Александр Знаменский

Паразиты

Жуткий предсмертный вопль разорвал благостную тишину подмосковного леса, и опять полная, даже какая-то оглушающая тишина повисла над лесистой местностью, над небольшим озером, скованным ледяным панцирем, над дорогой, занесенной снегом и недавно расчищенной снегоуборочной техникой. Только сейчас, после крика, тишина уже не показалась Гвоздю такой спокойной и умиротворяющей, как прежде. Теперь она напоминала гнетущую тишь ночного кладбища, когда не в меру разыгравшееся воображение рисует одинокому путнику в его воспаленном мозгу всяческие ужасы и всевозможные страхи.

Двух незнакомцев, вышедших из перелеска на дорогу, Гвоздь заприметил минут через десять после того самого вопля, раздавшегося именно в том месте, откуда они появились. Повинуясь собственной интуиции, Гвоздь быстро нырнул в мягкий сугроб у дороги и замер, закопавшись в снегу, словно тетерев в поисках тепла и корма. Но просидел он там недолго. Через какую-то минуту осторожно высунулся из сугроба, желая, с одной стороны, остаться незамеченным для неизвестных ему людей, с другой же — самому видеть то, что они предпримут. И он добился своего, увидев, что один из незнакомцев — высокий полноватый молодой мужчина с длинными, как у гориллы, руками и в какой-то дурацкой черной кепочке, нахлобученной на голову по самые уши, — наклонился вниз и, зачерпнув горсть снега, принялся тщательно вытирать им руки, будто пытался стереть липкую грязь с ладоней и пальцев. Второй — невысокий сутулый старик, одетый в светлый овчинный тулуп и коричневую шапку-ушанку, — помахал кому-то рукой, и тут же из-за поворота, ревя двигателем на форсированном режиме, к ним подкатила белая «Нива» и резко остановилась, натужно взвизгнув тормозами.

Гвоздь высунулся еще больше. Он заметил, что в подъехавшую машину уселся только высокий молодой мужчина в кепке. Сам же старик, попрощавшись с ним и с водителем, которого Гвоздь так толком и не разглядел, направился в ту сторону, куда шел и сам Гвоздь, — к противотуберкулезному санаторию-профилакторию, носившему красивое название «Зеленая роща».

«Нива» же, сорвавшись с места, как застоявшийся конь, промчалась мимо ненадежного снежного убежища, в котором скрывался Гвоздь, и, обдав его выхлопными газами, свернула в сторону райцентра Талдом.

«Интересное кино, — подумал Гвоздь, вылезая из сугроба и отряхивая налипший снег со своего видавшего виды демисезонного пальто, в котором он ходил уже не первую зиму за неимением более теплой верхней одежды. — Так вот идешь себе по дороге, никого не трогаешь, а тебя уже судьба-злодейка подстерегает… Хвать булыжником по мозгам — и привет родителям!»

Вообще-то Гвоздь всегда считал себя человеком невезучим и для этого имел все основания. Ему было немного за сорок, когда он впервые угодил за решетку, поругавшись с хозяином дачи, которую подрядил его охранять один давний знакомый кавказец, пользовавшийся особым доверием у Мехлиева. Гвоздя осудили «за соучастие в краже с дачи гражданина Мехлиева крупных материальных ценностей в виде валютных средств и драгоценностей на крупную сумму». По крайней мере, так значилось в уголовном деле, с которым Гвоздя, а точнее Федосеева Павла Алексеевича, ознакомили в следственном изоляторе. И это его-то, старого правдолюбца и бессребреника, обвинили в соучастии в краже!.. И кто? Мехлиев… Будто бы милицейскому следователю не известно было, что проклятый Мехлиев сам первейший вор, числившийся в уголовном мире за крупного авторитета. Он же, Гвоздь, только и сделал, что однажды сказал ему: «Хозяин, прибавил бы деньжат к зарплате, а то на жизнь не хватает. Все с каждым днем дорожает… А ты себе еще наворуешь…» За это и поплатился, поскольку в воровстве обвинили его самого. Хотя он ни сном ни духом не ведал ни о какой краже на хозяйской даче. Верно говорят в народе, что простота хуже воровства.

С тех пор Гвоздь старался не лезть в чужие дела, но не всегда у него это получалось.

Осторожно ступая, словно сапер по минному полю, Гвоздь подошел к тому месту, где еще недавно топтались двое неизвестных в ожидании машины, и сразу заметил спрессованные комки снега, окрашенные чем-то красным.

«Бог ты мой! Да это же кровь…» — подумал Гвоздь.

Боязливо оглядевшись по сторонам и не заметив ни одной живой души, он пошел к перелеску по тропинке, протоптанной незнакомцами. Вскоре он вышел к недостроенному зданию свинарника, «замороженного» строителями до лучших времен. Следы вели прямо внутрь здания. И Гвоздь хотел было сразу пройти туда, но почему-то замешкался, нерешительно остановился на пороге и глубоко задумался. Он почувствовал, что боится шагнуть под своды бетонных конструкций недостроенного здания, боится того, что увидит в одном из помещений.

«Зачем мне это надо? — уговаривал он самого себя. — Мало я себе разных неприятностей нажил из-за своего проклятого любопытства? Ведь таким, как я, невезучим, нельзя и думать о благоприятном исходе в любой афере. Стоит только втянуться — и крышка. Нет, народ мудр. Он правильно говорит, что под невезучим и дорога провалится. Это факт. Испытано на себе. Нет, не пойду я туда ни за какие коврижки. Мало у меня своих неприятностей? Вот и с зятем Василием, у которого ночевал, разругался в пух и прах. И чего я хотел ему доказать? Что он как «новый русский» просто не сможет остаться человеком честным с незапятнанной репутацией? Это и так ясно. Крупные состояния еще никто и никогда честным путем не сколачивал. Я, по крайней мере, о таких слыхом не слыхивал. А зять, вишь ты, обиделся. Сказал Светке — моей младшенькой, — чтобы ноги больше ее отца-рецидивиста, то есть меня, в его доме больше не было. Ишь какой шустрый! Впрочем, Васька еще одумается. Он человек вспыльчивый, да отходчивый. Так что с зятем мы поладим на следующие же выходные. Посидим за столом ладком, уговорим бутылочку тишком. И все будет тип-топ, как говаривают нынешние молодые. А тут дело серьезное. Кровью пахнет… Нет, не пойду я туда…»

Подумав так, Гвоздь уже совсем было хотел вернуться на дорогу, но тут будто черт его дернул, и он, на чем свет стоит проклиная себя и свое любопытство, шагнул в бетонное помещение недостроенного свинарника.

Сначала внимание Гвоздя привлекли еще не застывшие капли крови на бетонном полу. Они вели под темный деревянный навес, на котором валялись разодранные бумажные мешки из-под цемента. Заглянув под навес, Гвоздь отпрянул как ошпаренный. Ему показалось, что чьи-то выкатившиеся из орбит нечеловеческие глаза сверлят его насквозь. Но нет, эти глаза не могли ничего видеть, поскольку уже остекленели.

Успокоив себя, Гвоздь снова нагнулся и только теперь разглядел в темноте под навесом тело мужчины средних лет в богатой дубленке, у которого была как-то неестественно вывернута шея.

— Э! Да у него горло перерезано… — сообразил наконец Гвоздь, кое-как развернув холодеющий труп к свету. — Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… Угробили, значится, мужика да еще кровь с рук снежком стерли… Профессионалы!..

Надо сразу сказать, что на «жмуриков» Гвоздь на своем веку насмотрелся предостаточно. Недаром же он после второй «ходки» в места не столь отдаленные некоторое время проработал санитаром в городском морге. Там он насмотрелся на всякое, и потому труп неизвестного, который он обнаружил в недостроенном свинарнике, его нисколько не испугал. Гораздо в большей степени им теперь овладело чувство любопытства. Гвоздю очень хотелось узнать, за что же этому несчастному перерезали глотку, за какие такие дела?

В том, что сделали это те двое неизвестных, которые встретились ему на дороге, Гвоздь и не сомневался. Но вот с какой целью? Это ему очень захотелось выяснить. И совсем не потому, что в нем жил второй человек, всегда готовый доискаться правды, чего бы ему это ни стоило. Вовсе нет. Просто весь жизненный опыт Гвоздя говорил за то, что в наше время чаще всего убивают именно из-за денег, и денег немалых. А они сейчас бы ему ой как пригодились для поправки здоровья, подточенного неумолимой туберкулезной палочкой, подцепленной в многонаселенной камере предварительного заключения Орловского централа, где он провел не один месяц в ожидании отправки в зону. Это была вторая его «ходка», и все из-за того же Мехлиева, будь он проклят на том свете. Когда Гвоздь вышел после первой отсидки, то устроился в родном городе на хорошую работу — уборщиком на городском рынке. И все было бы хорошо, если бы этот самый рынок не оказался под контролем «азеров» во главе со старым знакомым Мехлиевым. Встреча с ним была незабываемой… В результате «дружественных переговоров» Гвоздя снова понесло на откровенность. Он сообщил Мехлиеву, что тот подонок и сволочь. Пьяный был. Проснулся уже в камере. На этот раз его осудили по серьезной статье — за убийство. Нашлись и подкупленные свидетели и даже вещественные доказательства. При нем была обнаружена финка со следами крови на стальном лезвии…

Но это все в прошлом. Больше он такого дурака не сваляет и не станет устраивать разборки с такими властителями жизни, как Мехлиев. Ну их к Аллаху! Себе дороже. Но деньги… Они бы сейчас очень и очень оказались кстати. Гвоздь даже зажмурился, представив в своих грязных руках с обкусанными ногтями толстые пачки кредиток, перевязанные резинками. Самого себя же он увидел развалившимся в шезлонге и греющимся под лучами ласкового солнышка на веранде собственной виллы с прекрасным видом на океанический пляж.

— Черт побери! — встряхнулся Гвоздь, прогоняя чудесное видение. — Где тут найдешь столько валюты? С этого неживого мужика теперь и ломаного гроша не получишь. Труп — он и в Африке труп. Что с него взять?

Бурча себе под нос что-то успокоительное, Гвоздь быстро обшарил карманы убитого и, не найдя в них ровным счетом ничего ценного, пришел к выводу, что двое убийц забрали все, что можно, не оставив даже пробитого талона на автобус.

«Гады, — беззлобно подумал он. — Какие же они все-таки гады…»

В санаторий Гвоздь поспел как раз к завтраку и потому избежал нудных наставлений главврача Нины Самойловны — вредной и злющей бабы, чрезмерно засидевшейся в девках. Больше всего на свете она любила показывать власть, наказывая провинившихся в нарушении четкого распорядка дня. Попробуй только опоздать на завтрак там или на обед, тут же заработаешь «наряд вне очереди» и отправишься мыть места общего пользования. За солдафонские замашки своего «любимого» главврача сами отдыхающие прозвали «генерал-прапорщиком» и старались держаться от нее подальше.

Придя в столовую и заняв свое привычное место у окна, Гвоздь увидел, что на свободное место за его стол уселся тот самый пожилой человек, которого он уже сегодня видел на дороге. Это было так неожиданно, что у Гвоздя сердце екнуло. Стараясь разглядеть нового соседа получше, Гвоздь уставился на него, позабыв про стынувшую овсянку.

Новый сосед же, не обращая внимания на Гвоздя, принялся уплетать кашу за обе щеки. При этом желваки так и ходили на его широких скулах, придавая лицу вид жвачного животного. Быстро справившись с овсянкой, а затем с омлетом, незнакомец не стал дожидаться чая и, не спросив разрешения у диетсестры, вышел из столовой.

— Кто такой? — спросил Гвоздь у Петровича — доходяги, сидевшего с ним за одним столом.

— В субботу поступил, когда ты на воле прохлаждался. Звать Лященко Василий Илларионович. Пятьдесят шесть лет. Говорят, что у него открытая форма тубика…

— Не паси вола, — не поверил Гвоздь. — К нам таких не направляют. Небось залеченный уже.

— Хрен его знает, — безразлично пожал худыми плечами Петрович. — Может, и залеченный. А вот что он за человек, ты знаешь? Нет. И я не знаю. Понял, на что я намекаю? Проверить бы его не мешало. Как в камере. Свой он или чужой. Так сказать, устроить ему небольшой перевердон…

— Проверим, — согласился Гвоздь, знавший, что непонятное словцо «перевердон» было самым любимым у Петровича. — Хоть какое-то развлечение в нашем дурдоме…

После завтрака отдыхающие отправились на физиопроцедуры, а потом разбрелись кто куда по территории санатория. Все вместе снова они собрались только на обед.

Гвоздь не привык к разносолам, и потому его устраивала та немудреная пища, которой потчевали в санатории. На этот раз их кормили жидким перловым супом с крохотными пятнышками жира на поверхности и картофельным пюре с кусочком вареной рыбы. Картошку Гвоздь по давней привычке переложил в суп, отчего тот стал казаться более наваристым и сытным.

Пообедав, отдыхающие отправились в свои палаты, и вскоре противотуберкулезный санаторий погрузился в послеобеденную тишину.

В палате, где лежал Гвоздь, было еще три койки. На одной из них делал вид, что спит, Петрович, на другой похрапывал здоровенный детина по фамилии Цыбуля, у которого скорее всего никакого туберкулеза не было и в помине, зато он приходился родным племянником главврачу Нине Самойловне, что, конечно, многое проясняло. Третью же койку занял вновь прибывший по фамилии Лященко. Он не стал переодеваться в полосатую пижаму, положенную по инструкции, оставшись в новеньком спортивном костюме, в котором и улегся поверх застеленной синим одеялом постели. Некоторое время он читал газету, нацепив на нос очки, а потом, бросив ее на пол, задремал.

— Пора, — тихо произнес Петрович, вставая с кровати. — Счас я его обую…

Приблизившись к спокойно посапывавшему новичку, Петрович поднял с пола его газету, скрутил из нее жгут и ловко пристроил его между голыми пальцами на правой ноге Лященко, даже не потревожив его сон.

— Готово, — сказал он, доставая из кармана пижамной куртки коробок спичек. — Сейчас посмотрим, что за фраера к нам подселили… — С этими словами он чиркнул спичкой о коробок и зажег от нее газетный жгут.

Гвоздь завороженно уставился на маленький огонек, который по мере захвата газетной площади разрастался и становился все мощнее. Вот-вот он должен был опалить пальцы беспечно дрыхнувшего новичка. Ну, вот оно!.. И тут случилось то, чего никто не ожидал. Новичок приподнялся, потянулся как ни в чем не бывало и пяткой левой ноги врезал в лоб Петровича, стоявшего рядом. От удара доходяга Петрович улетел к окну и упал там, сбив по дороге своим телом тумбочку.

— Ах ты, перевердон! — вскричал он, пробуя подняться с пола.

Но новичок оказался проворнее. Вскочив на ноги, он, не обращая внимания на Петровича, отставил ногу с горящим между пальцами газетным жгутом в сторону и, приспустив штаны, принялся мочиться прямо на огонь, затушив пламя в мгновение ока.

— Во дает! — восхищенно проговорил Цыбуля, привставший на своей койке.

— Крутой… — уважительно крякнул Петрович, потирая ушибленную спину.

— Зовите меня просто Кирпичом, — беззлобно ухмыльнувшись, проговорил Лященко. — Так меня окрестили в «дому». Двадцать пять лет за «гоп-стоп» в общей сложности. А теперь я послушаю ваши истории. Начнем с тебя, мозгляк! — сказал он, ткнув пальцем в Цыбулю.

— Да я еще «целка», — скромно потупился Цыбуля. — На нарах париться не пришлось, Бог спас.

— Еще успеешь. Это дело наживное. Ты? — спросил он у Петровича, который уже встал на ноги.

— Кличка Живчик. Одна «ходка» за мошенничество! — по-военному четко отрапортовал Петрович.

— Ты? — повернулся лицом к Гвоздю Кирпич.

— Две «ходки». Последняя по сто второй…

— О! Люблю таких корешей! — довольно ощерился выбитыми передними зубами Кирпич, подавая руку Гвоздю. — На таких, как ты, кирюха, весь наш воровской мир держится. Уважаю!

Гвоздь опасливо пожал протянутую руку, подумав при этом: «То, что ты крутой, это я уже понял. И знаю совершенно точно, что с такими, как ты, надо держать ухо востро. Но вот имеется ли у тебя за душой солидный капитал? Вот в чем вопрос. Если имеется, то ты мне очень даже интересен. Люблю платежеспособных людей…»

* * *

Этот район Москвы недалеко от Донского монастыря показался Браслету слишком темным и мрачным. Он в который раз за эту длинную ночь пожалел, что слишком легкомысленно согласился на предложение Верблюда поехать сюда без соответствующей охраны.

Впрочем, охрана была — водитель-телохранитель Жбан, который и привез его сюда на «БМВ», однако Браслет чувствовал бы себя гораздо спокойнее, если бы рядом с ним было сейчас еще человека три-четыре из вооруженных «быков» Но в том-то и дело, что обязательным условием этой сделки была договоренность, что Браслет явится к месту встречи только с одним охранником, а иначе нигерийцы на контакт не пойдут.

На другой машине — «Мерседесе» — прикатил сюда и сам Верблюд — сорокалетний глава азербайджанской группировки, активно занимавшейся наркоторговлей. Это он предложил Браслету выгодное дело и завез сюда, в темный двор старого многоподъездного дома, выселенного на время реконструкции.

Верблюд прихватил с собой кейс с миллионом долларов, половина из которых принадлежала Браслету. Подъехав, он подал рукой успокоительный знак компаньону и вместе со своим громилой по кличке Шкаф скрылся в одном из подъездов, возле которого то и дело возникали какие-то подозрительные фигуры чернокожих людей.

— Не нравится мне все это… — пробурчал себе под нос Браслет.

— Что они, тут живут, что ли? — удивленно вытаращился Жбан, приглядевшись к странным фигурам у подъезда.

— Может, и живут. Не наше это дело, — быстро ответил Браслет, теребя жесткую щетку усов над верхней губой. — Меня больше волнует то, куда запропастился этот шакал Верблюд… Боюсь, как бы он нас того, не кинул…

— Ты только скажи, я пойду разберусь! — передернув затвор на пистолете «ТТ», решительно проговорил Жбан, который числился у Браслета не простым телохранителем и водителем, а начальником охраны и даже «отделом кадров».

— Подождем еще чуток… — ответил Браслет, пытаясь дать себе отчет в том, как он мог связаться с таким ненадежным партнером, как Верблюд. Больше того, даже доверить ему столь крупную сумму в валюте.

«Проклятая жадность! — корил себя Браслет. — На фига мне сдались эти нигерийцы с их чертовым героином, когда у меня самого имеется лаборатория по очистке и расфасовке простых дешевых наркотиков. Так нет же! Бес попутал! Потянуло на фирменный «герб»… Хотя это и понятно. Он принесет мне куда большую прибыль, чем вся выработка моих «химиков» из лаборатории».

Максуд Ибрагимов, известный в определенных столичных кругах под кличкой Верблюд, позвонил Браслету вчера ночью. Тот как раз отдыхал от дневных забот в своем любимом ночном клубе «Баттерфляй», одним из тайных учредителей которого являлся.

— Друг, — произнес по мобильному телефону мужской голос с характерным кавказским акцентом, — узнал друга? Э?

— Нет. Кто это? — поплотнее прижав к уху трубку мобильника, чтобы лучше слышать, осведомился Браслет.

— Ай-яй-яй! Нехорошо не узнавать старых друзей. Помнишь, недели две назад мы с тобой вместе гуляли в одной тесной компании? Помнишь? Э? Там еще была такая красивая длинноногая дэвочка по имени Лера… Она нас и свела… Эге!

— Ну как же, как же! — проговорил Браслет, смутно припоминая, как нализался в тот вечер финской водки и заснул без задних ног, а очнулся только на следующий день в одной постели с длинноногой Лерой и жирным азербайджанцем, с которым они тогда же и перешли на «ты». — Мы тогда с тобой, кажется, обменялись визитками. Чем обязан?

— Есть очень деловой разговор. Деловой и очень срочный! Эге! Ты где сейчас сидишь? Э?

— В «Баттерфляе»…

— Э? — не разобрал Верблюд.

— «Баттерфляй» — ночной клуб на Мясницкой.

— Да, знаю. Хочу приехать. Там свободные места есть? Э?

— Скажешь, что к Альфреду Афанасьевичу, тебя сразу пропустят.

— Уже лечу! Э? На крыльях дружбы… Эге! Буду минут через сорок.

Альфред Афанасьевич Суров, он же Браслет, не вставая из-за стола, тут же связался по телефону с охраной ночного клуба, поскольку идти к ним самому посчитал ниже своего достоинства.

— Слышь, там кавказец один подъедет минут через сорок… Да! Спросит Альфреда Афанасьевича, то есть меня, так ты его пропусти. Это ко мне.

— Будет сделано! — подобострастно ответил начальник охраны, узнавший в говорившем всемогущего Браслета.

«Видать, задумал Верблюд что-то любопытное, — теребя усы, тихо сказал самому себе Браслет. — Что ж, послушаем его предложения. От этого меня не убудет».

Выпив рюмочку дорогого коньяка, Браслет щелкнул пальцами, подзывая к себе распорядителя. К нему тут же подскочил широкоплечий молодец в смокинге и галстуке-«бабочке».

— Мурик, — расслабляясь, произнес Браслет, — пора начинать шоу. — И тут же добавил: — Если, конечно, наши «птички» успели нацепить свои перышки…

— Уже начинаем, Альфред Афанасьевич! Вы больше ничего не желаете? — поинтересовался распорядитель.

— Принеси целую бутылку коньяка «Наполеон». Сейчас ко мне гость придет…

— Будет исполнено, — ответил распорядитель, отходя прочь.

Браслет любил этот ночной клуб, бывал здесь довольно часто и не жалел средств на организацию «культурных программ». В эту ночь, например, в клубе должны были выступить совсем еще юные красотки из модной группы «Светящиеся». Они должны были появиться в перерыве между выходами стриптизерш. Это особенно возбуждало собравшихся завсегдатаев.

Сам Браслет обожал легкую музыку, хотя почему-то стеснялся в этом признаться. Больше того, всем своим многочисленным знакомым он старался внушить, что предпочитает всякой там «попсе» музыкальную классику. Для этого он даже обзавелся портретами выдающихся композиторов прошлого и настоящего и приказал развесить их во всех кабинетах центрального офиса фирмы, которой руководил.

В зале ночного клуба погас свет, и только разноцветные лучи от мощных прожекторов замелькали по сцене, на которую высыпали прелестницы из кордебалета. Из одежды на «птичках» было всего по два-три перышка. Прелестницы, высоко задирая свои длинные точеные ножки, принялись отплясывать что-то умопомрачительное. При этом они выделывали такие акробатические выкрутасы, что дух захватывало.

— Хорошо здесь! — удовлетворенно крякнул Браслет, расслабленно откидываясь на спинку стула. Сейчас ему совершенно не хотелось даже думать о каких-то там делах, о каком-то несносном Верблюде, прозванном так за то, что при разговоре он имел дурацкую привычку брызгать слюной на собеседника. Хотелось только одного — без остатка раствориться в звуках ритмичной музыки, в созерцании красивых женских тел.

Верблюд — толстяк с огромным количеством дорогих перстней на пальцах — подсел за столик Браслета в самый неподходящий момент. Как раз «Светящиеся» вышли на сцену и запели одну из своих наиболее популярных песенок, которая очень нравилась и Браслету.

— Друг, я пришел! Эх! — тяжело отдуваясь, прохрипел Верблюд, плюхаясь на стул рядом с Браслетом. — Позволь, я намного промочу горло. Совсем нэмного! Эге!

Не дожидаясь позволения со стороны хозяина столика, Верблюд взял самый большой бокал, брезгливо протер его собственным не первой свежести носовым платком и только после этого наполнил его из коньячной бутылки.

— На здоровье! — пожелал он самому себе и в три глотка осушил бокал. Вслед за драгоценным напитком он отправил в свою ненасытную утробу целый лимон, почти не пережевывая. У Браслета даже челюсти свело от оскомины, когда он все это увидел.

— О чем хотел со мной поговорить? — спросил он у азербайджанца.

— Нигерийцы! Э? — значительно произнес Верблюд, подняв свой указательный палец-сардельку вверх. — Есть шанс приобрести сразу десять кило чистейшего героина по бросовой цене! Эге! — Верблюд изобразил руками перед носом собеседника что-то похожее на мельницу.

— Бросовая цена? Это за сколько же? — заинтересованно спросил Браслет.

— По сто тысяч «зеленых» за кило. Эге! Товар — блеск, мамой клянусь! Сам проверял… — Верблюд показал большой палец и зачем-то посыпал его сверху щепоткой соли.

— Это будет… Это будет… Миллион?

— Эге! По пятьсот тысяч с каждого, — кивнул Верблюд, плотоядно облизывая свои толстые губищи. — Это дешевле обычного почти в шесть раз!

— Чего это твои нигерийцы так дешевят? — подозрительно усмехнулся Браслет. — На них что-то не похоже…

— У них свои трудности. Какое наше дело, э? Им дэньги срочно нужны, а нам товар. Эге! — Верблюд зачем-то изобразил пальцами ножницы и пощелкал ими так, будто стриг шерсть с овцы. — Они хотят быстро реализовать партию товара и на некоторое время залечь на дно.

— А сам ты чего? Зачем тебе партнеры? Что, баксов не хватает?

— Не хватает, понимаешь! — развел руками Верблюд. — Бэдный стал, совсем, понимаешь, бэдный! Прямо как ишак. Полмильона еще туда-сюда наскребу, а больше нет, понимаешь?.. Эге!

— Взял бы сам пять кило — и всех делов. Зачем тебе меня благодетельствовать? — подозрительно глядя на собеседника, спросил Браслет.

— Я бы взял, да не дают, понимаешь. Говорят, либо бери все и сразу, либо мы другого найдем. Эге! Я же говорю, что им нужны дэньги и как можно скорее…

— Деньги всем нужны, — глубокомысленно изрек Браслет.

— Не хочешь, да? Совсем не хочешь, э? Жаль! Эге! Я на тебя рассчитывал… Думал, партнерами станем, большие дела вместе крутить будем… Ошибся?

— Почему это я не хочу? Я-то как раз хочу… — задумчиво протянул Браслет.

— Что? Дэнег нет свободных? Ты мне прямо говори, я пойму. Эге!

— Деньги я найду, вот только…

— Что, что? Не тяни!.. — вскричал Верблюд, подпрыгивая от нетерпения на стуле.

— Где у меня гарантии, что сделка пройдет успешно? — напрямую спросил Браслет. — Мы же с тобой едва знакомы. Как я могу тебе доверять?

— Э? Какие тебе гарантии нужны? Мы же с тобой теперь как братья, да? С одной Лерой спали! Э! Ты же знаешь, у меня солидное дело в Москве. Мехлиева знаешь? Слышал о таком?

— Кто же не слышал о Мехлиеве? — ответил Браслет. — Большой был человек. Умер, кажется?..

— Инфаркт, понимаешь… Что делать? Все мы смертны. Э! Какой человек был! Вай-вай! Вся Москва и пол-России под ним ходили. Так вот, я его полномочный преемник. Все, что мог Мехлиев, могу я!

— Хорошо, я наведу справки, — пообещал Браслет. — Тебе отвечу завтра. Твой номер «сотового» у меня имеется.

— Буду ждать. Очень буду ждать! Слышишь? Если это дело мы вместе сделаем, то будет всем хорошо. Эге!

— Я позвоню, — пообещал Браслет, поворачиваясь лицом к сцене.

— Хорошо, хорошо, — поняв, что разговор окончен, заторопился Верблюд. — Я не прощаюсь…

Повернувшись к Браслету спиной, Верблюд направился было к выходу, но неожиданно передумал и повернул обратно.

— Э? Понимаешь!.. — промямлил он, снова садясь за столик Браслета. — Есть одно условие. Важное условие! Нигерийцы боятся своей собственной тени. Эге! Они хотят, чтобы мы прибыли к месту встречи с минимальной охраной. Ты с одним телохранителем и я с одним, а иначе на контакт они не пойдут…

— Еще чего! — возмутился Браслет. — Это уж слишком!

— Э? Что делать? Это их главное условие… — развел руками Верблюд. — Я согласился… И ты соглашайся. Очень рекомендую! Эге!

Сказав это, Верблюд снова поднялся из-за стола и на этот раз ушел из ресторана уже окончательно.

Оставшись за столиком в одиночестве, Браслет вытащил из кармана фирменного клубного пиджака с вытканной символикой в виде женских вееров на рукавах свой неразлучный калькулятор и сделал кое-какие подсчеты. Оставшись довольным суммой возможной прибыли от сделки с Верблюдом и нигерийцами, он снова взялся за свой мобильник и, набрав номер главного консультанта, очень доверенного человека, произнес:

— Вот что, узнай-ка для меня всю подноготную о делах фирмы «Лакме», которую возглавляет господин… господин Ибрагимов Максуд. Да, это срочно! Жду звонка…

Через час Браслет знал о Верблюде и его бизнесе, легальном и нелегальном, вполне достаточно, чтобы принять решение о сотрудничестве с ним. И он решился, подумав, что риск — благородное дело и что тот, кто не рискует, не пьет шампанское.

На следующее утро он позвонил Верблюду и сообщил о своем согласии войти в долю. Верблюд назначил место встречи на Калужской площади ровно в 22.00.

Браслет, любивший во всем точность, прибыл вместе со Жбаном в назначенное место минута в минуту. У здания детской республиканской библиотеки он увидел «Мерседес» с Верблюдом на заднем сиденье.

Не выходя из кабины своего «БМВ», Браслет связался с новым компаньоном по мобильнику.

— Я на месте, — сказал он.

— Поезжай за мной! — произнес в свою очередь Верблюд. — И не отставай! Эге! Мой водила Шкаф — классный автогонщик…

Иномарки одна за другой проехали по хорошо освещенному рекламными огнями Ленинскому проспекту, а затем свернули к Донскому монастырю.

«Здесь где-то поблизости находится Университет дружбы народов, — подумал Браслет, следуя за машиной азербайджанца. — Да, рядом с крематорием. Наверное, нигерийцы, о которых говорил Верблюд, обучаются в этом весьма достойном вузе…»

Затем ведущая машина, попетляв по переулкам, въехала во двор этого самого выселенного на реконструкцию дома, где и остановилась. «БМВ» Браслета приткнулась рядом. Тут же из «Мерседеса» вышел Верблюд, держа в руках кейс, и пересел в машину Браслета.

— Давай переложим все дэньги в один чемодан, э? — предложил он. — Мне так будет проще расплачиваться с чернокожими. Эге!

— А где они, нигерийцы? — спросил Браслет, положив руку на свой кейс, лежащий у него на коленях.

— В самом последнем подъезде этого длинного дома. Мы туда сейчас поближе подъедем. Эге! Но сначала надо приготовить дэньги…

— Хорошо, — согласился Браслет, даже не пытаясь взять инициативу в этой сделке в свои руки. — Делай, как считаешь нужным, я тебе полностью доверяю.

— Вах! И правильно делаешь, — подбодрил его Верблюд, открывая свой кейс, в котором лежали пачки стодолларовых купюр.

Браслет открыл свой кейс и быстро переложил деньги из него в кейс Верблюда.

— Хорошо! — сказал тот, вылезая из чужой машины, чтобы пересесть в свою. — Поезжай за мной!

Проехав двор, обе иномарки остановились у крайнего подъезда, в котором чуть позже и скрылся Верблюд со своим телохранителем и кейсом.

«И долго он еще там будет торчать у этих чертовых негритосов?.. — начал уже сходить с ума Браслет. — Надо было напроситься идти вместе с ними, по крайней мере тогда бы я был спокойнее…»

— Ну что, шеф? Может, наведем шороху у черномазых? — снова спросил Жбан, нетерпеливо поглаживая «машинку», лежавшую у него на коленях. — Разнесем все к чертовой матери!

— Даже не знаю… — Браслет уже был готов броситься к черту в пекло, но тут наконец с облегчением увидел Верблюда, который вместе со Шкафом вышел из подъезда, неся большую хозяйственную сумку. — Вот они! Заводи мотор и не глуши!

Азербайджанец приоткрыл дверцу «БМВ» и, бросив сначала на заднее сиденье хозяйственную сумку, затем сам влез в кабину. Но прежде чем захлопнуть дверцу, крикнул Шкафу:

— Поезжай за нами!

«БМВ» сорвалась с места и выехала через арку на улицу, за ней последовал «Мерседес».

— Все сделали! — довольным тоном произнес Верблюд, расстегивая «молнию» на сумке. — Держи свою половину. Эге!

Он вынул несколько целлофановых упаковок с белым порошком, которые Браслет тут же спрятал под своим сиденьем.

— Годится, — сказал он. — Теперь неплохо было бы обмыть удачное дельце…

— В другой раз, — ответил Верблюд. — У меня еще кое-какие дела назначены на эту ночь. Эге! Высади меня вон на том повороте… Э? И помни, Максуд добро не забывает. Эге! Понадобится моя помощь, звони! Для тебя я всегда на месте.

Распрощавшись с новым компаньоном, Браслет велел Жбану ехать к центральному офису ЗАО «Арктур», генеральным директором которого он являлся. Это было вполне легальное предприятие, занимавшееся куплей-продажей продовольственных товаров и служащее официальным прикрытием теневой деятельности Браслета, зарабатывавшего на наркотиках гораздо большие деньги, чем мог бы заработать, не нарушая законов.

В офисе фирмы Браслета ждало неприятное известие, испортившее ему хорошее настроение от удачно провернутой сделки с нигерийцами. Ему доложили, что в Талдомском филиале фирмы ЧП. Там пропал один из дилеров. Есть подозрение, что его выкрали с целью вымогательства.

— Разобраться и доложить мне лично! — приказал он Жбану.

Чтобы снова поднять настроение, Браслет решил остаток ночи провести все в том же клубе «Баттерфляй». Там он довольно быстро забыл о неприятном известии, понадеявшись на то, что Жбан сумеет быстро разобраться с исчезновением дилера. В способностях Жбана он пока еще не сомневался. К тому же в тех самых, родных для самого Браслета, местах было все схвачено и находилось под постоянным контролем его доверенных людей.

* * *

Всю ночь с понедельника на вторник Гвоздь никак не мог заснуть. То на него нападали приступы совершенно дикого удушья, и он, чтобы не будить своим кашлем сопалатников, выходил в коридор, где дышалось полегче. То не давали спать клопы, кусачие до невозможности. А то вдруг в его голове рождались картины собственных похорон… Странно, но эти картины преследовали его уже несколько лет. А выглядели они вот как. Гвоздь как бы со стороны наблюдал собственное мертвое тело, лежащее в шикарном тысячедолларовом гробу, и с неподдельным живым интересом наблюдал за реакцией родных и знакомых, присутствующих на похоронах.

Младшая дочка Света, одетая в черное платье, конечно, снова утирала слезы на лице, а может быть, только притворялась… Ее муж Василий — «новый русский» — то и дело отходил в сторонку и с явным облегчением выкуривал очередную сигарету из пачки «Мальборо». Ему смерть тестя была, по всему чувствовалось, до лампочки. Но этого хмыря Гвоздь еще мог понять и простить, ведь когда человек женится, то зачастую забывает, что брачными узами он соединяется не только с любимой женщиной, а и вступает в родственные связи с целой кучей ее родственников, которых приходится терпеть и даже выказывать им всяческое уважение. Но вот свою старшую дочь Веронику, приехавшую на похороны отца из Орла, Гвоздь ни понять, ни простить не мог. Она (в который раз!) заявилась на его погребение здорово под мухой и к тому же притащила с собой сразу двух кавалеров, с которыми теперь время от времени и похохатывала чуть в стороне от могильной ямы.

«Вот же стерва! — думалось Гвоздю. — А ведь я всегда считал Вероничку своей любимицей… Конфетки ей покупал, шоколадки! Так-то она отплатила мне за все, что я для нее сделал?»

Затем «бесплотный дух Гвоздя», все видевший и подмечавший, стал свидетелем того, как «генерал-прапорщик» Нина Самойловна — главврач туберкулезного санатория-профилактория «Зеленая роща» — произнесла прочувствованную речь над гробом умершего, ни одного слова из которой Гвоздь так и не уразумел, как будто врачиха говорила только на неизвестной ему медицинской латыни. Закончив выступать, она подала команду: «Становись!», и тут же по мановению ее поднятой вверх левой руки выстроилась шеренга людей в белых халатах — врачей, медсестер, сестер-хозяек. Последним в этой шеренге оказался ничем особенно не приметный худощавый чернявый санитар лет двадцати трех от роду по имени Тимур, недавно устроившийся сюда на работу. Но самым удивительным было то, что в руках Тимура и всего другого медперсонала Гвоздь обнаружил автоматы Калашникова.

— Заряжай! — грубым голосом капитана Ненашего — начальника отряда в колонии строгого режима, где Гвоздь отбывал свой второй срок, — приказала Нина Самойловна. — Для отдания последних почестей безвременно ушедшему от нас туберкулезнику Федосееву по кличке Гвоздь троекратный… огонь!

И громыхнули автоматы, нацеленные в белый свет, как в копеечку, и… распустились на темнеющем предвечернем небе прекрасные «цветы» фейерверка!

— Что вы вытворяете! — заорал «дух Гвоздя», возмущенный до самой глубины. — Я запрещаю салютование! Так дела не делаются на похоронах!..

Но его воплей почему-то никто не услышал, и от этого ему стало так страшно, что по телу продрал мороз, ноги и руки задрожали, как заячий хвост, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Тут-то Гвоздь и очнулся.

— Вот дьявол! — прошептал он. — Ни минуты покоя…

Ранним утром Кирпич, за которым Гвоздь решил следить неотступно, чтобы побольше выведать о его неблаговидных делишках, ушел из санатория. Гвоздь, разумеется, тут же последовал за ним. На некотором расстоянии, конечно, чтобы не быть замеченным. И ему удалось подсмотреть то, как Кирпич вышел на шоссе, где его уже поджидала все та же белая «Нива», которую Гвоздь видел еще вчера, уселся в нее и куда-то укатил, даже не спросив разрешения на отбытие у строгой Нины Самойловны.

«Куда же это Кирпич намылился? — подумалось Гвоздю. — Наверное, снова будет мочить народ… Ну и тип! Как бы о нем разузнать побольше? Ведь если бы удалось собрать на Кирпича компромат, то можно было бы подергать его за мошну. А она у подобных типов всегда туго набита».

Понимая, что разузнать о каких-то подробностях из прошлого Кирпича будет очень и очень непросто и даже опасно для жизни, Гвоздь тяжело вздохнул и поплелся обратно к санаторию. Скоро должны были позвать на завтрак.

Неподалеку от двухэтажного обшарпанного здания санатория-профилактория на тропинке, проложенной в снегу, Гвоздь нос к носу столкнулся с санитаром по имени Тимур, которого уже видел во сне этой ночью.

— Ты откуда? — подозрительно оглядывая Гвоздя, спросил Тимур.

— Утренний моцион, — соврал Гвоздь. — Дышу свежим морозным воздухом. Моим легким это очень даже полезно. Врач сказал!

— Ври больше! — выпалил Тимур. — Небось за водкой на станцию бегал? Гляди у меня! Все главной доложу…

— «Генерал-прапорщику»? Это оговор! — взвизгнул Гвоздь, не терпевший всяческой несправедливости. — Да я, если хочешь знать, вообще в завязке. Не пью, не курю и даже матом не ругаюсь…

— Ври больше! — снова повторил Тимур. — Ты-то, может, и в завязке, а вот другие отнюдь.

— Кто такие? — прищурившись, спросил Гвоздь.

— А хотя бы я сам, — на тон ниже признался Тимур и добавил: — Вчера лишку на грудь принял, сегодня опохмелиться требуется.

— Ну ты у нас парень еще молодой, здоровый, сам на станцию сбегаешь, — махнул рукой Гвоздь, пытаясь обойти приставучего санитара по глубокому снегу.

— А я туда и иду, — признался Тимур.

— Скатертью дорога и Бог в помощь! — пожелал Гвоздь.

Когда его с санитаром разделяло уже метров десять, Гвоздь вдруг сообразил, что неплохо было бы порасспросить Тимура о Кирпиче. Как медработник, он должен был иметь о нем полную информацию.

— Послушай, Тимур! — крикнул Гвоздь в спину удалявшемуся санитару.

— Чего? — спросит Тимур, повернув голову.

— У меня к тебе разговор имеется, — Гвоздь вновь приблизился к санитару.

— Что еще за разговор? — недовольным тоном осведомился Тимур.

— Скажи мне прямо, что это за тип у нас такой появился по фамилии Лященко? Странный он какой-то…

— Правосторонний тубик в стадии купирования, — с трудом выговорил Тимур.

— Это как раз мне понятно… А вот откуда он взялся? Что за ним числится? — быстро произнес Гвоздь, заглядывая санитару в глаза.

— Не скажу, — подумав, отвернулся Тимур. — Не имею права. Врачебная тайна!

— А пошел ты!.. — начал было заводиться Гвоздь, но тут же поправился, взяв себя в руки. — Выжрать хочешь?

— Так у тебя же нет? — ухмыльнулся Тимур.

— Для такого случая припасено, — подмигнул Гвоздь. — Не первый день на свете живу. И на станцию тебе переться не придется… А?

— Валяй, — разрешил санитар.

— Это тут неподалеку. У Кирюхи! Местное кладбище знаешь?

— Тоже мне, нашел место! — недовольно пробурчал Тимур, но все же направился следом за Гвоздем в сторону северной оконечности лесопарка, в котором и находился санаторий-профилакторий «Зеленая роща».

Через пять минут оба оказались на небольшом поселковом кладбище, где нашли свое вечное успокоение многие обитатели санатория прошлых лет.

— Вот тут она и дожидается, родная, — ткнул пальцем Гвоздь в цветник одного из самых шикарных памятников из черного мрамора, поставленного на могиле местной знаменитости, вора в законе Кирилла Кречетова, которого все аборигены называли запросто Кирюхой.

Покопавшись в снегу, навалившем за ночь в цветник, Гвоздь извлек оттуда непочатую бутылку «Столичной».

— Для особого случая берег, — сказал он.

— Класс! — облизнулся Тимур. — А стаканы?

— Нету стаканов, — безразлично пожал плечами Гвоздь, откупоривая пробку.

— Ну тогда я первым буду, — выхватывая заледеневшую бутылку из рук Гвоздя, прохрипел Тимур. — А то еще заразу от тебя подхвачу…

«Зараза к заразе не пристает», — подумал Гвоздь, а вслух сказал:

— Я сейчас не заразный. Я в стадии «ревизии»…

— Дурак, — ухмыльнулся Тимур, — и уши у тебя холодные. Не «ревизии», а ремиссии. Большая разница!

— А нам один хрен, — отмахнулся Гвоздь. — Ты давай лакай по-быстрому, а то народ ждет…

Никакого другого живого народа, кроме самого Гвоздя и Тимура, на кладбище не наблюдалось, но все же «туберкулезники», выпивавшие на этом месте, обязательно брызгали несколько капель драгоценной алкогольной жидкости на могилу вора в законе, делая это из уважения к его былым воровским «заслугам».

Вот и сейчас Гвоздь, заполучив початую бутылку «Столичной» от Тимура, прежде чем основательно приложиться к ней губами, побрызгал из нее на могильный цветник и только после этого позволил себе сделать добрый глоток. Водка обожгла нутро, разлилась благотворным огнем по всему телу.

— Хорошо! — крякнув, произнес Гвоздь. — Будто причастился… Так что ты знаешь, друг ситный, про Лященко? — перешел он к делу, заметив, что Тимур «поплыл» на вчерашних дрожжах.

— Я его историю болезни знаю, — «раскололся» Тимур. — У него в анамнезе четыре судимости. В натуре! Дважды по сто сорок пятой и однажды по сто сорок шестой статье Уголовного кодекса.

— Но?! — поразился Гвоздь. — Это, стало быть, первые две «ходки» у него за грабеж, а третья за разбой… Лихо!

— Ага! Все точно, как в аптеке. «Открытое похищение личного имущества граждан (грабеж) — наказывается лишением свободы на срок до трех лет или исправительными работами на срок от одного года до двух лет», — на память процитировал статью кодекса Тимур.

— Молодец! — похвалил его за это Гвоздь. — В курсе дел… А про разбой я тебе сам скажу: «Нападение с целью завладения личным имуществом граждан, соединенное с насилием, опасным для жизни и здоровья потерпевшего, или с угрозой применения такого насилия — наказывается лишением свободы на срок от трех до десяти лет». Такие вот пироги с котятами… Значит, Кирпич отмотал три срока? Силен мужик!

— Это что, — как бы невзначай заметил Тимур, — на нем еще и «сто вторая» висит. Как говорится: «Перед судьбой разум слаб. Перед разумом судьба бессильна».

О «сто второй» Гвоздю рассказывать было не надо. Уж он-то хорошо знал, что такое «сто вторая» и кому ее дают. Но вот поговорка, приведенная нетрезвым санитаром, чем-то очень ему понравилась, легла на душу. Он повторил ее по крайней мере раз десять, чтобы не забыть, пока шел к санаторному корпусу.

Сев за стол, Гвоздь уже точно для себя решил, что станет делать дальше. Он непременно постарается переиграть судьбу и взять быка за рога. А иначе что его ждет в этой беспросветной жизни? Медленное затухание и место где-нибудь на отшибе того самого поселкового кладбища, где он только что побывал. И даже памятник никто ему не поставит, не заслужил… Но зато, если удастся переиграть саму костлявую с косой и зашибить хорошую деньгу, он всенепременно отправится подлечиться на лучшие курорты ближнего и дальнего зарубежья. Ох и гульнет же он там напоследок! Так, что всем чертям тошно станет!

* * *

Прежде Кирпич никогда не жаловался на плохой сон. Даже в переполненных камерах разных там изоляторов временного содержания (ИБС) и в следственных изоляторах (СИЗО) он всегда спал как убитый, несмотря на то что иногда в них яблоку негде было упасть. Но после пребывания в недоброй памяти туберкулезной клинической больнице номер семь у него появились проблемы со сном. Скорее всего из-за тех жутких антибиотиков, которыми искололи всю самую нежную часть его организма — «пятую точку». Но как бы там ни было, а только они, эти самые антибиотики, и помогли ему избежать серьезной операции по удалению части правого легкого, о которой говорил лечащий врач Кирпича в больнице.

Доктор Кротиков — лысый очкарик маленького роста — сумел изрядно напугать Кирпича, а это удавалось сделать очень немногим, поскольку Кирпич, как он сам говорил, «свое давно уже отбоялся». И правда, что могло испугать человека, не раз глядевшего в глаза самой смерти? Но доктор Кротиков оказался еще тем садистом. Он долго и нудно рассказывал своим пациентам о туберкулезной палочке, которая постепенно, исподволь, разрушает самые здоровые человеческие организмы.

— Вот взять, к примеру, вас, Лященко! — тыкал пальцем в грудь Кирпича доктор Кротиков. — Еще несколько лет назад вы были здоровенным бугаем. Верю, верю! Вы могли согнуть подкову, ударом кулака убить лошадь. Верю! Вы часто и помногу употребляли алкогольные напитки, курили всяческую гадость. Верю! Но теперь все! Вам придется обо всем этом забыть раз и навсегда. Почему? Да потому, что вы подцепили туберкулезную палочку. И все! Слышите меня? Вы больше не будете сгибать подковы, убивать бедных животных и травить себя всем чем ни попадя. Вы теперь больной! Так-то… Скажу по секрету, эта болезнь называлась в народе чахоткой и от нее умирало мно-о-го людей. Очень много! Сейчас гораздо меньше. Да! Но почему? Из-за чего? Все очень просто! Медицина, Лященко! Я бы даже сказал больше: фтизиатрия — вот секрет успеха. Фтизиатры борются с туберкулезом, не жалея ни сил, ни времени на всех «фронтах». Так было, Лященко! Так было еще совсем недавно. Нас было много, и мы были сильны. А что теперь? Увы и ах! Мы слабы, нас все меньше, а туберкулеза в стране все больше. А что, спрашивается, мы можем сделать? Мы можем только пожимать плечами и разводить руками… Что и делаем! Вот так!

И доктор Кротиков демонстративно пожимал плечами и разводил руками.

Подобными разговорами садист Кротиков «пытал» своих пациентов часами. И даже стойкий Кирпич, представив себе картину собственного увядания и немощи, готов был согласиться на любую, самую опасную операцию, только бы не слышать этих убийственных разглагольствований доктора Кротикова. Вполне возможно, что сна Кирпич лишился не столько из-за антибиотиков, сколько на нервной почве из-за этих самых разговоров…

Но в один прекрасный день, когда Кирпич начал уже всерьез подумывать о том, чтобы прекратить собственные мучения, покончив счеты с жизнью, доктор Кротиков заявил:

— Вы, Лященко, пошли на поправку. Оперативное вмешательство вам больше не показано. С чем вас и поздравляю! Но вы не должны почивать на лаврах своего успеха, поскольку еще существует в медицине такое понятие, как обострение процесса, то бишь переход туберкулеза в активную фазу. Активная фаза…

Ну и так далее. Доктор еще долго пытался доказать своему пациенту, что он все равно кончит плохо. Сам же Кирпич с явным облегчением думал: «Обошлось! Еще поживем и покуражимся. С целыми легкими-то куражиться куда сподручнее…»

Ночь с понедельника на вторник Кирпич провел в мучениях от бессонницы. Только-только ему вроде удавалось немного задремать, как тут же начинали скрипеть пружины чьей-нибудь койки, на которой ворочался кто-то из сопалатников по санаторию «Зеленая роща», куда Кирпича укатали на долечивание сразу после седьмой больницы, и он, вздрогнув, просыпался.

Особенно ему мешал самый пожилой из товарищей по несчастью, лежавший на ближайшей от двери палаты койке. Кажется, он назвался Гвоздем. Гвоздь всю ночь кашлял, то и дело выходил в коридор, а потом возвращался, что-то бормоча себе под нос.

Кирпич лежал с закрытыми глазами и с тоской думал о том, что доктор Кротиков прав. В какую же развалину превратится он сам лет через пять-шесть? Туберкулез и тот нездоровый образ жизни, который он сам избрал, превратят его очень скоро в такую же человеческую рухлядь, как и этот Гвоздь. Сейчас ему пятьдесят шесть лет, а этому самому Гвоздю шестьдесят два, но выглядит тот на все восемьдесят, не меньше. Скоро, наверное, вообще копыта отбросит.

«Ох уж мне эта наша сверхгуманная бесплатная медицина! — неожиданно взъярился про себя Кирпич. — Залечит кого угодно до смерти, каким бы крепким здоровьем человек ни обладал. Только попадись ей в лапы! Нет уж! Надо срубить побольше деньжат и подлечиться в хорошей платной клинике».

Потом Кирпичу стали досаждать клопы, которых в этом проклятом санатории будто специально разводили. А как они кусались! Боже, как они кусались! Как бешеные собаки…

Утром Кирпич встал задолго до общего подъема и, одевшись, отправился туда, где его должен был дожидаться на машине друг-приятель по кличке Обрез, как они вчера и договаривались. На вторник у них было намечено одно очень важное мероприятие.

Кирпич прекрасно понимал, что если дело, которым они теперь занимались, не выгорит, то они с Обрезом могут запросто по новой «определиться к хозяину», что означало на блатном жаргоне снова отправиться в места заключения. Но тюрьмы он давно уже не страшился, считал ее своим родным домом, в котором он и без того провел в общей сложности четверть века.

Там, в «дому», Кирпичу все было ясно и понятно. С ним как с «весновым» — опытным осужденным — считались и сами заключенные, и даже «вода», как называли зеки всех скопом представителей администрации исправительно-трудовых учреждений.

Честно говоря, Кирпичу на воле нравилось даже меньше, чем в тюрьме. Там он всегда неплохо устраивался, а вот на воле для него творилось «не пойми чего». Здесь часто всем заправляли непотребные отморозки, которых быстро призвали бы к порядку сами авторитеты, окажись те в «босяцкой зоне», где всегда преобладали воровские понятия.

«Да эти нынешние отморозки, всерьез возомнившие себя хозяевами жизни, должны в ножки кланяться таким людям, как я, — размышлял Кирпич, трясясь теперь на заднем сиденье «Нивы». — А то ишь моду какую взяли: с авторитетами не считаться, в общак не платить. А чем зону греть тогда? За это надо карать жестоко и беспощадно».

Собственно, план «навести порядок на воле» возник у Кирпича еще во время последней его отсидки, когда он длинными студеными сибирскими вечерами лясы точил с вором в законе по кличке Карла. Тот сам хотел устроить «большой передел» на воле, но ему оставалось об этом только мечтать, поскольку сел он надолго. А вот Кирпичу светило скорое «условно-досрочное», как он сам в шутку называл будущее свое освобождение из-под стражи после десятилетней отсидки от звонка до звонка.

— Вот ты, Кирпич, всю свою жизнь растратил, парясь на нарах, — сидя в теплой каптерке и потягивая обжигающий чифирь из оловянной кружки, говорил Карла — горбатый дед с большой головой, выросшей, казалось, прямо из плеч. — А они, эти суки кудлатые, сладко спали с теплыми бабами, трескали икру с ананасами и запивали все это шампанью с коньяком. Это справедливо?

— О ком это ты гундосишь, Карла? — недоумевал Кирпич, занимавший во время последней отсидки место каптерщика в зоне.

— А ты не знаешь? Нет? Кореш, ты меня огорчаешь! Я о тех суках кудлатых, кто жирует на воле, кто жрет всякие деликатесы, пьет дорогие вина и гуляет на заморских курортах с красивыми лахудрами. А ты, Кирпич, авторитетный вор, давишься жидкой баландой, паришься на нарах и болеешь туберкулезом. Это справедливо? Несправедливо! Ты, Кирпич, должен со всеми этими суками кудлатыми поквитаться. Пусть платят отступного, если не хотят неприятностей в своей сытой и сверхобеспеченной житухе. Они же жируют за твой счет, Кирпич! А раз так, то пусть платят тебе заслуженную пенсию. Они должны толкаться в очереди к тебе на прием, умоляя принять от них «хрусты». А цены будешь диктовать ты сам!..

Эти разговоры и помогли Кирпичу найти ответ на мучивший его вопрос: чем он станет заниматься, оказавшись на воле.

«Они мне за все заплатят, эти суки кудлатые!» — твердо решил Кирпич сразу после того, как встал на ноги, выйдя из туберкулезной больницы.

О том, как отыскать первых желающих стать постоянными плательщиками «заслуженной пенсии», Кирпичу подсказал все тот же Обрез. Тот самый Обрез, с которым он скорешился еще в Восточной Сибири, где оба трудились на лесоповале. Обрезу было всего двадцать два года, но он уже имел три «ходки». Правда, все по мелочевке. Но порядок знал и воровскому закону был предан, как никто другой.

Обрез сам отыскал Кирпича, нежданно заявившись к нему в белое здание больницы, что находилось в Москве на улице Барболина, где тот лечился. Тогда-то он и сказал, что вышел на одного торговца наркотиками, который может в свою очередь, если его как следует тряхнуть, вывести на серьезную структуру. Ее-то и надо будет взять в оборот. Кирпичу это предложение пришлось по вкусу. Его устраивало то, что в оборот они возьмут именно «зеленую масть» — наркодельца, не желавшего признавать никаких норм поведения и не подчинявшегося воровским авторитетам. Впрочем, все это еще требовало проверки.

Размышления Кирпича прервала здоровенная колдобина на шоссе, которую Сифон — узкоглазый коренастый якут, сидевший за рулем «Нивы», — объехать не сумел.

— Это тебе что?! — взорвался Кирпич. — Собачья упряжка, что ли?! Разве не видишь, куда прешь?!

— Нечаяна я! — оправдываясь, ударил себя кулаком в грудь перепуганный якут. — Не я же вырыла яма…

— Поговори еще у меня! — буркнул Кирпич, которого так сильно встряхнуло на сиденье, что у него даже селезенка екнула.

— Ничего, Сифон скоро попривыкнет к нашим дорогам, — примирительно прокартавил Обрез, неизвестно где подобравший к себе в водители этого представителя малых народностей, населявших российский север. — Так-то он машину хорошо чувствует…

— Машину он чувствует! — опять буркнул Кирпич. — Ему только на оленях по тундре ездить, а не машины водить… Ты б еще, мать твою, чукчу на это место нанял… Ладно, замнем для ясности. Давай рассказывай, что узнал о наших делах.

— Удалось надыбать одного иглового. Тот еще доходяга. Не первый год ширяется, — быстро проговорил-прокартавил Обрез. — Я ему пропел Лазарем, что у меня самого ширево на исходе, а денег куры не клюют. Мол, готов за дозу любые бабки выложить. Он и раскололся. Сказал, что есть у него один «икряный гонец», у которого при себе всегда полным полна коробушка всякой всячины. Хочешь, дурь бери, хочешь, марихуану, хочешь, героин. В общем, то, что нам надо.

— И все же ты, Обрез, дурень! — не выдержав, начал собачиться Кирпич, который никак не мог простить подельнику того, что тот, не совладав с нервами, перерезал ножом горло барыге, которого они с таким трудом вычислили, захватили и привезли на недостроенную свиноферму, где и хотели развязать ему язык, выпытав все сведения о его «центровом» в наркобизнесе. — И чего ты все время за долбаный тесак хватаешься, как молодой фраер за свой «болт» при виде женской задницы в трусиках? Пора бы уже успокоиться…

— Не могу терпеть этих фраеров! — воскликнул Обрез. — Особенно тех, что из себя меня корежат… Если бы барыга сразу ответил на все наши вопросы, то остался бы жив.

— Ну это вряд ли, — усмехнулся Кирпич, поудобнее располагаясь на сиденье. — Все равно бы ты его потом замочил. Уж я-то тебя знаю! Но тогда бы я тебе слова не сказал. Тогда бы мы все узнали, что нам надо. А теперь вот по твоей милости придется канать на хвосте за игловым. Только время зря тратить…

— Ничего, Кирпич. Клянусь, сегодня все узнаем.

— И где же этот твой доходяга прописан? — поинтересовался Кирпич, поворачивая туда-сюда голову, чтобы размять затекшие мускулы шеи.

— В поселке Большая Волга, — ответил Обрез.

— Это где ж такое?

— Да рядом с Дубной, на другом берегу Волги, — уточнил Обрез.

— Значит, туда мы и едем?

— Само собой…

Между тем «Нива» миновала Иваньковскую гидроэлектростанцию и помчалась прямиком к поселку городского типа Большая Волга, где тянул свое существование некий наркоман, который должен был вывести Кирпича и его подельников на крупных наркодельцов.

Въехав в город, машина Кирпича проследовала к городскому Дворцу культуры, а миновав его, свернула в центр жилого массива, состоявшего в основном из пятиэтажек.

— Вот здесь он и обитает, — ткнул пальцем в один из ничем не примечательных домов Обрез. — Значит, сделаем так. Я смотаюсь за этим хмырем, если он только не в отрубе с утра пораньше, и мы потопаем к новому барыге, а вы уж полегоньку езжайте за нами. Уговор?

— Уговор, — согласился Кирпич. — Только ты того, Обрез, сразу не мочи бедолагу, если он еще не оклемался…

Сказав это, Кирпич хрипло захохотал, демонстрируя гнилые зубы, среди которых недоставало двух передних на верхней челюсти, выбитых еще лет десять назад в пьяной драке. С тех пор Кирпич здорово шепелявил при разговоре.

— Шутишь все? — примирительно спросил Обрез, вылезая из кабины. — Ну-ну…

Долго Кирпичу с Сифоном ждать у моря погоды не пришлось. Минут через пять они увидели Обреза, вышедшего из дверей жилого подъезда вместе с длинным и худым парнем в очках, которого, казалось, от ветра шатало.

— Действительно доходяга, — произнес Кирпич, наблюдая за перемещениями интересующей его парочки. — Тут Обрез «в десятку» угадал…

Сифон, беспечно грызя спинку сушеной воблы, выразил согласие: «Угум!»

— Следуй за ними! — приказал якуту-водителю Кирпич. — Только особо не газуй, помаленьку…

Обрез и доходяга перешли центральную улицу маленького городка, миновали два-три двора и вышли к запущенному с виду длинному трехэтажному дому, обнесенному забором. Потоптавшись какое-то время у центрального входа, Обрез и доходяга наконец скрылись в здании.

— Похоже, что это обычный жилой дом, — произнес Кирпич. — Впрочем, именно в таких домах и устраивают притоны и блатхаты…

— Угум… — прочавкал Сифон.

— Пойду-ка я разомнусь немного, — решился Кирпич, но вылезти из кабины не успел, поскольку заметил Обреза, выходившего из подъезда. Он был в одиночестве. — Что там еще могло произойти? Почему он один, без доходяги? — занервничал Кирпич.

— Я все разнюхал, — прокартавил Обрез, открывая дверцу «Нивы» и плюхаясь на переднее сиденье. — Этот барыга, о котором мы думали, вовсе даже не мужик, а самая что ни на есть настоящая баба. Это мама Соня…

— Что еще за «мама»? — быстро спросил Кирпич.

— Я немного слышал о ней от корешей, — повернулся всем телом в сторону Кирпича Обрез. — Она содержит тут бордель.

— Что, прямо в этом доме?

— Прямо тут. Вообще-то здесь внизу подвал шикарный имеется. Раньше в нем «Красный уголок» находился, а теперь там официально штаб-квартира располагается местной организации ЛДПР, а неофициально бордель. Мама Соня в нем полная хозяйка. Мне об этом по дороге доходяга поведал.

— Та-ак, — протянул Кирпич, — мама Соня, значит? Что ж, возьмем в оборот и эту долбаную «маму» со всеми ейными девочками. А куда ты, кстати, доходягу подевал?

— Он там остался, в подвале. У мамы Сони для него хорошее ширево нашлось, а я за него заплатил.

— Та-ак, что еще скажешь?

— Я маме Соне сказал, что приеду попозже вечером с приятелем, чтобы, стало быть, пощупать ее девочек, а заодно приобрести «кислоту».

— Ты не заметил, охрана там большая?

— Двое мордоворотов из ЛДПР, а больше никого. Но ночью наверняка их больше набежит.

— То-то и оно! — пощелкал пальцами Кирпич, раздумывая. — Пожалуй, будем брать «маму» прямо сейчас.

— Да ты что?! — вскричал Обрез. — Она же меня срисовала! Сразу все поймет…

— А мы ей язычок укоротим. Это плевое дело.

— Зря ты это задумал, Кирпич, — предупредил Обрез. — Засыпемся раньше времени… Кому от этого польза?

— Засыпемся, говоришь? Убедил… Значит, надо придумать, как эту маму Соню заманить к нам в машину. Тогда мы сможем с ней побалакать без лишних свидетелей. Так она быстрее разговорится. Мне нужен ее главный поставщик наркотиков, понял? Думай, чертяка!

— Есть одна мысля, — тихо произнес Обрез. — Только она тебе вряд ли приглянется.

— Говори! — потребовал Кирпич.

— В общем, я знаком тут с одной местной чувихой, которая мечтает попасть в «штат» к маме Соне любыми путями. Просто спит и видит! Так, может, мы как-нибудь устроим ей смотрины у «мамы»?

— Чушь! Собачья чушь! — сразу отверг это предложение Кирпич. — Ты что же думаешь, что эта «мама» такая уж дура? Так она тебе и поехала с незнакомыми людьми в одной машине за какой-то там «целкой». Нет, это полная ерунда.

— Тогда остается только, как я и предлагал вначале, дождаться темноты и под видом клиентов устроить в борделе заваруху, — развел руками Обрез. — Больше ничего в голову не приходит.

— Смотри-ка! — неожиданно вскричал Кирпич, даже подскочив на месте. — Видишь, к центральному подъезду трехэтажки подрулила какая-то колымага. О, да это целая «Тойота»… Недурно! А это что за пава вышла из подъезда? Вишь ты, как шествует со своей сумочкой!..

— Да это же сама «мама» и есть! — обрадовался Обрез. — На ловца и зверь… Она садится в «Тойоту» и куда-то отъезжает…

— За ней! Не спи, кретин! Всю охоту проспишь! — заорал Кирпич, ударяя кулаком по спине прикорнувшего было за рулем Сифона. — Поезжай за той иномаркой, я тебе говорю! Посмотрим, куда это мама Соня намылилась с утра пораньше…

* * *

Сделка с нигерийцами, проведенная с помощью лидера азербайджанской группировки по кличке Верблюд, так понравилась Браслету, что он задумался о том, как бы договориться с продавцами наркотиков напрямую, без посредничества Верблюда. Это сулило ему куда большие прибыли. Одно «но» было в его плане: нигерийцы хорошо знали Верблюда и совсем не знали его самого. Значит, они просто могли бы проигнорировать все предложения Браслета.

«Попытка не пытка, — думал он, сидя на следующий вечер после поездки к Донскому монастырю в офисе фирмы «Арктур». — Впрочем, спешить не будем. В тот дом, выселенный на реконструкцию, я смогу заявиться и без Верблюда. И сделать это можно будет завтра или через несколько дней. Главное, что товар теперь будет поступать ко мне бесперебойно».

Поднявшись со своего кресла, Браслет прошелся по кабинету и остановился возле большого аквариума — гордости генерального директора. В нем плавали самые экзотические рыбки, доставленные из Красного моря, а на дне лежали морские раковины. Он взял щепотку сухого корма из банки, стоявшей рядом с аквариумом, и немного покормил рыбок. И тут же вспомнил о еще одной «рыбке», но на этот раз золотой, которую он периодически навещал в квартире, специально снятой для нее им самим. Это была очень красивая девушка по имени Лиана, которую Браслет привез в Москву из заштатного городка Тейково, что в Ивановской области. Одно время он даже подумывал на ней жениться, но потом решил, что с бракосочетанием спешить не стоит.

«Поеду к Лиане, — подумал Браслет, испытывая некое томление во всем своем крепком теле. — Надо немного расслабиться».

С этой мыслью он и вышел из кабинета.

Квартира, в которой жила восемнадцатилетняя любовница Браслета, находилась недалеко от метро «Водный стадион», на Кронштадтском проспекте. Пока Жбан вез его туда, Браслет с удовольствием предавался воспоминаниям о прелестях своей ненаглядной. Перед его мысленным взором то и дело всплывали самые сокровенные части тела прекрасной Лианы, которые он сумел разглядеть еще прошлым летом, когда отдыхал под Тейково у своего школьного приятеля. На берегу речушки без названия они загорали, рыбачили, а потом всю ночь жарили шашлык из баранины на горячих углях, с удовольствием поедая его прямо с пылу с жару и запивая дорогими марочными винами. Сон сморил их прямо у затухающего костра перед самым рассветом. А на рассвете Браслет и познакомился с «золотой рыбкой» по имени Лиана, которая неосмотрительно плескалась неподалеку от места ночевки друзей в чем мать родила…

Вообще-то Браслет никогда не считал себя чересчур чувствительным. Ему были чужды всякие там любовные переживания и экзальтация. К женщинам он относился потребительски, по принципу того мужика из анекдота, который, придя домой, все время требовал от жены: «Щей! И в койку!» Вот и с Лианой он поступил довольно грубо: затащив в прибрежный тростник, попросту ее изнасиловал. Впрочем, девушка, надо сказать, не особенно и отбивалась.

И только позже, когда Браслет собирался «до дому, до хаты», друг Валера неожиданно признался, что специально подстроил то «утреннее рандеву», вняв просьбам самой Лианы познакомить ее с «богатым москвичом». Оказывается, она была не такой уж провинциальной дурочкой, как подумал о ней поначалу Браслет. Короче говоря, Браслет перевез Лиану в Москву, о которой она и мечтала, и создал для нее все условия для красивой безбедной жизни.

У Браслета была еще одна квартира, в престижном доме у Киевского вокзала, где он жил вместе с престарелой матерью. Но туда он своих женщин никогда не водил, чтобы лишний раз не беспокоить мать, которую боялся по сей день. Она была женщиной властной и авторитетной, проработавшей всю жизнь в контрольно-ревизионном управлении одного из министерств.

Теперь Браслет ездил к Лиане регулярно, полагая, что она по гроб жизни обязана удовлетворять все его прихоти и желания за то, что он вытащил ее из провинциального прозябания и привез блистать в столицу.

«БМВ» Браслета остановился у дома, где жила теперь Лиана.

— Свободен, — сказал генеральный директор фирмы Жбану, шоферу и по совместительству начальнику охраны. — Подашь машину завтра к восьми утра. Пока.

По мере того как лифт возносил его на пятнадцатый этаж, Браслет все больше и больше переполнялся желанием. Он даже вообразил себе весьма соблазнительную картину того, как Лиана отопрет ему дверь, а он ворвется в квартиру, скинет с себя зимнее пальто и прямо там, в прихожей, овладеет своей любовницей. Ему так захотелось этого, что он даже запрыгал на месте у дверей, нетерпеливо нажимая кнопку звонка. Но никто почему-то не открыл ему. «Наверное, Лиана в ванной», — решил Браслет, отпирая замок входной двери собственным ключом.

Войдя в квартиру, Браслет скинул пальто, снял ботинки и на цыпочках прошел сначала в ванную, а затем на кухню, однако Лиану не обнаружил. Тогда он прокричал: «Курочка моя, ты где притаилась? Твой петушок пришел!..» Ответа не последовало.

Браслет, нахмурившись, обошел всю четырехкомнатную квартиру, но ни Лианы, ни ее вещей так и не нашел. Тогда он поставил стул посреди самой большой комнаты и без сил опустился на него. Ему все стало ясно.

— Стерва, — безнадежно пробормотал он. — Значит, она действительно завела себе кого-то на стороне…

Об этом Браслету намекал еще на прошлой неделе Жбан, видевший Лиану в шикарном кабриолете в обнимку с каким-то очень богатым кавказцем. Тогда он не поверил Жбану, подумав, что скорее всего тот обознался. Но теперь все прояснилось. Жбан был прав. Лиана действительно сбежала от него, найдя для себя более выгодного любовника.

Значит, все это время он делил эту женщину с кем-то еще! От этой мысли у Браслета злобно заходили желваки и непроизвольно сжались кулаки. Это он-то, который считал себя безраздельным владыкой ее прекрасного тела и даже души.

Кое-как добравшись до кухни, он вынул из холодильника красивую бутылку «Наполеона» и, распечатав, отпил прямо из горлышка добрую половину содержимого. Вкусив столь божественного эликсира, Браслет почувствовал, что снова возвращается к жизни.

«Наплевать, — подумал он. — Если женщина уходит к другому, то неизвестно, кому повезло…»

Мысль была не новая и довольно избитая, но Браслету она показалась чуть ли не откровением, данным ему свыше.

— Наплевать, — проговорил он на этот раз вслух. — Заведу себе другую цыпочку. Позвоню Валерику в Тейково. Он мне по старой дружбе еще какую-нибудь деваху сосватает. Ивановская область — край незамужних девчат. С этим решено. А Лиану надо вычеркнуть из собственной жизни раз и навсегда, прямо сейчас!

Походив по квартире из комнаты в комнату, Браслет попробовал занять себя насущными делами, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных мыслей о предательстве Лианы. Прежде всего он по «межгороду» связался с Дубной, попросив подозвать к телефону Алексея Петрова.

— Узнаешь? — спросил он, когда Алексей взял трубку.

— Как же, как же! — засуетился Петров, которого сам Браслет при личном общении называл только по кличке Мордашка. — Очень приятно слышать ваш голос!

Браслет на минуту представил себе, что у Мордашки вдруг вырос собачий хвост и он самозабвенно виляет им, только заслышав голос хозяина.

— Что там слышно по Марику? — спросил Браслет. — Куда он мог подеваться?

— Сам удивляюсь, — растерянно ответил Мордашка. — Второй день его ищем. Везде, где он только мог быть, проверили. Исчез, как в воду канул…

— Типун тебе на язык! — это было самое безобидное из тех пожеланий, которые выплеснул Браслет, абсолютно не стесняясь в выражениях, на своего подчиненного. Затем, несколько успокоившись, продолжил: — Вот что, я пошлю к вам Жбана. Уловил? Он там у вас порядок быстро наведет, ты же знаешь его способности. Имел счастье испытать на собственной шкуре. Так?

— Так… Но я ничего! У меня вся отчетность в ажуре. «Кассу» готов сдать при первом требовании. Кстати, товар на исходе… Не мешало бы еще подбросить. У меня наблюдается пик спроса. Да и у других дилеров дела идут неплохо.

— Ладно, ладно! Будет тебе товар. Жбан все привезет. А ты поможешь ему разобраться с пропажей Марика. О’кей?

— Да, босс! Договорились…

— И гляди у меня! У Жбана будут самые широкие полномочия, так и знай.

— Я все понял.

Распрощавшись с Мордашкой, Браслет тут же набрал номер мобильного телефона Жбана. Тот ответил сонным голосом не сразу:

— Кто?.. Слушаю!

— Это я, — сказал Браслет. — Ты что, спишь уже?

— Только прилег.

— Придется тебе, друг, съездить в командировку…

— Куда еще? — недовольно спросил Жбан.

— В Дубну.

— Ясно. Когда ехать?

— Утренним поездом. Все сделаешь как обычно. Заберешь деньги, отвезешь товар. Но, кроме этого, попытайся выяснить, куда подевался Марик. Понял меня?

— Все будет в лучшем виде, босс. Я еду один?

— Возьми на всякий случай своих костоломов и особенно там не церемонься. Действуй, я на тебя надеюсь.

Дав отбой, Браслет с плохо скрытым вожделением посмотрел на шикарную двухместную тахту, будто надеялся увидеть на ней прекрасное женское тело, обнаженное специально для него. Но увы, заниматься самообманом не стоило. Лиана, может, и раскрывала сейчас свои объятия, но только для кого-то другого.

— На фиг мне все это надо! — неожиданно для самого себя яростно выкрикнул Браслет и изо всей силы саданул ногой по стулу из дорогого гарнитура, стоявшему на середине комнаты, тот улетел в угол и грохнулся о стену. — На фиг!..

Только теперь до него начинало доходить, что он, кажется, любил эту чертову Лиану так, как никого еще не любил за всю свою жизнь. Любил по-своему, по-особенному. Он считал эту «золотую рыбку» своей безраздельной собственностью, дорогой и даже любимой игрушкой. Да, она стоила ему довольно дорого. Но ведь известно, что от тех, за кого больше платим, мы никогда не ожидаем черной неблагодарности, подлости и предательства. И вдруг в какой-то несчастный день все это происходит, и тогда мы переживаем это не менее остро и тяжело, чем даже измену и уход нашего самого любимого человека. Так случилось и с Браслетом. Теперь он готов был пожертвовать многим, чтобы вернуть Лиану. Только вот как это сделать?

Браслет перешел в спальню и, не раздеваясь, только расслабив узел галстука, бросился на пушистый ковер, устилавший пол. Заснул он почти сразу, как будто упал в обморок.

* * *

Когда мама Соня вышла из подъезда старой трехэтажки и села в поджидавший ее автомобиль, Кирпич смог хорошо разглядеть эту перезрелую красотку. Копна золотистых волос, свободно ниспадавших на воротник норкового манто, улыбчивое лицо, которое вполне можно было бы назвать даже привлекательным, если бы не всевозможные косметические средства, не в меру используемые хозяйкой местного борделя, — все это наводило на мысль, что она вырядилась и накрасилась специально для какой-то важной встречи.

— Следуй за той машиной, — еще раз напомнил Сифону Кирпич, указывая на «Тойоту», отъехавшую от дома. — Посмотрим, куда это мама Соня намылилась с утра пораньше…

«Нива», держа дистанцию, чтобы не быть замеченной, следовала за машиной мамы Сони до самых городских предместий. Там «Тойота» свернула к КПП какой-то воинской части, располагавшейся в лесном массиве.

— Вот как? Мы, оказывается, водим дружбу с военными строителями… — усмехнулся Обрез. — Наверняка мама Соня с помощью военных возводит лично для себя небольшую дачку.

— Пускай почирикает немного, — разрешил Кирпич. — А мы проедем за территорию части и подождем, когда дамочка закончит свои переговоры.

Мама Соня отсутствовала минут сорок, а потом вышла к своей машине в сопровождении моложавого майора, всячески выказывавшего ей знаки внимания. Он даже открыл ей дверцу автомашины и помог сесть в салон.

— Да, связи проституток с военными растут и крепнут, — снова пошутил Обрез. — Смотри, ее машина развернулась в сторону города! Жми, Сифон! Мы ее на выезде из леса перехватим!

«Нива», взревев двигателем, понеслась за удаляющейся иномаркой. Минут через десять преследователи поравнялись с машиной мамы Сони и обошли ее, подрезав водителю «Тойоты» дорогу, отчего тот, боясь столкновения, вывернул руль так, что иномарка на скорости улетела в придорожный кювет и там застряла, зарывшись по самые ветровые стекла в снег.

— Есть! — азартно прокричал Обрез. — Сейчас мы окажем «маме» и ее водителю первую помощь… Подавай задом!

«Нива» на задней скорости подкатила к потерпевшей аварию иномарке, и Кирпич смог разглядеть то, что творилось в ее салоне. Мама Соня, судя по всему, потеряла сознание не столько от травмы, сколько от испуга. А вот с ее водителем — невысоким молодым человеком с аккуратной щеточкой усов на верхней губе и столь же аккуратной бородкой на подбородке — ничего не случилось. Он выскочил из кабины своей машины и, подбежав к «Ниве», заорал на Сифона:

— Ты куда едешь, чайник чертов! Кто так обгоняет?! Я тебя спрашиваю?! Кругом одни недоумки за рулем!..

Впрочем, он сразу перестал лаяться и как-то сник, когда увидел, что из «Нивы» вылезает здоровенный детина с лицом явного дегенерата.

— Тебе что, юнош, жить наскучило? — совершенно спокойно вопросил Обрез. — Ездит тут, под колесами путается… За это я очень сурово караю, так и знай.

— Ну, это… Разойдемся красиво! — испуганно предложил водитель «Тойоты».

— Конечно, разойдемся… Я даже вытащу твою «ласточку» из кювета. — На лице Обреза появилось добродушное выражение. — Пойдем, юнош! Надо помочь твоей пассажирке…

— Спасибо, спасибо! — обрадованно произнес молодой человек. — Я даже в ГАИ об этом мелком происшествии сообщать не стану… К чему это?

— Вот это правильно, — прокартавил Обрез, и правая часть его лица задергалась в нервной ухмылке. — Потому что в ГАИ мы о тебе сами сообщим…

— Это как это? — не понял водитель «Тойоты».

— Сейчас узнаешь… — и Обрез кастетом, вынутым из правого кармана зимней куртки, смазал молодому человеку по левому виску. — Примерно так…

Сразу после этого убийца залез в кабину «Тойоты» и мощным ударом тяжелого кованого каблука высадил переднее ветровое стекло возле руля. Затем он снова выбрался из кабины, поднял обмякшее тело водителя иномарки и через кабину сунул его в проем переднего окна, создав полную иллюзию, что водитель погиб сам, попав в автокатастрофу.

Пока Обрез занимался тем, что на языке милицейского протокола называется «сокрытием следов преступления», Кирпич вместе с Сифоном, не особенно церемонясь, перетащили бесчувственную маму Соню в свою машину, не забыв прихватить с собой ее сумочку.

— Готово, — сказал Обрез, завершив свою нелегкую работу. — Хорошо, что ни одной машины не проехало мимо. Нам лишние свидетели ни к чему…

— У нас тоже все готово, — произнес Кирпич. — Можно уезжать…

И «Нива», развернувшись на месте, понеслась в противоположную сторону.

Мама Соня пришла в себя минут через пять, когда Кирпич раздавил у нее под носом ампулу с нашатырем, входившим в аптечку автолюбителя.

— Оклемалась, милка, ну и ладно, — участливо проговорил Кирпич, успокоительно поглаживая женщину по плечу.

— А?.. Что со мной было?! — испуганно дернулась мама Соня, отстраняясь от назойливых рук Кирпича.

— Да так, пустяки, — оглянувшись на заднее сиденье, ответил Обрез. — Авария. С кем не бывает…

— А куда вы меня везете? Мне срочно в город надо!.. — снова дернулась мама Соня, но рука Кирпича неожиданно подобралась к ее горлу и сжала его так, что бедняжка захрипела: — Что?.. Зачем?.. На помощь!..

— Не ори, стерва! — приказал Кирпич. — Ты попала в скверную историю, мамочка. И тебе остается одно из двух — либо честно и правдиво ответить на все наши вопросы и продолжать свою драгоценную жизнь, либо угодить в новую автомобильную катастрофу, но на этот раз тебя уже никто не спасет…

— Что вам от меня нужно?.. — держась за шею, пострадавшую от пальцев Кирпича, обреченно спросила женщина.

— Рассказывай, кто тебе поставляет марафет, мамочка! — потребовал Кирпич.

— Марафет… Какой такой марафет? Не знаю я никакого марафета… Вы что, менты, что ли?

— Ага, особенно вон тот, на переднем сиденье, — откровенно усмехнулся Кирпич. — У него даже табельная «пушка» имеется. Эй, приятель, тут интересуются твоей табельной «пушкой»… Покажь, не гоношись!

Обрез, хмыкнув, вытащил из-под ремня двадцатизарядный пистолет системы Стечкина и сунул его под нос мамы Сони.

— Не, — сказала она, переводя дыхание, — никакие вы не менты. Те так не работают… Вы залетные, что ли?

— А это уж не твое дело, милка! — грубо ответил Кирпич, хватая женщину за волосы. Мама Соня дернулась, прижавшись к противоположной дверце, оставив свой шикарный парик в руках несколько обескураженного Кирпича, который от удивления только и добавил: — Во стервь…

— Не лапай, не купишь! — фыркнула мама Соня, вырывая из рук Кирпича парик и нахлобучивая его себе на голову. — Договоримся по-хорошему! Вы меня в целости и сохранности доставляете в город, а я отвечаю на все ваши дурацкие вопросы. Идет?

— О’кей! — согласился Обрез. — Тогда говори, кто тебе и твоим девочкам марафет поставляет?

— Есть один хороший человек. Его кличут Мордашка, — начала «колоться» мама Соня, но неожиданно замолчала.

— Пой дальше, не стесняйся, — подбадривал ее Кирпич.

— Я вам все выложу, а вы меня здесь и замочите… Знаю я вас, залетных! Только бы невинную душу сгубить.

— Мы тебя отпустим только тогда, когда ты приведешь нас к этому Мордашке. Я ясно сказал? Покажешь нам его, и тогда гуляй на все четыре стороны, — продолжал гнуть свое Кирпич.

— Хорошо, — преодолев сомнения, согласилась мама Соня. — Поехали в Дубну… Там имеется ночной танцевальный клуб «Аэлита». В этом клубе мы с Мордашкой всегда и встречаемся.

— Что скажешь, друг? — спросил Кирпич у Обреза. — Тебе это название клуба о чем-нибудь говорит?

— Да, есть там одно такое злачное заведение. Все молодые отморозки там пасутся, — ответил Обрез.

— Значит, туда мы и поедем. Надо же соблюсти этикет. Дама нас представит господину Мордашке. Скажет, что мы ее лучшие друзья. Разве не так? — обратился Кирпич с вопросом к маме Соне, весьма чувствительно ущипнув ее за ляжку.

— Ой! — взвизгнула «мама» и тут же подтвердила: — Так-так…

— Ну вот, а я что говорил! — добродушно заметил Кирпич. — А пока будем добираться до знаменитого города «физиков и лириков», пошуруем у дамы между… — И Кирпич, не смущаясь, сделал движение рукой к женским коленкам, от чего мама Соня сжалась в комок. — Не боись, коза драная! В сумочке твоей пошарим. А ты уж и обрадовалась? Что это там у нас такое? Во! Удостоверения… Скажите пожалуйста! Глянь, друг! У нее тут полная сумка чистых «корочек».

— Что за «корочки»? — оглянулся Обрез.

— Это удостоверения помощников депутата Госдумы от ЛДПР. Во как! А что, друг, не заняться ли нам политикой? Мамуля, я такое же хочу! Выписывай прямо счас!..

У здания, где находился ночной клуб «Аэлита», «Нива» Кирпича притормозила примерно через час.

— Вот это место, — сказала мама Соня. — Только мы зря сюда прикатили. Мордашка сегодня в Москве. Он появится только завтра.

— Что ж ты раньше молчала, бестия? — злобно выпучил глаза Кирпич. — Хотел я тебя отпустить подобру-поздорову, но нет… Друг, — тут же обратился он к Обрезу, — подержи пока дамочку у себя. Можешь с ней позабавиться, если захочешь… Завтра она нас все-таки познакомит с Мордашкой. И учти, мамочка-мамуля, это твой последний шанс уцелеть.

* * *

Гвоздю надоело сиднем сидеть в санатории, играть втихаря с Петровичем в карты «по маленькой» и давить клопов. Его обуяла жажда деятельности, но делать было абсолютно нечего. Кирпич не появлялся в течение целого дня, и следить было не за кем. Правда, одно развлечение для пациентов санатория «Зеленая роща» все-таки нашлось: вечером во вторник главврач Нина Самойловна собрала всех немногочисленных обитателей санатория-профилактория в небольшом зале и прочитала нудную лекцию о туберкулезе, от которой многих слушателей даже в сон потянуло. Многих, но не Гвоздя. Он всерьез решил бороться со своим недугом, и для этого ему жизненно необходимо было узнать об этой заразе как можно больше.

— Штаммы туберкулезной палочки, палочки Коха, сейчас приобрели неимоверную устойчивость ко многим антибиотикам, и потому лечить больных этой инфекцией практически нечем, — честно признавалась главврач, расхаживая по небольшой импровизированной сцене, заложив руки за спину. — Мы, специалисты, рассчитали, что за ближайшие десять лет в мире туберкулезом заболеют никак не меньше тридцати миллионов человек. Никак не меньше! Уже сейчас статистика заболеваний следующая: ежегодно туберкулезом заболевают около восьми миллионов человек, а три миллиона уже заболевших погибает. Наша страна по этой программе относится к слаборазвитым странам…

«И не только по этой, — отметил про себя Гвоздь. — Наша «могучая и непобедимая» все больше превращается в страну третьего мира, с которой считаются все меньше и меньше…»

— …За последние годы в нашей стране в десять раз увеличилась заболеваемость туберкулезом! — словно с кем-то споря, гневно выкрикивала с трибуны Нина Самойловна, от чего, казалось, даже металлические дужки оправы ее очков раскалились докрасна. — У нас каждый больной ежедневно инфицирует до двадцати пяти человек, пять из которых обязательно заболевают…

Гвоздь непроизвольно отодвинулся подальше от умиротворенно посапывающего Петровича, сидевшего на стуле рядом с ним, совсем забыв о том, что сам давно и безнадежно болен.

А Нина Самойловна продолжала кричать, размахивая руками:

— Я скажу даже больше! Лечить туберкулез уже сейчас практически некому! Наши фтизиатры в основном пожилые женщины, которые вот-вот уйдут из практического здравоохранения на пенсию. Молодых же специалистов в нашу область медицины никакими калачами не заманишь…

Слова главврача окончательно растревожили Гвоздя, и он пришел к выводу, что надо поменьше торчать в санатории, побольше двигаться на свежем воздухе, почаще выбираться в соседние города, чтобы наблюдать за тем, как живут простые россияне.

Кирпич вернулся в санаторий вечером к самому ужину. Гвоздь обратил внимание на то, что никто его за это даже не упрекнул, смекнув, что даже главврач не хочет связываться с таким бандитом.

Переночевав в палате, Кирпич снова куда-то исчез.

«Черт с ним, — с сожалением подумал Гвоздь. — За этим живчиком мне все равно не угнаться…»

Позавтракав, Гвоздь испросил у главврача разрешение на «увольнение в город» и, получив таковое, отправился на железнодорожную станцию, решив добраться до Дубны на московской электричке, а там походить по городу, зайти в магазины. В общем, на людей посмотреть и себя показать.

Весь день Гвоздь от нечего делать присматривался к тому, как ведет себя нищий калека, сидевший у входа на станцию. У того, похоже, не было одной ноги и одной руки. Нищему неплохо подавали, и Гвоздь позавидовал ему, подумав, что неплохо было бы наладить свой собственный бизнес. Можно ходить по вагонам электричек, а можно вот так же сидеть где-нибудь в людном месте. Люди у нас все еще, слава Богу, милосердны. Деньжата наверняка появятся. Но для этого надо было обладать определенным складом характера, действовать по принципу «униженный да возвысится», а Гвоздь был человеком гордым и не собирался унижаться до того, чтобы просить подаяние.

«Нет, — думал он, бродя по городу, на который опускались вечерние сумерки, — это дело не выигрышное. Хапнуть — так сразу миллион в валюте. Чего уж мелочиться…»

Знакомую белую «Ниву», на которой разъезжал Кирпич со своими подельниками, Гвоздь заприметил неожиданно для себя. Она скромно стояла в темном переулке на другой стороне центральной улицы Дубны, и на ее ветровые стекла падали отблески сверкавшей рекламы на фронтоне одного из ближайших домов, на котором светилась, переливаясь разноцветными огнями, надпись: «Аэлита».

«Вот вы где прописались, субчики-голубчики! — подумалось Гвоздю, и он заспешил перейти на другую сторону улицы, чтобы отыскать более удобное место для своих наблюдений. — За кем это вы тут охотитесь? Кого пасете, братва? Поглядим-посмотрим…»

Лучше всего часть переулка, где приткнулась «Нива» Кирпича, просматривалась из окна подъезда жилого дома, стоявшего напротив здания, где размещался клуб «Аэлита». Туда-то Гвоздь и зашел, примостившись на подоконнике между третьим и четвертым этажами. Оттуда он мог видеть все, что происходило рядом с клубом «Аэлита», куда валом валила местная молодежь, привлеченная световой рекламой, сообщавшей, что сегодня в клубе выступает модная группа «Крематорий».

— Дожили, — пробормотал Гвоздь, удивляясь вкусам нынешней молодежи. — Да из-за одного этого названия на концерт страшно идти. В крематорий вообще спешить не стоит…

Тут-то он и заметил, что из «Нивы» быстро вылезли Кирпич с Обрезом, вытолкнув оттуда же какую-то модно одетую женщину, и вместе с ней быстро пошли в сторону входных дверей «Аэлиты», за которыми и скрылись.

Постояв в раздумьях еще несколько минут у окна, Гвоздь решил тоже зайти в клуб и посмотреть на то, что делают там его подопечные. Он спустился на первый этаж и неожиданно для себя столкнулся с двумя милиционерами, заходившими в подъезд.

— И здравствуйте… — поздоровался с ними Гвоздь, который всегда старался выказывать уважение представителям власти.

— Здравствуйте, здравствуйте! — весело улыбаясь, произнес молодой сержант. — А мы, дед, за тобой уже два часа следим. Что ты тут все лазаешь, а? Кого ты высматриваешь?

— Да нет, начальник! Ты ошибся. Я гуляю тут сам по себе…

— Документы! — потребовал пожилой усатый старшина.

— У меня с собой только справка из санатория «Зеленая роща», — честно признался Гвоздь. — Остальные документы в сейфе у главврача.

— Пойдешь с нами! — сказал усатый.

— Но как же?.. — попробовал отбояриться Гвоздь.

— Никаких «но»! — распорядился старшина. — Сержант, досмотри задержанного.

— Руки за голову! Лицом к стене! — с лица сержанта улыбку словно ветром сдуло. Он быстро ощупал карманы у Гвоздя и, не найдя в них ничего подозрительного, подтолкнул его к выходу. — Пошли в отделение! Там разберемся, что к чему…

Через полчаса Гвоздь уже «чалился на нарах» в местном «обезьяннике». А дежурный по отделению названивал в санаторий «Зеленая роща», желая удостовериться в том, что задержанный Павел Алексеевич Федосеев действительно является пациентом этого медучреждения.

«Чтоб вы пропали! — думал Гвоздь. — Почему эти менты других людей не трогают? Ко мне же они постоянно цепляются. Хоть на улицу не выходи! Или у меня в лице имеется что-то такое, нездоровое?..»

* * *

Жбан вместе с пятеркой своих помощников приехал в Дубну около десяти часов утра в среду. Весь день он вместе с Мордашкой — двадцатилетним диск-жокеем ночного клуба «Аэлита», нелегально промышлявшим продажей наркотиков, разыскивал пропавшего Марика, который также продавал наркотики в Талдоме. Ближе к вечеру Жбан и его ищейки наконец вышли на след пропавшего. Им удалось установить, что утром в понедельник он был увезен какими-то неизвестными мужчинами на автомобиле «Нива» прямо от дверей своего дома в сторону Москвы.

«Значит, Марик должен был знать хотя бы одного из неизвестных, — размышлял Жбан. — Иначе он никогда бы не сел в их машину».

— Сделаем так, — распорядился он. — Двое — Седой и Серый — попробуют проследить маршрут «Нивы». Мордашка вам одолжит на время свой личный микроавтобус… Я правильно понял?

На что Мордашка — высокий красивый парень с длинными черными волосами, больше походивший на смазливую девицу, вырядившуюся в мужской костюм-тройку, — скорчил недовольную гримасу и ответил:

— Я всю жизнь только об этом и мечтал…

— Правильно говоришь, — кивнул Жбан. — Но сначала все вместе мы вернемся на нем в Дубну. Затем я с остальными ребятами опрошу завсегдатаев в твоем заведении. Может, что-нибудь еще удастся разузнать о делах Марика… Есть у меня кое-какие сомнения на его счет!

— Правильно! — снова согласился Мордашка, боявшийся Жбана как огня. Он знал, что тот правая рука могущественного Браслета, по одному приказу которого с ним могут сделать все что угодно, хоть в порошок стереть.

— Ты сам-то хорошо знал Марика? — спросил Жбан Мордашку, когда они на машине возвращались из Талдома в Дубну.

— Я учился вместе с его младшим братом в одной школе. Знаю, что Марик отслужил в армии, потом работал на опытном производстве. Говорят, был неплохим токарем. Но их завод закрыли, и Марик остался без работы. А у него уже тогда была семья… Нет, вру! Две семьи… Одна официальная, а другой он платил алименты.

— Не много для одного работяги? — поинтересовался Жбан.

— Многовато, конечно. Поэтому его братишка и попросил меня помочь Марику подзаработать. Я ему предложил хорошие деньги за реализацию дури. Он втянулся, у него появилась своя постоянная клиентура. В общем, ничего плохого я о Марике сказать не могу.

— Последнюю выручку он сдал? — с плохо скрытым подозрением спросил Жбан.

— Не успел… Да и сумма там была не очень большая. Около десяти тысяч баксов…

— Для кого-то десять штук, может, и немного, а кому-то покажется целым состоянием, — проговорил Жбан. — Я думаю, что этот Марик решил обмануть всех сразу, прикарманив деньги. Он попросту смылся, решив не платить алименты. Вполне законное желание. Я знавал таких папаш. Сначала детей наделают кучу, а потом ищи их свищи…

— Вряд ли, — не согласился Мордашка. — Марик на это не способен. У него мозги устроены довольно примитивно, без всяких затей.

— Не уверен… — буркнул Жбан.

Мордашка не стал настаивать на честности своего помощника, боясь просчитаться. В конце концов, чужая душа — потемки. Нет смысла вступаться за человека, который не является твоим близким другом, а с Мариком он никогда, по большому счету, и не дружил. Так, деловые отношения, и все.

Сам Мордашка прожил в Дубне — городе физиков — всю свою сознательную жизнь. Здесь он окончил школу с физико-математическим уклоном, собирался поступать в Московский физтех, но так и не собрался. А потом в армию забрали, в которой он прослужил всего три месяца. Комиссовали по причине язвенной болезни желудка. Вернувшись домой, Мордашка неожиданно для самого себя победил в конкурсе шоу-менов, который проводился в Москве, выиграл главный приз — морской круиз по Средиземному морю. Там, на борту великолепного пассажирского лайнера, он и познакомился с земляком по прозвищу Браслет. Оказалось, что тот долгое время прожил в Дубне, поскольку его отец являлся видным физиком и имел там трехкомнатную квартиру, наезжая в Москву только по большим праздникам. Это знакомство перевернуло у Мордашки все его представления о жизни. Он понял, как надо жить, глядя на то, что позволял себе богатый Браслет. Лучшая каюта на корабле, сногсшибательные красотки, самые дорогие яства, какие только подавали в корабельном ресторане, наконец, посещения престижных клубов и казино в тех портовых городах, где останавливался лайнер, — все это настолько вскружило голову Мордашке, что он, не раздумывая, согласился на предложение Браслета «хорошо заработать». И жизнь его круто изменилась…

В клубе «Аэлита» уже начинал собираться народ. Мордашка, чувствовавший, что находится в ударе, колдовал в центре зала на месте диск-жокея, заводя легкую музыку и разогревая публику своими высказываниями о музыкантах, которые выискивал в основном в бульварной прессе.

— А сейчас жару поддаст Дельфин и Русалка! У-у! — кричал он, пританцовывая. — Правда, настоящая фамилия Русалки вовсе не Королева, а совсем другая. Но какое это имеет значение для ее спутника жизни, оставившего даже «свою родную семью» ради нее! Ура! Танцуют все!

Шум, гам, свист собравшейся молодежи — все это перекрыли музыкальные децибеллы очередного хита, зазвучавшего по мановению руки Мордашки. На своем возвышении он чувствовал себя сейчас вершителем судеб, чуть ли не самим Господом Богом, от одного слова которого плачут и смеются все эти недоросли, пришедшие в дансинг, чтобы оттянуться и обкуриться… Других удовольствий они не признавали. На какое-то время он даже забыл о том, что среди этих самых зрителей находился и Жбан, которому было абсолютно до фени все, что говорил Мордашка. Его интересовала только выручка за наркоту и больше ничего.

— Рад приветствовать вас в этот час в нашем клубе! — продолжал кривляться Мордашка. — Кого вы сегодня услышите и увидите, ах, ах и ах! Вам позавидуют все, кто сегодня не с нами! Этих музыкантов знают во всей необъятной России. Они скоро прибудут к нам. Они уже на подъездах к нашему городу. Ура!

— А-а!!! — разнеслось эхо от многоголосого вопля толпы под сводами зала.

— Сейчас ненадолго за пультом меня подменит диск-жокей Сеня Солома. А я вернусь к вам через двадцать минут. Пошел встречать наших дорогих гостей. Не скучайте!

Сказав это. Мордашка козликом соскочил с возвышенности и отправился в туалет. Там, справив малую нужду, он стал мыть руки, не обращая внимания на двух мужчин, подошедших к нему сзади.

— Ну, хватит подмываться, чистюля! — проговорил, чуть картавя, рослый.

Второй — гораздо старше и меньше ростом — добавил:

— Пускай поплескается вволю напоследок…

— Что вам надо?.. — обеспокоенно обернулся Мордашка к говорившим.

— Да так, решили тебя расспросить о наших общих знакомых. А что, разве нельзя? — поинтересовался рослый.

— Можно, — ответил Мордашка, интуитивно почувствовавший, что сейчас его будут бить. — Вполне законное пожелание…

Заговаривая зубы этим двоим, он по стеночке, по стеночке попытался проскользнуть к выходу, но не тут-то было. Здоровяк взял его левой рукой за шкирку и приподнял вверх, так что ноги Мордашки беспомощно повисли над полом.

— Говорить будешь, падла? — дыхнув перегаром в лицо Мордашки, спросил рослый, примериваясь, куда лучше звездануть правым кулаком. На первый раз он ударил Мордашку под дых.

— А! — Упав на пол, диск-жокей скрючился у ног рослого, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Наконец ему это удалось, и он, не вставая с пола, заверещал: — Не трогайте меня! Меня тут все знают! Вам будет плохо, очень плохо!

— Ты слышал, друг? Это дерьмо нас еще стращает! — произнес старик, обращаясь к рослому. — Давай его просто кастрируем. Сделаем из мальчика девочку. А что? По-моему, неплохая мысль. Мордашка у него симпатичная. Девочка из него получится очень даже привлекательная…

— Э-э!.. Я не хочу! — закричал Мордашка, отползая под раковину. — Вы хоть толком объясните, что вам от меня надо…

— Мы очень хотим узнать, откуда ты, падла, дурью затовариваешься? Кто тебе наркоту присылает? — быстро спросил рослый.

— Вы меня с кем-то путаете, мужики! Я творческий человек…

— По-моему, он время тянет, — сказал старик. — Дожидается, чтобы в туалет кто-нибудь заглянул… Пора сделать обрезание.

Рослый вынул из кармана выкидной нож на пружинке и поиграл кончиком лезвия перед округлившимися от страха глазами Мордашки. Лезвие показалось ему чуть ли не целым тесаком.

— Где там наша маленькая девочка? — ухмыляясь, нагнулся над Мордашкой рослый.

— Нет, нет, не хочу!..

В этот момент в туалетную комнату ворвались Жбан и его трое оставшихся дружков, которых обеспокоило долгое отсутствие Мордашки. В руках всех четверых в мгновение ока оказались пистолеты.

— Назад! К стене! — приказал Жбан, толкая рослого ногой в зад, от чего тот потерял равновесие. Но даже падая, рослый умудрился выхватить свой пистолет Стечкина, а старик неожиданно для всех извлек из-под полы пиджака короткоствольный пистолет-пулемет, нацелив его прямо в живот Жбана.

— Вы кто такие? — без тени страха на лице спросил старик. — Что-то на здешних охранников вы не похожи. Да и «стволы» у вас заграничные. Ты смотри, друг, у одного «Глок», у другого «Обрегон», у третьего «Сарагоса»… И только у одного, самого борзого, наш родненький «ТТ»! Фу-ты ну-ты, важные персоны! Ну что, братва, здесь постреляемся или на улицу выйдем?

— Робя, да это же Кирпич, бля буду! — вскричал один из «быков» Жбана, у которого левое плечо было вздернуто выше правого после неудачной пункции во время менингита. — Кореша, я же вам про него рассказывал. А второй, что на полу сидит, это Обрез. Я его хорошо помню по Орловскому централу. Братва, за Кирпича нас свои же на ножи подымут, бля буду!

— Молчать! — взвизгнул Жбан, который совсем не ожидал подобного поворота событий. — Разоружить их к чертовой матери! Обоих! А потом разберемся, кто тут Кирпич, а кто Раствор…

Вот эти слова он зря сказал, потому что Кирпич оскорблений в свой адрес никому никогда не прощал.

— Я узнал тебя, Грека, — все так же спокойно произнес Кирпич, кивнув косоплечему. — Выбирай, с кем пойдешь дальше. Со мной или с этой падалью…

— Вопрос! — вскричал Грека. — Конечно, с тобой! Фрол, возьми «ТТ» у Жбана, а то он со злости еще палить начнет…

— Что?! — Жбан закрутился на месте, не зная в кого стрелять — в чужих или в своих, ставших в один момент чужими. Но все его сомнения разрешил Фрол — здоровенный «бычара», ловко выбивший оружие из его руки.

— И всех делов-то! — произнес он, поднимая «ТТ» с пола.

— Командуй, Кирпич! Ты среди нас в авторитете, — проговорил Грека.

— Ребята, я рад за вас, — убирая оружие, хрипло произнес Кирпич. — А сейчас по-тихому сваливаем отсюда, прихватив в упаковке вот этих двух фраеров, — и он ткнул пальцем сначала в Мордашку, все еще сидевшего под раковиной, а потом в Жбана, который только нервно разевал рот, но не мог выговорить ни единого слова.

Неожиданно Грека сделал шаг, сблизившись со Жбаном вплотную, и нанес ему удар кулаком по затылку. Тот, хрюкнув, повалился на колени, теряя сознание.

— Так будет удобнее, — пояснил косоплечий. — Да и платил он нам со своим Браслетом сущие гроши… Пора с ним всерьез поквитаться. Я правильно мыслю, братва?

— Факт! — ответил Фрол.

Второй же из «быков» — прыщавый детина баскетбольного роста — только согласно кивнул в ответ.

— Давно хотели с ними разобраться, да все как-то случая не выдавалось, — пояснил Грека Кирпичу.

— После поговорим, — быстро сказал Кирпич, показывая пальцем Обрезу на Мордашку. — Возьми его!

— Нет… — успел только вякнуть Мордашка, как тут же ему в челюсть врезался кулак Обреза, сидевшего на корточках рядом с ним.

— Это для наркоза, — сказал Обрез, поднимая под руки обмякшее тело диск-жокея. — Сделаем вид, что ребятки хватили лишку дури… А мы им помогаем прогуляться на свежий воздух.

— Дело! — согласился с предложением Обреза Грека. — Выходим!

Из «Аэлиты» они все вместе вышли без помех. Затем кое-как влезли в кабину «Нивы», в которой уже заждался Сифон.

— Трогай! — сказал ему Кирпич. — В тесноте да не в обиде…

— Нам не привыкать, — бросил Грека. — В камере следственного изолятора иногда и побольше людей набивается…

— Не боись, друг! — успокоил его Кирпич, когда машина уже набирала скорость. — Этих двоих фраеров мы долго катать не станем. У электростанции скинем их на хрен. Пусть искупаются…

— А как же Седой с Серым? — напомнил Фрол. — Они же за Жбана нам глотки перегрызут.

— Пусть сначала догонят… — безмятежно отмахнулся Грека.

Через полчаса «Нива», миновав комплекс гидроэлектростанции, притормозила, а затем и совсем остановилась. Из нее вылезли Кирпич и Грека.

— Смотри-ка, весь «аппендикс» льдом затянуло, — показал пальцем Грека на небольшой залив, образовавшийся после возведения здесь гидросооружений.

— Ничего, вон там турбина работает, — в свою очередь показал Кирпич. — Туда мы их и сбросим. Видишь, вода там бурлит, как в кипятке…

— Годится.

Грека подбежал к «Ниве», внимательно огляделся по сторонам и, не заметив ни одной чужой машины в сгущавшейся ночной темноте, открыл дверцу.

— Выгружаем! — распорядился он.

Все еще бесчувственные тела Жбана и Мордашки вытащили из кабины, перенесли поближе к металлическому парапету и, перевалив через него, скинули их с верхотуры прямо вниз, в кипящую ревущую воду…

* * *

Ожидание сообщений из Дубны, куда отправился Жбан, чтобы выяснить обстоятельства пропажи Марика, для Браслета стало просто невыносимым. А тут еще фокусы этой чертовки Лианы, будь проклят тот день, когда он решил с ней связаться! Все вместе не давало сосредоточиться Браслету на текущих делах, и он целых полдня потратил на бесполезное сидение в своем офисном кабинете.

Во второй половине дня у Браслета появилась дельная мысль, по крайней мере так ему показалось. Он решил, не откладывая в долгий ящик, попытаться наладить личные контакты с неграми — поставщиками наркотиков. «Неплохо было бы наставить нос Верблюду и всем его «азерам», — подумалось Браслету. — В конце концов, то, что он устроил для меня выгодную сделку с ними, еще ни о чем не говорит. Надо знать Верблюда. От таких, как он, добра ждать не приходится. Наверняка в чем-нибудь другом он здорово мне напакостил. Вот только в чем?»

Сделав кое-какие распоряжения миловидной секретарше по имени Ирена, Браслет на метро поехал к Киевскому вокзалу, где неподалеку находился гараж с принадлежавшей его матери старенькой машиной. «Москвич-412» был еще на ходу, и Браслет задумал воспользоваться им в своих поисках связей с нигерийцами. На таком драндулете он вряд ли привлечет к себе излишнее внимание со стороны их охранников, а значит, проще будет добыть нужную информацию.

Ключи были у него, и Браслет без труда отпер висячий замок старенького покосившегося гаража. А минут через десять помятый местами ветеран «Москвич-412», бодро пофыркивая выхлопной трубой, бежал по заснеженным улицам города, направляясь в сторону Донского монастыря.

Отселенный на время реконструкции многоквартирный дом, куда привозил его совсем недавно Верблюд, Браслет отыскал далеко не сразу. Сначала он довольно долго кружил по старым московским переулкам, проклиная себя за то, что не смог получше запомнить дорогу с первого раза. Но потом ему все же удалось вырулить во двор именно того дома, который был нужен.

«Ну и что? — спросил он самого себя. — Где эта улица? Где этот дом? Вот они, будьте любезны! И что дальше?»

Действительно, у крайнего подъезда, куда ходили той ночью Верблюд со Шкафом, не наблюдалось ни одной живой души.

Браслет, чтобы полностью удостовериться в этом, даже вылез из машины и осторожно вошел в подъезд. На него сразу пахнуло духом нежилого помещения, чем-то напоминавшим запах старинной гробницы.

Поеживаясь, Браслет поднялся по загаженной лестничной клетке на самый последний девятый этаж, то и дело заглядывая в открытые двери покинутых жильцами квартир, но так и не обнаружил тех, кто ему был нужен. Он совсем уж было собрался отправиться восвояси, как вдруг ему послышались чьи-то шаги над головой. «На чердаке определенно кто-то ходит!» — решил он и, приготовив на всякий случай свой маленький дамский «браунинг», подаренный одним из приятелей на его тридцатипятилетие, ринулся наверх. Там он и увидел худого негритенка, пританцовывавшего, чтобы согреться, у небольшого костерка, разведенного прямо на чердаке из всевозможного барахла.

«А вот и форпост негритосов! — умилился собственной удаче Браслет. — Будем брать живым…»

Негритенок, которому на вид было не больше двенадцати лет, заметил подкрадывавшегося к нему мужчину не сразу, но все же успел в последний момент увернуться и броситься в глубь чердака. Юркому подростку, конечно же, удалось бы ускользнуть от Браслета, но он случайно зацепился ногой за какую-то проволоку и с шумом грохнулся на пол. Тут-то Браслет его и схватил.

— Где они? — спросил дрожавшего от страха мальчишку Браслет, поднимая его с пола за шкирку. — Мне нужны твои хозяева.

— У меня нет никого!.. Я сам по себе! — выкрикнул мальчишка.

— Так, так, так! Ты и по-русски понимаешь? Тем лучше! — обрадовался Браслет и стал трясти мальчишку еще сильнее.

— Ноу, ноу! Я не понимай русски!.. — обливаясь слезами, спохватился негритенок, но было уже поздно.

— Счас я из тебя кишки выпущу! — страшно округлив глаза, пригрозил Браслет. — Или ты отведешь меня к своим хозяевам, или… Выбирай!

— Ну хорошо… — неожиданно быстро согласился мальчишка, глотая слезы. — Я отведу тебя… Это здесь недалеко, в соседнем доме.

— Да? — недоверчиво переспросил Браслет, помахав перед носом негритенка дулом своего пистолета. — Если ты мне соврешь, я тебя продырявлю насквозь вот из этой самой машинки, так и знай!

— Я не обманываю! — прогнусавил негритенок.

— Тогда пошли! Но учти, сопляк, я буду держать тебя за руку… Так надежнее!

Они вместе спустились вниз, вышли во двор, а затем, пройдя по заброшенному парку, оказались у соседней пятиэтажки.

— Кто живет в этом доме? — поинтересовался Браслет, весьма чувствительно дернув негритенка за руку.

— Тетя Марина… — ответил мальчишка, пытаясь высвободиться из железной лапы Браслета.

— Почему «тетя Марина»?… При чем тут «тетя Марина»?! — заволновался Браслет. — Она негритянка?

— Нет.

— Так что же ты мне голову морочишь, ублюдок?! — снова дернул за руку негритенка его мучитель.

— Она хорошая! Она меня кормит! И денег дает… иногда! А я за это должен днем находиться на чердаке того дома и рассказывать ей обо всех людях, которые туда приходят… — испуганно зачастил негритенок.

— Ах вот оно что! — до Браслета стало доходить, кто такая эта самая «тетя Марина» и чем она промышляет. Он уже слышал, что нигерийцы часто используют в роли наркокурьеров белых женщин, которые якобы путешествуют по странам под видом туристок. — Мне все понятно. Веди меня к этой твоей «тете Марине»!

Пока негритенок показывал Браслету дом и подъезд, где проживала его благодетельница, сам Браслет вспоминал то немногое, что знал о нигерийцах, живших в Москве. Многие из них находились в Москве на нелегальном положении, успев обзавестись только лишь сувенирными удостоверениями «Гражданин мира», которые по дешевке приобрели на Арбате. Они активно занимались продажей наркотиков, вовлекая в свои опасные игры молодых женщин и девушек, которые, желая побольше заработать, выполняли все их указания и служили им в качестве наркокурьеров. Причем девушки были, конечно же, белые. Своих чернокожих мисс и миссис они старались не подставлять. А еще нигерийская группировка поддерживала тесные контакты с азербайджанской и таджикской наркомафией. На связи же с российскими торговцами они шли неохотно. Почему? Вот этого-то Браслет никак не мог понять. Видимо, нигерийцы опасались провокаций и предательства со стороны «белых».

«Тоже мне, черные расисты! — подумал Браслет. — Что я еще про них знаю? Да, языком их национального общения является игуа. Что доставляет большие неудобства нашим уважаемым работникам правоохранительных органов… У них нет знатоков игуа, и потому задержанные ментами негритосы всегда могут отказаться от дачи показаний, притворившись, что не владеют не только русским, но и никаким другим языком, кроме своего родного. Неплохо устроились!»

«Тетя Марина» жила в третьем подъезде в квартире номер пятьдесят пять. На вид этой крашеной блондинке было лет двадцать пять, и выглядела она весьма эффектно в своем коротком халатике и облегающих стройные ноги колготках.

— Набо, кого ты привел? — строго спросила она, открыв входную дверь на звонок Браслета. Мальчишка переминался с ноги на ногу.

— Ему нужны хозяева, — потупился негритенок.

— Ты должен был прийти сюда один и передать мне пожелания этого господина! — строго сказала «тетя Марина». Ты поступил очень дурно, Набо! Я все расскажу твоему дяде…

— Только не это! — перебил ее негритенок. — Я больше так не буду, честное слово!

— Хватит ему читать нотации! — Браслету надоело стоять под дверями этой «интердевочки» в роли бедного родственника, и он попытался взять инициативу в собственные руки. — Ты одна? — спросил он, входя в квартиру и при этом нахально оттеснив ее хозяйку в сторону. Руку Набо он так и не отпустил, втащив его за собой.

Оглядев двухкомнатную малогабаритную квартиру, обстановка которой ничем не выдавала больших доходов ее хозяйки от очень выгодного криминального бизнеса, Браслет убедился, что, кроме самой Марины, в ней больше никого не было.

— У меня есть выгодное предложение для твоих хозяев, — толкая негритенка на диван и усаживаясь рядом с ним, произнес Браслет. — Но свои предложения, как ты понимаешь, я намерен обсуждать только с главным…

— Я должна позвонить, — сказала женщина, что-то обдумывая.

— Позвони, — разрешил Браслет и тут же предупредил: — Только без глупостей! Предупреждаю, прежде чем сюда заявятся твои черномазые защитники, я успею поджарить тебя на медленном огне…

Женщина, подумав еще минуту, подошла к телефону, стоявшему на журнальном столике, и набрала семизначный номер.

— Прошу передать сообщение на пейджер абоненту номер семьдесят три — семьсот пятьдесят три… Да! Текст следующий: «Срочно позвони Марине!» Все! Спасибо.

«Деловые, — подумал Браслет. — На вид обезьяны обезьянами, которые только что вышли из джунглей, а вот на тебе, владеют современной техникой связи, баб наших, опять же, обрабатывают, втягивая в свои дела. Весело, ничего не скажешь…»

— Я хочу выйти! Мне надо в туалет… — попросил Набо.

— Сиди пока здесь и не дергайся! — не разрешил Браслет. — И ты сядь у телефона! — распорядился он, заметив, что Марина хочет выйти из комнаты.

Она молча подчинилась. В комнате повисла тягостная тишина, которую минут через пять разорвал телефонный звонок.

— Возьми трубку, а потом передашь ее мне! — приказал Браслет.

Женщина исполнила и это.

— Алло! Это я, Марина, — сказала она в телефонную трубку. — С тобой хотят поговорить… Хорошо! Пожалуйста… — она протянула трубку Браслету.

— Кто ты? Что тебе надо? — услышал Браслет мужской голос без акцента, как только подошел к телефону.

— Есть выгодное дело, — ответил он. — Ты меня должен знать по прошлому делу. Я был вместе с Верблюдом… Сейчас я хочу работать с тобой без посредника. По-моему, и кошке понятно, что это сулит выгоду нам обоим. Что скажешь?

— Я подумаю над твоим предложением. Как с тобой связаться? — спросил мужской голос.

— Запиши мой «сотовый»! — Браслет продиктовал номер, добавив: — А я запомнил номер твоего пейджера… Жду ответа, как соловей лета! Привет!

Дав отбой, Браслет засобирался уходить, сказав Марине на прощание:

— Такая красивая шлюха — и не могла найти работу получше, чем якшаться с этими обезьянами! Живи дальше! Может, кто-нибудь из них сделает тебя десятой женой в гареме, и ты родишь ему кучу шоколадных мулатов, или метисов, я уж и не знаю, как их там называют…

Презрительно хохотнув, Браслет вышел, хлопнув дверью.

Он успел отъехать на своем «Москвиче» совсем недалеко, как заверещал «сотовый».

— Я слушаю! — сказал он, приставив левой рукой аппарат к уху и продолжая правой рулить. — Да, говори! Это я звонил! Что?..

Браслету даже показалось, что он ослышался.

— Повтори еще раз! — потребовал он.

— Повторяю! — ответил голос в трубке. — Без Верблюда мы работать не будем! Договаривайся с Верблюдом…

— А, черт! — выругался Браслет, в сердцах бросая телефонный аппарат на соседнее сиденье. — Чтоб вы все сдохли, обезьяны проклятые!

«Дело не выгорело, — пронеслось у него в голове. — А жаль!.. Теперь придется менять номер своего сотового. Терпеть не могу, когда моим номером телефона располагают всякие ублюдки…»

* * *

— Посиди пока здесь! — сказал дежурный офицер милиции, закрывая за Гвоздем тяжелую металлическую дверь на замок.

В комнате для задержанных не было ни стула, ни стола — не полагалось по каким-то там милицейским правилам. Зато имелась скамья, на которой уже беззаботно похрапывал какой-то громила с бандитской рожей, заняв все «спально-сидячее» место. Гвоздь хотел было разбудить товарища по несчастью и попросить его подвинуться, но потом, взглянув еще раз на лежащего мордоворота, передумал и отошел в другой угол.

«Приехали! — с горечью подумалось ему. — «Здравствуй, дом родной тюряга, и прощай, свобода-мать!..» — процитировал он про себя строчку из запомнившейся ему длинной баллады, сочиненной каким-то зеком.

Сняв пальто, Гвоздь постелил его прямо на пол и улегся, надвинув шапку на глаза.

Перед тем как задремать, он представил себе морду того здоровяка, что сейчас выводил носом заливистые рулады, храпя на всю камеру. Что-то Гвоздю почудилось в этой физиономии знакомое, хоть и давно забытое. «Да это же сам Гоша Канаринский, которого у нас в колонии прозывали Каналья!.. — вдруг вспомнилось Гвоздю. — Вот с ним мне снова встретиться не приведи, Господи! Да нет, не он это! Сколько лет уж прошло. Каналье и тогда-то было далеко за тридцать, а сейчас должно быть около пятидесяти. А тому, что разлегся на скамье, не больше двадцати пяти. Нет, не он! А вдруг все же он, Каналья? Только хорошо сохранившийся? Ведь он всегда за собой ухаживал. Даже зубы чистить наловчился указательным пальцем… Да, Каналья себя очень любил…»

И в сознании Гвоздя возникла череда ярких картинок, отражавших его первую «ходку». Видимо, именно фигура Канальи явилась тем ключиком к кладовой памяти, где Гвоздь хранил самые неприятные воспоминания о прошлом.

Попав в колонию впервые, Гвоздь оказался в одном из отрядов, осужденные которого занимались в основном изготовлением мягкой мебели типа кресел и диванов. Отрядный — старший лейтенант Хромов — поставил Гвоздя на в общем-то непыльную работу, которая не требовала высокой квалификации и большой физической силы. Это было плетение спинок для кресел из древесных отходов — коры и веток.

С нормой первое время Гвоздь справлялся легко, оставалась даже минутка-другая для того, чтобы покурить и поболтать с такими же, как он, бедолагами. Но лафа, как известно, длится не вечно. В один прекрасный день к Гвоздю подошли двое, из которых он знал только зека по кличке Вермут.

— Будешь нынче корячиться в спальнике! — заявил Вермут, поигрывая увесистой деревянной заготовкой для ножки кресла.

— Чего это? — заупрямился Гвоздь. — По графику мое дежурство будет только через три дня.

— Да? А я и не знал! — кривая усмешка нисколько не украсила физиономию Вермута. — Значит, через три дня?

— Ну да!

— Митюха, у Гвоздя плохо с понималкой, ты не находишь? — обратился к приятелю, такому же здоровяку, как и он сам, Вермут. Затем, даже не повернувшись, он резко ударил краем деревяшки Гвоздя в живот, от чего у того перехватило дух и он скрючился, пытаясь продохнуть.

Когда Гвоздь наконец отдышался, то ни Вермута, ни его дружка рядом уже не было. Зато стояло пустое ведро и швабра. Не говоря больше ни слова, Гвоздь поплелся мыть полы в бараке.

На следующий день Вермут нахально заявил Гвоздю:

— Будешь теперь корячиться в спальнике за меня кажный раз! Иначе плохо будет!

Дальше — больше. Гвоздю пришлось выполнять по полторы-две нормы за рабочую смену, поскольку его плетеные блоки понадобились другому зеку, не желавшему особенно перетруждаться.

Так продолжалось довольно долго. До тех пор, пока на Гвоздя не обратил внимание вор в законе Каналья. И произошло это где-то за три-четыре месяца до освобождения Гвоздя из заключения.

— Тебя вызывает сам Каналья! — испуганно таращась, заявил дневальный Гвоздю, когда тот только вернулся в барак после ужина.

От этих слов у Гвоздя мурашки пробежали по спине. Он-то знал, что Каналья «вызывает» к себе только тех, кто занимался стукачеством, сотрудничая с представителями зоновской администрации. Совсем недавно перед этим точно так же Каналья вызвал к себе соседа Гвоздя по койкам Василия Конопатого — и что из этого вышло? Конопатый после того «вызова» прямиком отправился к лепилам в лазарет. Говорили, что ему отбили почки…

Гвоздь вошел в каптерку, что называется, на полусогнутых от страха. Там он увидел самого Каналью, восседавшего за письменным столом. Его обнаженный торс, на котором живого места не осталось от татуировок, лоснился от пота. Среди замысловатых рисунков на телесах Канальи особо выделялись восьмиконечные звезды, кот в сапогах и голова тигра с оскаленной пастью.

Гвоздь, немного разбиравшийся в тюремной «геральдике», сразу сообразил, что подобные «ордена» просто так не вешают. Их надо было еще заслужить.

Рядом с Канальей кучковались пятеро его прихлебателей.

— Этот? — небрежно ткнув пальцем в Гвоздя, спросил Каналья у одного из приспешников.

— Он самый и есть, — ответил здоровяк баскетбольного роста. — Гвоздем прозывается.

— Гвоздь, значит? Неплохо. Слушай сюда, Гвоздь! Мы тут с братками покумекали на досуге и решили, что тебе на воле деньжата не помешают. До светлого коммунистического завтра еще далеко, и деньги вряд ли отменят за те сто дней, что тебе осталось здесь куковать.

Первым на шутку Канальи отреагировал «баскетболист», а потом засмеялись и все остальные.

— А что, я ничего… — пробормотал Гвоздь, искоса наблюдая за тем, как Каналья, отпив из кружки драгоценного чифиря, пустил ее по кругу.

— Слушай сюда, Гвоздь! — продолжил Каналья, когда в каптерке снова воцарилась полная тишина. — От «кума» на освобождение ты получишь двадцать пять рублей. Больше начальник тебе все равно не даст. Зато я дам побольше. Ты получишь от меня еще полсотни, если, конечно, сделаешь то, что я скажу…

— А что надо сделать? — набравшись смелости, переступил с ноги на ногу Гвоздь.

— Об этом узнаешь позже. А пока живи хорошо. Вы меня поняли? — снова повернул голову в сторону «баскетболиста» Каналья.

И Гвоздь с той поры зажил в зоне, как кум королю. Больше никто даже не пытался поживиться за его счет.

За день до освобождения Гвоздя снова вызвал в контору Каналья и прямо, без обиняков, заявил:

— Тебя завтра повезут на автовокзал и посадят в автобус. Ты проедешь на нем одну остановку, вылезешь из автобуса и пройдешь до деревянного моста через речку Потня. Залезешь под мост и увидишь там большую яму. В яме закопан рюкзак и деньги. Пятьдесят рублей возьмешь себе, а на остальные купишь десять бутылок водки и двадцать пачек чая. Все это добро сложишь в рюкзак и отнесешь обратно под мост. И учти, Гвоздь! Если не сделаешь этого, то пожалеешь, что на свет Божий уродился таким дураком. Понял? Я тебя, гниду, тогда из-под земли достану!..

Следующее утро Гвоздь встретил на свободе. А дальше произошло вот что. Добравшись до старого деревянного моста через неширокую лесную речушку Потня, Гвоздь отыскал свежевыкопанную яму под мостом у самой воды, а там потертый рюкзак, в котором, кроме завернутых в газету денег, не нашлось больше ничего. До этого самого момента Гвоздь даже и не помышлял обмануть доверие Канальи, но как только в его пальцах зашелестели денежные купюры, в него словно бес вселился. «А вот хрен тебе, а не водка с чифирем! — пробормотал Гвоздь, забирая с собой и деньги, и рюкзак. — Мне эта сотня самому пригодится. Надо будет обмыть свое освобождение…»

Зековской сотни хватило Гвоздю ровно на две недели, а потом пришлось подумать-позаботиться об устройстве на работу. Ему и повезло еще раз: Гвоздь устроился уборщиком на одном из колхозных рынков в Москве. Тогда он ни сном ни духом не предполагал, что на этом рынке, как и на многих других, промышляют люди Мехлиева. Того самого Мехлиева, который однажды уже посадил неповинного Гвоздя за кражу со своей дачи. До второй «ходки» Гвоздю оставались считанные дни…

Гвоздь открыл глаза и со страхом уставился в небритое лицо человека, склонившегося над ним. На минуту ему почудилось, что он снова в зоне и Каналья наконец добрался до него, чтобы привести в исполнение свои угрозы. Но нет! Слава Богу, это был не Каналья, а тот здоровяк, что занял в камере задержанных всю скамейку.

— Ты кто? — спросил он, тряся Гвоздя за воротник. — Мы где?..

Приглядевшись внимательнее к сокамернику, Гвоздь сообразил, что тот накачался наркотой.

— В ментовке мы, сынок! — сказал Гвоздь, высвобождаясь из рук наркоши. — Повязали нас мусора не пойми за что…

— Суки легавые! — заорал наркоша, бегая по камере. — Не имеете права! Я живу в свободной стране!

Покричав и побегав, наркоша наконец утомился и снова разлегся на скамье. Молчал он минут пять. Но стоило только Гвоздю прикрыть глаза, как наркоша позвал его:

— Эй, мужик! У тебя курево есть?

— Да ты что, паря? Какое курево? Все при шмоне отобрали. Да и не курю я уже, «тубик» у меня…

— Не, «тубик» я еще не пробовал, — не понял Гвоздя наркоша. — Мне больше «винт» по душе или «чернушка». Могу за милую душу и «забить косяк»…

Услышав последнюю фразу, Гвоздь сообразил, что наркоша говорит о папиросах с анашой. Значит, «винт» и «чернушка» тоже какие-то наркотики. Сам Гвоздь был не знаком со всеми этими названиями, поскольку наркотиками никогда не увлекался.

— За что же легавые меня повязали? — пытался тем временем припомнить наркоша. — Так… Я затоварился дозой «герба» за триста пятьдесят тысяч у одного барыги на дому. Принял на грудь и захорошел. Понравилось, но показалось мало. А у меня деньги были Вовчиковы. Много денег! Тогда я опять смотался к тому же барыге и откупил у него грамм героина. Всего в нем тридцать доз. Думал, этого мне надолго хватит. А тут эти чертовы архаровцы откуда-то налетели, повязали… Все ясно! Будут теперь статью шить за торговлю наркотиками… Плохи мои дела!

— А ты им скажи, что для себя купил, а не для продажи, — посоветовал Гвоздь, проникшись жалостью к здоровому с виду, но гнилому внутри парню.

— Так они мне и поверят, жди! Эх, отец! Ты будто с Луны свалился! Сейчас никто никому не верит. Всем нужны доказательства. А у меня какие доказательства? Никаких. Вот же дурак! Кретин! Полный и беспросветный идиот! — хватаясь за голову, закрутился на скамье наркоша. — Ты представляешь, отец, мы же с Вовчиком за кордон намылились. Он мне для этого и денег дал, чтобы я проплатил туристическую поездку в Анталию. Там мы должны были… Нет, это тебе знать не надо! А я все деньги на «герб» спустил. Представляешь? Нет, ты не представляешь!

Наркоша вскочил с места и опять забегал по камере.

— Вовчик же и баксы отмыл от прошлой поездки. Это же теперь нетрудно. Взял справки в обменных пунктах, что поменял там честно нажитые рубли. И всю эту валюту перевел на открытый счет в один из турецких банков… Теперь ему придется без меня выкручиваться. Вот черт! Ему еще и визу надо пробить…

— Как это «визу пробить»? — заинтересовался Гвоздь.

— Ты чего, отец, совсем темный? Про ОВИРы слышал?

— Это там, где зарубежные паспорта выдают, — догадался Гвоздь.

— Соображаешь, — кивнул наркоша, останавливаясь возле Гвоздя. — А в зарубежном паспорте нужна виза, чтобы можно было въехать в ту страну, куда хочешь. Отец, мы же свободные люди. Я так вообще совсем свободный. Я — человек мира! Понимать надо!

— Я понимаю… — медленно произнес Гвоздь, который настолько заинтересовался тем, о чем говорил сокамерник, что даже рот раскрыл, чтобы лучше его слышать и не пропустить ни одного слова. — Стало быть, ты и деньги можешь за рубеж перевести, и уехать?.. — спросил он.

— Запросто! Были бы деньги, а остальное — дело техники.

— А как сделать так, чтобы попасть на лучший курорт? — спросил Гвоздь.

— А Анталия для тебя не курорт, что ли? — усмехнулся наркоша. — Да куда хочешь можно уехать. Были б только «мани-мани»! Вот я, к примеру, беру справки в обменных пунктах о покупке у них долларов, а потом отношу их на центральный международный почтамт и пересылаю их туда, куда мне надо. А можно и через банк…

Гвоздь до поздней ночи завороженно слушал наркошу, толком еще и сам не понимая, для чего ему могут понадобиться все эти сведения о турфирмах, о визах и валютных переводах.

Но самое главное наркоша сказал Гвоздю перед тем, как снова заснуть:

— Ты, отец, запомни на всякий пожарный адресок Вовчика. Талдом, улица Центральная, дом номер семь, квартира сорок девять. Запомнил?

— Центральная, дом семь, квартира сорок девять, — послушно повторил Гвоздь.

— Правильно. Передай Вовчику, что Веня Фукс спекся. Это я, значит, и буду Веня Фукс. Запомнил? Вовчик тебя на любой курорт отправит, только бабки плати…

В четверг утром Гвоздь, продрав глаза в милицейской камере, услышал чьи-то шаги за металлической дверью и знакомый голос, несомненно принадлежавший санитару Тимуру из санатория-профилактория «Зеленая роща»: «Где тут наш заключенный?»

— Тут он! — ответил, густым басом милицейский чин, допрашивавший Гвоздя вчера вечером. — На нарах загорает…

В замочной скважине повернули ключ, давно не смазанные петли противно заскрипели, и дверь камеры распахнулась.

— Выходи с вещами на волю! — пошутил капитан, выпуская заспанного Гвоздя. — И больше нам не попадайся. А вы, — оборотился он к скромно стоявшему за его спиной Тимуру, — лучше смотрите за своими подопечными. А то они у вас, едрена вошь, какие-то беспризорные. Вы только взгляните на этого субъекта! Небритый, одежа старая, мятая, как у бомжа. Небось ежели расстараться, так и вшу на нем можно найти. Нет, очень плохо вы за ними приглядываете! Не мудрено, что наши сотрудники его задержали. Таких у нас в городе, едрена вошь, не любят…

Гвоздь, вышедший на улицу, поежился от усилившегося за ночь мороза и огляделся вокруг.

— А где транспорт? — удивленно спросил он, обернувшись к санитару. — Ты же за мной на машине должен был приехать?

— Извини, но наша санитарная машина уже неделю как без бензина, — терпеливо пояснил Тимур. — Фондов не выделяют. Поедем на общественном транспорте, уголовничек ты наш!

— Ну-у… — недовольно протянул Гвоздь. — Никакого уважения к спецконтингенту!

В набитом битком пассажирском автобусе, следовавшем на Талдом, Тимур с Гвоздем добрались до своей остановки минут за тридцать пять. Потом пошли до санатория пешком прямиком через лесопарк — так было короче. По дороге Тимур ни с того ни с сего разговорился:

— Вот мы с тобой крутимся, как можем, чтобы выжить в новых экономических условиях. А что из всего этого выходит? Один пшик и провокация. А другие при этом наживают миллионы на наших общих трудностях. Ты считаешь, что это справедливо?

— Дак у нас же капитализм наступил! — сказал на это Гвоздь. — Ты меня просто-таки удивляешь, сынок! Ты что же, только вчера на свет народился? Теперь у одних будет всего много, а у других все, что останется от первых…

Проговорив это, Гвоздь подумал о том, что ночью в камере задержанных местного ГОВД он кое-что понял и осознал, но только знать об этом санитару совсем ни к чему.

Тимур, не сбавляя шагу, нервно зачерпнул горсть снега и принялся растирать им побелевшие от мороза нос, щеки, подбородок.

— Вот эти самые «первые» меня и интересуют, — проговорил он. — Я совсем не против тех, кто свои капиталы наживает честным путем. Это пожалуйста! Но ведь сколько у нас таких, кто норовит обогатиться за чужой счет, за счет таких простых людей, как мы с тобой. Возьмем хотя бы тех, кто везет в нашу страну всевозможные наркотики…

— Во! — почему-то обрадовался Гвоздь. — Давай возьмем!

— Так вот, я и говорю, — покосившись на него, продолжил Тимур, — эти паразиты, наркодельцы, наживаются на бедных больных людях. У меня знакомый был — Виталик Городничий, — так его эти сволочи на иглу посадили. Сначала давали ему наркотики бесплатно, а потом стали цену требовать, все больше ее повышая. И что же Виталик? Сбился с панталыку. Для того чтобы расплатиться с торговцами «белой смертью», пошел на крайность — человека сгубил. А потом его самого убили, представляешь?..

— Это я очень даже хорошо могу себе представить, — печально произнес Гвоздь. — Ты еще молодой, не знаешь. А жизнь — довольно подлая штука. И в ней всякое встречается. Могут и невиновного к сроку приговорить. Пойди оправдайся! Честному человеку всегда труднее оправдаться, чем нечестному, да еще с бешеными деньгами… Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие!

Гвоздю вспомнилась вся его неудачная прошлая жизнь, все обиды, которые он понес незаслуженно, и неожиданно он разозлился на санитара:

— Чего ты душу терзаешь, прыщ?! Виталика у него на иглу посадили… Да я столько таких Виталиков на зоне видел, сколько тебе за всю жизнь не увидать! К чему ты затеял весь этот разговор, а?

— Да вот недавно проходил мимо дачи одного типа, которую он тут недалеко для себя отгрохал, и подивился: двухэтажные хоромы со всеми удобствами, забор с колючей проволокой и даже, говорят, под электротоком. А кроме того, вся эта неприступная крепость, все это великолепие охраняют еще мальчики-амбальчики…

— Это где ж такое? — поинтересовался Гвоздь.

— Ходу от нашего санатория минут двадцать в противоположную сторону от станции. На берегу реки Сестры. Эту дачку, между прочим, как говорят, построил для себя один очень серьезный человек, и зовут его Альфред Суров. Не слышал о таком?

— Нет, — покачал головой Гвоздь. — Наверное, шишка в правительстве?

— Если бы! На человеческой боли он построил свои хоромы. Наркотиками он раньше здесь промышлял. Сейчас в Москве большим бизнесом заправляет…

— Да-а… — протянул Гвоздь, глубоко задумываясь. — Жаль, что нет на таких мерзавцев управы!

— А милиция? — спросил Тимур.

— Кроме ментов, конечно. Но и менты часто с рук этих ублюдков кормятся.

— Неужели и такое бывает? — простодушно спросил Тимур.

— Эх, паря! Молодой ты еще, зеленый. Мало что в жизни повидал…

Слова санитара о даче, принадлежащей московскому наркодельцу Сурову, так запали в сознание Гвоздя, так заинтересовали его, что он даже толком не расслышал того, как ругала его «генерал-прапорщик» Нина Самойловна, когда он вернулся в санаторий. Ему показалось, что он ухватился за кончик нити, которую если как следует потянуть, то непременно можно разгадать то, чем занимается в настоящее время Кирпич. Похоже, что его очень интересовали местные торговцы наркотиками. Тогда понятно, почему Кирпич и его подельник околачивались возле ночного клуба «Аэлита». Там ведь всегда гуртуются молодые наркоманы. А раз так, то и наркоторговцы находятся там же. Это как пастухи для стада. Где стадо, там и пастухи… «Похоже, что простак санитар, сам того не ведая, навел меня на важное открытие… — подумал Гвоздь. — Если это окажется действительно так, как я думаю, придется еще раз поставить ему бутылку белой. Впрочем, нет! Хватит с него и портвейна!»

Сразу после завтрака Гвоздь не поленился сходить к тому месту, где располагалась дача Сурова. То, что увидел он там своими глазами, намного превосходило представления, полученные из рассказа Тимура. «Да, на трудовые деньжата таких хором в жизни не построишь!» — понял Гвоздь. И в его богатом воображении родился план, как можно нагреть и Кирпича, и этого барыгу-наркодельца Сурова.

* * *

— Братки, сдается мне, что нам есть о чем побалакать, или, если вам так больше по нраву, то «зарулить», — произнес Кирпич, когда несколько облегченная «Нива», развернувшись, покатила в сторону поселка Большая Волга.

— Не здесь же трепаться, — нахмурился косоплечий Грека, которому, как видно, невмоготу было переносить тесноту в салоне машины.

— Вообще-то нам в столицу треба… — начал было Фрол, но тут же заткнулся, глянув на позеленевшее лицо Греки.

— Не, братцы, — через силу произнес Грека, — до столицы надо ехать часа три, не меньше. Уж я лучше на электричке. Там я себя как-то получше чувствую.

— В Москву вы еще успеете наведаться, — заметил Кирпич, сидевший на заднем сиденье четвертым. — Сначала мы с вами проведаем нашу новую знакомую. У нее любят таких мальчиков с денежками, как мы. Правильно, Обрез? — тронул он за плечо подельника, сидевшего впереди. — Мама Соня уже вернулась из Дубны?

— Думаю, вернулась, — ответил Обрез. — Чего ей делать в том занюханном клубе после того, как она «представила» нам Мордашку?

— Вот и я так мыслю. Отправимся к маме Соне. Там и «зарулим»…

«Зарулить», что на блатном жаргоне означало «поговорить», Кирпичу с новыми корешами удалось за милую душу, но не сразу. Сперва Кирпичу пришлось выслушать маму Соню, не ожидавшую увидеть своих похитителей так скоро. Однако своего испуга по этому поводу она не выказала. Даже наоборот, держалась весьма уверенно, как будто ничего такого с ней за эти дни и не произошло.

Отведя Кирпича в сторонку, мама Соня предупредила, что дорожно-транспортное происшествие с «Тойотой» и ее водителем, скончавшимся от полученных травм на месте, стало предметом пристального разбирательства со стороны местного ГАИ.

— Я на все их вопросы отвечала, что произошел «несчастный случай», — сказала мама Соня.

— Умница, девочка! — похлопал мадам по округлой попке Кирпич. — Так и дальше держать! А за своего водилу не переживай. Другого найдешь, помоложе. Да, девочка, еще вот что запомни! Ты теперь будешь мне отстегивать долю от своего бизнеса. Не Мордашке, а мне! Поняла? Мои хлопцы и товар тебе будут поставлять в лучшем виде. Считай, что сегодня ты обрела наконец то, о чем давно мечтала. У тебя теперь будет своя «крыша»! И не благодари меня…

Истребовав у хозяйки притона для себя и своих корешей «отдельные апартаменты», Кирпич распорядился, чтобы туда же доставили пять бутылок водки и хорошую закуску.

— А девочек не желаете? — угодливо поинтересовалась мама Соня.

— Опосля, — отмахнулся Кирпич. — Первым делом мы пошепчемся, а потом отдохнем…

Вернувшись в холл, где у цветного телевизора, по которому демонстрировалась крутая порнуха, сгрудилась вся гоп-компания, Кирпич с надрывом в голосе произнес:

— Братцы, нас тут уважают! Предоставили самые лучшие условия обслуживания! Пошли за мной!

Обрез с Сифоном, а также Фрол с Прыщавым весело загалдели, направляясь следом за Кирпичом. Даже скучный Грека несколько приободрился и тоже заспешил по коридору, устланному красной дорожкой, в самый дальний конец подвала, где для «дорогих гостей» уже накрывали стол.

В самой крайней комнате еще в те времена, когда в этом подвале трехэтажного жилого дома размещался «агитпункт», хранили музыкальные инструменты и уборочный инвентарь. Теперь же, после евроремонта, проведенного тут стараниями мамы Сони и ее спонсоров из местного отделения ЛДПР, помещение выглядело совсем по-иному. Стены были оклеены моющимися фотообоями с изображением раздевающихся девиц в различных соблазнительных позах; на полу, выложенном отлакированным паркетом, расстилался большой пушистый ковер, по которому в ботинках и ступать было жалко. Тут же стояли мягкие кресла и уютные кушетки с подушечками-думками, наволочки которых были расшиты сценами из знаменитой «Камасутры». А посреди всего этого великолепия стоял небольшой круглый отполированный стол без скатерти, на котором дымилась горячая закуска и возвышались откупоренные бутылки с водкой.

— Чтоб я всегда так жил! — прогундосил во всеуслышание Кирпич и, не снимая ботинок, первым из компании прогулялся по ковру. — Все сюда, братва! Нас угощают!

Когда все расположились за столом, пододвинув к нему кресла, Кирпич опять распорядился, указывая на Обреза:

— Наливай всем по полной! Выпьем по первой за то, что мы наконец «стабунились»! И чтоб эта выпивка была не последней!

— Поехали! — сказал Грека, у которого так дрожали руки, когда он поднимал полный стакан и подносил его ко рту, что он чуть было не расплескал водку.

Все выпили.

— После первой не закусывают! — предупредил Кирпич. — Давай сразу по второй!

Обрез разлил по опустевшим стаканам вторую бутылку.

— Выпьем за то, чтобы наши враги откинулись! — пожелал Кирпич.

— Поехали! — снова подхватил Грека, у которого после первого стакана зрачки глаз стали смотреть в разные стороны.

Выпили по второй. И только после этого набросились на блюдо с дымящимся гусем, целиком зажаренным в духовке.

— Мне здесь нравится, — заплетающимся языком проговорил Грека через какое-то время, отшвырнув в сторону обглоданную кость.

— Время вести «талы-талы», — напомнил ему Кирпич.

— «Талы-талы», тары-бары! — пропел Прыщавый, порываясь пуститься в пляс. — Хорошо «тасуемся»!

— Не тарахти! — остановил его Грека. — Я говорить буду!

Со значением помолчав с минуту, как бы набивая цену своим словам, он начал так:

— Есть в столице один деловой. Жбан и все мы на него пахали…

— Давай еще выпьем! — предложил сильно захмелевший Сифон. — Якута любит выпить за жизнь…

— Заткнись! — зажал ему рот своей волосатой ручищей Обрез. — Не видишь, люди о деле говорят…

— …И кликуха у того делового Браслет, — не обращая внимания на Сифона, продолжал Грека. — Ох и сука же этот Браслет, век воли не видать! Он, падла, нас за своих «шестерок» держал. Мы ему одно очень укромное место охраняли. Жбан нам все его приказы и распоряжения передавал. Денег же, гнида, не платил вовсе. Расплачивался с нами «дурью», а иногда героином. Его же надо было еще продать!..

— А что за укромное место? — поинтересовался Кирпич.

— А? — не понял Грека.

— Я спрашиваю, что за укромное место вы охраняли?

— Это недалеко от станции Икша. Там еще речушка небольшая… Лаборатория там у Браслета. Чистый наркотик готовят. Есть там парочка химиков…

— «Яд», значит, гонят, — тихо произнес Кирпич. — А кликуха у того делового, ты говоришь?..

— Браслет!

— Что ты еще о Браслете знаешь? — быстро и напористо спросил Кирпич. — Где его главная «берлога»?

— Жбан все знал, — Грека потерся щекой о то плечо, которое было выше. — А нам вроде знать это было и ни к чему…

— Жаль! Это очень жаль! — покачал головой Кирпич. — Не надо нам было Жбана сразу мочить. Поторопились! Попытать надо было сначала…

— Бесполезно! — отмахнулся Фрол. — Жбан — могила! Сроду бы своего благодетеля не выдал. Что я, Жбана не знаю?

— Точно! — подтвердил Грека. — Жбан бы нам только чернуху впарил.

— Ну, тогда пусть себе плавает в Волге-матушке, — осклабился Кирпич, который выведал все, что хотел. — Правильно сделали, что отправили его на дно рыб кормить. Давай, мужики, еще по одной, а потом девок позовем, позабавимся!

— «Выводи, разбойник, девок! Пусть покажут кой-чего!» — просипел строчку из Высоцкого Прыщавый, дергая ногой от предвкушения близкого удовольствия.

— Соня! Мать! Девок давай!.. — громко проорал Кирпич, предварительно опрокинув третий по счету стакан себе в глотку.

Тут же на его зов в комнату скромно вошли пять прелестниц. Все они были разного возраста и упитанности. Объединяло же их одно общее — все пятеро были сейчас в чем мать родила. Смотрелись они, надо сказать, очень даже аппетитно, особенно после жареного гуся с водкой.

«Хорошо подготовилась мама Соня, — одобрительно подумал Кирпич, усаживая к себе на колени задастую и грудастую толстушку. — Хитрая бестия!»

Загул в притоне со шлюхами продолжался до самого утра.

* * *

Жбан очнулся от удушья и какого-то мокрого пронзительного холода. Глотнув пару раз воды открытым ртом, он, все еще находясь в полузабытьи, выскочил из воды чуть ли не по пояс, отфыркиваясь и отплевываясь.

«Что со мной?.. Где я?..» — пронеслись в мозгу тревожные вопросы.

Кругом была тьма и черная вода. Намокшая одежда неотвратимо тянула на дно, не оставляя никакой возможности выплыть. И все же Жбану, как-то по-особенному извернувшемуся, удалось выскочить из собственной дубленки и вновь оказаться на поверхности. Осмотревшись вокруг, Жбан заметил близкие береговые огни, несколько рассеивающие тьму опустившейся ночи. Левее огней он услышал беспрестанный грохот тонн воды, заставляющих вращаться гидротурбину. Именно потоки воды по какой-то счастливой случайности вынесли тело Жбана на самую середину реки. Жбан решил плыть к прибрежным огням.

Он считал себя неплохим пловцом. Когда-то в юности даже брал призы в соревнованиях по различным видам водного спорта, особенно ему нравилось заниматься водным поло и подводным плаванием. Позже Жбан отошел от регулярных занятий в спортивных секциях, но никогда не забывал поддерживать собственное здоровье утренними обливаниями холодной водой и даже зимним моржеванием в проруби. Наверняка эта закалка и помогла ему теперь в экстремальной ситуации, когда он оказался из-за предательства бывших друзей в ледяной воде.

О судьбе Мордашки, попавшего в беду вместе с ним, Жбан так ни разу и не вспомнил — ни когда плыл к берегу и с трудом вылезал на скользкие плиты, уложенные вдоль парапета, ни пока, трясясь от холода, бежал в сторону нескольких деревянных домишек, находившихся на самой окраине поселка.

С одиноким рыбаком, вышедшим в этот поздний, или, скорее, ранний, час из дома, чтобы проверить зимние жерлицы, расставленные у прорубей на льду Московского моря, начинавшегося как раз по другую сторону гидросооружений, Жбан столкнулся минут через пять интенсивного бега.

— Мужик, да ты же весь заледенел! — удивился бородатый рыбак и, быстро сориентировавшись в ситуации, предложил: — Мои щуки меня обождут… Давай ко мне в дом, мигом! Я тут рядом живу…

Еще минут через десять Жбан оказался наконец в тепле и безопасности. Его одежда, испуская пар, сохла на горячей печке, а самого его, голого и все еще дрожащего, растирал водкой хозяин дома.

— Вот так! — приговаривал при этом бородач, завершая работу. — Теперь внутрь, для сугреву…

Бородач вылил остатки водки из бутылки в стакан и передал его пострадавшему, спросив:

— И как это тебя угораздило так мырнуть?.. Прям оторопь берет! — И сразу же сам попытался ответить на собственный вопрос: — Хотя чему же тут удивляться-то! Сам прошлой зимой мырнул за милую душу. Ушел под лед, как грузило свинцовое. Спасибо мужикам, что рядом рыбалили. Вытягнули! А то бы точнехонько концы отдал. Зимы у нас стали какие-то не ядреные, мать их за ногу! Мороза стоящего нет — вот в чем суть! Лед дюже тонкий. Раньше, бывало, прежде чем лунку пешней пробьешь, упреешь. Да и коловоротом, опять же, до чистой воды не сразу добуришься. А теперь все не так и все не то, — безнадежно вздохнув, махнул рукой бородач. — А как уходить надумаешь, надень мой старый полушубок. Потом когда-нибудь возвернешь…

Согревшись в гостеприимном доме местного любителя зимней рыбалки, Жбан щедро одарил его сотенной долларовой купюрой, хоть и малость подмокшей, но все еще имевшей вполне презентабельный вид. Затем, кое-как напялив на себя высушенную одежду, поспешил на первую электричку, идущую в сторону Москвы.

Через два с половиной часа Жбан был уже на Савеловском вокзале, а еще через час звонил в дверь у входа в офис фирмы «Арктур».

Выслушав невеселый рассказ Жбана о событиях прошедшего дня в Дубне, Браслет просто рассвирепел. Стуча кулаком по столу, он заорал на Жбана:

— Сколько раз я тебя предупреждал, что в охрану надо набирать людей проверенных, профессионалов! А ты кого набрал? Кому ты доверился? Шпане задрипанной? Вот и подставился! И меня подставил… Теперь придется всерьез думать о защите наших интересов. Ведь эти ублюдки точно сдадут нас со всеми потрохами этому самому Кирпичу. Не было печали!.. И запомни, хрен с горы, что теперь я охранников буду набирать самолично, на конкурсной основе! У меня ни один уголовник не проскочит! Я наберу ребят, уволенных из спецслужб, или, на худой конец, демобилизованных офицеров из армии… Сегодня же займусь этой проблемой. Дам рекламное объявление в газете о наборе спецов на конкурсной основе. Только тогда можно будет спать спокойно.

Через какое-то время, несколько поостыв, Браслет уточнил:

— Скажи мне, все пятеро твоих помощников переметнулись к Кирпичу?

— Нет, только трое. Седой и Серый выполняют мои поручения по розыску пропавшего Марика. Я им доверяю, как самому себе. А вот Грека, Фрол и Прыщавый — те еще гниды! Они и на «объекте» воду мутили. Мало им, видишь ли, платили!..

— Как это мало?! — вновь встрепенулся Браслет. — Тысяча баксов в месяц — это мало?..

Жбан понял, что чуть было не раскрылся перед хозяином. Все деньги, заработанные его помощниками, он целеустремленно помещал на свой личный валютный счет в коммерческом банке. А с охранниками расплачивался наркотиками, которые получал от того же Браслета для передачи торговцам. Но это были «маленькие тайны личного бизнеса» Жбана, и ему совершенно не улыбалось, чтобы они стали известны хозяину.

— Нет, нет!.. — быстро сориентировался он. — Я им отдавал все до последнего цента! Но эти хмыри как негры. Знаешь такую поговорку? «Дай негру палец, он у тебя всю руку отхватит!» Так и тут. Чем больше ты им платишь, тем больше они хотят получать. Утробы ненасытные!..

— Я разберусь с этим вопросом, — пообещал Браслет. — А пока нам надо обдумать, как мы сможем защититься от Кирпича и его банды. В том, что они попытаются на нас наехать, я не сомневаюсь. Видимо, исчезновение Марика тоже в этом ряду. Боюсь, что мы его уже никогда живым не увидим…

— Если они и наедут, то только на «объект», — заметил Жбан, почувствовавший большое облегчение, когда хозяин переключился на проблему защиты. Значит, до поры до времени Жбану удастся держать в тайне свои «маленькие секреты бизнеса» даже от Браслета.

— Черт побери, мы даже охранять его не можем нормально! Некому… Когда Седой и Серый объявятся?

— Вот-вот…

— Хреново! Да и не верю я теперь твоим «кадрам». Так сказать, товарищ Берия вышел из доверия… Что же делать?

Браслет задумался. У него имелся один выход — обратиться за помощью к Верблюду и его «азерам». И хотя эта мысль показалась Браслету не самой удачной, ничего другого ему сейчас в голову не приходило. Не в милицию же обращаться, в самом деле. Там быстро «помогут», отправив туда, куда Макар телят не гонял.

«Правда, Верблюд заломит такую цену за свои услуги, что мало не покажется. Но иного выхода нет…» — подумалось Браслету.

— Ты уверен, что твои дружки ничего не знают о местонахождении центрального офиса? — еще раз уточнил Браслет.

— Сто процентов! Они знают только об «объекте» в Икше и больше ни о чем, — уверенно ответил Жбан.

— Хорошо. Ступай пока. И приведи ты себя, наконец, в порядок. А то ты в этом облезлом полушубке похож на деда Мазая, только без зайцев…

Оставшись в кабинете один, Браслет позвонил Верблюду.

— Максуд? Это Суров из «Арктура». У меня к тебе серьезное дело. Требуется помощь твоих ребят… Можно на нее надеяться? Спасибо. И тебя даже не интересуют подробности? Ты прав, на них нет времени. Как ты догадался? Что ты говоришь? «Десант будет выброшен на голову противника»? Хорошо сказано! Да, я все понял. Тебе необходимо знать только место и время акции… Я тебе их сообщу. Да! Как только, так сразу… Договорились!

«Ну вот и ладушки! — с несказанным облегчением подумал Браслет, но тут же сам себя снова вздрючил вопросом: — И все же, во сколько мне обойдется твоя помощь, Верблюд?..»

Этот вопрос пока оставался без ответа.

* * *

Тимур «открывает карты».

Не могу понять, почему весь тот день с раннего утра я как заведенный повторял про себя эту простенькую поговорку, услышанную когда-то от моего шефа, подполковника милиции в отставке Алексея Федоровича Владимирского: «Врага покормишь — на голову сядет». И чего она мне в башку втемяшилась?

За Гвоздем, поехавшим развлечься в Дубну и угодившим там в отделение милиции, я отправился сразу, как только узнал об этом ЧП от главврача нашего санатория Нины Самойловны. Извлекая Гвоздя из милицейского «обезьянника», а именно так в народе зовется «камера доставленных», я думал о том, что, наверное, зря сделал ставку на этого недотепу. Надо было придумать что-то более подходящее.

Дело в том, что мне — бывшему офицеру-десантнику, комиссованному по состоянию здоровья из рядов Вооруженных Сил, — пришлось в который раз сменить профессию и устроиться во фтизиатрический санаторий-профилакторий «Зеленая роща» обыкновенным санитаром. Впрочем, для меня эта работа оказалась не слишком трудной и обременительной, ведь я хорошо ознакомился с работой младшего и среднего медперсонала, пока валялся на госпитальной койке после тяжелой операции по удалению почки, на которой была обнаружена злокачественная опухоль. Лечащий врач говорил, что, на мое счастье, военным медикам из гарнизонного госпиталя удалось диагносцировать опухоль на ранней стадии и вовремя отправить меня на операцию в Центральный военный госпиталь имени Бурденко.

Но это было уже давно, три года назад. За такой срок многое изменилось в моей жизни. Во-первых, я вынужден был снять военную форму и стать гражданским человеком, во-вторых, устроиться работать в частное охранное агентство «Смерч», которым и руководил Владимирский.

Время от времени Алексей Федорович подключал меня к сбору информации о различных криминальных группировках, которыми сам когда-то занимался, будучи старшим оперуполномоченным, а затем и начальником отдела уголовного розыска.

В настоящий момент я помогал ему вывести на чистую воду матерого наркоторговца со стажем по кличке Браслет. Собственно, санитаром в туберкулезном санатории я сделался только для того, чтобы было удобнее наблюдать за дачей этого самого Браслета, находившейся в непосредственной близости от места моей новой работы, где я бывал через день, дежуря по двенадцать часов. Эта работа устраивала меня еще и потому, что в «Зеленой роще» собрался для поправки здоровья такой контингент, что хоть всех святых выноси: около семидесяти процентов из отдыхающих здесь ранее имели судимости, как мужчины, так и женщины. И потому присматривать за ними хоть какое-то время мне поручил мой шеф Владимирский, сказав, что это «мой служебный долг». Наверное, при этом он совсем запамятовал, что прежде я никогда не работал в органах милиции. Да и теперь ее штатным сотрудникам лучше было знать обо мне как можно меньше. Такая уж у меня специфика работы, которую я сам для себя придумал. Я выбрал для своей деятельности ту самую «нейтральную полосу», разделяющую две извечно противоборствующие силы, олицетворяющие собой, с одной стороны, Закон и Правопорядок, с другой — анархию и преступность. А я был посредине, и потому по мне совершенно свободно могли бить как с той, так и с другой стороны.

К деду по кличке Гвоздь я присматривался с самого первого дня работы в «Зеленой роще». Он, конечно же, был себе на уме, этакий хитрый жучок, пытавшийся доказать всем и каждому, что честнее и благороднее его самого никого нет на свете. За то, мол, и страдает. Но мне-то была хорошо известна его биография, его «послужной список». Отсидел он в общей сложности двенадцать лет. И все за то, что пытался шантажировать некоего криминального авторитета по фамилии Мехлиев, который и засадил вымогателя-неудачника сначала за кражу, а потом за убийство. Хотя вполне допускаю, что ни того ни другого Гвоздь не совершал. Но одно мне было ясно с самого начала — Гвоздь был чересчур высокого мнения о своих умственных способностях, считая себя таким прожженным хитрецом, что пробы негде ставить. И никакая зона не смогла поколебать этой его уверенности.

Правда, совсем не эта черта характера Гвоздя заставила обратить на него особое внимание Владимирского, а стало быть, и мое. Гораздо больше нас интересовали его прошлые связи с господином Мехлиевым, который был одним из первых наркодельцов с Кавказа, проложивших в Москву торный путь для будущих поколений этих малоуважаемых господ, наживающих баснословные барыши на горе и несчастьях себе подобных.

«Безусловно, Гвоздь и сейчас все еще не может простить того, что сделал с его жизнью Мехлиев, хотя наркодельца давно уже и в живых нет, — говорил мне Владимирский, когда инструктировал перед командировкой в Подмосковье. — Потому-то он, если ему представится случай, обязательно попытается поквитаться хотя бы с последователями Мехлиева. Понял меня? Так что учти и этот психологический фактор, когда приспичит…»

А «приспичило» мне довольно скоро. Как раз тогда, когда в «Зеленой роще» появилась еще одна фигура, ранее не учтенная в наших с Владимирским планах. И это был не кто иной, как Василий Илларионович Лященко, он же Кирпич — признанный среди уголовной братвы лидер и авторитет. Он с самого начала поломал нашу с Владимирским тонкую игру, заставив меня действовать более грубо и примитивно.

Тогда-то я и понял, что пора выводить на «игровое поле» запасного игрока, которому должен был поручить важную роль посредника и информатора. И этим запасным игроком должен был стать именно Гвоздь.

Для начала я, вытащив Гвоздя из милицейского «обезьянника», как бы невзначай поведал ему о шикарной даче, с принадлежавшей некоему Браслету, и о том, на какие шиши она была возведена. И мой «посев» упал на благодатную «почву». Гвоздь, узнав о наркодельце Браслете, так загорелся жаждой деятельности, что сразу же отправился знакомиться с его «недвижимостью и собственностью». Это значило, что я мог теперь подготовить и сделать следующий ход…

* * *

На следующий день после посещения дачи Браслета на берегу реки Сестры Гвоздь с особым нетерпением ожидал встречи с Кирпичом. Но тот объявился в санатории только после завтрака. К тому же он оказался крепко навеселе. Поэтому Гвоздь не рискнул подойти к нему со своими разговорами, хотя очень этого желал. И только после «мертвого часа», когда Кирпич немного проспался и опять куда-то засобирался, Гвоздь все же решился на разговор с ним. Он произошел в умывальнике, где Кирпич, обнажив свою впалую чахоточную грудь, испещренную татуировками в виде сисястых и хвостатых русалок, плескался под струей воды.

— Кирпич, у меня до тебя есть дело, — набравшись смелости, произнес Гвоздь, занимая место у соседнего умывальника, когда, кроме них двоих, там больше никого не осталось.

— Что надо? — недовольно просипел Кирпич, утираясь вафельным полотенцем.

— У тебя бабки есть? — спросил Гвоздь.

— Чего?.. — не понял Кирпич и даже перестал вытираться.

— У меня кое-какие сведения имеются, которые, думается мне, смогли бы тебя очень даже заинтересовать, — объяснил Гвоздь, утирая свое лицо таким же полотенцем.

— И что же это за сведения? — усмехнулся Кирпич, при этом обнажая верхние клыки, которые смотрелись особенно устрашающе из-за темной щели на месте выбитых передних резцов.

«Дьявол! Как же он похож на волчару. Волчара и есть!» — подумал Гвоздь.

— Об одном богатом мужике. Рыжья у него навалом. Надо бы его пощупать за вымя, как считаешь?.. — заторопился Гвоздь, проглатывая окончания слов.

— Стоп! — резко оборвал его сразу насторожившийся Кирпич. — А почему ты думаешь, что какой-то там «богатый Буратино» может меня заинтересовать? К твоему сведению, я давно завязал со старым. Мне теперь что богач, что бедняк — без разницы. А ты что, сявка, себе возомнил? Я тебя спрашиваю?! — взревел дурным голосом Кирпич так, что Гвоздь от неожиданности даже попятился к двери.

— Ну извиняй, коли что не так… — кланяясь, медленно отступал Гвоздь, но тут же хитро добавил: — Только ведь кличка у того делаша Браслет… Хотя, раз тебя это не интересует, тогда…

— А ну стой, где стоишь! Как, ты сказал, кликуха у делового? — остановил Кирпич готового ретироваться собеседника.

— Я же говорю — Браслет!..

— И что ты про него знаешь?

— Это тебе будет стоить… недорого, — возвращаясь к раковине, произнес Гвоздь, вешая полотенце себе на плечо.

— Говори! — приказал Кирпич, скомкав свое мокрое полотенце и швырнув его в бак для грязного белья, стоявший у самой стенки, недавно выкрашенной зеленой масляной краской.

— Тут неподалеку имеется очень уютное местечко. Прямо на берегу реки Сестры. И там находится большая красивая дачка, принадлежащая этому самому барыге.

— И только-то? — хмыкнул Кирпич, надевая на себя майку, а затем еще и теплую байковую рубашку.

— А что, этого тебе мало? — вопросом на вопрос ответил Гвоздь.

— Нет, не мало… Только ты со своими сведениями немного припоздал! Еще вчера я бы тебя за эту твою наводку просто озолотил бы, а сегодня за это и гроша ломаного не дам.

— Почему? — удивленно приподнял брови Гвоздь.

— Да потому, что я теперь знаю о Браслете все, что мне нужно! Или почти все… А его дача, честно говоря, мне до лампочки.

— Ну, может быть… — заканючил Гвоздь. — Может быть, чуток…

— Ничего! Понял? Как на лысом колене. Если я буду перед каждым мудаком раскошеливаться, то сам скоро вылечу в трубу. А ты, друг ситный, вот что! — взяв Гвоздя за грудки, угрожающе произнес Кирпич. — Забудь о Браслете! И про меня забудь, будто мы и не знакомы. Иначе очень пожалеешь, что на свет народился. Так и знай! А теперь проваливай!

Отшвырнув Гвоздя с дороги, Кирпич, не оглядываясь, зашагал к вестибюлю. Там он надел пальто, шапку и вышел во двор.

— Значит, ты так, да? — вне себя от злости прошипел Гвоздь. — Значит, не нужны тебе мои сведения? Посмотрим… Еще прибежишь ко мне с деньгами в зубах. Упрашивать, умолять будешь, чтобы я тебе помог, но нет, шалишь! Гвоздь не разменивается по мелочам…

Плюнув на пол и растерев плевок ногой, Гвоздь отправился на полдник, где его ожидали привычные стакан киселя и пара сухих галет.

* * *

К станции Икша «Нива» с Кирпичом и его старыми и новыми дружками подъехала засветло. Там из нее вылезли Обрез, Сифон, Фрол и Прыщавый, которые, поеживаясь на холодном февральском ветру, заспешили к станционным строениям, где должны были дожидаться возвращения главаря. Сам же Кирпич пересел за руль «Нивы» и вместе с Грекой отправился на рекогносцировку места, где находилась лаборатория по производству наркотиков, принадлежавшая Браслету.

— Вот она! — произнес Грека минут через пятнадцать, тыча пальцем в заброшенные с виду одноэтажные строения, обнесенные довольно высоким забором.

— Напоминает машинно-тракторную станцию времен моей бесшабашной молодости, — произнес Кирпич, останавливая машину на обочине и вглядываясь в сооружения, расположенные несколько в стороне от шоссе.

— В самую точку! Здесь раньше и находилось ремонтное предприятие, принадлежавшее объединению «Сельхозтехника», — пояснил Грека, привычно потираясь щекой о то плечо, которое было у него выше вздернуто, чем другое. — А Браслет взял этот заводик, ставший никому не нужным, в аренду где-то около года назад…

Кирпич понимающе покивал головой, сказав:

— Понятное дело, такая глухомань ему и понадобилась для его бизнеса. С одной стороны, недалеко от железной дороги, с другой — место довольно-таки заброшенное. По крайней мере, жилья тут рядом нигде не видно.

— Да, до жилого поселка около километра. Ну и еще, разумеется, сам поселок Икша, если ехать в обратную сторону, — согласился Грека. — А здесь тихо, спокойно, по шоссе транспорта ездит мало. Кругом лес. Речушка, опять же. Место хорошее.

— Поглядим внимательнее, — сказал Кирпич, доставая из «бардачка» заранее припасенный Обрезом бинокль и наводя его на заводские строения. — Вижу двоих мужиков на территории. У самых ворот…

— Дай-ка мне! — чуть ли не выдернул из рук Кирпича бинокль Грека и навел его в сторону, куда смотрел главарь. — Это же Седой и Серый! — воскликнул он, разглядев фигуры мужчин. — Быстро же они обернулись. Хорошо, что Жбан окочурился, а то эти псы могли бы нам всю обедню испортить.

— Что, крепкие ребята? — глянув на Греку, спросил Кирпич.

— Качки. Любители культуризма. Тот, что Серый, даже какое-то время в мужском стриптизе подвизался в одном ночном клубе. Бабы, говорят, пачками под него ложились, штабелями… Да только Серому они до фени. Он предпочитает мужиков. Педик, одним словом. У него с Седым большая любовь…

— Что, и такие теперь есть клубы? — удивился Кирпич. — Я еще могу понять женский стриптиз, но мужской…

— Чего только теперь нет, — ухмыльнулся Грека. — А ты, Кирпич, как я погляжу, совсем от жизни отстал. Давно из «дому»?

— Не очень… — признался Кирпич.

— Оно и видно. На воле, чтобы ты знал, сейчас в силе «голубизна» и разные там сексуальные меньшинства. Они перестраивают жизнь на свой вкус, по своему образу и подобию. Настоящих мужиков теперь только среди братвы и сыщешь…

— Хорошо, что ты мне про это сказал. Как часто говаривал один мой кореш по кличке Карла: «Предупрежден, значит, вооружен». Мы все эту «голубизну» живо повыведем. Дай только в силу войти. А что касаемо лаборатории, то ее, я полагаю, мы возьмем без труда. Ты вот что, бери блокнот в «бардачке», ручку и попробуй изобразить примерный чертеж этих помещений. Сможешь?

— Без проблем! — кивнул Грека, доставая блокнот с витиеватой красочной надписью на плотной обложке «850 лет Москве» и шариковую ручку с красной пастой.

— Тогда твори, маэстро ты наш фиговый! — ухмыляясь, приказал главарь.

Грека, высунув язык от усердия, кое-как изобразил небольшой круг, а рядом с ним три треугольника.

— Это что? — поинтересовался Кирпич, показывая на круг.

— Это главный цех, — пояснил Грека. — А треугольники — это бывшие складские помещения. «Химики» устроили свой конвейер по расфасовке наркотиков в треугольнике, что изображен справа от круга. Там же и их «лаборантская», куда они никого не допускают.

— Отменно! Стало быть, мы и нацелим наш удар на эту самую «лаборантскую»… Теперь скажи еще вот что: сколько всего работников может сейчас здесь быть и как строится их рабочий день?

— Работают здесь в основном по ночам. Часам к десяти вечера сюда приходит автобус из Москвы с наемной рабочей силой. В основном это бабешки, желающие улучшить свое материальное положение. Их нанимают по объявлениям, которые бросают в почтовые ящики. В них так и написано: «Тем, кто хочет заработать и этим поправить свое материальное положение, обращайтесь по телефону номер…» и так далее. Ну вот, а в конце рабочего дня тот же автобус увозит баб обратно в Москву. По дороге один из «химиков» с ними расплачивается наличными. Все довольны!

— Очень хорошо. Сейчас на моих электронных восемнадцать тридцать. Скоро совсем стемнеет. Это нам на руку. Если мы начнем нашу операцию, скажем, в девятнадцать ноль-ноль, то у нас до прихода автобуса будет целых три часа. Превосходно! Успеваем… — радостно потер руки Кирпич, но тут же снова забеспокоился: — Позволь!.. Ты говоришь, что «химики» приезжают сюда вместе с рабочей силой?

— Совсем нет! — отрицательно покачал головой Грека. — Это утром один из них уезжает. А второй сидит тут. Но потом и тот, что уезжал, возвращается. Где-то после обеда…

— Что, живут они здесь, что ли? — подивился Кирпич.

— Можно сказать, что живут. За этот год, что я тут проработал охранником, никто из «химиков» больше чем на сутки не отлучался.

— Крепко их Браслет держит в узде! — с каким-то даже уважением произнес Кирпич. — Лады. Мне все понятно. Поехали за ребятами, а то уже темнеть начинает.

Когда «Нива» вновь затормозила у станции Икша, ее дожидались на обочине дороги только трое. Это Кирпич сразу заприметил.

— Где этот недоносок Сифон? — нервно спросил он у Обреза, вылезая из кабины.

— Медвежья болезнь, — ответил тот, глумливо усмехаясь.

— Как это? — не понял Кирпич. — Нам на дело надо спешить, а тут Сифон со своими болезнями…

— А что я могу сделать? — пожал крутыми плечами Обрез. — Он так жалостливо залопотал: «Моя в уборную хочет! Моя живот болит!» Я его и отпустил до ветру. Так он оттуда все еще не вылазит.

— Может, шнурок проглотил? — предположил Прыщавый, притопывая ногами от мороза.

— Я этого поносника сейчас вылечу! — пообещал Кирпич. — Показывай, Обрез, где тут у них сортир?

— Вон там, за станцией! — показал Обрез.

— Пошли со мной!

Но ни в мужской уборной, ни рядом с ней Сифона не оказалось.

— Может, этот дурак в женской сидит? — испуганно спросил Обрез, до которого начало доходить, что Кирпич ему не простит, если Сифон смоется. — Может, этот дурак все перепутал?..

— Сбежал твой кадр, вот что! — колюче глядя в глаза Обрезу, произнес Кирпич. — Испугался серьезного дела.

— Ты думаешь, он нас ментам сдаст? — с дрожью в голосе спросил Обрез.

— Не знаю… Вряд ли! Эта гнида, по-моему, ментов больше нас боится. Он настолько обтрухался, что теперь бегом бежать будет до самой своей Якутии, не оглядываясь…

— Попался бы он мне только! — злобно прорычал Обрез. — Я б с него с живого шкуру содрал!

— Размечтался! Раньше надо было соображать, кого в напарники берешь…

— Я же… — начал было оправдываться Обрез, но Кирпич и слушать его не стал.

— Потом разберемся! Поехали! Нас дело ждет.

К лаборатории Браслета «Нива» с Кирпичом и его дружками, настроенными весьма агрессивно, подкатила, когда на улице уже совсем стемнело.

— Тем лучше, — порадовался Кирпич. — Подберемся к этому «курятнику» незаметно, как лисицы, вышедшие на охоту. Вперед, ребятки! И не забудьте снять с предохранителей ваши пушки-игрушки…

Оставив машину метрах в ста от бывшего завода «Сельхозтехника», боевики, стараясь не шуметь, двинулись вслед за Грекой. Кирпич шел последним, осторожно ступая по тропинке, протоптанной четырьмя своими подельниками. Вместе с тем он внимательно прислушивался к тому, что происходило вокруг, но ничего подозрительного не услышал.

Вскоре Грека остановился, уткнувшись в забор, ограждавший бывшее ремонтное предприятие со всех сторон.

— Через забор махнем? — тихо спросил у него Обрез, примериваясь, как лучше преодолеть эту преграду.

— На фига? У нас тут щелка имеется, — так же тихо ответил Грека, отстраняя правой рукой одну из досок, которая легко отошла в сторону. При этом в левой руке он держал наготове свой импортный «Глок». — Давайте по одному! — нетерпеливо махнул он дулом пистолета в сторону лаборатории.

Первым в дыру сунулся Обрез и чуть было не застрял там — ему помешала толстая задница. Пришлось Греке дать ему хорошего пенделя. Для остальных щель оказалась легко преодолимым, несерьезным препятствием.

— Нам туда! — указал на отдельно стоявший длинный барак с окнами Грека и первым, согнувшись в три погибели, побежал в ту сторону. За ним что было духу помчались все остальные.

Кирпич несколько приотстал от других. Поэтому, когда те, вышибив входную дверь, ворвались в лабораторию, он все еще находился во дворе, стоя к дверям спиной и внимательно осматриваясь. Именно из-за этого он и не пострадал от взрыва, неожиданно прогремевшего в коридоре лаборатории. Взрывная волна только ударила Кирпича в спину, сбив с ног.

— Западня-я!.. — широко разинув рот и округлив глаза, протяжно проорал Фрол, буквально выпавший из дверного проема на улицу. Он прижимал руки, обагренные собственной кровью, к животу. Пробежав несколько метров по направлению к воротам, он споткнулся, упал и больше не двигался.

«Этому хана, — как-то слишком отрешенно и даже безразлично подумал Кирпич. — А что с остальными?»

В бараке загремели выстрелы, и Кирпич дернулся было на помощь своим, но тут заметил пятерых вооруженных людей, бежавших к бараку с разных сторон.

— Врешь, меня так просто не возьмешь! — прошипел он, не испытывая, впрочем, против этих людей никакой злости. Скорее бессознательно, чем осознанно, Кирпич вскинул свой пистолет-пулемет и, не целясь, дал короткую очередь по тому человеку, что оказался ближе других. То, что его пули угодили в цель, удивило даже самого Кирпича. Тот человек, в которого он стрелял, выпрямился во весь свой высоченный рост, как-то странно подпрыгнул на месте, крутанулся в воздухе и со всего размаха ткнулся лицом в снег.

Остальные четверо открыли ураганный огонь из автоматов, которыми были вооружены, но Кирпича на прежнем месте уже не оказалось. Секундой раньше он успел перекатиться по снегу за угол барака.

— Врешь, не возьмешь! — опять прошептал он обветренными губами, тщательно прицеливаясь в другого врага, пытавшегося подобраться к нему сзади. По-видимому, он решил зайти Кирпичу в тыл, обогнув для этой цели барак с другой стороны. Но его затея не удалась. Короткая очередь свалила его у высокой разлапистой ели, росшей сразу за бараком. Труп этого умника сразу припорошило снегом, осыпавшимся с еловых ветвей. Этот снег и стал для него белым саваном.

Кирпич, сообразив, что ничем уже не сможет помочь своим друзьям, поднялся на ноги и что было сил помчался к той самой щели в заборе, через которую проник на территорию бывшего завода. До забора оставалось всего каких-нибудь два-три прыжка, когда он услышал за спиной грохот разбитого стекла. На мгновение обернувшись, Кирпич увидел Обреза, высадившего раму в одном из окон барака и теперь тоже улепетывавшего к забору. Из окна по петлявшему, как заяц, Обрезу стреляли сразу двое.

Кирпич ответил огнем на огонь, заставив стрелявших спрятаться за толстыми стенами барака. Этих мгновений Обрезу хватило для того, чтобы вихрем домчаться до места, где стоял, прячась за ствол дерева, Кирпич, и укрыться за соседним деревом.

— Смываемся, Кирпич! Вали первым в дыру! Я их задержу…

Кирпича не надо было долго упрашивать. Он и сам прекрасно понимал, что им представилась последняя возможность уцелеть, и не воспользоваться ею было бы большой глупостью. Поэтому он, недолго думая, прыгнул к забору и, отодвинув оторванную доску, юркнул в образовавшуюся щель.

Обрез, прикрывавший из своего «стечкина» отход Кирпича, сразу же последовал за ним, как только огонь со стороны противника несколько ослабел. Однако ему повезло гораздо меньше, чем Кирпичу. В последний момент опять подвела его собственная задница, снова застрявшая в проклятой дыре. Тогда-то Обрез, очевидно, и получил свое малоприятное ранение — автоматная пуля разорвала ему мякоть правой ягодицы до самого копчика. Но это обстоятельство только придало Обрезу прыти. Он обогнал Кирпича, первым подскочил к «Ниве», приткнувшейся к дорожной обочине, и, открыв дверцу, плашмя рухнул на заднее сиденье. Кирпич же сразу сел за руль, сунул ключ зажигания в прорезь стартера и принялся лихорадочно заводить мотор. Но что-то у него ничего не получалось. Мотор никак не заводился. А преследователи были уже совсем рядом. Казалось, еще минута — и они выскочат на дорогу перед носом машины…

* * *

— …Нет, ну как можно было упустить этих двоих бандитов?! — в который раз восклицал Браслет, прохаживаясь по веранде своего двухэтажного кирпичного особняка, стоявшего на берегу реки. — Держать их в руках и не суметь как следует посчитаться?.. Нет, это ни в какие ворота! Ты-то куда смотрел, Жбан? Ведь этот самый Кирпич тебя искупал в ледяной воде, а не меня! Ведь это у тебя увели целую команду боевиков, а не у меня!.. Хотя у меня тоже…

Жбан стоял перед хозяином и ждал, когда тот выплеснет на него все, что накопилось на душе, чтобы потом попытаться рассказать ему во всех деталях о том, что происходило на «объекте» во время нападения Кирпича и его боевиков. Наконец ему удалось вставить слово в поток обвинений, обрушенный на него хозяином.

— Я тут ни при чем! Это все Верблюдовы боевики напортачили! Не смогли даже нормальной засады организовать… Ни стрелять толком не умеют, ни бегать!.. Неповоротливые какие-то. Да и толстые все, как бабы беременные. Кулемы, одним словом! И откуда только Верблюд их насобирал?..

— Ну, с «азерами» все понятно, воевать они действительно не умеют. А ты с Седым и Серым? Уж у вас-то была причина посчитаться с ублюдками на всю катушку! И что?

— В том-то и беда, что Серого контузил о от взрыва гранаты, которую он сам же бросил в нападавших, когда те ворвались в помещение лаборатории. А с Седым вообще плохо. Его Обрез уложил наповал первыми же выстрелами… Я же в свою очередь, кажется, не промазал! На теле Обреза должна была остаться отметка от моего автомата. Жаль, что со мной «ТТ» не было. Я к нему больше привык. Попадаю из него в «десятку» с… десяти метров!

— С десяти метров! Тоже мне, стрелок хренов! Нет, нет, нет! Все не так надо было сделать! Точно говорю, что теперь я сам буду набирать кадры в охранники на серьезной конкурсной основе. Отберу только профессиональных бойцов, знакомых с боевыми искусствами, с организацией охранной службы, устройством всяких там засад и ловушек для непрошеных гостей. Больше меня на мякине не проведешь, довольно! Кстати, как там с рекламным объявлением? Ирэна его отправила в газету или нет?

— Отправила, — покивал головой Жбан. — Прямо сразу и отправила, как только ты ей текст подготовил. По факсу передала.

— Как бы там ни было, а все-таки Верблюд и его люди оказали нам неоценимую помощь, — помолчав немного, заметил Браслет. — По этому случаю я сегодня и устраиваю банкет на даче. Приглашены весьма влиятельные люди. Список их ты получишь прямо сейчас, чтобы у охраны не возникло лишних вопросов. Где-то он тут лежал… — Браслет подошел к антикварному столу из мрамора, принадлежавшему в прежние времена какой-то аристократической фамилии, порылся в его ящиках и вытащил оттуда сложенный вчетверо лист. — Вот список! Особое уважение оказать Щербанюку Василию Степановичу — депутату областной думы, Чекину Артему — владельцу туристической фирмы «Багамы», президенту ЗАО «Перегон» Носкину Осипу Валерьяновичу… Так, кому еще? А! Конечно же, нашей уважаемой банкирше Леночке Ступициной. Это наша гранд-дама! Будут еще несколько директоров магазинов и оптовых баз. Ну это так, мелочовка. Ну и Верблюд, как ты сам понимаешь! Его надо принять особо уважительно. Все, что пожелает, исполнять немедленно и беспрекословно. Кстати, ты проследил за тем, чтобы было классное обслуживание за столом?

— Само собой! — ответил Жбан. — Приглашены официанты из клубного ресторана. Их уже привезли. Блюда приготовлены под руководством шеф-повара Модеста Никодимовича. Их тоже доставили. Сейчас сервируется стол.

— Это хорошо, что ты договорился именно с клубом «Баттерфляй», там проверенные люди, — удовлетворенно проговорил Браслет, неторопливо раскуривая длинную черную сигару. — Да, непременно организуй мангал для шашлыков. Может, Верблюд как истый кавказец пожелает сам зажарить шашлыки… Мясо для шашлыка, кстати, привезли?

— Само собой! Баранина высшего сорта и к тому же замаринованная. А мангал с шампурами официанты захватили из ресторана. Так что все тип-топ, как в лучших домах.

— Остается только обговорить культурную программу… Что у нас там с этим вопросом? — потирая ладони, осведомился Браслет.

— Приглашены «Светящиеся». Будут петь и плясать… — улыбнулся Жбан.

— Грамотно. Ну хорошо, не буду тебя больше задерживать. Иди и командуй дальше, распорядитель ты наш. И смотри, этот званый обед должен пройти у нас без сучка и задоринки. Как раньше. В общем, действуй! Я потом проверю…

Этот субботний день Браслет решил провести на собственной даче, пригласив тех людей, вместе с которыми вел свои дела. Заодно ему хотелось с помощью званого обеда на природе укрепить связи с Верблюдом и в какой-то мере расплатиться с ним за помощь, которую тот оказал в отражении бандитского налета на лабораторию.

Гости стали подъезжать к двенадцати часам дня. Браслет встречал их, стоя на крыльце своего дома, приветливыми взмахами руки. При этом он критически оценивал каждого вновь прибывшего с точки зрения того вклада, который вносил очередной гость в его личный бизнес.

— Кого я вижу, Боже мой! — кричал он, приветственно взмахивая рукой. — Сам Василий Степанович! Рад, искренне рад! Вы с дамой? Очень приятно!

«Это, конечно, не жена. Скорее новая пассия из молодых да ранних, что окружают таких людей, как депутат Щербанюк, с утра до вечера, — думал Браслет. — Пусть себе развлекается! Главное, что он всем своим мощным авторитетом областного законодателя участвует в решении моих собственных проблем. А это кто еще с ним? Ба! Мой личный адвокат Груздев. Не узнал его сразу в этой новой шубе. Богатым будет…»

— Привет-привет! Не знал, что вы знакомы с господином Груздевым. Как? Он ваш поверенный в делах? Интересно!..

«Надо будет с этим вопросом разобраться. Не люблю, когда мои люди работают на других. Хотя Груздев в этом смысле молодец. Правильно! Я же сам рекомендовал ему взяться за ведение дел Щербанюка, чтобы быть в курсе его проблем. Значит, надо его будет расспросить при удобном случае…»

Если Щербанюк с Груздевым и двумя девушками приехали на «шестисотом» «Мерседесе», то Осип Носкин заявился на микроавтобусе, из которого стайкой выпорхнули красотки из популярной группы «Светящиеся» и их музыканты, которые, кстати, тоже были женского пола.

— Во! — вскричал Носкин, заметив хозяина дачи. — Исполнил твою просьбу в лучшем виде! Захватил певичек прямо после ночного концерта. Они, бедняжки, даже толком переодеться не успели. Так и приехали в легких концертных костюмах. Нам бы их не заморозить!..

— Спасибо, друг! Тебе это зачтется! — весело прокричал в ответ Браслет. — Скорее веди девочек в дом, а то они простудятся и не смогут услаждать наш слух своим щебетанием…

«Носкин — мужик надежный, — отметил про себя Браслет. — Во всем, что касается вопросов транспорта, он — дока. К тому же его рефрижераторы доставляют из-за рубежа не только экзотические для нашей северной природы фрукты и овощи, а и еще кое-что, не менее экзотическое и очень даже дорогое, на чем главным образом и строится мой бизнес…»

Одна за другой к даче подъезжали шикарные машины, из которых вылезали богато одетые люди. Браслет со всеми раскланивался, но его начинало беспокоить, что все еще не видно главного гостя, ради которого главным образом и затевался этот обед на природе.

«Появится, никуда не денется», — успокаивал себя Браслет, помогая подняться на крыльцо банкирше Ступициной — яркой блондинке, одетой в шикарные меха; с ее помощью он отмывал «грязные» деньги, нажитые на наркобизнесе.

— Ты все хорошеешь, милочка! — сказал он, наклонившись к розовому ушку банкирши.

— Помнится, ты мне кое-что обещал, — ответила она.

— Что именно? Что-то я запамятовал, — нежно улыбнулся Браслет.

— Ты обещал мне себя! Пора уже, мой друг, платить по закладным! — захохотала она, обдавая Браслета запахом очень дорогих духов.

«Кажется, что-то такое я ей действительно обещал, — припомнил Браслет. — Что же, ее ожидания я никак не могу обмануть. Иначе это может выйти мне боком…»

— Обязательно, — пообещал он снова. — Как только, так сразу…

— Я жду! — томно протянула банкирша.

«Влюбилась она в меня, что ли?.. Интересное дело! — вполне спокойно и даже как-то расчетливо подумал Браслет. — Это можно хорошо использовать».

Ступицину привез на своей «Хонде» Артем Чекин, владевший турфирмой «Багамы». Чувствовалось, что ему не очень понравилось то, как его дама строит глазки хозяину дачи. Впрочем, Браслету он готов был многое простить. Этот человек был ему необходим для больших дел, как и он сам Браслету.

А Верблюда все не было. И это заставляло хозяина дачи то и дело оставлять своих гостей в большом зале, где они развлекались, слушая музыку и потягивая из бокалов игристое вино, и выбегать на крыльцо, чтобы посмотреть на дорогу и вновь убедиться, что машины с его избавителем все еще не видно.

Кавалькада из трех машин подъехала к даче Браслета только к двум часам дня, когда все гости уже основательно проголодались и часто заглядывали в столовую, где на длинном столе дымились роскошные блюда. Из машины, ехавшей в середине, выбрался толстый Верблюд и, приветливо взмахнув рукой в сторону обрадованного Браслета, помог выйти своей даме. Когда Браслет повнимательнее пригляделся к ней, то почувствовал, как сердце ухнуло куда-то вниз, а в горле застрял комок, не позволивший даже произнести ему приветственные речи, заготовленные специально для этого главного гостя.

Под руку с Верблюдом на крыльцо поднималась вся в бриллиантах и алмазах Лиана. Та самая девчонка из Ивановской глуши, которую Браслет сравнительно недавно привез в столицу…

Культурное застолье, периодически прерывавшееся выступлениями группы «Светящиеся», продолжалось в общей сложности часа два, а затем переросло в обыкновенную пьянку. Весь светский лоск с гостей и хозяина словно ветром сдуло. Этому способствовали неумеренные алкогольные возлияния, а главное, конечно, не слишком «академическое» воспитание собравшихся, вернее, его полное отсутствие. Все эти хозяева нынешней жизни вышли в основном из простых семей и чувствовали себя свободно не на каких-нибудь светских раутах, а именно среди таких же, как они сами, «простых» людей.

Адвокат Груздев и депутат Щербанюк, во время всего обеда оспаривавшие друг у друга обязанности тамады, в конце концов так нализались, что отключились напрочь, и их пришлось отнести на второй этаж и уложить там в одной комнате вдвоем на одну тахту. Девицы же, которых они привезли с собой, совсем не скучали без кавалеров. Никого не стесняясь, они принялись ублажать друг друга, целуясь взасос и постепенно раздеваясь. На «лесбийское шоу» почему-то с особым интересом взирали совсем еще юные девчонки из группы «Светящиеся», которых настолько захватило это зрелище, что они даже забыли про свои прямые обязанности. Постепенно они и сами вошли в раж и принялись весьма талантливо подражать лесбиянкам со стажем. И это развлечение гостям понравилось гораздо больше, к девочкам тут же присоединились Носкин и Чекин с двумя лысыми и обрюзгшими директорами магазинов. В общем, начинавшийся весьма благопристойно обед выродился на конечном этапе в самую непристойную оргию, какую себе можно было только представить.

Правда, хозяин дачи еще до начала безумия, охватившего гостей, скромно удалился в одну из дальних комнат, пригласив с собой хорошенькую банкиршу. Он рассчитывал в ее объятиях побыстрее забыть о «проклятой предательнице» Лиане, променявшей его на «эту волосатую обезьяну Верблюда». Сама же Лиана тоже особенно не стеснялась, хотя и для нее стало полной неожиданностью, что Макс, как она называла Максуда Ибрагимова, привез ее на дачу Браслета, от которого она сбежала. На этой шикарной даче ей бывать еще ни разу не приходилось, и она быстро сообразила, что Браслет никогда не раскрывался перед ней до конца. Это обстоятельство еще раз убедило ее, что она была права, когда решила покинуть «благодетеля». Макс, в отличие от Браслета, ничего не скрывал от своей любовницы. По крайней мере, в той части своих дел, что касалась доходов. А уж расходы Лиана решила целиком и полностью возложить на себя. Но как же она ошибалась, думая, что ей будет это позволено. Она представляла себе нового обожателя совсем не таким, каким он был на самом деле. В этом ей предстояло убедиться очень и очень скоро…

Браслет же, не теряя даром времени, пытался напоить банкиршу, затащив ее в отдаленные апартаменты, рядом с ванной комнатой.

— Ну что ты так спешишь, мальчик! — ласково выговаривала ему перезрелая красотка, о подлинном возрасте которой Браслет начал догадываться только сейчас, когда оказался с ней в непосредственной близости. От каждого прикосновения от нее кусками отлетала «штукатурка» и сыпался «песок». — Нам спешить некуда! Мы с тобой много начудим… С нашими-то капиталами! Да мы всю страну купим! Нет, к черту эту страну! Мы купим что-нибудь за границей… Я уже открыла кругленький счет у швейцарских «гномов». Ты знаешь, кто такие швейцарские «гномы», мой мальчик? Ты не знаешь? Глупенький! Подожди… Я хочу принять ванну… из шампанского! Прикажи своим людям… Я тебя умоляю!

«Уже созрела! — понял Браслет, умело стягивая колготки вместе с трусиками с бедер банкирши. — Ты меня запомнишь!..» Но сам он раздеться не успел. В комнату заглянула усатая физиономия Верблюда.

— Вот ты где! Э? А я тебя уже устал разыскивать. Эге! — произнес он, вваливаясь в комнату без приглашения.

— Нас нет дома! — взвизгнула банкирша. — Зайдите позже…

— Тебя можно, Браслет? Э? Есть разговор, — не обращая внимания на распластавшуюся на диване и дрыгавшую от неудовольствия голыми ногами женщину, сказал Верблюд.

— Ты же видишь, я занят! — ответил Браслет, почувствовавший, что возбуждение, переполнявшее все его члены, с возникновением Верблюда куда-то моментально испарилось, исчезло, да так, как будто его никогда и не было. — Хотя постой! Я сейчас… Придется тебе немного подождать, милочка…

— Нет! — вскричала раненой ланью банкирша. — Только не это…

Верблюд выбрал для разговора заросший диким шиповником участок сада, за которым никто не ухаживал. Там он, накинув на плечи дорогую шубу и взяв Браслета под руку, прохаживался с ним по расчищенным от снега дорожкам и увлеченно доказывал:

— Ты пойми, я тебе плохого не желаю! Э? Я о тебе пекусь, можно сказать, как о самом себе. Эге! Мы должны работать вместе! Это какие перед нами тогда перспективы открываются, страшно подумать! Я же вижу, с какими ты людьми дела делаешь. Э? Вижу! И мне это нравится. Эге! Люди деловые. Все будем работать на общий результат…

— Ты даешь, Верблюд! — подивился Браслет. — Чего-чего, а такого я от тебя, честно сказать, просто не ожидал. Твои предложения застали меня врасплох. Я об этом подумаю-поразмыслю на досуге. А пока давай решим с делом, которое уже сделано. Сколько я тебе должен за помощь?

— Э? Ты об этой маленькой дружеской услуге? Брось даже думать. Лично мне ты уже ничего не должен. Эге! Считай, что мы с тобой в расчете. Ну, заплатишь, конечно, по десять тысяч долларов семьям покойных. Я двоих потерял в том деле. Трое раненых. Им по три тысячи каждому. И все! Э?

— Что-то дешево ты ценишь жизни своих людей… — усмехнулся Браслет.

— Э! Зачем так говоришь? Ты сам не знаешь, что говоришь! У меня с теми, кто работает, контракт, да! Все как у людей. В контракте четко сказано: «Семья в случае потери кормильца получает компенсацию в размере десяти тысяч долларов». Эге! Всем все ясно, все довольны. А желающих устроиться ко мне на работу хоть пруд пруди… В Азербайджане сейчас трудно найти работу, такие дела.

— И все же мне не совсем понятно, почему ты так дешево ценишь оказанную мне услугу? Я мог бы и больше дать…

— Все! Об этом кончили! — веско произнес Верблюд. — Я хочу поговорить о другом. Мне стало известно, что ты пытался выйти на моих друзей из Нигерии. Э? Слушай, мне это не нравится. Эге! Так мы с тобой больше работать не будем, договорились? Я тебе этот случай прощаю, но на будущее учти… Ты должен ставить меня в известность о всех своих действиях.

— Касающихся нигерийцев? — уточнил Браслет, который никак не мог понять, почему Верблюд с ним так нянчится.

«Будь на моем месте кто-то другой, Верблюд давно бы его уже «заказал», подослав своих киллеров, — подумалось ему. — А тут творится что-то странное…»

— Не только, слушай! Мы теперь работаем вместе — и точка! Все вместе, понял? Как братья…

— Но зачем тебе это? Я не понимаю! — вырвалось у Браслета. — Ты и без меня неплохо устроился.

— Э! Такой умный, а не понимаешь, — осуждающе покачал головой Верблюд. — Я где? В Азербайджане? Я в России! Эге! Кому российские власти больше доверяют, а? Своим россиянам — это и дураку ясно. И тебе доверяют. Ты для них свой, не какой-то там чужак из ближнего зарубежья… У нас будет смешанное предприятие! Ведь мы с тобой теперь как братья. Эге!

— Что ты заладил: «Братья, братья…»? Мы с тобой даже не родственники…

— Нет! Вот тут ты ошибся! У нас с тобой теперь одна женщина. Эге! Ее зовут Лиана. Она была твоя, а стала моя. Почему стала, не знаешь? Чтобы связать нас одной веревкой. Канатом! Понял теперь? Пока Лиана жива — она будет нас с тобой неразрывно связывать…

«Странные у этого психа умозаключения, — подумал Браслет. — Ему определенно не мешало бы обследоваться у психиатра. Почему он решил, что раз увел у меня любовницу, то этим самым породнился со мной? Может, у них, у мусульман, так и принято? Но навряд ли…»

— Слушай, брат! Я что-то замерзать стал, да! У тебя тут сауна есть? Давай попаримся, а?

— С удовольствием, — ответил Браслет. — Сейчас распоряжусь, чтобы все приготовили.

— Хорошо будет, да!

Все время, пока Жбан готовил сауну в одноэтажной пристройке, вплотную примыкавшей к дачному дому, да и потом, когда все мужчины и женщины, кто еще держался на ногах, пошли париться общим скопом, Браслет пытался разобраться в тех загадках, которые подбросил ему Верблюд. Но что-то проясняться у него в мозгах стало только после того, когда он, хорошо попарившись на одной полке вместе с двумя певичками из группы «Светящиеся», с головой окунулся в небольшой бассейн с холодной водой.

«Да этот хитрец просто решил меня проглотить вместе со всем моим бизнесом! — неожиданно для самого себя понял Браслет. — Лиана — это только первый большой «кусок», который он откусил от меня… Черт! Неужели это правда? Надо еще выпить, а то все мысли враскорячку. Никак не могу сосредоточиться…»

Выбравшись из бассейна, Браслет завернулся в простыню и вышел в предбанник, где стоял столик с водкой и пивом. Здесь же лежали на большом блюде вареные раки. За столиком уже хозяйничали двое лысых директоров магазинов.

— О, дорогой! Садись к нам! — сказал один из них, показывая на свободный стул. — Раки у тебя фирменные! Прям как омары! Хотя омаров я предпочитаю больше, но раки тоже неплохо…

Браслет налил себе полный стакан водки и проглотил его одним духом.

— Уважаю! — крякнул другой директор. — Умеет человек и пить, и большие дела вершить! Молоток!

А Браслет будто и не слышал этих льстивых речей. В голове у него крутился-вертелся один и тот же вопрос: «Значит, он решил меня проглотить?..» И только после того, как к уже выпитой водке он добавил кружку темного чешского пива, у него родился ответ на этот вопрос всего в одно слово: «Подавится!»

* * *

Кирпич, кусая губы, метался по однокомнатной холостяцкой квартире, принадлежавшей Обрезу, как тигр в клетке, приговаривая:

— Падлы! Ну падлы! Сделали нас, как мокрых щенков! Не ожидал!..

Три дня минуло с того неудачного для Кирпича и трагического для большинства его дружков нападения на лабораторию Браслета, и все это время Кирпич никак не мог успокоиться. Он закрывал глаза и как наяву видел перед собой оскаленные злобные морды не то людей, не то волков, бегущих за его спиной. Вот-вот они настигнут его, бросятся ему на спину, вцепятся в затылок, перегрызут горло…

— А-а, дьявол! — И Кирпич снова принимался бегать из угла в угол по комнате, где на кровати лежал Обрез.

Если бы Обрез или кто-нибудь другой спросил сейчас Кирпича о том, как им удалось вырваться и уйти от боевиков Браслета, устроивших засаду в помещении лаборатории, то он вряд ли бы смог ответить что-нибудь вразумительное. В его памяти это событие сохранилось какими-то урывками. Вот он вместе с Обрезом бежит по глубокому снегу, слыша посвист и смачное цоканье пуль вокруг. Вот он уже в кабине «Нивы» пытается завести мотор, но тот почему-то не заводится. А враги вот-вот настигнут, изрешетят из своих автоматов. Вдруг (о счастье!) мотор наконец затарахтел, и Кирпич, сильно надавив на педаль газа, резко рванул машину с места, сбив по дороге одного из преследователей, неосторожно выскочившего на дорогу перед самым капотом «Нивы». А погоня? Гнались ли за их машиной другие автомобили? Вот этого Кирпич никак вспомнить не мог. Была ли погоня? Нет, скорее не было. В его памяти запечатлелось только то, как он привез раненого Обреза в Талдом, остановился возле ничем не примечательной с виду пятиэтажки и помог другу добраться до квартиры на третьем этаже. Да, погони точно не было. Иначе бы он ее запомнил.

Оказавшись в безопасности, Кирпич обратил внимание, что у Обреза мокрая от крови штанина и кровь никак не останавливается.

— Тебе нужен лепила! — сказал он, обращаясь к стонавшему на койке дружку-приятелю.

— Может, в больницу? — неуверенно спросил Обрез и сам же ответил: — Нет, в больницу нельзя. Там моментально оповестят милицию. Это их обязанность. Значит, непременно оповестят.

— Факт! — подтвердил Кирпич. — А у тебя нет какого-нибудь знакомого фельдшера, чтобы язык не распускал?

— Откуда? Хотя погоди! — Обрез даже привстал на койке, застонав при этом. — Есть такой! Учились вместе в школе до пятого класса. Я потом его несколько раз встречал в винном отделе нашего магазина. Он даже мне свой номер телефона дал. Знаешь что, посмотри в столе. Там книжка записная должна валяться. Есть? Открой страницу на букву Б. Есть там фамилия Билялетдинов? Вот, это он!

— Ты в нем уверен? — еще раз спросил Кирпич.

— Да… Позвони ему. Таксофон во дворе…

Билялетдинов оказался сухощавым татарином ростом под метр девяносто. На его лице будто застыла вечная кривая ухмылка. Он и говорил как-то странно, кривя рот. Было такое впечатление, что вся правая часть лица у него парализована.

— Где же это ты наткнулся на такой «гвоздь»? — осмотрев огнестрельную рану на заднице Обреза, поинтересовался фельдшер, готовя шприц с новокаином, хирургические иглы и шовный материал. — Мне твой приятель сказал, когда звонил по телефону, что ты случайно упал со штабеля ящиков и угодил прямо этим самым местом на ржавый гвоздь… Нет? Хорошо, что этот «гвоздь» прошел навылет, а то пришлось бы тебе ползадницы отрезать… Шутка!

— Ну ты шутник! — хмуро проговорил Кирпич. — Если после твоих «экспериментов» с ним что-нибудь случится, то не обессудь. Я тебе голову откручу.

— Серьезный у тебя приятель, как я погляжу! — скривился фельдшер. — Только меня ведь не испугаешь. Не таких видали!

Обработав рану и наложив несколько швов, фельдшер сказал:

— Твое счастье, что рана касательная, а не прободная. А то бы заживление могло очень затянуться. Нагноение там всякое и тому подобная мерзость. А ты скоро будешь бегать как ни в чем не бывало. Через неделю я зайду и швы сниму. А пока постельный режим…

— Слушай, ты вот что!.. — начал Кирпич проводить с фельдшером «разъяснительную работу», когда тот уходил.

— Понял, понял! — перебил его Билялетдинов. — Ты хочешь сказать, чтобы я не извещал милицию об этом случае… Так и быть, не извещу. Но есть одна заковыка… Деньги нужны позарез! Я сейчас временно не работаю… А у меня семья, дети.

— Сколько? — деловито спросил Кирпич.

— Я думаю, сотни три-четыре… — просительно поглядев на Кирпича, сказал фельдшер.

Кирпич полез в карман и отсчитал пять сотенных купюр в долларах, но передал фельдшеру их не все.

— Пятьсот баксов за услуги и молчание! — произнес Кирпич, давая фельдшеру только двести долларов, а остальные убирая обратно. — Еще триста получишь после снятия швов.

— Вот так бы сразу! А то все эти ненужные разговоры, запугивания… Я нем как рыба! Если раненому… то есть больному, станет хуже, то сразу мне позвоните! Всего наилучшего!

Фельдшер не соврал. К воскресенью Обрез действительно был уже на ногах. И хотя сидеть он еще опасался, ходить и лежать мог более или менее свободно, не испытывая боли.

Кирпич все эти дни в санатории не появлялся, ухаживая за приятелем. Но о разговоре с Гвоздем, происшедшем у него перед самым нападением на лабораторию Браслета, помнил хорошо. Тогда он отказался заплатить Гвоздю за сведения о даче Браслета. Теперь, пожалуй, раскошелился бы. Ведь ему так и не удалось выведать у «химиков», где находится центральный офис Браслета, а на это он очень рассчитывал, когда затевал всю эту акцию.

Мысли о даче, принадлежавшей Браслету, теперь не давали ему покоя. И он, увидев, что Обрез пошел на поправку, сразу же предложил ему совершить автомобильную прогулку на берег реки Сестры.

— Не знаю, смогу ли я сидеть в машине, — замялся Обрез. — Но попробовать можно…

Сидеть ему и не пришлось. Он, как и в прошлый раз, когда только получил свое ранение, улегся на заднем сиденье боком так, чтобы основная тяжесть тела пришлась на непострадавшую левую ягодицу.

К даче Браслета, освещенной яркими огнями, они подъехали, когда на улице уже смеркалось. Оттуда слышались звуки развеселой музыки и песен.

— Гуляют, суки! — злобно произнес Кирпич. — Празднуют свою победу…

В его разгоряченном мозгу тут же возник план немедленной мести Браслету и его помощникам. Ничего не говоря Обрезу, он вылез из машины, открыл багажник и, поковырявшись там с минуту, вытащил пустую бутылку из-под водки, затем достал канистру с запасным бензином, открыл заглушку и наполнил бутылку почти по самое горлышко бензином.

— Вот так! — пробурчал себе под нос Кирпич, затыкая горлышко бутылки ветошью. — Зажигательная бомба имени товарища Молотова… Посмотрим теперь, как эти бесы будут кочевряжиться… Ох и весело будет!

Подобравшись к забору дачи поближе, Кирпич увидел, где стена деревянной пристройки к особняку почти соприкасается с забором. Порадовавшись этому обстоятельству, он чиркнул зажигалкой, вынутой из кармана, и запалил своеобразный фитиль на горлышке бутылки с бензином. Подождав, пока фитиль как следует разгорелся, он, широко размахнувшись, швырнул бутылку на крышу пристройки, где она и разбилась, расплескав сгустки огня по всей толи, которой была покрыта крыша.

— А теперь делаем ноги! — приказал самому себе Кирпич. — Хорошее завершение банкета, господин Браслет! Не так ли?

Когда «Нива» с Кирпичом и Обрезом отъехала достаточно далеко, пожар в пристройке, где размещалась сауна, разгорелся в полную силу, произведя немалый переполох среди гостей Браслета. О подлинной причине пожара сам Браслет так и не догадался, посчитав, что виной всему недотепа Жбан, которому ничего нельзя было поручить и доверить. Ну совсем ничего!

* * *

Гвоздь в течение последних нескольких дней чувствовал себя отвратительно. Может быть, сказывались морозы, неожиданно ударившие в самом начале февраля, и высокое атмосферное давление, которое Гвоздь переносил плохо, а может быть, его выбила из колеи неудача с Кирпичом, когда тот отказался платить за доставленные сведения о даче Браслета. На последнее, кстати говоря, Гвоздь очень рассчитывал, полагая, что «золотой ручеек», втекавший в его собственный карман, постепенно превратится в бурный поток, в «молочные реки и кисельные берега». Но Кирпич оказался куда хитрее, чем думал о нем Гвоздь, и на его наживку не клюнул.

Несколько дней, а именно пятницу, субботу и воскресенье, Гвоздь провалялся в постели, утратив всякий интерес к жизни. За все это время он только раза два-три откликнулся на предложение соседа по палате, которого все называли просто Петровичем, перекинуться в картишки по «маленькой», то есть на самые мизерные ставки, чтобы было интересней играть. Но и в карты Гвоздю сейчас не везло. Проиграв несколько рублей, Гвоздь начинал нервничать, пытался «передергивать», а потом, видя, что его попытки смухлевать немедленно пресекаются Петровичем, оравшим на всю палату свое дурацкое «перевердон!», бросал это дело и опять заваливался на койку.

Во сне Гвоздю вновь и вновь виделась картина морского побережья, ласкового незнойного солнца и таинственная фигура одинокого мужчины в белом пиджаке и широкополой шляпе, раскачивающегося в кресле-качалке прямо на пляже. Присмотревшись получше, Гвоздь неизменно узнавал в этом неизвестном самого себя…

Кирпич между тем не появлялся ни в субботу, ни в воскресенье. Зато в понедельник утром, когда двое соседей по палате отправились мыться и бриться, наводить марафет, к Гвоздю заглянул санитар Тимур, чтобы пожелать ему доброго утра и спросить о здоровье.

— Да все так как-то, — расслабленно покрутил рукой Гвоздь. — По-стариковски…

— Да-да, — протянул Тимур, присаживаясь на край соседней кровати, принадлежавшей Кирпичу, — а я уж думал, грешным делом, что ты решил о душе позаботиться. Так сказать, молитвенный подвиг, отрешение от всех благ земных… Это мне Петрович сказал. Говорит: «Гвоздь-то наш скоро окочурится, поскольку жизнь ему стала не в радость…»

— А что меня в этой жизни удерживает? — жалея самого себя, грустно спросил Гвоздь. — Может, на том свете и лучше будет…

Тимур, сочувственно покачав головой, неожиданно произнес:

— А вчера вечером на даче Браслета пожар вспыхнул. Говорят, здорово полыхало…

— Да?.. — Гвоздь от неожиданности даже подскочил на койке. — Сама она, что ли, загорелась?

— Почему сама? Говорят, что не исключена версия поджога…

— Ух ты! — Гвоздь вскочил с постели и забегал босиком по холодному полу, повторяя вслух как заведенный: — «Версия поджога… Версия поджога…»

— Ну да! А чего это ты так запереживал? — хитро прищурившись, поинтересовался санитар. — Можно подумать, что это твоя личная собственность полыхнула…

— И сильно погорела? — вопросом на вопрос ответил Гвоздь.

— Да не так чтобы уж очень… В основном пристройке досталось, а сам особняк не пострадал.

— Ишь ты!.. Не пострадал, значит? — заулыбался собственным мыслям Гвоздь. — Интересное кино… Эх, узнать бы, где работает этот самый Браслет… Где находится его контора, — неожиданно вырвалось у него.

— А чего тут узнавать? — как бы между прочим произнес санитар. — На Нахимовском проспекте его офис расположен. Неподалеку от пересечения с улицей Профсоюзной…

— Откуда знаешь? — вскинулся Гвоздь, подскакивая к Тимуру и подсаживаясь на кровать рядом с ним.

— Девушка там моя проживает. Как раз в доме напротив. У Браслета там трехэтажка из красного кирпича, в которой прежде детский садик находился. Ну а потом, когда детей заводить стало слишком большой роскошью, этот особняк в аренду сдали. Может, Браслет его уже даже приватизировал… Этого я не знаю. Во всяком случае, фирма, которой руководит Браслет, точно там обосновалась. Я его случайно возле того особняка раза три встречал, когда к своей девушке направлялся. Он всегда на шикарной тачке разъезжает, одетый с иголочки, по последней моде. Ну и, конечно, с охраной…

— Здорово! — потер враз взмокшие от волнения ладони Гвоздь. — По этому случаю надо выпить!

— Прямо с утра пораньше? — усмехнулся санитар. — Скоро отдыхающих на завтрак позовут…

— Война — фигня, главное маневры! — вскричал Гвоздь, лихорадочно натягивая старенькие поношенные брюки прямо на пижамные штаны. — Пошли к «Кирюхе»!

— Опять на кладбище переться? Нет, в другой раз. У меня срочная работа, — наотрез отказался Тимур.

— Ты меня беспокоишь. Случаем, не болен? — положив руку на плечо санитара, участливым тоном спросил Гвоздь.

— Да нет, все путем! Но сам пойми, работа есть работа, — вставая с кровати Кирпича, произнес Тимур, делая вид, что с огромным трудом отказывается от дармовой выпивки.

— Ну и черт с тобой! Дураков работа любит, — хохотнул Гвоздь, надевая пиджак не менее затрапезного вида, чем брюки. — Постой! — остановил он уходящего санитара. — А ты не помнишь номер дома, где находится контора Браслета?

— Не, у меня на числа вообще память слабая, с самого детства, — обернувшись, ответил Тимур. — Да и ни к чему мне было номер того дома запоминать…

— Это очень плохо! — назидательно заметил Гвоздь. — Память надо тренировать… В наше рыночное время всякая информация денег стоит. Больших денег!

— Ну да, конечно, — согласился Тимур, выходя из палаты.

— А я пойду выпью! — сказал самому себе Гвоздь. — За такое дело нельзя не выпить, а то оно не выгорит…

Гвоздь не любил откладывать исполнение задуманного в долгий ящик. Вот и сейчас он решил действовать быстро и решительно. Поэтому до «Кирюхи», как называли могилу вора в законе все окрестные любители выпивки, он так и не добрался. Резко повернув в сторону, Гвоздь зашагал к железнодорожной станции, даже не подумав о том, что забыл испросить разрешения на отлучку у главврача санатория «Зеленая роща». А это было чревато для него большими неприятностями…

Трехэтажку из красного кирпича Гвоздь разыскал на Нахимовском проспекте около часу дня. И сразу же направился к железным входным дверям. Найдя кнопку звонка, он принялся названивать в него.

— Вам кого? — спросил мужской голос из динамика, вмонтированного в стену рядом с дверью.

— Я в фирму… Как ее? Забыл название. Ну, мне к самому главному директору надо! — волнуясь, прошептал Гвоздь, заговорщицки приложив губы к динамику.

— Здесь таких нет! — отрезал голос того же охранника, принявший Гвоздя за обыкновенного попрошайку.

— Да нет же, вы не поняли! Я к самому главному директору! — уже громко закричал Гвоздь.

И дверь почти сразу открылась. На пороге стоял, заслонив вход широкой спиной, здоровенный детина в камуфляжной форме и поигрывал резиновой дубинкой.

— Слушай, ты! — сказал он. — Вали отсюда подобру-поздорову! А то плохо будет…

— Друг! — вскричал Гвоздь, пытаясь втолковать охраннику, что ему нужно. — Меня тут ждут! Я, можно сказать, очень и очень нужен вашему главному!

— Считаю до трех! — мрачно проговорил охранник. — Если за это время не уберешься отсюда, пеняй на себя! Раз!..

— Ты не понимаешь! — махнул рукой Гвоздь.

— Два!

— Позови кого посообразительней!

— Три! Ты еще здесь, бомжатская морда? Тогда заполучи! — охранник занес дубинку над головой Гвоздя, но ударить не успел.

— Погоди! — одернул его моложавый господин с усиками, только что подъехавший к зданию на машине и какое-то время наблюдавший за тем, как помятый мужичонка самого затрапезного вида пытался прорваться в офис фирмы «Арктур». — Пропусти его! Я сам с ним разберусь.

— Но, Альфред Афанасьевич? — пожал плечами охранник, засовывая дубинку за ремень. — Это же бомж, пустая трата времени!

— Я сказал «пропустить»!

— Слушаюсь! Проходите, — подчеркнуто любезно поклонился Гвоздю охранник.

— Так-то вот! — гордо прошествовал мимо него Гвоздь.

Моложавый мужчина провел Гвоздя на второй этаж и пригласил в шикарный кабинет, обставленный мягкой мебелью, укрытой идеально белыми чехлами. Но больше всего Гвоздя поразил огромный аквариум, занимавший почти половину кабинета, и портреты каких-то людей, изображенных возле разных музыкальных инструментов.

— Садитесь! — пригласил моложавый Гвоздя к письменному столу, усаживаясь на хозяйское место.

— А! — догадался Гвоздь. — Значит, вы и есть Браслет?

— Вообще-то моя фамилия Суров, а зовут Альфред Афанасьевич… А откуда, собственно, вы знаете о Браслете? — как-то сразу насторожился хозяин кабинета.

— Я вам все расскажу! — поспешно заявил Гвоздь. — Ей-Богу! Только давайте сразу договоримся о моральной компенсации…

— В каком смысле? — не понял Браслет.

— Ну, в том самом! Вы меня понимаете…

— Говорите, — кивнул Браслет.

— Только не забудьте про моральную компенсацию! — напомнил Гвоздь. — В общем и целом дело обстоит так. Я знаю по крайней мере двух человек, которые хотят вам сделать плохое. Очень плохое! Главаря кличут Кирпич. Я мог бы помочь вам его поймать.

— Ваше стремление к сотрудничеству весьма похвально! — произнес Браслет. — Кто такой Кирпич и где его можно разыскать?

— Кирпич — это авторитетный вор! — с плохо скрытым уважением в голосе сказал Гвоздь. — Двадцать пять лет лишения свободы — это не хухры-мухры! А найти его можно очень даже просто. Он сейчас обитает в санатории «Зеленая роща»…

— Это что в Талдомском районе? — быстро уточнил Браслет.

— Правильно. Недалеко от вашей дачи…

— А! Вам и о моей даче известно… Любопытно! Хорошо! Спасибо! Я все понял! — сразу заторопился куда-то Браслет. — Вот вам за труды…

Гвоздь радостно заулыбался, поправляя рваную подкладку на внутреннем кармане пиджака, но тут же улыбка сползла с его физиономии.

— Примите! — произнес Браслет, протягивая Гвоздю литровую бутыль с какими-то замысловатыми иностранными наклейками и этикетками, вынутую из бара, встроенного в книжный шкаф по левую от хозяина руку. — Это очень хороший спирт. Девяносто семь градусов.

— Спасибо, конечно, но… — начал было Гвоздь, запихнув бутыль в тот самый карман, куда хотел положить большую пачку денег.

— Вы свободны! Дальше я сам во всем разберусь… Не сомневайтесь!

Сказав это, Браслет нажал на кнопку, вмонтированную в письменный стол, и в кабинет сразу вошел здоровяк, у которого плечи были еще шире, чем у охранника.

— Жбан, проводи человека до выхода! — приказал он.

Гвоздь тяжело вздохнул и зашагал за Жбаном. Он понял, что здесь ему ничего больше не обрыбится.

* * *

Исполнение обязанностей санитара в санатории-профилактории «Зеленая роща», как я уже говорил, не отнимало у меня много времени, и потому я мог целиком и полностью сконцентрироваться на выполнении своих основных обязанностей, что меня вполне устраивало. А в эти самые «основные обязанности» входило вести слежку за дачей Браслета и за всем, что происходило либо на ней самой, либо вокруг нее. Так я стал свидетелем сборища весьма почтенных с виду людей в субботний и воскресный день. Кое-кого из гостей Браслета я даже сумел опознать по тем фотографиям, которые ранее мне показывал мой шеф Владимирский. Это были депутат областного законодательного собрания Василий Степанович Щербанюк и генеральный директор ЗАО «Перегон» Осип Валерьянович Носкин. Оба, насколько я понял из ориентировки Владимирского, являлись ближайшими деловыми компаньонами Альфреда Сурова, или попросту Браслета, как я уже привык называть его про себя. Остальных же гостей я попытался получше запомнить, чтобы потом подробнее описать их внешность в своем отчете. И особенно того гостя, который прибыл самым последним. Впрочем, его внешность описывать мне не придется, поскольку я сразу узнал в нем Максуда Ибрагимова, проходившего в ориентировках Владимирского под кличкой Верблюд. Появление этого «фигуранта» здесь стало для меня такой большой неожиданностью, что я тут же отправился в ближайшее почтовое отделение, откуда можно было связаться с Москвой, и позвонил Владимирскому.

— Что у тебя стряслось? — устало спросил Алексей Федорович.

— На горизонте появился Верблюд, — негромко сказал я.

— Меня бы гораздо больше удивило другое: если бы он там не появился, — как всегда загадочно, ответил Владимирский. — Твоя задача смотреть и слушать. А потом все, о чем удастся узнать, сообщишь мне. Это очень важно!

Ворча себе под нос про то, что это только легко сказать: «Смотри и слушай», а как, интересно, смотреть и слушать, если, кроме бинокля, моих собственных глаз и ушей, других «агрегатов» у меня не имеется, — я снова отправился на своей видавшей виды «Ладе» к даче Браслета. Давно я мечтал о том, чтобы меня снабдили, наконец, хотя бы элементарными электронными «жучками», с помощью которых было бы работать куда эффективнее. Но таких «подарков» от родной фирмы «Смерч» мне, конечно, еще долго не дождаться. Видимо, придется постепенно начинать самому заботиться о собственном благополучии. Все, на что я могу рассчитывать, работая с Владимирским, это на крайне скудный оклад в размере… Впрочем, это такая мизерная сумма, что я не хочу даже ее называть, чтобы не расстраиваться.

Добравшись до небольшого дачного поселка, на окраине которого, у самого берега реки Сестры, возвел хоромы Браслет, я вылез из теплой кабины и занял прежнее место наблюдения, облюбованное мною более недели назад. Это был довольно высокий дуб с мощными толстыми ветвями, по которым я, как по лестнице, легко и просто забирался наверх, припомнив свои мальчишеские годы, которые провел по большей части в глухой лесной деревушке у деда с бабкой. Там моим любимым развлечением было лазание по деревьям в поисках птичьих гнездовий. Позже, когда я пошел в школу, собралась весьма ценная коллекция различных яиц, которую у меня выпросил наш учитель по биологии. Но, впрочем, все это не имеет отношения к делу.

Итак, я сидел на дереве, следил в бинокль за суетой на территории дачного участка Браслета, вызванной приездом гостей, мерз, как цуцик, и никак не мог сообразить, что я тут делаю. Немного развлекло меня священнодействие какого-то усатого кавказца над мангалом, когда он приготавливал недалеко от пристройки к даче шашлык на шампурах, а потом жарил его на березовых угольях, поливая время от времени сухим вином. Черт, у меня слюнки потекли от всего этого безобразия…

Скромно пообедав на кухне санатория, я опять направился на место своего добровольного караула и продолжал присматриваться к развеселой гулянке, устроенной Браслетом для своих гостей. Ни в субботу, ни в воскресенье ничего особенного там не происходило. По крайней мере, до воскресного вечера. А потом в сгущавшейся темноте на дороге появилась белая «Нива», из которой вылез мой новый знакомый по кличке Кирпич и, прихватив что-то из багажника, направился прямиком к дачному забору. Через минуту я услышал звон разбитого стекла и увидел яркое пламя, растекавшееся по крыше дачной пристройки.

«Ну вот, кажется, я что-то на этом дубе высидел, — подумалось мне. — Правда, непонятно что…»

На даче между тем началась паника. Полуголые люди выскакивали из пристройки, голося на всю округу благим матом. Тут же очнулись от пьянки охранники — усатые и пузатые здоровяки. Они лихорадочно принялись тушить возгорание, и это им в какой-то мере удалось. Во всяком случае, к приезду пожарной команды, вызванной кем-то из соседей, они сумели отсечь огонь от самой дачи, но не смогли спасти пристройку, которая сгорела дотла.

Сообразив, что больше ничего интересного здесь не высижу, я слез с дуба и, разминаясь, побежал к своей «ладушке», чтобы поскорее прогреть мотор, а заодно и самому согреться в теплом салоне. При этом я думал о том самом «неучтенном факторе», каким стал для нас с Владимирским этот чертов Кирпич. Определенно он всерьез взялся за Браслета и его окружение, а это могло здорово помешать нашим планам. Мне не оставалось ничего другого, как мчаться сломя голову в Москву, вытаскивать из теплой постели Владимирского и докладывать ему обо всем, что случилось.

До столичной МКАД я добрался за три часа, побив все свои прежние достижения в этой области. А еще минут через сорок пять, то есть ровно в час ночи, я вырулил к знаменитому высотному дому на Котельнической набережной, в котором находился кинотеатр «Иллюзион». Именно в этом престижном доме проживал мой шеф Владимирский.

После моего телефонного звонка снизу он сам спустился во двор, где я его ожидал, сидя в машине. К моему удивлению, Алексей Федорович был как никогда бодр и даже несколько навеселе.

— Что смотришь, детинушка? — спросил он, хитро улыбаясь из-под усов. — Все мы люди-человеки! Иногда можем позволить себе маленькие житейские радости. Нет?

— Можем, — согласился я, — но очень редко.

— Ты мне все с таксофонов названиваешь, елки-моталки! Наверное, поиздержался на жетонах… — неожиданно посочувствовал мне Владимирский. — А сейчас ты становишься довольно-таки важной фигурой в проводимом мною дознании, а потому я вручаю тебе мобильник — телефон такой. Так что, елки-моталки, ты теперь сможешь связаться со мной без всяких проблем. Потом сам с этой конструкцией разберешься — это дело не слишком хитрое.

С этими словами Алексей Федорович достал из кармана небольшой аппарат, виденный мною только в кино, и положил его в «бардачок» моей «Лады».

— Спасибо! — от души пожал я руку своему шефу. — Впервые за время нашего сотрудничества получаю от фирмы ценный подарок.

— Подарок?.. — как-то сразу протрезвев, спохватился Владимирский. — Почему подарок? Это служебный телефон на время выполнения задания. И только! Как дело будет закрыто, ты сразу его мне вернешь. Номер моего телефона ты знаешь…

— Все равно спасибо, — повторил я, но уже с гораздо меньшим воодушевлением.

— Рассказывай, что произошло на даче Браслета, — сказал Владимирский.

Поведав шефу о том, что случилось с дачной сауной, я спросил:

— Надо что-то делать с Кирпичом? Он нам всю обедню испортит.

— Это вполне возможно, — кивнул Владимирский. — Ты ведь не знаешь про то, что он еще учудил… Он со своей гоп-компанией устроил нападение на лабораторию Браслета у поселка Икша. Правда, эта акция вышла ему боком. Видимо, Браслет что-то пронюхал и устроил в лаборатории засаду. В чем ему здорово помог Верблюд.

— Вот как! — только теперь я начал кое-что понимать во всей этой истории. — Теперь ясно, по какому поводу Браслет устроил грандиозную пьянку на своей талдомской даче…

— Поводов для пьянок может быть много… — задумчиво проговорил Владимирский, который, несомненно, знал толк в этом вопросе. — Дело в другом. Как нам несколько снизить активность Кирпича. Я-то надеялся, что удачная засада, устроенная Браслетом и Верблюдом, поохладят пыл и утихомирят его хотя бы на какое-то время, но, видно, ошибся. Представляешь, Кирпич при нападении на лабораторию потерял всех своих боевиков, кроме одного… И, несмотря на это, он опять в деле! Устраивает поджог. Это же надо быть таким неугомонным…

— Тот еще тип! — подтвердил я, припомнив все, что знал о Кирпиче.

— Курить будешь? — спросил Владимирский, доставая пачку дорогих сигарет. — Прости, я забыл, что ты не увлекаешься этим занятием… — Закурив, шеф продолжил: — Слушай свою задачу, лейтенант!

— В запасе… — добавил я.

— Что? — не понял Владимирский.

— Я — лейтенант запаса!

— Ах да! Ты же не из нашей системы. Десантник в прошлом, командир взвода! Это все хорошо, дорогой мой, но пора тебе уже прекращать играть в солдатики. У милиции совсем иная работа. Мы смотрим, наблюдаем, делаем выводы…

— Вы, между прочим, тоже в отставке, — напомнил я шефу. — Мы теперь можем только помогать правоохранительным органам, и не больше.

— Но и не меньше! — пустив вверх струю сигаретного дыма, веско произнес бывший офицер милиции. — Так вот, о твоих задачах. Первое. Ты должен каким-то образом снизить активность Кирпича. Как-то его нейтрализовать, что ли… Подумай над этим. Второе. Мне стало известно, что у нигерийской группировки, активно занимающейся наркобизнесом в Москве, наметился разрыв с «азерами», с которыми до этого они жили душа в душу. Два босса повздорили… Не знаю, из-за чего, но это и не суть важно. Небось прибыль не поделили! Это у них часто случается. Мои люди, наблюдающие за нигерийцами, сообщили, что Мбола — так зовут их босса — срочно ищет прямой выход на Браслета. К нему вот-вот должна прибыть новая партия героина. В связи с этим твоей второй задачей, еще более важной, станет выход на главного нигерийца Мболу, которому ты и поможешь объединиться с Браслетом.

— Легко сказать! — вырвалось у меня. — Где Кирпич и где Мбола. Талдомской район и Москва — концы не близкие.

— А тебе больше и не придется разрываться между столицей и провинцией. Пора менять место работы, лейтенант! Что-то ты засиделся в санитарах. Теперь ты у нас станешь телохранителем…

— У кого это? — вылупил я глаза на шефа.

— Разумеется, у Браслета. Он тебя лично приглашает… — засмеялся Владимирский.

— Шутите?

— Да нет, какие уж тут шутки, — доставая из нагрудного кармана пиджака газету с рекламными объявлениями и показывая одно из них, обведенное рамочкой, сказал он. — Видишь, что тут написано? «Фирма «Арктур» приглашает принять участие в конкурсе на замещение вакантных должностей охранников и телохранителей. Приглашаются мужчины в возрасте до…» Ну и так далее. Тебе, лейтенант, придется вспомнить, чему тебя учили в десантном училище. Не забыл еще, как надо драться? Вижу, не забыл! Молодец! Так что где-нибудь в начале недели позвони в «Арктур» и предложи свои услуги. Такие дела.

В последний раз затянувшись сигаретным дымом, Владимирский выбросил окурок за ветровое стекло и добавил:

— Думай сам, как справиться. Знал бы ты, сколько передо мной стоит проблем, так не возмущался бы… Думай и твори! Ну пока! Пойду все же немного вздремну. А то в пять часов утра я должен быть… Ну все!

Владимирский вылез из кабины и направился было к своему подъезду, но неожиданно вернулся и, приоткрыв дверцу, произнес:

— Может быть, тебе это поможет! В понедельник, ровно в четырнадцать ноль-ноль, одна прелестная афро-азиатка по кличке Анжелка-шоколадка будет обедать в ресторане «Пингвин». По понедельникам она всегда там обедает. Так вот, эта черненькая стерва является любовницей Мболы. Попробуй выйти на босса нигерийцев через нее. Ну, удачи тебе, лейтенант!

Распрощавшись с начальником уже окончательно, я неторопливо поехал обратно в санаторий «Зеленая роща», обдумывая по дороге свои ближайшие действия. Тогда-то я и решил в понедельник с утра пораньше покалякать с Гвоздем и попробовать настроить его против Кирпича, что, конечно же, будет нелегко. Кирпича Гвоздь опасается и уважает. Поэтому надо будет сыграть на его врожденном инстинкте шантажиста. Авось дело выгорит.

В понедельник утром, как и было задумано, я поговорил с Гвоздем, на которого напала хандра. Видимо, в отличие от наших дипломированных медиков, я обладаю гораздо большим целительным потенциалом, поскольку мне почти мгновенно удалось поставить Гвоздя на ноги. Услышав об офисе Браслета и узнав о том, где он находится, Гвоздь тут же убыл из расположения санатория в неизвестном направлении. Хотя неизвестным это направление могло оставаться для кого угодно, но только не для меня.

Гвоздь, несомненно, отправился в Москву, чтобы отыскать там Нахимовский проспект, на котором располагался офис фирмы, возглавляемой Браслетом. Ну а я поехал в столицу следом за ним. Только передо мной стояла более приятная задача — пообедать в ресторане «Пингвин».

Мне нравился этот ресторан, находившийся в Замоскворечье. Правда, я побывал в «Пингвине» всего один-единственный раз, когда меня затащила туда моя знакомая девушка со славным именем Виктория, учившаяся на экономическом факультете ВГИКа. Каюсь, было такое поветрие среди моих друзей — шляться по ресторанам, которое не миновало и меня самого. Особенно усердствовал я в этом занятии после своей первой удачной операции по сбору информации на одного бизнесмена, промышлявшего, помимо продажи фармацевтической продукции, еще и оружием. В тот раз удалось раздобыть нигде не учтенную валюту, которая и позволила побить мне и моей девушке все рекорды по посещению самых дорогих ресторанов Москвы. Но Виктории, как и мне самому, вскоре наскучило это занятие. Она ушла с головой в подготовку к очередной экзаменационной сессии, а я отправился выполнять новое задание Владимирского.

Ресторан «Пингвин», как это ни странно, славился своей восточной кухней, хотя, если судить по названию, ему больше подошла бы специализация на кухне народов Крайнего Севера. В прошлый раз вместе с Викторией мы здесь с удовольствием усидели по порции кавурма шурпы и барра жаркопа, что в переводе с узбекского означало суп из баранины и жаркое из молодого ягненка. Теперь же я заказал порцию хупламы и каваток долмы. Для тех, кто не искушен в названиях узбекских национальных блюд, поясню опять, что первое — это зимний суп на томатном соке, а второе — голубцы с виноградными листьями. На третье мне подали фирменный коктейль, который в меню назывался «Апельсиновый с медом». Я так увлекся дегустацией этого безалкогольного напитка, что чуть было не пропустил то, из-за чего, собственно, и приехал в ресторан, а именно явление Анжелки-шоколадки с ее «одалисками и евнухами». А на это зрелище, право же, стоило поглазеть!

Сначала в зал ресторана зашли трое мулатов с довольно тупыми физиономиями, одетые так, будто собрались на карнавал в Рио-де-Жанейро. Пристально осмотрев зал и проверив два столика, сдвинутых вместе у кадок с экзотическими фикусами, причем один из «евнухов» с кольцом в ухе даже заглянул под столы, они остались довольны. После этого тот же, с кольцом, вытащил откуда-то из своих перьев, в которые был наряжен, «сотовый» телефон и что-то вякнул в него. Тут же в зал вплыли, покачивая крутыми бедрами, пять чернокожих девушек, которые были скорее раздеты, чем одеты. В таком виде они никак не смогли бы выжить на нашем морозе, но, как я потом узнал, свои шубы из дорогих мехов они оставили в раздевалке. Девушки принялись наводить порядок на и так девственно чистых столиках. Они самозабвенно мыли и терли их с помощью каких-то своих средств, а потом принялись за сервировку столов, не доверяя местным официантам это важное дело. Когда различные блюда уже дымились на столах, опробовать их все взялся тот самый «евнух» с кольцом в ухе. Он отрезал по кусочку от каждой порции, клал себе в рот и после этого либо недовольно морщился, либо, наоборот, расплывался в благостной улыбке. При этом за его мимикой очень внимательно наблюдали все девушки, и если видели, что то или иное кушанье «евнуху» не по нраву, тут же блюда с ними уносили со стола, оставляя только те, против которых он не возражал. Закончив снимать пробу, «евнух» сыто рыгнул, опять взялся за свой «сотовый» и снова что-то в него провякал.

Анжелка-шоколадка возникла в зале ресторана после этого минут через пять. Среди своих подруг, или, вернее, служанок, она отличалась более светлой кожей и вполне цивильной одеждой. На ней был брючный костюм розового цвета. Не говоря ни слова, она уселась за стол и принялась неторопливо накладывать на свою тарелку всего понемногу. При этом девушки и «евнухи» совершенно за ней не ухаживали. Наоборот, они отошли от столиков подальше, к самой сцене, где по вечерам выступал местная знаменитость, секс-балет «Пингвинята», и принялись там веселиться — петь и плясать, причем музыку им заменяло хлопанье в ладоши.

Когда я понял, что Анжелка утолила свой зверский голод, то решил подсесть к ней. При этом меня поразило то обстоятельство, что факт моего перемещения абсолютно не обеспокоил ее «евнухов». Они продолжали орать что-то несусветное и притопывать ногами, а я, нахально усевшись напротив Анжелки, впился в нее страстным взглядом. Она же, не обращая на меня внимания, продолжала работать челюстями. И я понял, что Бог ее аппетитом не обидел.

Наконец насытившись, она, тяжело отдуваясь, откинулась на спинку стула и только теперь соизволила окинуть меня оценивающим взглядом.

— Чего ты хочешь, мужик? — спросила она довольно вульгарным низким голосом. Если бы я ее не видел сейчас перед собой, то мог бы подумать, что ко мне обращается мужчина. — Скажи прямо, я тебе нравлюсь?

— Цветочек! — не сказал, а пропел я. — Откуда в нашей суровой снежной стране берутся такие красивые пупсики? Я в восторге!

— Не гони понт, фраер! — выдал на это нежный толстогубый ротик. — Говори, что надо, и проваливай!

Нет, определенно эта красотка произрастала в наших родных подворотнях, подумалось мне. Иначе где бы еще она могла научиться такому великолепному московскому сленгу?

— Цыпочка, — сказал я, переходя на тот же жаргон, которым владела эта во всех отношениях необычная девица, — мне дозарезу нужен твой кент Мбола. Ты видишь, что я один и даже без ствола под мышкой? — Я демонстративно откинул полу своего пиджака.

— Зачем тебе Мбола, мужик? Он не любит встречаться со всякой швалью.

— Ты ему скажи только два слова: «Привет от Браслета!» Остальное он сам поймет, — сказал я.

— Ты ему это сам скажешь! Вон он идет к нам собственной персоной…

Я быстро обернулся и действительно увидел здоровенного бритоголового негра с татуировкой на макушке. Такого поворота событий я, честно признаться, не ожидал.

Негр, одетый во вполне приличный костюм белого цвета, подошел к Анжелке и, не обращая на меня внимания, принялся ее целовать чуть ли не взасос.

— Соскучился по мне, черномазенький? — ласково пропела Анжелка, когда Мбола оставил ее в покое и уселся на соседний стул.

— Я тебе скучать! — выдохнул нигериец, доставая здоровенный складной нож из кармана и отхватывая им от жаренного на вертеле барашка заднюю ляжку.

«Все-таки дикарь и в цивилизованном мире останется дикарем, несмотря на все его образование», — подумал я, внимательно наблюдая за Мболой.

— Проголодался, котик? — продолжала тем временем мурлыкать «шоколадка».

— А-мня… — ответил ей Мбола, вгрызаясь в сочное мясо.

— Ну кушай, кушай, маленький! Только не подавись… Тут тебя мужик какой-то дожидается.

— А?.. — в первый раз с интересом взглянул на меня Мбола.

— Я от Браслета, — начал я излагать свою липу. — Он очень хочет с тобой встретиться! Только все никак не получается. Но я вас обязательно познакомлю!

Мбола, бросив недоеденный кусок обратно в блюдо с барашком, пристально уставился мне в лицо.

— Почему сам не здесь? — спросил он, вытаращив зенки.

— В другой раз, если мы договоримся, придет он сам.

— Мы договоримся! — быстро сказал Мбола. — Да! Сейчас кушать!

— Спасибо, я уже сыт, — поблагодарил я.

— Кушать! — повторил нигериец. — Очень много кушать!

Мне ничего не оставалось делать, как пообедать еще раз…

* * *

Во вторник утром Гвоздь проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо.

— Вставай скорее! Ты завтрак проспал… И еще! Тебя вызывает в свой кабинет «генерал-прапорщик»! Слышишь?

Приоткрыв глаза, Гвоздь обнаружил рядом с собой Петровича, продолжавшего зудеть над ухом, как нудный противный комар:

— Ты хоть помнишь, что вчера натворил? Это ж надо до такого додуматься! Приполз после отбоя на карачках. Морда побитая, пальто порвано. И нет бы молчал и сопел в две дырочки, а то начал выступать и все не по делу. Орал во всю Ивановскую, что несправедливости не потерпишь! Что уроешь всякую падлу, которая только тебя охмурит… Потом полез целоваться с бабой Феней — санитаркой. Вчера ее смена была. Кричал при этом, что таких красоток в жизни не видывал. Гвоздь, побойся Бога, ей же за восемьдесят перевалило!.. Это же полный перевердон! Потом сцепился с дежурным врачом. Чего ты с ним не поладил, с Сидоровичем? Хороший мужик, не вредный. Но вчера ты его достал. Он приказал влить в тебя целый тазик марганцовки для отрезвления, только после этого ты, когда проблевался, несколько поутих и пошел спать… Гвоздь, где это ты вчера так нажрался?

— Места надо знать… — буркнул Гвоздь, с трудом поднимаясь с кровати. Голова у него просто раскалывалась, к тому же саднило правую сторону лица от «асфальтовой болезни». — Опохмелиться нет?

— Иди к Нине Самойловне, дурик, там тебя опохмелят! — хмыкнул Петрович.

— Ну и что теперь будет? — поинтересовался Гвоздь, осторожно ощупывая ссадины на лице.

— А ты не знаешь? — издевательским тоном спросил Петрович. — На свободу с чистой совестью и с вещами…

— Думаешь, выгонят?

— Даже не сомневаюсь!

— Эх, жизнь моя жестянка! Я ж еще не отдохнувший… У меня еще около недели «отсидки». Не, так нельзя!..

Нина Самойловна встретила Гвоздя в своем кабинете мрачнее тучи.

— Что это вы себе позволяете? — вопросила она, поигрывая длинным резиновым жгутом для остановки кровотечений, как плеткой. — Уехали без спроса в город, вернулись после отбоя, оскорбили бабушку… Как это прикажете понимать?

— Виноват, — начал соображать Гвоздь. — Вчера, кажется, день рождения младшенькой отмечали… дочки!

— Да? — несколько смягчилась Нина Самойловна. — И сколько ей стукнуло?

— Да ить, разве их, женщин, поймешь! — пожал плечами Гвоздь. — Они ж молодеют с каждым годом, а мы, мужики, только старимся…

— Это верно, — совсем оттаивая, произнесла «генерал-прапорщик». — И все-таки я вас обязана предупредить, что это в последний раз. Больше никаких поблажек от меня не дождетесь. Я женщина очень мягкая и отходчивая, но позорить санаторий всяким там пьяным вахлакам не позволю! Зарубите это на своем красном пропитом носу!

— Нина Самойловна, я вас очень уважаю, — начал заводиться Гвоздь, считавший, что его упрекают в алкоголизме совершенно напрасно, — но я почти совсем не пью. Другие пьют куда больше, и им все сходит с рук.

— Да? — прищурилась главврач. — И кто же эти другие? Фамилии, имена, клички — живо!

— Да нет, это я так, образно выражаясь, — пошел на попятную Гвоздь. — Или вот вы обвинили меня в нарушении режима, а ведь другие нарушают чаще и больше. Взять хотя бы Кирпича… э-э, Лященко из нашей палаты. Так он же вообще сутками пропадает где-то на стороне, пьет почем зря. Ему, выходит, можно, а мне нельзя, так, что ли?

— Сравнили! — вскочила из-за стола Нина Самойловна. — Лященко! Вы знаете, кто такой Лященко?

— Еще бы! Как не знать…

— Вы не знаете, кто такой Лященко! Он помощник депутата Государственной Думы от Либерально-демократической партии. Я удостоверение видела. Ясно? Поэтому вам лучше помолчать. Что разрешено Юпитеру, то категорически запрещается простому быку.

— Обижаете… — понурившись, произнес Гвоздь.

— И запомните, это последнее предупреждение! А теперь марш на процедуры! — грозно провозгласила главврач, указывая на дверь.

Поняв, что разговор окончен, Гвоздь, сделав поворот через левое плечо, вылетел из кабинета Нины Самойловны, как снаряд из пушки.

Чуть позже, когда он сидел в специальном помещении с люстрой Чижевского на потолке и вдыхал своими многострадальными легкими отрицательные ионы кислорода, ему припомнились события вчерашнего дня. Как он побывал в офисе у этого скряги Браслета, как получил от него литр спирту за оказанную услугу и как выпил его с горя на обратном пути в вагоне пригородной электрички. «Надо было оставить немного на опохмелку, — укорил себя в непредусмотрительности Гвоздь. — Нельзя так расслабляться!»

Размышляя о том, как бы понезаметнее удрать на кладбище и угоститься от заначки, хранившейся на могиле «Кирюхи», Гвоздь вышел из физиотерапевтического кабинета и нос к носу столкнулся с Кирпичом.

— Вот ты где! — сказал Кирпич. — А я тебя везде ищу. Пойдем-ка прогуляемся, друг ситный!

У Гвоздя от этого предложения почему-то задрожали колени. «Каюк! — решил он. — Видимо, этот бес что-то узнал о моих шахерах-махерах! Или «генерал-прапорщик» проболталась, что я его заложил…»

Отведя Гвоздя в укромный уголок, где находился «оазис», гордость главврача санатория, с произраставшими там экзотическими растениями — карликовыми лимонами, фикусами и кактусами, — Кирпич, положив руку на плечо Гвоздю, тихо спросил:

— Что ты там базарил насчет Браслета?

— Какого Браслета? — сделав наивные глаза, осведомился Гвоздь.

— Того самого! Не держи меня за идиота.

— А! Так ты говоришь о том Браслете, у которого в воскресенье вечером дача чуть не сгорела?..

— Слушай, ты у меня дождешься, козел вонючий! Я тебя, падлу, на медленном огне…

— Понял! — сразу присмирел Гвоздь. — Я скажу, что знаю. Обязательно скажу! Но хотелось бы получить за это… пятьсот!

— Хрен тебе по всей морде!

— Тогда, Кирпич, у нас с тобой разговора не будет! Можешь меня резать, бить, убивать, но… Хватит! Дураков больше нема.

Кирпич сначала поднес кулак к носу Гвоздя, но потом, передумав, похлопал его по плечу.

— Пятьсот я тебе, конечно, не дам, и не надейся. А вот триста… — И он зашуршал купюрами в кармане.

Гвоздь, зажмурившийся в ожидании немедленной смерти, пошире распахнул глаза и нахально добавил:

— В долларах…

— А других у меня не бывает! — отрезал Кирпич, протягивая шесть банкнот по пятьдесят долларов каждая Гвоздю.

Гвоздь, тщательно изучив каждую купюру на свет, недовольно покачал головой:

— Они же мятые, и, потом, портрет мужика на них слишком маленький. Сейчас, говорят, хреновы американцы эти полусотенные меняют, как раньше сотенные. Теперь портрет мужика большой должен быть…

— Других пока нет, — чересчур терпеливо проговорил Кирпич.

— Ладно, на худой конец и эти сойдут, — сказал Гвоздь, засовывая баксы за пазуху. — Пиши адресок. Нахимовский проспект, дом номер тринадцать. Фирма «Арктур». Генеральный директор Альфред Афанасьевич Суров, он же Браслет.

— Все?

— Сколько баксов, столько сведений, — ответил Гвоздь.

Кирпич снова сунул под нос Гвоздю кулак, но опять передумал и только лишь похлопал его по плечу.

— Проверю, а ты пока готовь остальные сведения, — поворачиваясь к выходу, проговорил он.

— А ты готовь новые баксы с большим портретом мужика, — счастливо улыбаясь, ответил Гвоздь, нежно щупая мятые бумажки под майкой.

* * *

У Браслета вот уже два дня не выходила из головы информация, полученная от хилого старика, пришедшего прямо к нему в офис еще в понедельник. Значит, Кирпич не успокоился. И поджог дачной сауны — это его рук дело. Надо срочно им заняться…

Думая о Кирпиче, Браслет прошелся по кабинету, потом вышел в приемную, где обычно сидела за канцелярским столом его секретарша Ирэна, но сейчас ее на месте почему-то не оказалось. А тут, как назло, на ее столе ласково замяукал телефонный звонок. Браслету пришлось самому поднять трубку.

— Я по объявлению, — произнес мужской голос на другом конце провода. — Вы давали объявление по поводу набора охранников?

— Да, конечно, — припомнил Браслет, что еще в конце прошлой недели распорядился подготовить рекламное объявление в газету о наборе сотрудников в службу безопасности. Выходит, оно уже опубликовано. Тем лучше.

— Когда состоится собеседование? — спросил все тот же голос.

— В пятницу, — подумав, ответил Браслет. — Да, в эту пятницу. Ровно в полдень. Адрес: Нахимовский проспект, дом тринадцать. Добираться лучше всего до метро «Нахимовский проспект»… Всего доброго!

«Очень хорошо, — подумал Браслет, давая отбой. — Теперь-то уж я сам буду подбирать нужных мне людей».

И снова зазвонил телефон.

— Объявление давали?

— Минутку, я соединю вас с секретарем…

Браслет строго погрозил пальцем возникшей в приемной Ирэне и передал ей телефонную трубку.

В пятницу, в двенадцать ноль-ноль, во дворе у офиса фирмы «Арктур» собралась изрядная толпа молодых крепких мужчин. Большинство из них были в одежде военного образца.

Чтобы поговорить с каждым из пришедших, Браслету понадобилось бы много часов, поэтому он распорядился устроить для начала «рыцарский турнир», а потом уж беседовать только с победителями. Браслет и Жбан пригласили всех собравшихся во дворе в спортивный зал, находившийся в их офисе, и там предложили соискателям померяться силами. В результате получилось довольно занятное зрелище, на которое сбежались посмотреть все штатные сотрудники «Арктура».

Браслет со Жбаном наблюдали за соревнованиями претендентов, удобно устроившись на скамейке в центре зала.

— Смотри и учись, чудик, как надо отбирать профессионалов, — сказал Браслет своему подчиненному, как будто наступил тому на больную мозоль. — А то набираешь в охрану только одних своих дружков, которых у тебя после отсидки в зоне появилось хоть пруд пруди… Потому и предают они тебя при первом удобном случае!

— Посмотрим, посмотрим, — скептически усмехнулся Жбан. — Пока еще я не вижу среди собравшихся хороших спецов…

Соревнования продолжались несколько часов кряду, после чего Браслет, посовещавшись со Жбаном, решил устроить второй круг состязаний и допустить в него только десять наиболее перспективных, на его взгляд, бойцов.

— Мне больше всего нравится, как дерется вон тот чернявый парень в красном свитере, — указал пальцем Браслет на ничем особенно не примечательного человека, с которым не могли тягаться в единоборствах никто из тех, с кем он только сходился в схватках. — Жбан, ты заметил, как он сделал здоровяка в борцовке? Тот только костяшками загремел, ударившись об пол. А ведь по виду не скажешь, что этот чернявый такой уж большой мастак…

— Посмотрим еще, на что он способен, — нахмурился Жбан, желавший только одного — чтобы трое его дружков, которых он пригласил на соревнования, одержали победу и стали штатными сотрудниками фирмы. Они ведь обещали отдавать ему половину своей зарплаты…

Те, о ком так пекся Жбан, попали во второй круг соревнований. Там же оказалось еще семеро претендентов, в их числе и тот чернявый парень, приглянувшийся Браслету в первом круге.

Жбан перед самым началом соревнований второго круга, который проводился сразу вслед за первым, оставил на какое-то время Браслета одного, а сам подошел к своему протеже — бритоголовому увальню, похожему больше на косолапого медведя, чем на человека.

— Тема, — предупредил косолапого Жбан, — я тебя прошу обратить особое внимание вон на того чернявого недомерка, что разминается на татами. Уразумел? Его надо обязательно сделать.

— Сделаю! — слишком самоуверенно произнес Тема, похлопывая себя по буграм мышц на голом торсе. — Я с ним поработаю в «лютом бою»…

— А что это такое? — поинтересовался Жбан.

— Это один из стилей русбоя, рассчитанный на уличные драки, — пояснил Тема.

— Годится! Только ты того! Смотри его не убей, — улыбнулся Жбан, уважительно похлопав Тему по мощной спине.

— Где тебя черти носят? — недовольно спросил Браслет у Жбана, когда тот снова уселся рядом с ним на скамейке. — Пора уже начинать второй круг, а то мы тут до завтра заседать будем. Мне что, по-твоему, делать больше нечего?

— Все в ажуре, Браслет! — успокоил его Жбан. — Сейчас самое интересное начнется…

И действительно, началось «самое интересное»: в центре зала сошлись косолапый здоровяк по кличке Тема и юркий чернявый парень, чья манера рукопашного боя приглянулась Браслету.

Первым напал Тема. Он без подготовки, без разведки боем, сразу прыгнул к чернявому в надежде угодить тому левой стопой в голову, но, на свою беду, промахнулся. Зато не промахнулся чернявый, успевший перехватить ногу нападавшего и одним движением заломить ее так, что здоровяк сразу оказался поверженным, завопив от боли.

— Лихо! — ударил руками по коленкам Браслет. — Тут все ясно!

— Погоди! — попытался остановить шефа Жбан. — Уверяю, тут была всего лишь случайность. Просто Тема поскользнулся…

— Ну Жбан! Ну хмырь! — заорал на помощника Браслет, не стесняясь присутствия остальных болельщиков. — Значит, ты опять за свое?! Значит, этот лысый здоровяк из твоих людей?.. Ну уж нет! С меня хватит! Сказал, что беру чернявого, — и баста! А ты вместе со своими недоумками можешь отправляться в задницу!..

— Все, Браслет, все! Берешь так берешь! Мне-то что, в конце концов? — пошел на попятную Жбан. — Давай дальше смотреть…

А между тем чернявый легко справился со следующим противником — гибким и стройным, как Аполлон. Он поймал того в момент атаки и локтем угодил ему в челюсть, отправив в нокдаун.

— Блеск! — вскричал разгоряченный Браслет, хлопая в ладоши. — В этом парне я уверен на все сто процентов!

— Ну-ну, — скорчил недовольную мину Жбан, сообразив, что и второй его ставленник оказался битым.

«Ладно, — подумал он, придя к решению испытать чернявого особым образом. — Один на один — так каждый справится. Посмотрим, что ты запоешь, когда тебя окружат со всех сторон да еще приставят нож к горлу… Посмотрим! И, само собой, знать об этом «соревновании» хозяину совсем не обязательно».

А зал опять взорвался свистом и топотом болельщиков. Это чернявый уложил на первой же минуте еще одного противника.

— Вопрос решен! — заявил Браслет безапелляционным тоном. — Я беру чернявого и еще троих. Вон тех, что стоят возле выхода из зала.

— Может быть, еще и Тему с двумя опытными бойцами — отличные ребята! — осторожно предложил Жбан.

— Все! Точка! И не выводи меня из себя, — ответил Браслет, вставая со зрительской скамьи.

«Пожалуй, только эти четыре человека более или менее соответствуют моим требованиям к настоящим профессионалам рукопашного боя. Их-то я и возьму на работу», — подумал он при этом.

Всем остальным в этот день вежливо сообщили о том, что они получат ответ по телефону в ближайшие дни. Хотя звонить им, конечно, никто не собирался. По существу дела, им давали от ворот поворот.

Четверку же бойцов, понравившихся Браслету, попросили задержаться и пройти на второй этаж, где находился кабинет генерального директора фирмы.

Самым первым в кабинет Браслета пригласили чернявого мужчину, одетого в красный свитер и пятнистую куртку военного образца.

— Присаживайтесь. Где это вы так научились драться? — сразу поинтересовался Браслет, сидевший за рабочим столом.

— Я в прошлом офицер-десантник, — пояснил чернявый. — Владею многими видами единоборств как любитель. В совершенстве же только русбоем.

«Ничего себе «любитель»! — подумалось Браслету. — Ему сегодня в нашем спортзале равных не было… Впрочем, говорить ему об этом совсем не обязательно, а то начнет цены заламывать. Знаю я этих спецов!»

— Приходилось участвовать в боевых действиях?

— Я из них не вылезаю. В Приднестровье командовал казачьей сотней. В Чечне был. Сейчас временно безработный…

«Головорез! Как раз то, что нужно», — пронеслось в голове Браслета.

— Считайте, что уже работаете в нашей фирме. Только одно «но». В контракте, который мы с вами подпишем, будет оговорен испытательный срок в течение одного месяца. Это обязательно. Если согласны, можете идти оформляться.

— Спасибо, — вставая со стула и направляясь к выходу, проговорил чернявый.

— Минутку! — задержал будущего сотрудника собственной «секьюрити» Браслет. — А почему вы не спрашиваете меня об окладе? Или вас он не интересует?

— Надеюсь, что вы сами знаете цену хорошему специалисту, — обернувшись, ответил чернявый.

— Знаю. Идите и оформляйтесь. Секретарша скажет, куда вам надо будет пройти.

Прежде чем принять следующего, Браслет связался по внутренней связи со своим «отделом кадров».

— Жбан, — сказал он в трубку, — первому положишь оклад в полторы тысячи.

— Деноминированных рублей? — уточнил Жбан.

— Дурак! Полторы тысячи долларов. Понял? На рубли сам пересчитаешь.

— Не жирно будет? — замялся «отдел кадров».

— Делай, что тебе приказано, и не рассуждай! Я знаю, кому сколько платить… А ты меня, Жбан, в последнее время что-то настораживаешь. Мои деньги считать вздумал?

— Да нет, что ты, Браслет! Как можно! Твои деньги, ты их и считай…

— Оформляй этого парня, как я сказал!

— Понял, понял! Все, он уже, кажется, стучится в дверь…

* * *

На протяжении нескольких дней Гвоздь чувствовал себя кумом королю. Он никуда больше не уезжал из санатория, скрупулезно посещал все процедуры, какие только ему прописывал лечащий врач, и ждал. Ждал того момента, когда Кирпич вернет ему должок. Но тот почему-то больше в санатории не показывался, и это начинало беспокоить Гвоздя.

Тогда он попытался отыскать санитара Тимура и расспросить его о том, куда это мог подеваться Кирпич. Оказалось, что и Тимур пропустил уже два дежурства, не явившись на работу.

«Что за дела?» — спрашивал сам себя Гвоздь и никак не мог найти ответа.

Те триста долларов, что он получил от Кирпича за адрес конторы Браслета, Гвоздь спрятал в собственном матрасе, посчитав подобное «вложение капитала» самым выгодным. Никаким банкам он не доверял из принципа.

Вечером в пятницу к Гвоздю пристал Петрович.

— Чего сидишь на своей койке, как сыч? Пойдем к «Кирюхе», прогуляемся, а заодно и кернем хани.

— Тебе только хань керять, ханыга! — ответил Гвоздь сопалатнику. — Может, у тебя в наличии уже и бутыль имеется? Нет? Небось на меня рассчитываешь, падла? Мол, Гвоздь добрый, он одолжит. Так, что ли?

— Ну так, так! А чего тут такого? Выжрем же, а? Захорошеем, а? Ну давай, Гвоздь, колись на четвертной, гад буду, как выжрать охота!

— А не пошел бы ты на… к санитару Тимуру! — неожиданно выдал Гвоздь. — У него завсегда можно чирик-другой стрельнуть.

— Ты еще вспомни про прошлогодний снег! — сплюнув в сердцах, крикнул Петрович. — Тимур уж три дня как уволился. Будет он тут вместе с нами клопов кормить, жди! Я бы и сам отсюда уволился, из этого убежища для паразитов, к чертовой бабушке, если бы было куда деваться…

— Точно знаешь, что санитар уволился? — привстал на койке Гвоздь.

— Точно! Мне баба Феня нынче по секрету объявила. Говорит, наш Тимур-то в гору попер. На хорошее место где-то в городе устроился. Вот тебе и весь расклад до копейки.

— Дела-а, — задумчиво протянул Гвоздь.

— Вот и я говорю: душевный был мужик. Должок с меня не востребовал. Перевердон! Как будто и не давал…

— Забыл, наверное. А большой долг?

— Не то чтобы и очень, но все-таки! Порядок есть порядок, сам пойми. Если всякая сволочь долгов отдавать не станет, то это ж полная перестройка получится! Нет, брат, долги отдавать — это первейшее дело. Так что если вдруг встретишь где Тимура, то сразу ему отдай за меня тридцать три рубля. Я тебе потом верну…

— Во хмырь! Ищи дурака, — откидываясь на подушку, сквозь зубы процедил Гвоздь.

В пятницу вечером в санаторий неожиданно заявился Кирпич. Был он явно не в духе, и потому Гвоздь поостерегся лезть к нему со своими вопросами.

Когда все улеглись спать после отбоя, в палату заглянула санитарка баба Феня и, подойдя к кровати Гвоздя, легонько потрясла его за плечо.

Только что начавший засыпать Гвоздь сразу вскинулся:

— А?.. Кто?

— Тише, тише, неугомонный! К тебе там пришли. Выдь-ка на минутку! — проговорив это, она ушла, а Гвоздь вскочил с койки и принялся натягивать пижамные штаны на свои худосочные мослы.

— Гвоздь, а бабка-то запомнила твои нежности и любовь, когда ты в стельку был нализавшимся!.. — хохотнул со своего места Петрович. — Недаром она к тебе заявилась в эту ночь. Ох недаром! Нынче же полнолуние! А бабки же тоже женщины, им еще охота…

— Заткнись, падла! Мужиков разбудишь! — прошипел Гвоздь, накидывая на плечи больничный халат и выходя из палаты.

— Да нет, они уже третий сон видят, — пробормотал ему вдогонку Петрович, поворачиваясь лицом к стенке.

На дворе санатория Гвоздя ждал тот, кого он и вовсе не ожидал больше здесь увидеть.

— Тимур? — удивленно спросил он. — Ты как сюда попал? Мне сказали, что ты уже, фьють, улетел из наших мест…

— Улететь-то улетел, да вот, видишь, вернулся. Дела еще кое-какие имеются, — ответил Тимур и тут же задал свой вопрос: — Кирпич здесь?

— Явился — не запылился, как раз сегодня вечером. Дрыхнет в нашей берлоге.

— Хочешь подзаработать? — придерживая за рукав приплясывающего на морозе Гвоздя, снова спросил бывший санитар.

— Само собой! Кто ж не хочет… Говори быстрей, а то я дуба дам от холода!

— Предупреди Кирпича, чтобы поостерегся. А еще лучше — вообще отсюда сматывался. Скажи ему, что за его голову один серьезный человек большие деньги посулил. В общем, заказали его. Так ему и передай.

Услышав это, Гвоздь даже забыл о морозе.

«Вот так бляха-муха! — подумал он, отворачиваясь на минуту от Тимура и посмотрев на полный диск луны, окутанный легкой дымкой. — Видать, Браслет все же взялся за ум и решил использовать мои сведения. Ну и грохнут Кирпича завтра или послезавтра, и что мне с того? Какой навар? Зато сам Кирпич за такие сведения должен отстегнуть не триста, а целую тыщу баксов. Главное тут не прогадать и не продешевить!»

— Слушай, Тимур! — снова повернувшись к тому месту, где только что находился бывший санитар, позвал Гвоздь. — А ты точно знаешь?..

Но Тимура на месте уже не было. Он исчез так неслышно и незаметно, что Гвоздь даже зажмурился и потряс головой, чтобы прогнать наваждение.

— Дьявол, а не человек! Может, прав Петрович, что сегодня ночь полнолуния…

Вернувшись в здание, Гвоздь остановился в коридоре у батареи, чтобы погреть руки о горячую трубу. Неожиданно для себя он увидел Кирпича, идущего по коридору в одних трусах.

«Кирпич в роли стриптизерши! — ухмыльнулся про себя Гвоздь. — Постой-ка, да у него же глаза закрыты! Бляха-муха! Да он же лунатик! Мама родная… Совсем все с ума посходили! Нет, сейчас с Кирпичом разговаривать бесполезно. Во сне он денег не даст. Что очень и очень досадно…»

Кирпич прогулочным шагом миновал коридор первого этажа, походил по лестничной клетке вверх-вниз, потом стал бродить по коридору второго этажа.

О лунатиках и лунатизме Гвоздь знал очень мало, а хотелось узнать побольше, и потому он ходил за Кирпичом, как пришитый, стараясь, чтобы тот не натолкнулся на него в темноте. Сперва, правда, у Гвоздя возникло большое желание подойти к Кирпичу и заговорить с ним, но потом он вспомнил рассказ все того же Петровича, поведавшего ему об одном своем соседе по дому в поселке, где он жил. Тот в такие же ночи полнолуния частенько расхаживал по улице в чем мать родила. А один раз весной Петрович увидел его на крыше собственного дома, по которой он прогуливался, словно мартовский кот. Но когда Петрович окликнул соседа, тот проснулся, открыл глаза и, не удержавшись, грохнулся с крыши, убившись насмерть.

Припомнив теперь эту историю, Гвоздь поостерегся задевать Кирпича, который, несомненно, находился в таком же состоянии снохождения, как и тот самый сосед Петровича, упавший с крыши. Но ходить за ним все же продолжал — из любопытства, что ли? При этом он даже еле слышно бубнил себе под нос:

— Ишь, крокодил какой! И ходит, и ходит. Мало того, что убивец и душегуб, так он еще к тому же и лунатик. Бляха-муха! Но за снохождение, кажется, уголовная ответственность не предусмотрена. Нет такой статьи в Уголовном кодексе, по которой можно было бы засадить человека в тюрьму за лунатизм… А жаль! Все же гуманное у нас еще законодательство. Слишком гуманное!

Походив за Кирпичом еще минут десять, Гвоздь дождался, когда тот снова вернется в палату и уляжется на свою койку. Только после этого Гвоздь лег и сам, прямо как был, в халате. Заснул он мгновенно и проспал до самого завтрака. А когда проснулся, то узнал, что Кирпич только что отправился в город по своим важным «партийным» делам. Так ему, по крайней мере, пояснил Петрович, который тоже уже знал о том, что у Кирпича имеется удостоверение помощника депутата Госдумы.

«Это хорошо, что он уехал, — подумал Гвоздь. — Значит, сегодня его еще не грохнут. А когда он вернется, я с него живого не слезу, пока он мне тыщу баксов не вручит… Это самое маленькое!»

* * *

Легкий утренний морозец разогнал остатки сна у Кирпича, когда он, одевшись, вышел на улицу. Эта ночь, проведенная в санаторной палате, показалась ему тягостной и давящей. Сон был не освежающим, а каким-то мучительным и бесконечным, как приводной ремень двигателя.

Кирпич знал за собой эту особенность, называемую медиками снохождением. Этим он страдал с детства и ничего не мог с собой поделать. Как только на небосклоне всходила полная луна, освещая таинственным серебристым светом земные дали, так лунатик Кирпич начинал бродить по дому, норовя забраться куда-нибудь повыше или даже прогуляться по крыше.

Вот и в это утро, судя по тому, как болели ноги, он понял, что часть ночи провел в блужданиях по санаторному корпусу. Хорошо еще, если никто этого не заметил, а то опять ему придется оправдываться. Как же ему это осточертело!

А вокруг Кирпича шумел ветер, раскачивая верхушки деревьев санаторного парка. За ночь снегом основательно занесло дорожку, по которой Кирпич направлялся в сторону шоссе, и потому пробираться по ней было нелегко. Пока Кирпич преодолевал снежные заносы, ему вспомнилось, как он узнал про офис фирмы, которой руководил Браслет. Для этого ему пришлось, сдерживая свой буйный нрав, подладиться под этого ублюдка Гвоздя и даже заплатить ему какие-то деньги. Ну ничего! Овчинка стоила выделки.

Все последние дни Кирпич целыми сутками пропадал в Москве, изучая подходы к офису фирмы «Арктур». Сейчас он с уверенностью мог бы сказать, что знает Нахимовский проспект и окрестности как свои пять пальцев. Оставалось только дождаться того момента, когда окончательно оклемается Обрез, чтобы потом вместе с ним устроить похищение Браслета. Кстати говоря, Обрез уже настолько окреп после ранения, что свободно передвигался и даже обещал сегодня похлопотать о хорошем водителе для своей «Нивы» — сам он водить машину мог, но делал это довольно неумело и крайне неохотно, боясь, что угодит в серьезную аварию.

Вообще-то Кирпич ужасно не любил долго ждать. Узнав о том, где находится офис своего главного противника, он сразу же хотел организовать на него налет. Отговорил его от этой пагубной затеи все тот же Обрез. «Может, они опять там приготовили для нас какую-нибудь засаду, — предупредил он. — Мало тебе урока в Икше?» «Нет, — думал теперь Кирпич, — прав Обрез. Больше очертя голову я в пасть гиены не сунусь».

А погода начинала портиться: усилился ветер, на небе поползли темные тучи — все это предвещало скорую метель.

Кирпич, поплотнее закутавшись в свою дубленку и опустив на шапке уши, быстрее зашагал через парк. Недалеко от шоссе ему вдруг почудилось, что невероятным образом в холодном феврале проснулись насекомые, по крайней мере несколько сумасшедших особей. Кто-то или что-то прожужжало над его головой, зацепив край меха на шапке-ушанке. Тут же второе «насекомое» ударило рядом в ствол ели, как бритвой срезав кусок коры. До Кирпича, проходившего как раз мимо этой ели, наконец дошло, что никакие это не «насекомые», а самые обыкновенные пули, выпущенные из оружия, снабженного глушителем, и что стреляют сразу из двух разных мест. Кирпич даже как следует испугаться не успел — настолько это прозрение было для него неожиданным. И все же, подчиняясь собственной интуиции, он сообразил, что хвататься за оружие и ввязываться в перестрелку сейчас не стоит, а гораздо лучше будет просто побыстрее уносить отсюда ноги.

И Кирпич побежал в сторону шоссе, да так быстро, как никогда раньше не бегал. При этом он всячески старался сбить стрелков с толку, бросаясь то в одну, то в другую сторону. А пули зло свистели и щелкали совсем рядом… Этот бег показался ему бесконечным. И только одна мысль стучала в мозгу, словно дятел: «Только бы Обрез был на месте! Только бы!..»

Подъезжавшую «Ниву», которой неумело управлял Обрез, Кирпич увидел в самый последний момент перед тем, как выскочить на открытое пространство дороги. Исступленно замахав руками, Кирпич заорал что было мочи: «Не глуши мотор!» — и бросился к машине.

Обрез, который сначала не понял, почему главарь несется к нему так, словно за ним гонится целая стая бешеных собак, все же мотор не заглушил, а только на секунду притормозил, помог Кирпичу открыть дверь и шлепнуться на сиденье рядом.

— Гони! — прохрипел Кирпич.

И в этот миг в крыше машины как бы сами собой образовались две дырки от пуль, причем одна из них ударила в стекло спидометра, разнеся его вдребезги.

— Проклятье! — вскричал Обрез, нажимая на газ.

«Нива», набирая скорость, понеслась по шоссе, оставляя за собой в морозном воздухе целый шлейф выхлопных газов.

— Оторвались! — устало прикрыв глаза, сказал Кирпич, откидываясь на спинку кресла.

— Что это было? — с дрожью в голосе поинтересовался Обрез.

— Кто-то решил меня прихлопнуть у санатория. Это снова была засада, черт бы меня побрал!

— А я что говорил? — подхватил Обрез. — Это все происки Браслета, тут и думать нечего! Хорошо еще, что мы не сунулись к нему в офис. Он бы нас там и прищучил!

— Похоже на то, что ему все-таки удалось нас вычислить, — медленно проговорил Кирпич, глядя на дорогу перед собой. — И кто-то ему в этом помог. Вот только кто? Не Сифон же, как думаешь?

— Это вряд ли! Сифон уже где-нибудь около Нарьян-Мара или Якутска… Он на родину побег, соскучился по своим олешкам…

— А где это ты так водить научился? — неожиданно переменил тему разговора Кирпич. — Ты ж не умел?

— Водить-то мне и раньше приходилось — это не штука! Другой вопрос, что боюсь я водить… Во! Видишь? — Неожиданно «Ниву» резко занесло и волчком закрутило на месте, потому что Обрез резко нажал на педаль тормоза. Кое-как справившись с вышедшей из-под контроля машиной, Обрез совсем остановил ее. — Нет, не могу! Ну ее к дьяволу! Садись лучше ты за руль, Кирпич, а то мы точно на Луну улетим, прямо без пересадки! Я и так сегодня сделал больше, чем ожидал от себя…

— А чего же тогда водилу не подыскал, как собирался? — спросил Кирпич, немного пришедший в себя после очередного испытания.

— Да где ж его так сразу найдешь? — развел руками Обрез, выходя из кабины и освобождая место за рулем для Кирпича. — С одним соседом попытался договориться, так он крутить начал: «Подумать надо, с семьей посоветоваться…» Представляешь, если бы мы с тобой всю дорогу с семьями советовались, что было бы?

— Да их у нас с тобой, слава Богу, и нет! — проворчал Кирпич, занимая водительское место. Потом, вздохнув с явным облегчением, он добавил: — Мы с тобой люди вольные, куда хотим, туда летим! Правильно излагаю?

— Точно! — ухмыльнулся Обрез, потирая задницу с пулевой отметиной, что в последние дни вошло у него в привычку.

— Куда сейчас направимся? — спросил Кирпич больше самого себя, чем Обреза.

— Я ж тебе еще не доложил… — заспешил Обрез, поворачиваясь всем туловищем к Кирпичу. — Перед тем как ехать к тебе, я звякнул маме Соне, как ты и просил.

— И что? — сразу насторожился Кирпич.

— А то… К ней нынче большая комиссия из Москвы пожалует. Сама сказала. И вполне возможно, что в этой самой комиссии будет и Браслет.

— Ну да? — поразился Кирпич. — Это перст судьбы! Не все же время нам с тобой должно не везти? Отличное известие! Ты меня обрадовал… А то эта тля, Браслет, нас все время на один шаг опережает… Хватит! Теперь мы с ним поиграем в нашу игру, по нашим правилам! — радостно заявил Кирпич, трогая машину с места.

— Или без правил! — добавил к сказанному главарем Обрез.

* * *

Мое внедрение в штат Браслета прошло без сучка и задоринки. Правда, мне пришлось для этого хорошенько постараться в ходе конкурса «на замещение вакантных мест охранников и телохранителей» в фирме «Арктур» и показать все то, на что я только был способен в единоборствах. В результате от меня пострадали трое претендентов, но не во время отборочных состязаний в спортзале, а чуть позже, после того как Браслет, побеседовав со мной, отправил оформляться в отдел кадров, который находился на третьем этаже.

На лестничной клетке я и столкнулся с тремя бугаями из тех, кто не прошел отборочных, и теперь они, очевидно, искали случая сорвать злость на ком-нибудь из более удачливых товарищей. Это я сначала так подумал. На самом деле, как я узнал несколько позже, эти трое являлись дружками Жбана, который очень хотел устроить их на освободившиеся места. Однако Браслет больше не доверил ему самому набирать людей в охрану, и теперь Жбан, решив переубедить хозяина и доказать ему, что его «кадры» гораздо более подготовлены, чем те, кого приглядел сам Браслет, предложил троим своим ставленникам сыграть с нами злую шутку, поколотив всех нас по одиночке.

Эти трое стояли и курили между вторым и третьим этажами. Но стоило только оказаться рядом с ними, как мне сразу же загородили дорогу.

— Послушай, сынок! — сказал один из тех, с кем я уже встречался в этот день в рукопашной схватке. Это был бритоголовый косолапый тип, пытавшийся справиться со мной в начале соревнований «второго круга». — Ты неплохо кулаками машешь, когда один на один и без оружия. А вот что ты скажешь, если вдруг случится…

Я сразу понял, что он заговаривает мне зубы для того, чтобы отвлечь от действий своих друзей. А их действия за моей спиной, отразившиеся в стекле окна, не сулили ничего хорошего. Заметив, с что в руках обоих сверкнули лезвия финок, я, не оборачиваясь, одновременно нанес ребрами сразу двух ладоней резкие удары назад, угодив обоим противникам в горло. От этих ударов они захрипели, как недорезанные кабаны, и покатились, гремя костями, вниз по лестнице, растеряв по дороге и свои финки, и всякое желание нападать на безоружных людей сзади. Чего нельзя было сказать об их косолапом приятеле. Он отпрыгнул в сторону, и в его руках, будто из воздуха, возникла довольно изящная, но смертельно опасная игрушка, из которой ее хозяин попытался проделать во мне несколько дырок. Но исполнить это не успел, поскольку я ударил его мыском левого ботинка по правой кисти и этим ударом вышиб пистолет. Поймав его на лету, я успел хорошенько врезать рукояткой бывшему хозяину по загривку, от чего тот тоже не смог устоять на ногах и рухнул на плитки пола.

Потом я заспешил в кабинет на третьем этаже, где меня уже ждали, на ходу осматривая пистолет со всех сторон. Машинка была действительно удобная и хорошо ложилась в руку. На ее рукоятке латинскими буквами было написано: «Bersa», точно такое же название имелось и на стволе, но там еще была и приписка: «cal.7,65m/m». Из чего я сделал вывод, что у человека со шрамом были хорошие связи с заграницей, поскольку подобное оружие, выпускаемое в Аргентине и сходное по своему виду и боевым качествам с пистолетами итальянского производства «беретта», в Москве на улице пока еще просто так не валяется.

Постучавшись в дверь с табличкой «Отдел кадров», я вошел в кабинет и сразу увидел сильно поскучневшее лицо его хозяина, сидевшего в удобном кресле за столом. В нем я сразу признал Юрия Федосеева, проходившего в ориентировках Владимирского как Жбан. Впрочем, я его и раньше видел, когда следил за дачей Браслета, где Жбан был чуть ли не в ранге «управляющего имением».

— Оформляться на работу? — спросил он, прищурившись.

— Вам не откажешь в сообразительности, — похвалил его я, доставая из кармана аргентинский пистолет и со вздохом сожаления кладя его на край стола хозяина кабинета.

— Что?.. — сразу напрягся он. — Что такое?!

— Да вот нашел на вашей лестнице… Валялся!

— Так прямо и валялся? — вылупил глаза Жбан, быстро пряча пистолет в ящик стола.

— Прямо так! — подтвердил я, невинно глядя на собеседника.

— Очень хорошо! Заполните анкету, принесите две фотографии, и… все! Потом подпишем контракт.

— А нельзя сразу подписать? Паспорт у меня с собой, — сказал я. — Не люблю, знаете ли, всех этих бюрократических проволочек и задержек.

— Хорошо! Дайте паспорт.

Жбан полистал один из трех моих липовых паспортов, выданных мне на все случаи жизни Владимирским, и прочитал вслух:

— Торбеев Тимур Иванович. Год рождения 1975… Все ясно! Чеченец?

— Почему? — подивился я такому умозаключению этого ублюдка в шикарном костюме и галстуке. — В документе же ясно сказано: «русский».

— В документе-то сказано, но имя у вас уж очень кавказское.

— Бывает, — спокойно произнес я, хотя это спокойствие давалось мне все с большим трудом. — Чего только на свете не бывает…

— Это верно! Хорошо, ознакомьтесь с контрактом. Здесь поставьте сумму оклада прописью… Девять тысяч рублей.

— Сколько? — удивленно переспросил я.

— Девять тысяч новых деноминированных рублей, — повторил Жбан, при этом почему-то тяжело вздохнув. — Число, подпись. Поздравляю вас! С сегодняшнего дня вы приступаете к исполнению своих обязанностей. Через час получите первое задание… А пока походите тут, осмотритесь.

Через час я действительно получил первое задание. Вместе с двумя другими принятыми на работу (третий, как видно, не сумел пройти «боевую проверку» на лестничной площадке и незаметно выбыл из обращения) я должен был подготовить и провести акцию по устранению «опасного противника», как охарактеризовал нам Кирпича сам Жбан.

С одной стороны, подобное задание меня вполне устраивало, ведь, устранив Кирпича, я устранял человека, путавшего все планы Владимирского. С другой же стороны, подобный исход дела мог помешать исполнению моего собственного плана, который начал созревать у меня в голове. Он был прост и незатейлив: столкнуть Кирпича и Браслета лбами, как двух баранов. А там уж действовать исходя из обстановки. Потому-то я и решил предупредить Кирпича об опасности, исходившей от Браслета.

Я выехал по указанному все тем же Жбаном адресу вечером того же дня, чтобы провести рекогносцировку и подготовить снайперские гнезда. Знали бы мои новые работодатели, что я и так слишком хорошо ориентируюсь на указанном в адресе месте и могу с закрытыми глазами указать удобные для «засидок» снайперов укрытия! Но знать им это было совсем необязательно. И я все же отправился к санаторию «Зеленая роща», но только для того, чтобы встретиться там с Гвоздем и передать через него мое предупреждение о смертельной опасности лично Кирпичу. Для чего? Уж, конечно, не из-за того, что я слишком не люблю кровопролитий. Я действительно их не люблю, но от смерти Кирпича спасать бы не стал. Не тот это человек, чтобы прикрывать его собственной грудью от пуль наемных убийц. Я хотел добиться другого, а именно того, чтобы Кирпич, прежде чем его угробят, отправил на тот свет самого Браслета. Если честно сказать, на сегодняшний день это было моим самым сокровенным желанием…

Оказавшись поздним вечером у санатория, я отыскал бабу Феню, с которой раньше работал здесь посменно, и попросил ее вызвать на улицу Гвоздя, что она и сделала.

Разговор с Гвоздем вышел у меня короткий, при этом мне показалось, что этот хитрец меня раскусил. Тем лучше, подумалось мне тогда. Можно будет играть с Гвоздем в открытую.

Но почему-то Кирпич так и не внял моим предупреждениям, выйдя из санатория только утром, когда мои снайперы уже заняли свои «засидки». Я предложил им устроиться на деревьях, откуда они могли свободно простреливать довольно большое пространство парка, примыкавшего к зданию санатория, и часть шоссе, проходившего рядом с парком. Сам я устроился на крыше санатория и подал знак своим стрелкам, махнув красным шарфом, когда Кирпич вышел во двор и направился к шоссе.

Честно сказать, в то утро я не дал бы за жизнь Кирпича и ломаного гроша. И тем не менее ему каким-то сверхъестественным образом удалось ускользнуть от смерти, что, разумеется, очень расстроило моих новоиспеченных киллеров, но искренне порадовало меня. Значит, Кирпич должен был выжить, и об этом позаботился не только я, но и какие-то высшие силы. Значит, он еще не окончил всех дел на старушке Земле, написанных ему на роду. Тем лучше!

Отправив киллеров-неудачников в Москву, я вновь отыскал Гвоздя в санатории, отвел в укромное место и спросил его напрямик:

— Хочешь заработать сразу много-много денег?

— Кто ж не хочет?

— Тогда вот что! Поедешь в понедельник утром в офис Браслета…

— Нет! — неожиданно заупрямился Гвоздь. — К этому скупердяю я больше ни ногой!

— Что такое? — удивился я.

— Ну как же! В прошлый раз этот гусь лапчатый расплатился со мной очень даже щедро. Прямо куда там! Бутылкой спирта… иностранного! А что мне с одной бутылки? Хотя бы ящик…

— Да ты сдохнешь от такой дозы… — недоверчиво покачал я головой.

— Кто? Я? Ты плохо знаешь мои способности… Конечно, если бы я все выпил сразу, то… мне стало бы плохо! Но я же все сразу пить не стану…

— Понятно! — прервал я Гвоздя. — Значит, наотрез отказываешься? А мог бы сейчас заработать гораздо больше прежнего. За такую информацию Браслет мог бы тебя озолотить! Ну, если не хочешь…

— Стоп! Крути назад! Я не сказал «нет»!

— Но ты не сказал «да».

— Хорошо! Я говорю «да»! И пусть Господь покарает Браслета, если только он снова пожадничает!

— Пусть покарает, — легко согласился я даже на это. — Ты сделаешь Браслету предложение от некоего Мболы.

— Какое предложение? — спросил Гвоздь.

— Слушай сюда…

* * *

«БМВ» Браслета мчался по Дмитровскому шоссе, направляясь в противоположную от столицы сторону. В нем разместились трое: на заднем сиденье ехал сам генеральный директор фирмы «Арктур», за рулем находился его ближайший помощник Жбан, а рядом с ним сидел тот самый бритоголовый приятель Жбана, у которого Тимур в пятницу сначала легко выиграл единоборство, а потом играючи отобрал пистолет. Несмотря на этот прискорбный факт в послужном списке бритоголового, Жбану все же удалось уговорить Браслета зачислить его в набираемый штат охранников.

Браслет нисколько не сомневался, что Кирпич больше не будет мешать развитию его собственного бизнеса в северной части Московской губернии — киллеры навечно успокоят этого непоседу. Поэтому он решил не откладывать намеченные деловые встречи в Дубне и Большой Волге. Там он должен был познакомиться с новыми кандидатами на должности «распространителей», как называл мелких наркоторговцев сам Браслет. Те сменят утонувшего Мордашку и пропавшего без вести Марика, если, конечно, понравятся хозяину.

Иномарка миновала старинный русский город Дмитров, потом проехала мимо поселка Вербилки и помчалась дальше, не сбавляя скорости.

Думая о том, что все же не следует особенно доверять людям Жбана, Браслет мерно покачивался на сиденье, прикрыв веками глаза. «Да, надо будет всенепременно заключить договор с охранной фирмой и взять к себе еще человечка три-четыре охранников. В случае если они не справятся со своими обязанностями, всегда можно будет найти крайнего в той же охранной фирме. А еще лучше прямо в контракте оговорить особую ответственность руководства фирмы за плохую работу их специалистов. Пусть об этом подумает мой юрисконсульт».

Затем в голову Браслета вернулись воспоминания об утраченной раз и навсегда любовнице. Лиана, как ему удалось узнать, долго не задержалась у Верблюда. Тот, натешившись вволю ее прелестями, выгнал молодую женщину из дома, предварительно отобрав у нее все свои прежние подарки. Теперь Лиана оказалась на самом дне, зарабатывая на жизнь древнейшей профессией. Эту «милость» Верблюд для нее все-таки сделал, сказав о ней одному из знакомых сутенеров.

«Недолго же попрыгала эта птичка в высших кругах, — подумалось Браслету. — Надо будет как-нибудь в свободный вечерок прокатиться по Тверской улице и посмотреть, как работает на панели новоявленная «ночная бабочка»…

Воспоминания о Лиане заставили Браслета тяжело вздохнуть и даже подумать: «А нет ли смысла помочь этой дурехе еще разок?» Но это желание улетучилось почти сразу, стоило ему только припомнить, как она однажды уже предала его. «Значит, предаст и во второй раз. Подлая натура! Нет, пусть она остается там, куда ее опустил Верблюд, «на самом дне самого глубокого ущелья». Именно там самое подходящее место для таких неблагодарных тварей…»

Незаметно для себя Браслет задремал и проснулся только тогда, когда Жбан произнес:

— Въезжаем в Дубну!

— Где у нас должна состояться встреча с будущими «распространителями»? — открыв глаза, поинтересовался Браслет.

— Рядом с комплексом военного училища, — напомнил Жбан.

«Ах да! — вспомнил Браслет. — Военное училище! Знал бы Жбан, как много в моей прошедшей жизни было связано с этим училищем! Ведь я туда чуть было не поступил сразу после школы. Но дружки отговорили: «Зачем тебе офицерские погоны? Да и те ты получишь не сразу. Пять лет в курсантской казарме — это не для белого человека. Лучше плюнь ты на все это образование и займись вместе с нами зарабатыванием денег. Пойми, за теми, у кого большие деньги, — будущее этой страны!»

Может, и правильно, что он тогда послушался этих советов и всерьез занялся наркобизнесом. Правда, из ровесников, которые начинали вместе с ним торговать наркотой на танцах, теперь уже никого нет в живых. Все кончили плохо. Кто сам подсел на иглу и умер от передозировки, кто угодил за решетку и уже больше никогда не вышел на свободу, сгинув где-то в таежных зонах. Так и остался он один-одинешенек, зато смог выбиться в большие люди, и все потому, что никогда не зарывался, считал каждую копейку, но в то же время не экономил по мелочам, если дело было стоящим и сулило впоследствии большие прибыли.

Двое совсем еще молодых людей бестолково топтались у училищного КПП, терпеливо дожидаясь приезда работодателя.

— Эти, что ли? — скривился Браслет, увидев издали через переднее ветровое стекло две озябшие фигуры.

— Они! — подтвердил Жбан. — Мне их мама Соня порекомендовала. Сказала, что хоть и выглядят эти ребятки как сморчки, но уже кое-что умеют. Создали свою дилерскую сеть в местных школах и колледжах.

— Ладно, давай их сюда, ко мне! Я сам решу, чего они стоят, — распорядился Браслет.

Жбан притормозил у КПП и, опустив стекло на дверце, крикнул двоим молодым людям:

— Залезайте в кабину, погреетесь!

Парни не заставили себя упрашивать и тут же уселись рядом с Браслетом на заднее сиденье.

— Немного покатаемся, — улыбнулся им Браслет.

Жбан отъехал от училищного КПП и направил машину в сторону Дубны.

— Расскажите о себе! — потребовал Браслет, сгоняя улыбку с лица.

Тот из парней, что обладал реденькой кучерявой бороденкой, начал говорить первым:

— Окончил школу, собирался поступать в военное училище, но родители отговорили…

«Почти один к одному с моей собственной историей!» — поразился про себя Браслет, приглядываясь к говорившему.

— …Поступил в медицинский институт, но ушел сразу после первого курса. Скука зеленая! Учи там, как называется та или иная кость! А их в человеческом теле столько, что голова кругом! Нет уж, увольте. Лучше работать, большие деньги получать…

— И где же ты получал большие деньги? — без тени улыбки поинтересовался Браслет.

— У Мордашки. Он мне хорошо платил.

— Так ты знал Мордашку?

— Лучший друг!

— Ну-ка напомни мне свое прозвище…

— Сергей. В смысле Борода! — тут же поправился собеседник.

— Да, был такой сотрудник у Мордашки, припоминаю, — произнес Браслет. — Ну а ты кто будешь? — кивнул генеральный второму претенденту, который носил очки, и это придавало ему чересчур ученый вид.

— Доцент! — представился он хриплым голосом. — Я работал под Мариком. Но он куда-то запропастился, пакостник! Остался должен мне.

— Много должен?

— Две сотни.

— Всего-то?

— Много — мало… Это как посмотреть. Только и они на дороге не валяются…

«Этот будет пошустрее, — подумал о Доценте Браслет. — Пожалуй, ему можно будет поручить руководство всей сетью. Со временем!»

— На тебе две сотни баксов! — сказал он, доставая из кармана портмоне и отмусоливая сотенные купюры. — Считай, что эти деньги от Марика.

— А процент, за задержку?.. — нахально потребовал Доцент, забирая две сотни.

«Да, этот парень мне подойдет! Злой, нахальный, своего не упустит, а значит, и мое сохранит, но на шею себе садиться я ему не дам».

— Пока этого довольно. А то вообще бы ничего не получил… Марика ты теперь вряд ли отыщешь, — произнес Браслет. — Ну все! У нас есть ваши адреса и телефоны. Как только понадобитесь, мы вас пригласим в Москву. Зачисление в штат нашей фирмы — это праздничное событие. Поэтому будет организован небольшой ужин типа «а-ля фуршет», потом посещение ночного заведения под названием «Баттерфляй». Очень престижный клуб. И тогда уже приступим к работе более основательно. Вы будете представлять тут наши интересы. Так сказать, наш филиал. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда до свидания! Останови машину, водитель! Ребята уже приехали…

— Свято место пусто не бывает, — пробубнил себе под нос Браслет, когда без пяти минут штатные сотрудники фирмы «Арктур» вылезли из «БМВ» и, оживленно переговариваясь, пошли в сторону городского центра.

— А мы куда сейчас? — осведомился Жбан, поворачивая голову к Браслету.

— Сначала пообедаем в ресторане Дома ученых, а потом отправимся в поселок Большая Волга. Там нам надо будет заскочить к маме Соне. Я давно уже не видел этой стервы и ее не менее стервозных девочек.

— Да, она тут одна не пострадала от Кирпича и наших перебежчиков. Как ей только удалось уцелеть? Впрочем, ни Грека, ни Фрол, ни Прыщавый ничего о ее существовании не знали. Это ее и спасло!

— Повезло стерве, — беззлобно констатировал Браслет.

Сытно пообедав в лучшем ресторане Дубны, Браслет и его помощники выехали в поселок Большая Волга, куда и прибыли около четырех часов дня.

Был субботний день, и девочки мамы Сони шли нарасхват. Сама она, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, как сдобная булочка, только что вынутая пекарем из духовки, носилась по своему подвалу, устраивая все новых и новых посетителей в отдельных «нумерах». Завидев Браслета с двумя телохранителями, мама Соня бросилась к нему со всех ног.

— Кого я вижу! — голосила она при этом. — Какой уважаемый и редкий гость в наших забытых Богом и начальниками краях! Добро пожаловать! Всегда к вашим услугам!

— Поговорить надо! — властно произнес Браслет. — Где тут у вас самое надежное место?

— Пойдемте, я вас провожу, — сказала мама Соня, беспрестанно кивая головой при каждом слове, будто на все готовая кобыла.

Она провела Браслета и двух его людей в самую дальнюю комнату, где еще совсем недавно с шиком принимала всю компанию Кирпича, от которой теперь уцелели только сам Кирпич да его верный кореш Обрез.

— Будете кушать? — спросила она, когда все трое уселись за круглый стол, стоявший посреди комнаты на шикарном ковре.

— Нет, мы только что из-за стола! — отказался Браслет. — Да ты не суетись, мадам! Не под клиентом… У меня к тебе пара вопросов будет.

— Поговорим! Обязательно поговорим! — заявила мама Соня. — Но я так не могу… Разговаривать за пустым столом — это не по-нашенски! Давайте я хотя бы хорошую выпивку организую?

— Уговорила! — усмехнулся Браслет. — Действительно, что за разговор на сухое горло. Мне джин без тоника. Имеется в наличии?

— Что касается спиртного, то у нас тут погреба ломятся. На любой вкус! — заюлила «мадам». — Секунду!

Мама Соня выскочила из комнаты и вернулась через несколько минут, неся поднос с двумя распечатанными бутылками джина и четырьмя гранеными стаканчиками изрядной вместительности. Кроме того, на подносе находилось еще и блюдо с разнообразными свежими фруктами.

Выпив по стаканчику джина и закусив отборными апельсинами, все трое приехавших сразу повеселели. Мама Соня, в отличие от них, только пригубила спиртное, но пить не стала, сославшись на то, что у нее впереди еще длинная ночь и надо быть в хорошей форме.

— Так ты ничего не знаешь о судьбе Мордашки? — задал неожиданный, как ему казалось, вопрос Браслет.

— Исчез, как в воду канул! — пожаловалась мама Соня, делая наивные глаза. — А ведь я с ним не успела до конца рассчитаться за прошлую партию товара.

— Больше тебе не придется с ним рассчитываться никогда, — сказал Браслет. — Его больше нет.

— Что с ним?.. Как это могло произойти?! — ненатурально, по-театральному заламывая руки, вскричала «мадам».

— Все под Богом ходим! — ответил Браслет. — А Мордашке — царствие небесное и пресветлый рай! Если он только есть на том свете… Будешь теперь сама здесь «фигурой» и именно ты будешь отвечать за деятельность моего филиала. По крайней мере, некоторое время, пока новые кадры не войдут в курс дела. Улавливаешь?

— Еще по одной! — разливая по стаканам джин, предложила мама Соня.

— Валяй! Хороший у тебя джин. Я к нему имею некоторую слабость… Помнится, когда в детстве читал увлекательные книжки про пиратов, то герои там всегда пили ямайский ром и джин. Ром мне не понравился, когда я попробовал его в самый первый раз. Противное пойло! У меня от него потом жуткая аллергия развилась. А вот джин — это вещь! Честно сказать, я всегда хотел научиться готовить грог или пунш по-гусарски, но… Черт его знает! Как-то все руки не доходят. Весь в делах, в заботах! А у тебя тут хорошо… Буду почаще наведываться сам, а то все Жбана к тебе посылаю… Надо, чтобы вы знали начальство в лицо! Вот черт!.. Что-то у меня с глазами… И голова кругом! Ты что это нам подала, а?.. Нет, все в ажуре! Это так что-то… Спать хочется…

Еще минут пять Браслету удавалось бороться с накатывающим беспамятством, но потом он не выдержал, и его сознание словно ухнуло в бездонный черный колодец. Двое телохранителей отрубились минутой раньше.

— Чем это ты их напоила, мамуля? — спросил Обрез, заходя в комнату, где находились Браслет и его люди.

— Ясно чем! Клофелином, — ответила она. — Только боюсь я очень! Когда они очухаются да за меня возьмутся…

— Не возьмутся! — пообещал Кирпич, появившийся в дверях следом за Обрезом. — Это я могу тебе гарантировать! Ты теперь работаешь только с нами и больше ни с кем. А этих ожидает один конец — «муху» в ухо и головой в прорубь.

— Одного из них мы уже пробовали утопить, — напомнил Обрез, — но он оказался больно живучим.

— Ты меня не расслышал, друг. Я же сказал ясно: «муху» в ухо, а уж потом в воду. А с пулей в голове еще никто живым не всплывал. Так будет надежней. Давай браться за дело! Нечего время терять. Оттащим по одному их всех в нашу машину. А ты, мамуля, — обернулся Кирпич к «мадам», — скажи там «гвардейцам Жириновского», которые всегда на посту, что мы переносим людей в состоянии сильного алкогольного опьянения. Им наверняка знакомо подобное состояние, и они к нам вязаться не станут.

— Зачем же вам уходить через основной выход, когда у нас имеется запасной! — несколько кокетничая, произнесла мама Соня.

— Я тебя люблю, мамуля! — признался Обрез. — Показывай свой запасной выход!

…Браслет очнулся через несколько часов. Открыв глаза, он с недоумением увидел, что находится в каком-то темном и очень узком помещении, где невозможно было даже полностью выпрямиться. Он попытался пошевелиться, но оказалось, что руки и ноги у него крепко-накрепко стянуты клейкой лентой. Он попробовал крикнуть, но и губы у него были залеплены той же лентой. Тогда он начал извиваться и биться головой и ногами в противоположные стены, издавая приличный шум.

— Никак наш красавчик очухался? — услышал он шепелявый, по-стариковски надтреснутый голос и нервный смешок. — Выпустим его на волю, что ли?

Браслет начал извиваться еще сильнее.

— Вытащим его, Кирпич! А то он там со страху да от неведения мне всю подсобку обделает.

— Вылазь, мил человек! Калякать с тобой желаем, — произнес тот же стариковский голос, и в узкое помещение проник яркий электрический свет, заставивший Браслета после кромешной темноты даже зажмуриться.

Затем чьи-то сильные руки весьма невежливо ухватили Браслета за воротник пиджака и бесцеремонно выволокли из подсобки в коридор жилой квартиры. И только теперь пленник смог хорошо рассмотреть своих похитителей. Один из них действительно оказался стариком довольно тщедушного вида. Зато второй был куда моложе и гораздо здоровее своего приятеля.

«Значит, это и есть Кирпич и его подельник Обрез, — подумалось Браслету. — Но как? Почему они все еще живы? Опять что-то не сработало в моих планах? Чтобы им всем, этим исполнителям, пусто было!»

— Ну-ка, мил человек, позволь тебе рот распечатать, — обратился к нему старик и резко дернул клейкую ленту, содрав у пленника лоскут кожи с нижней губы, откуда сразу же закапала алая кровь на белую рубашку.

— Слушай, Кирпич, так не годится! — воспротивился вдруг действиям старика тот, что был помоложе. — Он же мне весь коридор кровью замажет! Лучше давай его сразу в ванну положим, и пусть там себе кровью исходит, как кабан недорезанный…

— Уговорил! Бери его за руки, а я возьмусь за ноги… Потащили!

— Э-э! Куда вы меня тащите?! — завопил дурным голосом Браслет, но сразу прикусил язык, получив увесистый удар кулаком по носу. Теперь кровь полилась у него еще и из носа.

Кирпич с Обрезом затащили переставшего сопротивляться Браслета в ванную комнату и действительно небрежно бросили его в пустую ванну, при этом пленник сильно ушибся затылком о ее край, зашипев от боли.

— Что вам надо от меня? — простонал он, когда боль несколько поутихла.

— Ничего особенного, — спокойно прошепелявил Кирпич. — Мы просто хотим знать, где у тебя лежат деньги, только и всего. Как видишь, вопрос простой и очень легкий. Мы предлагаем тебе жизнь и коммерческое процветание… Под нашим контролем, разумеется! А ты выдаешь нам все свои коммерческие секреты, тайны там разные, денежные вклады и прочие мелочи. Заметь, мы люди очень щедрые.

— Где Жбан? — спросил Браслет. — Что вы с ним сделали?

— Жбана твоего пришлось утопить во второй раз. Мы его трупик в лунку засунули на Московском море. Туда же отправился и его бритоголовый приятель. Теперь раньше весеннего ледостава их вряд ли кто поймает. Хотели, честно говоря, обоих под плотину сбросить, но потом передумали. Что-то ненадежные плотины в прежние времена строили. Один раз твой Жбан из-под этой плотины уже спасся, хватит!

Пока Кирпич зубоскалил, радуясь тому, что его враг наконец-то попал к нему в руки, Браслет просчитывал возможные варианты, как остаться в живых, но так или иначе получалось, что жизнь ему эти люди не сохранят ни при каких условиях.

— Хорошо, — решил максимально тянуть время Браслет, надеясь на чудо, — я согласен на все ваши условия и скажу, где хранятся мои основные капиталы. Они… в коммерческом банке!

— Он меня уже достал! — вскричал Обрез. — Кирпич, можно я этой падле сам иголки под ногти загоню?

— Приступай! — разрешил Кирпич, недобро улыбаясь.

У Браслета похолодело в затылке и закололо в груди.

— Нет, — вякнул он, — вы не посмеете! Живому человеку иголки под ногти?.. Вы же не фашисты, а?

Но причитаний Браслета никто не слушал. Обрез достал из маленького стенного шкафчика, висевшего в ванне, набор швейных игл самой разной длины и начал примеряться, как бы получше вогнать их в трепещущую плоть пленника.

— Мне так неудобно, — сказал он. — Надо перевернуть этого хрена моржового мордой вниз, чтобы был доступ к тому, чем он ковыряет в носу…

— Взяли! — согласился Кирпич. — Хотя постой. Он же орать будет как резаный. Давай ему кляп в глотку забьем!

— Валяй!

— Нет, это не годится. Тогда он не сможет говорить, — засомневался Кирпич. — Ладно, перевернуть его все равно надо. Взяли!

Браслета перевернули, и он бессильно ткнулся разбитым носом в потрескавшуюся эмаль ванны.

— Другое дело! Сейчас я ему…

— А-а!.. — заорал что было мочи Браслет, заранее почувствовавший невыносимую боль, которая вот-вот должна была ударить по мозгам, скрутить в один жгут все его нервы. — Я все отдам, Богом клянусь! Сейф… В кабинете! В офисе! Потайной сейф… Там много денег. Почти вся наличка! Богом клянусь!

— А ведь не врет, пожалуй. Как думаешь? — спросил Кирпич у своего напарника.

— Не верю я ему что-то…

— Я правду говорю. Записывайте секретный код!

— Ну, запиши, — разрешил Кирпич Обрезу. — Только не напутай чего, а то будем потом чухаться!

— Говори!

— Слово из шести букв — «импорт». Наберете на диске, а потом ключом… И все!

— Где ключ от сейфа? — спросил Кирпич.

— В кармане был…

— Да я у него все выгреб из карманов! — заулыбался Обрез. — Там они лежат, в кухне, на холодильнике! Сейчас доставлю в лучшем виде.

Он моментально слетал на кухню и вернулся со связкой ключей.

— Вот они! Который из них от сейфа?

— Тот, что самый длинный.

— Вот этот?

— Да…

— А теперь поподробнее расскажи, где этот твой сейф спрятан, — предложил Кирпич, заговорщицки подмигивая Обрезу.

— Сейф вмонтирован в стену. Достаточно снять портрет Чайковского и открыть маленьким ключиком дверцу в стене. Там сейф… Это все!

— Думаешь, правду говорит? — опять взялся за свое Кирпич. — Знаешь что? Давай все же проведем ему несколько иглоукалываний для надежности. По методу древних китайцев. Мне про них Карла рассказывал. Действуй, друг!

— Мигом! — обрадовался Обрез, снова хватаясь за иголки. — Вот этак! Вот так! — И он одну за другой вогнал две иглы под ногти Браслету. — Кирпич, а чего это он не орет? Сомлел, что ли?

— Сомлел. Должно, от страху. Страх, друг, даже убивает…

— Может, и он того, окочурился? — заволновался Обрез.

— Не боись, выживет! Покуда пускай здесь полежит, в ванне, а мы тем временем смотаемся в Москву. Проверим там, что к чему, а заодно и сейф пощупаем. Если же он, падла, лапшу на уши нам вешал, то вернемся и его собственную голову ему же в задницу засунем… Поехали! Да глотку ему опять заткни, как раньше было.

Во второй раз за эту несчастную для него субботу Браслет очнулся часа через полтора. Так плохо, как теперь, он никогда еще себя не чувствовал. Голова гудела, как будто в ней били в колокол, сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и разорвется противопехотной гранатой. И при всем при этом каждое движение вызывало сильную боль где-то в районе грудины, затем она резко простреливала в левое плечо и даже под левую лопатку.

Как ему удалось развязать руки и ноги, Браслет и сам не помнил. Скорее всего помог достаточно острый край старой чугунной ванны, о которую он как-то умудрился перерезать-перетереть свои липкие путы. Освободившись от них, Браслет смог выбраться из ванной комнаты и, держась за стену, пройти в комнату с кроватью и столом. Он разыскивал телефонный аппарат, чтобы позвонить и вызвать помощь, но телефона в этой убогой квартире не нашлось. А ему становилось все хуже и хуже. Из последних сил Браслет, встав на карачки, дополз до входной двери и исколотыми опухшими пальцами попытался открыть замки, однако так и не смог с ними совладать.

Решив немного отдохнуть, Браслет лег прямо в прихожей у двери и снова потерял сознание…

Его мертвое тело отыскали в квартире Обреза только через два дня. Патологоанатомическое вскрытие показало, что Браслет скончался от обширного инфаркта.

* * *

Подброшенная Тимуром мысль о новом посещении офиса фирмы «Арктур» пришлась Гвоздю по душе. «Под лежачий камень и вода не течет! — размышлял он во время послеобеденного отдыха в субботу. — К тому же мною уже положено хорошее начало — появились средства, полученные от Кирпича. Расходовать их я не стану, пока… Денежка к денежке! Глядишь, и соберется на моем «счету» в… матрасе такая сумма, которая даст возможность поехать подлечиться в какое-нибудь Монтевидео…»

Гвоздь решил действовать быстро и напористо, не дожидаясь наступления понедельника. «Никаких понедельников! — говорил он самому себе. — Понедельники — тяжелые дни для зарабатывания больших капиталов. Делать дело, а значит, делать деньги, надо не отходя от кассы теперь, а не в понедельник. Вот что, навещу-ка я Браслета прямо сейчас! А что? Говорят, «новые русские» теперь и по выходным вкалывают, засиживаются на работе допоздна. Вот я и заявлюсь к нему, и скажу: «Мбола меня прислал! Подружиться с тобой хочет!..»

Одевшись, Гвоздь потихоньку выскользнул из санатория и потопал к железнодорожной станции, где и сел в вагон пригородной электрички.

Когда до Москвы оставалось каких-нибудь минут двадцать езды, Гвоздя вдруг осенило: «А чегой-то этот фигов санитар возле нас с Кирпичом и Браслетом все ошивается? Прям как филин, выслеживающий добычу… Неспроста это. Ох неспроста! Тоже небось хочет свою долю пирога урвать с нашего стола. Шалишь, брат! Меня на хромой кобыле не объедешь! Уж я-то знаю, что чем больше едоков за столом, тем меньше еды достанется каждому… Хорошая мысль, выгодная! Ее надо будет тоже предложить кому-нибудь из моих покупателей, хоть Браслету, хоть Кирпичу — без разницы. Главное, чтобы они раскошелились…»

Подтверждение своей догадки Гвоздь нашел в офисе на Нахимовском проспекте. Входную бронированную дверь ему открыл сам Тимур в форме охранника.

— Чего так рано приперся? — услышал Гвоздь. — Я же тебе русским языком все объяснил…

— Не, я тут проходил мимо, — кое-как справившись с удивлением от столь невиданной встречи, начал врать Гвоздь. — Дай, думаю, зайду к Браслету, а заодно и скажу ему насчет Мболы. Чего до понедельника тянуть? В понедельник будут одни деньги, а в субботу — другие. Я так рассудил…

— Давай заходи ко мне в дежурку, раз пришел! Нечего зря светиться! — недовольно проворчал Тимур, пропуская Гвоздя в помещение и закрывая за ним замки.

— А ты, как посмотрю, в большие люди выбился! — произнес Гвоздь, с уважением осматривая охранное оборудование в «дежурке». — Телевизоры у тебя тут, телефоны, как у министра!

— Это электронные мониторы, — пояснил Тимур. — Ты еще только вышел из-за угла вон того дома, а я тебя ужи здесь увидел и опознал.

— Ну да? — поразился Гвоздь. — Надо ж, как техника вперед скачет. Пока мы там между собой кувыркаемся, она развивается!

— Ладно, раз пришел, сиди и дожидайся Браслета. Он обязательно должен заехать часам к семи-восьми. Такой человек, знаешь, сам любит проверять несение службы охраной. Ну, чтобы мы там, не спали на посту или, к примеру не пьянствовали…

— Мудрый человек! — уважительно покачал головой Гвоздь. — Я б на его месте вообще никуда не уходил. Проверял бы каждую секунду всех и каждого, кто у меня работает. Доверяй, но проверяй! А ты чего, один дежуришь, что ли? — неожиданно поинтересовался Гвоздь.

— Да, сейчас мы по одному дежурим, потому как охранников нехватка. Естественная убыль…

— Это как? — не понял Гвоздь.

— Ну, уходят люди на другие места, в другие организации, где условия лучше, — объяснил Тимур.

— Понимаю! Идут туда, где больше платят. Это я очень даже хорошо понимаю.

— Ты вот что, — взглянув на часы, засуетился Тимур. — Посиди пока в комнате отдыха охраны, а то если Браслет тебя здесь застанет, потом разговоров не оберешься. Тут посторонним находиться запрещено.

— Как скажешь. Мы люди не гордые, можем и в уборной переночевать…

Проводив Гвоздя в соседнюю с дежуркой комнату, где стояли журнальный столик, два кресла и топчан, Тимур закрыл за ним дверь на замок, крикнув успокоительно: «Не скучай там! Журналы посмотри пока! А я тебя потом выпущу!..»

Гвоздь, настороженно оглядевшись, подумал: «Что-то не нравится мне здесь! Эта комната похожа на ментовский «обезьянник». Хотя там, конечно, было поспокойнее и попривычнее… Люди рядом, опять же, кувыркаются, решетки — все как надо! Здесь же тихо, как в склепе… Просто — бр-р! — да и только».

На всякий случай подергав за ручку запертую дверь, Гвоздь тяжело вздохнул и подошел к топчану. «Полежать, что ли? А почему тут окна не предусмотрено? Нет окна — это опасно! В случае чего и не выберешься отсюда. А вон там такой же «телевизор» в стенке, как у Тимура в дежурке… Глянуть, что ли, в телевизор? Чего там видно в окружности этого офиса?»

Гвоздь, подойдя к стене с монитором, начал нажимать на разные кнопки. Неожиданно маленький экран засветился, и на нем появилась физиономия Тимура.

— Чего ты там технику курочишь? Я же тебе сказал: «Посмотри журналы!» А ты что делаешь?

— Не могу я тут! — всхлипнул Гвоздь. — Страшно чегой-то…

— Как ребенок, честное слово! Вот навязался на мою голову, как будто у меня и без тебя проблем мало! — взъерепенился Тимур, и на душе у Гвоздя сразу стало куда спокойнее.

— Ты говори, говори! Я слушать буду! — обрадованно сказал Гвоздь. — Для меня твои слова — одно удовольствие. Не привык я один сидеть. Все время на людях: то в общей камере, то в палате. У меня даже комната была в коммуналке. Всю дорогу с обществом. Мы не индивидуалисты какие-то там! Это понимать надо!

— Погоди-ка! — прервал Гвоздя Тимур. — Кто-то к нам пожаловал…

— Что, Браслет приехал? — сразу стал угодливым и услужливым Гвоздь. — Я с ним сейчас насчет Мболы покалякаю… Все сделаю, как ты сказал!..

— Да нет, это не Браслет… Погоди, не мешай! У меня тут сработка сигнализации на верхнем уровне. А это значит…

Неожиданно экран контрольного монитора в комнате отдыха охраны мигнул и погас, но Гвоздь, думая, что Тимур его все еще слышит, продолжал спрашивать и сам себе отвечать:

— Что значит-то? Ну, я спрашиваю, что значит? Ты сказал: «А это значит…» И что? Понимаю, ты, наверное, хотел сказать, что наверху что-то испортилось… Так часто бывает! Помню, у нас в санатории как-то электричество погасло. Это и понятно! Проводка-то там старая. Только тронь, она сразу рассыпается. Тогда я и говорю нашему электрику: «Федя!» Электрика так звать. «Федя, — говорю, — а не поставить ли тебе «жучки» на пробки?» Он меня тогда по-матерному к Нине Самойловне послал. «Пускай, — говорит, — раскошеливается на капитальный ремонт всей санаторной энергосистемы! А то взяли моду на дураках ездить!..» Тогда я сказал ему, что…

Что сказал Гвоздь электрику по имени Федя, так никто и не узнал, потому что в этот самый момент над головой Гвоздя что-то гулко ухнуло, все трехэтажное здание потрясло до самого основания, а затем проломился потолок, осыпав трясущегося от страха Гвоздя штукатуркой и какой-то мелкой древесной пылью.

«Неужто сам Браслет приехал?.. — почему-то подумалось в этот момент Гвоздю, забившемуся под топчан. — Наверное, Тимура ругает за то, что меня пустил… Какой же у него голосище, даже потолки рушатся!..»

* * *

А за полчаса до этого…

— Приехали! — произнес Кирпич, останавливая «Ниву» во дворе многоэтажного жилого дома, находившегося на Нахимовском проспекте, где и без того скопилось штук десять разных легкорвушек. — Проверь «волыну» и вылазь на свежий воздух!

— Моя «волына» всегда на боевом взводе, — бахвалясь, постучал себя по внутреннему карману пиджака Обрез.

— Рискуешь, кореш! А вдруг случайно бабахнет где-нибудь в людном месте — и нет кореша. По дури!

— Риск в нашем деле всегда присутствует, — философски высказался Обрез, открывая дверцу.

Кирпич от удивления даже рот раскрыл. Не знавал он за Обрезом подобного глубокомыслия. Видимо, тому на пользу пошло последнее ранение, полученное, как известно, во время нападения на секретную лабораторию Браслета.

— Я специально оставил машину здесь, во дворе соседнего дома, чтобы из офиса Браслета нас раньше времени никто не срисован, — пояснил Кирпич, когда дружки быстрым шагом направлялись к фирме «Арктур».

— Может, лучше будет нам проникнуть в офис понахалке? — предложил Обрез.

— Это как же? — поинтересовался Кирпич.

— Ну как? Очень просто. Предположим, ты разыгрываешь из себя больного человека…

— Я и есть больной человек, — нахмурился Кирпич.

— Тем более! Значит, тебе и играть не придется. Подойдешь ко входу в офис, схватишься за грудь и, скорчив гримасу боли, упадешь у дверей. Сердобольная охрана, само собой, откроет, чтобы тебе помочь. А в это время я со своей «волыной» из-за угла…

— Не годится! — поморщился, как от зубной боли, Кирпич. — А вдруг твой план не сработает и охрана не откроет дверь, тогда как? А если они вызовут «Скорую» по телефону или наряд из ближайшей ментовки? Нет, так не пойдет. Да и потом — есть у меня уже план… Беспроигрышный! Зря, что ли, я тут несколько дней ошивался, пока ты дома задницу зализывал. Нет, мы с тобой сделаем по-другому…

К трехэтажке из красного кирпича дружки подобрались, выражаясь военной терминологией, с тылу. Для этого им пришлось обойти кругом какие-то гаражи и проникнуть в школьный двор. Школа, здание которой как брат-близнец походило на интересовавшее Кирпича и Обреза строение, примыкала к территории, принадлежавшей фирме «Арктур». Через довольно высокий металлический забор перебраться с одной территории на другую, как показалось вначале Обрезу, было просто невозможно. Но Кирпич, не говоря ни слова, сумел доказать обратное. Он завел Обреза за хозяйственную постройку, которая почти вплотную примыкала к забору, и, цепляясь за вбитые в заднюю стенку крюки, быстро влез на крышу, а с нее довольно легко перемахнул через забор на другую сторону. Спустя минуту Обрез, повторив тот же маневр, уже стоял рядом с ним.

— И всех делов-то! — обрадованно прошептал он. — А как дальше?

— А дальше, друг, по пожарной лестнице… Вон она! — указал Кирпич.

Действительно, Обрез увидел обыкновенную пожарную лестницу, до которой можно было достать, если хорошенько подпрыгнуть. Но это вряд ли могло помочь дружкам, потому что ближайшие от асфальта перекладины на ней были заколочены деревянными щитами.

— Ну и как ты туда залезешь? — встав у лестницы и задрав голову вверх, так что с него слетела его дурацкая черная кепка, поинтересовался Обрез.

— Для этого тебе придется забраться на крышу вот этого подвала, а я потом взберусь к тебе на плечи… Ну же, не теряй времени! — нервно подогнал Кирпич замешкавшегося Обреза.

Тот, подобрав кепку и засунув ее в карман, чтобы больше не падала, кряхтя и негромко чертыхаясь, взобрался по решетке на жестяную крышу, которой был покрыт спуск в подвал, а затем помог залезть туда и Кирпичу.

— А из окон школы нас не заметят? — настороженно оглядываясь по сторонам, спросил Обрез.

— Это вряд ли, — ответил Кирпич. — Сейчас суббота. К тому же темнеет. И потом — в этой школе нет второй смены, я узнавал.

— Да! — восхитился Обрез. — Ты все продумал… Ну давай! Залазь мне на плечи…

Кирпич кое-как вскарабкался на спину присевшего Обреза, а потом влез и на плечи, держась за его голову. Обрез начал медленно подниматься, и, когда встал в полный рост, Кирпичу уже ничего не стоило перебраться на лестницу выше деревянных набоек. Затем он, победно махнув рукой, устремился вверх по лестнице и вскоре исчез на крыше.

Обрез снова огляделся вокруг и, не заметив никакой опасности, высоко подпрыгнул на месте. Ему с первого раза удалось зацепиться руками за лестничную перекладину, а потом он, подтянувшись, сумел обхватить ногами деревянные набойки с одного края и ловко заползти наверх. Вскоре и он присоединился к Кирпичу, который, согнувшись в три погибели, пытался влезть в чердачное окно, где уже успел выставить стекло при помощи захваченных с собой инструментов.

На чердаке трехэтажки Кирпич с Обрезом обнаружили огромные пачки старых документов, обвязанные веревками, а также ящики с какими-то банками и бутылками. Осторожно ступая, чтобы не скрипнуть половицей, они отыскали люк с откинутой крышкой и быстро спустились на лестничную клетку третьего этажа.

На минуту Кирпич задержался, прислушиваясь к доносившемуся снизу голосу охранника. Ему показалось, что тот предупреждает кого-то об опасности. Но нет, охранник вел беседу с каким-то посетителем.

— Пошли на второй этаж! — одними губами прошептал Кирпич спустившемуся с чердака по металлической лестнице Обрезу. — Сейф там…

В коридоре второго этажа не было ни души. Кирпич, деловито оглядевшись, сразу направился к кабинету генерального директора. В него можно было пройти, только миновав «предбанник», где обычно восседала секретарша Браслета. Дверь в «предбанник» оказалась незапертой, чего нельзя было сказать о двери, ведущей в кабинет самого генерального директора. Однако закрытый замок — это не проблема для человека, у которого есть от него ключ. А у Кирпича лежали в кармане все ключи, какие только удалось отобрать у Браслета. Быстро отыскав в связке ключей тот, который отпирал замок кабинетной двери, Кирпич вставил его в замочную скважину и дважды там повернул.

— Где тут портрет Чайковского? — спросил он, заходя в кабинет, у следовавшего за ним по пятам Обреза.

— Хрен его знает! Тут у Браслета целая выставка картин с разными мордами. Может, вот этот? — Обрез указал на портрет человека с окладистой черной бородой.

— Серость! Это же… Му-сорг-ский! — по складам прочитал фамилию композитора Кирпич, написанную на рамке.

— Скажи ты! — подивился Обрез, разглядывая большой аквариум с рыбками. — И тогда уже мусора были! Кто бы мог подумать…

— Вот он, Чайковский! — отыскал наконец нужный портрет Кирпич на противоположной от окна стене и быстро отодвинул его в сторону. — Не соврал Браслет! — обрадованно сообщил он. — Есть тут тайник, точно!

— Открывай скорее… — поторопил Обрез, заглядывая через плечо Кирпичу.

— Как он там говорил? Сначала открыть маленьким ключом деревянный ящичек… — Кирпич нашарил на связке маленький ключик и вставил его в замочную скважину. — Есть! Далее… Набрать на сейфе слово… Какое там слово было, ты не запомнил?

— «Импорт»!

— Отлично… «И-м-п-о-р-т»… Есть! Теперь вставляем в замок большой ключ… Дьявол! Руки дрожат… Так! Поворачиваем. Есть щелчок! Ну, была не была! Открываю…

Кирпич медленно потянул на себя дверцу сейфа… Тогда-то и грянул тот самый непредвиденный ни Кирпичом, ни Обрезом взрыв — сработала мина-ловушка, установленная Браслетом против грабителей, о которой он даже под пытками ничего не сказал своим мучителям. Она была спрятана непосредственно в полу, рядом с сейфом, и рассчитана на то, что сработает только в случае, если тот, кто будет открываешь сейф, предварительно не отключит специальное охранное устройство, вмонтированное в ящик письменного стола. А этого-то Кирпич с Обрезом и не сделали.

От прогремевшего взрыва незадачливые «медвежатники» погибли практически моментально. Их тела несколько позже пришлось собирать по кускам.

Взрыв оказался настолько мощным, что от него в кабинете генерального выбило все оконные стекла и даже пробило пол…

* * *

…Через какой-то очень незначительный промежуток времени, когда пыль в комнате отдыха охраны, поднятая взрывом на втором этаже, несколько осела, Гвоздь осторожно высунулся из-под топчана. Первым делом он разглядел довольно приличную дыру в потолке, в которую вполне свободно могла бы пройти сто собственная голова. А тут еще кто-то вошел в кабинет, где только что прогремел взрыв, и начал ходить по полу, чем-то звеня и что-то переставляя.

«Никак нечистая сила! — подумалось Гвоздю, и его неудержимо потянуло перекреститься. Но он, никогда не отливавшийся особой набожностью, отогнал от себя это желание. — Нет, скорее всего это Тимур наводит там порядок… Интересно было бы взглянуть, как он это делает!»

Но дверь в коридор была все еще заперта, и потому выйти из комнаты отдыха Гвоздю никак бы не удалось. Тогда он с надеждой взглянул на ту же дырку в потолке, а потом перевел взгляд на небольшую раскладную лесенку, прислоненную к стене у самой двери.

— Надо попробовать! — решился Гвоздь, по-пластунски выползая из-под топчана. — Берем лесенку, раскладываем, подвигаем поближе к дырке и… — подбадривал он сам себя. — Залезаем наверх!

Все это говорил Гвоздь самому себе очень тихо, чтобы не дай Бог его не услышал Тимур, орудовавший на втором этаже.

Гвоздь взобрался по лесенке к самой дыре и осторожно просунул в нее голову. От того, что он увидел на втором этаже, Гвоздь чуть было не потерял равновесие. В клубах то ли дыма, то ли пыли, а может быть, и того и другого сразу, кашляя и отплевываясь, бегал Тимур пытавшийся потушить огонь, охвативший шторы на окнах. Он срывал их с карнизов и затаптывал огонь ногами. Пол в верхней комнате оказался покрыт водой вперемешку с осколками и беспомощно бьющимися аквариумными рыбками. Но не это потрясло Гвоздя до самых глубин его исстрадавшейся души. Потрясло совсем другое, а именно два небольших чемоданчика типа кейсов, стоявших открытыми прямо на полу под самым носом Гвоздя. Он смотрел на то, чем были доверху набиты эти кейсы, и хватал ртом воздух, как эти рыбки на полу. Там лежали пачки с долларами…

Вот когда Гвоздь по-настоящему понял смысл басни дедушки Крылова, которую помнил еще с детства. Ну, той самой, где «Лисицу сырный дух пленил…», а сыр, как известно, находился у вороны в клюве, сидевшей, в свою очередь, на елке.

Он видел эти тысячи, даже миллионы долларов и не мог дотянуться до них, дотронуться руками. Ему оставалось только облизываться и пускать слюни.

А Тимур тем временем, пошуровав в распахнутом сейфе и не найдя там больше ничего достойного внимания, вернулся к лежавшим на полу кейсам. Гвоздь увидел, как он закрыл их, потом один прикрепил к запястью левой руки специальным браслетом на цепочке, попытался то же проделать со вторым — прикрепить его к правому запястью, но у второго браслета что-то заело в замке. Тогда Тимур засунул этот второй кейс себе под мышку и выбежал из кабинета. Причем торчавшую под столом хозяина кабинета голову Гвоздя он так и не заметил.

Гвоздь успел спуститься вниз и даже отодвинуть лесенку на прежнее место, откуда ее взял, прежде чем открылась входная дверь и в комнату отдыха охраны вбежал взмыленный и запыхавшийся Тимур с двумя кейсами.

— Надо уходить! — крикнул он Гвоздю.

— Куда идти? К выходу? — заторопился Гвоздь.

— К какому выходу, балда?! — вскричал Тимур. — Ты что, ничего не слышишь?

Гвоздь прислушался и только теперь обратил внимание на милицейскую сирену, надрывно завывавшую у входа в офис.

— А как же мы выйдем?.. — растерянно спросил он.

— Иди за мной!

Тимур быстро помчался по лестнице в подвал. Гвоздь еле-еле поспевал за ним, пыхтя и приговаривая на ходу:

— А может, того?.. Сдадимся?.. Мы тут ничего не знаем… никого не видели… Может… сдадимся?..

Тимур, не обращая внимания на бухтение Гвоздя, вбежал в темный и довольно просторный подвал, уставленный до самого потолка множеством ящиков с какими-то зарубежными консервами. Гвоздь успел заметить только марку китайской тушенки на одном из распечатанных ящиков.

— Сюда! — крикнул ему Тимур, доставая ручной фонарик. — Здесь есть ход в коллектор!

— Уже мчусь! — прокричал Гвоздь, прихватив из открытого ящика пару банок тушенки и засунув их в карманы пальто.

Тимур всем телом налег на рычаги, открывая тяжелую металлическую дверь, за которой виднелся темный узкий тоннель коллектора.

— Давай вперед! — подогнал он Гвоздя.

— К черту в зубы… — пробурчал тот и, пригнувшись, чтобы не расшибить голову о низкий потолок, полез в коллектор. Минутой позже Гвоздь услышал, как за его спиной громко звякнула металлом о металл захлопывающаяся дверь, отрезая тем самым навсегда путь в офис фирмы «Арктур», потом зажегся узкий луч ручного фонарика, освещая путь.

Коридор коллектора, на стенах которого были проложены высоковольтные кабели, спускался ниже и ниже, пока не вывел Гвоздя с Тимуром на уровень канализационных стоков. Часть кабельного коллектора оказалась притопленной этими самыми стоками, и беглецам ничего другого не оставалось, как брести по колено в мутной воде, в которой плавали всевозможные дурно пахнувшие отбросы человеческой жизнедеятельности.

— Нет, это не Монтевидео! — недовольно бурчал при этом Гвоздь. — Лучше бы мы вышли с поднятыми вверх руками и сдались нашим чутким правоохранительным органам…

— Ничего страшного! Прорвемся! — подбадривал спутника Тимур. — Мне еще в школьные годы приходилось заниматься диггерством. Знаешь, что это такое?

— Все какие-то у вас новые слова… Диггер, менеджер, бармен, киллер! Нет бы сказать просто и ясно, по-русски: «убивец»! Так нет же! Киллер им, видите ли, больше по нраву!

— Диггеры занимаются изучением нижних горизонтов в больших городах, — пояснил Тимур.

— Нижние горизонты, верхние горизонты… К черту! Хочу увидеть небо, голубое-голубое, — заскулил Гвоздь, но дальше последовал сильный всплеск и бульканье. — Помоги! — придушенно заорал Гвоздь. — Я, кажется, поскользнулся…

Тимур, оберегая кейсы одной рукой, другую подал Гвоздю, помогая ему подняться на ноги.

— Черт побери! — продолжал вопить Гвоздь, размазывая дерьмо по лицу. — Какая пакость… Да что ты все держишься за эти свои чемоданы?! Не на вокзале, не украдут! Брось ты их на фиг! Когда человек тонет…

— Еще чего! — недовольно огрызнулся Тимур. — Пробросаешься!..

— Золото у тебя там, что ли? — хитро прищурился Гвоздь. — Ишь как вцепился! Даже к клешне один пристегнул…

— Там важные бумаги, — поторопился сообщить Тимур. — Они помогут в разоблачении незаконной деятельности Браслета и его фирмы. Это связано с наркотиками…

— Конечно, конечно! — хмыкнул Гвоздь. — Браслета давно пора садить!..

Узкий подтопленный коллектор вскоре вывел их в более широкий ход. По нему оба новоявленных диггера добрались наконец до колодца. Но чтобы забраться наверх по металлическим скобам, вбитым в стену, необходимо было преодолеть поток нечистот шириной метра в полтора, отделявший сухой проход от первой скобы.

— Прыгай первым! — предложил Браслет Гвоздю. — Как только уцепишься за скобу, сразу лезь наверх, а я за тобой.

— Тут вроде неглубоко… Если упаду вниз, то сразу не утону. Была не была! Эх!..

Гвоздь довольно легко перемахнул опасное пространство, отделявшее его от первой скобы, а затем быстро, как обезьяна, полез вверх. Он слышал, как Тимур прыгнул за ним, но прыжок у него получился не таким удачным, как у Гвоздя, — помешали довольно тяжелые кейсы в левой руке. К тому же скоба, за которую уцепился Тимур, неожиданно обломилась, и бывший санитар оказался по горло в воде.

— Помоги! — крикнул он Гвоздю, успевшему уже преодолеть почти половину расстояния до крышки люка.

— Сейчас! — ответил Гвоздь, глянувший вниз и увидевший то печальное положение, в котором очутился Тимур, цеплявшийся правой рукой за болтавшуюся на одном болте скобу, как за спасительную соломинку.

Гвоздь осторожно спустился вниз и, присев на корточки, протянул руку Тимуру. Тот кое-как ухватился за нее своей и без того занятой левой рукой, но его мокрая ладонь выскользнула, а тут, к несчастью, обломился и последний болт, удерживающий скобу, и Тимура подхватил поток. В последний момент он успел еще выхватить правой рукой из-под мышки тот из кейсов, который не был пристегнут, и протянуть его Гвоздю в надежде, что тот ухватится за него и вытащит вместе с ним и самого Тимура. Но кейс-то Гвоздь схватить успел, а сам, Тимур удержаться за ручку кейса не смог. Его стало относить все дальше и дальше, с головой захлестывая водой. Правда, он еще успел прокричать Гвоздю:

— Кейс! Береги кейс! Головой отвечаешь!..

— Плыви, рыбка, плыви! — усмехнулся Гвоздь. — Этот чемоданчик мне самому пригодится…

…Не очень поздним субботним вечером во дворе одного из многоквартирных жилых домов на Нахимовском проспекте сидели на скамейке и судачили, «за жизнь» две старушки-пенсионерки, закутанные в пуховые платки поверх зимних пальто.

— Слышала небось, что государство обещает пенсии нам прибавить? — спрашивала одна у другой.

— Слышала! Да только веры у меня к государству нет! Оно одной рукой дает, а другой — отымает. Так что, Клавдея, особо-то губешки свои не раскатывай…

— Глянь-ка, Ивановна! — неожиданно вскричала первая пенсионерка. — Никак лезет ктой-то из колодца…

— Охти! Где?.. — перекрестившись, спросила вторая пенсионерка.

— Да вон там, возле пятого подъезда!.. — указала первая.

— Страсти какие! Вижу! Да это слесарь небось. Вишь ты, при нем и чемоданчик со струментом! Все как положено. Должно, золотые руки у человека! Надоть его будет вызвать к нам, чтобы сливной бачок в уборной поправил. Текет все, окаянный! — быстро проговорила вторая.

— Да нет, Ивановна! Какой же это слесарь? Скорее уж бомжик бедный. Ты помнишь, в прошлом годе всю зиму в пятом подъезде прожил? Наверное, снова к нам возвернулся…

Бабушки-пенсионерки еще долго судачили о бедных людях, живущих под открытым небом, но никому из них даже в голову не могло прийти, что видели они перед собой не какого-то там бомжа, а самого что ни на есть настоящего, всамделишного российского миллионера. Впрочем, и сам этот миллионер, вылезавший из канализационного люка, в тот момент еще до конца не осознавал счастья, свалившегося на него практически прямо с потолка…

* * *

…Когда обломился тот проклятый болт, крепивший металлическую скобу в канализационном колодце, и меня подхватило мощным потоком нечистот, то один из кейсов с деньгами, взятыми мной из раскрытого сейфа Браслета, каким-то непостижимым образом оказался в руках Гвоздя. Этот факт сам по себе подействовал на меня столь удручающе, что я чуть было не захлебнулся в грязном потоке, но быстро взял себя в руки и вынырнул. К тому моменту меня отнесло от колодца довольно далеко. Правда, я еще успел что-то прокричать Гвоздю о ценном чемодане в его руках, но только его и видел вместе с тем кейсом.

Конечно, я легко и быстро справился бы с этой подземной стремниной, в которую угодил (плаваю я совсем неплохо), не будь у меня с собой второго кейса, прикрепленного специальным браслетом к запястью левой руки. Он-то и не позволял мне бороться с потоками фекальных вод, собранных здесь чуть ли не с целого жилого микрорайона. Тем не менее минут через десять-двенадцать мне все-таки кое-как удалось зацепиться за изогнутую металлическую арматуру, свисавшую откуда-то с потолка в самом узком месте коллектора, и повиснуть на ней, раскачиваясь, как маятник. Еще одно усилие — и я оказался под самым сводом коллектора, где сразу же приметил старый обесточенный кабель, по которому на одних руках и перебрался над зловонной подземкой на относительно сухой участок, где немного перевел дух.

Место, на котором я очутился, было своеобразным «устьем» довольно длинной трубы с большим диаметром. Она, видимо, являлась ливневым стоком и под довольно значительным углом поднималась вверх. На мое счастье, эта большая сливная «кишка», обеспечивающая жизнедеятельность какой-то крупной московской автомагистрали при летних ливневых дождях, изобиловала всевозможными наростами и выбоинами, цепляясь за которые, я довольно быстро добрался к ее «истоку», оказавшись «лицом к лицу» с тяжеленной металлической решеткой, ко всему еще сцементированной с асфальтом льдом. Нет, поднять ее собственными силами было нереально. Это я понял только после того, как несколько раз попытался сдвинуть решетку хотя бы на миллиметр.

«Хорошенькое дело! Сам себя засадил в тюрьму… А что? Даже решетка в наличии. А задержись я здесь хотя бы на несколько часов, мне и смертный приговор будет обеспечен, который приведет в исполнение усиливающийся ночной мороз», — подумалось мне.

Нет, такая перспектива меня вовсе не устраивала. Надо было срочно что-то придумывать. Но, собственно, что я мог предпринять в подобной ситуации? Только поворачивать оглобли и весело, с песней спускаться в этот мрачный зловонный мир, из которого только что чудом выбрался. Вот этого-то мне совсем и не хотелось. Что бы я там делал без своего ручного фонарика, утонувшего в нечистотах?

И тогда меня посетила удачная мысль: а не попробовать ли мне связаться с Владимирским по мобильному телефону? Если, конечно, он еще фурычит после всех испытаний, которые на него (вместе со мной!) обрушились.

Я быстренько достал из кармана промокшей и начавшей уже заледеневать куртки хрупкий на вид аппарат связи с внешним миром и, зачем-то подышав на него, принялся осторожно набирать хорошо знакомый мне номер Владимирского.

«Ура! Связь есть!» — поздравил я сам себя через несколько минут, когда в трубке зазвучали гудки и бодрый голос моего шефа произнес сакраментальное: «Алло!» От радости я чуть было не выронил телефон.

— Это Тимур! — сказал я хриплым от волнения голосом. — Вы не могли бы забрать меня из… — я прикинул, на каком участке этого района Москвы могу сейчас находиться, мгновенно воспроизведя в своей памяти карту столицы, — водосточного коллектора на Профсоюзной улице. Только учтите, тут потребуется танк, чтобы меня освободить, никак не меньше…

— Я выезжаю! — быстро проговорил Алексей Федорович. — Держись! Думаю, нам довольно быстро удастся засечь то место, откуда работает твой мобильник.

— Никак у вас появились средства на обзаведение нормальной поисковой техникой? — попытался я уколоть своего прижимистого руководителя. — Это вселяет надежды, что и мне перепадет на бедность…

— Ты вот что, звони мне через каждые пять минут! Понял? — не обращая на мои вымученные подначки никакого внимания, ответил Владимирский. — Мы уже в пути!

Не буду долго рассказывать о том, как я чуть было не примерз задницей к этой проклятой трубе, дожидаясь помощи от своих коллег. Скажу только, что когда меня освободили из добровольного заточения с помощью автокрана, то у меня зуб на зуб не попадал и вообще весь я представлял собой весьма плачевное зрелище. Но при всем при том меня согревала приятная мысль, что один из кейсов с валютой я все-таки уберег.

Надо сказать, что Владимирский о кейсе, пристегнутом к моей левой руке, так ничего и не спросил. Тактичный человек, ничего не скажешь. Из чувства благодарности к нему я тут же решил, что потрачу большую часть валюты на приобретение всяких там радиоэлектронных игрушек типа «жучков» для подслушивания чужих разговоров и «маячков» для слежки за перемещениями отдельных лиц, что в дальнейшем очень поможет в моей работе частного детектива.

— Эх, сейчас бы чашечку горячего чая с бубликом, потом отмокнуть в горячей ванне и завалиться спать, — мечтательно произнес я, кутаясь в одеяло, любезно предоставленное мне шефом.

— Первое и второе из твоих пожеланий вполне осуществимы, — ответил на это Алексей Федорович. — А вот с третьим… Это вряд ли. Отдыхать будем на том свете.

— Приятная перспектива, — пробурчал я, усаживаясь в кабину джипа «Гранд-Чероки».

— Через два с половиной часа у тебя назначена встреча с Мболой. Звонила Анжелка-шоколадка по тому телефону, что ты оставил Мболе при встрече в ресторане «Пингвин». Он готов к сделке с Браслетом. Предлагает десять килограммов героина по льготной цене.

— Ого! — вырвалось у меня. — И где же вы соберете такую уйму баксов?

— Родные органы помогут, — улыбнулся Владимирский: — «Петры» из МУРа давно зубы точат на нигерийскую группировку. С их помощью и будем «паковать» Мболу. К тому же денежки-то будут фальшивые.

— Вы меня обрадовали! — мрачно произнес я, представив себе перспективу быть разоблаченным Мболой во время сделки.

— Ничего! — заметив мое волнение, поспешил успокоить меня Владимирский. — Посчитать деньги Мбола все равно не успеет. Это я тебе гарантирую.

…Через три часа я снова оказался за решеткой. Смех смехом, а сидеть в Следственном изоляторе номер два, больше знакомом простым людям под названием «Бутырская тюрьма», — мало радости. Но ничего не поделаешь. Когда наши разлюбезные менты берут с поличным наркодельцов, то особенно не церемонятся и не разбираются, кто есть кто, жестко «пакуют» всех — и продавцов, и покупателей. Распространяться же о моих скромных заслугах в разоблачении крупных наркоторговцев разгоряченным операцией здоровенным ребятам в масках и бронежилетах — дело бесперспективное. В лучшем случае останусь без второй почки. Поэтому в подобных ситуациях рекомендуется сразу поднимать руки и не рыпаться. Что я и сделал. Но даже тот час, что я провел в самой настоящей тюрьме, — это, поверьте, хорошая вздрючка для нервной системы. Уж лучше бы я снова оказался в какой-нибудь канализации…

Но все хорошо, что хорошо кончается. Владимирский, спасибо ему, вытащил меня и из этой «ямы». От него же мне стало известно, что материалы, собранные им на группу наркодельцов, проходивших у нас под кличками Верблюд и Браслет, подготовлены к передаче в милицию. А уже через каких-нибудь полчаса я очутился дома и, даже не позавтракав, завалился в постель и проспал весь воскресный день и даже часть понедельника — с трофейным кейсом под подушкой. Признаться честно, никогда не думал, что крупная сумма в валюте под собственном ухом может подействовать на меня как прекрасное снотворное средство.

И все же одно обстоятельство омрачало в целом безоблачное состояние духа после столь длительного сна. И этим обстоятельством, конечно же, являлся второй кейс, оказавшийся в руках этого проходимца Гвоздя. Постараться изъять его я считал своим долгом, думая о том, что Гвоздю просто противопоказано иметь столь значительные суммы да еще наличными. Ведь совершенно понятно, что такой человеческий тип, каким является по натуре Гвоздь, может так распорядиться деньгами, что нанесет непоправимый вред не только самому себе, а и всему обществу.

В общем, приведя свои дела в относительный порядок и отчитавшись перед Владимирским за всю ту часть операции, которую проводил сам, я оставшуюся часть недели провел в поисках Гвоздя.

Первым делом я, конечно, наведался в санаторий «Зеленая роща» и порасспросил там о Гвозде. Мне удалось узнать у своей бывшей «коллеги» бабы Фени, что он приезжал туда в среду для того, чтобы забрать свои документы и поблагодарить весь медперсонал за хорошее лечение. При этом Гвоздь почему-то очень переживал, когда узнал, что матрас с его кровати отправлен в дезинфекционную обработку, поскольку на нем обнаружились вши.

Некоторые подробности о визите в санаторий Гвоздя мне поведал его сосед по палате Петрович.

— Гвоздь — большой человек! — заявил он, восхищенно цокая языком и закатывая глаза. — Я видел, на какой машине его сюда привезли. О! Перевердон! Это что-то особенное… Одно слово: иномарка! И одет Гвоздь был по последней моде. К тому же ты думаешь, что он сам сидел за рулем? Ошибаешься! У него имелся личный водила. Он его все Вовчиком из Талдома называл. Да-а… Недооценили мы Гвоздя! Ох недооценили! Вот так живет себе человек рядом с тобой и ничего из себя особенного вроде бы и не представляет, а потом вдруг трах-бах-тарарах! И появляется принц заморский… Скажу тебе, Тимур, прямо: большое видится на расстоянии…

Честно сказать, Петровичу я не очень-то поверил, зная его любовь к красному словцу и выдумыванию всяческих невероятных историй. Поэтому я даже не обратил внимания на его последние слова, сказанные мне на прощание: «Про Вовчика из Талдома Гвоздь узнал от Вени Фукса, с которым познакомился в «обезьяннике» Дубненской ментовки. Представляешь? Правильно говорят, что нужные знакомства происходят в нужном месте, в нужное время… Завидую! Этот самый Вовчик Гвоздя чуть ли не из канализации вытащил!..»

Гораздо больше доверял я словам бабы Фени, которая чуть раньше продиктовала мне адрес, куда «выписался» Гвоздь. Это был домашний адрес его младшей дочери Светланы, жившей в районе Хорошевского шоссе.

Гвоздя в квартире его дочери я не застал. Представившись Светлане врачом-фтизиатром, я пояснил, что разыскиваю ее отца по поручению администрации санатория «Зеленая роща», откуда он самым незаконным образом удрал задолго до окончания срока лечения. После этой «завиральной увертюры» я спросил: «Куда подевался ваш отец?»

На что Светлана ответила:

— Даже не знаю! Он какой-то странный стал, не такой, как всегда. Переночевал у нас с субботы на воскресенье, а потом еще заезжал дважды, подарки детям привозил… Старшему — Юрику — пишущий музыкальный плейер, он у нас меломан, а младшему — Витальке — трансформер. Это игрушка такая иностранная. Ну, сроду не ждала от отца никаких подарков!..

— А что он говорил о своих планах на ближайшее будущее? — поинтересовался я таким тоном, как будто узнавал о творческих задумках по крайней мере эстрадной звезды.

— Ничего не говорил, — пожала плечами Светлана, а потом шепотом добавила, округлив глаза: — Он себе новый костюм справил! И пальто!.. Это что-то вообще!..

Тогда-то я и сообразил, что здесь я больше ровным счетом ничего не узнаю. Но помог шустрый Юрик — двенадцатилетний сын Светланы, неожиданно выскочивший в переднюю, где мы разговаривали.

— Я деда Пашку последний раз в среду видел, когда мы с друзьями в центре тусовались! — заявил он.

— А чего ж ты мне ничего не сказал? — строго спросила его мать.

— Да ты ж не спрашивала! Я за ним проследил, за дедом Пашкой. Думал, опять сейчас напьется… А он дошел по Тверской до какого-то переулка и свернул в него. Не помню, как тот переулок называется… Я за ним! А он вошел, как к себе домой, в какой-то шикарный дом. Даже дверь ногой открыл!

— А ты не помнишь, что это был за дом? — быстро спросил я у Юрика.

— Там какая-то красивая вывеска была… А, вспомнил! «Три тэ» — вот как!

— Что значит «Три тэ»? — поразилась Светлана.

— Не знаю! «Три тэ» — и все, — пожал плечами Юрик и убежал в свою комнату.

«Три тэ» я отыскал только на следующий день. Это оказалось «Агентство высокой надежности и популярности», по крайней мере так было написано в рекламных проспектах этой туристической фирмы, возглавляемой известнейшим артистом и кинорежиссером. Офис фирмы находился недалеко от метро «Пушкинская», в Малом Козихинском переулке.

Вот что поведала мне милая во всех отношениях девушка, оказавшаяся турагентом, когда узнала, что я представляю из себя «врача-психиатра, разыскивающего своего пациента, страдающего манией преследования».

— Он все время скрывается от мифического убийцы, — предупредил я ее. — Может даже пожелать скрыться в другой стране. И это очень опасно… для другой страны!

— Да? А мне он показался таким комильфо! — искренне удивилась девушка, когда поняла, о ком я говорю. — Одет с иголочки во все самое лучшее. Очень даже симпатичный молодящийся старикан. И потом, денег у него!.. Но это нас не касается. В общем, он приобрел у нас самый дорогой тур на Канарские острова. Оплатил все издержки, вплоть до визы в заграничном паспорте…

— Так у него что же, и заграничный паспорт был в полном порядке?! — вскричал я, не ожидавший такого поворота.

— Да. Все как положено.

— Вот это сюрприз! И когда же он отправится на Канары, позвольте вас спросить?

Девушка, пощелкав компьютерной «мышью», прочитала с монитора:

— Тринадцатого февраля, в пятницу. Аэропорт «Шереметьево-2». Время вылета 11.55. Самолет «Ту-154» компании «Аэрофлот». Рейс номер…

Но дальше я ее уже не слушал, поскольку со всех ног мчался к своей старушке «Ладе», дожидавшейся меня на перекрестке. Дело в том, что сегодня как раз и была роковая пятница тринадцатого февраля, а стрелки часов уже приближались к десяти. В моем распоряжении оставалось около двух часов, чтобы перехватить этого жулика, мошенника и к тому же еще проходимца Гвоздя.

По дороге на Шереметьево я беспрестанно думал о том, как это Гвоздь умудрился заполучить заграничный паспорт в считанные дни, когда мы, простые смертные, вынуждены ждать в ОВИРах неделями и даже месяцами. На этот вопрос напрашивался только один ответ: Гвоздь открыл кейс и пустил в дело валютную наличность, которая в нем находилась. Конечно, переживал я, все прибавляя и прибавляя скорость на Ленинградском шоссе, с такими деньжищами можно себе позволить купить не только заграничный паспорт, а и весь ОВИР со всеми потрохами.

Перебои в работе мотора своей «ладушки» я услышал где-то на выезде из города, сразу за Московской кольцевой автодорогой. Взглянув на показания бензиномера, я чертыхнулся от злости. Бензина в баке оставалось минут на пять-десять езды. Этого вполне хватало, чтобы добраться до ближайшей автозаправочной станции, но, конечно же, не хватило бы для того, чтобы доехать до аэропорта. Пришлось мне все-таки завернуть на АЗС и только после этого, потеряв несколько драгоценных минут, отправляться в «Шереметьево-2».

В зал международного аэропорта я вбежал в самый последний момент перед окончанием регистрации на «Ту-154», отлетающий на Канарские острова.

«Поздно! Не успел», — корил я себя, провожая взглядом невысокого человека в лохматой шапке из белой шерсти, богатой дубленке коричневого цвета и невообразимых брюках в желтую клеточку, одним из последних проходившего таможенный досмотр. Он получил свои документы, вежливо раскланялся с контролером и, помахав рукой кому-то в зале, отправился в помещение, называемое служащими аэропорта «накопитель». Тут-то я его и опознал: это же Гвоздь, разрази меня гром!

— Гвоздь! — заорал я что было мочи, глядя в спину уходящему. Но тот даже не вздрогнул.

Нет, все-таки ошибся, подумалось мне. Это не он!

И тут он повернулся. Взглянул на меня. Узнал. Потом, как-то странно присев от неожиданности, сделал прыжок вперед и со всех ног помчался к эскалатору, взлетел по нему наверх и исчез где-то за поворотом.

А я все еще продолжал кричать:

— Вернись, сволочь! Я тебя все равно достану!

Однако все мои крики были гласом вопиющего в пустыне.

— Вам плохо? — спросил какой-то узкоглазый иностранец, проходивший мимо.

— Нет, мне хорошо! — огрызнулся я и вдруг расхохотался прямо ему в лицо, как безумный. Бедный японец, или, может быть, китаец, даже в сторону отпрыгнул от неожиданности.

А я, продолжая смеяться, безнадежно махнув рукой, вышел из здания аэропорта и направился к своей машине.

Только теперь я поверил словам Петровича. Конечно же, Гвоздю организовал отъезд за рубеж некто Вовчик из Талдома. Видимо, тот же Вовчик помог ему и деньги перевести в какой-нибудь зарубежный банк. Сам бы Гвоздь в жизни не решил всех этих проблем. И все-таки… Каков гусь этот Гвоздь! Всех обставил. Вот тебе и «тютя-матютя»! Вот тебе и недоумок! Нет, недооценил я этого человека, определенно недооценил.

А тем временем «Ту-154» с проходимцем Гвоздем на борту взлетал прямо над моей головой, словно в насмешку над всеми моими стараниями и страданиями. Нет, совершенно определенно, Гвоздя мне было уже не достать…

ОБ АВТОРЕ

Александр Знаменский — москвич. По образованию врач и журналист. Долгое время работал в военной печати. Был ответственным секретарем популярного журнала приключений и фантастики "Сокол". Является автором и соавтором многих романов и повестей, изданных как в нашей стране, так и за рубежом.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Александр Знаменский
Паразиты