участковый ли это милиционер из детской комнаты милиции? — подумал Мишка. — Переоделся, чтоб не узнали, и шпионит».

— Ну что ж, я рад, что все разрешилось таким мирным образом! — проговорил незнакомец и неожиданно воскликнул: — О! Посмотрите друзья, а вот и Саша спешит домой с тренировки. Михаил, я вас очень прошу, может, вы, как настоящий джентльмен, поможете Эле и Саше? Подержите им двери подъезда, а то с лыжами им будет очень трудно. Хорошо?

— Ладно уж, — пробурчал новоявленный «джентльмен».

И все трое — Мишка, Сашка и Эля — пошли к дому. Мишка неожиданно для самого себя ухватился за тяжелую дверь, потянул тугую пружину, да еще произнес:

— Проходите, мадамы и господины, пожалуйста. — Дверь громко заскрипела, это немного привело его в чувство, и он не замедлил добавить: — Смотрите не загремите вниз башкой со своими лыжами.

Саша растерянно протиснулся бочком, но на всякий случай глаз с Мишки не спускал: такая обходительность не типична для Мишки и очень уж подозрительна. Саша на всякий случай ускорил шаг, а Эля, проходя мимо, присела в реверансе и произнесла притворным голосом: «Мерси, дундук».

Если бы Мишка был таким же чувствительным, как Славка (который, кстати, куда-то запропал), то он бы тоже решил, что у него сегодня неудачный день. Все получалось как-то через пень-колоду. И на тренировку опоздал, и без лыж остался, да еще этот «участковый сударь» под зонтиком… Но Мишка не стал рассуждать о превратностях судьбы, почесал затылок, сплюнул через широкую щель между зубами и направился к универмагу на Центральную улицу.

У охранника Костика на носу была сессия.

Сессия — это не прыщик или бородавка, как некоторые подумали, сессия совсем другое дело, это когда все преподаватели в институте набрасываются на бедных студентов и начинают у них спрашивать домашнее задание. Студенты к сессии готовятся очень усидчиво. Не все, конечно, а только положительные студенты. Именно таким студентом и числился Костик. Он одновременно и охранником работал в магазине, и учился в институте. Может быть, поэтому он иногда путал, где находится в данную минуту — то ли на работе, то ли на учебе. То есть читал учебники, когда надо было бдительно охранять магазин от воришек. Вот и сейчас уткнулся в книгу и не смотрит на мониторы перед собой. Сессия же на носу.

А находится Костик в таком здоровском помещении, что каждый хотел бы оказаться на его месте. Хотя бы на полчасика. Комната напоминает центральный пульт управления полетами в космос, здесь множество телевизоров показывают все, что происходит в магазине. Можно не ходить по залам, а просто сидеть и внимательно смотреть, и, если заметишь, что кто-то ведет себя плохо, можно легко поймать этого негодника. Покрутил ручку настройки — и пожалуйста, вот тебе и крупный план — лицо во весь экран, а если хулиган побежал, можно и камеру направить вслед — будет ясно, куда направился нарушитель. Эх… Хоть мне и не хочется говорить про некоторые недостатки у хорошего человека, но раз я вам начал рассказывать эту историю, тогда придется выкладывать все, как на духу… В общем, Костик, пользуясь своим служебным положением, смотрит время от времени не на воришек и шалунов, а на Яну. Да. Когда она выходит из-за своего синего укрытия, он направляет на девушку видеокамеру и укрупняет ее лицо. Смотрит и улыбается. Вот. Но сейчас он не любуется на нее, вы не подумайте. Он сейчас, если честно, вообще в телевизоры не смотрит. Уткнулся в книгу и читает. А зря. Зря! Иначе бы он точно увидел, как толстый Сергеич подкрадывается к какому-то мальчишке…

Мишка, как вы помните, не склонен был долго переживать из-за неудач, он не любил разукрашивать мир вокруг себя темными красками, вот и сегодня он не стал рассуждать, подобно Славке Саночкину, о неудачном дне, а просто-напросто решил потешить себя любимого. Успокоить. Долго не придумывал — проник в универмаг и забрался на пластмассовую катальную горку, которая краснела в самом центре магазина под стеклянной крышей, растолкал малышню, которую опекали мамочки и папочки, и лихо съехал пару раз. История с лыжами начала забываться. Затем поплевал из трубочки на чистые стекла прилавков и сиганул в «Детский мир». Здесь он был не новичок, поэтому прекрасно знал, что через пару минут его обнаружит тетя в форме стюардессы и прилипнет как жеваная жвачка — мол, где твои папа и мама, мол, давай я тебе, мальчик, помогу их найти, где ты, малыш, живешь… ну и всякие такие дурацкие вопросы… Мишка знал, в такой момент главное не проколоться, надо сделать озабоченный вид, дескать, сам озабочен, но вы, тетенька, не волнуйтесь, я похожу-поброжу возле игрушек и найдусь. И надо заметить, пару-тройку раз ему удавался этот план… Мишка и в этот раз надеялся на успех, но все же попадаться на глаза «стюардессе» не спешил, прятался за мягким верблюдом. Выжидал, когда можно будет подобраться к гоночным машинкам. И когда казалось, что цель достижима, когда мерещилось, что уже близко то сладкое мгновение, когда он рванет к ярким машинкам в центре зала, он вдруг почувствовал… Почувствовал, как кто-то схватил его за воротник!!!

— Ну что, щенок, добегался? От меня не уйдешь!

Преодолевая боль, Мишка попытался вырваться, но сильная рука сжимала в кулаке всю одежду, которая была на нем, куртка натянулась на спину и душила, он закатил глаза и увидел толстого охранника.

— Теперь ты узнаешь, как бегать от меня, щенок ушастый! Я давно тебя выслеживаю. От таких, как я, еще никому не удавалось скрыться, понял?

Это было неправдой, и Мишка это знал, как никто другой, ему самому несколько раз удавалось улизнуть от этого толстяка, но он благоразумно не стал уличать его в хвастовстве, а лишь жалобно залепетал:

— Отпустите меня, дяденька, я, честное слово, больше не буду…

— Конечно, не будешь, — подтвердил Сергеич, — натурально не будешь, щенок лопоухий! — и зловеще добавил: — Я уж позабочусь об этом…

И только Мишка почувствовал, как тяжелая рука потянула его за ворот, увлекая к выходу из «Детского мира», как услышал приятный женский голос:

— Что вы делаете! Ребенку же больно!

Рядом стояла «стюардесса». Она осуждающе смотрела на охранника, судя по всему, она была очень встревожена таким обращением с мальчиком.

— Пардон, мадам, — Сергеич почему-то перешел на французский язык и тут же добавил по-нашему: — Не извольте беспокоиться. Я свое дело знаю. Все будет, как говорят в Нью-Йорке, тёп-тёп!

— Тип-топ, — поправила Танечка.

— Ну да, топ-топ, — огрызнулся Сергеич.

— Ну уж, если на то пошло, в вашей любимой Америке говорят «все будет о’кей».

— Чего вы ко мне прицепились, мадам, как крючок к штанам! Не мешайте мне исполнять свой служебный долг по обезвреживанию вредителей. Уйдите с дороги, а то я вам такой «о’кей — хоккей» покажу, что пожалеете…

Но Сергеич не уточнил, что он собирается показать Танечке, он поволок Мишку.

Железная дверь, которую Сергеич открыл своим ключом, захлопнувшись, поделила мир надвое — по одну сторону этих дверей было светло и многолюдно, с другой — темно, сыро и тревожно-тихо. Мерцающий свет одинокой лампочки не справлялся со всей имеющейся темнотой, она хранила какую-то тайну. Ступени вели круто вниз, туда, куда не проникали даже отблески.

— Не упирайся, щенок, — злился Сергеич, который взмок от усилий, — все равно теперь никто тебя не услышит.

— Ну отпустите меня, чего я сделал? Я больше не буду… — повторял свои обычные слова Мишка, но только сейчас они звучали особенно жалобно.

Мишка испугался. А кто бы не испугался на его месте?

Когда они спустились с последней ступеньки и прошли узким коридором, Мишка вдруг услышал жуткие звуки — то ли крики, то ли стоны. От этих страшных нечеловеческих всхлипов у Мишки все похолодело внутри. Ему сделалось так страшно, что он даже почувствовал, как внутри у него все покрылось инеем, как в морозильнике. Один раз он испытал нечто подобное, когда в детском садике он забрался в кладовку, а нянечка, не зная, что там Мишка из младшей группы, выключила свет и заперла дверь. Мишка и плакал и кричал, но его никто не слышал, и, пока воспитатели не хватились, он так и сидел в темной кладовке. Но тогда, как бы страшно ему ни было, какая-то внутренняя лампочка в душе боролась с темнотой — он почему-то знал, что рано или поздно его найдут. Сейчас такой лампочки в душе не было. Больно уж злой охранник. Да и тащит его в какое-то подозрительное место… Может, за стенкой кричат такие же, как Мишка, мальчики, которые попались этому маньяку, и теперь никто не знает, где они… И вдруг отворилась вторая дверь… Страшный лай раздался изнутри, а в следующий миг Сергеич включил свет, и взору Мишки предстала жуткая картинка из фильма ужасов — в маленьком помещении, разгороженном железной решеткой, метались два огромных пса. Своим страшным рыком они то ли приветствовали Сергеича, то ли требовали себе на растерзание жертву. Мишка понял, что страшные звуки, которые он минуту назад принял за стоны и плач, — не что иное, как скулеж этих собак. Неужели охранник безжалостно отдаст его на обед этим зверям…

— Ути-ути, мои хорошие! — Сергеич устремился к прутьям клетки. — Соскучились? А у меня для вас сюрприз. Смотрите, кто прижался к стенке, сейчас в штаны наделает со страху! Ну-ка научите его хорошим манерам, объясните ему, кто в магазине хозяин! — И Сергеич начал хохотать, будто увидел клоунов в цирке. Только смех у него был не веселый, а злой и очень напоминал лай собак.

Мишка изо всех сил прижался к стенке, потому что черные пасти волкодавов, просунутые в щели между железными прутьями, лязгали зубами в сантиметре от его штанов. Надо было стоять по стойке «смирно», вдавившись спиной в стенку, чтобы злые собаки не достали. Не успел Мишка опомниться, как охранник вышел и захлопнул дверь, оставив Мишку наедине с беснующимися псами. Но это было еще не все злодейство, на которое был способен бессердечный Сергеич. Уходя, он выключил свет.

Псы, чувствуя близость жертвы, стали кидаться на прутья, пытаясь их сломать или погнуть. Мишка видел в темноте горящие глаза, слышал жуткий вой, и это был настоящий ужас, пострашнее, чем, допустим, ночью на кладбище.

— Молодой человек, молодой человек! — В комнату с телевизорами, так похожую на центральный пульт управлениями полетами в космос, ворвалась Танечка. — Молодой человек, послушайте, ваш Сергеич опять обижает малышей, ловит их и таскает за шиворот, разве можно так… ничего не слушает… называет меня «мадам», хотя я и не замужем, а еще говорит, что я, как крючок, прицепилась к его штанам… путает английские слова и передразнивает, как маленький… а мальчику чуть одежду не порвал… так же нельзя!

— Подождите, подождите одну минуточку. Вы так тараторите… я ничего не понимаю. Какие такие английские штаны он чуть не порвал вам крючком?

— Да не мне! И не штаны, а куртку! Он схватил его и поволок неизвестно куда. Я, честное слово, пожалуюсь Игорю Николаевичу! Пускай он ему замечание сделает… как следует!

Наконец Костик сообразил, что так страстно и путано пыталась объяснить «стюардесса» из «Детского мира». Все ясно! Опять Сергеич поймал какого-то мальчишку и издевается над ним с помощью своих собак! Костик не стал терять драгоценные секунды и выяснять подробности. Танечка все еще бурно жестикулировала, размахивая руками, как постовой на перекрестке, и громко возмущалась, пересказывая недавнюю сценку, а когда остановилась, увидела только спину Костика, да и то вдалеке, он уже был на пути к подвалу.

Когда запыхавшаяся Танечка подбежала к дверям, ведущим в кошмарный подвал, то увидела, что Костик возвращается и тащит за руку бледного мальчишку. Танечка присела на корточки рядом с ними и зачастила:

— Все уже в порядке, малыш, не волнуйся, теперь все позади. Скажи нам, тебя не покусали собаки? Как ты себя чувствуешь? Как твое имя, мальчик?

Мишка вообще-то никогда не спешил отвечать на последний вопрос, но сейчас, после своего чудесного избавления, обманывать этих взрослых не хотелось.

— Меня зовут… Гвоздь, — неожиданно даже для самого себя ляпнул Мишка. Наверное, страх еще не совсем прошел.

— Правда? — Танечка чуть было не засмеялась. — Таким оригинальным именем тебя нарекли мама с папой или бабушка с дедушкой настояли?

— Не-а, так меня нарекли во дворе… потому что я могу из доски гвоздь выдернуть зубами… Вот такой гвоздь, я этому из кино научился…

Рядом на корточки опустился высокий охранник.

— Ну что ж, Гвоздь Иванович, — проговорил он, — ты уж беги домой сейчас, а в следующий раз приходи уж к нам со взрослыми. Лады?

И Мишка не стал тянуть время, не стал настаивать на прогулке по этому универмагу, он словно услышал выстрел стартового пистолета и, как учил Толь Толич на тренировке, зачастил ногами к финишу. К выходу.

— Эй-эй! Подожди, провожу до дверей… — бросился вслед Костик, но напрасно. Мишка шел на рекорд — он показывал лучший результат сезона на этой дистанции — от ужасного подвала до желанного выхода.

Глава 13. О том, как Славка узнал, что ради друзей можно презреть опасность и ринуться на лыжах с самой крутой горки. А еще вы узнаете новости из обсерватории

Болеть Славке не нравилось.

Многие мальчишки не пожалели бы ничего, чтобы посидеть дома, отдохнуть от уроков. Это ж так здорово — валяться целый день перед теликом и пить молоко со сладким медом… А вот Славка, представьте себе, этого не любит. В такие дни бабушка укладывала его на свой диван, закутывала, как маленького, и обкладывала книжками, будто это грелки, но беда в том, что все эти многочисленные книги Славка уже знал наизусть. Глазеть в телевизор тоже быстро надоедало — показывают всякую взрослую ерундистику, да и бабушке звук из телика мешает печатать на компьютере.

Часы тянулись, как на уроках. Только в школе, рано или поздно, раздавался долгожданный звонок, а здесь — нет. Когда целый день лежишь, ждать нечего — длинное утро сменится бесконечным днем, а день плавно перейдет в тягомотный вечер.

— Баба.

— Угу. — Бабушка даже глаз не отрывает от экрана.

— Баб, ну баб… Почитай мне, — канючит скучающий больной.

Она останавливается и смотрит на внука поверх очков, наклонив голову. Потом — на часы.

— Почитать? — спрашивает она очень серьезно. Даже с некоторой угрозой в голосе.

— Ну, пожалуйста…

— Хорошо, слушай, сам напросился. — Она наклоняется над экраном и начинает заунывным голосом: — «…В результате элонгации, вызванной противоположной фазой квадратуры в верхнем соединении, и не являясь в данной системе координат абсолютной и характерной, планетарная конфигурация становится идентичной…»

Славка искренне смеется, словно услышал остроумную историю с неожиданным концом.

— Ты будешь слушать или будешь хихикать? — спрашивает строгим голосом стенографистка Академии наук.

— Ну баба, хватит смешить меня. Мы этого еще не проходили. Ты сказку мне почитай. Как будто я снова в детском саду. Ты, кстати, уже давным-давно не рассказывала ничего такого, между прочим, — говорит Славка как взрослый.

— А вот кое-кто не приставал к своим бабушкам со сказками, а читал учебники, даже когда болел. Вот и получились из них впоследствии такие умные ученые, как профессор Эдуард Ильич.

Но внук состроил такую гримасу, что бабушка отложила в сторону одни очки и взяла в руки другие.

— Ладно уж, только давай, дружок, договоримся по-честному — одну-единственную сказку. На большее у меня времени нет.

Бабушка и внук устраиваются на диване поудобнее.

— Ну? Какую тебе, дитятко, сказку почитать? — не без ехидства спрашивает бабушка, раскладывая книжки.

— Да я их все сто раз слушал… может, эту… — листает Славка большие страницы, низко склонив макушку. — Да нет… или эту… или… О, баба, а ты сама сочини чего-нибудь. Как раньше.

— И про что же тебе, внучек, сочинить? — все еще не может избавиться от иронии бабушка.

— Знаешь про что… — Славка долго думает, глядя в окно. Потом поворачивает свою взлохмаченную голову к бабушке. — Про зиму.

На столе молчит затихнувшая клавиатура, спит экран монитора, а умные слова на бумаге, которые еще не успели попасть в компьютер, терпеливо ждут, пока стенографистка Академии наук расскажет своему маленькому внуку что-то очень важное про зиму. Тик-тик-тик — солируют часы, но они только подчеркивают безмолвие комнаты. Бабушка сидит недвижно, смотрит вдаль — наверное, взгляд ее не упирается в стенку комнаты, а уходит сквозь нее в какое-то загадочное и туманное пространство, откуда взрослые черпают свои сказки для маленьких. Кажется, она внимательно слушает ходики, а может, пытается разобрать, о чем ворчит дождь за окном, но Славка не торопит ее, он знает, что пройдет минутка-другая, и бабушка начнет свою повесть. Повесть, которую еще ни один внук на свете не слышал. Повесть, которую еще никто никому никогда не рассказывал.

А в обсерватории тем временем было не до сказок. Там начался настоящий переполох, и эпицентр этого переполоха находился прямо в кабинете Эдуарда Ильича. Ну конечно же эпицентр может быть только у землетрясения, но то, что творилось сейчас в кабинете профессора, тоже вполне можно было сравнить с колебаниями почвы — так сильно рассердился Эдуард Ильич.

Вообще-то всем известно — профессора трудно вывести из себя. Но Гогову с Магогиным это удалось. Это было удивительно. Нет, даже не то, что всегда спокойный и уравновешенный Эдуард Ильич сейчас сердился по-настоящему, а то, что этой чарочке хоть что-то удалось в жизни.

— И вы! Вы, претендующие на высокое звание астронома, смеете мне говорить такое! Да как у вас язык поворачивается?

Два типчика, в данную минуту вызывающие только жалость, жмутся друг к другу у самых дверей.

— Хорошо. Допустим! — горячится хозяин кабинета. — Вы на пороге изобретения, которое, как вы утверждаете, перевернет мир. Но я вас спрашиваю: как действует этот эффект, который вы открыли? В чем его механизм?

— Мы этого, Эдуард Ильич, еще не знаем.

— А как же вы смеете просить о создании излучателя дождя, если не знаете, как он действует?! — Профессор начал быстро ходить по своему кабинету — так он нервничал. А проходя мимо Гогова и Магогина, он особенно оживлялся и грозил им пальцем. — Запомните: прежде чем вызвать явление, надо досконально изучить его. Как же вы осмеливаетесь начать эксперимент, если не знаете, как его остановить?! Это чудовищно. А вдруг вам и в самом деле удастся вызвать дождь в пустыне, а остановить — не получится! А? Вы же не знаете формулы солнечной погоды! Что тогда? Вместо пустыни, по вашей милости, будет море разливанное… с рыбами и китами? Да? А где будут жить тогда, прошу ответить, ежики, верблюды, змеи, в конце концов? Я вас спрашиваю! Что вы молчите? Уходите с глаз долой! Я таких, с позволения сказать, астрономов даже видеть не желаю.

Дождь и без всяких излучателей молотит в окно.

Уже вечер. За окном кроме дождя и ветра — кромешная тьма. Это одна шайка-лейка, они повсюду вместе.

Славка борется со сном, как настоящий герой — так ему хочется дослушать, чем закончится сказка, которую на ходу сочиняет добрая бабушка. И у нее, надо сказать, неплохо получается. Может быть, у Славки такие сочинительские наклонности как раз от родной бабушки? Только она, в отличие от внука, не придумывает что попало про саму себя, а честно рассказывает сказку:

— …И вот, когда позади остался трудный путь и он оказался на самой высокой вершине, мальчик посмотрел вниз. И сердце его замерло от страха. Знаешь ли ты, Славка, что высота, которую видишь снизу, всегда обманчива, снизу она всегда кажется не такой страшной. И только когда оказываешься на самом верху — только тогда понимаешь, как это на самом деле высоко и жутко.

Бабушка осторожно наклоняется посмотреть, не заснул ли внук, но он бурчит сквозь сон:

— А дальше?

— А дальше… дальше он долго-долго стоял на своих лыжах перед крутым спуском и все никак не мог собраться с духом, чтобы ринуться вниз. Он же мог, в конце концов, развернуться и осторожно спуститься, сняв лыжи. Но тут мальчик увидел, что его старший друг в опасности, он услышал крик о помощи. Оказалось, что его друг, когда скатывался с этой высоченной горы, не удержался на лыжне, а упал и повис над обрывом! Теперь маленький мальчик, на вершине понял: он должен съехать с этой опасной горы непременно, чтобы успеть на помощь, но он все стоял и стоял, не решаясь… ведь он был еще маленький. Секунда, другая. Они тянулись бесконечно. Эхо разносило в горах стук его сердца — так ему было страшно. И когда казалось, что уже ничто не спасет его друга, который из последних сил держался за выступ на скале, мальчик отчаянно оттолкнулся от вершины и отважно помчался вниз. Он успел вовремя, протянул руку своему товарищу. Еще чуть-чуть — и тот упал бы в пропасть…

Бабушка осторожно высвобождает свою руку, на которой дрыхнет Славка, но вдруг слышит:

— Баба.

— Да, — шепчет она.

— А какие лыжи были у того мальчика? — Сонный Славка еле ворочает языком.

Бабушка ответила не сразу, она словно услышала в его вопросе что-то очень важное и тревожное. Потом сняла очки и посмотрела в дальний конец комнаты. Там, под батареей, лежали старенькие Славкины лыжи. Уже и не поймешь, какого они были когда-то цвета. В прошлом году одна лыжина сломалась. Бабушка вспомнила, как все последние дни он пытался склеить ее. Приколачивал гвоздями, обматывал изолентой. Так они и лежали — сломанные, да еще исковерканные неумелым маленьким мастером. Она горько вздохнула, собралась с духом, ответила:

— Самые-самые лучшие… самые красивые и новые. Таких даже у Сашки нет. В сказках все всегда самое лучшее.

— Синие? — сквозь сон спрашивает Славка.

— Синие, — старается скрыть свое волнение бабушка и добавляет совершенно машинально, думая в это время совсем о другом: — Синие… с белой полосой посередине… Спи, малыш.

В окно стучит ненавистный ветер. Она бы сейчас отдала все на свете за то, чтобы у Славки были лыжи… Но для начала надо что-то придумать с обувью. Она тревожно прислушивается к его простуженному дыханию. Подходит к окну, кутаясь в платок. Неутомимый ветер заглушает негромкое сопение за ее спиной. Даже тиканье старых часов на стене утонуло в завываниях ветра, который все громче стучится в окошко. И вдруг бабушка, такая серьезная и такая грамотная, поступает как ее несмышленый маленький внук у витрины. Ни с того ни с сего прислоняется лбом к стеклу. Так и стоит. Даже странно…

Глава 14. Про то, что у Яны не получается изобразить снег. А еще ее почему-то огорчает, что забавный мальчишка больше не приходит к витрине. Все одно к одному. В общем, у нее тоже наступили не самые удачные деньки

Если бы витрина была нормальных размеров, ну, например, с портфель, а не такая, как на самом деле — в сто миллионов раз больше, то сейчас она напоминала бы прозрачную стенку аквариума, как будто это не люди и машины шныряют по улице взад-вперед, а рыбы — большие, средние и маленькие. Да еще дождевые капли, усеявшие витринное стекло, очень усиливают это сходство.

Яна отложила кисточки, подошла к зеркалу и стала прихорашиваться, перед тем как выйти из-за своего темно-синего укрытия.

«Опять никого… Вот и сегодня не пришел, сорванец. Надо же — получается, я уже успела привыкнуть к этому мальчугану… смешно даже. И куда, спрашивается, он делся? Каждый день маячил, а ни вчера, ни сегодня не появился… Не случилось ли чего… в последний раз он был чем-то весьма расстроен. Все-таки стоило тогда поинтересоваться, что у него приключилось, может, ему помощь была нужна… Сегодня город за стеклом совсем не радует глаз, бесцветный он какой-то». Вот такая меланхолия поселилась в голове художницы, а ведь ей надо работать, а не грустить. Правда, только что наступил обеденный перерыв, и Яна, сняв свой рабочий халат, направилась в «Детский мир» за своей подружкой, которая, если помните, устроилась на замечательную работу — играет себе в игрушки целый день, и, кстати, может быть, именно поэтому мысли в голове у Танечки почти всегда веселые. Не то что у Яны.

Как только Яна шагнула из-за синего полотна витрины, одна крошечная видеокамера, которая лепилась на потолке первого этажа универмага, сразу же дернулась и медленно-медленно повернулась в сторону художницы. Можно подумать, что это какая-то знаменитая артистка вышла на сцену из-за занавеса, а на нее тотчас телекамеры уставились…

А весь секрет в том, что, вместо того чтобы внимательно смотреть на мониторы телекамер внутреннего наблюдения, выслеживая неблагонадежных покупателей, Костик по-прежнему втихаря почитывает книжки. Это, конечно, не очень хорошо. Но еще более заслуживает порицания то, что, пользуясь служебным положением, он иногда направляет одну из камер на очень интересную девушку, когда та выходит из витрины. Честно говоря, он бы смотрел на нее все время, но она, к счастью, закрыта ширмой, когда работает. Иначе, приходится признать, он бы совсем забыл о других посетителях универмага. Помните, я уже рассказывал вам про этот его секрет — на кого он часто смотрит? Вот так. Влюбился, наверное.

Вдруг дверь позади Костика распахнулась, словно от удара ногой, должен заметить, что так и было на самом деле, дверь получила увесистый пинок — это старший охранник имеет такую отвратительную привычку. Будто у него рук нету. Нормально это, по-вашему? А потом из-за таких охранников двери приходится менять.

— Ну как обстановка на фронте? Смотри в оба, враг не дремлет! — врывается вспотевший Сергеич в помещение центрального слежения. Он-то думает, что Костик целый день пялится на подростков и детей. Собаковод и не подозревает, на кого смотрит наш герой. — Слышь, сейчас в парфюмерном два малолетних лазутчика шныряли… чуть не поймал, гаденышей. Улизнули, паршивцы.

Костик еле-еле успевает спрятать книгу. Делает вид, что глаз не отрывал от экранов. Даже лоб наморщил от бдительности. Только книга неловко лежит на коленях. Мог бы, вообще-то говоря, продумать этот момент. Книга начинает предательски сползать, и ему ничего другого не остается… Бабах!!! Прихлопнуть ее резким движением.

— Так, студент. Опять?! — сразу же взъелся Сергеич и тут же начал кричать на своего товарища: — Ну все, мое терпение, считай, уже лопнуло! Еще раз увижу — сообщу куда следует — директору универмага! Понял?! Уволит в двадцать четыре минуты! И будешь тогда, как какой-нибудь… щенок, работать инженеришкой.

Можно подумать, что у нас в стране инженерами именно щенки работают повсеместно. Инженер — это очень уважаемая профессия, и, например, Сергеича никогда не примут на такую почетную должность, для этого надо много-много учиться и, кстати, книжек надо прочесть о-го-го сколько. Но разве ж он это понимает?! Он, между нами говоря, только как детей пугать, понимает.

Костик не стал оправдываться, и то молодец, свою вину надо уметь признавать. Он молча сдал свой пост и направился на обед. Понуро вышел из комнаты центрального слежения, закрыл расшатанную пинками дверь и тут же взбодрился, вспомнив, что прекрасная художница тоже пошла в кафе, а значит, можно посмотреть на нее не по телевизору, а вблизи. И наш студент ускорил шаг.

В малюсеньком буфете, где столовались работники магазина, было много народу, время наступило обеденное — вот всем и захотелось поесть, поэтому Костику пришлось выстоять очередь, но он был не против, он украдкой любовался Яной.

— Мне совсем не нравится твое настроение, подруга. — Бесцеремонная Танечка вещала так громко, что ее голос долетал до самого отдаленного уголка маленького кафе. А здесь, возле прилавка, на котором стояли подносы с пирожными-безе, пристроился Костик, только вы не подумайте, он не подслушивает, просто на глаза не спешит попадаться. Стесняется.

Яна и Танечка уже съели первое и второе, теперь они потягивают кофе, а когда обеденные тарелки уже пусты, взрослых теть хлебом не корми — дай поболтать за чашечкой кофе. Наши знакомые — тоже не исключение.

— Да все нормально, Танька. Наверное, просто осенняя хандра. Погода давит. Так надоели эти дождь и ветер, слов нет!

— Не говори. Закончится когда-нибудь эта… сопливая предвестница зимы?

— Чего-чего закончится? — оторвалась от своей чашки Яна.

— Ну эта… — немного растерялась администратор «Детского мира» и тут же нашлась: — У всех нормальных людей насморк из-за мокрых ног… Вот поэтому и «сопливая»! — весело закончила Танечка.

И две подружки прыснули со смеху. Как маленькие, честное слово. Если уж на то пошло, глядя на них, никто не сумел бы остаться серьезным. Даже всегда строгие черты Костика расплылись в невольной улыбке. Он поскорее наклонился над своей тарелкой, чтобы окружающие не увидели, какой смешливый и на самом деле добрый охранник работает в этом магазине. Да и другие посетители кафе не удержались от улыбок.

— А знаешь, я сегодня почему-то вспомнила свои последние студенческие каникулы. — Голос у Яны окреп, из вялого еще минуту назад он превратился в бодрый. Такой голос бывает у человека с хорошим настроением. — Мы прошлой зимой так классно Новый год встретили! В доме отдыха на берегу залива. Десять беззаботных дней… На лыжах! Горочки, саночки, так прикольно! Слушай, а чего ты с нами не поехала?

— Да ты что, Янка! Я ж на лыжах никогда не каталась. Я со своими предками на солнышке грелась на островах. Я же рассказывала.

— Ну да. Припоминаю. Что, и вправду ни разу не каталась? Ни одного разочка?

— Не-а, представляешь, так и не удосужилась. Нет, в школе что-то такое было… но чтобы по-настоящему — с горки, да по сугробам — как-то не приходилось. А что, так здорово?

— Спрашиваешь! Попробуй. Это тебе не на пляже кверху пузом валяться. И для фигуры полезно.

На этом месте беседа о прелестях зимнего отдыха была прервана посторонним шумом, все невольно обернулись. В открытую дверь вихрем влетел Любим. «Миль пардон! Всем привет, чудесная погода! Позвольте, я без очереди, клиент, знаете ли, не любит ждать. О, благодарю! Вы так любезны», — рассыпался мелким бесом продавец калош, привлекая к себе всеобщее внимание. Артистическая натура, ничего не скажешь. Конечно же вежливые люди пропустили его вперед, он кого хочешь уболтает. Он взял поднос и… Здесь Костик чуть не подавился! Этот наглый Любим Сысоевич подошел к столику Яны и Танечки.

— Рад видеть самых привлекательных сотрудниц нашего универсального магазина! Позвольте? — Но в его интонациях вопроса не чувствовалось, будто он был уверен, что ему не откажут, и вообще он уже без разрешения усаживался на стул. Хотя, замечу, по соседству были свободные места.

— К сожалению, занято, — с ядовитой улыбкой заявила Танечка, — мы ждем одного молодого человека.

Любим замер с ложкой, которую уже собирался окунуть в тарелку с супом.

— Извиняюсь, вы говорите, занято… Я не ослышался? Я правильно вас понял?

— Абсолютно! Сами очень сожалеем. Вы не могли бы поскорее пересесть за соседний столик? — а Танечка махнула своими ресницами в сторону пустующего стола.

Любим нехотя поднялся, его вежливость как ветром сдуло. «Ну-ну», — произнес он не разжимая зубов.

Когда непрошеный гость удалился, Яна зашептала:

— Танька, ты что? Неудобно! Зачем ты обманываешь человека?

— А ну его! Он дружбу водит с противным Сергеичем, а тот, да будет тебе известно, обижает маленьких. — Взрослая Танечка заговорила голосом, в котором отчетливо слышались нотки малолетней ябеды. А потом нагнулась к Яниному уху и добавила тихо-тихо: — А еще он волосы намазывает чем-то липким, у меня от этого аппетит пропадает, я же еще не допила свой кофе.

И опять две подружки засмеялись, как школьницы. Правда, юная художница покачала головой с укоризной, эх, мол, Танька, Танька, какая же ты все-таки несерьезная. И снова Костик наклонился над тарелкой — опять ему стало весело. Особенно оттого, что они отказали в своем обществе этому проныре Любиму Сысоевичу.

— Ну что, пора к мальчикам и девочкам! — притворно вздохнула Танечка. — Давно я что-то в игрушки не играла.

Подружки двинулись к выходу. Когда они проходили рядом с прилавком, Танечка, узнав доброго охранника, игриво скосила глаза, они приветливо кивнули друг другу, как давнишние знакомые.

Яна было уже прошла мимо, но вдруг замедлила шаг и остановилася как вкопанная. Но смотрела она вовсе не на Костика, как хотелось бы мне, а совсем в другую сторону. Она уставилась на воздушные белоснежные пирожные, заполнившие прилавок. Она смотрела на них так, будто видела их первый раз в жизни.

— Янка, ты чего? Не наелась?

— Постой минутку…

— Ну и чего ты там такого интересного увидела?

— Понимаешь, Танька, я уже три дня бьюсь, у меня снег не получается, все перепробовала, наверное, забыла, как он выглядит.

— Да? Ты не заболела манией величия? Нынче у природы снег не получается… — попыталась шутить администратор «Детского мира».

Но Яна, не обращая внимания на иронию, рассматривала нежное белое суфле, взбитые сливки и кусочки аппетитного безе. Костик, невольно слышавший их разговор, тоже поднял глаза к пирожным и только сейчас увидел, как все это белое сладкое великолепие похоже на праздничную зимнюю фантазию, казалось, будто здесь и сейчас, в одном отдельно взятом маленьком кафе, случилась настоящая зима. Подносы сияли, словно покрытые долгожданным чистым снегом, а блестящие крупинки сахара напоминали утренний иней. И ему очень-очень захотелось подарить это яркое великолепие художнице… Но он был очень скромным, он просто украдкой смотрел на Яну и любовался ею. Он бы многое отдал, чтобы у этой девушки получился снег, только он не знал, как помочь ей, Костик ведь учился на инженера, а не на художника.

Глава 15. О том, что иногда даже к настоящему художнику не приходит вдохновение, и тогда у него ничего не получается

В музеях Славка бывал. Посещал он и картинные галереи, даже на художественных выставках доводилось присутствовать, но вот настоящих художников он еще живьем ни разу не видел. Слышать о них слышал, больше того — знал фамилии особо одаренных живописцев, например Рембрандта и Брюллова, но увидеть никого из них до сих пор не сподобился. Вот и Яну он еще ни разу не лицезрел, да и вообще знать не знал о ее существовании на земле. Он же не мог заглянуть через синюю тряпку с непонятной надписью: «Витрина оформляется». Правильно? Однако! Вот удивительное совпадение! У Славки, как и у Яны, наступил творческий кризис. Одновременно.

Простуженное горло все еще приковывало к бабушкиному дивану. Перечитав все книжки и пересмотрев все мультики, больной принялся за карандаши.

Больше всего ему нравилось их затачивать. Это был тот исключительный случай, когда бабушка не возражала против перочинного ножика. А ведь всем известно: мальчишки считают, что ножики — это самые интересные игрушки. А острые предметы конечно же вовсе никакие не игрушки. Просто мальчишки заблуждаются, пока маленькие. Но дело не в ножиках. А в том, что уже полчаса на чистом листе не было поставлено ни единой точки. Ни черточки, ни кружочка, ничего! Славка сидел перед ватманом и наслаждался его первозданным видом. Наконец он взял в руки белый карандаш и попытался нарисовать снежную гору. Получилось неубедительно. То есть ничего не получилось. Художник растерялся. Он задумал изобразить на горе того мальчика, о котором рассказывала бабушка, — того самого отважного маленького лыжника, который не испугался, съехал с крутой горки и спас своего друга.

Славка абсолютно точно знал, как это все нарисовать — у него не будет проблем с изображением коричневой курточки, в которую, как решил Славка, был одет тот первоклассник. В коробке лежал коричневый карандаш. Юный художник легко мог бы написать яркое слово «СПОРТ» на груди мальчика и, конечно, без труда изобразил бы синие лыжи с белой полосой — вот вам, пожалуйста, синий карандаш, а вот и злополучный — белый… С ним-то и была главная загвоздка! Ну никак не получалась белая горка на белом листе с помощью этого белого карандаша! Как ни старался живописец, не выходило, и все! Хоть ты тресни. Так что, можно сказать, Вячеслава, как, впрочем, и Яну Евгеньевну, в последнее время вдохновение что-то не посещало, куда-то оно делось. Может, отправилось к другим живописцам?

И тут раздался звонок (не оно ли пришло?). Бабушка направилась в прихожую, она почему-то никогда не спрашивала «кто там?», у них на входной двери и глазка-то не было. Однажды тетя Маша даже посетовала, мол, надо бы опасаться воров и разных пройдох, которые шастают по квартирам в надежде стянуть что-нибудь у честных людей. На что бабушка ответила: «Да кому мы нужны, у нас и брать-то нечего».

— Здравствуй, Михаил, — произнесла бабушка, по привычке смело распахнув дверь. — Проходи, пожалуйста, только у меня убедительная к тебе просьба — вытри хорошенько ботинки о коврик, на улице очень мокро… Вячеслав! Это к тебе.

Из комнаты появился Славка, его горло было укутано мохеровым платком, этот старый платок бабушка уже давно не носила, он служил только для лечения внука — пугать простуду, давать ей отмашку на последнюю стометровку. Как на соревнованиях: внимание! Скоро финиш. Обычно, перед тем как выписываться в садик или в школу, Славка пару дней терпел это женское украшение. А куда деваться, если бабуля такая непреклонная?

— Ну чего тебе? — спросил Славка приятеля (хорошо, бабушка оставила их вдвоем и ушла на кухню, а то она бы очень огорчилась, услышав, как невежливо разговаривает ее внук).

— Есть важняцкое дело, — начал Мишка, снимая свою надутую куртку. — А ты когда в школу?

— Когда надо.

— Клево тебе, а меня никакая инфекция не берет, я и ноги специально мочил, и дышал в форточку… Слышь, а у тебя кашель есть?

— Ну есть, а тебе-то что? — Славка всем своим видом изображал презрение, но выходило, наверное, не очень, потому что Мишка этого не замечал, разговаривал как ни в чем не бывало.

— Слушай, Славян! Покашляй на меня, может, повезет, и я гриппом заражусь. А?

— Не собираюсь я на тебя тратить свои микробы, у меня у самого их чуть-чуть осталось, завтра и так в школу выписывают. — Славка даже чуть отвернулся в сторонку, чтобы его собственные драгоценные вирусы ненароком Гвоздю не достались. — Так что если ты за моими микробами, можешь отчаливать, тебе ни одного не перепадет, понял?

И Славка стремительно переместился в дальний конец комнаты, у него, как назло, нестерпимо запершило в горле. Славка схватил носовой платок и осторожно покашлял в него, потом бережно свернул и спрятал свое бесценное сокровище под подушку. Если бы бабушка в этот момент увидела своего внука, она бы просто возгордилась — так и должны поступать воспитанные люди: кашлять и чихать только в носовой платок, хотя… Хотя, если бы бабушка услышала разговор, который предшествовал этому проявлению этикета, она бы, конечно, горько вздохнула.

— Да нужны мне твои хилые микробы, ты их уже таблетками заморил. — Мишка ухмыльнулся с таким видом, будто бы знал, где взять настоящих, здоровых и самых лучших на свете микробов. — У меня к тебе другое важное дело, — и, понизив голос, заговорщицки произнес: — Тут одному кренделю надо показать, где у нас раки зимой ночуют…

— Грамотей! Кто так говорит «…раки зимой ночуют…», — передразнил Славка. — Энти… энтеллектные люди говорят: «Покажем этому кренделю, где раки зимуют», — изрек он нравоучительно и добавил без прежней уверенности: — По зимам.

— А знаешь, где я вчера был? В Центральном универмаге!

— Ну и подумаешь! Я там был сто раз. А может, и больше, со счету сбился…

— Был? Ты?! В Центральном универмаге?! — скривился Мишка.

— Да!!!

— Ну хорошо, а сколько в нем дверей?

— Ты что, Гвоздь, дурак? Я что, по-твоему, туда двери хожу считать, что ли?

— Да врешь ты все! — горячился Мишка.

— Я вру?! Я никогда не вру! — Славка двинулся навстречу. Еще секунда — и началась бы потасовка. Но в этот момент открылась дверь и вошла бабушка с подносом:

— Так, скандалисты, хватит петушиться, сейчас же садитесь за стол, будем пить чай с малиновым вареньем, а тебе, дружок, таблетку пора выпить. Давайте, давайте, не стойте.

Особо упрашивать не пришлось, мальчишки шустро вскарабкались на стулья и потянулись к нарезанному батону, а Мишка первый ухватил ложечку с вареньем из вазочки и от души намазал свой кусок — да так, что пришлось пальцы облизывать.

— Приятного аппетита, — произнесла гостеприимная бабушка, ушла на кухню и закрыла за собою дверь.

— Впаф-фибо! — замычал Мишка с набитым до отказа ртом. — Эфо мое ямое юбимое ваенье!

Через несколько минут, когда в вазочке не осталось ни капельки самого любимого Мишкиного варенья, гость сообщил о цели своего визита.

Мишка в красках поведал страшную историю о том, как он оказался в кошмарном подвале с собаками. Только, если откровенно, эта история не произвела должного эффекта на собеседника, она выходила у Мишки какая-то чуть ли не геройская. Рассказчик, мягко выражаясь, кое-что приукрасил. Например, он не стал особенно распространяться о том, как сильно испугался, увидев голодных псов, а сказал только, что, если бы у него было время, он бы начал их дрессировать, якобы они даже хвосты поджали, когда остались с ним один на один. Не стал он заострять внимание и на том факте, что его спасли «стюардесса» из «Детского мира» и высокий охранник, в его изложении получалось, что он сам ловко выбрался из темницы. Также в его рассказе отсутствовала и такая деталь, как слезные просьбы Мишки отпустить его, когда злой охранник тащил его в подземелье. Ну и конечно, не стал он рассказывать, как глупо прозевал приближение врага, засмотревшись на игрушки. В общем, получалось, что Мишка чуть ли не специально попал в этот страшный подвал. На разведку, так сказать.

У Славки пропал аппетит. Он отложил в сторонку сладкую булку, не стал даже варенье слизывать.

Вообще-то он и раньше слышал про этих подвальных псов, ребята во дворе любили вечерком потрепаться об этом, но раньше это представлялось выдумкой, а теперь Славка почему-то взял и поверил. Не всему, конечно! Что он, умственно отсталый, чтобы верить тому, что наплел Гвоздь? Тот наврет с три короба и глазом не моргнет, сочинитель такой же, как… не хотелось думать о себе критически, но перед собой Саночкин был честен, он хорошо понимал, что если они оба начнут сочинять, то еще неизвестно, кто кого пересочиняет. Хотя, скорее всего, Славка в этом вопросе самому барону Мюнхгаузену даст фору. В общем, стало страшновато, а ведь Славка уже был морально готов к тому, чтобы после выздоровления проникнуть в универмаг и смело выяснить, что скрывается за синей тряпкой…

Мишкин рассказ решительности не прибавлял.

— А собаки большие? — спросил Славка, он надеялся, что собаки окажутся маленькие, тогда это не так страшно и еще можно будет рискнуть и сунуться в магазин.

— Во! Вот такие! — соскочил со стула Гвоздь. Его рука устремилась ввысь, а сам он вытянулся на носочках. Но тут же сообразил, что таких собак даже в кино не бывает, такие только лошади бывают. Поэтому его рука плавно опустилась до лба. Приставил ее к бровям, словно козырек от солнца. — Во какие, понял! И то если они на четырех ногах стоят. А если на задние ноги встанут, то до потолка!

— А порода у них какая?

— Порода? Порода у них… эта… порода… эта… ну… ведь знал же, но, как назло, из головы выскочило… — И тут Мишка с некоторым опозданием сообразил, что он не на уроке, а Саночкин — не Зоя Михайловна, он даже головой мотнул от досады. — Чего ты пристал ко мне со своей породой! Там темно было! Порода, порода! Эта порода съест человека и не подавится! Понял?!

В это время года вечер приходит незаметно — будто и не уходил никуда, весь день крадется, как Сергеич за своей жертвой, а потом выпрыгнет, точно из-за угла, чуть зазеваешься, глядь, а день уже закончился. Не успеешь все дела переделать, глядь, а за окном — темнотища хозяйничает.

Но в универмаге были свои порядки, они не зависели от погоды, от природы и даже от солнца, здесь вечеров вообще не было, день резко переходил в ночь. Пока магазин работал — в нем было светло как днем и весело как утром, но чуть раздавался мелодичный звон, оповещающий о закрытии, сразу же наступала ночь — залы его пустели и наступала тишина.

Синий занавес расступился… Эх, жаль, что в эту минуту залы универмага были пусты, иначе бы по ним прокатился рокот восхищения. Словно Снежная королева, царственно ступила из витрины Яна. Чудилось, что она светится в полумраке — на ней был ослепительно белый плащ, широкий пояс стягивал тонкую талию, а в руках она держала светлые перчатки.

— Янка! Неужели ты снова в своем легендарном плаще? — Шедшая навстречу Танечка искренне восхитилась. — Ой, помню, как я тебе завидовала, когда ты в нем первый раз появилась в институте! Сколько ему уже лет?

— Миллион! Вчера случайно на антресолях нашла и глазам своим не поверила, точно такой же недавно видела в последнем модном каталоге! И, представляешь, безумных денег стоит.

— Супер! Сейчас это экстремальный фасончик! Самое то!

— Смотри, сегодня и перчатки выбрала в тон, — похвасталась художница.

— Ну-ка, ну-ка, дай-ка померить. — Танечка уже натягивала перчатки. — Где, говоришь, купила?

— Секрет, — засмеялась Яна. Она стояла перед зеркалом и поправляла высокий воротник. — Я знаю один маленький магазинчик на Центральной улице, там еще одна моя подружка Танечка работает в детских игрушках, но что это за магазин и где он находится, ни за что не скажу…

Костик услышал знакомый смех. Он шел на ночное дежурство и уже почти добрался до своего поста, когда услыхал, как переговариваются Яна и Таня. Костик невольно остановился возле колонны. Торговые залы в это время освещались тускло, поэтому никто его не заметил. Получилось, признаемся, не очень хорошо, как будто он спрягался. У него, судя по всему, появилась какая-то несвойственная охранникам робость, особенно сейчас, когда он увидел Яну в белоснежном наряде. Он стоял, как истукан, и глаз не мог отвести от нее.

— А помнишь, как тебя прозвали из-за этого наряда?

— Помню, конечно, помню! Снежаной. — В голосе Яны было столько теплоты, что любой человек, услышав это, тут же переименовал бы Яну в Снежану, наверное, с этим именем у нее было связано что-то приятное. — Мне нравилось. Теперь уже никто меня так ласково не называет…

— Хочешь, я буду тебя так называть? — спросила Танечка, но почему-то очень-очень грустным голосом.

Яна плавно и медленно покачала головой из стороны в сторону, будто отказывалась от чего-то:

— Нет, Танька. Два раза в одну реку не войдешь… — и вдруг, сменив тон, воскликнула почти весело: — Ладно, болтушка, пойдем!

И две стройные фигуры направились по длинной анфиладе к выходу. И тут Костик, смотревший им вслед, заметил, что на прилавке, рядом с огромным зеркалом, что-то белеет. Это же новые перчатки! Их оставила Танечка, а Яна и не вспомнила про них. Растяпы! Костик кинулся со всех ног. Когда он быстрым шагом приблизился к прилавку, из темноты вынырнула какая-то темная фигура, кинулась наперерез и в последнюю секунду отвела руку Костика.

— Это мой отдел! Все, что здесь лежит, мое! — схватил с прилавка перчатки Любим. Он, видимо, тоже собрался домой — уже был облачен в черный плащ, вязаную шапочку черного цвета, и даже его шарф, который был намотан до самого носа, был темнее сажи.

— Но эти перчатки оставила Сне… одна девушка.

— Знаю. Я сам их ей отдам.

И Любим сорвался с места. Отбежал подальше, потом оглянулся, не гонится ли за ним тренированный охранник, и на всякий случай еще пуще припустил своей шаркающей походкой в темноту.

Но Костик, конечно, и не думал бежать за продавцом калош, ему было пора на ночное дежурство.

Несмотря на промозглое серое утро, Славка мчался в школу с радостью. Правда, ему снова не удалось оторвать листок календаря, бабушка, наверное, специально ночью просыпается, чтобы опередить внука, но это обстоятельство не сильно омрачало настроение. Точнее, совсем не омрачало. Надоело ходить в платке по комнате, хотелось уже на улицу и даже в класс. И надо же! В расписании уроков первым предметом значилось рисование. Ведь никого из тех, кто составляет расписание уроков для первоклашек, не интересует наличие у них художественного вдохновения. А вдруг, предположим, это самое вдохновение совсем не посещает одного отдельного ученика, который и в школе-то целую неделю не был, болел простудой? Что тогда?

А вот что.

Урок рисования, как, рано или поздно, все на этом свете, подходит к концу.

Зоя Михайловна поглядывает на часы.

— Так! Если хотите услышать мнение независимого эксперта о своих произведениях, — говорит она со строгими нотками, — сдавайте. Времени до конца урока остается немного.

Дети активно складывают свои художества на учительский стол. Рисунки, прямо скажем, замечательные! Кое-кто, судя по технике и работе с цветом, видимо, уже посещает рисовальные кружки и художественные студии. Многие уже научились работать с оттенками, смешивать краски, играть тенями. А ведь это умение приходит только с возрастом. Помните, Яна говорила о том, что дети не смешивают краски. Ошибалась. В наши дни многие мальчики и девочки уже научились различать полутона…

О Славке этого не скажешь. На его рисунке — все ярко, сочно и однозначно. Он не смешивает красок. Все цвета чистые и насыщенные. Ух ты! Неужто Саночкина вдохновение посетило? Ну наконец-то!

На его картине — три человека: мама, папа и мальчик. Мама и папа изображены, скажем прямо, не очень старательно — только контуры серой краской, а вот мальчишка, понятное дело, выведен усердно, даже слишком — чего стоит его куртка, величиной с полстраницы, на которой совершенно без ошибок начертано слово «СПОРТ». Вторую половину листа занимают его лыжи — синие-синие. А вдобавок посередине каждой из них автор, от души обмакнув кисть в белую краску, провел широкую полосу, которая, если быть честным, кое-где прошла прямо по ногам лыжника.

Зоя Михайловна рассматривает картины учеников. Комплименты исполнителям раздаются широко и щедро. Она искренне хвалит их замыслы. А кому не понравится, когда его называют «импрессионистом»? И хотя дети таких слов не знают и, собственно, даже выговорить еще не могут, но чувствуют — какого-нибудь мазилу так не назовут.

— Молодец, Настя, и ты тоже у нас почти импрессионист, — рассуждает Зоя Михайловна. — Когда вы станете постарше, мы пойдем в художественный музей, и я покажу вам картины этих художников. И вы увидите — некоторые шедевры напоминают Настину композицию. А почему, Настя, у тебя преобладает желтый цвет?

— Это, Зоя Михайловна, желтые листья, — говорит прилежная ученица, — а еще они отражаются в пруду. Мы там гуляли с мамой и папой. Там еще утки были, но я их не успела нарисовать.

Первоклашки внимательно рассматривают рисунки друг друга, они гордятся, что в их классе, по мнению взрослой учительницы, собрались все, как на подбор, настоящие «импрессионисты».

Дай бог, чтобы они не разучились радоваться чужим успехам и во взрослой жизни.

Доходит очередь до Саночкина. Зоя Михайловна долго вертит рисунок этого живописца. Пытается понять, где верх, где низ. Хорошо, что на картине имеется слово «СПОРТ», которое и не оставляет сомнений в ориентировках данной композиции.

Найдя точку опоры, Зоя Михайловна вовсе не обрадовалась и не восхитилась. Смотрит то на художника, то на его произведение.

— Саночкин… ну что сказать? Мне, в общих чертах, нравится твой художественный замысел. Так… Вполне профессионально, Слава, — приступила к своему, как ей казалось, деликатному комментарию Зоя Михайловна. — Правда, поначалу, не сообразив что к чему, я приняла сине-белые лыжи за небо с облаками…

Этого замечания хватило, чтобы класс в мгновение ока превратился в веселый балаган. Славка ужасно старался, и ему, если откровенно, самому вполне нравились результаты его усилий, поэтому он несколько обескуражен.

— Так, тихо, тихо. Художники-живописцы! Урок еще не закончен! — Зоя Михайловна берет рисунок и подходит к Славке. — Ну скажи нам, как называется то, что ты изобразил? — задает она вопрос, который до этого задавала всем.

Но Славка так расстроен, что уже не хочет открывать, как называется его произведение. Даже глаз не поднимает.

— Слава, но ведь все же придумали названия для своих рисунков, теперь твой черед.

Пока Славка сидит надувшись, другие дети, рассмотрев его рисунок, начинают подсказывать, упражняясь в остроумии друг перед другом:

— А это, Зоя Михайловна, Саночкин нарисовал стадион… кверху ногами!

— А там флаг висит, на котором написано «спорт». Только флаг перевернулся.

— Не! Это два реактивных истребителя по небу летят… вж-ж-ж-ж, у них такой сзади белый след! Точно! Я сам видел.

Больше всех веселится Мишка:

— Я знаю, я знаю… это он с самолета свалился… Вверх тормашками! Щас шлепнется! А парашют бабушка забыла дать ему в полет!

Это замечание особенно развеселило всех. Пришлось даже Зое Михайловне захлопать в ладоши, чтобы все уселись на места и замолчали.

— Так, ну что ж, Саночкин. Вот видишь, когда автор не говорит о своем произведении ни слова, тогда раздается такая критика… Так, дети! Все! Успокоились, — снова пришлось ей прикрикнуть, чтобы подавить новый взрыв ехидства. — Ладно, кидать, мне придется самой угадывать, что ты хотел сказать, Саночкин, своим рисунком…

И тут немой до этого Славка впервые открыл рот:

— Ничего я никому не хотел сказать…

Нам неизвестно, как отреагировала бы учительница на это, честно признаемся, не очень вежливое замечание, но в этот момент раздался спасительный для Славки звонок. Зоя Михайловна великодушно отпустила всех на перерыв.

Мальчишки и девчонки бросаются из класса, как во время воздушной тревоги — перемена-то ведь всегда короче, чем урок, поэтому дорога каждая минутка. Один Славка на этот раз не разделяет всеобщего веселья — он как сидел, так и сидит, уткнувшись носом в парту. Когда в классе никого не осталось, Зоя Михайловна подняла голову и с удивлением обнаружила ученика:

— Слава, ты не должен обижаться на своих товарищей, — оторвалась она от стопки тетрадок. — У тебя вовсе не плохой рисунок, только ты нарисовал то, что тебе захотелось, вот мы и не поняли… неужели ты не слышал задание? Я же просила нарисовать, как вы провели свои самые первые в жизни каникулы — осенние. Все дети попытались изобразить то, что им запомнилось больше всего, а ты, Саночкин, выдумал какую-то зиму, которая еще даже не наступила.

Зоя Михайловна как бы в доказательство своих слов кивнула на окно. Капельки дождя дружно стекали по стеклу — они единогласно подтверждали правоту учительницы, дескать, какая еще зима — не знаем никакой зимы.

Промелькнула и канула в прошлое еще одна драгоценная минута переменки. Зоя Михайловна подвела неутешительный итог:

— Ты попытался нарисовать то, чего не было на самом деле, вот в чем твоя беда. Ну можно быть таким фантазером, Саночкин?

Славка молчал.

Он нахохлился, как воробей после дождичка, он уже мало что понимал в происходящем. Ну вот кто объяснит человеку, как устроен этот непонятный мир? Как-то шиворот-навыворот он устроен, думал Славка. Вчера у человека никак не получались горка и снег, да еще, когда этот Гвоздь убрался, на бумаге сами собой нарисовались две огромные собаки, а сегодня, наоборот, все так замечательно получилось, но это, оказывается, никому не нужно, да еще все посмеялись над человеком. Никто даже не спросил о его осенних каникулах. А что в них было интересного? Бабушка работала день и ночь, а он сидел у окна и ждал ее длинными вечерами. А как это нарисовать? Труднее, чем белую горку на белом листе белым карандашом. Вот он и нарисовал самое лучшее из того, что знал в этой жизни. Только это опять оказалась, как скапала Зоя Михайловна, всего лишь фантазия.

Зоя Михайловна вновь оторвалась от тетрадок, перед ней была все та же живописная картина: два удивленных глаза над партой, они распахнулись так широко, что заслонили собой первоклассника.

Через закрытую дверь в класс долетали веселые звуки школьного озорства, а в окно бился мокрый ветер. Славка Саночкин сидел между этих звуков, слева — ветер, справа — скачущие за стенкой классной комнаты Эля, Мишка, Сашка, а ему почему-то не хотелось ни на переменку, ни на улицу, он и сам не знал, куда ему хотелось.

Глава 16. До Нового года осталось ровно тридцать дней! А снега все нет и нет. Как раз именно в этот день Славка узнал, что за некоторые победы не награждают медалями, не вручают кубки и даже грамоты могут не дать. Но от этого эти победы не становятся меньше

В обсерватории тем временем события развивались своим чередом. Правда, в тревожном направлении.

Наши знакомые — непризнанные гении Гогов с Магогиным — сидели на столе, свесив ноги, хотя каждый первоклассник знает, что так сидеть некрасиво. Шаровидный Магогин еще вдобавок болтал своими короткими ногами, как неизвестно кто. Он и заговорил первым:

— Ну что, аллергик, пойдем к профессору назад проситься.

Палкообразный Гогов встрепенулся:

— А будешь обзываться, так сам и иди к Телескопу. Аллергия, между прочим, наблюдается у многих людей, и не обязательно об этом напоминать. Я же не напоминаю тебе, что ты обжора.

— Сам ты… — огрызнулся Магогин, но тут вспомнил, что он и в самом деле давно ничего не ел. Уже минут пять, не меньше. Пошарил в карманах в поисках чего-нибудь съестного, нашел пирожок и, откусив большой кусок, спокойно произнес: — Не-е. Один я не пойду, он меня выгонит.

— И меня, — вздохнул Гогов.

Возникла некоторая пауза. Гогов достал зубочистку и начал некрасиво ковыряться в зубах. А Магогин в своих необъятных карманах раздобыл еще один круглый пончик и, снова не предложив товарищу, начал единолично уписывать его за обе щеки.

— Зима, — уныло проговорил он с набитым ртом.

— Вот именно. Дождь скоро закончится… и все, конец радостям. Высунется отовсюду светило наше родимое. Недаром живем в Солнечной системе. Вот угораздило. Везет некоторым гуманоидам — обитают себе вокруг Черных Карликов. Там никакого тебе солнца на небе, круглый год зима.

— А лучше всех устроились, которые возле потухших звезд… — поддержал разговор Магогин.

У братьев-астрономов испортилось и без того мрачное настроение.

— А когда еще снег кругом — так я особенно ненавижу: куда ни глянешь, везде солнце отражается. — С этими словами Гогов протер свои черные очки.

— Да уж. Наступят морозы, и все — пиши пропало. Закаляться придется. А лично я этого с детства терпеть не могу. Да еще простуды и гриппы сразу же — здра-авствуйте, я ваша тетя! Тут как тут. Надо что-то срочно делать.

— О! А давай скажем Телескопу, что мы дождь вызывать будем не в пустыне, чтобы не утонули эти его ненаглядные верблюды и черепахи…

— И ежики! — Магогина даже передернуло: он скривился и язык высунул — так ему почему-то не нравились безобидные ежики.

— Во, и эти тоже… Скажем ему, что мы над морем дождь устроим. Там все равно мокро.

— Ты что?! — постучал толстяк себя по лбу недоеденным пончиком.

— А что?

— А куда мы излучатель дождя поставим? На спасательный плотик? Там же вода кругом! Соображать надо!

— Да уж, — сник Гогов.

У братьев-астрономов наступала в жизни черная полоса. То есть, если быть точным, она уже наступила. С самого утра. Знаете почему? А потому что в этот день по бабушкиному календарю началась зима! Первое декабря. А для Гогова с Магогиным это число всегда было личной трагедией вселенского масштаба. Накануне они даже просились у Эдуарда Ильича посмотреть в главный телескоп, хотели проверить по звездам — может, в летоисчисление закралась ошибка, надеялись, что их ненаглядный ноябрь еще немножко продлится, но профессор был с ними строг, сказал, что, дескать, не позволит занимать научный инструмент всякой глупой ерундистикой. Так что прощай, любимая осень. Правда, нынешняя осень, к их удовольствию, не спешила помахать ручкой, она все еще беззастенчиво хозяйничала во всем городе, а ведь ее срок истек не только по бабушкиному календарю, но и по всем календарям на свете. Однако ж все остальные люди во всем мире в основном конечно же радовались первому зимнему дню.

Особенно Эля.

Каждый год в первый день декабря тетя Маша пекла в духовке большущий торт, а потом втыкала в него свечи; когда-то давным-давно — одну-единственную, спустя год — две, еще через год — три… а сегодня — целых восемь красовалось на его белой глазури! Первый день зимы, как все догадались, был для Эли самым подарочным днем в году — это был день ее рождения.

Элька в новом розовом платье уже полчаса крутилась перед огромным зеркалом в прихожей. Ей, видите ли, не нравились заколки, которых она перебрала уже целую кучу. То одну прицепит, покрутит головой и по какой-то только ей известной причине снимет, то другую приколет, посмотрит, надует щеки, еще раз повертит головой во все стороны перед своим отражением и опять-таки снимет. У нее их было несметное количество — целая шкатулка. Она ими очень гордилась, носилась с этой шкатулкой как с каким-то сокровищем бесценным. Честно говоря, с девочками такое часто случается, очень они привередливые в вопросах заколок, ленточек и разных бантов! Славка этого никогда не мог понять, с его точки зрения, это был ненужный хлам.

Другое дело — у него была коробка под диваном, вот эта коробка всем коробкам коробка! Там были действительно важные вещи. Например, толстый осколок увеличительного стекла, им можно дырку в газете прожечь. Если, конечно, солнце светит как надо, а не как в последнее время. Еще там был здоровенный слиток свинца — всегдашняя зависть Мишки. Из этого свинца можно делать грузила для удочки. Там же хранилось и главное сокровище — гильза от ракетницы, из-за нее пришлось подраться с мальчишкой из соседнего двора. Ну еще там находился кусок жгута — это для рогатки. И кое-что по мелочи — значки, звездочка для пилотки, шнурок на всякий случай и моток проволоки, он всегда пригодится. Вот это настоящий клад. А что у Эльки? Фигня девчоночья.

Нет, мы, конечно, в этом пункте не согласны со Славкой, но спорить не будем. Пускай пока остается при своем мнении.

— Да, Эля! — В коридоре появилась мама, она вытирала руки о фартук, дел у нее было невпроворот. Весь день она готовила, убиралась, а сейчас сервировала стол к приходу гостей. — Чуть не забыла тебе сказать, пока ты два часа полоскалась в ванной, позвонил Миша. Почему-то спрашивал, пригласила ты его или нет… Вы что, опять поссорились?

— Да, опять! Передай ему, что я дураков не приглашаю. — Именинница сорвала очередную заколку.

— Эля! Разве так можно говорить! Что за ужасные манеры.

— Это не манеры, а настоящая правда!

— Ну не знаю, что у вас там произошло, а я его пригласила. Ты уж извини…

И тетя Маша бросилась к плите, там что-то закипело в кастрюле.

Эля тяжело вздохнула — то ли ее разочаровала последняя примерка, то ли огорчило сообщение мамы. Она резким движением выдернула из заветной шкатулки еще одну толстую резинку, приложила к прическе… и тотчас забыла про Мишку. Резинка была розовая, словно специально подобранная к новому платью, а еще ее венчал бант сиреневого цвета. Ловким движением Эля прицепила это галантерейное сооружение к волосам и сразу же поняла, что теперь она совершенно неотразима. Какой и должна быть виновница торжества.

Естественно, первым заявился Мишка.

Я вам вот что скажу: вы бы его не сразу узнали. Кое-какие перемены в его облике были просто поразительны, одна прическа чего стоила! Мишкины волосы были обильно политы лаком (уж не знаю, с ведома его мамы или нет), но в данную минуту его голова представляла собой что-то среднее между подгоревшей запеканкой и пластиковым мячиком для пинг-понга. Однако, сдается мне, Михаил был вполне доволен собой и старательно изображал воспитанного и культурного гостя. Ну прямо светский лев, ни больше ни меньше!

Первым делом он степенно поздоровался с тетей Машей, при этом галантно поклонившись ей, как артист на сцене. Правда, на Элю его хороших манер не хватило, он, наверное, считал, раз они сегодня в школе уже встречались, так и незачем второй раз говорить «здрасте». Не попугай же — повторять сто раз. Сразу же прошел в комнату и принялся исследовать праздничный стол. Обнаружив традиционный торт, который он каждый год уплетал у Эльки, гость заметно успокоился и тут же занял место поближе к десерту. Да! Чуть не забыл. В руках Мишка держал новенький портфель. Скажу по секрету, это и был его подарок Эле, но он забыл его отдать — так спешил выяснить, будет ли любимое сладкое.

Эля не осталась в долгу, она демонстративно не замечала гостя. Уселась в кресло и взяла в руки книгу. Сделала вид, что прилежно читает. На самом деле она с нетерпением ждала своих одноклассниц — Настю и Аню. Скорее бы уж девочки пришли, думала она, выглядывая из-за страниц. И Славку, конечно, ждала. Он-то обязательно придет, без него невозможно представить день рождения. А, к примеру, без Мишки — запросто.

…А Славка собирался не спеша, бабушка погладила его школьную форму, достала самую нарядную рубашку — ту самую, в которой он был первого сентября. Белую. Внимательно осмотрела готового Славку и вместо слов раскинула руки, еще и глаза к потолку закатила, мол, красавец!

— Ну хватит, ба! — смутился Саночкин и тут же растрепал волосы, которые минуту назад попыталась причесать бабушка.

— Так, а теперь самый главный вопрос! Что мы подарим Эле? — Она присела рядом с нарядным внуком.

Она старалась говорить своим обычным деловым тоном, словно подарков у них — куры не клюют. Таким тоном говорят, когда заходят в огромный зал «Детского мира», чтобы купить любую понравившуюся игрушку, проблема лишь в одном — выбрать! «Может, эту? Да нет, большая слишком, в дом не поместится. Или эту? Тоже не стоит, для нее слишком много электричества требуется, а эту тоже не будем покупать, а то все девчонки обзавидуются…» Вот каким тоном бабушка заговорила про подарок.

Встав с дивана, она взяла свой старенький кошелек, надела очки и обстоятельно посчитала деньги, потом пошарила по карманам пальто, вновь пошуршала бумажками — шур-шур-шур — позвенела мелочью — динь-динь-динь — и радостно объявила:

— Сейчас мы с тобой пойдем в гастроном и выберем красивую коробку конфет. Все девочки, насколько я знаю, любят сладкое. Как считаешь, Вячеслав? По-моему, хорошая мысль. А?

Славка подошел к окну и уставился в него. Внизу светили фонари, казалось, что на них одеты желтые живые шарики — так отсвечивают тысячи мелких дождинок, когда они пролетают рядом с яркой лампочкой. В хорошую погоду, когда нет дождя, этих желтых шаров не бывает. Он частенько вечерами наблюдал это загадочное свечение. А больше ничего в этой уличной темноте было не разобрать. Но он смотрел и смотрел в окно.

Если кто-то из взрослых думает, что человек, которому недавно стукнуло всего семь лет, — маленький и несмышленый, тот очень сильно ошибается. Бабушка так не считала.

Она решила быть с ним откровенной.

— Вячеслав, я знаю, о чем ты думаешь. — В эту минуту ее низкий голос прозвучал в тишине совсем по-другому. Она больше не старалась говорить бодро и с задоринкой, она заговорила тихо и грустно: — Поверь, малыш, совсем не стыдно прийти с коробкой конфет, ты не смотри, что кто-то будет дарить дорогие подарки. Дело ведь не в том, сколько потрачено денег…

— Баба! — перебил Славка.

Ему вдруг почудилось, что бабушка умеет читать его мысли. Он и раньше подозревал за ней такую способность, а сейчас утвердился в своих предположениях. И от этого что-то защемило внутри, он же отлично знал, что до какой-то желанной «получки» еще далеко. Бабушка это часто повторяла, и главное — как раз тогда, когда речь заходила о конфетах. Если бы это было в его силах, то он бы эти «получки» назначал каждый день, чтоб долго не ждать их. И почему взрослые такие несообразительные, почему не могут устроить жизнь как следует?

Он еще не знал, как называются все эти мысли, которые и не мысли вовсе, а какие-то смутные терзания, но он и в самом деле минуту назад представил, что Сашка принесет подарок, который восхитит Эльку, так было и в прошлом году, и в позапрошлом… А конфет у нее целый шкаф. Да еще на столе будет вкусный торт и пирожных сколько захочешь.

— Просто я чего-то не хочу идти на день рождения, вот и все… — Славка вдруг начал оправдываться. Сам не знал почему.

Бабушка склонила голову набок и посмотрела на него, как умела только она, виновато как-то. Ему захотелось подбежать к ней и пожалеть, и он даже заподозрил, что, будь он девчонкой, он так бы и сделал.

— Не повезло тебе с бабкой, дружок, — проговорила она фразу, которую он терпеть не мог. В такие минуты Славка готов был кричать во все горло, что ему повезло больше всех на свете, это же очевидно. Зачем она такое говорит? Славка в этот миг возненавидел все дни рождения на свете.

И вдруг, словно пулька из рогатки, больно-больно впилась одна мысль: он же секунду назад сильно обидел бабушку из-за какого-то Сашки и его дурацких подарков. А бабушка расшифровала эту его противную мысль и теперь казнит себя, как будто она в чем-то виновата перед ним…

Славка глубоко задышал от этой острой, как бритва, мысли; задышал, точно собирался нырнуть в воду и надолго задержать дыхание, и… предательские слезы внезапно выглянули из глаз. А ведь он не плакал уже сто лет! Он не плакал даже тогда, когда свалился с гаража и подвернул ногу, не плакал, когда стрела, пущенная из самодельного лука, угодила ему в щеку и разодрала ее в кровь; не плакал, когда порезался ножом; ни одной слезинки не обронил он даже тогда, когда мальчишки закрыли его в темном подвале…

Бабушка встала. Она подошла к серванту, в котором стояли спортивные кубки, и, сделав вид, что ищет что-то на самом верху, запрокинула голову. И правильно, что она не кинулась к внуку, не погладила Славку по голове, как она это делала время от времени, сейчас он не выдержал бы и стал бы, пожалуй, всхлипывать, как маленькая девчонка. Еще не хватало. Славка оценил это, но легче все равно не стало, он чувствовал, что никто, кроме него самого, не поможет в эту минуту его бабушке, он стал искать у себя внутри силы, они куда-то запропастились, но отыскать их требовалось во что бы то ни стало, он же мужчина!

— Гм, очки куда-то… — заговорила она прерывистым голосом. А сама смотрит на стенку повыше серванта. Ну мы-то с вами знаем, там-то уж точно очков нету.

— Ба! Я опять захотел на день рождения, — проговорил Славка почти твердым голосом. И вытер ладошкой щеки, пока бабуля искала очки на потолке. — Целый год не был на нем.

— Конечно! И Эля расстроится, если ты не придешь.

— А кстати, ба, она та-а-ак конфеты любит! Больше всех девчонок!

Бабушка повернула, наконец, свое покрасневшее лицо, она уже успела найти свои пропавшие очки, они вновь устроились у нее на носу, словно и не терялись.

— А знаешь, Славка, у меня родилась одна идея. Только ты выслушай и не возражай. Ладно?

— Я теперь тебе никогда не буду возражать, честное слово! — Славка очень-очень хотел ободрить ее.

— Так я тебе и поверила. Не будет он возражать. — Бабушка заговорила со своими обычными интонациями, в них опять засквозила ирония. Это обрадовало Славку больше всего, и в эту минуту ему и вправду снова захотелось к Эльке на ее день рождения. — Слушай, Славка, а что, если ты подаришь своей подружке такой подарок, какого ей никто на всем белом свете подарить не может?

— Конфеты…

— Нет, не конфеты.

Бабушка почти минуту глядела в упор на внука. Потом торжественно отодвинула стекло серванта и выразительно посмотрела в его зеркальную утробу. Туда, где стояли самые ценные Славкины вещи.

Многочисленные кубки, когда-то названные Элькой вазами, были единственными предметами во всем доме, которые Славка не смел трогать руками, никогда не играл с ними, а только рассматривал из-за стекла. Никто не запрещал, это он сам себе такой запрет установил. Это были не просто красивые предметы, это были настоящие завоевания его мамы и папы, они нелегко им достались. Он часто плющил свой нос об это стекло, но никогда не отодвигал его. Раньше он думал, что когда-нибудь мама и папа сами расскажут ему о каждой из этих побед, но в последнее время он уже сам начал читать надписи на них, сам представлял себе все эти загадочные: Республиканскую спартакиаду, Кавгаловскую лыжню и какой-то Зимний чемпионат округа.

Славка медленно-медленно двинулся к серванту, протянул руки и с трепетом взял самый большой кубок. Это был высокий цилиндр, который, словно гигантский тюльпан, раскрывался всеми своими гранями навстречу небу. В его металлических боках отражались Славка, бабушка и вся комната, он был тяжелый и почему-то очень теплый. На одной его грани застыл лыжник за мгновение до победного финиша, его тело устремлено к победе, одна рука только что сделала мощный толчок, другая вот-вот вонзит в снег лыжную палку, а победный шаг спортсмена широк и красив, именно так рвутся к финишной ленточке лидеры. Славке этот выгравированный на железе человек напомнил Скороходова.

А еще на гладком металле были вырезаны какие-то иностранные слова.

Славка прижал кубок к себе, запрокинул голову и напряженно посмотрел в глаза бабушки. Она ободряюще улыбнулась. Сменила очки и бережно паяла драгоценный трофей из рук внука. Наморщила лоб, еле заметно зашевелила губами. Тишина длилась вечно.

Наконец она сняла очки, внимательно посмотрела на застывшего Славку и сказала:

— Это самая главная победа твоей мамы… Так совпало… это было в той самой Норвегии. Чемпионат Европы среди молодежных команд. Твоя мама заняла тогда первое место. Знаешь, мой мальчик, они с твоим папой радовались этой породе, как никакой другой.

Славка не шелохнулся. Он не отрываясь смотрел на бабушку снизу вверх, казалось, он боялся моргнуть. Она медленно положила руку ему на голову, осторожно провела по волосам, грустно покачала головой:

— Ты настоящий друг, ты выбрал для Эли самый красивый кубок. Мама гордилась бы тобой. — Она бережно передала кубок внуку. — Потом я расскажу тебе все-все. Я старалась забыть… но я вспомню и расскажу. Честное слово. — Она поправила упрямую мальчишескую челку — напрасно: жесткие волосы вновь рассыпались по лбу, Славка все еще стоял не дыша. — А теперь иди, малыш, пора.

Когда Славка переступил порог и очутился перед нарядной Элей, он все еще страстно обнимал спортивный трофей своей мамы. Ему нисколько не было жалко расставаться с ним, вы ничего такого не подумайте, просто его обуревали незнакомые чувства, впервые он притронулся к чему-то, о чем раньше молчала бабушка, о чем он и сам старался не расспрашивать, чтобы не тревожить ее.

— Это тебе, — протянул он свою драгоценность Эле.

— Мне? — искренне удивилась виновница торжества. — Но ведь это же… — не договорив, Эля повернулась к маме, которая еще стояла в прихожей.

Тетя Маша повела себя так же, как Славкина бабушка минуту назад, она вдруг тоже протянула руку и молча положила ладонь на Славкину макушку, будто и ей не терпелось пригладить его вихры. Славка, конечно, не такой модник, как Мишка, и лаком не прыскал себе на голову, но не такой уж он и лохматый, чтобы его приглаживать каждую минуту. Не поймешь этих взрослых.

— Спасибо, Славик, — тихо проговорила тетя Маша. Все трое молчали, прошло мгновение или даже два, и только затем Элина мама добавила чуть бодрее: — Ну не стойте, идите к столу.

Прежде чем войти в комнату, Эля задержала гостя перед закрытой дверью.

— Чего ты так долго? — надула она щеки и тут же перешла на шепот, но глаза еще выпучивала, то ли от обиды, то ли от возмущения его опозданием: — Я чуть с ума не сошла! Мишка первый приволокся… и видик два часа смотрит, смеется, как дурак. Хочет, чтобы мы без девочек начинали торт есть, а они уже скоро придут, они просто далеко живут, не то что Мишка… Слушай, а это правда, что ты его обещал заразить простудой?

— Я?! Гвоздя? Врет он все! Да я…

Но Славка не успел договорить, в проеме двери нарисовался Мишка.

— А! Парашютист! — И он перевел взгляд на именинницу: — Опа! А чего это, Элька, у тебя? Дай-ка позырить. — Мишка ухватился за кубок. — Классная штуковина.

— Убери руки! — заверещала Эля. — Это мой подарок! Это чемпионский приз, Слава мне его подарил! Его завоевала Славкина мама.

Мишка и на самом деле убрал руки. Но он не Эльку испугался, он оторопел из-за Славки. Тот встал между ними и заслонил собою Элю с кубком с таким видом, что Мишка не стал настаивать. Он знал этот отчаянный взгляд, Славка редко так смотрит, но если уж уставится, то с ним в такую минуту лучше не связываться.

У Мишки на языке уже заплясало его любимое обзывательство «жених», но в последний миг он проглотил его, и правильно сделал: сейчас от Славки ничего хорошего ждать не приходилось.

— Ну ладно, у меня тоже кое-что дома есть, хотел вам завтра показать, теперь не буду … — забубнил Мишка.

Вернувшись в комнату, он даже не стал досматривать мультики, уселся прямо к столу, взял вилку и спросил без лишних церемоний:

— Когда уже мы торт будем есть?

— Вот придут Настя и Аня, тогда и будем.

Но следующим осчастливил всех своим появлением Сашка. Он позвонил в дверь как раз в тот момент, когда Мишка разглагольствовал на тему как заболеть воспалением легких и как потом целый месяц в школу не ходить. По его словам, для этого достаточно закрыться в ванной и постоять босиком на плиточном полу, как будто ты там зубы чистишь так долго.

— А потом сразу надо еще…

Но на этом самом интересном месте и раздался звонок.

— Ну наконец-то, — вздохнул Мишка. — Я уже думал, что твои расфуфыренные заблудились.

Сначала в комнате появилась красивая коробка, и только потом — Саша, которой обнимал ее двумя руками — такая она была здоровенная.

— Поздравляю тебя, Эля, с днем рождения, — робко произнес вновь прибывший и протянул подарок.

Через мгновение блестящая обертка, в которую был упакован подарок, валялась на полу, а комната наполнилась таинственным светом, он исходил из недр большой круглой лампы, с виду она была похожа на шар. Но это была не простая лампочка, под которой читают книжки и делают уроки, это был удивительный светильник, по его волнистой стеклянной поверхности плавали рыбы. Не настоящие, разумеется, но очень-очень похожие на настоящих, они плавно изгибали свои цветастые хвосты, а временами даже мерещилось, что они шевелят плавниками, снизу поднимались пупыри воздуха, а водоросли, казалось, слегка колышутся в несуществующей воде.

— Смотрите, смотрите, рыба-меч! — восторженно кричала Эля, а по ее лицу проплывала тень от рыбы, голова которой была увенчана холодным оружием. — О! А это дельфин, он догоняет желтых рыбок, их целая стая… — И солнечные блики скользили по ее щекам.

Даже Мишка забыл про торт. Зеленый яркий свет волнами проплывал по стенам комнаты, а морские обитатели, жившие в этом нереальном и сказочном море, отбрасывали на склоненные лица разноцветные отблески.

Один Славка не был поглощен этой электрической фантасмагорией, он сидел чуть в сторонке и с тревогой поглядывал на забытый кубок. Кубок не светился, он лишь отражал лучи, которые падали на его зеркальную поверхность, но ведь он не был куплен в универмаге, как эта морская лампочка, он же достался его маме в трудном бою! Славка чувствовал, что опять чего-то не понимал в жизни, в нем затаилась какая-то обида на Элю, она завелась где-то внутри самовольно, даже против его воли, он вовсе не хотел обижаться. Но пока не получалось.

И вот, наконец, явились долгожданные Настя с Аней, Мишка был отчасти прав — девочки были очень нарядные, но, конечно, не «расфуфыренные», как он выразился. Подружки положили конец гастрономическим мучениям Мишки, все дети как по команде кинулись к торту. Под звон тарелок и грохот стульев в комнате появилась тетя Маша:

— Ну раз гости уже собрались, позволь, Эля, и от нас с папой преподнести тебе подарок.

В руках она держала обещанные лыжи. Красные. Ну и палки, ясное дело.

Элька от радости запрыгала, как кенгуру. И если бы не мама, она забыла бы про гостей и угощение, нацепила бы новые лыжи и умчалась шлепать в них по лужам. Пришлось вмешаться тете Маше и снова усаживать всех за стол.

Началось самое интересное. А пока поджигали свечи, воткнутые в торт, пока разливали по бокалам лимонад, пока девчонки хвастались заколками, неожиданно про свой подарок вспомнил Мишка. Он соскочил со стула, поднял с пола новенький портфель и сунул его Эле.

— Я тоже тебя поздравляю. Вот. — Он немного замялся, скосился на Славку и остаток своей торжественной речи проговорил тихо-тихо, прямо Эле в ухо: — Это за то, что я твой ранец… вместо моста… На!

Эля не злопамятная девочка, это точно. Она немедля простила Мишке все его глупые издевательства и тут же вспомнила, что ему единственному в секции не досталось ни лыж, ни лыжных палок. Эля сорвалась с места, пулей выскочила в прихожую, схватила те самые лыжи, которые пытался отобрать у нее Мишка, вернулась с ними в комнату и протянула ему:

— Хоть ты и дурак, Мишка, но мне две пары не нужно. Бери. Я еще тогда хотела их тебе сама отдать.

Веселый гомон перекрыл голос Насти:

— Эля, а куда ты наши цветы дела? Мы же тебе еще гвоздики подарили. Их в воду надо обязательно поставить!

— А то они, чего доброго, засохнут, — присовокупила Аня.

— Они на тумбочке! Я сейчас…

Эля зачем-то схватила Славкин подарок и упорхнула как розовое облачко. Через секунду она вернулась… Перед ней на вытянутых руках плыли пять ярко-красных гвоздик, они покачивали своими головками, а выглядывали они… из наполненного водой спортивного кубка.

Да. Из кубка, который завоевала в борьбе Славкина мама. Да-да… Не знаю уж, сколько воды было в нем, но, видимо, там была и та последняя капелька, которая переполнила чашу терпения нашего Славки. Он, не помня себя, сорвался со своего места, выскочил из-за стола и встал перед растерявшейся Элей. Он вдруг снова часто задышал, словно перед тем как нырнуть в воду, ему внезапно стало не хватать воздуха. Так еще дышат спортсмены после финиша. Он уже не справлялся со всеми переживаниями, которые переполняли его, как чашу…

— Это не ваза… — задрожал его голос.

И все вокруг замолчали. Замолчали не потому, что он громко это сказал, а потому что все услышали волнение. Так иногда бывает. Порой один слабый голос может заставить замолчать множество громких голосов.

— Это не ваза! — повторил он в возникшей тишине, еле сдерживая слезы. Но не сдержал. — Это не ваза! — крикнул он пронзительно, и предательские слезы обнаружили себя. Где только они там прячутся? Вроде нет, а потом раз — и вот они, откуда ни возьмись.

Он кинулся в коридор, схватил куртку и, уже совсем ничего не понимая, помчался по лестнице вниз.

— Славик! — пытался догнать его голос тети Маши.

— Славка! — И голос Эли катился по пятам, стараясь настичь Славку.

— Славян! — Даже Мишкин голос несся сломя голову, чтобы остановить его.

Когда за спиной хлопнула дверь подъезда, капли дождя захлестали по щекам. Они перемешались со слезами, и если бы кто-то увидел его в эту минуту, ни за что не догадался бы, что этот мальчишка всего секунду назад плакал. Да и кто увидит? Никого во дворе не было. Кроме наступившей темени, да еще, конечно, ветра. Ну и дождя, само собой.

Вот вам и день варенья. Мы с вами не будем осуждать Элю за то, что она поставила цветы в спортивный кубок, она же хотела, чтобы цветы не мучились от жажды на тумбочке, а попили воды, тем более что теперь, когда Славка так расстроился, она уже корила себя за это.

Эля выбежала в коридор, накинула пальто и… безжалостно примяла шапкой свою розовую резинку с бантом.

— Мама, я должна! Я должна его найти! — вырывалась она из рук тети Маши. Единственная уступка, на которую она с боем согласилась, — взяла из рук мамы зонтик. И, не оборачиваясь, застучала своими нарядными туфельками по ступеням.

На секунду она задержалась под козырьком подъезда, щелкнула зонтом, огляделась. Двор был почти пуст. Лишь одинокий прохожий не спеша шел под своим необъятным зонтом мимо их дома. Увидев Элю, он замедлил шаг, остановился и вдруг произнес:

— Милая барышня, прошу прощения, но неужели вы не пожалеете свои нарядные башмачки? Что вас заставило выйти в такой ненастный вечер из дома? Сегодня началась зима, позвольте напомнить.

Голос этого высокого человека показался знакомым. Она совсем недавно его слышала. Где? Вечерний мрак не позволял ей разглядеть лицо этого гражданина.

— Мне надо обязательно найти одного мальчика, я его очень обидела, — почему-то призналась Эля. И хотя она никогда не заговаривала с незнакомыми людьми на улице, сейчас, неожиданно для самой себя, она ничего не стала скрывать.

— Неужели вы?.. Неужели такая чуткая и такая тактичная девочка могла обидеть Славу?

И Эля даже не удивилось, что этому человеку известно имя ее друга. Она закивала головой.

— Милая девочка, послушайте меня, — проговорил он тихим голосом. — Бывает, что мы обижаем тех, кого любим, это очень и очень нехорошо. Но позвольте вам не поверить, что вы сделали это нарочно.

— Я не хотела, я просто…

— Я верю, верю вам. Я точно знаю, что он вскоре простит вас. Непременно. Только пообещайте мне…

— Я уже вынула цветы из кубка! Честное слово!

— Милая девочка, я очень-очень не хочу, чтобы вы простудились и получили, не дай бог, воспаление легких. Тем более в такой знаменательный для вас день! Для этого вовсе не надо стоять в ванной голыми ногами на полу, как утверждает Михаил. Послушайте меня. Возвращайтесь домой и позвоните бабушке Славы, объясните ей все, и мы найдем его. Хорошо?

Тихий голос этого загадочного человека имел какую-то власть, он словно гипнотизировал и успокаивал. И Эля снова послушно закивала.

— А вы разыщете его?

— О! Непременно, даже не сомневайтесь, все будет хорошо. Поверьте, то, что вы бросились за ним в такую холодную, промозглую ночь, очень достойный поступок. Но сейчас не время барышням находиться на улице без кавалеров. Позвольте поухаживать? — И таинственный незнакомец вежливо открыл дверь. — Всего вам доброго, милая барышня.

Тусклая лампочка подъезда выхватила из темноты взволнованное лицо тети Маши, она на ходу настегивала пальто.

— Эля! С кем ты разговаривала?

Эля обернулась, похлопала глазами на совершенно пустую улицу и взяла маму за руку.

— Ни с кем, мама, пойдем домой…

…Бабушка прижимала телефонную трубку к уху. Она слушала, как Эля отчаянно упрекала себя за то, что поставила в кубок цветы, за то, что на глазах Славки отдала лыжи Мишке (но ведь, замечу, она не могла отдать их Славке, он же не записан в их секцию), и еще много чего взволнованно и сбивчиво говорила Эля.

— Не волнуйся, моя девочка. Я найду его, ты ни в чем не виновата. — Бабушка положила трубку и, накинув старенький плащ, вышла во двор.

Она и на самом деле знала, где ее внук. Когда Славке становилось грустно и одиноко, он убегал в детский сад, расположенный по соседству, в тот садик, куда они ходили с Элей в одну группу. В такие минуты он забирался в старенькую беседку и забивался в дальний угол.

Бабушка вошла под навес и в кромешной темноте сразу же почувствовала, что Славка на своем «лобном месте», как она давным-давно назвала эту скамейку, на которой когда-то впервые и нашла своего беглеца.

Вот и сейчас он забрался на лавку, обхватил ноги руками и уперся щекой в колени. Она присела рядышком.

Дождь барабанил по крыше, затекал струйками в щели, стучал по доскам пола. Бабушка молчала. Конечно, она могла бы строго позвать маленького внука домой, взять его за руку — никуда бы он не делся, она легко могла бы увести его в тепло, но она была мудрой бабушкой, она понимала, что обида, которая поселилась внутри, должна выйти и покинуть человека, иначе она может задержаться надолго. А впоследствии, если обида занозой застрянет в человеке, она превратится в злость, станет грубостью, переродится в ненависть. Такие люди никого не любят. И их тоже никто не любит, а за что их любить? А бабушка не хотела, чтобы Славка никого не любил, она хотела, чтобы он сам справился со своей обидой, чтобы он понял и простил Элю.

Прошла минута, другая. Много воды утекло с потолка на пол, а бабушка все молчала и молчала. И вдруг Славка заговорил первым:

— Замерзла?

— Вовсе нет, — тихо прозвучало под стук дождя, лишь только старенький плащ зашуршал в темноте.

— Замерзла!

— Чуть-чуть. Сейчас пойдем. — Но вместо этого бабушка обняла Славку и накрыла его полой своего тонкого плаща.

Какое-то время они внимательно слушали барабанную дробь, потом бабушка тихо произнесла под этот монотонный аккомпанемент:

— Ты у меня совсем уже большой… Я и не заметила, как ты вырос. Помнишь, я сегодня обещала рассказать тебе про маму и папу? Ну так слушай, мой мальчик.

Из дома выкатился лакированный Мишка и вприпрыжку поскакал к соседнему подъезду, на его плече гремели лыжи. Лыжи, которые он хотел отнять у Эли и, замечу, которые бы он наверняка отнял, если бы не загадочный «сударь» с гигантским зонтом. Странно, но Мишке показалось, что именно этот человек сейчас стоит у ограды детского садика. Мишка на бегу обернулся и зацепился взглядом за одинокую сутулую фигуру. Так и бежал с повернутой головой. Как только не шлепнулся?

«Сударь» замер в тени своего невероятно большого купола, и, если бы Мишка мог видеть его лицо, ему могло почудиться, что взгляд незнакомца устремлен к тучам, как будто с ними можно о чем-то беседовать.

Но тучи были заняты своим обычным делом, дождик беспрерывно постукивал по крыше древней беседки. Такой старой и ветхой, что при взгляде на нее становилось понятно — сотни и сотни разных детей, многие из которых уже успели вырасти и стать взрослыми, прятались здесь от ненастья в самые трудные мгновения своего детства.

— Однажды на одних очень важных соревнованиях, — зазвучало над Славкиным ухом, — твоя мама заняла самое последнее место. Да, не удивляйся, — бабушка покачала головой, — самое-самое последнее. Вот как это было.

Вначале, как обычно, после выстрела стартового пистолета она вырвалась вперед и обогнала всех-всех. На своих самых лучших лыжах она легко оставила позади соперников. Но нежданно-негаданно, как это и бывает, случилось несчастье. На очередном спуске она упала, и у нее сломалась одна лыжа. Пополам. Такая досадная неожиданность! А на соревнованиях есть правило — на дистанции лыжи менять нельзя. Ни в коем случае! Все, кто видел это падение, разом вскрикнули в испуге — так она сильно упала. Но твоя мама поднялась… И вместо того чтобы сойти с дистанции, поковыляла к финишу. Ей было очень больно. Она подвернула ногу. И сломанные лыжи больше не ехали, а только мешали. Ее сразу же нагнали преследователи. Сначала те, кто ехал следом, а потом нее остальные… Если бы она тогда сошла с этой трассы, никто бы ее не осудил. Так поступали все, у кого ломались лыжи. Все-все. А она упрямо шла к финишу. Твой папа бежал рядом и уговаривал ее сойти… Ей советовали сойти с лыжни и болельщики, и даже судьи, все же видели, как ей больно… Но она никого не слушала, она все шла и шла вперед. А ее догоняли и обгоняли даже самые слабые соперники, они раньше и мечтать об этом не смели. Все уже прибежали на финиш и отдыхали, а самая сильная, чемпионка, все шла и шла по этой трассе. Падала, поднималась и шла…

Славка замер, у него тоже почему-то заболела нога. Будто это он ее подвернул. Он сжался в комок и слушал тихий голос бабушки. Впервые в жизни она рассказывала ему про его маму.

— Я раньше никогда не задумывалась, зачем она это сделала. Я всегда считала, что это ее самая большая в жизни неудача, я думала, что она проиграла те соревнования, а теперь я понимаю: это была ее самая большая победа. Просто у нас с тобой нет ни кубка в серванте, ни медали за ту победу. За такие победы их не дают… Только сегодня я поняла, Славка, зачем твоя мама преодолевала свою боль. Она уже тогда думала про тебя, малыш. Она стремилась к финишу не ради результата, она думала о тебе — думала про своего крошку-сына, у которого в жизни будет еще много-много трудностей и неудач, а не только успехов. Она хотела, чтобы ты знал, когда вырастешь, Славка: без трудностей не бывает побед, она хотела, чтобы ты умел не сдаваться. Ведь когда у тебя есть лыжи, легко побеждать, мой мальчик… А ты попробуй не сдаваться, когда у тебя и лыж нету, когда все у тебя не складывается, когда тебя даже в спортивную секцию не принимают…

На несколько минут в старенькой беседке воцарилось безмолвие — словно кто-то выключил звук во всем городе. Поверьте мне, даже ветер и дождь не посмели нарушить это молчание, будто кому-то удалось приструнить распоясавшееся тучи. А может, сама природа услышала что-то такое, что заставило ее замолчать.

И в наступившем затишье бабушка окончила свой рассказ:

— Не сходи, Славка, с дистанции. Как бы трудно тебе ни было, никогда не сдавайся, малыш…

Глава 17. Братья-астрономы открыли формулу дождя. Теперь, если им удастся свое зловредное открытие применить, то все — запасайтесь, друзья, зонтиками. А лыжи и санки вам уже никогда не пригодятся!

Что происходит с природой? Какая-то, прямо скажем, погодная аномалия приключилась. Некоторые наблюдатели даже утверждают, что это последствие небрежного отношения к окружающей среде, то есть к деревьям, кустам, речкам и озерам. А еще к воздуху, которым мы дышим и надуваем разноцветные шарики по праздникам. Дескать, вместо того чтобы беречь леса и поля, кое-кто из взрослых бездумно вырубает деревья и зеленые насаждения или — того хуже — выливает в речки грязную воду с фабрик и заводов.

Версий много, например, одни эксперты все сваливали на солнечную активность, другие же, напротив, на солнечную пассивность — якобы в этом году многовато темных пятен образовалось на солнце, вот они и мешают проникать теплу в город, а тучи этим воспользовались и налетели, как стая ворон. Не знаю. Об этом следовало бы спросить у Эдуарда Ильича, он наверняка знает правильный ответ. Но профессор очень занят открытием новых звезд и комет, он внимательно рассматривает в телескоп все, что происходит в космосе, а это, как вы понимаете, требует времени. Ну у кого еще можно спросить… даже не знаю, минуточку, минуточку, а это еще кто?

В небольшой аудитории обсерватории, где Славкина бабушка не раз, бывало, стенографировала на «защитах», смотрите-ка, кто-то усердно трудится за компьютером. А-а! Ну конечно! Это наши знакомые — горе-астрономы. Но у них мы спрашивать ничего не будем. Не хочется.

Гогов с Магогиным низко склонились перед монитором — можно подумать, что их лохматые головы срослись макушками.

— Нет. Не получается, — устало произносит Гогов.

Они синхронно вздыхают, и от бессилия опускаются все четыре руки.

Вдруг Магогин шлепает себя по лбу. Бац!!! Ого, какой громкий хлопок получился! Гогов даже вздрогнул.

— А что… а что, если… если увеличить амплитуду изобары? — вдохновенно спрашивает круглый Магогин, подняв очки на лоб.

— Так, так, так… — прищурился худой Гогов, у которого очки уже давно на лбу.

— Потом поменять плюс на минус…

— Так, так… — Гогов начинает грызть ногти.

— А затем смело прафальгировать потоком элементарных кунделяблей и отрицательно заряженных пультитронов! — Магогин жестом великого полководца резко накрывает растопыренными пальцами часть монитора.

— А как же критическая точка Драпиндряка? — ехидно спрашивает оппонент.

— А мы ее нейтрализуем коэффициентом Тетрапонтиса…

— Гениально! — подхватывает Гогов. — И тогда… тогда в сипультроне поляризуется сипулятивный эффект завихрястой тырбуленции!

Какое-то время братья-астрономы восхищенно смотрят друг на друга, потом не сговариваясь начинают, толкаясь локтями, что-то выстукивать на клавиатуре.

Наконец работа закончена. Но сейчас они не кричат, как в прошлый раз: боятся, что цифры опять спутаются.

— Это еще лучше, чем просто формула дождя, — шепотом говорит, потирая руки, Магогин. — Здорово получилось! Йес! Формула парникового эффекта!

— Глобальное потепление. Зимой теперь снега не будет!

— И похолодание! Теперь солнца ни зимой, ни летом не будет!

Они неслышно, чтобы не спугнуть изображение на мониторе, хлопают друг друга, как при встрече. Взрослые люди, а радуются ну прямо как дети.

— Это же, считай, вечная осень! Без солнца и снега! — зубоскалит Гогов.

— Минуточку! А как же сделать излучатель? Требуется мощный импульс. Это же такое количество энергии потребуется… — Магогин внезапно посерьезнел.

— А что, если использовать главный радиотелескоп? Присоединить к нему с помощью проводов компьютер с нашей программой… и пускай вместо сигналов другим цивилизациям посылает наши импульсы, чтобы тучи сгущались! — предложил худой и желчный заговорщик.

— Точно! Пойдем к профессору — попросимся поработать на телескопе ночью, а сами провода прикрутим, — придумал коварный план обжора Магогин.

— Ага, скажем, «товарищ Телескоп… то есть Эдуард Ильич, а можно мы за звездами один разик сегодня ночью понаблюдаем?» — негодник Гогов уже репетирует, как будет обманывать профессора.

— Подожди! Это все надо записать и сохранить. Это же открытие века. А то опять компьютер зависнет, как в прошлый раз, и все…

Братья-прохиндеи вынимают из компьютера диск с записью программы. И так радуются, что даже целуют и нежно поглаживают коробку с этим диском. «Прощай, зима, прощай, лето!» — кричит один. «Прощай солнце и да здравствует дождь!» — вопит другой.

Эдуард Ильич находится в главном зале обсерватории. Тишина. Радиотелескоп устремлен к звездам. Профессор смотрит в глазок видоискателя. «Любопытно, очень любопытно!» — то и дело восклицает Эдуард Ильич. Отрывается от экрана и каждый раз записывает что-то в толстую тетрадку, наверное — очередное открытие в диссертацию. Диссертация — это такое сочинение, очень-очень большое и страшно умное, его пишут только умные ученые, а лодыри и лентяи — никогда!

Обратим внимание еще вот на что: рядом на столе лежит ключ от его личного сейфа, в нем хранятся самые важные открытия и всякие вещи, которые нельзя брать другим людям.

— Эдуард Ильич, это опять мы… — мнутся на пороге Гогов и Магогин.

— А? Что? — Профессор, оторвавшись от наблюдения других миров, не сразу понял, что происходит. — А, голубчики, это вы! Как вам не стыдно отрывать меня от научного эксперимента!

Эдуард Ильич с видимым сожалением отошел от телескопа, надел свое пенсне и строго продолжил:

— А если, пока я с вами разговариваю, новые звезды появятся на небосводе и я по вашей милости не успею их открыть?! А если неизвестная разумная цивилизация пошлет нам из космоса сигнал бедствия? А я выслушиваю таких разгильдяев в то время, когда братья по разуму взывают о помощи! Вы об этом подумали?

— Мы об этом не подумали, — честно признался Гогов, а Магогин заканючил: — Ну, Эдуард Ильич, мы времени много не отнимем, вы еще до утра успеете открыть несколько звезд…

— Что вы хотите? По-моему, я все вам сказал у себя в кабинете.

Братья-астрономы переглянулись и, не сговариваясь, выпалили хором:

— А можно мы на звезды посмотрим… просто так? Один разик…

— «Просто так! Один разик!» — Эдуард Ильич пародирует их интонации. — Гм. Будто я вас не знаю! Ну, голубчики, признавайтесь, что опять удумали?

И два интригана, перебивая друг друга, стали выкладывать все свои секретные козыри, разоблачая самих себя:

— Мы теперь другое открыли, еще лучше. Как сделать глобальное потепление…

— Только не сильное потепление, а совсем чуть-чуть…

— То есть даже можно сказать — похолодание…

— Стоп, стоп, стоп! Что вы несете чушь несусветную, околесицу какую-то… Потепление, похолодание… Говорите научным языком. Четко и аргументированно.

— Ну это… формулу дождя помните? — сделал шаг вперед Магогин. — Так мы теперь знаем, как быстренько устроить и дождь, и ветер, и тучи… все вместе.

— Прелестно! — Профессор резко развел руки в стороны, можно было подумать, что он хотел гимнастикой заняться. Но руки безвольно повисли вдоль туловища. — Просто прелестно!

Затем Эдуард Ильич энергично обежал вокруг телескопа, снял очки и замахал ими у Гогова с Магогиным перед их носами:

— Еще раз спрашиваю: вы расшифровали самую главную формулу — как сделать солнечную погоду, когда дождь уже всем надоест?! Если даже допустить невероятную мысль, что кто-то разрешит вам собрать так называемый излучатель дождя.

— Нет. Мы этого еще опять не открыли…

— Так, голубчики, ну-ка дайте-ка мне ваши материалы, пока дел не натворили, где они? Давайте, давайте!

— Вот… — протянул Гогов дискету.

— Очень хорошо. Я пока забираю ваше безобразие и, обратите внимание, прячу к себе в сейф! Запираю на единственный ключ! — Эдуард Ильич демонстративно покрутил своим персональным ключом, щелкнул замком и вновь повернулся к подчиненным оболтусам. — И главное: я отстраняю вас от научной работы. Да! Вот так! Перевожу вас на метеостанцию. Будете пока замерять осадки, если вы такие любители дождя. Хватит всем голову морочить своими вредными «изобретениями». Все! А теперь не мешайте мне открывать новые звезды.

И профессор вновь прильнул к телескопу. Прищурил один глаз, покрутил видоискатель, как это делают зоркие пограничники в засаде, когда они охраняют границу в бинокль, и воскликнул:

— Любопытно, любопы… Вот те раз! Так и знал! Пока выслушивал этих субчиков, комета прошмыгнула…

Глава 18. В этой главе вы узнаете о том, как Славка впервые увидел Яну. И что этому предшествовало

Бабушка позвонила с работы. Ничего неожиданного она не сообщила, а все как всегда: «Ужин на плите, разогрей. Ботинки поставь на батарею и не забудь перед сном почистить зубы». Никогда не скажет — Вячеслав, будь другом, сходи за мороженым, слопай его сколько влезет, а потом иди во двор и выделывай все, что в голову взбредет, а спать можешь вообще не ложиться, чтоб время на ерунду не тратить.

Догадались, в чьей голове родилась эта мысль?

Славка бросил взгляд на настенные часы: тик-тик-тик-тик… — бубнили они: короткая стрелка притаилась у цифры «8», длинная втихаря подбиралась к числу «12». «Двадцать часов» — вспомнил ученик первого класса. Молодец.

Но то, что произошло дальше, меня не то что удивило, а более того — несколько разочаровало, и хвалить его мы не будем, даже и не подумаем. За такие-то дела! Сами посудите: Славка напялил свою модную куртку, при этом даже шарф не повязал, а старенькие ботинки и не попытался определить на батарею, как рекомендовала бабушка. Наоборот, обулся, снял с гвоздя ключи, открыл дверь и отправился неизвестно куда. Вот вам и молодец, полюбуйтесь на него!

В это же время, когда длинная стрелка настенных часов в пустой Славкиной квартире проехала мимо цифры «12», Толь Толич заканчивал очередную тренировку. Будущие Скороходовы, мокрые, как цуцики, толпились возле раздевалки, они только что пробежали длинный-длинный кросс. А ведь так приятно после физических упражнений на воздухе переодеться во все чистое и сухое, немного отдышаться и отправиться домой, где тебя ждет вкусный ужин! Настроение у всех было боевое, поэтому тренеру приходилось особенно напрягать свои натруженные голосовые связки.

— Внимание, внимание! Уймитесь же на секунду! Послушайте результаты! — И Толь Толич начал читать фамилии и после каждой оглашал цифры — он сообщал время. Но не то, которое значилось на часах, а то, которое затратили бегуны на дистанции.

Когда был прочитан весь список, тренер сделал небольшую паузу и произнес:

— А теперь выводы. Я поздравляю тех, кто финишировал в первой тройке. Но я хочу особо отметить лучшую из девочек. Хотя она и прибежала четвертой, но она проиграла мальчикам в честной борьбе, а когда споткнулась и шлепнулась в грязь, она не бросилась в раздевалку, как это сделали некоторые другие барышни, а, как истинный боец, продолжила борьбу. Я говорю про Элю!

Когда всеобщий гвалт несколько поутих, тренер продолжал:

— Я давно внимательно наблюдаю за тобой, Эля. И очень доволен тобой. Ты не пропускаешь тренировки, как некоторые хилятики и хлюпики, ты дисциплинированна и упорна. Умница. — Он подошел к ней поближе и, перестав напрягать свои голосовые связки, продолжил разговор с глазу на глаз: — Ты мне напоминаешь одну девочку, которую я тренировал много-много лет назад. Она тоже жила в соседнем дворе и ходила в эту секцию. Правда, это было так давно, что тебя еще и на свете не было. Она впоследствии выросла и стала чемпионкой… Она, как и ты, никогда не сдавалась.

— А где она сейчас? — спросила Эля. Ей было очень приятно, что тренер сравнил ее с настоящей чемпионкой.

Но Толь Толич вместо ответа начал внимательно рассматривать список, потом опустил взгляд на Элю и прохрипел:

— Не стой в мокром, немедленно переодевайся…

— А как ее фамилия? Я многих известных лыжниц знаю, — не отставала Эля.

— Навряд ли ты ее знаешь, — грустно проговорил тренер. — Ее уже нет среди нас…

— Она уже не выступает?

— Не выступает… А ну-ка марш в раздевалку! Простудиться хочешь? — Толь Толич почему-то стал строг. Развернулся и зашагал прочь, даже не стал свистеть в свисток мальчишкам, которые, вместо того чтобы переодеваться, пинали по залу чью-то кроссовку.

Ну что же с погодой?! Воды в городе было уже столько, что главная река собралась выйти из своих каменных берегов, еще чуть-чуть — и ее волны перевалят через гранитные барьеры и покатят по тротуарам и дорогам, устремятся во дворы и подвалы — начнется наводнение, тогда не то что про лыжи, про плотики и лодки придется мечтать.

Но в огромном универмаге было, как всегда, тепло и солнечно, здесь была своя персональная погода — почти что тропический климат, как на юге. Правда, в данную минуту тысячи маленьких солнц плавно погасли, наступила безлюдная тишина и яркий день превратился в ночь.

— Ничего не забыли?

Яна резко обернулась. На пороге ее витрины, откинув синее полотно, стоял Любим. Он самодовольно ухмылялся и хитро подмигивал.

— А! — улыбнулась художница. — Это вы. Ну что вы, не такая уж я неисправимая растеряха. Я обычно не забываю вещи. Но все равно, еще раз спасибо, что нашли мои перчатки.

— Пустяки! Не буду хвастаться, но для меня это обычное дело, это отличительная черта моей натуры: если найду чужое, сразу бегу к хозяину. Спать не могу, пока не отдам!

И пока Яна собиралась домой, Любим Сысоевич, не останавливаясь, рекламировал свою натуру. Соловьем заливался. Как бы невзначай поведал, какой он доброжелательный и смелый человек, что он, наверное, стал бы летчиком, если бы с детства не мечтал встать у прилавка, рассказал, что терпеть не может лгунов и обманщиков: «Некоторые такие вруны, что сочиняют чего и не было никогда!» Даже успел намекнуть, что «есть в нашем магазине такие, которые увидят забытые перчатки и сразу хотят прикарманить их».

— Хвалиться не буду, Яночка, но представьте, из-за ваших перчаток я рисковал, очень рисковал…

— Господи! Что вы говорите…

— Да-да… Потом, когда мы поближе подружимся, я вам поведаю эту леденящую кровь историю. Но я вышел с честью из этой борьбы…

Так, слово за слово, продавец калош и увязался за Яной, выйдя на улицу, раскрыл свой черный зонт и галантно предложил ей руку. Яна, которой неловко было отказать своему благодетелю, нашедшему ее новые перчатки, нырнула под его зонт, и они рука об руку пошли по Центральной улице, на которой из-за избытка воды в этот поздний час было пустынно.

Иногда дворы в этом городе называют колодцами, в этом сравнении что-то есть, особенно когда такой водопад с неба, но в данную минуту, представьте, этот колодец на самом деле заполнился до краев! Но не водой, а звонким голом Мишки:

— Да я мог бы финишировать самым первым!!!

— Ну да, конечно! Только лужи помешали. — Эля говорила потише, но тоже не шепотом: — Ты, наверное, утонуть побоялся!

— Сама ты побоялась! Я просто не такой дурак, как ты! Бегать за просто так. Были б это настоящие соревнования, я б так сиганул!

— Значит, ты только за золотые медали бегаешь?

— Ну почему? За кубок тоже могу.

Эля уже хотела обидеться за эти намеки на недавний подарок, как вдруг увидела скучающего Славку, тот сидел на перилах крыльца под навесом подъезда.

— Славка! Я заняла первое место среди девочек! — закричала она вместо приветствия.

— Не верь, Славян, она прибежала четвертой!

— А ты вообще в хвосте приволокся. — Эля даже в спорах с Мишкой проявляла присущее ей упорство.

Славка еле дождался их с тренировки, он даже, если быть до конца откровенным, сначала сам хотел идти к ним в секцию. Но что-то удерживало, вдруг подумают, что он так сильно хочет с ними вместе по стадиону носиться, что издеваться начнут. Вот он и сидел здесь на перилах, как бы просто так, будто бы он никого не ждет, а просто вышел воздухом подышать перед сном.

Так поздно они еще никогда не возвращались. Он же не знал, что сегодня были первые в их жизни соревнования. «Я бы первый прибежал», — про себя подумал Саночкин, услышав спор Эльки и Мишки, но вслух не произнес, а вместо этого ляпнул первое, что в голову пришло:

— Пока вы там наперегонки бегали, как маленькие, я тут кое-чем поинтереснее занимался.

— Ну-ну, — скривился Мишка, — небось в булочную гонял вместо бабуси. Очень интересно! А-а-а! Я тебе уже завидую! Смотри, у меня уже руки от зависти задрожали. — И Мишка, закатив глаза, высунул язык и при этом начал трясти растопыренными пальцами перед Славкиной физиономией.

А Славке только этого и надо было, он спрыгнул с перил и пнул ногой Мишкину сумку, ему не терпелось с кем-нибудь посоревноваться. Бегать-то ведь не приглашают, вот он и решил Мишку вывалять в грязи. А Мишка всегда был готов к таким соревнованиям, он тут же схватил Славку за отвороты куртки… Еще мгновение, и оба драчуна кубарем покатились бы с крыльца. Если б не вмешалась Эля.

Она стала лупить своей спортивной сумкой обоих — кому попадет:

— Ну вы! Дураки ненормальные! Такая грязь, а вы опять захотели в лужу с головой понырять… Славка, что, моя мама опять твою куртку должна стирать?! Хватит!

Не берусь утверждать, что именно слова Эли так подействовали на мальчишек, что они вдруг ее послушались, думаю, скорее все-таки удары сумкой их немного отрезвили. Драчуны вроде как поостыли, во всяком случае, отцепились друг от друга.

— Сколько живу, а таких дураков первый раз встречаю! — объявила Эля, она еще не справилась со своим праведным возмущением. — А ты, Славка… знаешь, как мы устали на соревнованиях, а ты еще сумку ногой пинаешь! Что сумка-то тебе плохого сделала?

Да уж. Трудно не согласиться с Элей. Тут есть над чем задуматься Вячеславу, который в это мгновение усердно поправлял свою куртку, ведь еще секунда — и его ненаглядная курточка могла бы затрещать по всем швам — продольным и поперечным. А Мишка тем временем плевал себе на пальцы и демонстративно тер свою чумазую сумку, будто бы это Славка довел ее до такого ужасного состояния, мол, аккуратный Мишка не может даже пятнышка вытерпеть на ней…

— Ни в какую булочную я не ходил! — ни с того ни с сего открыл рот Славка.

Оказывается, все-таки у него есть язык, чтоб с его помощью разрешать конфликты! Хорошо. А то, когда он сцепился с Мишкой, я, грешным делом, подумал: может, у Славки язык заболел?

— А что, в аптеку бегал? — чистюля Мишка наконец оторвался от своей сумки.

— Не в аптеку! Я на крышу лазил по пожарной лестнице! Понял?!

Эх, Славка! И почему ты такой сочинитель? Ну кто поверит, что первоклассник может забраться по такой лестнице на крышу, которая выше пятого этажа? Я уж не говорю, что это строго-настрого запрещено.

— Опять бабушка голубей навестить попросила? — Эля сказала таким тоном, что Славка разозлился. Разозлился на самого себя, еще чуть-чуть — и он покраснел бы от стыда. Но Мишка не уловил издевательских ноток в голосе Эли, он вдруг бросил свою сумку в самую грязь и помчался к пожарной лестнице.

— Мишка, прекрати! Славка пошутил! — кричала ему вслед Эля, но куда там!

Он уже тащил два старых ящика. Поставил один на другой, вскарабкался на них и повис, как сосиска, на первой перекладине железной лестницы.

Лестница поднималась вдоль стены до самой кровли. Она была старая и ржавая и, давно облюбовав ее, Мишка и Славка напропалую врали друг другу, что, дескать, сто раз по ней лазили. Но, откровенно говоря, до сих пор даже и не пытались подступиться к этому ржавому аттракциону. Во-первых, взрослые, которых днем пруд пруди во дворе, им бы даже не дали приблизиться к ней, а во-вторых, они и сами не очень-то горели желанием. А Славка особенно не горел. Если помните, в нем жил страх высоты, и был он, судя по всему, побольше, чем у Мишки.

Когда Эля и Славка подбежали к лестнице, Мишка уже добрую минуту выделывал на ней непонятные гимнастические упражнения, извиваясь, как червяк на крючке.

— Помог-ги… — выдавил он, дрыгая ногами.

Славка вскочил на ящики и, не задумываясь, подставил свое плечо, Мишка уперся ногой и оказался на нижней перекладине. Обернулся назад, зачем-то свистнул и переставил ногу на следующую ступеньку.

Славка, недолго думая, метнулся на помойку, схватил еще один ящик и через мгновение уже стоял на нижней перекладине-ступеньке. Именно в это мгновение очнулся дремавший доселе в самой глубине Славкиного существа его страх высоты. Правда, сначала он не очень себя выпячивал, проснулся, потянулся и стал незаметно расти. Когда Славка сделал еще один шаг, страх раздулся еще чуть-чуть, но вел себя все еще в рамках приличия, не глумился над своим хозяином, однако, когда Славка подтянулся ко второму этажу, его страх совсем обнаглел — схватил его за руки и сжал. Ладони сомкнулись вокруг холодной и грязной от рыжей ржавчины перекладины, пальцы словно окаменели — ни за что не хотели разжиматься. И в этот момент, ни позже ни раньше, наверху что-то произошло.

Эля увидела снизу, как Мишка, который уже почти добрался до четвертого этажа, вдруг вскрикнул и начал медленно оседать.

— Мишка, держись!!! — завопил девчоночий голос.

От этого крика Славкин страх потерял остатки совести, он будто только и ждал этого, в эту минуту он окончательно сел на голову своему бедному хозяину. Славка от страха не мог даже голову запрокинуть, он вжался в эту железку и отказывался дышать.

Мишка не сразу сообразил, что произошло. Схватившись за очередной прут, он неожиданно понял — ступенька держится на честном слове, шатается, как молочный зуб, но было поздно — он повис на ней всем телом… А дальше он уже ничего не помнил… железный прут надломился и начал медленно отгибаться. Падая, Мишка успел ухватиться за боковую ребристую стойку, она больно впилась в ладошки, но Мишка не смел их разжать, ноги еще не нащупали опору. Куда делись это подлые поперечины? Ноги болтались в стороне от перекладин-ступенек. Наконец встретились с чем-то твердым, прямо под ним находилась толстая железная балка, она тянулась к стенке дома, на ней и крепилась вся эта подлая старая лестница. Мишка сполз, попытался лечь на нее, получилось поперек. Он повис, как бурдюк на верблюде. Ноги и голова болтались над пропастью, а в живот впивалась угловатая железяка. Ржавые прутья лестницы хоть и были рядом — рукой подать, но Мишка всем своим нутром ощущал, что стоит ему пошевелиться, как он тут же потеряет равновесие…

Двумя этажами ниже лепился Славка. Никакая сила на земле не могла заставить его подняться еще на одну ступеньку. В эту минуту он впервые в жизни услышал свое сердце, оно будто растопырилось, ему стало тесно внутри, стук его гремел на всю округу, точно так же, как у того мальчика на вершине горы из бабушкиной сказки. И обо что оно там только стучится?

«Знаешь ли ты, Славка, что высота, которую видишь снизу, всегда обманчива, снизу она всегда кажется не такой страшной. И только когда оказываешься на самом верху — только тогда понимаешь, как это на самом деле высоко и жутко». Да уж! Бабуля обманывать не станет.

Мог ли Славка помочь Мишке? Вопрос, который до сих пор терзает меня. Терзает он и Славку. Трудно ответить однозначно. Ведь Славка все-таки не пожарник ведь, который каждый день лазает по пожарной лестнице и имеет богатый опыт в спасании людей. И уж точно — не верхолаз, который свой страх высоты так приструнил, что тот и носа не кажет. Даже на крыше. И вообще, я допускаю мысль, что, если бы Саночкин подобрался к Мишке, они могли бы оба загреметь… не дай бог, конечно. Так что я не осуждаю Славу за то, что он не смог помочь другу. Хотя…

Одним словом, как бы там ни было, но то, что мальчишки полезли куда не следует, очень и очень плохо. Просто возмутительно!

Секунды тянулись, как часы. Часовая стрелка вообще, как вы знаете, ползает по кругу незаметно, иногда даже возмущаешься ее нерасторопностью. Особенно когда тебе плохо или скучно. Или страшно, как сейчас. А в другой раз она может и быстро двигаться. Замечали? Ну, например, когда мультфильмы по телику ждешь, то стрелка, естественно, еле-еле ковыляет, а когда мультики начались, то она уже такая шустрая… Ладно, сейчас не до этого.

В то время, когда Славка дрожал на пожарной лестнице, часовая стрелка на настенных часах в пустой комнате застыла на полпути между цифрами «8» и «9». И в это же самое время Яна и Любим шагали по пустынной улице, которая была неподалеку от их места работы, как раз напротив соседнего двора-колодца.

— Ну что это я все о себе да о себе. Расскажите и вы чего-нибудь, а я, так и быть, послушаю! — Любим великодушно предоставил слово своей спутнице. Наверное, уже сам не знал, что еще про себя хорошего рассказать.

Яна пожала плечами:

— Ну мне-то, в отличие от вас, особенно нечем гордиться. Я такая же, как все, — и, улыбнувшись, добавила: — Только непутевая. Вот начала витрину оформлять, а что-то не получается.

— Да? Это плохо. Если вам Игорь Николаевич доверил такое дело, вы должны его сделать на «отлично». Но я ему пока ничего не скажу. Потому что я благородный и товарищей не предаю. Однако я вас понимаю.

— Правда?

— Стопроцентно! Кому же охота лед рисовать? Противно.

— Нет, ну что вы! Лед и снег вовсе не противно рисовать! — запальчиво воскликнула Яна, но тут же сникла. — Я сама не понимаю, но у меня совсем не получается искусственный снег, все перепробовала, а не выходит. Какой-то он невеселый получается. Наверное, я забыла, как он выглядит наяву.

— А чего там вспоминать! Белый и холодный. Брр…

— Ну нет! Не скажите! Помню, когда я еще в школе каждый день бегала на тренировки…

— Вы плаванием занимались?

— Почему плаванием? Я в лыжной секции была записана. А знаете, Любим, вот вам не нравится снег, а я даже чуть рекорд города не поставила в беге по этому самому снегу! Рассказать?

— Ну расскажите. А потом я вам опять про себя буду рассказывать. Я кое-что вспомнил.

— Слушайте. Я занималась у одного замечательного тренера, который, кстати, до сих пор мальчишек и девчонок учит быстро бегать на лыжах. — Яна посмотрела по сторонам, они как раз находились поблизости от спортшколы, художница указала рукой во двор: — Вон там, за теми домами, и сейчас находится эта лыжная секция. Так вот, однажды на тренировке я показала рекордный результат. Мы так радовались… Мы с тренером начали готовиться к соревнованиям на первенство нашего города. Это было лет шесть назад. А кажется, сто лет прошло… И вдруг в ту весну, когда уже везде подтаивал снег, одна очень сильная спортсменка… удивительная девушка и настоящая чемпионка… я всегда брала с нее пример, она тоже когда-то занималась у этого тренера… — И тут Яна резко замолчала. Остановилась и к чему-то прислушалась. — Вам, Любим, не показалось, что кто-то зовет на помощь?

— Нет. Все тихо. А что дальше-то? Вам дали ценный приз?

Яна помолчала еще мгновение, решила, что ей все-таки померещилось, и продолжила свой рассказ:

— Ну вот, поехала эта чемпионка на последние в том году старты. И представьте, случилась ужасная трагедия! Ужасная! После этого я даже не могла долгое время на лыжи встать, с горя отказалась от соревнований на первенство города. С тех пор больше не тренировалась…

— Так чего там случилось-то?

— Автобус, на котором ехала эта чемпионка через горный перевал, был очень старым, и вдруг на крутом спуске у него внезапно отказали…

Яна резко замолчала. Именно в этот момент из двора выскочила девочка и бросилась им навстречу.

— Дяденька, дяденька! — закричала она, обращаясь к Любиму. — Помогите, пожалуйста! Скорее! Там один мальчик сейчас упадет и разобьется…

Яна даже не дослушала, она уже мчалась во двор, мчалась, словно на первенстве города — ее белый плащ развевался, как парус, а каблуки стучали, как клавиши старой пишущей машинки под руками Славкиной бабушки.

Пока Эля звала на помощь, Славка каким-то чудом сполз до самой нижней ступени, повис на руках и нащупал ногами спасительные ящики. В следующее мгновение он загремел вместе с этой пирамидой. Выбравшись из-под груды деревяшек, он услышал стук каблуков, и мальчишеский инстинкт взял верх — Славка отпрыгнул в темноту и притаился. Только сейчас он поднял голову и посмотрел на Мишку, тот по-прежнему изображал мешок на верблюде.

Яна сбросила свой белоснежный плащ прямо на руки Эле. Оставшись в брючном костюме, она стала похожа на цирковую гимнастку перед исполнением смертельного трюка. Спортивная, нарядная и сосредоточенная. Ловко подтянувшись, она устремилась наверх — к озорнику, который висел на уровне окон четвертого этажа. Лестница издавала угрожающие звуки, прутья-ступеньки скрипели и трещали, а вся железная конструкция гудела, но Яна не обращала внимания на эти угрозы. Добравшись до четвертого этажа, она протянула руку к Мишке и крепко схватила его за куртку.

— Не бойся. Все будет хорошо. Ползи ко мне. Я держу тебя. Не бойся, вот так, отлично, молодчина, — подбадривала она мальчишку.

Мишка долго не решался двинуться с места, но в конце концов зашевелился и, слушаясь команд своей спасительницы, хоть и с большим трудом, но все-таки дополз до желанных ступенек. Яна ни на секунду не ослабляла своей хватки, крепко держа его за куртку, и вот уже мальчишка снова на ступеньках, и вдвоем они начали путь вниз. Яна двигалась на полшага ниже, и если бы под Мишкой подломилась перекладина, или он оступился, то не полетел бы вниз, а упал прямо на Яну, и она бы опять его спасла.

Мишкин страх высоты отпустил свою жертву, Мишка все смелее и смелее переставлял руки и ноги. Достигнув нижней ступеньки, Яна спрыгнула, затем помогла благополучно приземлиться Мишке.

Все это головокружительное приключение Славка наблюдал со стороны, точнее, снизу, он не хотел попадаться на глаза, ему было стыдно — он же не сумел помочь Мишке.

Когда все уже было позади, Славке вдруг очень захотелось оказаться на месте Мишки. Да-да. Такая вот короткая память у страха! В эту минуту он забыл, как ему было тошно, его уже обуревали совсем другие чувства. Забурлила его неугомонная фантазия, которая не чета его страху — не ждет своего часа в потаенных уголках, она всегда рядом. Славке страстно захотелось, чтобы его тоже спасла такая отважная акробатка. Его еще никто никогда не спасал.

— Ну что, альпинист? На земле лучше? — спросила цирковая гимнастка, снимая свои некогда белые перчатки.

— Лучше, — кивал Мишка склоненной головой.

— Больше не полезешь?

— Не-а, никогда!

И тут наблюдавший со стороны Славка захлопал глазами — в свете фонаря появился еще один человек. Где он раньше прятался? Может, его просто в темноте не было видно: резиновые сапоги, длинный плащ и вязаная шапочка чернели, будто их кто-то гуталином намазал, он просто сливался с окружающей темнотой. Так еще хамелеоны могут — вспомнил Славка.

— А мы вот тебя сейчас в милицию! — начал угрожать Мишке хамелеон. Да еще с таким видом, будто это он совершил подвиг — только что спас первоклассника. — Понял?! Чтоб родители тебя выпороли как Сидорову козу!

— Прекратите кричать на ребенка! — вступилась за Мишку его спасительница. — Не видите, он и так ни жив ни мертв! Перепугался.

Но черный завелся не на шутку:

— Перепугался, паршивец? А вот когда мы ему счет предъявим за испорченные перчатки, он еще больше перепугается! Сейчас же назови адрес постоянного проживания…

— Да успокойтесь вы! Зачем кричать на ребенка! — Яна бросила свои перчатки в урну. — Я, если хотите знать, не люблю белые перчатки, хожу в них, как белоручка какая-то… Они мне с самого начала не нравились, завтра куплю себе другие. — Спасительница повернулась к Эле: — А ты, малышка, настоящий друг. Хорошо, что ты не растерялась и вовремя позвала на помощь…

Славка, так никем и не замеченный, стоял в тени дома — завороженно смотрел, как Мишка и Эля направились к подъезду, как черный человек юлой закрутился возле спасительницы, как она надела свой белоснежный плащ, звонко зашагала к арке, ведущей на Центральную улицу, и исчезла в серых сумерках.

Прошла целая вечность, а Славка, подобно часовой стрелке, которая застряла между цифрами «8» и «9», все еще был недвижен, он тоже застрял в своих мыслях — где-то между небом и землей, вернее, где-то между вторым этажом и первым — на этой злополучной лестнице.

И только когда гулкое эхо каблуков белоснежной белоручки растаяло и даже немного забылось, он очнулся и медленно направился к крыльцу. К тому самому месту, где всего полчаса назад он восседал на перилах в ожидании Эли и Мишки.

Заскрипела тугая пружина, громко хлопнула дверь. Двор опустел. Лишь дождь и ветер бесчинствовали, как и прежде, уже второй месяц они безраздельно хозяйничали в городе — на улицах, площадях и во дворах-колодцах.

Глава 19. Самая тревожная. В этой главе злые силы объединяются. Теперь над городом нависли не только черные тучи. Над ним сгустились темные перспективы

В этот ранний час посетителей в универмаге и было немного, наплыв ожидался попозже. Даже к зонтам, плащам и сапогам народ не ломился, а если быть точным — вообще ни одного человечка не наблюдалось, а ведь это был самый ходовой товар в последние дни, его популярность у публики не падала, а, наоборот, росла, и это несмотря на то, что согласно календарям уже зима наступила. Нынешняя погода — лучшая реклама таким товарам. Однако сейчас в этом отделе в отличие от, например, Центральной улицы, где бушевала непогода, наступило затишье.

«Может, в прогнозе погоды передали, что скоро выпадет снег? Неужели дождю конец? Зря вчера не посмотрел новости, а все из-за этого паршивца, который на лестнице болтался… не надо было нам его спасать, пускай бы летел в лужу», — злобствовал в полном одиночестве продавец калош.

«Что же делать, что же предпринять? — лихорадочно думал он. — С такими оборотами можно и репутацию подмочить. Так и карьеру загубить недолго! Если кончится моя любимая слякоть, сразу же перестанут покупать сапоги, упадут продажи, и не быть мне тогда старшим торговцем. Надо что-то делать. Эх, наступила бы осень еще раз с самого начала!»

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, он достал круглое зеркальце и стал поглаживать свои редкие липкие волосы — жирный крем хлюпал под пальцами, оставлял разводы: продавец не скупился на него — каждое утро обильно поливал голову из разных тюбиков. «У меня стиль такой, — иногда повторял он, глядя на свое отражение. — Как у ловкача-красавца. С такой внешностью только в кино сниматься». Рука с зеркальцем шустро летала вокруг головы — работник прилавка не отрываясь следил за его зигзагами: и так скосится, и сяк. И сверху, и снизу. И хотя разных зеркал в его отделе — как туч на небе, он больше всех любил карманное — в нем он особенно себе нравился.

— Любим Сысоич!

Продавец нехотя оторвался от своего отражения. К нему семенил толстый супермен со своей сломанной рацией.

— Любим Сысоич, вас еще не назначили старшим мажордомом? — на ходу зашептал Сергеич, переваливаясь с ноги на ногу.

— Кем-кем?

— Ну этим… Манежда… мажанда… менажде… Опять выскочило!

— Старшим менеджером! — Прилизанный спрятал зеркальце, прищурил глаза и выдавил со зловещей улыбкой: — Тебе лучше выучить это слово. Иначе, когда меня назначат, тебе это припомнится. Понял?!

— Так точно, — выпятил живот охранник.

— Вольно, — сжалился продавец калош. — Ну какие новости у директора? Что-нибудь новенькое подслушал?

— Пока не удалось, Любим Сысоич.

— Напрасно, напрасно. А то у меня как раз рыбацкие сапоги твоего размера пылятся на полочке. Хотел тебе их презентовать.

— Правда! — Толстунчик аж похудел от удивления. — А можно я на них хоть одним глазком гляну?

— Нельзя! Ты же не клиент, который всегда прав. Вот если б ты был покупателем, я бы тебе их на блюдечке… — Но Любим не стал договаривать, он заприметил настоящих покупателей. — Так, стоп! Хватит болтать, не мешай работать, а то я с такими разговорами никогда старшим продавцом не стану!

По ярко освещенной галерее двигалась приметная парочка, можно подумать — это Бим и Бом из цирка сбежали: один худой, как палка, а второй круглый, как мячик. Мокрые и взъерошенные, будто их в стиральной машине случайно постирали. Идут и по сторонам глазеют, а еще тот, что круглый, пирожок жует… Ну да, да! Конечно же это Гогов с Магогиным, кто бы сомневался.

— Что ищем, господа? — Любим изогнулся знаком вопроса.

— А мы ищем непротекаемые зонтики, — откликнулся худой.

— И непромокаемые сапоги, — добавил круглый.

— Что?!! Не может быть! Это правда? — выпучился хитрый Любим.

— Честное слово! — хором ответили Бим и Бом.

— Как вам повезло! Как повезло! — захлопал в ладоши продавец. — А знаете почему?

— Не-а…

— Я вам заявляю, господа: сегодня у вас самый удачный день в жизни! Да. Редко когда так везет людям, с ума сойти! Поздравляю!

— Неужто мы в лотерею выиграли? — Гогов снял свои темные очки и приготовился подпрыгнуть до лампочки.

— Подумаешь, лотерея! Лучше в сто раз! У меня есть все, что вы ищете! Смотрите. — И над продавцом раскрылся с легким хлопком купол зонта. — Вот чудо из чудес! Специальный зонт от дождя и ливня. Такого нигде не найдете, о нем лишь мечтать можно! А вот и сапоги, они изготовлены из водонепроницаемой резины. Редчайший экземпляр. Любая другая резина сразу намокает и дает течь, а эта никогда!

Ну ничего себе! Во заливает Любим Сысоич! А эти уши развесили. Но нам их не жалко, так им и надо, а то ишь ты, любители дождя какие выискались!

Любим порхал над ними, как черный ворон с липкой головой, развешивал лапшу на их оттопыренные уши и, почуяв простачков, заваливал их плащами, сапогами и зонтами. План перевыполнял. Не забыл и про калоши, но самое удивительное — умудрился заинтересовать их резиновыми штанами. Наверное, многие из вас видели такие резиновые шаровары, они очень похожи на гигантские ползунки — тоже с лямками, как у Карлсона. Эти штаны предназначены для заядлых рыбаков, а вот зачем, спрашивается, они астрономам, не знаю… Но Любим, обладая, как мы помним, коммерческой жилкой, без особого труда убедил братьев-астрономов, что без этих штанов им никак не прожить на свете.

— Берите по две пары! Про запас. — И, не дождавшись ответа, уже упаковывает рыболовецкую спецодежду.

— А у вас есть резиновые шапки? — Это уже Гогов вошел в раж.

— Нет, господа, это в водолазном отделе, но у меня есть кое-что получше! У меня есть летние резиновые тапочки. Класс! Смотрите! Всех цветов радуги, очень веселенькие. Вам какие? Лиловые или малиновые? Случайно остались. Берите, а то другие налетят и вам ничего не достанется.

— А зачем они нам? — Магогин с интересом рассматривает пляжные тапки.

— Как это — зачем? Что вы такое говорите?! — Любим театрально схватился за липкую прическу. — Вы меня удивляете! А представьте, завтра выглянет солнце, резко потеплеет — и что тогда? В сапогах париться прикажете?

— Но ведь зима же, — блеснул эрудицией Магогин.

— Зима! — саркастически сокрушается Любим Сысоевич. — Смотрите, что за окном творится! — восклицает он, как артист в театре. — Живешь и не знаешь, какого сюрприза ждать от такого климата!!! — В этом месте два зрителя чуть не зааплодировали. — Смотрите, господа, смотрите! — вошел в роль продавец, еще чуть-чуть — и он произнес бы: «Быть или не быть!»

Гогов с Магогиным послушно направились к окну посмотреть. Но оно было занавешено синим полотном.

— Эх, вот если бы нам удалось сделать излучатель дождя, — вздохнул Гогов, стоя перед своим смутным отражением в витрине.

— Да уж! Если б не этот Эдуард Ильич со своими ежиками, если б он дал нам изготовить излучатель дождя вместо своего бесполезного телескопа, — мечтательно произнес Магогин, — я бы себе еще одни шаровары приобрел — пригодились бы по такой погоде.

— И я приобрел бы.

— Эй, господа! — услышали братья-астрономы за своими спинами. — Про какой такой улучшатель дождя вы там рассуждаете? Ну-ка, ну-ка.

А дальше случилось то, чего я больше всего опасался. Эта парочка все рассказала Любиму Сысоичу. Все-все. И про свое вредное изобретение, и про формулу вечной осени, и даже про главный телескоп, который можно приспособить, чтоб он посылал импульсы тучам. Рассказали они и про то, как Эдуард Ильич забрал дискету, спрятал в свой сейф, и что в результате они сосланы на метеостанцию, где вынуждены замерять осадки.

— Вот поэтому мы и запасаемся зонтиками, сапогами и резиновыми штанами, — подытожил Гогов.

Продавец калош не верил своему счастью, он понял: все-таки это не у них, а у него сегодня самый удачный день в жизни! Он снова закружил вокруг покупателей, но не черным вороном, а черным лебедем с липкой головой. Ворковал и щебетал! Даже пляжные тапки вручил безвозмездно. Он сразу смекнул: если выкрасть дискету, прикрутить какие-то провода к чему-то, о чем говорят бывшие астрономы, то свершится его заветная мечта. Осень начнется с самого начала, и все обыватели опять побегут покупать его товар, а там… эх, не то что старшим продавцом, можно и директором магазина сделаться!

Любим обнял за плечи Гогова с Магогиным, воровато посмотрел по сторонам, наклонился и забубнил заговорщицки — в его липкой голове родился коварный план.

Глава 20. Славка узнает ужасную тайну

День у Саночкина опять не сложился.

Хорошо быть большим, философствовал первоклассник. В эту истину он уверовал давно, с незапамятных времен, она представлялась ему незыблемой и очевидной. Хотя, конечно, и у них в жизни тоже есть кое-что неприятное. Что он, не понимает, что ли? «Например, надо каждый день готовить обед для меня», — думал Славка про бабушку. Когда он размышлял про взрослых, он всегда представлял себе бабушку. Но большим все-таки лучше, чем маленьким. Не сравнить. Ну взять хотя бы самое простое — взрослые так сильно не зависят от мороженого и клубничного йогурта, как, допустим, дети, особенно девчонки, рассуждал Славка. Иначе они только и делали бы, что ходили с этими вкусностями взад-вперед по улицам. А этого же нет. Но это-то ерунда. Мальчишки всегда могут справиться с собой. А вот с обстоятельствами — не всегда.

Кого винить, что он боится высоты, что всегда на уроках рисует какую-то свою фантазию, а не задание Зои Михайловны? Что ходит и придумывает истории, которых нет и быть не может? Даже бабушка его журит за это.

А что прикажете делать человеку, если всякая небывальщина сама лезет к нему в голову без приглашения? А?

Вот и топает Славка к своей синей витрине. Здесь-то никто не узнает, что он сам себе насочиняет. А куда еще идти, раз тебе всего семь с половиной лет, когда тебя в секцию не приняли, уроков на дом не задают, бабушка пропадает на работе, а во дворе пусто — все нормальные люди (за исключением, конечно, Мишки) тренируются после уроков у Толь Толича?

Вот он и у цели. Универмаг на прежнем месте. А вот и табличка: «Витрина оформляется», она тоже никуда не делась. Кстати, лучше бы Славка выяснил у своей грамотной бабушки, что такое «оформляется», а не искал бы приключений на пожарной лестнице. Толку б больше было. Ладно. Давайте заглянем за синюю тряпку, которая, как он думает, закрыла самое интересное, мы-то в отличие от Славки это легко можем сделать.

У Яны «творческий кризис».

Сидит опустив руки и грызет кисточку, вместо того чтобы бодро трудиться. Смотрит на свое творение, и лицо ее выражает неудовольствие от проделанной работы.

Признайтесь, вам бы тоже хотелось взглянуть на плоды ее «терзаний», но я должен вас разочаровать: совершенно ничего не понять — какие-то разрозненные фрагменты. Только что же она их не собирает в одно художественное целое? Просто сидит и ничего не делает руками, думает о чем-то. Хмурится. Может, она такой требовательный к себе художник? Тогда мы гордимся ею.

Вот она берет свой мольберт, на котором обычно смешивает краски, и начинает машинально выдавливать на них содержимое тюбиков… И опять откладывает это занятие! Подходит к темно-синей ширме, которая закрывает ее от любопытных взглядов прохожих, смотрит на толпу через узкую щелочку, щель такая тоненькая, что с улицы кажется просто складкой. Что-то ищет глазами… может, собственное вдохновение? Художникам такая минутная слабость прощается.

Наконец, начинает использовать кисточку по назначению, а не как палочку для ковыряния в зубах. Разводит, смешивая друг с другом, разные краски.

Это занятие ее не увлекает, констатируем мы. Да… Затянулся кризис. Я уже начинаю нервничать: а что, если она не справится с заданием Игоря Николаевича?

Вдруг она поднимает глаза, и лицо ее светлеет. Нет, только не подумайте, что случайно выглянуло солнышко, ее лицо озаряется изнутри.

Что же ее так обрадовало? А вот что! Старый знакомый, парнишка, который не появлялся так долго, снова торчит перед витриной, высоко задрав свою физиономию. Вот те раз! Неужели это и четь ее вдохновение? Это же Славка. Сейчас наверняка стоит и сочиняет всякие небылицы. Мы-то уж точно знаем.

А Яна совершенно неожиданно откладывает в сторону свой мольберт, берет чистую кисть и, выдавив на нее самую белую краску, проводит по чистому холсту. Даже не подумала придать цвету какой-нибудь тонкий оттенок. Неожиданное творческое решение. И ведь здорово получается! Белое по белому. Вот что значит — настоящий художник!

А Славка постоял-постоял, вдоволь насмотрелся на отражение своей классной куртки и почувствовал, что ему вместо всяких фантазий очень хочется узнать, что там по правде делается за этой тряпкой.

Прогулялся вдоль других ярких витрин. Как бы просто так. Дошел до главного входа. Вот уж чудо из чудес! Двери сами закрываются и открываются, будто у них имеются глаза…

Ну, конечно, когда они увидят, что перед ними какой-то семилетний Славка, хоть и в такой красивой куртке, они и не подумают распахиваться. Ясный хобот. Да это-то не беда, всегда можно пристроиться к кому-то из взрослых, а вот внутри… Нет, Славка не боялся, как многие могут подумать, после рассказа Мишки про собак, а просто… немного опасался. Сегодня, наверное, еще не стоило соваться, вот завтра — другое дело. Почему завтра? Ну тут резонов много. Например… Славка задумался… да хотя бы потому, что за ночь еще немного подрастет, может, завтра двери и не сообразят, что он еще такой маленький. Или все-таки сегодня попробовать? Уж больно холодно. Куртка уже такая же мокрая, как его ноги в стареньких ботинках.

Славке почудилось, что кто-то глядит на него из теплых и светлых глубин универмага. Точно! Высокий худой гражданин пристально смотрел на него. Только он не такой, как все. У него необычный костюм — такие только на новогодних елках бывают, а на шее висит какая-то непонятная коробка. Как шарманка у папы Карло. Всем входящим он раздает бумажки. С огромным удивлением Славка понял, что этот гражданин ободряюще улыбается не кому-нибудь, а именно ему — Славке. И вежливыми жестами приглашает переступить порог.

Если бы Славка поменьше отдавался своим мечтам и не сутулился, глядя себе под ноги, он сейчас с еще большим удивлением узнал бы в этом человеке того прохожего, который неподвижно стоял под невероятно большим зонтом на Центральной улице. Узнал бы этот мудрый взгляд и эту бесконечную грусть в его глазах. А может, вспомнил бы его на стадионе в тот день, когда Славка впервые в жизни узнал, как люди прощаются со своей мечтой и как рушатся последние надежды стать Скороходовым. И в тот памятный день этот человек стоял неподалеку под своим зонтом, закрывающим полнеба. Но Славка его не видел, не видел его глаз, вместивших в себя всю мировую грусть и вселенскую печаль…

И Славка окунулся в этот чудесный мир. Умные двери его великодушно пропустили. Что ж они, не понимали, как холодно ему было на Центральной улице?

Что происходило со Славкой в магазине, даже не берусь подробно описывать. Можно только посмеяться… здесь было столько всяких прикольных штучек для его мальчишеской фантазии, что он мог бы гулять по этому миру бесконечно. Но никто над ним смеяться, конечно, не собирается. Даже мысли такой нет.

И все было бы хорошо. Славка так согрелся, что ему даже стало немного жарко. Но… не узнать Сергеича после рассказа Мишки было невозможно. У толстого Сергеича, надо заметить, если кто-то еще не понял, было-таки просто звериное чутье на детей без родителей. Как у его псов.

Их взгляды встретились. Толстый охранник уже несколько минут наблюдал за Славкой, подкрадывался, стараясь подобраться поближе. Он уже изготовился для решающего броска, но в этот момент Славка, который крутил головой, как флюгер, обернулся… Они оба сорвались — каждый со своей стартовой позиции. У Славки была небольшая фора — шагов десять. Еще у него было одно преимущество — огромное желание не встречаться с собаками, которые, если верить Мишке, были величиной с пони.

Да, зря Толь Толич такого способного спринтера не записал в лыжники, вы только посмотрите, как мелькают его мокрые башмаки, прямо как лопасти вентилятора! Славка не сбивался с дыхания, сил не экономил, выкладывался на совесть — к выходу, к выходу… Пока не налетел на какую-то стенку, в которую упиралась длинная анфилада, ну зачем ее здесь поставили! Обернулся — никого. Перевел дыхание.

И тут Славка с ужасом обнаружил — заблудился. Он даже не понимал, в какую сторону бежать к стеклянным дверям с глазами. Наверх уходила лестница, там-то уж точно выхода нет, а позади, там, откуда он прибежал к этому тупику, была главная опасность — его преследователь.

Опыт подсказывал, что, когда выхода нет, надо искать вход. То есть когда с противником не отразиться простым убеганием, нужно смело спрятаться. Это каждый нормальный мальчишка знает.

Не ведаем уж, как это вышло, но Славка кинулся в отдел Любима Сысоевича. Промчался пулей мимо заведующего секцией зонтов и калош, пролетел мимо длинных стеллажей сапог и нырнул в большущую вешалку плащей, в самом конце отдела. Притаился.

Сергеич, к счастью, протрясся, не останавливаясь, по Северной галерее и дальше — на второй этаж.

А в это время Любим поджидал своих новых дружков. Встреча должна была состояться еще час назад, поэтому прилизанный продавец, без пяти минут — старший менеджер, заметно нервничал. Мели бы он знал, что Гогов и Магогин никуда не могут прийти вовремя, он бы несколько успокоился. Эти субчики умудрялись опаздывать даже к началу дождя — теперь они должны были замерять линейкой природные осадки на метеостанции. Это, к слову, тоже важная и уважаемая работа, но… внимание! Вот они — легки на помине.

— Господа, где вы шляетесь? Я уж думал, что вы утонули на своей метеостанции, когда измеряли, какой глубины лужи.

— Не. Мы просто раньше не могли прийти, — начал оправдываться Гогов. — Мы телик смотрели. Такой прикольный фильм сегодня показывали…

— Все сделали, что мы спланировали? — останавливает наметившийся пересказ фильма Любим.

— Как договаривались! О чем речь! — несколько развязно отвечает Гогов.

— Что мы, не понимаем, что ли, как это важно? — подхватывает Магогин.

— Достали?

— А чего? — тупо моргает худой очкарик.

— Вы что, идиоты? — взрывается продавец.

— Нет, — с излишней самоуверенностью чеканит круглый очкарик.

— Дискету с вашим открытием достали, спрашиваю?

— Вот вы даете! Как же мы ее достанем, когда она в сейфе у Телескопа!

— Да мы же все в прошлый раз обсудили! Подробно! — Любим выходит из себя. — Вы тибрите ключ от сейфа, достаете свою дискету… и мы делаем осень! Мои продажи растут, и старшим менеджером назначают меня! Что непонятного?

— А нас тоже назначают?

Как дети малые, честное слово.

— При чем тут вы? Ваша задача сделать осень. Это же ваша идея. Вы же хотите, чтобы ваши научные открытия воплотились в жизнь?

— Хотим…

— Ну и чего стоите, как истуканы…

В эту минуту набежали покупатели. Впервые Любим поступил с ними не очень вежливо: бросил на произвол судьбы в собственном отделе, а сам, прихватив эту парочку, удалился в самую глубь — к вешалке с плащами.

Встав тесным кружком, эта троица начала шушукаться:

— Итак. Все сначала. Если вашу дискету приладить к этому…

— Радиотелескопу…

— Радиотелескопу… Начнутся какие-то ваши сигналы…

— Импульсы. Это мы их сами открыли! Научно изобрели!

— Да ладно. Слышал уже. — Любим с ними уже не церемонится, как при первой встрече. — И сразу тучи, как вы утверждаете, повиснут над городом? Так?

— Абсолютно! — Гогов качает головой, как ему кажется — с солидностью ученого.

— Непременно повиснут! — важничает Магогин.

— Образуется тепличный эффект, — продолжает завотделом.

— Минуточку. Эффект не тепличный, как вы изволили выразиться, а парниковый! — уточняет Гогов.

— Ой, да какая разница! Короче, снега уже никогда не будет. Это хоть правда?

— Самая что ни на есть честная правда, — уверяет Магогин. — Не сомневайтесь.

— Послушайте, мазурики. У нас в стране все научные кадры такие, как вы?

— Нет. Таких, как мы, больше нет.

— Ну слава богу.

Любим понял: у этих ученых в голове, кроме цифр и уравнений, ничего нет. Решил действовать еще хитрее.

— Да, — вздохнул он притворно горько, — не хотел я вас огорчать…

— А что случилось? — забеспокоились братья-астрономы.

— Разве вы не слышали?

— А чего?

— Вот вы где работаете? На метеостанции?

— Да. Осадки меряем.

— И телевизор не смотрите? Прогноз погоды, в частности?

— Мы только фильмы про суперменов смотрим…

— И мультики…

— Ну вот! Так и знал! Вы что, не слышали, какой прогноз погоды метеослужба объявила?

— Не-а.

— Солнце круглый год теперь будет, солнечная активность и все такое, а морозы — даже страшно подумать… Как на Северном полюсе обещают. Даже не знаю, как жить дальше.

— Не может быть! — хором воскликнули перепуганные Гогов и Магогин.

— Вы что, мне не верите?!

— Верим. А что же нам теперь делать?

— Даже не знаю…

— О! Я придумал, — осенило Гогова. — А давайте стащим ключ от сейфа, стибрим дискету, прикрутим провода, пошлем импульсы и сделаем осень!

— Гениально! — воскликнул продавец, а сам подумал: «Бывают же такие олухи!» — Теперь по порядку…

— Но нам больше не разрешают работать на компьютере, а чтобы полетели импульсы, нужен компьютер, — жалуется Магогин.

— Час от часу не легче. У вас что, нет никакого даже завалящего компьютера? — спрашивает озабоченно Любим.

— В том-то и дело, что нет.

И тут Любим придумал очередную пакость:

— Что бы вы без меня делали! Слушайте, ханурики, — перешел на приглушенный шепот продавец. — У нас тут есть целый зал любых принтеров, компьютеров и всяких там счетных машинок и калькуляторов, так вот, слушайте внимательно. Через несколько дней, в пятницу, только тс-с-с-с, — приложил он палец к губам, — будет дежурить мой дружок Сергеич, он и сегодня дежурит, только сегодня я не успею с ним договориться, так вот, вы с вечера спрячетесь в магазине, в подсобке, я покажу где… а когда наступит ночь, заберетесь в тот отдел, выберете себе любой компьютер, а утром смешаетесь с толпой, как честные, добропорядочные граждане, и все дела! Будет у вас благодаря мне новый компьютер. Посылай импульсы не хочу. А в субботу натворим дел! Сделаем повсеместно осень. Классно я придумал?

Но ответить субчики не успели: подошли покупатели с расспросами.

— А теперь цыц! — Любим подмигнул братьям-астрономам. — Полная анонимность и конспирация.

Но режим строгой секретности не был соблюден в полной мере. К нашему с вами счастью. Иначе нам всем уже пришлось бы забыть, как солнце на небе выглядит.

Славка затаив дыхание слушал все детали коварного плана. Лиц он не видел, поэтому не узнал в одном из заговорщиков вчерашнего черного человека, который пугал Мишку милицией. Только голоса долетали до его ушей.

Вообще-то он не любил подслушивать — бабушка ему сказала, что это недостойно настоящего мужчины, но сейчас был особый случай. Сначала он боялся, что его обнаружат, а потом, когда разобрался, что к чему, навострил уши — он хоть и маленький, но быстро дотумкал, что теперь от него зависит судьба целого города.

Если бы, допустим, охранник Костик имел расшатанную нервную систему, он бы каждый раз вздрагивал, когда Сергеич входил в комнату центрального наблюдения. Еще ни разу… ни разу (!) толстяк не открыл железную дверь как положено. Обязательно ногой врежет. Зла не хватает!

— Опять книжки читаешь, студент? — закричал толстый охранник. — А я вот только что видел одного маленького паршивца без ошейника, то есть без родителей.

Да, прав злой Сергеич — у Славки нет родителей. Но разве это повод не пускать мальчика в магазин? Мы с этим в корне не согласны. А толстяк все бесновался:

— Надо разработать план перехвата! Начнем зачистку с первого этажа. Далеко уйти он не мог… Я его загнал глубоко в тыл… — хватает рацию, кричит в нее: — Внимание! Внимание всем постам! Я Джульбарс! Срочное сообщение…

И в этот момент Костик спокойно забирает рацию у толстяка. Просто подходит к нему и, глядя в глаза, берет своей тренированной рукой рацию и медленно вынимает ее из ослабевшей ладони Сергеича.

Сергеич так и остался с открытым ртом, даже рука застыла перед лицом, только в ней уже ничего нет. Костик такой высокий и сильный, лучше его не злить. Раньше-то он никогда открыто не возражал Сергеичу, поэтому тот и раскомандовался в последнее время, даже позволял себе грубо кричать на молодого товарища. А сейчас оторопел.

— Послушай, Сергеич, тебе бы не охранником в магазине служить, а кинологом на границе.

— Ки… ки… кино я люблю. Только меня в кино не приглашают сниматься… ни на одной границе…

— Кинолог — это собаковод, Сергеич. Тебе-то уж это надо знать. Может, иногда лучше книжки почитывать, чем за маленькими детьми бегать, будто в казаков-разбойников не наигрался в детстве. Может, ты никогда маленьким не был?

Сказав это, Костик аккуратно (рукой) открыл дверь, вышел и решительно направился сквозь толпу.

А вот толстый охранник, придя в себя, так разозлился, что даже хотел кинуться вслед Костику, но вовремя вспомнил, какой тот сильный, поэтому осадил сам себя, только прошипел: «Ну хорошо, хорошо, ты еще пожалеешь, я все доложу Игорю Николаевичу. Будешь уволен как… как щенок шелудивый!»

Костик не спеша направился к отделу демисезонных товаров. Он все видел на своих мониторах: и то, как улепетывал Славка, и то, как толстяк пробежал мимо, и многое другое, он только слышать не мог, о чем шептались заговорщики, да это его и не интересовало — он с детства ненавидел подслушивать. У него тоже была бабушка.

Будем надеяться, что главная опасность в лице злого Сергеича миновала. Пока Славке ничего не угрожает, к нему направляется Костик. Поэтому я позволю себе короткое отступление.

Я вот что хочу сказать вам, дорогие мои. Мы, взрослые люди, очень часто самонадеянно считаем: мол, чем дольше мы живем на свете, тем лучше разбираемся в окружающих — якобы мы за версту видим, кто злой, кто жадный, а кто, наоборот, любит кошек, грызунов и других представителей животного мира; кто уважает старших и никогда не обижает маленьких, а кто не упустит случая подложить свинью своему ближнему (такие, к сожалению, тоже встречаются). Но дорогие мамы, папы, бабушки и дедушки! Как мы с вами заблуждаемся! Если бы вы только знали!

Я недавно имел счастье беседовать с тем загадочным человеком, который расхаживает под огромным зонтом, — с этим нашим инкогнито, помните, я говорил: он знает о детях гораздо больше, чем иные родители. Так вот в нашей задушевной беседе он доверительно открыл мне маленькую тайну: оказывается, малыши, покамест они еще не выросли, обладают одним врожденным качеством — они могут безошибочно отличить доброго человека от злого. Как бы тот ни маскировался. Детей в этом вопросе не проведешь. Правда, с годами это ценное качество утрачивается, проходит вместе с детскими недугами, вроде кори и скарлатины, выпадает, как молочные зубы, забывается, как детский страх темноты.

К чему я все это рассказываю? Ах да!

Когда Костик отодвинул черные плащи и подал руку Славке, тот, не задумываясь, протянул навстречу свою ладошку, послушно спрыгнул на паркет и, ничуточки не сопротивляясь, за руку с Костиком поплелся к выходу.

Костик не был многословен, не стал ругать мальчугана, допытываться, где тот живет, спрашивать фамилию, он вообще слова не проронил. Провел Славку мимо порхающего Любима, на которого Славка даже глаз не поднял, молча вывел найденыша в главную галерею, повернул на запад — к стеклянным дверям со стопроцентным зрением… И остановился. Славка, понуро ковылявший следом, ткнулся в Костика. Поднял голову и проследил за взглядом охранника. И… ого! Глазам своим не поверил! Охранник уставился на «белоручку», которая вчера спасла Мишку. Она появилась из-за темно-синего полотна витрины, той самой витрины, на которой со стороны улицы красуется непонятная надпись: «Оформляется».

«Белоручка» стояла в том же костюме, что и вчера; стройная и высокая, она резко выделялась из толпы и привлекала к себе внимание. И не потому, что все были в верхней одежде — куртках, пальто и плащах, а она в нарядном костюме, вовсе нет, девушка выделялась совсем по другой причине — она была точно такая же, как принцессы в сказках и мультфильмах: вроде бы как все, а сразу видно — особенная.

Нет, конечно же Яна не была королевских кровей, это понятно, но в чем-то Славка прав — какая-то она добрая и великодушная, сразу видно, что она не будет ябедничать, закрывать ладошкой правильные ответы в тетрадке и жадничать никогда не станет. Дети это видят сразу, их не обманешь.

— Кто это? — Славка дернул за руку сопровождающего.

— Снежана, — задумчиво произнес охранник не оборачиваясь. Его взгляд все еще был приклеен к девушке.

«А отчество? — подумал Славка, но спрашивать не стал. — Наверное, она акробатка в цирке или пожарница», — предположил он самостоятельно. Вместо уточнений задал совсем другой вопрос:

— А что такое офромля… орфомля… оф-ормляется?

— А? — очнулся Костик. — Что ты спросил?

— О-фор-мляется… это что?

— Оформляется, оформляется… — все еще витал в своих мыслях Костик. — Не очень-то у нее оформляется. Понимаешь, брат, у нее снег не получается. Никак. Не выходит, и все тут!

Объяснил — называется.

И они направились к выходу.

Глава 21. В этой главе подтверждается старая санитарная истина: если в семье кто-то заболел гриппом, то велика вероятность, что и другие члены семьи могут заразиться

Новый календарный листок, над которым свисала бумажная бахрома — все, что осталось от его собратьев, — извещал: пора бы уже на каток или лыжню! На худой конец, можно и на санках с горки. Тоже здорово.

«Опять сама оторвала! Никогда мне не даст… вот возьму и выдеру сейчас сто штук сразу», — надулся Славка, прикидывая, сколько страниц можно осилить разом. Пришлось даже посчитать странички, оставшиеся до Нового года. Выходило двадцать пять. Много. Скорее бы уже наступила любимая пора, когда в комнате появляется елка с лампочками, а в холодильнике — мандарины. Подарки, опять же. Эх, и почему время так медленно тянется, нет чтобы как на переменке — хоп, и все.

Романтические мечты оборвала бабушка.

— Так, я что-то не поняла, дружок, у вас уже каникулы начались? В школу не надо ходить? — Она появилась из комнаты. — Ты уже должен шнурки завязывать, а не ворон на кухне считать. И слезь с табурета.

Голос у нее был какой-то незнакомый. Он и так-то не отличается писклявостью, а сегодня он был особенно толстый и сиплый. Как у Толь Толича.

— А ты иди горло пополощи чем-нибудь противным, — съязвил Славка, поняв, что дело пахнет простудой. — Ходишь, наверное, расхристанная, как посадский, — повторил он ее же слова, смысл которых, если честно, никогда не понимал.

Бабушка не стала вступать в полемику, а молча взяла его за руку и вывела в коридор. Нахлобучила ему шапку, застегнула все имеющиеся на нем пуговицы и, достав свой кошелек, протянула деньги:

— По дороге из школы купи батон и зайди в аптеку. И раз ты у меня почти что доктор и прописываешь мне тут процедуры, купи, пожалуйста, своей беспомощной бабке что-нибудь от простуды. Спросишь: от кашля. Подешевле.

— Я тебе самое дорогое куплю. Сладкое. Не то что ты мне… всегда такая гадость!

Бабушка щелкнула замком, затем бесцеремонно выставила родного внука за дверь и, как всегда перед дорогой, перекрестила его в спину.

Деньги были большущие. Не мелочь какая-нибудь, а бумага. Правда, одна, но крупная — уж больно новая, сразу видно — детям не давали. Славка ее рассматривал время от времени на всякий случай. Еще неизвестно, хватит ли этих денег на лекарства и лыжи с палками. Может, и на арбалет останется. Батоном придется пожертвовать. Без батона люди легко могут обойтись.

Эх, Саночкин, Саночкин. Хорошо, бабушка не знает о твоих планах. Иначе не ручаюсь, что ты не услышал бы в свой адрес язвительной критики. Лыжи, арбалет… Причем эти грандиозные прожекты на бабушкину пенсию строились прямо на уроках. Но справедливости ради скажу: Славка и не собирался транжирить деньги по-настоящему, просто по сложившейся привычке сочинял понарошку.

Среди криков и толчеи школьного гардероба, когда уже отзвенел последний звонок, над ухом раздался до боли знакомый голос:

— Ух ты, Славян, классно! — Мишка сунул свой нос, когда Славка рассматривал водяные знаки, подняв купюру к свету. — Где надыбал? Айда за чипсами! Помнишь, я тебе жвачку давал? Не жмись!

— Не могу. Это на дело. — Славка сунул деньги в карман, затем посмотрел на Мишкину глумливую физиономию, уловил недоверие (Мишка состроил такую гримасу, что недоверие было совсем не трудно уловить), подумал секунду и ляпнул ему назло: — Это деньги на билет. На самолет.

— Какой еще билет? Опять гонишь?

Славка сделал загадочное лицо. Мол, секрет.

Я иногда думаю: если бы в городе проводился конкурс Мюнхгаузенов, то есть первенство среди тех, кто больше всех нагородит на ровном месте, то Славка непременно стал бы его победителем, во всяком случае — призером. Сомневаетесь? Пожалуйста, послушайте:

— Так и быть, — загадочно произнес Саночкин, — тебе, Гвоздь, скажу, но поклянись, что никому ни слова.

И, получив требуемые заверения, начал свой рассказ:

— Вчера передали по телевизору, что в горах нашелся один автобус без тормозов, колес у него нет, ни одного не осталось. Он там стоит уже много-много лет, а из него не могут выбраться люди, они уже съели все запасы, которые у них были, и по телевизору сказали, что если кто-то знает про этих людей, то чтобы они срочно прилетели на самолете в горы и забрали своих близких и знакомых. Надо им помочь выбраться и вернуться домой, а то у них совсем еды не осталось…

Продолжения не последовало. Благодарных слушателей больше не было. А был только Мишка, который всем своим видом показывал: слушать подобное он больше не собирается. Дескать, сам трепло, но таких, как Саночкин, — еще поискать. Эту мысль он выразил в еще более грубой форме. Я не буду вам передавать все словесные обороты, которые последовали в адрес рассказчика. Это не делает чести Михаилу.

В общем, они опять расстались не попрощавшись.

Славка побрел в аптеку.

На душе было скверно. Зря он Гвоздю поведал про горы и автобус, но эта история родилась не просто так: Славка со вчерашнего дня ломал голову, что делать с тайной, которую он услышал среди плащей. Он перебрал всех, кому мог бы рассказать про подслушанный заговор, но ни на ком не остановился. Никто не поверит. Вот и пришлось прибегать к крайней мере — в свои самые трудные минуты жизни, когда Славка особенно остро чувствовал пустоту вокруг себя, он сочинял про автобус. Сегодня был именно такой крайний случай.

«Ладно, Гвоздь, побегаешь еще на своих дурацких лыжах… По лужам», — злорадно подумал юный Мюнхгаузен, глядя на Мишку, который в это время оглашал двор историей про реактивный самолет.

Последняя мысль несколько успокоила Славку: а чего дергаться, думал он, лыж-то все равно нету, вот и хорошо, что зимы не будет.

Прямо скажем, не самая лучшая мысль из тех, что мелькали в голове Саночкина. Правда, такие мысли рождаются не в голове, а в душе — и именно тогда, когда у человека что-то не ладится.

У подъезда стояла «скорая помощь».

Славка не стал упускать случая покрутиться возле белого микроавтобуса, хотел спросить про тормоза, но, увидев угрюмого водителя, ограничился тем, что стал зачем-то заглядывать под днище. Детально исследовать брюхо автомобиля помешала огромная лужа да еще мелочь в карманах — аптечная сдача, она грозила рассыпаться и утонуть в черной жиже.

Человек, склонившийся над бабушкой, мог бы играть в баскетбольной сборной — белый халат с красным крестом не доходил ему до коленок. Когда доктор выпрямился и посмотрел на застывшего у порога Славку, тому показалось, что они знакомы, определенно знакомы — вот только где они виделись!

Вынув из ушей «дышите — не дышите», врач обратился к Славке с таким видом, будто тот был здесь самым взрослым:

— Да-с, молодой человек. Случай необычный. В принципе ничего страшного, но вашей бабушке в таком состоянии оставаться здесь нельзя, простите великодушно.

Смысл сказанного вонзился острой иголкой. Как укол под лопатку, который им делали в первой четверти. «Неужели в больницу! А как же я…»

— Ну почему же душно? — залепетал Славка, который еще не успел даже скинуть куртку. — Мы это состояние проветрим… — и не выдержал, закончил просящей интонацией: — Только не забирайте бабушку.

Славка пытался вспомнить, где он мог познакомиться с этим доктором: может, когда прививки делал… и внезапно вспомнил — лотерея в универмаге! Это тот человек, который вчера поманил его внутрь. Точно! Хотя нет, не может быть…

Доктор, который был как две капли воды похож на лотерейщика из магазина, деликатно взял Славку под руку и отвел в сторонку.

— Вы, я вижу, совсем уже взрослый, молодой человек, — начал он деловито и озабоченно. — Не волнуйтесь за свою бабушку. В больнице мы подлечим ее полезными витаминами, ведь всем пожилым людям необходим отдых время от времени. Вы согласны со мной?

— Со… согласен, только я… не согласен… — запутался в своих сомнениях Славка.

— Ах вот как вы рассуждаете?! — с интересом воскликнул лотерейщик (или доктор?) в белом халате. — Любопытная… весьма любопытная, с позволения сказать, позиция. И все-таки определяйтесь, пока бабушка нас не слышит. — Сказав это, он оставил Славку один на один с выбором и вернулся к постели больной.

Ну почему именно ему надо принимать такое сложное решение? Даже не каждый взрослый может вот так запросто ответить твердым «да» или «нет» на такой жизненно важный вопрос. Конечно, с одной стороны, какое-то время побыть без бабушки даже очень неплохо. Пора уже узнать, что показывают после программы «Время»… И вдруг Славка понял: он все время думает только о себе. Он посмотрел на бабушку и увидел, как ей плохо на самом деле. Она громко и часто дышала, голос ее был слабым и вялым, не таким, как всегда, но при этом бабушка пыталась полемизировать с врачом.

— Простите меня, доктор, но я никак не могу лечь в больницу, — говорила она человеку, похожему на лотерейщика. — Поверьте, со мной ничего страшного, просто сырость замучила. Погода-то какая? Ей-богу, нам, старикам, сырость не на пользу…

Глава 22, в которой один маленький мальчик впервые принимает взрослое решение

«Почему бабушка так долго не берет трубку?» — сетует Славка то ли еще во сне, то ли уже наяву, в общем, где-то посередине.

— Ба! Ну телефон же…

И тут же сел в постели. Сразу вспомнил вчерашний вечер, и самое главное — в его сознании будто фотовспышка сверкнула: бабушка же в больнице! А телефон будто знал, что Славка дома, только он не может быстро вылезти из теплой постели. Звонил и звонил.

— Алло, Саночкин слушает.

— Доброе утро, Саночкин! Это тетя Маша. Собирайся в школу, Славик. Проснулся?

— Да, — ответил он, и на этот раз это была чистая правда. От расстройства сон улетучился сам собой.

Прошлепал босиком на кухню, подставил табурет и полез к тоненькой книжице на ниточке. На этот раз отрывной календарь непривычно приветствовал его вчерашним днем. Впервые в жизни Славка самостоятельно вырвал маленький серый квадрат с большим черным числом. Начал считать странички, оставшиеся до Нового года, но сбился после десятой, прикинул на глаз — они почти не уменьшились с последнего пересчета. Сел на холодную табуретку, окинул взглядом незнакомую кухню, то есть, конечно, знакомую, но какую-то слишком большую и пустую. И… представьте, расплакался. И если бы его спросили почему, ни за что не ответил бы, потому что и сам не знал.

А что вы хотите? Да! Мальчишки не плачут, но если никто не видит, то это, практически, не считается. Он же расплакался не оттого, что, допустим, расцарапал коленку или из-за какой-нибудь другой ерунды. Здесь было что-то иное. Обидное какое-то. Даже скомканный календарный лист стало жалко выбрасывать, он расправил его и зачем-то положил на тарелку. Потом подумал-подумал и переложил на подоконник.

Он уже пожалел, что похозяйничал вместо бабушки, ведь это же ее календарь, а может, ей самой будет приятно потом отрывать эти листки. И вдруг ему так остро захотелось, чтобы только она каждое утро терзала эту книжицу на ниточке, что стало отчего-то страшно.

И вместо того чтобы прилежно собирать тетрадки в портфель, Славка начал прилаживать смятый квадратик обратно. Сам по себе оторвыш, как вы понимаете, не мог держаться на прежнем месте, не прирастет же он обратно. Пришлось его мазать клеем, но и это не помогло — не к чему его приклеивать, тогда Славка взял лейкопластырь и, громко пыхтя, начал что-то вымудривать, стоя в трусах на табуретке. Времени на это ушло много, поэтому позавтракать не удалось, бабушкины бутерброды так и остались лежать в холодильнике. Наконец Славка спрыгнул на пол — полюбоваться, как он справился с этой важной задачей. Да уж. Не совсем аккуратно получилось. Но держится…

В общем, он чуть не опоздал в школу.

А потом был длинный-длинный день. Такой же серый, как календарный листик, а настроение — точно такого цвета, как число на нем: черное-черное.

Нетрудно догадаться — этот бесцветный день завершился перед любимой витриной. На синем фоне по-прежнему чернело все еще непонятное слово.

Славка, по заведенному обычаю, занял лучшее место в первом ряду этого персонального кинотеатра под открытом небом. Но что это? Взял и повернулся к нему спиной. Так, знаете ли, зрители не ждут начала сеанса… Да, видать, сегодня его личный кинопроектор не крутился.

Впервые, стоя перед этим экраном своей фантазии, Славка не придумывал небылиц, не сочинял про себя историй, в эту минуту его мучили мысли о взаправдашнем мире и всамделишной жизни, они прочно удерживали Славку на мокрой земле, серьезные думы словно сковали его по рукам и ногам, они не давали унестись в цветастых выдумках прочь от этого черно-серого дня.

Почему-то ему вспомнилась «белоручка» по имени Снежана, она бьется, бьется, а снег все равно не получается. И посмотреть на него негде… Да еще Элька лезла в голову со своими красными лыжами. Из глубин памяти всплыла яркая картинка — Элька радуется, как какая-то ненормальная, это тетя Маша вручает ей лыжи. С палками. Вспомнился и Мишка — тоже хорош: прижал к себе лыжи, отданные Элей, будто отнимет кто-то. Да уж, если честно, все эти «лыжники» ждут снега больше, чем каникул, наверно, больше, чем Нового года. Понятное дело. Славка бы и сам поглядывал каждую минуту на небо, будь у него хоть какие-нибудь лыжи.

Потом он стал думать про Скороходова и про того металлического спортсмена на спортивном кубке, который уже много лет не может пересечь финишную черту.

У него опять заныла здоровая нога — в сотый раз зазвучал, закрутился, как кинопленка, бабушкин рассказ про маму, это пока единственное, что он знал о ней, но он часто думал в последние дни о том, как ей было больно на дистанции, а она терпела и не сдавалась. Его согревало и немного тревожило то, что она терпит эти муки не просто так. А ради него. Теперь он всегда бежал рядом с ней. Подбадривал ее и даже шутил, чтобы она не чувствовала боли и не думала, что он любит ее только за то, что она настоящая чемпионка. Он очень болел за нее, ему очень хотелось, чтобы она в эти минуты видела его возле себя, ей бы тогда было легче бежать, ведь всегда же легче, когда есть кто-то рядом, кто думает и беспокоится о тебе…

«А ты попробуй не сдаваться, когда у тебя и лыж нету, когда все у тебя не складывается, когда тебя даже в спортивную секцию не принимают», — услышал он тихий и родной голос, но не ушами услышал, а чем-то другим — может, животом, а скорее всем своим существом — от макушки до пяток… В такие минуты он и сам не знал, лей это голос: бабушка ли ему шепчет в беседке, или звучит в нем голос мамы… голос, который он никогда не слышал.

«Не сходи, Славка, с дистанции. Как бы трудно тебе ни было, никогда не сдавайся, малыш».

Славка развернулся и зашагал к дому. Он еще не знал, что делать, он все еще не мог придумать, как поступить со всем тем, о чем он случайно узнал в отделе плащей и калош — про этот ужасный излучатель дождя, но чувствовал: он не будет сидеть сложа руки. Это будет нечестно. Ведь если ему повезло в жизни и у него такая отважная мама, то и он тоже не какой-нибудь хлюпик, за которого ей было бы стыдно. И вовсе неважно — есть у него эти дурацкие лыжи или нет. Славка что-нибудь предпримет, вот увидите. Непременно! И в этот момент в Славкиной голове кто-то нажал красную кнопку «вкл.» — застрекотал личный кинопроектор, и в мозгах Славки закрутилось, завертелось и понеслось: вот он мчится за черным продавцом, вот он ловко увертывается от пущенной отравленной стрелы, а вот спасает Эльку с пожарной лестницы… В общем, сами знаете.

Глава 23. Жуткая ночь в универмаге

Вот и насочинял Саночкин всяческих геройских историй про самого себя… И пожалуйста, как говорит Зоя Михайловна, — результат не заставил себя ждать.

Не буду скрывать, я все-таки сильно сомневался, что начинающий первоклассник додумается самостоятельно выслеживать заговорщиков, да еще и решит спасти мир от природной катастрофы. В одиночку. Я надеялся, что он расскажет взрослым, а они уж сами разберутся. Но дело в том, что Славка благодаря своей бабушке хорошо усвоил одну истину, а именно: что настоящие мальчишки никогда не ябедничают. Это-то, конечно так, но… ладно, не буду торопить события. Слушайте все по порядку.

Пока храбрый сорвиголова бродил вокруг универмага, ему было нисколько не страшно. Придумывал сам себе, как он ловко выслеживает злодеев, а потом гонится за ними, а они, ясное дело, улепетывают. А как же! Они отрицательные герои, а он смелый и положительный. Как в кино, где хорошие всегда преследуют плохих. Правда, он не придумал еще, что сделает с ними, когда догонит, ему, если честно, до этого места все никак не добраться было в своих фантазиях. Ему нравилась погоня. И пока он так витал в своих доблестных мечтаниях, не заметил, как очутился перед каким-то незнакомым ему входом в магазин. «Вот, оказывается, сколько дверей в этом универмаге! Ну-ну. Надо Гвоздю рассказать, а то он, как дундук, ничего не знает».

Дверь как дверь, без разных там хитростей, во всяком случае, глаз и ушей не имела, не то что на главном входе. Это же совсем другое дело, подумал Саночкин, и ноги его сами понесли вовнутрь.

И когда Славка затерялся среди разных дяденек и тетенек, которые в отличие от уличных никуда не спешили, не толкались и даже иногда уступали ему дорогу, он так освоился, что совсем позабыл о своем дерзком плане. Кинулся к отделу игрушек.

Вот вам и герой… Полюбуйтесь.

Танечка уже готовилась к закрытию, когда обратила внимание на нового посетителя — одинокого промокшего сорванца. И даже физиономия его показалась ей знакомой. Где же она его видела? А сорванец этот — не кто иной, как Славка, — широко разинув глаза, медленно шел вдоль коробок… И тут раздался мелодичный звонок. Приютный голос сообщил по радио: «Уважаемые покупатели, наш магазин закрывается, всего вам доброго, а завтра приходите к нам снова». Дисциплинированные люди потянулись к выходу. Славка тоже деловито засобирался, засунул руки в карманы и уже было пристроился к последним покупателям, с большим сожалением покидая этот игрушечный рай, но тут вспомнил, что его еще ждет подвиг. И ему сразу же сделалось страшновато. Этого он от себя никак не ожидал. Раньше он думал, что бояться-то нечего, но сейчас сильно захотелось домой, зажечь свет где только можно, закрыть, как учила бабушка, дверь на все замки и врубить телевизор погромче. И еще, как назло, совсем уж не ко времени, зачем-то вспомнился вкус клубничного йогурта. Он растерянно остановился.

— Приходи завтра, приятель, — услышал юный следопыт за своей спиной.

Рядом стояла Танечка в красивой форме работника универмага. В точно такие костюмы были наряжены стюардессы на плакатах, где рекламировали самолеты.

— Тебя проводить к выходу, не заблудишься?

— Не-а, я тут все выходы и входы выучил, — преувеличил, как всегда, свои возможности Славка.

— А где твои родители?

— Они на соревнованиях сначала были, а сейчас… я и сам не знаю, — честно признался Славка, который не уловил подвоха в вопросе.

— Ах ты один? Самостоятельный, погляжу. А представь, что папа и мама уже вернулись с соревнований, а тебя все нет и нет. Они же будут беспокоиться, может быть, даже уже ищут свое ненаглядное чадо. А ты, видите ли, игрушки тут выбираешь. Ты где живешь?

Этот вопрос был ему хорошо знаком. Его адрес почему-то всегда начинал интересовать взрослых, которые бывали недовольны Славкиным поведением. В этом вопросе Саночкин всегда слышал угрозу, мол, сейчас же пойдем к тебе домой и нажалуемся твоей бабушке, какой ты неслух.

— А я из другого города приехал. На эсрукси… то есть на эксруксию… ну в музеи.

Танечка окинула экскурсанта наметанным глазом и все поняла:

— Так, турист, пойдем-ка со мной. Не бойся, у нас есть специальные взрослые, которые помогают потерявшимся детям… из других городов.

И с этими словами хотела взять Славку за руку, но тот был готов к такому повороту событий. «Знаем мы ваших специальных взрослых», — мелькнуло в голове первоклассника, и он, как с низкого старта, припустил от Танечки по длинному проходу, который к этому времени уже обезлюдел. Добежав до первого перекрестка, он не помчался дальше к выходу, а, по всем законам детективного жанра, не задумываясь, повернул, чтобы запутать следы. Увидел какие-то широченные двери в глубине огромного зала, юркнул в них… и оказался в темноте. Это было подсобное помещение отдела игрушек. Под самым потолком горела неяркая лампочка, и, пока глаза его не привыкли к темноте, Славка, не разбирая, что вокруг, втиснулся между какими-то предметами, сжался. И притих. Пускай теперь ищут… что он, дурачок — сих собаками знакомиться? Только все это его немного смущало, он-то планировал как раз совсем наоборот: собирался сам догонять преступников, а не смываться, как маленький, от взрослых.

А тем временем наступила обычная ночная жизнь магазина. Сергеич и Костик молча готовились к ночному дежурству. Они теперь почти не разговаривали. Толстяк (представляете!) все-таки наябедничал директору на Костика — дескать, тот книги почитывает во время охраны универмага. Однако сейчас толстый хозяин собак вдруг ни с того ни с сего заговорил… да еще медовым голосом:

— Константин, я, как старшой среди нас обоих… раз уж сам Игорь Николаевич назначил меня тобой командовать, могу тебе выходной сегодня выделить… Ты это… того. Иди домой. Книгу почитай про чего-нибудь умное, картинки посмотри, а можешь и учебник какой-нибудь выучить. Разрешаю.

Костик изумленно уставился на своего напарника: не похоже, чтобы тот так быстро перевоспитался и добреньким сделался. Да к тому же книжки полюбил. Костик удивился, но со службы и не подумал уходить. Молодец, студент! К своей работе надо добросовестно относиться. Если он еще перестанет учебники читать во время дежурства, его могут и наградить. Премию дать. Он же в принципе трудолюбивый. А я вам скажу: у меня прямо сердце замерло — так я испугался, что добрый Костик уйдет домой. Он же не знает, что коварный Сергеич просто хочет облегчить воровство Гогова и Магогина. Ведь именно сегодня Сергеич получил задание от Любима Сысоевича — спрятать астрономов после закрытия. И уже, кстати, успешно справился с ним. Показал им надежное место в кладовке.

— Ну чего ты, Константин, иди домой… отдохни, никто не узнает, раз я разрешил, — не унимался собаковод.

— Спасибо. Мое место здесь. На посту.

Вот как ответил! Как настоящий солдат.

— Ну как хочешь, — прошептал Сергеич и еще тише добавил, чтобы Костик не слышал: — Щепок ушастый.

Сергеич покормил своих больших лохматых собак, а потом направился в обход — проверить, все ли покинули здание универмага. Но перед этим навесил на себя разные штучки: ну, например, ему правилось, что у него есть рация. Ну и что ж, что она не работает, зато, по его мнению, это его украшает. Прицепил зачем-то себе на ремень пустую кобуру, а с другой стороны приладил противогазную сумку (она ему тоже нравилась), в ней лежали пирожки, и еще — пристегнул наручники. Они повисли у него сзади, где спина. Охранникам, вообще-то говоря, не полагались наручники, но толстяк видел в кино, что американские полицейские всегда ходят с ними, поэтому он достал себе такие же и теперь, когда передвигался, издавал веселое позвякивание. Конечно, ему все это мешало, тянуло и даже раздражало, но ему так хотелось походить на американских полицейских, что он терпел.

И вот идет этот неуклюжий супермен, ремни скрипят, наручники бренчат, а сам сопит и фыркает от своего лишнего веса и ненужного груза. Хорошо, американские полицейские не видят, а то обиделись бы. По не надо его недооценивать. Он опытный охранник, поэтому обходит все потаенные закуточки и темные закоулочки — в надежде поймать хоть кого-нибудь. Всюду сует свой нос. У него такая метода: тихо подкрадывается и резко заглядывает за дверь. А вдруг там кто-то притаился. Сразу напугается.

Только возле одной незаметной двери остановился, покашлял как-то деликатно, огляделся по сторонам и, убедившись, что вокруг пусто, постучал три раза по косяку. Это он условный знак подал. Потом припал к замочной скважине.

— Скажите, а где можно купить американский шкаф? — прошептал он, стараясь даже не шевелить губами. Это он так конспирацию соблюдал.

— Откуда мы-то знаем. У нас такого нет. Мы тут прячемся, — прокричал из-за двери Гогов.

— А шкафами торгуют в мебельном отделе, — резонно добавил Магогин.

Услышав это, Сергеич потерял бдительность, позабыл про осторожность. Рывком открыл дверь. И заговорил слишком громко для хитрого конспиратора:

— Вы что?! Пароль забыли?! Хотите операцию провалить?

— Какую такую операцию? Мы что, в больнице? — испугался растерявшийся Гогов.

И тут же затараторил Магогин с набитым ртом, который, естественно, опять что-то ел:

— Это же магазин, а в больницу мы не собираемся, там заставляют горло полоскать и таблетки есть! А мы сейчас компьютер воровать будем, чтобы зиму отменить, а потом не закаляться и никогда не болеть.

— Тсс, — зашипел Сергеич. — Вы что, с ума спятили? Забыли, как мы договаривались? Я вам задаю секретный вопрос, то есть пароль, а вы отвечаете секретным ответом. Как в кино. Снова давайте! — С этими словами Сергеич с силой захлопнул дверь кладовки.

Он опять покашлял, постучал осторожно три раза и, перейдя на шепот, задал тот же вопрос. Приложил ухо к щели между створками. Услышал, как Гогов с Магогиным заспорили. Понятно, что секретный ответ они уже давно забыли и теперь обвиняли в этом друг друга. У Сергеича лопнуло терпение, он распахнул дверь и прокричал на весь магазин:

— Последний раз повторяю! Слушайте внимательно: значит, сначала я спрашиваю, где можно купить американский шкаф, а потом вы четко отвечаете: «Шкафов нету, можем предложить настоящие резиновые сапоги для рыбной ловли». Понятно? Это же так просто. — Он даже постучал кулаком себе по лбу. — Если вы слямзите свой компутер, я получу в подарок сапоги от Любима Сысоевича. И буду в них рыбу ловить сколько захочу. Давайте все сначала!

Сергеич опять подкрался к кладовке, хитро оглянулся и, убедившись, что никого нет (а никого и быть не могло, это-то уж Сергеич знал наверняка), прошептал как разведчик в кино:

— Скажите, пожалуйста, а где тут шкаф продается?

— А вам американский? — раздалось из-за двери.

Сергеич хотел снова накричать на бестолковых воришек, но понял, что сам забыл про «американский» — пароль произнес неправильный. Откашлялся и, не зная, как свалить всю вину на астрономов, с досады взял и пнул дверь ногой.

— Кто там? — вежливо поинтересовался Гогов.

— Кто, кто… Запутали меня… Хотите, чтобы я без резиновых сапог остался по вашей милости? Все заново!

На этот раз Сергеич немного порепетировал. Повторил про себя сначала секретный вопрос, потом секретный ответ. Опять подкрался к кладовке, осмотрелся и… спросил:

— Скажите, а где тут американские сапоги для рыбалки продаются?

— А это, наверное, там же, где и удочки, — честно ответил Гогов.

— А что, шкаф вам уже не нужен? — В проеме появилась взлохмаченная голова Магогина.

Сергеич схватился двумя руками за голову. Издал звук, похожий на рык своих питомцев, и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошел прочь, позвякивая амуницией. Ну никак у него не выходило, как у настоящего героя из фильма.

Намучившись с бестолковыми астрономами, охранник впал в такую ярость, что теперь он готов был поймать даже директора универмага — так ему хотелось душу отвести и отыграться на ком-нибудь. Поэтому он с удвоенной энергией вынюхивал посторонних. Ну директора, допустим, он, конечно, испугался бы, а вот уборщицу какую-нибудь сейчас бы изловил с удовольствием и попугал бы ее как следует. Но никого, как назло, не было.

И вдруг Сергеич увидел, что дверь подсобного помещения в отделе игрушек как-то неплотно закрыта. Будто кто-то шмыгнул туда, а щелочку впопыхах оставил. Ага! Чутье подсказывало — там кто-то есть. И точно! В эту самую секунду из-за двери раздался приглушенный грохот — что-то шлепнулось на пол. Его глаза сузились, походка стала пружинистой и хищной, прямо как у собаки на охоте. Он сделал два неслышных шага к подсобке…

Глаза привыкли к темноте, и Славка стал различать предметы, среди которых он свернулся комочком. Это были детские спортивные товары: коньки, лыжи, санки — все то, что так необходимо зимой каждому человеку. Новые лыжи были завернуты в яркие бумажки, прямо как конфеты, а рядом стояли лыжные палки — выстроились, как на выставке. Он восхищенно смотрел на все эти сокровища, и даже решил погладить одну пару, но вдруг она предательски накренилась, а затем с шумом грохнулась на пол. Теперь он уже не рад был, что пустился в это приключение. Ему было так страшно, что он боялся даже поднять голову и оглядеться, ему мерещилось, что злой Сергеич вместе со своими голодными собаками вот-вот ворвется сюда и… Он честно боролся со страхами, старался думать про приятное: про что-нибудь вкусное или смешное, но никак не получалось — все мысли возвращались к собакам. А когда так подло упали эти предательские лыжи, он отчетливо услышал, как снаружи за дверью что-то забренчало — ему показалось, что кто-то подходит к двери, и сердце его учащенно забилось. Как у того мальчишки в горах, про которого рассказывала бабушка…

…Сергеич уже протянул руку, чтобы резко толкнуть дверь и ворваться в помещение, где как раз и прятался наш незадачливый герой… но именно в это мгновение неожиданно услышал позади себя громкий голос:

— Простите, вы не подскажете, который час?

Охранник крутанулся на своих кованых каблуках и воткнул свои прищуренные глаза-льдинки в высокого человека. Тот стоял, словно под проливным дождем, в плаще и под огромным раскрытым зонтом. А через плечо у него висела ярко раскрашенная коробка для лотерейных билетов. Он стоял как ни в чем не бывало. И даже вежливо улыбался. «Ну сейчас, противный лотерейщик, ты у меня узнаешь, почем фунт лиха! Я тебе так нервы помотаю, что забудешь, как по ночам шлындать по магазину», — злорадно подумал Сергеич и уже набрал побольше воздуха, чтобы накинуться с бранью на доброго лотерейщика, но тот опередил его, произнеся:

— Вы извините, что я немного задержался после закрытия. Не мог найти, где тут американские шкафы продаются, — учтиво и подчеркнуто спокойно сказал человек с зонтом.

У Сергеича от этих слов похолодело в животе и забулькало в коленках. Набранный воздух со свистом вырвался наружу. Неужели подслушал их тайный сговор? Узнал их пароль?! Сергеич так испугался, что тут же забыл про грохот в кладовке. Да еще с перепугу взял и выболтал секретный ответ:

— А у нас… того, шкафов-то и нету, вы не думайте. У нас даже сапог… резиновых… для рыбалки не имеется. И не надо. Зачем это они нам? Мне Любим Сысоевич ничего такого не обещал… если мы компутер… укррр… — Сергеич двумя руками зажал свой рот и уставился на лотерейщика.

— Ну в таком случае, если вас не затруднит, будьте любезны, проводите меня до выхода, пожалуйста, — попросил высокий человек и так улыбнулся своей усталой и доброй улыбкой, что Сергеич с готовностью бросился к нему, ну прямо как к директору универмага.

Взял его нежно под руку и повел к выходу со словами: «Пожалуйста, пожалуйста… только не споткнитесь, здесь ступенька… нам шкафы ни к чему… не знаем никаких шкафов, не видели… Осторожненько, поворотик… мы рыбку и без сапог резиновых… словить можем, в калошках…»

Славка отлично слышал все, что произошло минуту назад за этой спасительной дверью, которая отделяла его от ночных кошмаров магазина. И хотя опасность миновала, он все еще боялся дышать — притаился, как мышь в амбаре, ни жив ни мертв. «Надо было все-таки взрослым рассказать», — мелькнула в его голове первая здравая мысль. Но, подумав еще немного, он с грустью понял, что рассказать-то ему некому. Бабушка в больнице, Зоя Михайловна не поверит… Вот если бы мама и папа наконец приехали к нему со своих соревнований… тогда он, конечно… сидел бы сейчас в засаде со своим папой, и ему не было ни капли страшно… И Славка представил себе, как сильная и большая мужская рука ложится ему на плечи. И на секунду ему стало легко и покойно. Но, вернувшись мыслями в темное подсобное помещение, Славка немного поежился. А так ведь получается — ему не с кем поделиться своими проблемами на всем белом свете. И Славка остановился в своих рассуждениях на том, что судьба города теперь в его руках. Так сложилось. В его маленьких, но не таких уж и слабых, даже можно сказать — сильных руках, потому что он уже четыре раза подтягивается на турнике, не то что Гвоздь, который может подтянуться всего три жалких раза, и то еле-еле. И Славка, не останавливаясь на этом приятном сравнении, опять пустился сочинять всякую небывальщину о том, как он победит всех негодяев на земном шаре.

Костик привычно смотрел на экраны мониторов, которые были точь-в-точь как черно-белые телевизоры, только они все время показывали скучные передачи. Он видел пустые залы, темные галереи и много-много вещей, которые сейчас никому не были нужны. Только с наступлением нового дня включат свет, откроют двери и люди снова хлынут в этот лабиринт: товары, кассы, кафе, лотереи и игровые комнаты. Начнется яркая и цветная жизнь, вещи снова станут желанными и красивыми, а главное — время от времени на одном из экранов будет мелькать одна очень симпатичная девушка. Он все чаще вспоминал эту замечательную девушку, которая каждое утро скрывалась за темно-синей тканью одной из витрин. Конечно, она ему очень нравилась, но он же не мог об этом сказать ей просто так. Она его совсем не замечала, и от этого Костику становилось совсем печально.

Он теперь больше не читал книжек, а внимательно вглядывался в пустое пространство универмага и бдительно сторожил. Игорь Николаевич был очень недоволен тем, что Костик готовится к экзаменам во время дежурств. И студент торжественно пообещал, что впредь этого не повторится. И честно держал свое слово.

— Ну что, толстяк, пора? — прошептал Гогов в тесной каморке.

— А ты, дылда, еще раз так назовешь меня, я тебе больше не дам откусить от моего бутерброда, — обиделся Магогин.

— Да ладно. Ты помнишь, где компьютеры продаются? Я чего-то уже забыл, куда нам идти за ними.

— А я и не знал. Это же ты должен был вызубрить.

— А почему чуть что — сразу Гогов?

— Потому! Я вот о чем должен помнить! — С этими словами Магогин достал из кармана маленький пакетик. — Вот моя задача. Когда собаки побегут воров ловить, я должен себя посыпать этим порошком, и они меня не учуют. Они же только по запаху врагов могут найти. По следу. Так толстый охранник с наручниками объяснил.

— А мне дашь немного посыпать на себя? — заканючил Гогов.

— А тебе-то зачем?

— Чтобы они и меня по запаху не нашли, а то еще покусают.

— А будешь меня толстяком обзывать?

— Честно?

— Говори самое честное слово.

— Ну буду.

— Ну тогда не дам. Пускай тебя собаки учуют и набросятся.

— Ну, Магогин, чего ты… ну ладно, я пока воздержусь тебя толстяком называть.

— Ну тогда на, насыпь на себя немного. Только чуть-чуть. Мне побольше оставь. Я собак с детства боюсь.

И братья-астрономы начали себя обсыпать порошком, который им выдал Сергеич. Уж не знаю, что это был за порошок, продается ли он в аптеках и как он по-научному называется, но заявляю — он имел уж больно какой-то неприятный и резкий запах. Прямо скажу — просто хотелось пальцами нос зажать. Не французские духи, уж точно.

…Костик заметил непонятное шевеление на одном из экранов. Вот те раз! Два каких-то типа крадутся по первому этажу. Костик уже хотел броситься их ловить, но вдруг заметил, что Сергеич им что-то объясняет, как будто показывает, куда идти. Костик успокоился. Подумал, что это какие-нибудь его друзья-дрессировщики. Потому что он знал: именно сейчас по залам понесутся два огромных лохматых пса. Они с лаем и рычанием помчатся по всем этажам и отделам, и горе тому, кто окажется на их пути. Костик посмотрел на другие экраны и замер… Недалеко от темной парочки он заметил маленькую фигурку, которая кралась вслед за странными посетителями. «А это еще что за явление? — растерянно подумал молодой охранник. — Куда Сергеич-то смотрит со своими дружками? Может, он сегодня собакам дал выходной вместо меня?» — вертелось в его голове, но беспокойство усиливалось. Он уже ничего толком не понимал. И в эту минуту он увидел, как в начале длинной-длинной анфилады залов появились два свирепых пса. Они дружно кинулись навстречу людям. Тем двум и еще мальчишке, который, прячась за прилавками, пробирался за ними…

Славка опять поверил в свои силы и теперь, как лазутчик в фильмах про войну, пробирался за Гоговым и Магогиным, которые шли, переругиваясь и толкаясь, и спорили из-за порошка, зажав носы, каждый хотел себе заграбастать побольше. «Сейчас подберусь поближе и закричу им в ухо, чтоб перепугались, ишь ты, зиму захотели отменить… не на того нарвались… у Эльки такие классные лыжи, а они снег хотят заменить на дождь… не выйдет, а потом Гвоздю расскажу… только он не поверит…» — путались в Славкиной голове разные мысли.

В следующее мгновение в этой голове все окончательно смешалось… Поэтому мне придется рассказать о случившемся без помощи Славки. Но перед этим давайте перенесемся на секунду в больницу к бабушке. Только на секундочку, честное слово.

Бабушка в эту ночь никак не могла уснуть. Ее терзали какие-то нехорошие предчувствия. Она долго всматривалась в темноту за окном, словно это был экран ее компьютера, но там ничего не было, только капал дождь и голые ветви устало шумели, словно вздыхали. «Я слышу лай собак в завываниях ветра, — думала она, — сколько живу, а такой промозглой осени не припомню». Она прошлась по палате. Потом вышла в коридор. Подошла к другому окну.

— Не спится? — поинтересовалась молоденькая медсестра, которая бдительно несла дежурство на своем медицинском посту.

— Мне слышится лай собак где-то под окнами.

— Ну что вы, это вам кажется. Просто ветер завывает.

— Нет-нет. Вслушайтесь… — Бабушке становилось все тревожнее и тревожнее.

Вдруг она почувствовала, что кто-то бережно взял ее за руку. Она обернулась и увидела высокого доктора. Он стоял в белом халате, взяв ее под локоть своей большой и теплой ладонью, а на другой его руке висели мокрый темный плащ, зонтик и еще какая-то разукрашенная коробка на длинном ремне. Она очень странно смотрелась в этих стенах. Как будто эта веселая коробка была совсем из другого мира — легкомысленного и беззаботного.

— Не волнуйтесь. Вам надо успокоиться и лечь в постель, и тогда вам обязательно приснится что-нибудь светлое и хорошее, — сказал он с обычной своей улыбкой, но сейчас она была какой-то особенно грустной.

— Мне сегодня очень-очень тревожно, доктор. Прислушайтесь к ветру, вы слышите? Никто мне не верит, но я отчетливо слышу, как лают какие-то недобрые псы…

Псы не просто лаяли. Из их глоток рвалось рычание и даже хрип. Славка сначала уловил ушами новую опасность и только потом заметил вдалеке две серые тени, они, словно две тучи — бесформенные и размытые, стремительно неслись, почти не касаясь пола, точно гонимые ветром. Раскаты их хриплого лая становились все громче, усиливаясь и умножаясь эхом, которое прокатывалось волнами по пустым залам и сонным прилавкам. И столько обрывков разных мыслей пронеслось в Славкиной голове, что никто бы не мог отделить один от другого, они, как брызги в бурлящем потоке, слились в одну всепоглощающую воронку, но это уже была не мысль, а чувство. Это был страх. Славка ощутил себя таким беспомощным в этом мире, что стало нестерпимо обидно и горько.

Он никогда раньше даже и не догадывался, какой он беззащитный.

Даже тогда, когда сделал свое самое грустное в жизни открытие — это было первого сентября, когда все дети пришли на первую линейку, на свой первый звонок. Пришли со своими мамами и папами. И вдруг, среди веселого гомона, букетов цветов и осеннего солнышка, его бабушка нежданно-негаданно заплакала. А все другие улыбались. Только она одна вытирала глаза платком. Он в тот день ничего ей не сказал про свое открытие, но именно первого сентября он почему-то раз и навсегда понял, что его мама и папа уже никогда не приедут к нему со своих соревнований. Но даже тогда он не ощущал такого горького чувства одиночества.

Все эти переживания мелькнули, уместившись в одно-единственное мгновение под нарастающий рев лютых зверей, и больно-больно кольнули в самую глубину его окаменевшего тела.

Из оцепенения его вывел истошный крик. С другой стороны длинной-длинной галереи бежал не разбирая дороги какой-то человек.

— Нельзя-я!!! Стоя-ять! — срывал свой голос Костик, который даже не соображал, кому он кричит — то ли собакам, то ли этому мальчишке, который и так остолбенел между ним и собаками.

Если бы на дистанции стояли спортивные судьи с секундомерами, они бы зафиксировали новый мировой рекорд. Так еще никто никогда не бегал. Только это был бег с препятствиями. Костик перепрыгивал через прилавки и турникеты, ронял манекены и разные магазинные товары. Падал и поднимался…

— Нельзя-я! Это же ребенок! Не трогать! Фу!!! — кричал он злобным псам, которым было все равно: ребенок ли это, охранник ли Костя или кто-то еще.

Они были натасканы своим злобным хозяином хватать любого. Только вот подлетев к Гогову с Магогиным, которые с перепуга забрались на высокие вешалки и задрали ноги, эти рычащие псы почти не обратили на них внимания. Лишь поморщились, понюхав воздух, и с новой силой бросились к намеченной жертве — мальчику в коричневой курточке…

Расстояние между Славкой и двумя лохматыми волкодавами быстро сокращалось, и казалось, что в следующую секунду желтые клыки вопьются в Славку, он закрыл лицо руками…

— Беги ко мне-е-е!!! — услышал Славка голос Костика, еле-еле перекрывавший лай собак.

Славка сначала попятился, а потом все решительнее и решительнее побежал навстречу своему спасителю. И вовремя.

Костик успел в самый последний миг… Сумел каким-то чудом подхватить Славку на руки и запрыгнуть с ним на прилавок. Но один пес успел вцепиться Костику в ботинок, однако сильный и тренированный охранник ловко отбросил кусачего пса, да так, что тот кубарем пролетел несколько метров.

Лай несся снизу. Но страх прошел.

Славка впервые в своей жизни почувствовал, что, даже если он и расплачется, как девчонка, никто над ним не будет смеяться. Он, еще ничего не понимая, прижался к Костику, но силы уже покидали нашего героя. «Вот, наверное, так бы меня всегда защищал мой сильный папа, если б он смог вернуться ко мне со своих соревнований…» — но это была последняя мысль, потому что все напряжение последних дней и сегодняшние переживания все-таки взяли верх над маленьким человеком. Он провалился в какую-то пропасть.

А Костик стоял, подняв мальчишку, и не мог отдышаться. Казалось, ему не хватало всего кислорода в этом огромном магазине; широкая грудь вздымалась, а в горле клокотало. Он уже не обращал внимания на беснующихся псов, а только повторял как заведенный, жадно глотая воздух: «Нельзя… это ребенок… нельзя… ведь это ребенок… нельзя…»

Глава 24. Утро

Синее полотно, закрывающее Яну от посторонних глаз, резко вспузырилось, откинулось, и на пороге материализовалась Танечка.

— Обед! — оповестила она. — Хватит надрываться, пора расслабиться! Не знаю, как у тебя от твоих красок, а у меня от всех этих кукол и машинок голова уже набекрень. Давай, давай, Леонардо да Винчи, закругляйся.

— Уже? Я думала, что до обеда еще часа два, — удивилась Яна. Она увлеклась и не заметила, как промчалось полдня. В последнее время у нее все получалось, она работала быстро, весело, с огоньком, впрочем, как и положено. — Что новенького, Танечка? Ты у нас в курсе всех новостей.

— Тебя интересуют международные или местные?

— Ну начни с местных. Международные я по телевизору узнаю.

— Тогда слушай. Во-первых, я выяснила, как зовут того Алена Делона из охраны…

— Да ты что! Ну и как?

— Костенька!

И две взрослые девушки засмеялись, как маленькие девчонки из первого класса, ну максимум — как из второго. Будто это так смешно.

— Почему Костенька? Он так тебе представился, что ли? — недоумевает Яна. Но делает это на ходу, подружки уже приближаются к буфету.

— Да нет. Просто я теперь всех людей называю уменьшительно-ласкательными именами. Профзаболевание у меня такое. Понимаешь, чтобы мамаши или папаши покупали своим чадам игрушки, приходится нравиться не только малышам, но и их родителям. Вот и сюсюкаюсь с девочками и мальчиками — Машенька, Пашенька, Петенька…

Яна и Танечка стоят в очереди и тихо перешептываются, как две сплетницы, только периодически взрываются смехом.

— Я, представляешь, уже и так и сяк перед ним, а он даже не подойдет ко мне, не спросит, как меня зовут. Ходит мимо нашего «Детского мира» со своими книжками под мышкой. Будто в библиотеку бегает.

— Он, наверное, еще и учится. Учебники читает.

— Точно! Пришлось узнать в отделе кадров: имя, семейное положение и все прочее. Не женат, студент, был в армии. Ах да! Мастер спорта! Как и ты.

— Да господи, Танька, какой я мастер спорта! Тысячу лет уже не вставала на лыжи.

Как только подружки уселись за отдельный столик, телетайпная лента информационного агентства под названием «Танечка» заработала еще энергичнее.

— Да, Янка! Самое главное! Чуть не забыла. Представляешь, у нас ночью два ЧП случилось!

— Да ну?!

— Во-первых, из «оргтехники» испарились компьютер, монитор, модем и всякие такие умные железячки с проводами! Причем улетучилась самая лучшая и дорогая техника. И, представляешь, никого не поймали. Никто понять не может, как воры проникли в магазин и, главное, как смылись…

— Воришки, они такие. Ужас. А еще какое ЧП?

— Слушай! У нашего Джульбарса…

— У кого, у кого?

— Ну Сергеича — толстяка, который работает с Костенькой… Это я его Джульбарсом окрестила, потому что он бегает со своей сломанной рацией и кричит, как недоразвитый подросток: «Сокол, Сокол! Я Джульбарс, ответьте!»

Танечка так похоже спародировала Сергеича, что Яна опять захохотала в салфетку.

— Янка, ты слушай дальше… Ну вот, у этого Джульбарса есть злющие собаки в подвале, они магазин охраняют после закрытия, так представляешь, говорят, они сегодня ночью загрызли какого-то мальчишку маленького…

Яна резко перестала смеяться:

— Какой кошмар!

— Вот так! Ребенка не пощадили, представляешь? Мне это рассказали девочки из «зимней одежды». Говорят, он просто заблудился… и воровать ничего не собирался.

— Как это ужасно, Танечка! Настоящих воров они не тронули, а безобидного мальчика… А может, он всего-навсего не сумел выйти: в этом лабиринте даже взрослый не сразу выход найдет.

— Вот именно! Знаешь, Янка, у меня как раз вчера такой случай был: припозднился один такой пострел, мы уже заканчивали работу, а он мокрый, как цуцик, сразу видно: только что с улицы заявился, видите ли, игрушки рассматривать. Я, естественно, к нему, а он — от меня со всех ног. Может, с испугу и забежал в подсобку, спрятался сдуру.

— Вот-вот. А потом эти волкодавы его нашли. Я спокойно думать не могу об этом!

Веселье как ветром сдуло с подружек. И аппетит заодно. Яна особенно встревожилась. Даже к пирожному не притронулась.

— Ой, Танька, да может, это и есть твой вчерашний пострел? Давай узнаем! А как выглядел тот промокший мальчишка-то?

— Ну как… Они у меня все уже смешались… Обычный такой… Помню только, что где-то я его раньше видела, по-моему. Вспомнила! Куртка у него такая затрапезная, бедненькая, коричневого цвета, рукава короткие. На спине и груди — красные буквы… Ой, что с тобой?

У Яны в глазах застыл испуг, а рука ее невольно легла на грудь. Губы художницы прошептали короткое слово: «СПОРТ». Но в этом шепоте еще теплилась надежда, в нем слышался вопрос, мол, ведь не было же на той курточке этого слова…

Танечка упавшим голосом затушила искорку надежды:

— Ой, точно, точно… на куртке… «Спорт»…

А в следующее мгновение Яна уже выбежала из кафе.

Дежурство уже давно закончилось, но Костик не спешил домой, он листал свои конспекты — теперь можно, но задержался он вовсе не из-за своей тяги к знаниям, он мог бы с большей пользой готовиться к зачетам, например, в читальном зале, он не спешил из-за мальчугана, который все еще сопел, накрытый его курткой. У детей сон всегда возьмет свое: если не удалось ночью, заграбастает все утро, да еще день прихватит.

Тишина внезапно оборвалась. Дверь даже взвизгнула от обиды. «Опять ногой! Ну погоди, собаковод…» — Костик решительно встал. Но в комнату влетел не толстяк, а порыв ветра, можно сказать — почти что вихрь, пригляделся — а это художница.

— Где ребенок?! — обдало охранника вместо «здрасте».

И замолчала. Костик приложил палец к губам:

— Тсс.

Глава 25. День

Это был именно он. И никто другой. Та же своевольная челка, те же вздернутые от удивления брови, та же вязаная шапочка, сейчас она выглядывала из-под щеки. Всегда облитый дождем и вечно продрогший мальчуган, карауливший свое одиночество возле ее витрины, в эту минуту самозабвенно посапывал под форменной курткой с чужого могучего плеча. При взгляде на это сонное царство даже зависть брала — дрыхнет, как настоящий пожарник. Цел и невредим. У Яны отлегло от сердца.

Однако она не стала благодушествовать, решительно откинула со лба свои непослушные локоны и устремила строгий взгляд на Костика — будто стрелой из лука пальнула.

— Как вам не стыдно! — двинулась Яна на охранника. — Да как вы смеете! Как смеете маленьких детей травить своими свирепыми псами! Кто дал вам право! Да таких, как вы, надо самих в клетку…

Костик аж залюбовался ею — впервые он видел так близко объект своих тайных наблюдений и секретных грез. Впрочем, он был абсолютно с ней согласен, но возражать не стал — даже отступил на несколько шагов. Чтоб она не ударилась о его широкую грудь, а то надвигается, как велосипедист без тормозов, да еще сворачивать не думает.

— Вы… знаете, кто вы после этого?! — прищурилась художница.

Вопрос не предвещал ничего хорошего, во всяком случае, девушка не собиралась слушать ответ. Ответ у нее уже был:

— Вы бесчувственный мучитель! Вот вы кто!

Нечего и говорить, что Костик с такой отрицательной характеристикой был не согласен. Да, он не идеал, и у него, как и у всех людей, имеются отдельные недостатки, его можно обвинить во многом, например в том, что он иногда вместо работы читал книжки, что порой крепко спал и не слышал будильника по утрам; да чего греха таить, бывало, и на лекциях мог вздремнуть в институте, тем более после ночного дежурства, но то, что он «бесчувственный мучитель», — явный перебор. Он ни-ко-гда не обижал маленьких и ни разу в жизни не мучил животных. Это может подтвердить кто угодно. Но и оправдываться он тоже не умел. Стыдно лепетать, подобно первокласснику: «Это не я… я хороший…» — ну и тому подобное.

— Сейчас же отпустите ребенка! — Шепот Яны мог бы разбудить кого угодно, но только не первоклашку, который всю ночь не спал. — Слышите, сейчас же!

— Но… я не держу его, — развел руками высокий охранник. — Он спит.

Яна открыла рот, чтобы бурно закипеть, но вдруг осеклась. И в самом деле, зачем будить человека, если он отдыхает? Получалось как-то глупо. От досады она даже ногой топнула.

— Ладно! Пускай пока спит, — разрешила художница. А сама подумала: как же ей выпутаться из этого неловкого положения? Выходит, что этот мучитель как бы такой добренький — не хочет тревожить свою жертву, а она, получается, такая бессердечная — хочет! Да уж. Но Яна не привыкла сдаваться. Ей вдруг захотелось этого охранника треснуть портфелем по голове. Или, на худой конец, передразнить его дурацкие интонации, умник какой нашелся… Будто она сама не видит, что мальчуган спит. Вот был бы в руках портфель… В последний раз такое желание посещало ее классе в пятом.

— Хорошо… Я вернусь через час! Но имейте в виду: если мальчика покусали ваши собаки, я вас выведу на чистую воду! — Щелкнула каблучками и шагнула к железной двери. А что еще оставалась? Взялась за дверную ручку и, обернувшись, пригрозила: — И не вздумайте будить мальчика!

Сказала так, будто это Костик настаивал на побудке, а не она сама.

Яна двигалась по Северной галерее, как солдат в почетном карауле: никого не замечала. Ее раздирали непохожие друг на друга чувства: первое — она волновалась за мальчика, и это главное, правда, она немного успокоилось — жив-здоров все-таки… но были и другие чувства, например, второе — она сильно злилась на этого воображалу — высокого охранника, который думает, что он самый умный! Дрессировщик собачий! Самым непонятным было третье чувство — она упрекала себя за то, что она… как чокнутая: «Будить… Не будить», и вообще Яна очень сожалела, что вовремя в руках портфеля не оказалось. Зафинтилила бы — даже глазом не успел моргнуть… Ничего, думала она, вот вернусь через час, малыш уже к тому времени проснется, поговорю с ним, и если его хоть один разик собаки укусили или одежду ему порвали, тогда… тогда я знаю, где самый большой портфель позаимствовать!

— Яночка! Яночка, куда вы так спешите! Старинных друзей не замечаете!

Яна обернулась. У прилавка с калошами ей махал ручкой черный продавец, а улыбка на его хитром лице означала: мы же, мол, старые друзья, нас ведь многое уже связывает, не так ли?

— Ох… здравствуйте, простите, задумалась. — Яна сбавила скорость и направилась к отделу зонтиков, она была рада отвлечься от своих тревожных мыслей.

— Ну как ваш снежочек? Получается, холодненький? — засюсюкал Любим. Он даже изменил своим привычкам: отстал от бедного покупателя, которому уже полчаса предлагал резиновые штаны в полосочку, и весь свой пыл направил на художницу.

— Да так, — неуверенно замялась девушка. — Пока рисую по памяти. Но надеюсь, сегодня увидеть настоящий. Вчера в прогнозе погоды сказали, что наконец-то к нам движется циклон. Со снегопадом!

Улыбка на лице продавца стремительно съежилась. И Любим побледнел, он внезапно сделался бело-серым. Как снеговик в пасмурный день. Только глаза выкатились и потемнели.

— Что с вами, — испугалась Яна, — вы подавились?

— Да нет, — процедил сквозь зубы Любим, прищурил глаза и о чем-то задумался, потом резко спросил девушку: — А вы не ошибаетесь, случаем? Может, вы ослышались или перепутали чего-нибудь?

— Ну что вы! Об этом сегодня весь город судачит. Это, наверное, главная новость, посмотрите, многие даже на небо заглядываются — ждут, когда дождь закончится…

— Ах вот в чем дело, а я-то думаю, почему в моем отделе ни одного человечка… вот единственного обалдуя подловил, да и тот улизнул.

Бедный покупатель, которого так долго дурачил Любим Сысоич, воспользовался заминкой и унес ноги, и, кстати, правильно сделал, зачем ему, спрашивается, рыбацкие штаны в полосочку? Накануне Нового года человеку такие штаны, как говорится, нужны не больше, чем рыбе зонтик. Будь они хоть в горошек, хоть в крапинку.

И вдруг Любим встрепенулся. Будто спал себе спокойно, и неожиданно будильник зазвенел. Мазнул рукой по своим хлюпающим волосам, рывком глянул на часы и засобирался куда-то. Надел томный плащ, застегнулся на все пуговицы, на прилавок поставил табличку «отдел закрыт» и лишь затем вспомнил про Яну.

— Мне нужно срочно отлучиться из магазина. По одному важному делу. Очень-очень важному! Понимаете?

Художница пожала плечами. Ей-то что. Может, у него живот заболел. Любим пулей выскочил из-за прилавка и припустил к выходу. Пробежав несколько шагов и набрав приличную скорость, он внезапно что-то вспомнил, ударил по тормозам и даже проехался по паркету галереи, как по замерзшей луже на тротуаре. Развернулся и трусцой подбежал к ничего не понимающей Яне.

— А давайте сегодня вечером мы с вами снова погуляем, а?

Яна даже растерялась. Но Любим был настойчив:

— Помните, как мы с вами чудесно под зонтиком фланировали? Когда еще спасли мальчишку с пожарной лестницы. Помните?

Если честно, Яна не горела желанием прогуливаться с этим продавцом, но в эту минуту ей почему-то вспомнился высокий охранник, и злость на этого студента-дрессировщика с новой силой вынырнула из глубин ее памяти, и совершенно неожиданно для самой себя она согласилась:

— Ну что ж, давайте. Я все равно собиралась по первому снегу потоптаться.

— По снегу, говорите… Посмотрим еще, по какому такому снегу, — зловеще проговорил Любим, ухмыльнулся и добавил: — Ну до вечера, снегурочка.

…Мониторы показывали свои ежедневные передачи: черно-белые люди суетились в черно-белом магазине. Ничего интересного, по телевизору такое никто бы смотреть не стал. Лишь веселая мелодия вносила в этот серый мир краски — она волнами накатывала из приемника Костика.

Устроившись с ногами на стареньком диване, Славка пил чай из кружки своего спасителя, поглощал белоснежное пирожное, доставленное Танечкой из буфета. Сейчас ему нравилось все: и внимание к собственной персоне, и отсутствие зубной щетки, и, понятное дело, сладкий завтрак. Не говоря уже о том, что все это происходило вместо уроков.

Костик уже собрался, стоял у двери со своей сумкой, набитой учебниками, — ждал, когда Славка допьет-доест, надо бы эту находку доставить родителям, а то они от беспокойства, наверное, уже с ума спятили.

А вот Танечка времени не теряла — она то и дело поправляла волосы и загадочно улыбалась. Старалась повернуться к Костику правой щекой, у нее был очень милый профиль — вздернутый носик и родинка, как раз с правой стороны. А что же Костик? А ничего — рукой все время дергает — это он на часы нетерпеливо посматривает. Будто на самолет торопится. Другой бы на его месте уже давно заметил, как девушка старательно глазки строит, и пригласил бы ее, например, в кино, а этот все, видать, про свою библиотеку думает.

— Ну что, брат? Пора? — вроде как вопрос прозвучал. Но Славка понял: никто его особо не спрашивает. Так взрослые командуют.

Когда они вышли в шумный торговый зал, Славке показалось, что ночная история всего лишь очередная фантазия, не может быть, чтобы в таком нарядном и благополучном месте творились такие ужасные вещи после закрытия. Он поежился от собственных воспоминаний. И в этот момент высокий охранник, который до сих пор не то что не поругал его за полуночные приключения, а даже не поинтересовался, как его фамилия, вдруг протянул ему свою большую ладонь. Наверное, побоялся, что Славка потеряется и опять с ним придется возиться. И снова, как в первый раз, Славка с готовностью подал ему свою руку.

Шагать стало веселее, теперь понятно, почему малышня любит тащиться за руку: можно глазеть по сторонам и не думать, куда ступаешь, да и ногам легче.

Навстречу, засунув руки в карманы, вышагивал мальчишка. Его пасла мама, она, бедняга, семенила за своим чадом зигзагами и, завидев что-нибудь важное в витрине или на прилавке, истерично восклицала: «Тоша, я тебе сказала: ни на шаг не отходи от меня. Стой! Жди меня на месте, я на минутку! Я кому говорю?! Тоша!» А Тоше хоть бы хны, Славка по глазам понял — Тоша потеряться мечтает, заблудиться и не слышать этих ежеминутных окриков. Странно. Славка чувствовал совсем другое — он бы шел так сколько угодно, шел, послушно повинуясь сильной руке, которая твердо сжимала бы его ладонь. «Наверное, думает, что мы с папой за игрушками идем», — сама собой сформировалась хвастливая мысль. Но мальчишка даже не заметил Славку.

На улице Славкины ноги сразу же промокли, всю ночь шел ливень, и, судя по всему, наводнение было не за горами. Прохожие, как кузнечики, прыгали через лужи, обгоняли, как им казалось, папу с сынишкой и, шлепая по грязи, ругали синоптиков, которые зря обнадежили — наобещали снега, а им и не пахло. Никому не верилось, что снегопад хоть когда-нибудь начнется.

Когда Славка поднял глаза к своим темным окнам, лицо закололи иголочки — холодные дождевые капли. Сквозь черные стекла их с бабушкой комнаты смотрела пустота.

— Дальше сам дорогу найдешь?

— Найду, — покивал вязаной шапкой прогульщик уроков.

— Я уж не буду подниматься.

Славка не знал, что сказать. Спасибо? Как-то язык не поворачивался. А Костик тоже медлил, помолчал минуту и вдруг улыбнулся:

— Влетит тебе. Чувствую, не погладят тебя по головке родители. Ох не погладят! Я б на месте твоего отца тоже всыпал бы. Мать, наверное, поседела за эту ночь.

Славка пожал плечами. А что ответить? Он вовсе не против — пускай бы кто-нибудь ему всыпал. Пусть бы мама и папа хоть каждый день его наказывали, он бы не обижался. Но такое ведь не скажешь незнакомому человеку. Вот он и молчал как немой.

— Ну ты не дрейфь так уж сильно. За свои поступки надо отвечать. И вот еще что. Пообещай мне, что без папы и мамы больше не будешь приходить.

Этого Славка точно не мог пообещать. Что же получается, ему туда вообще дорога закрыта? Ну уж нет.

И вдруг ему очень захотелось рассказать этому человеку, почему он на самом деле оказался в магазине. Пускай не думает, что ему просто хотелось поозорничать. Только как начать? Хоть бы спросил.

— Ну чего молчишь?

И Славка открыл рот и спросил:

— А как вас зовут?

— Дядя Костя. Ну ладно, не мокни под дождем, топай. Мне тоже надо поскорее в магазин вернуться. К нам ночью помимо тебя еще гости захаживали. Оргтехнику умыкнули, надо бы следы поискать.

Дядя Костя запрокинул лицо к небу.

— Эх, был бы снег, — задумчиво произнес он, не опуская головы. — На снегу следы сразу видно… Но ничего. А знаешь, именно сегодня синоптики обещали первый в этом году снегопад!

Славка медленно покачал головой:

— Не, сегодня не будет. И завтра не будет. Они украденный компьютер прикрутят к телескопу, и тогда наступит… этот… парниковый… дефект.

— Эффект?

— Ага!

Костик с удивлением посмотрел на малыша. Ну и фантазер, решил он. Поправил ему шапку, съехавшую набок, произнес:

— Ты вот что. Родителям честно скажи — заблудился в магазине, а его взяли и закрыли. Они тебя простят. А про собак не думай. Мы этих собак выгоним. Что это за сторожа такие, которые не смогли воров поймать. Ну все. Беги домой.

И Костик зашагал к арке, которая, как тоннель, соединяла дворик-колодец с Центральной улицей. Славка смотрел вслед, ему многое хотелось сказать этому человеку, который спас его от страшных псов, хотелось поделиться своими опасениями, рассказать про заговор, хотелось, чтобы он знал, что Славка не какой-нибудь заячий хвост, хоть он и боится высоты… много чего хотелось…

Когда Славкин спаситель уже шагнул под каменные своды, он услышал:

— Дядя Костя!

Обернулся. Промокший мальчишка стоял на том же месте.

— Дядя Костя! Собаки не виноваты! Им подсыпали специальный порошок…

Костик улыбнулся и покачал головой — дескать, понимаю, никто не торопится на встречу с папиным ремнем. Но деваться, брат, некуда. Он махнул рукой, мол, не тяни время, двигай к дому.

И больше не оборачивался.

Глава 26. Вечер

Сергеич громко сопел, он надулся и стал еще более выпуклым со всех своих сторон, сейчас он незаметно елозил кончиком ботинка — возюкал носком из стороны в сторону по паркету. Его руки были прижаты к туловищу, словно по команде «смирно», но головушка поникла, да еще выпятившийся живот мешал рассмотреть собственные художества на полу.

— Нет, вы не опускайте глаз, отвечайте! — Игорь Николаевич даже встал и грозно навис над своим директорским столом. — Как могло случиться, что ваши собаки так оконфузились? А? Я вас спрашиваю!

Рядом молчал Костик, он смотрел в окно и тоже чувствовал себя виноватым. Им вдвоем с Сергеичем доверили охранять магазин, а они не справились. Что тут скажешь в собственное оправдание?

Да еще Танечка масла в огонь подливала:

— Игорь Николаевич, мне эти собаки уже давно не нравятся! Мы тут что, государственную границу охраняем, что ли! Да еще должна вам сказать вот что: он детей пугает своими собаками! А знаете, сегодня ночью, между прочим, эти собаки чуть не загрызли одного маленького мальчика?!

— Что? — Голос директора загремел еще громче, будто в него железо добавили. — Этого нам еще не хватало! Как это «чуть не загрызли»? Почему это у нас по ночам маленькие мальчики по универмагу гуляют? Требую объяснений!

Сергеич надулся еще больше — с шумом втянул в себя воздух, мазнул рукавом по своему носу и забубнил:

— А я-то что? Я собачушек выпустил, а они сами к этому паршивцу кинулись… Я-то при чем? Когда они добычу чуют, им лучше не мешать, а то они и покусать могут, чего доброго…

— А как смогли оказаться в магазине настоящие воры? Мы же все двери перед уходом на замки закрываем! — гремел директорский голос, в котором уже не просто железо — чугун ухал. — И почему ваши хваленые собаки кинулись на кого послабее? Почему грабителей не учуяли? А?

Сергеичу стало обидно за своих питомцев. Как это не учуяли, учуяли!

— Так ведь грабители специальным порошком обсыпались! — выпалил Сергеич.

Директор от такого неожиданного признания окаменел. На старшего охранника страшным грузом опустился тяжелый директорский взор. Наверное, металл переместился из его голоса в его взгляд. А тот понял, что сболтнул лишнее, со страху втянул голову в плечи, отчего его живот еще больше оттопырился.

В наступившей тишине послышался негромкий кашель Костика. От волнения он прочистил горло. «Дядя Костя! Собаки не виноваты! Им подсыпали специальный порошок…» — застучало в памяти.

— Игорь Николаич, — начал студент-вечерник, — простите, можно уточнить, а что пропало из оргтехники?

— Что, что!!! Самый лучший компьютер… как корова языком слизнула!

«…Они украденный компьютер прикрутят к телескопу…» В голове студента начала вырисовываться картинка, будто он собирал рассыпанные осколки пазла, один кусочек, второй — вот и фрагмент готов. Многое еще было непонятно, но Костик почувствовал — он сможет справиться с этой головоломкой.

— У меня к вам просьба, Игорь Николаевич, — обратился к директору Костик. — Дайте мне сутки, и я постараюсь найти этих злодеев. По-моему, у меня есть одна маленькая зацепка.

— Хорошо, Шерлок Холмс. Даю вам ровно двадцать четыре часа. — В голосе директора больше не было железа. — Но имейте в виду, — погрозил он Сергеичу, — чтоб никаких собак! С вами, господин дрессировщик, мы еще разберемся…

Эдуард Ильич протер свои очки-велосипеды и водрузил их на нос. Это означало одно: в космосе все спокойно, можно идти домой. Все звезды зажглись вовремя — по своему небесному расписанию, неучтенных и неоткрытых на сегодня больше нет, а кометы поблизости не обнаружены. И главное — не наблюдается опасных метеоритов. От этих можно чего угодно ждать, метеориты иногда прилетают на Землю. За ними глаз да глаз нужен, а то, если не уследишь, кому-нибудь на голову грохнутся. Так что у астрономов, как видите, работа хлопотная, а не шаляй-валяй, как можно подумать, мол, любуйся себе на звезды и ничего не делай…

Нацепив очки, Эдуард Ильич почувствовал приятную усталость. Единственное, что профессор мог делать без своих очков, — это смотреть в телескоп, для этого очки не требуются: в телескопе очень большие линзы, они все увеличивают во много-много раз безо всяких очков. Он посмотрел на часы — скоро начнутся вечерние новости по телевизору, он их никогда не пропускал. Пора на землю.

Если бы вы сейчас захотели увидеть Эдуарда Ильича, то вам пришлось бы запрокинуть голову наверх, и, кстати, у некоторых она бы закружилась. Зал, откуда астрономы следят за ходом планет, самый большой в обсерватории, его раздвижной потолок находится на такой высоте, что не каждый парашютист сможет без страха взглянуть оттуда вниз. А ученые-астрономы каждый вечер садятся в маленькое железное кресло и поднимаются вместе с огромным телескопом к самому куполу. Купол напоминает перевернутую чашу, две половинки этой чаши каждый вечер раздвигаются в разные стороны, и жерло гигантского телескопа устремляется к звездам.

Профессор нажал на большую красную кнопку, телескоп плавно качнулся и вместе с небольшой платформой, на которой ютился Эдуард Ильич, поехал вниз. Старинные железные створки древнего купола натужно заскрипели и устремились навстречу друг другу. Небо скрылось.

Спрятав в сейф свои умные записи, где он аккуратно зафиксировал все небесные метаморфозы, профессор повернул ключ в замке, проверил, хорошо ли закрыта дверца, и повесил ключ на гвоздик. Затем надел плащ, выключил перед уходом свет и зашагал к выходу.

Хлопнула дверь — словно прогремел выстрел: коротко и резко. И раскатистая канонада ответила из разных потаенных уголков зала: бах-бах-бах… будто бы вражеская батарея открыла ответный огонь — это эхо заметалось под сводами старинного здания. И тишина… Но и она длилась недолго, в древнем дворцовом безмолвии раздался щелчок, и острый ослепительный лучик выхватил из темноты ключ. Он все еще покачивался на веревочке.

В кружочке света появилась мертвенно-бледная рука, темная-темная тень медленно наползла на гвоздик с ключом, пахнуло могильным холодом. Брр! Ужас и страх! Рука медленно-медленно потянулась к ключу. Вдруг… еще одна рука, словно наперегонки с первой, начала движение к этому же ключику, и в то же мгновение из гробового мрака возникла третья (!) рука, она была в черной-черной перчатке… А-а-а! — закричал бы каждый, кто увидел бы этот ночной кошмар.

Черная-черная рука… размахнулась и шлепнула по второй руке, а потом сама же и сняла ключ со стенки.

Луч фонарика метнулся и вырвал из темноты взъерошенную голову, на ней пониже волос темнели солнцезащитные очки, затем пятно света прыгнуло вниз и осветило другую голову — тоже лохматую.

— Командовать буду я, — раздалось из темноты, — это вам не осадки измерять на вашей метеостанции, здесь надо действовать с головой.

— А что, у нас голов, по-вашему, нету? — проговорила голова.

— Чего вы деретесь! — всхлипнула другая, видимо, именно ей принадлежала рука, которой только что досталось.

— Цыц! Если б я вас сюда не приволок за шиворот, вы бы до сих пор играли в компьютерные стрелялки. Компьютер нам нужен для дела, а не для игрушек.

— Ну мы же не знали, что сегодня снег обещали!

— Молчать! Я уже не удивляюсь, почему у нас такие «точные» прогнозы погоды, если подобные олухи на метеостанциях работают.

— Лично я не олух, я у него на компьютере выиграл…

— Я первый выиграл!

— А я, может быть, тебе сначала поддавался…

— Да тихо вы! Ищите свою дискету.

Тяжелая железная дверь сейфа медленно отъехала в сторону. Внутри были горы бумаг — диссертация, журнал наблюдений, книжки.

Сразу четыре руки сунулись в эту бумажную груду, разворошили ее, порушили стройные стопки листов, помяли и перепутали страницы и только затем извлекли черный квадратик.

Костик уже несколько минут прыгал через лужи во дворике-колодце, ему во что бы то ни стало надо было разыскать мальчишку. «Вот я балда, не проводил пацана до двери», — корил он сам себя. Где его теперь искать? Как узнать номер квартиры? То, что мальчик сидит дома, — к бабке не ходи, а может, и в углу, кстати, стоит; в ближайшие дни его свобода будет сильно ограничена, родители не скоро забудут эту ноченьку. Ну где? Какой этаж? И спросить, как назло, не у кого!

И все-таки не зря Игорь Николаевич назвал Костика Шерлоком Холмсом. Костик включил свою дедукцию и, как настоящий сыщик, сообразил: нормальные мальчишки обычно собираются в каком-нибудь детском садике, сидят на заборе, прячутся в детских домиках, наверняка и сейчас совсем рядом собралась дворовая команда, они и подскажут, где живет их дружок.

Студент легко перемахнул через решетку забора, огляделся и направился к ветхой беседке.

Танечка вставила батарейки в брюхо самосвала. Единственное, что отличало его от настоящего, — размеры и раскраска: грузовик отливал всеми цветами радуги. Она привычно взяла в руки пульт, похожий на рацию с антенной, и автомобиль ожил, у него зажглись фары, обнаружился голос — толстый гудок, а сам он, по-взрослому зажужжав, самостоятельно двинулся. На этом все самое интересное закончилось, администратор «Детского мира» вынуждена была передать пульт управления неопытному водителю. Тот, естественно, схватил его обеими руками.

Яна рассекала воздух. Не сбавляя шага, она затараторила на ходу:

— Где твой красавчик, где этот Ален Делон противный?

Танечка бросилась грудью защищать покупателей, перехватила художницу и оттащила ее в укромный уголок, к большим коробкам.

— Господи, что случилось, Янка?! Ты сама на себя не похожа!

— Как это — что? Где мальчишка? Куда они его дели?

— Да успокойся. Костик отвел его домой. А сейчас пошел его снова искать.

— Это еще зачем! Мальчик и так натерпелся…

— Твой сорванец что-то знает про стибренные железки. Вот Костик и пошел узнать подробности. Послушай, Янка, он такой умный, обалдеть можно! Сказал: «Дайте мне сутки, и я найду ваши компьютеры!» Во какой. Я тоже хотела с ним напроситься, но он не взял меня… Слушай, а как ты думаешь, я ему нравлюсь?

— Где живет мальчик?!

— Господи, ну ты и вопросы задаешь, я-то откуда знаю. Постой-постой… Костик что-то говорил про двор рядом с лыжной секцией.

Такси мчалось, как «Скорая помощь» к больному. Или как пожарная на пожар.

Костик, пристегнутый на переднем сиденье, обернулся и постарался перекрыть рев двигателя:

— Слушай, твоя фамилия не Репейник случайно?

— Не-а. Моя — Саночкин.

Славка двумя руками вцепился в дверную ручку, его кидало из стороны в сторону, поминутно визжали тормоза, а водитель такси беспрерывно бибикал, одним словом, все было похоже на настоящую погоню, о таком может только мечтать каждый нормальный мальчишка, и повезло не кому-нибудь, а нашему Славке — он уже прикидывал, какими словами начнет описывать все происходящее Гвоздю. Лишь бы поверил.

— Давай, друг, жми на всю железку, — подзадорил Костик таксиста. — Дело государственной важности!

— А чего случилось-то? Чего в обсерватории-то такого государственного? — прокричал шофер, не отрываясь от дороги.

Костик хотел сначала рассказать про снег, про излучатель дождя, про заговор, про все то, о чем минуту назад услышал от паренька, который так некстати увязался за ним — словно приклеился, но вдруг сообразил — ему же не поверят: выглядело то все и на самом деле неправдоподобно. Поэтому ответил коротко:

— Много чего…

— Понял! Секретное задание, — прокричал водитель. — Тайная миссия. Я одного такого уже подвозил. Тайный агент Ноль-ноль, восемь, как он представился. Слушай, а зачем тебе пацан?

Костика это-то больше всего и волновало. Мальчишка все усложнял, теперь надо было не только думать о том, как обезвредить прохиндеев, а еще заботиться о ребенке. Но тот так упрашивал, а потом, когда притормозило такси, посмотрел таким молящим взором, что у Костика что-то дрогнуло внутри. «Ладно, давай, но имей в виду: будешь как рыба помалкивать, чтоб не видно и не слышно!»

Поразмыслив, Костик ответил таксисту:

— Это не пацан, это участник операции.

У Славки аж голова кругом пошла. Эх, ну почему никто не слышит! Потом же ни за что не поверят. Участник операции, болтавшийся на заднем сиденье, напряг мускулы, сжал зубы, а на лицо напустил ухмылочку, как в кино про суперагентов, и стал в уме вспоминать боевые отрывки из разных кинолент. Ну а дальше… дальше сами знаете, куда он унесся в своих вымыслах. За кудыкину гору.

Старинные стены арки, ведущей во двор-колодец, уже давным-давно никем не обновлялись, давненько их не касались руки не то что художников — просто маляров. А вот руки малолетних графиков — касались сколько угодно. Чего стоила только одна надпись: «Эля + Славян = жиних и нивеста». Да-да именно так — «жиних и нивеста». Видимо, самодеятельный плакатист был не силен в вопросах правописания в объеме школьной программы. Были и другие надписи, но их я вообще воздержусь цитировать.

Сейчас стены сделались еще непригляднее — вечерние сумерки, которые скрывали грамматические ошибки, а также истинный возраст облупившейся краски, были безжалостно развеяны светом автомобильных фар.

Во двор осторожно въехал маленький красный автомобиль. И это была не игрушка из «Детского мира», а самая что ни на есть настоящая легковушка. Она вынырнула из-под сводчатого тоннеля, чиркнула фарами по мокрым стенам домов и остановилась под ржавой пожарной лестницей.

Распахнулась передняя дверца, и рядом с авто выросла художница в белоснежном плаще. Первым делом она внимательно осмотрела крыло своей машины: тоннель был узковат, и ей показалось, что, въезжая, она что-то задела и, не дай бог, поцарапала краску. Автомобиль ей подарили мама и папа, Яна им очень дорожила. В тот памятный день, когда любимая доченька закончила Академию художеств и стала живописцем, они и преподнесли ей такой дорогой подарок. Конечно, они ее баловали, это бесспорно, и даже Яна это понимала, но она выросла в очень дружной семье и всегда старалась не огорчать своих родителей. Поэтому и берегла их подарок. Царапин, к счастью, не обнаружила.

Дворик сиротливо затаился, он был пуст и уныл. Сотни окон светились над ним теплым домашним светом, а здесь, внизу, окна отражались в черных холодных лужах. Понятно, что ни одному нормальному человеку не взбредет в голову посидеть на лавочке возле подъезда в такое ненастье. Даже неизменных бабушек, которые все про всех знают, не наблюдалось во дворе. Вот и представьте: как же узнать, за которым из этих окон живет мальчуган? И все ли с ним в порядке? Яну очень тревожило то обстоятельство, что охранник опять направился к малышу, что он хочет втянуть его в свои дела, в поиски пропавших компьютеров, во все эти взрослые неприятности.

Она и сама толком не знала, зачем она здесь, может быть, чтобы остановить этого противного Алена Делона, может, чтобы узнать — не покусали ли мальчишку собаки, может, просто чтобы успокоиться, убедиться, что он уже дома с мамой и папой, жив и здоров. Спроси ее, и она не ответит на эти вопросы. Просто не могла сидеть на месте, и все. Какая-то неосознанная тревога мучила ее, заставляла действовать, гнала неизвестно куда.

Внезапно задорный детский голос прогнал дворовое одиночество:

— Здравствуйте, вы помните меня?!

К Яне приближалась та самая девочка, которая звала на помощь своему застрявшему на лестнице другу. Сейчас-то она улыбалась во всю ширь, а тогда выскочила на Центральную улицу взъерошенная и перепуганная. Но Яна, конечно, помнила ее.

— Привет, малышка, — обрадовалась художница. — Как твой приятель-верхолаз поживает?

— Мишка-то? Нормально. А чего с таким дураком сделается-то?

— О, я вижу, вы настоящие друзья. — Яна улыбнулась, ей были хорошо знакомы подобные интонации.

— Вы не представляете, у него в голове такие тараканы! — Эля закатила глаза к небу, дескать, такие тараканы, что словами не передать. С самой первой фразы она почувствовала в этой тетеньке чуть ли не единомышленницу, во всяком случае — понимающую собеседницу. Сразу видно — в школе настоящей девчонкой была, мальчишкам спуску не давала.

— Небось этих тараканов хорошо портфелем выбивать, — хитро прищурилась художница. — А?

— Это точно, без этого с ними нельзя. А вы откуда знаете?

Яна развела руками и прошептала:

— Если откровенно, я не далее как сегодня испытала точно такое жгучее желание. — Приложила палец к губам: — Но это секрет. На самом деле мальчишки тоже люди, им же больно…

Эту задушевную беседу прервал Мишка — главный объект обсуждения, он, как и Эля, возвращался с тренировки. Свою спасительницу в белом плаще он узнал сразу, кивнуть кивнул, но подходить и не собирался, и вообще то воспоминание — не из самых приятных, случай на пожарке, чего уж там, выставлял его в невыгодном свете, самоуважения не прибавлял.

Но Элька не упустила случая:

— Эй, верхолаз! Ты домой — на лифте? Или, как обычно, по пожарной лестнице?

— Ну зачем ты?! — вступилась за мальчишку спасительница. — Ему ведь неприятно вспоминать об этом, — и обратилась к Мишке: — Ты не обижайся на подружку, она не со зла. Иди к нам. У меня к тебе вопрос.

Стоило Яне произнести слово «спорт», которое, мол, изображено на курточке, как дети хором воскликнули: «Да, это Славка Саночкин!» — «Как хорошо, что я встретила вас! Вы видели его сегодня? Что он вам рассказывал?» Через минуту Мишка захлебывался словами:

— Чего вы ему верите! Вы еще не знаете, какой он врун! Главное, я сегодня иду на тренировку, никого не трогаю, а он на заборе сидит и это… говорит мне, типа, он всю ночь в засаде просидел. Во дает! Грабителей, говорит, хотел сцапать, нет, ну главное, такое придумать…

— Но он и вправду попал в страшную историю! — остановила Мишкино возмущение Яна. — У нас в магазине украли товар, а ваш Славка стал свидетелем, он всю ночь в универмаге прятался, его чуть собаки не съели. Где его сейчас можно найти? Где он живет?

Нечего и говорить, что Мишка потерял дар речи. А Эле все эти ребяческие геройства были до лампочки, ее взволновало отсутствие Славки:

— Так его нету дома, свет не горит. Может, опять шатается у вас по универмагу?

Растерявшийся Мишка, который впервые узнал, что такое настоящая противная зависть, пробурчал:

— Он еще врал, то есть говорил, что воры компьютеры потащили в какую-то абсерна… абсернава… Абсарнаваторию…

— В обсерваторию? — в нетерпении поправила Яна.

— Ну да, в нее. Они там будут эти ваши компьютеры к телескопу прикручивать…

Яна уже поворачивала ключ в замке зажигания, когда обнаружила, что у ее любимого автомобиля образовались две лишние детали — справа и слева. Да еще эти непонятно откуда взявшиеся детали дергают ручки задних дверей. Как дикари маленькие.

— Вы сейчас двери отломаете!

— Мы поедем с вами! — Эля прокричала таким решительным голосом, что Яна вспомнила саму себя в детстве. Если такой девчонке что-нибудь втемяшится в голову, то лучше не спорить. Как пиявка!

Пришлось открыть двери.

— Не сносить мне головы от ваших пап и мам, — горько подытожила свое положение художница.

Глава 27. Один-единственный миг отделяет всех людей от природной катастрофы! И один-единственный шаг — от спасения. Сделает его Славка или нет? Вот в чем вопрос!

На жестяной табличке, которая отсвечивает в луче фонарика, выбиты непонятные значки, цифры, иностранные буквы, тут без высшего образования не разберешься. И поверх — бумажка, на которой по-русски: «Оптический телескоп-рефрактор ГНГ-1». Резиновый человек в черных перчатках брезгливо, двумя пальцами, оторвал ярлычок. Понюхал зачем-то, потом брызнул на него светом своего фонарика. «Ни размера тебе, ни состава материалов, ни цены, в конце концов, что за культура торговли, черт знает что!» — проворчал. Будто он уже старший менеджер в универмаге.

Черная многотонная конструкция, немного напоминающая зенитное орудие, возвышается в центре зала. Любим с брезгливой миной рассматривает прицел, ковыряет его пальцем, затем прикладывается глазом.

— Не понимаю, куда здесь можно компьютер впихнуть… Ничего не видно, — и оторвавшись от телескопа, другим тоном: — Эй вы, астрономы-любители, долго копаетесь! Включайте уже свою формулу в розетку, или куда там следует.

Гогов с Магогиным кряхтят, склонившись над ворованным компьютером. Клацает клавиатура, на экране мелькают цифры.

Любим зашел с другой стороны астрономического орудия. Здесь было еще непонятнее, провода и антенны, экраны и кнопки. Опять зашифрованные надписи, и снова два слова по-русски: «Радиотелескоп волновой ГЕГ-1».

«Гм, интересненько. Признаться, не знал, что уже изобрели радиотелескопы, это хорошо. Новых товаров нынче появляется прорва, за всеми не уследишь. Не удивлюсь, если уже наладили выпуск видеотелескопов».

— Эй, кандидаты наук, не забудьте радио в телескопе включить! Погромче. Что-нибудь веселенькое, танцевальное. А то знаю я вас… будете потом лепетать: «А мы-то что…» — и опять важно заложил руки за спину, ворчит себе под нос: — Глаз да глаз за ними! Все сам, все сам!

И вдруг самодовольные мысли продавца прерывает вопль Гогова:

— Готово, Любим Сысоич!

— Получилось! — вставил свое слово Магогин.

Новый компьютер, окутанный проводами, как муха паутиной, мерцал экраном. Хаос из цифр, формул и непонятных значков, еще недавно царивший на нем, сейчас превратился в стройную картинку, даже приятно посмотреть — все цифры и буквы расставлены по местам, будто кто-то порядок навел в комнате, в которой недавно повеселились детки.

— Ну что ж, молодцы, ничего не скажешь, — оценил картинку продавец. — Аккуратненько упаковали, хвалю! — Любим возомнил себя командиром перед строем. Наверное, уже примеряет наполеоновскую треуголку старшего менеджера.

— Любим Сысоич, давайте нашу дискету, теперь надо программу загрузить, — нестройным хором и, как всегда, перебивая друг друга, лопочут астрономы.

— Я, что ли, по-вашему, должен грузить? Надо было грузчиков для этого нанять. Как в магазине. Заранее позаботиться! — разошелся Любим.

Еще чуть-чуть — и премии их лишит. Совсем забылся.

Достал дискету из внутреннего кармана, взвесил на ладони, ничего тяжелого не обнаружил.

— Нате.

Торжественно, как самое ценное сокровище мира, братья-астрономы приняли черный квадратик из его рук.

— Ну а дальше-то что? Когда уже осень раз и навсегда наступит? — не терпится продавцу.

— Осталось только дискетку вот сюда вставить…

— …нажать кнопку «Enter»…

— И сразу полетят во все стороны наши волны…

— …а тучи, наоборот, прилетят…

Щелк! И ужасная дискета внутри дисковода.

— Дайте-ка я сам ваш «ентер» нажму. Исторический момент все-таки!

И в этот исторический момент раздался страшный грохот. Железная дверь получила сильный удар и, распахнувшись во всю ширь, врезалась в стену — это к ней Костик приложился ногой. Да, именно ногой (в исключительных случаях можно).

В образовавшемся проеме свет уличного прожектора вырезал черный силуэт. Злодеи узрели высокую широкоплечую фигуру, человек стоял, скрестив на груди руки и широко расставив ноги.

— Ой, Магогин, помнишь, мы такое в кино видели?

— Точно! И главное, там все очень плачевно закончилось, — ответил в наступившей тишине дребезжащий голос.

— Любим Сысоич, можно мне выйти? — трусливо заканючил Гогов, ну прямо как двоечник на уроке, который не сделал домашнее задание.

А продавец не обращал внимания на своих сообщников, они уже сделали свое дело, теперь они ему больше не нужны, на кнопку он и сам может нажать. На лицо черного продавца упал тусклый свет уличного фонаря. Осветил его зловещую улыбку.

Славка, которому было строго-настрого приказано дожидаться на улице, когда Костик вышиб дверь, естественно, тут же сунул свою любопытную физиономию в образовавшийся проем, ловкий удар Костика не оставил его равнодушным. Славка под шумок тоже тюкнул какую-то невзрачную дверь поблизости, ее-то уж точно не следовало пинать, не говоря уже о том, что от боли пришлось вцепиться обеими руками в бедную ногу. Но в следующую минуту Славка забыл про ушибленную ступню. В таинственном свете, который скупо проникал в астрономический павильон, засветилось жуткое лицо, черные одежды скрадывали человека, а лицо, отливающее синевой, мерцало само по себе — как будто голова была отрублена, к Славке сразу пожаловали мурашки на спину. Сверкнули в полумраке злые глаза, растянулся в улыбке звериный оскал, и раздался скрипучий голос:

— О! Кого я вижу! Неужто ротозей-охранник! А разве вас еще не выгнали? Нам в универмаге такие сторожа, у которых товар из-под носа тырят, не нужны, — и демонически захохотал, паразит.

А в это время красный автомобильчик, похожий на игрушку, визжал всеми своими четырьмя колесами — так ему хотелось остановиться, но его подбросило и развернуло против его воли. Оставив длинный черный след на мокрых плитах, подарок Яниных родителей замер в одном маленьком сантиметре от стены, под самой вывеской — «Главная обсерватория Академии наук».

— Дверь открыта! Они там, — завопила Эля, первой выскочившая из машины.

Спортивная сумка на длинном ремне мешала ей бежать, била по коленкам, но Эля, забыв о ней, думала только про Славку, который, как рассказала художница, попал в «очень скверную историю».

— Эля, остановись! — догоняла ее Яна.

Третьим трусил Мишка, он явно отставал от лидеров. «Чокнутые какие-то, а вдруг там собаки», — рассуждал он на ходу, здраво в общем-то рассуждал.

Визг тормозов и крики, доносившиеся с улицы, внесли сумятицу в ряды злодеев, точнее, в ряды горе-астрономов.

— Сдается мне, пора ноги уносить, — прошептал Гогов.

— Чего-то мне подсказывает, что на этот раз ты прав, — ответил Магогин.

Они были, как никогда, единодушны, синхронно сползли на пол и гуськом поползли по-пластунски к выходу. Благо темно было.

И в эту минуту Любим вытянул указательный палец в черной перчатке и со зловещей ухмылочкой ткнул в толстую кнопку «Enter»!

— Представление начинается! — громогласно объявил он.

Компьютер только этого и ждал, резко вспыхнул синим светом экран монитора, бешено замелькали цифры, а по проводам, искря и жужжа, полетели разряды, в ту же секунду радиотелескоп словно ожил, на нем засветились кнопки, задрожали стрелки на приборах пульта, и антенны, направленные к другим мирам, начали медленно отворачиваться от звезд. Шевельнулись антенные усики, загудели крылья локаторов — с них уже готовы были сорваться первые вредные импульсы… Но в этот момент Костик бросился к компьютеру и нажал кнопку «отмена». Экран медленно погас. Любим, в испуге отскочивший в сторону, заскрипел зубами, он и не предполагал, что этот охранник такой умный, что он может так запросто остановить программу. Он думал, что все охранники такие, как Сергеич: глупые и необразованные.

Костик и Любим скрестили взгляды.

Померещилось, что две непримиримые рапиры просвистели в воздухе и встретились со страшным ударом. Любим медленно отступал, он уже всерьез приготовился тикать, но…

— Где мальчик?! — внезапно раздалось под сводами астрономического храма. — Я спрашиваю в последний раз?! — Стройная фигура в белом плаще направлялась к Костику. — Куда вы дели ребенка?

Костик обернулся и захлопал глазами. Он никак не ожидал встретить здесь художницу.

— А! Вижу, вся шайка-лейка в сборе, — проговорила она, перешагивая через братьев-астрономов, которые еще не успели далеко отползти. — Ну все! Мое терпение лопнуло! — Яна на ходу сняла сумку с плеча Эли, которая здесь же путалась под ногами, и, не разобравшись, что к чему… шлепнула ею Костика по голове!

Бум-м-м! И звездочки разной величины посыпались из глаз студента. Костику почудилось, что его голова превратилась в планетарий — понеслись по своим орбитам неизвестные науке планеты, замелькали перед носом астероиды и метеориты, а брызнувшие из глаз звезды выстроились в виде Млечного Пути… И вслед за этим наступила полная туманность.

— Это же дядя Костя! Он хороший! — кричал Славка, наблюдавший всю эту сцену от дверей, перепрыгивая через провода и распластанных астрономов, он бежал к Яне и Костику.

И в эту секунду случилось ужасное! Коварный Любим, воспользовавшись всеобщей растерянностью, подкрался к телескопу, забрался на платформу, где располагалась любимое кресло Эдуарда Ильича, и нажал большую красную кнопку. Заскрипел старинный механизм, натянулись цепи, и закрутились огромные шестеренки, они напоминали часовой механизм и точно так же, как часовые стрелки, медленно и плавно начали поднимать к куполу телескоп. А вместе с ним и платформу с железным креслом, на котором и устроился черный продавец калош.

Славка, Эля и Мишка окружили Костика, он уселся прямо на пол. Даже Яна наклонилась над ним, она уже догадывалась, что этот Ален Делон не такой уж и злодей, раз дети так беспокоятся о нем, облепили как мухи. Костик несколько раз тряхнул головой и потер ушибленную макушку.

— Девочка, что у тебя в сумке? — слабым голосом спросил травмированный.

— Спортивная форма, а еще яблоко, мама положила, а я забыла его съесть после тренировки.

— Лучше бы ты послушалась свою маму, — посетовал Костик, который, несмотря на сотрясение ума, сообразил, что именно яблоко пришлось в самое темечко.

— Ничего, Ньютону тоже яблоком досталось, от этого он только умнее сделался, — произнесла Яна, уже почувствовав, что опять попала впросак с этим охранником.

Прямо невезение какое-то, второй раз с ним сталкивается, и второй раз так неловко, ее опять взяла досада своими липкими руками.

— Был бы снег, можно было приложить к шишке, — произнесла она подчеркнуто равнодушно.

Проявила, называется, заботу! При этом стояла с таким независимым видом, засунув руки в карманы, что было абсолютно ясно: даже если бы рядом валялось сто сосулек, она и не подумала бы наклониться.

— Дядя Костя и так умный! Без всякого яблока, — твердо заявил Славка и в подтверждение своих слов добавил: — Он меня от собак спас…

Яна с любопытством посмотрела на молодого человека. А тот покачал головой — дескать, вот вы деретесь, и напрасно, не такой уж я и ужасный, как вы себе представляете…

Яна присела на корточки.

— Ну простите меня. — Она осмотрела ушибленное место. — Я думала, что вы и есть дрессировщик собак… Я не знала, что вы… наоборот. Была уверена, что вы силком приволокли сюда Саночкина.

— Да уж, силком… — Костик начал подниматься. — Ваш Саночкин… как клеем намазанный, не оторвешь. Ладно, об этом поговорим потом, а сейчас надо остановить одного негодяя. — И он поискал глазами черного продавца. — Если он сумеет запустить компьютерную программу, в нашем городе никогда не наступит зима…

— Так это правда? — удивилась Яна.

Славка даже оторопел от такого вопроса. Что ж он, все придумал, что ли?

— Еще какая правда! — закричал он, запрокинул голову и еще громче: — Смотрите, смотрите!

Черный человек поднимался все выше и выше. И даже помахивал ручкой.

— Яночка, — раздался противный голос с высоты, — что же вы на свидание пришли раньше времени? Мы же с вами условились погулять сегодня попозже. — И опять раздался торжествующий хохот под сводами старинного зала.

— Она с таким, как вы, не собирается ходить на свидания! — закричала Эля и обернулась к художнице: — Правда же?

— Никогда! — пообещала Яна.

И опять сверху донесся скрипучий голос Любима Сысоича:

— Это мы еще посмотрим! Скоро сама мне будет записочки писать и свиданья назначать. Старших менеджеров все девушки любят. Не то что оглоушенных охранников. — И опять прокатился его издевательский смех. — А завтра я стану самым главным продавцом. Завтра все в этом городе как очумелые побегут ко мне за сапожками и плащиками!

Телескоп приблизился к куполу, казалось, еще мгновение — и он упрется в огромную полусферу — в донышко гигантской чаши, но именно в этот миг купол словно бы раскололся, посередине образовалась щель и медленно начала расти. Все, кто стоял внизу, задрав головы, увидели — две половинки потолка, наподобие театрального занавеса торжественно отъезжая в стороны, являют на сцене чистое-чистое небо! Да-да! Я не ошибся. Не было на нем привычных туч, и не лился на головы заунывный дождь. Темно-синее небо, по которому были рассыпаны звезды, открывалось медленно и величественно, глубокая синева, утыканная яркими точками, была недвижна и спокойна, будто нарисована. Все — и Яна, и Костик, и Славка, и Эля, и даже Мишка — завороженно застыли.

И хотя меня очень беспокоило, что произойдет в ближайшие минуты, я все-таки позволю себе на мгновение покинуть стены обсерватории.

Не знаю, замечали ли вы, что солнце — не просто наша главная печка, которая согревает в стужу, покрывает ласковым загаром на пляже и освещает наши дворы и улицы, солнце — это наше все! Как Александр Сергеевич Пушкин. То есть если солнце долго не радует, то и настроение у всех портится, дела валятся из рук. Мы, жители планеты Земля, сами того не подозревая, очень зависим от нашей звезды. Может быть, поэтому самое приятное и веселое время — летние каникулы. Летом ведь солнца несоизмеримо больше, чем в учебном году, с этим не поспоришь. В одном неофициальном разговоре это предположение подтвердил и сам Эдуард Ильич, он с этим полностью согласен: затянувшееся ненастье, утверждает он, очень портит всем людям характер, делает нас более раздражительными, родителей ворчливее, а учителей в школе — придирчивее. А вот хорошая погода, напротив, прибавляет доброжелательности и умножает улыбки.

Сейчас эту научную теорию подтверждали события на Центральной улице. Здесь творилось что-то невероятное. Как только проглянуло чистое небо, как только прекратился дождь и засияла луна, которая по ночам приравнивается к солнцу, сразу же, словно его выключил кто-то невидимый, остановился бешеный темп города. Зонтики, складываясь один за другим, дружно хлопали своими мокрыми крыльями, из-под них сначала показывались руки ладошками вверх, а затем — недоверчивые лица, впервые за многие недели люди увидели людей. Можно было подумать, что все они знают друг друга: случайные прохожие улыбались и понимающе переглядывались.

Улица умиротворенно затихла… И только один-единственный человек не зачехлял свой огромный зонт. Он не смотрел на звезды и луну, осунувшийся и печальный, он медленно брел под раскрытым куполом, опустив глаза. И если бы кто-то сумел заглянуть в них, то обнаружил бы там тревожное ожидание чего-то непоправимого, казалось, он единственный знал — это затишье временно, оно обманчиво, это чистое небо вскоре скроется навсегда…

Снизу детали не различались. Дети и взрослые, сгрудившись на полу обсерватории, видели лишь вороненую сталь телескопа, как жерло пушки прицелившегося в ясное вечернее небо. И в следующую секунду электрический ток и разряды побежали по проводам, посыпались искры и вновь ожили антенны. Это Любим снова нажал кнопку «Enter».

— Надо во что бы то ни стало ему помешать! — сжал кулаки Костик.

Но как? Их разделяла высота не менее пяти-шести этажей, даже старая пожарная лестница во дворе-колодце не смогла бы дотянуться до злодея.

— У меня есть рогатка, — нашелся Мишка.

— Да твоя рогатка так высоко никогда не пульнет! — скривился Славка.

— Моя?! Не пульнет?! Да моя рогатка…

— Да хватит уже! — как всегда, вмешалась Эля. — Что же делать, дядя Костя?

— Надо найти розетку и выключить электричество! — нашел правильное решение будущий инженер. — Все ищем щиток. Только, чур, без меня его не открывать! Там высокое напряжение, опасное для жизни!

И тут Славка вспомнил: он как-то раз с бабушкой был в этом зале на очередной «защите», тогда он обратил внимание на железную лестницу, она плавно обвивала стены обсерватории. Железная конструкция, как змейка, извивалась спиралью над аудиторией. До самого верха.

— Эх, хоть бы фонарик… — посетовал в темноте Костик.

— А спички подойдут? — откликнулся Мишка.

— Слушай, разбойник, а что у тебя еще в карманах? — строго спросила Яна.

Но Славка уже не слышал, чем закончился этот разговор, он ощупью пробирался к стене.

А наверху творил зло черный человек, он вперил глаза в экран компьютера — на нем вертелись и прыгали сотни и тысячи разных цифр, они кружились в шаманском хороводе, большие — как древние колдуны, а маленькие — как всякая лесная нечисть. И когда каждое из бесившихся в этом ритуальном танце чисел нашло свое место, вся эта чехарда разом исчезла, экран подмигнул, и на черном поле зажглась одна-единственная цифра — «100». Но она была очень большая. И замерла она лишь на мгновение. В следующую секунду она превратилась в цифру «99», та тоже просуществовала недолго, ее сменила цифра «98»… Даже Любим понял: когда закончится обратный отсчет и на экране появится «0», тогда и наступит вечная осень.

Телескоп закончил движение. Он застыл на самой верхней точке — между двумя железными портами: они, как причалы, нависли справа и слева от платформы телескопа. Черный продавец сообразил — это его спасение, откинул железный мостик, который предусмотрительно крепился на платформе возле кресла, и прошел по нему на железную лестницу. Она плавно вела вниз. Пользуясь темнотой, он незаметно скользнул по ступеням. Стараясь не греметь, двинулся на носочках по этой пологой железке. На лице застыла торжествующая улыбка. Через минуту он прошмыгнет мимо охранника, а компьютер без него завершит начатое дело.

83, 82, 81, 80… страшные цифры отсчитывали последние мгновения хорошей погоды.

Славка не видел и не чувствовал высоты, ноги стучали по ажурной решетке, руки перебирали холодный металл поручней. Он различал только мерцающий экран, вспышки антенных разрядов и звезды, которые уже начали немного затуманиваться. Импульсы уже отправились к облакам. И облака, которые уже было покинули город, вдруг остановились, не спеша развернулись и устремились в обратном направлении. За ними потянулись тяжелые тучи.

Яна и без спичек нашла щиток. На нем еле заметно различалась красная молния.

— Сюда! Рубильник здесь!

Костик распахнул железную дверцу, чиркнул спичкой, осветив множество клемм и проводов, мгновение подумал и безошибочно рванул нужный рычаг. В ту же секунду зал осветился множеством ламп. Пришлось даже глаза прикрыть — так ярко вспыхнул свет.

Первое, что они увидели, — это странная картинка на полу в центре зала. Два каких-то непонятных человека, лежа на пузе, гребли к открытой двери.

— Это еще что за безногие ящерицы-желтопузики? — спросил Костик, подходя к ним.

— Мы не желтопузики, мы астрономы, — гордо ответил Гогов, подняв лохматую голову.

— Это мы изобрели формулу дождя, — не удержался и похвастался Магогин.

— Вот вы-то нам и нужны, ну-ка отвечайте, как обезвредить вашу компьютерную программу?

— А никак, — пожал плечами Гогов, он уселся, явив взорам перепачканную одежду. В зале наследили, а эти умники ничего лучше не придумали, как по грязному полу на брюхе ползать.

— Когда на экране появится ноль, тогда все и случится, — важничает перепачканный Магогин. — Во как мы придумали! Сами! Нам никто не подсказывал.

— Придумщики! — покачала головой художница. — Как же обесточить телескоп? Быстро отвечайте! — топнула она ногой.

— Чего?

— Где розетка? — уточнил Костик.

— Так он же работает не от электричества, — назидательно произнес Гогов.

— Ого! Он что, на батарейках? — удивился Мишка.

— Да. На солнечных батареях. А скоро телескоп вообще работать перестанет. Солнце закончится.

Костик, Яна, Эля и Мишка разом запрокинули головы, и… О ужас! Их взорам предстала кошмарная картина.

Черная платформа телескопа зависла на страшной высоте. Справа и слева от нее обрывались две железные дорожки — подступала лестница, которая извивалась по спирали вдоль стенок. Слева от платформы на железную дорожку был перекинут мостик, а справа, у самого обрыва, стоял Славка. Он обеими руками вцепился в поручни, его ноги от страха подогнулись в коленках. Кресло на платформе было пусто, Любим уже улизнул и где-то спрятался. Огромное черное орудие испускало электрические импульсы. А между Славкой и этим зависшим лафетом, на котором стоял компьютер, зияла пропасть…

— Славка, не шевелись! — закричала Эля.

— Господи, как тебя туда занесло?! — схватилась за сердце Яна.

Даже горе-астрономы попятились со страху, встали на четвереньки и продолжили свой путь к выходу.

А Славка и не собирался шевелиться. Когда внезапно зажегся свет, его как током шибануло. Он внезапно увидел верхотуру, на которой оказался, и… окаменел. Немедля из самой глубины его существа выскочил страх высоты и в мгновение ока превратился в панический ужас. Он и сковал своего хозяина. Не знаю, дышал ли Славка в эту минуту, не удивлюсь, если узнаю, что у него даже нос парализовало от ужаса.

— Слава, успокойся, сделай глубокий вдох и задержи дыхание, — взял себя в руки Костик, он понял, что мальчику нужна помощь, но сейчас только он сам может облегчить свою участь.

«Только бы не запаниковал», — застучало у него в висках.

— Слушай меня внимательно, — как можно спокойнее заговорил Костик. — Вниз не смотри. Смотри вперед. Ты слышишь меня? Ответь!

Прошла вечность, прежде чем сверху упало хриплое: «Да».

— Отлично. Ты видишь перед собой компьютер. Смотри на него, потом медленно поворачивайся…

— Славка, какие цифры на экране? — крикнул Мишка.

Яна и Эля сразу же накинулись — зашипели на Мишку, но поздно: эти слова долетели до Саночкина. В его сознание сквозь панический ужас пробился их смысл. Цифры стремятся к нулю, значит… Значит, он, Славка Саночкин, — единственный человек на земле, который еще может предотвратить катастрофу. Лучше бы этого не знать! Он постарался задержать дыхание. Чуть прояснилось. Он сообразил, что, будь на его месте Костик или любой другой смелый человек, стоило всего лишь посильнее оттолкнуться и перепрыгнуть на платформу… Нет, этого он не сможет… «Знаешь ли ты, Славка, что высота, которую видишь снизу, всегда обманчива, снизу она всегда кажется не такой страшной. И только когда оказываешься на самом верху — только тогда понимаешь, как это на самом деле высоко и жутко», — зазвучал голос бабушки.

Он медленно поднял глаза.

21, 20, 19, 18, 17, 16… — безжалостно улетали мгновения.

— Пятнадцать, — выдавил из себя Славка.

У всех опустились руки. Теперь стало окончательно ясно: ни Яна, ни Костик уже не сумеют преодолеть за оставшееся время даже треть лестницы.

И вдруг все увидели — Славка чуть качнулся, отставил одну ногу назад…

— Даже не думай! — взлетел и сорвался голос Яны.

— Не прыгай! Славка, не смей! Разобьешься! — отчаянно закричал Костик.

— Славка, остановись! Дурак ты этакий, — впервые чуть не заплакала Элька, закрыв лицо руками.

Даже Мишка, присвистнув, прошептал: «Я бы ни за что… Стремно…»

Звезды несмело заглянули в больничное окошко. Бабушка, кутаясь в платок, любовалась чистым небом. Она все время думала про внука, недвижно смотрела вдаль, только сердце ее спешило. А врачам это-то и не нравилось, они хотели, чтобы бабушкино сердце работало поспокойнее, вот и задерживали ее в палате. А как поспокойнее, когда уже сутки телефон не отвечает?

Она обернулась. Высокий доктор, тот самый, который настоял на ее госпитализации, только что проходя по коридору, задел столик с лекарствами. Чуть не рассыпал таблетки. Впервые он выглядел таким неловким и расстроенным. Всегда немного грустный, обычно он все-таки излучал уверенность и спокойствие, а сейчас… даже больно было глядеть на него.

— Как ваше самочувствие? — задала бабушка его же любимый вопрос.

— А? Ах, простите, задумался… Как вы себя чувствуете? — очнулся доктор.

— Как всегда. Тревожно немного. А погода налаживается.

— Да-да… очень тревожно, я места себе не нахожу, — сказал доктор, глядя на безоблачное небо.

— Вы удивляете меня, — проговорила бабушка. — Что-то случилось? Я могу вам помочь?

— Нет, — обреченно покачал головой высокий врач. — В жизни случаются такие моменты, когда никто не может помочь. Когда человек остается один на один со своими страхами и опасениями. Тогда только от его силы воли и духа зависит его здоровье… — помолчал и добавил: — И даже жизнь.

— А как же близкие? Родные? Друзья? Они же всегда рядом в такие минуты, — горячо возразила бабушка.

— Да, я согласен с вами. Но бывает, что никто не в состоянии протянуть тебе руку… Даже самые близкие люди.

— Вы ошибаетесь, — твердо сказала пожилая женщина. — Любовь и добро преодолеют любые преграды.

— Так-то это так! Но, дорогая моя, простите великодушно, однако не могу с вами полностью согласиться. Чем больше я живу на свете, тем больше убеждаюсь: жизнь — это в каком-то смысле лотерея. Мы никогда не можем знать, что готовит нам судьба. Мы перед ней бессильны. Достанешь билетик из коробки, развернешь и только тогда узнаешь — удача там, или несчастье…

— Доктор! Вы же такой мудрый человек, зачем вы говорите такие неправильные слова?

Доктор, так похожий на лотерейщика из магазина, поднял глаза. Он с болью посмотрел на бабушку и произнес:

— Неужели у вас в жизни никогда не случались ужасные трагедии? Непоправимые случайности? Которые нельзя было предвидеть? Аварии, например?

Бабушка каждую минутку своей жизни помнила о таком случае, об аварии, которая произошла на горной дороге. Она помолчала и ответила:

— Нет, доктор, вы не правы. Жизнь — это не лотерея. А судьба — это не набор случайностей. В каждой трагедии есть чья-то слабость или, хуже того, злой умысел. Кто-то подставит подножку, а кто-то вовремя не проверит тормоза в автобусе… — Бабушкин голос чуть дрогнул, но она нашла в себе силы и взяла себя в руки. — Я все равно всегда верила и буду верить, что нет ничего сильнее добра и любви. Они сильнее, чем слепой случай.

Доктор не стал спорить, покачал головой, грустно улыбнулся и тихо произнес:

— Спасибо.

…Напряжение достигло апогея. Как в цирке за мгновение до смертельно опасного трюка. Невольные зрители затаили дыхание, а Элька, такая отчаянная Элька, даже глаза закрыла ладошками.

Славка завороженно смотрит и… не может сделать этот шаг через пропасть. Секунды тянутся, каждая как пытка, время застряло, буксует на одном месте, а вот сердце будто забыло про тормоза — несется сломя голову, и только цифры на экране размеренны и неумолимы.

10, 9, 8, 7…

Теперь уже, наверное, всем слышно, как стучит сердце. Чудится, что даже эхо разносит эти удары, словно в горах, как в той сказке, которую рассказывала бабушка. Он все еще упорно гипнотизирует поворотную площадку телескопа, от которой его отделяет смертельная пустота в пять этажей, но кисти рук окоченели, они намертво сомкнулись вокруг поручней трапа…

Нет, не сможет… Он уже ненавидит того мальчишку из бабушкиной сказки, который, в отличие от Славки, сумел преодолеть страх. Если бы Славка стоял на полу, он бы готов был провалиться от своего бессилия, от злобы на самого себя, от стыда, но сейчас весь организм протестовал против любой мысли о падении. Ну зачем он оказался здесь?! Почему именно он?! Голова шла кругом…

И вдруг на платформе, на которой только что никого не было, появилась… нет, не может быть! Такое знакомое, такое родное, выученное по фотографиям, лицо… впервые в жизни оно было так близко. Славка сумел рассмотреть каждую морщинку, ресничку и даже грустную складку над переносицей. Она стояла в лыжном костюме на своих сломанных лыжах, стояла и грустно смотрела на сына… Она уже не рвется сквозь свою боль к финишу! Не ковыляет в этой бессмысленной гонке только для того, чтобы ее Славка знал — всегда надо бороться до конца! Остановилась! Молчит. Просто устала, устала и остановилась.

Славка чуть не задохнулся, у него сжалось горло, он испугался, что мама сойдет с этой своей самой главной дистанции. Устрашится боли и, как все до нее, повернет обратно. «Чего же ты остановилась! — захотелось закричать ему во все горло. — Зачем?! А как же я, если ты остановишься!»

«Не сдавайся, Славка. Слышишь! Никогда не сдавайся, малыш».

Славка, зажмурившись, отталкивается… и падает на платформу телескопа.

3, 2, 1…

«Отмена».

Глава 28. О том, как закончился этот день

«Любишь кататься — люби и Саночкина возить», — прошептала Яна, кивнув на заднее сиденье, там сладко сопела наша троица — Славка в окружении Эли и Мишки. Тронула зеркало заднего вида, при этом умудрилась заглянуть в него и поправить прическу и только затем завела машину и включила скорость. Родители уже заждались своих героев, думает Яна, поэтому резко жмет на педаль газа. Она же понимает, как должны волноваться мама и папа, если ребенка нет дома. Она всегда звонит своим родителям, иначе они не уснут. Но она не знает, что у Славки дома никого. Бабушка ведь еще в больнице.

Машина остановилась возле дома, который по-прежнему украшает старая пожарная лестница. Первое, что увидела Яна, открыв дверцу, — как к машине бегут перепуганные люди. Через минуту выяснилось — родители Эли.

Когда заспанная девочка вылезла из автомобиля, ее подхватила перепуганная мама: «Эля, мы чуть с ума не сошли, где ты так долго пропадала!» Подозрительно оглядывает Яну и Костика. «Детка, с тобой все в порядке?» — ощупывает она дочь и несколько успокаивается только тогда, когда видит Славку. «Славик, быстро домой! Я позвоню через десять минут». Они хватают свое чадо и волокут к дому. Папа Эли выглядит не так, как обычно — целеустремленным деловым человеком в расстегнутом пальто с развевающимся шарфом. Сейчас он кажется смешным и нелепым — из-под пальто выглядывает пижама, а вместо ботинок на ногах промокшие тапочки. Волосы взъерошены, а очки испуганно перекосились.

Славка мнется у машины, хочет попрощаться с Элькой, а та, упираясь и громко протестуя, что-то объясняет испуганным родителям. Слышны обрывки ее рассказа о невероятном приключении, о том, как Славка героически всех спас. И вдруг они разом умолкают.

— Славка, ты самый сильный и смелый в нашем классе! — кричит ему Элька, перед тем как окончательно сдаться.

И вдруг папа Эли поворачивается и направляется к Славке. Он снимает очки и впервые заговаривает с ним:

— Слава… я только сегодня узнал, что у тебя бабушка в больнице. В общем, пойдем к нам. Что тебе делать одному в пустой квартире? У нас есть раскладушка. А тетя Маша приготовит ваши любимые блины с клубничным йогуртом.

Он берет Славку за руку. Но не как взрослый маленького, а протягивает ему ладонь, как будто здоровается с каким-нибудь важным сослуживцем.

Но Славка, по-взрослому пожав руку, вежливо отказывается от этого предложения. Он уже самостоятельный и совсем не боится оставаться один в пустой квартире. «Только свет пока все равно не буду выключать», — думает про себя настоящий герой.

В следующее мгновение из машины выкатывается Мишка, он смотрит, что уже ночь на дворе, и припускает к подъезду со словами: «Ну все! Сейчас мне влетит по самое… первое апреля!»

…Костик смотрел на Яну. Он не верил своим глазам — неужели можно вот так запросто разговаривать с этой принцессой. Часто наблюдая за ней по своим многочисленным телевизорам, он уверовал, что она не реальная девушка, а какая-нибудь телезвезда и что ее почти невозможно узреть наяву, а уж потрогать за руку — и подавно, можно лишь мечтать однажды взять у нее автограф. Он улыбался и молчал.

— Давайте хоть познакомимся, что ли, дядя Костя, вы ведь даже не знаете моего имени… — прервала затянувшуюся паузу художница.

— Я давно… с вами знаком, Снежана.

Снежана. Так ее звали в институте, в самые светлые и беззаботные годы. Она уже и забыла, как ласково и нежно это звучит. Но не стала спрашивать, откуда он знает ее самое любимое имя. Только проговорила задумчиво: «Два раза не войдешь в одну реку». А Костик ответил: «Могу поспорить, что вы ошибаетесь. Разве вы никогда не переходили реку по льду?» Так и сказал. И они еще долго не уезжали от дома настоящих героев, им было хорошо вдвоем. Наконец Снежана запустила двигатель, обернулась.

— Ну зачем вы погнались за продавцом, когда уже все закончилось, когда, наконец, с таким риском сняли Славку? — укоризненно покачала она головой. — Зачем нужно было драть за уши Любима Сысоевича, как нашкодившего подростка? Ну разве это хороший пример для детей?

Насчет примера для детей Костик нашелся сразу — вместо оправданий демонстративно потрогал шишку на голове. И они засмеялись.

Глава 29. Славка наконец узнал, что же это такое — «витрина оформляется»

Кого только не было в этот первый ясный день на Центральной улице! Люди с наслаждением не спеша шагали по все еще мокрой мостовой, жмурились на солнце и, не желая прятаться от ясного неба, бесцельно гуляли, останавливаясь у многочисленных витрин. А возле одной из них, которая еще скрывала свою тайну под синей материей, сегодня было целое столпотворение. Смотрите, здесь все наши знакомые — и Эля, и Мишка, и тетя Маша, и даже Эдуард Ильич.

Веселый гомон толпы перекрывает осипший голос:

— Ирина Родионовна, голубушка, это вы?!

— Анатолий Анатольевич, дорогой! — Славкина бабушка шагнула навстречу тренеру.

— Здравствуйте, вы все такая же — стройная и подтянутая. Как я рад, — обнял он ее за плечи.

— Спасибо, а вы, я слышала, все тренируете мальчишек и девчонок?

— Да, по-прежнему, как и сто лет назад. — Чуть помолчал. — Хотел было все бросить… Тогда.

Они посмотрели в глаза друг другу.

— Нет-нет, замечательно! — встрепенулась бабушка. — Замечательно, что вы не оставили такое важное и нужное дело, я очень рада, что вы, как и раньше, прививаете ребятам любовь к спорту. А что вы здесь делаете?

Тренер приосанился.

— Знаете, сегодня одна моя бывшая воспитанница открывает свою витрину, — сказал Толь Толич с гордостью. — Это самая первая ее работа как художника, она, я уверен, будет настоящим живописцем, она упорная…

— Да что вы! Вы тоже с ней знакомы?

— Знаком! Да я давно слежу за ее успехами. Раньше я тренировал ее, она была очень-очень перспективная лыжница. Знаете, а ведь она тоже бросила спорт именно тогда… после той аварии.

— Я не знала, — тихо проговорила бабушка.

— А вы как тут оказались? Случайно проходили?

— Ну уж случайно! Меня внук сюда приволок, можно сказать, на аркане. Вон он, в коричневой курточке, вон… Тот, что стоит возле высокого молодого человека, видите? Это и есть мой внук.

Толь Толич долго-долго смотрит на паренька, которого он уже видел раньше, ведь именно он приходил к нему записываться.

— Господи! Как он похож на маму, — тихо просипел тренер. — Как же я мог не узнать в нем сына моей самой лучшей воспитанницы? Что же вы мне не позвонили, не зашли, не сказали, да я бы в лепешку разбился, но человек по фамилии Саночкин занимался бы лыжами! Господи…

Но бабушка не ответила на этот вопрос. Она с гордостью смотрела на своего внука.

В эту минуту возле толпы зевак притормозил красивый иностранный автомобиль. Славка непременно обратил бы внимание на такой классный джип, если бы сейчас не замер в ожидании разгадки, которая все эти дни не давала ему покоя. Открылась дверца водителя. Высокий и сильный молодой мужчина вышел из авто. Он сразу привлек внимание девушек… но разве девчонки понимают что-нибудь в жизни? Они даже не узнали в нем главного чемпиона! Да, это был Скороходов! Он направился к главному входу универмага, но вдруг на полпути его остановил загадочный человек с яркой раскрашенной коробкой. Бабушка могла бы поклясться, что это ее доктор, но разве доктора… нет, видимо, ошиблась, решила она.

— Простите за беспокойство, — заговорил лотерейщик, подойдя к чемпиону, — я знаю, что вы торопитесь. Но не волнуйтесь. Поверьте, вы сегодня все успеете.

Скороходов, который привык, что его иногда узнают на улицах поклонники лыжных гонок, не удивился. Только усмехнулся:

— Неужели — все?

— Непременно. Вы сейчас купите самый большой торт, за которым, собственно, и приехали… кстати, его еще не выставили на прилавок, поэтому обязательно сначала спросите, не привезли ли «Снежную крепость» — так он называется, а потом, когда будете выбирать себе галстук в отделе на первом этаже, не покупайте зеленый, как вам хочется сейчас. — У Скороходова от удивления вытянулось лицо, он заинтересованно и несколько растерянно слушал загадочного человека. Тот продолжал: — Мой совет: купите синий галстук с белой полоской по самой серединке. Поверьте, это принесет вам удачу, да, кстати, и в тон будет к вашему новому костюму. Но у меня к вам другая огромная просьба… Не сочтите за труд…

— Да-да! Я растерян и, признаться, удивлен… такой осведомленности. Что я могу сделать для вас?

— Не для меня. Видите того мальчишку? — Человек указал на Славку. — Прошу вас, достаньте для него счастливый билет из этой коробки.

— Нет проблем! Но видите ли… я точно знаю, что мне не попадется счастливый билетик. Никому не говорите, но мне никогда в жизни не везло.

— Я знаю. Но ведь совершенно неважно, что будет внутри этой бумажки, — говорит он странные для продавца лотерейных билетов слова. — Счастье ведь нельзя выиграть. Его можно только завоевать. Правда?

Скороходов, как никто другой, знал эту простую истину, поэтому охотно последовал за своим загадочным собеседником. Они прошли сквозь толпу, миновали оцепление и остановились возле Славки, который стоял почти рядом с возбужденной Снежаной. Ей что-то ободряюще говорил директор. Славка очень волновался за нее, но его никто не замечал, люди, которые всегда находились рядом с директором, оттеснили его, и он уже почти не видел, что происходило за их широкими спинами. Вдруг всеобщий беспорядочный гомон несколько утих. Все обратили внимание на чемпиона. Кто-то узнал его, а те, кто не знал, все равно невольно устремили на него свои взоры — такой он был представительный и красивый: сразу видно, не просто случайный человек из толпы. Славка непроизвольно обернулся туда, куда смотрели все.

А чемпион смотрел не куда-нибудь, а на Славку. И вдруг после паузы, прочитав надпись на груди мальчишки, протянул ему руку:

— Привет, спортсмен. Мы ведь знакомы?

— Да… то есть я, конечно, знаю вас, — робко произнес он в тишине и тут же смело добавил: — Разве вы не в Норвегии, там, где много снега?

— Уже вернулся. Но не сердись. С медалью, честное слово. Мы всем показали, где настоящие раки зимуют.

— А я и не сомневался, — по-взрослому ответил Славка, который уже успел оправиться от минутной растерянности. — У нас тоже скоро будет настоящий снег!

— Обещаешь? — серьезно спросил Скороходов.

— Честное слово!

— Тогда держи. — С этими словами чемпион достал из огромной яркой коробки синюю бумажку. — Это тебе.

И в эту самую минуту директор махнул рукой. Незаметные помощники сорвали синее полотно внутри огромной витрины. Раздались восторженные аплодисменты. Только один Славка застыл в изумлении. Он не верил своим глазам. Снежана сумела сделать зимнюю сказку: здесь был целый мир — и горы и деревья… казалось, все было пронизано светом и снегом. Все краски были чистыми и контрастными. Но его потрясло другое — он стоял как перед зеркалом. Нет, не как перед отражением в витрине… Два красивых человека — мужчина и женщина — держали за руки мальчишку, который был как две капли воды похож на Славку. Только тот Славка — за стеклом — выглядел счастливым и весело смеялся. Конечно! Он же стоял… на синих-синих лыжах, а посередине каждой из них проходила белая широкая полоса. Но самое удивительное — на красивой курточке, которая была ему впору, было написано самое любимое Славкино слово «СПОРТ».

Директор обнял Снежану:

— Яночка, я не ошибся в вас! Это теперь самая лучшая витрина в нашем магазине. Вы прекрасно справились с этой работой. И позвольте премировать вас. Яночка, я знаю… это моя обязанность — знать все про всех… так вот, я знаю, что вы большая любительница зимнего отдыха. У меня для вас сюрприз!

С этими словами он достал из внутреннего кармана пиджака конверт:

— Здесь путевка на горнолыжный курорт, где вы сможете вдоволь накататься на лыжах, там-то уж, поверьте, снега достаточно. Отдыхайте, а мы будем ждать вас.

Те, кто теснился вокруг, захлопали в ладоши, и больше всех в этой толпе радовались стоявшие рядом Костик и Славка. И вдруг Снежана взяла конверт и направилась к Танечке:

— Игорь Николаевич, вы не обидитесь, если я отдам эту путевку Танечке, она никогда не каталась на лыжах. А у меня другие планы… — Она подошла к Славке и Костику. — Мы дождемся снега здесь. Все вместе.

И только сейчас, расступившись, все узнали в Славке смеющегося мальчугана на витрине…

Славка развернул синюю бумажку, о которой чуть не забыл в этой суматохе. Скороходова уже нигде не было. Прочитал, и выражение его лица изменилось: глаза стали большими — то ли от радости, то ли от удивления. Он растерялся — что же делать? И в это мгновение почти над ухом раздался голос: «Лотерея! Лотерея! Кто еще не проверил свой билет?» Славка видит, как рядом, совершенно не замечая его, проходит загадочный лотерейщик с грустными глазами. Он бросается к нему:

— Дяденька! Дяденька…

— Да? Слушаю вас, молодой человек, — говорит тот, высоко вскинув брови, будто видит Славку первый раз в жизни.

— У меня… тут написано… лыжи, — несмело произносит мальчик, протягивая билет.

— Лыжи? Не может быть. Какие еще лыжи? Позвольте… Позвольте ваш билетик. — Лотерейщик так удивлен, что даже нацепил старомодное пенсне. — Гм, действительно лыжи. Ну что ж. Ничего не поделаешь. Значит, вы их заслужили, молодой человек.

С этими словами он, словно фокусник достает из-за спины лыжи. Но какие! Это были настоящие синие лыжи, а посередине каждой из них проходила белоснежная полоса! В другой руке лотерейщик держит непонятно откуда взявшуюся коробку:

— А здесь, сударь, лыжные ботинки. Но не обессудьте, обувь в единственном экземпляре, другого размера у меня, к величайшему сожалению, нет. Даже не знаю, подойдет ли.

Снежана и Костик понимающе переглянулись. Они уже догадались: конечно, это был Славкин размер. По-другому и быть не могло.

И вдруг толпа, словно по команде, замолкает. Безмолвие окутывает всю улицу, весь город, а может, и целый мир. Останавливаются машины, замедляют шаг спешащие люди и, придерживая шапки, запрокидывают головы. Так и стоят, боясь спугнуть первый снег.

А на людей тихо, с каким-то ровным, умиротворяющим шорохом начинают падать первые снежинки. Крупные и пушистые. Как нарисованные. В наступившей тишине медленно и плавно опускаются они на поднятые к небу лица.

Послесловие

Вот и все, что я могу вам рассказать про Славку Саночкина.

Честно говоря, я давненько не видел его. Город-то у нас большой, в нем много разных мальчишек и девчонок, судьба редко дарит нам случайные встречи, да и дел у меня, откровенно говоря, в последнее время было невпроворот. Насколько я знаю, и сам Славка занят с утра до позднего вечера. Поговаривают, что в скором будущем мы все услышим о нем. Говорят: Славка наша спортивная надежда. Ну что ж. Я буду за него очень-очень рад. Если он станет чемпионом, значит, он добьется этого своим упорным трудом. И тогда все его фантазии окажутся реальностью, а я всегда знал: он вовсе не пустой придумщик, как многие считали, он мечтатель. И конечно же я буду гордиться, что знавал будущего чемпиона. Непременно. А если уж начистоту — даже если он и не станет знаменитым спортсменом, я все равно буду гордиться знакомством с ним. Только не хочется, чтобы он зазнался. А то ведь и такое бывает.

Загадочный Инкогнито, говорят, так и не расстается со своим большущим зонтом. Ни зимой, ни летом. Правда, буквально на днях кто-то рассказывал, что теперь он появляется исключительно без зонтика. Болтают, что сейчас он расхаживает в белой панамке, и она, кстати, вроде бы тоже каких-то великанских размеров. Безоговорочно этому верить нельзя, тут сколько детей, столько и мнений, у всех он какой-то разный, а мне он тоже почему-то не попадался с тех самых пор. А может, и попадался, только я в своей каждодневной спешке не узнал его, это с нами, взрослыми, часто случается, к сожалению.

Ну что еще? Ах да! Снежана и Костик меня не разочаровали. Они подружились. Их теперь частенько можно застукать в каком-нибудь кинозале. Они обычно устраиваются в самом последнем ряду, наверняка вы их видели, если в кино бываете. И, к слову, правильно, что они не садятся в первые ряды, они же высокие, а кроме того, всем хорошо известно, что кино и телевизор надо смотреть издалека. Чтоб глаза не испортить. А вот ежели они собираются на выходные за город, а тем более на лыжах или коньках покататься, так они без Славки даже не представляют себе отдыха. Правда, Снежана со Славкой не миндальничает, если ему вдруг вздумается на дерево забраться или куда повыше, она его и отругать может. Костик-то немного потакает его «художествам», за что, кстати говоря, иногда и сам имеет строгий выговор от Снежаны. Так что всякое случается.

Бабушка по-прежнему работает в Академии наук, а Эдуард Ильич уже не просто профессор, он теперь академик — это еще главнее. Ему пришлось немало повозиться со своей диссертацией, помните, Гогов с Магогиным, когда искали свою вредную дискету, все перевернули вверх дном в его сейфе. Ну ничего, бабушка помогла Эдуарду Ильичу навести порядок в его умных бумагах, теперь он всем говорит, что настоящий академик не он, а бабушка.

Не хочется вспоминать про зловредного Любима Сысоевича, но придется и его упомянуть — следы его, к нашему удовольствию, бесследно затерялись. Возможно, он так и работает в сфере торговли, но скорее всего — уехал в другой город, у нас его в порядочный магазин никогда не примут. Точно так же, как Сергеича. Этот супермен, как живописно описала Танечка, лил крокодиловы слезы, когда Игорь Николаевич заставил того сдать форму и рацию. Выгнал с треском. А зачем, спрашивается, нужны такие охранники, которые замешаны в темных делишках?

А недавно мне в нескольких словах нарисовали такую картинку: два каких-то нелепых типа, один из которых — длинный, как палка, и в темных очках, а другой круглый, как мячик (последний все время жевал), садились на самолет, следующий рейсом на Северный полюс. Там открыли новую метеостанцию, и мало нашлось желающих поработать в таком безлюдном и холодном месте, но некоторым пришлось отправиться туда против воли, им ничего другого не предлагали. Так вот эта парочка чуть не плакала в аэропорту — им, видите ли, не нравится закаляться, не любят они, понимаете ли, снег и солнце, а там, на Крайнем Севере, как мы знаем из школьной программы, снег круглый год не тает, а солнце по шесть месяцев не заходит за горизонт. Вот и я думаю, если это были Гогов с Магогиным, там им наконец-то пригодятся утепленные резиновые штаны от Любима Сысоевича. Ничего, пускай закаляются, снег и солнце таким оболтусам только на пользу.

Ну вот, пожалуй, и все. И хотя — так уж сложилось — давно на моем пути не встречались ни милая моему сердцу Эля, ни озорник-верхолаз Мишка, ни, как я уже сказал, Славка Саночкин, однако думаю я о них часто, особенно когда скроется солнце и затянется небо серыми тучами, а такое в нашем пасмурном городе случается регулярно.

И если вдруг зарядит нескончаемый грустный дождь, я выхожу на Центральную улицу, открываю зонтик и, бредя по лужам, вспоминаю одного маленького мальчика, который, если честно, ничем не отличается от тысяч таких же, как он, но в те минуты, когда я думаю о нем, мне почему-то становится теплее и кажется — солнце возвращается. Честное слово.

Content

Алексей Евгеньевич Гавриленко
Синие лыжи с белой полосой

Глава 1, в которой рассказывается о том, что у каждого человека бывают удачные дни, а бывают, прямо скажем, не очень-то

Глава 2, в которой Славка обнаружил, что на свете еще много умных слов, которых он пока не знает

Глава 3. В следующей главе мы познакомимся с настоящей художницей, которая тоже сильно любит зиму. Обратите на нее внимание, она очень хорошая девушка и многим нравится

Глава 4. В этой главе мы узнаем про одного очень хорошего молодого человека по имени Костик, а заодно познакомимся с его товарищем по работе, только он Костику вовсе не товарищ. Боюсь, он вам совсем не понравится

Глава 5. Самая загадочная

Глава 6. О том, как закончился этот неудачный день. И еще — будьте внимательны, не уподобляйтесь Славке Саночкину, который иногда смотрит только себе под ноги. И тогда вы познакомитесь еще кое с кем

Глава 7. В этой главе нам явится один человек, который, если честно, лучше бы вообще не являлся

Глава 8. О том, как после одного неудачного дня может последовать и второй неудачный день. А может, еще и третий, такое тоже бывает. Взрослые это называют полосой невезения

Глава 9. Грустная глава, в которой наш герой узнаёт, как рушатся надежды

Глава 10. О том, как человечество чуть не оказалось на пороге глобальной катастрофы

Глава 11. Прошло несколько дней, но в городе что-то не видно долгожданного снега. Все по-прежнему: и дождь, и ветер, и лужи, но только Славка почему-то больше не маячит у своей любимой витрины

Глава 12. Мишка делает открытие. Конечно, не такое научное, как профессор Эдуард Ильич, и даже не такое, как братья-астрономы, и все же, как ему кажется, важное и полезное для всего прогрессивного человечества

Глава 13. О том, как Славка узнал, что ради друзей можно презреть опасность и ринуться на лыжах с самой крутой горки. А еще вы узнаете новости из обсерватории

Глава 14. Про то, что у Яны не получается изобразить снег. А еще ее почему-то огорчает, что забавный мальчишка больше не приходит к витрине. Все одно к одному. В общем, у нее тоже наступили не самые удачные деньки

Глава 15. О том, что иногда даже к настоящему художнику не приходит вдохновение, и тогда у него ничего не получается

Глава 16. До Нового года осталось ровно тридцать дней! А снега все нет и нет. Как раз именно в этот день Славка узнал, что за некоторые победы не награждают медалями, не вручают кубки и даже грамоты могут не дать. Но от этого эти победы не становятся меньше

Глава 17. Братья-астрономы открыли формулу дождя. Теперь, если им удастся свое зловредное открытие применить, то все — запасайтесь, друзья, зонтиками. А лыжи и санки вам уже никогда не пригодятся!

Глава 18. В этой главе вы узнаете о том, как Славка впервые увидел Яну. И что этому предшествовало

Глава 19. Самая тревожная. В этой главе злые силы объединяются. Теперь над городом нависли не только черные тучи. Над ним сгустились темные перспективы

Глава 20. Славка узнает ужасную тайну

Глава 21. В этой главе подтверждается старая санитарная истина: если в семье кто-то заболел гриппом, то велика вероятность, что и другие члены семьи могут заразиться

Глава 22, в которой один маленький мальчик впервые принимает взрослое решение

Глава 23. Жуткая ночь в универмаге

Глава 24. Утро

Глава 25. День

Глава 26. Вечер

Глава 27. Один-единственный миг отделяет всех людей от природной катастрофы! И один-единственный шаг — от спасения. Сделает его Славка или нет? Вот в чем вопрос!

Глава 28. О том, как закончился этот день

Глава 29. Славка наконец узнал, что же это такое — «витрина оформляется»

Послесловие