Каменистый Артем

Безымянная империя. Дилогия

Артем Каменистый

Безымянная Империя. Дилогия

Время одиночек

Глава 1

Карету противно затрясло – верная примета, что выбрались за первую стену: здесь на строительстве воровали гораздо наглее, чем под боком у императора, и на брусчатке приходилось экономить. Дознаватели, не сговариваясь, синхронно ухватились за поручни: на местных колдобинах и в нормальном экипаже можно зубы растерять, а уж в тяжелой полицейской развалюхе и вовсе для этого дела все удобства – рессоры здесь явно чугунные. За окном промелькнул нефтяной фонарь, в его голубоватом, мерзком свете Сеул разглядел обитателей межстенья: парочку каких-то крайне подозрительных личностей в длиннополых пальто. Интересные такие пальтишки – знающие люди много чего под них припрятать могут. Не зря в них щеголяет половина королевской управы и городских воров. Первые режут вторых, вторые режут первых, в темноте да неразберихе иной раз свой своего на клинок сажает.

Младший дознаватель Риолин, по-мальчишески возбужденный от предвкушения знакомства с местом страшного преступления, нервно пробормотал:

– Можно смело останавливаться и хватать эту парочку – явно ворье законченное. Даже кареты нашей не боятся. Обнаглела шваль местная!

Нюхач Бигль, одной ногой уже пребывавший на пенсии, не разделял энтузиазма молодого сослуживца и благодушно протянул:

– Риолин, ну что вы в самом деле! Если человек ночью шатается меж стен, это еще не повод для ареста. Да и много тут разного народу… всех не допросить. Сейчас доберемся до места, а уж оттуда плясать будем, как положено. Вы уж поверьте моему носу: суета – делу помеха. Пусть об этих стража заботится – это ее работа, а мы своей дорогой едем, по своему делу.

Сеул покосился на Бигля с нескрываемым недоверием. Нюхача вытащили прямиком из-за праздничного стола – отмечалась помолвка дочери с писарем Гумби. Так и поволокли их обоих в карету – некого было искать в эту пору. Времени терять нельзя – Дербитто попусту шум не устроил бы, дело явно серьезное. Вином от парочки разило изрядно, а чахлый очкарик Гумби и вовсе сомлел: носом клюет. Если у кабака и впрямь дело непростое, то трудновато будет работать с такой командой. Ну какой толк от пьяного нюхача?

А будь дело простым, Дербитто не стал бы трубить тревогу, тем более через синь. Не паникер Дербитто и не дурак – дурак бы здесь столько лет не продержался. Или ворье в канаву пустит, или отставка пинком под зад – трудновато служить на такой тонкой грани.

Карета остановилась посреди моря света – не меньше сотни городских стражников оцепили трактир Пуго, и каждый при этом держал факел или трубку цветка Ноха.

Сеул, выбравшись из кареты, направился прямиком к сточной канаве – там у парочки тел, накрытых мешковиной, на корточках сидел Дербитто. Про начальника стражи местные поговаривали, что у него на затылке третий глаз, а возможно, и четвертый, что походило на правду: не раз воровской люд норовил ему железо меж лопаток сунуть, но никому это пока что не удалось. Вот и сейчас толстячок оправдал репутацию – не обернувшись на подходящего дознавателя, четко и громко произнес:

– Господин Сеул, осторожнее, пожалуйста. Перед этой бойней дождь хорошенько вычистил мостовую – старой грязи почти не осталось. Так что не затопчите следы. Хотя чего это я вас учу – сами получше моего знаете.

– Ох и кровищи тут! – выдохнул за спиной младший дознаватель.

– Риолин, просто пока постойте у кареты! – приказал Сеул. – Бигль, поработайте со следами, Гумби, записывай все и составляй карту места преступления. Начинай от двери трактира.

– Я бы посоветовал начинать отсюда, – предложил Дербитто. – Чем ближе к трактиру, тем больше следов… и тем интереснее они. Там все началось, а здесь все закончилось. И писать вам, ребятки, долго придется… очень долго. На каждого холодного, что здесь по округе валяются, по четыре бумаги положено – у вас ее может не хватить.

Сеул, встав у Дербитто за спиной, посмотрел, чем занимается глава стражи. Глава стражи занимался не очень эстетичным делом – внимательно разглядывал свежую коровью лепешку.

Дознаватель покачал головой:

– Ливень смел дневной мусор – что тут могла ночью делать корова?

– А кто их знает… коров… видать, дела были у нее свои… коровьи. Нам до ее дел особого интереса нет, а вот то, что она здесь нагадила, – это уже дело наше. Отменная улика… Взгляните, господин старший дознаватель: в дерьмо это наступил кто-то. Хорошо наступил, четко отпечатался – сапог отменно большого размера. Таких лап здесь немного, что сужает круг тех, кто способен был сотворить с этой лепешкой подобное. Мои ребятки были на месте чуть ли не через минуту, и не дураками оказались: успели до башни добежать, синь вытащили – у нас на каждой восьмой башне один колпак из учеников всегда дежурит. Так что город мы сразу прикрыли жестко. И знаете что? На внешних воротах схватили Пуго – бежал наш плут-трактирщик из города на ночь глядя… потянуло его в сельскую местность. И думается мне, что сапоги у нашего Пуго будут в навозе и крови: лапа у него – что у медведя матерого.

Сеул с подчеркнутым спокойствием поинтересовался:

– Дербитто, мне кажется, что городскую управу ваши подняли по тревоге не для того, чтобы мы тут навозом любовались. Я вижу там пару тел, и кажется мне, что это не пьяные у канавы прилегли, а все гораздо хуже. Раз нас притащили сюда, значит, с тихими этими не все ладно. Я, конечно, понимаю, что умерли они не своей смертью, но ради пары тихих сюда бы все живое не согнали.

– Тихих тут не пара… Вы, господин Сеул, еще в трактир не заходили. Но, в сущности, вы правы – я всю бучу поднял из-за этой парочки.

– Что не так с ними? Уж не принцев ли крови здесь прирезали?

– Хуже, господин Сеул, все намного хуже… Взгляните сами.

Дербитто потянул за холст, продемонстрировал дознавателю голову покойника, вернул грубую ткань на место – нечего толпе на такое дело таращиться, пусть даже толпа эта состоит из одних лишь стражников.

Сеулу резко поплохело, и поплохело сильно. Поджилки противно задрожали, а слюна во рту мгновенно стала какой-то кисловатой, с металлическим привкусом. И очень сильно захотелось в уборную. Еле слышно, почти беззвучно, шевельнул губами:

– Зайцы…

– Да, господин Сеул, они самые.

– Откуда… почему… Да что здесь вообще произошло?!

– Я бы и сам хотел это знать…

– Дербитто, это ваш район. И это моя ночь – я сегодня главный дознаватель по городу. Думаю, ты понимаешь, что это значит.

– Тут и дурак поймет – рассвет для нас может стать невеселым… И не только для нас… Оптом упакуют под холст всех, кто спрятаться не успел…

– А эти… эти… уже знают?

– Если и знают, то мне об этом неизвестно. Да и какая теперь разница?

– И правда… никакой. Свидетели есть?

– Нет, конечно, – все разбежались. И я их очень хорошо понимаю… сам поглядываю в сторону ворот…

– Дербитто, нет для нас ворот… На дне моря достанут теперь, если что… Ну что же… Давай к управе – поговорим с этим Пуго… для начала. Если повезет, то на нем вопрос и закроем. Посмотрим на его сапоги…

* * *

– Ты можешь молчать. Или можешь говорить – говорить взахлеб, вспоминая даже те свои паскудные прегрешения, о которых давно позабыл. Можешь звать на помощь. Можешь жаловаться. Можешь требовать, чтобы к тебе привели весь городской совет и всех шлюх, что отираются у второй стены, в придачу, – не вижу разницы между вашими толстяками и этими сифилитичными дамочками. Никто не придет, и никому не нужны твои жалкие жалобы. И сам ты никому не нужен. Все, что ты можешь теперь, – это выплевывать выбитые зубы и корчиться на полу, в луже крови, мочи и блевотины. Моча, блевотина и кровь будут твои собственные – никто здесь тебя этим дерьмом снабжать не станет. И никто – никто тебе не поможет. На тебя сейчас плевать всем – абсолютно всем. Плевать со всех восьмидесяти восьми башен первой стены. И со всех шпилей королевского замка – я и сам не помню, сколько их там, но достаточно много. Ты сидишь передо мною, потея от страха, но, по сути, тебя уже нет – ты никто, ты призрак, ты ошибка Судьбы, непонятно почему отравляющая воздух в этом подвале. Ты даже не умер – тебя попросту забыли еще до рождения твоего. Твое имя выкинули из памяти. А кто не выкинул – тот никогда его не станет вспоминать. А если и вспомнит, то вслух не произнесет. А если найдется тупой кретин, рискнувший произнести его вслух, то сделает это посреди пустыни, закопавшись поглубже в песок и уткнувшись своей тупой мордой в огромную пуховую подушку. И сделает это тишайшим шепотом. И как только он это сделает, то немедленно обмочится. Обмочится так, что на этом месте в пустыне потом возникнет оазис. Уж больно страшно будет твое поганое имечко вслух произносить. И знаешь, к чему я все это тебе, неродившемуся тухлому трупу, говорю? А к тому, что ты, по-моему, так и не понял, во что вляпался. Ты думаешь, это что-то, во что угодила твоя нога у твоего вонючего кабака, – лепешка, оставленная тощей полудохлой коровой. Жиденькая, тоненькая такая лепешка – ведь корова загибалась от язвы, жрала мало, а навоз ее был кровавым. Так думаешь? Если ты думаешь именно так, то мне тебя жаль. Ведь скоро, очень скоро от тебя останется такая же лепешка. Нет, даже пожиже и потоньше. Чахлая лужица блевотины, крови, соплей и дерьма. Вонючая лужица. Такая вонючая, что даже псы, отирающиеся у наружных ворот, будут от нее носы воротить.

Риолин, опрометчиво решив, что потенциальный подозреваемый теперь подавлен полностью и сейчас распоется соловьем, сделал паузу, переводя дух: весь этот монолог он произнес на одном дыхании.

Зря он это сделал – Пуго не из тех слабаков, кого можно запугать потоком пустых слов, причем слов дурацких, – он и сам умел делать это не хуже.

– Господин МЛАДШИЙ дознаватель, если вы намерены начинать мне зубы пересчитывать, то приступайте. Порченых половина, давно пора о новых подумать, да денег синь много запросит, а я не настолько богат, чтобы платить по их живодерским расценкам. С другой стороны, все, что у вас против меня есть, – это мой сапог, запачканный в крови и навозе. Так по таким «уликам» можно смело полгорода посадить в подвал, а вашу управу – так вообще в полном составе. Коровы, знаете ли, имеют обыкновение гадить где приспичит. И почти все они больные, уж даже не знаю почему. Пока своей смертью не сдохла, их гонят в любое время к бойне, и наружная стража этому не мешает. За пару медяков наружная стража не то что больную корову ночью пропустит, а банду черных некров, со всеми их гробами в придачу и тухлыми подругами. А еще есть целая куча относительно уважаемых горожан, которые поклянутся на могиле Первого Императора, что всю эту заваруху я просидел за своей стойкой, не высовывая носа. Я, знаете ли, заварушек перевидал немало и давно уяснил, что нос свой в таких случаях следует беречь. Так что уже завтра меня из вашей управы выпустят, и я прямиком пойду в городской совет. И рот там свой разину. И во рту моем внимательно пересчитают все отсутствующие зубы. Если и ошибутся при этом, то в большую сторону. И выставят вашей живодерне счет за каждый зуб. И счет будет такой, что на деньги эти я себе восемь полных челюстей поставлю с хорошими, крепкими зубами. И счет этот вы оплатите. Оплатите с радостью и с извинениями. И вы, господин МЛАДШИЙ дознаватель, извиняться будете в первых рядах. Извиняться искренне и с заискивающей улыбочкой. А те господа, что за нами через стену поглядывают, будут кивать при каждом вашем слове. А может, даже и в зад меня целовать при этом – все зависит от количества отсутствующих зубов.

– Как он о нас узнал? – вскинулся Дербитто. – Он что, где-то искусства нахватался?

Сеул, не отводя взгляда от допрашиваемого, тихо произнес:

– Да какая тут магия… на синь он явно не тянет. Стены подвала из серого песчаника, а камень Серисетия черен как смоль. Выделяется это окно, а Пуго не из тех идиотов, что дальше своего носа не видят. Да и не первый раз его допрашивают – этот плут с богатой биографией.

– Есть за что его прижать? И что значит «не первый раз»?

– Спорно. Уж за убийцу мы его точно не выдадим. Зайцам он не нужен, и домыслы наши им не нужны. Зайцам нужен убийца. Всем нужен убийца… настоящий убийца. Нет, этого Пуго мы никак не приплетем к делу… Он чист…

– По его роже этого не скажешь. Вид у нее такой, будто и она тоже ворованная. Тем более, говорите, привлекался.

– По архиву, был под следствием во время мятежа Гиора.

– Так там вроде пару зайцев тогда тоже прирезали – попали под горячую руку. Может, понравилось и решил продолжить?

– Тридцать лет без малого прошло. Ты думаешь, зайцы всерьез поверят, что этот жирный кабатчик своими пухлыми ручонками пустил кровь всей их стае?

– Я бы на их месте точно не поверил. Но убийцу-то надо выдавать. Рассвет уж скоро, а мы на месте топчемся. Может, того… при попытке к бегству его, а там бумагу состряпаем и сапоги его покажем. Сдается мне, кровь на них будет не только коровья.

– Дербитто, зайцев такой ерундой точно не обманешь. Они если захотят, то и труп допросят. Хорошо допросят. Труп все расскажет, да еще и пару песен споет… и спляшет при этом.

– Это если захотят допросить. Им же самим перед Лесом, думаю, теперь ответ держать. Может, сделают вид, что все хорошо, и примут нашего кабатчика как главную персону? На месте он был, в мятеже Гиора замарался, на улице крови и навоза нахватался, да и вообще морда у него воровская. Нас его труп устроит как ответ, может, и их тоже устроит?

– Не устроит… Нам нужно закрыть дело, а им нужна правда. И неплохо бы эту правду нам сейчас узнать. Пойдем, Дербитто, поговорим с этим плутом. Похоже уже, что не его допрашивают, а он допрос ведет… Ох и кретин наш Риолин…

– Молод он и глуп, улицы не видел – сразу видать паренька из чистой семейки. Он не пугает, а будто сказки читает сестрам на ночь. Куда ему с Пуго тягаться. Дело, конечно, не мое, но зря вы этого сопляка к Пуго послали.

– Не зря, Дербитто, не зря… Клиент должен расслабиться… хорошо расслабиться. Как расслабится – так и хватай его за шкуру… за мягкую, расслабленную шкуру…

Трактирщик, обернувшись на скрип отворяемой двери, осклабился:

– Здравствуйте, господин Дербитто. Вот беда-то какая: и вам эти заячьи тушки поспать не дали спокойно?

– И тебе привет… Пуго…

– Что, господин главный стражник, тоже мне будете страшные байки про оазисы мочи в пустыне рассказывать или, может, как честные люди поговорим? Хотя какие, в тухлую печень, могут быть честные люди в этом подвале в такую пору?

Стражник попробовал передвинуть табурет ближе к столу, но куда там – приколочено все к полу на совесть. Присел так, как смог, в отдалении, вздохнул:

– Бывают здесь честные, бывают – всех по себе не равняй.

– Если говорить по совести, то честнее меня человека между стенами нет – вы же знаете.

– Пуго, давай без шуток. Не станем время терять – до рассвета недолго осталось. Как рассветет, мы должны будем привести… или принести зайцам убийцу. И признаюсь честно – пока что лучше тебя мы никого на эту роль не нашли. Сам понимаешь…

– Да не дурак я, господин старший стражник, все понимаю. Но понимаю и то, что вам меня зайцам в любом виде не всучить. Не примут они такой гнилой товар. Вы гляньте на меня, внимательно гляньте – ну разве найдется в этом городе дуралей, что поверит, будто я, хорошо всем известный трактирщик Пуго, способен был из кучи зайцев нарезку сделать? Да такого дурака даже на смех поднимать не станут – ну что взять с убогого?

– Да все я понимаю. Но пойми и ты – рассвет на носу, а предъявлять нам некого. Совсем некого. Кроме тебя, конечно. Трактир твой? Твой. Сапог твой? Твой. В мятеже Гиора морда твоя засветилась? Засветилась. И после всего этого пойман ты был моими стражниками у внешних ворот. Куда это ты на ночь глядя из города подался? Уж не от правосудия ли скрыться хотел?

– Господин старший стражник, да вы бы на моем месте так же обхезались – и так же бежали за город, будто за вами дохлая теща некра с алебардой гонится. Тут и дурак поймет: надобно подальше быть от всего этого.

Сеул и в беседу не вмешивался, и не присел – мерным шагом прохаживался по периметру подвальной комнаты, заложив руки за спину. Даже не косился в сторону стола, но не упускал ни единого слова. Уловив в голосе задержанного нервные нотки, понял – тот не дурак и все понимает прекрасно. И понимает, на какой невесомой волосинке сейчас висит его судьба. Пытается казаться невозмутимым, но куда там… Да и поступки его… вроде глупой попытки покинуть город… Нервные поступки… Необдуманные… Пора.

Резко развернувшись к столу, Сеул четко, чеканя каждое слово, заявил:

– Сапоги ваши. Следы ваши. Кабак ваш. Бежать за город пытались вы. Кроме того, в вашем кабаке, в верхних комнатах, нашли немало интересного. К примеру, арбалет. Интересный такой арбалет. Такие легко спрятать под длиннополой курткой, а уж под бандитское пальто и вовсе два можно повесить. А на арбалете том приметное клеймо и вензель хозяина. Хозяина этого оружия уж давно в паре провинций обыскались. Серьезно искали – вдумчиво и настойчиво. А он вот где оказался – в столице, в вашем заведении. И все говорит о том, что не случайно туда забрел, а жил там не один день. И заметьте – арбалет скрытого ношения, как и те, из которых зайцев перещелкали. В подвале вашем комнатку нашли. Интересная такая комнатка с замаскированной дверью. А в комнатке той одиннадцать тюков с шегским сукном. Таможенного клейма на тюках нет. Вообще никакого клейма нет – будто ничьи они. А ведь подобный немаркированный товар – это серьезное преступление против казны.

Риолин, не выдержав перечисления всех гнусных тайн трактира Пуго, вскочил, чуть ли не умоляюще предложил:

– А давайте я ему все же зубы выбью?

– Сядьте, Риолин, – поморщился Сеул.

Пуго, воспользовавшись паузой, поспешно затараторил:

– Вообще-то заведение у меня давно уже не кабак, а трактир – уважаемый трактир. И раз стража на второй стене человека пропустила, значит, и мне не грех такого пускать. Комнаты мои наверху не грязные, клопов не держим. Шлюх тоже не пускаем – у меня приличное заведение. А в приличном заведении в вещах постояльца шариться не принято, так что найди вы там даже склад оружия для полного кавалерийского полка – это не ко мне претензия. А про сукно знать не знаю – я в подвал, кроме как вино проверять, не спускаюсь, не иначе как кто-то из слуг смошенничал, а может, и вовсе с давних времен лежит, еще до меня. До того как я трактир этот прикупил, там был знатный вертеп. И вообще, мы с вами люди не глупые, давайте уж напрямую – раз вы меня еще не придушили и не потащили к зайцам, значит, скорее всего, и не придушите. И сукно это вам вообще на хрен не надо, как и все остальное. Так чего вам от Пуго надобно?

– Правда нам нужна, правда. Вся правда. Все, что ты видел и чего не мог видеть. Вспомни все, вспомни даже, сколько мотыльков ночных кружило у лампы над дверями в кабак. Вспоминай все, с самого начала вспоминай. И рассказывай. Все до последнего слова. Даже не думай что– либо утаить, я это почувствую. И тогда ты умрешь. И труп твой отнесут зайцам. А потом… потом, возможно, умрем мы… и не только мы… И все из-за того, что ты решил скрыть одно-единственное слово. Надеюсь, ты не совершишь такой глупости. А теперь начинай…

– Господин, не знаю, как вас звать, с чего же тут начать…

– С начала начинай. С самого начала.

– Ну если с начала, то он мне сразу не понравился.

* * *

Этот парень не понравился трактирщику сразу. Пуго не первый день провел меж стен и местную публику знал от и до. Нет, парень точно не местный. В принципе это не беда: межстенье – это такое место, где народ вечно мечется от стены к стене, разбавляя этой суетой степенное существование коренных обитателей столичного пограничья. В заведении Пуго всем рады, главное – плати и не бей посуду. А если бьешь чью-то морду, то делай это на улице, за углом. Если вообще прирезать кого решил, так еще дальше отползай – нечего нюхачей на почтенный трактир наводить. Если повадится стража тут чес устраивать – того и гляди, репутацию потеряешь. А не будет репутации – так жить придется на меди: больше торговля пивом не принесет. Серебро – это серебро, его носят люди серьезные, и для них нужно место тихое, с соответствующей репутацией. Вот, например, как трактирчик Пуго. Достойнейшее заведение, полы чистые, столы вытерты, пиво разносит пара смазливых девиц, причем не шлюх, а серьезных девок: за зад ущипнуть попробуешь – можешь и схлопотать, а уж о большем и не мечтай. А самое главное – есть второй этаж, а уж там все вылизано до блеска, и платят не медью.

Серьезные люди туда за серьезными делами приходят. В другом месте за стеной может нюхач сидеть с писарем наготове, а у Пуго не так: у Пуго стены – это стены. И его стены тайны держать умеют. И за это Пуго платят серебром – за порядок и надежность. Если ты снял комнату у Пуго, ты временно стал хозяином маленького замка. Стены здесь тараном не прошибить: ори не ори – не услышит никто. На окнах литые решетки и внутренние ставни. Попасть наверх можно лишь через общий зал, пройдя по лестнице у всех на виду. Чужаку это не светит: день и ночь парочка слуг наготове. По трактиру работают, само собой, но главная задача для этих мордоворотов – разборки с нехорошими посетителями: один постоянно в зале дежурит для оперативного реагирования. Дебоширов они заранее примечают, глаз наметанный – оба в страже поработать успели. Да и сам Пуго хоть и немолод, но силу не растерял – мало кто на ногах больше минуты против него устоит. Удар такой, что хоть дрова им коли – кулак будто гиря. Справляются с проблемами здесь легко.

Днем, до закрытия ворот, в трактире случайного люда хватает. От ворот до ворот народ бегает, покуда светло, а жрать да пить надо – вот и забредают. Фазанов, фаршированных перепелиными языками, здесь не подадут, но зато навалят каши, жареных сосисок, жбан пива поставят – и все за пару медяков. А чего еще надо крестьянам да мелким торгашам?

Вечером ворота закрываются – и все, случайным людям тут делать больше нечего. Наступает время для обитателей межстенья. Чужаков нет – все свои. Тихо становится, спокойно. Зал полупустой. Обитатели верхних комнат спускаются, рассаживаются у столов вдоль стен, поодаль друг от друга, и шепчутся кучками о своих важных делах. Пара завсегдатаев трется у стойки перед Пуго, да порхает со снедью и питьем оставшаяся до закрытия служанка.

Обычный вечер.

А этот тип – необычный. Чужой он. Хрупкий, невысокий, бледный, глаза чистые, наивно-доверчивые, но с затаенной лукавинкой. Ну будто девка переодетая. Одежда хорошая – такие тряпки богатые студенты таскают. И капюшон на голову накинут – так ученики любят бродить… или мелочовка, до сини не доросшая. Студент? Или, может, маг-недоучка? И чего это его занесло сюда в такую пору?

Пуго подманил пальцем Суару. Служанка подскочила к стойке, выжидательно уставилась на хозяина.

– Ты этого хмыря в плаще знаешь?

– Нет, первый раз вообще вижу. Да и какой это хмырь – симпатичный мальчик.

– У, лярва! Об одном только думаешь! Что-то я смотрю, он пьет медленно, кружку ты ему не обновляешь.

– Так он вообще не пьет. Заказал, а не пьет. И не ест.

– Послали боги посетителя – он что, собрался над этой кружкой всю ночь трястись?

– Не знаю. Закрываемся же скоро. Спросить его, снимет ли он комнату?

– Я тебе дам спросить! Бегом на кухню, копуша, – Борт со своими дружками уже поглядывает косо на тебя. Небось ждут горячего!

Старуха Ниба стукнула о стойку кружкой:

– Плесни мне еще, Пуго, и не ругай девочку – она хорошая.

– А не много ли тебе будет?

– Жалко, что ли?

– Да чего мне пиво-то жалеть! И куда тебе только влазит, вся уже провоняла, да и опухла вон как – это у тебя почки уже от пива гниют.

– Пиво дырочку найдет. И вообще мне замуж уже точно не выходить – хочу и распухаю. Наливай давай.

Пуго, поднеся старухе новую кружку, тихо поинтересовался:

– Ниба, а что за мальчишка там сидит, не знаешь?

– Не, Пуго, первый раз его вижу. Вон на него Урций косится – может, знакомы?

– Не смеши – Урций вечно косится на всех, у кого есть яйца, а уж от такого смазливого юнца этот боров и вовсе в восторге. Не нравится мне этот парнишка.

– А мне нравится. Симпатичный он.

– И ты туда же, лярва старая.

– Сам ты лярва. А еще ты кастрат.

– Я бы тебе доказал обратное, будь ты лет на сто помоложе.

– Так я еще столько не прожила.

– Да что ты говоришь! А с виду не скажешь…

Ленивая перепалка привлекла внимание Гика. Жулик пододвинулся поближе, махнул кружкой:

– Ты, Ниба, у нас самая красивая – не слушай ты этого трактирщика, он давно женщин на пивную бочку променял. С чего вам этот малец так интересен стал?

– А ты его знаешь? – вопросом на вопрос ответил Пуго.

– Не сказать чтобы очень… Видел я его утром на рынке, что у ворот, о чем-то он там с Шугером трепался. И Шугер при этом выглядел очень заинтересованным – похоже, продавал этому юнцу что-то.

– Интересно – что?

– Шугер все, что хочешь, тебе продаст. Это же Шугер.

– Не мели ерунду. Шугер если продает, то не репу. Шугер оружием промышляет. Что хочешь тебе достанет – хоть армейское, хоть штучное.

– Так и я о том же: не о репе они трепались. Шугеру репа ни к чему. А парнишка на студентика похож. И по прикиду видно, что родители у него жирные. Но не столичные. Будь столичными – так не бродил бы между стенами, поближе к центру шатался. О чем такому неженке можно было с Шугером говорить? Ножичек, может, купить решил для неверной невесты… Небось и кошелек у него не пустой – к Шугеру с пустым подходить опасно. И вообще на девку похож: худосочный слишком. Пуго, если ты его на ночь выпрешь из кабака, ребятки на улице точно в темноте его за шалаву примут и за угол заволокут. Вот смеху-то будет, когда штаны стащат. Слушай, Пуго, а что за тело там, у лестницы, сидит. Вид у него – будто у гробовых дел мастера. Уж не некр ли он?

Пуго ответил не сразу – Гик, конечно, свой в доску, но язык при нем распускать не стоит. Да и было бы из-за чего – да, постоялец мрачноватый, но человек проверенный, и пакостей от него пока не было. Частенько здесь останавливается, да и друзья его тоже нередко заглядывают. И сам он, и друзья его – все люди благородные, платят исправно, серебром платят и сверху не забывают добавить, отблагодарить. Мрачноватые, конечно, люди и немногословные – даже имен своих никогда не называли. Ну так молчание – это не грех. И на одно лицо все – видать, это семейное дело, не иначе как братья. А уж гробовщики они или некры – это их дело, Пуго в дела постояльцев носа не совал. Нос беречь надо.

– А если и некр, тебе-то какое дело?

– Мне? Мне – совсем никакого.

– Вот и помалкивай. Постоялец этот – человек тихий, но что-то мне говорит, что разозлиться может вмиг. А это нехорошо будет.

– Да уж, бугай знатный. Я его, кстати, вчера видал за заставой. Он чего-то топал к мельнице, вниз.

– Раз топал, значит, надо ему было – ты что-то много болтаешь сегодня.

– Так день хороший – погодка загляденье, душа прямо поет.

– Угу. Полдня дождь шпарил, только сейчас утих. Шутник ты у нас.

Дверь трактира распахнулась резко – будто ногой открыли. Заплясали огоньки светильников, ноздри защекотала влага свежего уличного воздуха.

– Это что за свинья там копытом двери распахивать повадилась? – угрожающе поинтересовался Пуго.

«Свиней» оказалось две. Точнее, двое. Да и не свиней вовсе. Глянув на вошедших посетителей, Пуго прикусил язык. Эх, сразу видно почтеннейшую публику. Ну а что до дверей – так хоть головой рогатой их открывай, им хуже не станет. Двери в кабаке хорошие, крепкие. Вот кто его за язык тянул? Сколько лет прожил, а не научился за словами своими присматривать.

Изучив парочку повнимательнее, Пуго и вовсе насторожился. Одного странного посетителя он еще стерпит, но трое – уж явно перебор: что-то тут сегодня не так. Нет, эти на смазливых юнцов не походили – высоченные, стоят ровно, будто бревна. Не атлеты – хрупковаты, но хрупкость обманчива, будто тонкое тело диких котов. И морды такие же вытянутые и бледные, будто у того парнишки. Да и не морды, а лица. Причем лица ухоженные и также прикрытые капюшонами, надвинутыми на лоб пониже. Одень в платье – и за баб сойдут. Получатся высоченные, плечистые бабы с узкими задницами. Откуда они все тут ночью появились?

Сняв с гвоздика полотенце, Пуго принялся вытирать руки, демонстрируя посетителям готовность к обслуживанию. Посетители на него даже не покосились – так и стояли, внимательно изучая зал. Глянув туда же, Пуго увидел, как черный постоялец еле заметно кивнул. Ах вот оно что – дела у него с этой парочкой. Ну раз дела, то, значит, все нормально и зашли они не случайно. А что до вида их странноватого – так это не его, трактирщика, дело. Дела постояльцев – это свято: пусть хоть с демонами якшаются, лишь бы серебро платили.

Рано Пуго расслабился: загадочный парень не зря его настораживал.

«Студент» встал.

Нет, не встал – будто пружина распрямилась или на тугом луке лопнула тетива. Красиво встал – будто танцор или опытный фехтовальщик. Скользнул вбок из-за стола, единым движением распахивая плащ. Голосом чистым и мелодичным звонко произнес:

– Сидите на месте – и никто больше не пострадает.

Пуго внезапно понял: сиди не сиди – сейчас репутация его трактира пострадает серьезно.

Пуго не ошибся.

Из-под плаща парнишка выхватил два арбалета. Не армейские двужильные монстры, какими кирасу навылет прошибают, а так себе – арбалетишки. Такие таскают хлыщи из управы да ворье понаглее. Если взвести на совесть, то плечи чуть ли не до ложа складываются, и при желании такую дуру даже в рукав можно запихать. Стреляет недалеко, да и попасть трудновато, но шагов за десять – двадцать достать можно.

Так вот что этот четырежды проклятый юнец у Шугера покупал…

Рассказывать в подвале управы приходилось медленно, вспоминая все подробности, а на деле происходило все быстро – невероятно быстро. Сердце не успело четыре раза стукнуть с того момента, как парнишка выскочил из-за стола, а пальцы уже утопили скобы – «студентик» выстрелил с двух рук.

Парочка новых посетителей на месте тоже не стояла – ребятки явно битые жизнью, отпрыгнули от дверей, будто блудливые коты, застигнутые в чулане за пожиранием сметаны. Но куда ты спрячешься от арбалета, если до стрелка неполный десяток шагов?

Арбалеты стукнули одновременно, подпрыгнули в руках от отдачи. Короткие, толстые болты с чавканьем ударили в живую плоть – оба упали синхронно, один тонко, по-женски, вскрикнул. Убили или нет – неясно, но уж не задели точно: всем телом бедолаги приняли сталь, оба не смогли от ударов на ногах устоять.

К пареньку от лестницы ринулся Хоги. Вовремя ринулся: арбалеты разряжены, перезаряжать их очень долго теперь, а в рукопашной у этого стрелка шансов нет – Хоги что кабан-переросток, тупо в доски втопчет полдюжины таких молокососов и не заметит.

Не втоптал.

Парень откинул разряженное оружие, полуобернулся на месте, взмахом руки встретил надвигающийся живой таран, даже не ударил – а так, прикоснулся к лицу. И случилось чудо: ноги громилы оторвались от пола, Хоги пролетел через стол, впечатался головой в стойку, на этом его полет прекратился. И вообще – на сегодня рабочий день Хоги закончился.

Пуго остановил свою руку, тянущуюся за дубинкой. Нет, не стоит этого делать. Палка, залитая свинцом, – аргумент в спорных вопросах неплохой, но не в этот раз. С этим пареньком лучше не связываться – забьет эту палку тебе в такое место, что доктор неделю искать будет.

Вот каналья, а казался таким милым!

– Вам же сказано – сидите на месте, и все будет хорошо, – нервно произнес парень. – Сейчас я выйду – и можете звать стражу.

Через весь зал пролетел стол, сбив по пути пару светильников. Добротный стол из двупальцевых досок – за таким сразу десяток пировать может. Такой от пола оторвать и втроем нелегко, а уж заставить летать и вовсе не получится.

Но у этого постояльца получилось.

Паренек, ловко увернувшись от пролетевшего предмета мебели, посмотрел в сторону «гробовщика» чуток озадаченно, нервно выкрикнул:

– Стой! Я не хочу тебя убивать! Мне нужны были только они – я сейчас уйду!

С таким же успехом мог и со стеной поговорить: черный громила не ответил, молча попер вперед. Не торопясь пошел – не так, как кретин Хоги. Уверенно пошел – отшвыривая с пути перевернутые табуреты и перешагивая через лужи горящего масла, что пролилось из светильников. Дойдет и убьет. Голыми руками убьет.

Три трупа за вечер – репутации трактира хана.

Дальше Пуго на некоторое время отключился. А как не отключишься, если в твоем заведении вдруг ударил гром. Настоящий гром – будто молния над ухом сверкнула. Вроде бы перед этим громом парнишка как-то хитро крутанулся и вроде бы махнул рукой как-то нехорошо. А может, и не было этого. Трудно вспоминать – уж больно сильно громыхнуло. И отбросило Пуго назад, на спину, а там он уже не мог ничего видеть – стойка мешала.

Грохнуло второй раз, яркая вспышка ударила по глазам, заставила зажмуриться. Из пивной бочки вырвало кран, холодная струя ударила прямо в лицо. Как раз кстати – сделав хороший глоток, Пуго рискнул приподняться.

В зале было темновато: все светильники поразбивало. У стены и по центру разгоралось разлитое масло, в его пламени Пуго разглядел тело черного постояльца. Пуго сразу понял – он мертв. Ну не может человек дымиться, будто сырое полено в очаге, и быть при этом живым. Да и запашок очень нехороший – будто цыпленка в огне спалили.

В дверях толкались разбегающиеся посетители и постояльцы. На такой фейерверк стража быстро пожалует, а со стражей народ местный общаться не любил. А Пуго куда деваться? Не бежать же – заведение-то его… так что не было печали…

Выбравшись из-за стойки, Пуго сорвал с ближайшего окна занавеску, подержал ее под струей хлещущего пива, кинулся забивать пламя, пока пожар тут не уничтожил то, что пощадил проклятый мальчишка. Огонь уже успел разгореться и ушел неохотно, заставив Пуго от души надышаться едким дымом.

Убедившись, что языков пламени больше нет, Пуго отбросил занавеску, кашляя и умываясь слезами, вырвался на улицу. Согнулся на крыльце чуть ли не вдвое, закашлялся еще сильнее, пытаясь прочистить легкие. Желудок тут же скрутило судорогой. Инстинктивно, стараясь не наблевать у дверей своего заведения, Пуго просеменил вперед, склонился над сточной канавой – и только тут разрешил утробе очиститься.

Отплевываясь, распрямился, покосился влево. Ну что за день – угораздило его именно сюда блевать приползти! Репутации трактира и так хана пришла, лужа блевотины у дверей дела бы уже не ухудшила.

Оба посетителя, заработавшие стрелы в первые мгновения заварухи, лежали у канавы. Один был мертв – не может человек остаться живым, если ему пробило голову. Второй, очевидно, сумел дотащить его сюда, несмотря на свою рану. Но здесь его силы иссякли – уложив голову убитого себе на колени, мужчина плакал. Плакал страшно – с хрипом, с кровавой пеной. Так плачут перед уходом – умирая.

Страшный плач.

По мостовой зацокали подкованные сапоги – к умирающему и мертвому подошел убийца. Остановившись возле канавы, в шаге от своих жертв, парень бледно улыбнулся и нежным, тихим голосом спросил:

– Элмарен, ты узнаешь меня?

Умирающий с трудом приподнял голову, глянул слепо, непонимающе.

– Вижу, что не узнал. Посмотри внимательнее.

Убийца наклонился, отбросил капюшон, рассыпав по плечам водопад длинных светлых волос.

– Посмотри. Хорошо посмотри. Ты умираешь, но там, куда ты попадешь, ты должен помнить о том, кто тебя туда отправил. И ты будешь знать, что это только начало.

Элмарен дернулся, упал на бок, захрипел, с неописуемым ужасом глядя на убийцу, с натугой простонал:

– Хэ… Хе… Хэеллен… отродье… ты-ы-ы…

Стон перешел в бульканье, изо рта хлынула кровь, началась агония.

Убийца, вернув капюшон на голову, будто в воздухе растворился. Исчез во тьме. Дело это нехитрое – ведь фонарь над входом тоже разбило, а из-за туч ни звезды, ни луна, ни Шрам не достанут.

Пуго и сам не понял, что его дернуло шагнуть лишних два шага и склониться над телами. Наверное, интуиция. Не так выглядели эти парни, не так. Не бывало здесь таких никогда. Не то с ними что-то… совсем не то…

Потянувшись к умирающему, медленно поднял капюшон. Не веря своим глазам, крепко зажмурился, взглянул еще раз. Убедившись, что зрение не обманывает, нервно икнул, на грани слышимости потрясенно прошептал:

– Зайцы… мать их… Зайцы… Хана мне теперь…

Встав, Пуго, шатаясь, потопал в сторону ворот. Он, конечно, не надеялся, что сможет уйти из города. Не уйти ему – его же первого искать теперь начнут. Трактир, будь он неладен… Но и оставаться здесь он тоже не мог.

Надо делать хоть что-то. Нельзя стоять на месте. Нельзя. Плохое это место.

* * *

Тихо журчит вода под старой мельницей. Рабочие сняли с колеса лопасти, а новых не поставили. Незачем ставить – река здесь обмелела, ушла в новое русло. Там теперь строят другую мельницу, получше старой. А сюда никто и не заглядывает, тем более ночью, в предрассветный час, когда вся нечисть озверело ищет добычу, спеша насытиться перед дневной спячкой. А ведь в омутах под мельницами много чего нехорошего прятаться может.

Плохое место. Если бы кто-то в эту пору проходил мимо, то сам убедился бы в этом. Из окон и щелей струится мерзкий синий свет, внутри что-то потрескивает, и кто-то бубнит на неизвестном языке.

Не иначе некры какую-то гнусность творят.

– Целое стало меньше.

– Мы ощутили потерю.

– Наша часть и так мала, а теперь стала еще меньше. Нам больно.

– Твоя боль – боль части и целого. Мне больно вместе с тобой.

– Целое, впусти часть со мной, дай мне прикоснуться. Издалека прикоснуться. Почувствовать.

– Тебе не дадут это осуществить. Ты потеряешь себя в целом. Твоя миссия как части еще не окончилась. Крепись и приблизь миг единения.

– Мне трудно. Но я сделаю все, чтобы объединить часть с целым.

– Найди того, кто сделал целое меньше. И прекрати его существование.

– Мы прервем его существование. Никто не должен делать целое меньше, даже если это часть.

– Целое имеет еще одно дело. Целое посмотрело все, что видело наше новое око. Целое нашло странное.

– Если часть должна знать, что это, то часть готова слушать про странное.

– Око сделало съемку Южного материка.

– Око делало то, что должно было делать. Мы должны сделать материк своим сейчас. И частью целого потом.

– Да, часть, око делало то, что должно было делать. И око нашло радиосигналы в дециметровом диапазоне. Источник сигнала был на Южном материке.

– Око нашло странное.

– Око нашло странное. Око сделало снимки места, откуда излучался сигнал. Око нашло там много странного. Такого странного мы еще не видели. Почувствуй то, что видело целое. Издалека почувствуй. Не приближайся.

– Целое, я хочу стать ближе.

– Терпи. Миг единения еще не настал. Смотри все.

– Я вижу. И мне хорошо. Я чувствую восторг. Я почти прикоснулся к целому.

– Целое ослабляет контакт. Целое недовольно. Часть не должна так сильно хотеть раствориться в целом. Это может мешать нашему делу.

– Целое, это не помешает нашему делу. Часть будет стараться приблизить миг единения.

– Целое верит. Целое показало части все странное, что видело око на Южном материке.

– Часть видит странное.

– Часть должна прийти на это место. Часть должна изучить это странное. И часть должна прекратить существование странного, если оно мешает нашему делу. Если странное не станет понятным – тоже прекратить. Непонятное опасно.

– Да, целое, часть готова.

– Прерываю контакт.

Синее мерцание померкло, рассыпалось жалкими искрами, потухшими почти сразу. Черный человек вышел из здания мельницы. Посмотрел наверх, в сторону городской стены. Скоро рассвет, ворота откроют, и он пройдет в город, растворившись в толпе крестьян и торговцев. И найдет там того, кто сделал целое меньше.

И прервет его существование.

Глава 2

Этот самец был хитер. Очень хитер. Но Тим тоже не дурак – нет в степи такой антилопы, что сможет его перехитрить. Да и не настолько хитер вожак этой маленькой стайки, раз приперся под самое становище, – похитрее козлы бывают. Грех упускать такой момент – и такие рога.

Рога отменные. Причем оба. У антилоп вечная проблема с ними – как брачный период, так ломают их друг о дружку. Тупые создания: лупят по крепким лбам. Часами стучат, покуда у кого-то из противников не помутится в глазах или рог наконец не сломается. Хотя в этом свой резон – в таком бою антилопы не убивают друг друга, не ослабляют популяцию. Но и сломанный рог не отрастает. А если сломал оба, то все – уже не самец. Таких выгоняют из стада, и долго подобные одиночки потом не живут. И верно – нечего плохими генами засорять популяцию. Стаду нужны самцы с крепкими рогами, чтобы любому хищнику можно было бока пропороть.

Раз этот самец дожил до таких лет и сохранил оба, значит, они у него крепкие. А учитывая их длину, ох и замечательный лук выйдет. Нет, этот лук, конечно, тоже неплох. Но он старый – дедовский, не свой. Настоящий мужчина должен принести мастеру все свое, добытое своими руками. И Тим это сделает.

Шарка мысли о генетике и регулировании развития популяции копытных не волновали. Что с него взять – обычный степной мальчишка. Горящими глазами косясь в сторону стайки, он выдохнул:

– Тим! Рога! Хорошие рога!

– Хорошие рога, – согласился Тим. – Давай догоняй. Я сниму его на скаку.

Жизнь на равнинах, среди кочевников, научила местное зверье опасаться человека. Даже самая глупая тварь знала, на что способен лук в руках этих голокожих обезьян. Антилопы держались подальше от мест, где охотник может подкрасться на расстояние выстрела. Хотя если не торопиться, то можно змеей проползти по траве и, вскочив, подбить зверя чуть ли не в упор.

Но сегодня Тим не хитрил – не тот случай. Эти рога он возьмет в честном поединке, дав добыче шанс на спасение. Шанс, честно говоря, слабый, но все же шанс.

Кунар пошел галопом чуть ли не с места – умному коню хватило легкого понукания. Хороший у Тима конь, а ведь как смеялись над мальчишкой, умолявшим не резать неказистого жеребенка. И ведь отбил его, не дал тронуть. И что? Выросло из корявого создания чудо степное – длинноногое, гибкое, глазастое, проворное словно ветер. Догнать Кунара лишь стрела может, да и то не всякая. Старики плевались, шептали о демонах, выкормивших скакуна кровью матери. Мужчины помоложе относились к Кунару более прагматично, таская к нему лучших кобыл, чтобы поднять новую породу. А уж молочной соской выкармливал Тим осиротевшего еще до рождения жеребенка или кровью кобылы-матери – их волновало мало.

Вожак антилопьей семейки рванул с места, будто заяц. Хорошо пошел – такого попробуй догони. Будь у Тима простой конь – не догнал бы, конечно, но ведь несет его Кунар, а от Кунара не уйти. Ближе, ближе, еще ближе… Беременная самка отстала, испуганно шарахнулась в сторону. Беги, дура, – не нужна ты Тиму. Да и позорно такую добычу брать – разве что от голода умирая. Но голодом и не пахнет – уж мяса накхам всегда хватало.

Тим сжал ноги, давлением колена заставляя Кунара пойти правее. Умный конь отреагировал мгновенно, пошел куда попросили, подставляя дичь под выстрел. Подцепить кольцом тугую жильную тетиву, отвести назад, под самое ухо, развести пальцы… Широкий охотничий срез ударил вожака антилопьей семейки прямо под затылок. Замечательный выстрел – после такого не надо гоняться за подранком.

Козел перекатился через голову, забил копытами, захрипел. Подскакав к нему, Тим осадил коня, потянулся за мечом, но отдернул руку – добивать добычу уже не надо.

Шарк даже на такой короткой дистанции ухитрился отстать прилично, но зрение у степняков орлиное – ни одной подробности охоты не упустил:

– Тим! Хороший выстрел! Ты ему чуть голову не отрезал стрелой! Можно я наберу крови?

– Можно, – разрешил Тим.

– Я рога тогда сам сниму. И печень вырежу, можно?

– Сколько тебе говорить, чтобы не жрал сырую печень. Сожрут тебя черви потом.

– А твой отец говорил, что у антилоп печень не червивая. Он говорил, что у медведей много глистов и у свиней.

– Не мог мой отец сказать такое.

– Я все не помню. Да и что это за черви, которых не видно? Если я не вижу в печени глистов, значит, их там нет.

– Так же говорил твой брат. А потом его утробу уксусом со жженой кровохлебкой заливали. И выманивали червя молоком и медом. Червь так и не вылез – и убил твоего брата.

– Неправда! Вылез! Начал вылезать! У Кумби не хватило терпения, и он закрыл рот. Откусил от червя голову и кусок тела длиной в две руки. А остальное извивалось от боли внутри брата, пока Кумби не умер.

– Вот и тебя ждет такое.

Шарк, подставляя ладони под рану, начал хлебать кровь. Все, что проливалось мимо, шло в плоскую кожаную чашу. Наполнив ее до краев, мальчишка протянул сосуд Тиму. Тот спешить не стал – достал крошечную коробочку, заполненную солью и степным перцем, приправил напиток, начал пить не торопясь, не покидая седла, держа чашу в левой руке.

Шарк, занявшись разделкой туши, не унимался:

– Как такой большой червяк мог вырасти из маленького кусочка печени?

– Это не из печени, это твой брат руки перед едой от навоза не отмыл. И подцепил глиста от коровы или лошади.

– Тим, ты сильный воин, но говоришь, как твой странный отец. Вроде бы слова понятны все, но что говоришь – не понять. Как может от навоза в животе завестись червяк длиной в десять рук?

Тим вздохнул: любознательный мальчишка никак не успокаивался. Вот попробуй полудикому одиннадцатилетнему накху объяснить особенности жизненного цикла кишечных паразитов. Это же степняки – большинство не знает, что из одинокого семечка вырастает дерево. А те, кто знают, знают только потому, что не кочуют, а живут в становище. В становище все не так, как в кочевьях, – в становище есть огороды и даже поля со злаками. Конечно, земледелие на примитивном уровне и все равно закупать почти все зерно приходится на побережье, но все же объяснить пацану из становища, что из невидимого зернышка вырастает страшный червь, было бы попроще.

Кунар первый почуял приближение всадников, повернул голову в сторону кургана. Тим, доверяя чутью коня, обернулся туда же, руку автоматически послал поближе к колчану. Если что – бросит чашу и успеет выпустить стрелу за три удара сердца.

Из-за старого кургана показалась четверка всадников. Еще не видя лиц, Тим понял – это родственные накхи. С виду все кочевники одинаковы, но это для дураков с побережья. На деле между ними великое множество различий. У каждого рода своя система бляшек на конской сбруе, разная высота закатанных полей у шапочек и шлемов; гириты под уздечку вешают связки крысиных хвостов, оламеки туда же цепляют скальпы врагов, и так далее. Опытному взгляду достаточно мгновения, чтобы определить, кто ты такой.

Разглядев лица, Тим узнал лишь одного: молодой мужчина – из того кочевья, что пришло к становищу вчера, остальные – дети не старше Шарка. Кочевье невеликое – и полусотни народа не наберется взрослого. Пощипали их где-то на востоке оламекские волки-воины, теперь, говорят, сливаться они думают с кем-нибудь, покуда род опять не окрепнет.

Странно, что уже взрослый воин с детворой якшается, – не по возрасту ему наставником мелочи быть, да еще и трех сразу. Ну да в чужом роду, может, и порядки свои.

Четверка осадила коней перед Тимом, закружила вокруг хороводом. Мальчишки презрительно цокали и сплевывали под копыта коня, мужчина гонял коня молча, бросая на Тима злобные взгляды. Тот и ухом не повел на угрожающую пляску степняков – продолжал осушать чашу, флегматично поглядывая в сторону кургана.

Покружив с минуту, мужчина решил, что ритуал демонстрации собственной крутости можно считать законченным. Не настолько велика добыча, чтобы, привлекая к себе удачу парочки ребят, кружить вокруг них четверть часа. Такая антилопа – добыча хорошая, но не знатная, хватит и минуты ритуальной карусели, если ты, конечно, не излишне суеверен.

Осадив коня, мужчина произнес:

– Я – Норг из рода Шулаков, сын Инина из рода Шулаков, что погиб от собак-оламеков, и мать моя Гнира из рода Ликадов, здравствует и поныне, выносив четырнадцать детей и вырастив четверых. Это мои младшие кунаки: Бирго, Анахем и Пивисар.

Тим, допив кровь, взмахнул чашей, стряхивая последние капли, спрятал в седельную сумку, сложил руки на луке седла, степенно представился:

– Я – Тимур из рода Ликадов, сын Сергея, что небесный безродный, здравствует и поныне; мать моя Энеяна из рода Ликадов, выносила шесть детей, вырастила одного, умерла при родах. Это мой младший кунак Шарк.

Норг осклабился:

– Я слышал о тебе, Тимур. Это правда, что твой отец пришел с неба, а твой конь может обогнать стрелу?

– Да. Отец мой явился с неба. Кунар – мой конь, он быстр, и стрелу, думаю, может, и обгонит. Не хочется мне этого проверять – ведь может и не обогнать.

Степняки дружно заржали – столь простые шутки им нравились.

– А правду говорят, что вы пришли, чтобы слиться с родом Ликадов?

– Да, Тимур, правда. Нас мало, наши мужчины изранены, мы не можем кочевать сами. Нас так мало, что даже мне приходится делить степь с тремя младшими кунаками сразу. Говорят, твой конь – нерожденный? Это тоже правда?

– Правда, – кивнул Тим.

– Как это может быть?! – с суеверным опасением поинтересовался Норг.

– Мать Кунара погибла: в нее попала стрела при набеге оламеков. Я увидел, что ее брюхо шевелится, и разрезал его, вытащил жеребенка. Потом сам его выкармливал несколько дней, пока он не окреп и не стал бегать за кобылой-кормилицей.

– Ты очень хитрый, раз в неродившемся жеребенке разглядел такого коня. Ты покажешь нам место, где твой отец сошел с небес?

– Мне надо закончить с этой антилопой. Я взял ее из-за рогов, но бросать мясо не стоит тоже.

– Конечно, – кивнул Норг. – Мои кунаки помогут разделать тушу, и потом мы можем посмотреть на то место.

– Хорошо, – согласился Тим. – Но поспешите: нам до того места добираться придется час. У вас лошади уставшие.

Мальчишки, спешившись, повытаскивали ножи, принялись помогать Шарку. Глядя, как они жадно жрут печень, Тим поморщился, но ничего не сказал.

На вторую лекцию о паразитах его не хватило.

* * *

Анахем, склонившись, изучил следы, удивленно заявил:

– Это человек! Тут пешком прошел человек!

– Тебя не спрашивают, кто прошел, все и сами видят, – одернул мальца Норг.

Тим, покосившись на воина, заметил в его глазах неуверенность. И в самом деле трудно поверить, что кто-то по степи своими ногами может передвигаться. Если ребенок здесь пошел – это еще не радость, радость – когда начинает в седле держаться. Все – этот младенец уже настоящий ребенок, его вырастили. Теперь несколько лет – и в кунаки пойдет.

Страшное наказание – это когда тебя отвозят в сухую степь и бросают там одного, без коня. Тот, у кого нет коня, уже не степняк. Он – вне закона. Не доберется до него стрела кочевника, так хищники догонят. Конь и человек в степи – это две половинки единого целого, разделять их нельзя.

Норг обернулся:

– Тимур, мне жаль такое спрашивать, но не изгоняли ли у вас из рода кого-нибудь недавно?

– Нет, Норг, не было такого. И я не слышал, чтобы это было у соседей.

– Они могли молчать о таком позоре.

– Могли.

– Тимур, трава еще шевелится, он ходил здесь недавно, мы его быстро догоним и принесем в становище его голову.

– Я не вижу у тебя знаков посвящения. Ты – не воин. И я не воин. А это – всего лишь младшие кунаки.

– Если ты не воин, то почему у тебя есть меч?

– Я снял этот меч с врага. Убил врага сам. Меч врага – мой меч: мое право.

Норг презрительно сплюнул:

– Тимур, и ты, такой грозный убийца, испугался пешего? Не бойся – твой быстрый конь, если сильно постарается, унесет тебя от него. Ведь этот изгой – пеший.

Кунаки Норга обидно заржали. Но Тимура этим не пронять:

– Норг, твои слова меня не заставят делать глупое дело. Если у этого человека есть лук, он может ранить или убить младших кунаков. Подумай о таком позоре.

– Я подумал. Наш род теперь слаб. Если принесем голову этого изгоя, покажем, что мы – не грязь под копытами оламеков. Это согреет сердца сородичей. Старики скажут, что род не угас. Он расцветает вместе с нашим взрослением. А ты можешь идти за нами. Посмотришь издалека.

– Это твой выбор, Норг. Но все же побереги кунаков.

– Я так и сделаю. Они пойдут за мной – я первым встречу этого изгоя.

Четверка накхов-шулаков рванула по следу. Шарк, посмотрев им вслед, жалобно прогудел:

– Теперь они убьют изгоя сами – и станут говорить всем, что мы испугались.

– Шулак – люди глупые и завистливые. Какие бы подвиги мы ни совершили, всегда найдутся злые языки, которые будут говорить плохое. Так что не обращай внимания на молву.

– Все равно мне обидно будет.

– Норгу голова изгоя нужнее. Он из Шулаков, а у тех принято на уздечку подвязывать узелок из волос убитого врага. У Норга нет ни одного такого узелка, а он уже созрел для воинства. Его это тяготит. А мне этого не нужно.

– Тебе хорошо говорить – ты убил зимой двух оламеков и привел их коней. А я когда смогу убить своего первого врага?

– Рано тебе еще.

– Ты всегда так говоришь. Тим, мы останемся или пойдем следом?

– Мы пойдем за ними. Нам все равно туда идти.

– Зачем?

– Шарк, не будь глупцом. Мы обещали им показать место, где мой отец сошел с неба. След ведет как раз туда.

* * *

К Мокрому урочищу Тим и Шарк добрались через час. Ровная, как лепешка, степь здесь изменяла себе: сваливалась вниз, в плоскую долину. На дне ее сочился крошечный ручеек, не пересыхавший даже летом; правда, местами он исчезал полностью, прячась под землю. Далеко внизу вдоль русла протянулась серия крошечных озер – туда пастухи любили гонять стада на водопой, там же частенько останавливались проходящие кочевья накхов.

А сюда люди забредали нечасто – среди кустарников и деревьев трудно пасти скот, да и дикие собаки со всеми удобствами воруют здесь молодняк. Почва каменистая, трава скудная – нечего тут делать степнякам.

Тим подъехал к хвосту установки, остановился в десятке шагов. Ему нравилось смотреть на эту гору исковерканного металла – несмотря на сильные повреждения, часть металлической птицы выглядела будто кусок тела настоящей, живой птицы. Только птицы огромной. Страшно представить, какая сила поднимала все это сооружение в небо, и ту кузню, где выковали такую огромную штуку.

Шарк, очевидно, мыслил схожим образом.

– Тим, а скажи правду – твоего отца и всех ваших сородичей великаны сбросили с небес?

– Почему ты такое подумал?

– Ну сам посмотри – это какой горн должен быть, чтобы такие куски металла вместил. И какая наковальня. И молот. Человек такое не выкует. Только великан.

– Это не выковывали. Этот вообще не железо.

– Я знаю. Волшебный металл. Красивый, но плохой. Не годится ни на оружие, ни на доспехи.

– Хватит язык чесать, едем дальше.

Тим направился вниз. Путь его пролегал параллельно той тропе, которую, умирая, проделала рукотворная птица. Мокедо рассказывал, что они долго кружили над степью в поисках удобного места для посадки. Мокедо не хотел сажать сюда машину, но командир экипажа решил иначе. Рассказывая об этом, Мокедо всегда сожалел, что не смог его отговорить – может быть, таинственный командир установки выжил бы.

Командир погиб сразу, когда машина, ударившись о землю, лишилась хвоста и керамического щита. Установка, скользя вниз по склону, снесла несколько деревьев, ствол одного из них пробил днище под кабиной и угодил прямиком в живот командиру. Все это происходило так быстро, что тело разорвало простой древесиной – Тиму всегда было непросто представлять этот момент. Броня, защищавшая экипаж от холода космоса и огня возмущенной атмосферы, легко сдалась перед степным деревцем.

Шарк, дурачась, попробовал направить лошадь на оторвавшееся крыло, но животное фыркнуло и заупрямилось – не желало наступать на сомнительную поверхность.

– Не надо туда коня заводить, – предостерег Тим. – Крыло пустое внутри, металл тонкий и изодранный от удара, может не выдержать. Если копыто провалится, твоя лошадь сломает ногу.

Кунак шарахнулся назад: если он лишится лошади, Тим поступит с ним сурово. Запросто может пешком погнать до становища, да еще и палкой при этом подгонять. Такой позор смыть будет непросто.

Фюзеляж, лишившись крыльев, скользил еще долго, остановившись лишь на дне долины. Внизу он к тому же перевернулся и последние метры прошел боком, нагребая перед собой содранный дерн и кустарник. Ручей по весне и после ливней разливался хорошо и за эти годы нагреб на останки орбитального челнока немало своего мусора. Фюзеляж превратился в основу настоящей дамбы, запрудив русло. За ним теперь синело маленькое озеро.

На его берегу Тим разглядел первое тело.

Приподнялся в стременах, напряженно всмотрелся, углядел синюю кунаковскую шапочку, прошипел Шарку:

– Поворачивай назад и жди меня наверху. Похоже, Норг потерял одного кунака, я не должен потерять тебя.

Шарк послушно развернулся, уже на ходу уточнил:

– Может, мне скакать в становище? Позвать мужчин Ликадов и Шулаков?

– Не надо. Неизвестно, что тут случилось, может быть, над нами эти шакалы просто шутят, и мы опозоримся. Но если меня не будет долго, тогда скачи очень быстро и зови помощь.

Проводив удаляющегося Шарка взглядом, Тим двинулся дальше. На ходу достал лук, подумав, извлек из колчана пару срезов – один зажал в зубах, второй наложил на тетиву. Вряд ли человек, передвигающийся по степи на своих ногах, будет облачен в серьезные доспехи, которые пробивают боевыми трехгранниками. А раз так, то лучше бить срезами: тут уже все равно куда попадешь – кровь рекой хлестать начнет, жертва быстро лишится сил даже от раны в ноге или руке.

Добравшись до берега, Тим с высоты седла осмотрел тело. Это был Анахем, но узнать его можно было лишь по ромбической вышивке на боках шерстяной безрукавки. Лица у Анахема не осталось – вместо него бугрилась жуткая личина, собранная из отслоившихся кусков багрового пропеченного мяса и лоскутьев свернувшейся обгорелой кожи. Мальчишку будто в костер прогоревший лицом окунули и подержали в углях, пока брыкаться не перестал. Вот только не видно поблизости костров. Да и будь дело так, спалило бы и шапочку, и плечи, и грудь. А ведь ничего не тронуло – лишь лицо сожгло.

Кунар всхрапнул, показывая хозяину, что соседство с мертвым телом ему не нравится. Инстинкт коня подсказывал, что от таких мест надо держаться подальше: где-то рядом крутится тот, кто убил, да и падальщики на это дело быстро сбегаются. А падальщики здесь такие бывают, что хищники перед ними поклоны гнут.

У противоположного берега в воде плавало тело еще одного мальчишки, а дальше, возле кустов, лежала туша коня. Остервенело квакали лягушки, подсказывая, что возле озера опасности нет. Но это не слишком успокаивало – страшный убийца где-то рядом. Как он может жечь юрких степняков? Нет такого оружия. Или это боевой маг из далеких северных земель? Но разве не почуяли бы его шаманы накхов? Должны были почуять.

Где искать этого странного изгоя, убившего как минимум двоих кунаков глупца Норга? И как его победить?

Внутри фюзеляжа громыхнули металлом.

Соскользнув со спины коня в траву, Тим присел, шлепнул Кунара по голени.

Кунар – не простой конь, он конь нерожденный. Умен не по-лошадиному, понимает хозяина с полунамека. С места рванул будто в погоню, проржал злобно, как бы вызывая невидимого врага на бой.

И враг показался – выскочил из дыры в фюзеляже. Высоченный черный человек. Черное пальто – такие иногда носят люди на побережье, – черные брюки, черная шляпа. Как он не засох от жары в таком наряде посреди сухой степи?!

Черный человек поднял руку. В руке было зажато что-то непонятное, но явно плохое. Может быть, то, чем он сжег лицо Анахема. Некогда разглядывать – не стоит испытывать скорость его магии, можно потерять Кунара.

Срез ударил черного человека в бок, повыше поясницы. Будь это пальто простым – разрезал бы ткань и мясо, сокрушил ребра, распорол легкое. Упал бы убийца, булькая кровавыми пузырями и выплеснув реку крови. Однако пальто оказалось хитрым: стрела застряла в ткани, не пробила. Но удар вышел хорошим – не удержавшись на ногах, противник завалился в воду. Отлеживаться не стал, тут же вскочил, поднимая руку, повернулся в сторону Тима.

Второй срез ударил черного человека в лицо. Ты изуродовал Анахема, а теперь Тим изуродует тебя. Широкий наконечник вспорол щеку от уголка рта чуть ли не до уха, с треском сокрушил зубы и кость, застрял в черепе. Страшная рана – от такого шока даже степной бык свалится, но этот великан не упал, лишь пошатнулся. Из руки вырвался ослепительный белый шар, со свистом ушел вверх.

Больше стрел не было, прятаться тоже некуда, и сбежать не получится – шар летает не медленнее стрелы.

Тим бросил лук, пригнулся, выхватил из-за голенища узкий нож, обманно рванул влево, но тут же поменял курс, прыгнув вправо. Левее сверкнуло, новый шар, ударив в землю, рассыпался мириадами искр, взметнулся густым дымом от влажной осоки.

Еще один прыжок, уже вперед – и новая вспышка, теперь за спиной: быстр черный человек, очень быстр, но Тим быстрее.

Тим вскинул руку, угрожающе замахиваясь ножом. Черный человек невольно дернулся, готовясь увернуться от клинка. Но юный накх не дурак, чтобы надеяться разрешить бой таким сложным способом: если этот великан сумел со стрелой в лице воевать, то ножом его и подавно не остановишь.

Тим левой рукой потянул за петлю кистеня, рванул вперед, прыгнул, распластавшись в прыжке параллельно земле, взмахнул оружием. Черный человек уже выцеливал юркого противника, но выстрелить не успел – гирька угодила точно по запястью, выбив блестящую штуку, зажатую в ладони.

Оружие, из которого черный человек метал сжигающие шары, отлетело в озеро. Не успело оно еще коснуться воды, как Тим, вскочив с земли, в длинном выпаде попытался вонзить нож в глаз черного человека.

Зря он это сделал. Очень зря. Убийца пресек атаку, ухватившись за запястье, потянул противника к себе. Тим вскрикнул от боли – суставы затрещали, вот-вот лопнут кости. Да что это за демон, которого не берут стрелы! Он, похоже, из железа сделан – сопротивляться невозможно, сила дикая.

Но Тим сопротивлялся. Ухитрился перехватить в зажатой руке нож, сунуть лезвие под обшлаг рукава пальто, от души там полоснул. Сталь острая – хоть брейся, кровь хлынула рекой, но эта ходячая гора даже внимания не обратила на такую неприятность. Ухватил Тима второй рукой за плечо, рванул вверх, подняв, будто мешок с соломой, швырнул о землю.

Спасибо Мокедо – если бы не его уроки, выбило бы из Тима дух после такого удара. Не выбило – извернувшись в воздухе, он встретил землю упреждающим ударом рук, пустил тело вбок, перекатился, встал. Горели отбитые предплечья и ушибленное плечо, но это ведь мелочи – на уроках Мокедо иной раз не понять было, осталось ли в теле Тима хоть что-то, что еще не болит.

Черный человек деловито шагнул вперед, протянул руки, собираясь вновь ухватить прыткого парня. Теперь, наверное, кидаться им не станет, а попросту придушит или даже раздавит.

Тим побежал. Побежал быстро, надеясь, что противник не скоро достанет свое оружие из озера. Но черный человек не стал задерживаться – рванул следом, рванул быстро, невероятно быстро. Да как подобная живая гора может бегать со скоростью лани?

Тим понял – ему не уйти. Через тысячу или миллион шагов черный человек его обязательно догонит. Этот демон, похоже, готов гнать добычу до самого побережья, а вот Тиму столько не продержаться.

Тим свистнул. Свистнул призывно. Умный Кунар появился чуть ли не мгновенно, вынесся из кустов, чуть повернул, помчался параллельно хозяину, идя на сближение. Прыжок – и все, Тим в седле. Спасен. Не догнать теперь Тима черному человеку.

Будь на месте Тима кто-нибудь другой, то так бы и мчался до самого становища, но Тим не такой. Тим помнит, что где-то здесь еще остались Норг и его третий кунак. Не исключено, что они еще живы, – не стоит оставлять соплеменников в этом урочище. Против черного человека у них нет ни одного шанса. Да и нельзя давать врагу передышки – вернется, найдет в озере свое оружие и встретит воинов-накхов огнем.

Между тем черный человек не останавливался, так и бежал – видимо, силой его одарили в ущерб разуму: ну разве может пеший в здравом уме гнаться за конным?

Обернувшись, Тим увидел, что на бегу убийца деловито тянется за пазуху, что-то там нашаривает. Это Тиму не понравилось – а вдруг у него там припрятаны запасные блестящие штуковины для сжигания людей? Рука ухватилась за бухточку свернутого аркана, сдернула с деревянного крепежа, пальцы вслепую прошлись между веревками, встряхнули, отпустили узелок.

Тим осадил коня, раскрутил аркан над головой, ловко метнул навстречу врагу. Черный человек вскинул руки, пытаясь ухватить веревку, но не сумел – так и угодил в петлю, затянувшуюся под мышками. Кунар, получив пинок в бока, обиженно проржал, ринулся вперед. Тим успел перехватить конец аркана через переднюю луку, потянуть на себя, помогая коню сбить добычу с ног. И им это удалось.

Черный человек рухнул поверженным колоссом, а это – все, конец. Кто упал, тому встать уже всадник не даст – враг понесся по степи волочащейся тушей. Все колючки, все ветки, все бугорки у нор грызунов, все камни – все теперь его. Достаточно несколько минут потаскать воина по буеракам, чтобы превратить его в комок стонущего мяса. И непробиваемая одежда здесь не поможет – голову она не защитит.

Тим садистски выбирал самые непростые пути – чтобы камней было побольше и ухабы были покруче. Черный человек поначалу дергался. Пытался выбраться из петли, но быстро оставил это дело, затих. Тут только нож может спасти, но если у него и есть засапожник, то теперь до него не дотянуться.

Кунар вырвался наверх, вдалеке Тим увидел Шарка, но ехать к нему не стал – помчался вдоль урочища, к ближайшему кургану. Он не знал, чья это могила, вроде бы очень старая, до накхов еще оставлена. Да какая разница чья – главное, что там, на вершине, стоит грубый каменный идол. Здоровенный идол – такого и десять мужчин не поднимут.

Как раз то, что сейчас надо.

Конь взлетел на вершину кургана, послушно обогнул идола, затем резко рванул на прежний курс. Кунару хорошо – как хочет, так и скачет. А вот черному человеку такие маневры недоступны – влетел головой в камень. Хорошо влетел – с треском. Остановленный рывком аркана конь взвился было на дыбы, но удержался, рванул дальше – крепкая веревка из конского волоса не выдержала, лопнула.

Тим, еще не веря в гибель черного демона, выхватил меч, развернул коня, помчался к идолу, отводя оружие для косого удара. Не понадобился удар – не может человек выжить, если ему голову о камень разнесет. Ну может, и не разнесло, но чудом не потерявшаяся шляпа теперь почти до плеч доставала – голову сплющило чуть ли не вдвое.

Остановившись над поверженным противником, Тим спрятал меч в ножны, сплюнул трупу на спину, развернул коня, направился вниз.

Шарк, не утерпев, подскакал поближе, заорал:

– Тим, что мне делать?

– Езжай за мной. Я убил этого изгоя. Но он убил двух кунаков Норга. Третьего кунака и самого Норга надо найти – может, они раненые где-то внизу валяются. Когда найдем, вернемся в становище.

– А может, сперва обыщем этого дохлого изгоя – вдруг у него есть золото?

– Зачем? Мы с тобой не воины, старшие отберут у нас все ценное, что найдут. Вот пусть сами и обыскивают.

– Тим, ты правильно тогда сделал, что не стал ехать вместе с ними. Они притянули бы к нам свою неудачу, и мы бы могли умереть.

– Шарк, я всегда все делаю правильно. Тебе бы пора уже это запомнить.

* * *

– Целое стало меньше.

– Мы ощутили потерю.

– Это вторая часть за один день. Это большая потеря для нашей части.

– Мне тоже больно. Но это не должно мешать нашему делу.

– Не должно. Но что теперь нам можно сделать – ведь часть не вернуть?

– Часть не вернуть. Но надо закончить дело, начатое частью. Район, где нашли странное, должен стать нашим быстро.

– Это противоречит нашим планам.

– Мы изменим планы. Странное важнее. И потеря части важнее.

– Да. Важнее. Мы изменим планы.

– Теперь нам надо прервать существование тех, кто сделал нас меньше на две части.

– Мы прекратим их существование.

Глава 3

Сеул не спал уже две ночи. Первую ночь он развлекался с женщиной. Женщина пользовалась благоприятным моментом – муж ее по делам покинул город на день, и она требовала от любовника всего того, чего ждала от него целый месяц. Вторую ночь ему пришлось дежурить в управе, и дежурство выдалось таким, что не подремать. Другой бы на его месте уже свалился от усталости, но Сеул – не слабак. Да и как тут свалишься, если нет уверенности в том, что поспать следующей ночью удастся, да и вообще доживешь ли до нее…

Королевский префект Юронус этой ночью поспал хорошо. И прошлую ночь тоже спал. Но вид у него был не менее усталый, чем у Сеула: он также был не уверен, что доживет до следующей ночи. А если и доживет, то могут не дожить многие из его подчиненных – ценных подчиненных. И так в наше время толковых работников не сыщешь, а уж терять их таким глупым образом любому начальнику обидно.

С другой стороны, Юронусу надо во что бы то ни стало сохранить свою шкуру и шкуры тех протеже, которых терять нельзя. К примеру, Риолина. Парень, конечно, кретин полнейший. Но вот родители его очень огорчатся. А если вспомнить, кто его родители, и особенно кто родной брат его отца… Нет, нельзя Юронусу этого кретина отдавать зайцам. Лучше уж Сеула отдать. И Дербитто. Оба, конечно, исключительно ценные работники, и заменить их будет трудно – подсунут на их места стандартных сынков-кретинов по протекции. Ну а Дербитто и Сеул поднялись из низов не потому, что они чьи-то дети, а потому что в голове у них не пустота, да и ленью оба не отягощены. Но раз за ними нет никого, облеченного властью, то ничего не поделать – они лучшие разменные фигуры в этой игре.

Сеул это понимал. И Юронус это понимал. И оба понимали, что все это понимают. Так что весь этот утренний разговор был не более чем ритуальным фарсом.

– Господин Юронус, за одну ночь физически невозможно окончить розыск. Район сложный, а наши возможности невелики.

«В Столице меж стен вообще беременного дракона можно спрятать – и месяц искать. Да и людей у нас мало, потому что вся управа дружно не вышла на работу – кто-то вдруг заболел, кто-то вообще пропал. Никто в здравом уме не желает замарываться этим делом».

– Сеул, я прекрасно это понимаю, я не требую, чтобы вы сейчас убийцу из шляпы вытащили. Но раз уж на ваше дежурство выпало это прискорбное преступление, то во дворец Леса придется идти вам и там докладывать нашим… нашим союзникам обо всех обстоятельствах этого неприятного дела. Вас там уже с нетерпением ждут.

«Не повезло тебе, старина Сеул, – зря ты в эту ночь дежурить вышел. Теперь тащи свою задницу в зайчатник, и там с ней будут делать плохое, так как тебя выбрали крайним».

– Господин Юронус, а не проще ли повременить с этим до вечера? Кто знает, может, убийца отыщется… время-то еще есть – по Договору мы должны выдать виновников до заката.

«Блин! Да у нас последний шанс остался выкрутиться – найти убийцу до темноты. Если нам повезет, все проблемы решатся сами собой. Не лишай нас этого шанса!»

– Сеул, мы не можем терять время. Во дворце Леса ждут вашего доклада… очень ждут, так же, как ждали в Неринге. Не стоит испытывать терпение наших… союзников.

«Хрен тебе без соли, а не вечер. Пару лет назад в Неринге городской префект также затянул время до вечера, надеясь найди тех идиотов, что прирезали зайца. Найти их ему не удалось. Зайцы тогда обиделись и прикончили половину управы с префектом во главе, да и стражу не пожалели. И по букве Договора они были в своем праве. Так что вали-ка ты бегом к ним – может, отделаемся малой кровью».

– Ну что же… господин Юронус. Надеюсь, мне удастся утихомирить гнев… наших союзников… Хотя думаю, вряд ли… Слишком он велик, чтобы хватило одного лишь меня… Дербитто не в счет…

«Старый хрыч, если ты думаешь, что зайцам хватит пары шкур, то ошибаешься. Обдерут всех, оптом обдерут, и, скорее всего, тебя тоже».

– А вы постарайтесь. Надеюсь на вашу дипломатичность и жду вас с нетерпением – надо будет решать, что теперь делать дальше. Идите же.

«Сеул, хоть слона через ухо роди, но избавь нас от этой проблемы. Я мечтаю, что ты вернешься живым: если уж тебя пощадят, то, значит, остальным тем более ничто не грозит. Так что вали поживее».

В коридоре, уже перед выходом, Сеул чуть не столкнулся с Пулио. Младший дознаватель, несмотря на утренний час, благоухал, как винная бочка, и держался на ногах неуверенно. С такими родителями можно не то что пьяным на службу являться, а еще и баб в допросную таскать, и музыкантов с дрессированными медведями, и вообще гадить под дверями кабинетов. И везучий же оболтус – не в его ночь выпала эта неприятность.

Толстяк, завидев Сеула, радостно осклабился:

– Ба! Сеул! Рад видеть! А то мне тут уже наплели, что твою шкуру зайцы на воротах сушат!

– Нет, Пулио, она пока при мне… дали поносить немного…

– Не понял?

– И не поймешь…

* * *

Сеул в зайчатнике никогда не бывал. Неудивительно – ему там делать точно нечего. В гости туда не приглашают, и вообще это одно из немногих мест в городе, от которого надо держаться подальше всем поголовно. Это территория зайцев, а законы зайцев – это не законы людей, в них разве разберешься. Если тебя прирежет заяц, то ничего ему за это не будет – в своих законах и договорах с Империей они всегда найдут пункт, доказывающий, что именно так и должно было быть.

Заяц всегда прав.

Если ты думаешь, что заяц неправ, значит, неправ ты.

Если ты захочешь с зайцем поспорить на эту тему, тебя прирежут за оскорбление Леса.

Если ты, не желая быть прирезанным, попытаешься убежать, тебя найдут и убьют. И еще парочку прирежут – кого-нибудь, кто рядом пробегать будет.

А если ты вдруг прирежешь зайца, то тебя не просто прирежут – тебя ждет мучительная и страшная смертью. И это же проделают еще с кучей народу: кто видел, как убивали зайца, кто по утрам продает тебе свежий хлеб или кто вообще случайно проходил мимо.

Заяц всегда прав…

Карета остановилась возле ворот. Дербитто спокойно произнес:

– Господин Сеул, приехали.

– Дербитто, неужели тебе не страшно? Я поражен твоим спокойствием.

– Господин Сеул, у меня есть верные люди. И они легко выведут нас из города. В провинции друзей тоже хватает – за годы ТАКОЙ работы, сами понимаете, невольно обрастаешь самыми разными связями. Думаю, у вас все аналогично. При желании мы с вами уже через пару недель максимум сможем вообще покинуть Империю.

– Ты всерьез мне предлагаешь бежать?

– Нет, господин Сеул, я просто показываю вам, что, имей я такое желание, спас бы свою шкуру без труда. Ну или точнее, у меня неплохие шансы ее спасти. Но я этого не делаю. И вы этого не сделаете. Мы с вами, разумеется, оба циники и напрочь лишены идеализма. Но оба понимаем, что наше бегство такой шлейф проблем поднимет и стольких прикончит… не нужна ни мне, ни вам такая цена. Так что зачем бояться того, на что идешь сознательно? Мы делаем это осмысленно, взвесив все. И вы, и я всерьез рассчитываем покинуть этот дворец своими ногами, и оба готовы приложить все силы для этого. И страху в наших расчетах не место – он лишь помеха.

– Ладно, Дербитто… что ты ни говори, а мне слегка страшновато…

– Ну и мне… немного… Человеческие слабости…

– Если мы выберемся оттуда, я хочу с тобой кое о чем поговорить. Мне кажется, ты подходящий человек для нас.

– Для кого?

– Надеюсь, ты об этом узнаешь. И примкнешь к нам. Но что бы там, во дворце, ни произошло, мне будет приятно, что я попал туда вместе с тобой. Ты – надежный спутник.

– То же самое я говорю и о вас. В такой компании и зайцы не страшны.

– Тогда пошли… пообщаемся с… союзниками…

* * *

– Стоять! Тебе сказано – стоять! Ах ты, урод! Чего таращишься? Ну-ка шляпу снимай – что у тебя там под ней?! Лысина?! Ах ты, урод! Господин сержант, у этого канальи под шляпой лысый зад, да и толстый он, как боров! Ладно, проходи давай, считай, что сегодня тебе повезло.

Другим повезло меньше – в клети привратной башни томилось уже десятка два задержанных. Армейскую стражу сегодня потеснили городские служаки, никого не пропуская без придирчивого «осмотра личности». В воротах из-за этого образовалась двусторонняя пробка, народ роптал, но ускорить процесс не получалось.

Стража свирепствовала как никогда. Стражники ощупывали толстяков, проверяя, нет ли у них накладного брюха или боков. Придирчиво осматривали длинноволосых крестьянок, проверяя, своя ли у них грудь или накладная. Дергали стариков за бороды – вдруг приклеенные. Без всяких досмотров кидали в клетку худощавых юношей, не считаясь с длиной их волос. Иной раз кидали и не слишком худощавых, если те рисковали подойти к воротам в одежде с капюшоном.

Каждый час подъезжала грузовая карета, отвозя задержанных в управу. Там собрали несколько свидетелей из посетителей трактира и его обслуги. Не всех – всех пока не удалось найти. Но и этих вполне хватало для процедуры опознания. Пока что никого, похожего на подозреваемого, найти не удалось, и стража не снижала градуса рвения. Сегодня все городское жулье обрыдается – служаки закона сегодня на закон плюют. Хватают всех подряд, врываются в любой дом, и жаловаться некому – при поиске убийцы зайцев все меры оправданны. Под шумок уже устроили капитальный шмон в уголках, куда прежде никак пролезть не могли. Уже был неслабый улов – горы контрабандных товаров, куча оружия, мастерская фальшивомонетчиков, подпольный бордель с детьми, целый склад акцизных печатей и клейменых подточенных гирь. А уж преступников переловили столько, сколько за месяц не ловят.

Но все не то – убийцы не было. Ускользал он от лап закона. Но бесконечно прятаться не сможет – из города всего несколько выходов, и все перекрыты надежно. Он заперт стенами. Если потребуется, Столицу перетрясут сто раз, не пропустив ни одной мышиной норы, но его найдут.

Вопрос времени.

Служака, облапив очередную крестьянку, ухмыльнулся:

– Ишь ты, какие буфера отрастила! Слышь, красавица, а может, ты из тех уродов-мужиков, что с выменем бывают? На ярмарке я такого однажды видел. Дай-ка я тебе под подол гляну, что там… Нет… ты точно не уродец с ярмарки… Ладно, проходи уже… Эх… сегодня служба как-то особенно приятна!

Перед капралом замерла тоненькая девушка, с затаенной иронией вежливо поинтересовалась:

– Вы и мое… гм… «вымя» подвергнете осмотру? Или сразу решите, что я уродец из ярмарочного балагана?

Капрал, взглянув на девушку, поперхнулся, тонким, не своим голосом, прокричал:

– Господин сержант! Тут синь из города идет! Девка!

– Синь?!

– Да, господин сержант, синь! Не парень, а явная девка! Парня так не замаскировать! Но волосы у нее светлые! Осматривать?!

– Дурень, неужто у тебя хватит смелости и тупости осмотреть синь?! Я потрясен!

– Эй… ты… девка… Если ты синь, покажи чего-нибудь такое… чтобы ясно было, что ты не переоделась в синь.

– Вообще-то я за подобное беру плату, но для вас – пожалуйста.

Голуби, оккупировавшие окрестности ворот, как по команде взлетели, закружили над головой стражника. Капрал витиевато выругался, когда на него начали сыпаться белесые кляксы, замахал руками:

– Эй! Уйми их! Уйми!!!

– Разве вам больше не надо демонстрировать мои умения? – невинно поинтересовалась девушка. – Я ведь только начала. Простите, что мало: я скромная ученица сельской магии, и познания мои так же скромны, как и я.

– Нет!!! Все!!! Вали отсюда в свою деревню грядки унавоживать или сразу в царство демонов и голубей этих с собой прихвати!!! Чтобы вас громом всех в зад поразило, всю вашу синеву, а тебя – целых три раза!!!

– Ну тогда пока – приятно было с вами пообщаться, но дела зовут.

Обгаженный сержант напоследок выругался магичке в спину, сплюнул. Ну что за день! Одна надежда – именно через его ворота пойдет убийца, и уж он, старый служака, его не упустит.

Ох и наградят же его за это!

* * *

Сеул был коренным горожанином. В городе родился, вырос, учился, работает, женится, заведет детей и умрет. И если умрет достойно, возможно, в городе его и похоронят. В сельской местности он если и бывал, то короткими набегами за преступниками, укрывающимися на овощных фермах, облепивших Столицу плотным кольцом. В этих перенаселенных местах дикого зверья практически не уцелело. Кролика увидеть или фазана – радость великая, а о большем и не мечтай. Змею повстречать тоже трудно, так что узнать на практике, что означает фраза «змеиный взгляд», Сеулу не приходилось.

Но сегодня пришлось.

Взгляд у Эльалиена был змеиным. Натуральная змеюка. Женского пола гадюка. Женщин-зайцев в Столице никто никогда не видел, так что, может, не врут злые языки, рассказывая о том, что вдали от дома зайцы крутят любовь без женщин, обходясь друг другом. А если и врут, то все равно в Эльалиене женского не меньше, чем мужского: длинные светлые волосы, тонкие черты лица, чистейшая кожа, аккуратная прическа «волос к волосу», пальцы рук длинные, с ухоженными отполированными ногтями. Одежда тоже непростая – на легкий халат похожа. Такую женщина носить не побрезгует, а вот мужчина не всякий согласится напялить.

Доклад Сеула Эльалиен выслушал молча. Он вообще ни одного звука не произнес с тех пор, как Сеула и Дербитто такие же молчаливые зайцы привели в этот зал. Тогда он произнес всего три слова:

– Я – Эльалиен. Говорите.

Сеул говорил долго. Не упустив ни одной детали. Голые факты – никаких домыслов и предположений. Дербитто, поначалу с любопытством осматривавший зал, под конец доклада чуть ли не дремал. Неудивительно – нечего здесь разглядывать. Зал такой, что десяток кабинетов префекта поместятся, и, по сути, кроме самого зала, тут смотреть не на что. Стены, пол и потолок из отполированного дерева, широченные окна с зеленоватыми стеклами – и, собственно, все. Ни мебели, ни ковров, ни гобеленов, ни светильников – ничего. Правда, сам Эльалиен мог легко сойти за предмет мебели: за весь доклад ни разу не шевельнулся – так и стоял истуканом.

– И последнее. Господин Эльалиен, я перечислил вам все, что нам удалось узнать в ходе расследования. Конечно, это не столь много, но поймите нас правильно – за такое короткое время больше разузнать не получилось. Но в одном я практически полностью уверен: убийца ждал именно ваших… товарищей. Он знал, что они появятся в этом трактире, и караулил именно их. Даже если трактирщик соврал о последних словах умирающего, показаний других свидетелей достаточно, чтобы не сомневаться в моем выводе. И в связи с этим у меня к вам вопрос: нет ли у вас информации, которая могла бы помочь нам в поимке преступника? У убийцы был мотив, и нам крайне полезно будет о нем узнать. На этом, господин Эльалиен, мой доклад окончен.

Последние слова Сеул произнес с плохо скрываемой неохотой. Еще бы – пока он говорит, их с Дербитто вряд ли станут резать. Зайцы в любом случае выслушают свою жертву. Эх… жить-то охота – хоть вечно тут стой и, растягивая каждое слово, рассказывай обо всех следственных мероприятиях.

Эльалиен молчал. Молчал долго – минут пять, наверное. Хотя наверняка меньше – в такой ситуации каждое мгновение кажется вечностью. Сейчас в голове зайца зреет приговор парочке людишек.

Заговорил он внезапно, резко, заставив Сеула и Дербитто вздрогнуть:

– Значит, вы не приведете убийцу до заката?

Дербитто, покосившись на Сеула, рискнул ответить:

– Господин Эльалиен, мы приложим все силы, чтобы поймать этого мерзавца. Но обещать вам, что притащим его до заката, мы не можем. Город огромен, перетрясти его за один день невозможно. Но мы подняли всех и камня на камне не оставим от Столицы, а его разыщем.

– Не утруждайтесь – убийцы в городе уже нет.

– Что?!

Заяц, не обращая на Дербитто внимания, обернулся к Сеулу:

– Повторите мне еще раз последние слова Элмарена.

Дознаватель ответил без запинки:

– «Хэеллен, отродье, ты». Трактирщик за каждую букву не ручается – умирающий говорил невнятно, он потерял много крови, да и яд от стрел действовал вовсю. И кроме трактирщика, этого никто не слышал – он единственный свидетель этих слов. И вообще, возможно, врет – мы не можем быть уверены в нем полностью.

– Скажите мне, Сеул, – дальнейшими поисками убийцы руководить будете тоже вы?

– Если ничего не изменится, то я.

«Если удастся живым выползти из вашего гнойного зайчатника, то я».

– Мы будем этим довольны – нас устроит ваша кандидатура. Найдите убийцу.

– Приложу все силы! Господин Эльалиен, вы уверены, что убийца уже покинул Столицу? Если да, то, может, у вас есть еще какая-либо информация, которая поможет нам задержать его?

– Если я сказал, что его в городе нет, значит, его в городе нет, – резко, почти брезгливо заявил заяц.

– Хорошо. Мы немедленно начнем поиски за городом. Мы поднимем все силы гражданских властей, армию и привлечем си… извините – магов.

– Уймитесь: убийца всего лишь один, и не надо против него собирать целую армию. И магов не надо. Езжайте домой, оба, и соберитесь для дороги. И соберите еще кого-нибудь покрепче из вашей управы. Потом отправляйтесь к восточным воротам. Там вас будет ждать наш друг Иллиций. Он поведет вас за город по следу убийцы. Догоните убийцу и приведите его ко мне. Или принесите его тело. Все, я больше вас не держу. Идите.

Сеул переглянулся с Дербитто – оба благоразумно промолчали. Хотелось бы, конечно, задать зайцу парочку вопросов, ну да ладно, не стоит наглеть: живыми выпустили – уже неплохо. В зал вошла та же парочка, что провожала их от входа, недвусмысленно приглашая убираться.

Уже в спину донеслись последние слова Эльалиена:

– И передайте вашему префекту, что дом Леса не забудет оскорбления, нанесенного Лесу в его городе, и если его не смоет кровь убийцы, то придется найти для этого другую кровь.

Все же заяц – мерзкий зверь.

Глава 4

Накхи жили в степи испокон веков. Разумеется, они в этом краю были не первыми – до них здесь обитали другие народы. Но не осталось от тех народов ничего, кроме курганов и черепков на месте стоянок. Племенная память пронесла сквозь века рассказы о походе в эти края и войнах с хозяевами этих земель. И, по рассказам, хозяева эти ничем не отличались от накхов – такие же кочевники.

Жизнь кочевника проста: вся его жизнь – движение. Не может кочевье оставаться на одном месте слишком долго – скотина быстро выбьет всю траву в округе, и придется перегонять стада дальше, на новые пастбища. Степь велика, но хороших пастбищ не так уж и много. Животным нужна вода, нужна сочная, высокая трава, и местность нужна поровнее, без крутых оврагов или каменных россыпей.

Перегоны между пастбищами ведут по кратчайшему пути, если он, разумеется, удобен, – своеобразные степные дороги. На таких дорогах кочевья не задерживаются – нельзя здесь долго стоять, иначе не останется травы для тех, кто может пройти этим же путем завтра. Дефицит пастбищ и этика переходов между ними поневоле обособляет одно племя от другого – все кочевники постоянно находятся в состоянии войны со своими соседями. Иначе нельзя: пустишь чужака на свои угодья – тот выбьет траву на перегоне или займет пастбище вне оговоренной очереди, и те, кто туда заявятся, не найдут корма для стада.

В районах, где плотность удобных пастбищ максимальна, на пересечении перегонов между ними неизбежно возникали постоянные становища. Это еще не города – это нечто среднее между кочевьем и стационарным поселением. Часть народа живет здесь постоянно, но большая часть так и кочует, наведываясь сюда время от времени. Здесь обязательно есть хоть маленькая, но крепость – защищать перекресток. Здесь оседают самые искусные мастера: кузнецу для работы нужна нормальная кузница, а не войлочная юрта, которую туда-сюда таскают. Здесь есть земледелие. Здесь есть зачаток рынка – проходящие кочевья выторговывают изделия ремесленников, овощи и зерно. Отсюда нити торговли протягиваются и к побережью, к товарам, недоступным в степи: соли, копченой и сушеной морской рыбе, красному вину, тканям, лекарствам, украшениям и многому другому.

Если в кочевьях нетерпимо относятся к чужакам, то в становищах зачастую все иначе – с чужаками привыкли торговать, так почему бы не позволить и жить таким рядом, если это полезно накхам? Вот и оседали в становище странные люди: авантюристы всех мастей, беглецы, что-то натворившие на побережье, или просто безобидные искатели нового, явившиеся непонятно откуда.

Пусть ты даже с неба упал – если ты полезен накхам, ты сможешь жить с ними в становище.

Отец Тима упал с неба, и всю свою жизнь Тим провел здесь, в становище. Ну если совсем быть честным, то не всю – все же с дедом пришлось покочевать немало. С ним Тим много где побывал, во многих передрягах. Дед суров и опытен – и внука таким же хотел сделать. Первого сумчатого медведя Тим убил в двенадцать лет. Сам убил, без посторонней помощи – палкой с петлей и коротким копьем. Первого человека Тим убил в пятнадцать. Правда, убил не сам, но его стрелу дед торжествующе вырезал из пробитого сердца конокрада. Хотя стрел таких в трупе было несколько, но все же стрела Тима угодила удачнее всех других.

Сегодня дед Тима Ришак вел суд. Суд над черным человеком. И то, что черный человек был уже мертв, от судебного разбирательства его не освобождало – порядок есть порядок. Жив ты или мертв – за деяния свои ответить обязан. Убийство «не воинов» – тяжкий грех, а то, что молодежь сама нашла себе приключения, никого не волновало – черный человек пришел без приглашения на землю накхов и убил детей, не будучи врагом накхов. Дети были на своей земле, а значит, сделав его дичью, были в своем праве – ведь пришелец не гость. Если дичь стала охотником – дичь виновна. Будь он простым оламекским головорезом – обошлись бы без суда: с оламеками война, судить оламека – это все равно что судить дикую собаку за скушанного зайчонка.

Собралось все становище – народ принес войлочные коврики, расселся на них полукольцом, как бы окружая дом Сергея-безродного. На высоком пороге дома, на стопке ковриков, сидел Ришак. Для этого случая дед оделся в лучшую одежду, из заморских тканей, лишь кожаной шапочке накхов не изменил. Голос его сегодня звучал еще важнее, чем одежда:

– Я – Ришак из рода Ликадов, сын Ароша, что из рода Ликадов, умершего от людей с побережья соленого озера, жена моя Ниарра, ее я украл из рода оламеков, выносила тринадцать детей, вырастила пятерых, умерла она сама, прямо на перегоне, на спине своего коня. Дочь моя Энеяна, жена Сергея-безродного, умерла, рожая шестого ребенка. Муж ее теперь стал Ликадом, и он сын мне приемный. А сын его – Тимур, который убил черного человека. Я старше Тимура. Я старше Сергея-безродного. Мой род взял жизнь черного человека. Но черный человек взял жизни Шулаков. Но Шулаки сказали, что вручают слово свое мне. Значит, и судить черного человека буду я. Кто-то хочет сказать что-нибудь против меня?

Накхи промолчали.

– Значит, быть по-моему. Тимур, скажи мне, как все было?

– Я взял кунака Шарка на охоту. Я убил антилопу и встретил Норга из рода Шулаков, с ним было три его кунака. Норг просил показать урочище с железной птицей, и мы поехали туда. По пути нашли след черного человека. Норг захотел взять его жизнь, Норгу это было очень нужно. Мне это не нужно было, и я не захотел брать жизнь. Черный человек убил Норга и его кунаков. Он сжег их своей магией. Он страшный колдун, он и меня хотел сжечь. Но я сумел его победить, разбил его голову об идола на древнем кургане. Каменные идолы неподвластны магии, и колдун защититься от него не смог. Вот так все было.

Ришак кивнул, показывая, что принял слова внука, важно произнес:

– Кто-то хочет что-то сказать против Тимура или узнать у него то, о чем он промолчал?

В первом ряду поднялся шаман Тейко. Это был главный и, по сути, единственный шаман становища – остальная мелочовка не в счет. Данный факт приятно грел душу старика – важно сознавать свою незаменимость. Тим, еще до того как Тейко раскрыл рот, уже знал, что он скажет.

– Ришак! Тимур твой соврал! Никто, в ком есть хоть кроха магии, не смог бы пройти рядом со становищем и остаться незамеченным! Я бы на месте Шулаков хорошо подумал, прежде чем верить явной лжи!

Ришак и ухом не повел:

– Сядь на свое место. Может, в молодости ты и был шаманом, а сейчас ты просто никчемный старик. Сейчас я докажу это Шулакам. Гонир, встань и ответь мне, что ты видел.

Седой воин поднялся не спеша, медленно, цедя каждое слово, заговорил:

– Тимур, сын Сергея-безродного, вернулся в становище и рассказал, что черный человек убил Шулаков. Я взял пятерых Ликадов и двоих Шулаков и отправился к урочищу. И там, в урочище, вокруг железной птицы Тимур показал нам тела всех убитых Шулаков. Тела были обожжены, будто раскаленным углем. А наверху он показал нам черного человека. Человек был странный – таких мы еще не видели. Я бывал на побережье и даже там таких не помню. Странный он: странная одежда, странные вещи и странное тело. Мы прошли по следам колдуна, чтобы узнать, откуда он появился в нашей земле. И мы нашли это место – следы его начинались посреди степи. Он не порожден степью – первые его следы смяли нашу траву. Значит, он упал с неба или был рожден воздухом. Он – сгусток злой магии. Он чужой колдун.

Народ загудел, переваривая страшную информацию. Ришак, не давая Тейко шанса реабилитироваться, вытащил блестящую угловатую загогулину:

– Вот смертельный жезл черного человека! Источник его магии! И ты, Тейко-никчемный, не заметил ни этого жезла, ни чужой магии! Даже когда убивали Шулаков, ты этого не видел! Ты плохой шаман! Горе Ликадам: мы остались без хорошего шамана! Придется растить новых или кланяться другим родам!

Тейко завыл, припал к земле, задергался в конвульсиях. На его потуги никто не обратил внимания – все взирали на Ришака. Тот решил заканчивать суд:

– Черный человек – злой колдун. Черный человек убил Шулаков. А Шулаки – это накхи. Накхи – один народ, и суд у нас один. Мы отрежем черному человеку голову, и голову получат Шулаки. Они будут возить ее на шесте, пока на ней не сгниет мясо, а потом оставят ее возле Грохочущих Скал. А тело его мы разрубим на много кусков, и пусть все сожрут собаки Ликадов и Шулаков. Вещи черного человека заберет Сергей-безродный, отец Тимура, потому что Тимур – победитель черного человека. Есть кто-нибудь, кто против этого?

Возражений не было.

* * *

Тим уже второй раз рассказывал отцу обо всем, что сегодня произошло. Правда, первый раз он говорил лишь ему, а теперь пришлось повторять всем. Под словом «все» подразумевались все, кто остался в становище из тех, кто упал с неба вместе с отцом. Свой мелкий род они называли «экипаж установки», и после ухода Мокедо их осталось совсем немного. Сам Сергей-безродный, или «старший техник», Лемешко Егор – «бортмеханик», Джон Хиггинс – «оператор» и искалеченный Поль Бомон – сразу и «физик», и «координатор». Во всем, что не касалось имен, Тим не был уверен полностью – при нем о своих старых небесных делах экипаж установки говорил на английском языке. Отец его этому языку тоже учил, но, подслушивая разговоры старших, понимаешь далеко не все – уж больно непонятны эти разговоры. Нет, Тим в небесных науках разбирался не столь уж плохо, но вот овладеть профессиональным сленгом ученых и астронавтов, да еще и понимать их скороговорку… нет, не дано это ему.

Мужчины выслушали Тима молча, без эмоций, лишь Поль вскинулся, когда слушал описание начала боя с черным человеком. Но промолчал.

Едва Тим закончил рассказывать, как они нашли место, где черный человек явился в степь, отец вытащил из-за спины плоский оранжевый цилиндр, положил перед собой:

– Вот, господа, полюбуйтесь.

Хиггинс поправил на носу свои чиненые-перечиненые очки, поинтересовался:

– Что это?

Егор, склонившись над цилиндром, грустно улыбнулся:

– Это аварийный контейнер. Мы его сбросили перед посадкой. В нем комплект всех бортовых записей, в том числе и о ходе эксперимента. Это вроде дубля «черного ящика». Мы были не уверены, что «черный ящик» уцелеет, – ведь рвануть могло очень сильно.

– Выглядит этот контейнер как новенький, – заметил Поль.

– Он и есть новенький, – сказал отец.

Что-то надавил, за что-то потянул, снял крышку цилиндра. Тим завороженно уставился в нутро оранжевой коробки – там сверкали зеленые и красные огоньки, на плоском стеклышке мелькали цифры и буквы.

Егор присвистнул:

– Процессор работает! Как это может быть? Да за эти годы батарея должна разрядиться раз пятьсот! Ее хватает на несколько дней, не больше!

– Тим говорит, что под контейнером трава была побита и подсохла. Как будто он придавил ее дня три назад. И вон, в углу, парашют посмотрите – чистенький совсем. Белоснежный. Нет, ребята, этот контейнер упал на днях – он не лежал все эти годы.

– Все может быть, – кивнул Поль. – Мы отключили установку еще до начала схода с орбиты, но полной остановки контура не добились, нас тогда кидало здорово, и импульсы продолжались до самой посадки. Возможно, этот контейнер вынырнул просто позже нас.

– Это не самое главное, – продолжил отец. – Раз процессор работает, значит, наверняка работают и остальные функции, в том числе и радиомаяк. Егор, так?

– Да, Сергей, радиомаяк посылает сигнал на аварийной частоте, по нему и должны отыскать контейнер.

– Вот и дождались мы – отыскали.

– Что ты хочешь этим сказать? – не понял Хиггинс.

– А ты не понял? Этот тип, что мальчишек сегодня сжег, приперся сюда на сигнал маяка. Его следы вели от аварийного контейнера – именно там его высадили. А может, и не высадили, не знаю. Но появился он именно там. Потоптался вокруг контейнера, затем пошел к установке – и там наткнулся на мальчишек. Он планомерно изучал следы посадки и обломки челнока.

Егор покачал головой:

– Не очень-то он похож на спасательную команду.

Отец положил на крышку цилиндра угловатую штуковину:

– Что это, по-вашему?

– На пистолет похоже, – ответил Хиггинс.

– Верно. Только стреляет не пулями, а огнем. Из этой штуки он и убивал.

– Бред какой-то… дай-ка сюда, – попросил Егор. – Да не бойся, я жать не буду ни на что.

– А это бесполезно – глянь там, на спусковом крючке. Похоже на дактилоскопический идентификатор. Тебе просто не удастся выстрелить.

– Отрежем трупу палец и выстрелим, если надо будет. Черт! Смотри, тут серийный номер, арабскими цифрами. И буквы латинские. Это наше изделие!

– Вот видишь, а ты говоришь, что это не спасательная команда.

На несколько минут мужчины склонились над жезлом черного человека и обменивались уж вовсе не понятными фразами. Тимура все эти люди обучали с детства разным премудростям, что необходимо было знать на небе, и он прекрасно ориентировался во многих отраслях науки. Но этот поток хаотичных фраз был для него чем-то вроде шаманских заклинаний:

– Хиггинс! Ты что за бред несешь – у тебя же три диплома! Это ведь просто концентратор, а сама камера на сходе лучей!..

– Ребята, разве реально боевой плазмомет такого размера сделать? Даже в теории проблемно…

– Это не ствол двойной, это катушка двойная, ствола, по сути, нет. Непонятно, как витки от перегрева не горят…

– Хиггинс, ты идиот, что ли? Свинец бы экранировал, если свинца повесить на реактор пару тонн! Это тебе не книжки Азимова с ядерным реактором в свинцовых бусах – это реально действующее оружие! Да, плотность высокая, но свинцом здесь и не пахнет…

– Стоп! Смотрите, это же обойма! А в ней патроны! И обойма НЕПОЛНАЯ! Каждый патрон – это одноразовый источник энергии! Знать бы, что там внутри…

– Если работает плазма, то катушки просто для разгона. Интересно, с какой скоростью выходил заряд?..

Отец, оторвавшись от жезла, спросил:

– Тим, когда этот убийца пускал огонь, как быстро этот огонь летел?

– Быстрее стрелы, отец.

– Ну ни фига себе! – охнул Егор. – Сергей, да твой сын просто головорез, раз сумел выжить и прикончить этого «спасателя».

– Так! Тихо все! – Отец поднял руку. – Давайте подытожим! Итак, девятнадцать лет назад наш корабль в ходе опытов с экспериментальной энергетической установкой потерпел аварию. Мы вынуждены были покинуть орбиту и сесть где-то на севере Австралии. При этом установка продолжала работать в нештатном режиме, и посадку мы осуществляли при постоянных электромагнитных импульсах от нее. Импульсы повредили аппаратуру и предположительно вызвали незапланированный эффект – скорее всего, нас перенесло во времени. Тихо! Не спорить! Рабочая гипотеза у нас «перенос во времени», и о теории сейчас не будем: уже почти двадцать лет спорим! Предположительно мы в далеком будущем – даже фауна серьезно изменилась, хотя все равно преобладают сумчатые. Человечество деградировало до уровня раннего Средневековья. Генотип человечества или микроорганизмов также изменился – наши дети от браков с местными женщинами нежизнеспособны, если и рождались, то быстро умирали от болезней, за единственным исключением… Это мой сын. Мы были уверены, что потеряны навсегда. Своеобразные робинзоны космического века. А сегодня… сегодня мы узнали, что не одни здесь. Не знаю, кто был этот человек, но у него высокотехнологичное оружие с нашей символикой – у местных нет арабских цифр и латинских букв. И этот человек интересовался обломками нашего челнока. Думаю, никто не будет спорить: он пришел сюда, привлеченный сигналами аварийного радиомаяка.

– С этим спорить, конечно, не будем, – буркнул Егор. – А вот насчет «единственного исключения» – Тимур на тебя не сильно-то и похож, а вот на меня – очень даже.

– Не смешно. Ты как был клоуном, так и остался.

– Уж и пошутить нельзя.

– Не до шуток сейчас. Этот пришелец со своим огнеметом хладнокровно сжег четверых мальчишек. Не думаю, что он здесь один, и не думаю, что остальные от него отличаются. Если на становище нападет группа таких ребят, здесь не выживет никто.

Хиггинс нервно икнул, поспешно произнес:

– Эти мальчишки сами хотели его убить – он просто защищался. Не будем паниковать раньше времени: мы на его месте поступили бы так же.

– Может, и так, – согласился Поль. – Скажи, Сергей, еще что-нибудь интересное при нем нашли?

– Тим сказал, что при нем было много странных вещей, но все их заграбастал Ришак… мать его… Этот старик, пока все не пересмотрит, даже мне не покажет. Сам не понимаю, почему он отдал этот… плазмомет. С точки зрения степняка, самая ценная вещица – оружие все же.

– Он магии боится, – хмыкнул Егор.

– А ты ее не боишься?

– Да все ее боятся. Я, честно говоря, до сих пор не в себе от этих шаманских штучек. Знаешь ли, трудновато принимать эту иррациональщину человеку, четырнадцать раз побывавшему в космосе.

– Не говори ерунды. Всему есть рациональное объяснение.

– Вот-вот! Но у нас пока что объяснения нет.

– Чем вас не устраивают объяснения Тейко? – усмехнулся Поль.

– Хорошие объяснения, – буркнул отец. – Духи, демоны, силы земли и воды, элементали высшие и низшие, души проклятых и невидимый свет высших миров. Как-то это все не совсем научно.

– Сергей, если бы ты попробовал объяснить Тейко принципы, на которых проектировалась энергетическая установка в нашем разбившемся челноке, он, думаю, сказал бы тоже что-то в твоем духе.

– Или бы просто послал подальше, – улыбнулся Егор. – Попробуй-ка объяснить ему, что такое СВЧ-излучение.

Отец нахмурился, поднял руки:

– Тихо все! Мы отклонились от темы! Итак, что мы…

Договорить он не успел. На улице обиженно взвизгнула собака, явно получившая неслабого пинка, занавеска распахнулась, впустив в домик Ришака. Старик, злобно осмотрев присутствующих, констатировал:

– Опять вы чешете языки подобно старым бабам! И ты, сын мой, первый это делаешь! Ты за жизнь свою лишь одну радость мне доставил – Тимура. Тимур – продолжатель нашего рода. Ты говорил, что это имя великого небесного завоевателя? Так вот, небо захватил он, а землю завоюет мой внук. И прекратите мне его портить своими разговорами – Тимур должен вырасти воином, а не стать подобным вам. Завтра с рассветом юноши отгоняют лошадей на верхние пастбища. Если повезет, там же возьмут пару диких быков – достойная забава для молодых. Тимур пойдет с ними, я окажу честь тебе, Сергей-безродный, поставлю его главным в этом кочевье. Через неделю придут купцы с побережья, и тогда Тимур пригонит лошадей назад. На травах верхнего пастбища у них залоснятся округлевшие бока, и заблестят глаза, и нрав игривым станет. Мы хорошо продадим лошадей. И это будет заслуга Тимура. А ты, Сергей-безродный, за эти дни вволю начешешь свой язык и не будешь забивать уши моего внука бабской болтовней.

Старик упруго, будто молодой, развернулся на одной ноге, выскользнул из дома, через плечо добавил:

– Тимур, иди спать, тебе вставать придется раньше, чем обычно.

– Да, дед Ришак, я пойду спать.

Егор тихо буркнул вслед:

– Страшный старикан. Из него бы неплохой местный Чингисхан получился.

– Нет… Чингисхана он из моего сына мечтает сделать, – вздохнул Сергей.

– А что? Тим твой – чертенок еще тот. Голую бабу разве что издалека видал, но зато успел на тот свет отправить нескольких человек. Звереныш…

– Егор, будь все иначе, он бы не выжил сегодня. Признай честно: от всей той белиберды, которой мы его пичкали все эти годы, толку здесь меньше, чем от умения стрельбы из лука.

– Ну не всегда… Знаешь ли, все зависит от ситуации. В некоторых ситуациях знания все же поважнее. Тим владеет языком кочевников, но и выучил несколько языков, на которых общаются здешние люди с побережья. Такой полиглот нигде не пропадет: не сможет саблей на жизнь заработать – станет переводчиком.

– Ты еще скажи, что ему квантовая физика пригодится здесь.

– Почему бы и нет? Парень не по годам смышлен – кто знает, что даст смешение в его голове наших знаний и местной обстановки. Он на удивление здоров, как бык здоров, любознателен, умен, с отменной реакцией и себе на уме. Посмотри на этого дикаренка: он не упускает ни единого нашего слова.

Сергей, встрепенувшись, сурово произнес:

– Тим, иди спать. Ты слышал, что дед Ришак сказал.

– Да, отец, все, я ухожу спать.

Выйдя из дома, Тим, не скрывая шагов, пошел к юрте, где ночевали такие же, как он, юноши, еще не посвященные в воины. Но, отойдя недалеко, тихо вернулся, прислушался к разговору взрослых. Успел вовремя – Егор как раз говорил о нем:

– Сергей, думаю, ты понимаешь, почему Ришак отправил Тима на пастбище?

– Конечно, понимаю… Ришак боится за него. Боится, что сюда нагрянут те, кто прислал этого амбала с плазмометом, и отомстят мальчишке за своего. Степная логика. И в чем-то я его понимаю: Тиму повезло родиться с иммунитетом матери – он единственный из наших детей, кто сумел справиться с местными микробами. Тим – везунчик… Но вот от плазмы у него иммунитета точно нет…

Глава 5

Сеул не сомневался, что с Иллицием не все так просто обстоит. Не верилось, что эта тварь Эльалиен отпустит свою законную добычу просто так, не учинив напоследок какой-нибудь омерзительнейшей пакости. Но Сеул до последнего не верил, что пакость окажется настолько пакостной.

Иллиций оказался зайцем.

Зайцем стопроцентным.

Настолько стопроцентным, что можно капюшон не опускать – это все равно что пытаться обезьяну за человека выдать, маскируя ее красный зад бархатными штанами.

Представился заяц коротко:

– Я – Иллиций и пойду с вами.

Сеул переглянулся с Дербитто – возразить не посмели. Да и толку от возражений…

Едва отряд отъехал от ворот, Дербитто поравнялся с Сеулом и уточнил:

– Я правильно понял: этот… гм… уважаемый господин собрался с нами разделить все тяготы погони?

– Боюсь, что да.

– Интересно… Господин Сеул, у меня девять стражников, у вас лоботряс Пулио, нюхач Бигль и писарь Гумби. Не хочу говорить плохого о ваших людях, но из них лишь Пулио способен в драке испортить чью-то морду, а не свои штаны. Итого нас двенадцать боеспособных мужчин. Отряд неплохой, но почему мы не взяли всех? Я же приготовил тридцать своих лучших людей.

– Иллиций сказал, что нам надо держаться как можно незаметнее, и такой толпой это не выйдет.

– Так что получается – этот Иллиций здесь теперь главный?

– В некотором роде да… Дербитто, ты сам должен сознавать…

– Господин Сеул, я прекрасно все осознаю, но поймите меня правильно: мы не сможем такими силами обеспечить безопасность этому короткоухому зайцу. Если его прирежут, боюсь, нам тогда уже точно не отделаться от крупных неприятностей. В трактире Пуго этот парнишка прихлопнул пару его сородичей, сжег того громилу и вырубил вышибалу – и при этом даже не чихнул. Кто знает, на что он еще способен? Мы еще недалеко отъехали, может, удастся уговорить его усилить отряд?

– Попробую. Сомневаюсь, но все равно попробую.

Сеул пришпорил лошадь, поравнявшись с Иллицием, осадил, вежливо поинтересовался:

– Извините за беспокойство, но откуда вам известно, что убийца покинул город?

Заяц и ухом не повел – так и сидел в седле истуканом, неподвижно уставившись куда-то вдаль. На губах полуулыбка, глаза чуть прищурены, встречный ветерок колышет золотистые пряди длинных волос. На вид парню лет восемнадцать, хотя с этими тварями разве можно быть в чем-то уверенными…

Сеул уже было решил, что его игнорируют, но тут Иллиций соизволил ответить. Цедя слова сквозь зубы, будто с собакой общается, произнес:

– Сейчас вы сами все увидите.

Заяц развернул лошадь, направил ее к проему в живой изгороди, тянувшейся по левой стороне дороги. Подковы перестали цокать по брусчатке – копыта зашлепали по все еще мокрой земле. Преодолев заросли, Сеул увидел тела.

Три трупа лежали на краю кукурузного поля, четвертый скорчился за придорожной изгородью. Наметанным глазом Сеул с ходу определил, что этот, по-видимому, погиб первым. Остальные, похоже, побежали подальше от дороги, но уйти не смогли.

Иллиций, указав на трупы, с легкой насмешкой произнес:

– Они сделали здесь засаду на убийцу. Удобное место, чтобы подсматривать за дорогой. Они увидели убийцу – и умерли сами.

С трудом проталкивая слова и обливаясь холодным потом, Сеул уточнил:

– Эти… эти убитые… Они – ваши?

– Нет. Это просто люди.

Дербитто не удержался от облегченного вздоха. Еще бы – для полного счастья им не хватает сейчас еще четверки заячьих тушек.

Сеул попытался выдоить из Иллиция побольше информации:

– Это вы поставили этих людей следить за дорогой?

– Нет, не мы. Нам пора продолжать путь.

– Не так быстро – мы тут должны все осмотреть.

– Здесь нечего смотреть, – чуть поднял голос заяц. – Вы все осмотрели уже. Убийца пошел дальше. Он идет пешком, если поспешим – должны его догнать до переправы.

– Господин Иллиций, этот убийца разделался здесь с четверкой мужчин. Я вижу у одного арбалет, у того вон кинжал – они вооружены. Наш отряд и так хорошо заметен, так почему бы его не усилить?

– Эльалиен сказал, чтобы нас было не больше полутора десятков. Он лучше нас знает, что делать, – как он сказал, так и поступим.

Спорить с зайцем Сеул не осмелился.

Уже на дороге с ним поравнялся Дербитто и тихо произнес:

– Я мельком осмотрел тела.

– И что?

– Одного узнал – темная личность, подозреваю его в убийствах под заказ.

– А остальные?

– Этих не припомню, да и трудно узнать – лица будто запеченная свинина. А этого узнал, потому что его не запекло. Он лежал у изгороди, и ветки все его тело оплели… и сквозь тело проросли…

– Твою мать! Это точно маг!

– Вам виднее, господин Сеул, но мне о такой магии слышать не доводилось.

Пулио, подслушав разговор старших, небрежно продемонстрировал свои познания в магии:

– Да это любой деревенский знахарь умеет. Я сам видал: старик одним взглядом заставил вырасти из земли куст шиповника. Хороший куст вышел – почти по грудь мне. А сам старик был полудохлым – смерть о нем позабыла, и он весь ссохся от старости. И вонял так, что на него даже мухи брезговали садиться. Но куст вырастил. А ведь этот сморчок помоложе – наверное, и дерево сможет.

– И что, этот куст вырос с такой скоростью, что мог бы пробить тело? – уточнил дознаватель.

– Нет, Сеул, не так быстро. Но старость – это старость. Вот сам подумай: кто быстрее штаны при виде девки спустит – вонючий дед или молодой парень? Так и с кустом этим может быть.

– Пулио, я тебя сегодня не узнаю – ты сама мудрость.

Икнув, лоботряс польщено ухмыльнулся:

– Ты это моему отцу расскажи – рад будет.

– Не уверен, что смогу твоего отца увидеть… сам понимать должен… И чего тебя с нами понесло? Сидел бы в управе… нет же, вылез… добровольно…

– Эх, Сеул, Сеул… Я, может, с виду и не мудрец, но кое в чем уверен точно – уверен, что с тобой скучно не будет. А скука – это то, что мне нравится еще меньше, чем похмелье.

– Молите богов, чтобы скучать пришлось подольше, – не оборачиваясь, буркнул Дербитто, поворачивая коня за зайцем.

* * *

Восточный тракт не изобиловал деревнями. Эту дорогу провели еще при первой династии, и по легенде тогдашний сбрендивший император обожал виды с придорожными виселицами, причем виселицы должны были быть непременно на фоне цветущих садов и полей, и, само собой разумеется, виселицам при этом полагалось быть непременно занятыми. Чтобы ничто не мешало ему наслаждаться этими дивными видами, он повелел не строить возле дороги ничего – минимум за две тысячи шагов от обочины, а нарушителей этого закона знакомили с петлей, что позволяло виселицам не пустовать. Вешали за любой признак строения: за шалаш в стогу на покосе, за дерновый навес над сушилками, могли повесить даже за плащ, развешанный на кустах для того, чтобы укрыться от дождя. Со временем, разумеется, указ канул в небытие, но инерцию истории преодолеть непросто – виселицы сгинули бесследно, но до сих пор на десятки миль пути можно было не встретить ни единой деревушки.

Дорога, выползая из восточных ворот Столицы, без единого поворота шла будто под линеечку строго на восток, чтобы через двенадцать имперских миль уткнуться в берег Чессы. Даже гении инженерии за эти века не сумели перекинуть через реку мост. В принципе задача не столь уж и сложна, но вот провести мост так, чтобы он не мешал судоходству и при этом простоял века… Нет, нелегко это. Проекты моста разрабатывали не раз, но до реализации их дело так и не дошло.

Хотя частично здесь некие зачатки моста были. От берегов отходили столь длинные причалы, что таких бы еще штук пять – и река будет перекрыта. К ним приставали три самоходных парома, курсирующих между берегами день и ночь. Команды дюжих мужиков легко переправляли людей и грузы, стада коров и овец, военные отряды. Не столь удобно, как по мосту, но достаточно быстро.

Сеул издалека почуял неладное – уж больно тихо. Обычно у переправы народ толкается, собираясь в кучу: поодиночке тут никого не возят – разве что ты важная персона или заплатишь серебром. А тут никого – лишь пара телег без хозяев. Лошади запряжены, монотонно жуют овес из торб, рядом с повозками какие-то узлы и баулы, в стороне тлеют остатки трех домов, в которых размещаются стража и команды паромов, там же валяется обугленный труп.

Как-то это все подозрительно.

Дербитто, вытащив из сумки арбалет, точь-в-точь похожий на оружие убийцы, флегматично заявил:

– Господин Сеул, вы бы послали Гумби и Бигля назад – пусть подождут, пока мы тут закончим. Сдается мне, сейчас работа будет не для нюхача с писарем.

Сеул спешился, вытащил шпагу, неспешно пошел к причалу. Уже на ходу громко произнес:

– Все за мной! Оружие держать наготове – возможно, он где-то здесь!

Возле причала дознаватель заметил два тела – такая же пропеченная свинина. Доспехов стражи на них не видать – уже неплохо. В воде, у берега, плавало еще одно – тоже не стражник. Можно даже у зайца не спрашивать – и так понятно, что очередные его «знакомые».

Под ногами застучали доски причала, позади шагал весь отряд – никто не остался на лошади. Да и верно: кавалеристов среди присутствующих, скорее всего, нет. Стража немолодая, но по возрасту если и служила, то в пехоте. Из конного полка так быстро не уйдешь: конница – это конница, служба долгая, оттуда седыми возвращаются.

Сеул любил театр и хорошо в нем разбирался. Но сегодня впервые почувствовал себя актером. Ну непохоже на правду то, что сейчас происходит. Трупы – да, трупы настоящие, а вот все остальное… Ну фальшь же сплошная – за такую постановку актеров закидывают гнилыми овощами. Хотя виноваты-то не актеры – виноват тот, кто написал пьесу и кто бездарно ее поставил.

Вот такая бездарщина сейчас творится. Да будь автор пьесы поумнее, тогда бы давно уже конная лавина летела по тракту, хватая и правых, и виноватых. И ни один маг бы ее не остановил. Да и как остановишь, если среди кавалеристов сидеть будет сини полсотни, все при защитных амулетах, держатся настороже: птицу в небе – и ту не упустят. А вперед бы сигнал пустили, через ту же синь, и засады бы караулили беглеца на каждой тропе.

Час – больше бы убийца за городом не продержался. Если очень повезет, то час.

А на деле? Бригада бездарных комедиантов тракт топчет. Непонятно кого и непонятно зачем послали. Если заяц не соврал и убийца пеший, то и вовсе стыд. А если догонят, что с ним делать, – вдруг он и вправду сильный маг? Ну у Сеула, допустим, амулет хороший. Вроде бы должен почти от всего защищать. Покуда не разрядится, будет держать кокон защитный вокруг владельца. Только вот ведь загвоздка – нет в отряде своего мага. Некому будет поддерживать силу амулетов, и разрядятся они быстро, а может, и очень быстро. И вся радость Сеула будет в том, что его запекут последним.

Для чего, спрашивается, все это делается?

Убийца ждал погони, стоя на краю причала. Вдалеке за ним виднелся противоположный берег, возле него замерли все три парома. Очевидно, команды не зря держались подальше – видели, чем дело пахнет. Неизвестно, что вытворял здесь маг-убийца, но, наверное, выглядело это достаточно впечатляюще, раз подойти боялись.

Плохо дело: паромщика можно напугать лишь угрозой зашить рот на праздник первого вина.

Убийца частично соответствовал описаниям свидетелей. Невысокий, тонкотелый, очень длинные золотистые волосы, огромные ярко-зеленые глаза. В остальном все было не так.

Убийца не был мужчиной.

Сеул не удивился, когда понял, что это действительно девушка, а не переодевшийся парень. Чтобы так замаскироваться, надо быть гением перевоплощения – вряд ли преступник настолько одарен. Да и мужское чутье хорошего сыщика не обмануть – девка это. Симпатичная девка. Опасная девка.

Очень опасная.

Тоненькая фигурка, закутанная в синюю тунику имперского мага, предостерегающе подняла резной посох:

– Ни шагу больше, или этот причал очень сильно пострадает. И, кстати, привет, Ил.

– Забудь мое имя! Отродье! – вскипел заяц.

Дербитто не забыл о своих обязанностях:

– Барышня, опустите, пожалуйста, свою палку! Мы вам не шпана с обочины тракта, мы люди служивые, и амулетов на нас много. За моей спиной девять арбалетчиков, да и я сам стреляю неплохо. Давайте не будем увеличивать список ваших прегрешений попыткой нападения на городскую стражу.

– Список этот велик, одним прегрешением больше или меньше – разницы нет, – логично констатировала девушка. – Мне не нужны ни стража, ни ваши амулеты, ни этот тупоголовый идиот Ил. Сейчас подойдет паром – и я уйду. И не надо меня преследовать: я могу сильно обидеться. Я сказала: ни шагу вперед!

Дербитто, по миллиметру пытавшийся сократить дистанцию, замер. Сеул, оценив ситуацию, признал, что она патовая: с такого расстояния даже дружный залп стражников может пройти впустую. Прицелиться эта бестия точно не даст. С другой стороны, на такой дистанции даже недорогой амулет успеет сработать на магические действия. Выстрелят арбалеты – перезарядить их уже не успеть. Магичка тупо высосет заряд из амулетов ударами по площади – и сожжет всех вместе с причалом. С третьей же стороны, начни она первой – в паузе между ударами можно успеть подскочить поближе, пока еще есть заряд, и тогда ей от стрел не отвертеться. В принципе если ребята у Дербитто отчаянные, то, если кинуть их дружно, шанс есть… хороший шанс… Хотя бред это: хорошей защиты у простых стражников быть не может, а без нее приближаться – самоубийство.

Девушка была неглупа, все понимала и сама:

– У вас нет мага, а я, как вы уже поняли, кое-что умею. Пять ударов сердца – больше вам не прожить. Хотя, если у кого-то есть хороший амулет, протянет долго. Только амулет должен быть не из дешевых. На такой в Столице можно было бы городской квартал купить. Есть среди вас такие богачи?

Сеул, почти не размыкая губ, прошептал в спину Дербитто:

– Она тянет время. Дома на берегу уже сгорели, она уже давно могла уйти или уплыть. Пусть не на пароме, но вон лодок хватает. Сама не уходит – ждет чего-то…

– Скорее, кого-то, – буркнул Дербитто. – Господин Сеул, не дергайтесь, эта девица тянет не время… она тянет…

– Что тянет? – не понял дознаватель.

Язык не понимал, а глаза уже догадывались – покосились вбок. Вода у причала бурлила, на поверхность выносились пожухлые водоросли, белели брюхом барахтающиеся рыбины. Сеул не был знатоком магии, но и полным профаном его не назвать: сталкиваться приходилось – или слышать от тех, кто сталкивался. Только вот видеть подобное пришлось впервые. Да и не слыхал о таком никогда: виданое ли дело, чтобы маг тащил заряд из воды? А если и тащит, то сколько это продлится? Дома… дома уже догорели… Сколько может гореть такой дом?

Дербитто еле слышно озвучил самые мрачные предположения дознавателя:

– Господин Сеул, если эта бестия все время тащила себе силы из Чессы, то не видать нам заслуженной пенсии…

Что было дальше, Сеул помнил смутно и обрывочно. Вроде бы его что-то стукнуло в самом начале, и стукнуло хорошо – так, что сознание помутилось. И вроде бы стукнуло по голове. А может, просто амулет не сразу сработал и голова познакомилась с магией. Нет, так и не понял он, с чего все началось.

Вот фигурка в синем платье встрепенулась, вытянулась в струну, вокруг нее закрутилась дымная спираль. Потом вроде бы дрогнул причал. А может, оно до этого было? Нет… не вспомнить. В воду с криком упал стражник, в груди его красовалась длинная тонкая стрела с ядовито-зеленым древком и белоснежным оперением. Затем в нос ударило горелым мясом. Потом опять провал в памяти. Потом, оглядываясь, видел, что на причале стоять остались только двое: магичка и Пулио. Вокруг обормота горело все. Даже сам воздух горел, но пробить защитный кокон магическое пламя не могло. Двойное чудо – чудо, что папаша расщедрился для сынка на дорогой амулет, и вдвойне удивительно, что этот разгильдяй его до сих пор не пропил.

И вроде бы видел, как Иллиций падает в реку. А может, это Пулио был? Поди пойми в огненном мареве…

Потом вроде бы Сеул куда-то брел в дыму, воя от боли в груди и сухим языком пытаясь облизать трескающиеся губы. Ругаясь, он рвал на шее цепочку раскалившегося докрасна амулета, сверзился вниз, по мелководью добрался до лодочной пристани, копошась в грязи, пытался выбраться на берег. Вроде бы ему в этом помог Дербитто.

Далее – полная амнезия.

Полностью в себя Сеул пришел благодаря тому же Дербитто. Главный стражник вылил дознавателю в лицо порцию речной воды из своей шляпы и участливо поинтересовался:

– Еще?

– Достаточно, – прохрипел Сеул.

Обернувшись в сторону реки, он чуть не выругался: добрая половина причала густо дымила, местами пробивался огонь, а оконечность причала и вовсе в костер превратилась, пылала полностью. Точнее, пылало то, что от этой оконечности осталось.

– Дербитто… что это было? Кто в нас начал стрелять?

Стражник, сплюнув черным, указал вдаль, на реку. Там, ниже пожара, ходили все три парома в окружении армады лодок – народ осматривал обломки, относимые течением от причала. На зрение Сеул не жаловался, и некоторые фигурки ему не понравились. Слова Дербитто подтвердили его предположение:

– Зайцы. Полный паром зайцев. Эльалиен со всей своей шайкой из Дома Леса. И с ними куча городских уродов, тоже при луках. Пока мы общались с этой барышней, они подошли ближе – и залп дали. И стрелы, и магия. У Иллиция был… Я думал, вранье про такие амулеты – ан нет, не вранье. Ни одна стрела не пробила защиту его амулета. Говорят, такой амулет может спасать хозяина всего несколько мгновений, но этого хватило: ведь залп-то был один. Мы стояли рядом, и нас тоже не нашпиговало стрелами. Да и от магии убереглись. А вот ребята… Ребята хорошие были… Похоже, никто не уцелел. Ненавижу магов…

Сеул невесело усмехнулся:

– Вот оно что… Мы, получается, просто приманка… отвлечь ее должны были. Она не выжила?

Дербитто, покосившись на пылающий причал, пожал плечами:

– Мертвой я ее не видел. Не до нее мне было: едва шкуру свою унес. Иллиций там, наверное, до конца стоял – думаю, амулетов на нем не меньше пуда было. У него бы спросить… да разве ответит… – Чуть помедлив, Дербитто почти с нескрываемой ненавистью добавил: – Зайцы… Девять ребят… и каких ребят…

– Ты им спасибо скажи.

– За что?!

– Если бы не приказ Эльалиена, ты бы взял не девять человек, а гораздо больше.

– Если бы они сразу сказали, для чего мы нужны, я бы вообще никого не брал – и пересидели бы удар, прижавшись к Иллицию.

– А Пулио где? Выжил?

– А что этому шалопаю сделается? Там, у лошадей он, Гумби ему стрелу из плеча вырезает.

– Все же шкуру ему попортили.

– И не только шкуру: волосы чуть ли не до корней выгорели.

– Ничего, папаша ему парик выделит. Ладно, Дербитто, давай-ка отсюда ноги уносить, пока Эльалиен про нас не вспомнил. Не хочу я с ним лишний раз сталкиваться.

– Зайцы… – понимающе кивнул стражник.

Глава 6

Хиггинс когда-то на этом самом месте устроил Тиму маленькую лекцию по тектонике, объясняя причину появления верхних пастбищ. Надо сказать, учитель из Хиггинса был плохой, и информацию полукровке он давал, не заботясь о ее полезности, а также не проверял, усвоил ли ее ученик. Все учили Тима, и он вел себя как все, не проявляя при этом энтузиазма. Но тем не менее Тим урок усвоил. Он запомнил, что в этом месте степь расколола исполинская трещина, уходящая на немыслимые глубины. При этом местность к западу от разлома приподнялась – вот и остался в рельефе такой уступ.

Возможно, Хиггинс и заблуждался. Возможно, и нет. Да и пользы в его словах не было. Какая разница, почему хорошие пастбища подняло в такую высь? Подняло – и все тут.

Сидя на склоне, Тим смотрел на восток, вниз. Еще не стемнело, и огней далекого становища не разглядеть, но зато сверху хорошо видно, как на ночевку слетаются стайки перепелок, а к ручейку, тянущемуся вдоль гривки, подкрадывается стадо антилоп. Зрение у Тима было орлиное – хорошо видел, что рогов приличных в этой группе не наблюдается. Да и не нужны ему рога – он уже взял. И перепелки даром ему не нужны. Уставившись в русло ручейка, Тим пытался представить себе ту мощь, которая способна была разорвать земную твердь, будто тонкую лепешку. Разорвать землю, глину под ней, камни, скалу. Разорвать до самой бездны, где гранит кипит, словно вода.

Представлять, как это было и как выглядело, было жутковато. И еще хотелось с кем-то поделиться своими мыслями. Но с кем? Спутники Тима даже не поймут, о чем он говорит. Даже кунак его, привыкший к чудачествам старшего, – и тот не поймет. К такому знанию надо идти шаг за шагом, идти долго.

Тим шел долго. Но шаги его были прерывисты, а путь не прям. Многое от него ускользало. Нет, не понять ему этой силы. Пока не понять. Надо думать. Осмысливать. Долго думать.

Когда-нибудь он поймет. Получит знание. А знание – это великая сила. Не зря дед Ришак пригрел в становище экипаж космической птицы. Ришак хотел получить все их знания. Пусть не все, но хоть что-то. Ришак хитрый. И внук его хитрый. Если Тим поймет силу, ломающую степь, Тим сделает еще один шаг вперед – попробует заставить эту силу ему подчиниться.

Ну… может, и не выйдет. Но попробовать все равно стоит. Так что надо понять. Надо. И пусть экипаж космической птицы считает своего воспитанника суеверным дикарем, в которого без толку напихали кучу бесполезной информации, – Тим не в обиде на них. Может, у них, на небесах, это и верно, но здесь – земля, а на земле законы другие. То, что наверху – суеверие, здесь имеет право на жизнь. Да и сама жизнь зачастую невозможна, если пренебрегать «суевериями».

Один-единственный шаман оламеков прошлой весной сжег крепость в становище этелей. А все потому, что местные шаманы дали себя подстрелить, будто перепелок, оставив свой род без защиты.

Хотя вечный скептик Егор уверял, что там поработала не магия, а зажигательные стрелы.

Все возможно.

Как бы Тим ни был погружен в мир своих мыслей, бдительности он не терял. Неладное заметил сразу: тусклая искорка двигалась в небесах прямиком к стоянке мальчишек. На фоне потемневшего восточного неба видно ее было замечательно – будто светлячок приближается. Но не бывает светлячков на такой высоте.

Затем до ушей добрался и звук – будто жук жужжит. Басовито, на одной ноте, с каким-то присвистом.

Еще три удара сердца – и ЭТО пронеслось чуть ли не над головой Тима: что-то темное, смутный овал, будто черепаха чудовищная. Жужжание перешло в противный визг, вспыхнуло пламя, по ушам ударили трескучие, резкие хлопки, будто деревья сухие о колено великан ломает, испуганно заржали лошади.

Тим, очнувшись, не задумываясь рванул вниз. Вперед, быстрее, бегом – лишь бы ноги в потемках не переломать. Склон вырос за его спиной, надежно закрывая от огней лагеря и грохочущей «черепахи». Позади опять загрохотало, еще сильнее, в небо взметнулось пламя, предсмертно заорали люди и лошади.

Тим ухитрился добежать до подножия склона, ни разу не упав, влетел в ручей, плюхнулся под левый подмытый берег, суетливо заворочался, вдавливая тело под свисающие пласты дерна. Укрытие так себе, конечно, но найти его здесь с воздуха будет нелегко. Если на накхов напал боевой дракон, посланный сюда зачем-то северянами, то в воде он не страшен. А если это не дракон… если это одна из небесных машин, о которых Тиму рассказывали люди из экипажа… Тоже неплохо – приборам трудно будет обнаружить цель.

Лишь лицо Тима, облепленное грязью и тиной, выдавалось из воды под дерном – не заметить, а все остальное и вовсе надежно укрыто от ночного зрения драконов и инфракрасных небесных приборов холодной водой. Тим не шевелился. Даже дышал через раз. Он был настолько неподвижен, что на лоб его забралась осмелевшая лягушка.

Вода в этом ручье была родниковая – холодная, будто из таявшего снега. Через несколько минут неподвижного пребывания в своем укрытии Тим понял: если его не прибьет враг, то прикончит холод. К сожалению, отсюда было не разглядеть, что творится в окрестностях. Слух тоже мало помогал – лягушачий хор и журчание воды не позволяли расслышать, что происходит наверху. Но вроде бы больше не грохотало.

Решившись, Тим осторожно высунул голову из-под берега. Не обнаружив ничего подозрительного, выкарабкался, встал, не рискуя покидать спасительное русло, осмотрелся по сторонам. Тишина и спокойствие, лишь наверху, там, где была стоянка кочевников, дрожали отблески пламени.

Но Тим смотрел не туда – все внимание на восток. И не ошибся – там, вдали, засверкали искры, падая с небес на землю. Не просто на землю – на становище накхов.

Скорее всего, здесь уже все спокойно, но Тим не любил уповать на авось – путь наверх занял у него немало времени. Крадучись от куста к кусту и не забывая оглядываться за спину, он забрался на гривку в тот момент, когда из-за горизонта выполз серп нарождающейся Меры. Красный диск тусклой Уиры к тому времени давно висел над головой, и света большой и малой лун с добавкой расплывчатого сияния Шрама Тиму вполне хватало, чтобы видеть немногим хуже, чем днем.

На месте стоянки дымили обгоревшие кусты и груда рухляди, оставшаяся на месте шатра. Ноздри щекотала вонь горелого мяса и шерсти, уши различали вдали хрип умирающей лошади. Увидев вдалеке шатающуюся человеческую фигурку, Тим коротко свистнул. Человек вздрогнул, неуклюже, припадая на левую ногу, попытался побежать в сторону далеких кустов.

Уже не прячась, Тим заорал:

– Да стой ты! Это я!

– Тимур, ты? – Голос был хриплый, неузнаваемый.

– Да. Это я. А ты кто? Я не вижу твоего лица и не узнаю голоса.

– Это не Тим!!! – пискляво проорали из кустов. – Тим бы тебя узнал! Это злой дух говорит его голосом! Не называй ему свое имя, а то он завладеет твоим телом! Цинн, стреляй в него! Стреляй!

– Шарк, ты так и состаришься глупцом: ты сам назвал его имя. Да и твое я, как видишь, знаю. Если я действительно нежить, то сейчас легко полакомлюсь твоей печенью – надеюсь, глистов в ней немного.

Из кустов испуганно охнули, а затем, ломая ветки, выскочила стремительная тень, ринулась к Тиму. Миг – и он уже обнимал Кунара. Конь был не на шутку перепуган, но все же не бросил стоянку после разгрома, дождался хозяина. Нет, не хозяина – друга. Не может у такого коня быть хозяина.

«Обитатели кустарников», очевидно, поняли, что волшебный конь не стал бы ластиться к нечисти, и повылезали из своих укрытий. Кроме Шарка и Цинна осталось всего двое – Наин и Кобо. Цинн – старший, один из лучших стрелков становища, Наин и Кобо – зелень, чуть побольше Шарка. Но все равно рад Тим был лишь Шарку. И не потому, что за смерть кунака с него бы спросили, а потому что привык он к нему. Почти друг он ему. Почти как Кунар.

Не оглядываясь на выживших, Тим принялся осматривать коня – вдруг его подранило и надо быстро остановить кровь. Через плечо почти равнодушно уточнил:

– А где Генр, Тарро и Колт?

Шарк ответил скороговоркой, опередив старших:

– Колт там, в кустах, умер он уже, от Тарро мы лишь голову нашли, а от Генра не нашли ничего. И лошадей нет, они…

Договорить мальчик не успел – едва не рухнул от затрещины Цинна:

– Не раскрывай рот, младший кунак, – здесь говорят старшие.

Шарк пристыженно умолк, а Цинн степенно закончил его мысль:

– Лошади разбежались. Лишь Кунар не ушел – тебя ждал.

Тим, ощущая на себе взгляды выжившей четверки, молча отошел от Кунара, присел на краю неглубокой воронки, вдохнул струящийся из нее дымок. В носу противно защипало, во рту стало кисло. Вырвав из земли клок опаленной травы, он стал переминать его меж пальцев. Нет, Тиму не нужна была ни трава, ни воронка – Тиму нужно было время. Время на принятие решения. Он – старший, он не должен вносить в сердца своих людей разлада своей суетой. Пусть думают, что их вождь занят сейчас чем-то настолько важным, что они даже не могут представить чем.

Непоседливый Шарк, не выдержав пытки тишиной, просипел:

– Тим, это был дракон?

В тишине отчетливо хлопнула затрещина, но, даже не глядя на своих людей, Тим понимал – все ждут ответа. Или не ответа. Хоть какой-то определенности ждут. Они – мальчишки, они не воины. Им трудно.

Решившись, Тим, не оборачиваясь, спокойно поинтересовался:

– Цинн, что с твоей ногой?

– Тимур, я упал, когда здесь все вспыхнуло. И на ногу наступила лошадь.

– Кости сломаны?

– Нет. Но быстро ходить мне тяжело.

– Еще раненые есть?

– Нет. Колт был ранен, у него разорвало живот и сожгло лицо. Мы не смогли ему помочь, и он умер. Но это хорошо – без глаз ему бы трудно было жить.

– Цинн, с Наином и Кобо осмотрите все вокруг. Соберите все вещи. И найдите Генра. А я возьму Шарка и найду с ним лошадей для вас. Потом мы поедем к становищу.

Чуть помедлив, Тим, добавил:

– Там, наверное, придется драться.

– С кем? – охнул Шарк.

Цинн от удивления позабыл отвесить ему затрещину, и Тим, не дожидаясь новых вопросов, уже со спины Кунара бросил:

– Люди черного человека пришли в нашу степь. И они напали на становище. Ищите хорошо – нам потребуется все оружие.

* * *

Накхи потеряли свое становище.

Нет, поставить новые шатры – дело недолгое: уж войлока у степняков хватало. Но из войлока не сделать крепости.

Крепость в становище, разумеется, можно было назвать крепостью лишь с натяжкой. Даже вонючие города людей с побережья были укреплены несравнимо лучше. Но им проще – на побережье раньше хватало хороших лесов, да и сейчас еще не все вырубили. В степи все не так: деревьев мало, а подходящих для строительства еще меньше. Бревна в свое время таскали по много дней, доставляя к становищу. Хорошего камня в округе тоже не было. Лишь с глиной накхам повезло. Поэтому основным материалом для стройки был сырой кирпич.

Стены вышли невысокие: при большом желании можно снизу аркан накинуть на зазевавшегося защитника, но зато толщины они были неимоверной – местами до десяти полноценных мужских шагов. Ришак, перебрав кумыса, иной раз гарцевал по ним на коне, будто по мощеной дороге, – лишь угловые башенки мешали ему совершать полный круг.

Тараном такие стены не скоро прошибешь.

Подкопать такие непросто, да и под оскудевшей почвой притаился камень – хода в нем не проделать и стены не подрыть.

Хорошая крепость.

Была…

Все четыре башенки превратились в груды мусора. Стены уцелели только фрагментами, между их остатками будто громадный великан выгрыз исполинской пастью кирпичную кладку. Обнажившиеся бревенчатые клети обуглились, но не загорелись – слишком долго древесина морилась в заточении глины. Однако дымили щедро – густым вонючим дымом.

Возле остатков крепостных ворот стоял геликоптер.

Возможно, машина называлась иначе, но Тим, знакомый с подобной техникой лишь по рисункам своих небесных учителей, решил, что это именно она. Пузатое тело, длинная балка хвоста, широченный винт наверху. Смущали лишь птичьи крылья – куцые, двойные. Не помнил Тим такого на рисунках. От нижней пары этих крыльев топорщились разнокалиберные трубы – Тим не сомневался, что это оружие. Но как-то неестественно это вооружение выглядело – грубовато, что ли… Диссонировало с общей стремительностью небесной машины. Будто в уже готовую, гармоничную конструкцию кто-то не имеющий отношения к ее созданию внес новые смертоносные элементы.

Хотя откуда Тиму знать – он в небесных машинах понимает мало. Да и какая ему разница – ему не изучать геликоптер надо, а уничтожить.

Тим притаился на краю овечьего загона. Из одежды на нем была лишь кожаная безрукавка и штаны. Перед тем как пробраться в становище, он щедро извозился в навозе, не забыв про лицо и волосы. Если у нападающих есть собаки, то почуять врага им будет нелегко. А зрение дозорных ночью несовершенно – лазутчика может выдать лишь светлый овал лица на фоне земли. Но он у Тима теперь далеко не светлый.

До рассвета еще часа три. Спешить не стоит. Тим лежал здесь долго, стараясь не пропустить ничего.

Захватчики чувствовали себя в становище полноценными хозяевами и вели себя на диво беспечно. Хотя, будь у Тима боевой вертолет, он бы, возможно, вел себя так же.

Первое, что выяснил Тим: на становище напали не черные люди. Нет, черные тут были – он заметил двоих, когда они прошли от севшего геликоптера в один из уцелевших шатров. Где есть двое, возможно, есть и еще, но вряд ли их слишком много. Основная масса напавших – обычные люди. Тим не раз видал купеческие караваны, да и на побережье ему доводилось бывать – эту публику он знал. Наемники горожан, охранники купеческих караванов – вороватые бродяги, откровенные бандиты без роду и племени, смесь отбросов и полуотбросов. Тим знал, что, имея серебро, можно нанять этих людей и они будут тебе служить. Как служить – это, конечно, другой вопрос: верности за деньги не купить. У этих людей был один хозяин – драгоценный металл. Кто предложит его больше – того они и будут слушать.

Кто-то предложил много серебра, и целая сотня этих жалких рабов металла пришла в становище накхов.

С каждой минутой, проведенной за изучением действий врагов, Тим все более жалел, что у него нет пары десятков настоящих воинов-накхов. Этого бы вполне хватило. Конечно, недооценивать противника опасно, но тут Тим, скорее всего, их переоценивал.

Жалкие шакалы. Глупые падальщики. Они даже караулов не поставили. Безголовый сброд. Нет, какое-то подобие командования у них было, и на глазах Тима один из таких вождей попытался поставить часовых по периметру становища. Тщетно – едва он отходил, как поставленный дозорный тут же срывался с места, спеша продолжить грабеж и насилие. Чуть ли не ежеминутно вспыхивали перебранки на почве раздела добычи. Парочка мордоворотов решила спор оружием: один упал, собирая кишки в рассеченное брюхо, второму повезло больше – сабля умирающего снесла ему несколько пальцев. Судя по крикам, еще одного убитого нашли за шатром – кто-то ловко перехватил ему горло. Наемники сперва было решили, что это кто-то из уцелевших мужчин занимается диверсионной деятельностью, и даже порывались прочесать окрестности. Но затем вспомнили, что убитому достался ценный трофей – серебряная уздечка. Тут же все решили, что за нее его и прирезали. К великому удивлению Тима, никто даже и не подумал искать убийцу.

Все это наводило его на логичную мысль: весь этот сброд собран буквально перед нападением. Им не дали времени притереться друг к другу, стать хоть каким-то подобием войска. И это было хорошо – путь все они сильные и хорошо вооруженные мужчины, но, по сути, это стадо драчливых баранов. Одиночки, которые больше всего боятся за свою никем не прикрытую спину.

Сейчас Тим им устроит сюрприз.

Не успел – под голову скользнула чужая ладонь, крепко зажала рот, в ухо угрожающе прошипели. Но прошипели как-то знакомо.

Тим, понятливо кивнув, обернулся, уставился на ловкача, ухитрившегося подкрасться незамеченным. Тот был измазан навозом до неузнаваемости, но не узнать его было невозможно:

– Дед Ришак, я рад, что ты жив.

– Тихо, Тимур! Я еще не оглох. А вот ты оглох, раз подпустил меня!

– Виноват. Меня вечером оглушил грохот, когда они напали на наш лагерь, до сих пор в ушах гудит.

– Ты один выжил?

– Нет. Со мной Шарк, Цинн, Наин и Кобо. У Цинна и Кобо – луки, они спрятались за загоном и будут стрелять, когда подниму шум.

– Тимур, ты глупец, раз решил напасть на этих шакалов с четырьмя мальчишками.

– Дед Ришак, я просто хочу уничтожить их геликоптер. Вон ту железную машину.

– Ах ты, небесное отродье, ты разве знаешь, как убить этого железного дракона?

– Да, дед Ришак, я знаю. Меня научили люди с небес.

– Это хорошо. Я всегда знал, что не зря они пичкают тебя своей болтовней. Пригодилось. Давай убивай дракона. Когда убьешь, мы перережем этих шакалов.

– Мы?

– Да. Со мной несколько наших воинов. Мы давно уже крутимся вокруг. Не будь дракона – уже бы сушили их скальпы. Торопись, Тимур. Или тебе нужна помощь?

– Нет. Я сам.

– Иди, Тимур. А я пойду к мальчишкам, приставлю их к своим воинам. Нам потребуется каждый лук.

Тим не стал спрашивать, каким образом Ришак уцелел при разгроме становища, да еще и отряд воинов сохранил. Ришак – это Ришак, лучший воин накхов. Да, он уже не молод, но горе тому, кто сочтет его слабым стариком. Старость его – будто хромота степного льва, до последнего притворяющегося искалеченным, пока глупая антилопа не подпустит его на дистанцию прыжка.

Прячась от глаз врагов за разоренными шатрами и лошадиными трупами, Тим добрался до старой кузницы Мокедо. После его ухода глинобитный сарайчик пришел в полное запустение. Для обитателей становища Мокедо был своего рода легендой, и все, что его касалось, было неприкосновенным. Если бы Тим не следил за строением, то крыша уже давно провалилась от неухоженности.

Несмотря на все предосторожности, дверь открылась с изрядным шумом. Оставалось надеяться, что в общем гуле разоряемого становища это прошло незаметно.

Надежды Тима не оправдались – он едва успел укрыться за наковальней, как на пороге выросла внушительная фигура. Выставив факел перед собой, наемник пьяно хохотнул и предложил:

– Эй, красотка, вылезай. Я видел, как ты сюда прошмыгнула. Умница – догадалась спрятаться. Я тебя никому не отдам – не бойся. Ну-ка где ты тут…

Несмотря на выпитое спиртное и общее жизненное разгильдяйство, этот наемник об осторожности не забыл и помимо факела держал короткий меч. Но оружие ему не помогло – стоило ему заглянуть за наковальню, как его жизнь закончилась. Сомнительно, что он успел осознать свою ошибку – перепутал тонкотелого Тима с девчонкой.

Мах рукой, приглушенный треск лопнувшего черепа, вялый шум упавшего тела. Степняки для забавы кистенями зайцев на скаку берут, а уж проломить голову неповоротливому бродяге с побережья – и вовсе пустяк.

Факел отправился под труп. Тим с минуту выжидал, давая глазам привыкнуть к темноте и готовясь встречать новых охотников за «девчонкой». Вроде бы все тихо. Ну что же, пора приниматься за дело.

Присев в дальнем углу, Тим пощупал земляной пол, поморщился: будто камень. Используя трофейный короткий меч в качестве мотыги, добрался до тайника Мокедо. Расчистил доски, откинул крышку. Внутри было сухо и чисто – все как тогда, когда он помогал прятать. Но даже если бы сюда проникла вода – ничего, спрятанному предмету она не навредит.

Ухватившись за литую ручку, Тим достал оранжевый контейнер аварийного комплекта. С натугой провернул ступоры, раскрыл. Жизнь в небесах непростая, и, бывает, небесные птицы падают. Упасть они могут в неблагоприятное место. И экипажу придется защищать свои жизни до прихода спасателей. Вот как здесь пришлось. Защищая себя, экипаж потратил свои боеприпасы. Счастье, что накхи все же решили вопрос миром, иначе бы Тим не появился на свет. И вдвойне удачно, что потратили они не все.

Покрутив в руках увесистый пистолет с толстыми стволами, Тим положил его назад без сожаления – патронов к нему больше нет, и осталась только одна сигнальная ракета. Не нужно ему здесь никому сигналить. А вот два ребристых цилиндра – то, что надо. В деле Тим их не видел, но Мокедо говорил, что это гранаты серьезные. Настолько серьезные, что их давно уже не включают в стандартные аварийные комплекты. Не нужно больше такое оружие космонавтам. Не хватало еще, чтобы на орбите рвануло. Раньше, когда в небесах шла большая война, этими гранатами полагалось уничтожать тайные агрегаты небесных птиц, чтобы врагу в руки не попали. К счастью, психика у командира установки была несколько параноидальная, и каким-то образом он для своего экипажа старые аварийные комплекты добывал, несмотря на мирное время. Как будто знал, что потом, уже после гибели командира и его установки, степной паренек из затерянного во времени и пространстве мира достанет их из пластмассовых гнезд и понесет к непонятно откуда взявшейся небесной машине. И взорвет ее.

Стоп. Рано размечтался – еще ничего не взорвано.

Хотя нет – на улице взорвался хор негодующих воплей. Наемники опять что-то не поделили. Ну да пусть делят – лишь бы в сторону геликоптера не посматривали. Интересно, хватит ли двух гранат, чтобы уничтожить машину? Как-то мало верится, что два маленьких цилиндрика сокрушат такого колосса. В детстве он однажды видел, как Егор взорвал глиняный горшок, набитый самодельным порохом. Взрыв Тима не впечатлил. Гораздо сильнее впечатлило тогда то, что взрослый мужчина, да еще и упавший с небес, упорно нянчится с навозом – ради какого-то белого порошка. И было бы ради чего: забава дымная, не более.

Тим намеревался прокрасться к машине вдоль крепостной стены. Там, в кирпичных развалах, грабить было нечего, и шансы нарваться на врага невелики. Но, подкравшись к руинам укреплений, разглядел, как кто-то воровато прошмыгнул в пролом стены. Учитывая разгильдяйство нападающих, неудивительно, что немало жителей уцелело и бродят вокруг в ожидании шанса реванша: накхи – не трусы, и даже железный дракон не заставит их мчаться в степь до горизонта, бросив становище. Тим не стал рисковать, приближаясь к ним: нервы у народа напряжены, в темноте видно плохо – прирежут, не спрашивая имени.

Перед линией стены тянулась полоса заграждений из заостренных кольев, ям и кирпичных конусов. Тим решил двигаться прямо по ней – и не пожалел. Даже в предательском свете полосы небесного Шрама здесь нелегко разглядеть лазутчика, главное – не делать резких движений. А Тим не делал – Тим умел охотиться и, бывало, фазана брал руками. Это несложно – глупая птица видит все прекрасно, но пугает ее лишь движение, причем движение резкое. Если все делать плавно, то позволит ухватить себя за хвост.

Вжимаясь в землю, добрался до машины, скользнул в тень хвоста, пробрался под днище, замер.

Что дальше? Днище ровное, гранату на нем не закрепить. Под колесо ее сунуть? А смысл? Если даже колесо вовсе оторвет, рана будет не смертельной. Хотя кто его знает… может, сила гранат настолько велика, что хватит на весь геликоптер.

Покосившись в сторону ругающейся толпы врагов, Тим решил рискнуть.

Из рассказов экипажа он имел приличное представление о небесном вооружении и понадеялся, что рассказы не врали. Пришлось покинуть безопасную тьму под днищем машины, перебраться под подвеску. Тут уже остается уповать на везение – тени здесь маловато, того и гляди заметят, как ни прячься. Эх, понять бы еще, что это за трубы, и их начинку… Может, это просто приборы какие-то. Откуда Тиму знать? Дали бы враги время – он бы, разумеется, разобрался, но времени не было.

По вытоптанной земле застучали четкие, тяжелые шаги. Кто-то приближался к геликоптеру с другой стороны.

Решившись, Тим потянул бородавку замедлителя к корпусу до упора, выставив максимальное время. С натугой вытянул чеку, медленно отпустил кнопку стопора. Корпус гранаты мелко завибрировал. Теперь не отступить – взрыва не остановишь.

Тим выполз из-под подвески, приподнялся перед пузатым барабаном, собранным из толстенных труб, сунул руку в центральную трубу. Костяшки пальцев нащупали холодный конус, дальше хода не было. Запихав под него гранату, Тим юркнул под днище.

Вовремя – с другой стороны лязгнул металл, затем хлопнула железная дверь, кто-то влез в геликоптер.

Скользнул под хвост, дальше вскочил – кинулся к стене зайцем, уже не скрываясь. Лишь на бегу вспомнил про вторую гранату. Эх… как же он про нее позабыл… Ну да ничего, это же просто страховка – по идее, и одной должно хватить.

Или не хватит?

За спиной кто-то азартно заорал – беглеца заметили. Тут же ослепительная вспышка прогнала ночь, Тима что-то толкнуло с такой силой, что он не удержался на ногах, рухнул среди кольев заградительной полосы. Если бы не успел выставить руки, то вспахал бы носом каменистую землю.

Стряхивая грязь с ободранных предплечий, обернулся, довольно осклабился – одной гранаты хватило.

Туша геликоптера завалилась набок, смяв лопасти несущего винта. От крыла с оружием и следа не осталось – на его месте в корпусе зияла рваная дыра, оттуда вырывались клубы дыма и огня. Очевидно, он не ошибся – в барабане действительно были ракеты, они-то и сдетонировали. Из разбитой кабины выбралась пылающая фигура, сделала пару неуверенных шагов, рухнула, хрипло взвыв напоследок.

Красота.

Толпы врагов прекратили перебранку и грабежи тоже прекратили. Все как один потрясенно уставились на останки боевой машины. Похоже, им не верилось, что железный дракон погиб так бесславно – даже не в бою.

Красиво стоят – почти окружив огромный костер. Топливо горит ярко – хорошо всех освещает. А вот разглядеть что-нибудь за пределами освещенного круга теперь невозможно.

Из темноты прилетели первые стрелы. Тим их не увидел – услышал. Звук, с которым наконечник пробивает доспех и кости, завязая в плоти, очень специфичен: если раз услышал – не забудешь.

Тиму слышать его доводилось не один раз.

Какими бы сбродом ни были напавшие, но полными ротозеями их не назвать – созерцание гибели дракона прекратили, бросились врассыпную. Тщетно: накхи и по бегущим не мазали. Первые же два-три залпа ополовинили толпу. Убитых было мало – большинство лучников метили по ногам, причем били срезами. Доспехов тут нет, а от такой раны если не умрешь на месте, то точно не убежишь.

Избиение младенцев. Тим презрительно сплюнул – эти уроды даже не сделали попытки объединиться, выставив стену щитов. Так и бежали поодиночке, будто шакалы недружные. Те, кто поумнее, рванули к Тиму, надеясь укрыться в развалинах крепости. Наивные – из всех проломов защелкали луки, из тьмы степной вынеслось три всадника, на мечах заиграли отблески огня.

Все – бой можно считать законченным. Прорваться к лошадям врагу точно не дадут, а накх на коне не напрягаясь зарубит десяток таких «вояк».

Э, нет – еще не закончен бой. Из юрты, где крутились черные люди, выскочили сразу двое. Вскинули руки. Синхронно сверкнули вспышки, понеслись сгустки пламени. Один заряд ушел в степь, второй врезался в поясницу всадника, перечеркнув человека напополам. Коню тоже досталось – бедное животное с жалобным ржанием перекатилось через голову, сломав себе шею и придавив наездника.

Тим затруднялся сказать, каким богам обязан своему везению, так что мысленно поблагодарил всех сразу – за то, что не позволили пустить на дракона обе гранаты. Уже почти привычно изготовил цилиндр к подрыву, отпустил кнопку, послал к юрте. К тому времени по черным людям уже полетели первые стрелы, но толку мало – срезы бессильно били по их непробиваемой длиннополой одежде. В ответ летели огненные шары, судя по крикам боли и ужаса, с большим успехом.

От гранаты одежда не спасла – оба рухнули будто подкошенные. Накхи, уже ничего не опасаясь, с ревом выносились на освещенное место, началась рубка.

Тим лезть в эту свалку не стал. Доспехов у него никаких нет, а из оружия – лишь нож и кистень. Кроме того, лишь сейчас понял, что ранен: по спине струилась кровь. Очевидно, все же зацепило осколком.

Обойдутся и без него – на сегодня свою норму подвигов Тим выполнил. Поднявшись, он шагнул в сторону овечьего загона – там его ждал Кунар. Увы, тут же понял – на спине у него далеко не царапина. Лопатка будто вспыхнула, клинок боли пронзил позвоночник, перед глазами все поплыло, колени подогнулись.

Присев, Тим, невзирая на боль, начал стягивать безрукавку на груди. Натягиваясь, она плотно прилегала к спине, и он надеялся, что эта нехитрая мера уменьшит кровотечение. Теперь надо подождать завершения резни – без посторонней помощи рану на спине не заштопать.

* * *

– Целое стало меньше. Гораздо меньше.

– Мы ощутили потерю.

– У целого больше нет боевого вертолета.

– Целое переделает второй свой вертолет, и он станет боевым.

– Целому надо время для этого. Без боевого вертолета будет трудно наказать людей Южного материка.

– Наказание придется отложить. И мы не будем больше там рисковать частями целого. Слишком много мы потеряли их. Мы наймем людей и пошлем их в степь.

– Наемники нефункциональны. Они не справятся с задачей.

– Мы знаем. Этот материал можно терять, не ощущая потери, – пускай умирают, для нас это не потеря, а врагов они ослабят.

– Хорошее решение. Решение, которое сбережет части целого.

– Наказаны те, кто сделали целое меньше на Севере?

– Сложно. Непонятно. Если наказаны, то не мы наказывали. И нет уверенности в наказании.

– Мы не понимаем.

– Мало знаний. Там странное. Там была магия. Но такой магии не было никогда. Человек, носитель этой странной магии, сделал целое меньше. Неумышленное деяние. Он убивал временных союзников, но часть целого их защищала и была уничтожена.

– Странная информация. Мы считали, что наши временные союзники в этом регионе неприкосновенны.

– Носитель странной магии так не считала. И мы видим, что временные союзники про нее что-то знают. Но скрывают эту информацию. Там все странно.

– Мы поняли. Изучи это странное. Странное надо понять. Если оно опасно, то должно быть уничтожено. Если невозможно понять – тоже уничтожить. Если оно уже уничтожено, то прекратить изучение – мы не можем распылять силы. Нас мало.

Глава 7

Шагать вперед Дербитто явно не хотел, и Сеула это не удивляло. В свое время, проходя малый путь тайного посвящения, он также с опаской относился к таким участкам. Глаза завязаны, от ушей в этом подземелье толку нет, все чувства уходят в ноги и в ладонь, которой касаешься стен. Если нога не встречает под собой опоры, это напрягает. Кто знает, что под подошвой ботинка – безобидная ямка глубиной с ладонь или бездонный каменный колодец? В подземельях Немервата пакостей хватало.

Чуть присев на правой ноге, Дербитто носком левой нащупал ступеньку, шагнул вперед. Сеул, наблюдая за ним через одно из окошек в потолке галереи, одобрительно кивнул – служака до сих пор не унизился до «четверенек» и ни разу еще не использовал рук для опоры. А ведь большинство в конце пути шлепает на четырех. И это несмотря на то, что почти все знают – смертельных опасностей на этом пути нет.

Хотя если вспомнить, то именно на этой лестнице свернул шею купец Гинцис. Сеула тогда подняли среди ночи, потребовав обставить смерть неудачника поестественнее. Пришлось через кожаную воронку заливать трупу перегнанное вино, затем тащить его через весь город к бухте и там бросить на берегу, прямо напротив заведения матушки Неи. Труднее всего было заставить себя наблевать с парапета – желудок был практически пуст. Поутру, уже в составе отряда следователей, Сеул осмотрел тело – и заодно по свету оглядел местность в поисках оставленных улик. Собою оставленных.

Город потом неделю мусолил сенсацию: почтенный гильдиец, оказывается, по ночам бегал к девкам, что его и погубило. Замутило, вышел на воздух, свесился вниз, прочистил желудок, да и не удержался спьяну – сверзился. Высота невелика, но набережную уж лет сто не чинили, камни вывернуло волнами, на них и молодой без переломов не обойдется, а уж такому толстяку, как Гинцис, не выжить.

У полиции версия была одна – несчастный случай. И даже придирчивые купеческие старосты с этой версией почему-то не спорили.

На середине спуска из бокового окошка высунулась рука с факелом, махнула пламенем перед лицом стражника. Дербитто, почуяв жар, инстинктивно отшатнулся, но равновесия не потерял. Демонический хохот, перемежаемый воплями ужаса, усилился, но и это не поколебало решимости новичка. Сеул почему-то был уверен, что эти звуки его раздражают – не более. Взрослый ведь человек – такого ерундой не напугать. Очередной дешевый спектакль, второй за эти дни. Сеул полгода назад сам шел по этой галерее с повязкой на глазах, а потом несколько раз наблюдал за этим со стороны. Даже первый раз неинтересно было и не страшно. А сейчас – просто скука, лишь раздраженно думаешь: «Да когда же этот Дербитто освободится?!»

Дербитто добрался до дверей. Все – конец. Очередной кандидат в члены братства, нащупав доски, окованные железом, уверенно стукнул три раза. Хор демонов и их жертв утих, взамен по галерее гулко, не по-человечески, вопросили:

– Ты в конце пути: хочешь всех благ мира – вернись назад. Хочешь пройти вперед – забудь себя.

Дербитто отчетливо вздохнул и монотонно, будто заученный стих, пробубнил:

– Я забыл себя. И найду себя, лишь сделав шаг вперед.

Один из зрителей не выдержал, громко и весело прошептал:

– Сейчас он еще дверь попросит побыстрее открыть. Вот умора будет – как с Ципусом.

На весельчака шикнули, среди зрителей воцарилась тишина.

Дербитто с честью выдержал все ритуальные вопросы, преодолел дверь, вытерпел окончание церемонии. Стоически, не проявил неудовольствия, даже когда ему резанули палец, и, приподняв нижний край маски, не поморщившись, отхлебнул из чаши кровавое пойло. Правда, если честно, крови там всего ничего – обычное красное вино. Но немало неофитов позорно блевали на этой части церемонии – именно из-за них из зала убрали ковры.

Полтора десятка собравшихся почтили нового члена тайного братства, отхлебнув из той же чаши, после чего большинство покинуло помещение. Дербитто, поглядывая в спину уходящим, склонился к плечу Сеула, чуть слышно шепнул:

– Господин старший дознаватель, я понимаю, что этого требует ритуал, но вот что меня убивает: неужто Дотий всерьез думает, что есть в Столице кретины, способные его не узнать, как бы он ни вырядился?

Сеул не ответил на риторический вопрос. Дотий, макушкой едва достававший до грудины не самым высоким мужчинам, был в ширину заметно больше, чем в высоту. При этом задница была у него самой широкой частью фигуры. В придачу ноги у него изгибались, как у старого кавалериста – на манер бублика, да еще и носки завернуты внутрь. Передвигался он смешной прыгающей походкой, из-за чего получил у горожан ласковое прозвище Воробей. А еще он частенько гулко кашлял и почти непрерывно шмыгал носом, вбирая внутрь растекающиеся сопли. Будучи первым помощником городского главы, Дотий был известен всей Столице. Чтобы такого приметного горожанина спрятать, не маска нужна, а гроб.

Очередной дешевый спектакль…

Не считая Сеула и Дербитто, в зале осталось двое: Хранитель печати в своем красном островерхом балахоне (жаль, что на Дотия не такой надели, – отличная красная груша вышла бы) и безымянный брат. Впрочем, не такой уж и безымянный: очень высокий, в поистине микроскопической маске, даже не пытается скрыть своей принадлежности к высшим магам Империи – академический перстень выдает его с головой. К тому же шрам на щеке заставлял подозревать в этом брате главу боевой школы Азере. Для сини вывести рубец – сущий пустяк, но обладатель этой отметины не соизволил себя утрудить такой малостью.

Хранитель, подойдя к стене, открыл маленькую дверь, замаскированную настолько хорошо, что Дербитто не удержался, одобрительно хмыкнул.

– Проходите, вас ждут.

Голос Хранителя из-под балахона звучал приглушенно, да и сам он всячески пытался его исказить, оберегая тайну своей личности. С точки зрения Сеула, выглядело это не слишком серьезно. Старый и верный второй советник Его Императорского Величества – личность сама по себе публичная, а учитывая неуемную страсть Карвинса к сомнительной коммерции, его знала вся Столица – от сливок общества до отребьев городского дна. Перевешав взяточников, занимавшихся своим ремеслом без системы и широких перспектив, Карвинс поставил на их посты новых взяточников – уже своих – и развернул этот бизнес во всю ширь. В течение каких-то пары лет он как-то незаметно приобрел-прикупил уж слишком много важнейших нитей управления центром Империи, а кое-какие тянулись и до окраин. Спесивые аристократы униженно кланялись ему деньгами и имениями, покупая себе достойные посты, изгои общества у него же откупались от тюрьмы или петли. И не столь важно, что монеты падали в руку полунищего писаря, – в конечном итоге попадали они в сундуки Карвинса.

Но его бизнес не ограничивался лишь злоупотреблением служебным положением – Карвинс умел торговать не только печатями и подписями. Карвинс мог торговать всем. Если бы Карвинс родился в купеческой семье, то давно бы уже правил гильдией – он был способен продать что угодно и кому угодно. Даже если это в принципе невозможно. Даже если это противоречит здравому смыслу. Даже если это абсолютно абсурдно. Личности покупателей и продавцов его не волновали: Карвинс был готов без угрызений совести торговать хоть с демонами нижних миров или совратителями своих племянниц – лишь бы они были платежеспособны. Полчаса уговоров ему вполне хватит на подписание выгодного контракта по снабжению упырей чесноком, а слепому он втридорога впарит ящик подзорных труб. Даже на поставках поясов целомудрия в бордели Карвинс без труда сколотит состояние. Чем сложнее дело, тем больше шансов, что за него возьмется Карвинс. Ведь не денег ради – денег у него и без того более чем достаточно. Просто странное хобби аристократа.

Неудивительно, что с таким хобби его отлично знали в полиции, – многие его дела прямо или косвенно входили в сферу ее компетенции. Кроме того, некоторые необычные особенности интимной жизни камергера также иногда интересовали стражей закона.

Так что Сеула балахоном не обмануть.

Интересно, а титул Хранителя печати Братства Света он тоже купил? Хотя нет, неинтересно – лучше такого не знать… иногда наивность – это благо.

Дербитто тоже на маскарад не купился, прошептал в ухо дознавателя:

– Этот ваш хранитель здорово смахивает на поганца-Карвинса – он проходил у нас по делу о детском борделе, но привлечь, разумеется, не удалось.

Сеул был невысок, но, чтобы войти в потайную дверь, ему пришлось нагнуться. Азере и вовсе туго пришлось – как ни нагибался, а зацепился макушкой. Стук хороший вышел, но маг, к его чести, даже не пикнул.

За дверью оказалась маленькая комната. Здесь ковры были – они не только пружинили под ногами, но и обтягивали стены и даже потолок. А еще здесь был стол – огромный стол, занимавший почти всю комнату. За столом сидел человек. Вот его Сеул не узнал, и даже более того – он не помнил, чтобы этот незнакомец бывал на собраниях братства. Хотя уверенным здесь быть нельзя – уж больно оригинальна у него маска. Точнее, не было у него маски: черный глухой шлем. Кастрюля с узкой щелью. Фигуру скрывал черный плащ. Даже оценить рост сидящего человека не так просто.

Вот уж кто действительно озаботился маскировкой.

– Присаживайтесь… братья.

Проклятье – даже голоса не узнать. В этом глухом шлеме он искажается до неузнаваемости – будто в бочку говорят.

Сеула незнакомец почему-то сильно заинтересовал. Даже кратковременный шок после встречи с Азере не шел ни в какое сравнение. Сеул почему-то был уверен, что главный боевой маг Империи по статусу не ниже, чем… А уж выше боевых магов в Империи – только…

Пятерым за таким огромным столом слишком уж просторно – одних стульев десятка два, но Дербитто и Сеул инстинктивно присели рядом. Нетрудно догадаться, что оставили их не случайно, а из-за последних событий. Раз уж связаны вместе, то и сидеть вместе.

Карвинс еще продолжал скрипеть стулом, а незнакомец, выдавая нетерпеливую натуру, сразу заговорил о деле:

– Дербитто и Сеул, не обижайтесь, что раскрываю ваше инкогнито, но все собравшиеся и без того знают, кто вы, так что маленькое отступление от ритуалов братства здесь уместно. Не стану тянуть время и спрошу главное – вы хорошо запомнили женщину, убившую тех зайцев? Сможете ее опознать?

– Я эту девку и с завязанными глазами опознаю, – иронично буркнул Дербитто.

Сеул просто кивнул, без слов присоединяясь к словам стражника.

Незнакомца же слова Дербитто обрадовали, но как-то не так:

– Это как же без глаз? На ощупь или по запаху? – весело уточнил он.

Дербитто ответить не успел – отозвался Азере, брезгливо-недовольно протянув:

– Может быть, шутить будем в другом месте или хотя бы после разговора? Господа, кроме вас вроде бы выжило еще трое стражников и сотрудник управы?

– Да, Пулио живой… если его можно причислить к сотрудникам, – подтвердил Сеул.

– А что с ним не так? – уточнил Азере.

– Вы знаете, кто его отец?

– Если не ошибаюсь… Да, теперь я вас понял. Действительно, с таким отцом можно не слишком утруждать себя работой в управе.

Карвинс хотел было что-то сказать, но незнакомец его перебил:

– Эти ваши стражники и этот Пулио тоже сумеют опознать ее?

Сеул пожал плечами:

– Пулио стоял рядом с нами, а вот стражники выжившие подальше были.

– Да, – кивнул Дербитто. – Эти стояли позади, поэтому и уцелели при первом залпе лучников. Правда, один серьезно ранен и не скоро сможет вернуться к работе. Да и остальных потрепало. Я бы на вашем месте не сильно надеялся, что они опознают ее тело.

– Тело? – вскинулся незнакомец. – Кто говорил о теле? Вы нам нужны не для опознания тела – вы должны найти ее живой.

Тут уж вскинулся Сеул:

– Зайцы сказали, что она мертва. Они не имеют претензий к городу: убийца убит. Если бы они в этом сомневались…

Незнакомец остановил дознавателя взмахом руки:

– Зайцы? Зайцы сказали, что она мертва? А если бы они сказали, что у ослов растут рога, вы бы тоже в это поверили?

– Но…

– Никаких «но»! Да не признай они, что она не выжила в том бедламе, их бы на смех подняли. Все ушастые сползлись на это дело плюс толпа наемников. Они обложили эту девку со всех сторон, вели ее как пуделя на поводке. Довели до удобного места и… И что?! Признать перед всеми, что она ушла оттуда? И что отряд стражи лег под их стрелами попусту? Вот так взять и сказать: «Опростоволосились мы – прохлопали ее, ушами своими прохлопали»? Сеул, вы можете себе представить, чтоб зайцы признали перед всеми, что так блестяще обделались?

– Не могу, – честно ответил дознаватель.

– Верно! Не признают они этого никогда. Жива эта девка, жива. И зайцы ее продолжают искать, причем помощи у нас просить, конечно, не стали. А у нас-то здесь возможностей побольше будет, чем у зайцев… Мы должны найти ее первыми. Понимаете?

Сеул покосился на Дербитто и покачал головой:

– Не совсем. Зачем нам она? Это проблема зайцев – вот сами пусть и ищут. Или я чего-то не понимаю?

Под шлемом послышался приглушенный смешок:

– Вы – сотрудник столичной управы. Она в Столице совершила преступление первого списка. Мне кажется, что ваша прямая обязанность ловить преступников?

– Это так, – кивнул Сеул. – Но подобные задания мне дают непосредственно в управе. Странно, что в этом случае все не так, как обычно. Я не ожидал, что меня здесь… в этих стенах… начнут обвинять в пренебрежении служебными обязанностями. Кстати, если говорить об обязанностях, я вообще-то обязан задержать всех присутствующих по обвинению в причастности к тайному обществу. Тайные общества, знаете ли, запрещены у нас, причем давненько. За это у нас вешают.

Тут уж дружно хмыкнули все присутствующие.

– Вешают вообще-то за шею, – не к месту уточнил Азере.

Незнакомец хохотнул:

– Браво! Вы сравняли счет! Сеул, вы стоите тех похвал, что вам расточают!

– Спасибо, – скромно поблагодарил дознаватель.

– Вы – тот, кто нам нужен. Большая удача, что именно вам довелось столкнуться с этой девкой. Карвинс, покажи им. Да не кривись ты – тебе, проходимцу, даже от слепоглухого кретина не замаскироваться. Даже тараканы в этой комнате знают, кто ты такой.

Карвинс из-под своего необъятного одеяния извлек тощую кожаную папку, достал из нее лист плотной бумаги, протянул Сеулу:

– Узнаете?

Дознаватель рассматривал портрет не более двух секунд. Причем время это потратил вовсе не на узнавание, а на оценку качества работы. При беглом взгляде – дешевка, набросанная угольным карандашом уличным мазилой на скромном сероватом картоне. Но даже ничтожных познаний Сеула в живописи хватило, чтобы расстаться с заблуждениями первого взгляда – такая показная простота работы стоит немало. Великий мастер рисовал. Ни одного лишнего штриха – и все, что надо, на месте. Кажется, что вот-вот – и черно-белый рисунок заиграет цветами, девушка перестанет сдерживаться, лукавая хитринка, читающаяся в глазах, оживет, и губы наконец растянутся в улыбке, разрывая плен запечатленного мига.

– Это она.

– Вы уверены? – с легкой насмешкой уточнил незнакомец.

Сеул при его словах почувствовал себя не слишком уверенно, но виду не показал:

– Да. Портрет великолепен.

– Как живая, – подтвердил Дербитто. – Хороший художник делал.

– Вы правы… насчет художника. Рисунок был набросан за несколько минут. На коленке буквально. Но все, к чему прикасались руки Этчи, становилось шедевром.

– Этчи? – удивился Сеул. – Он же давно умер.

– Пятнадцать лет назад, – подтвердил незнакомец. – А портрет этот появился за пять лет до его смерти.

– Это невозможно, – решительно заявил Сеул. – Я видел ее в нескольких шагах. Она юна. Не омоложена – а именно юна. Возраст можно обмануть, но юности не сохранить. Если вы говорите правду, то, выходит, эта девушка родилась уже после создания своего портрета. А это невозможно.

Незнакомец указал на портрет:

– Здесь изображена принцесса Вайира. Ее мать, вдовствующая герцогиня Шани, заказала Этчи свой портрет для пополнения галереи предков женской линии. Он работал в замке около двух недель. В один из тех дней он и набросал этот эскиз. Было это в начале весны… Взгляните – она само воплощение мига пробуждения природы. Воплощение пробуждения… Ее губы сжаты, но…

– Но они как свежий бутон, уже готовый распуститься нежной улыбкой, – неожиданно для всех произнес Дербитто.

Все дружно обернулись на стражника – никто не ожидал подобных слов от этого потрепанного жизнью реалиста.

Незнакомец не обиделся на то, что его перебили:

– Да, Дербитто, – вы видите то же, что и я. Она вот-вот улыбнется. Сверкающая женская чистота и свежесть пробуждающейся природы. Род Шани славен красотой своих женщин, а эта юная принцесса сумела затмить всех своих предшественниц. Это лучший портрет Вайиры. В миг, когда Этчи его набрасывал, его гениальность, наверное, достигла пика. Потом… в начале лета… Вы все, думаю, знаете, что случилось в начале лета. И уже потом, когда после этого прошли годы, герцогиня не могла смотреть на этот портрет… Наверное, и она это видела… Портрет попал в королевскую публичную галерею, и там его мог увидеть любой желающий. Знаете, я сам его снял сегодня со стены. Он висел скромным клочком бумаги, затерянным среди сотен великолепных ярких полотнищ. И я увидел, что пол под ним грязен. Очень грязен. Грязь приносят посетители галереи. И если посетители галереи толпятся под этим скромным листком… Этчи был гений – это не подлежит сомнению. Но в галерее десятки его работ, и лишь эта пользуется таким пристальным вниманием… Тут уже дело не только в гениальности – главную роль играет Вайира. И не надо думать о том, что народ глазеет на нее из-за той давней истории. В галерее полным-полно портретов мятежников, узурпаторов, палачей, грабителей, насильников, всех этих злодеев и их жертв, и создавали их гении кисти. Под ними не натоптано… А здесь красота тела и души… и нераскрытая тайна… и Этчи… В трактире Пуго один из посетителей бывал в галерее и на допросе отметил, что убийца была похожа на последнюю принцессу Шани… Я думаю, что вы повстречали дочь Вайиры.

– У принцессы не было детей, – мрачно произнес Дербитто.

– Двадцать лет назад не было. Но сколько, по-вашему, лет было той девушке-убийце?

– Около восемнадцати, – предположил Сеул.

– Вот видите! Значит, она появилась уже позже того страшного для Шани лета и вполне успевала выносить дочь.

– И? – уточнил Сеул.

– Вы должны узнать правду. Всю правду о том лете. Я не скажу вам, зачем это нужно. Вам достаточно знать, что это очень важно. Очень.

* * *

Едва за Карвинсом закрылась дверь, Монк с наслаждением стянул шлем:

– Друг мой Азере, я сильно ошибся с выбором маски. Подобное железо уместно на поле боя, но вести в этой кастрюле беседу – увольте. Чтоб я еще хоть раз послушал Карвинса! Как по-твоему: эти служаки действительно не поняли, кто перед ними?

Маг пожал плечами:

– Какая, в сущности, разница? Они не настолько глупы и прекрасно понимают, что без участия высшей аристократии подобное братство не имеет смысла и перспектив. И, принц, если говорить прямо, здесь не братство, а так… кучка заговорщиков, плохо понимающих, к чему мы идем… Настоящее тайное общество – это те же некры. Их бесполезно давить: раздавишь одну лапу – вырастают две новые. А у нас… арестуй утром одного – и к вечеру у дознавателей будет полный список членов.

– Друг мой Азере, мне не нравится слово «заговорщики». «Братья» звучит несравненно приятнее. Мой отец наплодил ораву дочерей – и все одинаково страшны душой, не говоря уже о наружности. Быть младшим ребенком в подобной семейке… Тебе это просто не понять… Нет уж – пусть наше общество будет слабым воплощением моей мечты о сильном и справедливом брате… Гнилых интриганов мне и без этого хватает.

– Принц, здесь, в этих подземельях, интриг побольше, чем во всей столице. Иногда это мешает делу. Почему нельзя было четко и прямо рассказать этим служакам, что мы хотим найти?

– Азере, у нас ничего нет. Только домыслы, основанные на малоправдоподобных слухах. Из этих домыслов мы возвели высоченную башню. А если все не так? Одно дуновение ветра – и башня зашатается, а то и рухнет. Поставь этих сыщиков продолжать стройку – они потянут ее еще выше. А ведь фундамент гнилой! Нет, пусть сами дойдут до всего. И узнают все наверняка. Знание, Азере, знание… В этой войне нам противостоит враг, о котором мы многого не знаем. Я не могу больше ждать. Если потребуется, я всю управу кину туда. Пусть вынюхивают все, все, что только возможно. Я хочу знать о них все.

Потайная дверь растворилась без скрипа, на пороге замер Карвинс:

– Ваше высочество, в Немервате больше не осталось посторонних. Дербитто и Сеул были последними.

– Хорошо, пора и нам убираться. Кстати, Карвинс, ты узнал что-нибудь о человеке, которого убила та девка вместе с зайцами?

– Ваше высочество, я прилагаю все усилия, но пока безрезультатно. Вообще мне кажется, что это был некр.

– Не говори ерунды – при осмотре тела не было найдено тайных знаков их секты. Да и в вещах ничто на это не указывало.

– Но он был во всем черном. И всегда так одевался. Так говорят очевидцы.

– Карвинс! Некры – это некры. Будь они такими идиотами, как ты вообразил, их бы давно передушили. Некры в черное если и одеваются, то только в воспаленном мозгу обывателей и детских страшилках. Эти ребята маскироваться умеют отменно и выделяться из толпы не любят. Уж тебе ли, плуту, этого не знать! Не замечал за тобой такой тупости. Или свою игру ведешь? А?!

– Что вы, ваше высочество! Я предан вам полностью и ничего не скрываю!

– Ты предан лишь желтому металлу, да и светлым не брезгуешь. Даю тебе неделю: не выяснишь ничего – я точно заподозрю неладное. А если я тебя заподозрю, тебе это не понравится. Так что не вздумай больше меня сказками про некров кормить! Помни – ты у меня вот где!

Принц вытянул руку перед собой и жестко, с хрустом, сжал кулак.

– Ты знаешь, что с тобой будет, если посмеешь предать.

* * *

Королевский префект Юронус выглядел сегодня странновато для своего чина. Так обычно выглядят карманники, пойманные за руку. У них появляется своеобразный взгляд. Вот такой, как сейчас у префекта.

Человек явно не в своей тарелке…

– Сеул, я понимаю, что вам трудно вот так, сразу, бросить все свои дела, но это придется сделать немедленно. Ваша кандидатура не будет заменена.

– Господин префект, я должен закончить дело Гамизо лично, это ваш личный приказ, кроме того, дело селедочников на контроле бургомистра, а занимаюсь им тоже я. И…

– Я сказал – никаких дел! Вы отстранены от всего! Забудьте про Гамизо и селедку! Вы получаете новое дело. Дело государственное. Вам придется отправиться на Север, скорее всего, надолго. Там уже несколько лет исчезают женщины. Бесследно исчезают. Очевидно, дело это приняло такие ужасные масштабы, что местная стража запросила помощи. А это говорит о многом. Дело это на контроле губернатора Севера и императорского совета. Так что гордитесь оказанной вам честью. Учтите: успех в подобных делах – залог головокружительной карьеры.

«Ну разумеется – или взлетишь высоко, или голова покатится. И то, и другое можно отнести к головокружению».

– С вами отправятся Дербитто и Пулио. И берите нюхача. На ваш выбор. Писарь подготовит вам все бумаги. И не забудьте приказать Дербитто взять пару-тройку опытных стражников. Свои люди вам там не помешают. И старайтесь брать несемейных – неизвестно, сколько вам придется там пробыть. Почему вы так на меня смотрите?

– Ничего. Не обращайте на меня внимания, – скрывая саркастическую усмешку, произнес Сеул.

Не обращая, в свою очередь, более на префекта внимания, он развернулся, направился к двери. За спиной царила тишина – Юронус никак не отреагировал на демарш своего дознавателя. А если бы и отреагировал, то Сеул проигнорировал бы его реакцию. Сеул не сомневался, что с этого момента префект ничем ему не сможет навредить. Хоть он и королевский префект Столицы, но в этом деле – просто пешка. Ему отдали команду – он спустил ее Сеулу. Хотя, в сущности, он просто озвучил еще раз то, что было сказано в подземельях Немервата.

За дверью Сеула караулил Пулио:

– Ну как? Это правда, что тебя отправляют чуть ли не на край света и меня вместе с тобой?

– Чистая правда, Пулио. И я рекомендую тебе воздействовать на отца, чтобы он отменил приказ о твоем назначении в мой отряд.

– Ну нет! Меня тут пара мегер разорвать собирается – каждая из них уверена, что я сделал ей ребенка. А так как я один, то быть мне разорванным пополам. Ну и еще неприятности назревают… нет уж, я с тобой. Да и ты при мне целее будешь. И кстати, что мы там будем делать?

– Искать лист в лесу.

– Не понял?

– Пулио, мы будем искать женщину. Искать ее мы будем там, где пропадает много женщин. Очень много. Лист в лесу…

– Сеул, если их пропадает так много, почему искать должны только одну? Или я чего-то не понимаю?

Сеул знал все грехи Пулио, но также был хорошо осведомлен, что предательства среди них нет. Да и там, где надо, этот шалопай умеет держать язык за зубами.

– Пулио, где лучше всего прятать лист?

– Среди деревьев.

– Вот-вот. Так что поехали-ка поищем эту пропавшую женщину.

– Ну поехали, почему бы и не поехать подальше от этих беременных мегер. Надеюсь, пропала красотка, а не завонявшая старушонка?

– Красотка пропала… красотка…

– Мог бы этого и не спрашивать – даже кретин не станет уродину воровать. А давно она пропала?

– Давненько… двадцать лет назад…

– Скорпиона мне в штаны! Сеул, похоже, тебя невзлюбило начальство!

* * *

Сколько же она не спала? Три дня? Или четыре? И спала ли она вообще после той ночи в трактире? Кажется, спала, если можно назвать сном это наполненное кошмарами забытье. Убивать не так просто. Даже если убивать тех, кто обязан умереть. К этому надо привыкнуть. Она привыкнет. Или не выживет. Ведь ее в покое не оставят.

Проклятый голос замолчал. Ехидно прошептал прямо в голове свои очередные неприятные слова и больше себя не выдает. Может, ей вообще это показалось? Или он ошибся? Это место выглядит спокойным и мирным. Скромные домишки вытянуты на четыре стороны от уютного деревенского храма. К далекой речке спускаются поля, на них суетятся фигурки жнецов. По дороге, уходящей в лес, движется парочка телег. В самой деревне людей не видно – лишь куры бегают. Печи, несмотря на сырую погоду, не топятся, лишь из трубы крошечного государственного кабака поднимаются клубы дыма.

Почему голос предупреждал о смертельном дыме? Что он имел в виду? Думать надо быстро – она уже на улице, ее наверняка заметили. Если это убийцы, уйти просто так не позволят.

А может, голос все же ошибся? Нет, об этом не стоит даже мечтать. Она осталась сиротой в тот единственный раз, когда не поверила голосу. Хотя все в мире имеет свой конец… когда-нибудь ошибется и он. И тогда наконец она хорошо отоспится…

Значит, ей не придется поесть в этой деревне горячего хлеба с творогом. И не помыться ей в бревенчатой бане. И волосы свои она здесь не перекрасит. Вместо этого ей придется убивать. Или умереть.

Лошади у кабака. Четыре лошади. От дверей метнулись две фигуры, растворились за углом. Так, началось. Ее обходят. Что у них было в руках? Вроде бы похоже на арбалеты. Это не страшно, арбалеты – это ерунда. Может быть, потом она возьмет себе один из них – маленькая отравленная стрелка может сэкономить немало сил. У тех, кто подстерегал ее вчера на лесной дороге, были луки. Луки – неприятная штука, гораздо хуже арбалетов. Из них слишком часто можно стрелять – очень трудно это выдержать, особенно если не спать несколько дней.

Коренастый бородатый мужичок крался вдоль стены. Дверь скрипнула, из темноты избы высунулась старуха, подслеповато уставилась на стрелка, шмыгнула горбатым носом, безумно улыбнулась. Убийца погрозил ей кулаком – дверь тотчас захлопнулась. Выглянув из-за угла, он окинул взглядом улицу, нервно осклабился. Девушка медленно шла к кабаку, до нее отсюда было не более трех десятков шагов.

Мужчина поднял свое оружие – железная трубка на массивном деревянном ложе с арбалетным прикладом. Навел ствол, большим пальцем повел спуск вперед. Тлеющий огонек на кончике фитиля коснулся жестяной полочки. Глаза зажмурились от пороховой вспышки, приклад толкнул в плечо, по ушам ударило отрывистым звуком выстрела. В спину магичке понеслись одиннадцать свинцовых шариков.

Ее спасло чудо. Нет, не голос, а именно чудо. Она знала, что сейчас в нее полетят стрелы, но это не заставило ее начать действовать. Полетят – тогда и начнет. Как обычно. Она успеет. Но не в этот раз – в этот раз она почему-то начала действовать до выстрела. И едва не опоздала.

Мир застыл. Время почти остановилось – струилось каплями там, где прежде ревела река. Одиннадцать металлических шариков несли свой приговор медленно, но неотвратимо. То, что она их видела, не означало, что ей удастся от них уклониться. В этом замедленном мире быстрым оставался лишь ее разум, а вот тело – нет, тело оставалось верным законам замедленной вселенной. Даже если каким-то чудом ей удастся уйти с пути смертоносных шариков, тело не выдержит такого страшного ускорения – внутренности оборвутся.

Надо успеть.

Воздух вокруг нее становится тягучим. Будто кисель, будто густая сметана. Мало. Не успевает: шарики уже близко. Ну же! Первые нити начинают свивать вокруг тела свой кокон, переплетаться друг с другом. Побольше, поплотнее – надо очень плотно. Шарики бьют в преграду, сминают ее легко, будто камень, выпущенный в подвешенную тряпку. Но кокон не так прост – нити упруги. Они не рвутся, не отступают – они просто растягиваются, пропуская шарики глубже. Эх, не успела! До тела уже считаные миллиметры. Все, шарики бьют в тело, продавливают кожу. Это смерть. Нет. Это конец их движения – упругая ткань кокона больше не растягивается. Шарики начинают двигаться, но уже назад. Она еще поживет. Но сколько же сил на это ушло… Долго она так не протянет.

Надо убивать.

Убийца не видел результатов стрельбы – отшатнувшись от облака порохового дыма, он скользнул обратно за угол. Опустил аркебузу[1] прикладом к земле, потянулся к подсумку на поясе, нащупал в нем берестяной цилиндрик с зарядом. Перезарядить оружие стрелок не успел. Зря он так суетился – надо было по сторонам поглядывать, а не сужать мир до размеров дульного среза.

В навозной куче шевельнулись вилы. Добротные вилы – стальные, вечные, не односезонная деревяшка. Странно, что такую достаточно ценную вещь оставили здесь без присмотра. Нравы, конечно, патриархальные, и воровать особо не воруют, но и в соблазн вводить народ обычно никто не желает.

Разбрасывая комки навоза, вилы взмыли над кучей, крутанулись, завалились набок, молнией прыгнули к стрелку. Стальные зубья пронзили грудь и тонкие бревна избы, четырьмя окровавленными жалами показались из стены. Старуха, потрогав сталь, лизнула палец, беззубый рот раскрылся в безумной улыбке.

Следующий заряд картечи девушка встретила уже во всеоружии – защиту не снимала. Сними она сейчас кокон – и сил на новый уже не останется. Нет уж, будет поддерживать этот.

Стрелок ударил с табачного чердака. Тут же получил сдачи – будто невидимый великан ладонью шлепнул. Крупный мужчина, пробив скат крыши, воющим клубком вылетел на улицу, поднимая фонтаны брызг во встреченных лужах, покатился по земле. Путь его окончился у стены храма, прямиком под кучей бревен, сложенных жителями для сооружения пристройки. Толстые жерди, удерживающие штабель, с хрустом вывернулись из земли. Убийца заорал еще сильнее и орал до тех пор, пока здоровенный еловый ствол не смял ему череп.

Третьего она успела остановить, уже не дав выстрелить. Это было нелегко – ей пришлось сделать то, что делать не нравилось. Грубовато, противно, и в ушах потом долго звенит. Хорошо, что дождь недавно прошел, иначе сил бы ушло еще больше. А их практически нет…

Стрелок, высунувшись из-за ствола старой яблони, поднял аркебузу, но навести оружие не успел. Молния ударила ему в затылок, заряд прошел через все тело и левую ногу, стек в мокрую землю через дыру в прохудившемся сапоге. Гром сбил с дерева все плоды – яблоки застучали по земле и дымящемуся телу.

Оставался последний. Он еще не знал, что остался один. Знал бы – драпал уже без оглядки. Оглушительный удар грома застал его врасплох – он инстинктивно ринулся в раскрытые ворота хлева. Что это было? У кого-то ствол разорвало, что ли? Ну и грохот!.. Уже внутри, увидев в стене крошечное окошко, радостно ухмыльнулся. Вот из него он и разрядит аркебузу.

Не успел.

С насеста спикировал здоровенный петух, метко клюнул в лоб, шпорами ударил в шею. Отшатнувшись, стрелок потерял равновесие, ноги разъехались на навозе; стараясь не упасть, он резко опустил оружие, воткнул ствол глубоко в зеленую жижу. С фитиля сорвался уголек, полетел вниз, задел струйку рассыпающегося с полки пороха. Сумрак хлева осветила вспышка, ствол аркебузы разорвало. Расходящаяся полоска горячего металла ударила убийцу в бровь, снесла мясо с кости, разворотила глазницу, содрала щеку.

Все. Защиту можно снимать.

Освобожденная сила умирающих нитей кокона ударила по деревне злобным порывом ветра. С головы девушки сорвало капюшон, спутанные волосы затрепетали перед лицом. Неспешно убрав их за спину, она взглянула вперед – на Север. Если хватит сил и враг не придумает способа ее убить, там, через несколько дней, она достигнет леса. Ей станет полегче – лес ее защитит. Она сможет выспаться. И добраться до границы. С перекрашенными волосами, или вовсе в мужчину переоденется. Она спрячется от погони. А потом ударит опять. Это ее жизнь.

Лошади. Четыре лошади. Она не умеет ездить верхом, но все когда-нибудь приходится делать в первый раз. На лошади она сможет передвигаться быстрее. Маги земледельческой службы, правда, всегда странствуют на своих двоих. Встречные будут удивляться… Ничего, от чужого удивления не умирают. Решено: поедет верхом. Одна лошадь даже оседлана – вот ее она и возьмет. Седло, разумеется, мужское, но ей все равно – она в женском тоже никогда не сидела. Она и без седла готова скакать – лишь бы быстрее попасть на Север.

«Ты пойдешь на Запад».

Ну вот. Как обычно. Составишь простой и красивый план – и тут же приходится от него отказываться. Ненавистный голос… ее проклятие… ее спасение… Что она забыла на Западе? Там горы. Горы – это ловушка. Ей и здесь, на равнине, нелегко приходится, а каково будет там? Что, если ее поймают среди скал? И не четыре стрелка, а четыре десятка? И у всех будет это странное дымящее оружие, выпускающее шарики? Нельзя ей туда идти.

Глаза все еще смотрели на север, а разум уже знал, что двигаться придется на запад. Девушка переступила через тело стрелка, убитого молнией, – из его сапога все еще струился дым. Быстрее… Быстрее отсюда надо уходить. Пусть даже в ловушку. Голос знает, что надо делать, голос еще ни разу не обманывал.

Глава 8

После ухода Мокедо в становище оставалось лишь четверо небесных людей – Сергей-безродный, Лемешко Егор, Джон Хиггинс и Поль Бомон. После нападения на становище выжил лишь Егор. Спесивый сноб Хиггинс до последнего заряда отстреливался из оружия черного человека, примотав к спусковому крючку его отрезанный палец. Разъяренные враги изрубили его на куски. Калеке Бомону повезло больше – его нашли в хижине и проломили голову топором. Отца Тимура вообще не нашли. Ни живого, ни мертвого. Разобрав дымящиеся завалы, накхи так и не смогли опознать четырнадцать тел – огонь и оружие геликоптера поработали над ними особенно сильно. Можно было попробовать поискать у союзных родов шамана магии смерти, способного узнать их личности, но Ришак не стал отягощать себя дополнительной заботой – для всех погибших устроили общее огненное погребение. Дров в степи немного, все огонь не уничтожил, и останки без излишеств упокоились под скромным курганом.

Со временем, может быть, накхи соберутся с силами и воздвигнут здесь настоящий курган, целый холм. Но сейчас на это попросту нет сил.

Род Ликадов потерял свою силу. Треть жителей становища погибла, среди выживших было немало раненых.

Не до курганов сейчас.

Тимур осторожно, стараясь не напрягать спинную мускулатуру, присел на корточках перед Егором. Не удержался – поморщился. Как ни старайся, а любое движение причиняет боль. Старому шаману становища захватчики выжгли глаза, и теперь Тейко залечивал раны вслепую, пользуясь помощью неопытного ученика. Хотя, если вспомнить, он и зрячим не особо заботился о комфорте своих пациентов.

Выжить Егор выжил, вот только жизнь ли это… Крепкий еще мужчина превратился непонятно во что. Старик с мертвыми глазами. Смотрит как в пустоту, а из расслабленно-приоткрытого рта сочится слюна. Тимур до последнего не верил, что этот жизнерадостный здоровяк превратился в бездушную куклу, но одного взгляда хватило, чтобы убедиться: очевидцы не врали.

Оставалось проверить последнее.

Тимур закатал рукав безумца, внимательно изучил синяк на сгибе локтя. Прошло уже несколько дней, но след от инъекции еще не исчез. Или Егор сопротивлялся до последнего, вырываясь из лап захватчиков, или шприц в него вонзила неопытная рука. Зная характер небесного человека, Тим не сомневался в первом варианте. Хотя, возможно, оба фактора поработали.

Тейко сидел по другую сторону от Егора – прослушивал пульс на второй руке. Почуяв присутствие постороннего, шаман не стал поднимать голову – слепому это ни к чему.

– Я ждал тебя, Тимур, – одновременно устало и зловеще произнес шаман.

– И я пришел. Скажи мне, шаман, этот человек выздоровеет?

– Нет, – безапелляционно произнес Тейко. – Душа его не покинула тела, но связь ее с телом потеряна безвозвратно.

– Как это произошло?

Шаман пожал плечами:

– Его поволокли к черным людям. Большего я не знаю. Думаю, это магия черных людей, да и без опасного яда не обошлось. Он был чем-то отравлен. И я не знаю чем. Это чужая магия. И чужой яд. Они такие же чужие, как и твой отец, и все люди твоего отца. Накхи совершили глупость, позволив небесным людям жить в своем становище.

Тимур и не подумал отступать:

– Скажи мне, Тейко, есть ли хоть какая-то надежда на его излечение? Ты старый шаман, ты многое знаешь, не может быть, чтобы ты вообще отступился, не оставив ни капли надежды.

Тейко хрипло хохотнул:

– Словами ты меня не задобришь. Ты – отродье небесных людей, а все наши несчастья из-за них. Становище разрушено, мы потеряли многих воинов, я потерял глаза. Зачем мне желать этому человеку выздоровления?

– По двум причинам: я могу сказать Ришаку, что ты отказался его лечить. Он не очень-то тебя уважает и решит, что шаман, отказывающийся лечить раненых, – обуза для становища. Вторая причина: нам нужно победить этого нового врага накхов. Думаю, мы убили не всех, и, возможно, к нам уже спешат новые драконы. Кто знает, может, Егор сможет нам принести пользу в этой новой войне. Ведь мы даже не знаем, с кем сражаемся. Ни один из черных людей не был взят в плен, а наемники не рассказали ничего важного. А его допрашивали, допрашивали серьезно: душу вырвали из тела. Может, во время допроса он узнал что-то полезное, слушая их вопросы? Ведь допрашивающий волей-неволей сообщает пленнику немало своими вопросами.

Шаман выслушал Тимура внимательно и ответил не сразу, показывая, что говорит не сгоряча:

– Ты такой же хитрый лис, как и твой отец. Тот в свое время сумел сохранить жизни своих людей. Может, и тебе удастся спасти этого небесного воина.

– Как это можно сделать?

– Не перебивай меня. Я сказал «может быть». И сказал я это, потому что не знаю способа вернуть ему разум. Увы, мои знания тут бессильны. Знания всех шаманов бессильны. В степи нет этого знания. Если бы было – я бы об этом знал. Тимур, эта земля мала, и она не наша. Мы здесь не по своей воле. Там, на большой земле, на благословенном Севере, есть большие знания. Если и есть в мире знание, способное его излечить, то оно там. Больше я тебе ничего не скажу.

Тимур, услышав все, что должен был услышать, не стал задерживаться – так же осторожно встал, направился к юрте. Неплохо бы сменить на ране компресс, но помощник шамана занят, так что придется потерпеть до вечера – просить шамана о помощи не хотелось.

Добраться до войлочной лежанки помешал Ришак. Дед вырос перед самым порогом, бросил на внука грозный взгляд и не слишком участливо поинтересовался:

– Ты выздоровел?

Тимур чуть не простонал, представив себя сейчас верхом. Вопрос «выздоровел?» для мужчин-накхов имел одно-единственное значение: «Способен ли ты держаться в седле?» Мелочи вроде незатянувшихся ран никого в таких случаях не волновали.

– Да, я смогу удержаться на Кунаре. – Губы Тимура произнесли эти слова почти против воли.

– Тогда готовься – в ночь мы уедем в степь.

Спрашивается – зачем было говорить, что здоров? Дед просто так вопроса бы не задал.

Бедная спина…

* * *

Для ребятни в окрестной степи было два загадочно-притягательных места: первое – урочище Небесной Птицы; второе – Грохочущие Скалы.

С первым все ясно – упала птица, потеряла крылья. Из нее выбрались небесные люди, устроили короткий бой с накхами, затем замирились, стали жить в становище. Ребятишки отламывали от птицы сувениры. Вот, собственно, и все – однажды увидев птицу, мальчишки больше к ней не стремились. А попасть к ней мог любой желающий без труда – хороший конь за час тебя доставит до урочища.

Со вторым местом сложнее. Начать с того, что никто из мальчишек не знал, где оно, собственно, располагается. Взрослые на вопрос «где?» отвечали подзатыльником. Если спросить женщин, те и вовсе шипели, прижимая пальцы к губам. Эх, а как хотелось посмотреть!.. Ведь там столько всего должно быть интересного. Раз его так скрывают, там явно спрятано нечто большее, чем мертвая железная птица.

До Грохочущих Скал оказалось гораздо дальше, чем до урочища Небесной Птицы. Спине это путешествие очень не понравилось, но ее никто не спрашивал. Ришак сказал: «Едем к Грохочущим Скалам», – значит, едем. Пара всадников покинула становище еще засветло. Дело подходило к полуночи, а они все еще не добрались. Тимур натер себе зад – стараясь уберечь спину от рывков и тряски, он изъерзался в седле. Тело теперь страдало от боли сразу в двух местах, а голову переполняли однообразно-волнительные мысли: Тим знал, что к Грохочущим Скалам допускаются лишь воины, прошедшие посвящение. То, что его везут туда, было беспрецедентным. Это все равно что выгнать Тейко с места шамана становища, а вместо него посадить семилетнего мальчугана.

А может, его там будут посвящать в воины? Невесело – при посвящении требовалось показать все, на что ты способен, а Тим далеко не в лучшей форме.

Из-за горизонта, царапая нимб Шрама, показался краешек серпа Меры – главной луны. Ришак остановил коня, не поворачиваясь, бросил:

– Как твоя спина?

– Болит, – честно признался Тим. – Но я могу продолжать путь – спине сейчас нужно движение. Боль я вытерплю.

– А куда ты денешься, – прошипел дед. – Следуй точно за мной и не уклоняйся ни на шаг – тропа опасная.

Степь в этом месте ровная – какие здесь тропы? Тим удивился, но виду не показал. Дед направился дальше… и исчез. Провалился сквозь землю. Сияние поднимающейся Меры сыграло со зрением Тима злую шутку – он не заметил, что дед остановился на краю огромного провала.

Кунар не подвел – пошел следом без приказа. Как удачно, что конь у Тима такой умный и не по-лошадиному бесстрашный, иначе бы надолго замешкался.

Провал оказался странным – чем ниже Тим спускался, тем меньше на небе становилось звезд. Будто гора над головой нависает, заслоняя небосвод. Тимур далеко не сразу понял, что это не провал, а вход в огромную пещеру. Тьма здесь царила полнейшая, лишь по эху, отражавшему от стен цоканье копыт, можно было догадаться о размерах подземелья.

Ришак впереди что-то прошипел, блеснул голубой сполох, в руке деда начал разгораться факел.

– Тимур, по сторонам не гляди – смотри вперед. Потолок тут местами низкий, если не пригнешься – головой о свод приложишься.

Ну и как прикажете не смотреть по сторонам? Ведь интересно же.

В свете дедовского факела Тим жадно разглядывал стены пещеры – на них не было свободного места, все исписано цветными рисунками и загадочными символами степных шаманов. Остановиться бы и, хорошенечко их осветив, рассмотреть.

Ришак, как бы прочитав мысли внука, остановился, повел факелом влево, указал на целое батальное полотно: две конные лавины, ощетинившись пиками и мечами, мчались друг на дружку.

– Смотри, Тимур. Вон у того всадника треугольное знамя – узнаешь его?

– Да, дед Ришак, это знамя накхов. Но рядом я вижу знамена оламеков и куитов. Они и накхи в одном военном отряде. Они дружно сражаются против этого отряда – у него знамен вообще нет. Почему так нарисовано? Ведь куиты нам не союзники, а оламеки и вовсе враги.

– Да, Тимур, это так. Все эти картины оставил народ, живший здесь до нашего прихода. Наши предки, потеряв свою землю, пришли на эту бедную землю и покорили ее. У нас тогда был враг – хозяин этой земли. Мы победили его все вместе и поделили его землю. Потом… потом нам не с кем стало воевать. А если не воевать, мы перестанем быть воинами. Мы выродимся. Мы не сможем тогда надеяться вернуть землю наших предков – для этого потребуются лучшие воины. И мы стали воевать друг с другом. В наших войнах не убивают женщин и детей, не разоряют попусту земли – воюют воины. Лишь сильнейший имеет право выжить и оставить после себя сыновей. А сыновья его должны превзойти отца. Так, из поколения в поколение, мы становимся сильнее, шаг за шагом приближаясь к возврату земель предков. Смотри, Тимур, это последние картины исчезнувшего народа. Этот народ был многочислен, сражался на земле, где знал каждую тропку, и сражался за свою землю и за право жить на ней. А нас было мало, мы были нищими и израненными, дух наш был сломлен. Мы проиграли – мы потеряли свою землю. Жалкая горстка беглецов, высадившаяся на утлых кораблях. Но хозяева этой новой земли жили в мире. У них не было врагов. Они разучились воевать. И мы их победили. И здесь, в их главной святыне, потомки победителей рассматривают последние картины проигравших. И все мы: накхи, оламеки, куиты – все мы один народ. Мы не просто народ. Мы – народ, у которого есть цель, и вся наша жизнь – это движение к этой цели. Думай над этим, Тимур, и помни эту картину.

Ришак опять двинулся вперед. Тим, обернувшись, не отрывал от батальной картины взгляда, пока она не растаяла во тьме. Из-за этого он едва не набил шишку на макушке – свод и вправду местами опускался опасно низко.

Кунар вдруг оживился, коротко всхрапнул. Навстречу, из темноты, проржала лошадь. Еще несколько шагов – и впереди показалось сияние факелов. Пещера расширилась, у левой стены открылась основательная коновязь.

Рассмотрев стоящих здесь лошадей, Тим инстинктивно ухватился за рукоять меча. Еще бы не ухватиться: не узнать оламекских лошадей было невозможно – сбрую с них никто не снял. Хотя зря заволновался: вон Ришак спокоен, как скала. Да и лошади тут не только оламекские – хватает и своих. А вон лошади куитов. И шегских парочка. И жеребец энконов. И… Да что тут вообще творится?!

Ришак и не подумал комментировать эту странную коллекцию лошадей – молча спешился. Повел своего коня к коновязи. Тимуру не оставалось ничего другого – тоже оставил здесь Кунара.

Дед поманил внука за собой, нырнул в едва заметную щель в стене, бросил через плечо:

– Ничему не удивляйся и не хватайся за свой меч – нам здесь ничто не грозит. – Чуть помедлив, дед добавил: – Разве что булыжником со свода придавит. Не стой под сосульками. Когда я сяду, сядь по правую руку от меня.

Тим не стал спрашивать, что означают последние слова деда. Наверняка и без лишних слов узнает.

Так и оказалось. Под сосульками дед подразумевал сталактиты – в открывшемся за проходом зале их было полно. Будто клыки в несколько рядов нависали со свода, навстречу им с пола тянулись сталагмиты, местами дотягивались, свиваясь в столбы. Лишь середина круглой пещеры была свободна от этих каменных украшений.

По центру пещеры горел большой костер. Вокруг него прямо на каменном полу расселись двенадцать воинов. Из накхов Тим увидел лишь Гонира. Старый воин мирно сидел меж двух оламеков, и вся тройка отрешенно разглядывала пламя. Расскажи кому про такую картину – не поверят.

Ришак, не сбавляя шага, подошел к костру, уселся на свободное место. Тим спокойно присел справа от него. Хотя спокойствие далось ему нелегко.

Дед протянул руки к огню, цокнул, прошипел, пламя взвилось под самый свод пещеры, жадно потянулось к узкому лазу, в который уходил дым. В лица дохнуло жаром, но никто не отшатнулся – степняки были неподвижны будто статуи.

Ришак заговорил странным, одновременно устало-безразличным и хитрым голосом на одной ноте:

– Огонь был здесь до нас. Огонь есть с нами. Огонь будет после нас. Но этот огонь не наш. Наш огонь – на Севере. Настало время вернуться к родному очагу.

С минуту вокруг костра царило молчание. Затем один из куитов перекинул за спину выбившуюся на плечо косу, протянул руки. Вновь взвилось пламя:

– Ришак, все мы уважаем твою хитрость. Но северяне стали сильнее. Все, что мы знаем: они лишь усилились. Напади мы на них сейчас – наш народ исчезнет. Нам не дадут больше прятаться, они придут и в эту степь. Они приведут своих магов и драконов. Нас не трогают лишь потому, что считают беспомощными и неопасными. Дай повод усомниться в этом – и нас не станет.

Опять тишина. Но тишина напряженная. Тим мало что понимал в происходящем, но ясно было одно: эти люди умели понимать друг друга без длинных слов. Хватало намека, жеста, взгляда. А может, и без этого обходилось.

Следующим заговорил седой оламек с синим от многочисленных татуировок лицом. Перед тем как он произнес свои слова, второй оламек, помоложе, отошел к зубьям сталагмитов, вернулся оттуда уже с охапкой дров, подбросил в костер. Вовремя – от пирокинетических надругательств тот уже рассыпался в груду углей.

– Северяне живут за морем. У них есть флот. Нам будет нелегко высадиться на нашу родную землю. Но если нас отбросят назад, мы можем здесь продержаться долго и умереть достойно. Главное – сразу выжечь язвы городов на этом побережье. Тогда северянам негде будет высаживаться, и мы сможем атаковать их отряды на незащищенных берегах. Им придется нелегко. В крови захлебнутся. Мы долго продержимся, но все равно погибнем. Но погибнем как воины. Я так хочу. Жить изгоем – позор. Уж лучше так.

Ришак не стал терзать костер, просто протянул к нему ладони:

– Все вы знаете, что я хитер. Почему решили, что я хочу смерти нашему народу? Мы должны жить. И жить на нашей земле. У родного огня, а не возле этой жалкой его искры.

Костер при последних словах Ришака затрещал, поднял сноп искр.

– Да, северяне сильны как никогда. Сильнее уже быть невозможно. Жизнь – это движение. Раз их сила расти уже не может, она будет уменьшаться. Жизнь – это равновесие. Если кто-то набрал слишком много силы, соседи будут стремиться выравнять его с ними или вообще сделать беспомощным. У северян нет друзей – есть завистливые союзники, только и ждущие момента, чтобы ударить в спину. У северян нет врагов – есть покоренные народы, которые ждут удобного случая, чтобы восстать. У северян нет армии: их воины – это наемники и отряды из покоренных народов. Прославленные имперские солдаты – теперь простые рекруты из нищих крестьян, им не за что воевать: их лачуги захватчики будут грабить не сильнее, чем сборщики налогов. Их вожди – изнеженные аристократы, непохожие на мужчин, им неведомо чувство родины, самое ценное для них – это грязный зад друга и кувшин с крепким вином. Они продают своих жен и дочерей. Они ищут лишь удовольствия. Удовольствия они покупают. Сила развращает. Они прогнили. Ими правит даже не император, ими правит это. – Ришак взмахнул рукой, по камню зазвенели монеты, с презрением процедил: – Вот их правитель. Вот тот, кто их победил. Так неужто мы слабее этих металлических бляшек? Северяне сильны лишь до тех пор, пока никто не сомневается в их силе. Дай повод усомниться – и это будет конец. Шакалы рвут старого льва, выказавшего свою слабость. Так порвут и северян. Надо только показать шакалам, что лев уже не тот, что раньше. Время для этого пришло – нам был дан знак.

При этих словах все воины на миг встрепенулись, растеряв невозмутимость. Шег вообще вскочил, развернул к Ришаку лицо, изуродованное чудовищным шрамом. Исковерканные губы чуть ли не выплюнули:

– Знак?! О чем ты?!

Ришак не спешил с ответом. Нежась под нетерпеливо вопросительными взглядами собравшихся, он огладил клинышек бороденки, медленно протянул ладони к огню, степенно поинтересовался:

– О чем говорит четырнадцатая строка Второй Книги Исхода?

Ответил все тот же изуродованный шег:

– «И ребенок испепелит дракона северян».

– Вот! – Ришак назидательно воздел ладонь с вытянутым пальцем. – А что означает «ребенок»? Ребенок – это юноша, не ставший еще воином. Вы думаете – зачем я привел сюда этого мальчика, не ставшего воином? Зачем посадил в наш круг по правую руку от себя? Вы знаете Ришака и знаете: Ришак уважает обычаи. И сейчас он от них не отступил. Тимур не посвящен в воины. И он не посвящен в наше братство. Он даже не знал о нем. Но Тимур убил дракона. Дракона северян. Он – тот ребенок, о котором сказано в четырнадцатой строке.

– Дракон был какой-то не такой, – неуверенно отозвался Гонир. – Да и Тимур великоват для ребенка.

– Дракон – это дракон, – безапелляционно заявил Ришак. – А раз Тимур не воин, то ребенок. Мальчик. Или кто-то думает, что это девочка?

– Этот твой ребенок убил моего племянника, – мрачно заявил оламек. – Хотел бы я побольше таких детей нашему народу.

– Да, Тимур – необычный мальчик, – согласился Ришак. – Он сын моей дочери и человека с неба. Он не прошел посвящения, но уже убивал воинов. И он убил дракона. Не просто убил – он его сжег. Какая разница, какой это был дракон? Это дракон с Севера – вся пакость приходит оттуда. Эти вонючие сыны мужеложцев погрязли в гнусности. Они даже наших драконов, наших старых понятных драконов смогли извратить. Драконы у них теперь разные. Есть ездовые, доставляющие солдат и магов. Есть разведчики, способные очень долго лететь над враждебной землей, высматривать все, и их глазами смотрит маг. Есть драконы, таскающие грузы. Есть драконы, бросающие на врага каменные ядра и зажигательные снаряды. Есть драконы в доспехах – они нападают на отряды врагов, дышат огнем. Есть драконы, размещающиеся на кораблях. Чего странного в том, что теперь есть драконы из железа?

Возразить Ришаку никто не смог – слова его были убедительными.

– Значит, одно из пророчеств уже исполнилось, – констатировал изуродованный шег.

– Значит, пора, – кивнул оламек. – К стыду своему, я запамятовал строки в начале книги. Что там еще говорится? Может, еще что-то уже сбылось?

– Не слышал я, чтобы сбылось, но пятнадцатую строку мы сделаем сбывшейся, – загадочно заявил Ришак.

– Это как? – дружно произнесли сразу несколько воинов.

Ришак обернулся к шегу:

– Напомни всем, о чем в ней говорится.

Тот степенно, без запинки произнес:

– «И море расступится перед ним, и воссоединится он с другом своим, и даже солнце врагов не помешает этому».

– И что, по-вашему, означают все эти слова?

Шег пожал плечами:

– Обе книги писали несколько человек. Писали их со слов пророков, уцелевших после потери Гнезда. Уцелело их немало, но почти все они были не в себе. Их трудно было понять. Еще труднее – записать их слова для потомков. Толкований много. Очень много. И все разные.

Ришак опять воздел руку:

– А что, если пятнадцатую строку оторвали от четырнадцатой ошибочно. Прочти их вместе.

– «И ребенок испепелит дракона северян. И море расступится перед ним, и воссоединится он с другом своим, и даже солнце врагов не помешает этому».

– Вот видите! Если читать все вместе, получается связно. Получается, что ребенок убивает дракона, а потом перед ним расступится море, и там, за морем, он воссоединится с другом своим. С драконом уже все ясно. Море – пошлем Тимура за море, пусть вернется на нашу землю. Это можно считать воссоединением с другом.

– А при чем тут солнце? – не сдавался шег.

– А какая разница? Мало ли что несли тогда пророки, а записывали за ними и вовсе неучи. Что может Тимуру помешать? Да ничего. Надо добраться до города на побережье, сесть на корабль, и скоро он будет на нашей родной земле. Так что никакое солнце и впрямь не помешает.

– А зачем вообще ему куда-то ехать? – уточнил оламек. – Как мы скажем, так и будет. Скажем, что пророчество начало выполняться, – значит, начало.

Ришак покачал головой:

– Мы – кость этого народа. Все лучшие воины состоят в нашем братстве. Так было не всегда. Это началось тогда, когда первый изгой ступил на эту землю. Потеряв свою землю, мы знали – когда-нибудь мы вернемся. Братство наше создано было для возвращения. До него нашим народом правили жрецы. Мы потеряли Гнездо, и наши жрецы лишились своей силы. Они стали жалкими шаманами. Но память о старом живет. Они все еще мнят себя силой, на что-то годной. Они – не братья наши. Они будут шептать дурное. Но они не пойдут против Книг Исхода – книги эти написаны жрецами. Мы закроем их рты их же текстами. И им придется это сожрать.

– Не проще ли их прирезать? – предложил оламек.

– Нет. Нам они понадобятся, когда мы захватим Гнездо. Они хранят знания. И хранят силу. Если мы возьмем Гнездо – драконы перестанут быть для нас проблемой.

– Нашей проблемой тогда станут шаманы, – мрачно заметил шег.

– Значит, надо до того момента прижать их: оставим лишь выгодных нам, остальных прирежем. – Оламек был воплощением кровожадной прагматичности. – Сколько у нас осталось времени?

– Два-три года, – подняв голос, заявил Ришак. – Дальше ждать опасно: можем упустить выгодное время. Нам надо ударить сейчас, на пике нашего могущества.

Громкий голос деда отразился от стен пещеры, эхо, причудливо ломая слова, загремело меж каменных клыков – Тим понял теперь, почему это место так странно называется.

– Хорошо, – согласился оламек. – Начнем?

– Да, начнем. Прямо сейчас. Все войны прекращаем. Блокируем побережье – оставляем там лишь тех, кто нам сейчас будет выгоден. Остальных убиваем. И главное – очищаем там все от сброда. Все эти бандиты, наемники, сектанты и пираты, весь этот сброд просто рассадник имперских ушей и глаз. Глаза выколем, уши отрежем.

Куит с нотками обиды произнес:

– Если мы прекращаем войны, то мы не сможем отбить у оламеков свои восточные пастбища. Наш скот голодает. Где мы будем его кормить?

Оламек ухмыльнулся, а Ришак решил проблему парой фраз:

– Пару родов перекинешь к накхам, у нас найдется место. И прибирай ликадов и все их земли. Ликады сильно ослабели, им не везло: будете вместе с ними.

Шег протянул руки к огню:

– Братья, я думаю, с пастбищами мы как-нибудь разберемся. Это мелкие вопросы, но их будет очень много. Сейчас нам надо поспешить донести до братьев новости. Надо остановить войны как можно скорее. И заткнуть рты шаманам.

– Своих мне останавливать не надо, – проскрежетал зубами Ришак. – У нас после нападения наемников с железным драконом о войнах позабыли. Но я тоже поспешу назад: надо побыстрее отправить Тимура за море.

– Тебе помочь? – предложил оламек. – Если вы потеряли много воинов, я пришлю хороший отряд для сопровождения. Нам нельзя рисковать Тимуром: он должен попасть за море. Будет досадно, если он погибнет по дороге к побережью – это будет на руку шаманам.

– Не погибнет, – уверенно заявил Ришак. – Мы потеряли одно становище, но для накхов это невеликая потеря. Воинов нам хватит. Прощаемся, братья: у нас теперь много дел, и делать их надо быстро.

* * *

– Целое, мне неприятно сообщать эту информацию. Но это важно: мы узнали, что человек, убивший часть, не погиб от рук временных союзников. Мы были дезинформированы ими.

– Это достоверно?

– Мы получили информацию из двух источников: первый источник – шпион. Этот шпион ни разу еще нас не дезинформировал. Второй источник – член имперского тайного общества. Он работает на нас за деньги, ему очень хорошо заплатили. Я считаю, что эта информация имеет высокую степень достоверности. Это подтверждается анализом: наши временные союзники были заинтересованы в признании объекта уничтоженным.

– Да, мнимая смерть им на руку. Но они продолжают искать убийцу?

– Да, продолжают. Кроме того, его разыскивают сотрудники столичного сыска. Нам известно, что у них есть версия происхождения убийцы, и они ее собираются проверять.

– Версия достоверна?

– Нет. Но заслуживает внимания.

– Целое поняло. Следите и за временными союзниками, и за сотрудниками столичного сыска. Если они что-то обнаружат, мы должны об этом оперативно узнать.

– Часть будет стараться. Но нам не хватает ресурсов. Вы же знаете о наших проблемах.

– Да. Известно. Все ресурсы продолжайте бросать на выполнение главной цели. Но резервы направляйте на слежку за ними.

– Нас очень мало.

– Привлекайте местные резервы. У вас есть деньги – за деньги покупайте их преданность.

– Мы так и делаем. Но их непрофессионализм способен провалить простейший замысел.

– Смиритесь с этим. Мы еще слишком слабы, и нам еще долго придется с этим мириться. Целое интересуется событиями на Южном материке. Части удалось покарать кочевников?

– Не совсем. Нам приходится пользоваться местными ресурсами. Качественные показатели наемников неудовлетворительны. Мы не можем причинить кочевникам существенного ущерба. Убийцы не наказаны.

– У целого есть новость, и эта новость странная.

– Часть готова выслушать странную новость.

– При нападении на стационарное поселение кочевников было допрошено несколько пленников. Один из них представлял наибольший интерес и был допрошен с максимальной тщательностью.

– Часть это знает.

– Мы узнали много странного. И анализ его показаний дал нам открытие. Нам известно, что у одного из членов экипажа корабля «ARKO-11» в этом мире появилось жизнеспособное потомство. Мужского пола. Предположительный возраст – девятнадцать стандартных лет.

– Это странная новость.

– Информацию необходимо проверить. В случае ее достоверности необходимо захватить потомство члена экипажа. Для этой цели нужно будет высвободить все ресурсы, кроме тех, что задействованы на главном направлении. И даже задействованные там снизить до минимально возможных. Для нас важно захватить этого человека. Нам необходимо его исследовать. Возможно, это позволит нам выполнить цель с минимальными затратами ресурсов и времени.

– Часть будет стараться найти потомство.

Глава 9

Боевое седло отличается от пастушьего примерно так же, как меховая шапка от стального шлема. Передняя лука вытянута в жесткий овальный щиток, задняя тоже поднята: поведи спиной назад – и в поясницу упрется, но надави сильнее – поддастся, пружинисто отклонится. Удобно – помогает выдержать сильный лобовой удар по щиту или доспехам, но если удар окажется слишком уж сильным – не даст сломать хребет: позволит рухнуть наземь, а там уже как повезет. Под передней лукой в кожаном гнезде покоится лук. Тетива спущена, но натянуть ее можно в пару мгновений – не потребуется даже вытаскивать оружие. На задней луке щит – не привязан, так телепается. Ухватить его не потребуется много времени. По другую сторону, чуть наклонясь, раскачивается боевая пика – нечего седоку занимать ею руки.

Седоку, если честно, и без того несладко – много чего воину кочевников приходится таскать. Сапоги до колен – плотная кожа с бронзовыми набойками. Сверху до тех же колен опускается черненая кольчуга, вся расшитая конскими хвостами. Не для красоты хвосты висят: против рубящего удара защита достойная – волос перешибить ненамного легче, чем металл, а весит он несравнимо меньше. Против пик и стрел, конечно, хорошо не защитит – для этого приходится носить латный нагрудник, а кто побогаче – тот и вовсе надевает укороченный панцирь. Шлем – низкий, с опускающимся забралом, или попроще – со стрелкой вдоль носа. Те же конские хвосты позади болтаются – нелегко накху голову с плеч снять. Короткий плащ тоже нелегкое дело: плотная светлая шерсть с войлочными полосками. Смешная защита, но поможет запутать вражеское оружие, да и стрелы неплохо вязнут, теряя силу. В бою всякое бывает – бывает, и сзади стреляют и бьют, а там ни нагрудника, ни высокой луки нет. Хотя, конечно, защита сомнительная.

Колчан стрел, меч, короткая булава, кистень, нож – вот сколько железа приходится таскать воину. А если у воина спина все еще побаливает – совсем плохо. Особенно неприятно, что Тим даже не воин – не прошел посвящения. Немыслимое дело, чтобы такой «недовоин» ехал со всеми наравне в военной колонне. Да нет, даже не наравне – он ведет колону, едет впереди, рядом с Ришаком. С Ришаком понятно – никто в здравом уме не усомнится в его воинских достоинствах. А кто такой Тимур? Да никто.

Но тем не менее ни один из сорока воинов и глазом не моргнул, когда этот мальчишка занял свое место во главе отряда накхов.

Странные времена настали.

А уж какими глазами провожали Тимура девчонки становища… Это те, кто до этого и внимания не обращал на угрюмого носатого паренька. Не видели в нем особых достоинств. А теперь вдруг разглядели.

Ну хоть вообще теперь не уезжай.

Кунар, поначалу возмущенный резким утяжелением хозяина, новым седлом и разлукой с приглянувшейся кобылой, проникся моментом и перестал выказывать недовольство – ехал ровно, сохраняя достоинство. Лишь косился иногда на Тимура, взглядом выдавая свои мерзкие замыслы мести. «Ладно-ладно, хозяин, припомню я тебе все: станешь шурпу варить – помочусь в котел».

Час за часом проходил, а никто и не думал нападать на отряд накхов. Даже собак не видно диких, и не только собак – все живое пряталось при приближении воинов. Лишь суслики бесстрашно стояли на курганчиках своих нор, нагло посвистывая вслед кочевникам.

Солнце, поднимаясь все выше, старалось запечь накхов прямо в доспехах. Вот тут Тимур стал понимать истинное предназначение светлого плаща – без него черненое железо раскалилось бы чуть ли не докрасна.

После полудня устроили долгий привал – напоили лошадей у степной речушки, дали им попастись на лугу, сами повалялись в теньке под прибрежными деревцами, попили холодного чаю из тыквенных фляг, пожевали лепешек и сырой потной конины, заблаговременно положенной под седла.

На отдыхе Тим заметил вдали, на одиноком кургане, фигурку всадника. Заметил не он один, но никто не выказал беспокойства. Пришлось и Тиму проглотить любопытство и делать вид, что все идет как надо. Хотя, если подумать… Раз никто не волнуется, значит, это свой. А раз он не приближается приветствовать воинов, значит, его место – там, вдали. Неужто отряд накхов не одинок и его охраняют дальние дозоры? Выходит, так.

Эх, с дедом бы поговорить, да все не получается. Надо ловить удобный момент. Хотя поймай его: не факт, что дед будет отвечать, – дед у Тима страшный человек и рассказывает только то, что сам хочет рассказать. Любопытство внука ему безразлично, если не более. Внук сам должен до всего доходить, а не получать готовые ответы.

К вечеру отряд добрался до маленького кочевья накхов. Здесь воинов ждали – без церемоний накормили горячей шурпой, разместили в юртах, отогнали лошадей на ночной выпас. Вооруженные мужчины становья усиленно караулили окрестности, дав путникам возможность хорошо отоспаться. И все это без суеты, рутинно, буднично – военная машина степняков работала без заминок. Тим, размышляя над тем, что видел и слышал в пещере и до нее, начал понимать, что весь степной народ – это, по сути, огромное войско. Даже женщинам и детям есть место – кормить мужчин, заботиться о скоте, лечить раненых. При вражеской атаке женщины и дети могли ответить из луков, так что уязвимых тылов у кочевников нет. Воинам оставалось лишь заниматься своим делом – перемалывать основные силы противника.

Для Тима все это было естественно – другого он не видел. Но даже ему становилось понятно: вся эта военная машина работает на жалкую часть своей мощности. Собрался отряд воинов – поехал бить оламеков. Убили шесть оламеков, потеряли четверых. Угнали сорок лошадей и пятнадцать коров. Радости на месяц, а рассказов о своей доблести – на два. Через два месяца приходит отряд оламеков. Убивает трех воинов, охраняющих стадо. Теряет двух воинов от пастушка на хитром коне. Угоняет пятьдесят лошадей.

И так веками. Вроде как бы война, но в то же время – смех. На праздниках Тиму доводилось видеть десятки тысяч воинов-накхов. Собери десятую долю этой силы и пройдись по кочевьям оламеков – не останется оламеков, если не успеют те такое же войско собрать. А ведь не успеют – не готовы они к такому массированному нападению. Это тебе не тридцать воинов явились двадцать коров украсть, это совсем другое.

Если у накхов десятки тысяч таких хорошо вооруженных и обученных долгими тренировками и боевыми походами воинов, то сколько будет у всех вместе? Тим не знал, но предполагал, что гораздо больше. Южный материк немал, и степи его – одно хорошее пастбище.

Жуткое по силе войско, запертое в ловушке жалкого Южного материка.

* * *

По степи накхи двигались три дня, и каждый день был подобен первому. Духота доспехов, привалы у ручьев и речек, далекие дозоры в степи, ночевки в кочевьях накхов и шегов, причем последние приняли их так же, как и родные, – ни малейшей разницы. А ведь с шегами отношения у накхов были непростыми…

Видимо, и впрямь в степи наступили новые времена.

На четвертый день стало веселее.

О намечающемся веселье накхов предупредил дозорный. Его заметили издали – он мчался к отряду, не жалея коня. Накануне по этой земле прошло большое кочевье, выбив траву. Дождя с тех пор не было, и за всадником тянулась пыльная полоса.

Когда он приблизился, Тим не особо удивился, узнав в нем оламека: эти степные волки были признанными лазутчиками, способными эффективно действовать в одиночку. Видимо, решили помочь накхам, невзирая на слова Ришака.

Оламек, растягивая татуированные губы в нервной ухмылке, поприветствовал отряд:

– Накхи, я – Аэр из рода Эссов. Впереди, у брода, вас ждет большая засада.

– Кто эти несчастные? – равнодушно уточнил Ришак.

– Я не знаю их. Это люди с побережья. Их около сотни, я видел у них арбалеты и луки. И видел повозки и тела на мелководье. Они убили и ограбили купцов, возвращавшихся из Ултая. Должно быть, они совсем безумны, раз творят подобное, – после этого им грозит смерть даже в вонючих городах побережья. Купцы такого не прощают.

– Мне плевать на купцов. – Ришак в подтверждение своих слов сплюнул тяжелым пыльным сгустком. – Бродов – два, но до второго двигаться сутки, и, думаю, там тоже ждет засада. Это те же шакалы ее приготовили, что на становище нападали. Загоним их в реку и убьем всех.

Оламек кивнул и уточнил:

– Нас четверо, остальные ждут дальше, у последнего ручья перед бродом. Нам можно будет сразиться в ваших рядах?

– Помощи нам не надо, – степенно заявил Ришак, – но и отказывать достойным воинам в праве на битву я не стану.

– Хорошо, – кивнул оламек. – Мы без брони, налегке, поможем луками. Я мчусь вперед, к своим людям.

Тим, глядя в спину удаляющемуся оламеку, боролся с зудом в руках – очень хотелось натянуть лук и выпустить вослед тонкий срез. Рана выйдет знатная – кровью изойдет вмиг. Трудно привыкнуть к тому, что с враждой покончено.

А если точнее – получается, и не было вражды.

* * *

Несмотря на предупреждение, отряд накхов продолжал путь в том же темпе и тем же порядком. Как будто ничего не произошло. Даже луков никто не натягивал. Лишь соединившись с группой оламеков, Ришак скомандовал:

– К бою! Пики оголить, луки натянуть! Но держаться по-походному, в строй не разворачиваться. Пусть эти шакалы до последнего будут думать, что застали нас врасплох.

Склонившись к Тиму, дед уже тихо добавил:

– Держись за мной, не теряй мою спину из виду. Голых и легких бей в живот и грудь, латных – по ногам. Если выйдет сшибка, просто держись прямо за мной, и пиками тебя не достанут. Не выдержишь ты пику – легок ты еще, не заматерел. Вышибут тебя, как соплю из носа, или крюком поймают и снимут.

Тим прекрасно знал тактику боя степняков друг против друга, но что предпринимать против пехоты с побережья, представлял слабо. Без копья наемники и бандиты из города не выходили, и атаковать занятую ими позицию в лоб было страшновато. Потерь не избежать.

Впереди показалась зеленая полоса – вдоль степной реки протянулись густые заросли деревьев и кустарников. Напротив брода ее неплохо проредили проезжающие – на топливо для костров, но все равно укрытий для пеших хватало.

Ришак вел отряд дальше. Очевидно, он от оламеков узнал, что на опушке пойменного леска врагов нет. А может, у него глаза сквозь кусты видят. Или свои соображения на этот счет. Лично Тиму под каждой веткой мерещился взведенный арбалет.

Проезжающие караваны и отряды оставили в зарослях широченный провал – сорок телег бок о бок ехать могут. В конце светлела река, за нею желтела полоска высокого противоположного берега. Если постараться, до воды уже можно добить из лука.

И тут Ришак коротко взревел:

– Аннокс!!!

Спина деда исчезла – Ришак развернулся назад, перед Тимом осталась чистая степная дорога и густые заросли по левую ее сторону, под самым берегом.

– Анннннокс!!! – выдохнул Тим, отпустив тетиву.

Стрела ушла в заросли, но этого он уже не видел – спешил назад, за дедом.

Колонна кочевников в один миг превратилась в сдвоенную карусель. Пришпорив коней, воины мчались друг за другом, приближаясь к броду, заворачивали вправо, разряжали луки, далее мчались назад, доставали новые стрелы, вновь неслись на врага – и опять назад, повторяя этот круг снова и снова.

В зарослях заорали. В криках были страх, боль и ярость – в кочевников полетели стрелы и болты. Ришак, видимо, и впрямь умел насквозь видеть: враги вообще не добивали до накхов или добивали редкими болтами, но они не причиняли вреда на излете. А вот луки степняков доставали до них прекрасно. Да и попасть по мчащемуся всаднику не так просто. Кроме того, стрелкам пришлось показываться из укрытия, и уже вторую стрелу Тим выпустил прицельно, а не попросту в густую зелень.

Крики «аннокс», хлопанье луков, короткие взвизги улетающих стрел, топот копыт, барабанные удары наконечников по доспехам, вопли раненых, нервное ржание коней – первая часть боя для Тима была набором звуков. Зрение нужно лишь в тот миг, когда перед тобой исчезает спина деда и надо выбирать – в кого выпустить стрелу? В рослого арбалетчика, который в кольчуге, с головой, перевязанной зеленым платком? Или в далекого худосочного лучника, который, разинув от усердия рот, чуть ли не переламывает свой лук, пытаясь добить до накхов. Кого приговорить к смерти или увечью? Тонкую граненую стрелку они даже не увидят – лишь свистнет рассекаемый воздух в прорезях наконечника, сталь сокрушит драные кольчуги и поддоспешники, порвет мясо, раздробит кости. Выбор сделан – арбалетчик опаснее. Тетива спущена. Все, теперь глаза отдыхают, Кунар сам, без понуканий, не теряет деда. Теперь на ощупь вытащить новую стрелу, наложить на тетиву. И слушать. Слушать бой. Нельзя прослушать приказ.

Людей с побережья было почти в три раза больше. Но Тим не успел даже колчан ополовинить – враг сломался. Бросил позиции, рванул врассыпную, подальше от страшных луков степняков. Накхи приучали своих детей к луку с пятилетнего возраста – зря бродяги решили потягаться с такими воинами в стрельбе.

– Руби шакалов!!! – заорал Ришак. – Хрррра-а!!!

Клич подхватили десятки глоток. Тим, уставившись в спину деда, не глядя ухватился за пику, повел ладонь ниже, потянул кожаный узелок, вытащил оружие из седельного гнезда. Наклонил параллельно земле, развернул ладонь кверху, позволив древку лечь на предплечье. Теперь главное – деда не наколоть: все же зря он приказал мчаться точно за ним.

Делать за дедом было нечего – тот поспевал с двух сторон, будто у него четыре руки. Ворвавшись в гущу разбегающихся врагов, Ришак парочке подрезал ноги под коленями, но третьего, оборачивающегося с арбалетом, пришлось бить в грудь. Наконечник увяз в нагруднике, пику дед бросил, выхватил длинный, чуть изогнутый меч, заработал им, будто косарь на жатве.

Спаслись немногие – не более десятка нападавших сумели укрыться в густых зарослях терновника. Конному туда не сунуться, а пешему лезть опасно – строй в этих дебрях не удержать, лук там тоже не натянуть, да и не умели степняки драться пешими.

Ришак развернул отряд назад. Накхи деловито добили раненых, собрали трофеи. В таком бою нелегко понять, кто кого убил, и дед постановил делить скудную добычу поровну, с тройной долей себе, а десятникам и вожаку оламеков – двойной.

Оставив за собой восемьдесят пять тел, накхи переправились через реку, продолжили путь. Расправа с засадой задержала их на час – не более.

Один из раненых разбойников резню пережил. Ему перевязали подсеченную ногу и повезли с собой. Степняки любопытны, и вечером пленника ждет серьезный разговор.

* * *

Крик оборвался, пленник захрипел – Гонир перехватил ему горло кривым ножом. Ришак, отвернувшись от умирающего, коротко бросил:

– Гонир, оставь нас.

Воин послушно растворился в ночи, Ришак и Тимур остались в одиночестве. Тим тоже отвернулся от агонизирующего тела – его мутило. Впервые довелось видеть пытки, и это зрелище не понравилось. Пленник и без истязаний рассказал все, что ему было известно, – он наивно пытался сохранить себе жизнь. Но недоверчивый дед проверил его слова с помощью огня и железа.

Умирающий наконец затих, и только теперь Ришак заговорил:

– Тимур, ты слышал его слова. Им нужен ты.

– Да, я понял.

– Их наняли черные люди. Черные люди хотят схватить убийцу своего дракона.

– Откуда они могли узнать, что меня надо искать на пути к побережью?

– Ты глуп. После встречи у Грохочущих Скал мы несколько дней провели в становище, ждали, когда твоя спина позволит выдержать долгий путь. Слова, сказанные в пещере, не стали тайной – их знают многие. Кто-то предал. Или кого-то схватили, и он под пытками рассказал все. Это плохо. Я хотел въехать в вонючий город как князь накхов и лично посадить тебя на корабль. Теперь это опасно. Город – это крысоловка: наш отряд слишком слаб, чтобы проложить тебе безопасный путь.

– Мы вернемся назад и соберем большое войско?

– Глупец! Перед большим войском ворота не откроют. Нам не доверяют. И правильно делают…

Тимур, обидевшись на неоднократные упреки в глупости, все равно не сдавался:

– Дед Ришак, я не понимаю, зачем мне вообще ехать за море? Это пророчество… Вы же сами в него не верите. Я же видел.

– Да, Тимур, мы в него не верим. Как можно верить в бред помешанных? Слова пророчества глупы, их можно читать по-разному, и что угодно можно выдать за пророчество. Тимур, мы не верим в него, потому что умны: будь мы глупцами – мы бы не смогли управлять народом. Ты думаешь, легко владеть степью, сохраняя единство? От западного до восточного берега этой земли надо скакать два месяца. Между северным и южным – не меньше. Кроме того, путь преграждают горы, и перебираться за них нелегко. За горами – другая степь, но там тоже наш народ. У него мало мест для пастбищ, и многие вынуждены были осесть. Мы здесь воюем конными, а у них конных мало, у них пешие ратники, и еще они делают боевые машины. Строят башни – и разрушают эти башни друг у друга. Они учатся брать города. Их сила в этом. Мы часто посылаем за море смешанные отряды – нас нанимают местные правители. Мы – ценные воины, и нам много платят за их войны. Мы получаем деньги и получаем опытных воинов, знакомых с их способами войны. Наши воины приходят назад спустя годы, приходят другими, приходят с новыми обычаями и привычками. Мы все – разные… Ты представляешь, как трудно всем нам, таким разным, быть единым войском? Если не представляешь, ты этого плевка не стоишь.

Дед сплюнул в вытоптанную траву.

– Если бы пророчества не было, его надо было придумать. В него верит народ, и веру эту вдолбили им жрецы-шаманы – вот что главное. Этот железный дракон вовремя прилетел – не появись он сейчас, пришлось бы его придумать тоже. Наш народ – это взведенный лук. Сейчас он натянут полностью, стрела на тетиве. Но долго держать натянутый лук невозможно – руки начнут ходить ходуном. Надо или стрелять, или отпустишь тетиву поневоле. Нам нужна эта война, или через несколько лет мы начнем пожирать сами себя. Двадцать шесть лет природа благоволит народу – травы много, скот плодится и жиреет. Но через два-три года в эти земли придет засуха. В этом мы почти не сомневаемся: слишком многое об этом говорит. Да и не может благоденствие длиться вечно. И тогда – конец: начнется не ритуальная война, начнется война за скот, за пастбища, за водопои. Братство будет бессильно – нельзя сохранить единство на земле, которая может прокормить сотню, но при этом живет на ней две сотни. Будет резня. И многим придется изменить свою жизнь. Придется пахать землю, ловить рыбу… Мы потеряем себя как организованную силу. Нет, Тимур, сейчас – или никогда. Зачем было взводить лук, если не собираешься стрелять?

Дед помолчал, задумчиво поворошил прутиком угли догорающего костра.

– Тимур, ты силен. И ты умен. Я верю, что из тебя получится вождь нашего народа. Но у тебя нет мудрости. Ты не видел ничего, кроме степи, становища, кочевий… Лошади и коровы… Я видел мир, я знаю, что это такое. Мне будет горько, если я тебя потеряю, но я готов рисковать. Да и степь для моего внука теперь опасна. Тебя выдали шаманы – я уверен. Им не нужно воплощение пророчества от братства – им нужно свое воплощение, ручное. Ты для них досадная помеха – чем дальше ты от них сейчас будешь держаться, тем лучше. Так что используй свой шанс взглянуть за горизонт. Познай мир за пределами степи – и ты его покоришь. Я верю в тебя – остается тебе поверить в себя. Сейчас мы заночевали в степи. Здесь, у побережья, нет хороших пастбищ и нет нашего народа. Здесь никого нет. Никто нас здесь не выдаст врагам. Завтра мы будем у стен Тувиса. Ты пойдешь в город один, на плохой лошаденке, как обычный бродяга. Никто не должен знать, что ты внук Ришака. Ты должен будешь найти корабль, который отвезет тебя на Север. У Тувиса большой порт, и кораблей там хватает – ты быстро найдешь нужный. Когда окажешься на нашей земле, не спеши возвращаться. Узнай для себя все. И еще – если ты что-нибудь узнаешь про Мокедо, найди его и уговори вернуться. Он нужен нам. Из всех небесных людей он – единственный, кто чего-то стоит. И стоит он многого.

* * *

Ришак провел Тима почти до ворот. Лишь увидев стены Тувиса, дед остановил коня:

– Все, Тимур, дальше ты пойдешь один. Прощайся с Кунаром.

Легко сказать: «Прощайся». Кунар – часть Тимура: не легче, чем с рукой проститься. И все это под колючим взглядом деда. Нельзя даже чувств своих показать – за слабость сочтет. Эх, ну почему люди придумали такие сложности? Почему нельзя путешествовать по миру вместе с Кунаром?

Дед, будто читая мысли внука, заговорил отрывисто, чеканя слова:

– С конем трудно попасть на корабль. И украсть его в городе могут легко. Или болезней нахватается от местной грязи. Да и Кунар слишком хороший конь – алчность будет возбуждать. Не надо тебе привлекать внимание вороватых бродяг: для них подобный конь – огромное богатство. Кунар – не кошка, нельзя тебе с ним странствовать.

– Дед Ришак, я это понимаю. Прошу тебя, позаботься о Кунаре хорошо. Когда я вернусь, я хочу, чтобы он меня встретил готовым к битвам.

– Тимур, никто не оседлает твоего коня, я сам буду изредка его выезжать, чтобы не отвыкал от седла. Лучшая трава и овес будут его кормом. Лучшие кобылы будут продолжать его породу. Не беспокойся о нем.

– Спасибо, дед Ришак.

Тим на миг прижался к голове Кунара, отвернулся, влез на коренастую лошаденку, грубо пришпорил, направил к городским стенам.

Кунар, провожая друга недоуменным взглядом, жалобно проржал, но Тим не обернулся – лишь чуть ссутулился. Ришак, одобрительно кивнув, взял лошадь внука за уздечку:

– Пойдем, Кунар, Тимура ты если и увидишь, то не скоро.

Глава 10

Тимур большую часть жизни провел в становище. Там помимо накхов хватало пришлых людей – с побережья, из заморских земель, даже с неба несколько упало. Отец с детства заставлял его изучать языки народов, живущих за степью, и Тим в этом немало преуспел. Так что он не дичился чужаков, в отличие от большинства представителей его народа. Но все равно на первый контакт с обитателями Тувиса шел волнуясь.

Путь к городским воротам пролегал вдоль глинобитной стены. Оценивая ее высоту и качество, Тим пришел к выводу, что войска кочевников она не остановит. Стрелы легко выкосят защитников, а наверх нетрудно вскарабкаться по лестницам или даже накинув петли арканов на узковатые зубцы. Вонючий ров с нечистотами, пожалуй, более серьезное препятствие, чем сама стена, – не хотелось бы лезть в эту мерзость. Город серьезно не защищен – люди здесь прекрасно понимали, что от степи их не спасут никакие стены. Пока они нужны кочевникам, их не тронут, так что не стоит тратить силы на почти бесполезные укрепления. А кочевникам города нужны – через них степь имеет товары, которые невозможно получать в степи. Без городов даже соль стала бы проблемой.

Кроме того, обитатели побережья были в некотором роде «идеологическими братьями» степняков. Как и предки Тимура, они вынуждены были покинуть свою родину. Кто-то просто жаждал смены мест, кого-то выгнала беспросветная нищета, многие покидали свою страну из-за религиозных конфликтов, войн, непосильных налогов. Всего на побережье было около двух десятков анклавов пришельцев с Севера и Запада. Все они являлись колониями морских государств цивилизованного мира, но в отличие от метрополий порядки здесь были не настолько «цивилизованными» – сказывались обстановка и оторванность от развитых стран. Да и население неоднородное – пестрый коктейль и дикое смешение языков. Время от времени за колонии вспыхивали конфликты, и некоторые территории переходили из рук в руки десятки раз. Естественно, в таком случае нравы и языки перемешиваются весьма причудливо.

С первыми горожанами Тимур столкнулся в воротах. Трое стражников подпирали спинами раскрытые створки, лениво ощупывая взглядом степняка. Грубые кожанки, шлемы из той же кожи, длинные пики и топоры на поясах. Судя по никчемной амуниции и состоянию оружия, вояки несерьезные.

– Надолго в город? – брезгливо выкрикнул издалека один из стражников.

Тим, не отвечая, подъехал вплотную, конская голова чуть ли не в морду грязному стражу уперлась. Хмуро взглянул сверху вниз, в бегающие глазки, равнодушно произнес:

– Пока не надоест.

– Ну тогда медяк, – поспешно выдохнул стражник.

Тимур развернул коня в ворота, бросил монету через плечо. Люди с побережья любят суетиться не по делу и теряются, если ты ведешь себя иначе. Насколько Тим знал, за вход в город конного положено платить два медяка – выходит, он сейчас сэкономил, не ударив для этого пальцем о палец. Мелочь, а приятно. Дед, конечно, снабдил внука хорошей суммой, но разве в медяке тут дело?

Вонь в городе оказалась ничуть не меньшей, чем за воротами. Тувис не знал канализации – нечистоты свободно текли в сторону рва в открытых канавках. В одном месте канавку запрудил завал из мусора и дохлой собаки – в этом месте жижа растеклась по мостовой, и хорошо, что Тим верхом едет, иначе бы пришлось по этой гадости шлепать.

По пути к порту Тим встретил немало людей, причем никого верхом – все передвигались по улицам на своих ногах. Пару раз даже видел, что люди вручную толкают немалые тележки с грузами. Те, кто одет победнее, при виде степняка опускали лицо, бросая на всадника воровато-испуганные взгляды. Одетые побогаче глаза не прятали – смотрели с надменной брезгливостью, некоторые даже плевали вслед. Тим знал, что его народ здесь недолюбливают, но испытать это на своей шкуре было неприятно.

Поражала скученность: местами на улочках двум всадникам не разминуться толком. Глинобитные дома тянулись аж на два этажа, а местами и выше – людям не хватало места на земле, и они искали его на небесах. Странные… вон за стенами полно свободной земли – живи где угодно. Любишь, чтобы тебя забор окружал, – расширь стены. Чего приятного жить в этой вонючей тесноте?

На спуске к гавани за Тимом увязался попрошайка. Высоченный, болезненно худой, с явными следами алкоголизма на потрепанном жизнью лице. Он долго преследовал всадника, моля выделить ему хотя бы медяк на прокорм своих голодных детей. Тим предложил ему пойти поработать – и взамен узнал много новых слов: такому его в становище не учили. Нищий пропойца долго ругался вослед, а когда степняк отъехал подальше, даже осмелился кинуть подсохшее конское яблоко – с огромным недолетом. Очень хотелось натянуть тетиву и избавить город от паразита, но это противоречило странным законам цивилизованного мира, и пришлось сдержаться.

Гавань Тувиса оказалась велика. Для Тимура велика, конечно, – это была первая гавань в его жизни. Даже море он до этого видел лишь однажды, и то издалека. Колонию на этом месте основали вездесущие элляне около двухсот лет назад. Они же и посадили виноградные лозы на ближайших холмах. С тех пор город неоднократно менял хозяев, а виноградники то расширяли, то вырубали. В данный момент колония находилась под имперским протекторатом, хотя, по слухам, имперцы вроде бы должны были вернуть ее Эллии по какому-то хитрому договору. Ришак в этом сильно сомневался – он справедливо считал, что если Империя что-то проглотила, то выплевывать уже не станет. Но элляне, очевидно, считали по-другому – иначе бы не муссировали этот слух.

Честно говоря, Тиму было совершенно безразлично, кто командует городом – имперский губернатор или рогатое создание из глубин ада. Тиму главное – побыстрее и без проблем добраться отсюда до имперских берегов. А для этого необходим корабль – кони степняков хороши, но по морю на них передвигаться затруднительно.

Корабли в гавани Тувиса были. Целых два. В кораблях Тим не разбирался; все, что ему было известно про них, – корабли могут плавать по морю. Внимательный взгляд на суда новых знаний не принес: по три мачты на каждом, у одного выше нос, у другого, наоборот, корма, и что самое примечательное – ни на одном не написано, что в плавание приглашаются пассажиры.

У ближайшего корабля царило оживление: по трапам с причала закатывали бочки, на палубе их с помощью лебедок грузили в трюм. Здоровенный деревянный портовый кран при этом стоял без дела. Может, поломался? Да хоть и вовсе сгори – какая Тиму разница?

Подъехав поближе, Тим окликнул одного из загорелых до черноты грузчиков-эллян, возвращавшихся на причал:

– Скажи, пожалуйста, куда направляется этот корабль?

– Ишь какой вежливый степняк, – устало хохотнул тот. – Куда, по-твоему, может идти корабль, груженный тувисским красным?! Только в Империю!

– Спасибо за ответ, – поблагодарил Тим. – Мне бы хотелось отправиться на этом корабле – как я могу это сделать?

– Поговори с капитаном или его помощниками. Кто-нибудь из них в «Трех якорях» всегда сидит.

Тим, благодарно кивнув, кинул грузчику медную монетку. Тот, довольно присвистнув, поймал ее на лету, сунул куда-то под завязку штанов.

– Благодарю тебя, степняк. Я выпью за твое здоровье в тех же «Трех якорях».

– А где эти «якоря» располагаются?

– Да вон, поднимись за портовую контору – там увидишь.

Над таверной вместо вывески и впрямь висели три ржавых якоря, причем один свисал настолько низко, что даже невысокий Тим на всякий случай пригнулся, шагая к двери. На пороге замешкался – в помещении было сумрачно, и глаза не сразу привыкли к скудному освещению.

В этот ранний час зал пустовал, лишь в дальнем углу за одним столом сидело четверо мрачного вида мужчин. Загорелые до черноты, в кожаных безрукавках, холщовых штанах. У всех короткие толстые косички стоймя, будто их клеем пропитали. Непохожи они на капитанов кораблей. Разглядев за стойкой дородного мужика, протиравшего полотенцем массивные кружки, направился к нему:

– Здравствуйте. Мне сказали, что в вашем заведении я могу поговорить с капитаном корабля, который идет в Империю. Не могли бы вы мне подсказать, кто из этих уважаемых посетителей капитан или его помощник?

– Капитан, говоришь? – насмешливо хмыкнул толстяк. – Ты ищешь капитана «Антросы»? Спасибо, повеселил с утра. Эй! – крикнул он в сторону посетителей. – Гордитесь, жироловы, – этот степнячок принял вас за капитанов «Антросы»!

Четверо моряков засмеялись дружно – в унисон. Один из них, почти старик, с узкой, битой проседью бородой и головой, обмотанной красным платком, взмахнул в сторону Тима кружкой:

– От лица всех китобоев «Клио» пью за твое здоровье, степняк! Надеюсь, твои слова окажутся пророческими, и все мы когда-нибудь переберемся в капитанские каюты!

– Вот видишь – это просто китобои. Почти не люди. Если тебе нужен капитан «Антросы», иди вон туда. В ту дверь. Только не беспокой его по пустякам.

Тим благодарно кивнул, направился в указанную сторону. Оставлять монету не стал – обиделся на то, что его выставили дураком. Ну откуда ему знать, как выглядят капитаны? Да и не обидится хозяин таверны – наверняка его обязанность провожать к капитану посетителей.

Приоткрыв дверь, Тим понял, что капитана с матросом знающий человек не перепутает. Капитан «Антросы» в одиночестве сидел за столом в маленькой комнатке. Он не ел и не пил – стол был завален бумагами, одну из них он как раз разглядывал, делая при этом пометки свинцовым карандашом на другом листке. Белая шелковая рубашка, поверх нее строгая бархатная безрукавка, на краю стола лежит длиннополая шляпа с щегольским цветным пером, за спиной, на стене, висит короткая шпага в ножнах.

– Здравствуйте. Мне нужно с вами поговорить.

Капитан, на миг подняв глаза, вернулся к бумаге, сдержанно буркнул:

– Матросов не берем – команда полная.

– Мне нужно попасть на берег Империи. Я заплачу за это.

Капитан устало потянулся, откинулся на спинку стула, уставился на Тима уже вполне заинтересованно:

– Сколько вас?

– Я один. Если не считать лошади.

– Лошадь не возьму – трюм забит хлопком и вином, мне там эта тварь не нужна.

– Лошадь и мне не нужна.

– Отсюда мы идем к Гауде, от нее к Ирии, от нее уже по Чессе до Яноса – выше не поднимемся: «Антроса» – морское судно. Это все города Империи – в каком тебя высаживать?

Вопрос застал Тима врасплох – он растерялся, понятия не имея, что выбрать. Почувствовав затруднение юноши, капитан добавил:

– Если тебе без разницы, то выбирай Ирию – там самые хорошие портовые чиновники. Тебе для въезда и поездок по стране потребуется бумага, за нее придется платить. В Гауде за нее семь шкур снимут – там порядка никогда не будет, а Янос – это внутренний город, там пограничного контроля нет, и никто не будет знать, что с тобой делать. В принципе ты можешь в любом месте сойти на берег Чессы, это твое дело, но если потом попадешься страже, могут намять бока и отнять деньги. Они, конечно, могут это проделать и при наличии бумаги, но с бумагой все же ведут себя не так нагло.

– Хорошо, капитан, я воспользуюсь вашим советом и сойду на берег в Ирии.

При последних словах Тима капитан удивленно повел бровью:

– По одежде ты степняк, лицом ты на эллянина похож, да и черноволос, как они, а говоришь при этом – будто прослушал курс словесности в университете.

– Я действительно, как вы говорите, степняк. И у меня другое образование, но тоже достойное, – сдержанно пояснил Тим.

– Хорошо. Я возил людей твоего народа – все они были хорошими пассажирами. В последний раз, когда ехало сразу пятеро, они очень помогли при нападении пирата. Никаких чувств, кроме уважения, к вам я с тех пор не питаю. И, помня об этом, возьму самую скромную плату – семь серебряных китонов. Можно заплатить и эллянскими деньгами или любыми другими – лишь бы серебро. За эти деньги ты получишь свой гамак и будешь питаться из общего котла. Работать тебе не придется – только если попадем в бурю, могут поставить на помпы, но это вопрос выживаемости корабля, а значит, и всех нас. Если тебе нужны условия получше, то на «Антросе» ты их не получишь – у нас простое торговое судно, отдельных кают и повара для офицеров нет.

– Меня все устраивает, – кивнул Тимур.

– Мы выходим послезавтра на рассвете, с отливом.

Тимур, нахмурившись, уточнил:

– Мне идти на корабль?

– Нет, корабль сейчас на погрузке, вся команда сошла на берег. Тебе придется ждать до завтрашнего вечера – лишь тогда подходи. Тебе есть где остановиться в городе? Вижу, что нет… Не советую тебе останавливаться в «Трех якорях». Завтра на рассвете отходит «Клио», и вечером тут будет полный зал китобоев. Перед плаванием капитан им подбросит медяков, и они будут спешно пропивать их все. Последний раз, когда здесь веселились китобои с «Грача», тут перебили об головы половину кружек. Вас, степняков, здесь не очень-то любят – советую остановиться подальше от порта.

– Спасибо, я воспользуюсь вашим советом.

Тим, выйдя из таверны, остановился под чахлым деревом, под которым оставил лошадь. Лошадь… С лошадью надо что-то решать. Бросить ее просто в порту не позволяла хозяйственная душа степняка. Кто же в здравом уме станет бросать животное? Где же ее здесь можно продать? Вернуться назад и спросить у толстяка за стойкой? Да ну его – может, опять насмехаться станет. Да и обманет еще… обидевшись на то, что монету не получил.

Отвязав лошадь, Тим вновь развернулся к кораблю – уж там-то есть источник информации.

«Знакомый» грузчик увидел его издалека:

– О! Степняк! Да ты никак «Три якоря» найти не сумел, раз назад пришел?!

– Да нет, нашел – спасибо за совет. Мне нужно продать эту лошадь – ее не берут на корабль. Ты случайно не знаешь, где это можно сделать?

– Топай вон по той улице, что от мола начинается. Иди вверх, покуда не увидишь длинную коновязь. Там, в трактире, хозяин обычно за стойкой – он лошадь точно купит. У него на заднем дворе коптильня – для моряков конину солит-коптит. Ты уж прости, но лошадь твоя ни на что другое не годна. Не породистый скакун явно.

Тим не стал спорить – бросив грузчику еще одну медную монету, отправился по указанному адресу.

У трактирщика оказались самые бегающие и жуликоватые глаза в мире: поймай такого накхи – повесили бы без судебного фарса. Сразу ясно: честность здесь не ночевала. Лошадь он осмотрел с таким брезгливым видом, будто это не кобыла-трехлетка, а старый гнилой труп. Да, дед выделил Тиму не лучшее животное, но и брезговать здесь нечем – она вполне здорова и годится не только на колбасу.

– Десять медяков, – неуверенно, явно стесняясь столь смехотворной цифры, тихо предложил трактирщик.

– Сколько?!!! – не поверил Тим. – Да у нее навоз дороже стоит!

Увидев, что степняк готовится влезть в седло, трактирщик поспешно добавил:

– Ну извини, ошибся! Сто десять медью! Эй! Ты куда?! Да стой ты! Слушай, ну давай триста медью – и по рукам?

– Восемь серебряных китонов. ВОСЕМЬ! Можно и другими деньгами – лишь бы серебро. За эти деньги ты в придачу получишь седло и уздечку. Все. Торга больше не будет. Это и так более чем щедрое предложение с моей стороны.

Трактирщик сплюнул, с досадой хлопнул в ладоши:

– Ладно. Будь по-твоему. Не будь так нужно – в жизни бы не купил за такие деньги подобную клячу!

Уже расплачиваясь, поинтересовался:

– Степняк, ты что же, пешком в степь пойдешь теперь?

– Нет. Я не вернусь. Я ухожу на «Антросе».

– И какая же чума тебя понесла в такую даль?

– Мне кажется, это не ваше дело.

– И то верно. Эй, степняк, а ночевать ты где будешь? В «Трех якорях», что ли?

– Не думаю. Я еще не определился с местом.

– Так это… Я тебя сейчас определю! Недорого! Честно, недорого! И это… ты парень молодой, тебе там в самый раз будет. Там же не просто ночлег – там девочки! Лучшие девочки побережья! Тут рядом. Пойдешь? Да не смотри на меня косо! Я оттуда свою долю имею, вот и предлагаю! Только ты учти – за ночлег платить отдельно, за еду тоже отдельно, ну и за девочек, само собой, отдельно. И лучше не играй там ни с кем и ни во что – жуликов полно.

Тим заколебался. С одной стороны, трактирщик был ему несимпатичен, но с другой… Девочки… Это было ему очень интересно. В конце концов, Тим сейчас сам себе хозяин, почему бы и нет? Несколько потраченных монет его не разорят.

Заметив в глазах Тима признаки приближающегося согласия, трактирщик призывно махнул рукой:

– Ну пошли! Пошли за мной!

* * *

Болело все. От кончиков ногтей на мизинцах ног до макушки. Волосы, похоже, тоже пропитаны болью. Перед глазами дергается тьма, на периферии области зрения медленно проплывают размытые световые пятна. Нет, это не кошмарный сон – во сне не ощущаешь боли. Это явь. Но очень хочется, чтобы она оказалась сном. Что же с ним случилось? И почему раз за разом боль бьет в затылок, растекаясь из него по всему телу? И в эти моменты световые пятна заметно дергаются.

Что с ним произошло? Вроде бы он неплохо устроился. Он хорошо помнил, как просил у толстухи к себе черненькую девочку, и чтобы не толстую. И черненькую он помнил. Достаточно симпатичную черненькую – лишь косметики чересчур уж много и нос грубоватый. Вроде бы он с ней пил вино и ел жареное мясо, политое лимонным соком. Потом вроде бы ему уже не казалось, что ее нос грубоват, а косметика тяжеловесна. Потом… потом ничего не помнит.

Особенно сильный приступ боли вырвал из груди хриплый стон. Движение световых пятен прекратилось, над Тимом склонились две мерзкие рожи. Одна знакома – проклятый трактирщик, вторую Тим не помнил, да и не хотел вспоминать.

– Да он еще живой!

– Степные собаки живучие. Ничего, в канаве дойдет.

– Может, глотку для надежности перехватить?

– Не надо. Все же степняк. Одно дело, если он в дерьме захлебнется спьяну, и совсем другое – если его найдут с перерезанным горлом. Городу со степью ссориться нельзя, так что стража все перероет. Оно нам надо?

– И то верно. Все равно подохнет – мы в него канапсы залили сейчас на десятерых. Его, наверное, даже черви жрать не смогут.

– Давай за руки его, а я – за ноги.

Только тут Тим понял, что все это время его волокли по улице за ноги. Брусчатку устилал унавоженный мусор, но все равно затылку частенько доставалось. Вот и выяснился источник вспышек боли. Со световыми пятнами тоже ясно – это отблески редких фонарей и освещенных окон.

А куда же его волокут? О нет…

Мучители, раскачав тело Тима, хладнокровно сбросили его в сточную канаву.

Неплохо он сходил по девочкам.

* * *

Тим не помнил, как выбрался на мостовую. И, наверное, это к счастью: воспоминания о том, как ты барахтался в вонючей жиже, – не самое лучшее, что стоило бы сохранять. Судя по судорогам в животе, желудок у него вывернуло еще внизу. Логично – хлебнув жижи из канавы, любой блевать начнет. Но слова про залитую «канапсу» запали в душу – склонившись, Тим захрипел, выдавливая из желудка последние крохи.

Знакомая здесь вонь… необычная… До того вонючая, что перебивает смрад сточной канавы. Вспомнил – днем мимо этого места проходил с проклятым трактирщиком. Тот на вопрос об источнике зловония пояснил, что это благоухает жировой склад. Одним из источников дохода города был китобойный промысел – приходилось мириться и с отрицательными сторонами этого прибыльного ремесла.

К лошадиной поилке Тим сумел дойти на двух ногах, хотя и шатало его по пути как лист на ветру. Воды в деревянном желобе оказалось много. Хоть в этом ему сегодня повезло – не придется хлебать осевшую грязь со дна. Выпив не меньше пары литров, вновь прочистил желудок, затем повторил это еще раз. Все, дальше чистить бесполезно – чистую воду исторгает.

Об отваре канапсы Тим знал многое. Яд это надежный, но, чтобы убить человека, его требуется очень много – около стакана. Незаметно этой гадостью не напоить, так что в основном его применяли самоубийцы. Смерть от канапсы легкая – человек просто засыпает и уже не просыпается. Судя по всему, ему подмешали немного этой дряни в вино, а когда он отключился, залили уже полноценную дозу. Оставалось надеяться, что от большей части яда он избавился, – желудок был набит жареным мясом и быстро впитать отраву не мог. Теперь главное – не поддаваться сну: человеку, отравленному канапсой, надо двигаться как можно больше, как бы тяжело это ни было, и пить тоже побольше.

Вспомнив последний совет, Тим еще раз наполнил свой желудок водой. Все, теперь пить он сможет не скоро, можно позаботиться и о теле. Зачерпнув жменю воды, попробовал смыть с груди зловонную грязь. Результат оказался неудовлетворительным – пришлось лезть в поилку. Зачерпывая со дна песчаный осадок, тер им кожу до боли. Помимо чистоты водная процедура помогала бороться со сном – из поилки Тим выбрался взбодрившимся, его даже шатать перестало. Закрепляя терапевтический эффект водных процедур, он пробрался к колодцу, вытянул из него ведро уже ледяной воды – это взбодрило его по-настоящему.

Что дальше? Тим был в чужом городе, среди чужих людей. У него не было ничего из вещей – злодеи оставили его совершенного голым. Капитан «Антросы» вряд ли возьмет его теперь на борт. Выбраться за город и пробираться к своим? Ну нет, лучше уж было в нечистотах захлебнуться, чем такой позор.

Впрочем, о различных вариантах развития ситуации Тим думал лишь абстрактно – надо было чем-то занимать мозг, чтобы не поддаваться сонливости. На самом деле вариант у него был лишь один.

Впервые в жизни Тим хотел убивать.

* * *

Вывеска, подсвечиваемая тусклым красным фонарем, была весьма пространной: «Заведение Шиты. Уютный ночлег, вкусный ужин, отличное вино, игра в тракс и другие развлечения для мужчин». Для тех, кто не умел читать, ниже в той же последовательности шли стилизованные изображения предлагаемых услуг: кровать с непомерно толстой периной, дымящаяся миска на фоне кувшина, парочка козлобородых игроков, склонившихся над столиком с фигурками для игры в тракс, и пухлая голая женщина, манящая к себе.

Тимур, выбравшись из тупика жировых складов, стоял на мостовой перед этим вертепом, пытаясь вспомнить, что там внутри. Вспоминалось плохо. Вроде бы там, сидя в кресле за столиком, его встречала толстуха-хозяйка, и при ней крутился какой-то коренастый урод с вороватыми глазками. Скорее всего, он с трактирщиком и скидывал Тима в канаву – лица мерзавца Тим в темноте толком не разглядел. Если там сейчас эта баба плюс оба ублюдка, Тиму придется нелегко. Мало того что чувствует он себя не слишком хорошо, так еще и безоружен. Не совсем, правда, безоружен – возле склада он нашел кость, сломал ее, немного подточил на крупном булыжнике мостовой. Кроме того, украл от колодца веревку, отрезал от нее приличный кусок, привязал к нему угловатый камень. Остаток веревки обкрутил вместо пояса, за нее и засунул кость. Подобным «стилетом» и «кистенем» особо не повоюешь, но все же лучше, чем с пустыми руками. Да и Тим – не рохля городская, а накх: накх и голым воевать может. А эта никчемная вороватая грязь способна лишь отравленного в дерьме топить.

Выскользнув из темноты, Тим подбежал к вывеске, подпрыгнул, сдернул фонарь. Снял с него фигурную коробку с красными стеклами, оставил лишь керамический цилиндр. Присмотрелся к пламени, понюхал. Плохо – все тот же китовый жир. Текучая нефть была бы предпочтительнее – она загорается вроде бы получше. Ну да ладно – что есть, то есть.

На миг замер перед дверью, сделал глубокий вдох, с шумом выдохнул воздух, ворвался внутрь.

В вертепе Тима явно не ждали – давешние уродец и толстуха расселись в низких креслицах по разные стороны круглого столика и азартно стучали фигурками для тракса.

– Добрый вечер этому дому, – зловеще произнес Тим и швырнул фонарь в мужчину.

Тот только начинал отвешивать челюсть от изумления – и среагировать не успел: «снаряд» угодил ему прямиком в лоб. К радости Тима, жир не подвел – урод вспыхнул, как свеча, и, не пикнув, завалился вместе с креслом. Очевидно, приложило его хорошо.

Толстуха завизжала, попыталась вскочить, но из низкого кресла это сделать не так просто. В три прыжка преодолев холл, Тим коротко ударил ее в висок кулаком. Женщина замолкла, повалилась набок.

Две трети дела сделано. Где же трактирщик?

Легок на помине – дверь во внутренние помещения раскрылась. Толстяк оказался не один – с ним приперся соучастник. К сожалению, не толстый – худой тип, и худоба не болезненная – сплошные жилы и походка кота. И что вдвойне неприятно – в руке у него был меч. Меч Тима. Но держал он его неуверенно – явно больше к ножу привык или топору.

Отступив на шаг, Тим сорвал со стола плотную скатерть, набросил ее край на горящее тело. Трактирщик, перепуганно таращась на свою жертву, отступил за спину соучастника – на рожон не полез. Тот, в отличие от толстяка, страха не проявил – решительно двинулся на Тима, занося над головой меч.

Край ткани вспыхнул, Тим взмахнул скатертью, целя в лицо противнику. Тот отшатнулся от огня, защищая лицо, опустил меч. Этого Тим и добивался – тут же освободил тлеющую ткань, накинул край на голову врага.

Тот еще мог спастись – скатерть невелика, сбросить ее можно в пару секунд. Надо просто отскочить назад, за трактирщика, – и через пару мгновений избавишься от тряпки. Головореза подвели нервы, или просто вообразил, что сейчас загорится. Как бы то ни было, он, позабыв о жертве, принялся лихорадочно стягивать с себя скатерть.

Тим, высвободив петлю из-за своего импровизированного пояса, взмахнул рукой. Камень, разогнавшись по дуге, клюнул противника куда-то в область уха. Плотная скатерть не слишком смягчила удар – звук вышел отрывистый, хрустящий. По навощенным доскам пола зазвенел выпавший меч, следом рухнуло тело в саване из тлеющей ткани.

Не сводя глаз с опешившего трактирщика, Тим присел, еще раз приложил упавшего в область головы, поднял свой меч, поднимаясь, небрежно крутанул его вокруг кисти и иронично произнес:

– Даже не знаю, что тебе отрубить для начала. Пожалуй, начну с рук – слишком уж они у тебя жадные.

Тим шагнул вперед, мимоходом ткнул мечом в грудь упавшему злодею, повернул лезвие в ране. Из-под клинка, марая скатерть, брызнул кровавый фонтанчик.

Трактирщик, пустив из штанины бурный ручей, попятился назад:

– Нннннне надо!

Тим, молниеносным движением приставив к его горлу меч, злобно поинтересовался:

– Где мои вещи?!

– Я… я… я покажу! Тут! Все тут!

Трактирщик осторожно повернулся, шагнул в сумрак узкого коридора. Тим, двигаясь за ним, беспощадно подталкивал толстяка мечом в спину – рубашка покрылась расползающимися кровавыми пятнами. Вор при каждом уколе взвизгивал – скорее от страха, чем от боли: эти царапины ранами называть стыдно.

Одна из дверей открылась, оттуда высунулась полуодетая женщина, заспанно уставилась на Тима. Тот погрозил ей мечом – дверь мгновенно захлопнулась.

Трактирщик подошел к следующей двери – указал на нее.

– Там! Все там!

Тим вновь уколол его в спину:

– Открывай, слизняк! Если там кто-то есть, ты умрешь первым, а он – следующим!

Толстяк поспешно распахнул дверь, шагнул внутрь:

– Вот! Все на месте! И никого тут нет!

Тим мельком оглядел маленькую комнатку: пара полок у дальней стены, узкий топчан, стол, пара табуретов. Окна нет, спрятаться здесь тоже некуда. Углядев на столе свой лук и одежду, едва не заулыбался от радости.

– Я показал. Мне можно идти? – не оборачиваясь, заискивающе уточнил трактирщик.

Тим не стал отвечать – молча, почти без замаха, рубанул под шею, оттянул меч к себе, расширяя рану. Трактирщик завизжал, зажав рану левой рукой, в панике кинулся к стене, слепо зашарил по ней в поиске несуществующего окна. Тим, шагнув за ним, ударил еще раз – гораздо сильнее. Визг сменился хрипом, толстяк обмяк на колени, кровавя стену рукой, завалился набок, засучил ногами.

Тима опять замутило; стараясь не наблевать на умирающего, он отскочил, согнулся. Измученный желудок содрогнулся с режущей болью – вырвало почти чистой водой.

В коридоре завизжала женщина, следом послышалась разноголосица мужских и женских голосов. Сколько в этом заведении шлюх, Тим не знал. Естественно, не мог и знать, сколько в этот поздний час клиентов. На всякий случай надо ожидать худшего.

Поспешно одеваясь, он внимательно прислушивался к происходящему в коридоре. Там, судя по воплям «военного совета», собирались сделать на него засаду. В хоре голосов выделялся силой чуть хрипловатый женский. Тим вспомнил, что он принадлежит той самой толстухе, что встречает клиентов у входа. Сильна корова, раз так быстро после удара поднялась.

– Света сюда! Больше света! Светильники сюда! – орала толстуха. – Да не орите вы, это не пожар – огонь я уже потушила! Парий, ты где там пропал?!

– Уже тут! Я вилы принес!

Тим повесил на плечо мешок со своими скромными пожитками. Отметил, что и без того невеликая поклажа заметно полегчала – очевидно, не все вещи были здесь. Ну да ладно – главное, одет, обут и при луке. Проверив, удобно ли замер колчан за спиной, натянул лук, вытащил стрелу, наложил на тетиву. Он не боялся, что его караулят под дверью: «защитники борделя» своими криками любезно информировали его обо всех своих шагах, в том числе и о том, что рубеж битвы со степняком наметили на выходе из коридора в холл.

Из комнаты Тим вышел подчеркнуто спокойным шагом. Его появление встретили хором испуганных и яростных голосов. Повернувшись к противнику, Тим зловеще оскалил зубы; уже натягивая лук, оценил его силы. Четверо мужчин, за их спинами маячит голосистая толстуха. У одного вилы, двое с ножками от стола, последний – с коротким ножом. Женщина, судя по всему, тоже собиралась драться: в правой руке она держала увесистый табурет, в левой – большой фонарь под стеклом. Вот в него-то Тим и выстрелил.

Стекло жалобно зазвенело, брызнуло горящим жиром или маслом, женщина, размахивая обожженной рукой, завизжала так, что Тим даже на таком расстоянии едва не оглох, а четверка мужчин испуганно попятилась.

Вторую стрелу Тим вбил в плечо мужчины с вилами – выбрал самого опасного. Тот бросил свое оружие, ругаясь и вскрикивая, рванул к двери. Оставшиеся, увидев, что Тим вновь тянется к колчану, решили, видимо, что стыдно умирать за какой-то бордель, и припустили следом.

Толстуха, оказавшись в одиночестве, развернулась в сторону разбегающегося «гарнизона» и разразилась чудовищно непристойными ругательствами. Тим, не сумев сдержаться, пустил стрелу в ее широченную задницу. Женщина, по-лошадиному всхрапнув, резво помчалась за убегающими «защитниками».

Тим, выходя из коридора, разбил по пути еще два светильника, причем один шмякнул о стену. Судя по всему, в здании больше никого не осталось, и пожар неизбежен.

На улицу Тим высунулся с опаской – а вдруг здесь его ждут? Лук повесил за спину, в руке сжимал меч. Зря волновался – никто здесь больше и не помышлял о боевых действиях. На мостовой жались друг к дружке с десяток весьма легко одетых молодых женщин, среди них Тим узнал и давешнюю «черненькую». Мужчин не было, даже толстухи уже было не видать – успела скрыться. Ни сил, ни желания мстить этим ведьмам у него уже не было. Достав лук, он, не заряжая его, сделал вид, что целится в них. У страха глаза велики, а ночью еще больше, – шлюх как ветром сдуло. Больше всего Тима поразило, что драпают они без малейшего писка. Видимо, подобные переделки в их ремесле – дело привычное: обычные девки бежали бы – от их визга закладывало бы уши.

* * *

В порту на Тима вновь накатил приступ дурноты, да и голова начала кружиться. Проклятая канапса… С тревогой отметил, что на востоке небо начинает светлеть. Надо успеть. Лишь бы не свалиться. Нельзя ему сейчас падать – попадет в лапы страже. Для них он – чужак, страшный и презираемый степняк. Одиночка. Кто ему поверит? А вот разбойникам из борделя поверят охотно – они же свои. За спиной Тима остался горящий бордель и несколько трупов. Страже это очень не понравится…

Оставаться в городе нельзя: здесь не спрятаться, и до отхода «Антросы» ему не дотянуть. Выходов два: или уйти в степь, или уйти в море. Уйти в степь – позор: даже если он найдет лошадь и доберется до накхов не презираемым пешеходом, как он взглянет в глаза деду? Нет, он не может его подвести. Тим уйдет морем. Тим помнил, что на рассвете должен уходить китобойный корабль. Надо попасть на него. Китобои вряд ли направляются к имперским берегам, но ему теперь выбирать не приходится – уж куда-нибудь он с ними попадет, а уже оттуда продолжит свой путь.

Главное сейчас – убраться из Тувиса.

Проходя мимо замершей у причала громадины «Антросы», Тим горестно вздохнул. Будь прокляты все бордели мира – никогда ногой больше туда не ступит. Чудом живой остался, на волосок был от позорной смерти – захлебнулся бы нечистотами, и это бы доложили деду. Вот смеху бы в степи было: «Помните Тимура, который дракона убил железного? Вы не представляете, что с ним случилось! Этот герой напился в борделе и утонул в городском дерьме!» Из-за собственной глупости он едва не подвел свой народ – он же прекрасно знает, насколько важна его миссия. И так дурацки поступить…

Дойдя до китобойного судна, Тимур увидел, что здесь не спят. У единственного узкого трапа стоял матрос с большим фонарем, при виде Тима он посветил ему в лицо, хрипло выкрикнул:

– Куда прешь, бродяга?! Иди своей дорогой!

– Мне нужно увидеть капитана или его помощника. У меня важное дело.

– Я – боцман, выкладывай, что у тебя там. Капитану сейчас не до степных бродяг.

– Мне надо покинуть Тувис на вашем корабле. Высадите меня потом в первом же порту – я вас не обременю и смогу оплатить проезд.

Тим вдруг похолодел и, не обращая внимания на боцмана, принялся лихорадочно копаться в мешке. Проклятье – так и есть! Пояс с зашитыми серебряными монетами исчез. Остался лишь кошелек с медью, а это ничтожная сумма. Трижды проклятый бордель!

– Ты что там, казну императора потерял? – злорадно поинтересовался боцман.

Ответить Тим не успел – за спиной послышался восторженно-пьяный голос:

– А вот и мы! Заждались? О! И наш друг из степей тоже здесь!

Обернувшись, Тим увидел парочку вдребезги пьяных матросов. На ногах они держались лишь потому, что еще не определились, в какую сторону падать. Один из них знаком – тот самый седобородый китобой, встреченный в «Трех якорях».

Боцман при виде пьяной парочки в невероятно грубой форме высказал предположение, что оба матроса всю ночь гнусно удовлетворяли похоть вонючего осьминога, а также друг друга, всю городскую стражу, три якоря на вывеске трактира и сам трактир. Высказав эту смелую догадку, он деловито поинтересовался:

– А где Нурио? Он же уходил с вами! В какой заднице вы, плевки морские, его забыли?

Матросы недоуменно переглянулись. Тот, что был помоложе, резко нагнулся, будто ожидая, что найдет пропавшего Нурио у своих ног. Зря – нельзя так шутить с равновесием. Не удержавшись, упал на бок, поджал под себя ноги, мгновенно захрапел.

– Три якоря ему в задницу! – возмутился боцман. – Токс, быстро тащи эту падаль в кубрик! И, Токс, ты что, знаком с этим молокососом?

– Да мы с этим достойным юношей чуть ли не братья! – с надрывом признался седобородый, подмигнув Тиму.

Далее он попытался поднять товарища, но не удержался, свалился сам, начал тащить тело ползком. Боцман, осыпая его изощренными ругательствами, выкроил для Тима пару мгновений:

– Парень, мне показалось, ты богатством уступаешь императору?

– Вы правы, денег у меня немного, – признал Тим.

– Вот что я тебе скажу. «Клио» отходит сию минуту – иначе прозеваем отлив. А Нурио между тем нет. Нас и так немного, и выходить с некомплектом не хотелось бы. Хочешь идти с нами – пойдешь младшим матросом, на половинной доле. Капитан будет не против. Беру я тебя только потому, что тебя знает Токс. Да и степняки привычные к качке: что на лошади качаться, что на палубе – разница невелика. Пойдешь?

– Я согласен, но мне надо будет сойти в первом же удобном порту. Я вообще-то направляюсь в Империю.

– Про порты ничего не знаю, мы – не торгаши, мы китобои. Где будем завтра, даже капитан вряд ли скажет. Давай помоги Токсу затащить на палубу этот мешок с собачьим дерьмом. Пора убирать трап – «Клио» отчаливает. А это еще что за представление?! В городе пожар! Что-то горит, и горит хорошо. Непохоже, что это «Три якоря»… Но запросто может быть, что это наши дерьмохлебы перед плаванием на всю катушку оттянулись – горит где-то в районе трактира или борделя Шиты… Давай шевелись, надо убираться отсюда, покуда стража не нагрянула.

Тиму ход мыслей боцмана понравился.

Глава 11

Проснувшись, Тим не сразу вспомнил, где он и как сюда попал. В голове какой-то злой кузнец с парой молотобойцев работали на совесть, не покладая рук, – это было очень больно. В теле ломила каждая косточка, а во рту стоял вкус протухших помоев. В детстве Тиму доводилось серьезно болеть, но даже тогда он чувствовал себя на порядок лучше.

Продрав глаза, он увидел над головой деревянный потолок – струганые доски, плотно пригнанные друг к дружке. Потолок качался. Зажмурив глаза, Тим вновь посмотрел вверх, с тревогой убедился, что не ошибся, – потолок и впрямь ходуном ходит. Решившись, приподнялся, огляделся – и тут же вспомнил все.

Странные движения потолка объяснились просто: Тим лежал в подвесной койке и раскачивался в такт с кораблем. Таких же коек в матросском кубрике было примерно три десятка, но только около половины занято. С соседней поднялся седобородый Токс, нагнулся к Тиму:

– Очнулся? Ну ты и стонал, парень, я уж думал – помираешь! Это что же надо было жрать такое противное, чтобы так потом мучиться? Да еще и за свои деньги небось погулял! Тебя как звать-то?

– Тимур.

– Ну а меня – Токс! Тимур, а ты случайно не помнишь, куда Нурио пропал?

– Нет, я не могу этого знать – я даже не был с ним знаком.

– Плохо… Мне кажется, он остался валяться у стены «Трех якорей». Я держал его за плечо, не давал упасть. Потом мне захотелось отлить, и я отлил на эту стену. А потом не помню, чтобы он шел с нами. Думаю, я, развязывая штаны, его отпустил, и он там остался валяться. Ну да ладно – зато тебя взяли на его место, ты теперь его койку занимаешь. Хотя с местом я загнул – Нурио был правым передним на веслах второго вельбота, а ты, думаю, вряд ли вообще в лодку садился… учить тебя еще придется. Так ведь?

– Да, – признался Тим. – Я море до вчерашнего дня только издалека видел. И всего лишь один раз.

– Ничего, насмотришься еще, – утешил его Токс. – Сейчас тебе выпить пару глотков не помешало бы… да и мне… Да разве тут кто нальет… Пошли-ка наверх, на ветерке просвежимся. Нам скоро на вахту с тобой – нас в ночь поставили, парой.

– Токс, должен тебе признаться, я понятия не имею, что нужно делать на этой твоей вахте. Я же не моряк.

– Не забивай себе голову – все мы такими были… Научишься. Я как раз за тобой приглядывать должен – боцман велел. Поначалу трудновато будет с непривычки, но потом привыкнешь – все привыкают.

Тим, стараясь не пошатываться, пошел за матросом. На палубу поднялись по узкой лесенке, открывшейся за дверью кубрика. Жмурясь от яркого солнечного света, Тим наконец-то хорошенько рассмотрел корабль.

«Клио» размерами впечатлял: в ширину не меньше пятнадцати шагов, в длину, наверное, под сотню. Возможно, это и не самый большой корабль в мире, но все равно впечатляет. Тем более если не видел другого: на «Антросу» ведь так и не удалось попасть.

Оглядев мешанину канатов, парусов и мачт, кучу лебедок, люков, таинственное кирпичное сооружение, выдающееся из палубы по центру судна, Тим понял: ему в этом всем и за год разобраться не удастся.

Токс, пропав куда-то на пару минут, вернулся, потряхивая медной фляжкой:

– На вот, хлебни. Это холодная вода с вином – язык разлепит. Вина, честно сказать, здесь сущие крохи, ну да лучше, чем вовсе ничего. Спасибо капитану – позволил стюарду наливать это пойло всем, кто вчера перебрал. А кто вчера не перебрал? Да нет таких. Кто знает, сколько нам по морю теперь мотаться без заходов в порты, – вот и спешили напоследок залить свои цистерны впрок.

– Без заходов в порты? – насторожился Тим. – Мы можем долго не заходить в порт теперь?

– Да, Тимур, все может быть. Нам ведь заходить незачем. Мы не добыли ни единой бочки жира, китового уса в трюме тоже нет, амброй у нас тоже не пахнет. Зато у нас полным-полно сухарей и солонины, много муки и крупы, хватает и тонких эллянских макарон – их так удобно готовить в море. Есть пиво и немного тувисского красного – не сорт «империал», но матросам ведь не до изысков: было бы чем смочить горло. Для особых случаев имеется имперский бренди. Есть сушеные фрукты, изюм и лимоны – хорошее средство против цинги. Мы, Тимур, можем ходить по морю год, а то и больше. Загляни в наши трюмы – они заполнены пустыми бочками. Как наполним их, так и пойдем к первому же порту.

Тим с тоской оглядел горизонт – везде море, лишь за кормой, на востоке, желтеет полоска суши.

Проследив за его взглядом, Токс указал рукой на далекий берег:

– Это желтеют скалы вокруг Тувиса: негостеприимно это побережье – элляне выбрали там единственное место, подходящее под порт. От него надо убраться подальше в море – если сменится ветер, нас может прижать к этим камням, и капитан не медлит. Возможно, мы теперь несколько месяцев не увидим другой земли – так что, парень, смотри-смотри. Может, про запас и насмотришься.

Перед Тимом вдруг материализовался боцман, ворчливо проинформировал:

– Твой меч и лук забрал капитан – в плавании матросам оружие не положено, а то мало ли… Получишь перед сходом на берег. Да не косись на меня, как мадам на нищего клиента, – на «Клио» не воруют, получишь назад все в целости. И вообще – вы, оба! Взяли швабры – и бегом в клопиную нору. Как раз управитесь до ужина – а там и вахта ваша подоспеет.

* * *

Клопиной норой называлось маленькое корабельное помещение между носом судна и странной кирпичной постройкой, что выдавалась из палубы. Тим, спускаясь туда за Токсом, хотел было спросить о причинах, заставивших так странно назвать это сумрачное место. Но не стал – сделав вдох, сам понял причину. Здесь воняло. Сладковатый запах тронутой тленом плоти – и еще что-то непонятное, липкое, не менее неприятное. При свете фонаря разглядел пол – доски сплошь покрыты темными разводами и изуродованы ударами острейшего топорика.

– Токс, ну и воняет же тут. Откуда эта вонь?

– Да вонь въелась в эти стены – от нее можно избавиться лишь вместе с этими досками. В эту нору стаскивается жировая лента при разделке кита. Здесь она не залеживается: ее рубят и тащат в топку – это здоровенная печь, что перед люком. Вон смотри – там видишь второй люк? Вот его открывают при разделке, и оттуда как раз сюда и падает сырой жир.

– Не думал я, что работа у вас такая грязная. Мне доводилось разделывать лошадей, и коров, и диких быков – такой вони не было.

– Да и у нас не воняет – не бойся. Просто в прошлом рейсе нам не особо везло. Но уже под конец подранили хорошего кашалота. Этот поганец смог уйти, да не очень далеко – все же ему крепко досталось. Мы наткнулись на его тушу спустя несколько дней. В этом теплом море несколько дней – для туши слишком много… Ну не бросать же его было? Вот и пустили на разделку. Давай начинай и тряпку не выкручивай – просто надо пропитать пол и стены водой. Они должны всегда быть сырыми. Сырое дерево разбухает, закрываются все щели. Если этого не будет, то при разделке отсюда натечет слизи и крови в трюм, а нам этого не нужно. Кто знает, может, уже завтра нам попадется кит – нора должна быть готова к приемке его жира.

– Я в Тувисе видел склад китового жира. Воняло там здорово.

– В Тувис никто отличный жир продавать не будет. Если и продадут, то пару бочек – больше им и не надо. Мы там перегрузили свои бочки на торговый корабль, взяли взамен пустые, запаслись провизией и вновь вышли в море. Склад этот вонючий для местных рыбаков: они забивают в море дельфинов, обдирают их и сырую ворвань везут на берег – их баркасы не приспособлены для вытопки. Вот и представь, что будет с ворванью, если ее несколько дней везти по жаре в закупоренной бочке.

– Спасибо, Токс.

– За что?! – удивился моряк.

– Ты в двух словах рассказал мне много нового. Я ведь здесь новичок, для меня тут все непонятно. А теперь я как минимум понимаю смысл нашей работы.

Польщенный моряк довольно хохотнул:

– Ну так тебе, Тимур, со мной очень повезло. Я поболтать люблю – и вдвойне люблю, если при этом есть благодарные уши. Всю свою жизнь я убиваю китов и знаю теперь про них, наверное, почти все. Как и про наш промысел. Вот ты послушай…

* * *

Про китобойный промысел Токс знал все. До знакомства с этим матросом Тим знал о китах лишь то, что они живут в море, имеют исполинские размеры, вроде бы питаются какими-то микроскопическими раками. Охотятся на этих животных, расстреливая из палубного стреломета с помощью стальных гарпунов, оснащенных зарядами взрывчатки. По крайней мере, что-то такое ему в свое время рассказывал кто-то из небесных людей. И еще в детстве отец как-то раз пересказывал ему небесную книжку, в которой описывалась охота искалеченного капитана на исполинского кита-убийцу. За давностью лет из всего сюжета Тим четко помнил лишь то, что главный герой книги выжил, спасшись с помощью гроба, а одержимый жаждой мести капитан был утащен китом в морскую пучину. Вроде бы вместе с его кораблем.

Увы, даже эти скудные познания оказались недостоверными: Токс многое из них опроверг. Он умолкал лишь за миской с едой и во сне, все остальное время загружая Тима узкоспециализированной информацией. Он начал говорить в «клопиной норе». Продолжил после ужина, уже на вахте. Пытался продолжить и в кубрике, но отдыхавшие там матросы настойчиво посоветовали ему заткнуться, и Токс послушно захрапел.

Тим узнал, что мелкими организмами питаются усатые киты, являющиеся не самой завидной добычей. Промысловики ценили их более крупных собратьев – зубатых китов-кашалотов, дававших больше высококачественного жира. Эти исполины не унижались поеданием планктона – они, ныряя на огромные глубины, охотились там на спрутов: клювы и щупальца этих монстров китобои часто находили в желудках своей добычи. Видовое разнообразие китов и кашалотов было велико, и разные виды обладали разными повадками и разной ценностью. Прибыльность добычи китового жира объяснялась высокими ценами на качественное сырье и трудностями его добычи – немногие смогли ее наладить достаточно эффективно. По словам Токса, в мире было лишь две компании, сумевшие организовать это дело наилучшим образом. В отсутствие конкуренции они могли не волноваться о перспективах падения цен.

Наверняка в этом мире есть многие тысячи водных гигантов. И охотятся за ними всего полтора десятка деревянных скорлупок – они обеспечивают большую часть добычи китового жира, уса, кости и амбры. Остальное добывается главным образом из выброшенных на сушу погибших животных, да и еще иногда убивают китов, неосмотрительно подошедших к берегу: их туши оттаскивают на разделку на берег. Слушая Токса, Тим начал понимать причину такой странности – промышленная добыча китов требовала немалого опыта и организации. Даже находясь на китобойном судне и видя своими глазами все оборудование «Клио» и инструменты матросов, Тим плохо понимал, как именно происходит весь процесс, – это надо было хотя бы раз пронаблюдать. Вот и получилось, что настоящая охота пока что оставалась уделом немногих.

Пополняя голову Тима теоретическими познаниями, Токс не забывал и о практике. На вахтах он обучил юношу держать корабль на курсе, работать с компасом и находить на небе созвездие Дельфина. В перерывах между вахтами учил Тима правильно сидеть на длинной шлюпке-вельботе, ворочать веслом, укладывать в бочонки длиннющие гарпунные лини. Тим поднимал лебедкой вспомогательные малые паруса, закреплял концы хитроумными морскими узлами, ликвидируя устроенные Токсом засоры, молниеносно разбирал и собирал трюмные помпы, часами стоял на реях, привыкая к особенно жестокой на этой высоте качке.

Боцман, наблюдая за обучением «новобранца», для порядку поругивался в духе «Сколько топор ни учи – не поплывет», но на деле Токса и Тима поощрял, меньше других нагружал корабельной работой. Правда, без дела в процессе обучения они не сидели – Токс вообще физически не умел сидеть сложа руки. Если он объяснял Тиму устройство вельбота, то при этом вместе со своим новым степным приятелем натирал днище лодки жиром. Учил ставить заплатку на трюмную течь – параллельно конопатили рассохшуюся бочку.

Боцман, по сути, был единственным человеком из руководства корабля, кто действительно управлял матросами напрямую. Капитана Тим мог за целый день вблизи не увидеть – разве что этот розовощекий здоровяк вздумает определять высоту солнца на его вахте, закрепив квадрант перед носом рулевых. То же самое можно было сказать и про первого помощника капитана. Представитель китобойной компании вообще в жизнь команды не лез, и корабль его тоже не интересовал. Этот близорукий клерк днями носа не высовывал из своей каюты. Насколько Тим начал понимать, на корабле этот явно сухопутный человек выполняет функцию контролера – следит, чтобы китобои не продали добычу в чужом порту, утаив выручку от хозяев.

День за днем Тим постигал морскую науку, но при этом ни на миг не забывал о своей миссии – рвался на берег. Увы, все бочки «Клио» оставались сухими. Китобои не добыли ни одного кита – киты попросту не попадались на их пути. Судно ушло далеко к югу, стало заметно холоднее. По словам Токса, они уже вышли к отличным пастбищам китообразных, но – увы…

Отчаянный крик «Киты!!!» застал Тима за обедом. Побросав ложки на столе, матросы без заминок и комментариев кинулись наверх. Выскочив на палубу, Тим отшатнулся – капитан уже стоял здесь и орал почти в ухо:

– Поднять грот! Курс строго на юг! Приготовить вельботы!

Тим кинулся к третьему вельботу – здесь его место на охоте. Ухватил конец троса, подкинул его матросу, уже вскарабкавшемуся вверх. Тот, перекинув его через блок, спустил вниз. Тим крутанул петлю, накинул на крюк, уже приготовленный другим гребцом. Удачно – опередил народ на второй шлюпбалке на пару секунд.

– Молодец, новенький, не копаешься! – похвалил его подошедший гарпунер Уинли. – Вон они, красавцы!

Взглянув за рукой гарпунера, Тим увидел первых китов. Сперва он различил светлые фонтаны, испускаемые гигантами, лишь затем заметил мелькнувшую среди волн темную полосу китовой спины. Издалека трудно оценивать размеры, и Тима кит не впечатлил.

Гарпунер, наблюдая за китами, вдруг выругался, махнул рукой, пошел назад. Матросы разочарованно загалдели, Тим лишь выделил общее у всех слов: «Топляки!»

– Отбой! – с ноткой разочарования прокричал капитан и направился к своей каюте.

Тим, освободив вельбот от тросов, догнал Токса, уже топавшего доедать похлебку:

– Что произошло? Почему мы не стали охотится на этих китов?

– Это топляки, Тимур. Помнишь, я рассказывал тебе про китов, которые тонут? Вот это они и есть. Бесполезные твари. Жира, говорят, у них хватает, вот только нам его не взять. Убитый топляк быстро тонет; даже если успеть добуксировать его к кораблю, толку не будет: туша порвет цепи – они не удержат ее на борту. А если не порвет, то опрокинет корабль набок. Таких китов можно добывать лишь на мелководье. К гарпунному линю привязывают буек и ждут, когда туша поднимется от газов. Но под нами огромная глубина – ни один лот до дна не достанет. Нет, Тимур, охотиться на топляков здесь никак нельзя.

Тимур, скрывая разочарование, поплелся вниз за Токсом.

Бочки «Клио» и сегодня остались сухими.

* * *

Сегодня она наконец поспала. Короткого забытья, разумеется, не хватило для полноценного отдыха, но теперь хотя бы можно быть уверенной, что сегодня не потеряешь рассудок от изнеможения. Но даже эти жалкие часы сна, вырванные у ночи, ей пришлось делить с кошмарами.

Сегодня ей снился холод. Огромное море, скованное толстым льдом. Серебристые скалы того же льда будто клыками смотрят в небеса. Море подо льдом живет своей жизнью – словно дышит, отчего в ледяном поле открываются одни трещины и закрываются другие. В море есть жизнь: огромные создания снуют подо льдом, они убивают и умирают. Странная, но все же жизнь. А наверху жизни нет – лишь снег и лед и колючий ветер. Ветер несет снежинки, и те бьют по коже, как раскаленные гвозди. Бесконечное одиночество и безмолвие. Полная тишина – даже крик ее безмолвен. Ей не дают здесь кричать полноценно…

С этим криком и пришло пробуждение.

Сегодня она ночевала между корнями старого дерева, расстелив плащ на мягком мху. Лесной великан защищал ее сон, но от холода защитить не сумел – вот и подкрались кошмары. А может, и не кошмары – может, это голос пытается ей что-то показать. Так уже бывало.

Солнце уже поднялось, и она была здесь не одна. Но это ее не пугало – она не чувствовала опасности от того, кто стоял рядом. Он безобиден. А если не так, она легко с ним справится. Она уже привыкла убивать и делала это все лучше и лучше. Чтобы проследить ее путь из столичного трактира, не нужно быть следопытом – достаточно просто идти от трупа к трупу.

Пожилой, низенький крестьянин снял шапку, низко поклонился, уважительно произнес:

– Я – Итари, староста деревни Табарки. Прости, уважаемая, не знаю, как тебя называть.

Как ее сегодня зовут? Как? А не все ли равно? Ее сегодняшнее имя – пустой звук: завтра ее здесь уже не будет, и этого имени тоже не будет.

– Зовите меня Реда.

– Многих лет вам жизни в здравии, Реда. Дети пошли за ягодами, увидели вас – и сразу принесли мне весть, что в лесу магичка. Как жаль, что темнота застала вас в этой чаще, – вы совсем немного не дошли до нашей деревни. Лес этот дремуч, не стоило вам спрямлять путь – по дороге, может, и длиннее, зато гораздо удобнее.

Встав, девушка подняла плащ, отряхнула. Итари, разглядев прислоненное к дереву седло, удивленно выдохнул:

– Вы еще и седло с собой носите? Зачем?!

– Седло носит конь – я на нем сижу.

– Вы странствуете на коне? Первый раз вижу магичку с конем!

– Я… я не так давно повредила ногу, мне трудно даются долгие пешие прогулки.

– Простите, уважаемая Реда, мое неуемное любопытство. В нашу глухомань очень редко забредают такие, как вы. Я так счастлив, что просто растерялся. Вы позволите нам проявить гостеприимство?

– Да, позволю. Возьмите это седло и ведите меня в деревню.

Итари послушно ухватил седло, засеменил впереди:

– Уважаемая Реда, сейчас первым делом обед. Вкуснее сметаны, чем в Табарке, вы больше нигде не попробуете. Да и остальное у нас просто объедение! Вы, как я смотрю, гражданский маг?

– Разумеется. Или вам доводилось видеть странствующих боевых?

– Честно говоря, я и гражданских-то уже не видел четыре года. Совсем вы наши края позабросили. Мы, конечно, и без ваших много чего умеем, да вот только с семенной рожью совсем туго стало. Ну и с ячменем. Спасибо, что пшеницу на наших землях растить бессмысленно, пшеница – та вообще без магической обработки хорошего урожая не даст никогда. Мы, уважаемая, деревня маленькая, но найдем чем заплатить за вашу доброту. Очень надеюсь, что вы потратите время и поколдуете там по-своему над нашими мешками. Второй год мы уже семенное зерно в Стрычах закупаем. Там за него мало того что дерут втридорога, так еще и обмануть всегда норовят. На вид-то не понять, работали над ним маги или нет. Ведь это служба губернатора – уж они-то должны быть воплощением честности! Так нет же – последние жилы надрываем, сеем то, что купим, а в итоге на один мешок зерна получаем два мешка урожая! Вот никому в наше время верить нельзя! Черви навозные, а не люди, – последнее норовят бесплатно выгрызть! Ой, простите, уважаемая, за грубость. Случайно вырвалось!

– Постой.

– Что случилось, уважаемая Реда?

– Я умоюсь в этом ручье.

– Да зачем! Сейчас придем – я велю баньку пожарче истопить! Дочки мои вас веничками попарят с сенной трухой! У меня и березовые, и дубовые, и можжевеловые веники! Если какая хворь в вашей ноге и укрывается еще, так вмиг выйдет!

– Ручей отдельно – баня отдельно. День только начинается – думаю, успеем все.

С ногами у нее все в порядке, а вот выше… Вот уж не думала она, что передвижение на лошади будет таким болезненным. Вчера под вечер не выдержала – шла пешком.

– Эй, уважаемая Реда, а про коня-то позабыли! Где вы его оставили?

Стряхивая воду с ладоней, девушка пошла от ручья, на ходу безмятежно сообщила:

– Конь сам придет за мной в деревню, не беспокойтесь о нем. Пойдемте посмотрим на ваше зерно, баню и обед.

* * *

Руокс был десятником городской стражи Тувиса. Должность незначительная лишь на первый взгляд, но если приглядеться… Город имел тесные торговые связи с соседями и степью, а учитывая наличие порта… В базарный день население Тувиса удваивалось – и все это за счет рынка. Средоточие денег и товаров привлекало не только честных купцов и покупателей – вороватое отребье тоже хотело долю от этого великолепия. Это не входило в планы честных негоциантов: делиться с ворами им не хотелось. А куда деваться? Собственная охрана – дело спорное, надежных людей не сыскать, так что сплошь и рядом купцов обворовывают свои же наемники. Мелким торговцам даже такая сомнительная защита не по карману – не те у них обороты. Рыночная стража, по идее, должна держать все в железном кулаке, но скажите по совести – что могут сделать семеро стражников, включая Руокса? Нелегко охранять такую ораву. И вдвойне трудно, если ты усердный труженик, а ведь трудолюбивый народ в стражу не шел.

Вот и вышло как-то само собой, что стражникам приплачивали торговцы. Не заплатишь – пеняй на себя. Стража палец о палец не ударит, чтобы защитить твое имущество. Даже более того: шепнет кому надо, что телега твоя – практически бесхозное имущество. А потом – ори не ори, никто не поможет: стража как бы не заметит неладного, а соседние торговцы просто отвернутся. Связываться с ворьем себе дороже.

Поэтому должность у Руокса считается высокой. С ним даже сотник и префект на «вы» общаются. Оно и неудивительно – ведь часть денег с торгашей идет и в их карманы. Чтобы держать руку на пульсе рынка, Руоксу приходится спать с открытым глазом и настороженным ухом. У него везде свои соглядатаи. Он знает все новости еще до того, как они случились. И еще он давно нашел для себя новый способ приработка – торговать своими знаниями. Исключительно прибыльный оказался бизнес. Вот скажите, можно ли, допустим, продать один и тот же бочонок сразу двум покупателям? Это невозможно. А вот информацию – запросто: бывало, одно и то же продаешь двоим, а то и троим. И цена от этого не падает.

Сегодня у Руокса был удачный день. Он продал информацию трижды. Портовый бродяга, мечтая обобрать подвыпивших матросов, проследил за ними до корабля и подслушал слова боцмана. Увидел, что на «Клио» взяли нового матроса, и неплохо его разглядел при свете фонаря. Когда люди Руокса начали «спрашивать», он расстался с этой информацией за пару медяков.

Сперва Руокс продал ее людям Желтого Шинги. Разбойник, прячась в своей норе, занимался не только банальными грабежами – у него еще были более-менее честные виды деятельности. Как негоцианта, его до глубины души оскорбил разгром ценного имущества – борделя, и за информацию о том, куда испарился виновник, он заплатил щедро, а еще пообещал заплатить столько же, если Руокс узнает что-нибудь новенькое. Вторым покупателем был степняк с колючим взглядом. Он частенько продавал на рынке отличных лошадей и, не жадничая, скупал у Руокса информацию по самым разным вопросам и наперед заказывал вынюхивать то, что его в данный момент интересовало, даже предоплату давал на это. Ему Руокс даже постоянную скидку назначил, как ценному оптовику. Третьим клиентом был мрачный человек по имени Марук, имевший странную привычку даже в жаркий день одеваться во все черное. Человек этот появлялся в Тувисе нечасто, но если уж появлялся, то у Руокса сразу прибавлялось денег.

Только что Руокс продал информацию в четвертый раз. Это было восхитительно – воистину портовый бродяга нашел золотую жилу, инкрустированную бриллиантами! На этот раз ее купил полунищий писарь из портовой канцелярии. Интересно, откуда у этого неудачника есть деньги и зачем он их тратит таким странным способом? Зачем этой чернильной крысе нужно вынюхивать все о Маруке? Хотя, если подумать, зачем Руоксу знать лишнее? Лишнее знание хуже лишней чаши вина – от вина лишь сомлеешь, а от знания можно стать короче на голову.

Честно говоря, писарь и сам не знал, зачем заплатил Руоксу. Писарю просто нужны деньги – на жалованье семью не прокормить. Вечером он зайдет в трактир «Три якоря», выпьет за стойкой кружку пива, шепнет трактирщику несколько слов. Тот не станет дожидаться попутного судна – у него приказ: любую информацию о черном человеке Маруке передавать немедленно. Трактирщик утром пошлет голубя с запиской. Птица прилетит в укромную бухточку, где разгружаются маломерные суда контрабандистов. Одна из этих быстроходных скорлупок отвезет донесение на Север – и вскоре информация дойдет до паука, держащего лапу на многих паутинках, в том числе и на этой.

Свои глаза у Карвинса были по всему миру, и денег на их содержание он не жалел: Карвинс был достаточно богат для этого.

Пятый раз Руокс продать этот товар не смог. Потенциальные покупатели подстерегли его по пути домой, когда он, приятно разомлев от пива, шел из «Трех якорей». Вот только платить они вообще не собирались – у них даже в мыслях подобного не было. Десятнику грубо надели на голову вонючий мешок с какой-то гадостью, отчего у него после первого же вдоха ноги подкосились и язык отнялся. Новые «покупатели» деловито заволокли тело стража в какой-то мрачный подвал – и первым делом крепко прибили его гвоздями к стене. Потом ему срезали с груди несколько полосок кожи, полили раны уксусом и прижгли раскаленным прутом. Затем под ноги поставили жаровню с тлеющими углями, и по подвалу пошел дымок от сгорающей плоти. После этого Руоксу дали понюхать какого-то порошка, отчего он обрел дар речи.

Обретя дар речи, он первым делом заорал. Заорал на одной ноте – оглушительно, безнадежно. Он уже почти ничего не соображал от боли, но понимал одно: отсюда ему не выйти. Люди, которые так сурово начинают разговор, собеседников, как правило, стараются не отпускать. Орал он до тех пор, пока перед ним не появился высокий худой человек с колючими глазами. Под его взглядом Руокс вдруг почувствовал, что боль ушла. Более того, ему стало так хорошо, как никогда в жизни. Он блаженствовал. Улыбаясь, взахлеб рассказывал незнакомцу все, что знал, вспоминая даже то, о чем давно позабыл. Ему было неимоверно приятно выполнять все пожелания этого нового чудесного друга, он старался изо всех сил сделать ему приятное. Заметив, как тот морщится от дыма, тянущегося от горящих ступней, долго извинялся за свои проклятые ноги, изволившие тлеть с такой мерзкой вонью.

Выпотрошив мозг Руокса досуха, человек исчез. Молчаливые подручные сняли со стены тело, уткнули десятника лицом в жаровню. Это очередное неудобство не вывело стражника из равновесия – он продолжал счастливо улыбаться даже тогда, когда от жара лопнули его глаза. Тело уложили на глиняный пол, расчленили широким топором, в двух мешках вынесли наверх и под покровом тьмы раскидали по сточной канаве.

Принц Монк тоже был богат, но, если была возможность не платить, он этой возможности старался не упускать.

Глава 12

Губернский префект Эддихот был похож на префекта Столицы Юронуса примерно так же, как матерый волкодав на комнатную болонку. Телом будто медведь на задних лапах, руки мозолистые, с узловатыми суставами, кожа на лице обветрена, под левым глазом плохо залеченный шрам. Кабинет скромных размеров, без малейших излишеств: простейшая мебель из толстых досок, узкая щель окна, одинокий светильник сбоку от маленькой карты провинции. Единственным украшением помещения можно было признать щит, висящий на стене за спиной префекта. Но щит, честно говоря, украшением не выглядел – голая функциональность. Предмет воина без парадных излишеств.

Эддихот внимательно изучил бумагу, полученную от Сеула. Более чем внимательно. И занимался этим подозрительно долго. Там и читать-то, по сути, нечего. Всего три фразы: «Податель сего – старший дознаватель Сеул Расквис из столичной управы. Оказать ему и его людям полное содействие в расследовании его дела. На период расследования приказы господина Сеула обязательны для исполнения сотрудниками губернских префектур, сам же он подотчетен лишь королевскому наместнику». И две подписи с расшифровкой: «Граф Тори Экский, первый председатель королевского совета»; «Его высочество принц Монк, второй наследник престола Империи и главнокомандующий войсками Империи».

Наконец, когда Сеул уже было собирался задремать – благо низкое кресло к этому располагало, – префект заговорил:

– Первая подпись заставляет сожалеть о затраченных на нее дорогих чернилах. Скажите мне, господин Сеул, жив ли император? Здравствует?

– Вы и без меня прекрасно понимаете, что с ним все в порядке. Будь это не так, в стране сразу объявили бы траур.

– Да, согласен. Но я одного не пойму – если он действительно правит страной, то где же он прячется? Я понимаю, что лично к нам он вряд ли когда-нибудь пожалует, но почему его не встретишь даже на бумаге? Весь королевский совет – это ничто, сборище неудачников, если по чести. Титулованные писари, возомнившие себя богами, получив всего лишь крошечную, почти игрушечную власть. Тупорылые мыши, возомнившие, что раз они никогда не видели кота, то этот мир принадлежит им. Но даже у мыши хватило бы мозгов правильно подписаться в подобной писульке. Она подписалась бы так: «Я, паршивая мышь, которую нагуляла мать моя мышь от отца моего мыши в каком-то грязном хлеву на куче навоза. Так уж вышло, что мышь, рожденная в этом хлеву, по давней традиции получает титул графа, значит, я – мышь-граф. И, поедая крошки со стола императора, своей рукой доношу до вас его волю – внемлите воле императора». Понимаете, господин Сеул? А здесь что?! Здесь ни слова про императора! Этот индюк, прижитый папашей в кладовке от кухарки, приказывает мне от своего имени! Так получается?! Прав у него на это поменьше, чем у меня на корону Империи. Так что я сразу прямо говорю: «Пошел он вон!» Не знаю… будь император жив и здоров, вряд ли он бы допустил подобные «подписи» – в былые времена за такое спускали в подвалы Немервата, а назад поднимали уже по частям. Не хочу впадать в крамолу, но даже из нашей дыры уже заметно, что у вас там, в Столице, не все в порядке. Так что я первую подпись попросту вычеркиваю – будем считать ее пустячным недоразумением. Да не хмурьтесь вы, господин Сеул, ведь вторая подпись – это совсем другое дело. Принц Монк – это принц Монк. Странно, конечно, видеть на такой писульке его подпись по соседству с росчерком этой жирной пиявки, но, по чести говоря, если кто и способен править Империей, то это он. И как мне кажется, он уже начинает это делать. И делает, надо честно признать, весьма эффектно – даже приставка «второй наследник» ему, очевидно, не сильно мешает. Интересно, он спит когда-нибудь? Скорее всего, нет, иначе как бы он поспевал за всем сразу смотреть?

Сеул протянул руку:

– Господин Эддихот, позвольте мне забрать эту бумагу. Если вам, разумеется, она больше не нужна.

– Разумеется. Забирайте. И заодно уж просветите меня, неразумного, зачем вы сюда приперлись? Иначе мне будет трудно оказывать вам содействие. Или дело настолько тайное, что даже мне, префекту провинции, знать ничего не положено?

– Что вы! От вас – никаких тайн! Совет озабочен многочисленными жалобами на массовые исчезновения женщин в ваших краях. По просьбе пострадавших семей это дело взял под свой контроль королевский наместник и лично обратился к совету за помощью.

Эддихот понимающе ухмыльнулся:

– Понятно. Значит, мне знать не положено.

– Вы мне не верите? – уточнил Сеул.

– А вы бы поверили? Взгляните в окно – что вы видите? Вы видите не окно, а узкую амбразуру в толстой стене. Здание префектуры – это укрепленный замок, способный выдержать серьезную атаку. Скажите, у вас там, в Столице, здание управы может выдержать осаду?

– Сомневаюсь, – честно признал Сеул.

– А вот у нас, в Тионе, может. Взгляните вон туда, в угол. Там, в шкафу, хранится полный кавалерийский доспех. Он вычищен и смазан, всегда готов к бою. Во втором шкафу – два меча, кавалерийский арбалет, топор и булава. Щит мой висит на стене – вы можете его увидеть за моей спиной. В любой момент я могу облачиться для драки и спуститься вниз – в конюшне стоят наготове боевые кони. Скажите, ваш уважаемый префект так же, как и мы, всегда готов к бою?

Вспомнив амебообразного толстяка Юронуса, Сеул не сдержал саркастической усмешки. Поняв его без слов, Эддихот констатировал:

– Вот видите, господин Сеул, а мы готовы. Мы здесь давно уже выплясываем на раскаленной сковороде – ноги привыкли к жару.

– Неужели все настолько плохо?

– Нет, плохо было вчера, сегодня у меня уже нет приличных слов, чтобы описать, насколько все… гм… нехорошо. Взгляните на карту. Провинция Тарибель – крайний север Империи, она треугольным клыком вдается в Северную Нурию. Под имперский протекторат Тарибель попала двести лет назад, после Шериханского договора. По договору хабрийцы оставили захваченную ими северную часть Нурии, но мы, непонятно почему, не отошли из освобожденной части страны, а остались и дали этой области свой протекторат. Все наши беды с того времени и пошли… И даже то, что сорок лет назад Тарибель потеряла статус протектората, став полноценной провинцией, ничего уже не изменило. Нам надо было тогда, еще двести лет назад, оставить Нурию нурийцам и наглухо запечатать границу с ними. Пусть бы и дальше были заслоном между нами и Хабрией, варясь в собственном соку. Скажите мне, господин Сеул, что вам известно про нурийцев?

– Воры, – честно признал Сеул. – В Столице их хватает, и я еще ни разу не слышал, чтобы нуриец занимался честными делами. Существенное число убийств из-за них – у них дурная привычка самую пустячную проблему решать с помощью ножа или удавки. Их немного у нас, но держатся они друг за друга крепко – очень дружный народ. Если нурийца арестовать, надо быстро и под хорошей охраной доставить его в надежную камеру, иначе по дороге запросто отобьют: нурийцы – единственные из бандитов, у кого хватит наглости напасть на отряд стражи… Ну и потом уже, когда их человек надежно заперт в подвале управы, бесцеремонно стараются его выкупить. Должен признать, у них это нередко получается…

– Вот! Вы все сами понимаете! А представьте, Сеул, если нурийцев у вас там вдруг станет в сто раз больше. Каково это будет?

– Неприятно…

– Вот-вот! А мы так и живем.

– То есть даже здесь, на родной земле, нурийцы чураются честной жизни? Я, признаться, почему-то считал, что преступные наклонности присущи лишь беженцам, оторванным от родной земли после войны.

– И да, и нет. Нурийцы очень неоднородны – честных трудяг среди них достаточно. Они хорошие пастухи и садоводы. Бандитизм присущ тем кланам, что издавна занимаются скотоводством, – земледельцы более спокойны. Пока в жизнь Нурии никто не вмешивался, между ними царило какое-то равновесие. Но потом… Когда Хабрия захватила Нурию, здесь около двух лет резня шла. Хабрийцы умеют навязывать свои варварские убеждения даже тем, кто категорически не желает их разделять. В первую очередь страдали земледельцы – землю в кармане не унесешь. Пастухам полегче было – в леса и горы прятались. Оттуда, сбившись в шайки, наведывались в долины, вырезая зазевавшихся хабрийцев. Вам знакома фраза «нурийский гость»?

– Да, так называют погибших при пожаре, кого огонь на совесть изуродовал.

– Вот! Это с тех времен пошло! Если нурийская шайка ловила хабрийского жреца, она делала из него «нурийского гостя». Вы не подумайте, что они негостеприимны – это вовсе не так, но жрецов они, сами понимаете, не сказать чтобы сильно любили.

– Понимаю.

– Что-то я в дебри ушел… Короче говоря, бандитов здесь очень много. Граница… на карту гляньте – она у нас очень длинная. Проходит в основном по лесам и горам. Ни войск, ни стражи на ее даже частичное закрытие не хватает – патрулями мы только видимость порядка там создаем. Нурийцы свободно бегают через нее туда-сюда. Контрабанда. Хабрийские некроманты. Нелегальные плантации итиса в горах. Банды численностью до сотни и более нурийцев, вооружены они подчас получше стражи, а уж выучка… Первая игрушка мальчика-нурийца – кинжал. Острейший кинжал. Если порежется и начинает бояться стали, его оскопляют – и продают хабрийцам. Вот и подумайте, что за дети вырастают у этого разбойничьего народа… Чтобы взять банду из десятка нурийцев, надо посылать полсотни стражников. У меня под началом около пятисот человек, если всех боеспособных соберу. Два корпуса пограничной стражи – это две тысячи, на них я тоже могу рассчитывать. Еще здесь стоит Ликский легион – войско мирного времени, не более трех тысяч солдат, причем приказывать им я не могу, лишь просить имею право или через наместника действовать. Итого, если собрать все живое, у нас не наберется и шести тысяч боеспособных, притом все они раскиданы по провинции, и собрать их быстро не выйдет. А у нурийцев три десятка крупных банд численностью более ста головорезов в каждой. Банд численностью в полсотни – не менее пятидесяти. А если взять еще и всю мелочь, то наберется не менее семи тысяч вооруженных и обученных бандитов. И это лишь по минимальным подсчетам. Но и это еще не все! Хабрия точит ножи на Нурию. Фока считает, что Империя грубо нарушила условия Шериханского договора, и говорит это публично. По сути, он прав – после заключения мира Хабрия свою армию вывела, а вот Империя нет. В итоге южная часть Нурии – теперь имперская провинция, а северная часть – свободное государство. Он считает, что это дело надо уравновесить самым простейшим способом. Я видел его… давно… Если он что-то говорит, то не ради пустых слов. Будет война – хабрийцы полезут на Нурию. Оттуда, как и двести лет назад, в Империю хлынут беженцы. Это будет похоже на нападение Северной Нурии на Тарибель. Нам и сейчас несладко, а что уж тогда начнется, и подумать страшно. За последние четыре года я больше сотни докладных написал куда только можно. Я всем орал, что мы на грани пляшем и недалек тот час, когда сверзимся. В ответ – тишина, никого и ничего. Или нет? Или я ошибаюсь? Все же кого-то прислали проверить мои слова! Кого? Команду опытных сотрудников столичной управы! Они сейчас, наверное, вмиг оценят обстановку с преступностью и наконец донесут до императора и его совета истину! Что?! Нет?!! Они пришли не за этим?!! А зачем же?!! Это что, скажите мне, может быть важнее?!! Не может быть – они приперлись узнать, куда у нас тут бабы пропадают!!! Сеул, вы спросили, верю ли я вам? Вам, надеюсь, понятен мой ответ?

– Я вас понял, – холодно ответил Сеул. – Извините, что разочаровал вас, но мы прибыли именно за этим. Приказ я получил на самом высоком уровне.

– Понимаю. И желаю вам больших успехов в вашем «нелегком» расследовании.

Сеул, желая закончить тягостный разговор на продуктивной ноте, попытался перевести его в другое русло:

– Здесь действительно пропадает много женщин или это преувеличение?

– Действительно, – кивнул префект. – А еще здесь пропадают мужчины. Тоже часто. Вот у меня на днях пропало сразу четверо стражников. Патруль, объезжавший приграничную дорогу. Может быть, вы и их заодно уж поищете?

– Если мне что-нибудь удастся о них узнать, я немедленно дам вам знать, – уклончиво ответил Сеул.

– Ну тогда не смею вас больше задерживать – еще раз желаю вам удачи в вашем нелегком деле. Найдите этих женщин – это спасет нашу несчастную провинцию от всех ее бед.

Из кабинета префекта Сеул вышел будто оплеванный. Даже подавил невольное желание утереться. Ненавидел он подобные моменты. Да, у префекта масса проблем, но Сеул тут при чем? Он не виноват в том, что его прислали сюда не для помощи префекту. Да и кто знает, во что выльется это расследование, – почему-то Сеул был уверен, что это дело станет самым ярким событием в его жизни. Он не знал, почему так решил, но сомнений в этом не испытывал.

Честно пересказав Дербитто весь разговор с префектом, Сеул закончил уже по-деловому:

– Давай зароемся в архив – надо вникнуть в обстановку для начала. Заодно там же соберем все дела о пропавших женщинах, чтобы местные были уверены, что мы заняты именно ими.

– А что мы будем искать в архиве?

– Не знаю, Дербитто. Как минимум просто войдем в курс дела – поймем, что творится в провинции. Слова префекта – это хорошо, но вот полистать текущие бумаги за несколько лет – это совсем другое.

– Тарибель – немаленькая провинция, бумаг в префектуре должно накапливаться прилично. Надеюсь, мы не за двести лет будем все смотреть? Это ж нереально много.

– Если потребуется, будем смотреть за двести лет – нам все равно надо дождаться Бигля и Пулио.

* * *

Карвинса взяли прямо во дворце.

Еще минуту назад он подвел баланс, позволил себе расслабиться, удовлетворенно улыбнулся. Его оптимистичные расчеты более чем подтвердились – прибыль превысила максимально ожидаемую на целых четыре процента. Пустяк? Но в империи Карвинса один процент за такой период – это уже состояние: вполне достаточно для средней руки графа. Четыре процента – это уже граф, потихонечку мечтающий о герцогском титуле… На эти деньги можно, пожалуй, снарядить новенький китобойный корабль – уж больно прибыльным оказался этот рискованный вид бизнеса. Для кого и рискованный, но не для Карвинса: тот лично озаботился тем, чтобы его китобои взяли на вооружение самые передовые технологии. Не пожалел денег и на работников: основа его команд – это профессионалы. То, что для нищих промысловиков подвиг, для этих морских волков – рутина. Карвинс никогда не видел ни своих кораблей, ни этих людей; жир китовый наблюдал лишь в свечах и светильниках, амбру – в душистых притираниях, а китовый ус – в корсетах тупоголовых придворных дам. Ему не надо было этого видеть – пусть за всем следят глаза его людей. Умение найти для человека место, максимально раскрывающее его возможности, вознесло Карвинса на вершину его могущества. Его люди не просто работники: они – его руки и глаза, а уж эти органы у него с детства умеют находить выгоду там, где никто ее даже не заметит. Не будь этого, так и пребывал бы на задворках имперской жизни, пытаясь выдоить жалкие медяки из почти разоренных поместий предков.

По такому поводу не грех выпить коньячку. Хороший южный коньяк с приморских виноградников эллян. Имперский бренди в сравнении с этим нектаром – просто протухшая моча вонючих клопов: пить ее можно лишь из соображений патриотизма, но никак не ради удовольствия. Карвинс не стал звать слугу – лично наполнил пузатый низкий бокал, поднес к носу, с наслаждением оценил аромат.

В этот момент его и взяли.

Дверь с грохотом распахнулась, в кабинет ворвалось четверо дворцовых стражников. Все в боевом облачении, забрала опущены, доспехи затянуты, за спинами четверку страхует боевой маг в форменном фиолетовом плаще.

Плохо дело.

Миг – и Карвинса грубо уткнули лицом в стол. В нос ударил густой аромат пролитого коньяка (девять серебряных китонов за бутылку по оптовым ценам), жалобно зазвенела упавшая статуэтка работы Нуэмо, изображающая обнаженного мальчика, бросающего дротик (меньше тысячи китонов не стоит даже собачье дерьмо, если к нему прикасались руки Нуэмо). Карвинс вскрикнул от боли в заломленных руках, в воротник впилась грубая лапа, потянула за собой с такой силой, что затрещала ткань (за камзол уплачено портному шестьдесят пять китонов, на ткань ушло примерно двадцать семь с половиной, драгоценный бисер на рукавах и груди – еще семьдесят четыре китона).

Очень плохо дело.

Личная стража Карвинса стояла на входе. Отборные головорезы выглядели неважно – глаза почти закрыты, челюсти отвисли, из уголков ртов стекают струйки слюны. Рядом с ними невозмутимо замерли еще два мага, полностью контролируя его солдат.

Совсем плохо дело.

Карвинса проволокли по коридору, втащили в потайную дверь. Об ее существовании он даже не догадывался, что неудивительно: в этом замшелом дворце их, наверное, больше, чем обычных. По спиральной лестнице его доставили в мрачное подземелье, освещаемое скудным светом цветков Ноха в стенах. Карвинса подняли на миниатюрный эшафот, надели на шею пеньковую петлю, свисавшую с массивной балки потолочного перекрытия. Грубые лапы с треском стянули до колен его штаны (в сумме сто двадцать восемь китонов). Почувствовав, как холодный металл коснулся кожи, Карвинс душераздирающе заорал – стальные клещи, готовясь сомкнуться, зловеще обхватили его гениталии (практически бесценная вещь).

Это уже не плохо дело – это полная задница!!!

Принц Монк, появившись на пороге застенка, с деланым радушием поприветствовал бедолагу:

– Карвинс! Как приятно, что ты решил нас сегодня посетить!

Если бы коты умели разговаривать, именно таким голосом они обращались бы к пойманным мышкам.

Несмотря на колоссальные неудобства своего положения, Карвинс сумел ответить достойно – голос его почти не дрожал, лишь зубы предательски лязгали:

– И я очень рад встрече с вами, ваше высочество. Хотя, должен признаться, я надеялся на более теплый прием.

– Ах, друг мой Карвинс, простите меня великодушно – позабыл я предупредить палача, чтобы клещи накалил хорошенечко. Судя по чечетке, выбиваемой вашими зубами, прикосновения холодного металла к вашим чреслам явно ведут дело к простуде.

Меньше всего Карвинса сейчас волновала перспектива простудиться. Испуганно косясь на палача (как бы у этого мерзавца лапы на ручках клещей не дрогнули), он проблеял:

– Ваше высочество, может быть, побеседуем в менее напряженной обстановке? Ни к чему нам все это – если между нами возникло какое-то недопонимание, то случилось это вовсе не по моему злому умыслу. Уверен – мы легко разрешим любые затруднения. Мы же с вами неглупые люди, между нами бывало всякое – право, не стоит так волноваться из-за какого-то пустяка или вовсе навета вражеского.

– Пустяк?! Навет?! – взорвался принц. – А скажи-ка мне, друг мой Карвинс, ты выяснил, о чем я просил? Узнал что-нибудь о том человеке, убитом в трактире?

– Разумеется, принц! Я ведь лично вашему секретарю передавал записку с информацией по этому человеку. Там, кстати, интересные зацепки были…

– Зацепки?! Ты называешь это зацепками?! Целая шайка, неизвестно откуда взявшись, не жалея сил и денег, сует свой нос в самые заповедные уголки Империи, и не только Империи – на них можно наткнуться по всему миру! И как я понимаю, этот детина был как раз одним из них. И еще у меня есть крепкое подозрение, что это все идет от зайцев. Кстати, убитый с парочкой ушастых как раз в трактире и должен был встречаться, судя по всему. Так что под моими подозрениями есть основания. Что-то они гадкое творят, вот только еще не знаю что… И еще я подозреваю, что ты в этой гадости замаран по самые уши, и под этим нехорошим подозрением у меня тоже есть веское основание!

– Ваше высочество! Ну что вы! Я всецело предан вам телом и душой! Вы же знаете! Ни разу еще я и шагу лишнего не сделал без вашего соизволения! Это все наветы врагов!

– Наветы? – сбавив тон, зловеще уточнил принц. – Скажи-ка мне, Карвинс, ты на землях Эгоны ничего интересного в последнее время не замечал?

– Ваше высочество, ничего достойного, требующего лично вашего внимания, там не замечал. Клянусь! Я слежу за Эгоной, вы же знаете, какая змея там притаилась, – за кочевниками нужен глаз да глаз, силища у них такая, что без присмотра никак нельзя их оставлять. Если вам интересно знать, то я прибрал к рукам сеть из агентов Имперской Тайной Канцелярии и своих несколько там приобрел, причем они не на побережье, а в глубине материка, в сердце степи. Не переживайте – кочевники и шагу не смогут сделать без нашего ведома.

– Да ты что! Я разве спрашивал тебя о кочевниках? Известно ли тебе, что у убитого в трактире были братья-близнецы? Причем одеваются они так же, как и покойный их братец?

– Ну… доподлинно неизвестно, но я знаю, что в этой тайной организации все одеваются в черное, и также отмечено немало близнецов или похожих членов…

– Карвинс, вместо головы у тебя член! О боги! За что мне приходится иметь дело с подобным мусором человеческим! Ты способен думать о чем-нибудь, кроме денег и мальчишеских задниц?! Не делай вид, что ты дурак! Ты умен, Карвинс, и все понимаешь. И прекрасно понимаешь, что я тебя за яйца сейчас держу вот этими самыми щипцами. Что меня удерживает от приказа их тебе отхватить? Да ничего, если не считать такой малости, как желание услышать от тебя правду без лишней крови. Правду мне хочется услышать!

– Но, ваше высочество, я – сама искренность! Да скажите же, в чем меня заподозрили! Ума не приложу – ведь я был с вами всегда абсолютно честен!

Принц, внезапно успокоившись, шагнул к стене, присел в высокое деревянное кресло, добродушно заметил:

– Извини, Карвинс, кресло здесь одно, и сесть тебе не предлагаю.

Палач, стоявший все это время не шелохнувшись, с завистью покосился в сторону Монка, но при этом щипцы на гениталиях Карвинса даже не дрогнули.

– Значит, ты хочешь узнать, в чем же тебя подозревают. Ну что же, друг мой Карвинс, я тебе это поведаю. У тебя два прегрешения – целых два. Начну с первого – граф Боккорский обвиняет тебя в совращении своего среднего сына.

– Боги! – взвыл Карвинс. – И из-за этого захудалого графишки я стою тут с петлей на шее и клещами на яйцах?! Ваше высочество, все задницы рода Боккоров не стоят и одного моего яйца!

– Может быть, и так, – согласился Монк. – Но род Боккоров настолько древний, что их герб впору мхом обклеивать. Сын его, опять же, в пажах здесь отирается. А пажи – это инкубатор офицеров с блестящей карьерой. А тут такой конфуз…

– Да эти пажи попросту живой вертеп! Никого я не совращал! Они там и без меня совращенные все! Знали бы вы, насколько гнусна их церемония посвящения в пажи! Я говорю не об официальном посвящении, а о том, что там потом происходит под покровом ночи! Гнусность происходящего…

– Карвинс! Заткнись!

– Уже заткнулся, ваше высочество!

– Мне, честно говоря, плевать на этого пажа и его задницу. Но вот второе твое прегрешение… Карвинс, известно ли тебе, что эта самая тайная организация, работающая, как мы понимаем, на зайцев, поставила на уши всю Эгону из-за какого-то степняка? Известно ли тебе, что каждый бродяга Эгоны сейчас роет землю носом в его поисках? Не просто так роет – им обещано неслыханное вознаграждение! Ну?

– Да, ваше высочество. Эти новости привез один из моих кораблей. Более того, я узнал, что этот юноша – внук того самого Ришака Тчи из Ликадов, одного из вождей степняков. Он правит войском накхов, а накхи – это одно из крупнейших объединений кочевых родов. Сожалею, но мы не знаем, зачем им понадобился этот молодой человек, однако заверяю вас – мы приложим все силы, чтобы это узнать, и постараемся найти его первыми. И, кроме того, я ничего не скрывал: все это вы и без меня знаете – доклады к вам шли по мере поступления сведений.

Монк презрительно хохотнул, выказывая свое отношение к словам Карвинса. Тот, замолчав, недоуменно уставился на принца:

– Но, ваше высочество! Я говорю чистую правду! Сведения получены от надежных людей!

– Карвинс, эти сведения уже изрядно заплесневели от давности срока. Да и не в этом дело. Вот ты говоришь, что я все узнавал от тебя первым. Если так, то скажи мне: как могло получиться, что разыскиваемый зайцами юноша покинул Эгону на твоем корабле, а я об этом узнал самым последним? Причем не от тебя узнал.

Обескураженный Карвинс захлопал глазами, недоуменно произнес:

– Ваше высочество, я не знаю, как это могло получиться. Я впервые слышу об этом. Может, это всего лишь досадное недоразумение – ошибка?

– Не ошибка, Карвинс, не ошибка. Искомый молодой человек покинул порт Тувиса на твоем китобое «Клио». И я почему-то узнаю об этом не от тебя. Это похоже на предательство, и…

В дверях показался маг, замер на пороге, выжидающе уставился на Монка. Тот вопросительно поднял брови. Маг молча проскользнул к принцу, протянул ему распечатанный желтый пакетик голубиной почты.

Принц, мельком изучив бумагу из пакета, повернулся к палачу, воздел указательный палец к потолку, кивнул. Палач тут же отложил клещи на железный столик, сноровисто снял с шеи жертвы петлю, вслед за магом исчез за дверью.

Карвинс, чувствуя ни с чем не сравнимое облегчение, осторожно пригнулся, подтянул штаны, настороженно-вопросительно уставился на принца.

– Садитесь, друг мой, – щедро произнес владыка.

Кресло в застенке было одно, но любое слово принца – это приказ: Карвинс уселся прямо на эшафот.

– Карвинс, скажите мне, каким образом вам доставляют донесения из Эгоны?

– Ваше высочество, обычно их привозят мои корабли. В первом же порту, где есть мои конторы, их отправляют далее ко мне голубиной почтой. Дело в том, что голубям не под силу пересекать проливы, вот и приходится прибегать к такому неудобному способу.

– Да уж, Карвинс… старомоден ты. Вот у меня все иначе: маги работают над донесениями. Новости из Эгоны я могу получить за несколько минут, а тебе на это потребуются дни или недели.

– Ваше высочество, я уважаю вашу тесную дружбу с магами, но сам так и не привык им безраздельно доверять. Вы уж извините – мне спокойнее по старинке.

– Карвинс, твои методы работы меня умиляют! Странно даже, что ты до сих пор еще жив. Твоя голова побывала в петле лишь потому, что донесение об этом юноше добиралось слишком долго. Я узнал об этом сразу и несколько дней ждал, когда же ты соизволишь мне об этом доложить. Твое молчание укрепило самые нехорошие мои подозрения.

– Ваше высочество! Я всецело вам предан! Не сомневайтесь во мне! Прошу вас – в следующий раз не спешите с подобными выводами!

– Пустое, Карвинс. – Принц небрежно отмахнулся. – Смешно вышло – будет тебе теперь что вспомнить. Да и заодно тебе напомнили, кто есть кто и чья рука держит тебя за нежные места. Ладно, давай теперь о деле. Когда мы сможем пообщаться с этим степным пареньком? Мне очень интересно знать, чем же он так ценен для зайцев, раз из-за него поднялся такой переполох.

– Ваше высочество, я весь в неведении. Нельзя ли мне ознакомиться с донесением? Иначе мне будет трудно ответить на ваши вопросы.

– Конечно, мой друг! Возьмите – это ведь ваша бумага, заберите ее себе.

Карвинс, ознакомившись с содержанием донесения, нервно поежился. Принц, заметив это, насторожился:

– Что-то не так?

– Да, ваше высочество. У нас возникло досадное затруднение – я понятия не имею, когда мы сможем доставить вам этого юношу. Капитан «Клио» взял его как матроса и никакого приказа доставить его в Империю, конечно, не получал. То, что он попал на мой корабль, простое совпадение.

– Вот как? Ну да это не смертельно. Предупредите свои конторы, чтобы караулили «Клио» во всех портах. Как только судно появится – парень будет наш.

– Боюсь вас разочаровывать, но ждать, возможно, придется очень долго. Китобойное судно может уйти на год и более. Запасов они берут много, и, пока не заполнят трюм добычей, в порт им возвращаться не резон.

– Проклятье! Я так понимаю, связаться с капитаном в плавании невозможно?

– Да, ваше высочество, магов китобои не используют.

– Маршрут судна известен?

– Маршрута, как такового, у них нет – они просто выходят в районы, богатые китами, и бороздят их во всех направлениях в поиске добычи. Если я не ошибаюсь, «Клио» должен уйти южнее Эгоны, может, даже спустится до самых льдов. Эта область богата китами, и оттуда удобно уходить назад – там есть отличное течение, идущее строго на север. На нем они любят охотиться – и на нем же возвращаются к имперским берегам.

– Год мы ждать не можем. У меня плохие предчувствия… Нам этот парень нужен сейчас – раз он так ценен чем-то для зайцев, то как минимум нельзя допустить, чтобы он попал в их лапы.

– Ваше высочество, я немедленно распоряжусь, чтобы «Клио» караулили во всех портах. И каждое мое судно при встрече с «Клио» передаст капитану приказ возвращаться в имперский порт.

– Хорошо, Карвинс, так и сделай. Я тоже приму свои меры – пошлю туда «Эристар».

– Новый дракононосец?! Тот самый?! Новейшей конструкции?!

– А что, разве есть какой-нибудь другой «Эристар»?

– Ну… вроде был.

– Это был тезка – нынешнего назвали в его честь. Учите историю, Карвинс: старый «Эристар» не был дракононосцем – это был двухпалубный бомбардирский корабль, если не ошибаюсь, восемь бортовых баллист. Сгорел в Стокском сражении после атаки брандерами[2]. Прославился тем, что, уже объятый пламенем, протаранил флагман адажей. Вот только мало кто знает, что подвига, как такового, не было – команда покинула «Эристар» сразу после столкновения с первым брандером, и судно шло, никем не управляемое. Ветер тогда сыграл с адажами злую шутку. Но так как ветер признавать героем никто не станет, награда досталась капитану «Эристара». Этот трусоватый маркиз сумел тогда выбраться живым, а вот его команде повезло меньше – тех, кому не хватило места в шлюпках, сожрали акулы. Их в проливе полно, а от запаха крови эти твари свирепеют. Вот так и родилась легенда о героическом огненном таране. Понял, Карвинс?

– Да, ваше высочество, спасибо за экскурс в историю. Надеюсь, новый «Эристар» не повторит печальной судьбы старого.

– Драконы могут далеко уходить от корабля – с их помощью можно прочесывать огромные площади. Будем надеяться, что «Эристар» найдет «Клио». А если «Клио» зайдет в порт раньше, то не дай тебе боги прохлопать внука Ришака – на этот случай клещи будут уже раскаленными!

Глава 13

После завтрака боцман загнал Тима дежурить на грот-мачту. В последние дни он соизволил по достоинству оценить орлиное зрение степняка и намертво закрепил за ним самую высокую наблюдательную точку «Клио». Надо сказать, Тим этой работе был не рад – она лишь на первый взгляд кажется легкой. Несколько часов приходится стоять ногами на верхней рее, держась за фалы, по которым поднимают сигнальные флаги. Качка, едва ощущающаяся на палубе, здесь свирепствует вовсю – окончание мачты гуляет от правого борта к левому, в конце траектории под ногами уже при среднем волнении виднеется море. Даже ко всему привычный желудок кочевника иной раз начинал возмущаться.

При слабом волнении подкрадывается другое неудобство – наваливается дремота. Неудивительно – будто в колыбели покачивает. Если при этом работать – сонливость не одолеет, а вот если не шевелясь стоять, как на этом посту… Три дня назад с мачты сверзился матрос – банально задремал, и руки разжали фал. Спасло то, что в полете рухнул на раздутый парус, – это снизило скорость. Отделался поломанной рукой. Повезло – обычно после такого приключения матроса зашивают в подвесную койку и, привязав для тяжести булыжник из корабельного балласта, без долгих церемоний хоронят за бортом.

Сегодня хоть погода не капризничает – море спокойное, чуть ли не штиль. Паруса обмякли, лениво колышутся, ловя слабый ветерок. В чистейшей воде видно, как параллельно кильватерной струе за «Клио» скользят серые силуэты акул. С высоты также отлично видно, как за наживкой на крючках удочек кидаются вытянутые рыбешки, – три-четыре матроса днями сидели на корме, пополняя рацион команды свежими дарами моря.

Солнце на совесть нагрело спину Тима – под парусиновой курткой заметно активизировались проклятые вши. Устав с ними бороться, разделся до пояса, отогнув шест флагштока, закрепил одежду за ним, чтобы не сдуло. Да когда же уже можно будет нормально помыться и постираться? Токс уверял, что, как только добудут первого кита, топлива на корабле станет достаточно для бани или для стирки в печи, где вытапливается жир из ворвани. Топить тогда будут огарками китовой плоти, остающимися после вытопки. А до этой поры уголь и дрова идут лишь для камбуза – купаться можно только забортной водой, а она далеко не горячая. Матросы выстаивают ее в бочках на палубе, но там она нагревается недостаточно для полноценной стирки или бани.

Отвлекшись на одежду, Тим некоторое время не следил за горизонтом, а когда поднял глаза, увидел китов. Не доверяя зрению – солнечные блики на воде могли сыграть с ним плохую шутку, – зажмурился, взглянул еще раз. Ошибки нет – это они.

– Киты! Впереди по левому борту киты!

Снизу боцман без малейших ругательств – что очень удивительно – уточнил:

– Сколько их?

– Я вижу двух! Нет, вон третий всплыл, фонтан пускает!

– Гарпун ему в задницу! Эй, дамочки мои, все по местам! Нокси, цепляй давай лебедку! Да шевелись ты, не копошись, как горбун беременный, а то так и останутся наши бочки сухими! Где Шикар, почему линевка закрыта?! Где он?! Понос?! В голове у него понос! Неужто он решил, что если дно отвалилось, то можно вообще жить в гальюне?![3] Я ему чоп в пробоину забью на будущее! Тимур, а ты что там висишь – гвоздями за яйца приколочен?! Почему еще не спустился?!

– Я слежу за китами!

– Ну надо же! Он следит за китами! Извините меня, ваше королевское величество, что отвлекаю вас от вашего архиважного занятия, но не могли бы вы соизволить сменить на время род своих занятий?! Якорь тебе в задницу – бегом вниз!!! Твое место на весле! Китов уже даже слепой с палубы разглядит, нам такой дурак, как ты, на мачте больше не нужен!

Не став добираться к вантам, Тим слетел вниз прямиком по фалу. Только на палубе вспомнил, что одежда осталась наверху. Лезть за ней не стал – это вызовет у боцмана очередной поток обидного красноречия. Скатился в кубрик, схватил там задубелую от грязи рубаху – ее он использовал лишь на самые грязные работы. Сойдет и такая.

Наверху подбежал к люку линевки – палубной кладовке, в которой хранили бочонки с уложенными особым образом гарпунными линями. Помог загрузить пару бочонков на корму вельбота, занял место на своей банке – за вторым веслом по правому борту. Токс забрался последним, уложил на дно свой личный трокель – специфический инструмент китобоя. Больше всего трокель похож на копье, у которого вместо обычного наконечника странная стамеска шириной в две ладони, отточенная до бритвенной остроты. Незаменимая вещь как при охоте на кита, так и при разделке его туши.

Токс с кормы протянул к носу конец линя, провел его изгибы меж гребцов, уложил на подставки оба своих гарпуна, уселся на крошечную банку гарпунера, зычно отрапортовал:

– Вельбот готов!

Заскрипели лебедки, натянулись тросы на блоках – вельбот завис над водой, пошел вниз. По днищу прогудела волна, лодка закачалась, гребцы поспешно освободили обвисшие концы. Тим уперся веслом в борт корабля, моряки дружно оттолкнулись, сели на банки.

– Ну начали! – скомандовал Токс. – Эх, ребята, с погодкой нам сегодня повезло, теперь бы повезло еще с добычей! Тимур, телом больше работай, падай на спину, как я показывал!

Тим до этого дня тренировался с веслом лишь на палубе, гребя им по воздуху, и не сразу приноровился к непривычному сопротивлению водной толщи. Но, приловчившись, пошел наравне со всеми, работая четко и в унисон с остальными гребцами. Токс, поглядывая то на китов, то назад, поймав взгляд Тима, одобрительно подмигнул. Тим улыбнулся – ему была важна эта сдержанная похвала товарища. Токс был одним из лучших матросов команды, и получить от него признание даже крошечных заслуг весьма приятно.

«Клио» быстро остался далеко за кормой – при почти полном безветрии ему за охотниками не угнаться. Но вельбот Тима не остался в одиночестве – слева и справа от него шли еще три. Весла соседних лодок едва не касались друг друга, дружные выдохи двадцати четырех гребцов разбавлялись азартными выкриками четверки гарпунеров. Не упуская ни одного их слова, Тим узнал, что в стае четыре кита-кашалота – один огромный самец, две самки и совсем юный китенок. Подобная стайка вызвала у гарпунеров удивление – столь старые самцы ходят или в одиночестве, или в сопровождении гарема из десятка самок, а то и более. Две – явно маловато. Обсуждение малочисленности стаи имело практическое значение – можно было ожидать, что неподалеку находятся еще несколько самок или даже огромная стая, от которой откалываются подобные группки, чтобы покормиться чуть в стороне. Если это так, то китобои будут обеспечены добычей.

В очередной раз заваливаясь с веслом на спину, Тим услышал впереди странный, фыркающий сочный звук – будто в ямку, заполненную водой, кол вбили. Выпрямляясь, взглянул вперед и чуть не сбился с ритма – он увидел кашалотов так близко, что сердце дрогнуло. Только сейчас начал понимать, насколько же они огромны: издалека это разглядеть было трудновато. Вельботы, подойдя к стае, начали расходиться веером, каждый за своей целью. Лишь лодки Токса и Ларита пошли к старому самцу вместе. Это самая ценная добыча – за такой горой жира идут самые опытные гарпунеры, а у двух вельботов шансов ровно в два раза больше, чем у одного.

Изгиб линя возле Тима чуть дернулся – Токс прицепил конец к гарпуну. Гребцы, и без того боявшиеся нос почесать лишний раз, превратились в механические статуи – ни одного лишнего движения. В тесноте вельбота и при весьма причудливой укладке линя любой шаг в сторону может грозить отправкой за борт или на дно морское. Немало гребцов, запутавшись в пеньковых петлях, уходили в пучину за своей загарпуненной добычей.

– Готовьтесь, ребята, – нервно прохрипел Токс.

В этот же момент перед вельботом взметнулся исполинский черный хвост и, подняв тучу брызг, скрылся под водой. На лодку обрушился целый водопад – Тим в один миг вымок чуть ли не до нитки. Токс выругался и прокомментировал случившееся:

– Нырнул, гад! Сбавьте ход – кто знает, где он покажется теперь!

Гребцы замерли, сжимая весла наготове. Пользуясь благоприятным моментом, Тим осторожно огляделся. Два вельбота, отправившиеся за самками, все еще не подошли к своей добыче на расстояние броска гарпуна. Киты не проявляли беспокойства – продолжали двигаться с той же скоростью и в том же направлении. Время от времени они ныряли, но, видимо, неглубоко – быстро появлялись на поверхности. Однако даже такое мирное поведение гигантов заставляло китобоев попотеть на веслах, да и выныривали кашалоты в непредсказуемых местах, заставляя вельботы ломать курс.

Вельбот Ларита замер в сорока шагах левее, именно за ним из пучины вынырнул самец. Из воды вынеслась голова животного, в воздух с тем же фыркающим звуком ушел фонтан пара и брызг. Ларит, поднявшись на носу вельбота, гибко развернулся в пояснице, занес гарпун над головой, упруго выпрямляясь, метнул свое орудие. Многоопытный Токс отдал команду еще до того, как сталь коснулась кожи кашалота:

– Налегли, ребятки! Ходу вперед!

Тим услышал, как где-то по левому борту возмущенно зашумела вода – будто пятьсот прачек одновременно начали полоскать белье под водопадом. Миг – и вельбот Ларита оказался вдруг впереди: узкая шлюпка не шла, а летела по морю, смешно подскакивая на волнах. Перед нею, увлекая ее за собой на струне натянутого линя, поднимая исполинской головой пенные буруны, несся загарпуненный кашалот.

– Трави линь! – заорал Токс, сложив ладони рупором.

Но даже неопытный Тим уже понял, что случилось: гарпунный линь за что-то зацепился или, может, узлом выскочил из укладки бочонка, заклинившись под выпускной скобой. Между вельботом и китом сейчас около тридцати метров линя, хотя должно быть не меньше сотни. Лишь при такой протяженности линь способен, амортизируя, гасить рывки раненого животного. Тридцать метров – слишком мало: гигант может сорваться в любую секунду, не дав себя измотать. А если надумает нырнуть – придется сразу резать линь, иначе утащит в пучину.

Как бы подслушав мысли Тима, кит вдруг рванул вправо, наперерез вельботу Токса. Гарпунер, довольно ухнув, привстал, потянулся к своему орудию. В следующий момент произошло слишком много событий, причем почти одновременно: испуганный кит – чересчур быстрое существо, чтобы растягивать подобные сцены.

Короткая пуповина, связывающая лодку Ларита с китом, натянулась до отказа, дернула нос вельбота вправо. Слишком быстро, чтобы успеть повернуть, – шлюпка опрокинулась на борт, матросы посыпались в воду, дуга выпускной скобы отлетела с отрывистым хлопком, выпустив в сторону второго вельбота настоящий снаряд – пеньковый шар спутанного линя, обвивший полуторапальцевый прут скобы. Этот «снаряд», будто мечтая выполнить любимую угрозу боцмана, ударил согнувшегося Токса прямиком под копчик. Изрыгнув неприличное слово, Токс, так и не успев взяться за гарпун, пулей улетел за борт. Миг – и его отплевывающаяся голова показалась меж волн, по ушам гребцов ударил истошный крик:

– Тимур! Вали его!

Да, Тим не был опытным моряком. Но что касается оружия, то тут в команде «Клио» равных ему было, мягко говоря, немного. Токс, разминаясь с гарпуном на мишени, не раз давал своему молодому товарищу проверить себя на этом орудии и всегда оставался в восторге от меткости степняка и силы его броска. То, что он вспомнил об этом в такой критический момент, лишний раз доказывало профессионализм старого гарпунщика.

Тим не потратил ни мгновения зря. Вставая, потянул весло за собой, вытащил его вместе с уключиной, отбросил за борт – лишившись гребца, оно может стать помехой в самом начале, подцепив петлю линя. Ловко переступив через банки передней пары гребцов, встал на место Токса, подхватил уже готовый гарпун, выпрямился.

Кашалот был уже перед вельботом так близко, что Тим мог разглядеть каждую складочку на его морщинистой коже. Непроизвольно выбрав точку, где сбегались эти складочки, чуть выше и левее грудного плавника, Тим со всей силы запустил туда гарпун. Составная острога, оснащенная лезвиями такой остроты, что ими можно было бриться, ушла в тушу гиганта до самого древка. В следующий миг вельбот взбесился.

Тим плюхнулся на банку переднего гребца, чудом не повторив полета Токса. По уху хлестнуло сухой пенькой – линь с визгом уходил под скобу. Тим, пытаясь замедлить его убегание, неосторожно навалился голыми руками. Шершавая пенька огнем прошлась по ладоням, начисто снесла кожу. Проклятье – перчатки улетели вместе с Токсом! Увидев, что от доски под скобой уже потянулся дымок, стягивая рубаху, требовательно заорал:

– Смачивайте линь!

Хлопнул одеждой по волне, быстро скрутил в жгут, перехватил через линь, навалился к правому борту, всем телом увлекая снасть за собой, перегибая ее за дугу выпускной скобы. Сила трения – великая вещь: вельбот резко клюнул носом, быстро пошел вперед, линь замедлил свое убегание. Теперь кит сам тащил за собой своих убийц.

Гребцы побросали весла, ухватились за борта – вельбот летел по морю, будто камень из пращи, раскачиваясь при этом немилосердно. Того и гляди, опрокинется. Тим, на глаз оценив расстояние до кашалота как приличное, на всякий случай уточнил:

– Сколько линя еще в бочонке?

Гребец на корме осторожно развернулся, заглянул в правый бочонок:

– Больше половины ушло – дно уже проглядывает.

– Хорошо. Держитесь, ребята. За Токса не переживайте – его поднимет вельбот Ларита. Они рядом с ним. И их вельбот цел, только скобу оторвало.

– Да за Токса чего волноваться – его проспиртованное мясо ни одна акула жрать не станет, – с потугой на юмор крикнули от кормы.

Гребцы нервно хохотнули, демонстрируя проявлением юмора равнодушие к опасности.

В этот момент кит нырнул. Тим, завидев его вздымающийся хвост, сразу начал размышлять над мучительной дилеммой – что же теперь делать? Линя осталось немного, если кашалот вытравит его весь, то вариантов два: или рубить, чтобы лодку не утянуло в бездну, или успеть срастить первый линь с линем во втором бочонке. В последнем случае у вельбота Тима больше не останется козыря в виде второго гарпуна – без линя гарпун бесполезен. Охоту придется прекращать.

Спиной Тим ощущал взгляды пятерых гребцов. Он был самым молодым, но закон вельбота прост – кто бросает гарпун, тот и командует. «Стратегические решения» моряки оставляли за Тимом.

Решено.

– Арикс, хватай второй конец. Сращивай. Когда останутся последние витки, я вытолкну линь из скобы, а то узлом может зацепиться.

Матрос, молниеносно выполнив свою задачу, тут же крикнул:

– Тимур! Пора!

Тим рукояткой второго гарпуна отжал ускользающий линь от носа, выведя его за скобу. Вовремя – по дереву хлестко ударил узел. Шестерка китобоев, затаив дыхание, молча наблюдала за тем, как, шелестя, уходит в бездну тонкий пеньковый трос.

Арикс, заглянув в бочонок, нервно доложил:

– Половина уже ушла.

Проклятье – кашалот ушел под воду, утянув за собой уже около трехсот метров линя. Интересно, на какую глубину они могут нырять? Если утащит остаток из второго бочонка, придется рубить… или на своей шкуре рискуешь узнать ответ на вопрос о пределе их погружения.

Линь внезапно замер, расслабленно провис. Матросы без команды принялись быстро тащить его в лодку, кто-то хрипло, с нервной радостью в голосе выдохнул:

– Сдуваться кит начинает – сейчас возьмем!

Кашалот показался из воды перед носом вельбота. Похоже, все эти три сотни метров своего пути он наращивал скорость, помогая океану себя выталкивать. Вылетел он как пробка из бутылки с игристым вином. Огромная туша на миг заслонила солнце, у Тима сердце провалилось в пятки – он не представлял, как они сумеют справиться с этой живой горой. Гарпун казался жалкой иголкой, а линь – паутинкой.

Расступающееся море откинуло вельбот назад. Тим всем телом навалился на линь, воображая, что заставит кита подчиниться своей воле, как арканом заставляют признать силу человека степных лошадей. Хотя умом прекрасно понимал абсурдность своих усилий. Ему вспомнились рассказы отца про поезд – огромную стальную машину, мчащуюся по железным рельсам. Поезда Тим, разумеется, никогда не видел, но полное впечатление, что он только что его загарпунил.

Туша кита обрушилась в воду на правый бок – широченный хвост выгнулся возле борта лодки. Опытные китобои не растерялись: подхватив трокели, начали бить плоскими остриями в основание хвоста, подрезая кашалоту жилы. Особенно ловко взялся за дело все тот же Арикс – в бешено прыгающем вельботе он стоял будто на городской площади. Равновесие у этого крепыша было идеальным – не зря он любил развлекать команду, расхаживая по палубе «Клио» на длинных ходулях.

Вода окрасилась кровью, исполин вновь рванул прочь, потянув за собой вельбот с мучителями. Мокрый трос, запутавшись в лодке, заклинился узлом в скобе – вельбот несло в десятке метров от засевшего гарпуна. Момент очень ответственный – кит уже измотан, но все еще способен порвать линь или опять уйти в глубину. Да и вельбот может затянуть под свою тушу при резком повороте.

Тим намертво вцепился в борта, не в состоянии ничего поделать: к такому он не был готов. Вельбот залило водой, она чуть ли не у бортов уже плескалась: качало его жутко. Спасибо остальным матросам: для них этот экстрим был рутиной – они, оглашая воздух азартными криками и ужасными ругательствами, выполняли свою кровавую работу. Двое отталкивались веслами от кита, не давая ему затянуть вельбот под себя, остальные рубили хвост гиганта – если хорошенечко повредить это орудие, кашалот больше не сможет развивать высокую скорость. Хвост – это его единственный инструмент для движения вперед: боковые плавники служат лишь для разворотов.

Увидев, как силами товарищей основание китового хвоста справа превратилось в сплошную рану, Тим устыдился своей бездеятельности, ухватил под банками инструмент гарпунщика для убийства морских гигантов – китобойную пику. В принципе она практически ничем не отличалась от обычной, кавалерийской – привычное орудие. Обхватив древко, Тим вбил лезвие в бок кашалота, надавил всем телом. Тщетно: ему удалось вонзить орудие лишь на длину лезвия, но дальше оно не пошло – явно уперлось во что-то очень твердое. Жалкий укол булавкой для этого монстра.

Увидев его затруднение, Арикс заорал:

– Чуть ближе к голове двинь ему! На той же высоте!

С натугой вытащив засевшую пику, Тим послушался совета товарища – ударил на полметра ближе к голове, навалился. На этот раз гораздо удачнее – пика сперва пошла неохотно, будто слой смолы пронзить пытаешься, но затем как-то сразу вдруг провалилась до середины древка – Тим от неожиданности едва за борт не свалился.

Кашалот рванулся, выгнулся дугой, выпустил розовый фонтан, дрожа всей исполинской тушей, попытался развернуться, забарахтался, взбивая кровавую пену. Разгоряченные китобои, оставив хвост жертвы в покое, обрушили трокели на бок кита. Вбивая свои жуткие орудия в живую плоть, они всем телом давили на рукоятки, стараясь углублять раны. Тим, не сумев извлечь глубоко засевшую пику, вытащил вторую, нервно откинул в море чехол с лезвия, вонзил ее рядом с первой, на этот раз еще глубже. По рывку туши понял – попал удачно. Сердце это или что-то другое, но очень уязвимое. Тим подсекал саму жизнь кита. Тим спешил. Он понимал, что гигант сейчас испытывает сильные страдания, и хотел побыстрее прервать его мучения. Накхам часто приходится убивать животных, они привыкли делать это без жестокости – быстро. Тим не виноват, что кит такой огромный и быстро умертвить его невозможно.

Вбив в кита третью, последнюю пику, Тим понял – гигант умер. Громадная туша все еще подрагивала, что-то в ней еще не смирилось с гибелью, создавало иллюзию жизни. Но это были последние жалкие судороги.

Арикс, вытащив из тела кита свой трокель, вытер со лба пот и воду, устало констатировал:

– Все. Тимур, ты убил своего первого кита. Ты сегодня герой «Клио». Ну как, понравилось прыгать в вельботе за кашалотом? Или вам, степнякам, скачка на бешеном жеребце поинтереснее будет?

Тим присел на мокрую банку – его начало колотить. Колоссальное нервное напряжение разряжалось. Чувствуя, что надо сказать матросам что-то подходящее, он, неожиданно для самого себя, выдал жуткую пошлость:

– Скачка – ерунда. Кит – тоже ерунда. Вот ты попробуй дикую кобылу поиметь, бегая за ней на своих ходулях.

– Ну тебе, коноводу степному, это виднее!

Матросы дружно захохотали. Тим заметил, что, несмотря на внешнюю браваду, их колотило не меньше. Да… стресс еще тот… А уж адреналина тут даже не полные штаны – полный вельбот.

Переведя дух, приподнялся, огляделся. Проклятье! Чистое море – нет ни «Клио», ни остальных вельботов. Очевидно, битва с китом лишь казалась скоротечной и оттащить их он сумел далеко.

Многоопытный Арикс, заметив затруднение на лице Тима, также огляделся и констатировал:

– Ох и далеко нас эта гора жира затащила! Ветер совсем стих, «Клио» сюда и до темноты не доберется – придется тащить.

Из шести весел на вельботе после охоты уцелело лишь четыре. Запасных не было – и так все место под банками занято трокелями и пиками. Сменяясь поочередно, китобои потащили свою добычу в северном направлении – где-то там остались корабль и остальные вельботы. Выглядело это так, будто жалкая кучка муравьев пытается тащить бревно.

Тим, оглядываясь на добычу, поймал себя на мысли, что уже сам не верит, что он один из тех, кто сумел это сделать. Никто в степи не поймет его рассказа – у него не хватит красноречия описать всю сложность охоты и ее опасности. Но сам он этого никогда не забудет.

Сегодня он сразил второго дракона в своей жизни.

* * *

Когда впереди показался вельбот Ларита, Тим уже был готов рыдать от боли – грести, держась за весло ободранными ладонями, было крайне неприятно. Матросы издалека приветствовали удачливых охотников восторженными криками, продолжая при этом устало двигать веслами, – все это время они следовали за вельботом Тима. Только вот кит им двигаться не помогал – сами сюда добирались.

Тушу потащили уже двумя лодками. Правда, если честно, Тим не заметил прибавки в скорости. Токс, перебравшись в свой вельбот, с одного взгляда понял проблемы Тима, отправил его на нос, сам сел на гребную банку. Узнав от остальных подробности охоты, для порядка выругал Тима за неосторожность – нечего за линь голой рукой хвататься – и, похвалив за то, что тот не терялся в трудные моменты, уверенно заявил:

– Несколько дней теперь работать не будешь. Заслужил. Пусть новая кожа нарастет. Кок тебе мазью помажет, как до «Клио» доберемся, а потом, когда жир первый появится, им будешь смазывать. Только мазать надо свежим, и лучше чтобы из головы был. Очень полезное дело – и кожа у тебя вырастет толстая, как у этого кита. О! Вон мачты поднимаются – «Клио» показался. Ох и далеко до него еще! Где же бездельники с остальными вельботами?

Увы, вельботов видно не было. Очевидно, преследуя своих китов, они удалились слишком далеко от корабля, и на их помощь рассчитывать не приходится. А может, тоже тащат тушу добытого кита. Вельботов на «Клио» больше нет, да и ветер не желает усиливаться, так что грести еще и грести.

Лишь под вечер на помощь подошел третий вельбот. Они-то и рассказали, что четвертый не придет – загарпуненная самка задела его хвостом. Для лодки это закончилось плохо – выбитые банки проломили борта. С большим трудом поврежденный вельбот дошел до «Клио», и без хорошего ремонта его в море не выпустят.

Получается, единственная добыча сегодняшней охоты – старый самец. Самка унесла гарпун, но для нее это не рана – искать ее в океане бессмысленно. Впрочем, китобоям и этого гиганта хватит, чтобы озадачить всю команду надолго. Добыча солидная – размером сравнима с «Клио». Тим даже не представлял, как же они теперь разделают такую громадину.

На «Клио» их уже ждали. Корабль развернули параллельно туше, вельбот Ларита потянул кита вдоль корабля, остальные лодки перехватывали бросаемые с борта цепи, заводя их под гиганта. Четыре крепкие цепи обхватили кашалота снизу, палубные лебедки натянули их, однако не сильно – позволяя добыче свободно покачиваться на волнах, но не давая ей удалиться от борта.

Работа по закреплению туши продолжалась до полной темноты – под конец фонарями подсвечивали сверху. Лишь закрепив добычу, команды вельботов поднялись на борт. Здесь их ждала теплая встреча – стюард, держа в руке черпак, стоял возле открытого бочонка с дешевым имперским бренди. Рядом, на пустой бочке для жира, выстроились двадцать семь кружек. Тиму посудины не досталось, но он, не привыкший употреблять алкоголя, этому не опечалился. Побыстрее бы закончилась церемония – хотелось снять холодную мокрую одежду и зарыться под шерстяное одеяло. И – спать, спать, спать…

Не тут-то было.

Члены команды, не принимавшие участия в охоте, подошли к бочонку со своими кружками, наполнили их без помощи стюарда, смешались с китобоями из вельботов. Никто не пил. Стюард, наполнив две простые глиняные кружки, протянул их капитану и представителю компании. Затем, зачерпнув полный ковш, вручил его Тиму.

Капитан, подняв над головой свою кружку, выкрикнул:

– За Тимура! За Тимура – убийцу кита! Пусть кит этот будет у него первым среди многих и самым тощим из тех, которых он еще убьет для «Клио»!

– За Тимура! – взревел боцман. – Что стоишь, бестолочь степная?! Пей до дна!!!

– До дна!!! До дна!!! – дружно заревела команда.

Ну вот как тут не выпить? Пришлось.

Окончания этого вечера Тимур не запомнил. И как попал в свою койку, не запомнил тоже. Единственное, что запомнил очень хорошо, – бренди пить противно, но согревает он здорово, а закусывать его вкуснее всего жарким из китового языка.

* * *

Она отказалась от деревенского пива. И от браги. Она никогда не пила алкоголя и не собиралась начинать это сейчас – ей нельзя затуманивать сознание. Но от чая отказываться не стала. Выпить пару кружек травяного чая после бани – что может быть лучше.

За столом, кроме Итари, никого не было. Ее это не удивило – мало ли какие в этом краю обычаи, может быть, сидеть один на один со старостой деревни – это высший почет для гостя. Сейчас она выпьет чаю, выспится и завтра утром продолжит путь. С семенным зерном крестьянам она уже помогла, ее проводят как дорогую гостью и, возможно, не станут сразу всей округе рассказывать, кто у них побывал. Похоже, преследователи не ждали от нее столь странного изменения маршрута и на время потеряли беглянку. Хотелось бы, чтобы они ее потеряли надолго… Завтра будет гроза – очень сильная гроза. К тому времени ей надо подняться в горы, выше слоя туч. Если погоня отстанет, гроза поможет ей спрятать свои следы. Ее не найдут ни собаки, ни маги.

И она уже без помех пойдет по своему пути. Пути, указанному голосом.

Слова Итари в очередной раз доказали ей – в людях она не разбирается совершенно. Ей не понять, что у них на уме. И ей не укрыть от них себя.

– Уважаемая Реда, вы ведь не магичка Ордена Зеленых Сил Природы? Мне кажется, вы даже дня не провели в их академии.

Врать она не стала. Смысл? Она разоблачена, да и врать не умеет. Не стал бы этот крестьянин говорить подобное в лицо магичке, не будучи уверенным в своих словах.

– Да, Итари. Я никогда не видела академии Ордена Зеленых Сил Природы.

Крестьянин понятливо кивнул, отхлебнул из деревянной кружки, загадочно произнес:

– А я видел академию. Но хотел бы, чтобы этого не было.

Отпив из своей кружки, она решила, что этот человек достоин предупреждения:

– Итари, два дня назад я убила четверых. А за день до этого – шестерых. Я многих убила. На своем пути я сею лишь смерть – ваша деревня одна из немногих, где я этого не сделала. Поступила наоборот. Если за стенами твоего дома меня ожидают вооруженные люди, они умрут. Если это те, кто меня преследует, то это их выбор – они знают, за чем идут и за что умирают. Но если это будут твои крестьяне, то они умрут глупо. Им не следует вставать на моем пути – я им не враг и не добыча.

Староста неспешно долил в свою кружку, спокойно ответил:

– Уважаемая Реда, вам не стоит беспокоиться – за стенами этого дома вас никто не караулит. Пока вы у меня, вы – моя гостья, мой дом для вас – крепость, а я – ваш защитник. Извините за то, что защитник стар, а стены дома слишком тонки, но это единственное неудобство, которое я вам создаю.

– Странно… меня везде встречает одно и то же – слишком тонкие стены. Ваши дома построены не из деревьев, а из жалких жердей. Их вилами проткнуть можно. Лишь храмы и некоторые старые дома можно увидеть возведенными из бревен… настоящих бревен.

– Ничего здесь удивительного нет, госпожа Реда. Уже давно леса принадлежат аристократии и церкви. Там охотятся дворяне, у их управителей нам приходится закупать древесину. Они нам говорят, что из-за Договора с зайцами леса надо беречь… Не верится что-то… Церковная десятина, герцогский налог, оброк графу. Дорожный налог и налог на землю. Налог на бездетность или малую семью, подати на содержание полевой стражи. Все это нам приходится выплачивать… Крестьяне не настолько богаты, чтобы покупать хороший лес. Но если и купишь… Печной налог считается просто – дом, в котором есть очаг или печь, должен платить в казну провинции столько медяков, сколько пальцев можно поместить на срезе самого толстого бревна сруба. А пальцы у сборщиков налогов очень тонкие… Понимаете теперь, почему мы строим все из тонкомера?

– Понимаю, – кивнула девушка, протягивая старосте опустевшую кружку. – Неприятные последствия мирного договора с зайцами… Лес превыше всего, и бесхозных деревьев теперь не бывает. А вы совсем не похожи на крестьянина. Крестьяне так не говорят. И еще – крестьяне прячут глаза. Вы не прячете.

Итари, наполнив ее кружку чаем, неохотно пояснил:

– Тем не менее я простой крестьянин. Просто несколько лет жил в Столице. Обучался в академии Ордена Зеленых Сил Природы.

– Вот как? И при этом вам потребовалась я для обработки семенного зерна?

– Уважаемая Реда, ваши слова лишний раз выдают вашу неопытность в вопросах имперского магического обучения. У меня… был брат. Мы родились с ним вместе. Близнецы. У крестьян много детей умирает во младенчестве, но нам повезло – мы выжили. Брат много болел – его это едва не доконало. А потом его боднул в спину бык. Едва выходили после этого. Не везло брату… Спина так и не оправилась от раны – начал расти горб. Можно было это исправить, если отвезти в большой город, где есть маги-лекари. Но откуда у простой крестьянской семьи такие деньги? Брат так и рос горбатым. Но это его не тяготило – он рос веселым и добрым. Он был затейником и заводилой игр для всей ребятни. У него был красивый голос. Если бы он вырос, его бы полюбили наши девушки. Но когда ему исполнилось десять лет, за ним стали замечать странное. Брат мог одним прикосновением руки помочь корове разродиться от неудачной беременности. На нашем поле и огороде всегда был лучший урожай, потому что землю обрабатывали руки брата. В лесу он знал, где растет каждый гриб и каждая ягода. Если пропадала коза, он находил ее в любом овраге. Среди животных и растений для него не было тайного. Госпожа Реда, возможно, вы и не знаете, но ребенка, у которого проявляются странные способности, в Империи не спрятать. О нем рано или поздно узнают. И если он из простой крестьянской семьи, его заберут. Заберут в академию – Империи нужны маги.

– Насколько я понимаю, это большая честь.

– О да, уважаемая Реда! Огромная честь! Они приехали вечером – четверо стражников и маг в грязном плаще. С ними был еще и сборщик податей. Пока они вытаскивали с сеновала спрятавшегося от страха брата, отец пытался спорить со сборщиком и получил от стражника древком алебарды по спине. А увидев меня, маг сказал, что я близнец ребенка-мага, и приказал забрать нас обоих. Зачастую если у одного близнеца есть дар, то его можно разбудить и во втором. Нашу семью сборщик освободил от государственных налогов – по закону их не взимают с семьи, в которой родился маг. Но одновременно он решил выбить все старые долги, чтобы лишний раз к нам не ездить. Помимо государственных налогов приходится платить церкви и провинции, и платить немало. Отец получил за просрочку десять плетей, стражники, разыскивая деньги, перебили в доме всю посуду и забрали все, что им приглянулось. Нас повезли в город со связанными ногами, будто пойманных оленят, а по дороге эти двуногие твари пожирали наш хлеб, запивая нашим пивом.

– И вас с братом направили в академию Ордена Зеленых Сил Природы?

– Уважаемая Реда, да кто сейчас пошлет туда настоящего мага с проявленными способностями? Ведь из этой академии выходят лишь помощники крестьян. Зеленые маги и магички странствуют по Империи, их призвание – повышать всхожесть семян, увеличивать урожаи хлеба и надои молока. Прикосновение их рук лечит домашний скот, и не болеет он потом годами. Полудохлый цыпленок, познавший силу мага, вырастает с гуся размером, а лошадь готова днями таскать самый тяжелый плуг. Речка, из которой маг попьет воды, на следующий год выйдет из берегов от расплодившейся рыбы, а на лесной тропинке, на которой остались следы мага, густо вырастут грибы и крупная земляника. И человеку маг поможет: роженица благополучно разродится, младенец излечится от фурункулов, лесоруб, ударив себя случайно топором, сохранит ногу. Трех-четырех таких магов на целую провинцию хватит – край будет процветать. Реда, я не знаю, почему так случилось и как мы к этому пришли, но таких магов больше нет. Империи они стали не нужны. Империи нужны солдаты и боевые маги. Мой брат не попал к зеленым: его отправили в академию огневиков. Это моего брата, который настолько не любил огонь, что все предпочитал есть сырым! Ему нравилось питаться фруктами и ягодами. И парным молоком. Он даже картошку мог слопать сырой. Ему это было по душе. А там… там им надо жрать мясо. Много мяса. Это у них такая вот пища в академии. А вот я, «недомаг», попал как раз к зеленым – огневикам такие бесталанные, как я, неинтересны. И провел там целых три года. Когда они убедились, что магических сил во мне не пробудить, то отправили назад. Вот потому я и отличаюсь от обычных крестьян: три года жизни в подобном месте – это немало. Вижу в ваших глазах невысказанный вопрос о судьбе моего брата. Отвечу – он погиб. Нет, ничего героического – вовсе не в бою с врагами Империи. Он даже не стал полноценным магом. Его дар ломали, перекраивая под нужды Империи, но у них не получалось. Они почему-то решили, что в этом виновато его уродство, и избавили его от горба. Но неудачно – слишком опасно это делать в таком позднем возрасте. Это надо было делать раньше. Он не выдержал.

Итари отхлебнул из уже пустой кружки, но даже не заметил этого.

– Они думают, что Империя сильна боевыми магами, легионами своих солдат и драконами. Смешные они. Боевые маги – это дети, забираемые из народа. Многие гибнут при обучении, другие – на войне, третьи… Их ноша очень тяжела, разум не выдерживает, и тело тоже. Мало кто из магов обзаводится настоящей семьей… если успевает обзавестись. Кровь, способная рождать магов, вот уже много поколений вычерпывается из народа. Там, где это стоило делать ложкой, они работают ведром. А ведь колодец небездонен. Всё – боевые маги в Империи вымирают, даже такую бездарность, как я, пытались притянуть к этому занятию. Легионы? Наша армия крестьянская – солдат набирают из таких вот деревень. Двадцать лет службы, затем тебе дадут ничтожную сумму денег или жалкий надел в позабытой богами земле. Лучшие годы жизни прошли, ты искалечен и болен. Ты забыл, что значит крестьянский труд, для тебя земля стала чужой. Или пропей деньги и умри в нищете, или горбаться на этом жалком наделе, моля богов, чтобы землю эту не подарили императорским указом какому-нибудь барону. И плевать ему будет на твои права легионера. Те, кто поздоровее, даже не марают рук об эту подачку – сразу нанимаются в стражу, дослуживать до нищей пенсии. Молодые парни прокалывают себе ухо гвоздем. Рубят пальцы. Подрезают жилы. Есть подпольные доктора, занимающиеся только тем, что калечат рекрутов. Калека не подлежит призыву. Те семьи, у которых есть несколько лишних монет, могут откупиться – вместо своего сына пошлют сына соседа. Соседу не жалко: сынок у него кретин и до восемнадцати лет так и не научился в уборную ходить. Или сплавляют туда вора, да и те не всегда соглашаются – между тюрьмой и легионом выбирают тюрьму. Вот такая теперь у нас армия…

Драконы? Драконовы горы с их гнездами Империя отняла у девяти народов. Чтобы закрепить завоеванное, эти народы вырезали чуть ли не под корень – просто не успели довести начатое до конца. Выжившие сумели сбежать на земли Эгоны, стали там кочевниками. Народ изгоев… Драконовы горы – это язва войны Древних, мы не знаем их тайн, нам там не место. Драконов оттуда забрали, их выкармливают, будто скот, в хлевах на равнине Тессы. Но над этими магическими ящерами тяготеет проклятие выжженных земель. Из поколения в поколение драконы мельчают, теряют свою врожденную магию, превращаются в ленивых крылатых ящериц. И мы ничего не можем с этим поделать. Скоро они станут размером с воробья и такими же глупыми, как эти птицы. Нет, Реда, Империя была сильна своим старым укладом. Тогда девять магов из десяти были зелеными. Почти каждый крестьянский двор снаряжал легионера – урожая хватало, чтобы обеспечивать огромную армию. Служба была честью – брали самых достойных. Тех, кто проявлял себя с лучшей стороны, после двенадцатилетнего срока ждала почетная пенсия, а иногда даже дворянское звание. А уж о земельном наделе в родном краю можно было и не напоминать – дадут столько, сколько сумеешь обработать. Если стране грозила опасность, этих солдат призывали в ветеранские легионы. Это сейчас ветеранский легион – это каторга, где в муках доживают свое армейские калеки и сифилитики – раньше это была страшная сила. Аристократы тогда были ближе к народу и еще не настолько нагло-жадными. Я даже не понимаю, как это могло получиться… Ох, простите, Реда, я забыл наполнить вашу кружку!

– Итари, я больше не буду пить чай. И я хочу знать – зачем вы все это мне рассказываете?

– Простите, я вас утомил своей болтливостью.

– Нет. Наоборот. Вы интересно рассказываете. Я давно так ни с кем не разговаривала. Это приятно.

– Спасибо на добром слове. Да, я рассказываю вам это не просто так, а с умыслом. Мы знали про вас еще до вашего прихода в деревню. Вчера приезжал стражник, пил тут у меня пиво и рассказывал про вас. Описал внешность и велел, если вы появитесь, тотчас послать гонца.

– Я так понимаю, гонца вы не послали…

– Не послал. И не пошлю. Вся деревня знает, что вас ищут, но никто не выдаст.

– Я не спрашиваю, почему вы так добры ко мне, думаю, что сами это расскажете. Но разве вас не пугает возможное наказание?

– А чего нам бояться? Намного хуже, чем уже есть, не станет. Хуже уже почти некуда. Тут часто появляются маги. У них одежда мага, у них бумаги мага, они говорят как маги. Они говорят, что помогут нам поднять урожай, вылечат скот и заставят кур нести по три яйца в день. Это мошенники. Они покупают себе право мошенничать у продажных чиновников – ведь все чиновники продажны. Даже чиновники орденов магов. Вы – первая настоящая… Вы не просили платы за свою работу. Вы ничего не обещали. Вы просто пришли к нам и сделали то, чего давно никто не делал. Вы не подумайте, что нас можно обмануть фокусами. Я, может, и не маг, но три года в академии провел не зря. Я видел то, что вы делали. Я знаю, что это зерно взойдет теперь небывалым урожаем. Знаю, что скот наш теперь долго не будет доставлять особых хлопот. Вы даже не забыли про луг, по которому шли к деревне. Каждый ваш шаг – это пробуждение новых сил природы. И все это – на благо деревни. Мы все тут, по сути, родственники. И все вам одинаково благодарны. Никто не узнает от нас, что вы здесь провели день и ночь, и не узнают, куда вы пошли дальше. Мы небогаты, но найдем деньги вас отблагодарить. И самое главное – если судьба вновь заставит вас посетить эти края, помните, что в Табарке у вас есть друзья. И они готовы вам помочь всем, что в их силах.

Закончил Итари весьма прагматично:

– Тем более что через два-три года нам опять понадобится такой маг, как вы. Я вообще-то потому вам так длинно и путано рассказывал все, чтобы вы не подумали дурного и поняли все сами.

Она не сдержалась, чуть заметно улыбнулась:

– Спасибо, Итари. Я все поняла. Я не забуду вашу деревню. Завтра утром я должна идти дальше, в горы. И я решила, что лошадь мне там не понадобится: я намучилась с нею в лесу – в горах мне будет еще труднее. Эту лошадь оставьте себе – она вам пригодится. Денег мне не надо. Приготовьте только немного еды, чтобы я могла ее унести, – этого будет достаточно. В горах я ее не смогу купить. Только, пожалуйста, мяса не надо – я его не ем.

– Хорошо, мы сделаем, как вы сказали. А лошадь заколем. Простите, но мне кажется, что вы ее приобрели не вполне законно. Если вдруг ее увидит тот, кому видеть подобного не следует, нам будет трудно доказать, что вы не посещали наших краев.

– Лошадь ваша – делайте с ней что хотите… – Ей стоило труда сдержать гримасу сожаления по обреченному животному. – И скажите мне: в горах кто-нибудь живет?

– Нет, честным людям там делать нечего. Приписные холопы туда бегут часто, живут годами в лишениях, потом не выдерживают, спускаются назад. А больше там никого нет. По этим горам идет граница Атайского Рога – самой большой язвы Древних из тех, что на юге. Дело, конечно, ваше, но зря вы туда направляетесь. Это один из самых жутких ожогов той войны. Лет пятьдесят назад туда экспедиция ушла – солдаты, маги, ученые. Никто не вернулся. Туда даже охотники за артефактами и кладами не любят лазить – себе дороже. Вроде бы со стороны моря там почище, хотя тоже не подарок, но если вы в ту сторону… ох, и далеко туда… и страшно… Вы, может, и сильны в магии, но вы не представляете, какие твари могут обитать на этих проклятых землях.

– Ничего, Итари, они меня не страшат. Самый опасный монстр – это человек, остальных я как-нибудь переживу.

Глава 14

Тим проснулся, почувствовав, что рядом гуляет смерть. За бортом корабля кто-то умирал. Умирал не от старости – это было убийство. Бодрствуя, Тим бы этого не ощутил, но во сне его сознание раскрывалось, начинали проявляться его странные способности. Дед Ришак, еще в детстве заметив за внуком эти странности, долго изучал дар мальчика. Даже какого-то шамана из далекого стойбища приволок – для консультации. Тщетно – этой тайны не постиг и шаман. Прагматичный Ришак после этого свернул свои исследования. Он и без того понимал, что от брака небесного человека и дочери степи если что-то и родится, то непростое. Когда не можешь заставить этот дар служить себе, то не стоит терять времени – жизнь и без того коротка. Подумаешь, магия! Накхов этим не удивить – если копнуть, то чуть ли не у каждого будет искра таланта. Не зря кочевники веками разбавляли по всем родам ценные гены носителей магического дара.

С тех пор Тим знал, что у него есть небольшие магические способности. Знал и то, что дар его крайне необычен – даже шаманы о подобном никогда не слышали. Но управлять им он не умел. Не знал и его границ. Да и вообще сталкивался с ним лишь в стрессовые моменты или в первые мгновения после пробуждения – это заставляло его подозревать, что дар раскрывается полноценно лишь во сне.

Вот и сейчас, еще не открыв глаз, ощутил весь окружающий мир во всем его объеме. Тим будто превратился в зрачок, способный видеть одновременно во все стороны, причем видеть как явное, так и скрытое. Он осознал, что лежит в угловатом переплетении серых мертвых плоскостей конструкции «Клио». Увидел искрящие малиновыми огоньками нити напряженной оснастки судна, яркие снующие светлячки – это горела жизненная сила членов команды. За правым бортом колыхалось бурое марево мертвой плоти кашалота – из нее струились миазмы угасающей жизни. Но смерть гиганта настигла давно – эти жалкие струйки не могли потревожить Тима.

Настоящая смерть устроила жатву под тушей убитого кита. В мелькание остроносых серых теней она влетала росчерком сияющей стали, пресекая нити чьей-то жизни. Вязкое марево сизых струй и сгустков колыхалось вдоль правого борта. Какие-то мерзкие, бесплотные сущности, пикируя на изломанных крыльях, отхватывали куски от этого туманного «пирога». Тим понял, что видит духов. А может, демонов. Но уж точно не ангелов – ангелов с пастью крокодила не бывает. Да и не будет ангел питаться миазмами умирающих живых существ.

Одна из крылатых тварей просочилась сквозь борт, заметалась по кубрику, на лету она лапами пыталась запихнуть поглубже в пасть ухваченный кусок туманной субстанции. Матрос, лежащий на соседней койке с компрессом на лбу, застонал, когда эта бестия задела ему грудь кончиком крыла. Тим, чувствуя, что странное создание может быть опасно, уставился на него очень нехорошо. Тварь, будто почувствовав взгляд, прытко ушла в небо, беспрепятственно пройдя сквозь настил палубы.

Стараясь не потерять связи с этим миром иллюзий, Тим осторожно встал, поднялся на палубу. Зрение его здесь начало как бы раздваиваться – сквозь призрачные декорации постепенно проступал реальный мир. Это плохо: еще немного – и он перестанет видеть скрытое. Обогнув матросов, занятых на разделке, Тим пробрался на нос «Клио» и уже здесь, подойдя к борту, взглянул вниз. И увидел источник смерти.

Акулы, привлеченные кровью, собрались, наверное, со всего моря. Сколько их было, не понять – может, десятки, а может, и тысячи. Они буквально кишели вокруг кашалота, набрасываясь на его тушу снизу и с боков. Это, естественно, не нравилось матросам, и время от времени они устраивали хищным рыбам экзекуцию – трокелями и пиками начинали убивать тварей. Это привносило в стан акул еще большее оживление – непострадавшие рыбины налетали на своих раненых и убитых сородичей, разрывая их в клочья. Вода была пропитана смертью.

Выставив над морем свои пострадавшие ладони, Тим зажмурился, напрягся, превратил себя в притягательный магнит для струек тумана, покидающего тела убитых рыбин. Те дружно дрогнули, потянулись к человеку, белесыми червями накинулись на его ладони, втягиваясь через них в тело.

Тим смог выдерживать это недолго – каких-то несколько жалких мгновений. Сила, напитывающая его тело, первым делом начисто выветрила из головы сонливость и симптомы похмелья. Взбодрила так, будто ведро степного чая выпил с добавкой змеиной крови и яда, прогнала боль из ладоней и ломоту из измученных греблей суставов. Увы, все это привело к неизбежному финалу – Тим больше не смог удерживать свой разум на хрупкой грани между сном и явью. Это все равно что попытаться спать под ледяным водопадом. Если кому непонятно – подобное занятие очень сильно бодрит.

Призрачный мир исчез в одно мгновение. Тим, резко окунувшись в реалии материального бытия, ухватился за планшир[4]. Его шатало, но не от слабости – от избытка сил. Он себя чувствовал не просто хорошо – он горы готов был свернуть. А еще он заметил, что ладони не болят вообще – даже схватившись за дерево планшира, он не растревожил ссадин.

Ладони были аккуратно перемотаны тонким льняным бинтом, причем Тимур вообще не помнил, чтобы ему их кто-то перевязывал. Да уж… попил бренди… Осторожно оттянул ткань, довольно осклабился. Под бинтами розовела кожа младенца – нежная, без малейшей царапины. Жаль, что дед Ришак этого не видит, – внук впервые смог применить свой странный дар для своей пользы. Невелико достижение залечить ссадины от шершавого линя, но это лишь на первый взгляд. Кожи счесало немало – Тим практически без рук остался на неделю, а то и более. Да и с этой новой кожей ему придется обращаться аккуратно – слишком она нежная, ненадежная. Того и гляди на ней кровавые мозоли натрет от простейшей работы.

Поправляя бинт – не стоит удивлять команду дивной скоростью излечения, – Тим опять уставился за борт: для него, впервые наблюдающего разделку кита, все было интересно.

К этому моменту матросы прекратили истребление акул – на некоторое время рыбы заняты пожиранием пострадавших сородичей и от жесткой шкуры кита отстанут. На туше кашалота стоял Арикс. Логично – кого, как не его, посылать на такой пост. Нелегко человеку удержаться на скользкой коже, если при этом ее колышет волнами и крутит лебедками, – вот пусть этот акробат и проявляет свои таланты.

Коротким острейшим трокелем Арикс вырезал в теле гиганта две параллельные полосы. По ним лебедкой, зацепленной за кожу двойным крюком, шла разделка туши. Под скрип блоков и тряску судна от туши отделялась лента жировой ткани с приставшими розовыми кусками мяса, толщиной она была с половину руки взрослого мужчины. Плоским червем эта полоса сырца уходила на палубу, исчезая в недрах «клопиной норы». С тела кашалота будто спиралью стружку снимали – обезглавленная туша вращалась в плену цепей веретеном, заставляя Арикса попотеть над проблемой удержания равновесия.

Лента внезапно оборвалась, и Ариксу пришлось заново цеплять крючья. Тим ему не завидовал: матрос суетился внизу в одной набедренной повязке и страховочном поясе, мокрый до самой макушки и посиневший от холода. Ноги его при колебаниях туши погружались в воду по колено, и в считаных сантиметрах от голых лодыжек мелькали носы акул. Если упадешь и товарищи не успеют вытащить за веревку на поясе, то или затянет в ловушку между тушей и бортом, или акулы порвут. Хотя, может, и не порвут – Токс уверял, что они неохотно трогают человека и, если еды хватает, вообще людоедством не занимаются. Но Тиму, будь он на месте Арикса, проверять на себе слова старого матроса не захотелось бы.

У кормы, где висела отделенная голова кита, шла своя работа – из огромного жирового мешка на его темени откачивали самый ценный жир. Там не нужно было возиться с выдиранием сырца – матрос, стоя на срезе шеи, принимал ведро, опускаемое на шесте, и без затей вычерпывал студенистую массу из биологического резервуара. На палубе содержимое ведра выливали в приготовленные бочки – даже отсюда было видно, что парочка этих пузатых емкостей уже заполнена.

Заглядевшись на слаженную работу команды, Тим прошляпил приближение боцмана. Тот насмешливо рявкнул прямо в ухо:

– Ну что, степняк, это тебе не козу обдирать? А? Интересно? Топай давай к капитану – он тебя вызывает. Бегом топай, якорь тебе в задницу! Или с одного раза не понимаешь?! Капитан ждать не любит!

Тим не стал задерживаться – боцман не тот человек, с которым можно, задержавшись, поболтать о пустяках. Если боцман сказал идти, то долго уговаривать не будет.

И зачем Тим понадобился капитану? До этого Тим даже в каюту его никогда не заглядывал – сейчас впервые ее увидит. Вроде бы ни в чем не провинился… Может, хвалить за тот бросок гарпуна будет? Так вчера нахваливал – сколько уже можно…

Постучав в дверь, Тим осторожно ее приоткрыл, заглянул. Каюта капитана оказалась на удивление мала и скудно обставлена. Подвесная койка – такая же, как и у обычных матросов, круглый столик и три простых деревянных стула явно работы корабельного плотника, шкафчик в углу и несколько полок с книгами и рулонами карт. На дальней стене – маленькая карта, очевидно изображающая этот мир. Взглянув на нее, Тим разинул рот: подобное изображение он видел впервые. Ну если не считать той яркой карты, которую ему показывал отец. Но она мало походила на эту как оформлением, так и наполнением.

Капитан, сидя за столиком, ручкой с металлическим пером вел записи в какой-то пухлой книге – очевидно, заполнял судовой журнал. Повернувшись к двери, коротко сказал:

– Зайди, Тимур.

Тим, послушавшись, прикрыл за собой дверь, встал у порога. Капитан, укрепив ручку в деревянном письменном приборе, повернулся к матросу, поинтересовался:

– Это правда, что ты хочешь сойти на берег в первом же порту?

– Да, капитан, это так. Мне надо попасть в Империю.

– Понимаю. Возможно, это тебе и вправду очень надо. Вы, степняки, воинственны – постоянно плывете к нам, нанимаетесь на службу в нерегулярные части. И ты туда же… Тебя взяли на половинную долю, но я аннулировал старую запись – теперь ты на полной доле. Вчера заслужил. У нас хорошая команда, но хотелось бы сделать ее еще лучше. Вчера Уинли не попал в своего кита, Ларит запутал линь, а Токс даже не бросал – улетел в море. Ты один отличился. Ты, наверное, уже понял – ремесло гарпунера требует от него многого. Ошибка гарпунера – это команда судна, оставшаяся без добычи, и убыток компании. Слабый гарпунер вообще не добросит своего орудия или вонзит его недостаточно глубоко – гарпун штука тяжелая и неудобная. Тимур, ты – прирожденный гарпунер. У тебя длинные руки, крепкие мускулы, точный бросок. Я видел, как метко и глубоко ты вбил в этого кита гарпун – пробил и жир, и мясо. Это отличный бросок, достойный самого опытного гарпунера, а уж для первого раза – вообще немыслимо. Посмотри на меня – я начинал простым матросом. Сидел, как и ты, на весле, держал трокель. И кто я теперь – я капитан «Клио». Я добыл уже больше сотни китов, у меня отличный дом на берегу, хорошая семья, обеспеченная старость. Хватит детям подняться на ноги и пристроиться к выгодному делу. А что ждет тебя? Поскитаешься бесправным наемником, и если не погибнешь в какой-нибудь бессмысленной стычке, то вернешься в Эгону старым и больным, с ноющими старыми ранами. Так и умрешь в степи, в своей продуваемой ветром юрте. Я поставлю тебя гарпунером на второй вельбот вместо Уинли. Уинли – это недоразумение, ему там не место. Он отлично тянет линь и мастерски работает трокелем по хвосту, но гарпунера из него не получилось. Если не оплошаешь, то после плавания я замолвлю за тебя словечко и тебя внесут в постоянный список – хорошими гарпунерами не разбрасываются. А это уже полуторная, а то и двойная доля будет. И это лишь начало. Посмотри на меня – я помогаю тебе сделать первый шаг на пути в такую же каюту. Помни о доме в цветущем порту, о лишениях солдата, о юрте на ветру. Подумай над моими словами – время у тебя на это есть: в порт мы зайдем еще не скоро.

Тим, чуть наклонив голову, спокойно ответил:

– Спасибо, господин капитан. Я подумаю над вашими словами.

– Вот и хорошо. Можешь идти. И позови ко мне боцмана.

Выбравшись на палубу, Тим столкнулся с необычно мрачным Токсом. Матрос расстилал у борта подвесную койку.

Зная, что это обозначает, Тим коротко поинтересовался:

– Кто?

– Шинк, – так же коротко ответил товарищ, скупо добавив: – Хорошо умер – во сне.

Тим, развернувшись, направился на нос, к боцману. Шинка он знал хорошо – их койки были по соседству. У бедняги и до этого с грудью бывали проблемы, а тут он в придачу ухитрился сильно простудиться, подремав на вахте в холодном медном котле салотопки. Тело его после этого два дня пылало жаром – матросы обкладывали его компрессами.

Не помогло…

А еще Тим вспомнил, как грудь Шинка задела краем крыла одна из призрачных тварей. И после этого он умер…

В такие совпадения Тим не верил. Значит, ему все это не померещилось. Да и розовые ладони доказывают то же самое.

Интересно, а что, если бы эта тварь призрачная задела Тима? Или Шинк и без того был обречен?

Вопросов много, ответов – нет… Ничего, когда-нибудь все тайны открываются. Особенно перед теми, кто так же любознателен, как Тим.

* * *

Дербитто откровенно скучал. Скучал давно и демонстративно. И Сеул его понимал – стражник по складу характера и роду деятельности был органически не приспособлен к бумажной работе. Всю городскую бюрократию он считал одной из лавочек для пристраивания непутевых отпрысков знатных родителей на места, где работать не требуется (в этом он отчасти был прав). Дербитто работал на улице, среди переулков межстенья, в темных подворотнях, в задних комнатках подозрительных трактиров. Он работал с людьми, но не с бумажками. Бумаги, которые он обязан был заполнять лично, его бесили – они отвлекали стражника от настоящей работы. Даже подписывать пачки отчетов для него было мукой. И ему не нравилось то, что он делал сейчас.

Он закопался в бумаги.

Полностью.

По самую макушку.

Причем это было именно так – стол, за которым сейчас сидел Дербитто, был заставлен бумажными бастионами. Сотни казенных папок из серого картона скрывали стражника полностью. Из-за этого монумента бюрократии доносились унылое шуршание и горестные вздохи.

За столом Сеула дела обстояли получше. Нет, бумаг здесь было не меньше, даже больше, но дела он раскладывал в каком-то странном, одному ему понятном порядке. Низенькие стопочки соседствовали с высоченными бюрократическими монументами, далее перемежались с башнями среднего размера – и опять пики или провалы. Дознаватель сидел не за стеной, а за какой-то бумажной вязью вроде иероглифов давно забытой письменности Древних.

И он не скучал. Более того – он был настолько увлечен своим занятием, что, если бы не Дербитто, забывал бы про обед. Да и про сон – одну ночь он так и провел в архиве. Для этого ему пришлось посылать Дербитто в лавку за свечами – архивариус наотрез отказался выделить столичным «гостям» свой единственный светильник, ссылаясь на то, что архив снабжается крайне скудно. Сеул не сомневался, что бородатый скупердяй попросту подворовывает казенное имущество, но был настолько увлечен своим делом, что выводить его на чистую воду не стал, и, что самое досадное, Дербитто тоже этого делать не позволил – так бы стражник хоть немного развлекся.

К счастью, бумаг смотритель архива не воровал – в этом нет смысла. Да и украсть дело из архива префектуры не так просто, как кажется. Муж, зарезав гулящую жену, даже не представляет, какой бумажный водопад вызывает его в высшей степени справедливое деяние. Первым делом подшивается протокол осмотра места преступления и записка от стражника, обнаружившего тело или получившего донос. Далее – протоколы допросов свидетелей и подозреваемого. Справки из ратуши об имущественном и сословном положении уже обвиняемого. Приказ о взятии под стражу. И если не упоминать всего остального моря бумаг, финальный аккорд – копия приговора.

Каждое дело пронумеровано и отмечено двумя датами – когда заведено и когда закрыто. Если не закрыто, но попало в архив, дата идет одна: вместо второй – жирный прочерк. Фиксируются номера и даты сразу в трех ежегодных журналах, там же коротко, в одну строку, указывается суть дела. Пример: «Кража кассы в лавке у купца Тотто Нелгиса его приказчиком Шиумой Воссом». Один журнал хранится в архиве префектуры, второй – в личном архиве префекта, третий – в архиве наблюдательного совета при наместнике провинции. Если вдруг у архивариуса по журналу запросят дело, а он его не найдет, ему не поздоровится. Скрыть пропажу дела затруднительно – для этого придется получить доступ к журналам префекта и совета.

Каждые десять лет в архиве проводят чистку. Уничтожают дела начиная от третьей категории и ниже – при условии, что они раскрыты. После уничтожения фиксируют это в отдельных трех журналах, рассылаемых туда же, где хранятся первичные. Их сверяют с основными журналами и ставят там красными чернилами отметки об уничтожении архивных дел.

Так что Сеул не боялся, что нужные ему дела пропадают или уничтожаются, – они были мало того что нераскрытыми, но еще и подпадали под первую категорию («пропажа без вести лица дворянского сословия») или под вторую («пропажа без вести мещанина третьего сословия»). К сожалению, пропажа крестьянок или представительниц беднейших слоев городских обитателей хоть и считалась по закону преступлением третьей категории, но по факту стража крайне не любила марать бумагу по таким пустякам, и дело если и заводилось, то только в случае раскрытия сразу, по горячим следам. Ну или если на этом сильно настаивал аристократ, лишившийся приписной крестьянки (что бывало нечасто). Стража любила демонстрировать высокие проценты раскрываемости и, естественно, не любила фиксировать откровенно безнадежные преступления – никто не станет совершать серьезных движений ради какой-то пропавшей простолюдинки.

Сеулу придется довольствоваться дворянками и мещанками. Но в масштабах провинции это немало – бумажной пылью придется хорошенько надышаться.

Дербитто, устав скучать в тишине за бумажной баррикадой, решил развлечь дознавателя цитатами из безграмотных протоколов:

– Вот послушайте, какие перлы от стражи тут попадаются: «На мой вопрос: «Не ты ли зарезал Иону, после чего в ночи с криками гонялся за его женой, после чего изнасиловал ее за конюшней?» – встреченный мною у колодца подозреваемый ответил уклончиво, заявив, что он не мог кричать, так как от рождения нем и глух, и не мог надругаться над женой Ионы, так как является скопцом, тоже от рождения. Осмотр тела подозреваемого не подтвердил его показаний, кроме того, для немого он был подозрительно красноречив, за что был взят под стражу и сдан в караульную башню при западных воротах». Или вот еще слушайте: «Я прицелился подозрительному убегающему в ноги, хотел осуществить выстрел, но неожиданно вспомнил, что сдал служебный арбалет по описи на проверку управскими ревизорами, ввиду чего произвести выстрел счел совершенно невозможным, отчего задержание было сорвано ввиду этой непредвиденной помехи». «Высланный вслед пропавшему первому патрулю усиленный боевой патруль устроил в заведении тщательный обыск, в ходе которого в сарае на заднем дворе было обнаружено крупное количество емкостей с незаконно выгнанным бренди, а также сильно пьяных тел сотрудников первого патруля». «Зловеще захохотав, шевалье Лиронин сказал, что сейчас укусит себя за левый глаз. Этим и объясняется досадный перелом его челюсти, а вовсе не рукоприкладством старшего стражника Цуцана». «Пойманный с поличным на чердаке, подозреваемый отрицал свою причастность к краже, а незаконное проникновение в дом объяснял прелюбодейской связью с супругой хозяина. Когда ему было сообщено, что хозяин супруги не имеет, тот неожиданно сменил показания, заявив, что связь имеет непосредственно с хозяином, после чего, доказывая свои слова, пытался слюняво облобызать зад домовладельца, при этом укусив его за левый кальсон». А вот вообще шедевр из героических будней местной стражи: «Подозреваемый в изнасиловании был нами схвачен непосредственно на пострадавшей, после изъятия орудия преступления был взят под стражу и сдан в караульную башню номер два». Мне его даже немного жалко…

– Я, когда помоложе был, тоже такие перлы коллекционировал. Кстати, помнится, даже от вас парочку находил.

– Не стану отрицать. Иной раз в суматохе такое напишешь, что сам потом удивляешься… А уж про стражников можно и не говорить. Как сейчас помню: «В ходе допроса подозреваемый Тикис вел себя вызывающе, а именно: нагадил на стол и в грубой форме предложил младшему стражнику Урицию вступить с ним в противоестественную связь непосредственно на этом же столе». И это мой первый десятник тогда настрочил – моя правая рука. Даже старшие писать не все умеют, а кто умеет, тот такие перлы выдает… Попробуй грамотного к нам затащить – грамотный лучше уж на бумагах где-нибудь сидеть будет. Там, где можно взятки в тепле и спокойствии брать. Скажите, Сеул, а правду говорят, что вы из мещан вышли, а дворянство вам за заслуги пожаловали?

– Правда, Дербитто, я этого не скрываю.

– Это редкость в наше время… даже не знаю, что вам для этого пришлось совершить.

– Да ничего… так же сидел, зарывшись в бумаги. Зря вы от бумаг нос воротите: при нашей бюрократии каждый архив – это золотая жила. Главное – к ней подступиться правильно и грамотно разработать… Тогда… Все тайны Империи зафиксированы и раскрыты в бумагах наших архивов: в них есть все, главное – найти.

– По мне, я уж лучше в горах золотую жилу поищу. Может, шансов там и поменьше будет, но зато не придется неделями этой пылью дышать.

– Гм… И как же вы, шатаясь по горам в поиске золотых жил, раскроете тайну исчезновения женщин провинции Тарибель?

– Да никак. По очень простой причине – нет этой тайны. Вы и без меня прекрасно знаете, что дело это высосано из пальца Карвинсом и его компанией. Это надуманный предлог, чтобы мы поработали здесь над исчезновением одной-единственной девушки. Ни вы, ни я не сомневаемся, что если ее не убили сразу после похищения, то вывезли из Империи: долго такую заметную пташку не удержать – кто-то проболтается. А кратчайший путь к стране, которая никогда не выдаст нам преступников, пролегает через Тарибель. Вот и сидим мы здесь… Только не понимаю: зачем было так серьезно в архив зарываться? Я думал, мы для виду посидим тут немного, а вы явно лишку позволили – слишком уж увлеклись.

Сеул, встав, уставился через завалы дел в глаза Дербитто и с ноткой торжественности заявил:

– Да, я действительно увлекся. Увлекся, потому что нашел нечто интересное.

– Что же? Уникальное дело о краже телеги списанных солдатских подштанников?

– Не ехидничайте, Дербитто. Все гораздо смешнее – в этой провинции действительно пропадают женщины. Так что Карвинс, придумав нам повод устроить тут официальное расследование, оказался прав.

– Ну вы прямо удивили! Господин Сеул, женщины – это такие создания, что имеют свойство исчезать. Можно за этим так далеко не ехать – они и в Столице неплохо исчезают. При желании вы в своем управском архиве могли кучу подходящих дел найти.

– Вы, конечно, правы, но одновременно и неправы. Позвольте я вам поясню: вы – неглупый человек и, если отбросите брезгливое отношение к этим бумагам, сразу поймете то, что понял я.

Сеул, обойдя стол, указал на разложенные кучками папки:

– Посмотрите, Дербитто: на этом столе сложены все исчезновения женщин за прошлый год. На вот этих стульях – убийства, тоже женщин. Вон на том столе – пропавшие мужчины, а на подоконнике и тумбе – убитые мужчины. Естественно, я брал только дворянское сословие и третье. Женщин из семей жрецов не учитывал – там, как обычно, проблема с учетом, так что второго сословия здесь нет. Брал я только нераскрытые дела. Вы ничего странного не замечаете?

– Признаться честно – нет.

– Хорошо. Вот посмотрите – сравните количество дел по исчезнувшим мужчинам и по убитым. В каком, по-вашему, они соотношении?

– Если глаза меня не сильно обманывают, то на восемь или десять трупов вроде бы приходится один пропавший.

– Не обманывают – по моим подсчетам, на девятнадцать убитых приходится двое пропавших без вести. А теперь посмотрите на дела по женщинам. Каково здесь соотношение?

– Да вроде поровну.

– Тоже верно – на двадцать три убитых женщины приходится двадцать пропавших без вести. Вам разве не кажется это странным? Ведь один к десяти и один к одному – это существенная разница.

– Ну… с одной стороны, странно, но с другой… Женщин воруют для борделей, или, может, нурийцы их в свои горы и леса увозят, для сожительства. А мужчин кто воровать будет? Для сожительства – это вряд ли, здесь вам не Столица с ее постыдными нравами, для борделей… гм… для борделей обычно воруют мальчиков. Да и не сильно этот промысел распространен. Кроме того, рядом Хабрия, а там некров не гнобят – им там почет и уважение. Может, девушек им продают.

– Вы сами-то в это верите? Нурийцы, кстати, может, и разбойная нация, но у них нерушимые семейные ценности. У нурийца одна жена, и он ей верен до гроба. Изменит – свои же проклянут. Воровать девушек ему смысла нет – нурийца обычно женят еще в детском возрасте, заранее. Специально укрепляют выгодные семье кровные узы. Брать невесту со стороны они не будут, а наложницы им не нужны. Некры, конечно, вполне способны обеспечивать себя живым товаром и при желании могут здесь наладить свой промысел. Вот только я с их повадками знаком – им все равно, кого брать. Пол не имеет значения. Их организация не может создать такую диспропорцию. Насчет борделей… Смотрите, там на подоконнике дальнем – дела по пропавшим детям. И там все поровну – отношение убитых девочек к пропавшим равняется такому же по мальчикам. Ну мальчиков вообще-то чуток больше пропадает. Но это как раз понятно – мальчиков, как вы заметили, любят воровать в подпольные бордели. Кроме того, Хабрия рядом, там с радостью купят оскопленного ребенка. Ну так как?

– Должен признать, что-то в ваших рассуждениях есть… Но, может, такое соотношение не только здесь? Не мешало бы проверить.

– Дербитто, все давно проверено. Вот видите мой блокнот? Я, когда было свободное время, частенько так же зарывался в наш архив. Вот количество дел по годам – там все совсем не так. Нет, по детям соотношение практически один в один, а вот по юношам и девушкам – разница колоссальная. А вот здесь, на этой странице, выкладки моего коллеги, который тоже увлекается анализом. Он работает в префектуре Ногии, мы с ним обменивались своими данными. Ногия от Столицы не близко, но тем не менее тамошние показатели весьма близки к нашим. И одинаково далеки от местных.

– Господин Сеул, снимаю шляпу. Сдаюсь – вы и впрямь что-то нарыли. И не лень же вам было время на эти пыльные бумаги убивать.

– Дербитто, помнишь дело портовых чеканщиков?

– Мне ли его не помнить. Кажется, вы там особо отличились.

– Да. Три года мы рыли носом землю, пытаясь найти их мастерскую, – без толку. Первые зацепки тогда получил как раз я, просто анализируя архивные документы за эти годы.

– Странно… Я-то думал, что шайку сдал Косой Роник, когда его калеными клещами за яйца взяли в вашем подвале.

– Да, его показания привели к аресту верхушки, но ведь для начала надо было задержать того же Роника, и задержать с вескими уликами. Вот его брал как раз я, и я знал, чем его прижать потом на допросе. Вот такие бумаги как раз и помогли.

– Еще раз снимаю шляпу – я горд работой с таким дознавателем, как вы. И бесконечно горд, что вы мне так доверяете. До вас меня уже намеками приглашали в Братство, но согласился я лишь после вашего предложения. Уж это вам должно о многом говорить. Но тем не менее от этой макулатуры и впредь буду стараться держаться подальше – не мое это. Да и, по чести говоря, все дела раскрываются в итоге одинаково – если не взяли с поличным, то кто-то потом неминуемо выдаст. Другого я еще не видел.

– Ладно, Дербитто, давайте забудем о теории. Перейдем к практике – что будем делать? Вариантов я вижу два: первый – поднять дела еще за один год и сравнить статистику.

– О нет!

– Вот-вот. Кроме того, я там уж немного покопался – цифры вырисовываются аналогичные. Второй вариант – займемся делом, а не копанием в бумагах.

– Я – за второй вариант.

– И?..

– Господин Сеул, вы вроде бы в нашем деле не новичок. Не знаю, но я бы на вашем месте выбрал несколько дел из последних – и копнул их посерьезнее. Местные дознаватели, разумеется, люди исключительно положительные, но, с другой стороны, при тех неблаговидных делах, что творятся в Тарибели, им точно дела нет до пропавших девиц.

– А как быть с главным нашим делом? Из-за которого мы сюда попали.

– Так ведь зацепок все равно пока никаких нет. А тут явная аналогия прослеживается – принцесса пропала там, где пропадают многие. Раскроем это дело – может, и до нее доберемся.

– Сожалею, Дербитто, но это единственная пропавшая принцесса.

– Да оно и понятно – не так уж их много, чтобы пропадали часто. Ну так что: выбираете дело подходящее или дальше пылью дышим?

– Дело.

Глава 15

«Клио» вновь потянулся влево, норовя подставить ветру борт. Тим даже с закрытыми глазами мог заметить маневр судна – дым от салотопки тут же накрывал рулевого. В таком смраде не подремлешь: будто скотомогильник перед носом сжигают. Крутанув рулевое колесо, вернул корабль на курс, жадно вдохнул глоток свежего морского воздуха.

Ох и вонючее же ремесло у китобоев.

Одно приятно: после перетопки ворвани котлы топили уже на нужды команды. Тим выпарил и простирал всю свою одежду, жестоко убив мириады вшей, и каждый день купался в горячей воде со щелоком. Насекомые достали его настолько, что он попросил Токса обрить себя налысо, что товарищ и сделал. Огарков после вытопки ворвани на «Клио» осталось достаточно, чтобы поддерживать огонь в салотопке неделями – сколько ни перетапливай это сырье, горючего жира в отходах остается все равно прилично. Одно неудобно: приходится мириться с жутко вонючим дымом и отложениями сажи. Даже паруса судна почернели.

«Клио» вновь рванулся влево, но Тим на корню пресек его самовольство. Правда, на этот раз руль пришлось крутануть подальше. Еще немного – и придется убрать часть парусов, иначе судно попросту не удержится на курсе, перестав слушаться руля.

Токс стоял рядом с юным товарищем, будто нахохлившийся грач – руки в бездонных карманах плаща, голова, скрытая под навощенным капюшоном, втянута в плечи. Вперед, будто клюв, выступает массивная трубка, ноздри Тима временами щекочет душистый аромат явно не табака – Токс любил иногда покурить всякую подозрительную гадость, причем не всегда безобидную.

Парус оттянуло ветром, на Тима тут же обрушился дождь. Поспешно надвинув капюшон на голову, он, для затравки разговора, прокомментировал погоду:

– Дождь.

– Я заметил, – лениво отозвался Токс. – Возьми еще на румб вправо. Как столкнет оттуда – значит, самое время паруса сворачивать. Да тут они и не нужны особо…

– Это как? – удивился Тим.

– Да так – тут нас течение само на юг несет, и несет очень быстро. Главное – при волнении держать нос к волне: море все равно корабль будет нести.

– И далеко это течение идет?

– Да к ледяной земле, и далее даже идет, подо льдом. Потом, уткнувшись в берег, дает начало большому южному водовороту. Из него, уже от северного отрога замерзшего материка, к экватору идет новое течение – очень холодное. Говорят, что его не водоворот пускает, а исполинская река, что идет от тающего льда, но я в это не верю. Да, южная земля тает уже около двух тысяч лет – после того как Древние здесь устроили кавардак, но все равно льда там осталось еще слишком много, и там очень холодно – не могут реки течь в такую стужу. Еще до «Клио» я однажды видел берег – там только лед, с редкими промоинами. И везде льдины и айсберги. Жуткое место – мало кто его может увидеть. К нему не подойти из-за ледовых полей – сам не понимаю, почему нам тогда повезло так.

– Если там настолько жутко, зачем мы туда идем?

– За китами, Тимур, китов там море. Здесь нам почему-то не везет: один кашалот слишком жалкая добыча. Капитан решил, что киты перебрались по другую сторону от течения – уже в холодную струю. Это бывает. Перейти эту морскую реку трудно – все равно снесет вниз, что ни делай. А если затянет на центр, и вовсе опасно – там несколько паршивых островков с рифами. Говорят, на них знатные лежбища тюленей, но проверять это не хочется – спокойной погоды в этих местах не дождаться, а если поцеловаться с рифом, никто уже не спасет.

– Токс, извини, но я не понимаю все равно: почему для того, чтобы перейти на другую сторону морской реки, нужно спускаться до самых льдов?

– Капитан между льдами и рифами выбрал льды. Выйдем на центр у их кромки и пойдем вдоль. Если не приближаться вплотную, опасности для «Клио» нет. Главное – не налететь на крупный обломок, а мелочь нам не страшна. У всех китобоев на этот случай по носу отличная дубовая броня. Бывает, из этих вод выходишь, а под бушпритом будто топорами все изрублено. И ничего, идем дальше – смотреть страшно, но не мешает. Кроме того, на границе ледовых полей постоянно киты крутятся. Кашалотов мало, а вот усатых просто тьма. Нравится им там почему-то. Бывает, по три-четыре штуки за день удается загарпунить, так что лишних оставляют на флаге или буксируют вельботами к кромке льдов.

– Не знаю… я бы на месте капитана покрутился в районе, где убили первого кита. Думаю, нашли бы стаю еще или тех самок.

– Вот потому ты и не капитан. Ему виднее.

– А сам как считаешь – правильно идем?

Токс, задумавшись, хорошенечко затянулся, кашлянул, выдохнул облако дыма:

– Не знаю, Тимур, я тоже не капитан. Вообще-то не лежит у меня душа идти на юг. Там не место для людей. Может, через тысячу лет, когда ледники окончательно растают, там станет хорошо. А пока там только смерть: туман, льдины, айсберги, непредсказуемые течения и шквалы. Будь моя воля – я бы не пошел, но меня ведь не спрашивают, как и тебя.

– Капитан мне показался вполне разумным человеком. Странно, что он решил идти в такие опасные воды.

– Капитан, может, и не полез бы на рожон, но вот компания… Этот толстяк ему каждый день уши сверлит – многие слышали. Все ему мало выручки – пеняет, что мы корабельные запасы впустую проедаем. Как будто от сухарей и солонины они разорятся. Я много ходил на китобоях, я знаю, каково это: можно три месяца барабанить в пустые бочки, а можно за пару недель взять десяток матерых кашалотов – только успевай обдирать. Суетиться в нашем деле не стоит – не доводит суета до добра… Да разве объяснишь это прислуге Карвинса… Ох, и погодка, будь она неладна! Надеюсь, капитан хотя бы знает, где мы сейчас, – в такую темень неприятность увидишь, лишь напоровшись на нее носом.

– Ты же говорил, что опасные острова и скалы – по центру течения, гораздо западнее нашего курса. Или льдин боишься?

– Льдин я не боюсь – их тут не встретишь: течение же идет от экватора. Это там, в холодной струе, их полно будет. Там целые ледяные горы попадаются – они часто откалываются от замерзшего материка. Я вообще к тому говорил, что, если долготу капитан чуток неправильно определил, мы можем быть на сотню миль к востоку, а это уже опасные воды.

– Капитан вроде бы грамотный. Постоянно за звездами и солнцем следит. И в каюте над картами работает.

– Может, и так, но все бывает. Мимо Тувиса он на десять миль промахнулся, вдоль берега потом пришлось добирать, когда по ориентирам определились. Это немного, конечно, но и до Тувиса всего ничего шли, при хорошей погоде.

– Токс, а чего ты говоришь все время, что южная земля тает? И про битвы Древних, что произошли две тысячи лет назад?

– А вы там, в степи своей, разве про Древних не знаете?

– Знаем. И про войну знаем – про нее все знают. По нашему исчислению, примерно две тысячи шестьсот лет назад в результате этой войны изменился угол наклона планеты и ее орбита, а также погиб третий спутник. Это вызвало страшную катастрофу и резкие изменения климата. До войн год разделялся на четыре периода с очень холодными снежными зимами и жарким летом. Теперь все не так, почти ровно – у нас в степи зимой разве что иней можно увидеть, снег – редкость. А старые цивилизации тогда погибли, и Древних больше нет.

– Ничего себе ты загнул… Как там ты сказал: «Угол наклона планеты…» Надо это запомнить – в порту буду перед бабами большим умником прикидываться. Вот смотрю я на тебя, Тимур, – вроде отличный парень, без червоточин, и друг как друг. И понятен ты мне, и приятен. Но иной раз как выдашь что-нибудь – аж оторопь берет. Это кто же тебя, в степи, таким умным вещам учил? Я до тебя думал, что у вас там лепешки из навоза пекут, коз дерут с малолетства и воруют у горожан все, что те гвоздями не успеют приколотить. А ты вот сомнения в этом сильные вызываешь: и умен, и труда не чураешься, удачлив, честен, схватываешь все на лету: учить тебя – одно удовольствие. Удачно вышло, что ты к нам попал, таких, как ты, побольше бы. Но как бы умен ты ни был – все знать невозможно. Остались Древние, остались…

– Ты о чем? Их нет давно – все древние империи рухнули после этой катастрофы. Они вроде бы располагались за экватором, на севере, а там погибло все.

– Да, вроде так и было. Но зайцы-то были и при Древних? И пережили все, хотя и несладко им пришлось. Ничего у них с той поры не изменилось, кроме места жительства. Перебрались они к экваториальным лесам – и как жили, так и живут. Вроде бы до войны туда их жить не тянуло – леса там и тогда росли, но сырые больно, и жарко было как в бане. А как все отгремело, потихоньку изменился лес у экватора – там теперь не жарко, а холоднее даже, чем в тропиках. Совсем тогда мир переменился.

– Верно, Токс. Это из-за Шрама, той полосы, что в небе ночами светится. Это вокруг планеты кольцо идет – из пыли, оставшейся от погибшей луны, оно мешает солнцу нагревать экваториальную зону. Вот и получается, что на полюсах холодно, как и раньше, от полюсов до тропиков становится жарче, тоже как и раньше, а вот к экватору опять температура падает.

– Ну ты и горазд умные словечки рожать! Так оно и есть, насчет жары и холода. А раньше не так все было, до Древних с их войной. Весь мир они искалечили, все по-другому стало. Вон в Эгоне вашей – степь сплошная, а говорят, там зайцы как раз и обитали до всей этой неприятности. А как все с ног на голову кувыркнулось, так и засох их лес. Вот и пришлось им перебираться.

– Я понял, о чем ты. Токс, у зайцев никогда не было государственности. Они не люди – и живут не так, как мы. У них вроде бы сотни родов, не вмешивающихся в жизнь друг друга. И землю они не делят: лес – общий для зайцев, ходи где хочешь и делай что хочешь. У них нет армии, нет городов и крепостей, нет дорог, нет единых правителей, нет денег, есть только какие-то законы, которые они исполняют. И эти законы одинаковы для всех. У них нет ни бедняков, ни богачей – ни один заяц не должен испытывать нужду. А у Древних были такие же страны, как сейчас южнее экватора: города, столицы, дороги, короли, чиновники, аристократия, жрецы и маги, наемные армии, монеты, нищета низов и роскошь верхушки.

– Ох ты и хорошо загнул! Я даже захотел стать зайцем. Тимур, да про Древних никто толком уже и не помнит. Что там и как было. После войны было несколько темных веков, когда забыто было почти все. Затем вылез первый император и создал Империю. Так как никаких Империй тогда не было, сплошная дикость, она осталась единственной империей без названия. Первая. Во как это было.

– Да нет, Токс, просто этот первый император был полностью сумасшедшим человеком. Он запретил давать название первому объединению южных земель, и когда строил столицу Империи, тоже запретил ей давать название: ее так до сих пор и называют – Столица. Говорят, он даже пытался Чессу заставить всех называть Река, но это ему не удалось.

– Да, есть такое. Я слышал, что даже наследника он назвал Сын.

– Я о том же – он был сумасшедшим.

– Это ты по злобе на него напраслину возводишь, – хохотнул Токс. – Вы, степняки, его не любите сильно, ведь это он вас в Эгону выгнал. Да и чего это мы ему кости перемывать стали? Вроде же о Древних говорили. А! Так вот – никто уже толком и не знает, как Древние жили и что там у них было. А зайцы помнят. И у зайцев все осталось так, как и было тогда. И воевать они тогда, наверное, воевали – думаю, тогда все воевали, раз до такого довоевались. И сила древняя у них осталась – они единственные, об кого Империя зубы обломала. Говоришь, армии нету у них и крепостей нету, а тем не менее имперцы с ними такой мирный договор заключили, что… Не знаю даже, как сказать… Получилось, будто зайцы с Империей как с портовой шлюхой обошлись, да еще и заставили шлюху им заплатить за доставленное удовольствие.

– Вижу я, зайцев вы не любите, – в свою очередь позлорадствовал Тим.

– Кто? Я? Да клал я им на головы с грот-мачты. Зайцы в море не ходят, в портах я их тоже не встречал – мне они вообще жить не мешают. Они сдвинуты на своих деревьях – лазят там, где лес растет, и не дают его переводить. За это могут и прибить. Но пока досок на корабли хватает, китобои будут делать свою работу, и зайцы нам не указ. Лес в море не растет.

– Токс, а материк, тот, что на юге? Он что, так и тает до сих пор? Неужто там столько льда?

– Ага. Так и тает. И море вокруг него ледяное. Я думаю, он еще долго таять будет – льда там горы. Тимур, с тобой приятно болтать – как-то по-интересному выходит. А то с другими ребятами тут стоишь – так или о бабах, или о том, что, когда, с кем и сколько выпил. Или о китах. Темы хорошие, но поднадоели еще лет десять назад. И ты вот что – хватит старые дела вспоминать, иди на парусную, команду поднимай. Пора убирать лишние, иначе сейчас не удержим к волне.

* * *

Принц, выслушав доклад Азере, долго молчал, задумчиво перебирая на столе зловещие инструменты палаческого ремесла. Маг привык к странным вкусам Монка и давно уже не удивлялся, когда тот частенько вместо кабинета устраивал встречи в застенках. Не беспокоился он и о том, что палачи услышат лишнее: он знал, что все эти костоломы немы и глухи. Один даже был слеп, но это не мешало ему выполнять свою неблаговидную работу с блеском – он был непревзойденным мастером по снятию кожи (с живого человека).

Сегодня в подвале помимо принца и палачей присутствовала очередная жертва. Азере также не волновался, что этот истязуемый обогатит свою память государственными секретами: раз при нем делают подобные доклады, значит, бедолага отсюда точно никогда не выберется, а если даже и выберется, то по частям.

– Так, значит, надежд на ее обнаружение мало? – Слова принца прозвучали неожиданно: уж слишком долго он хранил молчание.

– Да, – кивнул Азере. – Она очень странная. И абсолютно непредсказуемая. Мы так и не поняли, с чем столкнулись. Едва мы постигали ее путь и ставили на нем достойный заслон, как она вдруг резко меняла направление. Пока мы перебросили в эту провинцию на драконах магов и хороших бойцов, она ускользнула к горам и там ухитрилась полностью обрубить след. Мы не рисковали выходить на нее мелкими группами: она бы просто перебила всю группу. Слишком сильна. У меня там сейчас триста человек, они бродят расходящимися кругами – пытаемся обнаружить хоть что-то. Не могла же она там раствориться?

– Но, как я понимаю, ты считаешь, что надежды на это немного?

– Если откровенно, то надежды вовсе нет. Мне вообще кажется, что она с нами играла, будто кошка с мышкой. И до сих пор не понимаю, как она выбралась из того капкана на Чессе. Она просто исчезла, чтобы появиться очень далеко от той паромной переправы. И никто не видел ее – никто. И это в самой густонаселенной части Империи. Причем сделала она это чуть ли не мгновенно – будто дракон ее подвез. Не будь этого – мы бы ее обложили, не ушла бы. Хотя кто ее знает… я вообще не понимаю, кто это или что это… Иногда мне даже кажется, что я не хочу этого знать – слишком уж мне не по себе от нее.

Принц кивнул палачу, тот начал греметь железом, затягивая вокруг лодыжек жертвы какие-то неприятного вида кольца, явно подготавливая того к очередной пытке. Тощий старик, прикованный к стене, замычал через кляп, умоляюще потянулся взглядом к Монку. Тот, не обращая на него внимания, задумчиво произнес:

– Она мне нужна. Очень нужна. Я должен знать, что это было. Скольких, ты говоришь, она убила?

– По моим данным, она трижды попадала в засады, устроенные наемниками. Эти ребята шли убивать. Брать живьем ее им не приказывали, так что они сильно не церемонились – действовали нагло. Их потери в первый раз мы точно оценить не можем, но свидетель уверял, что двоих точно убила. Вторую и третью засаду она перебила полностью, и мы там успели все осмотреть до появления заячьей прислуги. В одной она положила шестерых, в другой – четверых. Причем в последней ее пытались прикончить огнестрельным оружием.

– Смешно – мага убивать пороховыми трубами! Да и маловато они на нее народу направили…

– Брали качеством. Дом Леса обратился к нам с просьбой о содействии – и пришлось выделить ушастым транспортных драконов. Четверка сделала рейс к Северной Нурии – там взяли каких-то головорезов. Видимо, лучшие из лучших – вот их она и положила там. Не всех, разумеется, только пару групп. Но впечатляет.

– Мне не нравится, что наши драконы летают в Нурию, да еще и по приказанию зайцев.

– Я тоже от этого не в восторге, но как им откажешь?

– Пока никак, – с ноткой бешенства согласился Монк. – Что там с командой Сеула? Может, они там еще что-нибудь про нее нароют?

– Мне в это слабо верится, – честно признался Азере. – По пути они разделились – двое отправилось к замку герцогини Шани, двое – в Южную Нурию. Это все, что нам пока известно: по вашему личному указанию мы не вмешиваемся в ход их расследования, и я не могу знать, чем они вообще там занимаются.

– Плохо, Азере… плохо. Я не могу выразить это словами, но почему-то уверен – эта девушка что-то значит. Многое значит.

– Согласен. Да и зайцы согласны – за простой убийцей они подобную охоту не устроили бы. Я впервые увидел, чтобы они унизились до просьб.

– Ты о драконах? Это не просьба – по Договору мы обязаны оказывать максимальное содействие в перемещении их представителей по землям Империи.

– Мы не обязаны посылать драконов в Северную Нурию – это даже не наш протекторат. Да и не припомню я, чтобы они вообще хоть о чем-то соизволили попросить когда-нибудь. Эта девушка им как кость в горле, раз до такого унижения дошли.

– Приятно, что мои смутные предположения облекаются плотью любопытных фактов. Кроме того, я заметил странную вещь – за последнее время они уже дважды вели охоту на человека.

– Вы имеете в виду внука Ришака? Но там заячий след не явный.

– И что? Зайцы в Эгону не полезут ни за что – для них это проклятая земля. Там умер их Лес – это место теперь запретно. Вот и работают чужими руками.

– Возможно. Хотя не могу исключать наличия другой силы. Допросы людей, работающих, по вашему мнению, на зайцев, этого не подтвердили.

– Допросы ничего не подтвердили – парочка, схваченная в Эгоне, ничего не сообщила. Вообще ничего. И пытки не помогли. Кто еще, как не зайцы, могут столь настойчиво искать человека и защищать своих слуг от допросов? По примеру с этой девушкой все понятно. Ладно, это все потом. Давай о насущном – ты подготовил своих людей?

– Мы всегда готовы.

– Нет, ты не понял – мне потребуются все боевые маги. Причем в любой момент. Фока готов действовать, но почему-то так и мнется у границы. Как только он ударит, вы сразу потребуетесь мне, причем все.

– Принц, собрать всех боевых магов Империи… гм… Я даже не спрашиваю, зачем это. Хабрия этого не заслуживает – это все равно что против муравейника пустить отряд инженеров с катапультами.

– Я прекрасно понимаю. Азере, нам нужна победа.

– Для победы там вполне хватит армейских частей. Хабрийцы слабы, их огнестрельное оружие будет смешно выглядеть в бою с нами. Пара десятков магов нанесет им огромные потери еще до начала боя: порох – это очень неприятное вещество. Вы понимаете, о чем я.

– Азере, мне нужна не просто победа. Мне нужно их стереть в порошок. Показательно уничтожить. Об этом должен узнать весь мир – это подарит нам несколько лет передышки. Все это шакальё после такой демонстрации хорошенько подумает, прежде чем испытывать судьбу. Понимаешь? Маги мне нужны не как военная сила, а как сила, которая отлично приукрасит победу. То, что остается на поле боя после вас, внушает лишь ужас и нежелание видеть это еще раз. Я хочу, чтобы ты сам повел свое воинство. Ваш совет и Корпус Беспощадных. Лучшие маги Империи. Покончив с ними, мы выиграем время для решения внутренних проблем. Мы очистим страну от плесени и гнили. Мы прижмем союзников по Альянсу – хватит им выезжать на нашей шее и ждать, когда мы ослабеем. Устраним свернувшуюся змею, притаившуюся в Эгоне. Нам будет чем заняться – Империя разлагается, соседи наглеют. Мы наведем порядок – или тут все рухнет… Так ты сможешь собрать всех?!

– Если вы говорите лишь о совете и корпусе, то это вопрос двух-трех дней. Я соберу их по первому вашему слову.

– Вот и хорошо.

В дверь пыточной постучали – на пороге вырос маг из охраны принца, застыл в напряженном ожидании.

– Что случилось? – с ноткой раздражения поинтересовался Монк.

– Ваше высочество, его высочество первый наследник престола принц Олдозиз просит вас посетить его в серебряной беседке, что возле озера Лилий в закрытой части сада. Меня попросили передать, что лучше вам поспешить – принц Олдозиз сегодня особенно оригинален.

– Моему дегенеративному братцу опять стало скучно, – зловеще прошипел Монк, яростно уставившись на истязуемого старика.

Судя по выражению лица, он отчаянно пытался представить на его месте своего брата. Азере его прекрасно понимал. И маг на входе тоже. Даже палач, похоже, был в курсе мыслей своего хозяина – не жалея кожи жертвы, слишком туго затянул вокруг голени очередное кольцо.

Старик отчаянно замычал, принц встрепенулся:

– Хорошо, передай гонцу, что я сейчас навещу принца.

* * *

Эта часть сада была закрыта не из соображений безопасности. В принципе закрыта она лишь на словах – любой посетитель дворца мог зайти сюда беспрепятственно. Но мало кто к этому стремился. Был у этого чудесного уголка один существенный недостаток, проявившийся из-за недальновидности строителей дворца.

Первый Император строил свой дворец в большой спешке. Ну правда, что за император без дворца? Если император спешил, то медлить не позволял ни себе, ни другим. Так что строители тоже спешили. В итоге в рекордные сроки был возведен самый величественный дворец в мире – своей величественностью он не уступал даже руинам Древних. Император, наверное, недолго раздумывал, как назвать это монументальное сооружение, и, как легко догадаться, назвал его просто – Дворец.

Со временем начали вылезать многие недостатки, связанные с огрехами строителей. Причем некоторые исправить было проблематично – они легко переживали ремонты и реконструкции, продолжая портить жизнь обитателям Дворца. В частности, большое неудобство доставляла система канализации. Во Дворце, считая персонал, охрану, придворных, гостей со свитами и посетителей, ежедневно пребывало не менее восьмисот человек. Все эти люди время от времени испытывали естественные потребности. Проблема заключалась в том, что передовая для своего времени система дворцовой канализации более-менее могла обеспечить вывод отходов жизнедеятельности двухсот человек, но никак не восьмисот.

Все попытки реконструировать канализацию к успеху не привели – инженеры не смогли победить ошибку первоначального замысла старинных зодчих. Нет, с проблемой смыва содержимого туалетов они все же справились – добавили воды в сливную систему. Но – увы: такого увеличения стоков уже не выдерживал замковый коллектор. Узкая труба, протянутая за первую стену, не справлялась. Коллектор переполнялся, и зловонная жижа растекалась по одному из живописнейших уголков сада. Попытки прокладки новых труб успех приносили только временный. Над трубами будто проклятие тяготело – забивались мгновенно, и вновь вонь растекалась по саду.

В конце концов инженеры, устав биться с трубами, провели глубокую канаву. После одного из ливней стены канавы вдруг поплыли, дно почему-то резко просело, в образовавшуюся зловонную воронку рухнула часть фасада на углу замка.

Проектировщика утопили в содержимом воронки.

После этого злополучную канаву засыпали и запретили любые раскопки вокруг дворцового коллектора. Для вывоза его содержимого организовали специальную службу императорских ассенизаторов – их бочки на колесах днями стояли у выводных галерей коллектора, где их заполняли вручную, с помощью ведер. Чтобы не смущать утонченных взоров обитателей дворца такой приземленной картиной, место неблаговидного действия прикрыли стеной из розового кирпича. Стена не позволяла видеть ассенизационных повозок и вечно пьяных золотарей с грязными ведрами, но вот миграции запахов ничуть не мешала – благоухало в округе вовсе не фиалками. Кроме того, при ливнях коллектор иногда начинал бунтовать, вновь заливая округу, потому здесь хорошо росли кусты и деревья, но то, что для растений – благо, для людей – мерзость.

То, что брат любил в саду именно этот загаженный уголок, Монку очень не нравилось. Братский долг, как и долг второго наследника, требовал не отказывать Олдозизу в просьбе посещений. Но Монк ненавидел в такие моменты и брата, и дерьмо в коллекторе, причем дерьмо ненавидел даже поменьше, чем брата. Подобные вызовы неизбежно отражались на его настроении отрицательно – вот и сейчас он шел к беседке, чуть ли не шипя от сдерживаемого недовольства.

Подходя к озеру, Монк натолкнулся на двух личных охранников Олдозиза. Два мальчика-пажа поклонились издалека, растягивая накрашенные губы в томных улыбках. Один из них при этом не смог удержать наманикюренными пальцами своей тонкой, практически игрушечной алебарды – та со звоном прокатилась по булыжникам мощеной садовой тропинки. Проходя мимо него, принц едва сдержал нестерпимое желание плюнуть ему на голову. Нельзя: все пажи – это отпрыски людей, которых нельзя обижать даже подобными мелочами. Не стоит наживать себе лишних врагов – их и без того более чем достаточно.

Олдозиз возлежал в тени беседки на низкой кушетке. Подперев рукой голову, он любовался озером, не забывая при этом что-то пожирать из вазы, установленной на крошечном столике. Разглядев брата, Монк едва не издал страдальческий стон. Ну нет, только не это…

Олдозиз на младшего брата не походил вообще – ни внешне, ни характером. Возможно, не зря про мать их поговаривали всякое: не может от одного отца получиться два таких разных отпрыска. Монк высок, крепок, поджар – будто волкодав. Глаза черные, волосы еще черней, ладони широкие, крестьянские, с грубыми пальцами. Олдозиз на него был похож лишь ростом – так же высок. В остальном ничего общего – рыхлый толстяк, страдающий одышкой, белокур, в отличие от куцей прически Монка вечно ходит с неухоженной шевелюрой, вьющейся почти до пояса, ладони тонкие, с длинными «музыкальными» пальцами и перламутровыми отшлифованными ногтями. Глаза водянистые, мутноватые, вечно смотрят в никуда.

Если сравнивать характеры… Лучше не сравнивать…

Олдозиз встретил брата, одетый в воздушное женское платье с открытыми плечами; радостно улыбаясь, он протянул руку для поцелуя. И без того испорченное настроение Монка при виде этого зрелища отнюдь не улучшилось – с удовольствием плюнув на ладонь чокнутого первого наследника, он прошипел:

– Олди, что ты себе позволяешь?! Весь дворец, наверное, уже судачит! Как ты мог показаться на людях в этих бабских тряпках?!

Олдозиз, нисколько не обидевшись на грубую выходку брата, не переставая улыбаться, вытер плевок кружевным платком, томно вздохнул, лениво выдал:

– Сегодня я не Олди, сегодня я буду Зизи.

– Ты, наверное, сильно удивишься, но я это уже заметил! – рявкнул Монк. – Бегом к себе – и закройся, чтобы тебя не видели!

– Ты – плохой! – наигранно всплакнул брат. – Зизи скучно. Зизи пришла на озеро покормить золотистых рыбок хлебными крошками.

– Рыбок?! Братец, да ты окончательно спятил! В этом озере вместо воды плещется дерьмо из нашего проклятого коллектора! Рыбок оно захотело… Сходил бы лучше утопился, раз уж пришел.

– Злой. Плохой. И еще ты ужасно противный. Давай поиграем в желания, ведь мне скучно.

– С задницей своей поиграй!

– Фи! С ней неинтересно – у нас с ней желания одинаковые. Ну давай, ну загадывай!

– У меня, Олди, далеко не одно желание – я хочу, чтобы ты немедленно убрался из этого вонючего сада к себе, переоделся там в одежду, подобающую принцу, и больше себе такого не позволял. Кроме того, мне хотелось бы, чтобы все эти женоподобные пажи утопились в этом самом коллекторе. Далее неплохо было бы кастрировать всех твоих слуг, друзей и телохранителей, после чего пусть Карвинс продаст их в бордель, а вырученные деньги передаст в казну: эта шайка мужеложцев изрядно ее потрепала – вот пусть и компенсирует.

– Так нечестно! Ты плохой! Ты много уже заказал, а я еще ничего! Хочу желание!

– Чего тебе еще желать? Уж не задницу ли Карвинса хочешь осчастливить?

– Нет! Он противный, и злой, и грубый! Зизи хочет покататься на кораблике с дракончиками! На «Эристаре»! С друзьями хочу кататься!

– О боги, матросы будут счастливы! Давай я лучше подарю тебе лодку.

– А лодка красивенькая? – лукаво улыбнулся Олдозиз.

– Самая красивая в Империи, – поклялся Монк. – Из цельного ореха, покрыта узорами, вся в позолоте и самоцветах, с серебряными веслами и бриллиантовой дыркой в днище.

– А дырка зачем? – недоуменно нахмурился наследник.

– Дырка затем, чтобы все эти ходячие задницы, которых ты называешь друзьями, утонули в первом же плавании по этому чудесному вонючему озеру. Да и вообще – этим дырявым типчикам на другом плавать и не положено.

– Ты – злой! Хочу «Эристар»! Не пойду к себе и не стану переодеваться. Так и буду сидеть, пока не замерзну от ночного холода! И ты умрешь потом от жалости и угрызений совести!

– Я?! От жалости?! От угрызений чего?! Братец, да ты бредишь! Сиди тут хоть неделю – «Эристара» тебе не видать. Этот новейший дракононосец Империи создан не для прогулок – катать на нем напомаженные задницы я не намерен! Да не ной ты, нюня, «Эристар» ушел в боевой поход, когда вернется – неизвестно.

– А когда вернется, мне можно будет покататься на нем с друзьями?

– Тебе – возможно, друзьям – нет.

– Зизи будет плакать! Зизины глазки изойдут слезами.

– Да хоть улейся слезами – ноги их на «Эристаре» не будет. Из пяти твоих друзей семеро – шпионы, мне вражеские глаза там не нужны. Я не настолько щедр, чтобы раздавать государственные секреты, да еще и через заднее место.

– А можно, мы покатаемся на другом кораблике?

– Лодка. Озеро. Топиться.

– Зизи завтра пойдет в этом платье на прием послов.

– Не пойдет – я тебя раньше придушу!

– Если у Зизи будет прогулка на корабле, Зизи не пойдет на прием – вместо нее пойдет Олди.

– О боги!!! Ну за что мне это наказание?!!! Получишь ты свой корабль, но прогулка будет до устья Тессы – не дальше.

– Как ты мил и добр! И друзей можно?

– Бери их всех, и загружайтесь на «Илвин», когда завершится его ремонт.

– А «Илвин» – большой корабль?

– Дурак! Откуда на Тессе под Столицей большие корабли?! Река, знаешь ли, со времен Первого Императора полноводнее не стала. Вам этого брига вполне достаточно будет – все отлично поместитесь. И каюта там для тебя подходящая есть.

– Монки, ты – чудо! Заботишься обо мне, будто я твой младший брат, а не старший. Прости, если я тебя расстроил этим глупеньким нарядом, – очень хотелось пошутить. Ты же ни на минуточку не поверил, что я буду принимать послов в таком платье? Нет? И верно – это платье мне совсем не идет, мне идет розовое. А музыкантов можно взять?

– Бери – я сегодня сама щедрость.

– Чудно! Только вот у меня на них денег нет. Честно говоря, я даже не знаю, что там делать буду без денег. Это же так скучно. А Тори не дает, он говорит, что ты что-то там отрезал, и теперь совет не имеет доступа к казне. И еще говорит, что все равно денег в ней нет.

Монк, закатывая глаза, прошипел:

– Тори я когда-нибудь отрежу не доступ, а нечто поинтереснее… Милый братец, я распоряжусь загрузить «Илвин» припасами для всей вашей чудесной компании. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

– Ну хоть немножечко денег дашь? Я кое-что хочу себе купить.

– Дам, – окончательно сдался Монк.

– Ты – чудо! А капитану скажешь, чтобы он приказывал матросикам танцевать?

– Прикажу. И кингстоны[5] тоже прикажу ему открыть на самой глубокой точке фарватера.

– Кинг… Что?

– Это такая штучка для развлечения твоих друзей. Дико интересная.

– Братик, дай я тебя поцелую – ты сегодня непревзойденно хороший!

Монк, отшатываясь от надвигающегося толстяка, замахал руками:

– Олди! Я думаю, обойдемся и без этого. И давай так – бегом к себе, и чтобы я тебя в этом платье больше не видел! И вообще в платье! Ты не шут, ты – наследник престола! И так тебя уже чуть ли не в открытую называют наследницей! Боги, как ты терпишь всю эту вонь!

– А у меня есть надушенный платочек.

Монк, не в силах больше задерживаться в этой клоаке, резко зашагал назад. Проходя мимо пажей, не удержался – раскинув руки, выбил у них игрушечные алебарды, но эта выходка не принесла ему облегчения. Почти всегда в последнее время общение со старшим братом ничего, кроме испорченного настроения, не приносило.

И ведь странно… Монк убил немало людей, причем некоторых своими руками. Закаляя волю, он целыми днями сидит в пыточных застенках – приучил себя равнодушно относиться к человеческим страданиям. Плевать, что его считают садистом, – душевное равновесие прежде всего. Есть грязь, которую можно смыть лишь кровью, – надо заранее быть к этому готовым.

Почему он до сих пор не решился на это? Почему этот извращенный избалованный дегенерат еще жив? Почему Монк – до сих пор всего лишь второй наследник? И это при всем своем пренебрежении к пролитию крови: ведром больше, ведром меньше – какая разница… Для Империи будет огромным благом тот миг, когда перестанет биться сердце этого дурака. Почему он позволяет ему жить? Сколько можно терпеть балаган?

Столько, сколько решит судьба, – убить Олдозиза Монк не мог.

Что-то ему не позволяло…

Глава 16

Боцман, заглянув в кубрик, рявкнул негромко, но Тим подскочил как ужаленный:

– Тимур, одеться – и бегом наверх!

На свете матросы никогда не экономили: кубрик освещали целых три светильника. Неудивительно – ни на одном китобойном судне никому и в голову не придет экономить жир. По совместительству светильники одновременно являлись и единственными нагревателями в помещении – печки здесь не было. Жаль: наверху от мороза замерзает вода – здесь до этого еще не дошло, но пар изо рта уже третий день валит.

Выбравшись из-под куцего ватного одеяльца, Тим с наслаждением вытянулся, разминая суставы. Спать приходилось в позе эмбриона – уже все кости от этого ноют. Можно, конечно, брать одеяла у тех, кто на вахте, и укрываться двумя, во весь рост. Но Тим боролся с искушением – он не прекращал военной кампании против вшей, и заносить на свою койку чужих насекомых не хотелось.

Надел штаны, сразу сунул ноги в войлочные ботинки с подошвой из китовой шкуры: на носки времени не тратил – он так и спал в шерстяных, грея ноги. Рабочая рубаха, на нее – собачья безрукавка мехом внутрь и уже потом – старенькая стеганая куртка, доставшаяся по наследству от умершего Шинка. Шапки у Тима нет – накинул навощенный парусиновый капюшон с острым верхом, прихватил его за тесемки к петлям на воротнике.

Выбравшись на палубу, поежился: за ночь похолодало еще сильнее. Палубу присыпало легким налетом тончайших снежинок, у слабо коптящей салотопки виднелись белесые пятна ледяных кристаллов, оставшиеся на месте крошечных лужиц. Но самое интересное было за бортом. Хотя, если точнее, это было везде.

Туман. Густой, как молоко. «Клио» будто в облако попал. Стоя у грот-мачты, с трудом различаешь нос и корму. Мертвая тишина – даже паруса не хлопают. А нечему хлопать – убраны паруса. Раз они убраны – дело плохо: капитан чего-то опасается. Неужели берег близко? Или льды? Теплая вода северного течения, наталкиваясь на ледовую преграду, как раз и любит вызывать подобный туманище.

Разглядев боцмана у кормы по левому борту, Тим быстро пошел к нему. По пути прихватил из ниши в салотопке высохшие рабочие рукавицы, свернул их в рулончик, сунул за пояс – нагретая ткань приятно приласкала теплом поясницу.

Боцман, вглядываясь за борт, не оборачиваясь к подошедшему Тиму, странным тоном приказал:

– Лезь на мачту. У тебя глаза хорошие – может, что-то и разглядишь.

– Да что я там разгляжу, – буркнул Тим. – Будто в молоко попали.

– Но-но! Ты еще тут поспорь, якорь в зад! Бегом давай! Мало ли что – может, ветер сейчас дернет, сдует эту пакость – и хоть поймем, куда нас занесло.

– Я долго там не просижу: отморожу все, что только можно, – гнул свое Тим. – У меня даже шапки нет.

– Без шапки ничего, кроме ушей, не отморозишь. А уши тебе ни к чему – ты ими все равно от мух не отмахиваешься.

Тим, понимая, что спорить бесполезно, покорно полез наверх. Боцман, задрав голову, милостиво крикнул вслед:

– Час или два постой, потом, даже если туман не разойдется, сменю.

Ну и на том спасибо. А то с боцмана станется – заставил бы до обеда на грот-мачте раскачиваться. Ох и намерзнется же сейчас Тим! Ничего – пару часов как-нибудь потерпит, а потом у салотопки отогреется. А лучше прямо в ней – под вторым котлом огонь не поддерживают, но тепло до него все равно достает. Обычно этого как раз достаточно, чтобы нагреть тело, но не обжигать кожу. Залезть в него, посидеть часик, пропарить каждую косточку… ох и блаженство.

Заняв свой пост, Тим первым делом убедился, что сверху видимость ничуть не лучше, чем с палубы. Даже, кажется, похуже. Если туман еще чуть-чуть сгустится, то корабля вообще не будет видно. Жутковато станет – болтаешься на верхушке мачты, торчащей из туманного киселя.

– Боцман! Отсюда видно еще меньше, чем снизу!

– А ты не спи там – старайся! Смотри давай!

Тим, вновь отметив странные нотки в голосе морского волка, вдруг понял, что этот моряк боится. Увидев, как боцман поспешил к каюте капитана, сам забеспокоился. Вспомнились слова Токса про огрехи навигации. Заблудились? Возможно: в тумане сейчас не определиться, да и последние дня три это не удавалось из-за низкой облачности. Могло их отнести к скалам? Да кто его знает… в навигации Тим не силен… Скал Тим не увидит – это плохо. Но вот услышать их можно – звук волн, разбивающихся о камни, он в этой тишине услышит издалека. Стоп – в какой тишине? Почему так тихо? Волнения нет – вообще нет. Ладно уж нет ветра, но чтобы полностью затихли волны… Так не бывало еще ни разу за все время плавания. Даже в мертвый штиль океан не бывает абсолютно спокоен – здесь, на вершине грот-мачты, всегда хоть немножко раскачивало, а от самой слабой качки поскрипывали корпус и оснастка.

А это еще что такое?

На темной глади моря, проступающей сквозь туман, сгущалось что-то явно инородное. Вытянутое, белесое, будто сгусток пены. Сперва Тиму показалось, что рядом с «Клио» проплывает туша ободранного кита. Может, даже того, которого они добыли. Токс говорил, что ее может носить месяцами, пока не утонет.

Но первая мысль умерла, едва родившись, – Тим понял, что он видит.

– Боцман! Эй! Внизу! Вижу что-то по левому борту! Похоже на лед!

Крик Тима взбудоражил всю команду – народ вылез отовсюду, столпился у борта, вглядываясь в туманную мглу.

– Тимур! А тебе не померещилось? – уточнил снизу боцман.

– Нет! Там точно лед! Крупная льдина, наверное!

Тим, стараясь получше разглядеть льдину, свесился со своего места, удерживаясь за фал. Зря он это сделал – надо было по сторонам не забывать поглядывать. Хотя гляди не гляди… Ничего бы это уже не изменило…

За спиной раздался отрывистый треск, будто лопнуло стекло. Очень большое стекло. Рею выбило из-под ног, Тим, радуясь, что так и не надел грубых, мешающих перчаток, крепко ухватился за фал обеими руками, повис. Он не понимал, что происходит, действовал инстинктивно.

Вновь затрещало, тем же стеклянным треском, но тут же в эту какофонию вплелся гром ломаемого дерева. Мачта затряслась, Тим задергался на фале, как марионетка. В какой-то момент он вдруг увидел близко под собой присыпанную снегом поверхность, не раздумывая, разжал пальцы. Пролетев пару метров, пружинно приземлился, причем на мягкое – будто на перину. Только тут понял, что оказался вовсе не на палубе – это давний, плотный снег, устилающий лед или скалу.

Сбоку трещало уже непрерывно – смыкающиеся льды крушили судно. Оттуда внезапно донесся дружный крик отчаяния: обернувшись, Тим успел увидеть, как погиб его корабль.

Над уже осевшим под натиском смыкавшихся льдов «Клио» вознеслась синевато-серая масса – как будто из тумана крадется ладонь великана. На миг зависнув, эта громадина обрушилась на корабль. Крепкое судно вдавило под воду, как соринку, разом оборвав крики команды. В следующий миг два ледовых поля окончательно сомкнулись, оставив над кораблем памятник в виде перекошенной верхушки грот-мачты.

Лед под Тимом задрожал, вздыбился – он, не вставая, на четвереньках рванул прочь от зарождающегося тороса. Лишь почувствовав, что сильные сотрясения уже прекратились, Тим поднялся, взглянул назад. Погода, как бы издеваясь, выпустила ветерок – тот резво накинулся на туман, разгоняя его прямо на глазах.

Тим, еще не веря в случившееся, медленно огляделся по сторонам, посмотрел за спину. Так и есть. Он стоял посреди ледяной равнины. Лед, снег, склонившийся кусок мачты, человек… Больше здесь ничего не было! Мысли его вдруг стали очень четкими – он в один миг понял, что случилось. И чего так опасался боцман.

Штиль вовсе не означал, что «Клио» стоит на месте, – его так и продолжало тащить на юг проклятое течение. Капитан не мог провести навигационных измерений, но подозревал, что их уже принесло к границе ледового поля. Если бы они просто уткнулись в лед – не смертельно, но им не повезло: корабль попал в исполинский разлом. И окончательно не повезло, когда эта трещина сомкнулась.

Четыре десятка моряков погибли в один миг. Тим лишился друга и товарищей. Да и сам скоро умрет: смерть лишь посмеялась над ним, дав недолгую отсрочку. У него есть одежда, не слишком теплая для такой местности, но некоторое время протянуть позволит, и есть верхушка мачты. Это все. Выжить здесь он не сможет – замерзнет через несколько часов. Может, не растягивать мучений? У него есть нож – обрежет кусок каната, повесится на мачте. Может, через сотню лет сюда попадет очередной несчастный – и волосы зашевелятся на его голове при виде страшного памятника, оставленного Тимом.

Брр… Нет уж, убивать себя он не будет. И оплакивать себя тоже не станет. Он будет оплакивать погибших товарищей и своего друга Токса. И ждать конца – ничего другого не остается.

Достав из-за пояса рукавицы, надел, пошел к могиле китобоев. Говорят, что смерть от холода легка… Что ж, он скоро это узнает. Жаль, что здесь недостаточно холодно: умирать Тиму придется долго. Скорее всего, придется ждать до ночи. Вот ночью придет настоящая стужа, а с нею и смерть.

Лед задрожал, Тим непроизвольно присел. Опять? Да сколько же можно ломаться этому проклятому льду! Или он решил вновь разойтись, чтобы утащить под воду последнюю жертву?.. Что это?!

Смерть в очередной раз решила пошутить над юным кочевником. Тонкий лед на противоположном краю разлома не выдержал напряжения, вновь начал крошиться, рассыпаться на мелкие обломки. «Клио», оказывается, и не думал уходить на дно. Неудивительно: весь трюм корабля был забит пустыми бочками, да и уйти в пучину моря судну спокойно не дали – под воду оно отправилось принудительно, задавленное льдами, наверняка не весь воздух успело выпустить.

Массивная льдина, вздымаясь, погруженным концом выдавливала корабль на поверхность. «Клио» вышел из пучины носом вперед, замедлился, замер – движение льда вновь прекратилось. Корма осталась под новорожденным торосом, но все остальное вылезло сушиться на мороз. Тим впервые увидел днище и киль «Клио». И, несмотря на дикость ситуации, банально удивился: почему-то он считал, что вода скрывала гораздо меньше. Поразительно, как велика была осадка корабля.

Бедствие оставило от корабля лишь тень былого «Клио». Мачты оторвало, в пробоинах по бортам виднелись лопнувшие шпангоуты и сплошное ледяное крошево, заполнившее трюм. Казалось, что судно пробыло подо льдами годы, а не несколько минут.

Тим, осмотрев корабль издали, сразу понял две важные вещи: вряд ли там кто-то смог уцелеть – даже если не попал под удары льдин, нескольких минут без воздуха в ледяной воде не пережить; и второе – у него самого появился шанс протянуть подольше. Насколько подольше – неизвестно, но он постарается.

«Клио» перестал быть кораблем: теперь это просто груда мусора, но в этом мусоре была масса жемчужных зерен, способных продлить жизнь Тиму. Надо только не медлить – мало ли что затевает опять этот лед. То заберет, то отдаст… Может опять забрать в любой момент.

Оскальзываясь на свеженьких, темных ледяных глыбах, выдавленных из моря, Тим бросился к кораблю. Если сейчас по этой трещине вновь начнется движение, он погибнет.

Это его уже ничуть не пугало: гораздо страшнее медленно умирать от холода, кутаясь в драную куртку. Лучше уж так – сразу.

Возле борта на крупной ровной льдине лежал вельбот. Почти целый – лишь корму размозжило и пару банок там же вышибло. Раскидав руками ледянее крошево, Тим добрался до уложенных на днище трокелей, вытащил один. Длинноват – ему таким работать будет очень неудобно. Просунул его в трещину льдины, поднажал, рванул. Дерево треснуло, у лезвия остался полутораметровый кусок.

То, что надо.

Подскочил к обширной пробоине, цепляясь за обломанные доски, забрался в дыру. Опираясь ногами на завалы изо льда и древесных обломков, добрался до палубы, кинулся к салотопке. Тим наивно надеялся, что там могли сохраниться тлеющие угли. А почему бы и нет? Он точно помнил, что задвижка на дымовом отверстии была опущена. Прилегала она очень плотно, значит, в топке мог остаться воздушный карман.

Салотопка уцелела – стояла как новенькая. Но, открыв железную дверцу, Тим чуть не взвыл – ему под ноги хлынул поток грязной воды, обдав штаны сажистыми брызгами. Ох и дурак же он! Какие угли здесь могли остаться?! Топили же не углем, а отходами вытопки – эта вонючая гадость тлеть часами не будет.

Значит, с костром придется повременить – эту проблему Тим решит позже. Огонь придется добывать – иначе ночью он не выживет.

На салотопке в железных гнездах крепились инструменты для команды топильщиков – широкие топоры для рубки негабаритных кусков китовой плоти, здоровенные двузубые вилки на деревянных ручках для перемешивания содержимого котлов, широкие ухватистые лопатки для очистки котлов от огарков, плоские жестяные совки для извлечения золы из топки, стальная кочерга.

Последнюю Тим ухватил с собой – ее можно использовать вместо лома, если трокелю не поддастся крупный обломок. Также прихватил лопатку.

Палубный настил над камбузом снесло, сам камбуз засыпало льдом. Работая кочергой и трокелем, Тим остервенело докапывался до своей цели – в шкафчике возле печей кок хранил огниво и жир для растопки. Пока что ледяной мусор поддавался инструменту легко – почти везде хватало трокеля, а то и лопатки. Но это будет продолжаться не вечно – холод в конце концов сцементирует эту массу в крепкий монолит, и вот тогда Тиму придется несладко. Если он до этого момента доживет.

Хотя если откровенно, то и сейчас особой сладости в его положении не было.

К шкафчику Тим добрался часа за два, порвав левую рукавицу и натерев мозоль на все еще нежной коже ладони. В интенсивной работе был свой плюс: от холода он не страдал – даже куртку тянуло расстегнуть.

Шкафчик особо не пострадал, только опрокинулся. Открыв дверцу, Тим горестно вздохнул: ему опять не повезло. Внутренности шкафчика оказались залиты жиром – бутыль разбилась. Увидев среди обломков маленький кувшинчик, достал, вытащил деревянную пробку. Есть! Кувшинчик почти до самого верха забит кусочками трута. Причем они абсолютно сухие – вода сюда не забралась!

Закрыв кувшинчик, Тим вылез на палубу, положил драгоценную находку в котел салотопки. Туда же отправилось огниво, найденное в том же шкафчике. Более безопасного места он придумать не сумел.

Вернувшись в руины камбуза, продолжил раскопки. На этот раз его целью были печи. У кока их было две – на большой он готовил горячие блюда на всю команду. На малой – подогревал остывшую еду, делал обеды для офицеров, кипятил чай. Вот к малой Тим сейчас и пробивался.

Работа заняла у него еще часа два или три и вымотала Тима основательно. Но своего он добился. Осмотрев раскопанную печку, остался доволен: то, что надо. Железный ящик длиной около метра, а шириной и высотой вполовину меньше. Даже труба уцелела: составная, выходит на угол камбуза – и дальше за борт.

Трубу Тим отделил от печки, разобрал, вынес к салотопке. Затем с помощью топора и кочерги расправился со скобами, удерживающими ножки печки. Взвалив железный ящик на спину, вытащил его на палубу. Несмотря на небольшие размеры, тащить оказалось тяжело – габариты мешали, да и вес немалый.

Прикинув высоту салотопки, Тим понял: печку ему на нее не затащить. Можно попробовать, но рискованно – слишком здесь скользко, опасно: если упадет, травм не избежать. В его положении любая серьезная травма – это смертный приговор.

На палубе и вокруг корабля валялось множество исковерканных досок, бывших ранее частями обшивки борта и палубного настила. Тим из них наскоро соорудил горку маленького пандуса и уже по нему затащил на салотопку печку.

Переведя дух, оценил размеры дверцы печки и размеры выходного отверстия салотопки. Вроде бы печка его будет перекрывать. Все, что Тиму надо, – провести здесь одну или две ночи: дальше он соорудит себе более серьезное жилище. Но эти ночи надо провести без приключений и пожара.

Дело в том, что у салотопки был один конструкционный недостаток, затруднявший замысел Тима. По сути, это была самая обычная печка с парочкой вмурованных котлов и огромной топкой под ними. Но не было у нее одного из главных атрибутов стандартной печи – дымохода. При работе салотопки дым выходил из квадратного отверстия за вторым котлом. Вместе с дымом, разумеется, вылетали искры, а бывало, и языки пламени. Тим намеревался устроить себе шатер прямиком на печке – протопить салотопку и провести ночь в тепле. Естественно, при этом он не хотел, чтобы его шатер подвергался риску пожара, вот и импровизировал на ходу.

Сняв с печки дверцу, завалил печку на попа, развернул дырой от дымохода к носу судна, аккуратно надвинул на квадратное отверстие салотопки. Тим надеялся, что это не слишком ухудшит тягу, и при этом искры будут гаснуть в чреве железного ящика. Даже если какая и вылетит, то не на его шатер – в противоположную сторону.

Кстати о шатре: самое время им заняться.

Грот-мачта, оторванная в самом начале кораблекрушения, так и торчала наклонившейся верхушкой из ледяного месива. Спустившись, Тим направился к ней. Нет, вовсе не вешаться – о старых мыслях он давно уже позабыл. На рее виднелся аккуратно свернутый грот-бом-брамсель – верхний парус. В воду он не попал – парусина осталась сухой, лишь слегка припорошена нежным снежком. Вот его-то Тим и наметил на роль своего шатра.

Где ножом, а где и топором отделил парус, перехватил обрубком каната, подтащил к борту. Карабкаться наверх с подобной ношей было слишком опасно – Тим пошел налегке, таща за собой лишь конец каната.

Забравшись на палубу, втащил за собой парус, расстелил его перед салотопкой. Прикинув габариты, понял – парус немного великоват для его цели. Ну да это не беда – подвернет лишнее. Было бы гораздо хуже, если бы он оказался мал.

Затягивание паруса наверх было лишь разминкой – теперь Тиму придется повторить эту операцию несколько раз, но уже с другими грузами. Из трюма раздавленного корабля по округе разлетелась часть содержимого – пустых бочек. Вот ими Тим и занялся.

Подкатывая деревянные емкости к борту, Тим обвязывал их пеньковым канатом, затаскивал наверх, поднимал на салотопку и ставил на попа по периметру этой огромной кирпичной печи. Счастье, что салотопка благодаря излому палубного настила стоит сейчас почти горизонтально, несмотря на резкий крен корпуса судна на корму, иначе бы с нее бочки попадали. Для своих целей он выбирал самые маленькие бочки, так называемые «полуторки». Почему их так называли, он не знал – знал только, что этими малогабаритками забивали пространство над нижним ярусом трюма, сплошь заставленного огромными неподъемными «пятерками».

Вскоре по периметру салотопки поднялась оригинальная стена – из бочонков. Сбоку оставался узкий проход, и у задней части бочки шли не совсем по периметру, а подальше, не приближаясь к дымовому отверстию, перекрытому железной печкой. Кроме того, в ходе сбора бочек он нашел одну не пустую – заполнена первоклассным жиром из головы кашалота. Это резко повышало его шансы на выживание в ближайшей перспективе. Можно теперь не горевать по разбитой бутыли кока. Китовый жир – это освещение, это отличное средство для растопки, это смазка открытых участков кожи, препятствующая обморожению, и, помимо всего прочего, это высококалорийная пища. Гурманы, разумеется, Тима не поймут, но попади гурман в подобную передрягу – жадно чавкая, жрал бы этот жир большой ложкой прямо из бочки, неразогретым.

Небо сплошь затянуло низкой облачностью – Тиму было трудно определять время. Но наверняка уже прилично – становилось заметно темнее. И холоднее…

Надо поспешить.

С парусом пришлось повозиться – парусина постоянно за что-то цеплялась, сопротивляясь усилиям Тима. Пришлось ее свернуть в рулон, затащить наверх, закинуть на доски, кое-как уложенные поверх стен из бочек, и разворачивать парус уже оттуда, а потом еще повозиться со скручиванием излишков.

Накрыв парусиной свое сооружение, Тим канатами обвязал снизу края паруса, притягивая плотную материю к салотопке. Со стороны дымового отверстия – просто подвернул ее под бочки. На случай ветра накидал сверху толстых досок. Все – укрытие готово.

Теперь самое время развести огонь.

Накидав в топку обломков досок, Тим ножом нарезал горку стружки и щепок, зажег огнивом трут. Его опасения, что железная печка на дымовом отверстии ухудшит тягу, не подтвердились. Поначалу топка и вправду затянулась дымом, но, когда схватились доски, его вмиг унесло.

Захлопнув дверцу, Тим оставил открытым круглое поддувало, посидел минутку. Не сдержал измученной улыбки, когда расслышал ровный гул разгорающегося пламени.

Ночь он проведет в тепле.

Побродив по разгромленной палубе, натаскал к салотопке кучу топлива. Сильно усердствовать не стоит – на раскаленной печи он спать не сможет, но и экономия тут вредна: кирпичная громадина может не прогреться. Найдя деревянное ведро, еще раз сходил вниз, наполнил его загустевшим китовым жиром из найденной до этого бочки, занес в свое «жилище».

Пользуясь последними минутами угасающего дня, покопался в камбузе. Запасы еды хранились в трюмной кладовой, но и здесь кое-что обязательно должно быть. Уже в потемках вырыл парусиновый мешок с сухарями. Жаль, что не солонина, ну да тоже ничего – Тим знал, как сдобрить этот невзрачный матросский хлеб. Вторым трофеем был переносной фонарь, ничуть не пострадавший: стекло целое, полностью заправлен жиром. Отлично – значит, Тим будет со светом. Также прихватил найденную посуду – медную сковородку и две глиняные кружки.

Заглянув в шатер, потрогал доски, уложенные внутри одна к одной. В тепле, поднимающемся от печи, они быстро сохли, но все еще были сыроваты. Ничего, Тим подождет.

Подкинул в салотопку новую порцию дров. На этот раз уже не досок – здоровенный обломок шпангоута и кусок тимберса, удерживавшего раньше палубный настил. Если прикрыть поддувало, эти бревна должны тлеть долго. Хорошо бы еще пару таких же кусков закинуть – с гарантией будут тлеть до утра. Увы, легкие топоры, предназначенные для разделки ворвани, не слишком годились для рубки прочной древесины, а другого инструмента у Тима не было.

Ничего, если выживет – инструмент раздобудет: каморка плотника располагается на носу, и с виду там серьезных разрушений нет.

Подкинув сверху еще несколько досок, Тим наконец забрался в укрытие. Повесил фонарь на доску «потолка», осмотрелся. Салотопка еще не прогрелась, но здесь уже явно было гораздо теплее, чем на улице. Перевернул одну из досок, убедился, что нижняя ее часть, касавшаяся кирпичей, уже высохла. Перевернув все доски, самые широкие уложил одна к другой у стены – на них он уляжется спать. В спешке сделать из этих обломков ровный «пол» не было возможности, вот и приходилось сейчас бороться с недоделками.

Расположившись над вторым котлом (здесь тянуло теплом посильнее), развязал мешок, вытащил десяток сухарей, разложил их по горячим медным стенкам котла. На дно поставил обе глиняные кружки: одна заполнена жиром, другая – колотым льдом.

Скорость прогрева печи и температура в котле Тиму не понравились – он явно слишком осторожничает. Чтобы эту громадину раскалить, надо бешено топить пару часов, а затем поддерживать жар.

Пришлось выбираться наружу, подсвечивая фонарем, закидывать в топку целую кучу обломков досок. Завтра он доберется до пилы, наделает из шпангоутов и тимберсов огромных обрезков, подходящих для этой ненасытной прорвы.

Опять забравшись внутрь, Тим понял, что, пока его не было, тут существенно потеплело. Надо пореже выбираться – при этом весь теплый воздух выходит наружу.

Заправив парусину на входе под пеньковый канат, Тим опять повесил фонарь, заглянул в котел. Потрогал сухари, перевернул их на другую сторону – еще пара минут, и будут сухие и горяченькие. Лед в кружке все еще не растаял, а вот жир уже был горячим. Может, плеснуть чуть-чуть в первую кружку? Тогда лед сразу растворится – иначе будет оплывать медленно, пока не наберется жидкость, резко ускоряющая таяние. Да все равно растает – зачем Тиму торопиться?

Кружку с растопленным жиром поставил перед собой, между досками. На досках разложил сухари; взяв первый, приступил к трапезе. Окунул его в кружку, откусил размягчившийся, пропитанный жиром край. Тим никогда не страдал от отсутствия аппетита – вот и сейчас один за другим уплел все десять здоровых сухарей с кружкой жира. После такой пищи страшно захотелось пить, но проклятый лед все еще не растаял.

Дожидаться воды в праздности Тим не стал – занялся просушкой остальных сухарей, разложив их по стенкам котла. К меди прикасаться было уже больно – пламя в топке ревело. Да и жарковато становилось.

Тим опять вылез наружу, прикрыл выпуклое отверстие поддувала железным колпаком. В нем были пробиты десятки отверстий – через них в топку все равно будет поступать воздух, просто уже в мизерных дозах. Но этого хватит, чтобы огонь не погас: будет потихоньку теплиться до утра. Если бы салотопка была в помещении, Тим рисковал отравиться угарным газом, но в его положении риска угореть не было.

Вернувшись, запечатал за собой выход окончательно – все, до утра он отсюда не выберется. В первый котел поставил высокую сковороду, заполненную льдом, – будет ему вода на утро. Из второго вытащил кружку – лед здесь уже растаял. Выпил чуть тепловатую воду, отдающую морем, – все, трапеза закончена.

Сняв куртку, расстелил на доски у стены, улегся сверху. С погодой повезло: ветра нет, а без него даже в сильный мороз здесь будет тепло. Тиму доводилось прошлой зимой гонять скот на южное побережье, через горы. Тогда они на перевале попали в снежный буран и провели две ночи, укрываясь от холода в двух войлочных юртах. И ничего – никто даже не простудился. И это при том, что юрты стояли на промороженной земле, а здесь под Тимом – горячая салотопка.

А теперь надо поспать. Усмирить нервы, успокоиться, уснуть. Завтра у него нелегкий день – работы предстоит очень много. Надо отдохнуть.

В шести сотнях имперских миль к северу от места крушения «Клио» океан бороздил огромный дракононосец, сопровождаемый тремя кораблями поддержки. В темноте на его взлетной палубе наконец стало тихо и спокойно – драконам тоже нужно отдыхать. Утром их опять покормят, погонят по наклонному коридору, ведущему от кормы к стойлам, уже на палубе наденут полетную сбрую. И продолжат поиски.

Примерно на таком же расстоянии от Тима в безвоздушном пространстве в нескончаемом падении двигалось Око. Матовый конус, распустившись лепестками солнечных батарей и панелями отражателей, пуская синеватые отблески от линз оптики, в различных диапазонах наблюдал за океаном. Он тоже искал. Два пиратских корабля, болтавшиеся у южного побережья Эгоны, терпеливо ждали приказа. Но черные пассажиры, столь щедро оплачивавшие услуги морских разбойников, команды не давали – они тоже ждали. Ждали информации. Пока что Око ничего не нашло – на следующем витке оно продолжит сканирование водной глади и будет это повторять снова и снова.

Все они искали одно: «Клио». А если точнее – Тима.

Тим понятия не имел, что его персона стала вдруг настолько интересной, что ради ее поисков предпринимаются такие колоссальные усилия. Да если бы и знал, что бы это изменило? Здесь его не найти – сюда не сунется имперский флот, и спутник тоже не станет шарить по льду своими объективами. Холодный Южный материк и окружающие его паковые льды никому не интересны. Никто в здравом уме к ним не приближается, а кто приближается, тот рискует остаться их пленником.

Засыпая, Тим устало улыбался. Все же он настоящий сын степи – даже в этом ледяном аду смог поставить себе юрту.

Глава 17

– Я думаю, ее украл Тиги, – приблизительно в пятидесятый раз заявила женщина и в сотый раз добавила: – Тиги с нее вечно глаз не сводил. И смотрел нехорошо. Он негодяй – это всем известно. Почему стража до сих пор его не посадила в свой подвал?

Сеул, уже поднимаясь, вежливо кивнул:

– Мы обязательно это проверим. Займемся этим завтра же.

– А почему сейчас нельзя этого сделать? – возмущенно вскинулась женщина.

– Потому что сперва мы должны оформить бумаги у префекта. Мы все должны делать по закону, иначе нас посадят в подвал вместо Тиги, а он, если он виновен, так и будет бегать при этом на свободе и радоваться жизни. Вы же, надеюсь, не хотите этого?

– Нет, конечно! Простите, что я так настойчива. Я просто хочу вернуть свою дочь – я верю, что она жива. Наверняка этот негодяй просто ее где-то спрятал.

С трудом вырвавшись от взволнованной матери очередной жертвы, Сеул уже на улице устало констатировал:

– Это уже сорок четвертая. До пятидесятой я еще как-нибудь, надеюсь, выдержу, но сотня таких посещений – и свихнусь окончательно.

– Аналогично, – поддержал Дербитто. – Будем проверять этого Тиги?

– Ты веришь в то, что она про него наговорила?

– Господин Сеул, из сорока четырех проверенных нами дел в тридцати семи родственники жертв давали нам имена подозреваемых. Мы проверили около трех десятков – и ничего не смогли подтвердить. Оговор это все: по сути, бедняги хватаются за соломинку – видят черное там, где его нет.

– Двоих подозреваемых мы пока что не нашли.

– Один – плотогон, ушел в горы к лесорубам, вернется наверняка через пару недель, второй – гужевой ямщик. Про него вообще неизвестно, когда назад заявится. По-моему, у них вполне веские причины отсутствовать, и ничего подозрительного я в этом не вижу.

– Дербитто, я думаю так же. И мне это начинает надоедать… Сорок четыре дела – суть у всех одна, но при этом мы не нашли в них ничего общего. Эти девицы живут, радуются жизни, потом в один чудесный день попросту исчезают. Бесследно. Я не сомневаюсь, что все они как-то связаны между собой… Это действуют одни люди – и действуют профессионально, не оставляя улик. Схватить профессионала в этом деле можно, лишь используя метод больших чисел. Профессионал тоже ошибается – редко, но ошибается. Кроме того, против него может сыграть случай. Я думаю, если мы тщательно изучим все дела за пару лет, то обязательно найдем какие-нибудь следы. Но я не представляю, как мы это сделаем: это огромная работа. Но другого пути пока не вижу – только давить количеством. Но свихнемся же…

– Верно: я уже в этих сорока четырех делах начал путать детали. Но кое в чем вы неправы.

– В чем же?

– В том, что между пропавшими девицами не было ничего общего. Все они, по отзывам родственников, были красивы. Да это и можно понять, прочитав описания внешности в делах: родственник может преувеличить, а вот бумага этого не сделает. Среди них ни одной хромоножки, заики, толстухи или болезненно худой. У всех отменное здоровье. Никто из них не был замужем, ни у одной не имелось детей.

– Да, ты прав, кое-что, конечно, у них есть общее. Но, к сожалению, это нам не поможет обнаружить преступников.

– Да нам и не надо ловить – мы за другим посланы. Пропавшая принцесса как раз из таких была. Ни мужа, ни любовника, ни детей, отличное здоровье и хорошая наследственность. Род Шани дарил миру полководцев, поэтов, архитекторов, но не было при этом дураков, предателей, уродов физических или моральных.

– Ну последними нас успешно снабжает старая имперская аристократия, а Шани все же хабрийцы, должны чем-то отличаться, так почему бы не в лучшую сторону?

– К нынешним хабрийцам Шани не имеют ни малейшего отношения: они – один из последних родов старой аристократии. Всех остальных, кто не успел унести ноги, современные хабрийцы как раз в свое время и вырезали. Шани успели… частично. При этом уцелели немногие, и большую часть богатств род тоже потерял, не говоря уж о родовых замках.

– Дербитто, давайте без экскурсов в историю. Вечер на носу – я предлагаю позавтракать.

– Отличное предложение: как раз ко времени. Но давайте сперва заглянем в гостиницу – я бы хотел распорядиться о ванне на ночь. Да и поесть можно там же, в зале на первом этаже.

– Нет уж, там хорошо пить пиво, но еда просто отвратительная. Местная телячья отбивная у меня комом в желудке стояла целый день. Так что лучше по пути заскочим в трактир и закажем на вечер жаркое по-нурийски, со специями и овощами – бесподобная вещь.

– Согласен.

– Тогда поспешим к трактиру: жаркое это готовится долго – надо заказать пораньше.

У гостиницы их ждал сюрприз: на улице, подпирая стену, стоял Бигль. Пожилой нюхач выглядел как-то обеспокоенно, если не сказать больше, и при виде Сеула с Дербитто от радости чуть не подпрыгнул на месте, поспешил к ним.

– Господин Сеул! Там, в вашей комнате! Там человек! Там Пулио пытает человека. Надо поспешить! Я просто не знал, что делать!

– Да что тут делать – Пулио с пытками обычно и сам неплохо справляется. – Голос Сеула был абсолютно спокоен.

– Вы не понимаете!

– Бигль, успокойтесь. Вы давно прибыли?

– Час назад.

– А где мои стражники? – поинтересовался Дербитто.

– Да здесь они, внизу, я им снял комнату общую, на первом этаже. Пока их там устраивал, Пулио пошел наверх, к вам, и…

– Бигль, – перебил нюхача Сеул, – как прошла ваша поездка в замок Шани? Вы поговорили со вдовствующей герцогиней, матерью принцессы Вайиры?

– Да, господин Сеул, поговорили. Но ничего хорошего сообщить не могу – она ничего нового не добавила к той давней истории. Но мы не сдавались и провели там несколько дней, расспрашивая старую прислугу, работавшую в те времена.

– И?..

– Ничего интересного при этом не выяснили. Но! Но кое-что от прислуги все же узнали, причем не от старой, а от нынешней, новой. Нечто загадочное и непонятное. Проговорился садовник – его поймал Пулио, найдя в теплице грядку с итисом. Пулио его выпотрошил досуха, узнав даже то, что этот мошенник сам давно уж позабыл. Вы просили узнать, не было ли чего в замке непонятного накануне годовщины рождения Первого Императора? Так вот от него мы узнали: было. В одну из ночей через дворцовую стену перелез некто неизвестный. Собаки почему-то его не учуяли, но его заметил дворцовый повар, который в этот поздний час находился в саду с молоденькой горничной. Он сразу поднял тревогу, охрана увидела, как худощавый человек, одетый во все черное, проник через дверь для слуг в замок. Они там все оцепили, обыскали все закоулки – никого не нашли. Командир стражи был вынужден побеспокоить герцогиню – ее покои оставались единственным местом, куда они не заглянули. Он опасался, что к ней проник злоумышленник или вор. Герцогиня сама открыла дверь на стук и, ничуть не огорчившись доставленным беспокойством, заверила, что никто к ней не проникал, а стражу поблагодарила за бдительность. Вот такие были дела. А еще садовник сказал, что герцогиня явно что-то скрывала, так как с тех пор она переменилась – стала часто выходить в сад, устраивать прогулки по окрестностям, несколько раз приглашала бродячий театр, начала прихорашиваться и даже улыбаться. До этого она могла годами не выходить из своих покоев, а уж улыбающейся ее никто не видел с того самого дня, как пропала принцесса Вайира. Я подумал тут и решил, что к ней, наверное, повадился бегать молоденький любовник – его-то и заметили тогда. Герцогиня, конечно, далеко не молода, но, видимо, огонь в душе еще не угас. И еще я решил, что…

Сеул, понимающе переглянувшись с Дербитто, перебил Бигля:

– Твое дело – нюхать, думать будем мы. Или предпочитаешь поменяться?

– Нет, господин Сеул! Извините, что влез не в свое дело!

– Так что ты там говорил про Пулио? Кого он там пытает?

– Вот! Вспомнили! Пулио, поднявшись наверх, обнаружил, что дверь в вашу комнату не заперта, и там поймал какого-то очень подозрительного человека, нагло рывшегося в ваших вещах. Я предположил, что это местный вор. В ответ Пулио сказал, что это надо уточнить, и привязал его к стулу. Потом он разжег в комнате камин и начал греть в огне кочергу, а мне приказал, чтобы я попросил у хозяина на время коловорот для высверливания затычек из пивных бочек. При этом он сообщил мне, что этой железной штукой очень удобно проделывать дырки в коленках. Это меня крайне расстроило – вы же знаете, как я ненавижу подобное! А уж как расстроился вор – словами не передать! Я опрометью скатился вниз и стоял здесь, не зная, что мне предпринять. Как удачно, что вы подоспели! Пойдемте же наверх, страшно даже подумать, что мог сделать за это время с вором этот кровожадный головорез Пулио!

– Так ты говоришь, вы около часа назад приехали? Ну тогда самое время посетить Пулио – с раскаленной кочергой часа на разговор ему обычно хватало.

– Господин Сеул, у вас жутковатые шутки!

Сеул первым вошел в роскошные апартаменты, где размещался вместе с Дербитто. В прихожей было пусто, зато в гостиной обнаружилось сразу двое гостей. Один, чернявый крепыш, раздетый до носков, со связанными за спиной руками, отчаянно извивался, балансируя на спинке дубового стула. Равновесие ему помогала удержать короткая веревка, надетая петлей на шею, второй ее конец был закреплен на крюке для потолочного светильника. Рот забит кляпом, глаза пылали ужасом на грани безумия, вокруг стула по полированному дощатому полу растекалась широченная лужа.

Этого типа Сеул не знал.

Зато второго гостя видел далеко не впервые – Пулио, развалившись в кресле, ногой покачивал стул, чем создавал второму гостю определенные неудобства. Повернув голову на звук открывающихся дверей, здоровяк лениво поприветствовал входящих:

– Вечер добрый.

– И тебе того же, – кивнул Сеул и, поморщившись, поинтересовался: – А нельзя было обойтись без мочи на полу?

– Да кто же знал, что он такой невоспитанный, – оправдался Пулио.

– Да что ты вообще с ним делаешь! – чуть не визжа, вскрикнул Бигль.

– Я? Ничего. Встретив его здесь, я просто подумал, что ему надо непременно дождаться Сеула и Дербитто. В начале нашего знакомства он вел себя слишком скромно – стеснялся разговаривать. Я потому и решил его немного развеселить, чтобы к приходу уважаемого старшего дознавателя и главы стражников межстенья он стал красноречивее. Может, поразвлечь его еще минут пять? У меня как раз угли в камине поспели.

– Вытащи кляп, – распорядился Сеул. – Бигль, сходите вниз, попросите хозяина прислать работницу – пусть вытрет эту лужу: не переношу вони.

– Господин Сеул, если работница увидит, что здесь истязают голого мужчину, у нас могут быть неприятности с местной стражей, и репутация тоже может серьезно пострадать.

– Иди давай – в этой гостинице и не такое видали, а местная стража в наши дела вмешиваться не станет.

– Боги! Я уже почти на пенсии – за что мне все это! – донеслось уже из прихожей.

Сеул, присев на подоконник, кивнул Пулио:

– Ну что, не пора ли нам узнать, насколько наш гость красноречив?

– Проверим, – согласился Пулио. – Кстати, вон на столе его вещи лежат. Я думаю, вам будет любопытно на них посмотреть.

Встав, Пулио ухватил «гостя» за шею, другой рукой вытащил кляп. Мужчина немедленно заорал. Сперва сиреной, на одной ноте. Потом сорвался на относительно связную речь:

– Убивают!!! Некры человека убивают!!! Кто-нибудь, помогите!!! Честного купца режут!!!

Сеул, дождавшись, когда задержанный начнет переводить дух, спокойно приказал:

– Дербитто, выйдите, пожалуйста, в коридор и успокойте постояльцев.

– И коловорот пусть хозяин принесет, напомните, – буркнул Пулио.

Мужчина вновь заорал, но уже как-то без энтузиазма, будто трудовую повинность отрабатывал. Очевидно, понимал, что никто не поможет. Это укрепило Сеула в подозрении, что незнакомец не просто вор, а нечто более интересное – он явно знает, кто они, вот и не рвет глотку впустую. Был бы простым вором – не полез бы к ним: они лишь друг перед другом выхваляются, как ловко стражам карманы чистят, а на деле десятой дорогой такие дела обходят.

Осмотр вещей также принес немало интересного. Одежда простая, но добротная – такую не брезгуют носить небедные купцы, в кошельке не только медь – серебро присутствует, две связки отмычек, причем, как понял Сеул, первая для гостиничных дверей, вторая – для отпирания сундучков и шкатулок. Нож раскладной, с коротким лезвием. Такой вполне может держать в кармане добропорядочный горожанин, вот только точить его до бритвенной остроты при этом не станет, а этот наточил. Отдельно лежала бронзовая бляха «содействующего». Вот же шельмец – подобный знак давали надежным, законопослушным лицам. Обычно вручали проявившим себя с лучшей стороны частным стражникам, младшим армейским офицерам в отставке, отслужившим солдатам элитных легионов, пенсионерам городской стражи. С таким знаком ты имеешь право задержать преступника или преследовать его по городу с оружием в руках. Кроме того, тебя освобождают от нескольких мелких городских налогов, но при этом в своей округе ты обязан содействовать порядку. Разведут у тебя под носом непотребство – сразу сообщи, иначе значка лишишься. В принципе ни льгот, ни почестей знак не давал, но народ почему-то очень стремился его заполучить, из-за чего на ниве раздач частенько процветало взяточничество.

Пойманный вор не походил на бывшего служивого – хлипковат, и кость хрупкая. Будто мальчик-переросток, выросший на сиротском пайке. Если знак не купил, то, может, украл. Или подделал. Хотя последние варианты вряд ли – за подобное наказывали очень жестоко и смысла рисковать из-за почти бесполезного куска бронзы не было.

Взглянув на тыльную сторону значка, Сеул прочитал информацию о владельце, повернулся к вору:

– Так-так: Локо Ариокис, мещанин, охранник приюта «Семь дев»? Интересно, что такому уважаемому мещанину понадобилось в нашей комнате?

– Я попросту ошибся – дверь у вас была открыта, вот и зашел, – нервно забормотал задержанный. – А этот ваш костолом не стал ничего слушать. Мы, между прочим, в Империи, здесь пытать честного горожанина нельзя – мы же не дикари какие-нибудь. Закон для всех одинаков!

– Сколько пафоса. Вас еще даже не пытали, а вы уже жалуетесь. Кстати, для сведения – законы Империи строги, но в нашем случае они вам не помогут.

– Как интересно, – с порога заявил вернувшийся Дербитто и кивнул на столик с вещами. – А отмычки, стало быть, вы совершенно случайно вместе со штанами купили на базаре? И не заметили при этом такого дополнительного приобретения?

– Я их ношу, потому что в приюте от многих дверей потеряны ключи, вот и пользуюсь ими. Сами видите – я ничего у вас не украл.

Сеул было раскрыл рот, намереваясь выбить почву из-под оправданий задержанного, но осекся. Смутное беспокойство, охватившее его при словах «приют «Семь дев», вдруг реализовалось яркой вспышкой прозрения.

– Приют, говоришь? Дербитто, помните дело пропавшей Ригидис Чаны?

– Смутно.

– А я вот не забыл – пропавшая была воспитанницей этого самого приюта.

Говоря это, Сеул краем глаза внимательно следил за задержанным. Тот, как ни старался не подать виду, все равно выдал себя невольным напряжением лицевых мышц и сжатием кулаков. В этот миг дознаватель ощутил то, из-за чего любил свою работу: триумф ищейки, взявшей след. Он понял: самое странное в его жизни дело, что называется, «пошло». Они наконец выбрались из глухого тупика на правильную дорогу. Неизвестно еще, куда дорога эта заведет, но вот топтаться на месте в ближайшее время им не придется.

Дербитто, очевидно, тоже не упустил из виду реакцию задержанного и неожиданно для Сеула выдал:

– А ведь я начинаю вспоминать… Приют «Семь дев» во многих делах мелькал… Странно, что мы до этого не обратили на него внимания… Давно надо было устроить облаву на это подозрительное заведение!

Сеул готов был поставить телегу с золотом против ложки навоза на то, что Дербитто самым наглым образом врет и ничего подобного в делах не находил (да он и не искал, если откровенно). Но, судя по бурной реакции Ариокиса, попал он в точку.

– Так, Пулио, сними его со стула – в углу пусть пока посидит. Дербитто, спуститесь к своим стражникам, прикажите им готовиться. Сейчас наведаемся в этот приют.

– А этого с кем оставим? – буркнул Пулио.

– Бигль за ним присмотрит.

– Бигль?! – Скептицизм Пулио был безграничен.

– Да, Бигль! Уж со связанным он как-нибудь должен управиться! И вообще, беги давай к площади: там в чайной вечно околачивается уличный надзиратель Рикси – скажи ему, чтобы срочно шел сюда, поговорить надо. Этот служака знает всех и вся – наверняка и про приют что-нибудь поведает.

* * *

Уже в сумерках шестерка столичных «гостей» выдвинулась из гостиницы в направлении рыночной площади – Сеул, Дербитто, Пулио и тройка опытных стражников, прихваченных из столицы. Все мужчины надели широкополые плащи. Вовсе не из-за погоды – под ними удобно прятать оружие. Не хотелось пугать прохожих: те ведь могут и городскую стражу позвать. Не стоит тратить время на разбирательства.

На ходу Сеул коротко поведал спутникам выжимки из своего разговора с уличным надзирателем Рикси:

– Приют этот стоит здесь еще с тех времен, когда Южная Нурия была освобождена от хабрийцев войсками Империи. Очень старое и достойное заведение. И весьма оригинальное – приютом сложно назвать, больше на школу похоже. В него принимают лишь девочек, причем простолюдинок берут редко и неохотно. В основном там сироты из обедневших мелких дворян и зажиточного мещанства. Репутация у заведения очень хорошая, и отбоя от сироток нет. Хотя, думаю, дело здесь вовсе не в репутации – родственники детей просто удачно пристраивают туда своих подопечных.

– Почему вы говорите «удачно»? – уточнил Дербитто.

– Я сейчас поясню. В приюте девочкам дают неплохое образование: учат вести хозяйство, музицировать, танцевать, соблюдать правила этикета, вести себя воспитанно, даже вроде бы вбивают в голову, как быть мужу хорошей женой. В общем, делают из них завидных барышень. В итоге их выдают замуж, и родственникам не надо уже заботиться об их судьбе.

– Да кому нужны эти бесприданницы? – удивился Дербитто.

– Я тоже этому удивился. Но, оказывается, берут с удовольствием. У некоторых кое-какое приданое от родителей осталось, другим немного выделяют от пожертвований, получаемых приютом. А многих разбирают вообще без приданого – Рикси говорил, что страшненьких в приюте не держат, плюс отличное воспитание. Немало мужчин с удовольствием берут в жены таких красавиц и без приданого – у воспитанниц приюта хорошая репутация. В общем, я так понял, этот приют «Семь дев» сумел создать себе хорошее имя. Его воспитанницы – будто товар, причем товар не широкодоступный: прежде чем выдать воспитанницу замуж, хозяева приюта придирчиво изучают женихов. Многим отказывают без объяснения причин. Получить оттуда невесту – определенная честь, так что немало мужчин на это клюет.

– Ясно. Что нас там может ожидать?

– Приют охраняется собственной стражей. Но, судя по тому сморчку, которого задержал Пулио, ничего серьезного эта стража не представляет. Их там максимум человек пять – думаю, справимся без труда. Никаких криминальных деяний за приютом пока что не числилось – очевидно, хорошо скрывались. Время от времени туда пытаются проникнуть молодые люди в поисках романтических приключений – вот на этот случай там и держат свою стражу.

– Не так уж хорошо они скрывали свои дела, раз в префектуре узнали о пропаже воспитанницы. Это с их стороны большая ошибка.

– Пропала не воспитанница. Точнее, пропала бывшая воспитанница. Ее уже отправили к семье жениха, на свадьбу. Но до места она не добралась: пропала по дороге, когда возничий поил лошадь. Отошла в лесок и не вернулась. В приюте решили, что она просто сбежала, не желая идти замуж. Но жених считал иначе – он имел со своей будущей женой длинный разговор в приюте, в ходе которого между ними возникла обоюдная симпатия. Так что бежать, по его словам, ей не было никакого резона. Как раз он и поднял бучу, заставив завести дело, если бы не он, даже пальцем бы никто не пошевелил. Дело это, кстати, при мне опять забрали к дознавателям – этот огорченный жених до сих пор не угомонился, чего-то пытается добиться.

Шестерка мужчин добралась до перекрестка, здесь из-за угла к ним шагнул рослый городской стражник в кожаной кирасе и плоском шлеме. Пристукнув по мостовой рукоятью алебарды, он уточнил:

– Я – десятник Викис. Кто из вас господин Сеул?

– Я.

– Надзиратель Рикси пришел к нам в башню и сказал, что вам нужна помощь. Нам приказано оказывать вам содействие, но, к сожалению, никого, кроме меня, он там не застал. Мои ребята на улице, я просто не успел бы никого собрать – вот и пришлось самому идти.

– Все нормально – хватит. С вами нас точно не примут за бандитов.

– Хорошо. Какие приказы?

– Вы знаете, где находится приют «Семь дев»?

– Разумеется. Он сразу за южными воротами. Там, кстати, в караулке дежурят ребята из стражи префекта, можно и от них парочку захватить, ну или хотя бы одного. Правда, толку от них маловато – пост легкий, для формальности стоят. Туда самых никчемных стражей посылают.

– Такие нам не нужны – обойдемся. Ведите нас к приюту, Викис.

– А что там делать будем?

– Ворвемся внутрь и всех там задержим. А после обыск устроим.

– Это дело! – обрадовался стражник. – Если что, давайте я буду врываться внутрь через окно спальни для старших воспитанниц.

– Остынь, – лениво отшил Пулио конкурента. – Это окно – мое.

Стражник насмешливо хмыкнул, перешагнул через широченную выбоину в мостовой, указал вперед алебардой:

– Вон, уже стена виднеется. Вот за ней как раз и приют. Сейчас только небольшой крюк к воротам сделаем – и будем там.

За необъятной спиной здоровяка-стражника Сеул почувствовал себя увереннее. Викис шагал размашисто, выбирая наилучший путь: он четко знал, куда ведет столичных сыщиков, и не интересовался, зачем им понадобился этот приют. Образец идеального служаки. Интересно, а почему Сеул волнуется? Вроде бы причин для беспокойства нет… Но все же какой-то червячок душу точит… Может, он что-то упустил из виду? Или интуиция пытается что-то нашептать?

Через ворота прошли беспрепятственно – никто не выглянул из караульной будки, чему после рассказа Викиса не удивились.

За стеной начинались кварталы загородных домов горожан с хорошим достатком. Район приличный – никаких развалюх здесь не встретишь. Дома высокие, вздымаются над каменными стенами, окружающими хозяйственные постройки и дворики.

Викис, указав на самый большой дом в округе, пояснил:

– Вот и приют.

– Ничего себе стена, – охнул Сеул. – Не меньше чем городская!

– Так, значит, есть что за ней прятать, – ухмыльнулся Викис. – Ворота у них вроде бы одни, и там, в будке, дежурит сторож. Вон, куда я показываю.

Сеул не ждал от охраны приюта подвоха, но забывать об осторожности тоже не стоит. Да и психологически подавлять преступников при задержании гораздо легче вооруженным, чем с пустыми руками. Вытащив из ножен короткую шпагу, он приказал:

– Оружие к бою! Начинаем со сторожки.

Мужчины полезли под плащи, Викис достал из гнезда в доспехе палочку цветка Ноха, закрепил в проволочное кольцо под лезвием алебарды, смочил водой из кожаной фляжки. Глядя, как медленно разгорается мертвенно-бледное сияние, пояснил:

– С этой штукой, если перед носом алебардой махнешь, самые буйные дебоширы тише воды становятся. Свету от нее, конечно, маловато, но нервишки она очень хорошо щекочет.

– У меня один стражник так делал, – буркнул Дербитто. – Кончилось тем, что нечаянно фонарь задел уличный, и огонь на цветок попал. Тот мало того что в клочья разлетелся, так брызнул на лицо и руку. Рука ладно – шрамами отделался, а вот глаз сожженный – дело серьезное.

– Я не такой ротозей, – уверенно заявил Викис. – Ох вы и вооружились: как будто сотню нурийских бандитов брать собрались!

– Вперед, – приказал Сеул.

Семеро мужчин быстро рванули к будке. Первым, гремя подкованными каблуками по брусчатке, к сторожке подскочил Викис – за этим атлетом никто не мог угнаться. Заглянув в будку, он коротко отрапортовал:

– Здесь пусто!

Схватив висящий перед входом фонарь, поспешил к воротам. В приказах он уже не нуждался – и так понятно, что делать.

Сеул еще не успел подумать, что предпринять, если ворота окажутся закрытыми изнутри на засов – через стену перелезть попросту нереально, – как Викис со скрипом потянул створку на себя.

– Открыто, – констатировал Дербитто и добавил: – Ребятки, поаккуратнее – похоже, пташек вспугнули. Но не факт, что они все успели упорхнуть.

Викис не стал распахивать ворота настежь – оттянул створку ровно на столько, чтобы пролезть. Резво ринулся внутрь, за ним в нетерпении приплясывали все остальные.

Сделав первый шаг на территорию приюта, жизнерадостный десятник погиб.

Сеул двигался сразу за ним – и одновременно со сдвоенным грохотом и яркой вспышкой увидел, как от головы Викиса отлетают кровавые ошметки. Десятника отбросило назад, он рухнул под ноги дознавателю, показав свое разбитое лицо и истерзанную на груди кирасу. Жалобно зазвенела по брусчатке алебарда, по ушам вновь ударил грохот – на этот раз вспышка мелькнула где-то сверху, на гребне стены. За спиной кто-то коротко вскрикнул, крик перешел в стон.

Очнувшись, Сеул заорал так, что едва не порвал голосовые связки:

– Под стену все! Бегом! Они сверху бьют!

Сам дознаватель прятаться не спешил. У ворот, конечно, этим гадам трудно будет накрыть стражников сверху, но вот через проем, оставленный Викисом, они легко перебьют всех. Им повезло, что десятник принял заряды на себя, но скоро преступники перезарядят оружие, а больше прикрывать ворота нечем и некем – великаном был лишь бедняга Викис.

Упершись в створку, Сеул надавил, потянул ее на место, закрывая ворота. Сверху выстрелили еще два раза, при последней вспышке по плечу дознавателя ударило что-то обжигающее, злое. Не спасла даже кольчуга – рубашка начала намокать, приставая к коже.

Все – успел. Ворота закрыты.

Сжимая бесполезную шпагу, прижался спиной к створке, хрипло уточнил:

– Дербитто, ты жив?

– Пока что да, но это ненадолго.

– Не давайте им открыть ворота.

Сверху вновь грохнуло, по брусчатке будто молотком ударили, что-то с противным визгом пронеслось над ухом Сеула, ударило в оковку ворот, отлетело во тьму. Нападающие поспешили: им надо было дать всем войти во внутренний двор – и там без помех перебили бы гостей одним залпом. Теперь сложнее. Да, стена тут, конечно, знатная, но вот крепостная она лишь по высоте, а не по функциональности. Никто не подготавливал приют к осаде, и строители допустили оплошность – в нише ворот получилась мертвая зона: если кто в ней укрылся, то сверху ничем не достать. Очевидно, это поняли и преступники – обстрел прекратился.

Дербитто, как бы прочитав мысли дознавателя, с тревогой заявил:

– Сверху им нас не достать, но если откроют ворота или обойдут – нам плохо придется.

– Держите арбалеты наготове. У этих тварей пороховые трубки, они далеко не бьют. – Если начнут обходить, не давайте им подойти на выстрел: вблизи эта гадость пострашнее арбалета работает.

– Викису шлем пробило на лбу – вон, посмотрите. Я таких трубок не видывал еще, – испуганно пробормотал один из стражников.

Створка ворот шевельнулась, потянула Сеула, давя на спину.

– Держите ворота! Помогайте! Они давят изнутри! Не давайте открыть!

Шестеро мужчин попытались не дать открыть ворота, но изнутри явно давили сильнее. Услышав там лязг железа по камню, Сеул понял, что нападающие работают ломом или другим инструментом, используя его в качестве рычага. Надо и им что-нибудь такое же придумать…

Пулио, оставив ворота в покое, присел, поднял алебарду Викиса. Он что, думает ее как рычаг использовать? Идея неплохая. А фонарь он зачем схватил? Нет, у Пулио на уме было что-то другое. Первый бездельник управы на глазах изумленного Сеула снял с фонаря стекло, сунул в него потрескивающую палочку цветка Ноха, опять надел стеклянный колпак на фонарь.

Дербитто выругался, отшатнулся, ожидая жуткого грохота в сопровождении кипящей кислоты: цветок при контакте с огнем взрывается через несколько секунд. Но Пулио ждать этого не собирался – ловко задвинул фонарь в щель приоткрывшихся ворот и честно предупредил нападающих:

– Сейчас вы сдохнете!

За воротами резко треснуло – будто крупная ветка переломилась. Зазвенело стекло, отчаянно заорало сразу несколько человек – даже мелкая капля кислоты Ноха, попав на кожу, вызывает ужасную боль. Давление на створку прекратилось, но Сеул понимал, что это временно – вряд ли там кто-то серьезно пострадал, и в себя они придут быстро. Надо не дать им на это времени.

– Вперед! Все внутрь! Валите их!

Ухватившись за край ворот, Сеул потянул их на себя. Главное – навязать бандитам ближний бой: сообщники со стены тогда побоятся палить, да и в ближнем бою против опытных стражников у этой уличной грязи шансов нет. Ворваться первым ему не дали – туда сразу же проскочил Пулио, на ходу занося алебарду для колющего удара. Звякнула сталь, кто-то взвыл, захрипел, вновь грохнуло, рядом с Сеулом на мостовую с силой шмякнулся человек, прилетевший сверху, предсмертно засучил ногами, сжимая ладонями засевшую в груди оперенную стрелу.

Сеул этому даже не удивился – некогда. Вместе со стражниками ворвавшись внутрь, на миг он ослеп от близкой вспышки выстрела. Рядом кто-то охнул, осел наземь, дознаватель, рванув прямиком на вспышку, ворвался в заросли высоченных душистых цветов. Перед ним испуганно отшатнулся плюгавый стрелок, судорожно дергая шомполом в стволе пороховой трубы, попятился назад. Сеул безо всяких фехтовальных изысков ударил шпагой, будто ножом, – снизу вверх под грудину, а потом еще раз, и еще в уже оседающее воющее тело.

Рядом, ломая цветы, со стены рухнул очередной труп – оперенная стрела пробила голову. Сеул не стал его разглядывать, выскочил из зарослей, кинулся было к воротам, потом в сторону дома. Главное – не стоять на месте: нечего нападающим облегчать прицеливание. Врагов видно не было – лишь парочка тел на дорожке между клумбами, рядом с ними на колени присели Дербитто и пара стражников: навели арбалеты в три стороны. Пулио бегал чуть дальше среди высоких цветов, временами скрываясь в них с головой – лишь лезвие алебарды виднелось.

– Дербитто, похоже, никого больше нет!

– Да, не видно их. Но кто-то расстрелял из лука тех субчиков, которые на стене сидели. Я не пойму, откуда он бил, и вообще – кто это такой. Вдруг и за нас сейчас примется.

– А почему с тобой только двое? Где третий?

– В Зириса попали – сразу насмерть. Вон он у ворот лежит, в тени.

– Проклятье! Давайте к дому, только осторожнее. По окнам цельтесь, если там вдруг что-то шевельнется – сразу бейте.

Как назло, из-за тучи показался яркий полумесяц Меры, да и Шрам сегодня света давал прилично – из дома прекрасно могли видеть приближающийся отряд. Но ничего не происходило: обитатели приюта не выдавали себя ни шумом, ни движением. Сеулу это очень не нравилось. Вполне может быть, что все злоумышленники уже уничтожены, но ведь здесь и помимо них народу хватало. Неужели после всего этого грохота и криков никто не высунет нос посмотреть, что тут происходит?

Так не бывает.

Пулио, влетев на высокое крыльцо, пнул валяющееся там тело. Раненый застонал, сделал попытку отползти к двери, но сил не хватило.

– Не ушел, сволочь, – обрадовался Дербитто. – Это я его подстрелил. Да только подумал, что лишь поцарапал: слишком уж он тогда шустро к дому кинулся. Видно, в горячке не почувствовал – и лишь тут свалился. Странно, что он вообще смог двигаться – вон, ему болт, похоже, хребет перебил.

Сеул потянул на себя дверь. Открыто. Заходить страшновато – вдруг там ждут стрелки со своими вонючими трубами? Положение спас Пулио:

– Держитесь за мной, я под плащ панцирь надел – его не пробьет.

– Шлем Викису пробило, – буркнул Дербитто.

– У него не шлем, а жестянка, а у меня дорогой панцирь – папаша выделил, не пожалел для сынка. Бок задело, но не пробило вроде бы.

Пулио, прикрывая голову лезвием алебарды, шагнул внутрь, тут же доложил:

– Никого.

Через миг весь отряд был в просторном холле. Красивая мебель, красочные обои на стенах, в углах мягко сияют ночные светильники. Диссонируя с уютной обстановкой, у стены высится неряшливая груда хвороста и тонко наколотых дров. Похоже, кто-то готовил поджог.

Хорошо бы отсюда рассыпаться по всему зданию, но Сеул опасался распылять свои небольшие силы и указал вправо:

– Идем в этот коридор. И проверяем по пути все двери.

За первой дверью оказалась спальня воспитанниц – длинная комната с двумя рядами узких кроватей. На каждой безмятежно спит девушка. Сеул не верил своим глазам – не может быть, что никто не проснулся после всего этого невероятного шума. Подошел к первой, проверил пульс.

– Живая. Да что с ними такое?

Пулио, подойдя к Сеулу, также склонился над девушкой, поднял ей веко:

– Кто-нибудь, свет поднесите, я ничего не вижу!

Один из стражников снял со стены ночник, поднес к кровати. Пулио, осмотрев глаза воспитанницы, уверенно заявил:

– Итис. Им сейчас хоть над ухом в барабан бей – не проснутся. Похоже, отваром напоили – говорят, от него сон мертвый.

– Интересный приют, – констатировал Дербитто. – Стреляют по гостям из пороховых трубок и поят воспитанниц наркотической отравой.

Сеул указал на очередную вязанку хвороста в углу:

– Похоже, приют собирались сжечь вместе с девочками. Видимо, специально их опоили, чтобы ни одна не спаслась.

– А может, тут регулярно это проделывают, – предположил Пулио. – За ужином усыпляют красоток и всю ночь потом с ними веселятся. Никакого отказа при таких делах не будет.

– И пожар устраивают тоже каждую ночь? – скептически уточнил Сеул. – Идем дальше.

За второй дверью обнаружили еще одну спальню со спящими воспитанницами, а вот за следующей находка была поинтереснее. Здесь было что-то вроде уютной гостиной с кучей кожаных кресел и диванов, роскошным ковром на полу и великолепными витражами на окнах. Среди всей этой красоты валялись четыре трупа – три женщины среднего возраста и одна старуха. Здесь с ядом не мудрили: женщины были банально зарезаны. Судя по всему, их завели сюда, усадили на диваны, потом убили. Следов сопротивления видно не было – вся мебель на местах стоит, ни одного стула не опрокинуто, нигде ковер не задрался. Очевидно, убитые не ожидали такого конца.

Дербитто, подтверждая выводы Сеула, прокомментировал:

– Их завели сюда, усадили на низкий диван, чтобы вскакивать труднее было, и резко перекололи, как свиней. Они явно знали своих убийц – дали себя врасплох застать. Даже если их толпа убивала, не так-то просто сразу с четверкой женщин управиться, если те наготове.

С улицы послышался мучительный крик, следом кто-то неразборчиво грубо заговорил.

Все рванули назад, к выходу – уже на бегу Сеул понял, что шум идет от крыльца.

Так и оказалось – над раненым бандитом склонился худощавый темноволосый мужчина, одетый во все черное. За спиной у него болтался колчан со стрелами, в левой руке зажат большой лук. В правой он держал стрелу – воткнув ее наконечник в глаз раненого, он жестоко вращал его в глазнице и раз за разом повторял:

– Говори! Говори! Говори!

– Стоять! – заорал Дербитто, беря незнакомца на прицел.

Сеул, подскочив поближе, приставил к шее лучника острие шпаги:

– Оставьте раненого в покое и бросайте оружие!

– А не оставлю! – яростно прошипел незнакомец. – Можете резать меня! Давайте – режьте! Только это будет огромной подлостью – зарезать того, кто вам помогал!

– Так это ты перестрелял тех типчиков на стене? – вскинулся Сеул.

– Нет, не я! Они сами прибежали ко мне, одолжили несколько стрел, утыкали себя ими и головами вниз попрыгали со стены! Красиво они поступили – да?! Говори! Говори! Говори, внук шакала и сын жабы! Не мешайте мне! Он все равно сдохнет или калекой останется, а мы умеем развязывать языки. Я должен узнать от него правду – он один тут живой остался.

Дербитто, разглядев лицо раненого, вдруг вскрикнул:

– Да это что такое?! Это же Локо Ариокис! Мы же его оставили в гостинице, под охраной Бигля! Как он здесь оказался?!

– Говори! Говори! Ты заговоришь – мы умеем даже из камня слова правды получать!

– Ба, да это нуриец, – растерянно произнес Сеул.

Он действительно растерялся – незнакомец, кто бы он ни был, неплохо помог им в схватке. Раненый, скорее всего, действительно протянет недолго – умрет, не рассказав ничего. Так что допрос в принципе на руку Сеулу. Вот только методы допроса… Впрочем, в Столице, бывало, не лучше дела творились: в управе еще сдерживались, опасаясь жалоб, а вот в дворцовых застенках или в камерах Имперской Тайной Канцелярии не стеснялись никого и ничего. Вряд ли здесь будут серьезные проблемы из-за этого – учитывая статус сыщиков и потерю двух стражников. Святое дело выпотрошить задержанного как физически, так и морально, и никто им ничего за это не сделает: обстоятельства позволяют все.

Стрела вонзилась раненому в ноздрю, нуриец, жестоко круша хрящи наконечником, шипел, будто разъяренный кот:

– Говори! Говори!

Раненый застонал, прохрипел, булькая кровью:

– Ее, как и всех, увезли к границе по Чагдальской тропе. Там, у перевала, за постом пограничной стражи есть огромная пещера, возле которой в старой хибаре живет старик. Вот с ним и говори – через него там все делается, он все должен знать.

– Ригидис увезли в эту пещеру? – с надрывом уточнил нуриец.

– Да! Оттуда уже идет перевозка в Хабрию! В пещере их держат до отправки…

– Врешь, собака!

– Я умираю – мне незачем врать. Дай мне спокойно умереть. Я сказал тебе даже больше, чем знал. Я случайно подслушал разговор старшего, когда он давал приказы ребятам, увозившим девок. Не думаю, что он тогда врал.

Раненый захрипел, страшно забулькал – кровь из развороченной носоглотки заливала его горло.

– Кому вы доставляли похищенных девушек? – включился в допрос Сеул.

– Я никому не доставлял никого. Везли другие. Мы лишь в приюте их готовили к дороге. Итисом поили, и их потом увозили.

– Сколько это продолжалось? Двадцать лет назад вы тоже этим занимались?

– Я не знаю, я столько здесь не работал. Я тут четыре года, и все это время мы вывозили девушек. Приютских, и не только приютских. Я вам все сказал, оставьте меня в покое.

– Нет! Говори давай! Откуда вы узнали про нас? Кто из префектуры рассказал вам, что мы ищем пропавших женщин и скоро найдем ваш след?

Раненый молчал, только шумно дышал и судорожно вздрагивал. Сеул хлопнул нурийца по плечу. Тот, подняв голову, без слов понял мысли дознавателя и отрицательно покачал головой:

– Нет. Даже если я его разрежу на куски, он будет молчать. Он уже перешел грань, которая отделяет мир живых от мира мертвых. Он уже говорит с мертвыми – мы его не услышим. Теперь мне надо искать старика, которого он выдал.

– Понятно… Не тебе искать – нам. С тобой мы еще разберемся. Пулио, беги к башне. Поднимай на уши всю охрану, если она сама на выстрелы не бежит еще. Дербитто, надо начинать тщательный досмотр приюта. А ты, стрелок, посидишь пока в чулане, под присмотром. Нам, похоже, надо будет с тобой о многом поговорить. И не дергайся ты – мы тебя не обидим, ты действительно нас выручил. Для твоего же блага – если ты поспешишь к той пещере, наломаешь дров и все испортишь. Тут спешка не нужна. Так что отдохни пока… Если ты тот, о ком я подумал, то вместе туда поедем.

Глава 18

Подрубив трокелем очередной слой смерзшихся кусков льда и разного хлама, Тим увидел угол высокого ящика. Присел, топором очистил находку, вытащил на палубу. Сегодня он с утра раскапывал камбуз – ему нужна была еда. Конечно, выгоднее было бы раскопать кладовую, но, увы, она располагалась в кормовой части трюма и сейчас находилась подо льдом, да еще и водой залита. Можно, конечно, постепенно счищая монолитный лед, ее промораживать все глубже и глубже – и в итоге добраться до цели. Вот только времени на это уйдет столько, что Тим уничтожит скромные запасы камбуза гораздо раньше. А голодать здесь нельзя: силы на холоде потеряешь вмиг.

В ящике оказались ржаные сухари. Вымокли, конечно, и заледенели, ну да ничего, Тим их высушит в салотопке.

Сегодня, не считая этих сухарей, он уже нашел мешок с сухофруктами, немного солонины на дне бочонка, огромную керамическую солонку, почти полную. Все, с ящиком сухарей и китовым жиром он гарантированно продержится недели две, а то и больше. Кроме того, трофеями Тима стало немало посуды. Обеспечив себя едой, надо позаботиться о хорошем жилище. И надо бы добраться до каюты капитана – и то, и другое нужно делать срочно. Ну почему Тимур не может раздваиваться!

Колебался он недолго: начнет с жилища. Нынешний ночлег на салотопке ему в общем-то понравился – он замерз лишь под утро, да и то не сильно. Если подкидывать дрова потолще, огонь будет тлеть дольше, и даже утром ему будет комфортно. Вот только не доверял он больше этому месту. Тим был не силен в гляциологии[6], но справедливо предполагал, что если лед здесь разошелся один раз, то может повторить это опять – место, скорее всего, тут слабое. Новообразованные торосы, подавляя своей высотой и основательностью, доверия не прибавили: при гибели «Клио» он видел такие же, явно старые, засыпанные снегом. И тем не менее по ним опять прошла та злополучная трещина, ставшая ловушкой для корабля. Если это повторится ночью, Тим погибнет.

Приблизительно в двухстах шагах от «Клио» он уже присмотрел ровненькое место, не обремененное шрамами былых катаклизмов. Вот там он и расположится. Вряд ли он сегодня успеет возвести жилище, но хотя бы начнет. Если повезет, это будет его последняя ночевка на салотопке.

Первым делом Тим опустил на лед вторую печку из камбуза – главную. Это был серьезный груз – ему пришлось стравливать ее через подвешенный за установленный брус блок, с помощью лебедки для спуска шлюпок. Спустившись, он пришел к выводу, что тащить здоровенный железный ящик – задача нелегкая: будет цепляться за все неровности и нагребать перед собой снег.

Выход нашел быстро – снял с разбитого вельбота парусиновый тент, на него завалил печку, потащил ее за собой, будто в мешке. Снег при этом она не нагребала, да и не цеплялась.

Вернувшись к кораблю, вновь занялся раскопками. На этот раз работы было немного – он расчистил двери в каморку плотника и в кладовку, где хранились запасные паруса. Вода сюда тоже добралась и беспорядка наделать успела, но стены здесь не разгромило, так что лед не набился. С парусами все равно пришлось повозиться, обстучать массивной киянкой, найденной среди груды хлама в плотницкой. Лишь кое-как очистив материю от намерзшей воды, повытаскивал все рулоны на палубу.

С парусами ему пришлось попотеть – с ними на подъеме и спуске работало несколько моряков, а он был один. Зато вниз можно было без затей доставлять – просто скидывал с палубы. Перетащив все к месту, вернулся в плотницкую, тщательно обыскал, собрал все инструменты и мало-мальски полезные вещи.

Времени до вечера еще хватало, и Тим вновь принялся за работу. На этот раз он занялся разборкой палубы над кубриком. Ему нужна была одежда, да и еды у матросов хранилось немало. В своих сундучках они частенько держали подслащенные медовые сухари, сухофрукты и изюм, чеснок, черствые лепешки, вяленую рыбу. Многие любили пожевать немного на ночной вахте, вот и прихватывали с камбуза съестное.

Сорвав несколько досок, Тим заглянул в дыру и не сдержал горестного вздоха. Нет, тел товарищей здесь не было – очевидно, после тревоги, поднятой при появлении льдов, все успели выскочить на палубу. Но сам кубрик теперь выглядел мертвецом. Будто подвал, заваленный хламом: подвесные койки, сундучки, обломки досок, одежда, мешки с вещами – все это, перемешавшись со льдом, огромной унылой кучей слежалось у задней стенки. Не верилось, что Тим здесь столько ночей провел, да и днями отсыпался частенько после ночных вахт. Раньше здесь было тепло и уютно. Сейчас…

Кубрик умер – Тим смотрел на его труп.

С трудом подавляя в себе горестные мысли, спустился в пролом, начал собирать все, что попадалось под руку. Чувствовал он себя при этом очень дискомфортно. Хотелось принести фонарь или соорудить из кружек несколько светильников, расставить их повсюду. Нет, света Тиму хватало, но темнота в углах немного нервировала – он бы не удивился, если оттуда начали выходить призраки. Странно – весь корабль, по сути, мертвец и могила, но остро это он почувствовал лишь здесь.

Не выдержав нервного напряжения, бросил работу, не расчистив и половины хлама. Потом закончит – не хватало ему еще свихнуться для полного счастья.

На палубе наваждение Тима оставило: светило cолнце, ветер трепал трос на его лебедке – тишина и спокойствие. Наскоро рассортировав предметы из кубрика, Тим перетащил всю найденную одежду к месту стройки. Конечно, вся она заледенела и надеть такое сейчас невозможно, но потом, соорудив жилище, он высушит все у печи и выберет себе самое лучшее. Кроме того, можно попробовать выморозить вшей – возможно, эти твари не переживут подобной экзекуции. А если и переживут, то он прокипятит все тряпки в котле салотопки: разводить паразитов в теплой одежде Тим очень не хотел. В ней же даже не почесаться толком, если хорошо закутаешься. Нет уж, насекомых он оставит на корабле.

Солнце уже склонилось к горизонту, но время до темноты еще было. Тим использовал его с толком. Для начала затопил салотопку, отличным плотницким топором и пилой разделал тимберс, поддерживавший ранее палубный настил, на несколько кусков. Вот теперь у него есть дрова, которые будут гореть до утра.

Затем Тим до темноты бродил вокруг корабля, собирая доски и бочки. Все найденное он оттаскивал к месту будущей стройки – бочки пойдут на стены, доски на полы, что останется – на дрова.

Уже в потемках посидел у раскрытой топки – при свете пламени и фонаря обшаривал матросские сундуки и ящики. Все ценное отбирал в одну кучу – завтра утром перетащит к своему надежному месту. И начнет строительство. Или нет, подождет со строительством – через все эти непроходимые завалы на корме ему надо еще добраться до каюты капитана. Работы там предстоит немало. Но это та работа, без которой все его усилия абсолютно напрасны – получится лишь продление агонии. Ведь даже если он сумеет соорудить из обломков «Клио» парусную лодку, это бессмысленно – мало того что ее надо доставить до воды (а она отсюда далековато), так ведь все равно течение не позволит ему отойти от этих льдов.

Нет, надо добраться до капитанской каюты. Собрать карты и инструменты. И компас от рулевого колеса прихватить.

Тиму надо придумать способ отсюда выбраться.

* * *

Эддихот сегодня выглядел еще более недовольным, чем при первой встрече. Выслушав почти полный доклад Сеула (чего последний имел полное право не делать – он был подотчетен лишь наместнику провинции), префект недовольно заявил:

– Я подозревал, что от вас ничего, кроме неприятностей, не дождаться, но даже в этом вы проявили уникальную оригинальность. Такого даже я не ожидал. Чуть ли не сотня малолетних девиц теперь на мне повисла. Все они сироты, родственникам до них особого дела нет, приют «Семь дев» полностью разорен вашим нашествием, охрана перебита, воспитательницы зарезаны, хозяйка исчезла бесследно.

– И не она одна, – продолжил Сеул. – Главной попечительницы мы тоже не нашли – ее городской дом пуст и хранит следы поспешного отъезда.

– Что?! Вы осмелились вломиться в дом баронессы Тшейн?!

– Увы, действительно осмелился. Там, кстати, даже слуг не осталось и двери нараспашку. Если вам так дорог этот дом – поставьте охрану, а то ведь ваши честные горожане все разворуют.

– Господин Сеул, не указывайте мне, что я должен делать! И так вы уже натворили дел! Из-за ваших художеств у меня погиб один из лучших десятников! Я уж промолчу про трупы в приюте!

– В моей группе тоже есть потери. Погиб один из наших стражников и старый нюхач, хватает и ран, к счастью легких.

– Ваш нюхач, кстати, был зарезан в гостинице, в ваших апартаментах. И мне уже доложили массу интересного об обстоятельствах случившегося там. Вы там, оказывается, устроили настоящий балаган с пытками! Может, в Столице у вас и принято пытать народ где попало, но у нас все не так – хозяин гостиницы весьма уважаемый горожанин, а сын его давно уже служит в налоговой управе и там на хорошем счету. Не стоило вам подобное непотребство устраивать – это бросает тень на заведение!

– Уважаемый господин префект, – устало произнес Сеул, – я не спал всю ночь, меня пытались убить, я очень устал, и у меня болезненная рана в левом плече. Я не хочу с вами спорить. И не хочу выслушивать от вас грубости. Вы явно дезинформированы: советую вам запомнить тех, кто докладывал о наших неблаговидных делах, – это пригодится при расследовании дела под прямым контролем наместника.

– Вы собрались ему жаловаться?! – оскорбленно вскинулся префект.

– Что вы, конечно же нет. Но если мы с вами столкнулись лбами, рассудить нас должен он – я ведь подчиняюсь только наместнику. А рассудить нас надо будет: у вас кто-то сообщил преступникам информацию о нашем расследовании. Может быть, он и не один был – в префектуре у преступников явно свои глаза и уши.

– На что вы намекаете?

– Я? Я ни на что не намекаю – я вам прямо говорю. Преступники знали, что в провинцию прибыла группа из Столицы для расследования пропаж женщин. Откуда они могли это узнать? А? Ведь об этом знали только вы. Кому вы еще рассказали? Или вы всерьез верите, что им эти сведения из Столицы сообщили?

Эддихот опешил – заметно растерялся:

– Вы меня подозреваете? Знал тот же наместник, знал писарь, который сидел при нашей беседе. Знали старшие стражники, начиная от десятника. Конечно, знали они лишь в общих чертах, но знали же – им ведь приказали оказывать вам содействие и сообщать о новых похищениях. Это не так уж мало людей – круг посвященных весьма широк!

– Я вас не обвиняю. Но не сомневаюсь – утечка идет из префектуры. Мы наткнулись на след этой шайки, когда поймали их человека – он в гостинице рылся в моих бумагах. Очевидно, им было интересно, что нам известно о них. И также очевидно, что первичный допрос этого задержанного вызвал слухи о пыточном застенке, устроенном нами в гостинице. Заверяю вас – ничего подобного не было. С этого негодяя и волос не упал – так, припугнули немного. А затем оставили его под охраной нюхача. Этот мерзавец как-то провел старину Бигля и перерезал ему горло, а потом еще и ухитрился нас обогнать на пути к приюту, предупредил сообщников. Моя ошибка – не надо было оставлять его под таким ненадежным присмотром. А теперь, господин Эддихот, давайте вместе спустимся вниз, и вы из первых уст выслушаете информацию, которая не может вас не заинтересовать.

Сеул, не ожидая реакции префекта, встал, направился к двери. Он знал, что Эддихот сейчас спорить не будет – своим выпадом в отношении его ведомства он выбил его из колеи, а подобные солдафоны не сразу от такого оправляются. Им проще секирой на поле боя махать, чем подавлять противника в словесном поединке: пойдет как миленький, причем молча.

Дербитто, Пулио и таинственный нуриец дожидались дознавателя в скромной комнатке с единственным узким окном. Вроде бы здесь размещался секретарь архива, но куда его сплавили, Сеул даже не спрашивал. Его спутники даром времени не теряли: Дербитто занимался изучением оружия, собранного у убитых преступников, а Пулио играл с нурийцем в кости.

Сеул, согнав со стула Пулио, присел перед нурийцем, вежливо уточнил:

– Ты повторишь сейчас то, что рассказывал нам? Чтобы это слышал префект?

Нуриец, нехорошо покосившись на Эддихота, кивнул:

– Да. Мне нечего скрывать.

– Вот и хорошо. Как тебя зовут?

– Я уже говорил тебе это – неужели ты забыл?

– Пусть это узнает и господин префект, – терпеливо пояснил Сеул.

– Да. Пусть знает. Я – Одон, мое второе имя Ткра, а родовое Ртчи. Наш род – один из родов, держащих воду. Я тебе ответил.

– Хорошо, Одон. Расскажи мне еще раз: как у тебя украли невесту?

– У меня ее не крали! – вскинулся нуриец. – Ригидис не доехала до моего дома – там я бы ее никому не позволил забрать! Мне говорят, что она сбежала сама, что она не хотела ко мне ехать. Те, кто это говорил, лживые свиньи с гнилыми языками! Там, возле приюта, перед его воротами, – там дом моего друга Ховата. Я был у друга и увидел ее через стену, в саду. Я заговорил с ней, и она мне ответила. Так бывает между мужчиной и женщиной – один взгляд или одно слово связывает их крепче толстой веревки. Я – нуриец, а она не наша. Но держащие воду далеки от гор – наш закон позволяет мне брать жену не из наших. Я свободен – я вдовец. Меня женили еще ребенком, но моя жена умерла, так и не попав в мой дом. Обычай требует держать траур четыре года. Это хорошо – эти годы сделали меня взрослым, и судьба на исходе четвертого года подарила мне встречу с Ригидис. Отец выслушал меня и потом сказал «да». И никто не сказал «нет». Мы пошли в приют, но жалкие твари у входа нас даже не захотели туда пускать – мы ведь нурийцы. Я попросил Ховата. И Ховат помог. А еще мы заплатили деньги баронессе, живущей в городе. Мы не нищие – мы заплатили много. Эти деньги платят те, кто ищет себе жену. Без денег это трудно, а нурийцу невозможно. Нам дали встречу в беседке, в саду приюта. Там я прикоснулся к руке Ригидис. Там она и сказала «да». Была назначена свадьба. Я послал своих друзей и братьев за невестой, как это принято у нас: ее как бы должны были украсть. Это как игра – кражи на самом деле нет, ведь невеста и ее родня согласны. Так принято даже у речных родов. Но так не принято у вас – Ригидис им не отдали. Моим друзьям в приюте сказали, что они сами привезут Ригидис прямо на свадьбу. Про нас, нурийцев, говорят много плохого, но чужие обычаи мы уважаем. Я ждал ее, но никто ее не привез. Я послал брата узнать, когда же они приедут, но брат вернулся с вестью, что она пропала. Вот так все было.

– Одон, расскажи, что было дальше: префекту очень интересно.

– Ему интересно?! Я много раз все рассказывал здесь, в этом каменном доме. Здесь мои слова записывали в бумаги, только если перед этим я давал деньги! Без этого ничего не писали! И зачем я им платил?! Слова, записанные в ваши бумаги, не возвращали мне Ригидис. Я был как безумный. Я днями и ночами сидел на балконе в доме моего друга Ховата. Я смотрел на сад, где впервые увидел Ригидис, и я вспоминал шелк ее руки. Я – мужчина, но я плакал, и я не стыдился своих слез. Но как бы плохо мне ни было, мои глаза при этом не затуманивались. И я стал видеть вещи, которых не должен был видеть в таком месте. Я видел, что в приюте происходят очень странные вещи. Туда заходили плохие люди, грязь города, и их там принимали как дорогих гостей. Я видел, как оттуда увозили ночью какие-то грузы. У охраны видел арбалеты и пороховые трубки – это запрещенное оружие, его могут иметь лишь солдаты и стражники. Я стал думать, что эти люди как-то причастны к исчезновению моей любимой. И я стал сидеть на балконе с луком, одевшись в темное. Я ждал сам не знаю чего. Сегодня ночью я опять увидел странные вещи. Сперва из города прибежал какой-то бродяга и что-то сказал сторожу. Сторож забежал в дом, и там стало очень оживленно. Люди что-то выносили из дома и взамен заносили дрова и хворост. А еще двое с пороховыми трубками забрались на стену, притаившись над воротами. Потом стало сильно темно, и я мало что видел. Но все же увидел, что из города очень поспешно явился какой-то человек, и после этого у ворот было много движения. А затем к фонарю пришли шестеро мужчин и стражник, и эти отродья болотных жаб начали в них стрелять. Мне трудно было решить, что делать, но я решил – я взялся за лук. Я не делал ничего плохого – я стрелял в людей, которые убили стражника, – это ведь не нарушение закона, это защита города. Лук – не запрещенное оружие, я не нарушил закона. Остальное вы все и без меня знаете.

– Спасибо, Одон, – кивнул Сеул. – Видите, господин префект? Мы нашли кое-кого из преступников – у вас под вывеской приюта «Семь дев» шайка воровала женщин. Причем это длилось годами.

Эддихот сокрушенно покачал головой:

– Куда катится этот мир? Нуриец женится на имперской сироте и при этом водит тесную дружбу с Ховатом. Внуком того самого Ховата, которого нурийцы от злости прозвали Огненноруким. Уж очень он любил сжигать их селения. Надо сказать, его способы наведения порядка принесли тогда положительный результат – в горах на западе он всех к ногтю прижал, до сих пор нам там полегче. Но скажите мне, если, конечно, сможете: на кой им женщины? К чему такие сложности с приютом? Я за пару десятков китонов без помех договорюсь с подходящей мамашей, и та мне отдаст свою дочку. Безо всяких драм с пороховой стрельбой и похищениями. Что за ерунда? И вы уверяете, что это к тому же было массовым явлением? Полная бессмыслица!

– Я подозреваю, что через Тарибель ежегодно проходят сотни, а может, и тысячи девушек, похищаемых этой шайкой. На это указывает анализ ваших архивов – уверен, что и у соседей будет схожая картина.

– Вы совсем спятили! Тысячи женщин?! Здесь, в городе, население чуть больше тридцати тысяч человек. С пригородами – до пятидесяти. По столичным меркам – деревня. Вы думаете, здесь бы не заметили, что через приют перетаскивают такую толпу девиц?!

– А я разве упоминал приют? Я сказал «шайка». Приют – лишь одно из ее владений, думаю, подобных мест у них множество. За эти годы они волей-неволей много раз должны были засветиться, так что достаточно покопаться в архивах и потрясти доносчиков – обязательно что-нибудь выплывет. Кроме того, они обзавелись своими людьми среди ваших подчиненных – это, разумеется, ваше дело, но я бы подобное непотребство вычистил в первую очередь. Сейчас, когда их впервые ухватили за нежные места, они начнут суетиться и делать ошибки. Самое время их начинать брать, пока следы не замели.

Дербитто, тактично кашлянув, не отрываясь от изучения трофеев, заговорил:

– Извините, что вмешиваюсь, но, думаю, господин префект до сих пор не понял, с чем он здесь имеет дело. Да и вам, Сеул, интересно будет некоторые вещи узнать.

– Вы о чем? – не понял Эддихот.

– Да я о том, что у вас наверняка есть масса проблем поважнее нашей. Все же дела у вас в Тарибели плохие сейчас. И думаю, вам не до каких-то там женщин – пусть они даже сотнями пропадают. Женщины – это женщины, их удел – терпеть. Но вот на этом столе, передо мной, лежат кое-какие вещи, способные вас очень серьезно озадачить. Меня они уже озадачили.

– Кинжалы, арбалеты и пороховые трубки? Вы думаете, я такого добра никогда не видел? Ошибаетесь. Уж чего-чего, а оружия за свою жизнь я насмотрелся.

– Я не это имел в виду. Пожалуйста, дайте мне пояснить – иначе не поймете, о чем я вообще. Пороховое оружие в Империи не в чести – сами понимаете почему. Да и за пределами Империи его встретить нелегко: в изготовлении трудно, ненадежно, порох хороший достать сложно. При стрельбе грохочет противно, а бывает, взрывается прямо в руках, калеча и убивая хозяина. Мне не раз доводилось отбирать подобные штучки у столичного отребья. Я от природы любознательный и всегда с интересом осматриваю вооружение преступников. Это полезно – всегда надо знать, что грозит твоей спине в темном переулке, да и зацепки иногда дает лишние. Мне за все время встречались две конструкции стволов для пороховых труб. Первая такая: медный лист закручивается вокруг хорошо обструганной палки или стального прута, затем запаивается. Вторая чуть сложнее – полосу меди или бронзы обкручивают вокруг палки или, скорее всего, стального прута, виток к витку, также запаивают или заваривают. Полученные стволы имеют длину в две ладони, редко – чуть побольше. Для выстрела заряд поджигают тлеющей лучиной или бечевкой, погружая их в отверстие в верхней части начала ствола. Мало кто из преступников пользуется подобными штуками – плохо переносят сырость, надо всегда держать под рукой источник огня, грохот такой, что слышно за несколько кварталов. Единственное ценное качество – относительная дешевизна изготовления в сочетании с компактностью. Арбалет скрытого ношения стоит больших денег, а эту игрушку способен соорудить даже туповатый кузнечный подмастерье – всего-то и надо немного меди. С порохом, правда, посложнее, но тоже невелика проблема: сера и селитра продаются у аптекарей. А теперь взгляните сюда.

Дербитто поднял одну из пороховых труб:

– Первое, на что обратите внимание, – ствол. Ничего не замечаете?

– Он длинный, – нехотя буркнул Одон, – в нем не две ладони, а больше. Наверное, все четыре выйдет.

Префект злобно рявкнул:

– Тебя вообще не спрашивают!

– Не ругайте нурийца, – попросил Дербитто. – Он верно заметил – ствол длинный. И при этом он сделан из отличной стали – царапается с трудом. Я осмотрел его хорошо – швов сварочных вообще не видно. И непонятно, как выковали это расширение на конце – будто дудка вышла. При всем этом ствол поражает основательностью и тщательностью изготовления – ни изгибов, ни вмятин, ни каверн. Причем у всех этих штук стволы одинаковые, будто их под единый шаблон сделали – от диаметра до длины все сходится. Но это еще не все. Обратите внимание на хитроумное ложе: будто приклад тяжелого армейского арбалета. Из такой конструкции весьма удобно стрелять. Я подобного еще не встречал – упорный приклад у пороховой трубки впервые вижу. Там или куцая рукоять обычно, или деревянный держатель, зажимаемый под мышкой. Далее обратите внимание на механизм для произведения выстрела: у этой трубы перед прикладом удобный железный крючок, соединенный с механизмом, в котором зажата тлеющая бечева. Достаточно потянуть крючок на себя – и все, произойдет выстрел. Бечева зажигает порох, помещенный вот сюда, – огонь подносить не требуется. Причем пока не потянуть крючок – порох на затравке будет прикрыт жестяным колпачком: это уберегает заряд от сырости. Но и это еще не все! Оцените!

Дербитто взял вторую трубку, потянул за крючок – в основании ствола резко щелкнуло, брызнули искры.

– Самое остроумное, что только можно вообразить! Соединение пороховой трубки с огнивом! Здесь вообще огонь не требуется ни в каком виде – порох сам воспламеняется искрой, высекаемой вот об этот стальной конус. Ну как вам?

– Весьма познавательно: я тоже люблю следить за тем, чем вооружаются наши преступники, – почти благосклонно ответил Эддихот. – Но я не понимаю, что вы пытаетесь до меня донести этими пространными описаниями.

– Мне сложно это выразить словами… Но вот, рассмотрев эти трубки, вы разве ничего не заметили угрожающе-странного? Это ведь уже не кустарные поделки вороватых ремесленников. Это армейское вооружение – размер у деталей одинаков, конструкции идентичны, порох отменного качества, пулями служат свинцовые шарики одинакового размера. Две трубы с огневыми механизмами, две с искровыми – это все их различия. И, осмотрев трубы с огнивами, можно заметить следы переделки – раньше они также были оснащены устройством воспламенения с тлеющей бечевой. Выходит, появилось новое усовершенствованное оружие, старого больше не выпускают, а то, что уже есть, переделывают на новый лад. Это как на флоте у нас сейчас постепенно меняют у бомбардных баллист костяные и деревянные детали на стальные. Вы можете представить себе у простых бандитов, изготавливающих кустарное оружие, подобную модернизацию? Вы взгляните сюда – в ложе каждой трубы уложен стальной прут для чистки и заряжания ствола. Так вот – даже прутья эти одинаковы, будто близнецы. И при всей сложности и совершенстве этих труб ни на одной нет ни малейшего украшения. Так не бывает: преступники обожают это дело. Они разрисовывают свои тела цветными татуировками, свои ножи гравируют, деревянные детали их арбалетов сплошь покрыты художественной резьбой. А тут ничего – такое ощущение, что эти трубы сделаны в тех же мастерских, где по одному шаблону мастерят двужильные армейские арбалеты. Один в один выходит все.

– Вы, Дербитто, тоже бредить начали – в нашей армии нет пороховых труб, Империя подобное оружие не выпускает.

– Верно. Империя – нет. А кто же тогда?

Префект долго не раздумывал:

– Хабрийцы… чтоб их… Я слышал, что в армии Фоки пороховых трубок хватает. Не удивлен, что они попали сюда, – этот шельмец, будь его воля, все наше отребье вооружил бы до зубов. Чем нам хуже, тем ему веселее.

– Обратите внимание – это оружие способно пробивать даже стальные пластины доспеха. Вашему десятнику заряд пробил шлем – все девять свинцовых шариков прошили сталь и лоб несчастного. Господину Сеулу задело плечо – тикийская кольчуга лопнула там, будто бумажная. Моему погибшему стражнику ударило в грудь, а он носил под плащом армейскую кирасу. Второму два шарика ударили по наплечнику. Один тоже пробил сталь, второй не пробил, но лишь потому, что угодил вскользь – просто смял сталь и отскочил в сторону. Длина стволов позволяет вести прицельную стрельбу на расстояние в десятки шагов. Я, будучи в приюте, выстрелил из заряженной трубы в кирпичную стену с расстояния в пятьдесят шагов – шарики оставили огромные выбоины в кирпичах. И это жуткое оружие находится в руках шайки похитителей. Раз оно было у этих мерзавцев, наверняка есть и у остальных преступников. Сколько их, мы не знаем, но, учитывая масштабы их деятельности, наверняка немало. Представьте теперь, что в вашей провинции действует банда из сотни головорезов с подобными штуками, – каково вам будет?

– Ерунда, – отмахнулся префект. – Империя не зря не имеет дела с подобным оружием – достаточно одного паршивого мага, чтобы разгромить целую армию вооруженных дураков с этими дымными хлопушками.

Сеул решил вмешаться, осторожно уточнил:

– Скажите, Эддихот, а что, у вас в Тарибели много боевых магов? Пусть даже и паршивых?

Префект устало буркнул:

– Мало. Я бы сказал, что очень мало. Вряд ли даже один наберется. У нас нет легионов военного времени, а магами лишь эти легионы усиливают.

– И вас все еще не пугают шайки похитителей с такими вот жуткими трубами?

– Меня уже давно ничто не пугает. Сдохнуть хочется… А вы чего от меня хотите? Чего добиваетесь этим разговором? Если хотите напугать – зря, не выйдет. Если хотите показать, насколько худо дело, так я и без вас это понял, лишь краем глаза глянув на эти трубы, – я в оружии разбираюсь не хуже господина Дербитто. Озадачить вы меня озадачили… Хотя я и не верю, что это Хабрия ворует людей: не нужны хабрийцам такие сложности, у них и без наших красоток баб хватает. Скорее всего, эта шайка завязана не только на похищениях, а на чем-то повыгоднее, и где-то у них есть путь для получения таких вот проклятых труб. Раз эти получили и не побоялись их пустить против стражи, то жди плохих новостей – загремят такие хлопушки повсюду.

– Нам нужна помощь, – честно признался Сеул.

– Не удивлен.

– Вы не поняли. У нас есть зацепка: умирающий преступник рассказал нам, где можно найти их сообщников. Все в этой комнате слышали его слова, кроме вас. Если я сейчас сообщу это вам и вы, как обычно, начнете отдавать приказы… Это надо удержать в секрете.

– Попробуем не посвящать в это дело лишних. Только самых надежных людей, и только если без этого будет не обойтись.

– Хорошо. Умирающий бандит, убивший Бигля, сообщил, что девушек отвозят в большую пещеру. Пещера эта находится за постом пограничной стражи, что на Чагдальской тропе, у перевала. Там рядом еще живет в хибаре одинокий старик, вроде бы он там всем распоряжается. Больше допрашиваемый ничего интересного не рассказал и уже не расскажет.

– Понятно. Кстати, этот нуриец при первой же возможности от вас сбежит. Я так понимаю, он тоже знает про эту пещеру? Вы ведь сказали «все в этой комнате».

– Да, он тоже слышал слова преступника.

– Плохо. При первой возможности он от вас удерет. Стыдно признать, но удержать нурийца под замком даже в префектуре нелегко. Я удивлен, что он до сих пор не сумел улизнуть.

– Я не убегу, – мрачно пообещал Одон. – Мне незачем бежать.

– Ври дальше, – недоверчиво ухмыльнулся префект. – Ты ведь готов горы грызть, чтобы найти эту свою Ригидис. И в то же время, зная расположение пещеры, сидишь тут? И не думаешь, как бы половчее удрать? Я не настолько глуп, чтобы в такое поверить.

– Да, я слышал про пещеру. Мы – люди долины, но мы также держащие воду, срывающуюся с гор. Мы хорошо знаем горы. Я знаю Чагдальскую тропу. Я знаю перевал. И я знаю, что нет там пещер. И быть не может. Ни больших, ни малых. Там гранитные горы, в них никогда не бывает пещер. Этот шакал, подыхая, что-то перепутал. Я не смогу сам найти это место. Но я слышал, как вы разговариваете: вы, люди из Столицы, хитры. Вы найдете это место – я уверен. Вам будет трудно делать это в горах, и моя помощь будет полезной. Сейчас не старые времена – держащих воду люди гор никогда не тронут. Я и другие люди Ртчи защитим вас от стрел горцев. Так что мы должны отправиться в горы вместе.

– Никто еще никуда не отправляется, – нахмурился Эддихот.

– Отправитесь – я знаю. И мы будем там с вами. Это полезно и вам, и мне. Я, может быть, найду свою Ригидис. Или хотя бы отомщу за нее. Вы схватите своих бандитов или убьете их. Всем будет хорошо. И я буду драться за вас. Я так сказал. Слово нурийца крепче камня.

Префект кивнул:

– Если нуриец дал слово, это достаточно серьезно. У этих головорезов много недостатков, но бабским отношением к своему слову они не отягощены. Да и Ртчи обитатели равнины, а главные бандиты – это горные кланы. Я бы на вашем месте от помощи не отказывался – учтите, у меня сейчас каждый человек на счету, людей ни на что не хватает.

Сеул не колебался:

– Хорошо, Одон, мы не откажемся от вашей помощи. Но и ты веди себя поосторожнее – ни одно слово, сказанное в этой комнате, не должно дойти до ушей похитителей.

– От меня не дойдет – среди Ртчи нет их людей. Я возьму лишь близких родственников и друзей: кроме них, никто ничего не будет знать. Мы выступим по первому вашему слову.

Префект, задумчиво постукивая пальцами по столу, неохотно добавил:

– А я дам вам Тиамата – он лучший полусотник егерей пограничной стражи. Они подчиняются мне не напрямую, но это я как-нибудь решу. Также он возьмет отряд своих людей – они в тех местах каждый кустик знают. В префектуре вряд ли что-нибудь пронюхают: пограничники – это наше ведомство, но у них все отдельно. Так что, надеюсь, раньше времени птичек ваших они не спугнут. Обыщите этот перевал и его окрестности – возможно, нуриец все же заблуждается. Да и с Тиаматом поговорите – может, он знает про пещеру. И ради всего святого, не оставьте в этих проклятых горах моих людей, у меня и без того их не хватает!

Глава 19

Чтобы добраться до каюты капитана, Тиму пришлось перелопатить гору смерзшихся обломков и прорубиться через настоящую ледяную плиту толщиной более метра. Он уже было решил, что придется работать неделю, но тут наконец ему улыбнулась удача. Каюту капитана не раздавило – помещение осталось целым. Прорубив стену, Тим спустился вниз, подсвечивая себе фонарем, осмотрелся, устало улыбнулся.

Удача.

Вода, залив корабль, ворвалась и сюда. Она подняла к потолку рулоны с картами и все остальные бумаги капитана, затем, когда покинула каюту, оставила все это поверх слоя хлама и кусков льда.

Тим, разогревая в огне светильника кусок медного прута, осторожно отделил ото льда замерзшие бумаги, сложил их все в пустой бочонок, унес с корабля к месту строительства. Затем, уже не осторожничая, разгреб оставшиеся завалы в каюте. Он искал свое оружие и нашел: лук и меч в целости и сохранности. Лук, правда, нуждается в сушке. Также Тим забрал отсюда капитанскую саблю и кинжал, квадрант, бутылку бренди, одежду и одеяло, деревянную линейку и свинцовый карандаш.

Закончив с капитанской каютой, Тим не стал заниматься строительством. Все равно до вечера жилье не успеет сделать, так что придется ему еще одну ночь коротать на салотопке. Завтра с этим делом управится – если поработать на совесть, до темноты должен успеть. А сегодня надо еще натаскать от корабля побольше полезного добра. Кто знает, может, «Клио» в любую минуту опять затрет льдинами, и тогда у Тима не останется даже достаточного запаса дров.

До темноты он таскал от корабля доски и обломки брусьев, пустые бочки и бочки с жиром, канаты, китобойные орудия. Даже разбитый вельбот ухитрился оттащить подальше от «Клио». Вырубив в днище судна дыру, добрался до балласта, натаскал оттуда кучу камней – ими он собирался обложить печку.

Спать завалился уже в глубокой темноте, когда выдохся до дрожи в усталых коленках. Благо сегодня погода позволяла работать даже ночью – ни малейшей тучки, косой росчерк Шрама и налитый серп Меры устроили отличную иллюминацию, к тому же им помогала красная горошина Уиры. Говорят, до войн Древних в небе было три луны – интересно, сколько было света, когда они все выстраивались на небосклоне? Наверное, много… Хотя отец говорил, что экваториальное кольцо планеты возникло как раз из обломков третьего спутника. Если это так, то Шрам, наверное, дает света столько же, сколько давала погибшая луна. Или, может, чуть меньше или больше. Так что света не стало ни больше ни меньше. По крайней мере, ночного света – дневной-то уж благодаря Шраму точно уменьшился, и не только на экваторе.

Тим заранее настраивал свое мышление на астрономические темы. Во-первых, отвлекает от тягостных дум (о чем бы он сейчас ни думал, неизбежно приходил к мысли о том, что гораздо проще повеситься, чем выкарабкаться отсюда); во-вторых, с завтрашнего дня он займется астрономическими наблюдениями – надо вспоминать теорию. Тима никто не учил пользоваться квадрантом, но он не сомневался, что справится: видел, как это делал капитан, и понимал принципы определения широты.

Утром Тиму пришлось несладко: ночью сильно похолодало, и в шатре на салотопке стало настолько холодно, что даже вши от испуга позабыли про завтрак. Кутаясь в высушенные одеяла, Тим накидал в топку досок. Чуток отогрелся, перекусил пропитанными жиром сухарями и солониной, попил горячего компота из сухофруктов.

Все, с салотопкой надо прощаться. Следующую ночь Тим должен провести в комфорте.

Место, выбранное им под жилище, обладало одной особенностью: здесь из-за причуд ледового рельефа сформировался толстый снежный покров. Этот фактор Тиму был на руку. Расчищать снег он не стал – пусть останется зазор между полом жилища и льдом, так, наверное, будет теплее.

Прямо в снег Тим уложил дюжину бочонков в три ряда, поверх них положил брусья одинаковой длины, а уже после брусьев настелил пол. Досок у него было полно – он просто наложил их в три ряда, не прибивая, лишь подравнивая пилой. Гвозди у него были, но не слишком много – он предпочел их экономить. Получив надежный трехслойный настил, Тим сверху уложил сложенный вдвое парус, а затем добавил еще один слой досок.

Все, основание жилища готово.

Теперь предстоял этап посложнее – нужно установить опоры. Для этого Тим распилил несколько кусков самых тонких тимберсов и из них поставил прямоугольник каркаса. Вот тут и помог снег – опоры Тим попросту втыкал в него, задавливая до самого льда. Конечно, держались они ненадежно, несмотря на высокую плотность слежавшегося снега. Но Тиму главное, чтобы не попадали при сборке, а при ней большой нагрузки не будет. Здесь он тоже обошелся без гвоздей – скрепил брусья жилами расплетенного троса.

Время уже перевалило за полдень, и погода начала портиться – поднимался ветер. Природа будто подгоняла Тима. Несмотря на его опасения, жестоких морозов он здесь до сих пор не видел. Ужасов вроде застывших на лету плевков здесь даже ночью не бывало – все же он не настолько далеко забрался на юг. В принципе днем можно было особо не утепляться – он так и бегал в тонкой ватной куртке. Но вот ветер… Ветер даже при слабом морозе мигом выдувает тепло…

Надо поторопиться – если и ночью ветер не уймется, ночевать в хлипком шатре на салотопке будет жуткой пыткой.

Перекинув трос через балку, уложенную на каркасе, Тим затащил наверх печку. Установив ее, сразу обил пол вокруг досками, установленными стоймя, – на это гвоздей не пожалел. Затем, разбив молотком несколько камней из балласта, засыпал все пространство внутри этого четырехугольника битым щебнем. Теперь даже если из печки выпадет уголек, то попадет на камни и бед не наделает. Только пожара Тиму сейчас не хватает для полного счастья. Оставшиеся булыжники тоже пошли в дело – ими он обложил печку снизу и с боков. Железо тепло держит недолго, кирпичной обкладки, как в салотопке, здесь нет, так что приходится пользоваться подручными материалами. В плотницкой Тим нашел мешок извести: с нею вроде бы можно сделать связующий раствор и, используя камни, обложить печку нормально. Но он не умел этого делать и боялся, что даром потратит драгоценное время на бесполезный труд. Ему некогда экспериментировать.

Каркас готов. Печь установлена. Пришла пора браться за крышу и стены.

Вот тут Тиму пришлось проклинать ветер: тяжелые паруса ворочать и без того нелегко, а когда парусину рвет из рук – легче не становится. Пришлось усиливать каркас досками поверху, затаскивать туда паруса свернутыми, залезать следом и расстилать их уже оттуда.

Первые слои парусины Тим безжалостно прихватывал к брусьям каркаса обрезками пеньковых жил, для чего протыкал ткань ножом. Далее он уже не портил парусину – лишь края прихватывал досками, закапывая этот груз в снег. Жаль, что он так и не нашел в плотницкой смолы: с нею бы было проще. Но Тим нашел ей заменитель – все дырки, швы и сомнительные участки залеплял комками густого жира. Конечно, если здесь станет жарковато, то все это добро мгновенно растает, но Тиму не верилось, что его жилье станет подобным бане.

Напоследок Тим уложил поверх своей хижины крест-накрест два больших паруса, углы их приколотил к большим бочкам с жиром, сами бочки оттянул подальше, закрепил в снегу. Таким образом, от каждой стены протянулось что-то вроде косого тента – это хоть немного должно защитить от ураганных ветров. Одно дело, если вьюга ударит по прямо стоящей стене, и другое – если прошелестит по наклонной поверхности: парусина будет мягко парировать удары воздушной стихии.

Затем Тим долго работал лопатой, засыпая стены снегом. Из рассказов Егора он помнил парадоксальное свойство этого материала – он был неплохим утеплителем, его охотно использовали на родине Егора для утепления палаток и охотничьих легких домов. Вот пусть и здесь послужит тому же. Сил полностью закопать свое жилище у Тима не хватило – иначе до темноты не управиться. Но ветер сам поработает на благо пленника льдов – сам наметет потом. Надо лишь дать ему зацепки – вот и черпала лопата блоки ноздреватого, слежавшегося снега, разбрасывая по парусине комками.

Вырезав в парусине проход, Тим завесил его с двух сторон одеялами, утепляя самую уютную лазейку от стужи. Затем долго возился с дымоходом. Пришлось вырезать в парусине на потолке отверстие, затем надевать на трубу кусок жести, прихватывать его к парусине медной проволокой. Конечно, как ни старайся, потери тепла в этом месте будут значительными. Но ничего не поделаешь – огнеупорного утеплителя у Тима нет. В камбузе дымоходы выходили через обложенные кирпичом оконца, но здесь подобного не сделать. Ну, может, и можно было как-то сделать, но Тим не знал как.

Уже начинало смеркаться, а он все еще не обжился. Да и намерзся до синевы на холодном ветру – все, надо заканчивать это дело. С мелкими недоделками он без проблем покончит завтра.

Натаскал в хижину дров, занес одежду и бочку с бумагами, подвесную койку, продукты, посуду, бочонок жира. Все, надо закрываться: чем меньше бегаешь туда-сюда, тем меньше тепла выпустишь из жилища.

На потолочные брусья подвесил пару светильников – жир ему можно не экономить, уж этого добра на «Клио» у него много. Зажег печку, набросал в нее мелко наколотых досок – пусть сразу даст жару. Присев перед ней, подкидывал дровишки по мере выгорания. Вскоре кристаллики льда на парусине потускнели, по доскам застучали первые робкие капли. Вскоре они переросли в дождь – как ни вытрушивал Тим из парусов замерзшую воду, все равно осталось много.

Капель полностью прекратилась лишь часа через два, да и то стены понизу все еще были мокрыми, а сверху сыроваты. Тим подвесил возле печки койку, а на протянутых под потолком канатах расположились одежда и одеяла – пускай сушатся. Часть он, правда, уже подсушивал в котлах салотопки, но все равно влаги сегодня набрались, да и поверху тряпье теплее будет.

Даже сейчас, в еще не просушенной хижине, было настолько тепло, что можно не сидеть в куртке. Печка вела себя хорошо – не дымила, не пускала искр из поддувала, жесть, предохраняющая парусину от контакта с дымоходом, нагревалась, но не опасно. Тим был доволен: это тебе не ночлег над салотопкой в жалкой палатке, где даже выпрямиться в полный рост невозможно. Все же удачно, что в такую переделку он попал на китобойном судне: отправляясь в долгое автономное плавание, они запасались всем необходимым на целый год, в том числе и комплектами запасных парусов.

Ночевал с комфортом – уже не на досках, а в подвесной койке, под тремя одеялами. Если бы не вши, вообще благодать была бы. Эти кровососы, видно, тоже по теплу скучали – накинулись на Тима, будто никогда в жизни не ужинали.

Ночью он просыпался трижды. Один раз – чтобы подбросить дров, два других раза – не по своей воле. Ветер, очевидно, вызвал подвижку ледового поля, и где-то неподалеку трещало так, что и мертвый бы встал. Второй раз проснулся из-за громового треска прямо в хижине. Сперва, спросонья, перепугался, вообразив, что трещина начала возникать прямо под полом жилища. Но потом быстро успокоился – это всего лишь лопнул от жара раскаленной печи перемороженный булыжник.

* * *

Ветер не утих и на следующий день. Не сказать, чтобы он задувал слишком уж сильно, но находиться при этом снаружи было очень некомфортно. Но Тиму деваться-то некуда – он до темноты перетаскивал к своей хижине все, что только мог перетащить. Треск льда, услышанный ночью, его сильно обеспокоил. Того и гляди еще раз треснет, и попрощается Тим с «Клио» окончательно. И заодно с запасами дров и жира. Транспортные операции он чередовал с работой по утеплению хижины – продолжал засыпать стены снегом.

Перед полуднем достал квадрант, провел измерения. Сравнил со вчерашними значениями – расхождений не было ни малейших. Значит, он работает с инструментом правильно, и, кроме того, лед, на котором он находится, стоит на месте: если и есть подвижки, то незначительные, ниже чувствительности измерений. Правда, оставалось маловероятное предположение, что льды эти движутся строго по одной широте, меняется лишь долгота, которую Тиму определить затруднительно. Но он в подобное не верил.

Вечером, проверив бумаги капитана, развешанные под потолком, убедился, что они окончательно высохли. Пришло время подумать о будущем серьезно.

Изучив последние записи в вахтенном журнале, Тим обнаружил, что в последние три дня перед крушением капитан действительно не мог определить координат корабля. Солнца и звезд не было – он лишь предполагал, что «Клио» движется с той же скоростью и в том же направлении. В принципе, изучая карту капитана с отмеченным на ней курсом, Тим убедился, что если бы судно действительно продолжало идти все эти дни строго на юг, то до паковых льдов добраться бы не успело – на это ушло бы не меньше недели. Вряд ли течение вдруг усилилось настолько, что скорость выросла более чем в два раза. Тем не менее корабль все же затерло льдами, значит, он как-то ухитрился до них добраться.

Как?

Ответ на карте был. Единственный способ добраться до льдов за столь короткое время – уклониться от курса к западу. Очевидно, «Клио» затянуло в струю, которая доставила его к узкому полуострову замерзшего материка. Будто клюв, он выдавался далеко на север, стрелочки, обозначающие направление течения у берегов, сильно противоречили друг другу или вовсе отсутствовали. Очевидно, теплое течение, умирая у берегов этой холодной земли, выписывало такие причудливые пируэты, что картографы оказались бессильны. Тим сомневался, что здесь проводились слишком уж дотошные географические изыскания, но и полной лапидарностью карта не страдала. Может, границы паковых льдов здесь и обозначены приблизительно, но вот участки, где исследовательские корабли достигали берегов, закартированы достаточно прилично, местами даже с указанием береговых ориентиров и промерами глубин. Кое-где были нанесены даже объекты в глубине материка – явно срисованные с источников Древних, а Древним можно доверять побольше, чем нынешним исследователям.

Тим, взяв деревянную линейку, установил ее на широте, вычисленной по вчерашним и сегодняшним наблюдениям за солнцем. Улыбнулся – так и есть, линейка пересекала полуостров. Ясно, что он на восточном его побережье: на западное «Клио» бы никак не попасть – там другое течение, холодное, несется прямиком на север, в противовес той морской реке, что занесла сюда Тима.

Итак, он теперь знает, куда его прибило. Отлично, теперь остается сущая безделица – надо найти отсюда дорогу.

Проанализировав все, что мог выжать из карты, Тим пришел к выводу, что полуострова рядом с ним вообще может не существовать. Возможно, это просто сходит в море огромный ледник или стоят на мелководье многолетние льды. Тим сегодня не поленился забраться на один из пологих торосов и осмотрелся, используя подзорную трубу капитана: никаких признаков земли не заметил. Кругом – льды, лишь километрах в трех на севере виднеется вода. Если и есть суша, то где-то на юге, возможно в сотне километров, а то и более.

Итак, будем считать, что он почти на кончике ледяного мыса.

Что это дает? Это дает шанс на спасение. Все, чего Тиму надо, – это добраться до западного края этого ледяного мыса. Там – власть мощного стремительного течения, увлекающего айсберги и льдины до самого экватора. Хорошо бы Тиму попасть на такой айсберг или льдину. А еще лучше – мчаться по этой холодной струе на парусной лодке. Если у него будет свое средство передвижения, ему не придется ждать встречи с кораблями: он сам доберется до берега. Все просто: в своем истоке южное течение, отходя от ледяного мыса, обрушивается на ближайший выступ побережья имперского материка – Атайский Рог. Вдоль этого полуострова оно далее следует до мыса Отчаяния и там уже начинает заворачивать к востоку. Достаточно держать лодку в западных струях течения – и тебя неизбежно вынесет к суше.

Разумеется, Атайский Рог – не слишком привлекательное место для высадки. Но Тиму сейчас это было безразлично – лишь бы оказался под ногами нормальный берег: хуже льда ничего быть не может. Он согласен даже на сущий ад, но на твердой почве.

Если верить масштабу карты, то до западного берега ледяного мыса примерно сто пятьдесят километров. Возможно, немного меньше или больше. С таким же успехом расстояние может быть и миллион километров – Тим и ста километров не пройдет по этому замороженному аду. В принципе передвигаться он может без проблем – пока двигаешься, не замерзнешь, но как ему восстанавливать силы ночью? Спать в этом холоде не получится – он не настолько закален, чтобы проводить ночь в сугробе. За день при всем желании по этим торосам больше тридцати километров не прошагаешь. Если предположить, что он сумеет как-то продержаться три дня без сна, то как раз и выходит около ста. Четыре дня точно не продержится… Но если даже представить, что он все же доберется до моря, – что толку? Без еды, без топлива, без жилища, без лодки…

Смерть…

Ладно, разложим проблему на составляющие. Главная задача – добраться до моря на западе и далее до ближайшего нормального берега. Второстепенные задачи, которые необходимо выполнить для достижения главной: он должен как-то отдыхать ночами на этом пути; он должен донести продукты; он должен на чем-то доплыть до Атайского Рога.

Как отдыхать? В идеале – надо тащить за собой свое жилище. Это несколько проблематично… Стоп – а если сделать жилище миниатюрное, только для похода? Маленькую юрту или палатку. Нет, бред – без печки он в такой не согреется… Даже если взять самую маленькую печь с собой, все равно тяжесть выйдет огромная, и, кроме того, дров придется брать очень много. Тим – не слон, Тим – человек, много он не утащит. А если поставить палатку на сани? Хорошенько утеплить ее одеялами и ватными куртками, сшить себе большой спальный мешок. На ночь залезать в него, плотно прикрывать вход – и греться теплом своего тела. Возможно, это будет не слишком комфортно, но Тим неприхотлив, в юрте на морозе ночевать уже приходилось – знает, что выдержит.

Как нести продукты? Элементарно – на тех же санях.

Как добраться до Атайского Рога? На санях не получится – надо перебраться через море. Даже в идеале это не меньше четырехсот километров водного пути. Течение, конечно, будет помогать, только что толку от течения: на санях никак не поплыть… Сидеть на краю паковых льдов и ждать, пока льдина с тобой отколется и поплывет на север? Плохой вариант – можно не дождаться. А если и дождешься – льдиной управлять он не сможет, придется надеяться на встречу с кораблем. А если учесть, что при виде льдин и айсбергов все уважающие себя мореходы спешат убраться от них как можно дальше…

Нет, на льдине плыть нежелательно.

А что, если изначально сани сделать плавающими? Поставить лодку на полозья. У него есть разбитый вельбот – достаточно лишь его починить. Сумеет Тим его починить? Нет, не сумеет – Тим не плотник. В принципе, в конце концов, может, и сделает – Тим не глуп, и руки у него не кривые, но вот только времени у него на это уйдет гора. И что дальше? Вельбот достаточно тяжелая лодка, семерых китобоев возит с инструментами промысла, тащить ее за собой трудно будет. В итоге, потеряв кучу времени, он обзаведется вещью, которую не сможет тащить. И вообще не факт, что сумеет выполнить эту сложную работу. У него ведь даже смолы нет, чтобы законопатить щели между досками.

Может, попытаться соорудить что-то вроде плотика с полозьями? Тяжелый плотик потребуется – уж точно не меньше вельбота выйдет по весу. А если бочки применить? Четыре-пять пустых бочек выдержат и Тима, и его поклажу, а весят они при этом относительно немного. Можно даже мачту маленькую поставить и при попутном ветре идти под парусом. Парус… Вот! Отец рассказывал про парусники для суши. Буер на полозьях сможет двигаться по льду – этот колючий ветер вмиг домчит его до западного края льдов. Э, нет – это он уже сильно размечтался. Был бы лед ровным – может, так и было бы, но здесь торос на торосе, под парусом не погоняешь.

Ладно, забудем про парус или оставим его для моря. Итак, плот из бочек на полозьях. Что Тиму для этого надо? Бочки – бочек полно, главное – выбрать из них самые качественные. Полозья… Планшир на носу уцелел, там отличные изогнутые брусья из крепкого дерева, вот их он и возьмет. Сбить полозья досками, сверху установить бочки, на них уже поставить дощатую платформу с палаткой. Вроде бы работа несложная – здесь не нужно быть умелым плотником, как в варианте с вельботом.

Сколько у Тима времени? Еды мало – если расходовать ее в таком же темпе, то максимум через десять дней у него останется лишь китовый жир и вытопленные куски подкожной китовой плоти. Можно ли жить, питаясь подобными продуктами? Этого Тим не знает… Ограничить себя в еде он тоже не мог: при физической работе на холоде требуется много энергии, он не должен ослабеть. На «Клио» полная кладовая припасов – попробовать добраться до них? Она в кормовой части судна, подо льдом, неизвестно, сумеет ли он вообще туда пробиться, да и займет это очень много времени. Стоит ли идти на риск, не имея уверенности в результате? Не стоит. Значит, исходить надо из того, что в его распоряжении имеется полноценного питания на десять дней.

Два дня уйдет на изготовление саней – быстрее с ними не управиться никак. Затем он пойдет на запад. Интересно, с какой скоростью он сумеет двигаться? Наверное, километров по двадцать в день делать сможет. За семь-восемь дней должен добраться до моря и спустить свой плот на воду. К этому моменту у него останется лишь китовый жир. Волей-неволей ему придется узнать на себе ответ на вопрос – сможет ли человек продержаться на этом продукте несколько дней. В любом случае в этот период он не будет изнурять себя физической работой – просто придется ждать, когда вода донесет его до суши. Максимум – будет помогать течению парусом. Затем он высадится на берегу Атайского Рога. Там ему придется обеспечить себя едой, но это уже будут другие проблемы, не связанные с нынешними, и думать о них он будет там, на месте.

Итак, решено – с утра он вновь примется за работу. Все силы направит на изготовление саней-плотика-палатки. У него сейчас есть теплый кров – отвлекаться ни на что не надо. Если все будет хорошо, через два дня он отправится в путь.

* * *

К исходу второго дня Тим устал проклинать вырастившую его степь. Ему следовало бы родиться в лесу, среди деревьев, в краю, где с детства учат обращению с топором и рубанком. В степи даже дрова нормальные – редкость: топят хворостом и сушеным навозом. С плотницким делом у накхов полный швах – хижины в становище делали из жердей и тонких прутьев, обмазывая их глиной.

В общем, Тим работать с древесиной вообще не умел. Если при постройке хижины особой точности не требовалось, то в санях все должно быть идеально. Если напортачишь, то рассыплется конструкция посреди пути или вовсе не сможешь тащить получившуюся неуклюжую громадину. Приходилось трястись над каждой дощечкой, пытаясь уменьшить вес конструкции без потери качества.

В самом начале работы Тим убил полдня на изготовление двух одинаковых полозьев – задумка с планширом оказалась удачной, вот только добиться полной идентичности двух обрезков было нелегко. Результатом он оказался не слишком доволен: изгибы в передней части полозьев вышли незначительные, причем у одного несколько круче, чем у второго. Если на пути встретится рыхлый снег, тащить будет нелегко. Вывод – участков со свежими снежными наносами придется избегать.

Дальше дело пошло попроще: используя для монтажа выемки в полозьях, оставшиеся от креплений, Тим нарастил их поставленными набок толстенными досками, взятыми из палубного настила под салотопкой. Поверх набил тонких брусьев, скрепив наконец полозья между собой, уложил попарно восемь бочонков, выбрав самые качественные. Смолы у него не было – все щели в бочках изнутри и снаружи густо промазал китовым жиром.

Крепким гарпунным линем намертво обвязал бочонки, прихватив их к брусьям: гвозди здесь использовать, естественно, нельзя. Поверху соорудил настил, используя для этого самые тонкие доски, выдрав их из обшивки стенки между плотницкой и парусной кладовкой. Настил тщательно выровнял, по бокам прибил бортики из широких досок – хоть небольшая защита от волн будет и заодно основание стенок палатки.

Впереди, не жалея проволоки и гарпунного линя, привязал кусок трубы от малой печки – в него он вставит мачту. Рядом с мачтовым гнездом прибил к помосту большой бочонок – в него он сложит часть груза, а на крышку прикрепит компас. Мачту изготовил из ровного куска планширного бруса.

Палатку Тим изготавливал в комфорте, сидя в теплой хижине. Печка здесь топилась круглосуточно, парусина высохла, и даже сильный ветер не выдувал из жилища тепло. Среди вещей матросов он нашел нитки и иголки, кроме того, в парусной кладовке был ящичек с огромными иглами и дратвой для штопки парусов. Сделав для начала палатку из парусины, Тим просто обшил ее одеялами изнутри и снаружи. Из лучших одеял он соорудил просторный спальный мешок.

Готовую палатку установил в санях уже под вечер второго дня. Натянул ее на подготовленный каркас из тонких реек, привязал оставленные пеньковые шнуры к бортикам и настилу. До темноты успел загрузить сани полезными вещами: продуктами, запасной одеждой, уложил свое оружие и саблю капитана, инструменты, весло от вельбота и лучший трокель. Все, что не помещалось в бочонок, он закреплял на подставках по бокам саней и позади. В итоге конструкция приняла какой-то гротескно-громоздкий вид – неряшливая палатка на высоченной груде бочек и досок с торчащими во все стороны мачтами-веслами-трокелями.

Ничего, Тим за красотой не гнался: главное – надежность.

Сегодня Тим в последний раз ночует в своей теплой хижине. Стоило ли на ее строительство убивать столько сил и времени? Ради каких-то жалких трех ночей? Стоило: нормальный отдых перед долгим и трудным путешествием – это не роскошь, необходимость. Да и тонкие работы по изготовлению саней он делал здесь, внутри, в тепле и при хорошем освещении. Над салотопкой так не поработаешь.

* * *

Утром Тим в последний раз позавтракал горячей пищей – похлебкой с ветчиной и кусочками сухарей, заправленной вездесущим китовым жиром и огарками подкожной плоти кашалота. Вкусовые качества, может, и не очень, но если слопать, пока горячая, то очень даже ничего. Все – дальше придется питаться всухомятку. Огниво и труты Тим взял, но вот дров у него нет: тащить их с собой он не мог – и без того сани очень тяжелые.

Оделся Тим сегодня капитально. Ватные штаны, почти непотертая лисья безрукавка, шерстяная кофта, стеганая куртка. На голове шерстяная шапка, и, кроме того, можно напяливать самодельный капюшон из парусины, обшитой обрывком одеяла. На ногах обмотки из того же одеяла и просторные войлочные ботинки, к которым Тим привязал самодельные снегоступы из китовой кожи. Из той же кожи и обрезка троса соорудил очень широкий пояс. Выглядит он теперь таким же неуклюжим, как и его сани: наверное, смешной со стороны.

Вот только смеяться над ним здесь некому…

Подойдя к саням, ухватил крюк, привязанный к постромкам из гарпунного линя, прицепил его сзади за пояс. Присел, ухватился за вздернутые концы полозьев, с силой их пошатал, освобождая из снежного плена. Шагнул вперед, наклонился, выпрямляя колени, стронул сани с места, сделал первый шаг на запад.

Все, теперь главное – не останавливаться. Труднее всего заставлять сани трогаться с места – дальше легче. Полозья, щедро смазанные китовым жиром, легко скользят по плотному снегу, не зарываясь. Замерзшая конструкция поскрипывает деревом на неровностях, идет немного тяжеловато, но послушно. Он ожидал худшего. Впрочем, еще не вечер – поначалу, может, и легко будет, но вот что дальше…

Через полчаса, добравшись до далекого тороса, выбранного ориентиром, Тим остановился, вернулся к саням, взглянул на компас. Выбрав на западе новый ориентир, обернулся, бросил последний взгляд на уже присыпанный снегом искалеченный корпус «Клио» и серый бугор оставленной хижины.

Все. Прощай, корабль: Тим попал на твой борт неудачником и уходит, наверное, тоже неудачником – неизвестно, можно ли считать везением то, что он еще жив, а товарищи ушли из этого мира без долгих мучений. Прощай, парусиновая хижина, засыпанная снегом: ты подарила три ночи, проведенные почти в комфорте, позволила набраться сил перед дальним и трудным походом. Прощайте, Токс и все остальные товарищи-китобои, оставшиеся подо льдом. Сюда Тим уже никогда не вернется. Он или умрет на пути к морю, или умрет в море, или доберется до Атайского Рога.

Разогнув колени, Тим вновь стронул сани с места и сделал очередной шаг на запад.

* * *

Она плохо знала географию. Особенно географию этих мест. Современных сведений нет вообще – есть лишь старые карты времен Древних. Эти карты она видела. Насколько им можно доверять? Там, где на картах Древних была полноводная река, сейчас можно найти засушливую пустыню. И наоборот – на месте пустыни можно обнаружить озеро, окруженное зеленым лесом. Где был цветущий остров – теперь плещется глубокое море. Да что говорить о каких-то жалких островках и речках – даже небеса Древние ухитрились искалечить. Погибшая луна раскололась на мириады частей, со временем они вытянулись вокруг планеты плоским кольцом пыли и мелких обломков, после чего на некогда жарком и влажном экваторе поднялись светлые широколиственные леса.

Измененные ландшафты и планетарное кольцо – не единственное, что оставили после себя Древние. Самым неприятным последствием их великой войны были опустошенные территории. В разных местах их называли по-разному: язвы, черные пустоши, проклятые земли, пепелища Древних.

Ей больше всего нравилось название «язвы».

Северное полушарие, в древние времена заселенное плотнее всего, превратилось в сплошную язву. Похоже, там вообще не осталось нормальной земли. Экваториальной области и южному полушарию повезло гораздо больше – там уцелели половина большого материка и маленькая Эгона. Кроме того, осталось немало пригодных для жизни островов. Хорошей земли, правда, хватило лишь для одной серьезной империи, но не так это и плохо, если сравнивать с мертвыми северными краями.

Она привыкла учиться. На сон ей обычно хватало трех-четырех часов. Несколько дней, проведенных в замке Шани, она вообще почти не спала – жадно пополняла свои знания содержимым герцогской библиотеки. А еще она умела слушать. Многие этого не понимают, но достаточно показать, что тебе интересны слова собеседника, – и он может рассказать тебе многое из того, что вообще рассказывать не собирался. Показывать заинтересованность она умела.

До получения новых знаний все, что она знала о язвах, – это то, что на карте отца они обозначены бесформенными пятнами серого цвета и ярко-красными названиями. А теперь, ступив на земли Атайского Рога, она представляла, с чем ей придется столкнуться. И не боялась. Здесь нет прямоходящих двуногих существ, отягощенных разумом, – это главное.

То, что она переступила границу смертоносных земель, стало понятно сразу. Перед этим несколько дней ей пришлось идти по горам. Здесь почти не было крутых скал или обрывов – по сути, просто огромные холмы, кое-где покрытые каменными осыпями, так что двигаться можно было почти прямо – туда, куда указывал голос. Скудная растительность была здесь повсюду: жалкие искривленные деревца, колючие кусты, пожухлая трава, мох и лишайники на камнях. Из ягод она находила лишь ежевику и невкусный шиповник, воды, правда, хватало – вокруг было множество ручьев и родников. Но в воде не видно рыбы, животных тоже нет, если не считать одинокого кролика и промелькнувшего вдалеке горного барана. Птиц – и тех почти не видно.

Но все же это была нормальная земля – просто скудная.

Увидев язву, она поняла, что сейчас попадет в другой мир.

Это произошло около полудня. День был пасмурный, то и дело начинал моросить мелкий дождь. Она не воспользовалась капюшоном – вряд ли эта водяная пыль даже волосы намочит. А жаль: этому краю не помешал бы сейчас хороший ливень. Поднявшись на очередной перевал, она увидела, что начинаются земли язвы.

Сразу за седловиной, в самом начале спуска, резко пропадает трава, да и другой растительности не видно. Дальше тянется серая земля с черными проплешинами, отсвечивающими чем-то жирным. В малейшей ямке или ложбинке колышутся сгустки тумана – странно, что их не прогоняет горный ветерок.

Мертвый край, уничтоженный тотальной войной древних магов.

Нет, не совсем мертвый. Что-то там есть… И это что-то – необычно. Неудивительно: на пепелищах нормальной жизни не осталось, сплошь какие-то гротескные создания, причем зачастую небезобидные. Вспомнить хотя бы имперских драконов – летучие ящеры с перьями, мехом и чешуей, да к тому же наделенные способностью к огненной магии и телепатии. Но люди хотя бы научились использовать их для своих целей. С остальными обитателями проклятых земель подобное не удалось – люди, пытавшиеся их изучить, обычно заканчивали свой путь в пищеварительной системе монстров.

Странно, что за каких-то две с половиной тысячи лет здесь развились такие удивительные обитатели. Хотя было мнение, что это попросту далекие потомки существ, выведенных искусственно, специально для войны. Может, и так. Да какая ей разница, откуда эти твари появились? Ей надо пройти через их земли, и она это сделает. Монстрами ее не запугать – она сама своего рода монстр…

Смертоносный монстр в привлекательной оболочке…

Несмотря на уверенность в своих силах, первые шаги по израненной земле она делала очень осторожно. Присев возле черной проплешины, осмотрела странную поверхность, покрытую темно-фиолетовым мхом. Это вообще-то был не мох – просто похоже на него, если не приглядываться. Вместо множества стебельков – те же мириады тончайших, жирно поблескивающих пластинок. Все они были ориентированы в одном направлении и наклонены под одним углом, нацелившись на просвечивающее сквозь тучи солнце.

Ничего общего с растениями обычного мира она в этом «мхе» не обнаружила. Он был полностью чужим. Она его не понимала. Одно ясно: он, как и обычный мох, нуждается в энергии солнца. Это уже первый шаг к пониманию – теперь надо сделать следующий, главное – проследить, куда уходит энергия. Это для нее пустяк, хотя, если откровенно, хотелось бы исследовать какой-нибудь вид флоры и посущественней. Но что есть, то есть.

Через несколько минут она знала про это растение все. Даже разочаровалась – настолько все это оказалось банальным. «Мох» этот по образу жизни ничем не отличался от своего зеленого аналога. Он с водой вытягивал из почвы неживую материю, от солнца брал энергию. На этом и рос. Странным его делал лишь состав – он почти целиком состоял из тех же веществ, что и обычный кремень. В одном из древних фолиантов, где были собраны рисунки и тексты из книг Древних, она сталкивалась с описанием технического устройства, в котором тонкие черные пластины улавливали свет солнца, переводя его в энергию, питающую молнии. Возможно, это был некорректный пересказ принципов жизни вот этого самого «мха».

Ладно, со «мхом» она кое-как разобралась. Странно, конечно, но познаваемо. Значит, и с остальным разберется. Опасность страшна, когда ты ее не понимаешь, если же знаешь, с чем имеешь дело, ты уже вооружена. Где-то здесь бесследно исчезла целая имперская экспедиция. Бедняги: привыкли брать все голой силой, а сила тем и неудобна, что применять ее надо, если хорошо понимаешь, с чем имеешь дело. Если опасность непонятна – сила вряд ли поможет. В ясный солнечный день вооруженный солдат, закованный в доспехи, ступив на такую мшистую полянку, рискует умереть от удара молнии – весь этот черный ковер превратится в смертельную ловушку.

Но не для нее: она делает шаг, лишь будучи уверенной, что следом удастся сделать второй.

Можно идти дальше, главное – не наступать на «мох», это небезопасно. И не дремать на ходу – рано или поздно ей придется столкнуться с более серьезными обитателями язвы.

* * *

Далеко-далеко от побережья Эгоны в маленьком становище оламеков в скромной юрте сидел Ришак. Дед Тима обычно не увлекался излишествами, вот и сейчас сидел на потертом войлочном коврике, сжимая в руках простую глиняную чашу с чаем. Юрта была не его, но в данный момент он имел статус полного хозяина жилища, так что гость его получил самое лучшее – расселся на расшитом коврике, пил холодный кумыс из низкой серебряной чаши, горстями закусывал изюмом и кусками сушеных дынь.

Купец, не забывая есть и пить, успевал при этом, не сбиваясь, выкладывать информацию и спрашивать совета. Купец попал в затруднительное положение – раньше он работал на Имперскую Тайную Канцелярию, а теперь, продолжая получать от нее деньги, стал подрабатывать и на паука Карвинса, разумеется, с полного одобрения Ришака. Теперь этот первый имперский скупердяй, думая, что ценный агент полностью в его лапах, решил урезать купцу выплаты, мотивируя это тем, что он получает за одну и ту же работу деньги одновременно от двух хозяев. С одной стороны, казна Империи платила не столь уж много, чтобы из-за этого огорчаться, с другой…

Дай Карвинсу укусить себя за мизинец – он проглотит тебя вместе с ботинками, да еще и в землю под ними вгрызется.

Ришак решал недолго:

– Когда вернешься на побережье, расскажи человеку этого обнаглевшего клопа, что ты втерся в доверие к сотнику Иерею из рода Габутай. Скажи, что помог ему выкупить сына из плена, и за это он при людях объявил тебя вечным другом рода. Чтобы эта шелудивая собака поверила, на обратном пути погонишь на побережье табун отличных скакунов – всем там растрезвонь, что это сам Иерей доверил тебе продавать его стадо.

– Я скажу это на конной ярмарке, если к ней успеем. Если там сказать такое, то через час об этом будет знать вся Эгона.

– Хорошо, пусть будет так. Когда человек Карвинса будет тебя об этом спрашивать, ты скажи ему, что не хочешь больше разговаривать с гнусными обманщиками, – пусть ищут себе другие глаза и уши в степи. Заодно дай понять, что если проблему с оплатой решат, то ты, может, и передумаешь.

– Эти шакалы будут мне угрожать, – нахмурился купец.

– Будут, – согласился Ришак. – Но ничего они тебе не сделают – ты им очень нужен. Когда они приползут к тебе, обещая, что все будет по-старому, ты сразу не соглашайся – говори, что, как друг сотника Иерея, теперь стал гораздо ценнее. В доказательство намекни им, что знаешь подробности о затеваемом оламеками большом походе на накхов.

– Оламеки пойдут на накхов?!

– А тебе какая разница? Пойдут они или не пойдут – главное, чтобы имперцы думали, что это так.

– Я понял. А если они узнают, что это был обман?

– Может, и узнают. Но почти все их люди будут говорить то же самое, что и ты. Тех из них, кто еще не говорит моими словами, мы все равно рано или поздно найдем. Они умрут или подчинятся нам, как подчинился ты.

– Меня не заставляли – я сам решил, что с вами мне будет лучше, чем с имперцами.

– Ты сам себя заставил подчиниться – разницы нет. Когда вы хором будете говорить про битву оламеков с накхами, а несколько шелудивых собак будут говорить другое, то поверят вам. Потому что все побережье будет знать, что большие отряды оламеков перемещаются к землям накхов. Это будет подтверждением вашим словам, а у других шпионов этого не будет.

– Мудро… Тогда беспокоиться не о чем. Кстати, Ришак, ты помнишь Руокса из Тувиса? Десятника рыночной стражи?

– Эту жадную крысу забыть нелегко.

– Он пропал. Стражники весь город перерыли – не нашли.

– Никуда он не пропадал. Зря рыли: надо им было поплавать вместо этого.

– Руокс утонул?! Так этот кабан вроде купаться в море не любил. Он, по-моему, даже не мылся никогда.

– Я разве говорил про море?! В канаве он, по которой ваше вонючее дерьмо в ров стекает. Лежит на дне в двух мешках.

– Его что, убили?

– Ты, похоже, кумыса сильно много выпил – как может человек, лежащий на дне сточной канавы в двух мешках, умереть своей смертью? Ты в такое веришь сам?

– Прости, Ришак, – наверное, и впрямь кумыс в голову ударил. Трудно, конечно, такую тушу носить целиком, вот и располовинили по мешкам. Кто это его так? Бандиты постарались?

– Кто еще может на побережье такие грязные шутки проделывать, как не люди принца? Бандитам до них далеко.

– Да… плохие новости. Они с каждым днем все наглее и наглее становятся. И это при том, что Тувис – не имперская земля, просто протекторат, причем спорный.

– Какая им разница? Дай им возможность – они бы и нас с тобой в четыре мешка определили.

– Ришак, ты меня сильно обеспокоил. Кто знает, что на уме у этих имперских мясников, а ведь мне сейчас возвращаться в Тувис придется.

– Не поддавайся страху – в городе не ходи без охраны, да и мои люди за этими шакалами присматривают. А ты присматривай за пауком Карвинсом и людьми из Имперской Канцелярии. Что-то эти упыри зашевелились в последнее время – надо за ними смотреть неотрывно. И не забывай про моего внука – любые надежные новости или самые пустые слухи о его судьбе я должен узнавать первым.

Чуть помедлив, Ришак простимулировал агента самым надежным способом:

– Скакуны, которых якобы тебе даст на продажу сотник Иерей, твои. Продай их, а деньги оставь себе. Все они лучших кровей, как и положено лошадям сотника, – уйдут за кучу серебра.

Купец, пряча довольную улыбку, прикрыл лицо чашей, сделал крупный глоток. С каждым днем все ширится ручей серебра – ни степняки, ни имперцы не скупятся. Это уже не ручей – это настоящая речка, по которой он несется в золотой лодке.

Главное, чтобы не свалиться с этой лодки в сточную канаву… в двух мешках…

Глава 20

Полусотник Тиамат Сеулу поначалу не понравился. Ему показалось, что Эддихот вздумал надуть столичных сыщиков, подсунув им самого завалящего егеря. Егеря – это те же стражники, но работающие за городской территорией, в основном в лесах и горах. Это жилистые, загорелые до черноты люди с обветренными лицами и щелочками настороженных глаз. В городе им неуютно.

Тиамат был дороден телом – ни мышц, ни жил, а вот брюшко в наличии имелось. Лицо одутловатое, глаза маленькие, словно украдены у поросенка, кожа белая, как сметана.

И это лучший полусотник егерей пограничной стражи?!

Тиамат внимательно, без комментариев, выслушал Сеула. Потом так же внимательно отнесся к рассказу нурийца Одона и пояснениям Дербитто о вооружении, которым обладают разыскиваемые преступники. Убедившись, что больше ему ничего рассказывать не будут, Тиамат заговорил сам. И уже через несколько минут Сеул убедился, что первое его впечатление об этом человеке оказалось в корне ошибочным.

– У меня нет с собой карты, так что показать вам Чагдальскую тропу я не смогу. Но поверьте на словах – она очень длинная. Это и не тропа вовсе – все, что расположено между двумя северными отрогами главного хребта, что тянутся к плоскогорью Тю-Шитц, у нас почему-то принято называть Чагдальской тропой. Раненый, очевидно, умышленно или несознательно не уточнил, где именно следует искать эту пещеру.

– Да ты врешь! – возмутился Одон. – Я знаю Чагдальскую тропу – она ведет к перевалу, за которым Северная Нурия. Там стоит ваш пост! Про этот пост и говорил тот пес!

– Остынь, нуриец, ты у нас не горец и зря решил, что знаешь про хребет все. По тому отрогу, что севернее, проходит граница. Там два хороших перевала, на каждом стоит наш укрепленный пост – вот один из них ты знаешь и поэтому решил, что теперь в горах тебе известна каждая мышиная нора. Кроме того, есть еще четыре летних перевала – холодной зимой по ним проходить трудновато. На одном из них также есть наш постоянный пост, но он ниже перевала, под снег не попадает, два других охраняются конными патрулями, последний – пешими. Таким образом, мы имеем три перевала с нашими постами и еще три без укрепленных постов. Но даже на них есть бревенчатые хижины, в которых отдыхает пограничная стража. Также там можно укрыться, если нападет крупная банда: вокруг хижин ставят частоколы. При небольшой натяжке такое укрепление можно назвать постом. Как я понимаю, допросить бандита больше не получится, значит, надо смириться с мыслью, что нужная вам пещера может быть где угодно – имеется целых шесть перевалов, подходящих под его описание.

– Он еще говорил про хижину отшельника, – напомнил Сеул.

– Это нам не поможет. Религия нурийцев своеобразна – отшельничество в ней поощряется. Одиноких стариков в горах из-за этого хватает. Я у каждого из этих перевалов могу показать по несколько хижин, где они доживают свой век. И сразу вам скажу – допрашивать этих седых истуканов бесполезно. У них что-то вроде обета сохранять молчание – ни слова не дождетесь, хоть на фарш его изруби. Отличить ложного старца от настоящего невозможно.

Сеул не сдавался:

– Эддихот рекомендовал вас как лучшего егеря пограничной стражи. Мы полагаемся на ваш опыт – скажите, сколько потребуется времени, чтобы обыскать окрестности этих шести перевалов в поисках нужной нам пещеры?

– Префект – достойный человек, но и ему свойственно заблуждаться. Да, я хорош, но и без меня хороших егерей хватает. И все мы одинаково плохи – все мы лишь гости на этой чужой земле. Горцы – вот кто там действительно знает каждую мышиную норку. Да и начни мы там все тщательно обыскивать, спугнем бандитов – они сразу же бросят свое логово, и останетесь вы ни с чем. Ваш вопрос о пещере… По сути, придется обыскать чуть ли не половину Чагдальской тропы – надеюсь, умерший бандит имел в виду именно ее, а не землю по другую сторону отрога. Но если он не ошибался насчет пещеры… Ближние перевалы тогда можно смело отбрасывать. Они, конечно, гораздо удобнее в плане скрытного достижения Северной Нурии, что разыскиваемым преступникам на руку – иметь там логово весьма удобно. Но с другой стороны, там не может быть пещер. Скалы там неподходящие – сплошной гранит и застывшие лавы. Там разве что трещину можно найти – пещер точно не бывает.

– Я же говорил! – радостно вскинулся Одон.

– Хотя там и полно укромных уголков, куда стража нос не сует никогда, но пещеры там не найти. У двух дальних перевалов с этим попроще – там пещеры точно есть, хотя о больших я не слышал. Впрочем, на самом дальнем – Сигонском – есть каменоломни, где добывали раньше известняк. Если считать их пещерами, то да, там подземелье знатное. Но это уже под самой границей, по другую сторону отрога – это не Чагдальская тропа.

– Может, раненый ошибался? Может, он каменоломни и имел в виду? Он ведь в горах ориентировался не лучше Одона – мог, наверное, считать тропой и землю за отрогом.

– Лет пять назад мы в эти каменоломни загнали караван контрабандистов с грузом сырого итиса. Еле выкурили оттуда потом. Не припомню, чтобы там кто-то тогда обитал, а ведь мы все осмотрели очень хорошо.

– Пять лет, говоришь? Умерший говорил, что в этой банде состоял четыре года. Так что могли обосноваться уже после того случая с контрабандистами.

– Неудобное там место, – поморщился Тиамат. – Слишком уж многолюдно: хватает пограничной стражи, парочка селений горцев рядом, контрабандисты толпами шастают туда-сюда. А ведь этим ребяткам надо прятать свою деятельность ото всех: если пойдет слух, что в подземельях обосновалась банда, промышляющая похищениями людей, туда быстро стража наведается. Держать такое в тайне несколько лет непросто… Будь я на их месте – в каменоломни бы не сунулся.

Дверь распахнулась без стука, на пороге возник запыхавшийся крепыш в запыленном синем камзоле служаки канцелярии наместника.

– Простите за беспокойство, но кто из вас господин Сеул из столичной управы?

– Я.

– Вот – вам послание от королевского наместника.

Сеул, приняв серый конверт, разорвал, прочитал короткое послание, помедлил, повернулся к Тиамату, с сожалением произнес:

– Меня и Дербитто вызывает к себе наместник. Закончим этот разговор, когда вернемся. Но вы пока что подумайте, какие силы нам потребуются для проверки каменоломен и подходящих перевалов и как это можно сделать поудобнее.

* * *

В отличие от унылого укрепленного здания префектуры резиденция королевского наместника провинции Тарибель была беззаботно уютной: высокий красивый дом весело посматривал на разбитый вокруг сад вовсе не узкими амбразурами, а широкими застекленными окнами. Правда, сам сад был обнесен квадратом надежной стены, но даже Сеулу, неискушенному в вопросах фортификации, было очевидно – обороняться здесь трудновато. Слишком длинная стена – потребуется очень много защитников. Башен нет, зубцов тоже – потери от стрелков будут ужасными. А стоит нападающим прорваться внутрь – проникнут в дом без особых помех, под прикрытием зарослей ухоженных кустов и деревьев.

Если и был в мире кабинет, менее всего непохожий на кабинет Эддихота, то это был кабинет королевского наместника Тарибели. Про амбразуры можно и не заикаться: окна здесь были чуть ли не во всю стену, оружия и доспехов также не наблюдалось – ни одного даже самого завалящего декоративного щита на стене. Единственная относительно военная вещь – королевский стяг, украшенный вычурным гербом Тарибели. Малиново-голубая шелковая ткань, растянутая среди резных позолоченных панелей и ярких гобеленов с фривольными изображениями, казалась не боевым знаменем, а забытым здесь в спешке дамским бельем. Даже воздух в кабинете благоухал ароматами духов и благовоний.

Наместник не уступал в роскоши своему кабинету. Если продать его одежду и украшения, выйдет, наверное, месячный бюджет префектуры Тарибели, а если еще добавить и обстановку кабинета, то на полугодовой потянет. Столько безвкусной роскоши, сосредоточенной в одной комнате и на одном человеке, даже при дворе императора непросто встретить.

Наместник встретил их несколько странно – отослал секретаря, принял сам. Дверь за ними тоже прикрыл сам, и лишь потом объяснилось его необычное поведение.

Подняв левую руку, этот щеголь прижал кончик большого пальца к основанию мизинца, вопросительно уставился на вошедших. Сеулу и Дербитто ничего не оставалось, как повторить его тайный жест.

Наместник, лучезарно улыбаясь, проникновенно произнес:

– Приветствую вас, братья!

– Приветствуем тебя, брат, – механически ответили дознаватель и стражник.

– Присаживайтесь же, вот, вам понравится – мягкие стулья, новейшее изобретение столичных краснодеревщиков, лично заказывал у лучшего мастера. В сиденьях стальные пружины – мягкость исключительная. Ну как вам?

– Отлично, – вежливо произнес Дербитто.

– Как замечательно, что мы наконец с вами увиделись. Я понимаю, что вы были сильно заняты. Но все же жаль, что не заглянули ко мне сразу по приезде. Вы многое упустили – я тут неделю назад давал закрытый бал, только для своих… ну вы понимаете. Из кавалеров были только наши братья – без чинов и сословных различий. Получилось все весьма прелестно. Вот только здесь дам оказалось больше, чем кавалеров, – вы, братья, пришлись бы нам тогда весьма кстати.

Дербитто удивленно переглянулся с Сеулом. Видимо заметив этот красноречивый взгляд, наместник резко перешел к сути:

– Да что вы прямо будто на допросе – так строго держитесь, сразу о деле норовите разговор повести. К чему такая спешка? Вам уже торопиться некуда.

– Наоборот, – возразил Сеул. – Мы наконец-то вышли на след похитителей и начинаем готовить облаву на них в горах. И придется с этим поспешить – после разгрома их гнезда в приюте они неизбежно насторожились и неизвестно что могут теперь выкинуть. Мы близки к выполнению нашей миссии, думаем, что эта шайка действует уже много лет. Они предпочитают похищать вовсе не простолюдинок – очевидно, что и принцесса Вайира была их жертвой. Все, что нам надо, – это схватить несколько главарей, а не мелких сошек, и мы узнаем ответы.

Наместник, загадочно улыбаясь, покачал головой:

– Не хочу вас расхолаживать, но, увы, ваша миссия все же закончена.

– Как?! – в один голос выдохнули Сеул и Дербитто.

– А так. Сожалею, но когда вам поручили это расследование, то немножечко слукавили. Безусловно, вопрос, как пропала принцесса Вайира, до сих пор весьма интересен – очень интересен. Но это был лишь повод. И до вашей работы уже давно было понятно, что это лишь одно из многих исчезновений, просто ему повезло стать самым громким. Годами Империя теряет своих гражданок, причем гражданок непростых – не чернолицых простолюдинок, а красавиц-дворянок, лучших из зажиточных мещанок, дочерей жрецов. Неужто вы наивно решили, что были первыми, кто это заметил?

– Признаться, я считал, что в Тарибели на фоне всего, что здесь творится, на это просто не обращали внимания, – ответил Сеул.

– Если бы только в Тарибели… Весь Север Империи давно уже страдает от этой напасти. Некоторые шайки изловили, жестоко выпытывали при этом у похитителей все, что они знают. Но сообщники быстро обрубали все следы. Слишком они хитры и слишком сильны. Это самая ужасная шайка в Империи – счастье, что они занимаются лишь похищениями женщин. Страшно представить, что было бы, если б всю свою силу они пустили на более опасный промысел.

– И для чего им нужны женщины? – спросил Дербитто.

Наместник, замешкавшись, приглушил голос. Осторожно предупредил:

– Братья, все, что вы сейчас услышите, не должно покинуть стен этого кабинета. Женщин исчезает очень много, и нигде никогда они больше не появляются. Грешить на сектантов трудно – некроманты следов обычно оставляют много и долго такое дело в секрете не удержали бы. На кого тогда еще грешить? Кто в этом мире способен организовать похищения тысяч женщин, причем так, что их потом никогда не находят? Лишь редкие счастливицы смогли сбежать от похитителей по дороге. Нам известно лишь два таких случая – одна выбралась из подвала в Хабрии, другая в грозу смогла сбежать в горах Северной Нурии. Эти женщины чудом не попали к хабрийцам и нурийцам и смогли рассказать о том, что с ними произошло. Первый случай – семнадцать лет назад, второй – восемь. Думаю, беглянок было больше, но остальным не повезло – девушке, оказавшейся на чужой земле, приходится нелегко. Северная Нурия – нецивилизованная страна, а про Хабрию даже и говорить не хочется: судьба подобных беглянок там незавидна. А если учесть, что у похитителей свои люди везде, где только можно, то куда ни пойдешь, все равно в итоге попадешь в лапы шайке. В обоих случаях все совпадало. Похитили дворянок из обедневших родов, незамужних и порядочных. Похитители обращались с ними достаточно вежливо, не причиняя никакого вреда, лишь при перевозке опаивали отваром итиса. Везли их куда-то на Север, и при этом им ничего не говорили об их будущей судьбе. Если предположить, что так же поступали и с остальными… Что вы сами думаете по этому поводу?

– Тут и думать нечего, – ответил Сеул. – Красивые молодые девушки, воспитанные, из порядочных семей. Их не бьют и не насилуют – обращаются достойно, если не считать самого факта похищения. Вывод очевиден: девушки предназначены солидным заказчикам, которые не заплатят за попорченный товар.

– Верно. И кто заказчик?

– Ну… если везут на Север… Хабрийцы?

– Сеул, вы же неглупый человек: допустим, богатые хабрийцы зачем-то скупают наложниц, похищаемых в Империи, как будто им своих мало. Долго ли это дело можно сохранять в секрете? Хабрия, конечно, варварская страна, но ее посещают многие купцы, и послы часто ездят. Да и хабрийские купцы торгуют по всему свету. А сами хабрийцы – первые болтуны в мире. Слухи бы сразу пошли: ведь счет идет на многие тысячи. Я вам даже более того скажу – у хабрийцев то же самое происходит. У них тоже пропадают девушки. Вот только там на это внимания не обращают – что взять с варваров. И что вы на это скажете?

– Раз не хабрийцы, то кто тогда? Кроме них и зайцев, на Севере больше никого нет.

– Вот! Вы наконец-то ответили на мой вопрос! Раз там лишь хабрийцы и зайцы, и при этом хабрийцы похищениями не занимаются, то кто остается?

– Бред какой-то… Зачем зайцам понадобились наши женщины?

– Не знаю. И никто доподлинно не знает – лишь предположения. Мы вообще о зайцах мало что знаем. И есть одна непонятность в их жизни, которая в связи со всеми этими делами сильно смущает. – Наместник понизил голос до шепота: – Никто и никогда не видел у зайцев женщин.

– Они живут в экваториальных лесах и людей, пытающихся добраться до их селений, убивают. Вот потому и не встречали их женщин – мы видим лишь воинов или послов, очевидно.

– Сеул, послы зайцев в Столице живут годами. Все они далеко не дети, и, очевидно, семейные. Ни разу ни один из них не привозил с собой жену. Бывало, привозили детей, но только мальчиков. Внимательное наблюдение за ними установило, что зайцы удовлетворяют свои потребности друг с другом, без женщин.

– Так это не новость. Из-за них по Империи и пошла мода на «настоящую дружбу» – источник этой заразы как раз в лесах экватора. В Братстве ходят разговоры, что они специально насаждают среди нас это непотребство – хотят ослабить еще больше через падение морали.

– Вот! Но тем не менее вопрос с женщинами остается открытым. Зайцы, конечно, живут подольше нас, но ведь все равно им как-то надо размножаться? Да и дети у них, которых они привозят иногда, произошли явно не от грязных отношений. Кстати, бывали случаи, что зайцы, скрывая свои личности, посещали бордели. Но при этом ни один из них никогда не брал женщин – только мальчиков.

– Вы намекаете, что у них нет своих женщин? И для размножения они используют наших?

– Да. Это единственное объяснение. Потому и неизвестна конечная участь похищенных – если женщина попала в экваториальные леса, то назад дороги не будет. Очевидно, от сожительства с нашими женщинами у них рождаются лишь мальчики. И, подчеркивая свою исключительность и отличие от нас, они считают людьми лишь мужчин, а женщины для них просто устройства для размножения, потому они и не испытывают к ним влечения.

– Я шокирован, – покачал Дербитто головой. – И все это время они ухитряются держать такое в секрете?

– Нет, кое-чего они и не пытаются скрыть. На островах архипелага зайцы активно покупают невольниц, причем интересуются лишь самыми лучшими. Местные уже знают, что им надо, и во время своих войн сразу отбирают для зайцев самый качественный товар. Зайцы говорят, что берут их в качестве прислуги, но это явный обман. Их послы спокойно обходятся без женской прислуги, да и без мужской тоже. Зайцы пережили войны Древних, пережили гибель своих лесов, пережили великое переселение, пережили войны с людьми. Но что-то в них при этом изменилось… Ни в одном из древних источников мы не нашли указаний на проблемы с женщинами. Очевидно, раньше у них с этим все было нормально, и лишь после того, как мир покатился кувырком, они стали другими… как и все, что после этого уцелело…

– Я не думаю, что ваше объяснение единственно верное, – упрямо заявил Сеул.

– А куда, по-вашему, они девают женщин? За заячьими лесами начинаются выжженные земли северной язвы. За экватором нет никого – там попросту не выжить. Вы всерьез считаете, что ушастые годами скупают и похищают лучших девушек, чтобы скармливать их монстрам проклятых земель?!

– Нет, я так не считаю. Но и ваши объяснения… Мы ведь видим лишь часть картины, наверняка многое упустили.

– Да, очевидно, многое осталось для нас тайным. Но главную суть мы уже знаем. Зайцам нужны наши женщины, и они не останавливаются ни перед чем, чтобы их заполучить. Они нарушают наши законы. Как вы думаете, если весь мир узнает про их мерзкие делишки, что будет?

– Что будет? Ну… думаю, мир будет недоволен.

– Вот! Появится общая объединяющая идея, взывающая к заячьей резне! Именно то, чего нам сейчас не хватает! Это будет не имперская идея – это будет идея, касающаяся всех!

– Да зайцев и без всяких идей не очень-то любят. Причем не только в Империи.

– Их не любят за уши и за истерики в вопросах вырубок лесов. С ушами можно смириться, насчет леса можно договориться или поумерить аппетиты лесорубов и пахарей. А вот насчет женщин… Как бы ты ни не уважал себя, но тронуть свою женщину никому не позволишь. Приятно будет узнать, что твою дочь в любой момент могут утащить в лес к ушастым тварям, которые будут использовать ее лишь для размножения? Этого им никто не простит. Вспомните позорный Шериханский договор. Он был трехсторонний: Хабрия, Империя и Лес. Мы до сих пор пожинаем плоды этого несправедливого мира. А ведь все было бы иначе, не вмешайся тогда в войну зайцы. Да, мы, конечно, кое в чем ущемили тогда их интересы, но с их стороны было подло вмешаться в момент, когда мы по уши увязли в той тяжелой войне. Итоги вам известны… Счастье, что еще легко отделались, – сильная Хабрия, видимо, зайцам так же невыгодна, как и сильная Империя. Чем хуже нам, тем лучше им… Братья, если против зайцев ополчится весь мир, это будет победа. Да, их много, и они сильны. Но им с одной Империей даже на пару с Хабрией трудно было воевать, а уж если на них все начнут кинжалы точить… Думаю, вы меня понимаете…

– Да, – согласился Сеул. – Про Шериханский договор можно будет забыть. По всему миру поднимется такая буря, что зайцы, не успевшие добежать до своего леса, будут попросту разорваны.

– Верно! Так что готовьтесь к переменам.

– Простите, а что делать с той шайкой, которую мы выслеживали?

– Пожалуй, закончите это дело. Только выждите неделю или две – по ним тогда начнут бить сразу во многих местах. С шумом будут бить – чтобы все узнали.

– Мы можем и не успеть. Нам известно, что у них логово где-то на границе, оттуда они переправляют девушек в Северную Нурию. Но у нас возникли затруднения – точное местонахождение логова неизвестно, надо искать. Причем делать это надо аккуратно и скрытно, потому что людей для массовой облавы нет.

– Люди будут, – пообещал наместник. – Причем людей будет очень много. Все, готовьтесь – в Тарибели теперь изменится многое. К великой радости префекта – ох он и достал меня уже своим нытьем!

– Стражникам подойдет подмога?

– Хуже. Война на носу. Хабрия вот-вот нападет на Северную Нурию. Нам, разумеется, придется вмешаться – Договор обязывает, да и ни к чему нам с Хабрией иметь общую границу.

– Дела… – протянул Сеул. – Что-то я не вижу военных приготовлений – тут сонное царство.

– Верно. Но не верьте своим глазам. Вы думаете, зря все эти годы панические послания нашего уважаемого префекта оставались без ответа? Думаете, Империи трудно было ввести сюда парочку закаленных легионов и вычистить эти горы вдоль и поперек, после чего распахать и засеять ромашками? Нет, нетрудно. Тогда почему мы позволили довести провинцию до столь плачевного состояния, что даже за городскими стенами не чувствуем себя в безопасности, превращая дома в крепости? Мы этим дали Фоке понять, что слабы и неспособны контролировать даже Тарибель, не говоря уже про Северную Нурию. То есть он теперь уверен, что может ее смело забирать себе – нам она, выходит, не нужна, нам и с Южной хлопот хватает. Будьте уверены – его агентов здесь достаточно и в обстановке он ориентируется не хуже префекта. Со дня на день хабрийцы обрушатся на Северную Нурию. Армия там смешная – ее задавят и не заметят. Пока хабрийцы будут жевать свою добычу, мы подтянем сюда войска. Фока обнаглел настолько, что вооружает свою армию пороховыми трубами, да еще и бандитам нашим их подкидывает. За это он жестоко поплатится – наш удар будет подобным удару молота по куску стекла. В бой выйдет Корпус Беспощадных – это личный приказ принца Монка. Вы понимаете, что это значит для армии, напичканной порохом по самую макушку?

– Понимаю, – кивнул Сеул.

– А теперь представьте последствия внутри Империи. Принц Монк поведет армию в бой, разгромит хабрийцев. Попутно очистит Тарибель от бандитской грязи и разоблачит зайцев как похитителей наших женщин. Этими деяниями он разорвет в клочья Шериханский мирный договор, после этого наблюдатели зайцев будут болтаться на столбах, как украшения наших городов. Уже готовится указ о преследованиях мужеложцев как носителей заячьих обычаев – под это дело можно будет сгноить массу обнаглевших аристократов, а их земли отдать тем, кто этого не забудет и кто будет сражаться за принца. Кто сейчас принц Монк? Второй наследник при умирающем императоре, дегенеративном первом наследнике и совете, состоящем из вороватых мужеложцев. Кем станет он после таких деяний? Я думаю, никто и не пикнет, когда Империя сама упадет в его руки. Хабрия сокрушена, зайцы носа не высовывают из своего темного леса, Столица вычищена от скверны. Самое время начинать все менять – то, до чего мы сейчас дожили, не должно повториться. Империи нужны другие законы – и другие люди. В том числе и вы. Причем нужны срочно. Готовьтесь, братья, к головокружительной карьере.

В дверь осторожно постучали, на пороге появился секретарь. Склонив голову, украшенную тщательно завитым париком, он сообщил:

– Господин наместник, вы отправляетесь в ратушу или перенести эту поездку на завтра?

– Нет, не переноси. Скажи, что сейчас выйду.

Повернувшись к Сеулу, наместник вздохнул:

– Времени на все не хватает, разрываюсь. Давайте, пожалуй, договорим вечером или уже завтра. Или в другой раз.

– А сейчас нам что делать?

– Отдыхайте. Когда подойдут серьезные войска, тогда и оцепите нужные вам горы и вытрясете из них похитителей.

– Их могут нурийцы спугнуть. Тут один рвет и мечет – у него невесту похитили.

– Ну спугнут так спугнут. Нам достаточно и шайки, накрытой в приюте. Хоть все убиты, но там много чего интересного узнали – лишний штришок в картину заячьих злодеяний. Главное – с умом все осветить. И вообще я не пойму – с чего это им у нурийцев женщин воровать? Вы видели их женщин? Конюхи при виде этих дам овес прятать начинают. Так что не зря нурийцев упрекают в связях с козами – у бедняг просто безвыходное положение. Не думаю, что это наши похитители в его случае постарались – они ведь берут лучших из лучших, настоящих красавиц, а не кривоногих обезьян.

– Да нет, эта девушка наша была, из приюта.

– Нуриец в жены приютскую брал? Оригинально… Хотя если вспомнить лошадиный облик их женщин, я его прекрасно понимаю.

Уже подходя к дверям, Дербитто задумчиво произнес:

– Господа, я одного не понимаю. Если принцесса Вайира была похищена этой шайкой и увезена к зайцам, то откуда спустя столько лет в Империи вдруг появилась ее дочь? Как она оттуда вырвалась? Почему убила тех зайцев – они ведь явно ее знали. Тот, последний, умерший от отравленной раны, похоже, назвал ее по имени. Откуда у нее такие странные способности? И как она вообще появилась на свет, если вы предполагаете, что у зайцев рождаются лишь мальчики?

Наместник остановился, задумчиво уставился вдаль, еле слышно произнес:

– Это вопрос из вопросов… И нам очень хочется узнать на него ответ. Втайне я надеялся, что вам это удастся. Не удалось… Да кто же она такая, эта девочка, и что с ней не так?!

Глава 21

Дождь лил уже третий день. Встретив ее еще на нормальной земле водяной пылью, он на землях язвы сменился нудным, монотонным обложным дождиком. Под таким можно смело бегать с час, а то и более – особо не вымокнешь. Но вот шагать под ним три дня… Даже навощенный плащ давно уже не спасал – одежду хоть отжимай. Язва, наверное, останется в ее памяти как самое сырое место в мире.

Опираясь на свой резной посох, она медленно поднималась в гору. Там, на пологой вершине, виднелись какие-то развалины, – похоже, раньше это была наблюдательная башня. Возможно, ей удастся там укрыться от дождя. Да и зеленые кусты вокруг камней внушают оптимизм, – очевидно, это очередной пятачок жизни, уцелевший посреди язвы. Древний яд не вечен, постепенно слабеет – через десятки веков здесь будут нормальные трава и деревья. И животные с птицами вернутся. Надо лишь подождать – природа умеет лечить раны земли, дай только время.

Нога в очередной раз соскользнула по напитанной водой глине – если бы не посох, пришлось бы катиться вниз по крутому склону. Дерна здесь нет, и на таких участках подниматься очень непросто.

Ей вдруг вспомнилась Нурия, зимний перевал, занесенный мокрым снегом. Война Древних не до конца уничтожила смену времен года – зима просто стала короче и теплее. То снегопад, то оттепель, то растает, то замерзнет. Ей не повезло – перебираться через горы пришлось в самое холодное время, по замерзшему льду, прихватившему слякоть последней оттепели. Подниматься вверх тогда было невесело: синяков она понабивала немало – посох на твердом льду не очень-то помогает.

Сейчас ей полегче – хоть не падает. Да и поклажа плечо не обременяет – мешок с вещами и остатками еды тащит Суслик. Суслик – это вовсе не видовое название того существа, которое столь любезно служит ей сейчас в качестве носильщика. Если и было в мире что-то менее всего похожее на настоящего пушистого и милого суслика, то это создание как раз и топало сейчас за ней, сжимая полуметровыми клыками лямку ее мешка. Надо же как-то называть свое животное? Почему бы не Сусликом? Свистит он, по крайней мере, ничуть не хуже настоящего суслика – пожалуй, даже лучше. Ну если не учитывать того факта, что свист его не очень-то расслышишь человеческим ухом, да к тому же он этим звуком способен лошадей издалека убивать, а может, и драконов. Будь тогда, в трактире, с нею Суслик – ушастые твари умерли бы сами, без ее вмешательства, от одного взгляда на зубы Суслика и его сверкающий красный глаз с узкой щелью зрачка. А потом он бы пробил своим свистом крепостную стену, и они бы промчались через всю Империю – никто бы их не остановил. Промчались? А, ну да – если Суслику сделать седло на шее, там можно будет разместиться наезднику. Без седла это проблематично: вместо шерсти Суслик покрыт острейшими роговыми шипами длиной в ладонь, а то и более. Она, конечно, привыкла к трудностям, но не настолько же.

С Сусликом ей крупно повезло. Огромная смертоносная тварь, по-своему даже разумная, но при этом предельно глупая. В голове у нее твердо прописан лишь один способ действий на все случаи жизни: «ВСЕ, ЧТО ВСТРЕЧЕНО, ДОЛЖНО БЫТЬ СЪЕДЕНО. ЕСЛИ СОЖРАТЬ ВСТРЕЧЕННОЕ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ, НАДО ПРИЛОЖИТЬ ВСЕ СИЛЫ, ЧТОБЫ НЕ ДАТЬ СОЖРАТЬ СЕБЯ ВСТРЕЧЕННОМУ». Доказать Суслику, что первый пункт программы в ее случае невыполним, было несложно. Со вторым тоже проблем не возникло – ради того, чтобы не быть съеденным странной двуногой букашкой, он готов был тащить ее мешок до самого моря. Ей двойная выгода – не обременяет плечо и местные мелкие твари заранее спешат убраться с ее пути. Мелкие – не значит, что неопасные: на землях язвы даже создание габаритами с мышь могло угрожать жизни или здоровью. Находить общий язык с каждой не хватит жизни – проще сразу обзавестись суровым попутчиком вроде Суслика и без проблем двигаться дальше, не отвлекаясь на местную фауну.

Уже у вершины горы Суслик ее внезапно обогнал – для парочки бронированных семипалых когтистых лап мокрая глина не помеха. Странное поведение монстра ее не насторожило – он постоянно так себя вел вблизи относительно не пострадавших островков. Очевидно, участки, не затронутые язвой, смущали его тонкую и ранимую душу или попросту плохо действовали на систему его многочисленных органов чувств, а может, и вовсе ему там везло на «пожрать». Вот он и рвался вперед, чтобы сунуть свой жадный глаз во все щели.

Поднявшись наверх, она остановилась, облегченно вздохнула. Ей вновь повезло – эту ночь она проведет почти в комфорте.

Здесь действительно когда-то была башня. Огромная башня, сложенная из неподъемных гранитных блоков. Война, бушевавшая тысячи лет назад, обошлась с сооружением нехорошо – оплавила, будто свечку. Верхние этажи потекли потоками лавы, нижние рассыпались, но укрытие все же сохранилось – один из огромных плоских блоков, некогда бывший частью стены, перекосился набок, уткнулся в груду оплавленных обломков, да так и замер, теперь уже навечно. Древние на размерах никогда не экономили – под этим камнем могли с комфортом разместиться десять таких девушек, как она. Сухая глина, посыпанная щебнем и шлаком, да мелкие соринки и сухие листья, занесенные ветром. Камни она уберет метелкой из сухих веток, соорудит костер, расстелет рядом плащ, выспится.

Суслик, поняв ее без слов, раздвоенным языком сшиб с клыка ремень мешка и, обойдя башню с другой стороны, чем-то там аппетитно захрустел. Заинтересовавшись, пошла за ним. Так и есть – вечно голодное создание жевало выбеленный человеческий скелет. Пойманный на горячем, Суслик виновато свистнул:

– ТУТ ЕЩЕ МНОГО КОСТЕЙ. ХВАТИТ НАМ ОБОИМ. НЕ ТРОГАЙ МОИ КОСТИ, БЕРИ СЕБЕ ДРУГИЕ.

– Не нужны мне эти кости – жри сам.

– Я ДОВОЛЕН, ЧТО ТЫ НЕ ЖАДНАЯ. ПРАВИЛЬНО – НЕ ЕШЬ ИХ. В НИХ ВООБЩЕ НЕТ МЯСА. МЯСО Я СЪЕЛ ТУТ ДАВНО, КОГДА БЫЛ ЕЩЕ МАЛЕНЬКИМ.

– Так это ты убил этих людей?

– ДА. ОНИ ПРИШЛИ КОПАТЬ ЗДЕСЬ СЕБЕ НОРЫ. ЭТО МОЙ ХОЛМ. КТО ПРИХОДИТ НА МОЙ ХОЛМ, ТОТ ОТДАЕТ МНЕ СВОЕ МЯСО. МЯСА БОЛЬШЕ НЕТ – СЪЕМ КОСТИ.

Осмотревшись, она заметила в траве еще несколько скелетов. Ребра сломаны, черепа раздавлены. Очевидно, Суслик в те годы действительно был маленьким и сожрать этих несчастных прямо с костями не смог. Сейчас бы проглотил не подавившись – вон как скелетом хрустит.

На некоторых видны остатки кожаной и шерстяной одежды, у одного – обрывки кольчуги, а вон погнутый панцирь валяется. Под ногами рассыпалось древко трухлявого копья. Кто это был? Солдаты? Может, это люди из той экспедиции, о которой рассказывал Итари? Да какая ей разница – мало ли костей, оставленных авантюристами, хранит эта отравленная Древними земля.

Заглянув в оплывшую яму, оставшуюся на месте раскопок, она не заметила там ничего интересного – лишь ржавая кирка с трухлявой рукоятью. Что они здесь искали? Сокровища? Древние артефакты? Древние книги? Глупо – не стоило из-за этого отдавать свои жизни Суслику.

Прошла чуть дальше, посмотрела вниз, на другую сторону горы. Ничего интересного – через сотню шагов опять начинается голая земля, усеянная проплешинами с черным мхом. Далеко внизу виднелось что-то вроде фигурного фонтана, только заполнен он не водой, а раскаленным докрасна шлаком. Это чем же туда угодило в войну, что до сих пор это место не желает остывать? Вокруг «фонтана» виднелось подозрительное движение – десятки сетчатых шаров, сверкая желтыми всполохами, подпрыгивая и хаотически дергаясь из стороны в сторону, описывали широкие круги, причем все они огибали «фонтан» в одном направлении. Размеры шаров были неодинаковы – меленькие, будто апельсины, крупные – с солидную бочку. Ей почему-то не понравилось это странное зрелище, и она решила, что, когда продолжит путь, обойдет это место стороной. Вообще в этих местах лучше особо не любопытствовать и к подозрительным вещам не приближаться. Зря она поначалу, заинтересовавшись «черным мхом», подошла слишком близко к полянке – подобная любознательность здесь может печально закончиться.

Налетевший порыв ветра не сумел растрепать ее мокрых волос и, видимо, от досады на несколько мгновений прогнал туманную завесу. Далеко впереди, за цепями холмов, она разглядела идеально ровную иссиня-черную поверхность. Улыбнулась – она первый раз в жизни увидела море.

И еще она почувствовала, что берег практически чист – древней отравы там немного. Это хорошо – ей, очевидно, придется прожить некоторое время возле моря. На это намекал голос. Жить, разумеется, гораздо приятнее среди зеленой травы и кустарников, а не возле полян, затянутых «черным мхом» и кишащих необычными обитателями вроде Суслика и этих странных шаров.

Суслику, наверное, там не понравится. Ничего, перетерпит – нечего было гнаться за ней по горам с целью гастрономического знакомства. Да и ей там будет несладко – ветерок оттуда задувает очень прохладный. Холодное море? Почему бы и нет – может, это течение здесь проходит от ледяного материка на юге. Да уж… неуютно ей там придется на таком ветру, да еще и под дождем. Одна надежда на Древних – может, оставили ей там что-нибудь вроде этого укрытия.

Возвращаясь к руинам башни, она нагнулась, ухватилась за древко копья, попробовала поднять, но трухлявая древесина переломилась. Она оказалась настолько ветхой, что даже треска не было. Плохо. Но ничего, в мешке у нее есть маленький топорик: спасибо Итари, он снабдил ее многими полезными здесь вещами. Им она сейчас нарубит сухих веток, а может, и свалит вон то умершее деревце. Костер выйдет отличный. Посидит, отогреется, подождет, когда на расстеленном плаще соберется дождевая вода. Выльет ее в маленький медный котелок, поставит на огонь. Когда закипит – заварит травяной чай со щепоткой перца и кусочками сушеных грибов, перекусит зачерствевшими лепешками с сыром, запивая их обжигающим напитком. Потом высушит одежду возле огня, расстелет плащ на сухой почве, ляжет, выспится.

А утром пойдет дальше, к берегу холодного моря – так приказал голос.

* * *

Сегодня лед решил над Тимом поиздеваться.

Нет, ему и до этого приходилось несладко, но не настолько же!

Поначалу двигаться было тяжеловато – курс по компасу выдерживать получалось не всегда. Торосы, сливаясь в сплошные ледяные хребты, преграждали ему путь, вынуждая искать объезд – с санями он через них не переберется. Наверное, в первый день прошел не более десяти километров в западном направлении. Неудивительно – петлять пришлось, будто степному зайцу.

Ночью, завернув вход в палатку и свернувшись калачом в холодном спальном мешке, он, согреваясь своим же дыханием, с горечью думал, что все его расчеты оказались неверными. С такой скоростью ему понадобится не меньше двух недель, чтобы добраться до западного края льдов. Выдержит он столько? Сомнительно… Ему казалось, что и одну ночь пережить будет трудновато.

Зря волновался – все оказалось не так уж и плохо. Да, поначалу в спальнике было очень холодно. Настолько холодно, что он даже стал думать над тем, как бы обогреться с помощью жирового светильника. Смешно – сгорел бы вместе со спальником и палаткой. Или задохнулся бы – пламя быстро пожирает воздух, а палатка закупорена чуть ли не герметично.

Через какое-то время мысль о светильнике он отбросил – в спальнике стало потеплее. Затем немного нагрелся воздух в палатке, стало гораздо веселее. Тим, набив брюхо холодной солониной с сухарями и китовыми огарками, зажевал на десерт сухофрукты, а вместо чая перед сном пришлось покушать снега. Это он не продумал: в следующие ночи, перед тем как забраться в палатку, он натапливал воды на пламени светильника. До кипячения не доводил, но это все же лучше, чем снег жевать.

На второй день идти стало гораздо легче. И это вовсе не из-за того, что он привык к тяжести саней. Просто местность стала меняться – торосы сгладились, стали встречаться пореже, а непреодолимые ледяные гряды и вовсе исчезли. Снег, прибитый ветром, был здесь плотным, с толстым слежавшимся настом, полозья, смазанные китовым жиром, шли по нему как по маслу. Теперь он двигался почти без помех и действительно мог преодолевать не менее двадцати километров в день. Ноги, конечно, ночью гудят от боли в суставах – к такой нагрузке он не привык. Ничего, перетерпят, Тим выдержит.

Несколько дней он двигался по почти идеально ровной снежной равнине. Лишь изредка ее гладь нарушали скромные торосы, да на юге у самого горизонта что-то непонятное серело. Возможно, ледник или даже далекий берег замерзшего материка.

Сегодня все изменилось в худшую сторону – все стало даже хуже, чем было в первый день.

Торосы теперь не просто преграждали путь – ему с трудом приходилось выискивать проходы между ледяными скалами. Добавилась новая напасть – глубокие трещины. Присыпанные снегом, они коварно поджидали неосторожную жертву. Попав в такую ловушку первый раз, он, повиснув на постромках головой вниз, с трудом выкарабкался обратно. Дальше шел уже с трокелем в руках, прощупывая дорогу. Откуда здесь такие трещины? Это же не ледник, о которых любил рассказывать заядлый альпинист Егор.

Как он там, кстати? Так и лежит бездушной куклой с застывшим мертвым взглядом? Может, в глубине души ждет, когда же вернется Тим. И не просто вернется – найдет способ вернуть душу в тело. А Тим вот задерживается… Тима угораздило заглянуть в тувисский бордель, и теперь вот он из-за этого попал в такое место, что не хватает приличных слов, чтобы дать ему подходящее название…

Ледяной ад…

Как же хочется пить. Жажда Тима убивала – он был близок к тому, чтобы начать пить свою мочу. Вокруг море воды, а толку? Снегом он почему-то утолить ее никак не мог, попытки обсасывать осколки льда тоже к успеху не приводили. Лишь растапливая снег в кружке, он кое-как напивался. Но дело это было долгим и непроизводительным – чтобы натопить литр влаги, пришлось бы потратить не меньше часа, а скорее всего, больше. Тим не мог себе позволить убивать столько времени – приходилось терпеть. Диета его, включающая солонину, сухари и вытопленную китовую плоть, еще больше усугубляла ситуацию.

Завтра он точно начнет пить мочу. Послезавтра будет грызть лед, еще через день свихнется и спалит свои сани, а на этом пламени натопит МНОГО ВОДЫ.

Помимо всего прочего, лед сегодня вел себя скверно – то и дело начинал трещать. Временами трещал очень даже угрожающе и, казалось, подрагивал под ногами. Несколько раз вдали слышался и вовсе громоподобный треск – с таким звуком был затерт «Клио». Откуда здесь такая активность? Может, здесь подо льдом уже бушует новорожденное течение? Хорошо это или плохо? А кто его знает… Хотелось бы думать, что активность ледяного поля объясняется близостью открытой воды.

Быстрей бы уж… Спальник отсырел, палатка тоже. Залезать вечером в это заиндевелое царство было мукой. У него уже возникали мысли разломать бортики саней и на маленьком костре подсушиться. Останавливали от этого лишь остатки здравых мыслей: вряд ли слабого костерка хватит, чтобы высушить эти объемные тряпки, да и бортик может еще пригодиться – хоть какая-то защита от волн.

Сколько он еще продержится? Он идет по ледяной равнине уже десятый день, а ведь, по его расчетам, должно было хватить недели. Нет, силы у него еще есть. Пока что есть. Но еще пара ночевок в этой сырости… Странно, что он до сих пор не заболел, – все же со здоровьем ему повезло.

Проклятая карта точно соврала – давно уже должен был выйти к открытой воде.

Сквозь скрип полозьев он различил новый звук. Замер, не поверив своим ушам, сорвал капюшон и шапку, прислушался. Все еще не веря, отцепил крюк от пояса, неуклюже перебирая снегоступами, поспешил к ложбинке меж торосов, поднялся на пологий пригорок, застыл.

Он дошел!

Свинцово-темная поверхность простиралась до горизонта. Тут и там ее однородный фон нарушался пятнами льдин и айсбергов – течение тащило обломки замерзшего материка к экватору. У кромки льда пенились волны, но дальше было нормальное океанское волнение, без пенных барашков на гребнях: будто пологие пригорки перекатываются. Там даже плотику Тима ничто не грозит, главное – не делать резких движений при подъеме на волну, иначе можно перевернуться.

Вернувшись к саням, Тим, с трудом перетащив их за торос, присел отдохнуть. Достав из бочонка пару сухарей и последний кусок солонины, начал жевать, параллельно размышляя над возникшей проблемой. Как ему теперь спустить свои вездеходные сани на воду? Плохо, что он раньше об этом не подумал…

Вот оно, море – рукой потрогать можно брызги от волн, а толку-то? Если он начнет толкать сани в воду, они неизбежно клюнут носом, зароются в воду и, скорее всего, опрокинутся.

Это Тима не устраивало.

Так ничего и не придумав, он вновь впрягся в сани, потащился на север, вдоль кромки припая[7]. На ходу он жадно всматривался вперед. Не может быть, что везде все одинаково и не найдется удобного местечка для спуска на воду. Судьба не имеет права так нехорошо с ним пошутить – он и без того настрадался за десятерых, все, хватит! Он не желает подыхать в ледяном аду, рассматривая при этом море – недоступную лазейку для спасения. Если не сумеет найти безопасный спуск, рискнет санями. Потеряет их – не беда: прыгнет в море и, пока хватит сил, будет грести руками, чтобы подохнуть в океане, а не в плену этих проклятых льдов.

Наверное, судьба услышала его безмолвные мольбы и отчаянные угрозы суицида. Впереди затрещало, на глазах Тима от кромки припая отделило солидную льдину, но набежавшая волна, толкнув, приподняла ее, потащила назад. Льдина, попятившись, высоко задрала зад, со скрежетом пытаясь влезть повыше, замерла, опустив часть, обращенную к морю, под воду.

Не веря удаче, Тим рванулся вперед, чуть не порвав постромки. Быстрее! В любой момент льдину может оторвать окончательно, унести течением, или ее притопленный край поднимется. Сани затащить не получается – мешает ледяной уступ, возникший по трещине. Уступ на глазах изменяется – льдину перекашивает все больше и больше, вот-вот она сорвется в море.

Лихорадочно работая трокелем, как лопатой, Тим быстро нашвырял снега, ухватился за постромки руками, с криком затащил сани на льдину. Теперь быстрее: если он не успеет спустить сани – поплывет по течению на оторвавшейся льдине, а в его планы это не входило.

Развернув сани передом к морю, Тим подтолкнул их сзади, почувствовав, что они сами заскользили с горки вздыбившейся льдины, встал на концы полозьев, не создавая лишней тряски, перелез через задний бортик. Вовремя – сани с плеском зарылись в воду, продолжая скользить по накрытому морем льду, поехали дальше, приподнялись на волне, мягко закачались. Все. Тим лезвием трокеля уперся в льдину, оттолкнулся, потом еще раз…

Вовремя – льдина наконец-то ринулась в море. Вздыбленный льдом водяной вал отшвырнул суденышко Тима, будто щепку, опасно перекосил, пенящийся гребень волны злобно прошелестел по парусине, обдав свернутую палатку и рулон паруса.

Фигу вам – не достанете!

Ветер юго-восточный. Холодный – с материка задувает. То, что ему надо: как раз на Атайский Рог понесет. Попутный ветер – это большая удача, надо не медлить, а то упустишь. Хотя и показано на карте, что преобладающие ветра в эту пору года южные и юго-восточные, но карта может и обмануть, да и «преобладающие» – вовсе не означает «ежедневные».

Брусок мачты ушел в гнездо, стукнулся крестовиной ограничителя. Теперь принайтовить его к вырезанным в бортиках отверстиям на корме, натянуть растяжки потуже, чтобы не болталась. Готово. Рукавицы мешают – сняв, Тим бережно свернул их, запихал за пояс, взялся за парус. Здесь все готово заранее – зацепить петлю за верх мачты, а края верхнего бруса, служащего верхней реей, оттянет к себе, заведет за растяжки. Потом останется прихватить нижнюю рею – и все, готово. Простенькая конструкция, но сложнее ему противопоказано – на этой скорлупке лишние телодвижения нежелательны.

Опустив нижнюю рею, Тим с трудом ее удержал: ветер пытался вырвать брус из рук. Подожди, ветер, не торопись, успеешь еще с парусом наиграться, не веди себя, будто нетерпеливый щенок при виде сладкой косточки. Петли линя протянул через дырки в боковых бортиках, натягивая, прицепил их за края досок. Размеры у него были выставлены заранее – слабины можно не бояться.

Все, парус установлен. Жалкий клочок парусины, квадрат которой Тим может обхватить, раскинув руки. Был бы жив боцман – обозвал бы это сооружение «носовым платком для неженки Тимура»… если не хуже. Но этот «платок» работал – плотик ощутимо клевал носом, норовя зарыться в воду. Эх, надо было все же сделать мачтовое гнездо посредине – тогда бы не было этого перекоса. Спешка до добра не доводит – ошибся Тим.

Пришлось перебираться на корму, своим телом выпрямляя плотик. Усевшись, Тим достал из-под бортика кусок парусины, завернулся в него, защищаясь от холодного ветра. Обернулся, взглянул вниз, заулыбался – позади плотика бурлила кильватерная струя, будто за настоящим кораблем.

Работает парус, работает!

Подняв голову, улыбнулся еще шире. За кормой плотика удалялись ненавистные льды. Замерзший край торосов, ледяных пустошей и снежных наметов остался в прошлом. Неизвестно, что будет дальше, выживет ли Тим, или его погубит океан, но назад он больше не вернется. Кому как, но Тиму сама мысль умереть во льдах внушала чудовищное отвращение. Так и останешься там замерзшей статуей, и даже стервятники тебя не сожрут – их там нет. То ли дело море – здесь все честно. Море – это живая стихия, а не мертвая безликая сила, способная тебя убить, не шевельнув при этом пальцем.

Не удержавшись, Тим вскинул согнутую руку в неприличном жесте: всё, льды, прощайте, больше мы не с вами не увидимся. Ледяной ад скоро растает за кормой.

Порыв ветра, поторапливая неуклюжий плотик, хлопнул парусом: вперед, к Атайскому Рогу!

Безымянная Империя – 2

Дороги смертников

Глава 1

Пересекать моря и океаны можно двумя способами: нормальным и экстремальным. Первый подразумевает наличие надежного корабля или как минимум крепкой лодки, способной выдержать все тяготы пути. Не стоит забывать про запасы продовольствия и пресной воды – при нормальном способе их должно хватить до конца плавания. Желательно иметь также бочонки с пивом и бренди – это помогает скоротать скучный вечерок. Подвесная койка или простецкий гамак в кубрике, а то и в личной каюте, должны быть у каждого. Если вместо судна используется лодка, потребуется полог из навощенной парусины – нет ничего худшего, чем во сне получать уколы от водяных брызг.

Тимур пересекал холодное море способом экстремальным.

Корабля у него не было. Не было и надежной лодки. То сооружение, на котором он дерзнул бросить вызов морской стихии, трудно было назвать даже плотом – у правильных плотов не бывает санных полозьев. А куда деваться: ведь прежде чем спустить свое «изобретение» на воду, ему пришлось пробраться через ледяной ад, таща за собой эту неуклюжую надежду на спасение. Несколько бочонков и досок, сбитых в подобие плотика, держались на воде отлично. Но вот размер плавсредства подкачал – это было похоже на самоубийственную попытку совершить плавание в большом тазу.

С запасами на «корабле» было туговато: кроме китового жира и отходов от вытопки китовой плоти, по сути, больше ничего не было. Несколько сухарей и немного сухофруктов не в счет. Пива не было вообще, как и бренди, но это Тима не смущало – к спиртному он был равнодушен, если не сказать большего. А позорное приключение в Тувисе, из-за которого он и попал в столь неприятную ситуацию, выработало у него стойкую аллергию на алкоголь.

Подвесной койки на плотике не было, как и гамака: их просто некуда подвешивать. Ночи Тим коротал в маленькой палатке, изготовленной из сложенного в несколько слоев паруса, свернувшись в самодельном спальном мешке. И мешок, и палатка отсырели еще во время перехода по ледяному аду, и плавание по холодному морю не сделало их суше.

Еще недавно все было совсем не так – на Крайний Юг Тим попал с комфортом. Под ногами у него была палуба надежного «Клио», спал он в теплом кубрике, на удобной подвесной койке. Корабельный кок кормил команду сытной кашей с солониной, наваристой ухой с кусочками сухариков и специями, тушеной рыбой и соленой сельдью. Жаркое из плоти кашалота матросы запивали пивом, а раз в неделю и по праздникам открывался бочонок с бренди. Тим работал наравне с опытными китобоями, чувствуя себя полноправным членом их большой семьи. Ему не нужно было забивать голову вопросом «Как пережить следующий день?» – для этого были офицеры и капитан. «Клио» шел туда, куда должен был идти, и жизнь, не отягощенная излишними трудностями, была прекрасна.

«Клио» остался в ледяном аду вместе со всей командой. Судьба иногда любит пошутить: убив опытных мореходов, она пощадила безусого паренька-кочевника – сына накхов и человека с неба, – выросшего в степях Эгоны и вышедшего в море впервые.

Хотя насчет «пощадила» – не факт: возможно, просто растягивает его мучения.

Труднее всего было пережить первый день. Налетевший шквал, срывая пену с гребней волн, попытался заодно сорвать палатку вместе с куцым парусом. Тим, спасая ценное имущество, едва не вылетел с плота. Вряд ли он смог бы потом его догнать – вода ледяная, а на теле стесняющая одежда в несколько слоев. После этого происшествия он привязал себя за пояс к мачтовому гнезду.

Волнение, усилившееся к вечеру, заставило его понервничать. Неуклюжий плотик могло попросту перевернуть, и Тим бы замерз в ледяной воде. Но странное дело – неказистая конструкция вела себя на диво устойчиво. Поразмыслив над этим фактом, Тимур нашел целых два объяснения. Первое: размеры плотика невелики, и там, где длинная лодка теряет устойчивость, он ведет себя, словно изометрическая крошечная соринка: постоянно пребывает на ровной плоскости, даже когда его возносит на гребень волны. Второе: массивные полозья, подбитые с боков досками, работают как сдвоенный киль.

Тима поначалу волновали льдины и айсберги – их носило по морю сотнями. Если днем он может избегать столкновений, то ночью это будет невозможно. Но и эту проблему решил легко – попросту спустил парус после заката. Течению все равно что тащить – кусок льда или плотик: оно несет на север все с одинаковой скоростью. Если даже ветер увлечет Тима навстречу опасности, вряд ли столкновение выйдет слишком уж мощным. Да и можно заранее услышать шум от разбивающихся о преграду волн, успеть поднять парус и, может быть, избежать опасности.

Ночью он почти не спал – с тревогой прислушивался к шуму моря, подскакивая при любых его изменениях. То волна вздохнет прямо под плотиком, то вдалеке с грохотом лопнет погибающая льдина или с угрожающим гулом перевернется подтаявший айсберг. Разве тут поспишь?

К качке он был привычен: ведь степняк вырастает в седле – разница с кораблем невелика. На «Клио» ему не приходилось страдать от морской болезни, но здесь наутро столкнулся с первыми ее симптомами. Пологие валы волн то подбрасывали плотик на вершины, то низвергали в водные провалы. Если корпус большого корабля благодаря своей инерции кое-как смягчал жесткую болтанку, то здесь ничто ей не препятствовало. Как бы ты ни был закален, но сутками трястись, будто костяной шарик в детской погремушке, без последствий не сможешь.

Пережидая приступы тошноты, Тим в промежутках между ними пытался запихать в себя куски застывшего китового жира, запивая их морской водой. Подобная диета желудку не нравилась, и морская болезнь набрасывалась с новыми силами.

Низкий плотик не защищал от брызг – здесь вымокло уже все, что только могло вымокнуть. Сырая одежда кое-как хранила тепло лишь за счет своей толщины: Тим напялил на себя все, что было. Чувствовал он себя сейчас как тяжеловооруженный имперский аристократ в кованых доспехах: об этих железных крепостях любил рассказывать дед Ришак. Сырость тревожила – здесь, конечно, потеплее, чем в ледяном аду, но тоже несладко. Если не доконает вода, то добьет холод.

Сколько дней ему придется провести в море? Этого Тим не знал. Карта, по которой он проложил маршрут, была не слишком надежной: Крайний Юг исследован слабо, белых и «полубелых» пятен хватало. Да и то, что изображено детально, не внушало доверия. Хотя один раз ему с нею повезло: отталкиваясь от картографических данных, он сумел проложить маршрут к западному краю паковых льдов и спустил свой плотик на воду. Тим рассчитывал, что течение само потащит его на север, – останется только с помощью паруса стараться уходить к западу, чтобы в итоге добраться до побережья Атайского Рога. К сожалению, при такой болтанке он не мог проводить астрономических измерений и точно определять широту, так что оставалось продолжать доверять капитанской карте в этом вопросе и надеяться, что течение достаточно быстрое и его плавание не затянется.

Да оно и не может затянуться – он просто не продержится долго. Уже первым утром Тим заметил, что плотик начал подозрительно скрипеть, а левый борт в ритме скрипа движется вперед и назад. Несмотря на гвозди и веревки, конструкцию все же начало расшатывать.

На третий день плотик заметно наклонился на правый борт. Объяснение этому было лишь одно: в какую-то из бочек, придававших сооружению плавучесть, проникла вода. Тим выбирал для этого строительства самые лучшие – крепкие и новенькие, щедро промазывал швы китовым жиром, оборачивал вощеной парусиной. Увы, не помогло – вода нашла лазейку.

Всего в плотике было восемь бочонков-поплавков, и потеря одного сказывалась на плавучести не фатально. Но ведь это может оказаться только началом беды: если вода проникнет в еще один бочонок по правому борту, то крен уже выйдет очень значительным. Это резко ухудшит устойчивость конструкции. Рано или поздно волны перевернут плотик, и Тим погибнет.

Бороться с этим он не мог: в море бочонок не починить. Оставалось одно – делать то, что делал и раньше, не обращая внимания на угрозу. Днем Тим чутко следил за ветром и при малейшей возможности поднимал парус, направляя плотик к западу или северо-западу. Ночами, свернувшись в сыром спальнике, он дрожал от холода и проклинал всех, из-за кого здесь очутился: деда Ришака и тайное общество степных воинов, пославших его за море; имперцев, в давние времена ставших причиной появления глупого пророчества о мальчике, сразившем дракона; коварных тувисских шлюх, из-за которых он устроил резню в борделе. Киты и кашалоты также получили свое – их он проклинал за то, что они злодейски исчезли с курса «Клио», из-за чего капитан завел корабль в смертельную ловушку Южного материка.

* * *

Утром пятого дня Тим заметил, что крен исчез и плотик выровнялся. Он не верил в чудеса: вода из затопленного бочонка уйти не могла. Значит, она затопила новый бочонок – уже по левому борту, – это и стало причиной выравнивания. Увеличившаяся осадка плотика говорила о том же. Теперь даже самая мелкая волна норовила обдать Тима тучей брызг.

Это конец: еще одна-две бочки – и ему придется сидеть по уши в воде. Хотя разница с нынешним положением невелика – одежду хоть выжимай, как и спальник.

Странное дело – он выбирал лучшие бочонки и был уверен, что они способны продержаться чуть ли не год. Почему они «сдуваются» один за другим? Что он сделал не так? Может, просто стоило задержаться у «Клио» подольше, добыть смолу и законопатить щели понадежнее?.. Хотя что сделано, то сделано…

Погода, будто издеваясь над пленником моря, решила сегодня побаловать. Низкая облачность растворилась, остались лишь редкие белые облака. Солнце светило вовсю – от сырой одежды иногда начинал подниматься пар. Будь дело на корабле, Тим легко просушил бы сейчас все свои тряпки. Но как это сделать на крошечном плотике? Никак…

Наблюдая за ветром, Тим не забывал поглядывать и за горизонтом. В этих местах, богатых добычей, нередко появлялись китобои. Встреча с таким кораблем станет спасением. Хотя, если вдуматься, шансы мизерные: южные моря огромны, а судов вроде «Клио» очень мало. Обитатели этого мира еще только начинали осваивать охоту на жирных гигантов, и китобойный промысел оставался большой экзотикой.

Да и китов не видать – за все пять дней Тим ни разу не заметил их признаков. Из живности ему попалась лишь огромная неизвестная рыбина, тащившаяся за плотиком пару часов, да еще на айсбергах иногда встречал отдыхающих морских птиц. Похоже, киты не только от «Клио» прятались, а и от всего с ним связанного. Даже Тима до сих пор избегали, хотя он не представлял для них ни малейшей опасности.

* * *

Киты появились перед рассветом шестого дня.

Тим не спал. Ночью очередной бочонок сдался под напором стихии, и плотик серьезно склонился на левый борт. Теперь волны не только пускали брызги, но и перекатывались иногда через крошечную палубу. Если раньше Тим по ночам просто замерзал до мозга костей, то теперь и кости, и мозг в них, похоже, проледенели. При каждом движении ему чудилось, что в суставах трещат кристаллы льда. Тело болело так, будто его неделю палками дубасили: сказывались сырой холод и почти постоянное существование в скрюченном состоянии. За все эти дни он ни разу на ноги не поднимался, да и не распрямлялся полностью.

Мозг, видимо, тоже замерз – он не сразу осознал, что рядом с плотиком резвятся киты. Повернув голову, в предрассветных сумерках различил, как чуть ли не в десятке шагов по левому борту под водой скользнула огромная масса. Фонтан выдыхаемого пара поднял за собой тучу брызг, несколько угодили Тиму в лицо. Он даже не поморщился – все равно на нем уже нет ни одного сухого места. Странно, что он до сих пор еще жив. Видимо, море не столь уж ледяное или мокрые тряпки все же создают хоть какую-то защиту. Было бы неплохо, разнеси кит сейчас плотик ударом хвоста. Это деяние взаимовыгодно: морской гигант смог бы отомстить за гибель сородича, убитого рукой Тима, и одновременно избавил почти околевшего парня от долгих страданий.

Глядя, как мимо плота проходит стая кормящихся кашалотов, Тим отчетливо понял: вряд ли ему удастся пережить этот день. Человек, попав в холодную воду, живет считаные минуты. Тим пока просто мокрый, но это всего лишь оттягивает неизбежный конец. Не очень-то намного…

Киты, не обращая внимания на курьезное сооружение, прошли мимо. Это было достойное стадо – не меньше четырех десятков исполинов. Повстречайся они «Клио», китобои при минимуме везения надолго были бы обеспечены работой. Пару туш принайтовили бы к бортам, еще несколько пустили бы «на флаг» – дрейфовать по течению, издалека маяча бело-оранжевым полотнищем на длинном флагштоке буйка, привязанного к гарпуну, вонзенному в бок кита.

И «Клио» бы не отправился на Крайний Юг в поисках добычи.

И не нашел бы свою смерть…

Тим с трудом переборол апатию – шевелиться не хотелось, да и напрягать ноющие суставы не хотелось еще больше. В старости они ему припомнят все – отомстят букетом болезней, нажитых от этой пронизывающей сырости. Вот только не дожить ему до старости, если обстановка не изменится в лучшую сторону. Причем немедленно не изменится…

Присев, Тим склонился над бочонком-кладовкой. К его крышке была прикреплена медная банка корабельного компаса. Взглянув на плавающую стрелку, покосился на тонкую ленточку, развевающуюся на макушке короткой мачты. Ветер юго-восточный – то, что надо. Придется выдержать новую битву с апатией и поставить парус. У него одна надежда: добраться до Атайского Рога быстрее, чем его доконает холод.

Солнце выглянуло из-за горизонта, его лучи заиграли на верхушках волн, подсвечивая гребни. Плотик вознесся, Тим, взявшись в этот момент за веревку, поднимающую рею, смотрел на запад и успел заметить какую-то несообразность. Понять, что именно было не так, он не успел, потому что плотик пошел вниз, проваливаясь в водяную впадину.

Дождавшись, когда море вновь потащит своего пленника наверх, ухватился за мачту, привстал, жадно уставился на запад… Есть! Суша! Между рваными ледяными полями и айсбергами, где-то на горизонте, из моря вздымались серые угловатые вершинки, подсвеченные солнечными лучами.

Атайский Рог? Или забытые всеми богами скалы, не отмеченные на карте? Да какая разница! Ведь это – суша, то есть как минимум шанс сдохнуть на твердой земле! А максимум – возможность починить плотик, обсушиться или вообще закончить плавание, если это действительно побережье Атайского Рога.

Парус, поймав ветер, упруго затрепетал, потащил плотик за собой. Воздух наполнился птичьими криками: огромная стая проследовала за китами. Хитрые пернатые намеревались полакомиться морской живностью, драпающей от опасности вверх: кашалоты не охотились в поверхностном слое, предпочитая добывать пропитание в глубинах моря. Лишнее подтверждение тому, что Тиму земля не почудилась, – до этого он ни разу не видел здесь такого огромного скопления птиц.

Если капризный ветер не переменится, он доберется до суши еще до полудня.

* * *

Ветер не переменился. Вот только все оказалось не совсем так, как представлял Тим.

Как и все накхи, с морем он был знаком только понаслышке и до того, как попасть на борт «Клио», видел его лишь однажды. Степняки не любили забредать лишний раз на побережье – по негласному уговору, тамошние земли в давние времена были выделены колонистам из заморских стран под виноградники и поселения. Это было взаимовыгодно: через них накхи вели торговлю со всем миром – имперский аристократ считается посмешищем, если у него нет чистокровного эгонского скакуна. Существовал и еще один источник дохода, особый: все колонии выплачивали степнякам немалые деньги. Они называли это платой за охрану караванных троп и защиту степных просторов от разбойников. Хотя накхи считали, что занимаются совсем не этим, и называли все эти выплаты гораздо короче – всего лишь одним словом: «дань». Насчет разбойников и вовсе смешно – они обитают лишь на побережье и свои носы не суют в земли кочевников. Впрочем, разночтение в толкованиях не мешало мирному сосуществованию – лишь бы не называли платой за пользование дочерьми степи, а все остальное накхи стерпят. Пусть неженки с побережья потешат свою мелкую гордость.

Степной народ умеет держать слово: получая дань вовремя, кочевники не занимались грабежом колоний. Те, кто не желал выплачивать денег за «охрану караванных троп», заканчивали обычно скверно. На побережье Эгоны было целых два города, в свое время отказавшихся от сомнительных услуг кочевников. Правители первого пошли на это просто из-за глупости, во втором понадеялись на очень серьезные укрепления и тактически выгодное расположение на высоком мысе. Первый город войско степняков сожгло дотла, затем пепелище распахали, засеяли злейшим сорняком-корчаком и полили местами крепким раствором сулемы – ртутной отравой. Мастеровых людей угнали в становища – их труд и знания начали служить новым хозяевам. Остальных продали в колонии, где практиковалось рабство. Второй город постигла аналогичная неприятность – и стены не помогли. Эти походы оказались столь прибыльными, что многие вожди начали вести настоящую пропаганду, уговаривая совершить подобное со всеми колониями. Но их быстро остудили: нельзя заготавливать изюм, вырубая виноградники. Первый сбор действительно может оказаться рекордным, зато потом не получишь уже ничего.

Вот так и получилось, что степняки не приближались к берегам без лишней надобности и с морем знакомы не были. И Тим подсознательно считал, что все берега аналогичны – как те, что он видел возле Тувиса. Широкие пляжи, ласковый прибой, мелководье, удобное для маневров как лодок, так и неказистых плотиков.

Берег Атайского Рога оказался вовсе не таким.

Никакого пляжа вообще не просматривалось – издалека казалось, что волны разбиваются о вертикальную скалу. Это ландшафтное явление не слишком способствовало удачному причаливанию и заставило Тима неприятно озадачиться. Но мало того: до негостеприимного берега не так-то просто было добраться. Куда ни кинь взгляд, везде торчат злые скалы или коварно выглядывают из волн спрятавшиеся камни. Они повсюду – провести через этот хаос плотик будет непросто. Будь у Тима вельбот с командой опытных гребцов – провели бы наверняка. Но на столь неказистом, отвратительно управляемом плавсредстве…

Когда до ушей донесся злобный рокот разбивающихся волн, Тим понял: пора что-то решать. Кое-как размявшись – на раскачивающемся маленьком плотике это было трудно сделать, – он начал готовиться к худшему – крушению. Скинул всю лишнюю одежду, оставшись в шерстяных штанах и безрукавке из вытертого лисьего меха. Холщовую рубаху обернул вокруг пояса, крепко связав рукава узлом. Перед этим завернул в нее «комплект для выживания», который поможет не околеть после высадки, – огниво с кусочками трута, запечатанные в обмазанную китовым жиром деревянную солонку, и плотно свернутую карту. Прихватил также кошелек со скромной медью и свернутой рыболовной снастью – лесками из конского волоса и крючками. В плавании он пару раз пытался ловить рыбу, используя в качестве наживки кусочки огарков китовой плоти, но безуспешно. Может, на берегу ему повезет больше?

В бочонке, прежде используемом в качестве кладовой, он разместил запасы посолиднее – если плотик разобьет о скалы, возможно, ему удастся добраться до берега, удерживаясь за него. Вода очень холодная, но Тим не слабак – Тим протянет несколько минут без проблем.

В этот бочонок уложил моток веревки, топорик, матросский нож, второе огниво и кувшинчик с трутом, свернутый кусок парусины, парусиновый пакет с комками застывшего китового жира, второй пакет с прожаренными кусками отходов вытопки жира, мешочки с солью и сухофруктами, точильный камень. Последние сухари трогать не стал: их он сейчас слопает, густо обмазав жиром: почему-то не хотелось попасть в воду с пустым желудком. Остаток места заняли одежда и запасные ботинки с войлочным верхом.

Крепко забил тугую крышку, промазал щели все тем же китовым жиром. Обвязал бочонок куском гарпунного линя. За спину повесил меч. Немного подумав, оставил в покое лук: он отыскал свое оружие в капитанской каюте, вот только ни стрел, ни тетивы не обнаружил. Так что необязательно над ним трястись: сейчас это просто бесполезная конструкция из дерева и роговых пластин, скрепленных сухожилиями. Тим и без того нагружен под завязку – не стоит это усугублять.

Все, к экстренной эвакуации он готов.

Присев перед мачтой, заставил тяжестью своего тела хоть немного выровняться плотик. Поднес ко рту первый сухарь, густо намазанный жиром, откусил. Морская болезнь почему-то испарилась бесследно – Тим жевал опротивевшую пищу бесстрастно, челюсти двигались, будто у механической куклы. Немигающий взгляд устремлен на приближающийся берег: сейчас для него не существовало ничего другого. Он уже прекрасно видел, что первое впечатление было ошибочным. Волны разбивались не о скалы, а о мелководье. Уже далее, перед настоящей скальной стеной, тянулась узкая полоска каменистого пляжа. Вот на него-то Тим и высадится.

Если сумеет преодолеть полосу прибоя и острые зубцы рифов.

* * *

Плотик налетел на скалу, когда до берега уже можно было без напряжения добить из лука.

Тим провел его через все рифы, хотя сам считал, что это невозможно. Он издалека углядел среди камней подобие прохода – участок, где смертельных преград было поменьше. Легче в бурю перейти пропасть по натянутому канату, держа при этом над головой наковальню, чем провести поврежденный плот через этот кошмар, используя лишь потрепанный маленький парус на перекосившейся мачте и трокель китобоя в качестве весла. Но Тим это сделал: все – до самого берега впереди чистое море.

И в этот триумфальный миг волна безжалостно опустила плотик на скрытую под водой скалу, установленную Судьбой специально для обламывания таких вот упрямцев.

Мачта с треском вылетела из гнезда, рухнула на Тима, накрыв его обвисшим парусом. Под ногами разъехались доски палубы, удар новой волны вогнал Тима в эту щель, нога крепко застряла в переплетении изломанных деревяшек. На какой-то миг он запаниковал, но лишь на миг. Поборов первый порыв, не стал пытаться вытаскивать ногу с силой. Нехорошо получится, если он обдерет мясо до костей о занозистую древесину и торчащие гвозди. Ухватившись за бортик, присел, успел набрать в легкие воздуха, прежде чем очередная волна перевернула плотик.

Вода на миг обожгла, а застрявшую ногу едва не переломило в колене. Не держись Тим за бортик, наверное, вообще бы оторвало. Почувствовав, что в капкане, сжимающем голень, вроде бы стало свободнее, попытался выбраться. И в этот момент плотик опять ударило о скалу. На этот раз еще серьезнее – его, похоже, разнесло в щепки.

Освободившийся Тим, изо всех сил стараясь не хапнуть воды вместо воздуха, пытался понять, где он вообще находится. Перед глазами пенится вода – где здесь верх, не понять. Волны у скалы бились столь яростно, что, очевидно, утащили плотик и застрявшего в нем человека на глубину.

Это плохо.

У Тима уже перед глазами начало темнеть, когда очередная волна вытянула его на поверхность. И все это лишь для того, чтобы в тот же миг накрыть водным валом: он даже солнышком не успел полюбоваться. Пытаться бороться с силой стихии было бесполезно – его завертело, будто соринку в водовороте. Сейчас или разобьет о скалу, или утопит в полосе прибоя, в каком-то шаге от спасения.

Тима ударило грудью о дно. К счастью, не сильно – волна уже потеряла свою мощь, но все же от удара из легких выбило весь воздух. Непроизвольно хватая ртом воду, он изо всех сил оттолкнулся от каменной поверхности, рванул вверх – навстречу солнечному свету, пробивавшемуся через беснующуюся толщу моря. Вынесся на поверхность резко, будто пробка из бутылки с игристым вином. Наверное, даже над морской поверхностью взмыл. Втянул в себя с хрипом огромную порцию воздуха.

Вовремя: новая волна вновь попыталась его утопить. Не тут-то было – он уже ученый. Не стал сопротивляться напору – это бессмысленно. Просто постарался не потерять ориентацию. Как только вода растеряла свою силу, уверенно рванулся вверх. Тим вырос в степи, вдали от моря. Но в Эгоне хватало широких рек и глубоких озер – плавать он умел неплохо. И это умение сейчас спасало ему жизнь.

Очередная волна вообще обошлась с ним почти ласково – Тим мгновенно вырвался наверх, но тем не менее при этом успел зацепить ногой дно. Море теряет силу на мелководье! Да он же уже возле берега, наверное!

Так и оказалось. Волны, не сумев удержать свою добычу, пропустили настойчивого парня к суше. Пошатываясь и оступаясь на валунах, он по шею в воде брел к каменному пляжу. Накатывающиеся валы сбивали его с ног, а отходящие потоки норовили утащить назад, в море. Не на того напали – приседая, Тим хватался за камни на дне, пережидал опасный момент и продолжал брести вперед.

Воды стало по пояс – у волн уже не всегда хватало силы сбивать с ног. Затем воды сделалось по колено. Затем он ступил на обнажившееся дно – россыпь серых галек и валунов. Камни были мокрые, на них сверкала пена – сюда доставал прибой. Чувствуя за спиной нарастающий рокот разбивающейся волны, Тим напряг последние силы, рванул вперед, шатаясь, будто пьяный, добрался до сухого берега, рухнул на камни лицом вниз, замер.

Холодное море выжало его, как тряпку. Ныли многочисленные ссадины и ушибы, болью отдавался каждый вздох истерзанных легких. Силы покинули Тима – даже моргнуть было столь же трудно, как поднять на плечах упитанного бычка. Мозг обволакивала пелена забвения – голова тоже отказывалась работать. Что-то не так… Проклятье – он ведь замерз. Гипотермия. Если он сейчас сдастся, то провалится в вечный сон. На этих холодных камнях ему не согреться.

Тим так и не понял, откуда взялись силы на эти мысли, а уж откуда они взялись на последующие действия, даже не хотел понимать. Тело, ставшее неподъемным, слушалось плохо, но ему все же удалось присесть. Промороженные суставы скрипели при каждом движении, и справиться с одеждой оказалось непросто. Но все же справился – вскоре он остался голым. Теперь придется ползти дальше – ему надо найти место потеплее. Камни, даже нагретые солнечными лучами, оставались холодными. И это несмотря на полдень.

Уже под скалой, подпирающей полосу пляжа, он нашел то, что искал. Маленькая проплешина среди валунов – зернистый серый песок. Наверное, его нанесло в этот карман ветром. Песок – не камень: песок умеет нагреваться быстро.

Отогреваясь на теплой поверхности, Тим улыбнулся. Последний раз он улыбался в тот день, когда покинул ледяной ад на своем плотике. Впереди его ждала неизвестность, но позади оставалась страшная определенность, так что повод улыбнуться был.

В тот раз он победил лед. В этот раз – море. Чем не повод для улыбки?

* * *

Накхи, как и элляне, называли этот мир Нимаилисом. Имперцы выражались покороче – Нимай (эти примитивные людишки любили все упрощать). Лесной народ, покинувший потерявшую свои леса Эгону еще до появления кочевников, придумал самое длинное название: Намайилееллен (в их языке вообще короткие слова не ценились). Все, кроме экипажа установки, называли мир Тима почти одинаково (экипаж установки считал, что это Земля будущего, – правда, мнение это было неоднозначным).

Нимаилис – старый мир, изуродованный Древними. Но до солнца их воинственные лапы не добрались – светило оно по-прежнему хорошо, даже в этих южных широтах. Лишь ближе к экватору его лучи терялись в пыльном кольце, оставшемся на месте орбиты огромной луны, не пережившей войну. Но здесь ничто не преграждало их путь к каменному пляжу на берегу Атайского Рога. И согревали они достойно – Тим быстро справился с позорной слабостью переохлажденного организма. Встряска, конечно, бесследно не прошла, но он уже не был тем почти парализованным умирающим телом, которое с час назад вырвалось из бурунов прибоя.

На теплом песочке валяться было приятно, но пора бы и честь знать – когда скроется солнце, песочек вмиг станет холодным и возникнут некоторые проблемы. Присев, Тим первым делом занялся обследованием организма – надо было оценить заработанные повреждения. На руках обнаружились ссадины, на груди наливался синяк. Правая нога при крушении плотика пострадала сильнее всего – что-то распороло голень. Рана небольшая и, как ни странно, почти не кровоточила – кожа вокруг осталась чистая. Видимо, холод сжал сосуды. Ну что ж, выходит, даже ледяная вода может совершать полезные дела: Тиму даже не придется хлопотать над раной. Крови нет, на вид чистая – сама затянется.

Тим живучий: на нем все как на собаке зарастает. В детстве, правда, переболел всем, чем только можно переболеть, но без фатальных последствий. Зато теперь, в пору взросления, о болячках вообще позабыл – ничто к нему больше не приставало. А вот все его сестры и братья умерли в младенческом возрасте…

Закончив осмотр тела, Тим поднялся, пошел назад, к морю. Там, на краю линии, до которой докатывались волны, собрал одежду. Валяясь кучкой на холодных камнях, она, разумеется, не высохла. Не страшно – на ветерке да под теплыми солнечными лучами высохнет быстро.

Воткнув меж валунов несколько палок (разной древесины по берегу валялось немало), Тим развесил на них все тряпки и ботинки. Пара часов – и он будет в сухой одежде. А пока что можно и голым побродить: зрителей здесь нет. Прохладно, конечно, но не смертельно – вытерпит. Капитанскую карту осторожно расстелил на огромном валуне, обложил камешками, чтобы не унесло ветром. Чернила поплыли, но прочитать при желании можно многое.

Теперь надо попробовать найти обломки плота – возможно, ему удастся обзавестись чем-то полезным. Атайский Рог – это южный мыс густонаселенного имперского материка, вот только с населением в этом месте туговато. Тиму не на кого рассчитывать – он здесь один. Селений нет, дорог нет, даже корабли не подходят к этим берегам: им нечего делать возле одной из самых страшных язв, оставленных Древними. У Тима есть отличный эгонский меч – изогнутый клинок длиной чуть побольше руки, из отличной оламекской стали. Кое-какая одежда, огниво, рыболовные крючки и волосяная леска. Это не столь уж много, чтобы чувствовать себя обеспеченным.

Когда-то Егор рассказывал Тиму длинную историю про человека, который попал на необитаемый остров и прожил на нем много лет. В этой истории смущало одно: в первый же день главный герой истории стал обладателем сокровищ разбитого корабля. Там нашлось все, что помогло ему справиться с природой и людоедами, периодически устраивавшими на острове свои жуткие пикники. Но и это еще не все – через несколько лет ему достался еще один корабль.

Тим, слушая историю очень внимательно, многого в действиях героя не понял. Тот, к примеру, титаническими усилиями изготавливал доски вручную из бревен, хотя мог без проблем набрать их на тех кораблях. Выдрать, к примеру, из палубного настила. Или эпизод с попыткой построить лодку – соорудить ее удалось, но вот спустить на воду не получилось. Зачем начал работу, не подумав, как будет ее завершать? Егора подобные замечания Тима иногда ставили в тупик. В конце концов он заявил, что эту историю надо воспринимать как сказку, не придираясь к мелким несообразностям. Или смириться с тем, что герой – обычный человек, имеющий право на ошибки.

Но все же Тиму было безумно интересно узнать – что стало бы с героем, не будь у него подарков в виде тех кораблей? Выжил бы он? Сумел бы наладить быт? Остался бы человеком или одичал?

Похоже, Тиму представился шанс узнать все это на своей шкуре…

Южное море оказалось жадным – оно не отдало суше обломков плотика. Кое-что Тим обнаружил, но этого оказалось слишком мало, чтобы почувствовать себя обеспеченным «робинзоном». Один бочонок – к сожалению, из тех, что были поплавками, а не кладовкой, – трокель на длинном древке, истрепанный кусок парусины, прежде бывший палаткой, войлочный ботинок с многослойной кожаной подошвой, пара досок и мачта со спутанными в затейливый узел кусками гарпунного линя.

Все находки Тим стаскивал к той самой песчаной проплешине, спасшей его от холода. Здесь от ветра можно было укрыться за огромным валуном – хорошее местечко для временного пристанища.

Расхаживая по побережью в поисках обломков плотика, Тим не забывал изучать окрестности, надеясь найти что-нибудь съестное, и подбирал куски дерева, пригодные для костра. Южное течение, омывавшее этот берег, не слишком щедро – деревья на Южном материке не росли. Непонятно, откуда вообще сюда занесло эти обломки. Видимо, местному сырью для костра пришлось немало попутешествовать.

Кроме жалких останков своего имущества и плотика, Тим не обнаружил ни малейших следов человека. Наверное, здесь никого не было со времен древней войны, едва не уничтожившей мир. Плохой признак – раз никто сюда не заглядывает, значит, никому здесь ничего не надо. Здесь нет лежбищ морских животных с ценным мехом и жиром, сюда не заходят косяки деликатесной рыбы на нерест. Узкая полоска безжизненного побережья, а за ним…

Впрочем, о том, что простирается за ним, лучше не думать: не хватало еще оттуда беду накликать.

Изучая выброшенную волнами морскую траву, Тим находил в ней запутавшиеся куски панцирей ракообразных, плоские створки ракушек, рыбью чешую, какие-то осклизлые образования – возможно, останки медуз или их родни. В этом море должна быть пища, вот только как ее прибрать к рукам? При таких волнах не может быть и речи о попытке что-либо раздобыть.

Решив отложить вопрос с пропитанием до завтра, Тим до темноты провозился с обустройством лагеря. Из парусины сделал наклонный навес, защищающий от ветра и дождя и заодно отражающий тепло костра. Натаскал кучу древесины, развел огонь. Дыма было много – дрова в основном сыроватые, но и тепла хватало. Ночью Тим не замерзнет – это главное.

Спать улегся в груде высохших водорослей – разумеется, не снимая одежды. Солнце здесь днем греет отлично, вот только не стоит забывать, что он находится на южной оконечности Атайского Рога. А здесь и посреди лета снежок выпасть может.

* * *

В становище Тим обычно просыпался от криков петухов. Здесь их не было, но урчащий желудок оказался неплохим заменителем – попробуй только не встань. Костер прогорел, холодная сырость пробирала до костей. Докопавшись в золе до тлеющих углей, Тим настругал мечом тонких щепок, разжег огонь, отогрелся. Лишь затем высунул нос из своего убежища, оценивая обстановку.

Как он и предполагал, наступило время отлива. Но, увы, волнение не улеглось – нечего было и думать о том, чтобы пошарить по мелководью в поисках даров моря. Значит, придется поработать ногами – надо найти местечко получше.

Тим побрел на север. Рано или поздно ему придется отправиться туда, в сторону цивилизованных земель, так что пора начинать разведывать путь. Поначалу ему не везло на приятное разнообразие: он преодолел не менее трех миль, но не нашел ничего – все тот же скалистый обрыв, полоска безжизненного пляжа под ним и волны, ревущие среди скал.

Неприятное место.

Зато удалось найти кое-что из имущества: дощечку от разбитой бочки и приличный кусок парусины – похоже, раньше он устилал днище плотика.

Ему пришлось пройти еще примерно столько же, прежде чем ландшафт начал изменяться. Сперва Тим заметил, что полоска пляжа заметно сузилась, а дальше истончается еще значительнее. Затем путь ему стали преграждать каменные завалы, и скорость продвижения сильно упала. Местами он пробирался по самому краешку суши – ботинки обдавало брызгами. Во время прилива пройти здесь будет непросто. Когда пляж и вовсе пропал, ему пришлось карабкаться по осыпям и скалам, в надежде обогнуть преграду поверху.

Оказавшись наверху, Тим в первый миг замер от потрясения: никогда до этого ему не приходилось видеть ничего подобного. Слышать слышал, но вот увидеть…

Древние, воюя меж собой, не мелочились. Уничтожить остров для них было так же просто, как Тиму высморкаться. Континент изуродовать – тоже не проблема. Да что там континент – они даже луну в небе сумели в пыль стереть, и теперь у Нимаилиса осталось два искалеченных спутника вместо трех нормальных.

За кромкой берегового обрыва обнаружился один из шрамов давней войны. Исполинская воронка диаметром в морскую милю, если не больше, вгрызлась глубоко в низкое плоскогорье. Море чуть дальше пробило себе дорогу, превратив это увечье в мелководный залив, усеянный обломками. На другом его берегу виднелись какие-то подозрительно правильные скалы – наверняка остатки древних грандиозных сооружений. Чудо, что там вообще что-то смогло уцелеть: страшно представить мощь оружия, способного сотворить подобное. Если предположить, что это был термоядерный взрыв… Нет, бред – таким взрывом Нимаилис бы с орбиты сорвало, наверное. Это было что-то другое – оружие колоссальной мощи, секрет которого сгинул вместе с создателями.

Тим недолго любовался наследием войны Древних и не стал забивать себе голову лишними размышлениями. Он нашел, что искал: прилив еще не начался, а мелководный залив хорошо защищен от морских волн. Здесь наверняка найдется чем поживиться.

Спуститься вниз оказалось делом непростым – стенки воронки почти вертикальные, и тропинок не наблюдается. С большим трудом нашел какое-то подобие безопасного спуска и, ухитрившись ни разу не навернуться, добрался до берега.

Залив оказался совсем не похожим на море: мелкий, с прозрачной водой – лишь легкая рябь нарушает ее спокойствие. Еще сверху, спускаясь, Тим мог разглядеть каждый камешек на дне. Косяков рыбы он при этом не заметил, но это его не смутило: не может быть, чтобы в такой чистейшей воде не нашлось чего-нибудь съестного.

Раздевшись, он сложил одежду на плоском камне, побрел в сторону воды. Дно залива, обнажившееся в прилив, было неровным и мокрым – ноги скользили по влажным водорослям, постоянно приходилось огибать глубокие лужи. В одной из них Тим засек нечто интересное – ловкое ракообразное, шныряющее со скоростью рыбы. Из снастей у него были только руки, и ему пришлось нелегко – обитатель лужи был шустр, как муха. Но Тим не сдавался и, потратив несколько минут, обзавелся первой добычей – здоровенной креветкой длиной почти в ладонь. Под хвостом у нее бугрилась икра. Очевидно, у этих ракообразных пора нереста, вот и лезут на тихое мелководье.

Целенаправленно исследуя лужи, Тим поймал еще четыре креветки. Добравшись до самой большой в округе лужи, достойной называться мелким озерцом, увидел, что креветок здесь десятки. Но как их поймать? Шустрых членистоногих не загонишь в тупик – простора для маневров слишком много. Размышляя над этой проблемой, он заметил на дне нечто подозрительное: плоская ракушка явно сдвинулась с места. Здесь хватало белесых створок от моллюсков, но эти останки обязаны вести себя смирно.

Тим забрался в воду почти по пояс, нагнулся, намереваясь ухватить странную ракушку. Но не успел даже дотронуться до нее – та прыгнула, будто лягушка, в один миг отлетев на пару шагов. Тут уж даже степняк поймет, что с этой прыткой раковиной не все чисто. Тим, не обращая внимания на холод, загнал прыгучего моллюска в удобный тупичок, где смог прижать ногой ко дну. В таком положении добыча не могла больше стремительным хлопком закрывать свои сворки, и ускользнуть у нее не получилось.

Имперские аристократы обожали есть устриц – раз они такое ели, то и Тим слопает. Возможно, это и не совсем устрица, но сейчас не до тонкостей биологической терминологии.

В другой луже Тим поймал морскую звезду. Это странное создание выглядело крайне неаппетитно, и он не решился отправить его в лужицу, где складировал добычу. Да и без звезды улов неплохой – часа за два нахватал пару десятков креветок и три «прыгучие» ракушки. Помимо этого, уже под конец, он догадался начать переворачивать камни – и поймал под ними парочку разъяренных крабов приличного размера: панцирь с трудом охватывался ладонью. Он бы и дальше продолжал ловлю – до темноты вернуться успеет, – но начинающийся прилив быстро затапливал его «охотничьи угодья».

Завернув улов в найденный до этого кусок парусины Тим, перед тем как уйти, забрался на узкую длинную скалу, будто низким причалом вдающуюся далеко в залив. Глубины под ней были приличные – всадник, стоя на лошади, не дотянется до поверхности рукой. Присев у воды, Тим долго наблюдал за жизнью морских обитателей. Его терпение было вознаграждено: помимо многочисленных креветок он заметил добычу посерьезнее. У дна скользили смешные плоские создания, другие серебристые рыбины, вполне нормальные на вид, часто проскакивали во всех слоях воды. Размеры радовали: некоторые экземпляры длиной с ногу взрослого мужчины. Хотя такие гиганты показывались изредка – в основном здесь суетилась мелочь, не дотягивающая и до трех ладоней по длине. Крабов на дне шныряла целая армия – иногда в поле зрения Тима их одновременно было около десятка. Они даже под камни не прятались – ходили с предельно наглым видом, явно ничего не опасаясь. Возможно, в заливе у них нет врагов, а может, просто из врожденной глупости ведут себя столь беспечно.

Тим сильно пожалел, что оставил свое имущество в месте высадки. Конечно, бродить налегке удобнее, вот только причин покидать этот благодатный залив нет: здесь он сможет обеспечить себя едой, да и укрыться от ветра будет проще.

Назад пришлось топать в спешке: начавшийся прилив стремительно надвигался на местное узенькое побережье. Пробираться по скалам Тиму не хотелось – вот и пришлось поднажать. Местами приходилось разуваться, уберегая обувь от воды: она здесь уже докатывалась до скальной стены. Лишь удалившись от язвы древней войны, смог сбавить темп: дальше экстрима не предвидится.

Углей в костре не осталось, так что Тиму пришлось вновь браться за огниво, расходуя драгоценные запасы трута. Дров сегодня экономить не стал: завтра он покинет это место, так что можно развести огонь посерьезнее. Добычу испек в раскаленной золе. Крабы и моллюски оказались восхитительными, особенно моллюски. Теперь он начал понимать имперскую аристократию. Креветки подкачали – специфически горчили, да и сильно подгорали. Но Тим проголодался настолько, что готов был навоз из-под коровы лопатой в рот кидать, и такие мелочи его уже не огорчали.

Молодой, растущий организм требовал калорий – ужин его не устроил, хотелось еще. Плохо: придется опять ложиться на голодный желудок и просыпаться под его недовольное урчание.

Трапезу Тим запил вкусной водой. Здесь не было родников, но он, наколов еще поутру льда от выброшенной на берег льдины, насыпал его в бочонок и оставил на целый день. Весь не растаял, но и того, что получилось, хватило утолить жажду. Моря Нимаилиса не слишком соленые, но все же неприятно пить эту бурду день за днем на протяжении недели.

Завтра Тим переберется к заливу, немного отъестся на дарах моря – и продолжит путь: ему нужно продвигаться на север, к обитаемым землям.

Глава 2

Сеул, Дербитто и Пулио попали в Тарибель не просто так, а по делам службы. Столичная управа наделила их не по рангам огромными полномочиями: в этой провинции они подчинялись лишь наместнику. Никто, кроме него, не имел права им приказывать, зато все были обязаны оказывать содействие в их деятельности. Не всегда это содействие получалось своевременным и значимым – провинциалы столичных гостей недолюбливали. Но жаловаться было грешно: десятник Викис, помогая дознавателям, потерял самое ценное – жизнь, а вечно всем недовольный префект выделил далеко не худших своих людей для этого дела.

Сегодня Сеул, Дербитто и Пулио пили. Пили они также вчера. И позавчера тоже. Пили мрачно – не для развлечения души, а потому что не пить было нельзя. Наместник приказал им отдыхать, и они отдыхали. Не стоит думать, что отдых и пьянка – для них равнозначные понятия. Просто так получилось. Для начала они уселись помянуть десятника Викиса, младшего столичного стражника Зириса и нюхача Бигля, погибших от рук бандитов. Сливовая наливка изумительно пошла под нурийское жаркое, и павшие были помянуты достойно.

Затем пили уже просто так, без серьезной причины. Если, конечно, не считать серьезной причиной надежду избавиться от тягостных воспоминаний. Все они побывали на волосок от смерти – это достаточно неприятно и заслуживает попытки залить мрачные мысли вином. Кроме того, безумно жаль было Бигля – старичок уже практически на пенсии был, и тут на тебе… Пулио и Сеул с первых дней работы его знали, да и Дербитто, как не последний стражник, сталкивался с ним нередко. Безобидный, чуть суетливый дедушка, прекрасно знавший свое дело и хранивший в голове огромный архив, немногим уступающий управскому. Особенно неприятно, что главари убийц до сих пор не наказаны – наместник отложил дальнейшие поиски на потом. У него, конечно, были для этого веские основания, но все равно очень неприятно.

Вот как тут не пить?

На второй день, решив, что с поминками пора завязывать, Пулио громогласно намекнул о наличии в Тионе двух приличных борделей, а также здесь имелось немало блудливых мещанок и даже аристократок, охотно присоединившихся бы к празднику тройки столичных гостей. Последние, в отличие от обитательниц борделей, могли обойтись недешево, но команда дознавателей не бедствовала, да и наместник подкинул кругленькую сумму «на отдых». Так что все располагало к знакомству с местными дамами. Но Сеул и Дербитто посмотрели на младшего товарища столь красноречиво, что больше он про это не заикался.

К вечеру третьего дня их нашел нуриец Одон.

Он выбрал для этого не лучший момент. Троица, решив, что с крепкими напитками нужно завязывать, перешла на пиво. Увы, сделали они это уже после того, как прикончили бутыль виноградной водки под все то же жаркое и голубей, начиненных овощами. Смешивать напитки в организме можно, но лишь строго следуя правилу «от слабого – к сильному». В итоге банальное пиво довело мужчин до жалкого состояния. Дербитто подремывал, временами всхрапывая и клюя носом в остатки недоеденного голубя, Пулио, попытавшись сплясать без музыки, поссорился с насмехавшимися над его потугами завсегдатаями, в ходе потасовки заработал великолепный синяк и смотрел на мир теперь только левым глазом. Сеул, поставив перед собой жбан пива, немигающим взглядом изучал глубины этого хмельного водоема и даже глазом не моргнул, когда рядом с ним присел молодой нуриец.

Одон не из тех людей, которые любят церемониться, и начал без приветствия:

– Вас сейчас безрукий младенец может передушить. Мне жаль на вас смотреть, и я не пойму, почему вы еще живы. В Тарибели есть много опасных людей, желающих вашей смерти. Не понимаю, почему они медлят?!

Сеул, не отрываясь от созерцания содержимого кружки, меланхолично пояснил:

– Час назад Пулио попытался сплясать, но споткнулся о табурет и упал. Некоторые посетители сочли, что это смешно, и этого не скрывали. Пулио вступил с ними в неравный бой, но тут… Видишь, у дверей за парой столов несколько серьезных мужчин сидят? Третий день там сидят – ничего не пьют и не кушают. Один уходит, на его место другой с улицы заходит. Вот они тогда дружно поднялись и так навешали всем, кто лупил Пулио, что городские лекари на неделю вперед теперь работой обеспечены.

– Это ваша охрана?

– Охрана? Наша? Нет, у нас осталось лишь двое стражников, прихваченных из столицы, и они отдыхают в своей комнате… с бочонком пивка. Думаю, господин префект решил, что защита нашим телам не помешает… Вот и сидим мы, как члены Императорского Совета: со своей охраной.

– Эддихот – тупица, но даже он понимает, что вы ведете себя безрассудно. Вам надо прекратить это.

– А зачем? Мы имеем право на отдых… Эй! Пулио! Мы имеем право отдохнуть, после того как разгромили эту шайку в приюте?!

Пулио, пластом валявшийся на лавке, выказывая согласие со словами Сеула, приоткрыл непострадавший глаз и громко испортил воздух.

– Вот видишь – даже Пулио согласен. А это много значит. – Сеул, все так же не отрываясь от созерцания поверхности жидкости, воздел палец к потолку: – Пулио, шалопай эдакий, вечно со всеми не согласен. Но если уж согласился, то, значит, так оно и есть!

Одон, презрительно сплюнув на пол, прошипел:

– Пока вы тут жрете, моя Ригидис остается в лапах этих отбросов! Я зря защитил тогда ваши жизни – вы бы хоть погибли как мужчины! Не спасут вас люди префекта: перережут вам всем глотки! Вы связались со своей смертью – начинайте поминать сами себя!

Нуриец, вскочив, еще раз плюнул на пол и, не обращая внимания на напрягшихся «посетителей», занимавших два стола возле выхода, выскочил из трактира с такой прытью, что едва не разнес двери. Пулио, очнувшийся от грохота, громко и четко сообщил на весь зал:

– Друзья, я, похоже, сейчас наложу в штаны.

Сеул и Дербитто отнеслись к его заявлению с сочувствием и, приняв во внимание беспомощное положение товарища, решили ему помочь. Сами едва держась на ногах, они подхватили Пулио под руки и поволокли в угловую дверь. Через нее можно было попасть во множество мест: во внутренний двор, в комнаты наверху, в переулок, по другую сторону которого стояла их гостиница, и, разумеется, в сортир тоже можно было попасть этим путем. Дербитто, едва не заваливаясь на каждом шаге, временами издавал какие-то мычащие звуки, Сеул был подозрительно тих и передвигался семенящими шажками, ноги Пулио все время норовили завязаться узлом, а из уголка его рта потянулась ниточка слюны.

Посетители трактира, с интересом наблюдая за их маневрами, начали биться об заклад, что вся троица завалится прямо в нужнике. Некоторые – из тех, кто сидел у дверей, – потянулись вслед за пьяными гостями из Столицы: видимо, хотели насладиться зрелищем их позорной немощи.

Сыщики были жалки, потасканы непрерывным пьянством и выглядели плохо. Если ночью возле проклятого погоста для казненных некромантов их встретила бы беременная молодуха, страдающая заиканием, то ничуть бы не испугалась. Более безобидную троицу мужчин трудно было вообразить.

* * *

Одон, выскочив из духоты трактира, рванул на шее застежку воротника, зашагал, не разбирая дороги. Ему не хватало воздуха – мужчину душила бессильная ярость. Впервые столкнувшись со столичными сыщиками, он был потрясен их грамотными методами работы, умом, оперативностью и полным презрением к любым местным авторитетам. Эти люди не притворялись – они были теми, кем казались. Никаких дешевых выкрутасов, все реально. Десятники стражи префекта у них на побегушках работали, а полусотники стучали в дверь и на пороге униженно просили разрешения войти. Канцелярских писарей Сеул легко выгнал из кабинета парой слов, прибрав помещение для своих нужд.

Молодого нурийца это впечатлило. Ему показалось, что этим господам подвластно все и с ними у него будет реальный шанс отыскать свою невесту или хотя бы за нее отомстить. Он признал их авторитет и готов был подчиняться.

Увы, не все им подвластно… не все… Приказ наместника в один миг превратил их из смертоносной группы, способной раскрыть самый хитроумный заговор и сразу покарать преступников, в кучку жалких пьяниц. Ему до сих пор в это не верилось, но ведь он видел это своими глазами! Будто хребты у них повынимали, превратив в слизняков. И как он мог подумать, что они способны разыскать его Ригидис?! Да они завязок на своих штанах найти неспособны!

Чуть придя в себя, Одон огляделся и понял, что идет туда, куда ему идти незачем. Скорректировав курс, покинул оживленную улицу, свернув в узкий переулок. Здесь он не переставал плеваться и невнятно проклинать пьяных сыщиков, но при этом уже не забывал об осторожности – поглядывал вверх. В таких тихих местечках хозяева не опасаются надзора стражей и частенько выливают нечистоты из окон. Если прозеваешь это дело – серьезно запачкаешь костюм.

Уже на выходе из переулка за спиной послышались быстрые шаги, и незнакомый голос скороговоркой поинтересовался:

– Уважаемый господин, вы случайно не знаете, есть ли поблизости хороший плотник?

Одон, не сводя внимательного взгляда с окон над головой, даже оборачиваться не стал для ответа идиоту:

– Ты, должно быть, кретин? Откуда в Тионе хорошие плотники? Те, что есть, втроем кривого табурета сбить не сумеют. Этим имперским пьяницам молотком по гвоздю никогда не попасть. Они даже когда друг друга имеют, никогда с первого раза не попадают. И вообще ты мимо вывески гробовщика только что прошел, вот к нему и шагай – он тебе точно поможет… по деревянной части…

На последних словах Одон заработал под колено столь сильный удар, что, мгновенно перестав унижать местных плотников, плюхнулся на пятую точку, больно ушибив копчик о загаженную деревянную мостовую. Нурийца трудно застать врасплох, но здесь, практически в центре столицы провинции, средь бела дня… Он думал, что хоть немного расслабиться можно.

Зря думал.

Одон не растерялся – нурийцы в таких случаях не теряются. Завалившись на спину, он выбросил руки вверх, справедливо надеясь, что ему удастся ухватить наглеца за лодыжки, после чего он его попросту в узел завяжет, а потом вытрет паршивцем все дерьмо в переулке – здесь ведь давненько не убирали.

Увы, реализовать свой план Одон не успел: еще один ублюдок, шагнув из ниши между домами, врезал валяющемуся нурийцу ногой в пах. Боль оглушила, заставила свернуться в воющий клубок. Грубые лапы подняли беспомощное тело, сноровисто накинули веревки с затягивающимися петлями, засунули в рот что-то огромное и вонючее, обыскали, забрали два ножа и кошелек, затащили в какое-то очень тесное и неприятное место… Затем мгновенно потемнело.

Начав приходить в себя, Одон по раскачиванию своего узилища и некоторым картинам, замеченным, несмотря на болевой шок, понял, что его закинули в багажный ящик кареты и эта карета сейчас куда-то едет. Нуриец не был дураком и понимал, что место, куда его везут, ему может не понравиться – слишком нехороший способ приглашения, да и перевозят его крайне неуважительным способом. Как и всякий сын своего народа, он не был кристально честным человеком, и грехов за ним водилось немало. Но хоть убей, Одон не понимал – за что именно с ним можно обращаться подобным образом?

Похитители знали свое дело – связали пленника умело. Имперец бы сдох, но даже ослабить подобные путы не смог бы. Однако нурийцы – не имперцы: они постоянно пребывают в готовности к самым разнообразным жизненным ситуациям, в том числе и неприятным. Едва не выламывая пальцы, дотянулся заломленными за спину руками до пояса, нащупал еле заметную выпуклость, надавил, заставив выбраться короткое косое лезвие. Осторожно, стараясь не рассечь кожу, принялся подрезать веревку. Сейчас освободится, вытащит третий нож, припрятанный за спиной, и покажет этим незаконнорожденным сынам шелудивых собак, как нурийцы тремя движениями потрошат упитанных поросят.

В этот момент карета остановилась, и грубоватый, но достаточно добродушный голос громко поинтересовался:

– Вы куда претесь?! У вас глаза повылазили?! А?!

Возница, очевидно, не нашелся что на это ответить, поэтому неизвестный счел необходимым пояснить свой вопрос:

– Весь город знает: дальше проезда нет ни для кого. Хоть ты на карете, хоть на подводе – никому нельзя. Слив там переделывают, и мостовую поверху уложат новую, каменную. Не видел разве, что камень у перекрестка был навален? А? Повылазило? Разворачивай свой гроб, да побыстрее!

Опа! Похоже, похитители нарвались на городского стражника. А Одон, к несчастью, даже крикнуть не может – вонючий кляп не дает. Оно и к лучшему – стража может не одобрить его намерения выпотрошить предварительно кастрированных похитителей. И вообще – откуда здесь, в Тионе, новая каменная мостовая? Камень для брусчатки обтесывали рабочие в мастерских семьи Одона, и он точно знал, что новых заказов давно не было. Неужто выгодный контракт перехватили городские конкуренты – имперские криворукие пьянчуги, неспособные отличить хороший камень от сухого конского яблока? И это после всех взяток, полученных городским советом! Какие плохие новости – отцу это не понравится. А если отцу что-то не нравится, виновный должен умереть. Надо будет с этим делом срочно разобраться, после того как закончит с ублюдками.

Ящик опять затрясло – карета начала разворачиваться. В этот же миг где-то над головой отрывисто хлопнула дверь – даже стекло зазвенело. Кто-то приглушенно вскрикнул, затем пару раз что-то сочно хлопнуло – Одон готов был поклясться, что это лупят тупым твердым предметом по мягкому телу. Скорее всего, человеческому.

Обескураженный происходящим, он не переставал трудиться над путами и вскоре освободил руки. Ноги развязал уже с легкостью – и только затем избавился от мерзкого кляпа. Крышка ящика не захотела открываться, хотя он прилагал для этого немалые усилия. Видимо, закрыта надежно. Плохо дело – придется подождать, когда ее откроют.

Вытащив припрятанный нож, Одон приготовился ждать. Главное, выскочить сразу, быстро – такой прыти от связанного пленника не ждут. А там видно будет: если врагов окажется много, перережет почти всем глотки, а парочку оставит для вдумчивого расчленения. Если немного, то фарш из половины. Это явно не нурийцы – не тот почерк, а имперских головорезов Одон не боялся. Достойные среди них почти не встречаются, да и на тех управу найти можно. Им удалось его застать врасплох, но больше он им подарков делать не намерен.

Карета между тем продолжала движение. Никаких подозрительных звуков больше не доносилось – обычный шум улицы и скрип плохо смазанной оси. Вероятно, проблем у похитителей не было и тот странный шум имел безобидное объяснение.

Карета подпрыгнула на крутом повороте, резко остановилась. Наверху послышалась какая-то зловещая возня – будто мешки с награбленным добром выгружают. Или трупы. Насторожившийся Одон вытер о штанину чуть вспотевшую ладонь, сжал рукоять ножа. Сейчас ящик откроют, и он начнет резать.

Но тут случилась очередная неожиданность – снаружи послышался голос. Голос был хорошо знаком, и его хозяина он здесь встретить не ожидал. Если бы сейчас с ним заговорил покойный прадед, он бы удивился гораздо меньше.

– Одон, не суетись – сейчас мы тебя вытащим из этого ящика. Если ты там уже развязался и сидишь с топором наготове, не спеши никого рубить – здесь все свои. Слышишь меня?

– Сеул?! – недоверчиво уточнил нуриец.

– А кто же еще! Не дергайся – сейчас тебя выпустят.

Загремел замок, крышка ящика распахнулась. Одон прищурился, ожидая удара солнечных лучей по неподготовленным глазам, но этого не последовало. Карета стояла в просторном сарае: уютный сумрак, запах соломы, какие-то неприятные железные предметы, свисающие со стропил.

Над ним склонился рыхловатый плешивый мужичок. Остатки коротких кучерявых волос будто кольцом овечьей шерсти окружали его блестящую лысину. С насмешкой подмигнув поросячьим глазком, незнакомец добродушно произнес:

– Выходите, герцог, – карета прибыла.

Прирезать этого шутника, что ли? Без причины, просто так – для снятия нервного напряжения.

Сарай оказался непрост. У семьи Одона таких было немало: снаружи сарай как сарай, а вот внутри ничто не соответствует наружности. Вот так и здесь – Одон еще ни разу в жизни не видел, чтобы в порядочном сарае имелась пыточная дыба, кандалы болтались на стенах, а на столе виднелась россыпь столь зловещих инструментов, что захотелось немедленно признаться во всех мыслимых и немыслимых грехах, лишь бы не узнать, для чего они предназначены. Мужичка, открывшего ящик, он тоже вспомнил. Доводилось видеть пару раз, когда тот на предвратной площади вешал людей по приговору суда. Ему и тогда он не сильно понравился, да и сейчас симпатий не прибавилось. Не будь рядом Сеула с Дербитто – точно бы прирезал: на всякий случай.

Но больше всего Одона удивили столичные сыщики – Сеул и Дербитто стояли возле кареты будто памятники воплощения трезвости. Пулио расположился рядом с кучкой серьезных ребят, заковывавших в кандалы тройку мужчин. Самое удивительное – у этого молодца больше не было синяка, и смотрел на мир он в оба глаза.

– Пулио, твой глаз уже смотрит? – Одон не сдержал изумления.

– А куда он денется, – невозмутимо ответил сыщик.

– Что все это значит?! Я только что видел вас всех троих: вы были так пропитаны вонючим бухлом, что от вашего дыхания мухи на пол сыпались! А сейчас вы выглядите так, будто ноги вашей никогда в трактире не было!

Сеул, усмехнувшись, скупо пояснил:

– Все сыщики – хорошие актеры, при необходимости могут сыграть даже женщину беременную, не то что пьяницу.

– Так вы что, решили бродячий балаган устроить для заработка – и тренировались?!

– Нет, Одон, – мы ловили рыбу на живца.

Нуриец, не сдержавшись, хлопнул себя по голове, яростно выпалил:

– Если вы мне немедленно не скажете, что это было, я здесь устрою что-нибудь плохое!

– Одон, не горячитесь, – мягко попросил Дербитто. – Господин Сеул под своими словами подразумевал способ ловли преступников на приманку – жертву. В нашем случае мы ловили людей из шайки похитителей. Им, разумеется, мы все безумно интересны – нечасто ведь у них такие потери бывают. В то же время они понимают, что мы умеем себя защищать и побеседовать с нами будет непросто. А без разговора никак – им нужно знать, что нам известно, откуда мы вообще взялись и каковы наши планы. Того, что им могли рассказать в управе, явно недостаточно. Вот и пришлось нам целых три дня пьяных дураков из себя изображать. Пьяный – легкая добыча: даже охрана рано или поздно даст маху, и кого-то из нас должны были попытаться схватить. А на этот случай у нас по округе свои люди караулили – далеко уйти не дали бы никому.

– Так они схватили меня, перепутав с вами?! – не понял Одон.

– Сомневаюсь. Видимо, они знали о вашем участии в разгроме их логова и решили, что вы – достойная добыча. Вот только они не рассчитали, что мы и за вами следили.

– Не понял! Вам же запретили продолжать это дело!

Сеул, усмехнувшись второй раз, возразил:

– Ошибаешься – нам разрешили отдохнуть, но никто при этом не запрещал нам продолжать работать. Конечно, на свой страх и риск. Возможно, наместник будет несколько недоволен, но формально мы в своем праве.

– А все эти ваши помощники откуда взялись?!

– Господин префект крайне недоволен тем, что на его территории нагло действует целая организация похитителей, и с радостью предоставляет нам любую помощь. Мы решили, что не стоит использовать помещения управы: там слишком много посторонних глаз. Будет нехорошо, если бандиты узнают о наших действиях.

– Да и в сарайчике удобнее, – отозвался Пулио. – Это тебе не в подвале управы работать, под надзором городского совета. Там, прежде чем пару иголок под ноготь загнать, придется долго ждать разрешения. А тут нам бумаг не надо, правда, Тикль?

Палач, перебирая на столе свои зловещие железяки, кивнул:

– А зачем мне бумаги? Мое дело маленькое: ноздри вырвать или прижечь что-нибудь, а с жалобами пусть столичные господа разбираются. Я вообще с такой работой грамоту почти позабыл.

Одон, кое-как призвав свои разбегающиеся мысли к порядку, обернулся к скованным похитителям, зловеще осклабился:

– А давайте я им сам сейчас яйца отрежу – без палача справлюсь. Обнаглевшие бродяги: осмелились поднять руку на человека семьи Ртчи!

Палач, недовольно поморщившись, сокрушенно вздохнул:

– Ну что вы за люди, нурийцы?! Готовы в хрустальные вазы гадить – лишь бы гостиную завонять! Яйца – это вещь тонкая: отрезать недолго, а ведь назад уже не поставишь. Нет, вы не подумайте плохого – я не имею ничего против отрезания, но зачем же так грубо обращаться со столь ценным материалом? Вот отрезал – и что дальше? Покричит да перестанет, и уже не прижмешь угрозой – дело-то сделано окончательно. А вот если осторожненько мошонку надрезать и яичко клещами сжать, да по верхушечке ногтем щелкнуть, то ведь совсем другое дело получается. Клиент орет так, что у крыс тюремных роды преждевременно начинаются, и готов к честному разговору. Понимает ведь – мы это дело можем повторить очень много раз. А можем и вовсе отрезать – это ведь покажется ему еще более болезненным. Молодой человек, боль сама по себе – ерунда, человека страшит лишь ее ожидание. А если разом отчикать все это нежное дело, то чем пугать? Да нечем уже. Так что не будем торопиться.

Одон словам профессионала внимал серьезно – не будучи глупцом, при любой возможности старался приумножить свои познания. Рассказывая нурийцу о тонкостях палаческого ремесла, Тикль ни на мгновение не прекращал подготовки к чему-то неприятному. Разложив над жаровней последние железяки, он бодренько отрапортовал:

– У меня все готово. С кого будем начинать?

Сеул пожал плечами:

– Вам виднее. Хотя для начала надо попробовать поговорить с ними без всего этого.

Повернувшись к побледневшим пленникам, дознаватель спросил:

– Кто из вас главный?

Глазки у всех троих забегали, но затем как бы сами собой взгляды парочки устремились на третьего – самого невзрачного из преступников. Низенький, неряшливый, нездорово пухлый, с лицом столь красным, что об него можно свечи зажигать.

– Вытащите кляп у этого, – приказал Сеул.

Палач быстро исполнил указание. Толстячок, сплюнув сгусток слюны, злобно прошипел:

– Я горожанин в третьем колене, меня можно пытать лишь в ратуше – и только после разрешения городского совета.

Сеул покачал головой:

– Уже нет: в такое время мы имеем право не дожидаться разрешения, если дело идет о преступлениях первой категории.

– Разве нурийца в ящик закрыть – это уже первая категория? – с деланым изумлением протянул бандит. – За это вообще-то награждать положено – хорошее ведь дело! И вообще: какое такое время?

– Дело не в нурийце, и вы это прекрасно понимаете. А насчет времени… Армия Хабрии сегодня утром вторглась на территорию Северной Нурии. Северная Нурия – одна из стран Альянса, таким образом, Империя сейчас находится в состоянии войны.

– О чем вы?! Какая война?!

– Удивлены? – усмехнулся Сеул. – Я же сказал – сегодня утром. Новости просто не дошли до широких масс, но нам они уже известны. Любая война – это автоматическое военное положение в сопредельных пограничных провинциях, в том числе и в Тарибели. Законы военного положения позволяют многое. Мы, к примеру, можем оставить вас безо всего, что только можно отрезать у мужчины, и до скончания жизни ваш обрубок будут таскать шайки нищих, используя для выклянчивания подаяний, – военное положение допускает применение пыток с увечьями для государственных преступников. А ваша шайка похитителей действует по многим провинциям и под определение государственного преступления подпадает. Ну так как – желаете говорить со мной или с Тиклем?

* * *

Фока не был легитимным кетром Хабрии. Он занял это почетное место, собственноручно зарубив предыдущего кетра. Но тот, в свою очередь, оказался на этой вершине с помощью аналогичного трюка. Так уж повелось: власть на северной границе мира – это не только высшая ценность, но и проклятие. Если ты вознесся, держи ухо востро: сжимая в руках металлические предметы, к тебе уже подбираются очередные соискатели. За последние двести лет лишь два кетра из сорока семи умерли без посторонней помощи. И то с одним вышло слишком уж сомнительно: бедняга ухитрился выпасть из окна, когда его на пирушке замутило, и при этом в лепешку расплющил голову о мягкую землю в цветнике. Насчет второго тоже уверенности нет: умер он в своей постели от горячки, и вроде бы признаков отравления не было. Но кто может поклясться, что там все чисто было – при такой-то красноречивой статистике?

А все Империя, будь она проклята… Ублюдки, с трудом контролирующие свою огромную страну, не имели сил на широкомасштабные войны с соседями и решали пограничные проблемы весьма просто – препятствовали усилению сопредельных государств. Золото, дипломатия, интриги, шантаж и убийства неугодных чужими руками – все шло в ход. Если в стране хватает внутренних проблем, ей не до агрессивной внешней политики. И сколько бы ни стоило для имперцев создание этих проблем, это все равно обходилось гораздо дешевле войны.

Фока, для того чтобы захватить власть, пошел на сговор с имперцами. Эти глупцы ошибались, считая, что с этим на вид глуповатым солдафоном не будет проблем. Предыдущий кетр – Леймон – вызывал у них серьезное беспокойство. Старик с дивной прытью занялся парочкой приграничных мятежей, подавил неплохо организованный заговор и активно принюхивался в сторону Шадии и Северной Нурии. Он публично осмеливался заявлять, что присоединение этих исконно хабрийских земель – вопрос времени.

Фока пообещал имперцам, что Шадии отдаст часть мятежных земель, а для имперских купцов уберут последнюю пошлину (и без того символическую). Он пообещал подавить некромантов, для чего заранее согласился допускать жреческих дознавателей на территорию Хабрии. Он даже обещал признать вассалитет Альянса и принять имперских протекторов в портовые города. Да что там говорить – он готов был пообещать, что уничтожит в небе обе луны, пощаженные Древними, лишь бы ему помогли занять костяной трон кетров Хабрии.

Империя помогла.

Там, где пасует многотысячная армия, легко может победить один-единственный мул, навьюченный мешками с золотом. Старого кетра предали лучшие друзья, соблазнившись на подарки Фоки и его щедрые посулы. Он получил не только власть, но и ценное знание: не стоит иметь друзей на таком посту. И вообще не стоит иметь рядом с собой людей, способных вонзить тебе нож в спину.

Старого кетра народ любил: он был расточителен на обещания, нередко организовывал зрелища для черни или массовую раздачу татиев – подарков от казны. А постоянными помилованиями преступников, уже стоящих на эшафоте, вызывал у тупых народных масс приступы буйного умиления – дегенераты такие сцены обожают.

Фоку народ ненавидел.

Первым делом он убил всех, кто предал старого кетра, нарушив абсолютно все свои обещания и создав опасный прецедент. Теперь заговорщики трижды подумают, стоит ли клевать на посулы нового претендента: ведь он может поступить с ними аналогично. В этой зачистке Фока не стеснялся перегибать палку – «виновных» уничтожал вместе с родными, обескровив несколько семей подчистую и породив первую волну беженцев-аристократов. Имущество казненных было конфисковано – этим он немного наполнил казну, истощенную фаворитками предшественника и бесконечными раздачами татиев. Деньги, отнятые у тех, кто привел его к власти, позволили ему начать то, что он задумал давно. Очень давно…

Четырнадцатилетний мальчишка своими глазами видел казнь отца. Атор Хабрии Мурц Гиватор был известен на всю страну по двум причинам: первая – он являлся главой антиимперской партии, выступавшей за агрессивные действия; второе – внебрачных связей у почтенного атора было настолько много, что он сам их уже не мог все упомнить.

Фока был одним из внебрачных детей Мурца Гиватора и лишь благодаря этому остался в живых. Имперцы, спровоцировав отца на мятеж, сумели добиться от тогдашнего кетра радикальных мер – атор был казнен со всей семьей. Но при этом никто не стал озадачивать себя охотой на незаконнорожденных ублюдков.

А зря – некоторые ублюдки чтят своих непутевых отцов и бывают злопамятны.

В восемнадцать лет Фока стал одним из заговорщиков, поменявших кетра. По стране ходила легенда, что этот юнец на штурм покоев толстого старика явился с вонючим ведром и затем собственными руками держал его голову в помоях, пока владыка Хабрии не захлебнулся.

Легенда врала – Фока не настолько глуп, чтобы штурмовать дворец с грязным ведром в руках. Он просто с силой надел на голову старого врага ночной горшок, заполненный плодами страхов низвергаемого кетра, и без изысков вспорол ему брюхо.

Следующего кетра Фока прикончил без фантазии – попросту зарубил в день своего двадцатичетырехлетия, сделав себе оригинальный подарок. У него не было к нему ненависти – ему просто нужно было освободить костяной трон для себя.

Отец был отомщен лишь наполовину: теперь следовало браться за имперцев.

Имперцы об этом не догадывались – они наивно ожидали от нового кетра исполнения «предвыборных обещаний». Фока врал не краснея, обещая им все больше и больше, жалуясь на происки врагов, постоянно клянча деньги и слезно умоляя помочь в решении многочисленных конфликтов. Вот как только все уладится, он сразу все выполнит, а пока он просто не имеет для этого достаточно власти. Посол Империи, по сути «параллельный кетр» Хабрии, стал считать Фоку своим лучшим другом. А как иначе, если молодой кетр не жалеет подарков, чуть ли не ежедневно придумывая новые и новые. То земельный надел преподнесет с замком и парой деревенек, то золотую ночную вазу, то тройку ласковых пухлых мальчиков, то изысканную карету с четвериком редчайших эгонских рысаков.

Посол в итоге превратился в ручную птичку Фоки, разве что из ладони зернышки не клевал. Аналогично вели себя и остальные соглядатаи Империи – новый кетр никого не забывал. Если кто-то слишком уж рьяно пытался заботиться о государственных интересах своей страны, с ним очень быстро происходил несчастный случай. Причем Фока лично следил за расследованием каждого такого случая, и его усилия не раз позволяли обнаружить виновных. Это, как правило, оказывались высшие аристократы Хабрии, что свидетельствовало об антиимперских настроениях в их среде. Посол, закидывая Столицу депешами, в итоге получил добро на кардинальное решение вопроса с заговорщиками – без помощи Империи кетру такая задача не по плечу.

Высшая аристократия в Хабрии перестала существовать. Когда-то это была опора государства. Но в итоге горстка людей имела реальной власти побольше, чем у кетров, и нисколько не считалась с последними. Кетр сегодня есть, завтра нет, а они были всегда и будут. Так им казалось. Фоке было смешно наблюдать за их казнями – читать растерянность на холеных лицах. Высокородные снобы до последнего не верили, что это происходит с ними.

Конкуренты были устранены – теперь у Фоки появилась настоящая власть. Полная власть над Хабрией. Двести лет на костяном троне не было полноценного кетра – до Фоки, бывало, их власть ничего не значила за пределами периметра замковой стены.

Пришла пора выполнять свои обещания. Хабрийцы, которых он раздавил руками имперцев, уже не потребуют своего: трудно что-то требовать, лежа в безымянной могиле на кладбище для преступников. Редкие счастливчики сумели спастись, бежав из Хабрии, – без своего состояния и орды соратников они недостойны требовать чего-либо. Остаются имперцы – трудно ведь будет и дальше водить их за нос. Все препятствия уже сметены, пора платить по счетам.

На второй день после казни братьев Тона и Раната, представителей древнего рода Уохвов, случилось неслыханное. Простые эши, городские стражники Тавании, устроили налет на один из респектабельных домов, коих немало стоит на набережной Мины. В доме они нашли немало интересного: комнатку, оборудованную курильницами и запасами итиса; коллекцию древнего фарфора, год назад украденную у казначея Хабрии; два расчлененных трупа в подвале и там же кучу костных останков в печи для подогрева воды в бассейне. Хватало и других следов незаконной деятельности, а самое пикантное – в одном из покоев был найден посол Империи: досточтимый аристократ на огромной постели развлекался сразу с тремя малолетними мальчиками. И надо же было такому случиться, что эши в одном из детей с ходу опознали похищенного сына почтенного атора Димнаса Кати.

К великому сожалению (для посла сожалению), прежде чем про эту прискорбную историю узнал его друг, кетр Хабрии, дело получило широкую огласку. Атор Димнас Кати поднял в Тавании мятеж, разгромил посольство Империи, перерезав немало его обитателей. Сам посол спасся чудом – благодаря Фоке.

Фока преподнес случившееся как доказательство того, что его власть пока еще слишком слаба, раз он даже в столице не смог сохранить порядка. Заикающийся посол (а заикаться он начал после той страшной ночки) подтвердил все его слова и панически потребовал от императорского двора помочь верному союзнику расправиться с его врагами.

На этом же этапе уже окончательно обнаглевший Фока начал возвращать золото назад, в Империю. Только не в казну он его слал. Имперцы – странные люди: у них даже первые лица государства иной раз испытывают острую нужду. И сколько им ни дай, все мало. Взять хотя бы законного наследника – старшего сына императора. Дурак, развращенный с малолетства, не отягощенный какими-либо моральными принципами. Дай ему власть – неизвестно, что с ней делать будет. Максимум, на что он способен, – издать закон, по которому вся Империя должна считать его женщиной, или еще что-нибудь в таком духе учудить. На фоне младшего Монка он выглядит престарелой шлюхой рядом с богом смерти. Все, что у него есть, – право первородства. Вот только Монк не тот человек, который стерпит на троне подобный бурдюк с результатами поноса, – Монк его держит раскаленными щипцами. Все, что может Олдозиз, – это устраивать дешевые кутежи в самом вонючем уголке замкового сада. Но даже на эти дешевые кутежи у него частенько не хватает средств. А Фоке для хорошего человека денег не жалко: святое дело – помочь законному наследнику трона. Фока бы полжизни не пожалел, чтобы поставить Олдозиза императором. Вот только не по силам ему подобное провернуть…

Хотя как знать…

Найдя подход к наследнику, Фока через него нашел массу людей, недовольных деятельностью Монка. Им всем тоже было нужно золото. Всегда нужно. Через некоторое время они тоже готовы были клевать корм с рук хабрийца – привязывать людей к себе он умел. Золото – лишь наживка: клюнул – считай, попался.

Золотом, обещаниями и обманом он водил за нос Империю еще долго. Он даже сумел заставить ее помочь в неслыханном деле – династическом браке. Кетры Хабрии не считались завидными женихами: какой смысл от зятя, которого могут отравить прямо на свадебном пиру или прирезать в первую брачную ночь? Соседи прекрасно знали, что кетры своей смертью не умирают, да и сомнительное происхождение большинства формальных владык Хабрии, в сочетании с их мизерной властью, отбивало напрочь всякую мысль с ними родниться. У Хабрии больше нет династии – двести лет уже нет.

Но если в роли свахи выступает Империя, все меняется как по волшебству. Фока получил жену. Не высший сорт, но из настоящего королевского рода, и даже не особо страшную. Глупа, правда, как наследник Империи, но кетр не считал, что это для женщины недостаток.

Главный подвох он обнаружил позже – скорее Олдозиз родит, чем эта тупая корова. Причем, судя по ее огромной развращенности, про этот недостаток на родине прекрасно знали, вот и отдали никчемный товар Хабрии, не особо кочевряжась.

Фоке бесплодная жена не нужна – и высокородная шлюха скоропостижно скончалась от скоротечной горячки. Он начал было подкатывать к имперцам с просьбой посодействовать в организации нового брака, но, увы, к этому моменту заматеревший Монк набрался сил, Олдозиз спятил окончательно, а престарелый император вообще перестал появляться на людях, и вместо него теперь подписывался младший сын. Империя, уже падавшая в пропасть полной анархии, внезапно ухватилась за край обрыва и весьма резво принялась выкарабкиваться.

К этому моменту Фока просидел на костяном троне уже десять лет. Монк счел этот срок достаточным для исполнения всех обещаний кетра и справедливо заинтересовался причинами задержки. Принц уважал имперские законы и люто преследовал их нарушителей, вот только себя он этими законами не связывал. В пыточный подвал попали два пажа Олдозиза, посол Империи в Хабрии, секретарь того же посольства и даже барон Рокеноль – правая рука Тори Экского, первого председателя Императорского Совета. С помощью незамысловатых средств получения правдивых показаний Монк узнал много интересного. Десять лет Империю водят за нос за ее же денежки. Десять лет Хабрия набирается сил под руководством весьма незаурядного кетра. А учитывая размеры Хабрии, ее население и расположение…

Фоку надо было срочно убирать.

Наивный Монк – обо всех его действиях Фока узнавал почти в тот же миг. Все его заговоры кетр раскрывал с театральным размахом, укрепляя у хабрийцев врожденную неприязнь к имперцам.

Странное дело – к этому моменту ненависть подданных к своему кетру как-то незаметно сошла на нет. Его по-прежнему не очень-то любили, скорее боялись, но примешивалось и кое-что другое – позитивное. Он навел порядок в законах и судебной системе, а тотальное взяточничество искоренил весьма просто – уличенных в этом преступлении сажали на кол, причем не в одиночку. Если попадался, допустим, начальник таможни, колья в зад забивали каждому пятому служащему этой таможни. Служивый люд быстро просек это дело, и так как никто не желал страдать за чужие грехи, установилась милая атмосфера всеобщей слежки друг за другом – чиновный люд контролировал себя сам.

Фока практически искоренил преступность – в столице можно было ночью выходить на улицу безбоязненно. Заодно он очистил тюрьмы – теперь бандитов не сажали, а всех поголовно гнали в Либскую пустыню, на рудники. Сбежать оттуда невозможно, прожить больше пары лет – тоже проблематично. Учитывая, что меньше трех лет сроков старались не давать, бандитский мир Хабрии перестал существовать физически. Причем Фока и здесь использовал чужие руки: если купец ограблен и убит, городская или сельская община или аристократ, в чьих владениях произошло преступление, обязаны возместить семье ущерб и выплатить в казну крупный штраф. Но если они самостоятельно найдут виновных, штраф будет возвращен. А если поймают преступников еще до совершения преступления, могут рассчитывать на премию. Стоит ли говорить, что любой подозрительный незнакомец вызывал пристальное внимание у населения, а «знакомых бандитов» сдали эшам в первую очередь.

Такие методы Фока применял во всем. Поначалу, конечно, недовольных хватало. Но те, кто не попал в рудники Либы, понемногу начали признавать, что в действиях кетра нет бессмысленной жестокости. Его методы начали давать результат. Нищие, но не опустившиеся люди получали от казны земли, отобранные у высших аристократов. Городская голытьба, отвыкшая от работы, но привыкшая к зрелищам и татиям, быстро сгинула на каторге – даже в столице теперь нелегко было встретить попрошайку. Купцов избавили от разбойников и поборов чиновников, а кое с кем из соседей Фока заключил выгодные торговые договоры, снизив пошлины для своих подданных. Ремесленники, избавленные от тех же поборов и бандитов-вымогателей, получали крупные заказы от казны – Хабрия усиленно вооружалась. Обедневшие дворяне, зарекомендовав себя на государственной службе, получали земли и замки, отобранные у неудачливых аристократов.

Народ, с одной стороны, возмущался экстремальными реформами нового кетра, но с другой – благосклонно принимал их плоды. Слишком многие стали обязаны Фоке за улучшение их жизни, и все они понимали – без него все может измениться в худшую сторону. Вернутся изгнанные аристократы и заберут твою землю, воспрянет преступный мир, охватив своей липкой паутиной всю страну, продажные судьи отберут то, что оставят бандиты.

Эти люди вслух не стеснялись порицать кровавое правление Фоки, но в то же время готовы были за него сражаться. У нового кетра появился преданный ему народ. Теперь можно вздохнуть спокойно – ему есть на кого опереться против внутренних врагов. Пора заняться внешними, раз уж Монк так настаивает.

Монк действовал по-имперски стандартно – не сумев добраться до кетра по-тихому, решил сделать это громко: начал подготовку к войне. Причем имперскую армию озадачивать этим мероприятием не планировал – интервенцию возложил на западных и восточных соседей Хабрии.

Фока его опередил – одним жестоким ударом смел Шадию, проделав это с такой удивительной скоростью, что король бежал из страны чуть ли не в подштанниках, не успев даже казну вывезти. Естественно, такая наглость требовала немедленного ответа от Империи и ее прислуги Альянса. Но кетр неожиданно для всех придумал столь хитроумный ход избежать этого, что даже сам удивился своей изощренной находчивости.

С севера Хабрия граничила с территорией зайцев. Длинноухие не лезли в дела этой засушливой страны – здесь не было благоприятных условий для произрастания их любимых лесов. Так уж вышло, что в мире, испохабленном Древними, Фоке выпала честь править самым жарким его уголком. Чуть-чуть на север – и начинается экваториальная тень, чуть-чуть на юг – и уткнешься в имперские земли, с дубравами и светлыми сосновыми борами.

В Шадии, между отрогами Приморского хребта, было несколько красивейших долин, будто специально созданных для зайцев. Леса там были великолепные, и лишь человеческая деятельность мешала им заполонить всю эту землю.

Фока подарил долины зайцам. Им они особо и не нужны были – смысла нет лишний раз грызться с людьми за несколько клочков земли. Но раз сами дарят, то это совсем другое дело.

Зайцы подарок приняли.

По словам шпионов, Монк, узнав об этом гнуснейшем деянии Фоки, прогрыз дыру в настенном ковре, а затем запытал до смерти парочку несчастных, попавших под горячую руку. Теперь, чтобы вернуть Шадию законной династии, придется иметь дело не только с хабрийскими варварами, но и с зайцами. А к этому принц готов не был. Кроме того, Фока развил бурную деятельность, дискредитируя короля Шадии и всю династию, доказывая всем, кто имел уши, что легитимным владыкой этих земель может быть лишь кетр.

И слишком многие услышанное одобряли.

Чем хуже Империи – тем искреннее их одобрение…

Возможно, Фока до конца жизни не осмелился бы бросить имперцам прямой вызов. Но после захвата Шадии у него появились новые, неожиданные друзья. И эти друзья горели искренним желанием помочь ему взыскать с Империи старый должок. При этом сами они ничего не просили. Почти не просили. Когда-то они потребуют расплатиться сполна, но эта пора наступит не скоро, и разбираться с ними Фока будет именно тогда, а не сейчас. Сейчас у него задачи поважнее.

На исходе двадцать третьего года своего правления Фока повел армию на север – пора было возвращать Хабрии очередную исконно хабрийскую территорию. Он атаковал Северную Нурию – одну из стран Альянса. Это автоматически привело к войне со всем союзом.

И Империей.

Обнаглевший мышонок набросился на старого кота.

Глава 3

Сняв наконечник трокеля с древка, Тим использовал его вместо ножа, подрезая длинную палку, найденную на берегу моря. Меч бы тоже сгодился для такой работы, но он не хотел осквернять достойное оружие подобной рутиной.

За спиной Тима ветерок трепал парусину, растянутую над нишей, образованной тремя огромными валунами. Там, на лежанке из сухих водорослей, он проведет следующую ночь. Дров на берегах залива можно насобирать много, и, закопав под себя россыпь углей, он проведет ночь в тепле. А чтобы помимо тепла иметь еще и сытый желудок, надо позаботиться о добыче.

Сегодня утром Тим, перетащив сюда все свое небогатое имущество, успел до прилива наловить немного креветок, парочку «устриц» и трех крабов. Для молодого организма, изнуренного лишениями последних дней, этого недостаточно – надо попытаться добыть что-нибудь еще.

Вопрос – что?

Бродить по мелководью, пытаясь наловить креветок, – безумие: в ледяной воде он быстрее околеет, чем добудет себе пропитание. Прилив затопил все богатые лужи – там сейчас делать нечего. В заливе хватало разных птиц – от банальных чаек до здоровенных серых гусей, но без лука не стоит даже мечтать о птичьем мясе. Возможно, есть и другие методы охоты на пернатых, но Тим ими не владел, а на бросок камня они не подпускали. Это его насторожило – очевидно, им приходилось сталкиваться с опасностью, грозящей с суши. Возможно, сюда забредают опасные хищники. Хотя не исключено, что птицы перелетные и сталкивались с охотниками по пути.

Закончив обтесывать палку, Тим к ее основанию крепко привязал рогульку с намотанной волосяной леской. Свободный конец лески закрепил в расщеп у вершинки примитивного удилища. Жаль, что ему не из чего сделать надежные пропускные кольца: если попадется крупная рыба, ему придется туго.

Выбрав самую мелкую креветку, Тим приговорил ее к быстрой смерти – оторвал голову и отщипнул кусочек студенистого мяса из хвоста. Нацепив эту наживку на крючок, он отправился к удобной скале, исследованной еще вчера. Сегодня ветерок, задувая прямиком в пролив, соединяющий круглый залив с морем, разогнал нешуточные волны, и разглядеть дно было затруднительно. Но Тим не сомневался – рыба, замеченная вчера, должна и сейчас крутиться возле берега. Вот ее-то он и намеревался употребить на ужин (он же обед).

Разложив леску кольцами на плоской скале, Тим, раскрутив медную монету, используемую вместо грузила, зашвырнул снасть подальше. Присев на бочонок, положил на колени удилище, зажал леску между пальцами, потянул, выбрал слабину, замер. Если на дне кто-то схватит наживку, он это почувствует – и примет меры. Сам бы он вряд ли соблазнился на слизистое сырое мясо, но, возможно, у обитателей моря вкусы другие.

Шло время, леска оставалась неподвижной. Ее лишь равномерно натягивали набегающие волны, но спутать эти движения с поклевкой было невозможно. Или залив вымер, или вкусы у его обитателей столь же испорченные, как и у Тима. Не выдержав, достал снасть из воды, с досадой осмотрел пустой крючок. Наживка исчезла бесследно. Раствориться она не могла, следовательно, кто-то ее съел, а Тим этого не заметил.

Повторив заброс, натянул леску посильнее. Вскоре ему показалось, что она подозрительно натягивается. Дернув, почувствовал тяжесть, быстро потащил добычу к берегу. Над водой показался крупный краб и, помахав на прощание клешней, отпустил крючок. Тим мысленно пожелал ему разнообразных жизненных неприятностей и призадумался.

Очевидно, мясо креветок по вкусу крабам. Вот только поймать членистоногого на крючок непросто. Они не тащат добычу прямиком в рот – предпочитают для начала поработать клешнями. За прочный панцирь их подцепить трудно. Если здесь шныряют рыбины, они просто не успеют подобраться к приманке. Значит, надо приманку защитить от обитателей дна. Как? Да очень просто – подвесив ее повыше.

Вырезав из сухой выбеленной палки грубый поплавок, Тим продолжил рыбалку. Теперь крабы не трогали приманку, но добавилась новая неприятность – волны гоняли незаякоренную снасть с дивной скоростью. Различить поклевку было затруднительно. Приходилось часто делать новые забросы, приманка обтрепывалась, слетала с крючка. Через час от креветки не осталось ничего, а добычи не прибавилось – Тим не поймал ни одной рыбы.

Сломав створку «устрицы», он нацепил на крючок кусочек мяса моллюска. Оно плотное – по идее, должно продержаться долго. Так и оказалось – несмотря на частые забросы, наживка прочно сидела на крючке.

В очередной раз вытащив подбитую к скале снасть, Тим зашвырнул ее подальше и, привстав на цыпочки, попытался разглядеть поплавок среди ряби. Тщетно – его нигде не было. Неужто отвалился?! Потянул удилище на себя, леска резко натянулась, на другом конце яростно забилось что-то живое и явно упитанное. Вытаскивая добычу, едва не сверзился со скалы – рыбина билась неистово, грозя сорваться.

В степях Эгоны дела с рыбой обстояли не очень, и разбираться в нею Тим научился лишь на борту несчастного «Клио». Матросы частенько сидели с удочками на корме, пополняя рацион свежим уловом, но такое создание им не попадалось ни разу. Однако по их рассказам он понял, с чем имеет дело. Камбалу, даже не видев ни разу, опознать весьма просто. Странно – она ведь вроде бы живет на самом дне. Почему тогда попалась на висящую высоко наживку? Может, не слишком высоко висела.

Да какая разница – главное, что сегодня Тим уснет сытым. Длиной рыбина не меньше трех ладоней, по ширине немногим меньше. Молодому организму на один зуб, но в сочетании с остальной добычей ужин выйдет отличным.

Оглушив камбалу ударом по голове, Тим потащил улов к своему убежищу.

* * *

Утром он полностью использовал время отлива для пополнения своих припасов. Теперь ему не нужно было тратить время на дорогу к заливу – он ведь устроился на его берегу. Несколько часов Тим обшаривал лужи, набивая бочонок их обитателями. Одиннадцать крабов, множество креветок, два с половиной десятка устриц, пара мелких рыбешек – даже без возни с удочкой этого ему должно хватить на пару дней, если не объедаться. Но он до прилива не прекращал работать – ему нужно было создать хотя бы небольшие запасы, чтобы продолжить путь. Креветок и крабов надо съедать сразу, как и рыбу, а вот моллюски, завернутые в мокрые водоросли, должны протянуть долго. На вкус они великолепны, пища это сытная – отличный рацион для путешественника. Кто знает, что его ждет дальше по берегу? Может, там вообще нет возможности добыть еду, и Тиму придется брести недели две без крошки во рту.

Прилив вновь затопил уловистые лужи, но «робинзона» не тянуло хвататься за удочку. Камбала, поджаренная над углями, Тиму не слишком понравилась – ей явно не хватало соли. У него достаточно креветок и крабов – можно не озадачивать себя рыбалкой. Но ведь до вечера еще масса времени – чем же заняться?

Тима потянуло на авантюру: захотелось взглянуть на древние руины, что виднелись на другом берегу залива.

Идея глупейшая. Язва Атайского Рога – не лучшее место для приключений. Если тебя угораздило сюда попасть, не стоит удаляться от побережья: можешь не вернуться. Но Тим здесь уже второй день и ничего подозрительного не замечал. Ни малейшего движения или заманивающего огонька в ночи. Крутой берег залива, остатки каменных строений наверху – и все. Мертвое место, и опасным оно не выглядит. Правда, учитывая странность самого залива… Ну и что? Если Древние здесь напакостили в свое время, то без серьезных последствий. На юге Эгоны есть такая же огромная яма, так в ней уже много лет проводятся конные состязания, и ничего плохого с участниками никогда не случалось.

Он просто сходит туда и взглянет одним глазком.

А может, и не одним…

Стыдно было признаться самому себе – Тима одолевала алчность. Рано или поздно он выберется отсюда, и там, в цивилизованном мире, ему потребуются деньги. Одна-единственная безделушка, оставшаяся от Древних, может сделать его богачом. Клингеры – люди, промышляющие раскопками, – бывало, становились аристократами, и как минимум один сумел даже корону заполучить. Если верить легендам.

Тиму не нужно корон и титулов – он согласен был на сущую мелочь: достойную одежду и лошадь. Не хотелось начинать свое знакомство с Империей с разбоя, а заработать деньги честным путем надо уметь. Он не умел. Он слишком мало знал об этом аспекте жизни имперцев, но и того, что знал, хватало для понимания – бродягу в лохмотьях на пути к достойному заработку могут ждать многочисленные препятствия.

На один рассказ об удачливом клингере насчитывался десяток других – о неудачливых. Самое распространенное несчастье в их среде – пропасть без вести. Ватага искателей приключений отправлялась на выжженные земли – и больше о них никто никогда ничего не слышал. Про таких говорили: «Сожрала Язва».

Другая опасность – собственные «преданные» товарищи. Если при раскопках попадалось что-то действительно стоящее, нередко возникали сложности с дележкой. И решались они на удивление просто – резким сокращением количества пайщиков. В идеале – до одного-единственного. Легенда про Тнуция, купившего себе корону, видимо, корнями росла из истории такого вот «дележа» – он был единственным, кто выжил после того, как шайка клингеров обнаружила удивительно богатую башню. С трудом верилось, что все его друзья после этого ухитрились погибнуть, а он мало того что выбрался, так еще и мешок добра вынес.

Клингеры умирали от страшных болезней, которых никто не мог лечить. Клингеры могли превратиться в уродов с исковерканным телом. Они сходили с ума или, впав в буйство, превращались в подобие диких зверей. Клингеров убивали жуткие обитатели выжженных земель. Да чего только с ними не происходило – неисчерпаемый материал для страшных сказок.

Рискованное у них занятие – нормальный человек скорее согласится море в стальных доспехах переплыть верхом на наковальне, чем сунуться туда, куда суются клингеры.

Тим все это помнил прекрасно. Но таинственные руины на другом берегу залива выглядели слишком заманчиво. Со стороны моря их рассмотреть трудно – возможно, про них никто не знает и со времен войн Древних здесь не ступала нога человека. Раз в этом месте не было клингеров, то не исключено, что бесценные сокровища там валяются под ногами. Ему много не надо – какую-нибудь безделушку, чтобы купить коня и одежду. Хотя желательно, конечно, найти такую же башню, какую нашел Тнуций.

Вот как здесь удержаться?

* * *

Первоначально Тим собирался обойти залив прямиком по берегу, но был вынужден отказаться от этого простого плана из-за многочисленных препятствий. Ужасающее оружие Древних, оставившее эту грандиозную рану, размело рыхлые наносы, взломало податливые скалы, но не сумело справиться с крепкими породами. Время, разумеется, сровняет все, но это произойдет еще не скоро. А до тех пор смельчак, рискнувший обойти залив, должен постоянно перебираться через многочисленные преграды.

Тим забрался наверх, удалился от края ямы, зашагал к цели. Так, разумеется, ему придется идти дольше, но зато без непреодолимых препятствий. Заодно исследует плоскогорье – до этого он сюда ни разу не выбирался.

Исследовать, честно говоря, было нечего. Унылая всхолмленная пустошь – ни деревца, ни кустика. Мох и лишайники на камнях, кое-где пучки чахлой травы и тоненькие веточки растений посерьезней. Далеко на западе, если присмотреться, можно различить угольно-черные проплешины на склонах холмов. Что это такое, Тим не знал, и приближаться к этим местам ему очень не хотелось. Язвы не имели границ – провести четкую линию между нормальным миром и выжженными землями невозможно. По карте опасные территории начинались вдали от побережья, но разве можно безоговорочно в это верить? То, что Тим решил заняться клингерством, вовсе не означает, что он туда потащится. Ему достаточно тех руин, что виднеются на берегу залива. Уж там точно нет этих пугающих смолистых пятен.

Огибая крутой холм, Тим заметил на его склоне россыпь подозрительно ровных камней. Прямоугольные блоки высотой в два человеческих роста и длиной в дюжину шагов были рассыпаны здесь, будто горсть пшена. Скорее всего, остатки древнего сооружения. Наверное, такой камень и тысяча человек с места не сдвинет. Тим невольно поежился, представив, какие могучие создатели строили подобное, а затем разрушали. С таким умением можно легко брать любую крепость – ни одна стена не устоит.

Не исключено, что стоит здесь покопаться, но Тим в клингерстве не разбирался и, уповая на интуицию, счел это место неперспективным. Но под ноги поглядывать не забывал – вдруг наступит на что-то действительно ценное.

Полдень давно миновал, когда он наконец обошел залив. Увы, то, что издалека казалось величественными руинами, вблизи оказалось вовсе не этим. Те же самые прямоугольные блоки, рассыпанные кучами и поодиночке. Понять, что здесь раньше было, невозможно – каменный хаос. Видимо, издали можно было различить следы былой планировки, но здесь, на расстоянии вытянутой руки, этого сделать невозможно.

Надо сказать, сокровищ не наблюдалось. Вероятно, Тим стоял в шаге от целого состояния, вот только как его найти – он вообще не представлял. Но не терял надежды – начал целеустремленно исследовать пространство меж камней, постепенно спускаясь к берегу. В одном месте наткнулся на исполинскую гранитную арку, поваленную на землю, в другом обнаружил россыпь огромных блоков с оплавленными гранями. Массивность архитектуры Древних его не поражала – в голове не укладывалось, что из этих колоссальных камней можно было построить что-то серьезное. Возможно, тысячи лет назад здесь стояли дворцы, шпилями подпирающие небеса, но сейчас это место больше похоже на заброшенное кладбище, мимо которого Тим проезжал неподалеку от Тувиса. Тлен, запустение и полное забвение былого.

Уже добравшись до крутого спуска к берегу, заметил первую яму. Яма как яма – круглая, диаметром в полдесятка шагов и глубиной Тиму по пояс. Очень старая, с осыпавшимися краями и дном, затянутым плотным илом, оставленным дождевыми водами. В другом месте мимо нее можно пройти, не обратив внимания. Но здесь…

Откуда здесь яма?

Ее кто-то вырыл.

Клингеры? Наверняка они – кому еще придет в голову копаться в таком месте. Тим почувствовал разочарование наивного первооткрывателя, высадившегося на только что открытый остров и прямо на берегу наткнувшегося на ветхий нужник, оставшийся от настоящих первооткрывателей. Выходит, здесь бывали люди, и не столь давно.

Обидно.

Покрутившись вокруг, он обнаружил еще несколько подобных ям и одну длинную канаву. На вид раскопки проводились хаотично, но Тим не обольщался. Раз уж клингеры сумели сюда добраться, то это не безмозглые бродяги – свое дело эти люди знают. Они высадились на берегу залива или пришли со стороны материка, покопались там, где следует покопаться, забрали все ценное и удалились. Тиму после них ловить здесь нечего.

Интересно, когда? По виду ямы очень старые. Наверное, полвека прошло, а может, и больше. Жаль, что клингеры не повременили с раскопками. Было бы удачно прибиться к их шайке. Хотя, возможно, и не слишком умная мысль: зачем им подозрительный бродяга? Прирезали бы и прикопали в одной из ям, чтобы не пустовала.

Присев перед холмиком вывороченной земли, Тим не увидел ничего интересного – камни, песок, пятна глины. Не видно даже черепков от керамики или каких-нибудь бесполезных стекляшек. Мертвая земля…

Краем глаза заметив подозрительную несообразность, Тим обернулся. Из-под нависшего каменного блока на него мрачновато таращился треснувший череп. Сомнительно, что этой голове тысячи лет – кость еще достаточно крепкая. Голова клингера? Скорее всего… Сам умер или «верные» товарищи помогли? Об этом череп не расскажет…

Тиму вдруг перехотелось заниматься клингерством. Неприятное место. Даже ветер среди камней задувает как-то зловеще, и свинцовые тучи опустились пониже, будто грозят раздавить. Зря он сюда пришел.

Встав, направился вниз, к берегу. Напоследок хлебнет солоноватой холодной воды – и поспешит назад. До темноты доберется до своего лагеря, разведет костер, сытно поужинает.

Внизу, на каменном пляже, он впервые увидел Апа.

* * *

Первоначально Тим, конечно, не знал, что перед ним Ап. Он вообще не сразу понял, что это такое. Хотя даже издалека Ап слишком уж отличался от всех остальных элементов ландшафта и приковывал к себе пристальное внимание. Тима он насторожил – необычного стоит опасаться. Здесь, на земле Атайского Рога, слова «странное» и «опасное» обычно взаимозаменяемы.

Тим потратил немало времени, издалека осматривая подозрительный предмет, но так и не понял, что же перед ним такое. Неровный столб с кучей неприглядных отростков – будто дерево корнями вверх воткнули в каменный пляж. Ледяное дерево. Хотя какой тут, к проклятым богам, лед? Здесь, конечно, не знойная Хабрия, но на берегах залива льдин не было. Течение их сюда не заносит, а если и заносит, исчезают они быстро. Нет, не лед это…

А что? Да мало ли что могли оставить после себя Древние. Вон, весь склон над берегом изрыт клингерами. Возможно, выкопали эту штуку и смеха ради оставили у моря, чтобы озадачивать глупых ротозеев вроде Тима. Раз искатели сокровищ работали рядом с нею, очевидно, она неопасна.

Утешая себя такими сомнительными рассуждениями, Тим осторожно приблизился к Апу. Сквозь мутную синеву «льда» разглядел внутри нечто непонятное. Обойдя находку со всех сторон, попытался определить, что же там просвечивает, но понял это, лишь отойдя на пару шагов, сложив при этом из кусочков картины цельное изображение.

Джон Хиггинс, оператор злополучной установки, закинувшей экипаж на земли Эгоны, время от времени скупал у купцов с побережья вино, после чего собственноручно перегонял его и выдерживал в пузатом бочонке. Полученный напиток он охранял от хронических посягательств Егора, но не постоянно – иногда сам устраивал серьезную дегустацию, приглашая всех выживших членов экипажа. Тиму нравилось за ними наблюдать в такие моменты – мужчины с неба превращались в шаловливых детей. Сам Хиггинс, правда, не слишком веселел, а иной раз мрачнел еще больше (хотя куда уж больше-то). Иногда при этом хитрыми маневрами к пьянке присоединялся шаман Тейко. Едкий старикашка не слишком любил пришельцев (мягко говоря), но вот бренди Хиггинса уважал искренне.

Иногда дело заканчивалось тем, что Хиггинс уединялся от товарищей и продолжал пьянствовать на пару с шаманом. Их совместные возлияния проходили по одному и тому же примитивному сценарию. Тейко рано или поздно заводил разговор о духах, магии, разнообразии божеств и их проявлений – и склонял оператора к совершению первых шагов на пути постижения высшей истины. Хиггинс (к тому моменту уже хорошенький) обычно доставал толстую книжку и, путая языки, начинал приобщать шамана к библейскому учению. Тейко плевался и шипел, но лакать дармовую выпивку не прекращал и открыто спорить с книгой не решался, так как уважал ее древность.

Тим хорошо помнил одну из историй, путано и невнятно поведанную Хиггинсом из Библии. Там шла речь о парочке городов. Тамошнее население обнаглело до последней степени наглости. Они отказались от почитания правильного Бога и вместо этого поклонялись чему-то смешному. Тим уже не помнил, чему именно… Быку вроде бы какому-то металлическому. А чего еще можно ожидать от глупых горожан? Их жизнь – неиссякаемый источник материала для анекдотов степняков.

Помимо неверных религиозных приоритетов они ухитрились погрязнуть и в бытовых несуразицах. Практиковали человеческие жертвоприношения, уважали разнообразные излишества и презирали семейные ценности настолько, что Тим, выслушивая это, краснел как девица, по ошибке попавшая в мужскую купальню.

Завершилось все очень плохо. Бог, решив, что грешные города мирным путем исправить не получится, поступил с ними так, как накхи поступали с городами, не жаждавшими платить им дань (что лишний раз доказывало правильность действий степняков – даже в древней книге их метод был признан единственно верным). Горожане до последнего не подозревали, что праздник заканчивается, и даже пытались использовать посланцев Бога в качестве женщин (ох уж эти городские нравы).

Оба города были уничтожены чем-то вроде оружия Древних. Но одна семья уцелела – Бог заранее предупредил праведника Лота (и среди горожан изредка встречаются нормальные люди), чтобы он уносил оттуда ноги, покуда цел. Лот, таща за собой кучу дочерей и пожитков, предупредил всех, что драпать надо в быстром темпе и не оглядываясь. Но супруга не послушалась (тупая горожанка), обернулась полюбоваться на гибнущий город – и моментально превратилась в соляной столб.

Вот сейчас, разглядев Апа в глубинах ледяной глыбы, Тим мгновенно вспомнил эту древнюю историю.

В толще «льда» стоял человек. Высокий, почти на голову выше немаленького Тима, чудовищно широкоплечий, коротконогий, с квадратной головой, поставленной прямиком на плечи: шеи практически не наблюдалось. Короткая бороденка спускается на грудь, сильные руки сжимают занесенную двустороннюю секиру на коротком, окованном железом древке. Этот человек размахнулся оружием, собираясь поразить противника, и в этот миг застыл, скованный странным «льдом». Может, у Тима воображение разыгралось, но выглядело все именно так.

Это непохоже на статую – перед ним настоящий человек. Тим не верил, что Древние могли создать такую скульптуру. Древние могли разрушать, но вот созидать… Ни о чем подобном ему слышать не доводилось. Магия это или проявление какого-то странного оружия, но результат был потрясающим.

А еще Тим понял, что человек, заключенный в ледяной плен, был настоящим воином. Кожаная куртка, обшитая железными пластинами, выглядит не слишком новой, но сидит хорошо, будто собственная шкура. Стойка правильная – идеальная для нанесения мощного рубящего удара сверху вниз. Руки сжимают древко тоже правильно – не заставляют секиру идти вниз, а позволят ей продолжать закручиваться в нужном направлении, лишь чуток подправляя. Тиму не доводилось сталкиваться с топорщиками в бою, но он хорошо знал, что человек с мечом может окружить себя завесой из вращающегося клинка, почти не затрачивая на это сил.

Вот этот воин был из таких – умелый. Жаль, что он вынужден веками стоять на этом мертвом берегу без погребения. На него гадят чайки, льется холодный дождь, высокий прилив подтопляет ноги. Плохая смерть. Некрасивая. Кто бы он ни был, разницы нет – каждый человек достоин погребения.

Будь у Тима парочка помощников, он сумел бы дотащить глыбу до одной из ям, оставленной клингерами, превратив ее в могилу. Но самостоятельно не стоит и думать о таком.

Тим решил разбить «лед», после чего похоронить освобожденное тело.

Первым делом он отошел от столба подальше и начал швырять небольшие камни. Тим опасался негативной реакции на подобные действия, но зря – ничего страшного не произошло. Камни с сухим стуком ударяли в цель и отлетали в сторону. На поверхности «льда» даже царапин не оставалось. Осмелев, Тимур подобрался поближе, начал использовать тяжелые валуны, но с тем же успехом – будто в сталь бросает. Лезвие трокеля тоже не смогло оставить на поверхности даже мельчайшей царапины.

Исчерпав весь арсенал доступных методов физического воздействия, Тим призадумался. Сдаваться ему не хотелось – воина надо освободить и достойно похоронить. В обмен на это он, наверное, не обидится, если Тим позаимствует его секиру.

Кстати о секире – только тут стало ясно, что самый кончик лезвия вроде бы выглядывает из-подо «льда». Подпрыгнув, Тим ухватился за корнеобразный отросток, повис на одной руке, убедился в правильности своего предположения.

Сила, заковавшая воина в странный лед, скрыла его не полностью – верхний уголок одного из лезвий секиры остался снаружи. Время с помощью дождевой воды и брызг моря поработало неплохо – источило сталь до ржавчины, и теперь коррозия тянулась дальше, уже в глубины глыбы. В том месте, где выглядывало оружие, осталась выбоина, заполненная ржавым мусором.

Тим поковырял ее уголком лезвия трокеля и в какой-то момент почувствовал в руке, на которой висел, странную вибрацию. «Лед» будто откликался на его действия. Эта прореха, оставшаяся в сплошном коконе, реагировала на посторонние вмешательства.

Отец как-то рассказывал Тиму о том, как режут стекло. Наносят царапину и ровнехонько по ней ломают. А что, если и здесь такой способ сработает?

Покосившись на запад, Тим нахмурился. Если он здесь задержится, то до темноты никак не успеет вернуться. Надо уходить. Но завтра он вернется и похоронит древнего воина. И оставит себе на память его секиру.

Да и куртка у него тоже ничего.

* * *

Ночка выдалась веселой. Тим, в сумерках добираясь до лагеря, попал под дождь. Не ливень, но достаточно неприятный. И холодный. Хорошо, что догадался держать запас дров под валунами, иначе бы с костром намучился.

Поужинав креветками и крабами, уснул, но не тут-то было. Дождь не прекратился, и в придачу налетел сильный ветер, начал заносить брызги под парусиновый навес. Спать стало некомфортно. Пришлось вставать, переносить свою лежанку под боковой валун, пытаться поспать под его защитой. Но помогло слабо – ветер постоянно менял направление, и укрыться от него было невозможно.

Утром Тим встал невыспавшийся и изрядно разбитый. Что хуже всего, нос заложило, а в горле неприятно першило. Простуда? Только этого ему не хватало… Бродить под моросящим дождем по лужам, оставшимся после отлива, – не лучшее занятие в таком положении. Увы, выбора нет, Тиму нужна еда. Кто знает, что будет завтра, – может, вообще он свалится, и придется растягивать скудные запасы, дожидаясь поправки.

Тим верил в свои силы – болезнь его не убьет. Но по прошлому опыту помнил, что болеть он умеет ярко. Жар как у печки бывал, лихорадило, иногда сил едва хватало несколько шагов сделать. Все его детство – это череда болезней, да и подростком с ними не расставался. Давненько его не прихватывало, и надо же, в такой неподобающий момент…

Невзирая на дождь и ветер, до прилива бродил по обнажившемуся дну залива, добывая креветок, крабов и моллюсков. Улов оказался невелик – очевидно, живность, напуганная изменением погоды, предпочитала держаться подальше от берега.

Подступившая вода остановила промысел Тима. Нечего было и думать о походе к древнему воину, но оставшееся до вечера время Тим провел с пользой. Из плоских камней выстроил надежную стену, укрывшую его жилище от ветра, и укрепил на ней край хлопающей парусины. Насобирал огромную кучу дров, развел возле входа большой костер. Под своей лежанкой вырыл большую яму и, используя трокель в качестве лопаты, чуть ли не доверху засыпал ее раскаленными углями вперемешку с нагретыми камнями. Сверху прикопал все песком и глиной, набранной в береговом обрыве.

Спать на этой грелке было не слишком приятно – иногда припекало даже через толстую подстилку из сухих водорослей. Временами становилось страшновато – того и гляди «постель» вспыхнет. Из Тима ведро пота за ночь вышло. Снизу пекло, а с боков задувал пронизывающий ветер, умудрявшийся находить для себя щели со всех сторон. Спасибо, хоть дождь теперь в жилище не попадал.

Как ни странно, наутро он встал бодрым и готовым к великим делам. Насморк, видимо обидевшись за веселую ночку, куда-то ушел, горло тоже чувствовало себя прекрасно. Никакой ломоты в суставах или нездоровой слабости. Тима это не удивляло – он знал, что в экстремальных условиях к людям болезни не пристают. Подростком ему однажды довелось угодить в снежную западню на южном перевале. Целое кочевье, считай, попало в непростую ситуацию. Никто даже не простудился. А вот уже в становище ребята, пережившие настоящий ад без единого чиха, расклеились – парочка очень серьезно заболела.

Резво пробежался по лужам, оставшимся после отлива. Мастерство приходит с опытом – теперь он не обращал внимания на бесперспективные места, а в богатых не тратил много времени на прытких креветок, да и спрятавшихся крабов находил в любой щели.

Молодой организм, справившись с напавшей болячкой, требовал срочно восстановить силы. Добычи у Тима хватало – не жалко. Раздув угли затухшего костра, он по-быстрому испек на плоском камне пару десятков креветок, с аппетитом умял.

Все – теперь можно отправляться к древнему воину.

* * *

Древний воин никуда не делся. А куда он отсюда денется?

Тим без суеты, тщательно стараясь, насыпал возле ледяного столба невысокую пирамидку из валунов. Стоя на ней, он сможет работать с прорехой от уголка секиры без сложностей. Пройдя по берегу, насобирал несколько подходящих для его замысла камней. Один из них, клиновидный кусок плотного кварцита, вставил в расчищенное от ржавчины отверстие и, используя в качестве молотка увесистую палку, попытался забить поглубже. После третьего удара его клин сломался. Но Тим не огорчился – у него их еще немало.

Перебрав пару десятков других камней, он так и не добился результата: лед не поддавался. Хотя, бывало, после особо удачных ударов его поверхность начинала подозрительно вибрировать, как бы собираясь расколоться.

Тим не сдавался – у него оставался еще один вариант. Из сухой дощечки, когда-то бывшей частью плотика, он вырезал аккуратный клин, с силой забил его в предварительно заполненную водой дырку. Древесина, разбухая, создает нешуточное давление. Возможно, это доконает ледяной кокон.

Ожидать Тим не любил – и принялся убивать время, разгуливая по берегу. При этом не забывал внимательно поглядывать под ноги. Воды залива год за годом подмывали склоны, усыпанные древними камнями, – мало ли что при этом могло вымыть? Хотя Тим и отказался от идеи заняться клингерством, но рецидивы былой кладоискательской лихорадки давали о себе знать. Увы, ему встречались камни, водоросли, останки крабов и рыб, куски древесины. Странные Древние – даже кусочка керамики после себя не оставили. Хотя, может, он это зря думает и разгуливает сейчас по черепкам, не умея их отличать от обычных камней.

Когда глыба треснула, Тим услышал это за сотню шагов. К тому моменту он уже отчаялся ждать и потерял надежду на успех. Резкий, хрустящий звук, напоминавший прощальное пение ломающегося стального клинка, застал его врасплох. Резко обернувшись, Тим успел увидеть, как на камнях рассыпается кусок «льда», разбрасывая в стороны корнеобразные отростки. Поспешив назад, он подоспел к самому концу – ледяной столб перестал существовать. Древний воин лежал на камнях, вокруг него растекались лужи жирной голубоватой слизи, исчезавшие на глазах.

Торопиться Тим не стал. Мало ли – может, эта неизвестная субстанция ядовита и дышать ее испарениями не желательно. Постояв в сторонке, он выждал, когда слизь исчезнет, и лишь тогда приблизился к лежащему великану.

Долгое заточение не повредило телу – воин лежал как живой, лишь кожа подозрительно бледная и местами нездорово морщинистая. Может, зря Тим разрушил его кокон? Может, это древний способ захоронения вроде бальзамирования? Слышать о таком не доводилось, но мало ли…

Куртка слишком велика – в нее целых два Тима влезут. Ничего – что-нибудь придумает. Секира тоже чересчур массивна – воевать такой не получится. Ну да не страшно – на случай драки у Тима есть меч. Секирой он будет рубить дрова для костра и благодарно вспоминать при этом древнего воина. Если у мертвеца найдутся другие ценности, он, наверное, на Тима тоже не обидится – ему они уже ни к чему. А «робинзону» пригодятся, когда к людям выберется.

Присев, он осторожно потянул секиру к себе. Древко уже почти выскользнуло из ладони древнего воина, как вдруг скрюченные пальцы пошевелились, крепко обхватывая рукоять оружия…

Глава 4

Стены этой сторожевой башни были стары, но ее фундамент и вовсе был возведен тысячи лет назад. Возможно, Древние также держали здесь наблюдательный пост – уж больно удобное место. Имперцы залезли на Белую гору еще до Шериханского договора, уже тогда оценив все выгоды этой плоской вершины. Инженеры-фортификаторы, обнаружив здесь остатки древнего сооружения, были приятно удивлены – вышла неплохая экономия на строительстве.

В высокой башне смысла не было – вершина горы и без того господствовала над местностью. Отсюда легко просматривался перевал почти на всем протяжении, отлично можно было разглядеть парочку селений Южной Нурии, имперскую заставу внизу и несколько пастушьих троп, охотно используемых контрабандистами и разбойниками для темных дел. Двухъярусное круглое укрепление из небрежно отесанного камня вышло некрасивым, приземисто-приплюснутым, издалека похожим на старый барабан. Мачта с разноцветными сигнальными флагами смотрелась здесь так же гармонично, как седло на корове.

В обычное время постоянный гарнизон поста насчитывал шесть пограничных стражников, сменяемых каждую неделю. В их обязанности входил надзор за перевалом и тропами, патрулирование склонов горы, наблюдение за прилегающей территорией Северной Нурии. Оттуда частенько появлялись банды, и необходимо было заранее засекать подозрительную активность.

Этой ночью в башне находилось девять стражей. Все посты были усилены сразу после известия о нападении Хабрии на Северную Нурию. Разумеется, имперским землям это ничем не угрожало, но лишь временно. Даже последний дурак понимал – имперцы глаза на подобное закрывать не станут, и на носу война с обнаглевшим Фокой. Значит, надо заранее позаботиться об укреплении границы. Правда, заставу пришлось совсем уж оголить, но это тоже временно – скоро подойдет подкрепление с юга, и тогда мимо стражи и мышь не проскочит.

Ночка выдалась та еще – ветер задувал чуть ли не со всех сторон одновременно. Часовые, расхаживая по верхней площадке, кутались в овчины, надвигая на лбы косматые шапки. Хорошо, хоть дождя нет. Тьма кромешная – слишком низкая облачность, лунный свет такую не пробивает. Хорошее время для контрабандистов и бандитов – разглядеть их теперь невозможно. Правда, бродить в такую погоду по горам даже разбойному люду непросто: или шею свернешь, или заблудишься.

Откуда-то снизу, издалека, донесся резкий звук – будто ветка сухая переломилась. По горам загуляло эхо, следом послышалась уже целая серия подобных звуков. Часовые молча кинулись к краю площадки, уставились вниз. Зоркие глаза стражников различили, как где-то в районе заставы загораются желтоватые светлячки, чтобы через миг затухнуть. И странные звуки доносились тоже оттуда.

Один из часовых, многое повидавший за время службы, сориентировался быстро:

– Боги! Там, у заставы, стреляют! Из пороховых трубок стреляют! Быстрее зови десятника!

Десятника позвать не успели. Увы, сегодня часовые допустили промашку – не уберегли свой пост от злоумышленников. Парочка темных фигур подкралась к башне незаметно, и кромешная тьма им ничуть не помешала совершить коварное злодеяние. Фонарей и факелов стража не держала, чтобы не слепить своих наблюдателей, и это сегодня сыграло на руку врагу.

Мрачная парочка свое дело знала хорошо. Обойдя башню по периметру, диверсанты заложили удлиненные цилиндрические предметы в широкие щели меж грубо отесанных блоков. Имперские строители сэкономили на растворе, и камни кое-где уже держались на честном слове. Между собой все эти цилиндры соединили толстенным шнуром. Короткий свободный конец этого шнура оставили под стеной. При этом один из злоумышленников сноровисто присоединил к нему короткую трубочку и, убедившись, что она закреплена надежно, проколол ее запаянный конец кончиком ножа. После этого парочка поспешила удалиться от опасного места. Химический взрыватель, используемый воинами Корпуса Тьмы, не отличался пунктуальностью и мог сработать как через полчаса, так и через пару минут.

На этот раз им повезло – кислота проела пластинку предохранителя вовремя, позволив им удалиться на безопасное расстояние. Неистовое пламя, рванув по нити детонирующего шнура, вмиг домчалось до заложенных зарядов, высвободив сконцентрированную в них мощь. Стены не выдержали, башня превратилась в груду мусора, засыпавшего древний фундамент.

Фундамент, кстати, ничуть не пострадал. Будь взрывчатки даже в сто раз больше, ему бы и это не повредило – Древние умели строить получше имперцев.

Стражники, оказавшиеся под обломками, не увидели, как на другой стороне перевала вспыхивает оранжевое пламя нового взрыва – там располагалась вторая башня. Фока приказал уничтожить все пограничные укрепления.

Логичный ход – если уж собрался объединять Нурию под своей властью, нечего оставлять пограничные сооружения посреди своей новой провинции.

* * *

Общинная стража – это не армия и не пограничная стража. Это пародия на вояк. Она как бы состоит на государственной службе, вот только кормит их община. Империя дает им немного: скромную пенсию по старости, убогое оружие и полномочия по несению охранной службы на общинной земле. Требует, правда, тоже не слишком многого – элементарных мер по соблюдению порядка на вверенной территории.

Бутчиз был общинным стражником, а Нкор – слугой местного аристократишки. Земли общины протягивались по левому берегу реки, баронские земли – по правому. Вопрос: кому охранять мост? По закону, община или аристократ, на чьих землях имеется мост, пригодный для телег, обязаны день и ночь держать на нем стражу. Местная община уже не первый год воевала с бароном, пытаясь доказать, что заниматься этим должен именно он. Барона их доводы не убеждали – он считал, что все должно быть как раз наоборот. В данный момент был установлен некий шаткий паритет – взбешенный префект, до которого докатились слухи об этих глупых дрязгах, приказал выставлять охрану с обеих сторон. Разумеется, долго это не просуществует – обе стороны остались недовольны и просто так ситуацию не оставят. Но пока что приходится держать двух стражей там, где вполне достаточно одного.

Пока не темнело, Нкор исправно торчал на своем правом берегу, делая вид, что на нем здесь все держится. При этом он не уставал бросать завистливые взгляды в сторону левого берега. Там, у Бутчиза, обстановка была несравнимо удобнее: маленькая уютная караулка из тонкомера, крытая тесом, и легкий деревянный шлагбаум, запирающийся на замок, вместо тяжеленной рогатки. Ни одна телега без разрешения не проскочит, а чтобы открыть, много силы не понадобится. Община о своем стражнике заботилась гораздо лучше, чем барон. Тот на караулку поскупился, и Нкору приходилось укрываться от дождя под скромным тростниковым навесом. А уж если при этом ветер дул, то вовсе жить не хотелось, глядя, как Бутчиз грызет орешки у окошка своей уютной караулки.

Честные люди по ночам в Империи не шастают, и вечером всякое движение по дороге прекращалось. Барон тоже в поздний час не горел желанием проверять, чем занимается его стражник, и Нкор без опаски переходил на чужой берег – коротать ночь в общинной караулке, проклиная скупость аристократов. Бутчиз, в свою очередь, тоже завидовал коллеге, но уже по другому поводу – из-за имущественного положения. Бутчиз ведь общинник, денег почти не получает, живет, как и все, со своего надела, с той лишь разницей, что надел его обрабатывают общинники. Человек – такое подлое создание, что на совесть работает редко и только лично для себя. Для Бутчиза на совесть никто работать не желал, и урожаем он был хронически недоволен. Доля от мясозаготовки его тоже не радовала – вечно кости и жилы норовили подсунуть, да и в семенном зерне больше сорняков, чем ржи. А если вспомнить о размере пенсии, которую ему по старости скоро назначит префектура, то и вовсе обидно – не хватит пару раз в кабак заглянуть.

У Нкора все не так (если смотреть со стороны завистливыми глазами). Земли у него нет вообще – продуктами его снабжает управляющий барона, и кормят его на совесть. Вчера вот приносил голубей, фаршированных гусиной печенкой с овощами. Бутчиз жизнь прожил – и подобного деликатеса не пробовал. И пусть это всего лишь объедки с барского стола, но питаться подобными блюдами несравнимо приятнее, чем опротивевшей гречкой и мучной похлебкой. Пенсия Нкору не положена, но никого из слуг барона по старости на улицу не выгоняют – все доживают свой век при замке, в тепле и сытости. А еще Нкор может зашибить пару монет, просто не открывая свой шлагбаум и делая вид, что дремлет, не обращая внимания на шум возничих. Зачастую это заканчивается тем, что ему кидают пару медяков, и он, как по волшебству, мгновенно просыпается от этого звона. Жаловаться на него бесполезно – барону нет никакого дела до мелких приработков его слуг. А попробуй такое устроить Бутчиз – под общинный суд может попасть. Позору потом не оберешься.

Нкор, заявившись в караулку, первым делом достал из сумки пару кусков мясного пирога – в один впился сам, другой протянул Бутчизу:

– На-ка отведай. С тертым чесноком и виноградным соусом. Ты небось и не пробовал такого ни разу.

Бутчиз, осмотрев свой кусок со всех сторон, суетливо стряхнул приставший мусор, осторожно задвигал гнилыми зубами, не обращая внимания на то, что над этим куском уже успели с краю поработать чьи-то челюсти.

– Хорошая у тебя жизнь, Нкор. Жрешь как барон, и не надо над этой проклятой землей трястись.

– Барон своих слуг не забывает, – важно заметил стражник.

– А чего же он тебе караулку до сих пор тогда не поставил? – с насмешкой уточнил Бутчиз.

– А зачем? Он через неделю на балу будет, у наместника. Они друзья старые. Тот префекта поставит на место, и потом ты один тут будешь ночами зад морозить. Мост общинный – вот сами за ним и следите, у нас и без него дел невпроворот.

– Это какие такие у вас важные дела?! – вскипел Бутчиз. – Лягушек в пруду гонять?! Да мы до Столицы дойдем, до Совета! Виданое ли дело, чтобы разные баронишки так нагло общину ущемляли! Не по закону это!

– Вы еще императору пожалуйтесь, – хмыкнул Нкор. – Да кому вы нужны в Столице, с этим старым деревянным мостом?

Бутчиз не успел ответить коллеге – с улицы донесся знакомый шум.

– Никак телега подъезжает? – удивился Нкор. – И кого это в такую темень понесло в дорогу?

– Может, опять солдаты? – предположил Бутчиз. – Пару дней назад тоже в потемках отряд прошел.

– Непохоже – с общинного берега идут, северного, а солдаты все время с нашего приходят, южного. День за днем идут в последнее время, будто их там, на севере, телятиной кормить пообещали. Пойду-ка я выгляну.

Бутчиз решению баронского стражника был только рад – не хотелось подниматься самому. Впрочем, Нкор выйти из караулки не успел – открыв скрипучую дверь, он резко запнулся на пороге, попятился назад, уперся спиной в стену, неловко присел, захрипел, завалился набок. Разглядев в груди Нкора короткую арбалетную стрелу, Бутчиз понял – дело плохо. Это не бродяги и не подвыпившие крестьяне – этих ребят не разогнать с помощью ругательств и размахивания тупой алебардой.

И на кой он вообще пошел служить в стражу?!

Бутчиз не стал хвататься за алебарду. Плюхнувшись на пол, он забился под лавку, надеясь, что здесь его не заметят. Если убийца (убийцы) не знает, что стражников сейчас двое, то все может обойтись.

Тройка мрачных мужчин четко выполнила свою работу. Один, заглянув в караулку, подсветил фонарем на тело Нкора и, убедившись, что тот мертв, вышел, захлопнув дверь ударом ноги. Арбалетчик его страховал, стоя у телеги, а третий злодей, не теряя времени, уже полез под мост минировать опоры.

С телеги выкатили бочку, затащив ее на середину моста, выбили крышку. Вонючая густая жидкость растеклась по настилу, пропитывая сухие плахи и бревна. Сапер, работавший внизу, тихо выругался, когда просочившиеся капли начали барабанить по голове. Выбравшись, он кивнул товарищам – все, можно ехать дальше, сегодня надо успеть уничтожить еще два моста.

Убийца Нкора на ходу открыл фонарь, поднес к огню кусок пенькового фитиля, дождался, когда волокна, пропитанные селитрой, жадно затлеют, бросил за спину, в лужу зловонной жидкости.

Бутчиз рискнул покинуть свое убежище, когда шум удаляющейся телеги затих. К тому времени настил моста полыхал вовсю, а от деревни к реке двигалась вереница огней – народ, прихватив факелы и фонари, спешил к пожару. Стражник, не мешкая, схватил деревянное ведро, кинулся к реке. Сомнительно, что даже тысяча таких ведер поможет справиться с пожаром, но не сидеть же сложа руки? На бегу он утешал себя тем, что настил скоро прогорит, рухнет в реку, а массивные опоры из мореного дуба огонь повредить не сможет. На них быстро уложат новый мост – работы на несколько дней. И Бутчиза вряд ли будут сильно ругать – что он мог поделать против банды таких головорезов со своей жалкой алебардой?

Приступить к тушению Бутчиз не успел. Фитиль, вспыхнув от пламени пожара, донес огонек до медной трубочки, закрепленной на детонирующем шнуре, и через миг сработали все заряды. Опоры, простоявшие около века, переломились, будто сухие лучинки, – бойцы Корпуса Тьмы разрушать умели. А как иначе, если их этому учили годами?

Подбежавшие крестьяне увидели жалкие огрызки сокрушенных опор, разбросанные по округе горящие клочья настила, непригодные теперь к использованию, и обезображенный труп Бутчиза. Стражу размозжило голову бревном.

Двадцать шесть телег сейчас колесило по имперским землям, примыкавшим к Тарибели, или, как называли эту провинцию хабрийцы, Южной Нурии. Все они занимались одним и тем же – уничтожением мостов. Смехотворная стража помешать им не могла. Маршруты были продуманы заранее – ни одна из групп не пересекалась с другой, у каждой были свои цели. Если ничто не помешает, к утру они уничтожат более полусотни мостов. А если имперцы не хватятся, то и на следующую ночь продолжат заниматься тем же.

* * *

Группа подгулявших в придорожном трактире офицеров, догоняя свой полк, попала в засаду – нетрезвых вояк перестреляли из кустов, положив в один арбалетный залп. Немыслимая сноровка нападавших не оставила воякам ни единого шанса.

Полк, спешно перекидываемый в Тарибель, остановился на ночевку в чистом поле. Стреноженных коней оставили под присмотром часовых, утром они их погонят к пруду, на водопой. И конечно, никто не догадается, что в темноте к берегу пруда подкралась некая темная личность и что-то туда вылила из пузатой бутылки.

Гонец не щадил лошадей, меняя их на каждой станции. Приказ, который он вез, не терпел задержки. Спешка его и подвела – на полном скаку бедняга налетел шеей на тонкую веревку, растянутую над дорогой. Запечатанный конверт попал в руки тех, к кому попадать был не должен.

Другой гонец привез в лагерь саперов странный приказ. Им предписывалось немедленно двигаться на восток, прямо в горы, по единственной узенькой дороге – и где-то там, на другой стороне пологого хребта, заняться ремонтом моста. Гонец выглядел как настоящий, печати на конверте и подписи тоже были не хуже настоящих. Ворчащие саперы вынуждены были прервать ночевку и начать движение к проклятому мосту. Добраться до него они не успели – в одном узеньком месте их накрыло камнепадом, вызванным серией взрывов. Немногих выживших добили из арбалетов или просто перекололи. Вояки, не ожидавшие такого приключения на собственной территории, были полностью деморализованы и серьезного сопротивления не оказали.

Боевые маги – замкнутая каста, даже в суете военных сборов ухитряются оставаться в сторонке. Вот и сейчас они не соблазнились городскими квартирами и остановились в загородном особняке, выделенном наместником. Их уединению не мешали грязная солдатня и вечно нетрезвые офицеры-аристократы.

Увы, недолго они наслаждались отдыхом после долгой дороги. Заряды, заложенные в дымоходах, превратили дом в груду мусора, а бочки с зажигательной смесью, установленные в подвале, сделали из этой груды огромный костер.

Трактир был не из дешевых. Прежний хозяин вел дела очень плохо, да и с виноградной водкой крепко дружил, что не способствовало процветанию заведения. В прошлом году, напившись вдрызг, ухитрился разбить себе череп о край крыльца. Вдова с радостью продала малоценную недвижимость заезжему молодцу с юга, решившему открыть свое дело в Тарибели.

Новый владелец за полгода превратил трактир в бриллиант столицы провинции. Чисто, уютно, клопов нет, стряпня выше всяких похвал, прислуга вышколена и сплошь состоит из милых девушек и молодых красивых парней. Высшие офицеры прибывающих армий быстро оценили плюсы этого заведения и расхватали все комнаты на втором этаже. Они прямо там повадились устраивать военные советы, не подозревая о хитроумной системе прослушивания, устроенной хозяином. Внизу, в общем зале, они нередко позволяли обсуждать дела, не предназначенные для посторонних ушей. При этом они не обращали внимания на слуг, а зря – память у этих девочек и парней была отменная, а уши торчали тоже не для красоты.

А еще из подвала трактира под городскую стену был прорыт подземный ход, выводящий на обрыв рва. При желании через него можно было незаметно покинуть город, минуя заставы, или, наоборот, пробраться внутрь. И труп при необходимости можно вынести без лишних свидетелей – сегодня это было полезно.

На балкон борделя вышел бригадный генерал. Первоначально он хотел просто наполнить легкие настоящим воздухом, а не той смесью винных паров, испаряющегося пота, наркотического дыма и коктейля из ароматов духов, что клубилась внутри. Однако, оценив красоту звездного неба и пение сверчков, решил, что будет просто замечательно, если он справит малую нужду посреди всего этого великолепия. В тот момент, когда военачальник возился с завязками, за спиной его показалась мрачная фигура с удавкой в руках. Удавка уже не нуждалась в намыливании – ее владелец сегодня щедро натер оружие о жирные шеи трех офицеров. Генерал стал четвертым.

Город наводнили войска – не протолкнуться от солдат. Подвыпившего офицера оставили товарищи, но мир не без добрых людей – парочка проезжих купцов любезно помогла ему добраться до постоялого двора. Вот только немного не довели – утопили в уборной, встреченной по дороге. После чего в темном переулке прирезали двоих солдат, оставив в теле одного нурийский нож, чтобы стражникам было о чем подумать.

Хабрия уже воевала с Империей, но Империя об этом еще не догадывалась. В этом мире к такой войне не привыкли. Война – это бой барабанов и полки, марширующие под развевающимися знаменами. В этом мире никто не знал, что противнику еще до битвы можно нанести колоссальный урон, попросту мешая в эту битву вступать. Разрушенные мосты не позволят снабжать армию, а потери среди саперов замедлят ремонт. Перехватываемые гонцы затруднят передачу приказов, убивая офицеров, разрушаешь систему командования. Лошади, уничтожаемые самыми изощренными способами, обездвиживают войска. Диверсии порождают панику и атмосферу всеобщего недоверия.

Несколько сотен воинов Корпуса Тьмы за одну ночь нанесли армии Империи колоссальный ущерб. Как будто грандиозная битва произошла. Вот только в нормальной битве потери более-менее сопоставимы, а сейчас этого и близко не было – хабрийцы и десятка своих диверсантов не потеряли, а имперцев полегло более тысячи. В придачу – разрушенные мосты, отравленные колодцы и водопои, перехваченные донесения и приказы, умершие лошади, сгоревшие склады и взорванные укрепления.

Имперцы не ожидали, что в мирное время у них может загореться под ногами своя же земля, и вели себя на диво беспечно. За что платили кровью.

Приказ наместника об усилении мер по охране границы ничем не помог – темные воины занимались своими делами даже в таких тыловых местах, где не все знали, с какой стороны находится ближайшая граница.

А еще воины Корпуса Тьмы искусно распространяли панические слухи или откровенно провокационные россказни. Они били по самому уязвимому – информационному полю будущей битвы. Армия сражается не в вакууме, а среди населения. Если крестьяне будут хотя бы частично уверены, что вояки заявились сюда воровать общинное добро и насиловать их женщин, то могут возникнуть проблемы. До такой тактики в этом мире тоже никто не додумался.

Новые друзья Фоки оказались весьма полезны – подсказали немало интересного.

Ничего этого в Империи не знали – столь подлая тактика оказалась полным сюрпризом. Первая ночь выдалась для Корпуса Тьмы воистину благодатной – они успели очень многое. И самое смешное – никто сперва даже ничего не заподозрил. Жирные, обленившиеся, тупые имперцы… Давненько им не приходилось сталкиваться с НАСТОЯЩИМ врагом.

* * *

Отряд егерей пограничной стражи, перед рассветом выехавший из ворот Тиона, возглавлял Сеул. Хотя, если откровенно, он не собирался злоупотреблять своими полномочиями – командовать должен полусотник Тиамат. А Сеул – так… просто будет его направлять… иногда. Сведения, полученные от захваченных бандитов, требовали немедленных действий. Даже наместник, оценив информацию, не стал возражать против этой операции. Если логово похитителей удастся накрыть и захватить хотя бы мелких главарей…

Это будет половина победы над их организацией.

Ни столичные гости, ни местные стражи, ни даже люди семьи Ртчи, выступившие на тропу мести совместно с людьми префекта, не подозревали, что война уже началась и они теперь находятся в зоне военных действий. И разумеется, не догадывались о том, что Тарибель стараниями многочисленных сторон готовится превратиться в филиал ада.

Сорок четыре егеря с Тиаматом, два столичных стражника, Сеул, Дербитто и Пулио, Одон с тройкой мрачных мужчин, которых он представил как своих дальних родственников, знакомых с горцами. В отряде всего набралось пятьдесят четыре человека, и двигался он в те края, где вскоре гибель тысяч солдат и мирных жителей станет не более чем мелким эпизодом в мясорубке начавшейся войны.

Глава 5

Новый знакомый Тима оказался тяжел. Очень тяжел. Нечего было даже думать о том, чтобы дотащить его до лагеря. Тим – не слабак, но у него уйдет на это очень много времени, и неизвестно, как бедолага перенесет это путешествие. На голом берегу даже приличную волокушу не из чего сделать. Пришлось наскоро соорудить гнездо из сухих водорослей, закопав в них гиганта с головой, после чего быстро сбегать на другой берег залива, за вещами. Тим перетащил все – от бочонка до парусины. Ему пришлось построить новое жилище. К счастью, здесь, под склоном, нашлось удобное местечко, прикрытое скальным козырьком. Осталось только отгородиться от ветра стенами из камней и парусиной.

Кроме большого веса у древнего человека были и другие недостатки. В частности, от него дико воняло. Тим не был неженкой – среди навоза вырос, но с этим смрадом смириться не мог. Воина время от времени рвало какой-то желтой слизью, а еще он регулярно ходил под себя, что также не улучшало атмосферы жилища. Будь Тим менее терпелив, бросил бы этого благоухающего великана на произвол судьбы.

Не бросил. Не мог бросить. Да и любопытство разбирало – ведь если этот странный человек выздоровеет, наверняка расскажет массу интересного. Если он, разумеется, действительно современник Древних.

А в этом Тим сильно сомневался. Ревизия имущества воина добавила пищу сомнениям. В кошельке нашлось несколько хорошо знакомых Тиму медных монет, вполне современных на вид. Шлем при ближайшем рассмотрении оказался весьма примитивным – кузнецы кочевников изготавливали несравнимо более качественные изделия. Пластины, обшивавшие куртку, были из мягкого железа, секира тоже и близко не лежала возле хорошей стали.

В общем, создавалось нехорошее впечатление, что древний воин украл это оружие и амуницию у какого-то бродяги с побережья Эгоны. Те примерно такую же рухлядь таскали. А еще он оказался нищим – в кошельке ни одной серебряной монеты не нашлось, а в вещах не было ни украшений, ни амулетов.

Ну точно бродяга. Древний бродяга? Сомнительно – откуда у древних бродяг имперские монеты?

Кем бы ни был освобожденный из странного заточения воин – без Тима ему не выжить. Он мог лежать неподвижно часами, а потом забиться в судорогах. Мог открыть глаза, но в них при этом не было ни капли разума. Накормить его не получалось – даже воду Тим заливал ему в горло с великим трудом.

Лекарств не было, да и чем такое лечить, неизвестно. Единственное, что Тим сумел придумать, – сварил для воина бульон. Это было непросто – мало того что нет мяса, так еще и кастрюли нет, чтобы его приготовить. Шлем не подходил – его конструкция была далеко не герметичной. В итоге пришлось использовать бочонок. Воду Тим нагрел раскаленными в костре камнями, кидая их до тех пор, пока она не закипела. В кипяток высыпал крабов, креветок и мясо моллюсков. Камбалы, к сожалению, не было – с рыбалкой Тиму на новом месте не везло.

Полученный после долгих мытарств бульончик воину впрок не пошел. Тим заливал его в рот грубой ложкой, вырезанной из куска древесины, но из гиганта все выливалось наружу – рвотные спазмы накатывались мгновенно. Пришлось отказаться от идеи его покормить. Хорошо, хоть воду его организм принимал, если поить по чуть-чуть.

* * *

Два дня Тим ухаживал за гигантом, а наутро третьего проснулся от холодящего прикосновения металла к шее. Осторожно открыв глаза, увидел над собой уже поднадоевшую бородатую рожу, из-под низко нависших кучерявых волос нехорошо сверкала пара глаз. Причем глаза вполне разумные – воин явно очнулся и действовал сознательно. Обидно, что первым делом ему пришло в голову прижать лезвие секиры к горлу своего спасителя.

– Доброе утро, – с максимальной вежливостью тихо произнес Тим.

– Ты уверен, что оно доброе? – хрипло уточнил воин. – Я вот, к примеру, не уверен, что для тебя оно такое уж доброе.

– Убери секиру, я не причиню тебе вреда.

– Последний раз, когда я на такие слова повелся, остался без куска уха. Ты кто такой и откуда здесь взялся?

– Я Тимур из рода Ликадов, сын Сергея, что безродный, мать моя Энеяна из рода Ликадов, выносила шестерых детей, вырастила одного. Родители мои покинули этот мир. Здесь я не по своей воле – мой корабль погиб среди льдов, и теперь я пробираюсь на север, к людям.

– Ох ты и отвечаешь! Ты что, степняк? Из Эгоны, что ли?

– Да, я оттуда. Накх.

– Тухлые боги, и какая же лошадь тебя занесла в это вонючее место?! Вот уж не думал здесь накха встретить. Меня, кстати, зовут просто – Ап. От мамы я сбежал, когда она хотела продать меня какому-то вонючему любителю детских попок, а отец мой и вовсе неизвестно кто – при мамочке-шлюхе им мог быть кто угодно. И я что-то ничего не пойму – откуда ты здесь взялся и где все остальные?

Тим, теряя терпение, повысил голос:

– Я приплыл на этот берег на плоту. Здесь, среди руин, нашел тебя. Ты стоял как статуя, весь в глыбу льда закован с головой. Но это был не лед – что-то вроде волшебного стекла. Когда я сумел его разбить, оно растаяло бесследно. А ты очнулся, и я тебя два дня пытался вылечить – кормил, поил и убирал за тобой. Я не жду благодарности, но, может быть, уберешь наконец свою секиру? Она мне шею почти заморозила.

Ап, почесав затылок, настороженно уточнил:

– А не врешь?

– Взгляни на уголок лезвия – его съела ржавчина. Это случилось потому, что твое оружие выглядывало изо льда. А все остальное как новенькое, да и ты не умер, хотя прошло много лет.

Осмотрев секиру, Ап наконец убрал ее от горла Тима и вздохнул:

– Жив-то я остался, но вот не помню всего этого, хоть убей. И чувствую себя совсем погано.

– Ты разве не помнишь, как попал в этот лед?

– Я? Ничего я не помню. Помню только этот проклятый туман, что повалил из гробницы. Мне стало разъедать глаза, и я их прикрыл. А как открыл, оказался тут. Вот как за секиру не ухватиться при таких делах?

– Туман? Какой туман? Ты стоял с секирой над головой, будто собирался кого-то ударить.

– Ну да. В этом тумане кто-то бегал. И мне показалось, что бегает он за мной. Вот я и изготовился – ничего хорошего в таком тумане бегать не будет. А туман этот еще… Слушай, Тимур, а не выйти ли нам на улицу для разговора? Ты уж меня извини, но в твоей пещере воняет, будто в забродившей выгребной яме.

– Вообще-то это воняет от тебя – с пещерой все в порядке.

* * *

Как Тим и подозревал, Ап не имел ни малейшего отношения к Древним. Он говорил на южноимперском диалекте, перемежая его с эллянскими словечками, и о Древних знал лишь то, что они испохабили мир несколько тысяч лет назад, а потом исчезли, оставив после себя развалины, Небесный шрам и язвы. На берег Атайского Рога Ап попал вместе с шайкой клингеров. Их предводитель был непрост и имел кое-какую информацию об этом месте. Он уверенно заложил несколько траншей и шурфов. Через неделю работы под одним из камней нашли засыпанную галерею, облицованную гранитными плитами. Расчищая ее, клингеры наткнулись на бронзовую дверь, за которой обнаружилось подземелье.

После этого момента Ап уже помнил не все. Пока клингеры обсуждали находку и готовили фонари, из подземелья начал выползать туман. Он стремительно расползался по округе, и вскоре из-за него уже трудно было свои ноги рассмотреть. Потом Ап смутно помнил, что бежал к берегу со скоростью перепуганного зайца. Но его что-то неумолимо догоняло, и, осознав, что уйти не получится, он развернулся, намереваясь дать бой. И все: следующее, что он увидел, был потолок жилища Тима.

И самое главное – Ап упорно не мог поверить, что провел в ледяном заточении много лет. Он уверял, что берег за это время ничуть не изменился, и доказывал Тиму, что клингеры, возможно, так и продолжают свои поиски здесь, а их корабль стоит чуть дальше, скрытый скалами. Спорить с ним не хотелось, и Тим предложил прямо:

– Ты сможешь дойти до стоянки корабля? Извини, но донести тебя мне не под силу.

– Тимур, да Ап на своих ногах не сможет идти лишь в одном случае – если их отрежут. Двигай за мной, наше корыто укрыто неподалеку, ты и запыхаться не успеешь.

Вопреки своим бодрым заверениям идти Апу было нелегко – приходилось опираться на секиру и огибать многочисленные неровности рельефа. Тим, разумеется, не запыхался – он при желании ползти смог бы с большей скоростью. Новый знакомый, пройдя сотни три шагов, замер на берегу крошечной бухточки.

Корабль в бухточке был. Деревянная посудина простояла здесь не один десяток лет. Ее заливали дожди и засыпал снег, древесину точили обитатели залива, а на палубе чайки строили свои гнезда. Днище прогнило, остов давно уже лег на дно, из воды, будто ребра огромного кита, торчали выбеленные шпангоуты с кусками трухлявой обшивки.

Тим, оценив унылую картину, тактично поинтересовался:

– Ты до сих пор уверен, что провел в ледяной глыбе не слишком много времени?

Ап выразил свои эмоции парочкой столь колоритных фраз, что, будь жив боцман «Клио», затрясся бы от зависти. Затем начал высказываться уже более содержательно:

– Этот корабль стоит здесь со времен сотворения мира – не иначе. Так сколько же времени я просидел в этом твоем волшебном льду?

– Не знаю. Ты помнишь, какой тогда год был по имперскому исчислению?

– Откуда мне знать – я хорошо считать умею только до двенадцати, дальше мне уже нелегко запоминать.

– А кто был Императором, когда ты сюда попал?

– Тот же, кто и всегда, – Император.

– А как его звали до короны? Когда он был еще простым принцем?

– Да что ты такой любопытный! Ты еще спроси, как звали моего папашу!

– Ап, не горячись – просто хочу узнать, сколько времени ты здесь простоял.

– Да я тебе и так скажу – очень много времени. Очень! Смотри сам – наш корабль успел сгнить. Он, конечно, был и тогда не особо новеньким, но достаточно крепким. А сейчас? Труха одна осталась. Пойдем со мной. За той скалой у нас лагерь был.

– Ты думаешь, там что-то могло уцелеть?

– Раз судно здесь, значит, никто отсюда ног не унес. Раз все погибли, могло добро остаться какое-нибудь. Нам не помешает пошарить там.

Доводы Апа были разумны, и Тим поплелся за ним. От лагеря, разумеется, ничего не осталось. Но под скалой клингер с триумфом указал на кучу хлама:

– Вот! Сюда мы скидывали все, что находили. У нас был паренек с задатками мага, он эту рухлядь изучал. Иногда бесполезный на вид черепок может оказаться до жути дорогим амулетом. Вот он это и должен был определять.

Тим, присев, бегло осмотрел содержимое кучи. В основном здесь были куски керамики и стекла, выделялся размерами отшлифованный каменный шар размером с детскую голову, под ним зеленела пятнами коррозии бронзовая пластина. Мелкие, почти насквозь прогнившие изделия из металла идентифицировать было невозможно. Понять, для чего служила фарфоровая вещь, похожая на плывущую утку с оторванной головой, тоже не получалось.

– Это мусор, – констатировал Тим. – Теперь я понимаю, почему ничего не нашел на месте ваших раскопок, – вы все сносили сюда. Мне даже осколка кувшина не попалось.

– Плохо смотрел. Это старье, валяясь на поверхности, обрастает разной пакостью и просто грязью, отличить от камня не так-то просто. А еще лучше сразу браться за лопаты – самое ценное всегда под землей.

Тим из кучи хлама вытащил низкую стеклянную вазу с выбоиной по краю.

– Вот эта вещь пригодится. Можно использовать как миску. И вон, дно от кувшина тоже уцелело. Если отмыть, тоже миска выйдет. Больше я ничего ценного не вижу. Разве что кусок этой бронзы.

– Металл не тронь! От металла Древних все беды. На вид простая железяка, а кинешь в карман, так она тебе зад до черноты пропечет. Слыхал я о таком не один раз. Ведь без мага никак не понять, есть ли какой подвох. Мы, когда металл находим, даже руками его не касаемся – длинными щипцами хватаем, так и тащим. За стекло можно браться и за простую керамику тоже. А вот просвечивающиеся черепки бывают тоже с неприятностями. Пошли-ка, Тим, назад, подальше от этой кучи. И кстати, а что ты тут вообще жрешь? Это я к тому говорю, что не откажусь, если угостишь.

* * *

Аппетит у Апа оказался под стать его телосложению. Даже немощь, вызванная годами странного заточения, на нем не сказалась. Гигант, добравшись до жилища, присел на песок у костра – его явно обессилила эта недолгая прогулка. Тим предложил ему свои запасы моллюсков, достав их из ямки, засыпанной мокрыми водорослями. Ап не стал возиться с огнем – сожрал их сырыми, раскалывая раковины камнями. Уничтожив все съестное, он воспрянул духом и, набравшись сил, начал бродить за Тимом по обнажившемуся берегу. Помогать в ловле креветок и крабов он не лез, но исправно таскал за ним бочонок, складывая в него добычу.

Или моральная поддержка сказалась, или день был удачным, но до прилива Тим успел наловить множество морских обитателей. Креветок десятка четыре, дюжину крабов, полтора десятка устриц и мелкую, в пару ладошек, камбалу, обнаруженную в одной из луж. Кроме того, многоопытный Ап указал Тиму на часто встречающиеся длинные листья какой-то сочной водоросли, заявив, что она съедобна. Тим, распробовав водное растение, признал его правоту. Не сказать чтобы слишком вкусно, но есть можно без отвращения. Хоть какое-то разнообразие в меню.

Совместный труд сближает, и к костру «робинзоны» вернулись уже практически друзьями. Выслушав жалобы Апа на жуткую вонь, исходившую от одежды и тела, Тим предложил ему устроить баню. Дров хватало, и, накаляя в костре камни, можно прилично нагреть воду в яме, выкопанной в песке. В качестве стенок «ванной» можно использовать кусок парусины. Она, конечно, не герметична, но если не переусердствовать с уровнем воды, то уходить в стенки влага не будет.

Апу идея Тима понравилась, и они тут же принялись ее реализовывать. Гигант долго оттирал свое тело пучками водорослей и песком, затем в той же воде прополоскал одежду, после чего расселся голышом у костра, молча наблюдая за тем, как Тим возится с ужином.

Ужин съели также молча. Причем Тим с сожалением убедился, что аппетит у Апа ничуть не уменьшился. Он не успокоился, покуда не осталось ни крошки съестного. Здоровяк уплетал креветок прямо с панцирями, да и от крабов оставлял немногое. Даже безвкусные водоросли не пощадил – умял без остатка. И куда в него столько вмещается? И как при таком прожорливом спутнике надеяться на создание хотя бы минимальных запасов?

Ап, будто прочитав мысли Тима, покопался в объедках, выбрал спинку краба и, тщательно обсасывая ее, поинтересовался:

– И какие у тебя планы? Что ты собирался здесь делать?

– Я хотел несколько дней провести на берегу залива – здесь легко добывать еду. Потом, собрав запас устриц, пошел бы на север, по берегу моря. Время от времени останавливался бы в местах, похожих на это, пополнял бы свои запасы и отъедался. Так бы потихоньку и дошел до обитаемых краев.

– Это ты дельно придумал. Тут и впрямь лишь одна дорога – по берегу. Хотя, если напрямик, через холмы, говорят, короче выходит гораздо. Но как сказать: идти по язве – это тебе не по сосновому бору топать. По берегу оно, конечно, несравнимо надежнее. Только берег этот ровный почти везде, бухт вроде этой немного. А я так понимаю, что добывать еду на нем потруднее будет.

– Да, трудно. Там в прилив тоже лужи остаются, но добычи в них почти не попадается. Наверное, живности мешают волны на мелководье.

– Так я, выходит, стрескал все твои запасы? – огорченно встрепенулся Ап. – Ну ты извини – я не подумал.

– Да все нормально – тебе надо хорошо питаться, набираться сил.

– Да нет, Тимур, тут не в силах дело. Я такой с детства – готов быка сырым слопать, лишь бы пастух отвернулся. Сколько ни дай, мне все мало. Прямо не брюхо, а бездна. Даже не знаю, что со мной такое. Уж сколько меня маменька за это лупила, а так и не выбила. Сегодня я слабоват, твоя правда, но завтра с тобой вместе по этим лужам попрыгаю. Я холода не боюсь, да и шустрый, хоть с виду про меня такого не подумаешь. Наловим мы с тобой побольше всего и ракушки оставим на будущее. Думаю, пару дней тут можно посидеть, а потом дальше двигать. Нечего нам в этой дыре рассиживаться.

– Ап, если идти по берегу, мы в конце концов доберемся до границы Ании. Ты там бывал?

– Бывал, конечно. Редкостная дыра эта Ания, а почти все, кто там живет, – подлые воры. У меня анийцы увели плащ, причем так ловко, что я ничего и не заметил. После этого даже ходил, под ноги поглядывая, чтобы ботинки на ходу не сперли. Плохое это место, но ты прав – отсюда больше некуда идти.

– Ания тогда была с Империей или сама по себе?

– Парень, да если ты граничишь с Империей, значит, ты с ней. Или вы там, в своей Эгоне, кроме как про коз, ничего не знаете?

– Значит, Ания уже тогда была в Альянсе?

– Что? Какой такой Альянс? В очень мрачной заднице была твоя Ания. Или это слово теперь иначе называется? Надо запомнить… Альянс, говоришь…

– Так ты не знаешь, что такое Альянс?

– Первый раз слышу.

– Это военный союз, создан имперцами. В нем несколько стран вроде Ании, и у них общая политика. Если нападают на одну страну Альянса, все остальные мгновенно объявляют войну. Это ведь знают все. Раз ты не знал, значит, ты попал сюда еще до его образования. А это было сорок четыре года назад, если не ошибаюсь.

– Да хоть сто сорок четыре – какая мне разница? Родных у меня нет, если не считать много раз проклятую мамочку, а друзья мои здесь сгинули. Сам по себе я теперь. А если человек сам по себе, какая ему разница, сколько он проторчал тут? И насчет этого твоего Альянса… При мне уже бывало такое, что если кто-то на кого-то полез, то делал это с оглядкой. А то ведь окажется, что добыча твоя перед этим преданно у имперцев вылизывала все, что можно и нельзя, и те мигом в дело вступают. Вот эта Ания как раз из таких. Мелкая страна, и люди в ней мелкие, особенно в столице. Надо будет там не задерживаться – не люблю я их, да и вредно там долго торчать… Мы дальше подадимся – к Шадии или Хабрии, а может, в Нурию. Да не, ну ее, Нурию… там ботинки с ногами вместе спереть могут.

– Мне в Империю надо.

– Да зачем тебе туда надо? Степняков имперцы не сильно уважают, будешь ты там на правах деревенского дурачка – прибьют, и ничего им за это не сделают.

Тим, чуть подумав, вкратце рассказал Апу свою историю, начиная с того момента, когда в степи нашли следы пешего чужака. Он поведал о битве с черным человеком, о железной машине, с небес напавшей на становище, и о том, как Тим взорвал ее гранатой из аварийного комплекта космического корабля. Очень детально описал страшное состояние Егора Лемешко и свои мысли насчет возможности его излечения. Затем без лишних подробностей поведал о пророчестве, которое хитрый дед Ришак подогнал под то, что случилось с его внуком. Не умолчал и о постыдном эпизоде в Тувисе, когда шайка шлюх и бродяг едва не утопила Тима в сточной канаве, после чего он, оставшись голым, разгромил бордель, совершив при этом ряд убийств и членовредительств. Вкратце поведал о плавании на «Клио» и трагической судьбе корабля. И завершил свою историю коротким выводом:

– Теперь, Ап, ты должен понимать – мне действительно надо в Империю.

Ап слушал его очень внимательно и, даже если чего-то не понимал, никогда не перебивал. Выслушав последние слова, гигант, призадумавшись, кивнул:

– Да, я тебя понял. Тим, ты молод, и ты позволяешь судьбе вести себя за собой, а это путь для слабых. Я тебя мало знаю, но у меня глаз наметан – тебя ждет что-то большее, чем… Не могу сказать, слова путаются… Ладно, ты вот о чем подумай – вся эта шайка твоего деда сейчас тебя использует для своих замыслов. Ты это понимаешь?

– Конечно, понимаю.

– Вот! И ты послушно делаешь то, чего они хотят. Тебе это надо? Нет – это надо им. А надо делать то, что выгодно тебе. И самое трудное, что подвластно только самым сильным, – добиться того, чтобы те, кто хочет тобой управлять, захотели при этом делать то, что тебе надо. Получится, что всем будет хорошо – они считают, что ты в их руках, а при этом делают то, что тебе требуется. Вот это тебе под силу – есть в тебе какая-то хитрость сильного. Не выросло еще толком, но есть. Я это чую.

– Если ты такой умный, почему оказался здесь?

– Я не умный, я просто хитрый. Хотя, будь я грамотным, может, и по-другому моя жизнь обернулась бы… Судьба сталкивала меня с самыми разными людьми, и у каждого я чему-то учился. Учиться мне по душе. Если бы родился в нормальной семье, а не… Эх… Ладно, Тим, что-то я носом клевать начинаю – разморило меня как-то. Спасибо за сытный ужин, поползу я в пещерку, в эти водоросли. Только одежду прихвачу – просохла уже на ветерке. Ты идешь со мной?

– Нет, Ап, посижу еще у костра, мне это нравится.

– Ну сиди-сиди, только не усни так, сидя. Говорят, почти у всех степняков морды обгорелые из-за этой вашей привычки клевать носом у огня.

Тимур, не удержавшись, уже в спину Апу добавил:

– Может, ты и прав – я будто степная колючка, которую катает ветер, без своей воли и без своих желаний. Куда дует ветер, туда меня и несет. Но сейчас я хотел попасть в Империю не из-за этого «ветра». Я очень хочу, чтобы к Егору вернулся разум. Он – последний, кто связывает меня с небесами. И он мой друг. У нас никто не смог ему помочь, я мечтаю, что способ есть и имперцы его знают.

* * *

Денек выдался великолепный. Ветра почти нет, водную гладь залива нарушает лишь легкая рябь. Солнце поднялось в чистое небо и начало припекать с самого утра. К полудню стало даже жарковато, и Тим начал удивляться скудности растительности – при таком климате тут обязательно должны быть деревья. Даже не верилось, что неподалеку сверкает ледяными вершинами замороженный материк, да и льдины на берегу выглядели неуместно.

Судьба, сжалившись над «робинзонами», расщедрилась на богатые дары. Тим совместно с Апом наловил немало креветок, крабов и моллюсков, насобирал много съедобных водорослей. Уже после прилива, рыбача с низкой скалы, удалось вытащить парочку увесистых рыбин. Ап, забраковав «рецепт» Тимура, камбалой занялся собственноручно. Он не стал прожаривать ее на углях, а испек в золе, предварительно завернув в водоросли и обмазав эти клубки глиной. Блюдо получилось великолепным: от одного запаха слюна во рту плескаться начинала.

Несмотря на богатый улов, после ужина уцелели только моллюски – их решили не трогать, оставляя про запас. Ап, с его аппетитом, опять доел всех креветок, крабов и водоросли. Затем он до потемок сооружал деревянную острогу, обещая Тиму, что завтра с ее помощью наловит немало рыбы.

Ап не соврал. Проснувшись перед рассветом, гигант принялся бродить по кромке берега, обшаривая взглядом каждый камешек. Ветра не было, волн тоже, даже ряби не наблюдалось. На дне залива можно было различить каждую соринку – вода здесь будто чистейший хрусталь.

Наблюдательный Тим давно заметил, что вдоль той линии, где воды соприкасаются с берегом, постоянно снуют мириады крошечных созданий, а песок здесь кишит мелкими ракообразными, при опасности норовящими или закопаться, или свернуться в клубок. Оказывается, этот факт был прекрасно известен рыбам – в темное время суток и на рассвете они заявлялись сюда на кормежку. Ловкий Ап сумел наколоть на свою острогу три увесистые камбалы и жирную серебристую рыбину с мелкими красноватыми глазами.

Но на этом гигант не успокоился. Когда прилив залил берег и пришлось прекратить сбор добычи, он, раздевшись, устроил заплыв к плоскому камню, выступающему над водой в паре сотен шагов от берега. Там Ап занялся нырянием. Тим, беспокоясь за здоровье товарища, криками призывал его прекратить это опасное занятие: купание в ледяной воде до хорошего не доведет. Но здоровяк не обращал на его вопли ни малейшего внимания – продолжал заниматься тем же. Замерзнув, подолгу отдыхал на камне, затем опять устремлялся ко дну.

Лишь когда солнце скрылось за обрывистым берегом, Ап вернулся назад, притащив завернутый в кусок парусины улов – почти шесть десятков отборных «устриц», причем самых крупных Тим не мог обхватить ладонью. Таких экземпляров он еще не встречал – очевидно, они предпочитали жить на приличной глубине.

За такие свершения Апу можно простить чрезмерный аппетит – клингер оказался полезным спутником. За ужином, уплетая улов, он даже заявлял, что если моллюски живут в полосе морского прибоя, то он и там их достанет, так что будет что ловить по пути. И вообще мужчина – не боров, спокойно пару дней может посидеть на голодном пайке.

Все это Ап высказывал с целью склонить Тима ускорить уход из этого места. Тот и сам был не против: сидеть здесь и дальше – только время терять. Гигант, похоже, полностью оправился от своей немощи, сам Тим тоже чувствует себя превосходно. Небольшой запас моллюсков у них имеется – если не усердствовать, то на пару дней можно растянуть. А за два дня по берегу уйдешь очень далеко – наверняка по пути найдется местечко вроде этого, где легче будет восстановить силы и пополнить запасы.

Поужинав, товарищи решили, что завтра, встав пораньше, наловят рыбы, креветок и крабов, после чего обогнут залив и направятся на север.

Глава 6

Многие искренне считают, что жизнь принца – это сплошное удовольствие. Принц Монк таких людей даже идиотами не считал – это явно низшие существа, по умственным способностям находящиеся приблизительно на уровне хлебной плесени. Даже его братец Олдозиз, чья жизнь подобна существованию ухоженного комнатного цветка, не всегда мог позволить себе то, чего ему очень хотелось. А ведь лучшее в мире удовольствие – это полное удовлетворение своих желаний.

Вот и сейчас, сидя на заседании Императорского Совета, Монк не мог удовлетворить и малой доли своих желаний. В данный момент, к примеру, ему очень хотелось построить всех собравшихся в две шеренги и кинуть жребий, по которому одна из шеренг отправится прямиком на виселицы. Причем обойдутся шершавыми веревками, без мыла, да и удавливать их будут медленно, не разрывая позвонков. А вторую половину он лично передушит – голыми руками. Графа Тори Экского, первого председателя Совета, при этом поставит отдельно – он ведь достоин большего. Даже трудно придумать для него что-то подходящее… Может, на кол посадить? Хоть он и потомственный мужеложец, но даже ему это не покажется приятным. Хотя кто знает… Засунуть его в железный ящик и подвесить над огнем? Неплохая мысль – главное, чтобы лицо при этом не закрыть: уж очень хочется понаблюдать за его физиономией в этой непростой жизненной ситуации.

Граф Тори, не подозревая о садистских мечтах принца, продолжал свой доклад:

– Таким образом, уже в течение месяца мы сможем получить от гильдий сумму, которой нам хватит до зимы, при условии, что война не закончится раньше. Если все же закончится раньше, то выйдет неплохая экономия. Но как указал нам сейчас его светлость принц Монк, гильдийцы требуют особых гарантий возврата своих средств. Я правильно понимаю ситуацию?

Принц небрежно кивнул, при этом мысленно представив, как граф Тори корчится в железном ящике, подвешенном над огнем. На раскаленных стенках пузырятся моча и слюна, губы лопаются в непрекращающемся крике, в ноздри бьет вонь поджаренных испражнений и горелых волос. Первый председатель, не подозревая о жутковатых мечтах Монка, продолжил:

– Если мы гарантируем возврат до зимы от лица Совета и принца, то нам следует согласиться с их основным требованием. Они предлагают в случае, если деньги не будут возвращены до зимы, на один год упразднить подоходный налог, отменив его выплаты и учет. При этом сам долг будет считаться погашенным. По нашим подсчетам, сумма, которую они на этом выгадают, несколько превышает выплаты по долгу. Но не следует забывать, что на целый год мы сможем сократить количество чиновников, занимающихся учетом доходов гильдий, что приведет к экономии немалых средств. Таким образом, их условия вполне справедливы и выгодны для нас. Война, затеянная столь неожиданно, потребует огромных затрат, причем деньги нужно найти немедленно. Королевский Совет предлагает вам, ваша светлость, воспользоваться именно этим предложением. Война – это прежде всего деньги, а уж потом все остальное. Хабрия – это не та страна, на которой легко сэкономить.

В этот момент перед затуманенным взглядом принца возникло видение, как от жара у графа Тори лопаются глаза, а во рту начинает тлеть язык. Встрепенувшись, Монк неожиданно поинтересовался:

– Мой любезный граф, не могли бы вы мне пояснить еще одну вещь?

– Ваша светлость, я весь в вашем распоряжении. Все, что в моих силах, – только скажите.

– Вот скажите мне – кто в Империи самый главный? Не отвечайте – я сам отвечу. Империей правит император. Так? Так! Без помощников ему не обойтись, и самые ближние объединяются в Совет. Так? Так! Так почему мы живем в Империи, правит нами император, а круг его ближайших помощников называется «Королевский Совет»?! Почему?! Я вам на это отвечу – это потому, что у нас, в Империи, слишком много врожденных уродств. При этом наиболее распространено отсутствие головного мозга и перестановка плечевых суставов в область ягодиц. Самое обидное, что люди, страдающие этими врожденными недугами, зачастую ухитряются добиваться высокого положения. Это вообще-то неудивительно – ущербные всегда стараются держаться друг за друга, поднимать своих убогих повыше, а тех, кто на них непохож, спихивают вниз. Вот и получилось, что сейчас таких калек в этом зале большинство. И не только в этом – они захватили уже весь дворец и прилегающую территорию. Ими оккупирован совет провинций, министерские дома и Немерват. И что меня печалит больше всего – об этом знает вся Империя. Те же гильдийцы прекрасно все понимают и без зазрения совести используют недостатки наших убогих, блестяще приспосабливая их к личной выгоде. У купцов глаз наметан – они с одного взгляда определяют безмозглых и тех, у кого руки растут из срамных мест.

На последних словах принц окинул взглядом присутствующих, причем этот взгляд был настолько красноречив, что все почувствовали себя теми самыми убогими калеками.

– И вот в нашем случае что делают почтенные гильдийцы? А ничего особенного – они приходят к безмозглым уродцам и суют им свои так называемые «предложения». Что они предлагают? А ничего особенного – они предлагают профинансировать нашу войну с Хабрией. Казна ведь сейчас не слишком полна, и все это прекрасно знают, значит, императорский заем неизбежен. Разумеется, безмозглый идиот испытывает позитивные эмоции – теперь Империя спасена и у нее появятся необходимые средства. Он радостно передает деньги своим дружкам – тем самым, у которых руки растут из необычных мест. И эти обиженные жизнью калеки начинают направлять огромные средства на армию. Вот так это смотрится на первый взгляд – взгляд идиотов и этих самых… даже не знаю, как их прилично назвать… тех самых, с плечевыми суставами в области ягодиц. Тех самых убогих созданий, которые в свое время даже не удосужились переименовать Королевский Совет в Императорский. То-то, наверное, смеялся Первый Император. Он ведь был большой шутник, знаете ли… В частности, любил украшать деревья в саду фигурами идиотов, способных принять предложение, подобное тому, которое мы рассматриваем. Подвешивал их за шею. Без мыла. Во времена его правления прядильщики веревок озолотились и даже до титулов добрались – в Империи есть несколько дворянских родов, на своих гербах имеющих изображение пеньковой петли. Вот скажите мне, любезный мой граф, а знаете ли вы, что большая война – это золотая жила для купцов? Медянщики, во время Такинской войны организовавшие снабжение по морю, теряли каждый четвертый корабль, но даже при этом ухитрялись получать колоссальный доход. Из присутствующих кто-нибудь об этом слышал?

Все помалкивали – разговаривать с принцем в такие моменты было неблагоразумно.

– Никто, значит, не слышал? Господа, может, мне кликнуть слуг – попросить прикрыть окна? А то я явственно слышу, как сквозняки гуляют в многочисленных пустых черепах. При такой опасной вентиляции горло можно простудить, а это недопустимо – ведь вы первые лица Империи, ваши гортани и шеи – национальное достояние. Особенно шеи, – сделал принц многозначительную паузу. – Ладно, вернемся к нашим деньгам. Итак, что мы имеем? Мы получаем Империю с огромным долгом, причем возможности погашения этого долга до зимы весьма сомнительны. То есть в итоге долг будет аннулирован, а гильдии на один год освободятся от подоходного налога и устранятся от государственного контроля над их доходами. А ведь год будет военный – золотой для торговцев. Они, возможно, заработают вдвое, а то и втрое больше, чем обычно. И при этом не заплатят ничего. Ну, если не считать этой безделицы в виде займа. Заем в лучшем случае окажется в четыре раза меньшим, чем сумма невыплаченного налога, – начисление ведь нелинейное. Но и это еще не все! Как, по-вашему, куда вообще пойдет этот заем? Да к тем же гильдиям и вернется, через те самые руки, растущие сами понимаете откуда. Военные заказы, контракты, транспортные услуги. Причем все это гильдии предоставят по военным ценам, и при этом еще украдут немало. На одну монету займа они в итоге получат десять. А с чем останемся мы? Откуда мы возьмем деньги в следующем году? Еще один заем? Под такие же грабительские условия? Господа, хочу вас поздравить с намечающимися переменами! Очень скоро наш дворец будет называться торговым домом, а править в нем будет какой-нибудь купец – ведь если все пойдет так, как вы тут решаете, то вся власть в Империи неминуемо окажется в лапах торгашей. Я бы мог сейчас вас всех арестовать по подозрению в подготовке переворота – ведь ваша деятельность прямо ведет к свержению существующего порядка. Но, к вашему счастью, я прекрасно понимаю, что вы не в состоянии до такого додуматься: ума не хватит. А раз виноваты не вы, то кто? Граф Тори, дайте мне эту вашу бумагу, я посмотрю фамилии. Хотя не надо – не будем терять время, арестуем для начала всех, а уж потом разберемся. Азере!

Маг, сидевший по правую руку от принца, встал, склонил голову.

– Друг мой Азере, лишь тебе я могу доверить это – у тебя точно не пустая голова, а руки растут из правильных мест. Арестуй верхушку всех гильдий, в этом замешанных, – схватить абсолютно всех, кто не успеет спрятаться. И сразу в подвал. Я подозреваю, что эту измену они замыслили не самостоятельно – возможно, любезный Фока руку приложил. Обращайтесь с арестованными очень аккуратно, но без особого уважения, и арест произведите зрелищно, чтобы зрители прониклись. Возьмите людей у префекта – они горожан не слишком любят и наверняка проявят похвальный энтузиазм. Если при этом кто-то пострадает, невелика беда. Вы меня поняли?

– Да, ваша светлость. Позвольте мне приступить?

– Разумеется. И там, в приемной, скажите Карвинсу, что я его зову.

Проводив взглядом спину удаляющегося мага, Монк добавил:

– Сегодня в Столице будет весело… А сейчас, господа, вы увидите, как работают люди, у которых в голове не гуляют сквозняки, а руки растут от плеч, расположенных чуть ниже шеи. Карвинс, конечно, та еще сволочь, но сволочь гениальная. Если я его когда-нибудь все же повешу, веревку для этого использую позолоченную – он достоин большего, чем засаленная пенька.

Карвинс, на последних словах воровато проскользнувший в приоткрытую дверь, угодливо затараторил:

– Ваша светлость, не извольте проявлять ради вашего преданного слуги излишнее беспокойство – мне и простая пенька сгодится. Ваша светлость, вы меня вызывали?

– Да, Карвинс, вызывал. Скажи мне, если мы будем использовать лишь ресурсы казны, то насколько нас хватит? При условии, что мы будем снабжать армию бесперебойно.

– Ну… Ваша светлость, это не так просто подсчитать. Казна у нас пустовата, да и наполняется не слишком активно – сезон такой, да и снабжение – это скользкое дело… На жалованье офицерам можно понемногу экономить хоть сейчас начинать – опыт показывает, что они это терпят с пониманием. Если быстро перенести действия на вражескую территорию, то там можно расплачиваться расписками и векселями, а то и прямо реквизировать имущество у пособников Фоки – местные и пикнуть не посмеют. Опять же там офицеры и вовсе о жалованье позабудут – на чужой земле они и без казны неплохо проживут. Основные расходы выйдут на переброску войск к границе и мобилизацию. Но переброска запланирована давно – по всем дорогам стоят склады, места временного расположения подготовлены. Наиболее боевые части укомплектованы полностью и ни в чем не нуждаются. Мы, по сути, к началу войны уже прекрасно готовы и некоторое время вообще ни в чем не должны испытывать нужды. Основные силы придется еще мобилизовывать, а это действительно очень затратно. Но тут можно сэкономить неплохо – чем сгонять своих крестьян в армию, оставляя общинам и аристократам немалые откупные плюс оплата амуниции, лошадей и вооружения, можно вместо всего этого обратиться к союзникам. Допустим, в той же нищей Ании солдат обойдется раза в три дешевле. Вот пусть анийцы мобилизуют своих, а мы им это дело проплатим. И заметьте – никаких компенсаций за увечья или пенсий при этом мы давать не будем. Еще кучу денег флот потребует – ведь гонять его к Хабрии будет не слишком удобно. Иной раз мне кажется, что военные корабли плавают не по воде, а по золоту: уж больно много его уходит на них. Но если не увлекаться морскими операциями, то можно флот оставить в портах – корабль, стоящий у пристани, много денег не требует.

А чтобы хабрийцы на море не чувствовали себя слишком вольготно, выпишем тем же гильдийцам корсарские патенты, и пусть щипают купцов Фоки. При этом они нам еще и проценты от добычи выплачивать будут. Потом еще можно будет подключить беглых хабрийских аристократов. На Фоку они злы все поголовно, многие даже служат в нашей армии офицерами, и у некоторых сохранилось немало средств. Они охотно выделят нам заем под эту войну. Король Шадии и его свита тоже могут помочь, хотя они и бедноваты. Контракты армейские можно выставлять на аукционы – меньше денег к взяточникам уйдет, и тоже экономия выйдет. Установить на время войны твердые закупочные цены и время от времени наказывать укрывателей товаров – тогда они не смогут сильно задирать стоимость. Можно устроить военный заем под гарантию предоставления земли на захваченных территориях Хабрии – многие аристократы будут не прочь поставить туда своих отпрысков, а гильдийцы будут драться за права откупа. Я краем уха слышал, что Азере пошел арестовывать гильдийцев на предмет подозрения в государственной измене? Думаю, если их вину не докажут, они все равно станут гораздо более уступчивыми в вопросе предоставления военных займов. Ну и еще есть места, где можно неплохо урвать или сэкономить, – не буду вас утомлять долгим перечислением. Если все это подключить, мы можем до зимы вообще в казну не лезть – хватит привлеченных под войну средств. Если не подключать ничего и попросту открыть казну, то уже через пару месяцев у нас не будет денег на оплату дворцовых садовников, не говоря уже об армии.

Монк, удовлетворенно кивнув, констатировал:

– Вот, господа, – смотрите, как надо работать. Оказывается, мы можем без всяких грабительских займов продержаться до зимы, вообще не трогая казны. А вы чего хотели? Загнать нас в долги по уши? Для чего вы вообще здесь сидите? Вы на Империю работаете или на купцов? Если первое, то мне за вас стыдно, если второе, то не могу понять, почему вы еще не на виселицах?! Вы, видимо, думаете, что эта война – не более чем увеселительная прогулка для ваших сынков-офицеров, лишний повод попьянствовать и получить повышение за сомнительные подвиги. Забудьте эти мысли – перед нами настоящий противник. Он силен, умен и целеустремлен. Это война на выживание – или он, или мы. Учитывая, что Фока продержался столько лет на самом шатком троне Нимая, живучесть его потрясающая – такой и в кипятке ухитрится замерзнуть. Сейчас начало лета – нам очень повезет, если мы до зимы сумеем его раздавить. Я на это не надеюсь – в лучшем случае успеем приступить к осаде его столицы. В данный момент армия Хабрии захватила уже половину Северной Нурии, при этом в серии мелких сражений они ухитрились практически полностью разгромить ее армию. Армия, конечно, у нурийцев слова доброго не стоит, но все, что от них требовалось, – закрыться в столице или отступать к югу, на соединение с нашими силами. А что мы в итоге получили? Никто с нами не соединится, кроме мелких гарнизонов, до которых не дотянулся Фока, столица Северной Нурии теперь в осаде, а гарнизон у них невелик. Боюсь, мы ее потеряем – долго им не продержаться.

В итоге нам придется для начала освобождать от них земли союзника. А это означает, что воевать будем на дружественной территории – никаких реквизиций, а за мародерство придется вешать. Своих солдат вешать. Это несколько удорожает начало войны. Но мало того – нам еще надо добраться до Северной Нурии. А это оказалось не так просто – Фока и здесь ухитрился придумать нечто необычное. Его люди уничтожили почти все мосты на дорогах к Тарибели. Они отравили много лошадей и солдат, сожгли немало складов, убивают офицеров, взрывают сторожевые и сигнальные башни, перехватывают гонцов. Их много, и они повсюду. Ударят и тотчас исчезают. Они даже группу боевых магов уничтожить ухитрились. Нескольких удалось поймать, и после пыток они показали, что принадлежат к особому полку – Корпусу Тьмы. В него годами набирались лишь те, кто пострадал от Империи. Причем без особой щепетильности – с удовольствием даже уголовников брали, ухитрившихся удрать от нашей стражи. Там их обучали лишь одному – устраивать пакости на чужой территории. Они неспособны на открытое сражение: их удел – это нож в спину, яд в колодец, факел под крышу. Но делают они это с дивной сноровкой – наши вояки попросту в ступор впали, не в состоянии противостоять такому бесчестному противнику. У нас уже есть потери, а ведь мы еще не начали военных действий. А что будет, когда начнем? Нет, господа, бросайте свои глупости и выходите из спячки – эта война будет непростой.

* * *

Глонна, столица Северной Нурии, по масштабам Империи, была городом небольшим. В обычное время всего-навсего около тридцати тысяч жителей. Но, учитывая, что население страны составляло менее миллиона человек, вполне достойная столица.

Нурия – это прежде всего горы, и на севере они покруче, чем на юге. В горах не слишком много земель, пригодных для пахоты и пастбищ, – вот и вышло, что при значительной территории населения оказалось не слишком много. Арифметика войны простая – даже если мобилизовать всех, кто способен держать в руке копье, в солдаты попадет лишь каждый двадцатый. И это абсолютный максимум – при другом раскладе вояки долго не протянут: их просто некому будет кормить. Кроме того, в строй пришлось бы ставить подростков, которые почти все погибают в первом же серьезном бою. С их смертью практически полностью исчезает поколение, которое через два-три года должно начать платить налоги, – это серьезно обескровливает страну. Так что даже в военное время на одного солдата приходится около полусотни мирных жителей. При такой пропорции война страну не истощит досуха – работников остается достаточно для возобновления продовольственных запасов и выплаты налогов.

Но даже одного солдата на пятьдесят жителей Нурия позволить себе не могла. Все дело в том, что около десяти процентов ее населения подданными короля являлись лишь формально. Горцы – это горцы, их отношения с любой властью всегда были непростыми. Они не желали служить в армии, платить налоги и соблюдать общепринятые законы. И заставить их изменить свой образ жизни было затруднительно – они умели за него постоять.

В хабрийской армии вторжения насчитывалось восемьдесят пять тысяч солдат регулярных полков, семнадцать тысяч мобилизованных ополченцев, восемь тысяч разноплеменных наемников и четыре тысячи солдат, выделенных союзниками. Союзниками, надо признать, сомнительными – вроде полудиких варваров, обитавших в мелких княжествах на границах язв, протягивающихся с севера. Против ста четырнадцати тысяч агрессоров Северная Нурия могла выставить лишь двенадцать тысяч солдат регулярной армии. Но это в идеале – ведь армия раскидана по многочисленным гарнизонам, и собрать ее мгновенно невозможно.

Хабрия, напав неожиданно, действовала очень быстро. Разгромив с ходу малочисленные пограничные гарнизоны, Фока бросил на юг кавалерийские полки, в нарушение всех правил войны далеко оторвав их от обозов и пехоты. Конница выполнила свои задачи с блеском – поставив под контроль немногочисленные дороги в горах, не позволила объединиться уцелевшим частям нурийцев и собрать ополчение. Уже на второй день войны ворота Глонны пришлось закрыть – иначе вражеские всадники могли запросто ворваться в столицу. Пехота подоспела на четвертый день. Хабрийцы продемонстрировали завидную скорость: даже имперская армия, славящаяся своей выучкой, вряд ли сумела бы справиться с такой задачей менее чем за неделю.

Теперь, по логике войны, должна начаться осада. Хабрийцы будут рыть траншеи, окружать Глонну двойной изгородью, патрулировать ее днем и ночью, обстреливать укрепления города из метательных машин, подводить к воротам тараны, а к стенам – осадные башни с умелыми стрелками. Изнурив осажденных, они в конце концов пойдут на штурм.

Король, запертый в своей столице с остатками армии, не слишком опасался этого сценария. Он знал, что Империя рядом и помощь подойдет скоро. Хабрийцы попросту не успеют подготовить штурм. Глонна – город не особо серьезный, но сказать подобное об его укреплениях нельзя. О крепкие каменные стены только тараны ломать: в основании под ними почти везде лежит скала, чуть присыпанная грунтом, – быстро здесь подкоп не подвести. Окрестные жители при появлении передовых конных отрядов хабрийцев спрятались в городе, не забыв прихватить скот, фураж и продовольствие. Этих запасов должно хватить надолго – голод защитникам не грозит. Из горожан и сельских жителей было набрано почти восемь тысяч ополченцев, под рукой короля находилось три тысячи солдат регулярной армии. Несмотря на то что у Фоки народу в десять раз больше, не все так страшно – в лоб он штурмовать не станет, опасаясь чудовищных потерь. Так что придется ему потоптаться под стенами.

Надо просто продержаться неделю, максимум – две, до прихода имперцев.

* * *

Фока, восседая на пустой бочке, почти равнодушно наблюдал за тем, как к городу медленно продвигается черепаха. Скучное зрелище. Вообще-то подобная осадная машина обычно именуется тараном, но не в данном случае. Во-первых, она действительно похожа на черепаху – уродливая коробка, собранная из бруса и толстых досок, сплошь окованная железными листами. Четыре сапера, подгоняя четыре десятка закованных смертников, с трудом тащат эту восьмиколесную громадину. Во-вторых, лишь неосведомленные наблюдатели могли принять эту машину за настоящий таран – она лишь маскировалась под него.

Кетр Хабрии, подняв подзорную трубу, скользнул взглядом по гребню стены. Там выстроилось немало солдат противника и ополченцев, наверняка среди них и высшие офицеры есть, а то и маги. Они сейчас старались не выделяться яркими плащами или пышными доспехами, чтобы не искушать инженеров, возившихся с метательными машинами, но Фока почти физически чувствовал их присутствие. Кто знает, может, и посол Империи сейчас стоит где-то там и снисходительно насмехается над отсталостью хабрийцев. «Взгляните на этих тупых северян – они тащат таран к стене, даже не думая о воротах. Эти дураки всерьез считают, что смогут разбить вековые камни простым бревном, окованным железом. Мне их даже жаль – столько напрасной работы им предстоит».

Смейтесь-смейтесь – посмотрим, кто будет смеяться последним.

У Фоки хватало своих людей в городе – о лазутчиках и шпионах он позаботился заранее. Можно, конечно, попробовать их использовать: напасть изнутри ночью на охрану у ворот, открыть их, продержаться до подхода армии. Но и осажденных нельзя считать полными идиотами – к подобному варианту они наверняка готовы. Стража усилена, все начеку – лазутчиков уничтожат до последнего человека. Потерять легко, а вот попробуй заново найти таких людей, да еще потрать кучу сил и времени на их обучение.

Нет, ценными кадрами Фока рисковать не будет. Сейчас он покажет осажденным, на что способна Хабрия. Уже к вечеру он будет расхаживать по королевскому дворцу, лениво выслушивая список трофеев, взятых в сокровищнице. А завтра, дождавшись, когда подтянется хвост обоза, двинется дальше на север. Интересно, король Нурии действительно думает, что выдержит штурм? Или просто мечтает продержаться под защитой стен до прихода имперской армии?

Наивный человек…

Краем глаза Фока покосился вправо. Там, среди свежих земляных насыпей, в небо таращились стволы пары десятков бомбард. Среди них сновали артиллеристы и маги – первые занимались подготовкой к обстрелу, вторые стояли наготове, ожидая магической атаки со стороны осажденных. Фока на их месте не слишком бы на это рассчитывал: ведь Северная Нурия – не Империя, местные маги – это не противник. Хотя мало ли что – пусть будут начеку. Порох – это порох: даже ничтожная искра может натворить немало бед, так что надо жестко контролировать все вокруг, блокируя попытки изменений.

Между тем суета почти прекратилась – осадная батарея приготовилась к стрельбе. Артиллеристы не нуждались в приказах Фоки – в их деятельность сейчас даже высшие офицеры не вмешивались. Вышколенные солдаты и их обученные командиры прекрасно умеют следовать заранее полученному плану. Фока гордился своей армией – таких дисциплинированных вояк, как у него, больше в этом мире нет.

Покосившись влево, на неподвижно стоящего человека в черной одежде, кетр иронично произнес:

– Готовьтесь, мой друг, – сейчас мы посмотрим, каково ваше оружие на деле.

– Мое оружие не подведет. Но вы применяете его нерационально.

– О чем вы? – не понял Фока.

– Вы собрались подвести заряд под прикрытием артиллерии. Но ваши бомбарды несовершенны – рассеивание снарядов слишком велико. Ваши инженеры, выбравшись из-под брони, могут попасть под свой же обстрел. А еще я видел, что многие люди прикованы к машине железными цепями. Кумулятивный заряд проделает брешь, но ваши рабы при этом погибнут. Инженеры тоже погибнут, если не успеют удалиться. Но, выйдя из-под защиты брони, они станут уязвимыми для обстрела со стен. Ваша артиллерия также будет представлять для них опасность.

– Пусть гибнут – значит, такова их доля. Те, кто закован, – смертники: я загнал в черепаху всех солдат, серьезно провинившихся в этом походе. Вина инженеров невелика, но и они тоже виноваты. Так что я дал им шанс: если погибнут – так тому и быть, если выживут – обвинение будет снято.

– Нерационально. Есть способы разрушить эту стену без потерь.

– Друг мой, я это знаю. Но поверь мне – я все делаю правильно. Показательная экзекуция, которую увидит вся армия, да еще и в сочетании с таким зрелищем и последующим захватом города… Это им запомнится. Хабрийцы не слишком уважают дисциплину, мне приходится ее поддерживать самыми разнообразными способами.

– Заряд может не пробить стену – ведь он предназначен не для этого, а для уничтожения башен с запершимися врагами. Или в пробоине образуется завал. Также брешь может оказаться слишком узкой, и воин в доспехах через нее не проберется. Я считаю нерациональным идти на такие жертвы ради сомнительного результата.

– Считайте эти жертвы маленькой прелюдией к ожидаемой вами главной жертве – они скрасят ожидание.

Под ногами дрогнула земля, следом по ушам неприятно ударило – из первой бомбарды вырвался сноп дыма и огня, выплюнув на город россыпь снарядов. Выстрел вышел с перелетом – бомбы разорвались далеко за стенами. Следом загрохотали остальные орудия, некоторые гораздо удачнее, накрыв защитников на стенах сотнями осколков. Даже с такого расстояния Фока расслышал крики ужаса и боли. Если учесть, что уши здорово оглушило от близкой канонады, страшно представить, как же нужно орать, чтобы это было слышно за пять сотен шагов.

Артиллеристы кинулись к бомбардам, спеша их перезарядить. Нормативное время выстрела – всего лишь четыреста девяносто секунд. За этот срок надо успеть прочистить ствол, забить его мешочками с порохом, с силой придавить их, сверху разместить барабанный снаряд, заключающий в себя семь цилиндрических гранат, начиненных взрывчаткой и осколочной массой. Затем расчет должен отскочить от орудия (стволы нередко разрывало, калеча всех вокруг), дожидаясь, когда канонир с силой вонзит раскаленный прут в затравочное отверстие.

Железо и бронза стволов раскалялись, несмотря на прикладываемые мокрые тряпки, позиция постоянно тонула в мареве порохового дыма, почти оглохшие артиллеристы бегали меж орудий в одних набедренных повязках. Адская работа, но отбоя в желающих не было – им очень щедро платили. Простой сержант расчета бомбарды получал жалованье, лишь немногим уступающее жалованью полусотника легкой пехоты. А ведь последний – это младший офицер, обычно из мелких дворян.

Черепаха тем временем добралась до неглубокого рва, окружавшего город. Обычный таран здесь бы и остановился, но не эта громадина. Воды здесь нет, углубление почти незаметно – инженеры специально выбрали это место, чтобы подвести машину к стене без помех. Широченные толстые колеса не подвели – без заминки пошли по топкому грунту.

– Все, – констатировал Фока. – Им конец. У них была одна надежда – что черепаха не пройдет. Теперь им надеяться не на что. Главное теперь – чтобы брешь при взрыве вышла удобная.

Черный человек ничего не ответил – он неотрывно смотрел в сторону города. Сейчас стена падет, в пролом ринется специальный полк, натасканный как раз для таких ситуаций. Не пройдет и получаса, как он возьмет под свой контроль прилегающую территорию. Мушкетеры и арбалетчики засядут на крышах, пикинеры и мечники в отличных доспехах перегородят улицы рогатками, засядут за ними. Отбивая атаки растерявшихся осажденных, они легко продержатся до подхода основных сил. Отряды, выстроившись уже по ту сторону стены, начнут продвигаться в глубь города. Встретив очаг отчаянного сопротивления, они будут останавливаться, окружать его со всех сторон, подавлять. Хотя вряд ли такие очаги возникнут. Командование осажденных растянуло свои силы по всей стене – очень сомнительно, чтобы у них остались серьезные резервы. Наивные нурийцы не подозревали, что Фока намерен штурмовать город нагло – с ходу.

К вечеру Глонна будет под полным контролем. Вот тогда придется поработать – установить свое оборудование у ворот. Наутро всех жителей проведут через них, выгнав в чистое поле. При этом чиновники Фоки будут переписывать их имена, возраст, семейное положение и другие данные. А черный человек будет следить за своей аппаратурой, изучая каждого, кто проходит мимо нее, отбирая тех, кто может представлять интерес, для дальнейших исследований.

Очередной залп накрыл стену и прилегающую территорию. Одна из гранат вроде бы даже по черепахе ударила, но не причинила бронированной машине вреда. Защитники города тоже не пытались повредить осадную машину – у них и без того сейчас забот хватало. Гранаты рвались на земле и в воздухе, пуская во все стороны сотни смертоносных осколков, способных пробивать стальную кирасу. Укрыться на широкой стене было невозможно, а башен поблизости не было. Недисциплинированные вояки, устрашенные грохотом разрывов и кровью товарищей, драпали во все стороны, словно тараканы от тапки.

В задней стене черепахи раскрылась узкая дверца, оттуда выскочили четыре фигурки, прытко помчались прочь от города. Из недр машины послышался многоголосый вой обреченных людей – сорок голых солдат, прикованных к толстым брусьям, встречали смерть. Она приближалась неотвратимо – тлеющим огоньком на кончике зажигательной трубки, выходившей из огромной чаши накладного кумулятивного заряда, приставленного сейчас к городской стене. Вой десятков смертников, нарастая, слился в единый чистый звук, заставил обернуться всех – даже артиллеристы на миг оторвались от своей нелегкой работы.

В этот момент заряд взорвался.

Будь стена Глонны из монолитного гранита, даже это не спасло бы ее. Кумулятивная струя ударила сокрушающим кулаком, расшвыряв на своем пути огромные известняковые блоки, будто детские кубики. Облако раскаленных газов, человеческой хитростью разогнанное до огромной скорости в нужном направлении, пройдя через сокрушенную стену, ударило в жилой дом, с такой же легкостью разнесла его стену, после чего жадно выжгло содержимое.

Несмотря на направленность взрыва, черепаха его не пережила – бронированная крыша вспорхнула, будто крыло бабочки, увлекая за собой тучу искореженного хлама и кусков разорванных тел. Заднюю стену вышибло, убегающих саперов накрыло обломками, свалив троих. Один поднялся, припадая на изувеченную ногу, поплелся дальше, за непострадавшим товарищем.

К аккуратному пролому деловито заструилась шеренга солдат – надо успеть ворваться внутрь, пока защитники не пришли в себя. Фока, встав с бочки, с легкой улыбкой наблюдал за атакой. Еще немного – и столица Нурии превратится в один из городов Хабрии.

Черный человек на это не смотрел – он направился к своему фургону. Надо проверить оборудование: утром оно пригодится.

Глава 7

По берегу холодного моря шли два человека. Один огромного роста, с широченными плечами, хмурым лицом, утопающим в запущенной рыжеватой шевелюре и нечесаной бороде. На вид лет тридцать пять, а может, и все сорок пять – у подобных молодчиков возраст иной раз определить невозможно. Второй совсем юн, тонковат, но ростом мало уступает своему спутнику. Черные волосы подстрижены коротко, лицо не нуждается в бритье, лишь на верхней губе и над подбородком виднеются характерные следы попыток избавления от растительности – здесь явно поработала не бритва, а нечто гораздо более грубое. Лицо у юноши спокойное, задумчивое, глаза посматривают по сторонам с обманчивой рассеянностью.

Одежду парочки можно не описывать – она этого недостойна. Если хоть раз в жизни повидал нищего, то, значит, легко представишь, что на них сейчас. Разве что куртка гиганта несколько выделялась. Нет, не в лучшую сторону – просто обычный нищий не станет обшивать свою вонючую куртку железными пластинами.

Здоровяк на одном плече нес массивную двустороннюю секиру, на другом солидный бочонок. Юноша тоже шагал не налегке. За поясом – чуть изогнутый меч в черных ножнах, на плече – странное оружие: будто широченная, в две ладони, остро отточенная стамеска на длинном древке. Человек, знакомый с китобойным промыслом, без труда узнал бы свой профессиональный инструмент – трокель. Им разделывают туши китов и добивают загарпуненную добычу. На суше такая узкоспециализированная штуковина не нужна, но юноша пока что не собирался избавляться от этой тяжести.

Гостеприимный залив спутники покинули три дня назад. С тех пор они с утра до вечера топали по берегу моря, шаг за шагом продвигаясь на север. Ночи они проводили в убежищах среди валунов, укрываясь парусиной, воду пили прямо из моря или из редко встречающихся речушек, которые легко переходили вброд.

Запас устриц закончился еще на второй день, с тех пор пополнять его было негде: попытки добыть продовольствие в море к успеху не приводили. В отлив обнажалась лишь узкая полоска дна, и все, что на ней удавалось найти, – немного съедобных водорослей, которые уже надоели до тошноты, да и энергетическая ценность этой травы весьма сомнительна. Серьезная живность полосу прибоя избегала, а тихих бухт или заливов больше не встречалось. Один раз путники наткнулись на ободранную тушу кита, вынесенную под самый берег. Зловоние, испускаемое гниющим мясом, преследовало их потом еще долго – даже у вечно голодного Апа не возникло предложений отведать этот благоухающий «деликатес».

Гигант, вчера уснувший без ужина, сегодня пребывал в мрачном настроении (завтрака и обеда ведь тоже не было) и все разговоры неминуемо сводил к продовольственным темам. Тим его почти не слушал, да и не всегда можно было расслышать: прибой местами ревел оглушительно.

– Вот устрицами ты эти ракушки зря называешь. Они вообще-то зовутся по-разному, но это точно не устрицы. Анийцы их уважают и называют морскими щетками, а элляне тоже уважают и зовут рыбьими гребнями. И едят их только вареными или запеченными. А вот устриц принято есть сырыми. Им подрезают жилу, раскрывают, капают немного уксуса со специями – и все, можно в рот класть. Блюдо не из дешевых – они ведь водятся далеко не везде, им особые условия подавай. Говорят, некоторые островные царьки неплохо живут именно за счет устриц. Они их приловчились разводить – будто на огородах выращивают. Во все концы света их продают, особыми судами перевозят, оборудованными для их перевозки. Я, признать по чести, устриц и не пробовал ни разу, только видел пустые скорлупки – их на помойку приходилось таскать, когда я пацаном в трактирном углу подрабатывал. Но те, что мы ловили, мне понравились – если они и хуже устриц, то ненамного. Ох и вкусные, заразы, – жаль, что закончились, надо бы нам побыстрее найти местечко вроде того залива и наловить их побольше. Сделать запас на неделю и только потом дальше идти.

– Мы большой запас делали, да только ты решил его не растягивать. «Тим, да тут на один зуб нормальному мужику! Давай уже все доедим, а завтра чего-нибудь добудем».

– Так ведь очень уж жрать хотелось. Когда есть нечего, голод терпеть не обидно, а вот когда что-нибудь есть… Съели – значит, съели. Забудем. Эх… Берег унылый… Ни бухты, ни залива. Даже речки, что попадаются, без предисловий сразу впадают в море. Да их речками называть стыдно – смех один. Почти все переходили, не замочив штанов. Вода, правда, хорошая – чистая и холодная. Говорят, под осень во все эти речки и ручейки лосось заходит, чтобы икру отметать в верховьях. Странное дело – даже язва рыбе не помеха, плывут в места, куда человек сунуться боится. Лосося в ту пору так много, что он не помещается в русле, по берегам ползет вверх. И в каждом полное брюхо крупной икры – хватит мой шлем наполнить. Свежая икра – это, я тебе скажу, нечто неописуемое. Но без соли к ней приступать нельзя – одна горечь на языке останется. Немножечко соли натрусить, перемешать хорошенечко, сверху покрошить зеленого лучку, и берешь все это большой ложкой – и в рот. И чувствуешь себя при этом как парень, которого, забыв кастрировать, определили евнухом в гарем какого-нибудь престарелого островного царька. А совсем благодать, если рядом стоит глубокая миска с вареной картошкой, посыпанной рубленым укропом и политой темным маслом, да еще жбан с ледяным пивком, желательно тоже темным. Пока все не слопаешь, из-за стола в жизни не встанешь!

– Охотно верю… – Тим не мог припомнить случая, чтобы Ап прекратил трапезу до полного уничтожения всего съедобного.

– Жаль, что до осени далеко. Нет в этих ручьях лососей. Какие-то мелкие рыбки шныряют, но их ловить – все равно что мух пытаться на обед запасти. И зверья здесь не видно. Хотя это, наверное, и к лучшему – рядом с язвой ничего порядочного не вырастет. А то, что вырастает, скорее нас сожрет, чем мы его. В прошлый раз мы ходили на север Атая. Есть там одно местечко – его не раз уже ватаги обшаривали, но найти еще много чего можно. Битва там, похоже, была, где немало народу полегло – добро по поверхности валяется, лишь чуток земелькой присыпано. Паренек с нами был, совсем желторотый, решил кроликов по кустам поискать – уж больно мясца ему свежего захотелось. Ну не дурак ли? Вышел на рассвете, а вернулся аж под вечер. Три дня ничего говорить не мог, только глазами испуганно моргал и попискивал, будто мышка. Потом заговорил, но ничего нам так и не рассказал. И заикаться стал сильно. Думаю, ему вместо кролика повстречалось что-то другое. И думаю, что видок у этой твари был не слишком приятный. И что мне еще запомнилось – говорить он не говорил, но на третий день начал жрать, хотя дар речи к нему еще не вернулся. Голод – это серьезная штука… А мы там рядом с рекой стояли, так в реке этой было полным-полно здоровенных щук – вся вода ими кишела. Идешь по берегу, а они прям голову на песок высовывают, дышат, наверное, свежим воздухом. Мы их так и ловили – петелькой, на палку привязанной. Затягивали ее под жабры, будто некроманту галстук висельника. Их так много было, что мы даже не поленились коптильню вырыть у обрыва – копченая щука очень даже недурна. Жаль только, что пива у нас не было – с ним бы она вообще хорошо пошла.

– Ап, а что вы вообще копаете в этих древних местах? Нет, я понимаю, в общем, что, но какие находки попадались именно вам?

– По-разному, Тимур. Мне, если вспомнить, особо ценных вещиц не попадалось. Невезучий я. Так… по мелочам. Хотя один раз наша ватага на месте, изрытом вдоль и поперек другими ватагами, нашла брас из студня.

– Не понял? Что это такое?

– Ну это у нас так говорят, вроде языка своего, клингерского – чужой не поймет, о чем мы. Древние, когда воевали, гибли огромными толпами. Времени прошло много, костей даже обычно не осталось уже, в лучшем случае пару зубов найдешь, но многие вещицы до сих пор как новенькие. Золото, допустим, так и сверкает, разве что немного запачкаться могло. У каждого Древнего была масса барахла с собой. Брасы – браслеты. А может, и не браслеты. Все, что можно нам на запястья нацепить, зовем меж собой «брас». Древние ведь разные были, у некоторых видов могло и не быть запястий – мало ли на что они там у себя брасы цепляли. Все, что можно вокруг пояса обернуть, мы зовем «цепь», пластинки разные обзываем «тес», а если пластинка с висюлькой или цепью, то «знак». Если пластины соединены на манер деталей лат, то называем такое «угол». Если сложная штука, ни на что не похожая, то все это кличут «шипы». Понимаешь теперь?

– Да. Но не понимаю, что такое «студень».

– Ты студень мясной или рыбный видел? Или вы в своей степи мясо только сырым пожираете, поливая конским потом вместо приправы?

– Я видел и мясной студень, и рыбный, и фруктовый, и ягодный.

– Ишь ты какой грамотный степняк. Я бы за миску мясного студня сейчас двенадцать лет жизни отдал.

Тим поспешно пресек попытку товарища вернуться к гастрономической теме:

– Так что за студень, из которого сделан брас?

– Да студень как студень. Представь себе браслет из мясного студня. Только студень жесткий, не расползается. Если надавить, чуток вдавливается, но потом так же распрямляется. Согнешь его – согнется. Отпустишь – опять ровным станет. Цвета бывает самого разного. Может блестеть, а может быть матовым. Говорят, даже прозрачные попадаются, будто стекло гибкое.

– И что, тот брас из студня был ценным?

– Шутишь? Да все, что сделано из студня, стоит по весу в дюжину дюжин раз больше, чем золото у самых жадных барыг. А если не продешевить, то гораздо больше выйдет. Мы тогда, правда, продешевили, да и брас был мелкий, но все равно вышло очень неплохо. Но потом нас вожак тогда обул, как последних болванов, – улизнул со всеми деньгами. Недалеко, правда: ему местные жулики устроили красную улыбку. Жаль, что нам от этого в карманах ничего не прибавилось, – обчистили его подчистую.

– А что такое «красная улыбка»?

– Да ничего особенного – это когда глотку от уха до уха перерезают.

– Ап, этот брас был амулетом?

– Ну да. Все, что из студня, – это амулет.

– Хорошо защищает?

– Так это я уже точно не могу знать. Это уже маги мудрят с тем, что мы выкапываем, – нам в их дела ходу нет. Амулет ведь такая штука, что не будь магов, то был бы не нужен вообще. От честной стрелы или от меча можно закрыться щитом, принять на доспехи или вообще отбить. А что делать, если по тебе лупит маг своей пакостью? Да ничего – чем ни прикрывайся, все равно подохнешь. Но если у тебя завалялся амулетик, то могут быть уже разные варианты. Ведь в чем вообще суть боевой магии? Суть в том, что маг, используя силы природы, изменяет правила нашего мира. Допустим, по нашему привычному правилу, камень должен лежать на земле. А маг может так повернуть это дело, что закон поменяется, и камень взмоет в небеса, а уже оттуда упадет тебе на голову. Или заставит гореть сам воздух, что в нашем привычном мире тоже нельзя сделать. Но ведь маг работает уже не в привычном мире – он его в этом месте изменил. И вот уже огненное облако накрывает достойного рыцаря, и он с воем запекается в своих доспехах. Но если у воина будет брас из студня, заряженный доверху, то ему может и толпа магов не навредить своим огнем – его амулет просто не даст им порезвиться. Он запрещает вокруг себя изменять мир.

– Я слышал, что амулетов, способных защитить тебя полностью, не существует.

– Да, Тимур, это так. Но ведь и доспехов, способных спасти тебя от любой опасности, тоже не бывает. Однако прилично себя защитить возможно. Опытный и хитрый маг способен обмануть все твои амулеты – например, скинет на тебя скалу с неба. Она упадет уже по законам нашего мира, и этому ты не помешаешь. А вот то, что наверх она попала, все правила нарушив, амулет не исправит – это было за пределами его действия. Если амулет сделали в наше время, то в нем очень мало магической силы – один приличный удар его может разрядить. Поэтому современные амулеты не ценятся – богачам подавай игрушки Древних. Эти штуки могут продержаться долго. Говорят, под кетром Ранитом имперские маги зажарили коня до костей, а он при этом не пострадал – спас сильный амулет Древних.

– Я слышал, что современные амулеты тоже стоят немало.

– Еще бы – ведь для их создания нужны алмазы. Причем алмаз идеального качества. Да и такие не всегда подходят. Но при этом силы в каком-нибудь дешевеньком «шипе» будет гораздо больше, чем в имперском амулете из алмаза размером с приличный орех. Вот потому и ценится труд клингеров – проклятое ремесло, без которого не обойтись. Никто так и не сумел создавать такие же вещи – этот секрет умер вместе с Древними.

– А зайцы? Это ведь древний народ. Они что, тоже позабыли все?

– А кто их знает – это ведь зайцы. Но не слышал я, чтобы они амулеты продавали. Если и делают, то только для себя. Каждый заяц – это ведь тоже своего рода маг. Они безо всяких амулетов умеют от магии защищаться – такие у них способности. И амулет могут заставить делать то, что никто не заставит. К примеру, слышал я, что их защитные амулеты могут даже от стрелы спасти. А ведь стрела – это уже честное оружие, а не какая-нибудь магическая пакость. Выходит, их амулет не только не дает изменять мир вокруг носителя, но и может сам создавать какие-то законы новые. Хотя это все на уровне слухов – толком никто ничего не знает. Но одно всем известно точно: когда зайцы дрались с имперцами, от магов пользы было не больше, чем от сопли под носом. Да что там маги – даже драконы спасовали тогда. Дракон ведь тоже своего рода маг, и огонь его от магии идет. А вот луки зайцев работали исправно – били далеко и метко. И доспехи у них отличные, и действуют грамотно. А наши маги даже приличную броню не могут носить – чем больше на тебе железа, тем больше помех в работе. Хламиды свои синие они не для красоты носят – материал там особый, в нем стрелы запутываются, если на излете идут. В бою под плащами кожу носят, в масле вываренную. Только все это ерунда – и болт, и стрела спокойно прошивают, если не издалека. Про копья или мечи и вовсе помолчу. Правда, подобраться к магу на удар честным оружием не так-то просто. Так что если лучников много, то магу хана – в бою долго не протянет. Выбить их стараются в первую очередь. Но зато жизнь у магов – ого-го-го! Бабы лучшие, жратва лучшая. Я пацаном видел, как маг в трактире от устриц несвежих нос воротил.

Тим мгновенно прервал гастрономическую тему:

– Ап, а от шамана накхов амулет тоже защищает?

– Этого я точно не знаю – вроде бы в битвах с вами не особо амулеты помогали. Ведь у ваших шаманов магия неправильная. Сами они ни на что не способны, кроме как с невидимыми демонами якшаться, и всю работу за них эти демоны и делают. А против демонов даже имперские маги вроде бы ничего не могут. Только вам это тогда не особо помогло – пришлось вашим уносить ноги аж в Эгону. Так что слабовата магия ваших шаманов. Тимур, а вот от несвежих устриц эти ваши шаманы тоже носы воротят? И правда, что у вас пьют забродившее лошадиное молоко, смешанное с овечьей мочой?

* * *

К реке вышли, когда солнце уже склонилось к горизонту. Это была настоящая река, ничем не похожая на те жалкие ручейки, что приходилось преодолевать раньше. Устье, расширяясь, образовывало небольшой залив – до противоположного берега из детского лука не добить. Само русло вдали от побережья в ширину было шагов пятьдесят, а местами и больше. На противоположном, низком берегу тянулись заросли кустарника и небольших корявых деревьев. Это обрадовало – столь серьезной растительности путники до сих пор не встречали. Очевидно, здесь уже потеплее, чем в тех местах, откуда они пришли.

Перейти вброд такое препятствие невозможно. Тимур было собрался заночевать на левом берегу, но Ап склонил его к идее немедленной переправы.

– Все равно нам ведь надо на другой берег. До темноты как раз успеем обсушиться и дров к костру натаскать.

Идея товарища была здравой, и Тим с ним согласился. Одежду запихали в бочонок, сунули на дно булыжник для балласта – эту ношу потащил Тим, придерживая стоймя. Ап, будучи отличным пловцом, легко нес на плече связку из трокеля, секиры и меча, придерживаясь за узловатое бревнышко, притащенное от морского берега. Переправа прошла без приключений.

На другом берегу Тим побегал и попрыгал, разогревая замерзшее тело, да и кожа быстрее при этом обсыхала, жадно ловя последние лучи угасающего солнца. Ап зарядкой заниматься не стал – вместо этого он внимательно исследовал камни на галечниковой косе.

– Ты что там, золото и амулеты ищешь? – не выдержал Тим.

– Тихо ты! Иди-ка сюда. Вот, смотри – видишь?

– Конечно, вижу. Следы вроде.

– Человек тут, похоже, ходил, и не один раз. Целая тропа натоптана.

– Разве на этих камнях что-то можно понять? Может, это был крупный зверь? Медведь, к примеру.

– Сам ты медведь, косолапый на голову и обе ноги! Зверь так не ходит – зверь для водопоя выбирает место, откуда можно быстро в заросли шмыгнуть. Вон вдоль берега кусты поднимаются и деревца какие-то – там можно корову спрятать без помех. А тут, если что, придется долго скакать к укрытию. Смысл зверю сюда соваться? Вода в этом месте вряд ли вкуснее, чем под теми зарослями. Да и посмотри – в самой воде камни плоские уложены, еле из нее выглядывают. Таких больших на косе нет – их принесли из другого места. Кто-то положил, чтобы к глубокой воде наклоняться, не замочив ног.

Тим, молча признав правоту товарища, уточнил:

– Проверим, что там дальше?

– Да, надо поглядеть. Держи свой меч наготове – приличные люди по этим краям не шастают.

Оскорбив последней фразой неизвестных, натоптавших тропу, и себя самого вместе с Тимом, Ап поднял секиру, выставил оружие перед собой, двинулся в сторону зарослей. Среди кустов тропка стала гораздо заметнее – люди, проходя здесь, цепляли мешающие им ветки, да и натоптали изрядно. Пройдя десятка четыре шагов, товарищи преодолели полосу густого кустарника и вышли к скальному цоколю террасы, низким обрывом тянущейся вдоль реки. Здесь, под гранитным козырьком, виднелось странное жилище. Именно жилище, а не звериное логово – звери такого не делают. Но и для человеческого обиталища странновато: стены из живых ветвей кустов, переплетенных меж собой в частую решетку. Поднимаются они до каменного козырька, кажется, даже врастают в него – настолько ровно выстроены. Внизу полукруглый вход, прикрытый дверцей из сухих ветвей, хитроумно обложенных кусками коры и перевитых пучками травы.

Ап, не сдержавшись, громко зашептал:

– Такие домики мыши плетут лесные, подвешивая их на ветках. Если это тоже мышка сделала, я бы не хотел такую мышку повстречать. Размером она, должно быть, с племенного быка.

– Нет, это сделал человек. Таких животных не бывает.

– Откуда тебе знать, что за животные могут жить рядом с язвой? Может, они вообще ни на что не похожи.

– Животное не будет возиться с дверью – оставит простой лаз. Давай заглянем внутрь.

– Ну давай. Только дверь сам открывай – я постою с секирой наготове. Если что – башку снесу. Да не дергайся – не тебе, а мышке этой снесу.

Тим был уверен, что странная хижина пуста, но бдительности не терял. Обнаженный меч держал наготове, в любой миг мог нанести колющий или рубящий удар в любом направлении. Приблизившись к двери, вытянул руку, ухватился за край гнутой рамы, потянул на себя. В этот напряженный момент за спиной мелодичным женским голосом с насмешливыми нотками неожиданно поинтересовались:

– Вы всегда двери открываете без стука?

Тим, разумеется, не поверил, что это шутит Ап: его голосом можно только с портовыми грузчиками обсуждать результаты сравнения размеров мужских достоинств. Изменить на женский тон этот грубый бас невозможно. Приходилось признать, что на полянке появился третий. Причем появился абсолютно бесшумно – легко зашел за спины пары настороженных мужчин.

Первым делом Тим резко кинулся влево – поспешное непредсказуемое перемещение очень затрудняет жизнь стрелкам. В броске обернувшись, он вмиг оценил обстановку, замер, но оружия не опустил.

На краю зарослей стояла девушка. Высокая, худощавая, но не костлявая – приятной худощавости. Лицо как минимум миловидное, но весьма необычное – мягкий овал с приятными чуть пухленькими губами и огромными глазами странновато сочетался с резкими скулами и высоким лбом. Волосы выше всяких похвал – золотистые, будто светятся изнутри. Такие очень ценились «знатоками» накхов – в степи встретить золотистую блондинку было не проще, чем в дешевом трактире выжившего Древнего. Да и здесь, на краю смертельной язвы, Тим менее всего ожидал столкнуться со столь милым зрелищем. Если бы сейчас из кустов верхом на драконе выехал дед Ришак, раздетый донага и с короной Империи на голове, он и тогда бы удивился гораздо меньше.

Ап, не опуская изготовленной для удара секиры, выдохнул:

– Привет, красотка. Ты одна?

– Да, если не считать Суслика.

Гигант, ухмыльнувшись, опустил оружие:

– И не страшно тебе одной по таким краям ходить? Хоть ты и магичка, но здесь, знаешь ли, не пригороды Столицы – тут опасные места. А про суслика – очень хорошая шутка, оценил.

– Вы явились сюда, чтобы рассказать мне об опасности здешних мест?

Тим счел своим долгом вмешаться:

– Нет. Мы просто шли вдоль берега моря к Ании – и наткнулись на эту хижину. Вы здесь живете?

– В данный момент – да.

– Как вы сюда попали? Этот берег необитаем, вы – первая, кого мы здесь встретили. До этого даже следов человека не попадалось. Ваш корабль утонул? Или вы заблудились?

Девушка ответила уклончиво:

– Нет. Я пришла сюда сама. Мне надо было идти – вот и пришла.

Гигант влез в разговор:

– Меня зовут Ап, а этого вежливого молокососа – Тимур. Он настоящий степняк из Эгоны – у него даже меч кривой есть, как видишь. Его корабль погиб во льдах, а мой и вовсе сгнил, – вот и топаем мы к людям пешком. Давненько топаем. Думали возле речки на ночлег остановиться, но тут увидели твою хижину. Хижина, кстати, очень даже ничего – симпатичная.

– А меня зовут… Меня можете звать просто – Эль. Я так понимаю, что должна предложить вам ночлег?

– Мы не откажемся, – простодушно заявил Ап. – И если ужин предложишь, тоже носами крутить не станем.

– Тогда предлагаю вам сходить к реке и умыться с дороги, пока светло. А я пока займусь Сусликом и ужином.

Мужчины послушно направились к реке. Странно, но оба восприняли появление странной девушки без подозрений. Один взгляд на нее – и все, малейшее недоверие исчезало. Оружие, правда, у хижины оставлять не стали, но это не из-за недоверия, а просто место такое – с пустыми руками тут и шаг делать страшновато. Мало ли – язва под боком.

Уже у косы Тим уточнил:

– Ап, а почему ты назвал ее магичкой?

– Да потому что она магичка. Не видел разве ее плаща?

– Я в этом не разбираюсь.

– Плащи такие маги носят. Если ты не маг, в жизни не рискнешь подобное напялить – неприятностей потом не оберешься, если разоблачат.

– Что боевой маг может делать в таком месте?!

– Да она не боевой – из зеленых. Они за урожаями следят и скотом. Мало их осталось. Зайцы заставили имперцев всех таких магов кидать на лес, чтобы следили за деревьями. А имперцам оно надо? Даром не надо. Так что эту школу начали давить потихоньку, и их все меньше и меньше становится. И присмотра за ними никакого нет. Шастают они куда ветер несет. Один такой маг даже в шайке клингерской при мне разок подвизался, амулеты нам распознавал. Так что всякое бывает.

– Подозрительно это как-то…

– Думаешь, подвох готовит? Да зачем мы кому-то нужны? Секира да меч – других ценностей нет. А выручишь за эти железяки не слишком много. Непохожи мы с тобой на богачей, ты уж извини.

– Да нет, я о том, что она не боится нас пускать к себе. Ведь без боевой магии против нас ей не выстоять.

– Смешную глупость ты сказал, не понимая, что несешь. Эти зеленые – те еще штучки. Я пацаном когда в трактире на побегушках был, сын трактирщика за зеленой магичкой волочился сильно. Ну а она тоже человек живой – пошла ему навстречу в телесном знакомстве. Он, стало быть, на перине с нею покувыркался, и сразу прошла вся симпатия – на другой день уже по шлюхам вприпрыжку побежал, услыхал, что пара новых в город заявилась. Так эта магичка от обиды на другой день из города куда-то подалась, и больше ее никто никогда не видел. А у сынка хозяина с тех пор грустные неприятности начались – блудный уд подниматься перестал. Точнее, не совсем перестал – работал иногда о-го-го! Но только в присутствии овец. При виде женщин вообще никаких движений. Надо сказать, его эти дела очень опечалили. А ведь дурака предупреждали – с зелеными надо аккуратнее, они много пакостей могут устроить. Так что если у тебя какие-то грешные мысли крутятся – даже не вздумай. А то кончишь как тот сынок – вечно в хлев тайком шастал.

* * *

Изнутри хижина оказалась не менее странной, чем снаружи. Полукруглая единая стена из переплетенных веток была практически монолитной – щелей не заметишь. Под скалой, там, где ее разбивала широкая трещина, темнел аккуратный очаг, возле него на ровной земле было устроено аккуратное ложе из сухой травы. Посредине из плоских камней выстроено подобие столика, на нем стояли котелок и кружка. На стене висел тощий заплечный мешок. Вот, собственно, и все. Если, конечно, не брать во внимание пары десятков старых человеческих черепов, аккуратной кучкой сложенных у двери.

Первым делом Эль поворошила угли в очаге, подкинула мелких ветвей. По хижине пополз дым, Ап тут же закашлялся. Девушка, не обращая внимания на неудобства, зажгла длинную лучину, воткнула в трещинку скалы. При свете разглядев помещение, здоровяк настороженно поинтересовался:

– Красавица, а чего это головы человеческие там возле двери делают?

– Лежат.

– Это я и сам понимаю. А для чего они тебе?

– Да мне они вообще не нужны. Если тебе надо – забирай.

– Семеро богов! Да на кой они мне сдались?! Я что, похож на некра? Зачем вообще такое непотребство в доме складывать? Откуда они взялись?

– Не знаю. Здесь, в округе, костей хватает. Люди сюда лезут и лезут, всем здесь чего-то надо. А жизнь человека в этих краях не стоит ничего. Вот и оставляют свои головы. Их мне приносит Суслик… иногда. Он считает, что тем самым признает мою силу и как бы от меня откупается – чтобы я его не трогала.

– Что-то мне этот твой загадочный суслик нравится все меньше и меньше, – угрюмо процедил Ап.

Тим, стараясь казаться вежливым, спокойно произнес:

– Приятная у вас хижина. Наверное, нелегко было такую соорудить в одиночку. Я бы, честно говоря, не сумел построить подобное, – выше всяких похвал.

Мелкая лесть, видимо, сработала – девушка вспомнила про ужин:

– Присаживайтесь здесь, у стола. Стульев, извините, нет, но в углу куча веток и травы – можете подтащить ее поближе и присесть на нее. А я на своей лежанке посижу. Подождите немного, сейчас поужинаем. Только котелок разогрею – в нем рыбный суп. Надеюсь, у вас есть ложки?

– Обижаешь: мы без штанов прожить можем, а вот без ложки – никак, – ухмыльнулся Ап.

Очаг, разгоревшись, перестал отравлять помещение – дым теперь начисто вытягивало в прогретую трещину. Магичка, покопавшись в мешке, достала узелок, развернула, разложила на столе какие-то мелкие луковички и корешки. Сунув руку прямо в стену, из скрытой ниши вытащила маленькую корзинку, заполненную крупной голубикой. Из другого тайника извлекла здоровенную вазу из голубоватого фарфора. Практически целую, если не считать пары выщербин по краю.

Ап присвистнул:

– Красотка, ты что, клингерством здесь промышляешь?

– Что такое «клингерство»?

– Клингеры – это ребята, которые шастают по древним местам, выкапывая старые вещи, золото, амулеты.

– Понятно. Нет, я ничего не выкапываю. Эту вазу мне принес Суслик. Мне стоило немалых трудов объяснить ему, что именно мне нужно. Очень удобная вещь – не знаю, что бы без нее здесь делала.

Ваза заняла свое место на столе. Ап, принюхавшись к ее содержимому, неуверенно уточнил:

– Это что – грибы?

– Ага. Моченые. Их в нее много помещается.

– Семеро богов и два некра! Да будь эта ваза не надколотая, за нее можно было выручить пару жменей серебра, а то и больше! Даже за такую пару китонов дадут, не сильно торгуясь, а ты в ней грибы солишь. Кстати, получается, у тебя есть соль?

– Есть, но мало. Я их солю в основном на золе просеянной и с камней по берегу моря налет соскребаю, тоже добавляю. Из-за этого, правда, горчит немного, но все равно на вкус неплохо получается.

– Верю. Но хочется убедиться самолично.

– Потерпите немного – сейчас остальное достану.

Эль оказалась запасливой. Из разных щелей она доставала все новые и новые яства. Парочка узконосых длинных рыбин, подкопченных по-горячему прямо в трещине над очагом, вязанка вялой черемши, сочные стебли ревеня, здоровенный краб, сваренный до дивной красноты, еще одна ваза, поврежденная гораздо сильнее (верха не осталось), заполненная квашеными водорослями.

Когда на столе оказался благоухающий котелок, на Апа смотреть было жалко – слюна у него уже из глаз начала сочиться. За столом воцарилось молчание, тишину нарушал лишь шум поспешной работы челюстей. Эль ела мало, почти символически – наверное, просто из вежливости. Тим старался сдерживать острое желание грести в рот все без разбора, лишь бы побыстрее и побольше. Одобрительно кивал, пробуя каждое «блюдо», жевал не спеша, не чавкал. Зато Ап условностями себя не стеснял – молотил все, что видел, не сортируя. Закинув в рот ложку грибов, заел это горстью ягод – и тут же закусил куском копченой рыбы, вгрызшись в ее спину.

Через некоторое время на столе не осталось ничего, кроме пустой посуды. Ап выглядел расстроенным – он явно готов был продолжать ужин и дальше. Тим чуть стеснительно произнес:

– Эль, вы нас извините – мы не ели несколько дней. Боюсь, ваши запасы серьезно пострадали. Но вы не расстраивайтесь – завтра мы вам все компенсируем. Я вижу, здесь есть крабы и рыба – мы их наловим.

– Не стоит волноваться за мои запасы – мне много не надо. Себя я всегда прокормлю, а все эти кушанья приберегались для гостей вроде вас. Было бы неудобно, если б вы пришли, а на ужин у меня ничего не оказалось.

Ап, в отличие от Тима, ни малейшей неловкости не испытывал:

– Спасибо, красавица, потешила брюхо. Давненько я таких вкусных грибов не пробовал. Даже не знал, что их в этих краях собирать можно. Жаль, что мяска у тебя нет, – уж больно давно его не пробовал. А хочется так, что аж зубы ломит.

– Простите, но мяса не держу. Я его не ем.

– Вам не позволяет ваша служба? – заинтересовался Тим.

– Нет, просто не ем. С детства так. И не хочется.

– А как же краб и рыба?

– Это не животные и не птицы – такое можно. Хотя крабы мне не нравятся. Может, я неправильно их варю.

– Их в воде морской варить надо. – Насчет еды Ап был непревзойденным специалистом. – Не надо ни соли, ни перца – простая морская вода. Греешь ее, покуда не закипит, и кидаешь крабов. Как только краб всплыл, сразу надо вытаскивать. Вот и все – вкусно будет. А насчет мяса зря так… Хотя ты же не мужик – охотиться не умеешь. Ну да ничего – если здесь дичь есть, то мы ее добудем. Ладно, хозяйка, ты не будешь против, если я у той стеночки прилягу – поближе к очагу и подальше от этих черепов. Меня оторопь берет при их виде.

– Располагайтесь в любом понравившемся вам месте.

– Ну тогда я на бочок. Ох и налопался – даже отлить не хочется идти. Жить и то лень. Если ночью сильно припечет, тогда выйду – вы не пугайтесь.

– Только от поляны не советую отходить. И от тропы, что к реке ведет, – попросила Эль.

– Почему? – удивился Ап.

– Это моя территория. А все остальное – территория уже не моя. Выйдете без меня туда – могут быть неприятности.

– Не волнуйся за нас – мы сами по себе неприятности, – выдохнул Ап и, завалившись у стены, захрапел в тот же миг.

Тим, так и оставшийся за столом, тихо произнес:

– Я завидую его способности засыпать мгновенно в любых условиях.

– Хороший сон – признак чистой совести. – Эль, встав, зажгла очередную лучину.

– Вам, может, помочь? Воды принести или дров?

– Нет, спасибо, ничего не надо. Вы тоже можете ложиться. Если мешают черепа, вышвырните их на улицу. Не думаю, что Суслик на это сильно обидится.

– Не мешают – не беспокойтесь за мое удобство. Вы сами ложитесь.

Девушка, помедлив, неуверенно спросила:

– Вы действительно попали сюда случайно? Может, вас привело какое-то дело?

Тим пожал плечами:

– Мне кажется, что вся моя жизнь в последнее время – это сплошная случайность. Я здесь не по своей воле – все решил случай. Ну еще глупость моя помогла. Иногда я сам не понимаю, что здесь делаю. Моя судьба – прожить жизнь в степи и там же умереть. Наверное, ни один человек из моего народа не переживал ничего подобного. Я первый накх, который побывал во льдах и на берегу Атайского Рога. А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Тимур, со мной можно и на «ты» – я вовсе не дочь императора. Ваш друг обращается именно так, и меня это нисколько не оскорбляет.

– Как скажешь – я просто так воспитан. У нас к незнакомым женщинам обращаются именно так.

– Можешь считать, что мы давно знакомы.

– Хорошо. Надо мне привыкать к вашим обычаям. И все же – почему ты задала тот вопрос?

– Захотела и задала. Интересно было, что ты на него ответишь. И мне почему-то кажется, что сюда ты попал не случайно.

Тим, сам не зная зачем, начал рассказывать то, что несколько дней назад рассказал Апу, – про свой путь. Девушка слушала его не менее внимательно, чем клингер, но, выслушав до конца, нашла в ответ совсем другие слова. Надо сказать, слова столь же странные, как и она сама.

– Тебя ведут не люди – тебя ведут твои же поступки. Ты просто о них не задумываешься – делаешь то, что должен делать. Намайилееллен стар. Очень стар. И почти мертв. Северного полушария нет – от экватора до полюса простирается единая язва. Язва страшная и непростая – даже охотники за артефактами не рискуют туда забредать. В прежние времена цивилизованный мир располагался именно там. Самые великие государства Древних. Когда была война, по ним пришелся главный удар. И началась эпоха дикости. Даже сейчас она не прошла – в цивилизованной Империи лишь в нескольких городах есть система канализации и водопровод, а про остальные страны можно и не вспоминать. Половины мира больше нет. На юге уцелело немало земель, а часть их, пострадавшая несильно, уже очистилась – вот это и весь наш мир. Когда это случилось, выжившие хлынули на юг. Они убивали друг друга за еду или глоток чистой воды. Цивилизация рухнула, многие расы исчезли. Люди, прежде жившие под пятой Древних, не рискуя поднять голову, сумели выкарабкаться. Неудивительно: ведь они обитали на скудных землях Юга, никто на них не претендовал, и во время войны они отсиделись в стороне. А потом, дождавшись, когда сильные станут слабыми, добили уцелевших.

Хотя это было зря – те и сами бы недолго протянули в изменившемся мире. А так они вынуждены были вступить в свой последний бой, пытаясь даже не защититься от людей, а, наверное, просто отомстить хоть кому-то за то, что совершили сами же. Они убили старый Намайилееллен, а новый убил их. Люди уцелели, но последняя битва поставила их на грань вымирания. Их общество погибло, а земли были отравлены. И люди начали выживать. Потеряв старые знания, но сохранив память о том, что знания все же были. Затаив ненависть на все древнее, но жадно к нему стремясь. Люди плодятся быстро – на Юге им уже тесно. Они не успели поднять свою культуру на тот уровень, где возможно хоть какое-то взаимоуважение между народами и бережное отношение к ресурсам. Они привыкли брать то, что им нравится, силой и сразу все. Они не видят ничего, что располагается за пределами их маленького уютного мирка. Даже язвы не замечают, а про Север и вовсе не думают. Никто из людей не думает про Север… никто… Тимур, мне известно, чего хочет твой народ. Это знают все. Но ваша жажда вернуть себе утраченную землю не принесет вам покоя. Вы проиграете. Все люди проиграют. Мой волшебный дар меня не обманывает – так и будет, если и дальше ничего не замечать. Я замечаю. Думай. Всегда старайся думать. Или за тебя это будут делать другие. Не будь пушинкой, попавшей в бурю, – будь самой бурей.

Странная девушка встала, вытащила из трещины догорающую лучину, бросила в тлеющий очаг, тихо добавила:

– Ложись спать, уже поздно.

Тим, послушно устраиваясь под стеной, все же не удержался:

– Эль, ты очень странная.

– Я знаю.

– Я не понял твоих слов. Зачем ты мне это говорила?

– Не знаю. У меня не оказалось нужных слов. Тимур, я пойду с вами в Анию. Не знаю зачем, но мне кажется, я должна пойти с вами. Точнее, пойти с тобой. Это важно… наверное… Я буду тебе помогать. Ты сейчас слаб, неопытен и нищ – помощь настоящей магички тебе не помешает. А что будет дальше… Посмотрим… Главное, запомни – старайся смотреть чуть дальше, чем смотрят все. У тебя это должно получаться. Я знаю это.

Тим, уже засыпая, думал лишь об одном: почему Эль упорно называет мир Намайилеелленом? Слово древнее, очень древнее – сейчас так говорят только зайцы. И вообще ее долгий монолог был очень необычным – как будто вместо нее говорил кто-то другой. Или по памяти цитировала что-то торжественное. Или очень старое. Необычное. Надо бы запомнить все, что она наговорила, и потом расспросить подробнее – может, и пояснит.

Очень странная девушка. Но Тим ей почему-то верил. Она неспособна на подлость.

Хотя черепа возле двери, если откровенно, его настораживали.

Глава 8

Система воинских званий в Империи была крайне запутанна. С высшими понятно – это маршал на суше и адмирал на море. С теми, что на ступеньку ниже, тоже сложностей нет – полные генералы и генералы армий, а на флоте, соответственно, эскадренный адмирал. Но вот в том, что ниже, на трезвую голову непосвященный уже не разберется. К примеру, бригадный генерал вроде бы звучит серьезно. Но на деле максимум, что ему светит, – командование над группой из пары полков, а это будет около двух тысяч солдат (в лучшем случае). При этом полковник-легионер может руководить отрядом из трех-четырех тысяч солдат разных родов войск, хотя в нерегулярном легионе не более полутора тысяч бойцов. Генерал-советник и вовсе не имеет подчиненных, если не считать порученцев, денщиков, адъютантов и прочий люд. У простого обозного сотника под началом может оказаться несколько тысяч обозников, зато шан-полковник в лучшем случае руководит тремя сотнями саперов.

Кан Гарон был бригадным генералом. Карьера далась ему относительно легко – в армии он провел всего-навсего одиннадцать лет. Учитывая то, что минимальный срок службы, необходимый для получения такого звания, должен составлять не менее пятнадцати лет, весьма неплохо. Но для имперских аристократов существовала поблажка – отсутствие возрастной планки при поступлении на службу. Единственное требование – здоровья должно хватить ровно на столько, чтобы самостоятельно дойти до кабинета секретаря королевского префекта, занимающегося воинскими записями. А там даже делать ничего не надо – за тебя может заполнить бумаги простой писарь, записывая слова отца.

Так что армейскую лямку Кан начал тянуть с трех лет. Мог бы и раньше, если бы не отцовская лень. Разумеется, никто ребенка муштрой не доставал – он свой полк впервые в четырнадцать лет увидел. Полноценно служить начал в семнадцать, и нельзя сказать, что сделал головокружительную карьеру, – бывали бригадные генералы возрастом на четыре-пять лет моложе. Но что поделать – нет у Кана серьезных покровителей. Отец, промотав добрую половину наследства, ухитрился при этом разругаться со всем белым светом, нажив для себя и своего сынка немало недругов. Кан не раз из-за него попадал в неприятные истории.

Вот и теперь в такую же угодил. Все порядочные офицеры сидят сейчас в Тионе, уничтожая городские запасы спиртного. А столица Тарибели своими запасами славится – наверняка им надолго хватит. Он бы с удовольствием занимался тем же самым, если бы не проклятый приказ. Вот и пришлось вместо трактирной гулянки ускоренным маршем вести два пехотных полка к границе, а потом – дальше, уже по земле Северной Нурии. Маршал Гвул (чтоб он сдох в сточной канаве) решил, что на эту роль Кан подходит идеально (а еще он не забыл, как папаша Кана в свое время ему на дуэли кончик носа отсек – пришлось потом раскошелиться на серьезную операцию у магов). Приказ был прост – как можно быстрее добраться до Глонны и, действуя совместно с армией нурийцев, не позволить хабрийцам захватить столицу страны.

У Фоки, если не врут, тысяч сто солдат, кабы не больше. У Кана – тысяча семьсот, из которых половина – гарнизонщики из внутренних областей: эти ребята кровь видели только в колбасе. Кроме того, ему выделили настоящего мага – для связи, а также для противодействия отрядам врага, вооруженного пороховыми трубками. Маг этот с первого дня маялся желудком, его глаза все время находились в движении, с тоской высматривая места, способные укрыть хозяина: гадить на глазах солдат этот костлявый сноб стеснялся.

Интересно, как с такими силами остановить Фоку под стенами столицы? Да хабрийцы пешком эти стены снесут, если всей толпой ринутся. У него, по сути, лишь половина отряда боеспособна – Третий Риольский стрелковый полк. Да и с ним не все ладно: ведь половина офицеров – выскочки, прибывшие недавно с единственной целью – нахватать наград, числясь в авангарде. Солдаты, правда, настоящие звери, но половина из них откровенные бандиты, набранные, похоже, прямиком из тюремных подвалов. Но Шестой Ирдийский пехотный полк – это и вовсе сущее недоразумение: солдаты – трусливые болваны, спешащие наделать в штаны при одном упоминании о противнике, а офицеры – элитные идиоты, неспособные на карте найти Нурию. Одна надежда: если хабрийцы пойдут на приступ, можно успеть отвести солдат в комплекс дворцовых укреплений и уже там продержаться до прихода основной армии.

В силе основной армии Кан не сомневался – Фоку одним щелчком из Нурии выкинут.

Увы, добраться до Глонны отряд не успел. Хабрийцы, будь они неладны, ухитрились взять город с ходу – не теряя времени на осаду. Очевидно, командование нурийцев оказалось еще более тупым, чем офицеры Шестого Ирдийского (хотя это и кажется невозможным). Кан, получив неприятное известие, немедленно прекратил марш. И сейчас его отряд уже второй день торчал в захудалой нурийской деревне. Называлась эта деревня смешно – Шманьша, а ее население почти полностью состояло из подлейших воров. Те, кто не являлся ворами, были откровенными бандитами.

Сколько им придется торчать среди мерзких горцев – неизвестно.

Невеликое войско уже успело понести потери. Еще продвигаясь по земле Тарибели, они подверглись нападению – в засаду попал передовой дозор. Ночью злодеи зарезали несколько часовых и угнали десяток лошадей. Если бы не жесткий приказ, Кан остановил бы марш и все силы кинул на поиск негодяев. Увы, пришлось оставить эти злодеяния безнаказанными. Подлые хабрийцы не желали воевать честно. Ночью из темноты прилетали стрелы, испачканные в какой-то падали, – малейшая ранка приводила к заражению крови или жуткому нагноению. Лошади, попив из колодца, быстро дохли, падая с раздутыми животами. Разведчики пропадали бесследно – приходилось их отправлять сильными отрядами.

Новый приказ был достаточно прост: оставаться на месте, дожидаясь подхода основных сил. И чтобы не терять времени зря, заняться фуражировкой, подготавливая склады для приближающейся армии. И как это прикажете делать? Здесь, на чужой земле, опасны не только хабрийские бандиты, но и союзные нурийцы. Последние, наверное, даже более опасны. Менее чем полуторасотенный отряд куда-нибудь посылать – это огромный риск: прибьют всех до единого, или он вообще сгинет без вести в этом воровском краю.

Утром разведчики засекли кавалерию хабрийцев – крупный отряд появился в паре миль от селения. На коротком офицерском совете Кан отверг предложение атаковать противника всеми силами (ох уж эти идиоты-офицеры) и приказал занимать оборону. Нурийская деревня имела весьма выгодное расположение – длинной лентой тянулась вдоль дороги, уходившей к Тарибели, с двух сторон ее стискивали подступающие скалы. Взобраться на них могла лишь сумасшедшая обезьяна, так что флангового обхода можно не опасаться. Все строения были сложены из дикого камня, кроме того, по своей воровской привычке нурийцы ограждали свои дворы толстенными стенами из того же камня. Таким образом, противник, попытавшись атаковать отряд Кана, будет вынужден продвигаться через хаотичный лабиринт узких улочек, стиснутых высокими стенами. И за каждой стеной его будут ждать солдаты Кана. В Третьем Риольском шестьсот двадцать арбалетчиков и почти две сотни лучников. Запас стрел и болтов позволит легко отбить атаку даже десятитысячной армии.

Впрочем, Кан надеялся, что противник малочислен – перед ним сейчас всего лишь авангард хабрийской армии. Возможно, такой же несерьезный отряд, как и у него. Потопчутся вдалеке, потом засядут в такой же воровской дыре и тоже будут ждать подхода основных сил. Задача авангарда проста – обнаружить противника. Кидаться в бой авангард не должен.

В общем, все остается по-прежнему. Главное, не посылать отряды на север – враг теперь под боком. Кана смущало лишь одно: прошло два дня, а они не видели здесь ни одного нурийского солдата. По идее отступающие союзные войска должны стремиться отходить именно по этой дороге – кратчайшему пути к Тарибели. Но этого не было. Почему? Неужели кавалерийские части хабрийцев настолько многочисленны, что сумели перехватить всех отступающих? Не страшно – даже если это так, отряду Кана они ничего не сделают. Конная атака опасна на открытой местности, а в этом каменном муравейнике она обречена на провал.

Кан был частично прав в своих предположениях. Кавалерия Фоки с блеском выполнила свою задачу, очистив дороги от нурийских солдат. Их, правда, было немного – с севера отступить не успели, из ловушки павшей столицы тоже никто не выбрался, а на юге гарнизоны были слабы и немногочисленны. Ополчение, ввиду бездарности командования, тоже собрать не успели, а те отряды, которые все же сумели организовать, стали легкой добычей – почти безоружные и без четкого руководства, они не представляли ни малейшей угрозы для хабрийских головорезов.

Столь молниеносной войны в этом мире давненько никто не видел – со времен Древних. До имперских и нурийских военачальников новости доходили достаточно быстро, вот только реагировали они на них с привычной медлительностью. Их приказы запаздывали – иногда до полного абсурда. Так, отряд Кана продолжал марш к Глонне, на поддержку гарнизону, целые сутки после падения города. В войне с Хабрией сутки – это очень много.

И Кан был неправ, считая, что основные силы Хабрии все еще остаются где-то под Глонной. Столица взята – им больше нечего там делать. Во дворце еще звенели мечи, а первые пехотные колоны уже потянулись на юг, спеша стать лагерем по дороге к Тарибели. То, что Кан принял за авангард, было отрядом разведки, изучавшим расположение имперцев. Самих имперцев хабрийцы заметили еще прежде, но сумели при этом не показаться на глаза.

У передового отряда хабрийской армии приказ был прост: ускоренный марш к границе с Империей. По пути с максимальной скоростью уничтожать все, что этому маршу способно помешать. При этом не жалеть пороха и без оглядки использовать любое вооружение, даже самое секретное, – сейчас важна лишь скорость. Восемь тысяч солдат и офицеров с минимальным обозом сегодня впервые наткнулись на имперскую армию – полуторатысячный отряд Кана. Одно название, что в нем два полка, – оба укомплектованы почти по минимуму. Война началась слишком внезапно, и подкрепления не успели подойти.

Перед хабрийцами стояла простая задача – отряд имперцев должен освободить дорогу. И сделать это надо быстро.

Главная проблема, стоявшая этим вечером перед бригадным генералом Каном Гароном, – как ночью уберечь свою нежную кожу от кровожадных местных клопов, подлых, как все нурийское.

Офицер всерьез считал, что этой ночью ему удастся поспать.

* * *

Кан Гарон, присев на кровати, вытянул ноги, позволяя денщику стягивать высокие сапоги. Настроение было прескверным – опять придется ночевать на комковатом сенном матрасе, кишащем голодающими клопами, а утром спать не дадут местные петухи. Их здесь видимо-невидимо, и, несмотря на все усилия солдат, поголовье этих птиц будто и не уменьшилось. Грязная деревня, почти утонувшая в навозе. Жители – воры: ухитрились даже уздечку с генеральского коня украсть. Не будь жесткого приказа, повесил бы с десяток на самых высоких деревьях, чтобы всем видно было. Так нет же: «Союзное население беречь. Никаких реквизиций и экзекуций без приказа не проводить». Что за жизнь – даже нурийца вздернуть не позволяют. А за околицей тоже ничего хорошего. Один солдат сломал обе ноги, ухитрившись провалиться в какую-то трещину, а все разведчики нахватались крупных черных клещей, причем одному эта тварь залезла в ухо, и теперь никто не знает, как ее оттуда вытащить. А еще местное ворье в коротких перерывах между кражами занималось выращиванием итиса. Эту дрянь здесь если и запрещали, то формально – росла беззаботно в каждом огороде или вовсе дичкой. Солдаты просекли это дело быстро, и теперь нормальных среди них осталось немного. Большинство обзавелось отвисшими челюстями и мутными глазами, норовящими разъехаться в разные стороны.

Первый сапог приглушенно хлопнул каблуком об утрамбованную землю. Ну что за нищета – даже в лучшем доме дощатых полов не наблюдается! За маленьким окошком, затянутым какой-то мутной пленкой, сверкнула вспышка, затем еще несколько – и тут же рядом, кажется под самой стеной, ударил гром.

Кан, подпрыгнув от неожиданности, коротко вопросил:

– Что это?!

– Не могу знать, – осторожно выдохнул перепуганный денщик.

– А что ты вообще знаешь, обезьяна копченая?! – выкрикнул генерал.

Окончание его выкрика утонуло в целой серии ударов грома. Кан, позабыв, что остался в одном сапоге, ринулся на двор. Выскочив за порог, он уставился в небеса. Там было на что посмотреть – к звездам поднимались тоненькие огненные иглы. Их было очень много – десятки загадочных штуковин. Достигнув зенита, они сокращались в размерах, превращаясь в оранжевые точки. Далее эти точки быстро эволюционировали в огненные шарики, стремительно увеличивающиеся до габаритов диска Уиры, а то и Меры. В конце своего пути эти странные штуки обзаводились ярким хвостом, направленным вверх, после чего исчезали из виду, скрываясь за стеной, окружавшей двор. Вслед за этим сверкала вспышка и гремел гром.

Кану доводилось видеть ракеты, запускаемые по праздникам, – фейерверки в Империи из моды никогда не выходили. Но сейчас ему и в голову не пришло, что его отряд подвергается ракетному обстрелу, – он вообще не понимал, что происходит. Но справедливо подозревал, что это наверняка очередная неприятность. И скорее всего, похуже, чем голодные клопы.

В настоящих боях Кан не участвовал – так, мелкие операции по наведению порядка среди обнаглевших дикарей. Но армия вдолбила в него четкую заповедь: если вообще не знаешь, что делать, делай хоть что-нибудь – лишь бы не стоять на месте с разинутым ртом. За неверный приказ наказывают редко, а вот за бездействие – почти всегда.

– Солдаты! Все на позиции! Нас атакуют!

Крик генерала был адресован, конечно, не солдатам – его глотка не настолько луженая, чтобы орать на целую милю. Главное, встряхнуть ближайших подчиненных – разное офицерье подручное. Ухватив первого, кто попался – перепуганного ординарца, – заорал ему в лицо:

– Быстро приведи ко мне мага! Вытащи его из кровати! Если его нет в кровати – из нужника вытащи! Бегом его ко мне! Я сказал, БЕГОМ!!!

Остальных разослал к полкам – пусть поторопят командиров. Надо вытащить солдат на позиции. Проклятые хабрийцы опять придумали какую-то гнусную подлость – не хотят честно воевать. А может, это у них магия какая-то. Хотя откуда у Фоки такие сильные маги?

Очередной взрыв прогремел совсем рядом – наверное, в соседнем дворе. По кронам деревьев с визгом пронеслось что-то злобное и явно опасное, срезая на своем пути ветки и листья. Генерал инстинктивно втянул голову в плечи, только тут вспомнив, что он без доспехов, да еще и бос на одну ногу.

Проклятые хабрийцы…

Из-за угла выскочил ординарец, за ним, путаясь в своем тяжелом плаще, семенил худющий маг. Кан, сдержав в себе порыв разбить ударом кулака это мерзкое топоровидное лицо, заорал:

– Что это такое?! Что за магию устроили эти гниды?! И почему вы это до сих пор не остановили?!!

Маг, надо отдать ему должное, не растерялся и ответил четко:

– Это не магия – это какое-то необычное оружие. Похоже на пороховые бомбы, запускаемые с помощью ракет. Маги от этого не защитят, как и амулеты.

– Как не защитят?! Для чего тогда вы здесь?! Мне сказали, что вы должны уничтожать отряды с пороховым оружием! Вот и уничтожайте, пока они всю деревню не разнесли!

Маг указал рукой в небо – туда, где десятки ракет, достигая пика траектории, начинали свой смертельный спуск.

– Они движутся слишком быстро. И их очень много. А я один, и я не могу действовать на все сразу.

– Действовать?!

– Да, действовать. Если в этих штуках порох, я могу легко его воспламенить.

– Так давай же – чего ты ждешь?!

– Я опасаюсь последствий. Они движутся слишком быстро, мне трудно сосредоточиться и еще труднее воспламенить порох на безопасной дистанции.

– Да делай хоть что-нибудь!!! Только не стой здесь, как чучело огородное!!!

Маг начал действовать. Генерал поневоле замер, не обращая внимания ни на что, – он хотел увидеть, как работает его маг.

Не было шаманских песен, не было размахиваний посохом или молний, устремлявшихся к мерзкому оружию еще более мерзких хабрийцев. Маг просто посмотрел в небеса и недовольно буркнул:

– Слишком они быстрые. Придется жарить точками по облаку на пути. Надолго меня не хватит – тут нужен десяток таких, как я, если не больше.

После этого он напрягся, нижняя челюсть чуть задрожала, взгляд устремился в бесконечность, руки вытянулись вверх, между ними заколыхалось марево, будто над раскаленной землей. В следующий миг в небесах распустился огненный цветок – одна из ракет взорвалась в воздухе.

Кан не сдержал довольной ухмылки:

– Вот видите! Умеете же!

Сейчас маг приловчится – и прекратит этот ужасный обстрел. Деморализованные солдаты успокоятся и удержат позицию, если хабрийцы решатся на ночную атаку. В небе вспыхнуло еще раз – маг перехватил очередную ракету. Отлично, сейчас все наладится!

Маг, видимо и сам уверовав в свои способности, слишком увлекся. Он просто хотел сэкономить силы, выстроив облако искаженного пространства, куда попадут сразу две ракеты. Ракеты действительно попали в ловушку, вот только взорвались они несколько позже, чем маг рассчитывал.

От своих новых друзей Фока получил немало полезных технологий, в том числе и ракетное оружие. Телеги с залповыми установками за раз выпускали по восемь простейших снарядов. Медный цилиндр порохового двигателя увенчивался осколочным зарядом, снабженным примитивным взрывателем, срабатывающим при ударе о землю. Это было не слишком эффективно – снаряду желательно взрываться в воздухе, над головами вражеских солдат. В этом случае поражающее действие будет максимальным. К сожалению, первые батареи добрались до деревни уже в сумерках, и полагаться на данные кавалерийской разведки артиллеристы не решились. Пришлось отказаться от применения шрапнели[8] – ночью скорректировать дистанцию нелегко, а за перевод дорогостоящих боеприпасов впустую могли наказать. Да и накрывать ею противника, укрытого за каменными стенами, не слишком эффективно.

Маг подорвал эти ракеты слишком поздно. Два взрыва слились в единое огненное облако, на землю обрушился ливень осколков. Если бы снаряды достигли земли, вреда наделали бы гораздо меньше – разрываясь в каменном лабиринте нурийской деревни, где все постройки жмутся друг к дружке, они поражали только тех солдат и жителей, что оказывались в считаных шагах. Разрушить преграды не получалось – фугасное действие ракет невелико. Большая часть осколков впустую била по крепким стенам, не причиняя вреда. Но не в этом случае: железный ливень обрушился прямиком на головы.

Кан, подпрыгнув от близкого страшного грохота, радостно ухнул. Еще одна ракета уничтожена магической силой, а может, и две – уж слишком сильно рвануло. Под ухом что-то прозвенело, маг, стоявший рядом, видимо от избытка впечатлений, громко чавкнул с каким-то странным треском. Генерал, обернувшись, испугано шарахнулся. Его бригадный маг продолжал стоять на том же месте, задрав к небесам остатки головы. Верхней части черепа не было вообще, из зияющей дыры струилась комковатая кровавая масса.

Тело мага еще не успело осесть на землю, как до Кана начало доходить: дело очень плохо. Позиция, прежде казавшаяся неприступной, теперь представлялась ловушкой. В этом лабиринте и днем нелегко организовать грамотную оборону, а ночью, под таким обстрелом… Его отряд неизбежно выродится в кучу не связанных между собой групп, действующих на свое усмотрение. Он просто не сможет здесь управлять солдатами. А если этот кошмар не прекратится, то к утру и управлять некем будет – все погибнут, как этот маг.

Кан принял самое простое решение: надо покинуть деревню. В этот момент он еще не думал о безоглядном отступлении – для начала ему хотелось вывести отряд из ловушки, нормально построить, организовать управление. Наверняка многие офицеры убиты и ранены, солдаты деморализованы: стоит промедлить – и остановить панику будет уже невозможно.

Во все концы деревни понеслись вестовые. Подвывающий от ужаса, почти сбрендивший денщик принес генералу чужую кирасу, весьма тесную. Про сапог этот каналья даже не подумал, но Кану сейчас было не до обуви. На своем коне он успевал всюду, личным примером внушая офицерам бесстрашие, а солдат ободряя видом живого и невредимого командующего.

До этого дня Кан был простым генералом, которых в имперской армии развелось слишком уж много – хоть полки из них формируй. Не будь войны, так бы и дожил до пенсии, не продемонстрировав своих способностей, и даже сам о них не заподозрил бы. Отец считал его полным бездарем, то же самое считали и высшие офицеры, доверяя ему командование над захудалыми гарнизонами в самых сонных уголках Империи. Сам Кан Гарон, если откровенно, тоже считал себя ни на что не способным.

В критических ситуациях человек иногда узнает о себе много нового. Кан оказался отличным военным, хотя этого не осознал. В ситуации, где разгром его отряда был почти неизбежным, он действовал правильно, почти инстинктивно найдя единственно верный способ спасти свой отряд от полного уничтожения и досадить врагу. Он не знал, что противник в шесть раз превосходит его по численности. Но понимал: нельзя даже мечтать об атакующих действиях. Спастись можно лишь маневром. Надо выйти из-под этого проклятого обстрела.

Ему удалось вывести за околицу оба полка. При этом пришлось бросить тела убитых, да и раненых вместе с ними. Труп полковника Манириса, командира Третьего Риольского, тоже оставили. Кану пришлось даже наорать на солдат, упрямо пытавшихся вытащить носилки с обезображенным куском мяса, еще недавно бывшим молодым офицером.

Когда последние группки выбирались из лабиринта селения, на противоположном его конце загремели частые хлопки. К тому времени обстрел почти прекратился, и слышимость была отличная. Кан, опознав эти звуки, побледнел:

– Проклятье! Пороховые трубки! Пехота Хабрии входит в деревню!

– В кого же они там стреляют?! – чуть ли не пропищал Грониус, полковник Шестого Ирдийского (столь же тупой, как и его никчемные солдаты).

– В кого?! В наших солдат, заблудившихся в этой проклятой деревне! И в нурийцев – хабрийцы их недолюбливают. Причем это у них взаимно. Полковник, сколько у вас осталось людей?

Пухлый коротышка, поерзав в седле, испуганно признался:

– Не знаю. В этой темноте ничего не понять.

– А что вы вообще знаете?! Немедленно отводите полк на юг, за реку. Двигайтесь в темпе – враг вот-вот начнет атаку. Я с Третьим Риольским попытаюсь их задержать. Ваша задача – сожгите мост при приближении противника. Если мы перед этим не успеем вас догнать, не ждите: мост важнее. Навалите дров на настил и под него – по берегу сушняка хватает. Затем без привалов двигайтесь дальше на юг, ко второму мосту, и тоже его сожгите. Учтите – если промедлите, полк уничтожат. Судя по всему, перед нами очень сильный отряд хабрийцев – у простой разведки не бывает боевых машин, способных причинять такой ущерб.

Глупый Грониус даже сейчас рискнул допустить промедление:

– Для того чтобы сжечь мосты, хватит и сотни солдат во главе с грамотным сотником. Не лучше ли мне остаться здесь, поддерживать вас?

– Выполнять!!! В темпе!!! – яростно заорал Кан. – Каждый потерянный миг – это подарок хабрийцам!!!

Полковника будто ветром сдуло. Все – теперь надо продержаться немного, чтобы этот рохля успел подготовить мост к уничтожению. Генералу никто этого не приказывал – он действовал по своей инициативе и при этом не сомневался, что делает все правильно. Пусть даже его потом накажут за самовольство – так тому и быть.

Жалко только ребят из Третьего Риольского. Если атака будет столь же серьезна, как обстрел, потери окажутся огромными. Если бы была возможность, Кан бы оставил в заслоне Шестой Ирдийский. Этот полк не жалко – пусть хоть целиком поляжет. Но, увы, это невозможно. Такие горе-солдаты и на миг хабрийцев не задержат. Нет, здесь нужны настоящие головорезы вроде риольцев.

– Солдаты! Ваш полковник убит, теперь я лично командую вашим полком! Сейчас мы организованно, в боевом построении будем отходить на юг, вслед за Шестым Ирдийским. Враг силен, и нам придется несладко! Я прошу немного – отбить первую атаку! Это будет кавалерия! В темноте они не понимают, что мы не превратились в стадо и отходим организованно! Они думают, что мы драпаем без оглядки, и мечтают рубить нас на скаку! Выстроим каре, примем их на копья и накроем из луков и арбалетов! Это их остудит – прыти поубавится! А потом, пока они не очухались, доберемся до реки! Сожжем мост и будем идти на юг всю ночь, без привалов! Мы оторвемся! Но не забывайте – сперва надо отбить одну атаку!

* * *

Сегодня Фока впервые в жизни увидел настоящего имперского генерала. Под словом «настоящий» он подразумевал армейского офицера, а не тех хлыщей, которые с разными миссиями появлялись в Хабрии во времена «великой дружбы» кетра с Империей. Их он за вояк не считал – щеголей с зеркально отполированными пуговицами, с ног до головы в позолоте и побрякушках, с тщательно завитыми париками и напомаженными губами. Глаза сальные, голос слащавый, брюхо выше носа. Выпусти такого на поле боя – у солдат от смеха щеки порвутся.

Этот на щеголя непохож. Никакой позолоты, парика тоже не наблюдается, а уж о помаде на губах и заикаться не приходится. Пуговиц не видать – их скрывает простецкая черненая кираса, заменяющая модный камзол. Металл попорчен многочисленными царапинами и вмятинами – судя по блеску, повреждения свежие. Крепкие штаны тоже без изысков, да и не особо чистые. На правой ноге высокий сапог, левая – босая. Глаза мрачноватые, затаенно-сердитые, под доспехом, судя по косвенным признакам, имеется брюшко, но в рамках приличий – толстяком не назвать. Больше всего генерал напоминал взъерошенного воробья, пострадавшего в неравной драке с целой стаей (что, впрочем, близко к истине). Весь какой-то нахохлившийся, обозленный на пакости судьбы, но готовый клевать обидчиков и дальше.

Генерал стоял на обочине дороги, почти равнодушно наблюдая, как мимо него на юг движется монолитная колонна хабрийской армии. На свиту кетра и на самого кетра он не обратил ни малейшего внимания. Или не понял, кто к нему подошел, или это ему было неинтересно.

Но Фоку это не обидело – он не настолько гордый:

– Приветствую вас, имперский бригадный генерал Кан Гарон. Любуетесь нашей армией?

Пленный офицер, не оборачиваясь, мрачно ответил:

– И вам привет, кетр Хабрии Фока. Нет, не любуюсь… Размышляю, сколько же сил у нас уйдет, чтобы эту ораву похоронить.

– Имперский генерал шутит? Приятно, что у вас еще сохранилось чувство юмора. Скажите, генерал, вы по своей инициативе занялись уничтожением мостов или выполняли приказ?

– По своей.

– Как интересно – у вас не только чувство юмора имеется, но и собственное мнение. Вы одаренный человек, даже странно, что нам удалось вас схватить.

– А чего тут странного? Ваших кавалеристов было раз в пять больше, чем солдат в моем заслоне. Будь их хоть три к одному, мы бы, может быть, сумели выдержать, а так… Нас просто растоптали толпой…

– Совершенно верно. Но все же ваши солдаты сумели ошарашить моих кавалеристов. Мы потеряли около трех сотен убитыми и ранеными – при таком неравенстве сил потери серьезные. Я так понимаю, вы остались у деревни, чтобы позволить второму отряду уничтожить мосты? Вы хотели задержать нашу армию?

– Да.

– Поздравляю – вам это удалось. Реки здесь несерьезные, и саперы быстро восстановят мосты, но часов пять-шесть вы у нас отвоевали.

– Думаю, больше – пехоту вы переправите легко, а вот телеги обоза по поспешно наведенным мостикам не перевезти.

– Ошибаетесь – вы просто не знаете, каковы наши саперы в деле. Три часа максимум – и мост готов. Конечно, будь эти речушки пошире, все было бы не так, но, увы, это почти ручьи. В этих горах серьезных преград нет.

Генерал не стал расстраиваться:

– Ну что же, пять-шесть часов – это тоже неплохо.

– Да. Вы действовали грамотно и сумели нам досадить. Но ведь сумей вы уйти, вас бы за такую инициативу наказали. Нам известно, что ваше командование приказывало мосты беречь. Ваш отряд оставили в деревне заслоном, чтобы не давать моим солдатам выйти к рекам. Получается, вы не просто проявили инициативу – вы нарушили прямой приказ. Зная ваши порядки, не удивился бы, если б вас разжаловали. Не правда ли смешно – наказать офицера за умелые действия?

Кан пожал плечами:

– Могли и разжаловать, я бы тоже не удивился.

– Ваш отец в опале – ему запрещено появляться в Столице. Ваша сестра – вдова при живом муже: он заперт в темнице якобы за участие в заговоре. Вам двадцать девять лет, а вы всего лишь бригадный генерал с сомнительными видами на повышение. Служили вы в самых дальних дырах, по сути разделяя опалу вашего отца. Этой ночью вы доказали, что на голову выше того серого быдла, что именуется «имперские офицеры». И заметьте – никто этого не оценит. Зачем вам это надо? Ваша Империя огромна и сильна, но это лишь внешняя мишура. Вам в свое время повезло – вы ухватили лучшие земли, почти не тронутые Древними, ухитрились на основе сохранившихся знаний создать уникальную школу боевой магии и отобрали драконов у кочевников. Все это позволило стать Империи главной силой этого мира и кичиться своей великой цивилизованностью на фоне отсталых дикарей. Но вечного не бывает – у вас уже прогнило все, что только могло прогнить. Зависть и многочисленные обиды повернули против вас весь мир – даже преданные холопы только и мечтают о том, чтобы всадить нож вам в спину. Ваши командиры почти поголовно шпионы – мы узнаем о ваших планах раньше, чем приказы доходят до офицеров вроде вас. Немало достойных представителей имперских родов служит у меня. Они делают это не за деньги – они хотят справедливости. Империя привыкла давить и делает это, не задумываясь… Трудно жить раздавленным… Мы не остановимся на границе – мы пойдем дальше. Наш поход – это начало конца вашей Империи: она не выдержит серьезной войны. Да, силы Хабрии не слишком велики, но задавит Империю не Хабрия – ее начнут рвать со всех сторон, почуяв слабость. Я говорю прямо – присоединяйтесь к нам. Вы хороший офицер, и у нас таких ценят. Никто из тех, кто служит мне верно, еще об этом не пожалел. А когда все это закончится, вы получите награду по заслугам. Выбор за вами.

Генерал недолго думал над ответом:

– Мой отец – пьяница и кутила, он вечно в центре непрекращающихся скандалов. Из-за этого в итоге ему и запретили появляться в Столице. Моя сестра – распутница, а ее муж состоял в тайном обществе, практиковавшем человеческие жертвоприношения и изнасилования детей обоего пола. Моя карьера не блестяща, но, если откровенно, я большего и не заслуживал: этот бой – мой первый. Так что рано вы меня записали в ряды тех, кто озлоблен на Империю, – мои родные получили свое по справедливости, как и я. Насчет Империи… Мне не раз доводилось видеть карты, и, если не ошибаюсь, по площади моя страна раза в три больше Хабрии, как и по населению. Даже если ополчится весь мир, в худшем случае силы окажутся приблизительно равны. Конечно, вы правы – у нас сейчас хватает проблем. Но принц Монк, похоже, взялся за дело серьезно – Империя на глазах очищается от грязи. Предатели, перешедшие на вашу сторону, – та самая грязь. И я не имею с ними ничего общего – я давал присягу. Да и, в отличие от них, у меня хорошая память: я прекрасно помню, что вы сделали с людьми, посадившими вас на трон. И мне этот поступок понравился – я согласен, что предатели не заслуживают иного. Так что мой ответ – нет. Причины я вам изложил.

Фока едва удержался, чтобы не похлопать в ладоши, – ответ Кана его позабавил:

– Браво! Вы умны, обладаете чувством юмора и в придачу ко всему еще и верны присяге. Вы понимаете, на что себя обрекаете, отказавшись от такого предложения?

– Понятия не имею. У вас за это вешают или на кол сажают?

– И то и другое – под настроение палача. Но не стоит начинать молиться богам: таких, как вы, стоит беречь. Верность – это редкий товар, а в сочетании с умом и вовсе немыслимо редкий. Я уничтожу то, за что вы присягали, и после этого мы вернемся к нашему разговору. Если вы вдруг перемените свое мнение раньше – дайте знать.

Фока указал на генерала:

– Отмыть его, одеть и обуть, охранять с уважением – он мой гость.

Глава 9

Тим проснулся задолго до рассвета – только-только небо сереть начало. Очаг потух, в хижине было настолько темно, что, пробираясь к выходу, он ухитрился задеть голову Апа. Гигант и не подумал просыпаться, даже храпеть не перестал.

Обильная роса на траве и кустах обещала жаркий ясный день, но Тим едва не околел, пробираясь через мокрые заросли. Выбравшись на берег реки, он умылся и немного поупражнялся с мечом, разогревая замерзшее тело. При этом обратил внимание, что в воде то и дело плещутся аппетитные на вид рыбины. Вернувшись к хижине, он достал снасти, на столе обнаружил чудом не замеченный Апом кусочек ноги краба.

Рыба, к сожалению, предложенного деликатеса не оценила – на белое крабье мясо клевать отказывалась. Тим, соблазняемый активным плеском, вспомнил, как в детстве таскал мелких рыбешек из степных речушек, и решил тряхнуть стариной. Снял со снасти монету-грузило, на крючок нацепил жирную муху, беззаботно гревшуюся в первых лучах поднимающегося солнца. Наживка, упав в воду, вызвала мгновенный ажиотаж – к ней сразу рвануло несколько рыбин. Тим даже не успел подсечь – грубый крючок обглодали вмиг.

Больше он промашек не допускал: позабыв про все, вытаскивал рыбину за рыбиной. Больше времени уходило на ловлю мух, чем на саму рыбалку. Это ему не нравилось – он с нетерпением ожидал пробуждения Апа, чтобы приставить здоровяка к этому занятию.

Появление Апа он проворонил. Просто, вытащив очередную рыбу, обернулся и увидел, что гигант стоит в нескольких шагах за спиной.

– Доброе утро, соня. Ну ты и спишь! Слушай, помоги мне – лови мух, они вон на стволах деревьев сидят. Ты ими занимайся, а я на них буду ловить рыбу. Да тебе даже не надо с места сходить: вокруг тебя мухи тучей вьются – хватай их, когда на куртку садятся!

Ап на слова Тима ничего не ответил, и тот, увлеченный азартом рыбалки, не сразу понял, что с товарищем что-то неладно. Здоровяк был бледен, как мел, а в руках держал маленький туесок, сплетенный из тонких полосок коры.

– Что с тобой? Ты заболел?

Ап ответил дрожащим, тихим голосом:

– Нет. Я не заболел. Все гораздо хуже: я увидел Суслика.

– Не понял? Суслика?

– Да. Суслика.

– Ну и что?

– Тимур, да ты не понял – я видел того самого Суслика, про которого эта чокнутая магичка все время говорит. Живот прихватило, пошел в кусты, а он – там.

– Ничего не понял. И что?

– Да ничего! – обиженно-злобно выдохнул Ап. – В штаны я наложил, вот что! Потому вокруг меня мухи и крутятся – их это гадкое дело очень привлекает! Я к хижине вернулся, а проклятая магичка мне сунула вот это – золы полный туесок. «Я же предупреждала, чтобы от хижины далеко не отходили. Иди теперь, Ап, к реке – зола с песком одежду отмывает хорошо».

– Да что это за Суслик такой?

– Сходи посмотри! Только штаны заранее сними, чтобы не возиться потом со стиркой. Мне доводилось видеть много разного зверья, я однажды медведя-людоеда почти что голыми руками взял, но такое… Тимур, любой храбрец при виде такой образины опозорится! Это какая-то тварь из язвы. Семеро богов! Это сам страх был, не иначе! Я даже не думал, что могу так перепугаться.

Тим прагматично предложил:

– Иди вниз, к заливу, там и стирайся. Я не хочу, чтобы ты рядом со мной это делал, а тем более выше по течению.

– А если этот адский Суслик туда придет? Эль ведь сказала: не отходить далеко. Я уже раз отошел – спасибо, больше неохота!

Магичка, на последних словах вышедшая из зарослей, успокоила:

– Не бойся, Ап, – Суслик не любит воды. К реке или заливу никогда не подойдет. Он обычно крутится к западу от хижины – поближе к язве. Да и прекрасно знает, что ты с Тимуром – моя собственность, а мои вещи он трогать не станет.

– Семеро богов! Да как ты вообще с такой тварью ладишь?! Ведь при виде подобного ужаса даже некр поседеет!

Эль пожала плечами:

– Он удобен. Не подпускает ко мне других хищников язвы, помогает таскать мои вещи, иногда сам приносит полезные предметы вроде тех ваз. С виду он, конечно, не особо симпатичен, но от него немало пользы.

– Ты это моим штанам объясни, – буркнул Ап и направился в сторону залива.

Тим проводил его сожалеющим взглядом – за благоухающим гигантом, похоже, устремились мухи со всей округи, и теперь изловить наживку будет труднее. Но, опустив взгляд на берег, усеянный снулыми рыбинами, он повеселел:

– Эль, ну как тебе мой улов? Похоже, урон твоим запасам возмещен.

– Да, это хорошая рыба. Сейчас поставлю суп и запеку несколько в золе. Только почищу. Думаю, тебе стоит прекратить ловлю: даже твой огромный друг вряд ли столько сумеет съесть.

– Плохо ты знаешь Апа – он, наверное, корову целиком слопает, если дадут.

Эль, присев у воды, принялась ловко чистить рыбу. Ножа у Тима не было, да и стеснялся он вызываться помогать делать женскую работу. Продолжая искать мух, поинтересовался:

– Ты действительно приручила хищника язвы?

– Можно назвать это и так.

– Я о таком не слышал – ты, наверное, сильна в магии.

– В чем-то сильна, в чем-то слаба. Да и Суслик не приручен – он свободен. Просто признал меня слишком сильным созданием – решил, что мне следует подчиниться, чтобы сохранить свою жизнь. Он достаточно умен и принял договор – не трогать меня, помогать мне, а я взамен не трогаю его и не требую от него слишком многого.

– Должно быть, тебе вообще можно ходить по отравленным землям без опаски, если эта тварь настолько страшна, как говорил Ап.

– Нет, Тимур, по отравленным землям без опаски даже Суслик не может ходить. Никто не знает, что ждет тебя на следующем шаге. Я встречала такие создания, которых даже описать не могу, а уж пытаться найти с ними общий язык – и вовсе невозможная задача. Язва – это другой мир, с другими законами и своей странной жизнью. Иногда даже трудно назвать это жизнью.

– Но ведь ты прошла через нее?

– Я была там недолго, да и язва Атайского Рога в этих местах не слишком страшна. Отравленные участки перемежаются с нормальной землей. Древний яд постепенно рассасывается. Я старалась не идти по самым страшным пятнам.

– Извини за вопрос, но зачем ты вообще сюда пришла? Я просто не могу забыть слов, сказанных тобой ночью. Мне показалось, что ты пришла специально, чтобы встретить меня с Апом.

– Нет, это не так. Тебя сюда занесло по чужой воле, и судьба постаралась, а меня… У меня своя судьба. Плохая судьба. Мне не хочется вспоминать начало моего пути, да и остальное тоже. Тимур, у каждого человека есть свои странности. Моя странность связана с магическим даром. Иногда я слышу голос, и он говорит разные слова. Иногда он приказывает что-нибудь сделать. Если я не слушаю его, то потом об этом жалею. Я шла совсем в другое место, но голос приказал идти сюда, на этот опасный берег. Я пришла – и он затих. Дни за днями проходили впустую – в моей голове поселилась тишина. И в мире вокруг меня тоже ничто не менялось. Я уже начала подозревать, что голос завел меня в этот край для знакомства с Сусликом. Но зачем мне нужно было встречать этого монстра? Я этого не понимала. А вчера мир изменился – пришли вы. Голос молчит, но, думаю, он гнал меня сюда для встречи с вами – ведь больше здесь ничего не происходило. А скорее всего, для встречи именно с тобой. Ап – хороший человек, но он слишком прост. А ты странный. Ты сын двух народов – накхов и удивительных людей с небес. С тобой связывают пророчество. Пусть связывают обманом, но этот обман затрагивает могучие силы, способные изменить мир.

– Теперь я понял, почему ты решила идти с нами. Хотя нет, не понял. Зачем тебе это? Ты – магичка, уважаемый человек, тебе везде рады. Зачем тебе скитаться по таким опасным местам в компании бродяг?

Эль, сложив выпотрошенную и очищенную рыбу на огромный лопух, ответила странно:

– Ты слишком мало знаешь обо мне, чтобы судить о моей жизни. Мне кажется, нам с тобой сейчас по пути, так что пойдем вместе. Тебе надо в Империю – вот туда и направимся. Сегодня вам следует восстановить силы и запасти еды в дорогу. Я накопаю съедобных корней, нарву черемши, а ты с Апом лови рыбу. Вечером начнется дождь, но к утру он затихнет. На рассвете мы пойдем на север, к Ании.

– Эль, ты, как я понял, пришла сюда напрямик, от имперских земель. Может, нам сейчас пойти по тому же пути?

– Нет. Больше я туда не хочу идти. Да и опасно слишком. Один раз повезло, другой… В этих краях пропала целая экспедиция – солдаты, ученые и маги. Нашу троицу язва проглотит, не заметив. Или мы идем в Анию по берегу, или не идем никуда.

* * *

Эль не ошиблась – погода оказалась в точности такой, как она предсказала. Перед закатом небо заволокло тучами, обрушился кратковременный ливень, быстро перешедший в нудный дождь. После роскошного ужина, в основном состоящего из рыбы вареной, печеной и поджаренной на углях, Ап, набив наконец свое безразмерное брюхо, развалился у кучи черепов (они его больше не пугали) и захрапел. Эль еще долго сидела у очага, запекая рыбу в дорогу: в таком виде она не портится долго. Тим, поддерживая ее морально, чистил меч пучками сухой травы и рассказывал истории своего народа. Взамен, правда, ничего не получил – девушка в тот вечер была неразговорчива.

К утру дождь затих, и, позавтракав, троица двинулась в путь.

Побережье, как и до этого, не изобиловало укромными бухтами и заливами – добывать ракообразных и моллюсков было проблематично. Но путники серьезных проблем с едой не испытывали – находили ее на суше. Здесь было гораздо теплее: холодное течение, судя по всему, отклонялось к востоку, уходя в море. Льдины больше не встречались, да и вода заметно нагрелась, хотя купаться в ней по-прежнему было некомфортно. Растительность с каждой милей становилась все роскошнее – если возле хижины Эль росли лишь кустарники и корявые деревца, то уже на второй день пути стали попадаться целые рощи великолепных сосен, елей и кедров. В этих зарослях сновало немало зверья и птиц, но, увы, без лука охотиться на них было проблематично. Впрочем, находчивый Ап, вырезав из куртки узкий ремень, соорудил пращу и ловко сшибал из нее непуганых рябчиков и куропаток, подпускавших людей на несколько шагов без опаски. Помимо этого добывали орехи из прошлогодних кедровых шишек, а Эль легко находила съедобные корни и травы. Особенно Тиму с Апом понравились молодые мясистые побеги папоротника – получше, чем самая сочная капуста.

Ночевали под открытым небом, набросав вокруг костра груды лапника. К счастью, дождей не было, да и ночи оказались не слишком холодны.

Тиму эти места понравились. Хоть и привык к степи, но не отказался бы в таком лесу пожить. Странно, что людей здесь нет. Эль уверяла, что отравленных земель рядом уже не встретишь – они тянутся гораздо западнее. Даже грозный Суслик, незаметно следовавший где-то неподалеку за своей повелительницей, в итоге исчез – отправился назад. Эта тварь не хотела слишком удаляться от родной язвы (к великой радости Апа).

Ненормально, что люди не желают здесь селиться. Очевидно, страх перед наследием Древних слишком велик.

* * *

Около полудня третьего дня Тим, неустанно наблюдая за солнцем, остановился, устало присел на камень и сообщил новость:

– Мы уже несколько часов идем на восток.

– Ну и что? – не понял Ап.

– Нам надо на север, а берег ведет нас на восток. Вот, смотрите… – Тим развернул изрядно затасканную карту, ткнул пальцем: – Мы шли вот по этому побережью. Оно почти ровное и тянется с севера на юг. Но вот здесь длинный мыс, вырастающий из него на восток. Мы, похоже, дошли до берега мыса. За ним начинается Ания. Если мы и дальше пойдем по берегу, то у нас уйдет на дорогу несколько дней. А если пойдем напрямик, то, наверное, уже завтра достигнем границы Ании.

– А язвы на этом мысу нет? – уточнил Ап.

– Не показано. Показано, что мыс гористый, и все. Вон дальше, у горизонта, горы поднимаются. Но они не кажутся мне серьезными – на холмы высокие похожи. За тем хребтом должна быть Ания.

Эль, внимательно разглядывая карту, тихо добавила:

– Если верить твоей карте, то этот мыс целиком является частью Ании. Но мы не видели еще ни одной деревни. И следов человека мало, да и старые они все.

Ап хохотнул:

– Я вот неграмотный, но зато без всякой умной карты знаю, что на юге у Ании никакой границы нет и быть не может. В ней надобности нет – южнее только язва и кусочки неотравленных земель, на которых честные люди боятся показываться. Можно все это смело называть собственностью Ании – никто не обидится. Так что эту границу на бумаге проводить можно где угодно.

– Ты думаешь, на этом мысу людей нет? – уточнил Тим.

– Не знаю, может, и есть. Но если и есть, то немного. Здесь нет рудников, земель хороших тоже нет – скалы, холмы да камни. Пастбищ богатых тоже не найти. Так что в лучшем случае кое-где ютятся нищие деревеньки. Хотя на другой стороне, за горами, должно быть получше – эти холмы ведь защищают от холодных ветров с юга. Ания, конечно, страна прохладная и виноградникам здесь не место, но рожь и овес эти воры все же выращивают в таких количествах, что у них это добро даже покупают. Я как-то раз остался без медяка в кармане и в ватагу портовых грузчиков затесался. Так хорошо помню – если корабль из Ании пришел, то готовь спину к мешкам с зерном.

– Ладно, – оборвал Тим товарища. – Надо решать – идем по берегу или напрямик?

– На берегу могут встретиться деревни рыбаков, – предположила Эль.

– И толку нам от этих нищих деревушек? – буркнул Ап. – Нам надо быстрее добираться до нормального города, желательно сразу до столицы местной – Аруфиры. Плохо, что у нас негусто с деньгами, но там, думаю, способ зашибить маленько меди найдем. А то и серебром разживемся. Выкрутимся как-нибудь – не впервой. Не знаю, сколько лет я проторчал в глыбе льда, но сомневаюсь, что в такой дыре, как Ания, могло что-то перемениться. Хуже, чем было, уже быть не может, а лучше там никогда не станет. В Ании всего одна хорошая вещь – ржаная водка. Гнать они ее умеют, правда, эти воры вечно норовят мерзкую сивуху подсунуть вместо чистой. Насчет водки я, правда, неохоч – мне бы пивка. Пиво в Ании, скажу откровенно, – моча больного хорька. Но я сейчас и на такое согласен – воды я за это время на целую жизнь вперед напился.

* * *

Рассуждения Апа оказались верными: до вечера не встретили ни жилья, ни дорог. Правда, присутствие человека ощущалось – в рощах часто попадались вырубки, на звериных тропках встречались следы человеческих ног, на берегу ручья, в горах, обнаружили полуразвалившуюся хижину с провалившейся крышей. К этому моменту начало вечереть, местечко было удобным, так что решили заночевать здесь – если темнота застанет чуть выше, на перевале, ночевка может оказаться некомфортной.

На следующий день они вышли к людям.

Первая встреча с жителями Ании вышла не особо впечатляющей. Около полудня, петляя в лабиринте невысоких холмов, тянущихся к северу от хребта, разделяющего мыс на две половины, издалека услышали блеяние овец и вскоре вышли к маленькой отаре, перемещавшейся по скудному склону. За животными приглядывала парочка детей. Правда, детки какие-то странноватые. Ноги и руки очень короткие, животы раздуты. Одеты в рубахи из грубой ткани, спускающиеся до колен, штанов нет, на ногах лапти, а на головах высокие шапки из овечьих шкур.

Тим, указывая на пастушков, заявил:

– Эти дети больше похожи на карликов.

– А так оно и есть, – кивнул Ап. – В Ании их хватает. Особенно много в горных селениях. Иные деревни сплошь такими уродцами заселены. Они мало того что карлики, так еще обычно и дураки полные. Глаза в разные стороны, челюсти отвешены, иные только и знают, что мычать не хуже коровы – говорить не умеют и глухие полностью.

Тим, вспомнив лекции Бомона о роли микроэлементов в жизни животных и человека, констатировал:

– Они больны. Им не хватает йода. Если человеку не хватает этого элемента, он нормальным не вырастет.

– Какого такого йода? – не понял Ап.

Тим, вспомнив, что вряд ли здесь вообще открыт этот химический элемент, махнул рукой:

– Ладно, забудем.

Но Эль поддержала его слова:

– Тимур прав. Им нужно больше есть морской рыбы, и водоросли не помешают. В них есть то, что может защитить их будущих детей от этой болезни.

– Может, мы прекратим о болячках разговаривать и пойдем к ним? – нетерпеливо предложил Ап.

Кретины при виде незнакомцев насторожились. Встали с валунов, которые использовали в качестве стульев, взялись за увесистые посохи, посмотрели недобро. Ап оказался прав – это были не дети, а взрослые люди. Болезнь изуродовала их тела и мозг, но полными дураками не сделала. Старший издалека странно-дергающимся голосом поприветствовал:

– Здоровья вам. Вы откуда пришли?

– И вам здоровья – оно вам точно не помешает, – буркнул Ап. – Мы издалека, наш корабль разбился, мы много дней шли по берегу Атайского Рога, добираясь до Ании.

Очевидно, столь сложная информация пастухов серьезно озадачила. Они недоуменно переглянулись, и младший на всякий случай тихо предупредил:

– В нашей деревне нищим не подают – сами голодаем.

– Да ты, братец, совсем дурак, – возмутился Ап. – Мы разве похожи на нищих? Да одна моя секира стоит больше, чем вся ваша деревня. И кстати о деревне – а где она?

Кретины, дружно обернувшись, указали руками куда-то за холм.

– Вот и хорошо, наведаемся мы тогда в вашу деревню: у нас еда закончилась, надо бы пополнить запасы, а то в этих холмах жрать совсем нечего – хоть грабить начинай.

При последних словах Апа пастухи опять насторожились, крепче сжав свои посохи. Ап, подмигнув Тиму, поспешил в сторону деревни. У здоровяка явно повысилось настроение в предвкушении настоящей еды.

* * *

Если бы Тим до этого не узнал, что в здешних краях процветает кретинизм, он бы об этом догадался при одном взгляде на деревню. Умный человек так жить не станет. Грязь, скученность, полное игнорирование всех законов логики и здравого смысла. Мечты Апа раздобыть здесь продукты стали казаться весьма наивными.

Но гигант считал иначе. В первом же дворе пообщавшись с беззубой старухой, он за один медяк купил у нее большую корзину и пять яиц, а также получил информацию о местах, где можно приобрести побольше всего. Эль, уточнив, где располагается самый богатый двор, решительно заявила:

– Мы пойдем туда. Я обменяю свой плащ на еду и одежду попроще.

– Ты что, тоже кретинизмом заболела? – поразился Ап. – Да вся эта деревня стоит меньше, чем твой плащ! Это же настоящий имперский плащ мага! Ткань редкая, про окраску и не говорю. Ему сносу нет, его мечом прорубить не всегда выходит – основа из конского волоса.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Я прекрасно и сама все знаю. Плащ, конечно, удобен, но я не хочу, чтобы вся Ания знала, что я имперский маг. Давайте договоримся – если будут вопросы, то я простая знахарка из Шадии. В случае необходимости смогу сказать несколько слов на шадийском.

– Ты что, от кого-то прячешься? – уточнил догадливый Ап.

– Не то чтобы прячусь… Не исключено, что меня будут искать, а мне не хочется сейчас встречаться с теми, кто желал бы меня видеть. Да и еды за этот плащ выручить можно немало.

– Ты шутишь? Да за него можно чуть ли не состояние получить!

– Ап, я не хочу тебя обижать, но, если тебе верить, получится, что пара серебряных монет – это целое состояние. Извини, но у нас несколько разные представления о богатстве. Это просто одежда – качественная, но не более. Она не настолько дорога, чтобы говорить о потерянном богатстве.

– Эх… Ладно, плащ твой, и это ты сама решила. Но, пожалуйста, не вмешивайся в торговлю – говорить я буду сам.

Ап не подкачал – он действительно умел торговаться.

Хозяин самого богатого двора деревни кретином не был – здоровенный мужик уже в возрасте, с хитрющими глазами. Два кретина в дальнем углу деревянными вилами перекидывали навоз через забор, еще один колол дрова. Дворян в этой дыре не было (аристократам тут делать нечего), так что этот толстяк, судя по всему, был местным простонародным царьком. Размеры двора и построек указывали на это прямо. Даже если он и не особо умен, среди дураков много ума, чтобы развернуться, не требуется.

Предложенный плащ ему понравился – скрыть этого он не сумел. Ап, заломив несусветную цену в серебре, начал торговаться за каждый медяк. Крестьянин, проклиная скупых торгашей, попеременно с торгом не забывал выспрашивать у троицы разные подробности их биографии. Ему было очень интересно, откуда они явились и зачем вообще сюда приперлись. Того, что такие плащи носят маги Империи, в этой глуши не знали, но тем не менее девушка интересовала его больше всего. К счастью, за Эль отвечал Ап, а он умел утихомиривать любопытство.

В итоге плащ был продан. Взамен Эль получила другой – грубой выделки некрашеная шерсть. Лучшей одежды у крестьянина не нашлось. Аналогичный плащ достался Апу, а Тим обзавелся старой короткой курткой из коричневой кожи. Корзину, предварительно купленную у старухи, доверху заполнили яйцами, овощами, кусками сала и овечьего сыра. В тощий мешок магички уложили пару буханок черного хлеба и несколько пирогов с творогом и земляникой. Тиму пришлось нести кувшин со сметаной. Кроме того, кретин, коловший дрова, снес головы парочке кур, быстро их ощипал и отдал Апу, а сам хозяин, трясясь от жадности, отсчитал три с половиной десятка медяков.

Ап сделкой остался недоволен – по его словам, плащ стоил несравненно дороже. Но легче камень заставить рыдать, чем выбить из местного скупердяя лишний медяк.

Повеселевший хозяин (наверняка уже прикидывая прибыль от сделки) проводил гостей за ворота и уже на узкой улице заявил:

– Если вы и впрямь честные люди, оказавшиеся в чужой стране без денег и желающие быстро добраться до Империи, то вам надо не задерживаться в наших краях, а идти прямиком в Аруфиру.

– А чего это ты нас туда гонишь? – насторожился Ап.

– Война у Империи с Хабрией. И наш князь туда армию вот-вот погонит. Вчера гончар проезжал из нижней долины, он на двугорбой горе глину себе копает белую, вот про это и рассказал. Говорил, что князь объявил набор – всех подряд берут в нерегулярные отряды. Империя вроде платит за каждого солдата, вот он и расстарался. Если вам в такой отряд попасть, то выйдет хорошо – вообще не нужно будет денег. Доберетесь с войском до Империи, еще и меди немного подзаработаете. Много вряд ли заплатят, но вам-то что?

Апа слова крестьянина обрадовали настолько, что он кинул ему медяк:

– А вот за это спасибо – будем знать. Ладно, будь здоров, хозяин, не будем мы больше у вас задерживаться.

Здоровяк, предчувствуя шикарный обед, помчался к околице чуть ли не бегом, на ходу проклиная «гостеприимство» анийцев: даже чаю не предложили. В этот словесный поток Тим вклиниться не смог и отложил разговор на потом.

Возможность представилась после обеда. Кувшин со сметаной прикончили на берегу ручья, протекавшего за деревней. Вместе со сметаной ушли пироги, остальное решили приберечь на ужин – топать с доверху наполненным брюхом даже Ап не любил.

Здоровяк после обеда развалился на своем новом плаще – поблаженствовать несколько минут. Но Тим ему дремать не позволил:

– Эй, ты чего так обрадовался, когда этот скупердяй про войну рассказал?

– А ты разве сам не слышал?! Анийцам, похоже, имперцы отвалили хороших деньжат. Но деньги-то надо отрабатывать. Монеты дают не просто так – за них надо набрать солдат. Так что берут всех желающих, если ты не калека. Думаю, нас возьмут без лишних вопросов. Так что нам не придется озадачивать себя поиском денег на дорогу – доставят без них, да еще и заплатят за это. Все очень удачно получается.

– Ага, очень удачно, – язвительно высказался Тим. – Нам ведь нужно просто добраться до Империи, а что предлагаешь ты? На войну идти? Мне это совсем не нужно – я не собираюсь воевать за Империю.

– Ну что ты, в самом деле! Никак тебе не угодить! Тимур, вообще-то это тебе в Империю надо, а не мне. Я просто решил, что со мной тебе будет проще. Понравился ты мне, да и если бы не ты, зачах бы я в том льду. Ап добро помнит и плохого тебе никогда не предложит. Ты хоть знаешь, что такое Империя?

– Конечно, знаю.

– А Хабрию знаешь? Сравнить их можешь? Это все равно что кита с камбалой сравнивать. Долго Хабрия воевать не сможет – задавят ее. Пока здесь соберут армию, пока довезут до Империи – уже и все, война закончится. В худшем случае поставят нас какие-нибудь мосты стоить, или дороги патрулировать, или коней обозных пасти. Нерегулярные отряды – это смех, а не солдаты, серьезных дел им не поручают. А как война сойдет на нет, так и надобность в них отпадает. Зачем неумехам платить в мирное время? Да незачем. И погонят армию назад. А нам это не надо будет – мы прямо в Империи из нее уволимся. Нас отпустят с превеликой радостью – чтобы не платить за лишние дни. Это хороший способ нам тот скупердяй подсказал. Иначе мы горя хлебнем по дороге. Здесь края тихие, дикие, а вот на западной границе Ании такое ворье обитает, что туда обычный вор боится нос показывать – обчистят. И стража на границе – те же воры, только хуже: до нитки могут раздеть, и ничего им не сделаешь. Князьки там мелкие – почитай, в каждой деревне свой. И деревню эту с округой считает чуть ли не своей страной. Заставы ставят по дорогам и даже тропам: выйдешь к этим бездельникам – бегом плати, покуда не отдубасили. Из Ании пешком на запад никто не уходит – все морем стараются пройти, из-за местных веселых порядков. Но у нас не хватит денег, чтобы на корабль устроиться. С пассажиров здесь в мое время дорого драли – деваться-то им некуда. Не думаю, что с тех пор многое изменилось.

– Ну хорошо, – сдался Тим. – Допустим, мы запишемся в такой отряд. А Эль?

– А что Эль? Она девочка свободная – куда хочет, туда и идет. Магичке везде рады будут.

– Но она хочет идти вместе со мной.

– С тобой?! Вы снюхались, что ли?! Да когда только успели… я даже и не заметил… Старею, наверное… Ну так в чем вопрос – и она запишется.

– Девушку в армию?! Да ты что несешь?! Сметаной мозг залило?!

– Она ведь не просто девушка – она магичка. Она много чего умеет. Нерегулярным отрядам нужны костоправы – вот она за такого сойдет. Лечить раны Эль умеет, болячки разные тоже. Скажем, что она знахарка из горной деревни. Таких женщин часто берут даже в регулярные войска – они лечить умеют. Да и солдату приятно выздоравливать, когда за ним не бородатый козел ухаживает, а что-то поинтереснее. Когда у раненого хорошее настроение, он быстро на поправку идет. А настроение у любого поднимется при виде симпатичной девчонки. И не только настроение.

Тим повернулся к Эль:

– А ты почему молчишь? Что на это скажешь?

– На что?

– Разве не слышала, что Ап говорит? Про армию и тебя в роли знахарки…

– Я не глухая – слышала.

– И что скажешь?

– А что мне на это говорить? Я уже тебе сказала – пойду с тобой. Если в роли армейской знахарки – ничего страшного. Я ведь действительно в некотором роде знахарка. Раны меня не пугают – смогу зашить или затянуть легко, кровь тоже умею останавливать. Так что на меня не оглядывайся: возражать не буду.

Глава 10

Принц Монк поздно ложился и поздно вставал. Поэтому свежую почту ему приносили только к полудню, когда он успевал умыться, размяться в тренировочном бою на мечах и позавтракать. Но иногда новости были настолько срочными, что ждать полудня было преступно – принц, получив важное послание с запозданием, мог сделаться очень недовольным. А в таком настроении от него ничего хорошего ждать не приходилось: ему человека в подвале запытать – все равно что муху прихлопнуть. С другой стороны, если принца озадачить срочным посланием, которое окажется не столь срочным, как представлялось, Монк тоже может огорчиться. Так что зловещий подвал с молчаливыми палачами грозит в обоих случаях.

Почтовая служба в Империи налажена неплохо. Голубиная у гильдийцев, сигнальные линии имперской службы – башни с зеркалами и мачтами для флагов стояли вдоль главных дорог. Почтовых ямщиков содержало государство, а вот морские почтовые перевозки были отданы на откуп тем же гильдийцам. Но была в Империи особая почтовая служба, пользоваться которой простые смертные не могли. Маги переправляли послания чуть ли не мгновенно, если не считать времени на запись сообщений. Иногда, правда, текст доходил с искажениями или не доходил вовсе, но быстрее и надежнее способа не существовало.

Сегодняшнее послание секретарю передали маги, и теперь он маялся, не решаясь побеспокоить спящего принца. На эту должность молодой дворянин попал недавно и хорошо помнил о печальной судьбе предшественника, не желая ее повторять. В разгар душевных терзаний в приемную вошел Карвинс с охапкой бумаг, явно намереваясь в ожидании приема позаниматься своими важными делами. Зная, что Монк благоволит этому неприятному человеку, секретарь расцвел в неискренне-приветливой улыбке:

– Добрый день, господин советник. Вы ожидаете приема?

Карвинс, присев за стол для посетителей, отмахнулся:

– Я не тороплюсь. Как проснется, доложите, что я здесь, – он сам меня вызовет, когда сочтет нужным.

Но секретаря это не устраивало:

– Я могу пропустить вас прямо сейчас – в его спальню. Это, конечно, не принято, но вот, передайте ему заодно это послание. Оно особой срочности – очень важное. В любое время дня и ночи подобное должны приносить принцу немедленно.

– Я вам что, мальчик на побегушках? – поинтересовался Карвинс. – Ради чего мне вашу работу делать? Впрочем, давайте – чем сидеть здесь полдня, лучше сразу отделаюсь.

Строго говоря, Карвинс совсем не спешил – мог бы и целый день здесь просидеть. Но ему было любопытно – что же такое важное в этом конверте, если запуганный секретарь решил разбудить Монка? Любопытство когда-нибудь доведет до греха, но сдержаться Карвинс не мог. Самый ценный товар – информация. А в таких вот невзрачных серых пакетиках, передаваемых магами, как раз и прячется наиценнейшая.

Охранники пропустили Карвинса беспрепятственно – его сопровождал секретарь, да и личность советника была здесь хорошо известной. Ему доверял принц, а следовательно, и для людей принца он был своим.

Осторожно постучав в дверь, Карвинс ее приоткрыл, засунул нос:

– Ваша светлость, доброе утро. Простите за раннее вторжение, но дела не могут ждать.

Спальня принца была местом, достойным отдельного описания. Комнатенка длиной в десять шагов и шириной в восемь. Если не считать любимых Монком ковров, устилавших пол, стены и потолок, то ни украшений, ни излишеств не было. Из мебели – простецкая дощатая койка, сбитая Монком собственноручно. Спал принц на тощем матрасе, набитом высушенной крапивой, укрывался колючим шерстяным одеялом, подушкой и простыней не пользовался. А еще он любил, чтобы в спальне было холодно – для этой цели пришлось помудрить с вентиляцией, и для охлаждения воздуха иногда использовали слои колотого льда.

Великие люди тоже имеют право на странности.

Высунув голову из-под старенького потертого одеяла, принц уточнил:

– Карвинс?

– Да, ваша светлость, это именно я – ваш самый преданный слуга.

– Что случилось? Медь поднялась по цене до серебра? Не могу представить другой причины, заставившей бы тебя ворваться сюда в такую рань.

– Ну что вы, ваша светлость, даже поднимись она до цены золота – я бы не осмелился вас побеспокоить. Ваш секретарь, пользуясь оказией, решил через меня почему-то передать вам важное послание, полученное от магов.

– Если там опять окажется срочная заявка на овес, я кастрирую секретаря, и тебя тоже.

– Если это окажется действительно так, я секретаря самолично кастрирую, и себя – тоже.

– Договорились. Ну раз уж ты явился, давай читай, что там нам сегодня голубые плащи принесли.

Этого Карвинсу и было надо. Сорвав восковую печать, он развернул лист серой бумаги, прокашлялся, зачитал:

– «Маранаг передает из Тиона. У нас все плохо. Хабрийцы перешли границу в двух местах. Ночью атаковали лагерь армии маршала Хораса. Там большие потери. Армия рассеяна, остатки отступают к Тиону. Второе войско врага совершило очень быстрый марш в направлении Тиона. Останавливать их нечем – армия Хораса разбита, а армия маршала Нейка оказалась в стороне от ударов. Она теперь между ними. Остальные армии к бою не готовы – стоят лагерями, собирая подкрепления. Главнокомандующий, маршал Гирато, просит разрешения скомандовать отход. Под натиском хабрийцев он не может собрать все силы в один кулак – удары противника этому препятствуют. Он хочет собрать все силы южнее Тарибели и уже оттуда атаковать вторгшиеся армии. Он просит дать ответ быстрее, так как с каждым часом положение становится все сложнее. Армии Нейка, зажатой между хабрийцами, уже сейчас будет непросто отойти. Придется бросить «слово принято неразборчиво» и пожертвовать «слово принято неразборчиво». Иначе уйти на юг он не сможет».

Карвинс, взмахнув бумагой, добавил от себя:

– Это все. А что подразумевается под «слово принято неразборчиво», я не знаю.

– Да не надо строить из себя полного дурака. Они имеют шанс вырваться, если оставят обоз, бросят склады и пожертвуют несколькими полками, прикрывшись заслонами от хабрийцев. Да уж… веселенькое выдалось утро… Фока нас молотит просто блестяще – мы только проигрываем. С его стороны, конечно, огромная наглость вторгаться на имперские земли, но, учитывая, что наши войска там только начинали подготовку к вторжению и не готовы к обороне… Блестяще… блестяще…

– Ваша светлость, у нас всего два поражения: разгром бригады этого недоумка Кана Гарона – и это новое, с армией Хораса. Причем бригаду хабрийцы не уничтожили полностью – один полк, хоть и потрепанный, вышел. Да и армию Хораса вряд ли они серьезно пощипали. Наверняка большая часть успеет отойти к Тиону, под защиту городских стен.

Принц, вставая, задумчиво произнес:

– А ведь Кана Гарона теперь стоит объявить героем. Оказывается, никакой он не недоумок…

– Как это? Он же сжег мосты, которые должен был охранять.

– Да просто он первый понял, что будет дальше, и попытался этот момент оттянуть. Не думаю, что он задержал Фоку надолго, но все же задержал… В некотором роде это даже победа, вот только мы не сумели воспользоваться ее плодами… Королевский Совет состоит из идиотов, высшие офицеры идиоты почти поголовно… Зря я доверил эту войну им – надо было все брать в свои руки с самого начала. Карвинс!

– Да, ваша светлость?

– Что там слышно о союзниках? Они думают вести войска или как?

– Они собирают отряды, но на это потребуется время. Это дело невозможно провернуть мгновенно.

– Да за что мы им платим тогда? Пусть гонят кого попало, лишь бы побольше и побыстрее. Хабрия – это достойный противник. Пожалуй, впервые против нас выступил столь грамотный враг. Пока что он действует умнее нас… Мне нужно мясо. Побольше мяса. Пусть это будет сброд, почти безоружный, но мне они нужны сейчас. Помимо денег вышли нашим союзникам еще и тумаков – пусть пошевеливаются.

* * *

Утро выдалось холодным, и Ришак приказал принести в юрту жаровню. Ему вообще-то было не холодно – он просто выказал уважению «гостю». Молодой шаман, сидевший на толстом войлочном коврике, был «своим шаманом». Он не имел ничего общего с той кликой суеверных стариков, которые хотели очень многого, причем сразу, но при этом неспособны были даже штаны завязывать самостоятельно. От этого тормоза, давно мешающего степнякам проявить себя единой силой, сейчас начали избавляться, но борьба шла с переменным успехом: у потомков тупоголовых жрецов хватало сторонников, и открыто их перерезать – не самый лучший вариант.

Переманивание вот таких молодых шаманов – одна из тактик этой борьбы. Одаренные юноши тяготились своей судьбой: почти всю жизнь прожить на положении слуг дряхлого старичья, чтобы на закате дней, превратившись в развалину, стать такой же пародией на степного бога. Молодежь боится старости, молодежь хочет занять высокое место пораньше. На этом чувстве можно легко сыграть – Ришак это умел.

Имперские маги считали, что они единственные, кто обладает способом мгновенной связи. Наивные выхолощенные бараны – если в тебе есть хоть капля разума, никогда не пытайся недооценить тех, кто дышит с тобой одним воздухом. В этом мире все едино: секрет, как его ни скрывай, рано или поздно откроет кто-то другой. И не столь важно, что принципы, используемые магами и шаманами, разные, – важен результат.

У Ришака теперь был способ мгновенной связи.

Юноша, в трансе присевший рядом с жаровней, сейчас пытался силой разума связаться с другим шаманом, находившимся очень далеко – где-то на севере Империи. Иногда это получалось почти мгновенно, иногда проходили часы, а бывало, вообще ничего не получалось. Способ связи был новым и пока еще не всегда надежным. Но даже в таком виде он приносил степнякам огромную пользу – они были в курсе важнейших новостей, узнавая о них почти мгновенно.

У Ришака начали затекать ноги: слишком долго не менял позы, сидя в нетерпеливом ожидании. Но едва пошевелился, чуть распрямляя колени, как юноша громко прошептал:

– Великая новость. Хабрийцы перешли границу Империи. Они в Тарибели. Их армия разбила армию маршала Хораса и сейчас окружает армию маршала Нейка. Если их не остановят, завтра они подойдут к Тиону. Потери имперцев огромны, они почти не оказывают сопротивления. Их маги не смогли остановить солдат с пороховыми трубками. Лишь в одном месте сумели взорвать повозки с боевыми ракетами и нанести некоторый ущерб пехоте. Драконов у имперцев нет – у тех сейчас начался брачный период, и в бой их выводить нельзя. У хабрийцев около ста тысяч солдат. Силы имперцев неизвестны – они рассеяны по всей провинции, так как не ожидали нападения. Нам кажется, что не пройдет и недели, как Тарибель будет захвачена: кроме армии Нейка, сильных отрядов в ней сейчас не осталось.

Старик улыбнулся. Зловеще улыбнулся. Все идет даже лучше, чем он предполагал. Новости ему понравились. И они понравятся его соратникам. Пожалуй, пора оказать Хабрии символическую поддержку. Самое время устроить набег на побережье. Нет, все города уничтожать не надо – покарать лишь те, что под имперским протекторатом или принадлежат союзникам Империи. Даже в лучшие годы такую наглость эти крысы все равно бы стерпели – они не стали бы посылать сильные армии в Эгону. А сейчас и подавно – им не до этого.

Воины, вкусив плодов первых побед, принесут в свои семьи богатую добычу. Это тоже сыграет против шаманов – усилит военное братство. Человек по своей натуре существо жадное – дай ему крошку, и он тут же захочет слопать всю лепешку. А раз на побережье больше добычи не останется, воины начнут смотреть дальше – за море. Там, за горизонтом, лежит сладчайшая в мире медовая лепешка – имперская земля.

Но об этом думать пока рановато. Начать следует с малого – с городов-колоний.

Разумеется, это деяние хабрийцам не особо поможет – имперцы ни одного солдата не отвлекут от большой войны. Но пусть примут это как символический жест, доказывающий поддержку. Пусть Хабрия считает Эгону дружеской землей. И пусть продолжает свою неистовую битву с Империей. Эти два хищника будут грызть друг друга, пока один из них не падет или не заскулит о пощаде, униженно припадая к ногам обескровленного победителя.

Вот тут-то степной дикий жеребец, издали наблюдавший за схваткой, покажет, кому он друг, а кому враг.

* * *

Секретарь вошел в кабинет с лицом белее мела – второй раз за один день ему приходится идти к принцу с неприятной миссией. Ужасная работа.

– Ваша светлость, у меня важные известия, касающиеся вашего старшего брата – принца Олдозиза.

Монк, не отрываясь от карты, расстеленной на столе, хмуро уточнил:

– И что на этот раз натворил мой умалишенный братец?

– В данный момент он всех выгнал из своих покоев, закрылся изнутри и сидит на подоконнике второго этажа.

– Прыгать собрался, что ли? Вряд ли разобьется – высота небольшая.

– Его замыслы неизвестны, но на всякий случай внизу раскладывают сено, подтаскивая его из дворцовой конюшни. И еще – вы должны это знать… – Секретарь замялся и почти жалобно продолжил: – …он одет в красное шелковое платье. Женское. И накрасил лицо как неблагородная женщина. Людям, расстилающим сено, он рассказывает, что является куртизанкой Зизи, и при этом, поднимая подол платья, демонстрирует им обнаженные части тела.

– У него все выходки однообразны – не может ничего нового придумать. Дайте я догадаюсь, что он еще говорит: он заявляет, что в его моральном падении виноват младший брат, некий принц Монк?

– Нет, ваша светлость, такого он не говорит. Ой, извините, точнее, да – он уверяет, что виноваты в его грехопадении именно вы. Вы обещали ему и его друзьям прогулку на боевом корабле. Но обещание не выполнили до сих пор, а сейчас он узнал, что вы едете в Тарибель, на войну, и сделал вывод, что не выполните его вообще. И от горя он был вынужден стать куртизанкой. И еще он говорит, что с ним вместе заперты два пажа. И вскоре они прямо на подоконнике устроят оргию, продемонстрировав зрителям чудовищно развратные деяния. И он проклинает вас, потому что вы якобы сгубили его молодость и честное девичество. Причем это не самые худшие слова, которые он произносит в ваш адрес.

– Честное девичество? Еще немного – и я расплачусь. Избавьте меня, пожалуйста, от столь пикантных подробностей. Наша страна находится на пороге военной катастрофы, мне сейчас придется трястись несколько дней верхом, добираясь к Тарибели, и там… Да я понятия не имею, чем там все закончится! И менее всего мне сейчас хочется разбираться с Олди. Пошлите туда кого-нибудь и скажите, что военный корабль «Илвин» готовится к плаванию. Пусть собирается в плавание и друзей своих вонючих собирает. И проследите, чтобы «Илвин» таскал их по реке и заливу с месяц, не меньше, чтобы хоть немного наш дворец отдохнул от этой развратной шайки.

– Я подготовлю приказ капитану?

– Да. Готовьте. И в конце допишите: «С принцем и его дружками не церемониться. Бесчинствовать им не позволять. При возможности пошатать их на волнах до морской болезни. Если они начнут жаловаться – жалоб не принимать. Если они будут вами недовольны, заранее прощаю вам их недовольство. Даже если все они в этом плавании утонут вместе с кораблем и музыкантами – все равно прощаю».

* * *

Сеул понятия не имел, что находится чуть ли не в эпицентре военных действий. Он, конечно, помнил, что Хабрия напала на Северную Нурию, но это произошло далеко на Севере и никакого влияния на миссию отряда оказывать не должно. Империя часто ведет военные действия с разными странами или помогает иностранным правителям против мятежников. Иногда, бывало, по две-три таких мелких войны одновременно шли. И внутри страны все оставалось по-прежнему, разве что иногда добавляли военный налог.

Тиамат вел отряд тропами, о которых, наверное, даже звери местные не знали. Горы в Тарибели не слишком высокие, но очень живописные. Иногда со скалистыми острыми вершинами, но гораздо чаще – плоские, поросшие кустарниками и зелеными рощицами. Внизу, в узких долинах, протягивались леса. Леса серьезные – могучие ели и буки вдвоем не обхватить, а дубы встречались столь дивной ширины, что наверняка застали еще Древних. В некоторых долинах растительность свели люди – там располагались селения горцев, а по окрестным склонам они пасли свой скот.

Такие места отряд огибал стороной – за все время пути ни одного человека не повстречали. Частенько переходили дороги или широкие тропы, пробирались мимо вырубок, но егеря свое дело знали: разведчики, высланные вперед, не допускали нежелательных встреч. При этом, огибая жилые районы, ни разу не приходилось перебираться через гиблые буреломы или форсировать глубокие реки. Тиамат вел отряд по бездорожью, но это почти не мешало – путь был удобным: звериные тропки или просто пологие чистые склоны, удобные броды, проходы в скалах, открывающиеся в самых неожиданных местах.

Егерями и их командиром Сеул был очень доволен.

Во всем остальном дела обстояли очень плохо – поход затягивался, а результатов пока никаких. Пойманные преступники на допросе раскололись быстро и искренне, но, увы, поведать смогли не слишком многое. В шайке почти все они состояли недавно – лишь один знал больше, чем остальные, но и он мало чем смог помочь. Ему доводилось заниматься похищениями, но девушек увозили другие люди – его к этому не допускали. Однако как ни скрывай тайну, что-то всегда просачивается. Так и в его случае – совершенно случайно он знал район, куда свозят добычу со всех уголков Тарибели. Где-то здесь, в горах, у злодеев должно находиться логово. Наверняка там можно изловить серьезную птицу и узнать массу действительно стоящих вещей.

Вот это гипотетическое логово отряд Сеула как раз и искал. Первоначально он наделся, что опытные егеря в три-четыре дня выследят шайку, после чего, разгромив убежище, повяжут пленных. Это будет окончанием похода.

Места здесь оказались диковатыми, но все же не полностью безлюдными. Следов человека хватало, и все они вызывали пристальное внимание егерей. В одном месте, казалось, наткнулись на то, что искали: свежая вырубка в глухомани. Рядом не было селений, так что смысла в заготовке леса не было – зачем тащить бревна издали, если их поближе можно заготовить? Логично было предположить, что где-то неподалеку велось какое-то строительство. А что могли строить? Известно что – логово бандитов.

Тщательное изучение следов привело к цели – в узком ущелье обнаружился маленький рудник. Узкая штольня уходила в недра горы, оттуда полуголые люди вывозили тачки с пустой породой, скидывая ее в отвал, и тачки с полезными камнями – их разгружали возле большого сарая. Тиамат, изучив рудник в крошечную подзорную трубу, сильно возбудился. Оказывается, местные горцы (все, как один, предельно нечестные люди) частенько баловались незаконными горными разработками. Тарибель богата на полезные ископаемые – здесь во многих местах встречаются медь, серебро и драгоценные камни. Добывать их можно лишь на своей земле, выплачивая при этом немалые налоги. Но нурийцы не любили платить, делая это лишь в тех редких случаях, когда совсем не платить было невозможно. Этот случай таким не являлся – добычу они вели на государственных землях, а не на своих, и власти об этом не уведомляли (что логично). Налогов, разумеется, тоже не платили. Кроме того, раз уж взялся экономить – не стоит останавливаться на полпути. Горцы зарплату рабочим тоже не платили. Поступали очень просто – набирали в городах бродяг, посулами или насильно уводили в свои горы и там приставляли к кайлу и тачке. Самые наглые воровали вполне добропорядочных людей – существовал даже подпольный рынок рабов. В итоге захудалый рудник на самом бедном месторождении мог приносить огромную прибыль.

Сеулу тактика горцев в чем-то даже понравилась – теперь он понял, почему в Тарибели столь редко встречаются попрошайки или подозрительные нищие бродяги. Вот, оказывается, кто очищает города от подобного сброда.

Тиамат настаивал на немедленной атаке: следует освободить работников-невольников и арестовать всех нурийцев. Но Сеул его остановил. Рудником можно заняться лишь после выполнения основной задачи, а до этого надо не высовываться. Никто не должен заподозрить, что по здешним горам шастает серьезный отряд егерей. Если у бандитов есть связь с горцами, они могут об этом узнать и сделать правильные выводы.

В полдень, на обеденном привале, Тиамат, подойдя к Сеулу, мрачно заявил:

– Мы можем провести тут месяц – и ничего при этом не найти. Очень неудобный район. Я и сам не думал, что так тяжело придется.

– У тебя есть предложение по ускорению поисков?

– Есть. Но оно мне не нравится.

– Я понял – ты все же решился переговорить с местными горцами.

– Я этого хочу меньше всего, но почти не сомневаюсь: если логово здесь, то горцы о нем знают.

– Раз они это логово не уничтожили, значит, у них взаимовыгодные отношения с бандитами. Те могут от них откупаться или вообще пристроили к своей деятельности.

– Да, господин Сеул, от этих негодяев всего можно ожидать. Решать вам. Или продолжим бродить по горам, или рискнем. Учтите – еще несколько дней, и придется выходить назад. Лошади на камнях быстро подковы теряют, да и продукты заканчиваются.

– Думаю, стоит рискнуть. Тем более что с нами есть несколько нурийцев. Они, правда, равнинные, но с горцами какие-то дела ведут.

– Правильно – не зря же мы их тащим. Пошлем их. Здесь как раз неподалеку есть большое селение – вмиг доберемся.

* * *

Селение оказалось не столь уж и большим. Сеул, разглядывая его сверху, затруднился определить количество дворов – в этом муравейнике не понять, где заканчивается один и начинается другой. Пожалуй, здесь обитало полсотни семей минимум – для горной местности действительно немало.

Одон, с тройкой своих людей спустившись вниз, бесследно растворился среди всех этих сараев и домишек. Сеул, как ни вглядывался, не сумел различить ни малейших признаков суеты, вызванной приходом чужих мужчин. Вообще движения почти не наблюдалось. Лениво гавкали собаки, иногда вскрикивал петух, у речки играла стайка детей, из взрослых хорошо удалось рассмотреть лишь чернобородого сморщенного коротышку, протащившего за собой ишака, навьюченного вязанкой хвороста.

– Где все взрослые? – тихо поинтересовался Сеул.

Тиамат, засевший за соседним кустом, так же тихо пояснил:

– Да где угодно. Могли всей толпой поехать резать кого-нибудь, а может, праздновали удачный грабеж всю ночь и теперь пьяные валяются. Некоторые на пастбищах, за овцами ходят, бывает, и другим честным трудом занимаются – камень на постройки ломают, лес заготавливают. Хотя с лесом я загнул: разрешения на вырубку за всю историю Тарибели ни один горец не оформил, так что честность там и не показывалась.

– Сколько же еще ждать?.. Где же Одон застрял?..

– Может, уже валяется в помойке с перерезанным горлом. Тут это быстро оформляют.

– Я считал, что нурийцы друг за друга горой.

– Это у вас там, в Столице. Там – да, там они друг за друга горло порвут и всех, кто не нуриец, считают врагами. Потому что там у нурийцев итто. А здесь не итто – просто акапо. А раз акапо – то резать друг дружку можно.

– Итто? Акапо?

– Да я не могу это перевести – у нас нет таких слов. Тут быстро не объяснить. Вы ведь знаете – Нурия постоянно страдала от войн. Южане на северян через нее ходили, северяне на южан тоже. Бывали периоды, когда за сотню лет ни одного спокойного года не выдавалось. Нурию захватывали, сдавали, перезахватывали, меняли, делили. Местных жителей постоянно объявляли подданными самых разных стран, а иногда просто пытались от них избавиться, освободив место для более законопослушного населения. Империя тогда была слаба, да и по территории гораздо меньше. Ее северные провинции в те времена были самостоятельными странами с очень бурной политикой. Нурийцы, чтобы не передохнуть подчистую, научились выживать. Первым делом любые пришельцы, как бы они себя ни вели, заранее считаются врагами. Чужака можно убить, ограбить, сделать рабом – это доблесть. Чужака надо ослаблять, поэтому у нурийцев приветствуются незаконные виды деятельности. Ведь преступные дела потому и преступные, что идут во вред государству и его гражданам. С точки зрения нурийца, граждане – это чужаки, как и государство. Даже короля Северной Нурии они не считают своим – ведь его посадили на трон чужаки. У горцев никогда не было королей. У них великое множество кланов, в каждом свой предводитель. В спокойное время они часто воюют друг с другом. То землю не поделят, то рудник, то кто-то у кого-то невесту украл, или зарезал племянника сгоряча, или просто не так посмотрел. И все – начинается многолетняя вражда. Иной раз целые селения уничтожают. Если чужаки не давят народ гор, то это время считается «акапо». Когда акапо – нуриец может убивать нурийца и воровать у нурийца. Но как только народу грозит опасность, все распри забываются до следующего периода акапо. Наступает время итто – нурийцы сообща борются с внешней опасностью. В такое время даже злейший кровник считается другом – ты обязан принять его в своем доме и помочь всем, чем сможешь. У вас, в Столице, нурийской общине приходится выживать в окружении чужаков, поэтому там непрерывный итто. А здесь, хоть они не признают имперцев своими, акапо – ведь в своих горах живут сами по себе, их тут большинство, и в их дела власть почти не лезет.

– Интересные у них обычаи.

– Мне кажется, справедливые. Неудивительно – они веками учились выживать. Не так уж просто здесь сохранить свои обычаи от влияния чужаков. Да и вообще они на грани гибели бывали – пару веков назад, говорят, половину населения хабрийцы вырезали. Если сейчас на севере им удалось далеко продвинуться, тамошним нурийцам не позавидуешь.

– Резню, как я помню из истории, спровоцировали жрецы. А сейчас у них почти нет власти – Фока последнюю отнял. Не думаю, что там как раньше все будет проходить.

– Я хабрийцам не доверяю. Жестокие они по натуре. Дикари. Да и Фока этот мутный – вроде он у жрецов отнял право суда, но при этом, говорят, разрешил некромантам действовать открыто.

– Не совсем так – он просто отменил наказание за некромантию. Это ведь закон, введенный в угоду Империи. Он все подобные законы одним махом отменил.

– Господин Сеул, в Хабрии издавна все поклонялись Хобугу и его южному отражению. Единственная религия на всю страну. Но при этом там всегда обитало главное кубло некров, и, несмотря на запрет, не слишком их там ущемляли.

– Да. Говорят, что некроманты – это те же жрецы тайной стороны Хобугу – поклоняются его северному лику, лику праха и смерти. Носители сакральной стороны общепринятой религии. Но повторяю – Фока отменил не только этот закон. Он вообще все имперское отменил.

– Не знаю. Но не удивлюсь, если за его армией будут идти толпы жрецов и некров. А это означает резню – они без нее как без рук.

– Что-то мы с вами скатились к религиозно-политическому спору. А ведь начали с обсуждения перерезанной глотки Одона.

– Сомневаюсь я, что его тут убьют. Если у них с местным кланом трения, не стал бы он к ним идти.

– Горцы вроде бы не слишком уважают тех нурийцев, что живут на равнине?

– Это у них взаимно. Но тотальной вражды нет – обычные межклановые стычки. Да и дела ведут друг с другом охотно. Но вот браки между собой заключают очень редко. Хотя если итто – то друг за дружку горой. Смотрите – вон и Одон возвращается, а с ним и его ребята.

– Сейчас узнаем, где он столько пропадал.

* * *

– Они сказали, что будут говорить только с тобой, человеком из Столицы. Мне ничего не скажут.

Тиамат, встрепенувшись при последних словах Одона, насторожился:

– Откуда они вообще узнали, что в нашем отряде есть люди из Столицы?

– Горцы знают все. Это внизу, на равнине, они беспомощны как молочные поросята, но здесь, в своих скалах, они сильны. Они знают, сколько людей в отряде, знают, что мы здесь провели несколько дней. Они знают о нас почти все. Наверное, кто-то из людей префекта предупредил. Или сами нас выследили.

– Странно… почему тогда не нападали? – протянул Сеул.

– Ничего странного – не по зубам мы им, – уверенно заявил Тиамат. – Полусотня егерей – это серьезная сила. В поединке один на один горец егеря убьет – бесспорно. Но двадцать егерей убьют сорок горцев. А пятьдесят егерей справятся с двухсотенной толпой этих дикарей. Личная доблесть у них на высоте, а вот действовать сообща они неспособны. Не станут они нападать. Да и не в их это интересах. У нас обычай прост – если егерь убит из засады, мы долго и тщательно трясем все окрестные селения. И всегда что-нибудь находим. И два-три трупа обязательно оставим. Но если они нас не трогают, мы лишний раз не зверствуем, да и не копаем слишком дотошно. Как бы молчаливый уговор. А вот если из префектуры, городские вояки в горы выбираются, тут совсем другое дело – на них настоящая охота начинается. Вот потому стражники егерей недолюбливают – там, где егерь пройдет, не замочив ног, стражник префекта по брови в дерьмо уйдет.

– У нас в межстенье есть уголки, где все так же, – усмехнулся Дербитто. – Я пройду, руки в карманах держа, а вот у префекта там если и пройдут люди, то их должно при этом быть не меньше десятка.

– Ладно, – подытожил Сеул. – Значит, говорить они хотят со мной. Хорошо, поговорим.

– Да, – кивнул Тиамат. – Спустимся отрядом вниз – и поговорим.

– Нет, так не пойдет, – возразил Одон. – Их мужчины сказали, что ты должен пойти один. Говорить будут с тобой. И никто больше не должен заходить в селение.

– Да его там зарежут, – зловеще-уверенно предположил Тиамат.

– Сомневаюсь… – Сеул покачал головой. – Слишком сложная интрига ради одного-единственного трупа столичного дознавателя. Надо идти. В любом случае они не рискнут меня пальцем трогать – они знают, что со мной полсотни егерей. Сам же сказал – это огромная сила.

– Да мы от этого селения ровное поле оставим, если что, – ухмыльнулся Тиамат. – Но вообще я против – если с вами что-то случится, Эддихот моей шкурой свой кабинет украсит.

– Это пойдет его кабинету на пользу – уж слишком скромная там обстановка. К тому же командую здесь я, и я решил идти.

– Не спешите, – предупредил Одон. – Они сказали, чтобы вы пришли завтра утром. Они сейчас не готовы говорить – кого-то ждут, наверное.

– Может, подкрепления ожидают? – насторожился Тиамат.

– Если рядом с селением появится крупный отряд, я туда не пойду, – пообещал Сеул.

– Хорошо. Тогда я оставлю здесь наблюдателей, а ночлег устроим дальше по лощине, у родника.

Глава 11

Полное имя Пала было Палох, но никто его так уже не называл много лет – он уже и сам начал подзабывать собственное имя. Про фамилию и говорить нечего – ее только писари вспоминали, поднимая свои записи при начислении жалованья. Большая часть сослуживцев и знакомых звала его по прозвищу – Хитрецом.

Заслужить такое прозвище можно лишь одним способом – постоянно демонстрируя свою великую хитрость. Люди, окружавшие Пала, в массе своей были недалекими. Да и сам он не слишком от них отличался, но все же интеллекта у него хватало, чтобы в этой среде суметь завоевать себе это достойное прозвище.

Вот и сейчас он ухитрился устроиться на очень выгодную работенку. Простому десятнику в мирное время приработать невозможно. Это тебе не войнушка, где можно неплохо набить карманы, если не зевать. Без войны все не так – офицеры простого солдата к кормушкам не подпустят. Ания – страна жадин, и самые главные скупердяи обожают пристраиваться на офицерских должностях. Хотя путь простолюдину туда и не закрыт, но для этого надо быть в сотню раз хитрее, чем Пал. Десятник – это пик его карьеры. Если очень повезет, дослужится до правой руки полусотника и с тем пойдет на пенсию. А пенсия грозит нищенская – ведь служит он в полку гарнизонной пехоты. Сборище никудышных солдат, от которых отказались даже небрезгливые саперы. Вот и приходится Палу из кожи лезть, чтобы лишний медяк заработать себе на черный день.

Нюх же на выгоду у него потрясающий. Вот сейчас началась война. Король расщедрился, и солдаты, которые отправляются в Нурию, получили денежные подарки. И, готовясь к будущим лишениям, дружно кинулись их пропивать. Но только не Пал – Пал все свои денежки отнес ростовщику из серьезной гильдии. Там он хранил свои сбережения, намереваясь, выйдя на пенсию, обзавестись собственным трактиром.

А тут и оказия подвернулась – сотнику приказали заняться рекрутированием солдат для нерегулярных рот, которые придают их полку. А оно сотнику надо? Он, зная, что вот-вот придется глотать пыль на военных дорогах, запил серьезно и мрачно. Ему сейчас не до рекрутов. Так что мгновенно свалил это дело на полусотника. А полусотнику это надо? Тоже не надо. Ведь он тоже занят тем же самым делом, что и сотник. Пьет так же мрачно. Пал их не понимал: странные ведь люди. Работа солдата – воевать. Зачем пошел в армию, если готов упиться до смерти при одном намеке на войну?

Офицеры заниматься рекрутами не желали – у них были более важные занятия. В итоге это неблагодарное дело свалили на Пала. Да еще и посмеялись небось – пока все нормальные солдаты развлекаются, этот хитрец ухитрился нарваться на нудную работу. Был бы действительно хитрым, не стал бы корчить из себя грамотного. А раз уж умеешь писать – вот тебе перо в руки, и занимайся наймом тупых уродов со всей Ании.

Уроды, кстати, повалили толпами, будто всю жизнь ждали такой оказии. Он здесь всяких навидался: толстые коротышки с гор, которые не то что оружие держать – говорить не умели; городские нищие, прячущие свои язвы; глупая детвора, сбежавшая из дома в поисках приключений. Кто только не приходил к Хитрецу… Пара слащавых мальчиков, сбежавших из борделя, ярмарочный уродец, высохший до состояния скелета, обтянутого кожей, жулик, скрывающийся от стражи, однорукий калека, уверявший, что отлично умеет играть на барабане и кларнете, сумасшедший старик, заявившийся с дрессированным медведем и клявшийся, что его зверь стоит в бою трех легионеров (и потребовавший тройной оплаты).

Весь человеческий мусор Пал отправлял в первую роту, отшивая лишь полный шлак вроде догнивающего от сифилиса вонючего старикана, который передвигался с помощью пары костылей и постоянно сморкался гноем. Он сомневался, что командир первой роты будет в большом восторге от такого бравого солдата. Но иногда среди всей этой грязи встречались весьма достойные самоцветы. Их он направлял во вторую и третью роты. А почему не в первую? Да потому что командир первой, захудалый дворянчик, корчащий из себя графа, не соизволил заинтересовать Хитреца в наборе достойных солдат для его подразделения. А вот во второй и третьей командиры оказались немножко умнее. Они понимали, что если их солдаты окажутся ни на что не годными, служба будет протекать невесело. А уж мечтать о премиях и наградах можно и не начинать. И вовремя подсуетились – подогрели руки Пала толикой меди. И закрывали глаза на кое-какие его делишки. К примеру, рекрутов он иногда брал на службу, оформляя бумагу не на сегодняшнее число, а на два-три дня назад. Жалованье за эти дни делил с полковым писарем. Сумма, конечно, смехотворная, но с сотни рекрутов уже кое-что набегает. Урывая подобными способами по мелочам, он в итоге достаточно достойно зарабатывал.

Всех, кто заходил в его шатер, расставленный возле городских ворот, Хитрец с порога старался классифицировать по шкале «Сколько с этого урода можно поиметь?». И практически никогда не ошибался – его кошель тяжелел с каждым днем.

Сейчас на пороге стояли сразу три потенциальных рекрута. Дальше они пройти не могли – мешал стол, поставленный здесь для солидности. Пал с первого взгляда понял – это точно не уроды. Но не без странностей. Гигант с архаичной шадийской секирой поверх куртки накинул шерстяной плащ особого покроя – такие обожают носить кретины, населяющие горы на юге. Но Хитрец готов был поспорить на все свои сбережения, что во всех тамошних деревнях невозможно найти такого здоровяка. Девушка в таком же плаще, но какая девушка! Точно не кретинка! Палу нравились барышни поупитаннее, но он не мог не признать, что эта далеко не дурнушка. Странновата, конечно, но по-своему красивая. Жаль, что такая строгая: достаточно одной улыбки с ее стороны, чтобы вся солдатня полка передралась. Непонятно только, что она делает в компании явных проходимцев. Да и вообще не понять, откуда она такая интересная здесь взялась. Юноша под стать здоровяку. Нет, не гигант – тонок телом, хотя и высок. Но опытный глаз Хитреца мгновенно опознал человека, знающего, с какой стороны нужно браться за меч. Меч в наличии имелся – черные ножны скрывали узкий, слегка изогнутый клинок. Странное оружие – не прямое, но и на саблю островитян непохоже. Такие Палу доводилось видеть лишь у эгонских степняков, которых одно время князь любил нанимать.

Юноша заговорил первым:

– Добрый день, уважаемый. Мы слышали, что вы набираете солдат для нерегулярных войск. Если это так, не уделите ли вы немного своего времени, чтобы решить с нами вопрос о найме?

Пал поднял бровь – нечасто доводится слышать такую речь, а уж в этой палатке и вовсе так никто еще не говорил. Это явно материал не для первой роты. Остается решить – для второй или третьей? И неплохо бы эту троицу сделать беднее на несколько медяков, представ перед ними в роли протеже, способного легко устроить в нормальную часть.

– И вам добрый день. Это вы верно зашли – я как раз солдат и набираю.

Здоровяк красноречиво подбросил в руке секиру:

– Как ты понял, мы солдаты и есть. Причем без армии. Полностью свободные. Все трое.

– Трое? И зачем князю в нерегулярной роте может понадобиться вот такая девка? Нам нужны воины, а не такое вот… Если она вам дорога, не стоит тащить за собой такое сокровище даже в обозе – солдаты из-за нее передерутся.

– Она – магичка, – заявил юноша. – Знахарка с юга. Умеет лечить болезни и раны у людей и лошадей.

– Да если она с юга, то я император, – хохотнул Пал и, подняв руку, попросил: – Если ты и впрямь ведаешь в лечебной магии, то расскажи все про эту руку.

Девушка, даже не приглядываясь, спокойно перечислила все:

– Лет пять назад вы сломали запястье. Срослось хорошо. На тыльной стороне ладони шрам от ожога – видимо, в детстве прикоснулись к горячему железу. Мизинец и безымянный палец у вас часто затекают, если долго не шевелите рукой, а на среднем пальце у вас кривой ноготь, и он часто врастает в мясо, доставляя боль.

– Ну дела! Да ты и впрямь что-то в этом соображаешь! Ведь все верно – я бы и сам лучше не сказал! Это меняет дело – хорошую лекаршу в роту взять не грех. Пойдешь на полное жалованье, хоть и баба. Но если где-то навредишь – не взыщи: криворуких лекарей в нашей армии принято под мостами пускать купаться с камнем на шее.

– Значит, вопрос с нашим наймом решен положительно? – уточнил юноша.

– Не так быстро! Мне надо будет переписать ваши имена, и руки свои покажите, чтобы не было клейм и печатей. А то постоянно ворье законченное лезет – хочет подальше от стражи убраться за счет князя. И надо еще решить, куда вас направить. Есть свободные места в трех ротах. Одна полупустая, с командиром злым, да и солдаты там жулики. Не хочется вас туда посылать, но от меня требуют, чтобы именно туда народ быстрее гнал. Даже не знаю, что и делать… Вы явно достойны большего, не место вам в такой помойке…

Хитрец воздел глаза к потолку палатки, всем своим видом демонстрируя печаль от почти неизбежного решения о направлении в первую роту. Но одновременно ухитрялся намекнуть, что «почти» – это такое понятие, которое можно изменять на что угодно или растягивать в удобном тебе направлении. Нужна лишь сущая малость – заинтересовать вербовщика в выгодных тебе изменениях.

Но, увы, новые рекруты оказались хитры и патологически скупы. Это же надо – пожалеть несколько жалких медяков. Здоровяк отшил Пала быстро, да так, что не придерешься:

– Первая рота, говоришь? Сдается мне, что ее командир чем-то тебя обидел. Если мы туда попадем, я, когда буду ему представляться, обязательно у него спрошу, почему ты туда направляешь разное жулье, а с нормальных рекрутов выклянчиваешь деньги, чтобы их туда не записали. Мне кажется, ему будет это интересно послушать. А еще я слышал, что в Ании телесные наказания в армии до сих пор не отменены и офицеры любят назначать слишком хитрым солдатам по паре дюжин плетей по хитрому месту. Ты все понял или мне надо подробнее все объяснить?

С этих рекрутов Пал ничего не поимел.

* * *

Тим, как и все степные воины, помимо практической боевой подготовки получил еще и теоретическую базу. Вечерами старые воины часами рассказывали мальчишкам о былых сражениях, ошибках и удачах полководцев, подробно освещали численность войск, амуницию и вооружение. Слушать было интересно, хотя некоторых это здорово напрягало – в любой момент от тебя могли потребовать повторить что-нибудь из слов, услышанных неделю назад. И попробуй сказать, что не помнишь, – засмеют и накажут.

Сложную структуру имперской армии Тим знал прекрасно. Он без запинки мог перечислить названия всех подразделений ветеранских легионов, полков гарнизонной службы, действующих армий, войск дворянского и народного ополчения. Это должен был знать каждый подросток в степи: ведь Империя – злейший враг, с которым кочевники рано или поздно вступят в бой.

Но про армию Ании Тим не знал ничего. Те скудные крохи, что засели в его голове, указывали на то, что структура регулярной армии вроде бы скопирована с ветеранских легионов Империи, хотя все подразделения на порядок слабее, а про нерегулярные части он вообще ничего не знал, как и про вспомогательные.

Сейчас, судя по всему, они попали в отряд, называемый «рота», прикрепленный к какому-то вспомогательному полку. Ап выбил из хитрого вербовщика направление в третью роту – приличное подразделение, в отличие от некой захудалой первой роты. Тим подсознательно считал, что раз приличное, то все будет примерно как в отрядах накхов, готовящихся к очередному набегу. Аккуратные ряды малых юрт, коновязи и поилки в два ряда, двойные линии дозоров, наблюдательная вышка, собранная из жердей. Повсюду идеальная чистота и порядок, все приставлены к делу, праздношатающихся лиц не увидишь.

В третьей роте все оказалось несколько по-другому.

Тиму со спутниками пришлось выбраться из города и долго идти мимо рядов каких-то сомнительных шалашей, грязных палаток и соломенных навесов. По дороге, сплошь заваленной навозом и непонятным гнильем, то и дело проносились полупьяные воины в дорогой одежде – очевидно, анийские офицеры. При этом они даже не пытались заботиться о безопасности пешеходов, и приходилось поспешно уходить с их пути.

Один раз прошли мимо вереницы виселиц. Причем две из них были заняты – на них болтались какие-то оборванцы. Количество виселиц впечатляло – полтора десятка. Очевидно, в клиентах на процедуру повешения отбоя не было.

По сторонам от дороги фланировали подозрительные бродяги, очень похожие на тех самых будущих клиентов для виселиц. Судя по оружию и амуниции (весьма убогой), это были солдаты. Тима они не впечатлили – он и без коня таких бестолочей десяток одной рукой разгонит. Попытки спросить у местных вояк, где же располагается нужная им рота, к успеху не приводили. Обычно они заявляли, что знать этого не знают, и просили подкинуть монет на пиво, так как очень сильно болит голова. Один раз за троицей рекрутов увязалась парочка особо приставучих попрошаек, и Ап им пригрозил секирой. В ответ один из них ловко плюнул в грудь здоровяка и задал стрекача, затерявшись среди шалашей и навесов. Ловить его там было бессмысленно, да и опасно – мог заманить к толпе приятелей.

Ап, отчаявшись найти роту, проклинал анийцев на все лады и склонялся к мысли, что следует вернуться к вербовщику и настучать ему по лицу. Он как раз обсуждал сам с собой эту процедуру, как их окликнул какой-то толстяк, стоявший у обочины опираясь на алебарду:

– Эй, куда шлюху тащите?! В лагерь ее нельзя – валите с ней вместе к обозным, там их место!

Тим, не забывая про вежливость, спокойно возразил:

– Уважаемый, эта девушка – не та падшая особа, которую вы в ней заподозрили. Это – магичка, ее призвание – лечить солдатские раны, а не заниматься тем, о чем вы подумали.

– Ух ты! Магичка?! Никогда ее не видел, а я тут все замечаю. В каком она полку пристроилась?

– Пока что ни в каком. Мы только что записались в вашу армию и теперь пытаемся найти нашу роту. Но это нелегко… Вы случайно не знаете, где здесь располагается Второй Артольский?

– Ребята, да вы его уже нашли. Все, что вы видите слева от этой канавы, которую здесь называют дорогой, и есть Второй Артольский полк. Вам в какую роту?

– У нас направление в третью.

– В третью… Гм… Парень, я смотрю, у тебя на поясе болтается интересный меч. Ты его украл или где-то купил?

– Это мой меч. Я снял его с убитого врага. По закону степи он теперь мой.

– Ты что, из Эгоны, что ли?!

– Да, я – накх.

– Не слишком-то похож, те обычно кривоногие… Хотя молод просто… Это как же тебя занесло оттуда и почему ты без своих?

– Мой корабль затерло льдами, я от Атайского Рога добирался сюда пешком. Этот здоровяк и девушка встретились мне по пути. Так уж получилось, что мы решили держаться вместе. Так вы подскажете нам, где найти свою роту? Честно говоря, вы – первый человек, который здесь нормально с нами говорит.

– Ага, вам со мной повезло. Армия в данный момент ведет жестокий бой с алкогольными запасами горожан, а так как я в этом вопросе умерен, то, как видите, стою на ногах твердо, и язык у меня работает исправно. Говорите, как найти свою роту… Вас Хитрец прислал?

– Нас прислал человек, сидящий в палатке у ворот.

– Вот же помесь козла и клопа – накха настоящего послал в третью… Давайте за мной топайте – я вас к нам, во вторую, определю.

– Но он записал в третью.

– Бросьте, – отмахнулся толстяк. – В отряде нерегулярщиков лишь семеро настоящих военных. Три командира рот, Хитрец за писаря и вообще много за кого, командир отряда ценатер Хфорц, его денщик – и я, интендант. Что-то вроде помеси кладовщика и сапера. Хитрец у меня вот где. – Толстяк указал на сжатый кулак. – Третья рота уже почти набрана, там командир расторопный, а во второй сильный некомплект. Но зато в нее стараемся брать народ бывалый. Судя по секире в руке твоего приятеля, он тоже из таких. Хотя секира его старовата – такие давно из моды вышли. Да и лекарша не помешает – у нас вообще в полку хороших коновалов нет. Тот, что костоправом поставлен, взят из деревенских. Все, что он умеет, – баранов кастрировать. Солдатам хоть ноги оторви – к нему ходить отказываются наотрез. И я их в чем-то понимаю: опасаются. Так что идемте – устрою все сам, как полагается. Вас как звать-то?

Тим представился и представил своих спутников.

Толстяк, не оборачиваясь, представился в свою очередь:

– А меня все зовут Фол. Я вообще-то Фоллий, но уже к Фолу давно привык. С вами вместе во второй роте станет тридцать пять человек. Но вас я с солдатами не буду определять на постой, при нашем штабе отряда оставлю. Только числиться будете при роте. Лекарке не место среди солдатни, а вы точно не безмозглые бродяги – под рукой расторопные парни не помешают.

– Вы ведь просто интендант, а распоряжаетесь как командир? – удивился Тим.

– А что? Думаете, командир с каждым солдатом знакомится? Да он сноб, каких мало. Из северных дворянчиков, назначением этим тяготится – унижен. Мечтает прославить себя в бою, а какой бой тут может быть? Полк наш гарнизонный, нерегулярщики набираются вообще с улицы – обычно это городская грязь. Пока легионы будут перемалывать хабрийцев в фарш, мы займемся охраной дорог, мостов, саперам помогать будем, обозы сопровождать. Не слишком героически, зато шкура целее будет. Наш воинский труд – дело важное, без него никак. Армия из десяти тысяч закаленных солдат тащит за собой двадцать тысяч таких, как мы, если не больше. Иначе никак – тылы кто-то должен удерживать. Я, кстати, из третьей роты тоже несколько парней забрал, так что вас будет маленький такой отрядик, для серьезных поручений. Конечно, от командиров солдату лучше бы держаться подальше, но есть и свои плюсы – в плане кормежки, например. А там, где воевать будем, и вовсе можете озолотиться – не все добро к лапам офицеров прилипает, что-то и у нас остается. Вы, главное, держитесь правильно, вот как сейчас держитесь. Ты, Тимур, мне вообще сразу понравился – уж больно вежливо говоришь, и речь грамотная. Только акцент странный, но ты же издалека…

Фол остановился на маленькой площадке, с трех сторон окруженной большими палатками, а с четвертой стоял наклонный навес из потрепанной парусины. Под ним от солнца пряталось несколько солдат. Фол, взмахом руки привлекая их внимание, спросил:

– Меня никто не искал?

– Нет, – лениво ответил один. – Но какой-то оборванец чуть не забрался в палатку к командиру. Хорошо, Пагс его заметил вовремя.

– Вот же воры! Смотрите не проспите – если пропадет что-нибудь, командир со всех нас шкуры спустит!

Обернувшись к Тиму, Фол задумчиво процедил:

– Так, у тебя есть меч. Дорогое оружие. А у тебя – секира. Вы в общем-то можете считаться уже вооруженными. Я вам мог бы выдать палицы или топоры, но только зачем вам тяжесть лишняя. Так что выбирайте – алебарды или копья?

– Я бы взял копье.

– А мне алебарду, – попросил Ап. – Если можно, то с крюком.

– А ты, вижу, толк в них знаешь… Найдем тебе такую.

– А луков у вас нет или арбалетов? – поинтересовался Тим.

– Вот теперь точно верю, что ты из Эгоны: степняк без лука что трактирщик без пива. Идите за мной.

В палатке, куда завел их Фол, располагался склад оружия. Складом оружия, конечно, это место могли считать лишь анийцы – Тим бы это назвал просто свалкой. Тупые копья на рассохшихся древках, ржавые топоры, иззубренные чуть ли не до древка, грубые палицы со сплюснутыми шипами, несколько ржавых нагрудников и ветхих щитов, уцелевших, судя по виду, со времен Первого Императора.

– Вон алебарды – бери, какая приглянется, а ты, Тимур, копье хватай. Да не кривись – оружие, конечно, не ахти, но и вряд ли им работать придется. Так, разве что бродяг пугануть. И вообще – воюют легионеры, а мы лишь создаем уютную обстановку за их спинами… Да, ты же лук хотел. Ну вот тебе лук.

Фол из груды хлама вытащил какую-то изогнутую деревяшку, черную как смола, – видимо, потемнела от невероятной старости.

– Что это? – настороженно уточнил Тим.

– Ты просил лук. Вот тебе лук. У Фола в запасах чего только нет.

– И сколько же лет этому… гм… луку?

– Много, Тимур, очень много. Это оружие зайцев – он остался с тех времен, когда они с имперцами рубились. Ты не смотри, что староват и выглядит плохо, – я его просто лыком обернул, для сохранности. Уж не знаю, что зайцы с деревом делают, только сносу их оружию нет. Так что стрелять из него можно.

– А тетива? А стрелы?

– Это сам ищи – у меня такого не водится. Ты здесь первый, кому лук понадобился.

– А рядом есть части лучников?

– Нет, здесь только вспомогательные полки, вроде нашего. За гаванью легионеры стоят, у них, может, и найдешь что ищешь, только охрана вряд ли к ним пустит. И еще – нерегулярщикам мы оружие выдавать не должны. Только на месте, после высадки, на них получим от имперцев оружие, щиты и доспехи. А вам я доверие особое оказываю – чуть ли не свое выдаю. Надо, чтобы хоть несколько нормальных ребят в дороге были не с пустыми руками – всякое может случиться. Но если из расположения роты уходите, оружие оставляйте. Виселицы видели? Вот запросто можете там очутиться просто за подозрение в том, что пытались стырить старое копье.

– Высадка? Какая высадка?

– А простая. На корабль нас погрузят – не завтра, так послезавтра. Имперцы торопят – даже купцов к этому делу подключили. Армию перевозят морем. Если с ветром повезет, то пару дней проболтаемся и высадимся чуть ли не под самой Тарибелью.

Ап, критически осматривая выбранную алебарду, поинтересовался:

– А как у вас насчет аванса?

– А никак. Нерегулярщики до конца месяца не получат ни медяка. И это правильный приказ – ведь многие еще в первую неделю разбегутся. Но вы не волнуйтесь: голодать не будете. Кормежка у нас отдельная, жрать будете не хуже, чем я. Видали мое брюхо? На гнилой свекле такого не наешь. Все выбрали? Ну теперь выбирайтесь, я опять к дороге пойду – может, еще кого-то вроде вас перехвачу: нам люди нужны.

* * *

Тим, сидя в тени от палатки, полировал меч суконкой, выпрошенной Апом у Фола. Рядом, прислонившись к стенке палатки, стояло копье – его он уже немного подточил, придав более-менее боевой вид. С луком и вовсе не пытался возиться: без тетивы и стрел он бесполезен. Но отказываться от него тоже не стал – когда еще выпадет шанс подержать в руках легендарное оружие загадочных зайцев?

Тиму было скучно. Не так он представлял себе армию материковых стран. Больше похоже на шайку разбойников, напавшую тогда на становище вместе с железной машиной. Да и слова Фола наводили на размышления. Выходит, в армии воюет лишь малая часть, а остальные должны обеспечивать охрану тылов? А если придется идти далеко в глубь вражеской земли? Нерегулярщиков не хватит, чтобы удерживать все, – они сумеют лишь охранять узкую полосу, по которой идет снабжение армии. Легионы воинов удаляются, полоса эта становится все тоньше и тоньше, превращается в ниточку, рвется, и…

В чем сила такой стратегии? Армия остается независимой от внешних условий. Ее всегда обеспечат едой, водой и фуражом, тыл у нее крепкий и лояльный. В случае осады крепостей она может стоять очень долго, так как не зависит от быстро истощаемых ресурсов округи. В чем слабость? Маневренность ограничена из-за постоянной оглядки на тылы и ожидания подтягивающихся обозов. Глубина ударов тоже ограничена – может не хватить вспомогательных войск, чтобы обеспечить линию снабжения.

А как у степняков? Да пока никак – таких войн они еще не вели. Но накх без всякого обоза может продержаться неделю или больше на запасах седельных сумок. Главное – напоить и накормить коня. А уж скорость переходов в сравнении с армией Ании будет немыслимая. Орда кочевников способна автономно пронестись по стране, не заботясь о тылах. Если находить себе провиант на вражеской территории, то можно месяцами воевать, не отягощая себя обозами. Правда, без обоза не взять крепость и не утащить громоздкую добычу… Да и что делать с ранеными? А если попадется местность без богатых пастбищ? Видимо, Тим увлекся – глупые ошибки в рассуждениях стал допускать.

Эль не возвращалась – Фол увел ее посмотреть больных воинов. Ап с ходу нашел общий язык с пятеркой солдат, что валялись под навесом, и сейчас сидел среди них, играя в кости. Впрочем, уже не играл – им надоело то, что здоровяк постоянно выигрывает. Тим не мог вот так, с ходу, запросто начать общаться с совершенно чуждыми ему людьми и отсиживался в сторонке. Но следил за ними внимательно: с этими вояками ему придется провести немало времени – надо знать о них все.

Глипи – низенький крепыш с бегающими глазами. Не доверял Тим людям с такими глазами – вороватые они, как правило. Свернутый нос и расплющенные костяшки кулаков выдавали в Глипи заядлого драчуна. Проигрыши в кости приводили его чуть ли не в бешенство, но ругать Апа он остерегался, хотя видно было, что ему этого очень хотелось. Одет скромно, но не в рванье – штаны из потертой кожи, крепкая куртка с широким воротом, аккуратная шапочка из овчины. Помимо неказистого копья и топора на поясе держит огромный нож. Вряд ли Фол такой выдал – из своих запасов ножичек, не иначе.

Отонио – толст до безобразия, но при этом резок в движениях и подвижен. Из тех редких силачей, что лишь издали могут показаться расплывшимися от жира увальнями. Лицо будто у откормленной свиньи украл, и вечная улыбка идиота его ничуть не облагораживает. Одет в сомнительную рвань, из оружия – булава и копье, выданные Фолом. Непонятно, зачем интендант вообще его взял. Оценил скрытую силу?

Маста и Торк – два близнеца. При знакомстве сказали, что пришли в столицу из горной деревеньки, но на кретинов совсем не похожи. Одежда крепкая, домотканая, явно крестьянская, но при этом у одного кожаная кираса, хоть и ветхая, но выглядит серьезно, а на втором – бронзовый шлем. Амуницию Фол не выдавал – ребята свою принесли. Правда, оружие явно выделено интендантом – те же иззубренные топоры и копья.

Последний солдат за все время ни слова не сказал. И в кости не играл. И вообще внимания ни на кого не обращал. Глипи, когда все знакомились, представил его странно – Рубака. Вряд ли имя – явное прозвище. Причем прозвище ему очень даже подходило – чем-то он внешне на топор походил. А еще все это время он занимался одним и тем же – без устали полировал свою широкую секиру. Топор этот явно выдан не Фолом – отличное стальное изделие на окованной железом рукояти. Ни малейших украшений, но даже Тим, не слишком знакомый с этим видом оружия, не мог не оценить его совершенства. Секире Апа до него очень далеко.

Из разговоров солдат Тим знал, что где-то в лагере бродит еще один боец их группы, по прозвищу Унылый. Тим его не видел, но, по ассоциации с Рубакой, догадывался, что это за человек. Еще у палатки командира иногда маячил денщик Пагс. Но он держался заносчиво, с солдатами-нерегулярщиками общаться не стремился и всем своим видом демонстрировал превосходство над ними.

Не выдержав, Тим подсел поближе к Рубаке. Занимаются они одним и тем же делом, так почему бы не заниматься этим вместе? Может, хоть поболтать получится, коротая время за полировкой оружия.

Рубака на маневр Тима не отреагировал. Он вообще ничего не замечал, кроме своей секиры. Такое впечатление, что собрался ее полировать до тех пор, пока не сточит до состояния бумажного листа. В планы Тима это не входило, и он попытался инициировать беседу:

– Я вижу, ты в топорах разбираешься?

Ответом ему было молчание – будто стену спросил. Но Тим не сдавался:

– А я в этом оружии ничего не понимаю. Я из Эгоны, мы там сражаемся копьями, пиками и мечами, ну и еще по мелочам разным. Луки, само собой. Топоры не используем. Хотя у южан вроде бы топорщики есть. Но я с ними не сталкивался. Вот ты в этом деле все знаешь, может, подскажешь, что мне делать в бою против парня вроде тебя, который умеет обращаться с секирой?

Рубака нехотя, цедя каждое слово, ответил:

– Успеть помолиться перед смертью своим богам. Если их немного, то есть шанс успеть.

– Ты считаешь, что я не смогу победить?

– А ты чувствуешь свой меч?

– Не понял?

Рубака, мгновенно оживившись, пояснил:

– Посмотри на мое оружие. Это не просто дерево и металл – это продолжение моей руки. Смотри на изгиб рукояти. Вот я берусь за середину, чуть поворачиваю кисть, разжимаю пальцы – и все, секира сама прыгает мне в ладонь и тянет меня за собой, пытаясь ударить. Это не я бью – она бьет. Я просто не мешаю ей рубить. Видишь, как легко она совершает оборот? Полированное лезвие отбрасывает солнечные зайчики, ослепляя врагов. Даже без замаха она способна пробить крепкую кирасу или вдавить глубоко в мясо отличную кольчугу. А если я позволю ей ударить с размахом, она может расколоть щит. Крепкий шлем удар отразит, и лезвие соскользнет вбок, снеся по пути руку вместе с плечом. Жалкие мечи или сабли бессильны перед окованной железом рукоятью. Я даже не почувствую силы их ударов – секира их вбирает в себя. А вот принять на тонкий клинок ее удар – это страшно: сталь меча может не выдержать, или руки меченосца разожмутся, и он заорет от обжигающей боли, иссушившей кожу на ладонях. И последнее, что он услышит, – свист рассекаемого воздуха. Эта песня моего топора уже немало народу проводила в загробные миры, и он готов петь ее неустанно. А можешь ли ты сказать такое о своем мече?

Тим, затрудняясь с ответом, покачал головой.

– Если тебе попадется парень вроде меня, сразу начинай молиться – иначе не успеешь.

После такого монолога Тиму перехотелось общаться с Рубакой. И вообще он стал относиться к нему с некоторой опаской. Неизвестно, чего можно ожидать от человека, полностью свихнувшегося на теме топоров.

Глипи, не упустивший ни одного слова из монолога Рубаки, с ухмылкой добавил:

– В третьей роте есть парень по прозвищу Топор. Мне кажется, он брат-близнец Рубаки. Полностью глухонемой человек, покуда речь о топорах не зайдет.

Тима известие о наличии в отряде сразу двух сумасшедших топорщиков не слишком обрадовало. Красочный монолог Рубаки его впечатлил – он стал продумывать варианты способов борьбы против таких бойцов. Хотя какие тут способы – лука нет, доспехов тоже нет. Если противник будет в броне, надо просто убегать. Если без брони… Секира – штука тяжелая, и инерция у нее значительная. Можно сыграть на скорости меча, главное – не подставиться под сокрушающий рубящий удар. Тут верная смерть или, если сумеешь отбить, на землю рухнешь от такого толчка. Плохо, что секира еще и длиннее намного – на дистанции не сыграешь. Не будь этот Рубака таким странным, можно было бы попробовать с ним провести несколько учебных боев, чтобы на практике прочувствовать, каково это. Но с этим не стоит – может запросто позабыть, что бой учебный, а Тим не горит желанием потерять пару конечностей.

* * *

Эль вернулась только в сумерках. Тим уже даже начал испытывать негативные эмоции, представляя, что она пропадет неизвестно куда на целую ночь. Фол, появившийся перед ней, сразу начал хлопотать насчет ужина, приставив к котлу Глипи и Отонио, так что к приходу девушки почти подоспела перловая каша, приправленная костлявым изюмом. Интендант вытащил из своих закромов дюжину огромных луковиц и мешок сухарей, после чего радостно заявил, что сегодня ужин исключительно удачный. Тим так не считал – по пути в столицу Ании он питался несравненно лучше. В нищей стране за простой медяк можно было купить десяток свежих яиц, а на вторую монету – пышный каравай горячего хлеба и кусок овечьего сыра с горными травками. Обжора Ап не уставал хвалить местные продукты – по его словам, здесь все гораздо вкуснее, чем имперское.

Сплевывая косточки из разжеванного изюма, Тим внимательно слушал нескончаемую болтовню Фола. Тот, в отличие от денщика, утащившего полную миску в палатку, снобизмом не страдал и с нерегулярщиками общался охотно. Для начала интендант долго расхваливал Эль. По его словам, выходило, что она не просто знахарка, а магичка, ничуть не уступающая в силе лучшим имперским магам (чему Тим не удивился). Солдат, загибавшийся от воспаления в раздувшейся брюшине, уже через час после ее лечения пришел в себя и попросил воды. Другому, пострадавшему в драке, она вправила расплющенный нос и вывихнутую руку. С третьим возилась очень долго – бедняга расшибся, упав с лошади, и второй день лежал без сознания. Но и он пошел на поправку – впервые открыл глаза.

Фол также поведал о смутных слухах, что в Тарибели не все ладно. То ли Фока рискнул перейти границу, то ли нурийские бандиты окончательно обнаглели, но имперским воякам там, похоже, несладко приходится. А раз так, то вряд ли придется долго ждать отправки. Гавань забита кораблями – хватит, наверное, перевезти всех. Князь посылает на войну около десятка тысяч своих отборных воинов и дворян-ополченцев плюс тысяч пятнадцать нерегулярщиков. Учитывая остальных союзников, сила, собранная против агрессора, выйдет колоссальной. Пособники некромантов ничего не смогут поделать – скорее всего, уже до конца лета силы Альянса дойдут до северной границы Хабрии, захватив всю страну.

Попытки Тима выведать какие-нибудь подробности успехом не увенчались – Фол знал немногое, да и то из слухов. Никто из высших офицеров не считал нужным делиться с ним важной информацией.

Слухи о том, что у имперцев в Тарибели какие-то неприятности, Тима сильно заинтриговали. Что же там сейчас происходит? Ворочаясь на плаще, расстеленном поверх соломенной подстилки, он долго не мог уснуть, размышляя над этим.

А еще он почему-то начал подозревать, что повоевать все же придется. Если бы конфликт был пустяковым, никто бы не стал из захудалой Ании гнать в такую даль больше двадцати тысяч солдат.

В Тарибели происходит что-то необычное.

* * *

Пробуждение вышло резким. Визгливый, дергающийся голос, по громкости не уступающий брачной песне кашалота, чуть ли не в ухо проорал:

– Подъем! Все подъем! И ротам подъем! Поднимайте роты! Бегом, дармоеды!!!

Тим, вскочив, спросонья чуть не завалил навес, под которым спал между Апом и Рубакой. В предрассветном сумраке различил источник шума – плюгавенький толстячок в алом кафтане, брызгая слюной, настойчиво требовал немедленно всем подняться.

Первое желание Тима было вполне естественным – подойти к этому недомерку и с хорошего замаха вбить ребро ладони в разинутый рот, с наслаждением прочувствовав, как зубы, освобождаясь из тисков десен, с треском влетают в визгливую глотку. Увы, здесь не Эгона, где все просто и понятно и где первое желание обычно самое правильное. Если кто-то рискнул орать посреди спящего лагеря, он или самоубийца, или имеет на это право. Судя по яркому кафтану, скорее всего последнее – слишком дорогая одежда для простого самоубийцы.

Фол, выскочив из палатки, подтвердил неприятное предположение Тима:

– Господин ценатер, один миг – и все будет исполнено! Глипи! Маста! Торк! Бегом поднять роты и выстроить всех!

Тим понял, что наблюдает большое начальство – явился командир нерегулярщиков. В лагере ценатер Хфорц сидеть не любил – целыми днями пропадал в городе. По словам Глипи, он там постоянно стоял в очередях на самых толстых шлюх – ввиду наплыва солдатни столичные бордели не успевали обслуживать всех страждущих вояк. Причем другие офицеры, понаглее, часто проходили перед ним, не считаясь с его правом первоочередника и вообще никак с ним не считаясь. Постоянное унижение приводило его в бешенство, которое он вымещал на своих подчиненных, так как духу вызвать обидчиков на бой у него не хватало. Да и какой из него вояка – каплун в панталонах.

Неужели его опять обидели и он ни свет ни заря решил сорвать свою злость на солдатах?

Ценатер, не дожидаясь, когда соберутся все роты, начал изрекать уже более конкретные фразы:

– Бегом собирайте свои лохмотья – и марш к гавани! Там, у причала, вас ждет корабль! Хватит вам княжеский хлеб впустую жрать – пора его отрабатывать! И не пеняйте на то, что у нас некомплект – работать придется, будто у нас полный состав! Все, дармоеды, закончился ваш отдых – мы отплываем к берегам Империи!

Глава 12

Сеул пробился из низов. Сыну мелкого лавочника сделать карьеру непросто, а уж получить дворянство, пусть даже и негербовое, и вовсе немыслимо. Но он получил. И получил честно – не предавал, не расталкивал локтями товарищей по пути в гору, не вылизывал начальству зады и не подставлял свой. Он просто выполнял свою работу. И выполнял ее так, что его частенько замечали те, кто это мог оценить. Бывали у него, конечно, и падения, но взлетов случалось все же побольше.

И бывали в его работе случаи, когда жизнь висела на тончайшей нити. Однажды нож подосланного убийцы скользнул по горлу, но даже кожи не поцарапал – спас хитрый воротничок со вшитой стальной полоской. Стилет мелкого торговца итисом, которого Сеул хотел задержать просто как свидетеля, сломался, ударив в ребро. Ребро тоже сломалось, но рана оказалась пустяковой, хотя негодяй явно метил в сердце. В Сеула стреляли из арбалетов и луков, его пытались удушить удавкой, недавно он попал под магический удар и обстрел из пороховых трубок, а однажды под ним даже лошадь ухитрились убить. Везение было на его стороне – ни разу не получил серьезного увечья. Ну, если откровенно, то причина – не только везение: дознаватель умел за себя постоять. Регулярно брал уроки фехтования, меняя мастеров для постижения секретов разных школ, выучился отлично носиться верхом и управлять экипажем, у старых сыщиков узнавал секреты предугадывания поступков человека по едва заметным жестам, движениям, взглядам.

Поступков человека, перед которым Сеул сейчас сидел, он предугадать не мог. Вообще не мог – даже приблизительно. Живая скала, абсолютно непроницаемая. Его можно смело использовать вместо надгробия – никто и не заподозрит, что это живой человек.

Когда дознаватель спустился в селение, его встретила четверка невероятно угрюмых горцев, вооруженных от мизинцев на ногах до верхушек высоких шапок. Их намерения угадать мог даже дурак – они неистово мечтали убить Сеула особо злодейским способом. Мучительным способом. Кроваво-зрелищным. Так как человека нельзя убить дважды, такие ребята ухитряются из одного раза сделать спектакль, достойный десятка смертей. Но лишь полный дурак не понял бы, что убивать дознавателя не будут – что-то им мешало в осуществлении их желаний.

Непроницаемый человек, встретивший Сеула на пороге низкого домика с плоской крышей, кивнул горцам, и те, сохраняя мрачный вид, остановились, пропуская «столичного гостя» вперед. В дом они не вошли.

Опытный Одон, инструктируя Сеула перед походом в селение, предупредил, что в домах горцев можно делать что угодно, за единственным исключением: нельзя притрагиваться к еде или питью. Но если хозяин предложит сам, отказываться нельзя ни в коем случае. Это не вежливость – это жизненно важная вещь. Если ты попробовал то, что тебе предложили, ты становишься полноправным гостем. А гостя нельзя резать ни в доме, ни на территории селения. Хочешь его зарезать – тащи за околицу. А ведь за околицей дожидаются егеря, и они негативно отнесутся к такому делу. Так что Сеул поневоле стал испытывать чувства голода и жажды, ожидая, когда же ему предложат пожрать и попить.

Но хозяин не предлагал.

Да и хозяин ли? Не слишком этот человек похож на горца. Горцы ведь по внешней и внутренней сути шакалы или волки. Налететь, укусить, отскочить. Загрызть слабого – или толпой сделать это с сильным. Не уважать никого и ничего, кроме правил стаи и вожака. Их образ жизни отражается у них в глазах: взгляни в них – и увидишь агрессивный мрак.

Этот человек был одет как горец. Выглядел как горец. Но в глазах его было два бездонных черных омута – ничего не прочитать. И держался он неправильно. Хотя Сеул с горцами близко знаком не был, но наблюдательность подсказывала – нормальные горцы так не держатся. Они постоянно тянутся к поясу, постукивают пальцами по рукояткам кинжалов, смотрят исподлобья, чуть повернув голову. И постоянно жуют какую-то дрянь, сплевывая жмых под ноги. И несмываемая печать какой-то подавленной униженности в сочетании с готовностью принять в любой миг самый жестокий удар судьбы, маскируемая агрессивной гордостью, временами доходящей до абсурда.

Этот, усевшись по другую сторону стола, вообще не шевелился. Просто смотрел на Сеула парой черных омутов. Не было в нем ни гордости, ни обреченности, ни униженности вечно притесняемого народа – в нем не было ничего. И дознаватель понимал – этот может сделать что угодно. Сейчас, не моргнув глазом, прикажет посадить гостя на кол. Или предложит ему провести ночь со всеми женщинами селения. И Сеул никак не догадается о его намерениях.

Молчание длилось долго – неприлично долго. Но Сеул в эти игры кого хочешь обыграет и сам – не раз так на задержанных воздействовал. Не отворачиваясь и не отводя взгляда, смотрел на странного горца, сидя так же неподвижно. Если начинаешь копировать манеру поведения собеседника и его движения, это часто выводит из равновесия.

Этого Сеул не вывел. Ничем себя не выдав, тот заговорил внезапно, заставив дознавателя невольно вздрогнуть: уж слишком его завораживал этот непроницаемый взгляд.

– Наместник сказал тебе, что твоя миссия выполнена. Ты мог сидеть в Тионе – пить вино, ходить в бордель, спать на перине. Но ты пошел в эти горы. Почему?

Голос у горца оказался под стать взгляду – будто список товаров в таможенной ведомости перечитывал. Ни одной лишней нотки – полностью лишенный эмоций голос. Ни грустный, ни веселый, ни безразличный – просто никакой. Сеул даже не удивился информированности незнакомца – обладатель такого взгляда просто обязан знать то, о чем другие не догадываются.

– Слова наместника отчасти верны, но я все же не считаю, что моя миссия выполнена. В Тионе я потерял хорошего человека – немало времени с ним проработал. У меня к этой шайке теперь свой счет. Да и сомневаюсь, что наместник смог бы закончить дело лучше, чем я.

– Я спросил не про это. Я спросил, почему ты променял комфорт и безопасность на это?

– А, так вот вы о чем… Знаете, комфорт – это хорошо. Когда ты стар и немощен. И, укрываясь теплым пледом, вспоминаешь время, когда был молодым. Хорошо, если тебе есть что вспомнить. А если, кроме комфорта и безопасности, у тебя ничего не было, это плохо. Тебе нечего будет вспоминать. Я видел немало стариков, которые даже имя свое забывали. Возможно, к этому привела как раз комфортная молодость.

– Ты сказал не все. Не надо недоговаривать – в твоих интересах давать мне полные ответы.

Проклятье – этот непонятный горец мысли читает, что ли?!

– Да, вы правы. Есть еще причина. Но мне сложно ее выразить словами… Я вам сейчас это покажу – так будет понятнее.

Сеул вытащил из широкого кармана маленькую книжицу в толстом кожаном переплете, раскрыл, извлек лист бумаги, скрытый меж страниц, протянул горцу:

– Вот. Это портрет принцессы Вайиры. Сделан с наброска, созданного двадцать лет назад великим Этчи. Вы, думаю, знаете эту печальную историю. Древний хабрийский род, уничтоженный почти полностью, последние представители бежали из страны. Знаменитый род – подарил миру немало известных людей. Нынешний император, по распространенной в народе легенде, полюбил дочь герцогини – вот эту девушку, что на портрете. Но на пути к сердцу и руке красавицы было немало трудностей…

– Я знаю эту легенду, – перебил горец.

– Хорошо, не стану пересказывать. Но я на этой легенде вырос. Император жив до сих пор – это более чем легенда, раз затрагивает ныне живущих. Возможно, это пережиток романтических детских переживаний… Мне хочется притронуться к этой сказке… Не просто прикоснуться – я хочу раскрыть тайну и наказать злодеев, это сотворивших. Вам не понять… Глупое желание: его исполнение не принесет мне ничего. Но так даже лучше – такое нельзя делать ради выгоды, или придется стесняться этого всю оставшуюся жизнь.

– Тебя прислал принц Монк.

Да откуда этот живой памятник все знает?!!!

– Нет. Точнее, не совсем он.

– Все ваше тайное братство – это его инструмент. И ты это понимаешь. Хоть и пытаешься себя обманывать. Хорошо, я принял твои ответы. Я услышал то, что должен был услышать. И готов к твоим вопросам. Я знаю, о чем ты хочешь спросить, но хорошенечко подумай – ведь ты, возможно, ухватишься за медную монету, не заметив бочонка с золотом. Ты неглуп и прекрасно понимаешь, что я – не полудикий горец. Мне известно многое. Очень многое. Твой вопрос, даже самый сокровенный, может увенчаться исчерпывающим ответом. Я решаю – отвечать или нет. Не упусти своего шанса – задавай правильные вопросы. Вот выбор: или ты задаешь мне три вопроса, на которые я дам ответ. Хоть какой-нибудь, но ответ. Или ты можешь до самого полудня задавать свои вопросы, но я могу отвечать молчанием или многими словами. Сам решаю. Подумай над выбором. Я тебя не тороплю. По левую руку от тебя стоит кувшин с охлажденным вином и чаша с водой. Ты можешь выпить чистого вина или разбавить. Если ты голоден, отведай сладких абрикосов. В этом году они первые – нигде еще не созрели, лишь на северном склоне холма, что тянется за рекой.

Сеул, помня наставления Одона, отказываться от предложения не стал. Не рискуя пить сомнительное вино неразбавленным, почти наполовину смешал его с водой, отпил, одобрительно кивнул, достал из корзины мелкий абрикос, надкусил. Фрукт был недозрелый и сильно кислил, но дознаватель ничем не выдал своего недовольства. Все – он выпил и поел предложенное, теперь его здесь резать не станут. Хотя с этого странного горца станется…

Что же спросить? Вариант с разговором до полудня Сеул отбросил сразу – этот собеседник непредсказуем и может вообще не сообщить ничего полезного. Значит, три вопроса.

Как же это мало…

Ладно – начинать надо с главного дела, а там видно будет.

– Я хочу, чтобы вы дали ответ на три моих вопроса.

– Это твой выбор – я готов отвечать.

– Вы знаете, кого мы здесь ищем. Я хочу, чтобы вы рассказали об их логове в ваших горах – где оно находится, численность похитителей, расположение дозоров и вообще всю информацию, которая поможет нам незаметно к ним подобраться.

– Твой вопрос длинный, и его можно счесть целой кучей вопросов.

– Нет – он касается одного. Я просто подробно все описал и жду такого же ответа.

– Такого же? Это твой выбор. Те, кого ты ищешь, сидят в Змеином ущелье. Это плохое место. Темное и сырое. Нет хорошей земли, и делать там горцу нечего. Их там немного – поменьше, чем вас. Народ гор не знает, где их дозоры, – он туда не ходит. У нас с ними договор – они платят деньги и не лезут в наши дела, а мы не лезем в их. Они чужие, но наносят вред другим чужакам. Это хорошо. Это народу гор нравится. Дорогу туда ваш Тиамат знает – легко найдете. А там, на месте, не забывай, что в Змеином ущелье нельзя верить глазам своим – они могут обмануть. Я дал ответ на твой первый вопрос.

– Этого мало. Особенно мне интересно узнать, почему там нельзя доверять глазам?

– Это твой второй вопрос?

– Нет. Это продолжение первого.

– На первый вопрос ответ дан. Теперь только новый вопрос.

Сеул был не в той ситуации, чтобы диктовать свои условия. Что ж, спасибо и на этом – он узнал то, что они хотели узнать, дальше пусть действует Тиамат.

– Я задаю мой второй вопрос. Похитители платят вам деньги. Вы их не трогаете, значит, вас все устраивает. Я, дознаватель из Столицы, человек, который вам ненавистен. Со мной отряд егерей – их вы любите не больше, чем меня. Почему вы нам помогаете? Мы ведь их уничтожим – больше они вам ничего не заплатят. Если есть другие логова, мы и их найдем. Зачем вам это?

– Опять длинный вопрос. Но на него можно ответить коротко – потому что итто.

– Итто?

– Не делай вид, что тебе неизвестен смысл этого слова. Народ гор живет разрозненно от итто до итто. Акапо прошел: на нас надвигается северная тьма.

– Хабрийцы? Но они далеко.

– Не перебивай меня, или я не стану говорить больше ничего. Ты слишком долго ходил по горам и не знаешь новостей. Ты вообще не знаешь ничего о Севере. Для тебя Север – это Хабрия, а для тех, кто знает больше, это просто мрак. Тьма. Смерть. Не наш мир. Север идет на Юг – начинается итто. Это будет плохой итто. Нам надо выбирать между плохим и очень плохим. Ты на плохой стороне. Но выбор сделан – в этом итто ты оказался с нами. Серебро этих людей больше не имеет ценности – акапо больше нет. Вы вправе делать с ними, что пожелаете, – люди гор не будут вмешиваться. Я дал ответ на твой второй вопрос. У тебя последний шанс прикоснуться к истине. Не потрать его попусту.

Сеул пожалел, что задал второй вопрос. Он не видел в ответе горца ничего особо ценного. Хотя, возможно, просто не понимал пока ничего… Дознаватель чувствовал, что его собеседник знает невероятно много. Он даже представить не мог, откуда такой странный человек мог появиться здесь, в полунищем селении диких горцев. Три правильных вопроса – и не исключено, что он получил бы столько информации о похитителях, что расследование бы прекратилось: их попросту перехватали бы всех до единого за пару дней. Но интуиция подсказывала Сеулу, что он узнал бы только то, что уже узнал, и ни словом больше. Это горец чего-то хочет от Сеула… Верных вопросов? Или просто проверяет с какой-то целью, на что он способен? Да кто он вообще такой!

– Я задаю свой последний вопрос – кто вы? Не пытайтесь отделаться, сообщив свое имя. Я должен получить нечто большее. Вы такой же горец, как я министр Империи. Я никогда не слышал, чтобы среди этого народа встречались люди, способные говорить без акцента на моем языке и ходить без кинжала на поясе. И знать такие вещи, которые даже членам Королевского Совета неизвестны.

– Твой последний вопрос столь же громоздок, как и первые два. Ты действительно хочешь знать ответ? Я опять предлагаю тебе выбор – ты забываешь про этот вопрос, а я взамен позволю задать тебе два других. Подумай хорошенько – целых два вопроса. Даже один ответ может тебя озолотить. Или ты узнаешь все, что хотел бы знать про тех людей, которых ищешь.

– Нет, я хочу получить ответ именно на этот вопрос.

Странный горец кивнул:

– Хорошо, ты это узнаешь.

Сеул не поверил своим глазам: во взгляде собеседника он впервые заметил оттенок чувства. И чувство нехорошее – «человек-скала» явно насмехался. Сеул внезапно отчетливо понял – ответ ему не понравится. Он в лучшем случае будет бесполезным, а в худшем – сильно на него повлияет, причем повлияет плохо. Есть вещи, которых лучше не знать, а уж если знать, то получать это знание мелкими порциями. Нет, надо остановить собеседника!

Сеул не успел: тот начал отвечать. И перебить его дознаватель даже не пытался – это уже не имело бы значения.

Ответ дан.

– Ты задал неверный вопрос, но это твое право. Ты этот ответ знаешь – просто отказываешься его замечать. Люди смешны: каждому предмету находят свое место и, встретив его там, где он не должен быть, могут не понять, что это такое. Я – сын двух народов, а значит, сам могу выбирать свою родину. Я свой в Империи и в этих горах – и одинаково чужой одновременно. Я умен, и я знаю, что мир наш слишком мал, чтобы делить землю на свою и чужую. Это мой мир. И так думаю не только я – у меня есть единомышленники. У нас свое братство. Только не путайте его с карманным братством принца Монка – мое не такое. Нас много, и мы умеем скрывать свои тайны. Очень хорошо умеем. И себя мы хорошо скрываем. Вы в собственной жене вряд ли заподозрите нашего человека. У нас есть цель, и мы к ней стремимся. Это достойная цель. Но слишком много препятствий на нашем пути… Иные устраняет золото, другие расступаются под натиском оружейной стали, третьи… Третьи мы не можем сокрушить… Пока не можем… Сейчас все начинает меняться. Плохо… Мы не готовы… Приходится принимать решения, которые могут привести к непредсказуемому результату. Сейчас мы не можем предугадать все. Но смотреть со стороны тоже нельзя: в нашей борьбе оборона – это неминуемый проигрыш.

Горец резко встал, с той же насмешкой взглянул на Сеула сверху вниз:

– А теперь я скажу тебе, кто я. У меня много имен, но назову лишь одно – тебе этого хватит. Скажу шепотом в ухо – даже стены не должны это слышать. После этого ты встанешь и уйдешь. Ты не скажешь ни единого слова – уйдешь молча к своим людям. И больше не возвращайся.

Склонившись к Сеулу, он прошептал несколько слов.

У дознавателя едва не отнялись ноги.

* * *

Столичный дознаватель покинул дом слегка пошатываясь – будто портовый грузчик, в одиночку разгрузивший баржу с мрамором. Горец усмехнулся – надо же, так опростоволоситься с третьим вопросом. Сеул все же его удивил – спросил не то, что должен был спрашивать. Приятно встретить имперца, способного на непредсказуемые поступки. Хотя все равно – результат один и тот же. Он будет делать то, что должен делать, и лишь смерть его сможет остановить. Надо только немного его направить в нужную сторону. Для начала придется прекратить его розыск – не туда он идет, совсем не туда… Ему надо подумать о другом… Как его увести с неверной дороги? Самый надежный способ – эту дорогу перекрыть.

– Млако, – громко и четко произнес горец.

На пороге вырос один из четырех мужчин, что ошивались во дворе:

– Я здесь, некхе.

– Отправляйся в Змеиное ущелье. Возьми людей Такоко и Сасвы. И возьми Мокедо – без него вам придется туго. Убейте там всех. Никто не должен уйти. Когда все сделаете, унесите своих убитых и больше там не показывайтесь. И ничего там не берите и вообще не трогайте. Даже если там будет гора золота, не прикасайтесь. Сам туда не заходи – посмотри со стороны. Если люди Такоко и Сасвы умрут, возьми в три раза больше людей и вернись. Павшие в этом бою попадут в края, где круглый год зреют сладкие абрикосы и душистый изюм растет прямо на лозах, а все женщины красивы, и сладость их превосходит сладость самых спелых фруктов. Чужаки должны умереть все. Ты понял?

Млако, нервно сглотнув, кивнул:

– Да, некхе, чужаки умрут.

– Поспеши, вы должны опередить полусотника Тиамата – его отряд направляется туда же.

– Опередим, некхе. Егеря хорошо знают горы, но все о них знаем лишь мы.

* * *

Карвинс, развалившись в глубоком кресле, был занят весьма увлекательным делом – полировал ногти. Он, конечно, мог поручить это занятие ловкому слуге, но зачем? Подобное времяпрепровождение его успокаивало, да и вообще нравилось. Смысл поручать приятное дело постороннему? Вот и сейчас, оторвавшись ненадолго от кипы бумаг, можно неспешно позаниматься пальцами, заодно приводя в порядок разбегающиеся мысли.

Мыслям было от чего разбежаться. Карвинс ведь прежде всего делец, а при войне, даже не особо масштабной, дела начинают плодиться в геометрической прогрессии и вести себя не всегда предсказуемо. И это надо не забывать отслеживать, чтобы не ошибаться в стратегических решениях. Да и принц взвалил на плечи Карвинса немало всего. Спасибо, хоть умчался в Тарибель и не стоит теперь за спиной, со своими мрачными палачами наготове. Дела принца надо вести аккуратнее, чем свои. Если ошибка в своих делах будет стоить потерянных денег, то ошибка в делах принца может оставить Карвинса без важных частей организма (вплоть до головы).

На пороге возник секретарь – лысое пожилое существо уродливой наружности (Карвинс обожал симпатичных мальчиков, но работу с удовольствием не смешивал – смазливые мордашки не должны отвлекать его от дела).

– Лавочников Ириониса и Туканиса только что публично выпороли. Вы просили доложить об этом.

– Как народ отнесся к возвращению практики публичных телесных наказаний?

– Толпа ликовала, но лавочники были угрюмы.

– Еще бы сброду не ликовать – наказали ведь торгашей за взвинчивание цен, что стало для лавочников немалым огорчением. Если остальные не одумаются, завтра уже придется пороть сотню… Проклятые лавочники… Они вынуждают нас применять дикарские меры…

– Только что прилетел голубь. Срочная почта из анийской конторы.

– Из Ании? Да что там такого срочного – на зерно цены вздули? Так это было предсказуемо, тем более что озимые у них не слишком уродили.

– Вам зачитать или передать?

– Читай сам. Не люблю эту невесомую бумагу – в руках расползается.

Секретарь, умело развернув миниатюрный свиток, вставил в глаз монокль, наморщил лоб, скороговоркой зачитал:

– «Вчера к ювелиру Брамису днем пришли три человека: двое мужчин и женщина. Они принесли ему вазу Древних. Он купил ее после осмотра. После этого один из мужчин спросил, есть ли в городе контора нашей китобойной или торговой компании. Брамис сообщил, что есть, и сказал, что знаком со мной. Мужчина попросил его передать мне, что китобойный корабль «Клио» погиб в южных водах, его затерло льдами. Спасся лишь он один, больше не выжил никто. В доказательство своих слов он оставил ювелиру трокель, попросив его показать мне. Сам он этого сделать не мог, так как спешил куда-то. При осмотре трокеля на металле было обнаружено клеймо наших кузниц. Брамис сильно близорук и не наблюдателен, внешность тех людей описал скупо. Тот, что назвался матросом с «Клио», был очень молод и темноволос, второй мужчина – атлетического телосложения и старше, женщина очень молода, вряд ли ей более восемнадцати. Волосы золотистые, очень длинные, телосложение изящное, одета очень скромно, но на ногах дорогие сапожки тонкой выделки и держится не как простолюдинка. Попытки найти этих людей к успеху не привели. Но Брамис из их слов запомнил, что мужчины хотели завербоваться в нерегулярные войска. Если это так, найти их будет нелегко – нерегулярщиков набрано около пятнадцати тысяч, и сейчас их спешно перевозят в Империю по морю. Кроме того, неизвестны их имена, что сильно осложняет поиск. Здесь сейчас неразбериха: одни отряды формируются, другие грузятся на корабли, третьи уже давно в море. Ввиду этого я не могу гарантировать, что найду следы этих людей. Это все – больше мне сообщить нечего».

Карвинс, не упустив ни одного слова, ухмыльнулся:

– А ювелир-то этот – бабник: про мужчин и двух слов сказать не сумел, а девку описал от макушки до пяток. Ладно, ступай в приемную, мне нужно подумать над ответом.

Секретарь вышел, а Карвинс действительно призадумался. Хотя что тут отвечать? В Ании сейчас смесь бедлама и борделя – в таком хаосе там стадо слонов не сыскать, не то что парочку мужчин. «Клио», очевидно, действительно погиб – вряд ли кто-то специально стал бы такое придумывать. Хотя и непонятно – как этот матрос сумел выбраться изо льдов без корабля? На вельботе, что ли? И почему не явился в контору сам? Хотя последнее неудивительно – если он решил податься в солдаты, в конторе ему делать нечего.

«Клио» было жаль – весьма болезненная потеря для кармана Карвинса. Но далеко не фатальная. Этот корабль успел несколько раз побывать в море и ни разу не принес убытков. Давно уже окупил все расходы на постройку. Мог бы, конечно, служить еще долго, но море – это море: то подарит, то отнимет. Выплачивать деньги семьям капитана и офицеров Карвинс пока не будет – в ситуации, касающейся собственного кошелька, полностью доверять словам какого-то сомнительного бродяги нельзя. Не исключено, что китобой вскоре войдет в гавань с полными трюмами добычи, хотя верилось в это слабо, а Карвинс привык доверять своей интуиции.

Что же теперь говорить принцу? Вряд ли он забыл о поисках интересного юноши-кочевника, попавшего на корабль Карвинса. Принц мелочиться не стал – целый дракононосец послал на поиски «Клио». Флот, правда, ничего тогда не нашел, и пришлось «Эристару» возвращаться в гавань после двух недель бесплодных поисков, чтобы поспеть к берегу до начала драконьего гона. Но Монк о своем приказе помнил. В каждой гавани люди Карвинса дожидались появления китобоя. Не дождались – море решило, что пора ему принять очередную жертву…

Боги! У Карвинса десятки кораблей, так почему из всей этой армады оно выбрало именно «Клио»?

Хотя не все потеряно – возможно, спасшийся и есть тот самый юноша. По описанию вроде бы подходит. Хотя вероятность, конечно, невелика.

Так что говорить принцу? А ничего – только передать текст послания, слово в слово. Без своих домыслов. Пусть сам думает: на то он и принц.

* * *

В то время когда Карвинс получил недостоверное известие о гибели «Клио», целая флотилия его кораблей на всех парусах спешила повторить печальную участь китобоя. Воистину денек выдался неудачным для его флота.

Второй советник, чтя заветы принца Монка, выделил несколько своих кораблей для каперского промысла, получив для капитанов имперские патенты. В принципе и до войны эти корабли вызывали слишком много вопросов у непосвященных – «купцу» не нужна столь высокая скорость и мощные метательные машины по бортам. «Купцу» главное – трюмы побольше, а на таких узких посудинах их не очень-то широкими получишь. Типично военная конструкция – гильдийцы такую не используют. А вот пираты просто обожают: для них скорость – это почти все.

Именно из-за этого Карвинса подозревали в пиратском промысле (вполне, кстати, справедливо). Занятие очень выгодное, несмотря на риск. Главное – иметь надежную команду (желательно глухонемую) и доступ к сведениям о перевозках. Агенты советника разве что в отравленных землях ничего не вынюхивали – в остальных местах их хватало. Получив информацию о грузе, который неплохо было бы прибрать к рукам бесплатно, пираты перехватывали тихоходного «купца», вырезали всех матросов и пассажиров, затем топили ограбленное судно.

Неприятный бизнес, но сверхприбыли гарантированы – только не наглеть. Да и не один Карвинс этим баловался: хватало конкурентов. Многоопытные капитаны купеческих судов, заметив на горизонте узконосый корабль подозрительной принадлежности, тут же разворачивались к опасности кормовыми баллистами и на всех парусах спешили убраться подальше.

Война с Хабрией дала возможность поставить это выгодное дело на законную основу. Теперь нет нужды избирательно, с оглядкой, в тихом месте прижимать суда с ценным грузом: можно захватывать хоть на виду у всей Империи – главное, чтобы флаг был вражеским. И топить тоже не надо – спокойно веди в союзный порт в качестве приза. Мало того что продашь за хорошие деньги, так еще и славу получишь, а может, и наградят.

«Барретто», «Солнце востока», «Като» и «Вейдпул» охотились стаей. Капитаны не один год работали друг с другом и прекрасно умели взаимодействовать. В обычное время нужды в столь большой эскадре нет – можно эффективно действовать парами или даже в одиночку. Но сейчас побережье Хабрии – не лучшее место для имперских пиратов: не исключено, что придется выдержать бой с береговой охраной, а там малыми силами не отделаться.

Сейчас пиратская флотилия укрылась в мелком проливе между парой скалистых островов, располагавшихся в трех милях от побережья южной Хабрии. Тупоголовые купцы понятия не имели, что в пролив могут заходить суда с большой осадкой. Глубины там хорошие, просто рельеф дна слишком изрезан: одна ошибка – и напорешься днищем на скалу. Но вышколенные команды пиратов проведут свои корабли не то что по опасному проливу, а по грязной луже у коровника.

Капитан «Барретто» Эн Шан, по совместительству адмирал флотилии, был доволен. Место для засады идеальное. Купеческие суда обожают здесь прижиматься к берегу – течение благоприятное, да и ветер тут обычно помогает. При этом засады не ожидают – ведь, по их мнению, в проливе не укрыться, а других убежищ здесь нет. В итоге нападение пиратов застигает их врасплох.

Флотилия стояла здесь уже второй день, но улов пока что не впечатлял – пара рыбацких баркасов и рассыпающийся от старости шлюп с грузом овса. Стоимость судна и содержимого его трюмов была столь смехотворна, что Эн Шан не стал с ним возиться – утопили вместе с командой. Если и сегодня ничего не обломится, придется менять место или даже пойти в рейд, что может привести к разбиению флотилии на четверку одиночек – достаточно одного приличного шторма. Долго здесь сидеть нельзя – хабрийцы не дураки и после потери тех баркасов должны насторожиться.

А может, рискнуть? Если сюда пошлют фрегат береговой охраны, против флотилии он ничего не сделает. Взять его на абордаж и отходить к родным берегам. За такой трофей отвалят немало.

– Сигнал с берега! – зычно выкрикнул впередсмотрящий.

Эн Шан, развернувшись, направил подзорную трубу на склон горы, что занимала почти всю территорию островка по правому борту. Поймав человеческую фигурку, размахивающую парой красных флажков, прочитал сообщение, улыбнулся:

– Ребята, к нам спешат долгожданные гости! Сразу два упитанных «купца»! Ушли в воду чуть ли не по верхушки мачт – видимо, в трюмах не пусто! Давайте-ка проверим, что же у них там!

Матросы, чье жалованье напрямую зависело от размеров добычи, встретили известие дружным ревом, выдающим их острое желание провести ревизию содержимого купеческих трюмов. Команда не нуждалась в дополнительных понуканиях – зазвенела выбираемая якорная цепь, заскрипели блоки, затрепетали паруса, ловя ветер. Тихоходным «купцам» не уйти.

Но и недооценивать их тоже нельзя – команды, защищая груз и свои жизни, могут доставить корсарам немало неприятностей. Даже на развалюхе как минимум одну баллисту кормовую ставят, а на этих красавцах их небось и по носу установили. Словить парусом глиняное ядро, начиненное горючей смесью, – удовольствие сомнительное. Да и при абордаже можно на неприятности нарваться. На войне все бывает – вместо дорогостоящего груза трюмы могут быть набиты опытными солдатами, которых перевозят к берегам Империи, а против такой толпы вояк всеми силами флотилии не совладать.

Эн Шан, спустившись в свою каюту, быстро приготовился к бою. На голову – шлем, на тело – хитрую кирасу, которую можно снять парой коротких движений (что при морском бое может спасти жизнь), на пояс – ножны с кинжалом и саблей, в руки – крепкий тисовый лук, почти новенький, еще неразработанный. Оружие для пирата редкое – народ в основном с арбалетами. Но капитан в луках толк знал – родился в лесистом Анкоранисе, где к этому делу с детства приучают. Пока дело доходило до абордажа, он, бывало, двух-трех бездоспешных моряков с «купца» успевал пришпилить к палубе.

Флотилия, выйдя из пролива, не пошла прямиком к добыче – корабли дружно ушли влево, почти на параллельный с «купцами» курс. Здесь, вдали от скалистого берега, ветер чуть сильнее, да и течение подталкивает, вырываясь из пролива. Надо немного пройти и, поймав ветер всеми парусами, на полной скорости обрушиться на тихоходного противника. Если те, заметив угрозу, попытаются развернуться, это и вовсе подарок выйдет – полностью потеряют ход, даже развернуться к каперам баллистами не смогут.

Но «купцы» и не думали разворачиваться – шли прежним курсом, не обращая внимания на маневры пиратов. Адмирал, разглядывая корабли в подзорную трубу и заранее прикидывая их стоимость, пробормотал:

– Они там что, перепились все, что ли? Неужели до сих пор нас не заметили?

Тинкинс, абордажный офицер «Барретто», указав на добычу рукой, поинтересовался:

– Эн, что там у них с бортами?

– Да я сам не понимаю. Похоже, у этих олухов вырезаны окошки от носа до кормы, да еще и ставнями их прикрыли.

– Вот и я не пойму – зачем им там окна, да еще столько?

– Может, каюты там, для пассажиров.

– В таком количестве? Пассажиры знатные в кормовых сидеть должны, а простой народ по трюмам и кубрикам. Эн, я слышал, что Фока плавучий бордель завел для своих моряков. Может, это он и есть? Прикинь – за каждым окошком каюта, а в ней шлюха. Да наши ребята передерутся за места в очереди, если такое чудо увидят. А сколько хохоту потом будет – каждый бродяга станет в нас тыкать пальцами, рассказывая всем желающим, что мы взяли на абордаж бордель. Прославимся на всю жизнь.

– Тебе скоро в боцмане шлюха мерещиться будет. На кой ляд хабрийцам сразу два плавучих борделя?

– Это ты у Фоки спроси – я ведь просто предположил. Может, им одного не хватает.

– Не нравятся мне эти «купцы». Странные они…

– Эн, думаешь, они солдат перевозят?

– Запросто. Не верится мне что-то в два плавучих борделя – слишком много счастья в одном месте. Эй, на мачте, сигналь флотилии, что переднего будем жечь.

– Жечь?! – хором воскликнули офицеры.

– Да, жечь. Мне эти окошки не нравятся – похоже, что суда необычные. Возможно, специально для перевозки народа и лошадей. Если у них трюмы набиты солдатами, они повалят наверх, почуяв огонь. Раз такое дело, мы и второй следом подожжем, а потом уйдем. Идти на абордаж против такой толпы нам не стоит. Ну а если не повалят, значит, я ошибся, и нам достанется всего лишь один корабль. Но зато без лишнего риска – цените, как я о вас забочусь.

С капитаном в море не спорят, но по лицам офицеров было заметно, что далеко не все с ним солидарны: один корабль – это ровно в два раза меньше добычи.

Эн Шан, не прекращая наблюдения за «купцами», продолжал удивляться:

– Да с ними и впрямь что-то не то! У этих толстопузых даже баллист нет! Вообще нет! Совсем они подозрительные какие-то! Эй, сигнальщик, командуй атаку! На баллистах – задайте огоньку!

Флотилия рванула наперерез «купцам» – прямым курсом к побережью. Сейчас они выскочат у них перед носом, и с бортовых баллист полетят зажигательные снаряды. Если команда и впрямь нерасторопна, то хватит одного залпа – потушить не смогут. Ребята Эна снаряды пускали с потрясающей меткостью – главное, чтобы цель была неподалеку.

До «купца» уже можно было из лука добить, когда началось нечто странное – все окошки, в один ряд тянувшиеся по его левому борту, вдруг распахнулись. Но вместо улыбающихся шлюх из них выглянули толстостенные трубы. Адмирал, еще не понимая, что это, почему-то догадался: это большие неприятности.

Он не ошибся.

Трубы изрыгнули пламя, «купец» скрылся в облаке дыма, что-то отрывисто прогрохотало – и следом на «Барретто» обрушилась смерть.

В борт ударило с такой силой, что палуба качнулась, затем, с новым ударом, доски настила вздыбились под ногами, и адмирал рухнул на среднюю палубу, пересчитав по пути все ступеньки. Рядом с ним, едва не придавив руку, грохнулся обломок реи, перед самым носом, жутко гримасничая на ходу, прокатилась оторванная голова.

Эн Шан, ошеломленный до глубины души, неуверенно поднялся, оглянулся. «Барретто» как боевой корабль больше не существовал: от грот-мачты остался жалкий обломок, остальные мачты устояли, но выглядели скверно – реи местами сбиты, скомканные паруса зияют прорехами, такелаж[9] перепутан или порван в клочья. Повреждений корпуса видно не было, но, судя по крикам из трюма, туда прибывает вода, а это очень нехорошо.

Обернувшись к противнику, Эн Шан увидел, что мерзкий «купец» выходит из облака дыма, совершая при этом разворот. Смысл этого маневра для адмирала был неясен – при таком чудовищном вооружении хабрийцу нет нужды пытаться скрыться с места преступления. Непонятно, что за оружие у него, но, похоже, он и в одиночку способен разделаться с эскадрой, тем более что второй корабль прилично отстал.

Смысл маневра Эн Шан понял, когда адский «купец» продемонстрировал второй борт. Там (чтоб он в дерьме утоп!) протягивался аналогичный ряд окошек, и шлюх за ними тоже не наблюдалось. Зато было нечто другое.

– К баллистам! Кто живой – бегом к баллистам! – заорал адмирал в тщетной надежде нанести противнику хоть какой-нибудь урон, пусть даже символический – благо дистанция уже позволяла.

Не успели.

Крупнокалиберные морские орудия, стреляя новейшими разрывными снарядами, проделали в борту флагмана еще несколько пробоин размером с дверной проем трактира, жестоко прошлись по палубе и рангоуту[10]. Море, устремившись в огромные бреши, потянуло гибнущий корабль на себя, заставив накрениться. Адмирал, скатившись с палубы, камнем ушел на дно, даже не попытавшись освободиться от кирасы: после того как ему размозжило левую ногу выше колена, он потерял сознание.

Может, это и к лучшему – он не увидел гибели своей флотилии. Шансов у пиратов не было. В результате собственного атакующего маневра они оказались прижаты к берегу, и их обошел второй корабль, заранее уклонившийся с курса. Его бортовые залпы прошлись по «Солнцу востока» и «Като» – оба судна остались на плаву, но ход их сильно замедлился. Капитан «Вейдпула», понимая, что ему не уйти, пошел в отчаянную атаку, надеясь на абордаж. Шансы на успех у него были – палить из пушек по цели, идущей на тебя, трудновато ввиду малых размеров мишени. Но канониры хабрийцев оказались на высоте – залпом сбило бушприт и фок-мачту, а в здоровенную пробоину под ватерлинией хлынула вода. «Вейдпул» мгновенно потерял ход и начал зарываться носом.

Парочка новейших судов хабрийского военного флота вернулась к уползавшим кораблям и просигналила предложение о сдаче. Капитаны не стали от него отказываться – участь «Вейдпула» и «Барретто» доказывала, что шансов на победу у них нет. Вряд ли хабрийцы помилуют пиратов, но это все равно как минимум возможность прожить чуть побольше. Акулы, привлеченные запахом крови и нездоровым оживлением, крутились вокруг сотнями – лучше уж плен, чем их зубы.

Хабрийцы, высадив призовые команды, заперли пиратов в трюмы, после чего захваченные суда медленно поплелись на север, к ближайшему порту. Но корабли с артиллерией не пошли следом – продолжили путь на юг. Там, у берегов Империи, у них будет много работы.

Глава 13

В мире Тима консервированных продуктов не существовало – до этого извращения здесь еще не додумались. Но из рассказов Егора он о них знал и даже хотел бы попробовать – тот очень сильно нахваливал маринованные оливки с микроскопическими огурчиками и грибы. Бортмеханик космической птицы о еде готов был говорить подолгу – чревоугодие он уважал. Тим помнил из его слов, что рыбные консервы, как правило, к деликатесам не относились – простецкая еда людей с небес. Ее употребляли, когда выходили на природу из душных каменных городов, или когда не было под рукой ничего другого, или когда надо было быстро обеспечить хоть какой-нибудь закуской процесс распития крепких спиртных напитков. Слушать про банки, плотно набитые расчлененными тушками, было интересно. Сколько же труда и изобретательности проявляли небесные люди ради того, чтобы иметь возможность поедать несвежие продукты без высокого риска отравления. Странные они – не проще ли сразу съесть то, что поймал, покуда свежее?

Во время плавания к берегам Империи Тим узнал и о другой стороне вопроса – каково быть несчастной рыбой, запаянной в металлическую банку. Нет, он не попал в такую банку, но ситуация была очень похожая. Пузатый купеческий парусник, носивший дурацкое название «Афилиотис», был суденышком не особо впечатляющим – поменьше «Клио». Простой двухмачтовик – таких немало снует между Анией и странами, в которых с удовольствием покупают анийское зерно. Перевозки осуществляли в сезоны благоприятных ветров, иначе неповоротливые посудины плелись по несколько месяцев, а грузу это на пользу не шло – корабли кишели армиями прожорливых крыс, да и вода частенько в трюмы просачивалась. Зерновозы не относились к классу очень уж дорогих судов – кораблестроители на них экономили беззастенчиво. И это оправданные меры: сверхприбылей в этом деле не дождешься – вот и приходится трястись над каждым медяком.

В этом рейсе «Афилиотис» шел без зерна. Те жалкие крупицы, что завалялись в щелях с прошлого раза, давно подъели крысы. Теперь трюмы были набиты людьми – солдат на корабле было, пожалуй, даже больше, чем крыс. Людей, амуниции, провианта и лошадей с фуражом нагрузили столько, что судно опасно осело. Достаточно слабого намека на шторм, чтобы палубу начало заливать волнами.

Проклиная командиров, превративших «Афилиотис» в банку с человеческими консервами, Тим всю дорогу молился небесам, уговаривая погоду не портиться. Одно кораблекрушение он уже пережил – этого вполне достаточно.

Тиму еще повезло – их группа расположилась в кладовой, отдельно от остальной солдатни. Правда, приходилось эти удобства отрабатывать – приглядывать за лошадьми офицеров, запертыми в душном трюме. Животным крайне не нравились морские перевозки, и товарищи быстро оценили талант юного степняка – он мгновенно находил общий язык со строптивыми скакунами.

Эль вообще расположилась с комфортом – единственный человек на «Афилиотисе», живущий в одиночной каюте. К ней никого не подселили: больше женщин не было, а подсовывать в каюту мужчин никто не решился. Странно, но магичка с первого дня ухитрилась себя поставить так, что даже всемогущий ценатер Хфорц обращался к ней только на «вы». Командир расположился в большой каюте со своими офицерами, но это его нисколько не стесняло – после того как Эль избавила их от морской болезни, они пили практически беспрерывно. Девушка предлагала Тиму с Апом разделить ее каюту, но те отказались – не из соображений приличия, а просто не хотели обособляться от коллектива, вызывая ненужную зависть и пошлые домыслы.

Уже на второй день, утомившись сидеть взаперти, Тим высунул нос на палубу, нарушая запрет. Корабельный боцман этому не обрадовался, но юноша быстро нашел с ним общий язык. Поведал, что сам ходил в море на китобое, в доказательство перечислив массу деталей корабельной оснастки и дав несколько замечаний по поводу состояния судна. Морской волк, сам одно время промышлявший охотой на кашалотов (пока не стал искать китов на дне бутылки), расцвел от нахлынувших воспоминаний. А когда Тим пожаловался, что человеку, выросшему на степном просторе, видеть день и ночь над собой потолок нет больше сил, позволил ему бывать на палубе в любое удобное время – лишь бы солдата не заметили капитан или офицеры.

Тим сомневался, что они способны заметить дракона, если тот сядет им прямиком на нос. Вся верхушка корабельной команды пила беспробудно, спеша в этом деле нагнать армейских офицеров. Видимо, плавание они воспринимали как прогулку – в отличие от груза зерна, за груз людей они не отвечали. Загнить этот товар не должен, да и крысы не съедят. Все держалось практически на одном боцмане (полупьяном). Матросы тоже не всегда твердо стояли на ногах – постоянно надирались из припрятанных запасов или подворовывали спиртное у офицеров. По сравнению с дисциплинированным и ухоженным «Клио» на борту «Афилиотиса» царил дешевенький бордель. Палубу не мыли, видимо, с тех времен, когда судно сошло со стапелей, и выглядела она так, будто здесь неоднократно разделывали протухших кашалотов. Канаты обтрепались, паруса латаные-перелатаные, через давненько не конопаченные щели сочится морская вода.

Боцман «Клио», окажись здесь, порвал бы щеки, с криком костеря местную команду.

Сперва Тима удивляли местные порядки, но, поразмыслив, он понял, что все логично. Это ведь не китобои, по много месяцев пропадающие в опасных водах и занимающиеся непростой работой. Задача местных каботажников элементарна – просто довезти зерно. Дорога обычно недолгая, проходит вблизи берегов, воды здесь спокойные. Работа несложная, и оплачивать ее слишком щедро не станут. Кто на нее согласится? Хороший моряк не пойдет – найдет для себя местечко повыгоднее. В итоге сюда попадают лишь те, кому трудно получить хорошее место из-за многочисленных личных недостатков.

Впрочем, команда зерновоза, несмотря на все свои грехи, вела судно уверенно. Правда, путь проходил в виду берегов, что позволяло не зависеть от вычислений штурмана. Да и без этого идти можно было, не забивая себе голову измерениями, – «Афилиотис» был частью большой эскадры, перевозившей полки анийцев к побережью Империи. Одиннадцать торговых посудин сопровождал военный двумачтовик, нелепо раскинувший в стороны шесть площадок-пилонов с метательными машинами. Хоть корабль и анийский, но Тим надеялся, что там с дисциплиной дело обстоит получше и офицеры если и пьяные, то не поголовно. Ведь за ним следуют все остальные суда, будто цыплята за наседкой: налетит на скалы – всех за собой потащит.

* * *

После полудня Тим впервые увидел земли Империи. Боцман, найдя юношу на носу, указал рукой на берег:

– Тимур, ты хотел увидеть Империю – так смотри же.

Взглянув в указанном направлении, Тимур остался недоволен. Берег как берег – ничто не изменилось. Низкий обрыв, подмываемый штормами, местами сглаживался до широких проплешин, тянущихся далеко в море низкими косами, окруженными мелями. В низинах жмутся друг к дружке кучки невысоких деревьев, по склонам плоских холмов пасутся мелкие стада коз и овец – идеальное зрение степняков даже на таком расстоянии иногда различало этих животных. Величественных городов не видно – все те же крошечные деревни, всем своим видом демонстрирующие крайнюю нищету жителей.

– Ты не перепутал? Я не вижу никакой разницы с берегом Ании.

Боцман, хохотнув, покачал головой:

– Хороший ты парень, Тимур, но дикий совсем. Думаешь, вся Империя живет так же, как Столица? Каменные города и мощеные дороги? Забудь про это – такое можно увидеть лишь в нескольких центральных провинциях, да и то местами. А в других краях все, как и везде в мире, – серость, нищета и полуголодная жизнь. Анийский рыбак всю жизнь питается камбалой и водорослями, по большим праздникам закусывая бараньей требухой вонючую бражку. Имперский рыбак из вон той деревушки свою жизнь проживает точно так же. Какая между ними разница? Да почти никакой, если не считать того, что первый платит налоги великому князю, а второй – императору. Они даже говорят на одном языке – различий очень мало. Местные мужики столичных людей считают чем-то вроде пиявок: дай волю – передавят всех. И я их понимаю – крестьянин, живущий, допустим, у восточного тракта, мясо ест каждую неделю, а не по большим праздникам, и пива себе может позволить попить в трактире. А здесь есть старики, за всю жизнь не увидевшие серебряной монеты: вообще без денег обходятся. Что добыл, то и съел. Налоги и те платят натуральной податью – возами с вяленой рыбой да бочками с сельдью. Так что мраморных дворцов ты здесь не увидишь, даже не мечтай.

– В моей степи мясо можно есть каждый день. Мясо – не роскошь, мясо – это простая еда. И хлеб есть всегда, хотя мы сами не сеем. Почему здесь не так? Что им мешает?

– Ты не сравнивай Эгону и всех остальных. У вас, степняков, ваши вожди живут в тех же юртах и жрут то же, что и обычный народ, да и простого труда не чураются. У вас нет аристократов – уважают лишь того, кто при своей жизни доказал, что он настоящий мужик, а не титулованная баба в штанах. Если у вас в знаменитом роду появился мальчик, ему придется труднее, чем ребенку попроще: придется доказывать, что он своего рода достоин. И вы ведь народ-войско, вам не нужны дворцы и всякая лишняя роскошь, а это экономит силы. А тут на одного работающего два аристократических бездельника. Они ведь ничего не делают и не доказывают – у них изначально есть все, по праву рождения. Я в свое время сбежал от барона – моя семья из приписных. Так барон этот за всю жизнь ни разу в нашу деревню не наведывался – за него все делали управляющие. А ведь он жил нашим трудом. Понимаешь? Мы его кормили, а он нас даже не видел никогда. Как этим бедолагам каждый день мясо есть, если приходится кормить толпу бездельников? Вот и остается им камбала да водоросли, а муку из чечевицы и гороха делают в каменных ступках – мельниц своих не держат, потому что невыгодно тут мельничным трудом жить.

Тим лекцию о феодальной экономике выслушал внимательно, хотя ничего нового не узнал. В свое время он так же внимательно слушал рассказы людей с неба – они обсуждали эти вопросы гораздо подробнее и аргументированно. Но еще тогда он заметил, что исторические реалии их небесного мира не всегда совпадали с местными. Та же Империя по степени развития находилась на уровне начала промышленного века, но при этом полностью сохраняла свой аристократический уклад. Никаких конфликтов или революций – все кризисы преодолевались без массовых волнений. Правящая династия побила все рекорды – никто уже даже приблизительно не представлял, сколько же она правит. Но то, что побольше тысячи лет, очевидно. Кардинальных реформ не проводилось – общество эволюционировало медленно, сохраняя иной раз архаичный уклад в отдельных областях. Организованного недовольства не наблюдалось – никаких серьезных заговоров с целью изменения строя или попыток революций. Интриг хватало, но это были стандартные интриги мира высшей аристократии.

При этом параллельно Империи существовали абсолютно нецивилизованные государства, причем весьма сильные. На многих островах Восточного Архипелага до сих пор практиковалось людоедство, но при этом тамошние вожди обладали очень сильным военным флотом, способным разбить любую армаду, даже имперскую. В Хабрии, пытающейся в «цивилизованности» перещеголять Империю, имели место узаконенные человеческие жертвоприношения, не говоря уже о зловещих некромантах, чувствующих себя там весьма вольготно. Анийцы обожали телесные наказания – преступников пороли кнутами, калечили, месяцами держали в узких железных клетках. Да что говорить о преступниках – там могли отрезать уши честному крестьянину за простую недоимку. Да и в самой Империи хватало явлений, подходящих для дикарей, но никак не для цивилизованного общества.

Почему так? Ведь на Земле, про которую рассказывали люди из экипажа установки, различия хотя и имели место, но были другими. Если сейчас и существовали пережитки темного прошлого, то никак не в великих странах – в отсталых уголках мира. Там изначально возник ряд центров цивилизации, часть из них сумела добиться расцвета, другие зачахли и стали жертвами более развитых. А здесь эти центры и не думали чахнуть. Да, разница в развитии имелась, но не настолько фатальная, чтобы ту же, допустим, Анию легко превратить в отсталую колонию. Военная сила ничего не значила. Все территориальные приобретения Империи за последние несколько веков – это прежде всего результат умелой дипломатии и постепенной интеграции под давлением культурно-экономических факторов, а уж только потом заслуга военных.

В чем разница между Землей и Нимаилисом? Если говорить о цивилизации, то здесь она пережила катаклизм невиданной силы. Мир почти погиб, от населения уцелели жалкие остатки, многие расы исчезли бесследно. При Древних Южное полушарие было ущербным – центр цивилизации располагался в Северном. После катастрофы все переменилось – теперь северные земли необитаемы, а южные… Может, выжившие южане до сих пор подсознательно считают себя неполноценными, полудикими провинциалами из нищих колоний? И, пытаясь доказать, что это не так, иногда доводят дело до абсурда? Или, сохранив осколки старых знаний, слишком быстро восстали из пепла, не успев освободиться от груза темных времен?

И какая только ерунда в голову не полезет, если долго смотреть на море и стараться не думать о душной каморке, в которой опять придется проводить ночь. Наверняка во всем мире никто, кроме Тима, не терзал свой мозг такими абстрактными рассуждениями. А на него вот накатывало… изредка…

Ничего – эта ночь последняя, завтра зерновоз доберется до порта назначения, если боцман не соврал. А до этого момента не грех немного помучить мозг глупыми размышлениями.

* * *

Приближение неприятностей Тим заметил первым.

Засев на верхушке фок-мачты, он, пользуясь отсутствием сильной качки, предавался блаженству. Раздевшись до набедренной повязки, подставил кожу лучам солнца и легкому, приятно бодрящему ветерку. Раскачивающаяся мачта создавала иллюзию поездки на повозке степняков – можно было прикрыть глаза и представить, что ты направляешься к горизонту вместе с целым кочевьем. Там ждут тебя новые пастбища с сочной травой, чистые ручьи с ледяной водой, достойные враги, готовые помериться удалью, и новые друзья. И что особенно приятно – даже если все офицеры на корабле выберутся на палубу, никто не заметит полуголого солдата: его надежно скрывает раздувшийся парус.

Тим не сразу понял, что его беспокоит, а когда понял, не сразу осознал степень опасности. От природы наблюдательный, он автоматически заметил появление новых кораблей – до этого в составе конвоя их не было. Вначале он подумал, что это военные фрегаты Империи, – иногда они появлялись у горизонта, демонстрируя союзникам, что морской путь полностью под контролем имперских патрулей и опасаться им здесь нечего. Но при этом имперцы никогда не приближались к берегу. А эти приближались – оба.

Даже без подзорной трубы Тим сумел разглядеть длинные флаги Империи, развевающиеся на грот-мачтах. На миг успокоился – это свои, но затем вновь насторожился. Флаг – это всего лишь тряпка, при желании любой обманщик может нацепить такой. Вдруг пираты? Тогда почему анийский бриг не меняет курс – так и шпарит прямо, возглавляя колонну судов с десантом? Зря Тим беспокоится – капитан брига наверняка рассмотрел эти фрегаты издалека и опознал в них своих.

Несмотря на все эти рассуждения, Тим продолжал наблюдать за приближающимися кораблями с некоторой опаской. Примерно в миле от конвоя они пошли на разворот и, подняв огромные прямые паруса, продолжили путь параллельно. На мачты анийского брига взвились гирлянды сигнальных флагов, фрегаты в ответ вывесили свои. Читать эти сообщения Тим не умел, но понимал, что, ответь фрегаты неправильно, анийский капитан поднял бы тревогу.

Что происходит? Это что, усиление охраны? Им грозит опасность? Что может угрожать в здешних спокойных водах такой армаде?

Подозрительные корабли недолго шли параллельным курсом. Обогнав бриг на полмили, они синхронно вернулись на прежний курс – пошли прямиком к берегу, наперерез колонне. Тут уже даже благодушный капитан брига понял, что дело нечисто, – на палубы высыпали десятки фигурок, кинувшись к бортовым баллистам. С мачт фрегатов исчезли имперские змееподобные флаги – вместо них взмыли широкие желтые полотнища.

Хабрийцы.

Тим, не сомневаясь, что бриг будет выведен из строя в ближайшие минуты, слетел вниз, почти не касаясь канатов. Рванувшись к боцману, крикнул:

– Бегом уводи корабль к берегу – хабрийцы!

– Тимур, ты что, степную траву там, на мачте, курил? Какие, в тухлую печень, хабрийцы?

– Посмотри туда! Или ослеп?!

Боцман не ослеп – взглянув в указанном направлении, он мгновенно стал очень серьезным и даже немного похожим на трезвенника.

– Опустить грот! На руле – поворот бейдвинд![11]

Тим, осознав смысл команды, не счел ее удачной, но не ему спорить с боцманом. Сейчас «Афилиотис» почти полностью потеряет ход – неповоротливая посудина и при сильном ветре в бейдвинде быстро не пойдет, а уж при таком ветерке и подавно. Хотя некая логика присутствует – фрегаты врага, сближающиеся с конвоем под углом, могут уйти далеко вперед, дав зерновозу время дотянуть до вечера и затеряться в темноте. Матросы возились с парусом лениво, еще не понимая, что неплохо бы с этим поторопиться, а рулевой и вовсе не думал спешить – пока не уберут грот, явно не собирался разворачивать неустойчивый корабль бортом к ветру. Зерна в трюмах не было, а люди и лошади распределяются не слишком равномерно. Да и офицеры не проследили за правильностью укладки балласта, и резкие маневры могли привести к опасному крену.

По правому борту послышалась серия резких, удивительно громких хлопков. Обернувшись, Тим похолодел – передний фрегат утонул в облаке густого белого дыма, а по бригу будто гигантским молотком заколотили. От корабля охранения во все стороны разлетались обломки, а верхушки мачт мерзко тряслись в такт с попаданиями.

– Что это было?! – потрясенно воскликнул боцман.

– Большие неприятности. У хабрийцев огромные пороховые трубки, они бьют гораздо дальше баллист и гораздо сильнее.

– От этих слуг некров, кроме гадостей, ничего не дождешься! Рулевой, ты что, совсем уснул? Бегом давай! Добьют бриг – за нас примутся!

За спиной Тима сердито, но с ноткой неуверенности, громко вопросили:

– Это что тут такое?!

Обернувшись, юноша увидел капитана, за его спиной переминался с ноги за ногу первый помощник (он же штурман).

Боцман ответил четко:

– Хабрийцы! Два фрегата с огромными пороховыми трубами! Сейчас добьют бриг и займутся нами!

Капитан, горделиво вскинув голову, небрежно оглянулся, оценивая обстановку. Узрев, что все десантные в великой спешке ломают курс, разбегаясь кто куда, презрительно процедил:

– Трусы – они даже не помышляют о бое! У всех полные трюмы солдат, но никто не желает идти на абордаж!

– Вы что, на абордаж собрались?! – чуть заикаясь, уточнил боцман.

– Ты что, сбрендил окончательно?! Завязывай пить! Виданое ли дело, чтобы простой зерновоз на абордаж шел! Нам не скрыться – эти красавцы догонят вмиг, они будто на крыльях летят. Ишь сколько парусов поставили – прямо белые горы! Спускайте шлюпку – спасемся на веслах. Пока эти некроманты будут топить корабли, мы успеем добраться до берега.

Тим ушам своим не поверил. Он понимал, что команда «Афилиотиса» не слишком хороша, но чтобы до такой степени… Капитан приказывал покинуть корабль, оставляя на смерть целый полк с тремя приданными ротами нерегулярщиков. Около семисот человек и почти полтора десятка лошадей… Да в своем ли он уме?

Тим понимал – спорить нельзя. Сейчас ему повезло, что непротрезвевший капитан до сих пор не понял, что на палубе посторонний. Но если поймет, то точно не позволит ему спуститься к солдатам – шлюпка одна и может вместить лишь команду. До берега здесь пара миль – даже хорошему пловцу нелегко добраться, а если здесь неблагоприятное течение, то и вовсе невозможно.

Сделав вид, что все идет, как и должно идти, Тим отошел в сторонку, скрылся за надстройку, быстро ее обежал, нырнул в люк, скатился в кладовую, приземлившись прямиком на ноги Глипи. Тот, вскрикнув от боли и неожиданности, высказал ряд критических замечаний в адрес сумасшедшего степняка и его предков, но Тим не обратил на это внимания:

– Ребята! Подъем! На нас напали корабли хабрийцев – разве не слышали грохот?! Хотя тут мало что услышишь!.. Быстрее хватайте оружие – команда собирается удрать на шлюпке, бросив корабль! Мы утонем, если их не остановим!

Товарищи не стали высмеивать Тима – эти простые люди не верили в то, что он способен так жестоко пошутить. А раз не шутит, значит, правда. Без лишних расспросов похватав оружие, все кинулись вверх, едва не образовав у лестницы пробку из своих тел. На ходу Фол уточнил:

– У матросов есть оружие?

– Только ножи.

– Это хорошо! Эй, Ап и Рубака, вы сможете пробить днище шлюпки быстренько?! Хотя что я спрашиваю! Выскакивайте и сразу рубите! Шлюпку рубите, а не людей: команда нам еще пригодится!

Солдаты выскочили на палубу очень вовремя – пара матросов уже крутила лебедки, собираясь спустить шлюпку на воду, рядом переминались капитан с помощником и боцманом, а остальные спешили к ним. Ап с Рубакой, выполняя приказ интенданта, подскочили к зависшей шлюпке и от души заработали топорами.

Сам Фол, на ходу вытащив свой короткий меч, без замаха вонзил его в бок одного из матросов на лебедке, повернул в ране, вытащил жестоко, с расчетливой оттяжкой. Кровь направленным фонтаном брызнула на палубу, испачкав ноги капитану. Тот, ошеломленный такими неприятными новостями, визгливо вскрикнул:

– Вы что делаете?!

Фол, молниеносно приставив к его горлу окровавленный меч, ответил нехорошо:

– Препятствуем вашему дезертирству.

– К-к-к-к-какому д-д-д-ддезертирству?

– Парень, на твоей посудине – десант, и ты выполняешь военный приказ. Попытка бегства из действующей армии называется дезертирством. Эй, вы! Всем стоять! Кто шевельнется без приказа, вырежу печень через глотку! Шутить с солдатами решили? Что побледнели? Думаете, раз я вашего прирезал, то я злой? Да я тут сама доброта – любезно показал вам кровь, чтобы вы, крысы морские, почувствовали, каково это. А вот этот парень, Тимур, что стоит тут с добрыми глазами недельного теленка, – так его пугать кровью не надо: он на ней вырос, вместо молока. Я только подмигну, и он один вам башки снесет своим косым мечом. Осознали? Вижу, что осознали. Будем считать, что это все вина капитана, а вы просто выполняли его преступный приказ. Маста и Торк, тащите этого дезертира и его помощника в кладовую и руки свяжите им. Вон у них много лишних канатов болтается – отрежьте пару кусков, не обеднеют. Эй, Тимур, ты вроде говорил, что ходил на китобойном корабле?!

– Да.

– Теперь ты здесь капитан – командуй. А я пойду за полковником – ценатера Хфорца сейчас не поднять, да и не он тут самый главный из вояк. А дело серьезное.

– Так полковник же пьян! – удивился Тим.

– Плохо ты его знаешь – как только дело начинает плохо пахнуть, он мгновенно трезвеет. Ну или почти трезвеет. Да и дело после этого не всегда на лад идет – иногда оно смердеть сильнее начинает. Будем надеяться… Давай не стесняйся – этот корабль твой, и на меня не оглядывайся. А вы, ребятки, приглядывайте за матросами. Сейчас приведу полковника, и он тут быстро разберется.

Тим, став капитаном корабля, первым делом этому не обрадовался – он был не готов к такому карьерному взлету. Осознав, что на него с опасливым ожиданием смотрит вся команда зерновоза, понял – надо командовать хоть что-нибудь и не медлить с этим. Эти ребята сейчас взвинчены и напуганы, готовы из кожи вылезти, лишь бы идеально выполнить все указания страшного солдата, в которого внезапно превратился этот тихий паренек, любивший раскачиваться на мачтах.

– Все по местам! Рулевой, правый поворот! Править прямиком к берегу! Боцман, следите за парусами!

Занятый внутренними разборками, Тим давно не посматривал на море, но по грохоту пушечной пальбы знал, что вражеские фрегаты не испарились – заняты своим черным делом. Бросив по сторонам несколько взглядов, он оценил, что положение нисколько не улучшилось. Красавец-бриг зарылся носом в воду – его палубу уже заливали волны. Вокруг, среди обломков, десятки матросов пытались отплыть от гибнущего корабля. Фрегат, расправившийся с анийцем, лениво отползал от жертвы, выбирая себе новую добычу. Второй уже выбрал – в упор расстреливал пузатого «торговца».

Вражеские корабли напоминали акул, угодивших в стаю черепах. Несогласованные действия жертв играли им на руку – лишь два корабля повернули в открытое море, остальные или почти остановились, пытаясь уходить против ветра, или направились к берегу. Вот среди них и резвились хабрийские фрегаты. Скорость их была потрясающая – от таких уйти невозможно.

Тим понял, что его приказ верный и в корректировке не нуждается. Да, ветер не благоприятствует, но другого выхода нет – надо шаг за шагом пробираться к берегу. Даже если их утопят на полдороге, половину пути они преодолеют, и у людей, оказавшихся в воде, будет больше шансов на спасение. А если повезет, то успеют выброситься на мель, не испытав на своей шкуре мощи хабрийской артиллерии.

* * *

Не повезло. Фрегат, украсивший борт «купца» огромными пробоинами, следующей целью выбрал «Афилиотис». Видимо, оценил настойчивое желание капитана как можно быстрее добраться до берега и решил, что этому замыслу надо помешать.

Тим мысли хабрийского капитана читать не умел и не сразу понял, что надвигаются большие проблемы. Тем более что его серьезно отвлекло появление полковника со свитой.

Полковник Эрмс, командир Второго Артольского, в глазах Тима был личностью почти легендарной. Во-первых, Тим его никогда не видел – не удавалось им пересечься; во-вторых, Фол о нем рассказывал немало удивительных историй. Чего стоила хотя бы та, где он вымазал морду ценатера Хфортца навозом, заметив у него на щеке грязное пятнышко. Логика полковника была элементарна: «Раз ты, свинья, так любишь грязь, то получи еще – мне не жалко». После этого позорного происшествия нечистоплотный ценатер стал относиться к личной гигиене гораздо тщательнее.

О полковнике поговаривали, что он внебрачный сын самого князя, и многие в это верили – любвеобильный князь постоянно пребывал в режиме поиска эротических приключений и в своей неразборчивости готов был осеменить все, что шевелится. И хотя ему уже давно перевалило за шестьдесят, «боевых навыков» не растерял. Мамаша Эрмса в свое время не пожалела сил, навязывая князю незаконнорожденного, и тот, обычно не заботясь о судьбе своих ублюдков, сделал редкое исключение. Юноша попал в гвардию, но долго его терпеть там не смогли – даже в те нежные годы он уже славился необузданным нравом, массой вредных привычек и полностью не уважал командиров. Разжаловать сынка самого князя не решились и перевели его в легкую кавалерию. Там он тоже недолго прослужил – последней каплей было то, что он на армейском смотре прилюдно упрекнул своего полковника в жестоком скотоложстве в ответ на обвинение, что лошади в отряде Эрмса выглядят не слишком красиво. Далее его перевели в тяжелую пехоту (вроде бы даже с повышением), затем в саперный батальон, потом еще куда-то, и в итоге он стал полковником гарнизонной службы. Тиму было интересно – куда его переведут дальше? Вроде бы ниже уже некуда…

Когда полковник в сопровождении пары офицеров и Фола выбрался на палубу, Тим его узнал мгновенно. Внешность у Эрмса была столь колоритной, что не опознать его было невозможно. Практически круглый толстячок очень невысокого роста, с лицом еще более круглым, чем брюхо, украшенным несмываемой гримасой брезгливости и печатью продолжительного пьянства. До блеска отполированная кираса, штаны красного сукна, заправленные в высоченные ядовито-желтые сапоги, и невероятно широкополая шляпа с петушиным пером довершали облик. В руке полковник сжимал тяжелый меч-глок, предназначенный для боев с бронированными противниками. В данный момент это массивное оружие использовалось в качестве подпорки для организма – бравому вояке было тяжеловато стоять.

Тим, узрев высокое начальство, сориентировался мгновенно:

– Солдаты! Всем смирно!

Полковник, икнув, повернулся к Фолу:

– Ин-ин-интендант, так я не понял – что здесь происходит?

Фол отрапортовал четко и громко:

– Господин полковник, на конвой напали фрегаты хабрийцев! Команда нашего корабля пыталась дезертировать!

Яростно стукнув кончиком меча по палубе, Эрмс взревел:

– Нас предали!

– Так точно, господин полковник! Я арестовал капитана и его помощника, сейчас судно ведет мой боец – Тимур! Вот он!

Тимур, вытянувшись в струнку, преданно уставился на полковника, по короткому опыту зная, что офицеры обожают подобные взгляды.

Эрмс, отчаянно борясь с последствиями длительных алкогольных возлияний, взгляд оценил:

– Мальчик, что ты на меня уставился, будто перезрелая девица на вывеску борделя? – после чего недоверчиво уточнил: – Ты хоть какое-то представление о вождении кораблей имеешь?

– Так точно, господин полковник! Я бывший китобой, умею выполнять любую корабельную работу, также немного разбираюсь в штурманском деле!

– Отлично, мальчик! Отлично! Ты веди корабль, а я позабочусь о предателях и всем остальном. И кстати, почему мы плывем к берегу? Я не вижу там порта.

– Господин полковник, на конвой напали корабли хабрийцев! Они уничтожили военный бриг и теперь уничтожают десантные суда! Наш корабль слишком тихоходен, да и скорость потерял из-за предательского маневра в начале боя, так что я решил выбрасываться на берег! Это спасет людей!

– Не кричи, мальчик, я не настолько глухой. Хотя это предательство несколько меня шокировало… Так кто, ты говоришь, на нас напал?

– Хабрийцы, господин полковник. Два фрегата. Один из них в данный момент лег на параллельный курс.

– Судя по твоему тону, эту новость ты не считаешь хорошей. Не мог бы ты меня просветить, что означают твои слова?

– Господин полковник, этот фрегат атакует нас. Он, идя тем же курсом, скоро с нами поравняется и наделает в нашем борту дыр из своих огромных пороховых трубок.

– А! Теперь понятно! Ведь дырявый корабль не слишком охотно держится на воде, а это нехорошо. Раз уж ты командуешь судном, может, подскажешь, как нам избежать такой участи?

– Господин полковник, я очень сожалею, но мы ничем не можем ему помешать. Наше судно не имеет огневых баллист, и его ходовые качества очень плохи. Фрегат нас легко догонит. Все, на что мы можем надеяться, – подобраться поближе к берегу. Те, кто умеет плавать, получат шанс на спасение.

– Сынок, это очень плохие новости. Но, мальчик, должен заметить – говоришь ты хорошо. Если не утонешь в этой переделке, то имеешь шанс дослужиться до офицерского чина. Эй, канальи! Поднять всех офицеров! И пусть те спускаются в трюм и готовят солдат к неприятностям!

Тим, почему-то испытывая симпатию к этому смешному командующему, осмелился предложить:

– Господин полковник, не сочтите за дерзость, но вам бы лучше снять кирасу. Она из стали и, если вы окажетесь за бортом, потянет вас на дно.

– Да тебе и впрямь место в офицерах – редко кто так предан своему полковнику, чтобы заботиться о таких мелочах! Мальчик, я вообще не умею плавать, так что с кирасой или без кирасы – никакой разницы не будет. Делай свою работу, а я займусь своими солдатами.

Тим, прикинув скорость фрегата, понимал, что «Афилиотис» пойдет ко дну слишком далеко от берега. Бригу хватило пары бортовых залпов гиганта, а зерновозу и одного будет достаточно. Как назло, в момент нападения конвой, спрямляя путь через приличный залив, сильно удалился от суши. Даже если очень повезет, до мелководья останется около мили, а это слишком много. Оценив направление ветра, он решился на опасный маневр. Подозвав мрачного боцмана, указал на хабрийский фрегат:

– Как только он поравняется с нами, «Афилиотис» останется без правого борта. Нам надо пойти наперерез, по ветру. Как только развернемся, ставьте все паруса. Чем быстрее это сделаем, тем большую скорость успеем набрать. Как только поравняемся с ним, паруса вниз и резкий поворот на прежний курс. Если все пройдет хорошо, успеем набрать приличную скорость и немного от него оторвемся по инерции.

Боцман, оценив выгоды маневра, кивнул:

– Да, оторвемся. Но ненадолго – уж очень у него много парусов, и корпус новехонький. А у нас давно не чищен.

– Да, догонит, но хоть немного выгадаем. Чем позже он нас утопит, тем ближе до берега будет. Начинайте.

Команда, перепуганная всем происходящим, маневр провела безукоризненно – Тиму не к чему было придраться. Он, конечно, не особо опытный моряк, но уж в таких азах разбирался. Сам в свое время по вантам налазился – разницу между быстрой сменой парусов и неспешной понимал прекрасно.

«Афилиотис», опасно сблизившись с неумолимо надвигающимся фрегатом, весьма шустро развернулся, оставив его за кормой, и начал медленно увеличивать дистанцию. Разогнавшийся по ветру зерновоз теперь шел заметно быстрее хабрийца. Это, разумеется, ненадолго – после смены курса ход быстро снизится, но кое-что выгадать все равно удалось. Да и противник теперь идет в кильватере – когда догонит добычу, ему придется разворачиваться для бортового залпа, теряя время.

Фрегат в ответ на маневр зерновоза впервые продемонстрировал свои клыки. Две длинные пушки на носу плюнули клубами дыма. Левее «Афилиотиса» шумно пролетел снаряд, второй зарылся в воду за кормой. Тим, успев оценить характер всплесков, помрачнел. Хабрийцы стреляли коварным штуками – пара ядер, связанных цепью (или соединяются стержнем). Если пролетит над палубой, то порвет канаты и паруса, а может и мачту сбить. И без того невеликая скорость корабля упадет еще больше.

Парочкой четких приказов приведя в чувство перепуганных матросов, Тим не забывал мысленно считать секунды – он пытался определить скорость перезарядки орудий у противника. На двести сорок седьмой секунде выстрелило левое орудие, через семь секунд – правое. Один снаряд зарылся в воду, второй с треском разнес угол надстройки. Если артиллеристы бьют сразу после заряжания, не заботясь о синхронности залпа, то остается позавидовать их выучке: семь секунд – это ничто.

Третий залп прошел впустую – ядра плюхнулись в воду с недолетом. «Афилиотис» увеличил дистанцию, и теперь накрыть его будет нелегко. К сожалению, это ненадолго – фрегат свое наверстает, но несколько спокойных минут у них теперь есть.

Оценив расстояние до берега, Тим заметил, что чуть правее далеко в море вдается песчаная коса, покрытая заросшими кустарником дюнами. Глубина возле нее наверняка незначительная, дно не скалистое – если удастся до нее добраться, судно не получит повреждений днища, да и высаживаться на мелководье будет проще.

– Рулевой, на полрумба влево! Правь прямо на косу!

Фрегат не стал повторять поворота или, возможно, не обратил внимания на столь незначительное изменение курса. Однако вскоре, оценив взаимное расположение кораблей, Тим едва не взвыл от досады. Хабриец, неуклонно снижая дистанцию, неумолимо надвигался со стороны подветренного борта. Как только расстояние позволит вести уверенный огонь, он развернется и, поймав ветер своими огромными парусами, налетит будто коршун. «Афилиотис» в сравнении с ним будет стоячей мишенью. Все же юноше не хватило опыта – сам дал противнику лишнее преимущество.

Полковник, появившийся на палубе уже с целой группой офицеров, с ходу поинтересовался:

– Солдат, чем ты меня порадуешь?

– Ничем, господин полковник! Мне кажется, нас сейчас будут топить!

– Старайся, мальчик, старайся. Нам всем не мешает немного искупаться, но я предпочитаю делать это в бане или в купальне бордельной. Эй, Масит, вытащи из трюма дюжину солдат, и пусть разбирают эту будку на доски – хоть будет за что держаться, если окажемся в воде!

Фрегат начал разворот, одновременно расцветая белым бутоном от поднимаемых прямых парусов. Тим не сводил с противника глаз и сразу заметил начинающийся маневр.

– На руле! Два румба влево! Держаться кормой к хабрийцу!

Проклятье, на таком курсе фрегат догонит их очень быстро, не станет даже ядра тратить, обстреливая корму. Но если идти как шли, попадут под бортовой залп, приняв его практически в упор. Долго эта игра продолжаться не может – дистанция сокращается с каждой секундой.

Предположения Тима оказались верными – капитан фрегата не стал разряжать орудия в корму «Афилиотиса». Он разогнал корабль по ветру, спокойно догнал неповоротливый зерновоз, начав обходить его с наветренного борта. Тим отдал последнее внятное приказание, вернув судно на прежний курс. Хорошо было бы встать к противнику кормой, но при этом ход будет потерян полностью, а неподвижную цель расстреливать – сплошное удовольствие. Пришлось пойти на компромисс – «Афилиотис» уходил почти по перпендикуляру, подставляя свой борт под очень большим углом. Хабриец шел так близко, что, будь у Тима лук, он бы смог снять нескольких матросов с мачт или палубы. Он даже разглядел офицера или капитана в черной кирасе, разглядывавшего цель в маленькую подзорную трубу, – хорошо бы в него бронебойную стрелу пустить.

Орудия фрегата выдохнули огонь и дым. На этот раз враг не мудрил со связанными попарно снарядами – по корме и борту «Афилиотиса» забарабанили ядра, причем при попаданиях они мгновенно взрывались, нанося огромный ущерб судну. От страшных ударов задрожала палуба, с чудовищным треском рухнула бизань-мачта, повисла у борта на обрывках вант, а обломанным концом смела надстройку вместе с разбирающими ее солдатами.

Тим, один из немногих сумевший остаться на ногах, в один миг понял всю бессмысленность дальнейшего сопротивления. «Афилиотису» конец – пора его покидать. Не обращая внимания на многоголосый вой искалеченных и величественный хор перепуганных криков из забитых солдатами трюмов, он рванул на корму. Перепрыгивая через обломки рангоута и человеческие тела, домчался до каюты Эль, не теряя времени на предупредительный стук, ударил в дверь так, что вышиб хлипкий замок.

Девушка стояла посреди каюты, небрежно опираясь на свой посох. Лицо странное – будто дурманящей травы накурилась. Такого отсутствующего взгляда Тим у нее еще никогда не видел.

– Эль, что с тобой?! Пойдем наверх – нам надо бежать отсюда! Корабль вот-вот пойдет ко дну, нас топят хабрийцы!

– Со мной все в порядке.

– Отлично! Надеюсь, ты умеешь плавать – до берега не меньше мили.

Выскочив на палубу, Тим заорал:

– Ап! Ты где?!

При этом он обернулся в сторону фрегата и с унынием убедился, что тот уже заканчивает разворот. Сейчас по зерновозу ударит еще один бортовой залп. Честно говоря, и одного вполне достаточно, но эти хабрийцы, похоже, привыкли все делать наверняка.

Тим, инстинктивно присев, крикнул:

– Эль! Ложись! Взрывом может покалечить!

Сомнительная мера защиты, но хоть что-то.

Девушка не послушалась. Обернувшись, она уставилась на разворачивающийся фрегат. Видимо осознав опасность, напряглась, вытянулась в струну, даже на носках зачем-то приподнялась и чуть развела руки в стороны. Может, пыталась там что-то разглядеть? Нашла время!

– Эль!!! – заорал Тим, кожей чувствуя, как из орудийных жерл на «Афилиотис» уставилась смерть.

В этот же миг грохнуло так, что Тим не расслышал собственных слов. Это конец – должно быть, взрывающееся ядро ему в голову попало. На какой-то миг юноша выпал из реальности, а когда в нее вернулся, с удивлением осознал, что вселенная резко изменилась, причем в лучшую сторону. Во-первых, он до сих пор жив и, похоже, невредим; во-вторых, «Афилиотис» вроде бы не получил новых повреждений; в-третьих, хабрийский фрегат уничтожен.

Вражеский корабль взорвался. Взорвался грандиозно – от носа до кормы. Он просто превратился в огненную тучу, стремительно разбухающую во все стороны, увлекающую к небесам обломки рангоута и палубного настила, вспучивающуюся дымными сгустками. Видимо, грохот этого взрыва и впечатлил Тима. Немудрено – между кораблями сейчас не более полутора сотен шагов.

Встав, Тим вытер пот со лба, чуть растерянно произнес:

– Эль, постой пока тут, может быть, нам не придется плавать.

Поднявшись на корму, свесился за борт, оценил повреждения. «Афилиотис» получил опасную пробоину чуть левее руля – в такую всадник спокойно проедет. Нижний край теряется под водой, море с шумом заливает трюм. Кинувшись назад, он издалека убедился, что Эрмс живой, стоит в окружении ошеломленной свиты и невозмутимо поглядывает в сторону погибшего хабрийца.

Увидев подбегающего Тима, полковник рявкнул:

– Эй, мальчик, что случилось с тем кораблем?!

– Он взорвался, господин полковник!

– Я это и сам прекрасно вижу! Почему это случилось?!

– Неизвестно! Думаю, огонь попал в их запасы пороха! Достаточно одной искры, чтобы это зелье взорвалось!

– Поделом им! Будут знать, как связываться со Вторым Артольским! Масит, принеси-ка бренди, этому мальчику не помешает хороший глоток. Он это заслужил. Да и мне не помешает.

– Господин полковник, у нас пробоина в корме! Большая пробоина! Борт тоже поврежден, но сверху мне трудно это оценить. И мы потеряли мачту! Если загнать всех солдат на нос, корпус должен дать крен, и вода перестанет поступать в трюм через ту огромную пробоину! И мне нужны солдаты на помпы – матросов не хватает!

Эрмс не стал себя озадачивать дублированием информации:

– Все слышали?! Бегом – выполнять! Загнать в нос всех живых и выгнать сюда пару десятков бездельников!

Тим, углядев боцмана у громадной дыры в палубе, оставшейся на месте мачтового гнезда, крикнул:

– Что с рулем?! Почему мы уклоняемся?!

– Похоже, тяги перебило!

– Быстрее гони вниз людей – надо их починить, а руль пока что проворачивайте из трюма, рычагами. А остальные пусть избавятся от мачты. Надо ее скинуть за борт, чтобы не мешала.

Отдав приказания, Тим кинулся в трюм – оценивать повреждения борта. Здесь ему пришлось нелегко: перепуганные солдаты спешили на нос, сбиваясь там в тесную толпу, пробираться между ними было непросто. Залп фрегата набедокурил на славу – разрывные снаряды, проламывая обшивку, крушили переборки, калечили солдат и лошадей. К счастью, артиллеристы били слишком высоко и самые жуткие пробоины при спокойном море угрозы не представляли. Но из-за сильного урона нарушилась целостность конструкции борта – местами доски повело, через многочисленные щели прибывала вода. На носу, чуть опустившемся из-за тяжести людей, уже целое озеро появилось – даже невеликого опыта Тима хватило для понимания серьезности ситуации.

Выскочив на палубу, он нашел боцмана:

– Беда – у нас в нескольких местах разошлись доски борта. Щели небольшие, но их много, помпы не справятся, надо быстрее добраться до берега.

– Мы стараемся, но с одной мачтой не очень-то быстро выходит.

Тим, обернувшись на раскаты далекого залпа, увидел, что второй фрегат добивает очередную жертву. Если он после этого направится к ним, шансов – ноль: израненный «Афилиотис» плетется хуже черепахи. Оглядываясь на вражеский корабль, вернулся к полковнику, расположившемуся возле грот-мачты, и отрапортовал:

– Господин полковник, наш корабль тонет! Мы можем не успеть добраться до мелководья! К сожалению, шлюпка серьезно повреждена, и мы не можем обеспечить ваше спасение! Но до берега будет недалеко, и, удерживаясь за обломки, можно до него добраться! И вы можете приказать солдатам сделать плотик из досок и бочек – для вас!

– Мальчик, это отличная идея! На плоту можно спасти казну полка и меня, и за него могут держаться офицеры! Но все же постарайся довести это корыто до берега: анийцы – неважные пловцы.

– Приложу все свои силы, господин полковник!

Фрегат, наделав пробоин в очередном «торговце», направился в открытое море, преследуя парочку удаляющихся кораблей. Тиму его поведение показалось странным – хабрийцы даже не попытались спасти своих моряков с погибшего фрегата, а ведь их немало уцелело после взрыва, и теперь они неминуемо утонут. И почему враги вообще решили уйти в море, ведь у берега осталось гораздо больше добычи? Неужто боятся приближаться? Взрыв их сильно озадачил? Похоже на то. Тиму это только на руку – теперь можно не опасаться обстрела.

Вернувшись на корму, к Эль, он предупредил девушку:

– Мы тонем. Ты умеешь плавать?

– Не переживай за меня, Тимур, – я не утону.

– Плохо, что Фол так поспешил со шлюпкой. Тебя на нее с офицерами можно было бы посадить.

– А сам ты умеешь плавать? Ты же из степи, там учиться негде.

– Умею. У нас есть и реки, и озера, и с учителями мне повезло. А вот за солдат опасаюсь, и еще… Проклятье!

Тим, оставив Эль в покое, кинулся назад, к Эрмсу:

– Господин полковник! Лошади! Надо их вывести наверх, или они утонут!

– Мальчик, да они после этого обстрела взбесились – слышишь, как ржут? Если их выпустить, наделают здесь бед.

– Просто нескольких убило, вот остальные и перепугались. Да и обстрел сильно напугал. Но я могу их успокоить – разрешите попытаться?

– Если тебе это удастся, разумеется, разрешаю.

Тим пулей нырнул в трюм. Лошади и впрямь пребывали в панике, отчаянно пытаясь вырваться из ловушек корабельных стойл. В таком состоянии к ним подходить опасно, но к накхам это не относится. Степняки умели находить с этими животными общий язык в любой ситуации. Тим быстро их успокоил и начал поодиночке выводить наружу.

Шесть уцелевших офицерских лошадей на палубе вели себя смирно, хотя косились на все вокруг с нескрываемой опаской. Тим, выводя последнего жеребца, уже чуть ли не по пояс в воде брел: она залила весь трюм – страшно представить, каково сейчас на носу.

Полковник, оценив усилия Тимура, похвалил:

– Молодец, мальчик, ты и впрямь умеешь обращаться с этими бестиями. Эй, солдаты, порубите вон там бортики, что по краям этого корыта тянутся, они будут мешать животным спасаться!

* * *

«Афилиотис» пошел ко дну, когда до мелководья уже рукой было подать. Причем произошло это очень резко – помпы исправно откачивали воду, корпус оседал очень медленно, и вдруг…

Тим почуял неладное, когда судно, и без того продвигавшееся нескоро, вовсе остановилось. Тут же корма начала резво задираться кверху, а из трюма вопль сотен глоток слился в пронзительный рев. Лошади, дружно заржав, начали метаться по тесной палубе, вынуждая людей уворачиваться от их копыт. Тим, осознав, что «Афилиотис» дальше уже не пойдет, заорал:

– Все – за борт! Корабль тонет! Быстрее! Эль, не стой! За борт все!

Увидев, как девушка осторожно переступила через планшир, Тим больше не отвлекался – надо быстро увести с палубы лошадей. Пронзительно свистнув пару раз, он кинулся наперерез рослому жеребцу – лидеру табунка. Остановив его парой жестов и хваткой за гриву, взмыл на спину, жестко направил в сторону, прямиком к прорехе в фальшборте. Конь не стал упрямиться – доверился человеку, прыгнув в море.

Едва не отбив себе копчик при резком ударе, Тим оттолкнулся от лошадиного бока и ушел в сторону. Вовремя – рядом с грохотом посыпались остальные испуганные животные. «Афилиотис» погружался стремительно, все выше и выше задирая корму, из тесной ловушки трюмов на палубу вырывались человеческие потоки. Офицеров, пытавшихся упорядочить эту лавину, смели мгновенно. Но зато от борта уже отошел плотик с окованным медью сундуком, на котором гордо восседал полковник Эрмс. Немало солдат погибнет просто из-за паники, в давке, или утонет, не позаботившись прихватить доску из приготовленной кучи дерева. По-хорошему надо было их выпустить наверх заранее, но такая толпа на палубе просто бы не поместилась, да и устойчивость судна нарушилась бы мгновенно.

Эль Тим заметил уже далеко за погружающимся носом зерновоза. Девушка плыла не слишком быстро, но уверенно – такая вряд ли утонет. Апа видно не было, но за гиганта можно не волноваться – он плавает как рыба. Перестав болтаться на месте, Тим поспешил вслед за магичкой. Ботинки он заранее связал, закинув на спину вместе с курткой, там же болтался меч в ножнах и привязанный к ним лук. Плыть в штанах не слишком удобно, да и груз мешает, но остаться без оружия и одежды Тим не хотел.

Догнать Эль он не успел. Девушка, отплыв от корабля сотни на четыре шагов, вдруг приподнялась над волнами и спокойно пошла по дну – вода едва доставала ей до груди. Не повезло «Афилиотису» – совсем чуть-чуть до мелководья не дотянул.

Вскоре босые ноги Тима нащупали песчаное дно. Встав, он обернулся, увидел, что от судна над водой осталась торчать лишь корма. Все море между кораблем и косой покрывали черные мячики человеческих голов – солдаты рвались к берегу. Далеко у горизонта белели паруса разбегающихся судов конвоя, среди них Тим различил хабрийский фрегат – тот почти догнал свою очередную добычу и готовился ее расстрелять. Теперь его можно не опасаться – Второй Артольский вырвался из морской ловушки.

Тим развернулся и побрел к берегу. Сегодня он пережил второе кораблекрушение – для столь молодого мужчины слишком много приключений. Похоже, судьба настойчиво дает ему понять, что ему следует держаться подальше от моря.

Остается надеяться, что местный берег окажется более гостеприимным, чем льды замерзшего континента.

Глава 14

Маршал Таннейро, командующий объединенной освободительной армией Альянса, нервничал. Точнее, бывший командующий – принц Монк по приезде первое, что сделал, снял его с этой должности, заняв ее сам. Вторым делом он приказал выделить удобный подвал для нужд группы палачей, прибывших вместе с ним. Третьим делом он потребовал подробного доклада. Таннейро, не успев и половины рассказать, стал заикаться и запинаться. А как иначе, если Монк постоянно его отвлекает, приказывая писарю настрочить очередной приказ о повешении или заключении под стражу с последующей отправкой в подвал с палачами.

– Под городом Равиц Пятая армия, оставленная в заслоне, попала под удар крупных сил конницы, но смогла отбить все атаки и, оставив позиции к вечеру, всю ночь отходила на юг. К утру она заняла рубеж на берегу Лейцы, но, боюсь, долго она там не продержится – солдаты третью ночь не спят, сил у них не осталось. Смысла в их маневре тоже теперь нет – корпус Питто, который должен был прикрывать броды на западе, покинул позицию после такой же конной атаки и в данный момент беспорядочно отступает. Питто потерял связь с некоторыми бригадами.

– Найти этого Питто и заменить пока что на Роло. Самого – сюда, в подвал, – деловито приказал Монк.

Маршал, запнувшись, неуверенно попросил:

– Ваша светлость, Питто – блестящий генерал. Если он не сумел удержать броды, значит, это было не под силу никому. Если кто-то и струсил, то трусов нужно искать среди командования сбежавших бригад.

– Вот и отлично – в подвале мы быстро узнаем, кто виноват. И можете не продолжать. Я верно понимаю, что все ваши силы, расположенные в Тарибели, сейчас заняты одинаковым делом – драпают на юг, стараясь делать это без лишних остановок?

– В принципе это так, – честно признал маршал. – Ваша светлость, наши силы несопоставимы. И хабрийцы действуют очень необычно. У них сражаются несколько армий отдельно друг от друга, но по единому плану. Они совершают очень сложные маневры, ударяя во фланги и тылы, а их кавалерия к тому же делает это быстро. Мы впервые столкнулись с такой тактикой – у врага имеются настоящие кавалерийские армии. Они действуют без обозов, совершают переходы почти мгновенно, нанося удар по стягивающимся частям, заставляя их рассыпаться. Мы просто не можем объединиться, несмотря на все усилия. Оставленные на хороших позициях заслоны они попросту обходят, после чего бьют в спину кавалерией или сметают своей пороховой пехотой, а отстающие обозы легко захватывают. У наших арбалетчиков иной раз вообще не остается болтов, и пополнить запасы негде. Я уж не говорю о провианте. Странно, что мы не столь уж много частей потеряли – будь хабрийцы во всем так расторопны, от сил, расположенных в Тарибели, не осталось бы и половины. Они нас выдавливают из провинции, не нанося при этом больших потерь.

– Что с Тионом?

– Ваша светлость, этим утром к стенам города вышли хабрийцы. Боюсь, главный город Тарибели будет взят в осаду.

– Они готовы к осаде?

– По обычным меркам – да, там около десяти тысяч солдат плюс городское ополчение. Укрепления в хорошем состоянии, запасов хватает – для войны туда завезли все необходимое, забив все склады. Но я не уверен, что они продержатся долго – в этой войне все идет не так, как обычно. Много сюрпризов – плохих сюрпризов. Я вот рассчитывал, что у меня к завтрашнему вечеру под рукой окажется пятнадцатитысячная анийская армия. Заранее выделил им отряд усиления – два обозных полка и один пехотный. И что в итоге? Только что получил известие, что на десятитысячный контингент, подходящий морем, напали военные корабли Хабрии. Береговая охрана ничего не смогла сделать, как и суда сопровождения. Потери огромные, а остатки конвоя разбежались.

– Где это случилось? У нашего побережья? – уточнил Монк.

– Да, ваша светлость, вблизи нашего берега. Подробностей я пока не знаю, и также не знаю, когда теперь ждать это подкрепление. И еще – в послании говорилось, что кораблей у хабрийцев было всего лишь два, но на них стояли огромные пороховые трубки. Наш патрульный бриг с магом на борту не смог им противостоять, анийский бриг также был потоплен. Правда, в бою хабрийцы потеряли один фрегат – тот взорвался сам собой.

– Сам собой? – удивился принц.

– Да, так говорилось в сообщении. Не удивлен – противник перевозит порох в огромных количествах, иногда это срабатывает против него. Когда корпус Питто при отходе от границы попал под удар пехотной армии, наши маги, поддерживая контратаку, подобрались к повозкам с порохом и устроили там грандиозный взрыв и пожар. Хабрийцы понесли огромные потери и были вынуждены на некоторое время прекратить активные действия.

– Я про эту победу слышал уже очень много раз, причем с каждым разом потери противника становятся все больше и больше, – пренебрежительно отмахнулся принц. – Маршал, скажите мне откровенно – до какого рубежа вы собирались позволять это бегство?

Таннейро ответил осторожно, взвешивая каждое слово (не забывая про нехороший подвал):

– Ваша светлость, в данный момент наше отступление – это не продуманный маневр, а неизбежность, продиктованная действиями противника. Остановить его марш мы не можем, вот и вынуждены откатываться. Взгляните на карту – южная граница Тарибели очень непростая. На западе два гористых отрога, весьма труднопроходимых, между ними болотистая низина с дурным климатом, вредным для людей и лошадей. По центру отроги сливаются в единый хребет, и преодолеть его большой армии возможно лишь вот по этой долине, называющейся Ревущий проход. К востоку хребет выполаживается, но там имеется лишь одна дорога, да и та очень плоха, а южнее гор проходит изгиб полноводной Урии. Таким образом, на западе хабрийцам делать нечего – перебравшись через горы, они окажутся зажатыми между хребтом и рекой, что будет препятствовать их хитроумным манерам. Их тактика ведь требует открытых пространств. Могут, правда, переправиться через Урию, но за нею лежат болотистые края, перемежающиеся лесами и озерами. Население на севере Панексы невелико, городов нет, нищета поголовная. Они не смогут добывать там себе продовольствие и фураж, так что смысла идти через тамошние земли у них нет. Остается Ревущий проход. А в нем условия для обороны просто отличные. Проход этот представляет собой неширокую долину, прорезающую хребет. Примерно посредине она сильно сужается и повышается, что делает ее похожей на песочные часы. Если удастся собрать армию и хорошенечко там укрепиться, хабрийцы потеряют свободу маневра, и даже не слишком большими силами их можно будет остановить. Наша армия в обороне очень сильна – выбить ее с позиции без обхода невероятно трудно.

Принц, указав на карту, заявил:

– Южное окончание этого прохода идет уже по землям провинции Етрания. Если армия займет этот рубеж, получится, что мы оставили Тарибель.

– Да, ваша светлость, Тарибель в этом случае окажется под полным контролем этих дикарей. Если не считать Тиона – надеюсь, они не сумеют взять город быстро.

– Вы это всерьез?

– Выхода нет. У нас мало того что сил не хватает, так они еще были изначально разделены. Мы ведь подтягивали войска постепенно. У иных бригад половина солдат уже стояла у границы, а вторая половина только начала марш из центральных провинций. Если все наши силы успеют отойти на юг, у прохода мы сможем соединить их в сильную армию и, отбив наступление противника, дождаться подкреплений. После этого ударим в ответ, очистив Тарибель. Простите меня, но другого выхода нам просто не оставили. Мы оказались не готовы к нападению. До этого я даже не задумывался, насколько уязвима может быть армия, изготовившаяся к атаке. Особенно ужасным оказалось то, что практически все обозы мы успели подтянуть к самой границе и спасти их было уже невозможно. Да и склады мы потеряли почти все – они также ставились у границы. А их пороховое оружие оказалось неожиданно удачным. Мы знали про него, но не представляли, что оно настолько великолепно. Не принимали в расчет, в худшем случае надеясь на противодействие магов. Но маги бессильны там, где этих труб столь много. Поражает совершенство конструкций и способов применения. Непонятно, как они вообще такого достигли. Любое сложное вооружение и тактика должны пройти долгий путь эволюции – от простейших к сложнейшим. А здесь мы получили это сразу. Никто пороха всерьез до Фоки не воспринимал – оружие, скорее действующее на нервы, чем причиняющее реальный урон. Мы даже сейчас не понимаем, как эффективно противостоять этому.

– Один раз маги им погром устроили, устроят еще раз. – Монк порохового оружия явно не опасался. – О другом надо сейчас подумать. Необходимо начинать перехватывать инициативу у Фоки – нельзя играть по его правилам. Парадокс – он, действуя малыми силами, заставляет нас обороняться и отступать. Чего, по-вашему, он сейчас от нас ожидает?

– Ваша светлость, он, очевидно, думает, что мы доведем свои силы до Ревущего прохода и займем там оборону. Если не отходить дальше, получится, что часть прохода, лежащая в Тарибели, окажется за нами. Неплохо с политической точки зрения – они не смогут заявить о полном захвате провинции, даже если падет Тион.

– Значит, мы оставим проход и займем оборону не на его севере, а на юге. Это будет уже Етрания.

Маршал удивился:

– Но в чем смысл? Чтобы досадить Фоке? Нарушить его планы? Не думаю, что он огорчится, получив в свое распоряжение Ревущий проход целиком.

– Да, мы ему не досадим, но смутим – ведь он ожидает от нас другого. Начнет задумываться, забивая себе голову ненужными вопросами. Будет осторожничать. Наткнувшись на нашу армию, примется сам строить оборону в Ревущем проходе. Но так как в обороне хабрийцы слабы, мы, подтянув резервы, легко их сметем. И придется им бежать на север через узкую горловину, что не способствует организованному отступлению. Именно в этом месте произойдет настоящее сражение. Здесь мы перешибем хребет северному псу. А пока стягивайте туда всех – абсолютно всех. Надо всерьез укреплять этот рубеж – дальнейшего отступления я не потерплю. И давайте наконец покончим с разбойниками Фоки – они уже чуть ли не у Столицы устраивают свои налеты. Я, добираясь сюда, видел столько сгоревших мостов, что сбился со счета. От этой горстки головорезов проблем больше, чем от целой кавалерийской армии.

* * *

Фока, дождавшись, когда для него принесут бочонок, уселся, закинул ногу за ногу, ни к кому не обращаясь, заметил:

– Жарко сегодня.

Над кетром моментально раскрыли огромный парусиновый зонт, а взмахом руки он отослал лакея, пытавшегося предложить свежий роскус – охлажденную смесь лимонного сока, воды и чистейшей пшеничной водки с добавкой ванили. Пить Фока не хотел – он был полностью поглощен созерцанием стен Тиона. Имперский город. Настоящий город. Большой город. Первый серьезный имперский город, оказавшийся на его пути.

Интересно, долго ли он продержится?

Черный человек, подойдя к владыке Хабрии, не озадачиваясь несложными правилами этикета, произнес:

– Стены каменные лишь снаружи – внутри утрамбованная глина и земля. Если попробовать взрывом проделать брешь, все это осыплется.

– Оставь это нам – мы сами будем решать, как раскалывать этот орех. Ты лучше скажи мне другое: почему мы еще не дошли до главного сражения, а у нас уже ощущается нехватка пороха? Ты же сам говорил, что его должно хватить. Нам ведь негде его брать. Мы вычерпали до дна запасы селитровых пещер и сухих пустошей. Я обязал всех налогоплательщиков содержать голубятни. Весь голубиный и куриный помет идет в дело, туда же свозится большая часть навоза и содержимого городских уборных. Даже тела казненных больше не хоронят – их оставляют гнить в селитряницах[12]. Но нам все равно не хватает селитры. Не покупать же нам дерьмо у соседей? Нас попросту не поймут, да и перевозка обойдется дорого. Моя казна не готова оплачивать подобный товар. Твои люди говорили, что существует способ добывать ее без возни со всеми этими отходами – пора бы познакомить нас с этим полезным способом.

Черный человек покачал головой:

– Нет. Знание этого способа ничего вам не даст. Вы не сможете его использовать. Для этого вам придется освоить слишком многое, что займет долгие годы и потребует огромных трудозатрат. Невозможно.

– Вы, наверное, не понимаете – производство селитры тоже требует огромных затрат труда.

– Они несопоставимо ниже, чем те, о которых я говорю. Вам придется с чистого листа создавать сложный промышленный цикл, обеспечивая его к тому же энергией. И лишь спустя долгие годы вы сможете получать селитру прямо из воздуха. Но даже тогда на ее производстве будет работать очень много людей. Мы не скрываем от вас способ, просто он сейчас бесполезен.

– Мало того что нам не хватает пороха, так еще и проблем с ним немало. Маги имперцев, устроив контратаку, сожгли целый обоз с порохом, при этом пострадало немало солдат. Красавец-фрегат, выпущенный на линию, по которой подвозят подкрепление, взорвался прямо в бою, и мы даже не знаем причины. Ведь все делали по вашим рекомендациям – малейшая искра в пороховых погребах исключена. А постройка такого корабля – дело очень дорогостоящее и долгое.

– Причина взрыва вам хорошо известна – вы сами ее назвали.

– Не понял? – насторожился кетр.

– Вы сказали, что маги уничтожили повозки с порохом. Продолжая эти слова, можно сказать, что и фрегат уничтожили тоже они.

– Это невозможно. Они атаковали анийский конвой – там не было имперцев. Точнее, имперцы были, но с ними разобрались вдали от берега. И корабельные маги ничего не смогли противопоставить нашим пушкам – их разнесли издалека. А у анийцев вообще нет своих боевых магов, и имперцы не станут сажать своих на их грузовые корыта. Точнее, какие-то маги у них есть, но их можно не принимать в расчет: лекари и дальновидцы. Амулеты, защищающие пороховые погреба, разрядить тоже нелегко – они способны выдержать групповой удар от стандартной шестерки боевых магов. Это не магия потрудилась – ваш порох взорвался сам собой. Он нередко загорается без причин или слеживается, намокает, становится непригодным.

– Загореться без причины он не может. Ваши люди нарушают правила обращения с этим веществом. С порохом надо обращаться очень аккуратно и не ошибаться. Или все же постарались боевые маги – возможно, на кораблях они были.

– За ошибки моих людей превращают в сырье для селитряниц – заверяю вас, они трижды подумают, прежде чем чихнуть рядом с бочонком адского зелья. Хотя, признаться честно, этот взрыв тоже меня смущает – я уже потребовал узнать малейшие подробности. Кстати, имперцы стягиваются к Ревущему проходу – думаю, через день-другой там произойдет серьезнейшее сражение. Нам ведь надо выдавить их за горловину, так?

– Да, план именно таков. Местность, из которой армия Империи пойдет затем в наступление, благоприятствует нашему замыслу – наше оружие легко сметет их войско, зажатое в узкой долине.

– Нам придется нелегко – имперцы сражаются превосходно, даже разгромленные части ухитряются отходить организованно. В обороне они вообще несокрушимы: их позиции атаковать в лоб – все равно что на неприступный замок мчаться с дубиной. Выдавить за горловину мы их выдавим, но потери будут велики. Да и пороха уйдет немало, а мне и так его не хватает: эта война им попросту питается.

– Когда наш план осуществится, расходы пороха резко снизятся – ведь враг останется без своих лучших частей. Ваша кавалерия очень эффективна и сумеет тогда решать большинство боевых задач самостоятельно.

– Будем надеяться, что ваш план действительно сработает, хотя мне и трудновато это представить… Не подумайте, что я вам не доверяю, – до сих пор наша… гм… дружба приносила мне лишь выгоду и все ваши обещания выполнялись в срок и полностью. Но в этот раз слишком уж все масштабно, да и методы… Я не говорю о жертвах – с ними как раз проблем нет, но вот ваш фейерверк в Ревущем проходе… У меня в голове он не укладывается.

– Все будет так, как вам рассказали. Вам не о чем беспокоиться – если с вашей стороны не будет серьезных ошибок, все получится. Ваши враги, спешащие в эти горы со всего мира, спешат к своей смерти. Они ее там найдут. Это будет красивая и великая жертва. Вам понравится.

– Надеюсь, что так и произойдет. В противном случае мы останемся там против огромной армии имперцев и их союзников – боюсь, нам придется очень нелегко… Ладно, давайте сменим тему. Взгляните на эти каменные стены. Как по-вашему, сколько продержится город? Я думаю, трех дней будет достаточно.

* * *

Горы в Тарибели невысокие, но очень живописны и поражают контрастами. При всей их несерьезности, здесь можно встретить отвесные пропасти в сотни шагов по вертикали, грандиозные обрывы, нависающие над головой, скальные пики, подпирающие небо. Между ними, бывает, до середины лета белеет чистейший снег. Речушки с ледяной водой низвергаются многокаскадными водопадами, зимой лавины накрывают целые долины, а камнепады и грязевые потоки, бывает, сносят селения горцев.

Но все же гораздо чаще горы Тарибели ведут себя помягче. Вершины уплощенные, поросшие кустарником и деревьями. На больших высотах камни живописно прикрыты мхом и лишайниками, между ними пробивается яркая трава, а таких необыкновенных цветов, как здесь, не встретить больше нигде. Сглаженные склоны спускаются к долинам серией уступов, на которых растет величественный лес, пасутся стада овец или стайки пугливых диких баранов. Внизу струятся речки, богатые форелью и гольяном, на всю провинцию славится красота глубоких озер со столь прозрачной водой, что с окрестных вершин можно легко разглядеть дно даже у середины.

Змеиное ущелье относилось к первой группе ландшафтов – мягкостью здесь и не пахло. Возможно, через миллионы лет, подработав скальные стены, время превратит это мрачное место в чудесную долину, радующую взгляд, но это будет не так скоро. Больше всего ущелье походило на след от топора великана, пытавшегося прорубить в хребте проход. Оставив работу на половине пути, он плюнул на все, бросив свое незавершенное творение на произвол судьбы. Судьба небрежно обтесала бока проруба, навалив понизу огромную осыпь из валунов самого разного размера, и пустила по дну чахлый ручей, местами теряющийся в каменных развалах. Скот здесь пасти было негде, леса тоже не наблюдалось, а животный мир, учитывая название, поневоле заставлял подозревать нехорошие вещи.

Неудивительно, что люди в это место не заглядывали. Горцев сюда могли заманить лишь богатые жилы для закладки подпольных рудников, но, видимо, их здесь не было. Странно, почему бандиты решили обосноваться именно здесь? Неужто не нашлось более подходящего уголка? Тихих местечек в горах Тарибели много, нет смысла укрываться в сыром ущелье, если неподалеку можно найти логово покомфортнее и столь же укромное.

Егеря Тиамата свое дело знали. Если Сеул, впервые выбравшись к провалу, не заметил никаких признаков пребывания здесь человека, то они почти мгновенно обнаружили массу подозрительных вещей. На противоположном склоне ущелья засекли хорошо замаскированную тропку. Усилия, приложенные для того, чтобы скрыть ее от посторонних взглядов, внушали уважение. Начиналась она у основания каменной осыпи, что протягивалась понизу, а заканчивалась на середине подъема. Это было странно – какой смысл проводить дорогу в никуда?.. Значит, в конце тропы имеется нечто, скрытое столь надежно, что даже остроглазые егеря пасуют (поневоле вспомнился разговор с тем странным «горцем» и его слова о том, что здесь нельзя доверять глазам).

Тиамат предложил послать туда разведку, но Сеул был против. Он слишком долго искал это место и боялся напортачить. Егеря сутки вели наблюдение за странной тропой, но никого не заметили. Правда, в самом начале они вроде бы иногда чуяли запах дыма, когда ветер дул с противоположного края ущелья. Но это была недостоверная информация. Зато под вечер, заметив, что активизировавшиеся вороны со всей округи слетаются к осыпи, полусотник рискнул послать вниз пару самых ловких ребят. Те, в потемках обыскав в подозрительном месте каждый камень, обнаружили труп. Мужчина погиб недавно – судя по всему, разбил голову при падении вниз. По одежде легко определили, что вряд ли это горец – те не носили столь высоких сапог и штанов из крашеной кожи.

Находка тела сильно Сеула озадачила. Если это один из преступников, то почему его оставили? И вообще что делать? Подобраться к тупику по этой козьей тропе незаметно невозможно, а без тропы и вовсе не подберешься. Нужно было на что-то решаться.

Дознаватель решился – перед рассветом на тропу ушла четверка разведчиков. Солнце еще не успело осветить вершины гор, как они подали сигнал, трижды мигнув фонарем.

В лагере за гребнем хребта оставили лишь двух часовых – к замаскированной тропе спустился весь отряд. Лошадей не брали: переводить животных через осыпь слишком опасно. Людям и то пришлось несладко – Дербитто едва не сломал ногу, а один из егерей умудрился упасть в ручей.

Тропа не выглядела заброшенной – как раз наоборот. Судя по всему, ею пользовались весьма активно. Такое впечатление, что с утра до вечера толпы народу туда-сюда бегали. Почему тогда за весь день не заметили ни одного человека? Непонятно.

Кое-что Сеул начал подозревать в конце подъема, почуяв слабый сладковатый запах, хорошо знакомый всем, кто сталкивался с мертвецами. В летнюю пору, если труп сразу не забальзамировать, в комнате с ним приходится разбрызгивать благовония, иначе никак. А если тлением несет на все ущелье, значит, покойник явно не одинок.

Наверху дознаватель понял, почему тропа завершается столь загадочно, на середине склона. Здесь попросту конец пути – вход в пещеру. Причем пока не подойдешь вплотную, не заподозришь ее существования. Маскировка впечатляла – здесь мастерски выстроили фальшивую скальную стену, прикрывающую вход со всех сторон. Лишь к площадке, на которой заканчивалась тропа, оставили ворота, гармонично вписывающиеся в стену. Сейчас они были немного приоткрыты, но даже зоркие глаза егерей, наблюдая за местом целый день, не сумели этого заметить.

Четверка разведчиков поджидала отряд у ворот. Старший, поднявшись при виде Тиамата с Сеулом, доложил сжато:

– Пещера, похоже, большая, мы далеко не заходили. Внутри одни трупы и много странного. Ничего подозрительного не слышали. Думаю, живых нет. Воняет там уже серьезно – по такой жаре покойнику иной раз пары дней вполне хватает, чтобы начать благоухать.

Сеул коротко приказал:

– Пулио и Дербитто, за мной. Разведчики тоже. Остальным ждать снаружи.

Первым направившись к пещере, предупредил четверку егерей:

– Идите за нами аккуратно, ничего не трогайте и сильно не топчитесь.

Привычки дознавателя неистребимы – в первую очередь всегда заботятся о сохранении следов.

Дербитто, вторым шагнувший в сумрак, не сдержавшись, присвистнул от удивления. И Сеул его понимал – он и сам бы засвистел, если бы челюсти от потрясения не свело.

За воротами начиналось что-то вроде предбанника, обшитого отличными тесаными досками, а за ним простирался огромный зал – здесь, наверное, запросто можно пару приличных храмов разместить, еще и место для лужайки останется. Высота потолка была такова, что приходилось головы задирать, а ровные поверхности стен наводили на мысль об искусственных работах по облагораживанию природной пещеры. На разных высотах протягивались многочисленные уступы, заставленные какими-то ящиками и бочками. Там же темнели входы в маленькие клетушки, иногда примыкающие друг к другу столь тесно, что издали казались сотами исполинских пчел. Подвесные мостики, устроенные на разных уровнях, связывали между собой уступы по разные стороны зала. Их было настолько много, что, наверное, можно целую милю прошагать, ни разу не ступив на пол и не повторив маршрута.

На полу, кстати, интересного тоже хватало. У входа слева располагалась длинная конюшня, а по другую сторону протягивался открытый хлев, заставленный клетками с птицей и кроликами. Дальше к стенам зала прижимались аккуратные вытянутые сараи, похожие на портовые склады. Один из этих сараев недавно превратился в груду обугленных бревен – оттуда до сих пор потихоньку струился дымок, щекоча ноздри и портя и без того испорченную атмосферу пещеры. За стеной конюшни поднималась тропка, вырубленная в скале. Она заканчивалась узкой площадкой, протягивающейся перед рядом узких бойниц, проделанных в маскировке входа. Сейчас они были прикрыты, но стоит их открыть – и вся тропа окажется под прицелом стрелков.

Вот только стрелять сейчас некому – все обитатели пещеры были мертвы. Люди лежали везде – на полу, на уступах, на мостиках и на площадке для защитников. Лошади в стойлах были также мертвы. Смерть не пощадила даже птиц и кроликов – те неподвижными комками застыли в своих клетках. Дознавателю хватило одного беглого взгляда, чтобы выяснить причину гибели людей и животных. Первых убило оружие: мечи, копья, кинжалы и палицы. Неразумные твари пали от дымного удушья – пожар в почти замкнутом помещении быстро сожрал весь воздух. Тотальное уничтожение – наверное, здесь даже мышей не осталось.

Все эти подробности Сеул разглядел без труда – света в пещере было лишь немногим меньше, чем на улице. Его источник был, мягко говоря, необычен – под сводом висело с дюжину белых шаров, вот они-то и светились. Дознаватель такого чуда никогда не видел – даже лампы, работавшие на очищенном земляном масле, по яркости не могли идти ни в какое сравнение. Да и кто менял горючее в этих странных светильниках, если здесь уже больше суток не было живых людей? Не верится, что кто-то, спрятавшись среди трупов, занимался этим все это время. И вообще там огонь должен был погаснуть при пожаре – без воздуха любое пламя быстро затухает.

Пулио, тоже удивленный странной обстановкой пещеры, неприлично выругался и тихо заметил:

– Или тут остались живые люди, или в этих светильниках масло само собой меняется, да и фитиль кто-то должен подтягивать.

– Если в них горит масло, то я – прадедушка Фоки, – буркнул Дербитто.

– Демоны меняют там масло, – высказал свою гипотезу один из разведчиков.

Сеулу сказать было нечего – он понятия не имел, что это за светильники такие. У него и без них забот хватало, странно даже, что народ дружно таращится на это зрелище, будто позабыв про все остальное. Пусть там даже трупы ходячие за осветителей работают – не до них сейчас.

Ворота скрипнули, в пещеру ворвался Одон.

– Что случилось? – насторожился Сеул.

– Ничего не случилось – я просто должен все видеть! – чуть не выкрикнул нуриец.

– Ты увидишь все, обещаю, но дай нам вначале самим все разглядеть. Я же попросил никому не заходить.

– Я вам не помешаю – делайте свое дело. Просто буду смотреть. Я должен смотреть.

Продолжать спор с неуравновешенным мужчиной Сеул не стал – проще его игнорировать, чем переубедить.

– Дербитто, осматривай тела внизу. Мы – наверх.

Осмотр трупов, встречающихся на лестнице, лишь подтвердил вывод дознавателя о том, что все они убиты в результате нападения. Причем нападение, несмотря на сложности подхода к пещере, оказалось неожиданным. Большинство обитателей бандитского логова к нему оказались не готовы – из оружия лишь ножи или кинжалы, доспехов не было. Хотя в одной из клетушек, заставленной низкими топчанами, обнаружилась пара кирас, щит, боевой топор, длинный меч и лук с колчаном стрел. Никто не успел этим воспользоваться – отбивались тем, что оказалось под рукой.

На верхнем уступе защитники успели организоваться. Здесь Сеул насчитал четырнадцать тел. Мужчины встретили нападающих достойно – шестеро были с кирасами и кольчугами, у четверых щиты, у пятерых луки и арбалеты. Также дознаватель сбился со счета, разглядывая копья, топоры и мечи. Большинство здесь погибло от стрел – некоторые походили на решето. Лестница была до середины залита запекшейся кровью – видимо, кровью нападавших. Очевидно, не сумев ворваться на последний уступ с ходу, они послали лучников на противоположную сторону зала, и те били до тех пор, пока не подавили сопротивление.

В ранах Сеул не нашел ни единой целой стрелы – лишь несколько обломанных. Также он не нашел ни одного тела нападавших, хотя по кровавым следам можно было сделать вывод, что их должно быть немало. Зато следов волочения этих самых тел было предостаточно – всех своих убитых нападавшие оттащили к выходу.

Взглянув вниз, туда, где Дербитто изучал что-то за руинами сгоревшего сарая, Сеул заорал:

– Я могу о нападавших сказать одно: они абсолютно бескорыстные люди. Не взяли ни доспехов, ни оружия, даже кошельков не тронули. А ведь здесь целое состояние можно насобирать. И к этим странным светильникам не подобраться – к ним нет ни лестниц, ни мостков.

– Господин старший дознаватель, а что там в ящиках и бочках?

– Продовольствие, пиво и вино, стрелы и болты, в одном вроде бы пороховое зелье, но больше всего здесь какого-то белого порошка. Не знаю, что это.

– Я внизу тоже нашел целую бочку с ним. Похоже на селитру.

– Селитра? Если это так, то тут ее хватит на десяток телег с порохом.

Старший егерь, оживившись, доложил:

– Контрабандисты в последнее время ею охотно занимаются. Гонят ее на север – похоже, в Хабрии ее покупают охотно. Видимо, эти ребята зарабатывали на селитре. Говорят, есть целые деревни, живущие за счет этого горького порошка. Делают его из разной гнили – гораздо выгоднее, чем честно выращивать пшеницу.

– Странно. Или хабрийцы всерьез решили вооружить армию пороховыми трубками, или у них мода на фейерверки, – предположил Сеул и задумчиво добавил: – Склоняюсь к первому – никак не могу забыть того великолепного оружия, что мы изъяли в приюте. Скорее всего, как раз хабрийское.

– Продажа селитры иностранцам запрещена, – заявил егерь. – Достаточно жмени этой дряни, чтобы тебя осудили за попытку контрабанды, если заметят у границы. Вроде бы личный приказ принца Монка – с год назад это началось.

– Принц дело знает – не хочет Хабрию вооружать, – одобрительно произнес Дербитто, продолжая копаться за сараем. – Я здесь нашел что-то непонятное – думаю, вам стоит взглянуть.

* * *

Дербитто нашел дверь. И он был прав – на нее стоило взглянуть всем.

Во-первых, она была стальной – не обитой железом, а именно стальной. Полностью. Во-вторых, устроена прямиком в скальной стене пещеры. В-третьих, нападавшие, возможно, ее не заметили. Так как она располагалась позади сгоревшего сарая, при пожаре металл и камень закоптились одинаково, и если не сильно присматриваться, заметить нелегко. В-четвертых, она была заперта, что, с учетом ее материала, несколько напрягало желающих ее открыть.

Сеул, проведя по стали кончиком шпаги, задумчиво произнес:

– Я слышал, что медянщики в свое время в хранилище для золота такую дверь сделали. Кузнецам тогда пришлось здорово повозиться…

Выслушав эту информацию и сопоставив в уме размеры двери с предполагаемыми запасами скрытого за нею золота, егеря сильно оживились, а Одон прошипел:

– Может, за ней они прячут похищенных дев? Может, там мое сокровище – Ригидис! Давайте сломаем эту дверь! Не будем медлить – раз один кузнец ее выковал, то другой кузнец откроет! Надо послать людей в селение, за местным кузнецом!

– Одон, не суетись, – тихо попросил Сеул, присев перед преградой.

Народ, обступив дознавателя, с интересом следил за его действиями. Видимо, ожидал какого-то чуда от этого умного и хитрого мужчины. Народ не ошибся.

– Гм… хитрая дверь. И замочной скважины не видно. Только вот эта ручка. Странная ручка – как бы с зазором в сталь входит. А что, если…

Сеул потянул ручку вниз. Она послушно подчинилась его руке. Легкое нажатие на себя – и дверь приоткрылась.

Из проема вырвался свет, несравнимо более яркий, чем тот, что давали эти странные светильники на потолке пещеры. Все дружно выдохнули, схватились за оружие. Но ничего не произошло – из-за двери никто не вырывался.

Дербитто еле слышно произнес:

– Возможно, туда не проник дым и там кто-то сумел выжить. Надо бы поосторожнее…

Сеул, распахивая дверь пошире, отступал следом, прикрываясь стальным листом от неприятностей, грозящих изнутри. Понятливые егеря припали на колени, наставив в проем свои взведенные арбалеты. Но все было спокойно – изнутри не летели ни стрелы, ни пули, лишь раздавались странные звуки, будто насекомые шумят в летней луговой траве.

Подозрительно это…

Дознаватель собрался было отдать егерям команду, не желая рисковать своей дорогостоящей шкурой, но его опередил Одон – бешеный нуриец, сжимая в руках ножи, молнией влетел внутрь. Эта выходка сошла ему с рук – изнутри шума борьбы не послышалось. Сеул, не торопясь забираться в странное место, громко поинтересовался:

– Одон, ну что там?

– Здесь нет моей Ригидис, – печально ответил нуриец. – Но тут много такого, на что вам стоит взглянуть.

Ригидис здесь действительно не оказалось. Здесь вообще не было девушек, как и мужчин. Узкая комната шириной не более пяти шагов и длиной десятка два. Стены и потолок побелены, по углам висят те же жутковатые светильники, под ногами простой каменный пол пещеры, но чистый и гладкий. Вдоль одной стены протягивается сплошная полка или, может, правильнее сказать – стол. А на нем…

Что это такое, Сеул не понимал. Даже несмотря на шок, задумался – как называть все увиденное в докладе? Куча каких-то ящиков, расставленных хаотично, но в этом хаосе чувствовался какой-то скрытый порядок. На их стенках демонически перемигиваются зеленые и красные глазки, светятся какие-то окошки, все это гудит, потрескивает и зловеще пиликает. Особенно пугает здоровенное, почти квадратное зеркало, на котором сменяются надписи на неизвестном языке. Выглядят эти надписи столь же зловеще, как и письмена Древних. Только вот их письмена уже давно мертвы, а это демоническое письмо явно живехонько.

Впечатлился не только Сеул – даже далеко не суеверный Дербитто начал нашептывать молитву Светлым и при этом озабоченно добавил:

– Похоже на какие-то проклятия – может, зря мы сюда заглянули?

– И змеи тут повсюду, – могильным голосом произнес один из егерей.

– Это не змеи, а веревки, – поправил Сеул.

– Ох, господин, для чего же их столько – вешаться разве что в таком месте на них, – не унимался перепуганный егерь. – Хоть арканом тяните, но я сюда и шагу не сделаю!

Другой егерь его тут же поддержал:

– Мне доводилось бывать в местах, где даже некромант мог поседеть от ужаса, но такого страха, как здесь, я еще никогда не испытывал.

Дознавателю здесь тоже очень не нравилось, но он, будучи человеком прагматичным, в демонов, спрятанных в ящики, не верил и грубо одернул перепуганных бойцов:

– Когда полусотник Тиамат узнает, что вы штаны доверху заполнили при виде пары огоньков, он с вами такое сотворит, что ни один некр до подобного ужаса даже не додумается! Идите за мной и не прикасайтесь ни к чему, – приказал Сеул, осторожно продвигаясь к дальней стене комнаты, где виднелась вторая дверь – уже не стальная, а из обычного дерева.

– Да я скорее горло себе перегрызу, чем чего-то здесь коснусь, – пообещал Одон. – Надо всем дружно молиться своим богам, чтобы эти демоны не вылезли из своих ящиков. Такое могли сотворить только Древние, а их демоны умеют пожирать души тех, кто усомнился в своей вере. Так говорил мой прадед. Так что молимся!

– Заткнитесь все! – потребовал Сеул, открывая дверь.

За дверью оказалась еще одна комната, гораздо более скромных размеров. Здесь не было зловещих ящиков со светящимися глазами. У стены – узкий топчан, аккуратно накрытый сложенным вдвое шерстяным одеялом, в одном углу на стене закреплен умывальник с высоким медным тазиком, в другом стояла здоровенная ночная ваза с подставленным стульчаком, на потолке, свисая на тонком шнурке, ярко горел все тот же светильник. Вот и вся обстановка – образец скромности.

Ну и еще одна мелочь – в комнате был человек.

Человек был большой – с таким телосложением его охотно взяли бы в императорскую гвардию. Даже сейчас, лежа на полу пещеры возле топчана, он подавлял своими размерами. А ведь редкий богатырь способен впечатлить габаритами, пребывая в лежачем положении. Сверху вниз все выглядят мелкими.

На человеке было черное пальто с высоким воротником, черные штаны и черные высокие сапоги с серьезно подкованными каблуками. Возле него лежала широкополая шляпа. Тоже черная.

Одону хватило одного взгляда, чтобы вынести вердикт:

– Вот он-то и ведает здешними демонами. Некр тухлый! Давайте вытащим его на солнечный свет – некромант, даже мертвый, может встать и высосать из нас всю кровь. Да и мясом не побрезгует. Его не убить простым оружием, но дневным светом – запросто.

– Да он не мертвый – дышит, – заметил Дербитто.

– Видать, как раз собрался вставать, – суеверно предположил Одон.

Егеря попятились назад, а Сеул, присев возле гиганта, прикоснулся к его шее:

– Сердце бьется. Он жив, но без сознания. Смотрите – ему, похоже, по голове досталось крепко. Я еще от входа разглядел, что на полу местами остались капли запекшейся крови. Вот за ним они и тянулись. Видимо, в суматохе боя никто не заметил, куда он скрылся, а последовавший пожар замаскировал дверь. Ему повезло, что не задохнулся.

– Откуда нам знать – может, и задохнулся. – Одон не собирался сдаваться. – Сердце его сейчас мертвую кровь по жилам гонит. На свет его надо крюками вытащить. Я сбегаю за алебардами?

– Крюками не надо. Если до сих пор не умер, шансы на выздоровление неплохие. Нам надо осторожно донести его до лагеря. Если удастся его допросить, он может много чего интересного рассказать, в том числе и про твою драгоценную Ригидис. Так что спрячь свой язык подальше и помоги егерям – этот парень не похож на пушинку.

* * *

– Целое стало меньше.

– Мы ощутили потерю.

– Часть выпала. Но, возможно, еще функциональна. Целое может попробовать подключить часть.

– Целое не будет подключать выпавшую часть. Часть выпала при повреждении мозга, Целому не нужны части с дефектами мозга. Если часть выпала один раз, это будет повторяться вновь и вновь. Целое будет меньше.

– У Целого больше нет ретранслятора в Нурии. Целому трудно будет подать сигнал для активации заряда. Нам придется оставить возле заряда смертника. Простой смертник не подойдет – придется рисковать частью Целого.

– Целое это знает. Целое считает, что это не слишком повредит нашим планам. Целое уже приняло меры – ретранслировать будет аппаратура Ока. Целое перевело Око на низкую орбиту, и мощности будет достаточно. Целое не желает использовать смертника. Постороннего исполнителя привлекать нельзя, а жертвовать своей частью надо лишь в крайнем случае.

– Небесное Око совершает оборот вокруг мира слишком быстро. Оно не может постоянно висеть над Нурией. Целое будет оставаться без ретранслятора на несколько часов.

– Целое с этим смирится. У нас нет запасного ретранслятора, и мы не сможем быстро создать новый. На случай неудачи Целое готово применить смертника.

– Ретранслятор уничтожили горцы. Возможно, они уничтожили не все. Есть смысл попытаться его отбить.

– Целое считает, что смысла нет. Горцы хитры, им нельзя верить, их надо опасаться. Пока мы не очистим от них горы, мы не сможем чувствовать себя там в безопасности. И Целое обеспокоено. Нападение на ретранслятор было необычным. Там было странное. Целое опасается заговора. Простые горцы не смогли бы повредить нам. Там был наш враг. Нам надо не терять бдительности в том районе.

– Мы не будем терять бдительность. Если врага заметят, он будет схвачен или уничтожен.

– Целое ждет окончания церемонии. Все ли готово?

– Жертвы еще не собрались. Но все идет по плану – они собираются. Жертвы не знают о нашем замысле и послушно собираются в Ревущем проходе. Скоро можно будет начинать церемонию. Мы уже приступили к подготовке в Ревущем проходе, и мы ведем предварительных жертв из Северной Нурии. Если добавить местных пленных, наберется достаточно жертв для начала церемонии.

– Целое довольно. Целое надеется, что церемония пройдет успешно. У Целого всего лишь один заряд – он не должен пропасть зря. Сделать другой не получится – у Целого больше нет необходимых материалов. Ресурсы, полученные с пришельцами, истощены. И новых жертв для подготовки к церемонии найти будет нелегко.

Глава 15

Второй Артольский, высадившись на имперском берегу, в первые часы напоминал привал шайки бродяг, собравшихся в это место со всей провинции с целью предаться групповому безделью. Солдаты лишились большей части оружия, да и одежды не у всех хватало, знамя было потеряно, барабаны и кларнет тоже остались на корабле. По берегу носились перепуганные лошади, до которых никому, кроме Тима, не было никакого дела, а люди, развалившись на песке, все, как один, апатично таращились на море, лениво созерцая, как прибой гоняет по мелководью трупы захлебнувшихся товарищей и разный мусор.

Тим, найдя на скудном берегу пятачок с более-менее приличной травой, в итоге оставил животных там, вернувшись к товарищам. Присев между Апом и Эль, он так же равнодушно уставился на море. Раз все сидят, то и ему не стоит отрываться от коллектива. Спустя час ему это занятие даже стало нравиться – одежда подсохла, нервы, потрепанные морским боем, успокоились, веки сами собой начали смыкаться, увлекаемые накатывающейся дремотой. Не хотелось ничего – сидел бы и сидел. И похоже, у всех аналогичное настроение – никто даже не разговаривал.

Увы, вечно сидеть не получится, да и вечер скоро. Офицеры начали шевеление, посыпались приказы. Сонные, недовольные солдаты принялись их выполнять. Вскоре и Тиму пришлось подниматься – он попал в команду, занимавшуюся сбором обломков по берегу. Куски дерева, оставшегося от погибшего зерновоза, складывали в кучи для костров. Другого топлива на берегу не было. Нищий край – даже травы порядочной нет, не говоря уже о деревьях. Видимо, местные жители вырубили все подчистую, а то, что пощадил топор, уничтожили овцы и козы.

Тащась с очередной порцией обломков досок, Тим наткнулся на Фола.

– Тимур, бросай этот мусор и иди за мной. Ценатер приказал нам сходить в деревню добыть еды. Я думаю, вдвоем спокойно справимся – сомневаюсь, что мешки получатся неподъемными. Но на всякий случай возьми лошадь ценатера – он разрешил. Ты с этими тварями умеешь общаться – вот и бери ее под уздцы.

Новое поручение Тима обрадовало – гораздо интереснее, чем таскаться по мокрому песку в поисках дефицитного топлива. Ему это занятие еще по Атайскому Рогу очень надоело.

На ходу уточнил:

– Я не уверен, но мне кажется, что жители деревни не станут кормить нас бесплатно.

– Тебе кажется? Ну ты наивный – я вот в этом полностью уверен! Конечно, не станут – им и самим жрать нечего. Ценатеру полковник выделил кошель меди – вот за эту медь и купим. – Интендант помахал в воздухе скромным холщовым мешочком.

– Ценатер вам доверяет настолько, что позволяет самостоятельно делать закупки?

– На этой меди много не прикарманишь, да и разве пойдет он сам в нищую деревню торговаться с местными голодранцами?! Ценатер Хфорц тот еще сноб… Сам столь же родовит, как дворовая шавка, но строит из себя наследника престола… Не думаю я, что нам что-то обломится в этой деревне, – с нашим ценатером ноги недолго протянуть.

– Почему?

– Да потому! Наш ценатер, как всегда, первым поспевает только на раздачу тумаков. Полковник кошель ему выделил давно, но он не спешил мне ничего приказывать, так и крутился возле начальства, неизвестно чего ожидая. А когда до меня добрался, то уже поздно было – все порядочные офицеры давно своих солдат в деревню послали. Учитывая, что в деревне из еды пара рыбьих хвостов и просяное зернышко, вряд ли нам там что-нибудь достанется после этих обжор.

– Фол, этого не может быть. Я недавно после кораблекрушения оказался на берегу холодного моря и, не имея хороших снастей, легко себя пищей обеспечивал. А здесь, в этом теплом краю, и вовсе всего хватать должно. Вряд ли, конечно, они смогут накормить целый полк – нас ведь около полутысячи человек осталось. Но хоть что-то для нас обязательно найдут.

– Тимур, хороший ты парень, только вот не понимаешь ничего. Весь этот берег отдан на откуп, здесь даже вшу толстую не поймаешь, а про людей и вовсе молчу.

– Откуп?

– Ну да. Не слыхали в своей Эгоне про такое? Да откуда вам знать, дикарям… В Империи два вида провинций – коренные и новые. Есть еще территории полных протекторатов, но не про них речь. Так вот, в коренных провинциях земля принадлежит или аристократам, или императору, или общине. С аристократами все понятно – деревни на их земле населены их работниками, и покидать своего барона они не могут. Императорские земли вроде аристократских, только правят там управляющие, назначаемые наместниками. Общинными владеют сельские и городские общины. Есть еще угодья жрецов, там они как аристократы хозяйство ведут, так что разницы особой нет. Простому люду везде живется одинаково. От голода не загнешься, но и брюхо нажить нелегко. Общинникам чуток легче, но налоги сильно давят. А вот в новых провинциях…

Земля тут или под местными старыми аристократами, присягнувшими императору, или под новыми, имперскими, или под городскими общинами, или на откупе. Откуп – это когда купец или целая гильдия берет надел на несколько лет в аренду у наместника. Не бесплатно, конечно. Те люди, что остались под местным аристократом, обычно живут не хуже, чем имперцы коренных провинций. Новые аристократы тоже своих людишек не сильно гнобят – им ведь с ними жизнь доживать. А вот откупщики готовы последние портки вместе с задом сорвать: им ведь главное – успеть как можно больше денег из арендованной земли вытянуть. Наместник в их дела не лезет – лишь бы серебро шло без задержек. Откупщики полностью подбирают под себя самое прибыльное – рудники, мельницы, солеварни. Кузни, гончарни, мастерские – все это разоряется дикими налогами, а взамен гонят товары гильдейских мануфактур по низким ценам: ведь местные мастера не могут по таким торговать из-за высоких поборов. Народ на лучшей пахотной земле и пастбищах тоже облагают высокими налогами, и тем волей-неволей уходить приходится, а после этого их землю обрабатывают за жалкую медь батраки. Сеют неистово, истощая все соки – лишь бы успеть выдрать побольше. Пасут скот, покуда траву вместе с почвой не выбьют. На нищих участках, наоборот, стараются и соки выжать, и не дать народу разбежаться: ведь с наемными батраками возиться там будет невыгодно. Кого из беглых поймают – руки-ноги перешибают. Вот этот берег весь на откупе.

Тим, переваривая информацию, кое-чего не понял:

– Но ведь после откупщиков останется разоренный край. Земли истощены, ремесло зачахло, народ обнищал, многие ушли, кто сумел. Смысл Империи таким заниматься?

– Не знаю я, в чем смысл. Думаю, императору про это просто неведомо, иначе бы он откупщиков давно прижал к ногтю, словно зажравшуюся вошь. А вон и деревня. Ну готовься, может, что-нибудь нам и обломится. Хотя сомневаюсь, что эти оглоеды нам хоть что-то оставили.

* * *

Деревня Тиму не понравилась – она наглядно демонстрировала правдивость слов Фола. Конечно, глупо ожидать здесь мраморных дворцов, но даже нищета во всей своей простоте бывает разной. Местная нищета была крайне неприглядной. На всем будто печать запущенности и безнадежности стояла – от перекошенных хижин до лиц жителей. На берегу сохнут латаные-перелатаные сети, тощие собаки лают скорее не угрожающе, а просительно, умоляя дать им хоть что-нибудь, в грязном песке пляжа у корявых лодок копошатся худющие дети со старческими глазами.

Это до чего надо довести ребенка, чтобы он так смотрел?

Старик, встретивший солдат у околицы, был столь же худ, как местные дети, а за его одежду никто не дал бы и медяка. В Эгоне из такой ткани мешки делают – ни один нищий не станет использовать столь суровый холст. Если в глазах детворы читалась мудрость веков, то в его глазах не читалось уже ничего: они давно потухли, окаменев в странном выражении – одновременно жалостливом, просительном и чуть сердитом.

– Еды нет – вы унесли уже все, – непреклонно заявил старик, не тратя времени на церемонии.

– Да мы здесь впервые, ничего мы отсюда не уносили, – возразил Фол.

– Вы для нас на одно лицо. Солдаты уже пришли и забрали все. Мы теперь будем голодать несколько дней – в округе за эту медь не купить ничего, а до города путь неблизкий.

– Вон у вас сколько сетей – наловите рыбы и будете сыты. Мне надо накормить своих людей сегодня, а завтра нас здесь уже не будет, и никто вас больше не потревожит.

– Управляющий запретил нам есть рыбу до конца месяца – если мы нарушим его приказ, нас накажут. Весь улов мы сейчас свозим к коптильне. Она дальше по берегу, до нее несколько миль. Попробуйте купить еду там. Мы не можем продать ничего больше – все старые запасы уже забрали ваши солдаты. У нас маленькая деревня, мы не можем накормить такую толпу. Идите дальше, ищите еду в другом месте.

Тим вообще-то мог бы денек и поголодать, но после всех этих слов почему-то почувствовал себя крайне голодным – готов был сырую камбалу слопать. Вопросительно покосившись на Фола, он ожидал, что тот велит разворачиваться восвояси, но интендант не сдавался.

– Значит, вы отказываетесь кормить солдат, которые идут в бой сражаться за вашу Империю? Мы ожидали более теплой встречи… непохожи вы на честных граждан… Пойдем-ка, Тимур, назад, в лагерь и приведем сюда третью роту. Наши головорезы камня на камне не оставят от этого змеиного гнезда. И пусть откупщики жалуются хоть самому императору – мы в своем праве. Нас позвали сюда, обещая, что в каждом доме будет кров и стол, но здесь я этого не заметил. Прощай, старик, – надеюсь, таких, как ты, здесь немного и больше мы их не встретим.

Озадаченный Тимур направился за интендантом. Фол решительно удалялся в сторону лагеря, четко чеканя при этом шаг и держа руку на рукояти меча. Столь бравого вида за ним до сих пор не замечалось – солдат явно работал на публику.

– Стойте! – донеслось за спиной. – Чтоб вас… Мы дадим вам немного вяленой рыбы и квашеных водорослей, но больше сюда не возвращайтесь. И не присылайте никого. Наша деревня и без того разорена, не надо пугать нас новыми бедствиями.

Тяжелый мешок Тим забирал, стараясь не смотреть в глаза жителей. Это до какого состояния надо довести людей, чтобы простые водоросли, квашенные без приправ, они считали за лакомство, которое стоит прятать в тайнике под крыльцом?

Империя сегодня показала себя с неожиданной стороны. Империя показала слабость.

Если у тебя голодает народ, какой смысл в несокрушимых легионах, каждый солдат которых одет на деньги, достаточные для того, чтобы сделать эту деревню процветающей? И зачем держать стада боевых драконов, которых надо кормить отборным мясом, причем половины рациона такого монстра хватит для того, чтобы сделать местных жителей счастливыми?

* * *

Ужин выдался более чем скудным – Тиму, несмотря на принадлежность к элите нерегулярщиков, досталась жменя водорослей и корявая рыбешка, ссохшаяся так, что ею впору гвозди забивать. Причем выяснилось, что перед вялением ее не просаливали, так что на зубах остался устойчивый привкус гнили, что не радовало. Ап и Эль куда-то пропали, и это тоже напрягало.

Тим уже доедал последние крохи жалкого ужина, когда гигант появился и, заговорщицки подмигнув, потащил его за собой, на ходу поясняя свое поведение:

– Я тут подумал – нечего нам ночь проводить посреди толпы пукающих солдафонов. Вызвался дальше по берегу до утра дозор держать и попросил тебя взять. Фол не против был, только для начала сказал, что тебя с собой в деревню возьмет, вот я и не успел предупредить. Пока ты там лазил, я без дела не сидел – понырял по берегу, немного ракушек набрал, а на твою снасть наловил рыбы. Рыба тут очень серьезная – жир льется ручьем. А еще тут креветок видел, но поймать их не получилось. С тобой можно было бы рубашкой вместо бредня пройтись, но сам никак не поспевал.

Товарищи перебрались через высокую дюну, в ложбине за ней Тим увидел костерок, а возле него Эль, явно занимающуюся приготовлением ужина. Подойдя поближе и оценив ароматы рыбы, поджариваемой на прутиках, он вздохнул:

– Знал бы – не ел эту гадость, что на ужин дал Фол. До сих пор во рту такой привкус, будто старым мертвецом из гроба полакомился.

– У меня такое бывает с перепою, – проинформировал Ап и, присев возле Эль, нетерпеливо уточнил: – Долго там еще?

– Потерпи – хребет еще сыроват. Ракушки уже испеклись давно и остыть успели. Может, подогреть?

– И так слопается, – отмахнулся здоровяк.

Тим, рассмотрев добычу Апа, присвистнул:

– Ничего себе рыбешки! Ты их поймал на мою снасть?

– А на что же еще?! Уж не думаешь ли ты, что я этих акул на свой блудный уд ловил?! Накопал за тем холмом червей, и на них сразу кидались – из воды навстречу выпрыгивали. Эль, красавица ты наша, давай не томи! Жрать охота, аж в желудке предсмертные судороги! Как бы на такие запахи из лагеря нахлебники не примчались.

– Потерпи, обжора, немножко осталось.

Тим, не сводя взгляда с тройки длинных остроносых рыбин, насаженных на прутья, задумчиво произнес:

– Представляете, в этой деревне жителям запрещают рыбу вообще есть. Они голодают, но не имеют права ее даже попробовать до конца месяца. Откупщики не позволяют. Странно это и непонятно, когда живешь у такого щедрого моря и не можешь пользоваться его дарами.

– Обычное дело, – заявил Ап, шумно подобрав слюну. – Я тоже родом из новой провинции, там город на откупе был. Когда я оттуда сделал ноги, в нем оставались только нищие и шлюхи. За несколько лет разорилось все.

– Не могу я этого понять. Зачем же разорять свою землю?

– А понимать нечего – земля-то ведь не совсем своя. Провинция новая, люди к имперцам не привыкшие, кое-кто и злобу к ним питает. Наводить порядок руками солдат – дело хлопотное и дорогое. Да и нехорошо получится – народишко ведь на императора за это обидится. Проще оставить это дело купцам – вот на них пусть и обижаются. Гильдийцы, конечно, все соки выжмут, но надо отдать им должное – смут на своей земле они не допускают. Суд у них короткий. В итоге остается забитая тупая голытьба, о бунтах не помышляющая, а те, кто мог помыслить, на виселице высохли или подались в другие края, где уже не будет у них своих корней. Одиночка ведь не страшен, можно из коренных провинций безземельных нагнать, под общины размежевать или аристократам наделы выделять.

– Получается, откупщики делают то, что выгодно императору, но при этом все, кто от них страдает, не будут его винить?

– Ага. Так оно и есть. Наши дураки городские все письма слали в советы или даже самому императору. Думали, что он в неведении. Вот же наивные. А я даже на откупщиков наших не в обиде остался – не будь их, так бы и закончил свои дни в какой-нибудь сточной канаве, дальше ворот не побывав. А так, удрав, мир посмотрел и еще немало посмотрю. А может, и разбогатею еще, особенно с такими товарищами, как вы. Ты, Эль, конечно, не совсем товарищ, но надежна, как правая рука. Рад я, что вас повстречал. Привык к вам уже. Я вообще к людям не особо прикипаю, но с вами как-то сошлось сразу. Один у тебя только недостаток, красавица, – рыбу ты очень долго жаришь!

Девушка, чуть не зашипев от злости, стащила с углей самую большую рыбину, протянула Апу:

– Держи, подлиза! Только не говори потом, что сыровата у хребта!

– Слова не скажу! Покуда все не уплету!

Занявшись рыбой, Ап затих – не до того было. Жадно обдувая горячее мясо, он выгрызал из него столь здоровые куски, что Тиму даже половина такого в рот бы не влезла.

Рыба понравилась. Хоть и без соли и специй, да и приготовлена по-простецки, но вкус изумительный. И плевать на всяких откупщиков, запрещающих ее есть: солдаты армии Ании им подчиняться не обязаны. Тим свою сумел прикончить целиком, хотя поначалу не верил, что ему это удастся. Эль свою доесть не смогла, так что ее порцию добил Ап – вместе с костями и головой. Рыбу закусили печеными ракушками, после чего развалились вокруг костерка – нет ничего приятнее, чем поваляться на песочке с набитым брюхом.

Ап, похлопав себя по животу, грустно признал:

– Сюда еще парочка таких же влезла бы. И пить теперь охота – рыба воду любит. А еще лучше, если вместо воды будет пиво. Тим, ты как относишься к пиву? Чего молчишь?

Тим, немигающим взглядом уставившись в темнеющее небо, лениво ответил:

– Я думаю.

– Ну надо же! Он думает! Я даже не подозревал, что ты это умеешь! И о чем же ты думаешь, если это не великая тайна?

– Я думаю о себе. Мне кажется, что я неудачник. Я убил железного дракона, но вместо почета и серебра меня наградили дорогой непонятно куда и непонятно зачем, в чужие земли за морем. Из двух кораблей, на которых я побывал, утонуло два. А еще у меня разбился плотик. Получается, я трижды выходил в море и при этом трижды терпел кораблекрушение. Сегодня я командовал кораблем, но после этого не смог даже нормальный ужин за это получить. На холодном берегу, изувеченном оружием Древних, я обнаружил человека, замурованного в магический лед. Я нашел способ вызволить его оттуда и сумел вернуть к жизни. Этот человек мог оказаться сильным магом и научить меня магии Древних. Он мог оказаться величайшим полководцем и сделать из меня великого воина. Но он оказался болтливым обжорой, способным слопать коня целиком, и вдобавок он ужасный храпун и постоянно пристает с глупыми вопросами на тему «пиво и пожрать».

– Что-то у тебя мрачные какие-то мысли, – констатировал Ап и, оставив в покое Тима, пристал к Эль: – А вы, магички, пиво пьете?

– Пьем.

– Ух ты! Не знал! А какое предпочитаете?

– Любое. Лишь бы пополам с кровью болтливых толстяков.

– Эль, хорошая ты девушка и красивая, но, как и все женщины, ты немного стерва. Как сговорились гадости про меня говорить! Я ведь могу и обидеться! Да и какой я толстяк?! Это не жир – это мускулатура!

Тим, не сводя взгляда с небес, выставил руку, указывая вверх:

– Смотрите! Вы это видите?!

– Что? – не понял Ап. – Небо? Звезды? Шрам? Вижу, конечно, не ослеп еще.

– Да там, куда я показываю! Видишь?!

– Звезда летит, – тихо произнесла Эль.

– Значит, ты это тоже видишь, – обрадовался Тим.

– И я тоже, – заявил Ап. – Будто светлячок высоко-высоко летит. Странная звезда – не видел никогда таких. Бывает, звезды падают, но они это быстро делают, а не ползут, будто забулдыга по пути из трактира.

– Это не звезда, это искусственный спутник. Сателлит, – мрачно пояснил Тим.

– Чего? – не понял здоровяк.

– Это такая штука… Как бы тебе объяснить… Ты вот луну видел?

– А сам-то как думаешь?

– Вот смотри – у Нимаилиса сейчас две луны. Они летают над миром на одной высоте. Часть, обращенная к солнцу, у них светится. Мы это видим ночью. А эта звездочка вроде луны, но только очень маленькая. Допустим, с коня размером. И ее запустили в небо люди. Она сейчас летит на огромной высоте, и мы ее видим из-за того, что ее освещают солнечные лучи. Наш глаз может свечу за несколько миль в ночи разглядеть легко.

Ап приподнялся, склонился над Тимом, шумно нюхнул, озадаченно произнес:

– Запаха нет – непохоже, чтобы ты пил сегодня. Но несешь несуразицы разные. Уж не свихнулся ли ты после всего этого купания? Или головой ударился. Первый раз слышу, чтобы человек бредил о конях в небесах, освещаемых солнцем!

– Тимур, а кто его на небо закинул, этот спутник? – тихо поинтересовалась Эль.

Тим, не сводя взгляда с движущейся искорки, ответил неопределенно:

– Не знаю. Что-то странное происходит, а вот что… В Эгоне на наше становище напал железный дракон – так его назвали воины. Но это не дракон и вообще не животное – это машина. Сложная, странная, но машина. Геликоптер. Такой нельзя сделать – их нет ни у кого. Будь у Ании десятка два таких машин, она бы покорила весь Нимаилис. Я не знаю, откуда он мог взяться. Очень странно.

– Откуда ты тогда вообще про него узнал? Слово такое удивительное – «геликоптер», – продолжала допытываться девушка.

– Эль, мне о таких машинах рассказывали отец и его люди. Там, на небесах, у них были геликоптеры. И еще я часто рассматривал птицу, на которой они упали в нашу степь. Она была совершенной. Даже ее раны не мешали это разглядеть. На ней все было устроено одновременно и как надо. А на том драконе, в смысле геликоптере, что-то было нехорошее… неправильное… Я видел его оружие. Оно было несовершенным. Сама машина – совершенство, а оружие – нет. Оно было чуждым. Будто искусный кузнец изготовил великолепный меч, а глупый подмастерье решил зачем-то его улучшить и приварил к тонкому лезвию грубый крюк. Я ничего не понимаю, и мне не с кем посоветоваться. Я не знаю, откуда здесь появились такие машины. Эль, чтобы запустить спутник, нужно затратить огромные силы. Этого никто здесь не может. Не должен уметь. Но спутник – вот он, летит.

Апу надоело слушать малоинтересный монолог Тима. Встав, он сообщил:

– Пойду я воды морской хлебну, а то рыба в животе сильно пить просит. Потом отолью – и спать. И вы тоже – завтра нас до рассвета поднять должны, и попремся мы на север, покуда не околели от голода на этом веселом берегу.

Эль, дождавшись, когда Ап отойдет, сообщила нечто новое:

– Тимур, я видела эту звезду прошлой ночью, когда выходила на палубу. Жаль, что не догадалась тебе рассказать. И я думаю, что спутник запустили те же люди, что напали на ваше становище. Они невероятно сильны. Я ведь получила хорошее образование и знакома с очень древними знаниями. Я знаю, что такое орбита и как трудно туда доставить груз с поверхности Нимаилиса. Вся Империя не в силах туда закинуть даже маленький камешек, не говоря уже о большом спутнике.

– Я тоже думаю, что это они. У черного человека, с которого все это началось, было огненное оружие. И на нем были письмена языка небесных людей. Моего отца это поразило. Может, небесные люди решили захватить наш мир, найдя сюда дорогу? Раз один корабль сумел сюда попасть, то и другой может повторить это. Но их действий я не могу понять. Они непохожи на отца и его друзей, они совсем не такие. Я убил одного из них, разбив его голову о древнего идола. Его было трудно убить. Сильный воин. Очень сильный. Те небесные люди, что жили у нас в становище, были не такие… Давай последуем совету Апа – и будем спать. Говорить без толку глупо.

– Почему без толку?

– Эль, я нищий чужак на имперской земле, ты тоже не имеешь здесь власти. А мы разговариваем о вещах, достойных владык мира. Думаю, императору было бы интересно узнать, что в небесах летает спутник, запущенный пришельцами из мира моего отца. Но крестьянину, который платит подати казне, это будет уже безразлично. Он ведь ничего не решает здесь, как и я.

– Сегодня не решаешь, а завтра… Твой дед – вождь степного народа, и он видит в тебе своего преемника. Я правильно понимаю?

– Мы – народ изгоев. Нас много, но я не верю, что при моей жизни мы вернем себе свои исконные земли. То, что я вижу вокруг, доказывает, что Империя и ее союзники не слишком сильны. Но если это так, то они давно бы уже были разбиты. Раз этого еще не случилось, значит, я чего-то не понимаю. Или не замечаю. Спокойной ночи, Эль.

* * *

Второй Артольский выступил в путь на рассвете без задержки на завтрак, так как завтракать было нечем. Это обстоятельство не слишком радовало народ, без сомнения увеличивая число потенциальных дезертиров. Фол, ругаясь на ходу, пояснил, что вчера вечером в полку оставалось пятьсот восемь солдат и офицеров, а сегодня, когда начали движение, девятерых недосчитались. Интендант не сомневался в их тупости – только житель горной деревеньки, населенной потомственными кретинами, способен покинуть армию на откупных землях. Раз так, то жалеть о потере нечего: дураки – важному делу только помеха. Но, сам же противореча своим словам, жалел – того и гляди, народ толпами повалит.

Дорога, повторяющая все изгибы берега, была не особо комфортной. Тяжелые подводы пробили в грунте серию параллельных борозд, набросав между ними комьев засохшей грязи. Многие солдаты, потерявшие во вчерашней заварухе обувь, начали хромать в первый же час пути. Идти по обочинам было еще неудобнее из-за обилия твердой травяной стерни, оставленной козами и овцами. Но этим неприятности не исчерпывались – от вчерашней гниловатой рыбы у многих прихватило животы. Люди то и дело выскакивали из колонны, на бегу поспешно спуская штаны, и, не успев присесть, начинали шумно удобрять скудную почву побережья.

К полудню полк растянулся на добрую милю. Впереди гарцевали на лошадях офицеры, за ними самые крепкие солдаты поочередно тащили ящик с казной, дальше плелись отстающие. Некоторые дошли до такого состояния, что облегчали кишечники прямо на дороге, не теряя времени на минимальные приличия. Беднягам, изранившим свои босые ноги на колдобинах, приходилось шагать по неприглядным следам, оставленным больными. Тим не знал, как выглядит отступление разбитой армии, но, видя марш Второго Артольского, догадывался, что это примерно то же самое.

После полудня парочку особо измученных доходяг пришлось нести на импровизированных носилках. К вечеру таких наверняка стало бы десятка два, но, к счастью, полк завершил марш раньше. Вначале вернулся один из офицеров, посланный Эрмсом вперед, на поиски хоть какого-нибудь командования. Видимо, он принес новости: колонна развернулась на первом же перекрестке и начала удаляться от моря. Через час, перевалив очередной пологий холм, Тим внизу увидел огромный военный лагерь. Сотни шатров, палаток и навесов, двойная линия дозоров по периметру. Судя по отсутствию даже символического заграждения и наблюдательных вышек, армия здесь находилась недавно и не успела обжиться.

Полковник Эрмс, решив подбодрить солдат, громогласно подтвердил предположения Тима:

– Солдаты! Мы уже почти дошли! Здесь собирается армия Ании! Из-за хабрийских пиратов пришлось изменить место сбора! Потерпите еще немного – мы почти на месте! И подтянитесь – будет очень нехорошо, если нас сейчас примут за оборванцев! Мы – не бродяги!!! Мы – Второй Артольский!!!

– Это хуже бродяг, – тихо, чтобы не услышали офицеры и доносчик Пагс, буркнул язвительный Глипи.

С ним тяжело не согласиться: растянувшаяся чуть ли не до горизонта колонна обгаженных выглядела крайне несолидно. Счастье, что у Тима желудок держался неплохо, хотя с утра и побурчал угрожающе. Или повезло, или рыба попалась покачественнее.

* * *

Полк собирали на краю лагеря, между линиями дозоров. Растянулся он значительно, так что долго ждали подхода отставших. Затем офицеры заставили всех построиться, причем полностью игнорируя разбиение по подразделениям. Солдат поставили в семь рядов. В первый попали счастливчики, сохранившие одежду и обувь (а кое-кто даже шлемы и доспехи), в последнем оказались несчастные, чей кишечник в приказном порядке требовал облегчения чуть ли не каждую минуту. В итоге, если не заглядывать в задние ряды, можно подумать, что Второй Артольский в какой-то степени сохранил свою боеспособность.

Затем пришлось ждать неизвестно чего – офицеры не снизошли до объяснений и на малейшую попытку нарушить строй или громко заговорить реагировали зуботычинами. Солдаты, перешептываясь, строили самые мрачные предположения. Одни считали, что за потерю знамени офицеров сейчас будут позорно лишать чина, рядовых пороть, а нерегулярщиков вешать. Другие надеялись на вознаграждение за все лишения. Третьи считали, что сейчас прибудет лично князь и выделит полку новое знамя (или порцию личных зуботычин).

Когда народ уже начал дымиться (солнце сегодня палило беспощадно), из лагеря выехала странная повозка – вроде очень высокой арбы с матерчатым навесом на ажурном каркасе. Кучер, проворно спрыгнув наземь рядом с Эрмсом, молниеносно поставил на землю громоздкий предмет, смахивающий на высокое трехступенчатое крыльцо. Затем помог спуститься пассажиру – почти идеально круглому толстяку очень маленького роста. Круглое у него было не только брюхо – щеки подобны паре диких арбузов, голова столь же шаровидна, и даже ноги согнуты колесом. С неказистой наружностью контрастировала богатая одежда – от бисера и стразов странный человечек сверкал, будто вывеска элитного борделя. Если все это добро продать, хватит обуть весь Второй Артольский.

– Это что за камбала в блестящих штанах? – тихо поинтересовался Ап.

Ответа не было – все солдаты пребывали в неведении, лишь один тихо сообщил, что это или армейский жрец имперцев, или имперский граф, вырядившийся так для того, чтобы вызывать симпатию у мужеложцев.

Толстяк, забравшись на «крыльцо», ожидающе уставился на полковника сверху вниз. Эрмс, встрепенувшись, отрапортовал:

– Господин, э-э-э… Господин армейский верховный светлый, Второй Артольский полк прибыл!

– Полковник, почему ваш полк стоит без знамени?

– Знамя трагически ушло на дно вместе с кораблем, злодейски утопленным хабрийскими собаками! Также полк потерял двести одиннадцать солдат и приданных нерегулярщиков! Но зато удалось спасти казну!

– Узнаю анийцев: самое святое у них – деньги. Полковник, я имперский суперинтендант, и я могу обеспечить ваш потрепанный полк всем, начиная от сандалий до копий. Но вот знамени я вам точно не предоставлю – это с вами пусть князь решает. У нас в Империи полк, потерявший знамя, расформировывается. Как у вас делают, не знаю.

Уставившись на переднюю шеренгу солдат, толстячок удивительно сильным голосом толкнул речь:

– Солдаты! Вы устали, вы голодны, вы плохо одеты! Вы встретили врага, и враг показал вам свою силу! Я скажу вам одно: не нужно думать, что так будет всегда! Хабрия напала вероломно, внезапно, будто худосочный грабитель, кинувшийся на вас в темном переулке! Первые удары будут за ним, но потом, когда вы очнетесь, ему не поздоровится! И это время подходит – Альянс, оправившись от первых ударов, сейчас нанесет ответный! Из коренных провинций Империи идут полки лучших солдат! Самые сильные маги спешат устроить жаркое из хабрийских разбойников! Конница дворянского ополчения готовится втоптать в землю Тарибели жалкую кавалерию северян! Но это не все: ведь Альянс – это не только Империя! С запада подходят легионеры Минта и пикинеры Герры! Корабли союзных островных королевств движутся по рекам, доставляя десанты своих воинов, взращенных на мясе врагов! С юга спешат латийцы и смертоносные лучники Марута! Даже самые захудалые протектораты Альянса и Империи выделяют по полку и более ополченцев, не желая оставаться в стороне! Весь цивилизованный мир на нашей стороне! Со всего Нимая идут солдаты! Идут в одно место – в Ревущий проход! Из этих капель сольется бурный поток, который вышвырнет хабрийцев вон и хлынет дальше – вычищать эту клоаку! Вы – одна из капель, ваше место – в Ревущем проходе! Там вы покроете себя славой и обретете богатство! Хабрия богата, и там хватит всем! Вы босы, голодны и измотанны, но перед вами богатый ротозей с плохо подвязанным кошельком! Не бойтесь его больше – считайте его мелкие победы временным недоразумением! Недолго ему осталось пожинать плоды этих побед – весь мир идет в Ревущий проход, и вы – часть этого мира! Вперед!!!

При последнем крике толстяка в заднем ряду кто-то из страдающих бедолаг, не вытерпев, очистил кишечник с невероятно сильным и продолжительным звуком, чем наповал убил все пафосное впечатление после выступления имперца. Тимур впоследствии предположил, что именно из-за этого случая в речи простых солдат Ревущий проход стал вульгарно именоваться «Задним проходом», и лозунг «Весь мир идет в Ревущий проход» обрел нехороший смысл, что очень не нравилось имперским жрецам – они подразумевали нечто другое.

Да и то, что затем произошло в проходе, хорошо подходило к его новому названию.

Глава 16

Раненый, найденный в пещере, оказался бесполезен – сведений от него так и не дождались. Лежал, будто мертвый, приходилось поить его бульоном и водой через кожаную воронку. Егеря обыскали подземелье, вытащили оттуда все мало-мальски ценное, похоронили трупы в каменной осыпи. Сеул закончил отчет, описав подробно все, что видел, и составил схему логова бандитов, указав на ней расположение всех тел. Он даже набрался смелости и зарисовал комнатку со зловещими ящиками, подробно расписав их угнетающее действие на психику.

Лучшие следопыты Тиамата в это время планомерно обследовали округу, причем небезуспешно. На вершине горы, в искусно вырубленной нише, они нашли огромный шар, собранный из странных пластин, – будто прессованный бычий пузырь. Парочку пластин отодрали от каркаса и внутри обнаружили исполинскую тарелку – в такую поместится стадо зажаренных кабанов. Там же, у вершины, с непонятными целями было натянуто немало проволоки, закрепленной на металлических шестах.

Егеря нашли множество следов, в том числе и следы крупного отряда. Предположительно именно он напал на логово. Вопрос о том, каким образом нападение прошло без грандиозных потерь со стороны нападающих, остался открытым. Единственное, что удалось узнать, – часть головорезов спустилась к устью пещеры по веревкам. Но как они обманули бдительность часовых, дежуривших на закрытой позиции, было непонятно.

Да и вообще неясного хватало. Егеря обнаружили среди лошадиных следов немало странных, с подковами, характерными для южных районов Империи. Горцы таких не использовали, правда, большинство копыт было подковано все же местными изделиями. Вопросы вызывал и размер отряда – не более полусотни всадников. Учитывая, что в пещере насчитали шестьдесят четыре трупа (Сеула, похоже, неслабо надули в ответе на второй вопрос) и нашли одного раненого, картина не складывалась. При таком соотношении сил у горцев не было шанса уничтожить противника на столь прекрасно защищенной позиции. Но тем не менее уничтожили.

Тиамат высказался однозначно:

– Если это горцы, то я – языческий бог красоты. Горцы неспособны действовать сообща. Как одиночки они бойцы великолепные – даже лучшие из моих парней один на один с этими бестиями могут совладать нечасто. Но чтобы разогнать сотню горцев, мне хватит трех десятков егерей – мы даже не запыхаемся при этом.

– Тогда кто же это?

– Не понимаю. Но они очень опасны. Не представляю, откуда такие головорезы могли здесь взяться. Они ходят по горам так же мастерски, как и мы. Но их лошади почти все подкованы горцами, а наши подковы – тарибельские. Горцы не будут возиться с чужими лошадьми… Господин Сеул, в моих горах, похоже, слишком много вещей, о которых я не подозревал. Наш совместный поход очень меня озадачивает… Очень…

В пещере оставалось немало ценного: селитра, запасы продовольствия и фуража, множество личных вещей, разная амуниция, седла, бочки и прочее. Егеря, жадные до добычи, слезами обливались, но что поделаешь – утащить все невозможно. Сеул твердо заявил, что сюда они еще вернутся – с подкреплением. Вывезут все и обследуют дальний угол подземелья, где обнаружилась галерея, в конце заканчивающаяся искусственной стеной. Без хороших инструментов и бригады каменщиков справиться с нею нечего и мечтать – дознаватель оставил это на следующий раз. Да и надо умных людей притащить, чтобы взглянули на эти демонические ящики. Если в дороге ничто не задержит, то уже через пару недель можно будет вернуться с сильной экспедицией: это местечко заслуживает серьезного изучения.

* * *

Отряд двигался медленно. Запасные лошади навьючены добычей, да и на своих егеря немало груза добавили. Даже Сеул не удержался от мародерства – обзавелся отличным арбалетом. Далеко не малогабаритная модель – здорово похож на армейский. Тетива натягивается вставным воротком, причем дело это небыстрое. Но тяжелый болт может метать на дивную дистанцию со страшной силой. При пробном выстреле дознаватель срубил молоденькое деревце, будто хворостинку. С седла из такого не постреляешь, зато на земле можно не бояться даже противника в полном стальном доспехе – такого оружия крепкой жестью не остановишь.

Тиамата хомячество подчиненных перед лицом столичных людей несколько напрягало – опасался начальственных выговоров. Но Сеул, не желая, чтобы между ними были недомолвки, тактично сумел дать ему понять, что ничего плохого в трофеях не видит. Кошельки и украшения бандитов ценности для следствия не представляют, как и их самодельное оружие и одежда. Так почему бы егерям не пополнить свои личные бюджеты? Можно рассматривать это как премию – в армии такое в порядке вещей, а они сейчас практически в армейском походе. Отличные пороховые трубки и армейское вооружение, разумеется, навьючили отдельно – эти вещи помимо денежной ценности имеют еще и интерес для следствия. В префектуре перепишут клейма и потом будут выяснять, откуда это добро родом. Глядишь, и поймают за руку нечистоплотного интенданта.

В общем, шли неспешно, но и не расслабленно – за округой следили в оба. Горцев не опасались – те не рискнут переть на столь сильный отряд, но не стоит забывать про плачевную судьбу защитников бандитского логова. Головорезы, это совершившие, могут быть неподалеку, и кто знает, что у них на уме.

На полуденном большом привале вернулась группа разведчиков, высланная далеко вперед. Десятник, не спешиваясь, громко доложил:

– Впереди вроде все чисто, но сразу за перевалом сильный дым валит. Там большое селение горцев – похоже, у них бушует сильный пожар.

– Что у них там может гореть? – удивился Тиамат. – Почти все каменное, стенами разделено. Не припомню я, чтобы у них бывали большие пожары. Господин Сеул, возможно, на них напали. Не удивлюсь, если наши знакомые решили после пещеры продолжить свой славный поход. Хотя никогда не слышал об отрядах, громящих целые селения. Эй, Микрик, ты уверен, что там большой пожар?

– Как будто весь склон горит – дымом небо затянуто, – не задумываясь, ответил десятник. – Если за поворот проехать, то и вы увидите – наверное, на дюжину миль можно разглядеть. Это точно не пара сараев горит – там дело очень серьезное.

– Господин Сеул, что будем делать?

– Не знаю. Тиамат, вы в этих горах хозяин – думаю, решать вам. Я, по сути, свою работу уже выполнил – остается лишь вернуться. Постарайтесь, чтобы я и мои люди вернулись живыми.

– В таком случае нам придется свернуть к северу. Там есть тропа через хребет. Не слишком удобная – потеряем немало времени, да и рядом с деревней придется пройти, показаться горцам. Но лучше показаться им – думаю, они и так про нас прекрасно знают, – чем соваться неизвестно куда. Не нравится мне этот пожар – это или крупные разборки нурийцев, или… Или что-то другое. Нам в любом случае ничего хорошего не светит – при любом раскладе друзей у нас в этих краях нет. Предлагаю сократить привал и побыстрее отсюда свалить.

* * *

То, что полусотник Тиамат скромно назвал «не слишком удобной тропой», с точки зрения Сеула, являлось полным бездорожьем, усложненным многочисленными дополнительными элементами, предназначенными для поломок лошадиных ног и сворачиваний шей всадникам. Беспамятного пленника иногда приходилось снимать с лошадиных носилок и тащить на руках. Продвижение замедлилось очень серьезно, но Сеул не сожалел об этом – лучше идти медленно, но не нарываться на лишние неприятности. Слишком много странностей здесь в последнее время происходит – надо держаться от всего этого подальше.

Увы, подальше держаться не получилось. Деревня, мимо которой должен был пройти отряд, оказалась уничтоженной. Это произошло недавно: кое-где из руин еще струился дымок, но времени все же прошло немало – издалека невозможно было догадаться о случившемся.

Тиамат, осмотрев разрушения сверху, коротко доложил:

– Похоже, на них напали с катапультами.

– Почему вы так решили? – заинтересовался Сеул.

– Я до стражи в кавалерии отслужил, разведывательный полк Четвертой армии. Доводилось видеть всякое. Видите черные проплешины на земле? Такие следы остаются после зажигательных снарядов. Если приглядитесь, можно даже увидеть на тополях сбитые ветки – летящими снарядами посбивало.

– Я и не знал, что горцы в своих стычках катапульты применяют.

– Горцы? Катапульты? Да вы издеваетесь – они и слов-то таких не знают. Это работа армии.

– Тиамат, зачем наша армия сюда полезла?

– Да откуда мне знать?! Я сам ничего не понимаю!

– Ну так давайте спустимся, осмотрим там все. Все равно ведь это место не объехать.

– Объехать можно, только потеряем пару дней и неизвестно, на что еще напоремся… как бы хуже не вышло. Да и тропы тут из тех, на которых ноги лучше в руках нести, чтоб не поломались. Давайте сперва разведчиков пустим: пусть заросли осмотрят – вдруг там засада. А уж потом спустимся.

Сеул, ценя опыт Тиамата, возражать не стал. Четверка разведчиков, шустро осмотрев все подозрительные места и бегло изучив следы, подала сигнал, что все в порядке. Отряд начал спуск, полусотник, обогнав всех, издалека крикнул егерям, дожидавшимся внизу:

– Ну что тут?! Нашли следы тех, кто это сделал?!

– Конечно, нашли! – выкрикнул в ответ старший. – Натоптали, будто армия конных слонов!

– Сейчас я прикину расстояние между колесами катапульт – у имперских машин оно стандартно. У бригадных и у армейских все одинаковое, а у осадной артиллерии чуть шире колеса.

– Следов повозок здесь вообще нет никаких. Люди, которые напали на селение, верхом ездили, без обоза.

Слова разведчика Тиамата удивили:

– Ты что-то путаешь, наверное, не заметил. Я сверху отлично разглядел следы обстрела. Даже примерно представляю, откуда били катапульты. Вот сейчас и поищу это место. А вы бегом на дорогу – и поглядывайте вниз: вдруг эти ребята решат вернуться.

Пока Тиамат носом рыл, разыскивая следы метательных машин, Сеул бегло осмотрел руины селения. Он приблизительно подсчитал количество трупов – не больше двух десятков. Учитывая, что домов здесь было примерно столько же, потери не слишком велики – большая часть жителей не погибла. Успели укрыться в горах? Или их взяли в плен? Да нет, зачем армии брать в плен детей и женщин? Может, полусотник заблуждается и это разборки среди горцев? Но вряд ли – у них воюют лишь мужчины, женщин, детей и стариков не трогают. Хотя по виду селения похоже на работу горцев – все мало-мальски ценное пропало. Даже куриц не осталось – все утащили. От вороватых нурийцев другого ожидать трудно.

Присев перед телом старика, Сеул, брезгливо поморщившись, разогнал рой мух, оккупировавших зияющую рану на груди. Осмотрев неприглядное зрелище, дознаватель поднялся, обернулся к Дербитто:

– А ведь здесь поработали пороховые трубки. Причем стреляли в упор – шерсть на его халате подгорела.

– Все так и есть – вон ту старуху, вероятно, тоже пулей подстрелили. В боку такая же дыра, а в спине целая дырища – похоже, кусок свинца пробил ее насквозь, разворотив на выходе мясо.

– Осмотри остальных – может, еще что-то интересное найдешь, а я к Тиамату схожу. Что-то он там нашел на опушке – слишком у него вид загадочный.

Тиамат дознавателю обрадовался, издалека начал размахивать руками, указывая на выжженные проплешины в чахлой траве пастбища:

– Вот, господин Сеул! Похоже, стреляли отсюда, только это точно не катапульты были! Даже не знаю, что это такое, но других следов нет. Будто дракон сюда пыхнул несколько раз.

Сеул не стал спешить с ответом. Присел возле проплешины, ощупал подгоревшую траву, склонился над норкой грызуна, зияющей почти по центру почерневшего пятна. Заглянув в нее, задумчиво произнес:

– А ведь вы правы – отсюда действительно стреляли.

– Да я и так вижу это – вон на тополях ветки сбиты. А это как раз между нами и следами от зажигательных снарядов. А на том дереве снаряд в ствол угодил – вон как выжгло все. Только что это за машина такая, которую можно без телеги перетаскивать?

– Это не машина, это – ракета.

– Ракета?! Шутите – ракеты на праздниках запускают, для потехи. Ими не воюют.

– Да, у нас их используют для забавы. Но у них есть и боевое применение. Островитяне, если не врут, пытались делать снаряды для баллист, дополнительно разгоняемые ракетами. По слухам, больших успехов не добились, но зрелище было потрясающим – те, кто под обстрел попадал, заиками оставались. До отделения Марута от Латии и присоединения к Империи южных провинций она вела нескончаемые войны с Илоном. В те времена Илон был силен своей дворянской конницей. Марутские пикинеры закрепляли на древках длинные ракеты, направляя их хвосты к острию. При атаке кавалерии они зажигали фитили, поток огня и дыма до истерики пугал рыцарских скакунов. Степняки в своей Эгоне при стычках с городами на побережье подвозили на вьючных лошадях большие ракеты, снаряженные сосудами с зажигательным зельем. Говорили, что их научили это делать люди, упавшие с неба. Похоже на правду – нормальный человек не догадается из потешной ракеты подобный ужас сотворить. Пара сотен таких ракет способна немало бед наделать – целые кварталы выгорали. Жители не успевали тушить все пожары. Видимо, здесь использовали что-то подобное. Вот, взгляните на это отверстие. Это вовсе не нора – оно идеально ровное. Чтобы сделать такое в сухой почве, потребуется крепкий кол и тяжелый молот. Затем сюда поставили опорную рейку ракеты. Так как наклон отверстия сделан в сторону селения, то ракета полетела именно туда. А может, даже специальную подставку применяли и уже с нее запускали.

– Бред какой-то. – Тиамат покачал головой. – Я в этих горах полжизни провел – никогда здесь такого не видел. На праздниках ракет навидался, и кажется мне, что ненадежная это штука. Попасть ею в цель очень трудно.

– Так вы взгляните на следы – их выпустили около двух десятков, в надежде, что хоть несколько попадут по селению. И вон – попало немало, хотя часть сгорела у околицы, не долетев до цели. Представьте, как это было. Горцы замечают отряд противника, занимают оборону за своими стенами. Нападающие не спешат – возятся на краю этих зарослей, вбивая колья в вытоптанную землю пастбища. Затем дым, пламя, рев, море искр, и им на голову обрушивается огонь. Как по-вашему, что было дальше?

– Ну… если это было так жутко, то, думаю, все жители кинулись прочь, подальше от этих ракет.

– Верно, так и было. Они помчались в сторону вон того распадка, а там их уже ждали – нападающие взяли селение в клещи. Ваши егеря, конечно, опытные люди, но взглянуть туда не догадались – клюнули на эти проплешины, оставленные взлетающими ракетами. А я вот заметил, что большая часть тел именно там осталась, на пути бегства.

– Господин Сеул, на то вы и дознаватель, чтобы сразу такие вещи замечать. Что теперь прикажете делать?

– Все то же – возвращаться нам надо.

– Здесь поработала явно не наша армия – у нашей ракет нет. Если уходить, придется идти по их следам. А мне это не нравится.

– Мне тоже. Честно говоря, у меня две версии: или это какие-то не известные никому бандиты с отличным оружием; или здесь откуда-то появился отряд хабрийцев. У них порохового оружия хватает. Я, кстати, вам не сказал – как минимум двое жителей убито из пороховых трубок.

– Умеете вы настроение поднимать… Господин Сеул, судя по следам, отряд у них побольше нашего, хотя и ненамного. Но я могу ошибаться – они с собой угнали жителей, и точно пересчитать всех в этом месиве следов невозможно. Нарываться на них нам не следует – если это армия Хабрии, то нам не поздоровится. Вояки там посерьезнее полудиких горцев. Но хоть убивайте, не пойму – откуда здесь могли взяться хабрийцы?! Мало того что им пришлось бы пройти всю Северную Нурию и нашу границу, так им тут не рады не только стражи, но и местные жители. Не любят их здесь. Так что думаю, вы ошибаетесь насчет их.

– Ну, значит, это бандиты, оснащенные хабрийским оружием.

– Да нам все равно – если эти ребятки с легкостью снесли целое селение, нам на них нарываться нет резона.

– Другая дорога есть?

– На ту, по которой изначально шли, возврата нет – дружно ведь решили к пожару не соваться. На этой тоже неладно… Досюда мы вообще-то шли без тропы вовсе, почти напрямик. Можем обогнуть с другой стороны эту гору и так же продвигаться.

Сеул, вспомнив все «прелести» недавнего пути, поморщился:

– Неприятно, да и раненому на пользу такая дорога не пойдет.

– Раненому? Да он, считайте, мертв – ни разу не шелохнулся за все время. Пищу не принимает, воду кое-как ему заливаем, но это не дело. Помрет он.

– Я понимаю, вот и хотелось бы успеть его довезти к врачам – может, они помогут.

– Гробовщик ему поможет.

– Это единственный задержанный – если он ничего не расскажет, будет досадно.

– Будет еще досаднее, если мы нарвемся на этих ребят, – тогда и мы ничего не расскажем. Господин Сеул, это не окрестности Столицы, это – Нурия, горный район, здесь хорошие дороги – редкость, а не правило. Эти ребятки дальше не сунулись – им подавай именно хорошую дорогу. Так что если вы действительно хотите вернуться, лучше это делать по забытым богами тропам и самым глухим склонам. Приятного в этом мало, да и не везде пройти получится, но зато шансы на удачное окончание похода возрастают значительно. Ну так что?

– Уговорили. Раз лучше ничего не придумали, пойдем по бездорожью.

* * *

Гигант умер ночью, на руках у егеря, пытавшегося напоить его через кожаную воронку. По его словам, тот внезапно закашлялся, открыл глаза, жадно уставился в небо и сказал лишь четыре странных слова: «Целое, я остался один». После этого закрыл глаза и перестал дышать. Попытки привести его в чувство к успеху не привели. Знающий паренек, бывший в отряде за лекаря, пробовал его оживить, надавливая на сердце и за уши, но тоже ничего не добился.

Сеул, узнав поутру об этом, ничего, кроме раздражения, не ощутил. С этим человеком связывали немало надежд, на него затратили немало сил, и все без толку. Зря надрывались, на руках перетаскивая его через осыпи и буреломы.

А еще отряд потерял двух лошадей. Одна сломала ногу на круче, вторую раздуло – видимо, сожрала ядовитую траву. Егеря пытались ее откачать, но, когда животное легло на бок, добили, чтобы не мучилось.

В общем, наступила полоса неудач.

Тиамат, будучи от природы слегка суеверным, за завтраком, наворачивая из котла суховатую пшенку, приправленную скромными остатками сала, заявил:

– У лошадей с подковами беда. Моя вина – надо было с собой кузнеца прихватить. Хозяйство походное у него невеликое, нам ведь не мечи ковать, а только копыта чинить. Терять лошадок мы сейчас начнем. Да уже начали… А беда одна не ходит…

– И долго нам еще выбираться? – уточнил Сеул.

– Если бы от меня все зависело, за пару дней бы спустились. Только не верю я в такое… на душе что-то мутновато… Будь у нас еды побольше, уговорил бы вас остаться здесь лагерем дня на три-четыре. За это время разведчики бы все облазили, и мы бы знали, что тут творится. Зря я слабину дал там, в пещере. Надо было продовольствием загрузиться, а не тащить эту рухлядь разную. Толку нам от хлеба сейчас больше было бы. Хуже нет, когда вокруг непонятно что. Тем более когда это неприятностями грозит… Кто пещеру разгромил, мы не знаем и вообще не понимаем; кто сжигает селения горцев, тоже не знаем. Я впервые в такое попадаю. Будто не в привычные горы мы пришли, а непонятно куда, где знать ничего не знаем. А я не люблю такого – если ничего не понимаешь, значит, ничего не видишь. А слепой обязательно в дерьмо вступит, что ни делай.

* * *

Тиамат беду накликал, или она сама их подкараулила, но около полудня отряд наконец неприятности нашел.

Как и большинство неприятностей, эта подкралась незаметно. Из передового дозора примчался егерь, сообщив, что место, где предполагалось устроить привал, готово к приему гостей – ничего подозрительного там не заметили. Травы на лужайке хватит для лошадей, вода в озерце чиста и пригодна для употребления. А еще на другом его берегу обнаружены многочисленные звериные следы. Если повезет, можно подкараулить крупную дичь, что не помешает: продовольствия почти не осталось.

Отряд пробирался по горному лесу. Если кто-то считает, что горный лес – это корявые кустарники, обступающие еще более корявые деревца, то он никогда не был в Нурии. Местные каштаны, ели и буки верхушками небо подпирают, их втроем не обхватить, а под ними, кроме редких папоротников и хвощей, ничего не растет – не хватает света. Даже в полдень здесь сумрачно, а к вечеру идти становится невозможно – глаза на ветках оставишь. Если вверх не поглядывать, кажется, будто через колоннаду храмовую пробираешься – мрачно, торжественно, и куда ни глянь, колонны понатыканы.

Когда Сеул выехал на опушку, он едва сдержал восхищенный возглас – столь прекрасное зрелище ему открылось. Лес обрывался внезапно – будто отрезало. Прямо за ним склон становился гораздо круче, резко опускаясь к крошечной долинке, приютившей озеро, по форме почти идеально овальное. Вода чище самого качественного хрусталя, со скального обрыва на противоположном берегу низвергается в несколько каскадов ручей, пряча свои струи в облаках мельчайших брызг, среди которых солнце вырисовывает радуги в несколько рядов. Под склоном – аккуратная полянка каменистого пляжа, чуть дальше по берегу к нему подступает лес, окружающий озерную чашу с трех сторон.

– Красиво, – прокомментировал невозмутимый Дербитто, проникшись красотой места. – Хорошо, что здесь не бывают высшие аристократы. Наверняка захотели бы изуродовать эту жемчужину очередным замком или виллой.

Тиамат, указав куда-то в заросли, сообщил:

– Там, в лесу, руины старые – от Древних еще остались. Очень может быть, остатки замка или виллы – в те времена аристократы не ленились сюда заглядывать. И дорога по склону осталась, правда, сейчас это едва заметная тропа, но следы былых работ остались. Раньше, покуда клингеры все не перерыли по пять раз, здесь частенько народ кровь проливал. Резали друг друга за старые клады или с горцами дрались. Веселенькое место было. Но сейчас сюда никто не заглядывает, да и мало кто знает про это благодатное озеро. Смысла продолжать путь нет – темнота застанет на голом склоне, среди осыпей, ночевка выйдет неудобной. А здесь ребята отдохнут, форели и гольянов наловят на уху, может, оленя подстрелят – в этом лесу их полным-полно. Я тут последний раз был года три назад, так мои ребята на том берегу секача завалили – клыки у него были с ладонь. Череп Эддихоту приволокли – так он от зависти меня чуть было не разжаловал: наш префект охоту обожает.

Рассказывал все это Тиамат на ходу, не забывая посматривать по сторонам. Сеулу наблюдательность полусотника нравилась: в этих местах она вещь полезная. Дозорные, конечно, свое дело знают, но в этом лесу сейчас может полк двигаться, и вряд ли его заметят. Чтобы разведчики успевали отслеживать все, их должно быть не меньше сотни.

Под копытами зашуршали мелкие камешки – лошадь вышла к пляжу. Дознаватель, не сводя глаз с озера, улыбнулся. Сейчас он отведет душу – искупается по-настоящему. Поход выдался долгий, а с гигиеной в горах дело плохо – кроме экстремальных умываний в ледяной воде крошечных ручьев, ничего больше не было. У Сеула остался кусок жесткого мыла с песком и дегтем – кожу оттирает до зеркального блеска. Жаль, нет чистого белья – спать бы лег как настоящий потомственный аристократ.

Тиамат, выругавшись, резко выдернул пику, хитро взмахнул, стукнув по ветке куста – ножны с лезвия отлетели далеко в сторону. Сеул, обернувшись, мигом позабыл про мытье: местный пляж, оказывается, облюбовал не только полусотник. Из леса выезжали всадники – чужие всадники. На них не было темно-синих камзолов пограничной стражи или зеленых егерских, не было знаков различий имперской армии, да и на отряд дворянского ополчения они не походили. Хотя это явные солдаты – на каждом короткая форменная куртка цвета мышиной шкурки, а на головах забавные шлемы – будто половинка тыквы на круглом блюде. Один в руках сжимал древко с оранжевым полотнищем.

Этот флаг Сеулу был знаком. Хабрийцы, о которых рассуждали как-то абстрактно, превратились в реальность. Многоопытные егеря дали маху, прозевав подход врагов, но и враги оказались в таком же положении – судя по несколько растерянному виду, знакомства с егерями они не ожидали. Таким образом, противники оказались одинаково не готовы к неприятной встрече и на несколько мгновений впали в ступор. Лишь элитные вояки вроде Тиамата не растерялись, сразу схватившись за оружие.

Сеул, поняв, что драки не избежать, поступил логично – быстро спешился и, сжимая в руках арбалет, кинулся за ближайший валун. Он был неплохим наездником, но прекрасно понимал, что ездить верхом и сражаться верхом – разные вещи, и второе не для него. Рядом, за соседний валун, кинулся Дербитто – он, похоже, мыслил аналогично. В каждой руке страж сжимал длинную пороховую трубку – видимо, собирался на деле узнать, каково это оружие в настоящем бою.

Тиамат, пригнувшись к лошадиной шее, протяжно-нервно заорал:

– На пики их!!! Ребята, вперед!!!

Егеря, спешно опуская оружие, помчались вслед за командиром. Навстречу так же неуверенно разворачивались хабрийцы. Сеулу сама идея конной сшибки не понравилась – у врагов, как он заметил, под куртками поблескивали стальные кирасы, а у егерей лишь кольчуги с нагрудниками. Щиты у хабрийцев выглядели тоже гораздо солиднее, да и пограничная стража – это не войско: к сшибкам с армейскими кавалеристами она не приспособлена.

Пляж был невелик, и лошадям не хватило места для разбега. Всадники налетели друг на друга слишком медленно, как-то даже лениво, если смотреть со стороны. Но воздух мгновенно наполнился звоном стали и криками раненых. Сеул, бросая в сторону схватки короткие взгляды, лихорадочно крутил взводный рычаг арбалета. Проклятье – у него ведь было полным-полно времени, мог тренироваться на каждом привале! А теперь придется вступать в бой, с трудом попадая по цели за десять шагов, хотя опытный стрелок за полсотни болтом мелкую тыкву разнесет. Рядом Дербитто суетливо шоркал шомполом, забивая заряд в ствол. Стражу полегче будет – он с этим дымным оружием постоянно возился: чем-то его эти трубки привлекали.

Бой, изначально начавшийся спонтанно, почти сразу перерос в неорганизованную свалку. Хабрийцы перемешались с егерями, пики били во всех направлениях, кое-где уже лихо звенели мечами. Сеул, вскинув заряженный арбалет, понял, что спешить с выстрелом не стоит – или промажет, или своего заденет в этой каше. Слишком далековато для его «снайперского мастерства».

Из гущи схватки вынесся Тиамат – наконечник его пики был обагрен кровью. Нещадно пришпоривая лошадь, он направил ее к озеру, видимо намереваясь разогнаться на пятачке пляжа и, сделав разворот, вернуться назад на скорости, достаточной для удачной сшибки. Судя по всему, хабрийцам он чем-то сильно досадил – за ним увязалось сразу двое. Враги промчались в полутора десятках шагов от валуна – такого шанса дознаватель упускать не стал. Арбалет с отрывистым щелчком отправил болт в цель, лягнув при этом своего хозяина в плечо. Увы, вместо всадника болт поразил лошадь. Правда, поразил удачно – бедное животное аж через голову перекатилось, неплохо приложив при этом наездника. Под ухом гулко хлопнуло – второй хабриец вылетел из седла, вышибленный свинцом.

Тиамат, не обернувшись (и не сказав «спасибо»), продолжил свой маневр. Его лошадь завершила пологий разворот уже на мелководье, поднимая тучи брызг. Полусотник, низко припав к шее коня, выставив пику, понесся в гущу схватки. Сеул успел увидеть, как он вонзает лезвие оружия под шлем вражескому знаменосцу, и больше уже не отвлекался – спешил перезарядить арбалет. Удобное и опасное оружие, но вот его скорострельность оставляет желать лучшего.

Дербитто, шустро перезарядив трубу, выскочил из-за своего укрытия, хрипло прокричал:

– Прикройте мне спину, господин дознаватель! Надо поближе подойти и разрядить в них моих красоток!

Сеул, вкладывая болт в выемку ложа, кинулся за товарищем, не задумываясь о разумности его действий. И лишь оказавшись возле схватки на открытом месте, понял, что стражник был неправ. Но было уже поздно – Дербитто, припав на колено, выцелил в толпе избивающих друг друга людей новую жертву, потянул пальцем за металлический крючок под ложем. Наверху вспыхнуло, взвился дымный клубок, следом бабахнуло, из ствола, провожая жменю свинцовых шариков, вынесся язык пламени.

Конному зарубить пешего – одно удовольствие, если пеший без копья и без укрытия. Вот и сейчас терпеть вылазку столичных людей хабрийцы не стали – из сражающейся толпы вынесся всадник, угрожающе замахиваясь мечом, направил лошадь на Дербитто. Стражник прошел неплохую уличную школу – не растерялся. Швырнул в противника разряженную трубу, заставив его отшатнуться, и тут же переметнулся в сторону, буквально под носом коня.

Хабриец ухитрился успеть развернуться в седле, ударить мечом далеко влево, но прыткого Дербитто не достал. Зато Сеул с пяти шагов разрядил в него арбалет без промаха – болт гулко ударил по кирасе, проломив сталь и грудную клетку. Шокированный всадник, уронив меч, вцепился в лошадиную гриву, но, не удержавшись, сполз ниже. Миг – и уже волочится по земле.

Пока Сеул наблюдал за агонией убитого им человека, Дербитто успел подхватить вторую трубку и разрядить ее в очередную цель. Да и характер боя как-то резко изменился. Хабрийцы, нахлестывая лошадей, исчезали в лесу, за ними, азартно вопя, гнались егеря. Один подданный Фоки, видимо с перепугу потеряв направление, помчался к озеру, но нарвался на пику уже в нескольких шагах от застывшего дознавателя. Лезвие, ударив в спину чуть ниже коротенькой кирасы, вышло из живота, разворотив бок. Ладонь Сеула обдало почти черной кровью, смертельно раненный солдат с протяжным криком рухнул на камни пляжа.

Все, бой окончен. Как ни странно, Сеул оказался на стороне победителей – простые егеря выстояли в схватке против кавалерии Хабрии.

Будет что вспомнить в старости…

Крик Тиамата по силе перекрыл голос пороховых трубок:

– Стоять!!! Все назад!!! В лес не соваться!!! Я вас там потом неделю собирать буду!!! Назад все!!! Нам их не догнать!!!

Егеря с явной неохотой начали разворачиваться, оставив отступающих в покое. Полусотник уже спокойнее пояснил:

– У них лошади явно свежее, да и не перегружены разным хламом, как у вас. В этом лесу вы друг друга потеряете, гоняясь за ними, и перебьют вас там поодиночке. Вы, конечно, молодцы, но против кавалеристов Фоки один на один смотритесь плохо. Первый десяток – караулить опушку, пока к нам целый полк не пожаловал! Остальным спешиться и заняться ранеными! Убитыми потом займемся! Ерцис, ты возьми пару ребят и собери разбежавшихся лошадей!

Сеул, разглядев среди всадников Пулио, успокоился. Шалопай жив и невредим, и даже успел отличиться – его меч запачкан в крови. Дербитто тоже ни царапины не получил, да и стражники, которых аж из Столицы за собой притащили, живы. А вот егерей потрепали изрядно – на пляже полтора десятка тел. И не только егеря – один из людей Одона у кромки воды еле шевелится, пытаясь запихать в брюхо вывалившуюся требуху. Ему конец – в диких горах подобное не лечится, да и внизу нелегко таких спасать.

Перезарядив арбалет, дознаватель занялся важным делом – осмотром тел врагов. Он искренне надеялся найти среди мертвецов хотя бы одного полумертвого – слишком много вопросов, а отвечать пока что некому.

* * *

Хабриец выглядел уныло – сейчас в нем трудно было узнать бравого вояку Фоки. Егеря сняли с него пояс, кирасу и шлем, а вдобавок еще и нос свернули набок. При падении с лошади этот кавалерист, в придачу ко всем несчастьям, поломал руку левую и сейчас, сидя на земле, ссутулившись, баюкал поврежденную конечность. Посеревшее лицо, покрытое кровавыми разводами, выдавало нешуточную боль, а потухшие глаза свидетельствовали о душевном разладе.

Допрос вел Тиамат.

– Ты кто? Назови имя и полк.

Хабриец пошевелил губами, будто разминая их перед разговором, и, чуть гундося, ответил:

– Меня зовут Раций Шамн, я – правая рука десятника. Числюсь во второй тале Нейской такоты.

– Тала – это у вас вроде сотня или рота, а такота – полк?

– Да, наверное, так.

– Что значит, «наверное»?

– В Хабрии армия по-другому устроена, отличается от имперской.

– Скажи мне, Раций, чего это вас занесло на имперскую землю? До твоей родной Хабрии отсюда далековато.

– Так ведь война. Я – солдат: куда пошлют талу, там и я.

– Да я до сих пор не верю, что твою талу послали в такую даль. Как вы вообще сюда добрались? Через охраняемую границу с Северной Нурией и по горам с враждебным населением. Как вы шли? Какими тропами? Кто вас провел через границу?

Хабриец поднял голову, в потухших глазах загорелся огонек удивления:

– Так ведь война идет. Наша такота первой прошла через Северную Нурию и ударила по укреплениям на вашей границе. Мы не тропами шли – по дороге.

– Тебе, может, еще раз врезать? – любезно предложил Тиамат. – Я на это дело не жадный – мигом нос на другую сторону сверну. Да вашу армию никто бы и близко к Тарибели не подпустил.

Пленник, красноречиво указав на место схватки, ответил на угрозу логично:

– Как видите, наша армия уже здесь. Удивлен, что вы этого не знаете. Вы, наверное, в этих горах давно сидите и все пропустили. Северная Нурия давно уже захвачена, наша армия разбила ваши войска и гонит их на юг. Мою талу направили в горы – мы должны очистить эти места от нурийцев.

Новости были настолько странными, что слушатели не поверили и начали дружно предлагать полусотнику хорошенько проучить вруна. Но Тиамат на это не согласился и, успокоив народ командным рыком, уточнил:

– Так это вы сжигаете деревни горцев?

– Да, мы.

– А в пещере народ тоже вы поубивали?

– Про пещеру не знаю, мой отряд никаких пещер не видел. Но, может, и наши – отрядов здесь несколько: наша тала разделилась.

– А скажи мне – что за оружие оставляет выжженные пятна в траве и сжигает дома?

– Это зажигательные ракеты. Их перевозят на лошадях, в специальных вьюках. Горцы их сильно боятся.

– А сколько людей в твоей тале?

– Было сто шестьдесят, но еще в Северной Нурии нас направили в атаку против вашего отряда, и мы понесли потери. Так что осталось нас сто тридцать шесть, если не ошибаюсь.

Тиамат, насторожившись, поинтересовался:

– Я видел всего лишь около трех десятков ваших всадников. Где все остальные?

– Разделены на несколько отрядов.

– Далеко они отсюда?

– Я не знаю, где кто, но один отряд неподалеку, движется по дороге. Или тропе – я не знаю, как правильнее назвать.

Пленник не запирался, и из дальнейших расспросов вырисовалась полная картина злодейской деятельности хабрийцев. Их тала действовала быстро и эффективно. Разбившись на два больших и два малых отряда, они легко сметали одно селение за другим, хватая жителей. Нападениями занимались большие отряды, а малые заранее перекрывали жителям путь для бегства. Горцы обычно начинали драпать после первого ракетного залпа – вот их-то и должен был ловить отряд пленника. Схваченных нурийцев гнали в долину, где располагалась крупная пехотная часть. Сегодня хабрийские кавалеристы спешили обойти гору, чтобы перерезать тропу на пути отступления новых жертв. Но в этом лесу ухитрились заплутать, потеряв дорогу, и вышли к озеру со стороны дремучей чащи. Поэтому егеря и прозевали их приближение – с того направления угрозы не ожидали.

Тиамат, узнав, что крупных сил хабрийцев поблизости нет, слегка успокоился и дальнейший допрос вел уже дотошно – его интересовало абсолютно все. К сожалению, пленник не был офицером – знал очень немногое, в основном лишь то, чему сам был свидетелем. Но и это было немало. Он поведал о пехоте Хабрии, вооруженной длинными пороховыми трубками, которые он называл «ружья». Он рассказывал о ракетах, которые запускались из особых машин по несколько штук сразу, и о снарядах чудовищной разрушительной силы, снаряженных вместо сыпучего пороха какой-то плотной воскоподобной массой. Поведал о том, что столица Северной Нурии пала сразу – без осады. Рассказал о многочисленных поражениях войск Империи и об их отступлении, больше похожем на бегство. Высказал предположение, что столица Тарибели взята в осаду, а возможно, уже захвачена.

Полусотника очень заинтересовал процесс зачистки гор – в этом вопросе пленник разбирался неплохо (что неудивительно). Хабриец рассказал, что аналогичная операция проводится и в Северной Нурии – тысячи солдат прочесывают горы, хватая жителей. Затем их толпами гонят на юг, вслед за наступающей армией. Всех жителей павшей Глонны постигла та же судьба – им пришлось пешком топать до Тарибели. По пути их практически не кормили и отстающих щедро стимулировали плетьми. Тех, кто терял силы, убивали. В итоге по обочинам дороги остались лежать тысячи трупов, в основном стариков.

О причинах такой жестокости хабриец рассказать ничего не мог. Он знал, что жителей сгоняют отовсюду куда-то на юг Тарибели, туда же ведут захваченных имперских и нурийских солдат. Но с какой целью там собирают столь исполинскую толпу измученных людей, не догадывался. Более того – даже о слухах поведать не мог. По его словам, командир талы строго-настрого запретил обсуждать эту тему. Нарушителей приказа ждали нешуточные неприятности – их мигом сдавали в лапы представителей Корпуса Умиротворения. Даже Сеул, далекий от армейских реалий человек, знал, что это серьезные ребята, занимающиеся обеспечением порядка на захваченных территориях и пресечением негативных явлений в войсках. За простое подозрение в предательстве солдата и даже офицера они могли подвергнуть жестоким пыткам, добиваясь правды.

Столь серьезные меры безопасности намекали на важность тайны, скрываемой хабрийским командованием. Но что это за тайна, ни Сеул, ни Тиамат даже предположить не могли. Десятки тысяч людей зачем-то гонят на юг Тарибели, при этом пытаются скрыть данный факт от посторонних.

Зачем? Неизвестно.

В скоротечной схватке с хабрийцами егеря потеряли шесть бойцов, и Одон лишился одного из своих людей. Семеро получили серьезные раны, один из них с трудом мог держаться в седле – его следовало побыстрее показать врачам или хотя бы избавить от тягот пути. В отряде осталось сорок семь бойцов, из которых полноценно сражаться могли только сорок.

Хабрийским кавалеристам это столкновение тоже обошлось дорого. На пляже и опушке леса осталось шесть тел, и один их боец попал в плен. Наверняка и серьезно раненных было немало, возможно, кто-то из них уже умер в чаще, оторвавшись от товарищей и оставшись без помощи. Но даже потрепанные, враги оставались слишком опасны – при невыгодном раскладе сил они сумели провести бой с равным, или близким к равному, счетом. А если доберутся до большого отряда, то егерям грозят огромные неприятности – против сотни головорезов Фоки им и минуты не выстоять.

Продовольствие заканчивалось, в перспективе маячила вероятность погони, окрестности кишели отрядами вражеской армии, егеря были отягощены ранеными. Спускаться с гор в направлении Тиона смысла больше не было – город в осаде. Куда ни глянь – везде грозят какие-нибудь неприятности.

Сеул начал жалеть, что с таким энтузиазмом ввязался в это гиблое дело – на подобные приключения он не рассчитывал. Куда же им податься? Где можно спрятаться и отсидеться?

И тут ему в голову пришла любопытная идея.

Глава 17

Анийцы, сохраняя верность союзническому долгу, выслали к Тарибели около пяти тысяч солдат. Но не успели паруса первой флотилии растаять на горизонте, как подоспели приятные известия – имперцы готовы платить за каждого бойца, причем платить очень щедро. Князь внезапно понял – пяти тысяч воинов явно недостаточно. Смешная цифра – он даже устыдился своей первоначальной скупости. Империя в опасности – Ания ее обязательно спасет. В итоге войско увеличилось до пятнадцати тысяч. Правда, профессиональных солдат там было не больше половины – слишком дорого обходились такие вояки. Гораздо проще набрать прямо с улицы разных бродяг, кое-как вооружить и проследить, чтобы этот сброд не разбежался по дороге. Империя ведь платить будет по головам, не особо придираясь к качеству этих голов.

Князь не виноват, что две эскадры, перевозившие войска, нарвались на грозные хабрийские корабли. На имперский берег в итоге высадилось всего лишь чуть более десяти тысяч солдат – остальные или утонули вместе с кораблями, или куда-то пропали в этой суматохе. Оплачивать живой товар Империя обязана по факту доставки, и теперь, получается, владыка Ании получит на треть меньше, чем предполагал. До слез обидно – он ведь уже считал эти деньги своими. Вдвойне обидно, что невозможно высказать финансовые претензии имперцам за некачественную охрану морского пути. Они ведь не скупясь оплатили фрахт по высшим расценкам – на эти деньги можно было войско в роскошных прогулочных парусниках отправлять, всю дорогу их угощать недешевым вином и развлекать прекрасными островными танцовщицами с оголенными животами. Но князь решил, что излишества в этом деле недопустимы, и большую часть суммы прикарманил в личную казну (у него множество женщин и детей – это дело требует огромных расходов). В итоге на оставшиеся деньги нанять удалось лишь то, что кое-как умеет плавать, а, как известно, положительной плавучестью обладают не только крепкие корабли, а и кое-что гораздо более неприятное. Естественно, что эти, мягко говоря, не слишком эффективные плавсредства в морском бою показали себя впечатляюще, только впечатляли не так, как хотелось бы: единственное, что они могли делать безукоризненно, – это тонуть. Теперь имперцы в ответ на претензии князя к качеству охраны выскажут встречные претензии к качеству его кораблей, перевозивших армию. И будут правы.

Тим от экипажа установки знал о существовании в мире небесных людей мифического животного – козла отпущения. Удивительно, но владыка Ании, похоже, тоже прекрасно о нем знал. Как иначе объяснить тот факт, что князь это животное искал с таким энтузиазмом. Ему ведь надо найти кого-то, на кого можно безнаказанно излить все свое раздражение от столь неприятной финансовой неурядицы.

И он его нашел – козлом отпущения был торжественно избран Второй Артольский полк.

После выступления имперского жреца, закончившегося на трагикомической ноте, полк в лагерь не пустили. Солдатам пришлось простоять чуть ли не до сумерек, пока высшее руководство решало их судьбу. Когда они увидели, что к ним направляется сам князь со свитой, даже последний дурак понял – это не к добру. Славой они себя покрыть не успели, значит, награждать не за что. А раз не за что награждать, то будет выволочка – столь высокие особы снисходят до простых солдат лишь в двух случаях.

Солдаты не ошиблись.

Князь короткими, рублеными фразами, произносимыми визгливым голосом, поведал о них много неприятных вещей. Солдаты выслушивали это молча, с толикой восхищения, явно запоминая особо удачные выражения – в площадной брани владыка Ании явно на порядок превосходил самых гнусных полковых сквернословов. Это, конечно, если не считать полковника – родственная кровь сказывалась. По мнению Тима, самый безобидный эпитет, который прозвучал в адрес рядовых бойцов, в сильно смягченном варианте звучал как «изнасилованные самки собак, родившиеся от противоестественной связи виноградного слизня и личинки мухи, влачившей жалкое существование в смраде общественной уборной». Офицерам тоже досталось: князь лично рассказал о многочисленных постыдных эпизодах из их биографий и открыто поведал всем слушателям омерзительные тайны происхождения этих негодяев. В конце, правда, сообщив новость, что отцом полковника Эрмса являлся вонючий хорек, страдающий проказой, он осекся на полуслове – видимо, поздно дошло, что не стоит про своего сынка подобное говорить при свидетелях.

После этой оговорки князь слегка успокоился и дальнейшее разбирательство проводил почти без криков.

С формальной точки зрения Второй Артольский был действительно повинен в великом прегрешении – полк потерял свое знамя. И оправдаться было трудно – несмотря на чрезвычайную ситуацию, терять подобную вещь не следовало. Часть лошадей сохранили, казна тоже уцелела, а знамя почему-то так и осталось на корабле. Так что пикантное предположение князя, что офицеры позабыли про святыню полка из-за того, что были заняты ублажением друг друга, не лишено основания.

Тим из потока обвинений от князя понял, что эта тряпка значит очень многое и полк без нее – вообще не полк. «Афилиотис» лег на дно под самым берегом – при желании можно легко все исправить. Среди местных рыбаков наверняка есть отличные пловцы-ныряльщики: нескольких медяков и пары дней работы вполне достаточно для решения проблемы.

Но князь решил иначе. Свою вину Второй Артольский должен загладить по закону войны – знамя за знамя. Это означало, что полк должен в бою захватить вражеский флаг (сомнительно, что хабрийцы отдадут его без драки за жменю медяков: Фока им такого не простит).

Свой замысел князь начал претворять в жизнь немедленно. Полк окружили конные анийские гвардейцы и погнали куда-то на север. Остановки они делали нечасто, и уже к полуночи некоторые солдаты начали падать от усталости и лишений – их ведь до сих пор не покормили, да и животами продолжали маяться многие. Тех, кто не мог идти, для начала стегали плетьми. Если человек и после этого «лекарства» не поднимался, его скидывали на одну из пустых подвод, предусмотрительно пущенных вслед за наказанным полком. На одной из них сидели все офицеры полка – у них отобрали лошадей. К радости Тима, с ними позволили сидеть и Эль – девушке не пришлось шагать по этой ужасной ночной дороге.

После рассвета солдаты, пошатываясь от усталости, добрались до берега большой реки и некоторое время шагали вдоль нее, пока не добрались до пристани, устроенной из плотов, подвязанных бочками. Здесь располагался имперский военный лагерь – сотни палаток, расставленных аккуратными рядами. Хаоса, присущего анийской армии, и в помине не было – порядок идеальный.

Имперский интендант с десятком помощников выдал солдатам оружие. При этом ни он, ни его помощники ничуть не удивились, что им приходится экипировать жалких бродяг (именно так сейчас выглядели бойцы Второго Артольского после всех пережитых приключений и бессонной ночи). Каждый получил копье (на удивление приличное), грубый круглый щит и простенький шлем из кожи и железных полос. Видимо, этого вооружения, по мнению руководства, вполне достаточно, чтобы направить проштрафившийся полк на захват вражеских знамен, – солдат погнали к пристани.

Корабль, на котором они двинулись вверх по реке, размерами уступал злополучному «Афилиотису», но качественно превосходил его многократно. Это судно специально приспособили под перевозку солдат. В трюме хватало соломенных матов, многочисленные люки отлично справлялись с вентиляцией, команда была кристально трезвой и неразговорчивой. Десятка три гвардейцев, офицеры и Эль расположились на палубе, так как кают здесь не было, народ попроще оказался внизу. Причем для ускорения процесса перевозки солдатам приходилось посменно ворочать длинные весла, на каждом из которых сидело сразу по три гребца.

Главным плюсом речного судна было то, что здесь полк впервые накормили. Комки круто сваренной каши выдавали прямо в руки голодающих. На родине Тима от этой смеси размолотой кукурузы, овса, трупов замученных насекомых и разного подозрительного мусора, сваренной с добавкой уксуса (видимо, в целях дезинфекции) даже свиньи бы носы воротили, но здесь она пошла неплохо. Пить не давали, но за бортом полно теплой мутной воды – хоть до ушей заливайся. Эту «диету» придумали специально для наказанного полка – порядочных солдат такой гадостью кормить не станут.

За два дня пути рядовые стерли ладони до костей и заработали хроническую изжогу от дурной пищи. Между солдатами-нерегулярщиками и основным составом полка стерлись все различия – ворочать весла ведь приходилось совместно. Лишь снобы вроде денщика Пагса все еще пытались задирать носы, но кое-кому из них эти самые носы уже сумели свернуть набок с помощью кулаков.

Озлобленные, пошатывающиеся солдаты, морщась от яркого солнечного света, высаживались на северный берег мерзкой реки с одним желанием – надо немедленно кого-нибудь убить. Если бы здесь их встречала тысяча хабрийских кавалеристов, Второй Артольский их бы наверняка порвал в хлам. Обозленные вояки вполне созрели для подвига.

Но подвигами здесь не пахло – на берегу, вытоптанном многотысячными стадами высаживаемых солдат, было пустынно. Ну, если не считать парочки встречающих всадников с белыми нагрудниками воинской стражи. После короткого совещания с гвардейцами (полковника Эрмса к этим переговорам не допустили) один из стражей возглавил колонну – полк направился строго на север, к вздымающимся на горизонте высоким холмам.

Чем дальше они шли, тем больше становились эти холмы – уже под вечер даже близорукий мог понять, что это настоящие горы. Дорога, к которой полк привел стражник, была на порядок качественнее всех путей, что встречались до этого. Брусчатки не наблюдалось, но присутствовала насыпь из щебня, хорошенько накатанная сверху, а по обочинам тянулись вычищенные кюветы.

Заночевали в военном лагере, устроенном левее дороги специально для проходящих частей. Помимо Второго Артольского на ночь здесь остановился полк имперских стрелков и около тысячи чернобородых легионеров Минта. Местные кашевары припасов для «изысканной кормежки» проштрафившихся не имели, и несчастные солдаты впервые поели как порядочные люди. Просяная каша с хорошо проваренной кониной, сдобренная кукурузным маслом, пошла как нектар. Каждый получил полбуханки ржаного хлеба и мог сколько влезет пить горячего травяного чая, остывавшего в огромном медном котле.

Несмотря на голод, Тим не сумел разделаться со своей порцией и поделился хлебом с Апом. Гигант такому подарку, естественно, обрадовался:

– Спасибо, Тим, ты отличный друг. Жаль, что мы с тобой познакомились не в лучшее время… Эх, знал бы, что мы в такой переплет попадем, лучше бы уговорил вас идти через отравленные земли – все ж получше было, чем через Анию, не говоря уже о том, чего нам здесь хлебнуть пришлось.

* * *

Гвардейцы, проведя солдат через скопище палаток военного лагеря, спешились, дальше пробирались меж навесов, шалашей и земляных укреплений, обступавших хлипкие вышки с наблюдателями, засевшими на насестах, будто ощипанные петухи. Добравшись до высокой изгороди, сплетенной из стеблей тростника и веток ивы, капитан гвардейцев громко, ни к кому конкретно не обращаясь, заявил:

– Дальше голое поле – за ним засели хабрийцы! Вы на передовом рубеже – у вас хороший шанс при атаке захватить вражеское знамя! Или героически погибнуть! Удачи – да помогут вам боги!

Сообщив эту скудную информацию, капитан зашагал обратно – за ним, будто цыплята за наседкой, потянулись остальные гвардейцы. Офицеры, впервые за несколько дней оставшиеся без «опекунов», выглядели растерянно. Даже вечно невозмутимый Эрмс как-то не смотрелся – видимо, все эти хронические унижения сильно на него подействовали. Со всех сторон на новичков смотрели повылазившие из разных щелей зеваки, многие при этом злорадно ухмылялись – очевидно, печальная история Второго Артольского для них не была тайной.

Полковник Эрмс начал действовать первым. Каким-то непостижимым чутьем определив среди зевак старшего офицера, он, картинно отсалютовав шпагой, представился:

– Полковник Эрмс, командующий Вторым Артольским полком армии Ании.

– Бригадный генерал Меган, Первая Тинайская армия Империи. Добро пожаловать на позицию – вас… э-э-э… выделили для… гм… для усиления моей бригады. Если это так можно назвать… Слева позиция стрелкового полка – в случае вражеской атаки он должен вести стрельбу с фланга. Правее – пехотный полк, он прикрывает наших инженеров, они сейчас устанавливают дальнобойные машины, чтобы сделать приятное ребяткам Фоки. Вы располагайтесь прямо здесь – посредине. Разведка у хабрийцев хорошая – наверняка они уже просчитали наше расположение, так что не исключено, что бить будут именно сюда. Вы в таком случае не теряйтесь – хватайте побольше знамен.

Неприкрытая ирония в голосе молодого генерала ничуть Эрмса не смутила. Он как ни в чем не бывало поинтересовался:

– Вы не могли бы кое-что уточнить?

– Разумеется. Вы, наверное, хотите для начала узнать, какого цвета знамена Хабрии, чтобы в горячке боя не перепутать? – Имперские офицеры за спиной генерала расхохотались.

– Да какое мне дело до этих знамен? Вы меня пустяками не загружайте, скажите главное – где в этом вонючем клоповнике лучшие женщины и приличная выпивка?

Генерала неуместный вопрос несколько смутил – он, теряя инициативу, ответил с толикой растерянности, еще не понимая, с кем связался:

– Должен вас огорчить, но у нас здесь регулярная армия Империи, занявшая боевую позицию. Здесь вообще нет женщин, и выпивки не достать.

– Ну насчет женщин не удивлен – вы, имперцы, поголовно мужеложцы, это все знают. Для вас чем дальше бабы, тем радостнее жить, вот и не хотите про них знать. Но не надейтесь – полковник Эрмс даже в подобном гнусном месте прекрасных дам для себя все равно найдет. Так что пусть эти шалопаи, что строят мне глазки за вашей спиной, при этом жеманно похохатывая, умерят свой пыл – я на их зады не польщусь. Мы, анийцы, не такие: у нас если штаны носишь, значит, мужик, а не наоборот. Насчет выпивки тоже вопрос решим – у меня даже самый тупой солдат умеет найти хорошее вино посреди безлюдной пустыни, а уж здесь вообще просто будет. Это ведь не ваши элитные кретины, которые в ясный полдень свой член найти двумя руками неспособны. А может, там и искать нечего – прыщи тощие.

Генерала слова полковника огорчили. Он покраснел, как переваренный краб, заметно надулся, чуть ли не со свистом выдал:

– Вы что себе позволяете?! Сгною!!! Да ты на кого голос поднять осмелился!!!

Офицеры за его спиной зароптали, кое-кто даже за рукояти шпаг и мечей хвататься начал. Но на Эрмса это не подействовало – он, отыгрываясь за все унижения последних дней и хронический дефицит алкоголя в организме, сейчас был в ударе:

– Голос поднять? Шутите? Да я почти шепотом с вами говорю – это вы, наоборот, визжите, как кастрируемый поросенок. И что значит осмелился? Вы что, считаете, что вы что-то для меня значите и я боюсь при вас слово лишнее сказать? Так это глупейшее заблуждение – ничего вы для меня не значите. Ваши стрелки слева, а пикинеры справа? Вот там и шатайтесь, раз вам бабы и выпивка неинтересны, а здесь пробегайте поживее, не задерживаясь: мои люди с вами флиртовать не будут, даже не мечтайте. Мы пришли, чтобы заткнуть брешь в этой вашей насквозь дырявой позиции. И полк наш сделал это по приказу князя Ании, отданному нам через капитана его гвардии, – мы подчиняемся только ему и его людям.

Невзирая на его придирки из-за какой-то потерянной тряпки, мы по-прежнему ему верны, и так будет всегда. А вас мы знать не знаем, на князя Ании вы точно непохожи, и пытаться тут нами командовать нечего – идите своими крашеными мужеложцами командуйте, у вас это замечательно получается. А если до вас и сейчас не дошло, как я к вам отношусь, то можете встать вон под ту вышку. Я на нее залезу – и справлю на вас сверху большую нужду: может, тогда до вас наконец все же дойдет вся глубина моего неуважения к таким, как вы, и весомость основания игнорировать абсолютно все ваши так называемые приказы. Эй! Фол! Ты у нас парень хваткий! Организуй детальную разведку окрестностей – надо срочно найти нормальных баб! Можешь даже в лагере врага их поискать – я плевать хотел на все их знамена, но не на женщин! Хфорц! Если ты в ближайшее время не разыщешь приличного вина, я буду тобой недоволен! Если твои ребята обнаружат нечто покрепче, не вздумайте это проигнорировать – тащите сюда все, что горит! Эй, генерал, а ты чего надулся, будто кот при виде карликового пуделя? Да и покраснел так, что впору о тебя фитили поджигать. Сходил бы ты к врачу, что ли, – вид у тебя нездоровый больно. И не забудь своих пышнозадых дружков с собой прихватить – нечего смущать моих солдат.

* * *

Тим осторожно раздвинул стебли тростника, жадно уставился в образовавшуюся брешь в верхушке изгороди. Зрелище, открывшееся его взгляду, было скучным – он ожидал большего. Слева и справа вздымались склоны скалистых холмов, чем дальше на север, тем они становились круче, превращаясь в настоящие горы. Но странное дело – между этими природными стенами дно долины оставалось практически ровным. Будто исполинская дорога, оставленная древними великанами. Здесь и впрямь тянулась дорога – продолжалась та самая насыпь, по которой полк сюда добирался. Но примерно в миле от того места, где сейчас находился Тим, ее перегораживала аналогичная изгородь, сплетенная из подручных материалов. За нею, очевидно, укрывались хабрийцы.

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Ап: Тим разглядывал противника, стоя на его спине.

– Странное место. Будто дорога великанов, проложенная через горы. Слева и справа скалы, а между ними узкая долина тянется.

– Ревущий проход это, – бурчащим тоном пояснил Глипи.

Он был недоволен, что первым взглянуть на врага послали Тима, а не его.

– Ты здесь бывал уже? – уточнил Тим.

– Да, пару лет назад, когда охранником у купцов работал. Эта долина насквозь хребет пересекает – самый лучший путь в Тарибель. Ты хабрийцев видишь там?

– Не вижу. Но я вижу вдалеке такой же забор, как и этот. Наверное, они за ним укрываются. Дальше видно несколько вышек, и вдали проглядываются верхушки палаток и шатров. Видимо, их лагерь.

– Зачем здесь столько заборов? – не понял Ап.

– Знаешь, за что этот проход Ревущим называют? – ответил Глипи. – Потому что ветер здесь иногда так разгоняется, что шлем может с головы сорвать. Вот за таким забором хорошо укрываться. Да и вообще при такой войне вещь удобная – не видно, кто что делает. Я тут с местными стрелками перекинулся парой слов, так они говорят, что если у изгороди хабрийцы замечают движение, то из огромной трубы выпускают туда железные шары – с дыню размером.

– Они что, тупые кретины? – удивился Ап. – Да за такой кусок железа можно жменю меди получить. Чего это они такие щедрые?

– Ну и дурак же ты, Ап, – вообще в военном деле ничего не смыслишь, – хохотнул Глипи. – Это вроде снаряда для катапульты, только он не каменный, а железный. Прилетает и кусок изгороди сносит. А кого заденет, в клочья разрывает. Парню одному руку вместе с плечом оторвало, а у пикинеров, говорят, сразу двоих хоронить пришлось. С тех пор народ не высовывается – и правильно делает. Ты, Тимур, там не показывайся – не нужно нам, чтобы тебя заметили.

– Не заметят – я осторожно смотрю. Наверное, у них такие же пушки, что на тех кораблях стояли.

– Не напоминай мне про корабли, – взмолился Ап.

Тим и сам не любил поднимать эту тему – из всех кораблей, на которых он побывал, не утонул лишь последний. Да и как ему было утонуть в мелкой реке?

– Глипи, ты же у нас бывалый парень, воевал – может, что полезное посоветуешь?

– Тимур, слезь с Апа, дай я взгляну, каково там, а уж потом скажу.

Тим послушно уступил место. Глипи, быстро изучив открывшийся вид, присвистнул.

– Что там? – насторожился Тим.

Неужели он чего-то не заметил?

– Да я не пойму, почему хабрийцы вообще остановились и начали эти заборы строить. Они ведь почти вышли из прохода – вон равнина перед носом. Шли бы и шли дальше – их ведь никто даже не думал останавливать. Тут вообще боя не было – они попросту остановились. Чудно как-то – вояки ведь везде одинаковые. Пока не уткнутся лбом в стену, которую с ходу не прошибить, не остановятся. А здесь остановились. Вы заметили, что солдат здесь немного? В основном имперцы дальше стоят, вдоль дороги, уже по равнине. И вояки там потрепанные все – раненых много, да и видок потасканный. Явно из Тарибели пришли – не один бой выдержали. Там их пополняют, наверное. А здесь всего горстка за забором сидит. Если у этого Фоки так много солдат, как все говорят, то он бы прошел здесь, преграды не заметив.

– Эй! Полководец! Слезай-ка с моей спины! Тебя не рассуждать туда послали, а советы дельные подсказывать! Философ лопоухий!

– Да ладно тебе, Ап, дай еще чуток посмотрю, от тебя ведь не убудет. Тут, ребята, не все так просто. Левее, под дорогой, ручей тянется, и берега у него топкие, тростником заросшие. Вот из этого тростника заборы и понаделали. Если хабрийцы попрут, то в таком месте идти не станут, вот потому напротив него генерал и поставил своих стрелков. А вот перед нами и вправо – как на дне сковороды, все плоско. Если конница попрет – сметет эту изгородь, даже не заметит. Надо рогатки ставить и колья вбивать.

– Без тебя будто никто не знает, – хмыкнул Ап. – Раз не ставят, значит, замысел есть на это. Они ведь и своим мешать будут, если в атаку идти. Вот потому, наверное, и не приказали делать.

– Ты советы умные хотел или что? Если советы, то одно советую: когда хабрийцы попрут – бегом все бросать и драпать к стрелкам. По ним конница в лоб точно не ударит, а от пехоты они отобьются. Видали, какие у них арбалеты? По две жилы толстенные! Из такого можно за сотню шагов пробить грудную пластину.

– Ладно, слезай с меня, болтун. Пойдемте назад. Надо взять всех наших и поискать вдоль этого ручья тростник – может, не весь вырезали. К возвращению Фола хоть какой-нибудь шалашик поставим или навес. Да и дров на костерок не помешает.

– А офицеры где разместятся? – поинтересовался Тим.

– Это забота офицеров, – ответил Глипи. – Уж они в шалашах жить не будут. Купят себе шатры или палатки.

– Так ведь князь приказал казну у полка отобрать.

– Ну и что? Без денег кто полк оставит? Хоть немного у полковника быть должно. А вот о себе мы сами должны позаботиться.

– Эх, знал бы – сплавал к обломкам «Афилиотиса»: можно было попытаться мачту до берега дотащить – она где-то на волнах осталась. Кусок паруса сейчас бы не помешал.

– Задним умом все умные, – вздохнул Ап. – А уж жратвы сколько осталось в трюме – жалко подумать даже. Интересно – кто нас здесь кормить будет? Мне кажется, что этот генералишка от нас откажется – слишком круто его сегодня Эрмс пропесочил. Вы слыхали каково? У меня до сих пор живот от смеха сводит, как вспомню.

– Да как не услыхать – весь полк слышал, – ухмыльнулся Глипи. – Полковник на язык богат, вот только неприятности у нас через его язык будут. Здесь ведь одни имперцы в округе – не стоило ему с ними отношения портить из-за пары насмешек. У нас ведь даже котлов нет, чтобы сварить кашу себе, да и кашу варить тоже не из чего. Просить у соседей – бесполезно: теперь точно не дадут.

* * *

Тим впервые находился в настоящей армии, на настоящей войне – стычки со степными соседями не в счет, да и накхи не пускали мальцов в серьезные заварушки. Из собственных представлений и рассказов бывалых вояк он сделал вывод, что на войне все просто – все только и заняты тем, что пытаются прикончить как можно больше врагов, не допустив при этом своей смерти или потерь среди подчиненных. Ни о чем другом никто не рассказывал. Максимум поведает старик, как переправу тяжелую устраивали через раздувшуюся реку или от жажды страдали посреди сухой степи. Сейчас Тим находился на передовой линии: здесь соприкасались две огромные армии, по логике кровь должна литься бурными потоками – ведь ради этого они здесь и собрались.

Ничего подобного – за два дня, которые Тим провел на передовой, ему довелось увидеть лишь два трупа. Вестовой свалился с лошади, умудрившись свернуть при этом шею. Несколько геррских пикинеров, добравшись до Ревущего прохода, в первую же ночь накурились дурманящей травы, после чего отправились к позиции хабрийцев и издалека принялись их обзывать разнообразными нехорошими словами. В ответ во тьме сверкнуло несколько вспышек выстрелов из пороховых трубок, после чего «герои» вернулись назад, волоча одного убитого и пару раненых. Еще несколько раз, бывало, палили пушки врага, но ядра прилетали с недолетом или никого не задевали.

Но это не означало, что солдаты бездельничали – военная жизнь оказалась очень напряженной. Первый день полк дружно обустраивал себе лагерь, устанавливая тростниковые навесы и шалаши. Утром задул местный знаменитый ветер и снес абсолютно все – пришлось все делать заново. На случай атаки противника ставили дополнительное укрепления, – из ивняка и того же тростника плели грубые подобия корзин, засыпали их комками земли и глины и ставили что-то вроде ступенчатых стен. Преграда для кавалерии почти непреодолимая, а вот копейщикам из-за нее работать весьма удобно. Да и ядра чугунные в такой увязать должны.

Помимо строительства солдаты постоянно пребывали в поиске «пожрать и выпить». Если на первое офицеры реагировали вяло, то второе им очень не нравилось – рядовой состав к выпивке не должен допускаться ни в коем случае. В военном лагере со спиртным дело обстояло плохо – стражники взашей гнали торговцев с бутылями и кувшинами, иной раз даже товар выливали на землю. Но зато милях в трех к югу, в стороне от дороги, располагался целый импровизированный рынок – там покупалось и продавалось все, что угодно, и «белые нагрудники» туда не совались. У простых солдат с наличностью дело обстояло плохо, но с деньгами ведь и дурак купит, а без них включай смекалку. Бойцы воровали все, что видели, – торговцам стаскивали седла, оружие, шанцевый инструмент, одежду, украденную у ротозеев-офицеров, хабрийские снаряды, собираемые перед позицией. Один оригинал ухитрился притащить стыренную у бригадного генерала породистую собаку, а другой обнаглел настолько, что увел эгонского скакуна у кого-то из свиты самого принца Монка. Публичные экзекуции или даже казни особо жадных воров к снижению уровня воровства не приводили – солдат от этого отучить было невозможно.

Чуть дальше, за «рынком», расположились сотни телег и фургонов, на которых вслед за армией притащились не особо изысканные барышни. Те, что попроще, за несколько медяков были милы с солдатами, дамочки посерьезнее выгребали серебро из офицеров. Причем даже дисциплинированные имперцы не чурались их услуг. Тиму однажды довелось там сторожить лошадь ценатера Хфорца – он приобрел клячу на том же рынке и пользовался ею исключительно для наведывания в логово шлюх. Так пока ждал развлекавшегося офицера, видел немало интересных личностей. Даже высокоморальный генерал Меган мелькнул в этом гнезде разврата, причем в компании с армейским жрецом.

Несмотря на предельно хамское поведение анийского полковника, его солдат имперцы на произвол судьбы не бросили – уже в первый вечер выделили им котлы и мешки с продуктами. Мяса, к сожалению, выдавали мало, да и некачественное – жилы, кости да требуха. Маслом тоже не баловали. Но анийцы, оправдывая репутацию первостатейных воров, это дело быстро исправили – в первую же ночь святотатственно украли две амфоры с отличнейшим маслом, использовавшимся жрецами для освещения своего походного храма. С мясом было сложнее, но тоже не безнадежно. Так, к примеру, Глипи, подкравшись темною порой к офицерской лошадке, жестоким и хитрым способом вбил ей под ухо тонкий гвоздь. Бедное животное при этом не умерло, но сильно приуныло. Хозяин, решив, что конь его стал жертвой заразной болячки, коими славились военные лагеря, поспешил отдать его солдатам, приказав отвести подальше и забить. Забить-то забили, но отводить никуда не стали – «добыча» пошла в котел.

Все эти воровские и снабженческие дела отнимали много сил и времени. В промежутке между армейскими делами солдаты постоянно были заняты – или занимались криминальными проказами, или обдумывали планы новых злодеяний против воинского имущества. Даже Тим не избежал этой тенденции – замарался в мелком преступлении. Договорился с одним марутским интендантом, и тот ему за несколько медяков притащил три жильные тетивы и полторы дюжины стрел. Воровал, конечно, не Тим, а интендант, но элемент соучастия присутствует. После этого юный степняк наконец смог заняться луком – испытал его в деле и в целом остался доволен. Непривычно немного – у степняков не такие, но, если приловчиться, лук должен бить ничуть ни хуже. Несколько часов пришлось потратить на сооружение простенького лыкового колчана. Теперь в полку появился свой лучник. Жаль только, командиры не оценили – они, по примеру Эрмса, вообще почти не лезли в суровые будни солдатской жизни. Обычно офицеры целыми днями пьянствовали или отсыпались после ночных эротических приключений. А жаль – Тим не против был услышать от них пару лестных слов. Имперцы, стоявшие по соседству, и то с большим вниманием отнеслись – стрелок с легендарным луком вызвал у них огромный интерес.

Вся эта рутина поглощала время Тима почти без остатка, но он все равно ухитрялся выделять минуты на изучение прибывающих полков и вообще старался быть в курсе всех событий. Говорил мало, слушал много и замечал не только возможность что-нибудь утащить, а и вещи посерьезнее. Группировка имперской армии и войск их союзников усиливалась с каждым часом. Он уже на второй день не мог даже приблизительно сказать, сколько же здесь народу собралось. Может, сто тысяч, а может, и двести – неизвестно. Скученность была дикая – вдоль дороги на несколько миль палатка к палатке стояли.

Тиму довелось повидать немало интересных людей – у Империи союзников хватало, и среди них немало экзотических. Отряд какого-то островного царька сиял позолоченными пластинчатыми доспехами, у другого воины были безо всякой защиты – в кожаных штанах и голые по пояс, но с огромными круглыми щитами из многих слоев странного вида кожи, натянутой на раму. Зеваки любезно сообщили, что это легендарные бешеные воины, идущие по пути тотемной акулы, и кожа на их щитах человеческая. Пара сотен чернокожих лучников, выбритых до блеска и со спиральными татуировками по всей голове, тоже впечатлила. Многочисленные группы имперских дворян Тима поразили: в тяжелую броню были закованы не только всадники, но и лошади. О приближении этих передвигающихся крепостей можно было догадаться издалека – по сильному грохоту, издаваемому латами даже при тихой езде. Железа на одного всадника уходило столько, что хватило бы на полную экипировку и вооружение сразу четырех воинов-накхов.

Прокормить такую ораву непросто: сотни тысяч людей и лошадей – это тебе не мелкое становище. Телеги с продовольствием и фуражом шли непрерывным потоком, но все равно в лагере постоянно возникали проблемы со снабжением. Слишком уж огромна эта сборная армия, да и растет с каждым часом. Расти до бесконечности невозможно – рано или поздно наступит момент, когда солдаты начнут голодать или от скученности и антисанитарии вспыхнет эпидемия. Не зря имперские врачи в каждый угол суют свои носы, заставляя солдат пить какие-то подозрительные настои и порошки, или окуривают уборные вонючим дымом.

Приближается непростой момент – вот-вот армия выступит на север. В ветреном горном проходе разгорится такая битва, какой в этом мире уже тысячи лет никто не видел.

Тим, как и многие в его возрасте, частенько грезил о подвигах, но лезть в битву не стремился. Записываясь в армию Ании, он рассчитывал на другое – на тихую короткую службу и комфортную дорогу в Империю. Драться за Империю он не собирался.

Глава 18

Вечером в Ревущем проходе опять разгулялся знаменитый местный ветер. До урагана далеко, но находиться на вышке сейчас было некомфортно – ветер до кожи доставал, несмотря на теплое пальто. Но черный человек не реагировал на погодные неурядицы – неспешно, без суеты делал свое дело.

Устройство, собранное с таким трудом, получилось далеко не компактным, да и весило изрядно – инженеры целый день потеряли, затаскивая его на эту высоту. В Хабрии, на тренировочном полигоне, где их четыре месяца тренировали монтировать эту вышку, все выходило гораздо быстрее. Но там не было этого проклятого ветра и этой сырости, царящей в вечной тени гор.

Если ветер и дальше будет усиливаться, как бы вообще вышку не завалило – даже сейчас раскачивается ощутимо, несмотря на туго натянутые тросы. Может, зря с ней вообще связались? Эффект, конечно, выйдет максимальный, но устройство-то всего одно – рисковать им нежелательно. У них имеется единственный шанс – и глупо будет его упустить из-за особенностей местной погоды.

В любом случае ничего уже не изменишь – утром имперцы пойдут в атаку. Ничего уже не переиграть. Принц Монк если что-то решит окончательно, то это действительно окончательно. Неудобный срок. Око может уйти за горизонт, и без наземной команды активацию не осуществить. В принципе выкрутиться можно, но вот как определить нужный момент? Ведь камеры спутника картинку демонстрировать не будут – можно опоздать или, наоборот, поспешить. Это существенно снизит ожидаемый эффект, а забывать про единственный шанс нельзя.

Активировать придется самостоятельно, наблюдая за приближением удобного момента своими глазами. Хотя если все случится в оптимальное время, под оптикой Ока, то он успеет укрыться. Если нет – то не успеет.

Да можно и не укрываться – от электромагнитного импульса здесь не спрятаться, а для него это будет похуже простой смерти. Ему не страшно – он ведь делает то, что должен делать. Целое будет довольно. Жаль, что, несмотря на подготовку, в финале всплывают многочисленные недочеты. Из-за этого придется пожертвовать частью Целого – шансы на спасение у него минимальны. Плохо, что все уповали на новое Око – кто же знал, что запуск окажется неудачным и спутник не сумеют вывести на расчетную орбиту. Надо было заранее подумать о запасном варианте. О нормальном запасном варианте – без смертника.

Он шел сюда собирать жертвы, а не жертвовать собой.

Пластина очередного предохранителя осталась в ладони. Это одиннадцатый – осталось еще три. Затем тест приемника, и только потом можно будет нажать на взрыватель, загоняя его в боевое положение. После этого он спустится вниз, а инженеры уберут лестницы и стянут лебедочный трос. Все – теперь никто не должен попасть на вершину вышки. Смерть, затаившаяся в пузатом цилиндре, будет дожидаться своего часа в одиночестве.

В ладони звякнула очередная пластина. Четырнадцатый предохранитель.

Последний предохранитель.

* * *

Этой ночью не спали многие. Не спал черный человек, занимаясь активацией страшнейшего устройства, размещенного на высоченной вышке посреди Ревущего прохода. Не спали дозорные двух армий, замерших друг напротив дружки в ожидании неминуемой развязки. Не спали многие солдаты – кого-то мучила бессонница, кто-то не мог успокоиться, терзаемый неприятными предчувствиями, другие под покровом темноты занимались незаконной деятельностью. Офицеры тоже спали далеко не все – кто-то предавался пьянству и разврату в лагере шлюх, другие, наоборот, выполняя свой долг, спешно заканчивали последние приготовления к утреннему бою.

Кетр Хабрии тоже не спал. Да и как здесь уснешь, если завтра решится все. Завтра он станет победителем. А если не победителем, то жалким изгоем. Он хорошо начал, но прекрасно понимал – сил для подавления военной мощи Империи и ее союзников у него нет. Они долго раскачиваются, но свой лимит времени и везения он уже выбрал – раскачались. И не поможет ему новое оружие – лишь замедлит крушение. При классическом развитии военной кампании у него судьба одна – поражение за поражением и бесславное бегство с захваченных позиций. А потом и дальше…

У него лишь один шанс, и этот шанс сыграет завтра.

Или не сыграет.

Фока не любил ситуаций, из которых был всего лишь один выход. Сейчас он оказался именно в такой – поражения он допустить не может, а выигрыш зависит не от него. Союзники до этого ни разу его не подводили, да и он не пытался их обмануть – слишком уж многое на них завязано. По идее, не должны подвести и сейчас. Но с другой стороны, все их расчеты и советы разбились о действительность войны. Порох, запасы которого создавались годами, улетучивался со столь дивной скоростью, что оторопь брала. Взрывчатая начинка для снарядов, ракет и мин диверсантов поставлялась с севера, через ушастых союзников. С этим каналом тоже не все ладно – объемы не уменьшились, вот только этого решительно не хватало, а старые запасы вышли. Так как изготавливать начинку мастера Хабрии не умели, становилось тоскливо. Нельзя сказать, что без нее воевать невозможно, но вот в плане удобства плюсов немало.

Фока уже начал сожалеть, что начал войну именно сейчас. Еще два-три года – и он бы наладил производство селитры и обязательно выбил бы из новых союзников немало лакомых секретов. Рецепт взрывчатки, конструкцию взрывателей для ракет и детонаторов для мин, отравляющие вещества, способные удушить целый полк одной ракетой, эффективные яды, пары капель которых хватало для отравления водопоя. Он не дурак – он понимал, что многие тайны ему попросту не хотели выдавать, но также понимал, что в его услугах нуждались, и ради выполнения договоренностей эти люди были готовы почти на все.

Или не люди?

Да какая, в сущности, разница – он готов был хоть со всеми демонами нижних миров сотрудничать, лишь бы они помогли ему сокрушить Империю. Раз им так нужна эта изуверская жертва, то никуда не делись бы – со временем выдали бы немало своих секретов. И так уже много чего успели выдать: отличные ружья – гладкоствольные и нарезные, пороховая артиллерия крупных калибров – корабельная и полевая, тактика массовых диверсий с применением мин, зажигательных веществ и ядов, ракеты и снаряды, начиненные взрывчаткой и удушающими газами, доктрина информационной борьбы, методики психологической и физической подготовки армии к войне. Немало полезного Фока почерпнул от новых союзников, очень немало.

Но хотелось большего.

Если союзники не подведут и завтра, он будет им очень обязан. Очень. Ведь если так, то завтра армия Империи потеряет свою силу. Лучшие части стянуты сейчас к Ревущему проходу, и если все пройдет как надо, то завтра они перестанут существовать.

А с союзниками Империи по Альянсу и разными ополченцами Хабрия расправится и без посторонней помощи. Главное – переломить хребет регулярной армии. Без этого надежды на победу нет. Не столь уж многочислен этот «хребет», но вот его качество и способность к консолидации сил превращают костяк имперской силы в главную проблему.

Сработает их замысел или нет? А если не сработает? Нет, лучше о таком варианте даже не думать – это конец всему. Оказаться под ударом Империи на чужой земле, имея в тылу неумиротворенные земли, населенные гнусными нурийцами…

Хуже не придумаешь…

Вот как можно уснуть, если голову забивают подобные мысли?

Люди, окружающие кетра, прекрасно знали обо всех нюансах его настроения – это ведь была часть их работы. Вот и сейчас он не удивился, когда, несмотря на поздний час, в шатер запросто вошел офицер и, коротко склонив голову, по предельно упрощенному армейскому церемониалу отрапортовал:

– Кетр, простите, что тревожу ваш покой в столь поздний час. Но у нас важный гость. И он просит немедленной встречи. Он настаивает именно на немедленной – утром для него будет слишком поздно. Он пришел из северных лесов – прибыл с обозом. Мы осмелились вам это сообщить. Простите.

– Не вините себя – вы поступили правильно. Я ведь все равно не сплю и не собираюсь спать. Северные гости – это желанные гости, ведите его сюда. Если он голоден, распорядитесь об ужине – я буду не против, если он поужинает в моем шатре, как приказывают законы хабрийского гостеприимства.

– Да, кетр, я узнаю у него и распоряжусь.

Ждать пришлось недолго – офицер завел в шатер гостя и встал правее выхода. Этого зайца Фока видел впервые, хотя, возможно, заблуждается. Слишком уж много среди них таких вот высоких стройных мужчин неопределенного возраста, с затуманившимися зелеными глазами. Хотя нет – этого он бы точно запомнил. Высокомерие из них так и прет, а здесь к нему примешивается нечто странное – гость явно сильно обеспокоен.

Кетр впервые видел взволнованного зайца – обычно они непроницаемы, будто мраморные изваяния.

Заяц представился:

– Я Малькатиллен, эйларис Изумрудной рощи, отец всех ее домов и сын всех ее родов.

Фока с трудом сдержался, чтобы не присвистнуть. Насколько он понял, его посетил очень непростой заяц – практически император этих древних созданий. Это, конечно, утрированно – в их чрезвычайно запутанной иерархии места для лица с полномочиями императора попросту не существовало. В любом случае особа невероятно серьезная – даже для заключения договоров зайцы присылали представителей на несколько порядков попроще.

Что ему здесь понадобилось? И почему он явился без подобающей ему свиты, будто последний из зайцев?

– Я рад приветствовать вас. Простите за скромный прием – мы не ожидали приезда столь дорогого гостя, да и обстановка военного лагеря не благоприятствует нормальному хабрийскому гостеприимству. Присаживайтесь на любое удобное вам место. Зовите меня просто – кетр. Ведь мы здесь одни – можно не усложнять себе жизнь церемониальными тонкостями.

Малькатиллен выразительно покосился в сторону офицера.

Фока улыбнулся с максимальным радушием:

– Не обращайте внимания – считайте, что его нет. Мои охранники – это самые надежные люди в мире: ни одного слова, сказанного здесь, он никогда не выдаст. Несколько лет назад одного из моих людей выкрали враги, надеясь под пыткой выведать у него немало тайн. Но этот мужественный человек откусил себе язык и, ничем это не выдав, на глазах у похитителей сумел незаметно истечь кровью, попросту ее проглатывая. Так что можете смело считать, что мы здесь одни. И вы не подумайте, что вам не доверяют. Просто у охраны есть несколько правил, которые она не нарушит никогда, даже если я самолично буду это приказывать. Одно из таких правил – я никогда не должен оставаться наедине с посетителями, гостями или иными личностями. Простите за пикантные подробности, но даже с женщинами я полностью уединяться не могу. Неудобно, конечно, зато до сих пор жив, и никто не обижается на присутствие таких вот ребят – абсолютно все в одинаковом положении.

Заяц, выслушав длинный монолог Фоки, видимо, смирился с присутствием свидетеля, присел за стол. Чуть нервно пояснил:

– Разговор серьезный и не для посторонних ушей.

– Разумеется, здесь все и останется. Может, ужин с дороги или хотя бы вина?

– Я пришел не есть и не пить. Я пришел говорить. Говорить с вами.

Странный какой-то заяц. Обычно эти типчики в первое мгновение разговора ухитряются морально тебя оплевать с ног до головы, показывая, что ты червяк навозный, а они боги небесные. Этот же держится почти как человек – ни малейших попыток выпятить свое «я» на высоту величайших гор мира.

– Ну что же, тогда я вас слушаю. Но если что – не стесняйтесь, а то мне, право, неудобно за такое негостеприимное поведение.

Заяц, пристально уставившись в глаза Фоки, сообщил:

– Я знаю, что будет завтра.

– Вы о чем?

– О жертвоприношении.

– Ах вот о чем. Вы пришли на него полюбоваться? Не советую – наши общие друзья не рекомендуют находиться рядом в тот момент, когда все произойдет. Там что-то вроде яда, надолго заражающего местность, я не совсем…

– Я пришел не любоваться на жертвоприношение, – бесцеремонно перебил Фоку заяц. – Я пришел уговорить вас от него отказаться.

– Шутите? – удивился кетр. – Мы готовились к этому несколько лет – еще до полудня все должно закончиться. Что за новости? Да и наши друзья не говорили ни о каких отменах – один из них уже уехал на место заканчивать подготовку.

– Я все понимаю. Вам эта жертва выгодна – ведь ваши враги лишатся армии. Но понимаете ли вы, что на самом деле произойдет, когда все эти люди умрут?

– Будет масса трупов – нам придется их сжигать и закапывать несколько дней, иначе не избежать эпидемий.

– Вы уклоняетесь от ответа. Или не знаете его.

– Почему не знаю? Знаю. Но я человек, от религии далекий. Все эти ритуалы для меня не более чем формальность – я хожу в храм, чтобы народ не считал меня полным безбожником. Ради успокоения умов можно пожертвовать крохами своего времени. Церковь, которая… гм… практикует несколько необычные ритуалы, причем тайные, – это все равно просто церковь. Разницы между умерщвлением одного человека и миллионом людей нет – и то и другое просто ритуальные жертвы. Мне не раз доводилось выделять им преступников и разный сброд, которых они уничтожали тысячами. Однажды даже взглянул на это. Скотобойня – грязно, скучно и противно. Если они считают, что им нужна столь огромная жертва, и готовы за это заплатить, я только «за». Тем более что в данном случае мне это действительно выгодно.

Заяц недоверчиво покачал головой:

– Я вам не верю. Вы – умный человек и должны понимать, что сейчас это будет не просто жертва. Жрецы во все времена любили дешевые фокусы, но готовить один свой трюк годами… Зачем? Ради единственного мига величия? Да пусти они эти силы на обычную деятельность, таких мигов вышло бы множество. А новое оружие? Новые способы ведения войны? Не слишком ли много у них странного – вы не находите? А ведь время идет, скоро утро, я должен вам объяснить все – хотите вы этого или нет. Доверьтесь мне – я вам покажу.

– Простите, я вас не понял? – чуть настороженно уточнил Фока.

Заяц начал его беспокоить. Уж не сумасшедший ли он?

Малькатиллен протянул к Фоке руки:

– Кетр, просто прижмите свои ладони к моим и зажмурьте глаза. Вы мысленно перенесетесь в место, откуда я смогу вам показать то, ради чего я сюда пришел. Не беспокойтесь – это не опасно. У моего народа способность к послевидению не редкость, и еще никто от этого не пострадал.

Не будь перед ним заяц, Фока вряд ли бы решился на такое, но с ним… С этими союзниками надо вести себя очень аккуратно, даже если они несут околесицу и требуют непонятно чего.

* * *

Принцу Монку тоже не спалось, да и вообще он не любил ложиться рано. А сегодня вовсе не ляжет – утром начинается долгожданное наступление, и он этого не пропустит.

Коротая последние тихие часы, принц занимался серьезным делом – выслушивал доклады людей, проделавших немалую работу. Так уж получилось, что до этой ночи времени на них у него хронически не хватало и приходилось довольствоваться урывочной информацией. Но сейчас он все наверстает.

Тиодас Мартьюн начал свою карьеру как простой часовщик в захудалом провинциальном городишке. Там бы он, возможно, ее и закончил, если бы не вмешательство случая – одно из его изделий сложными путями добралось до Столицы, попав в руки придворного аристократа. Тот пришел в восторг от хитроумных часиков, смонтированных в ажурном перстне. Единственное, что его не устроило, – дешевизна использованных материалов. Перстень из простого серебра, хоть и с узорами, но без дорогих камней – обычные стразы. Граф отдал невзрачное украшение ювелиру, попросив его «пересадить» дивный механизм в более подходящее украшение. Увы, золотых дел мастер ухитрился что-то сломать и, к великой досаде, устранить поломку не сумел.

Странно, но столичные часовщики тоже не смогли помочь. Они лишь качали головами и заявляли, что вообще не верят в работоспособность столь необычного изделия. Граф к тому времени окончательно сбрендил из-за этих часов и, потратив немало сил, ухитрился добраться до провинциального изобретателя, пройдя по длинной цепочке продавцов, покупателей и воров, чьими стараниями скромный перстень оказался в Столице.

С тех пор дела Тиодаса резко пошли в гору – сперва посыпались многочисленные заказы, один выгоднее другого. Затем пришлось перебираться в Столицу – поближе к главным заказчикам. Следом женитьба на дочери не последнего гильдийца, а следовательно, родство с первыми людьми города – это очень упрощает жизнь делового человека. В данный момент у Тиодаса, помимо крупной часовой мастерской, имелся свой стекольный заводик, несколько мельниц и кузнечная мастерская. Он на свои средства содержал известную публичную галерею, в студиях которой создавали свои картины нищие художники. А еще он был введен в узкий круг поставщиков императорского двора и занимал профессорскую должность в университете – преподавал студентам механику и оптику. Тиодас обладал золотыми руками, уникальной памятью, дивной работоспособностью и неуемной любознательностью. Он знал, наверное, все диалекты общего языка и островных наречий, разбирался во всех естественных науках, баловался скульптурой и живописью, писал стихи (весьма недурственные), регулярно вскрывал трупы казненных преступников, разработав на этом материале способ лечения сложных переломов.

Неудивительно, что именно ему Монк поручил заниматься изучением новейшего вооружения хабрийцев. Он позволил Тиодасу набирать себе в помощники кого угодно, наделил средствами и полномочиями, в работу не вмешивался и не давил. Он знал этого гения прекрасно: тот и без понуканий землю носом будет рыть – лишь бы разгадать секреты этих смертоносных игрушек. Любопытство ученого было безграничным.

Сегодня у Тиодаса был звездный час – принц, похоже, готов слушать его целую ночь. Гений нуждается в благодарных ушах – ученый был в ударе, иной раз даже в словах от радости путался.

– Ваша светлость, взгляните сюда. Мой помощник отполировал этот участок корпуса, а затем протравил его кислотой. Видите характерный рисунок? Это не ручная ковка – это сделано механическим молотом, ударившим по листу, размещенному над формой. Ради штучных изделий никто не будет возиться с изготовлением форм и штампов – это массовое производство. У нас так в военных мастерских кирасы изготавливаются и разные детали для брони.

– Тиодас, я и без того знаю, что этих ракет у них далеко не три штуки. Ближе к делу – удалось разгадать их устройство?

– Да, мы знаем об их боевых ракетах очень многое. Общая схема у них не отличается от тех штук, что в Столице по праздникам запускают. Вот здесь располагается огневой движитель на пороховом топливе, а вот здесь, в верхней части, – сам снаряд. Ракеты, которые нам принесли солдаты, разделяются на три вида – по типу снаряда. По непроверенным сведениям, есть еще четвертый тип ракет, из которых при падении валит удушливый пар, способный убивать. Так ли это на самом деле, мне неизвестно, но даже если так, думаю, движитель в них аналогичный. Он у всех одинаков – порох вот в таком цилиндре. Причем порох интересный – он как бы спрессован и пронизан многочисленными отверстиями. Взгляните вот на этот кусочек.

– Похоже на солдатский хлеб, червями изъеденный, – хмыкнул принц. – Порох что, слежался или он у них мокрый?

– Совсем нет – его специально таким сделали. Мы предполагаем, что таким способом добиваются равномерного сгорания и устойчивой тяги – ведь без этого меткость будет хуже. Но точно еще не знаем – слишком мало материалов, да и времени у нас было немного.

– Ладно, про двигатели понятно, а что там за три типа снарядов?

– С первым все просто – это банка с зажигательным составом. Точный рецепт еще предстоит выяснить, но мы уже обнаружили в нем селитру, нефтяные вещества и земляной воск, что тоже добывается вместе с нефтью. Сама банка изготовлена из керамики и по этим вот канавкам опутана фитилем, конец которого уходит к движителю. После удара о землю банка разбивается, и содержимое воспламеняется от искр движителя или фитиля. А вот два другие типа более интересны. Взгляните на этот вот цилиндр – его притащили с поля боя, где под ракеты попали наши солдаты. Еще оттуда же притащили вот что… – Тиодас показал на кучку угловатых железных стержней и какие-то металлические диски с отверстием посредине. – Мы также изучили раны, полученные солдатами, – часть этих стержней извлечена как раз из ран. А вот кираса, на ней видны свежие царапины и вмятины – мы считаем, что их оставили эти стержни.

– Но не пробили – арбалетный болт больше урона наносит.

– Совершенно верно – кирасы и шлемы этими стержнями не пробивались, а один стержень застрял в коже щита. Нам не удалось получить целой ракеты с таким зарядом – приходится рассуждать, не повидав главного. Но мы почти не сомневаемся, что цилиндры – это корпусы зарядов, а стержни – начинка. Под дисками размещается пороховой заряд: воспламеняясь в конце полета, он выталкивает диск из цилиндра, и тот, разумеется, при этом вышвыривает стержни вперед, по ходу движения ракеты. В итоге на наших солдат обрушиваются вот эти вот железяки. Кстати, убивают они редко, а вот скверных ран от них хватает.

– Стоп! – поднял принц руку. – Я правильно понял? Ракету пускают в сторону наших войск. Она подлетает к солдатам и выпускает в них кучу этих вот стержней? Или это происходит сразу, когда запустят?

– Нет, все верно – стержни вылетают перед целью. Если это произойдет раньше, они не причинят вреда – быстро потеряют скорость. Их ведь разгоняет движитель ракеты, ну и еще заряд пороха, который выталкивает содержимое стакана. После этого они начинают тормозиться о воздух и быстро становятся безвредными.

– Это чепуха – не ожидал я от вас подобных глупостей. Надо чуть ли не до шага высчитать расстояние до противника, что непросто. Причем ракеты поставить придется именно на необходимой дистанции. Это все равно что иметь катапульту, способную посылать снаряды ровно на четыреста шагов – ни шагом больше и ни шагом меньше. Кому такая нужна?

– Вот именно! Мы также озадачены – очень хотелось бы посмотреть на такой заряд до разрыва. Мы считаем, что хабрийцы применяют механизм, который позволяет проводить выброс содержимого цилиндра на заданной дистанции, незадолго до падения. Допрос пленного это косвенно подтвердил. Он не имел дела с ракетами – просто возничий при инженерах, работающих с ракетами. Он сообщил, что такие снаряды они называли «шрапнель», а перед запуском им «ставили дистанцию» и еще про какую-то трубку при этом говорили. Трубка, кстати, внутри цилиндра присутствует, но к чему она там, мы еще не поняли. Больше из него ничего путного вытрясти не удалось, но…

– Передайте его моим ребятам – они наверняка узнают абсолютно все, что ему известно, – перебил ученого принц.

– Хорошо, – нервно кивнул внезапно побледневший Тиодас. – Вот, собственно, по второму типу снарядов и все. На данный момент ничего другого сказать не могу.

– А третий?

– Тут материал побогаче, – оживился ученый. – Нам досталась невзорвавшаяся ракета и множество осколков от взорвавшихся. А еще мои помощники изучили следы взрыва. Мне жаль, но продемонстрировать вам я могу лишь осколки. Остатки невзорвавшейся ракеты могут хранить опасность – мы там еще не все поняли, да и в том, что поняли, не уверены. Так что я не осмелился рисковать вашей безопасностью.

– Опять загадки?

– Они самые, – вздохнул Тиодас. – Движитель такой же, как я и говорил. А вот снаряд – особенный. Судя по найденным осколкам, такой тип ракет при падении производит очень сильный взрыв. Корпус снаряда при этом разрывается на куски, и обломки разлетаются по сторонам, калеча людей и животных. Грохот при этом такой выходит, что выжившие, бывает, глохнут. У раненых, оказавшихся близко к взрыву, лопаются барабанные перепонки, из носа, ушей и глаз случаются кровотечения. У многих симптомы сильного сотрясения мозга или чего-то на него похожего. Людей, бывает, швыряет силой взрыва с такой жестокостью, что происходят повреждения внутренних органов. Раны от этих ракет выходят скверные, а еще они сильно пугают лошадей громкими взрывами – наша кавалерия это оружие очень невзлюбила. Первоначально мы думали, что снаряд набит порохом, хотя и чудно так считать – что же это за порох такой сильный? Очевидцы рассказывали о том, как обозные телеги кувырком летали, – и это надежные очевидцы. Когда нам принесли поврежденную ракету, не разорвавшуюся при падении, мы осторожно разобрали снаряд. Он состоял из двух частей. Нижняя похожа на сужающийся кверху чугунный цилиндр, и она была не порохом засыпана, а забита какой-то плотной массой. Воск грязный напоминает по внешнему виду. Верхняя часть – это маленький конус, накручивающийся на нижнюю часть с помощью резьбового соединения, устроенного в медной вставке. Вещество, слагающее основную массу снаряда, нам уже знакомо. Точно такое использовали бандиты для уничтожения мостов и сооружений – несколько брусков этой массы нашли у схваченных.

– Да, помню. Вы разобрались, почему они не взрываются?

– К сожалению, нет. Но кое-что поняли. Это вещество по силе гораздо сильнее пороха. Но при контакте с огнем взрыва не происходит. Первый раз сумели взорвать его случайно. Мой помощник поджег образец на печной лопатке и, пока кусочек этой массы горел, выставил его в окно, чтобы при ярком свете изучить процесс горения. При этом он случайно его уронил, и горящий комок упал с высоты второго этажа, взорвавшись при этом с громким хлопком. Мы в разных вариантах это повторили, добившись повторных разрывов. Мне кажется, что при простом горении этому веществу для взрыва не хватает воздуха – оно как бы тлеет, вместо того чтобы пылать. Если его поджечь и направить струю воздуха или просто кинуть с высоты, что также увеличит вентиляцию, горение начинается принципиально иное – со взрывом. Но это предположение не объясняет конструкцию ракетного снаряда. Там нет следов горения, что разумно: трудно было бы контролировать начало взрыва. Мне кажется, секрет этот скрыт в верхней части. Этот маленький конус я отдал разбирать своему помощнику. К сожалению, во время работы произошел взрыв – он лишился нескольких пальцев и получил ранение головы, отчего скончался спустя несколько часов. Остатки разорвавшегося конуса мы тщательно собрали, обыскав все углы, но ничего понять не смогли – кусочки корпуса, непонятные клочки и стальной шарик. Как оно работало, мы так и не поняли. Удалось у пленников выяснить, каким образом они взрывали мосты?

– Нет. Взрывчатое зелье, которое вам передали, стража нашла на опоре одного из мостов. Его собирались взрывать, но не успели. С пленниками тоже не повезло – или запираются, хоть на стружку их режь, или простые мордовороты, не умеющие работать с этими подлыми штуками. Пару их групп удалось окружить, но они не сдались в плен – взорвали себя, не оставив нам ничего для изучения.

– Жаль… Думаю, раз мост уцелел, заряды не успели полностью подготовить. Наверное, к ним надо было еще подсоединить такие же конусы или их заменители. Знать бы, что там внутри было…

– Узнаете еще – думаю, мы немало разных ракет еще захватим, вам надолго хватит изучать.

– Увы, ваша светлость, уже несколько дней мы не получаем новых трофеев.

– И не получите – хабрийцы практически прекратили обстрелы. Или у них заканчиваются ракеты, или готовят очередную омерзительную пакость… Кстати, мне докладывали, что ядра, которые выпускают их огромные пороховые трубы, тоже иногда взрываются, калеча осколками всех вокруг.

– Да, мне тоже это сообщали, но, к сожалению, ни самих снарядов, ни их осколков мне видеть не довелось.

– Будем надеяться, что завтра удастся захватить что-нибудь новенькое. Скажите, Тиодас, вы, как человек, знакомый с техническими новинками, сталкивались с подобным раньше? С такими отличными пороховыми трубками разных размеров, боевыми ракетами, прессованным порохом, странной взрывчатой массой?

– Ваша светлость, я много чего в своей жизни перевидал, но то, что встретил здесь… Да это ни в какие рамки не укладывается! Ракеты, которые несколько лет назад степняки использовали на побережье Эгоны, совсем другие. Они летели недалеко, часто вообще не долетали до городских стен или разваливались в воздухе. Лишь дружный запуск сотен этих штук приводил к пожарам. Пороховые трубки, которые иногда используют столичные злодеи, – это совсем другое. Чтобы произвести выстрел, они в одной руке держат трубку, в другой тлеющий фитиль. Мало того что неудобно, так и разрываются неказистые трубки частенько, калеча своих хозяев. А пули, бывает, в шерстяной одежде жертв застревают, оставляя на теле лишь неопасный ушиб. У нас эту опасную забаву даже оружием не считают – баловство нищих бродяг, у которых средств на что-то более приличное не хватает. А здесь что? Стрелять не сложнее, чем из арбалета, а то и попроще. Для выстрела вообще не нужно таскать с собой источник огня – отличное огниво совмещено с оружием. Стволы крепкие, цельные и явно сделаны в мастерских с применением особых машин – диаметр у всех одинаков, как и длина. Нечего и мечтать такой разорвать зарядом – качество изумительное. А свинцовые пули не то что одежду – доспехи пробивают стальные. Я наблюдал кирасу, пробитую навылет. Не совсем навылет – грудь пробило, затем пробило тело, и на задней части осталась здоровенная вмятина. Как хабрийцы смогли создать столь совершенное оружие за считаные годы? Ведь всякое развитие – процесс постепенный: от простейших пороховых трубок должен прослеживаться путь к этим грозным изделиям. Но прослеживать нечего – никто и никогда не пытался развивать это никчемное оружие. Зачем с ним связываться, если есть отличные арбалеты? Арбалетчик представляет для мага угрозу, а головорез с пороховой трубкой ничем угрожать не сможет. Даже будь их тысячи – маг просто-напросто устроит фейерверк с помощью их запасов пороха, не подпустив их на дистанцию стрельбы. И к чему мы пришли? Трубки, которыми вооружены стрелки Фоки, пострашнее арбалета будут. Мало того что бьют очень далеко и точно, так еще каждая защищена неплохим амулетом, вделанным в дерево приклада. Маг, конечно, с ним быстро расправится, вот только на это силы уйдут и время, а ведь хабрийцы смотреть на это не станут – пока будут зажигать одного, остальные начнут стрелять.

– Кстати об этих амулетах – вы разобрались, из чего их изготавливают?

– Ваша светлость, разобрался. Но понятия не имею, как они подобный фокус сумели осуществить. Это ведь обычный горный хрусталь, нарезанный пластинами и весьма небрежно отшлифованный. Да эти амулеты вообще не должны работать, но работают – способны легко выдержать средней силы однократное воздействие. Нашим магам подобные амулеты не опасны, но не в этом случае – ведь они не на офицерах, а у рядовых солдат. Тысячи амулетов – это уже очень серьезно. И как этому противостоять, мы пока не знаем. Хотя кое-какие идеи у нас имеются…

* * *

Только что Фока сидел в своем старом походном шатре, ощущая ладонями жар кожи Малькатиллена. Миг – и все исчезло, темнота. Кетр не успел даже испугаться, как мир вновь налился светом. Но шатра больше не было.

Владыка Хабрии находился в великолепном лесу. Раскидистые деревья с густой кроной окружали маленькую зеленую полянку – на одной ее стороне стоял Фока, на другой Малькатиллен. Между ними отблескивала вода огромной лужи – почти маленькое озеро. Обе луны и странно яркий Шрам светили достаточно – на деревьях можно было каждый листик рассмотреть. В траве стрекотали сверчки, в чаще вскрикивали ночные птицы, на берегу лужи квакали лягушки, многочисленные летучие мыши кружились над головами, иной раз проносясь в опасной близости. Но при этом кетр не чувствовал запаха леса – ноздри продолжал щекотать запах сгораемого китового жира в светильниках шатра. Лишь это выдавало, что перед ним иллюзия, навеянная искусством древних существ.

Заяц, будто читая мысли своего опешившего спутника, пояснил:

– Да, все это не по-настоящему – иллюзия. Но иллюзия отображает реальность – мы стоим в месте, которое действительно существует. Все вокруг до последнего листочка выглядит так же, как и в день вашего рождения. Это было хорошее место – я провел здесь немало приятных часов. И очень долго проживал неподалеку отсюда.

– Приятное место. Лес из тех, в которых душа радуется. Одобряю ваш выбор. Надеюсь, вы проведете здесь еще немало приятных часов. Только мне непонятно – что вы этим хотели объяснить?

Малькатиллен указал рукой на опушку:

– Повернитесь сюда и смотрите. Пока я не скажу, не оборачивайтесь. Сейчас вы увидите это же место, но таким, каким оно выглядело четыре недели назад. Вам это следует увидеть – словами подобное не объяснить.

Вновь темнота, а в следующий миг опять свет. Вот только уже не серебристый, а какой-то красноватый, с оттенком меди.

Лес исчез. Лишь уродливые обломанные пни, покрытые ошметками почерневшей коры, все еще напоминали о нем. На месте лужи осталось углубление, покрытое растрескавшейся коркой окаменевшего ила, на которой там и сям белели оленьи кости. Череп животного застыл посредине бывшего водоема, слепо таращась пустыми глазницами на Фоку.

Сверчки в траве больше не стрекотали, да и травы вообще не было – под ногами хрустящий крупнозернистый песок, а может, не песок, а комковатый пепел или шлак – кетру не хотелось это знать. Летучих мышей тоже не было, но высоко над головами в темном небе, по которому с невероятным контрастом тянулась полоса Шрама, носились красные искры. Светлячки? Фоке эти «светлячки» не понравились. Звуки, временами доносящиеся из глубин умершей чащи, ему тоже не нравились. Там кто-то предсмертно кричал и кого-то жрали. Жрали всерьез, без изысков – легко сокрушая клыкастыми челюстями кости и разрывая крепкие жилы. А еще там с шумом падало что-то огромное, и над всем этим непотребством висел тонкий противный писк – будто миллион комаров разом собрались возле ушей.

– Как видите, здесь произошли изменения, – грустно сообщил заяц.

Фока, завороженно изучая картину разрушения, уточнил:

– Пожар? Большой лесной пожар?

– Вы неглупы и прекрасно понимаете – это не пожар. Это идет он. Обернитесь, и вы увидите, откуда он идет.

Кетр обернулся с неохотой – интуиция подсказывала, что ничего хорошего он за спиной не увидит.

Интуиция не ошиблась.

Фока не сдержал испуганного возгласа. Заяц был прав: словами этого не объяснить. Такое действительно можно лишь увидеть. Как передать слушателю всю черноту той тьмы, в сравнении с которой самое пасмурное ночное небо покажется солнечным лучом на белой простыне? Как выразить словами ощущение множества равнодушных нечеловеческих взглядов, таращившихся из этой погибели? И странное движение, иной раз сотрясающее эту мглу, – будто исполинские стаи светлячков, возникнув из ниоткуда, с немыслимой скоростью уходят за горизонт, растворяясь там бесследно. Если бы смерть можно было увидеть, она бы, наверное, выглядела именно так.

– Что это? – просипел кетр. – Зачем вы мне это показываете?

– Вы – сильный человек, вам это зрелище не повредит. То, что вы видите, не имеет названия. Хотя мой народ, произнося слово «Север», имеет в виду именно это, а не сторону света.

Кетр Хабрии был неглуп:

– Так это великая язва Севера?

– Можно назвать его и так… Война, уничтожившая наш мир, оставила всем нам лишь крохи. Все Северное полушарие и значительная часть Южного выглядит сейчас именно так. Мы ютимся на клочках того, что нам оставили Древние и он – Север. Мы убиваем друг друга за жалкие огрызки нашего маленького мирка. Нам некуда расширяться, некуда идти, нам остается лишь существовать в ожидании своего конца. И то, что вы собираетесь сделать завтра, приблизит этот конец.

– Я вас не понимаю.

– Ваши новые союзники – часть этой тьмы. Я их называю Руками Севера, сами себя они называют частями Целого. Их существование – служение вот этому. С каждым годом наш мир становится все меньше и меньше. Север делает один широкий шаг в день, безостановочно двигаясь на юг. Так было всегда с того самого дня, как он возник. Сейчас он пожирает наш лес. Сперва полчища тварей, прикормленных тьмой, вторгаются на приграничные земли, убивая все живое, затем под жвалами паразитов погибают деревья и трава, перерождается почва, высыхают озера и реки. И в итоге становится тем, что вы видите, – вспаханной нивой, готовой принять нового хозяина. Его не остановить и не замедлить – один шаг в день. Он не остановится, пока не доберется до Южного полюса. И Намайилееллен умрет окончательно.

– Он… оно разумно? Что это?

– Да, разум в этом есть, если можно вообще называть подобное разумом. Мой народ – древний, и век наш долог – мы помним немало о временах, когда все это началось. Хотя всего знать не можем – слишком много рас тогда в этом участвовало, и у каждой были свои секреты, недоступные другим. Язвы еще не оскверняли лик Намайилееллена, климат был немного холоднее, Северное полушарие было обитаемым – именно там располагалась большая часть суши. Юг тоже процветал, но находился в подчиненном положении – расы, его населявшие, по сути, прислуживали развитым северянам. Мир тогда был огромен и доступен в каждом его уголке. В небе светило три луны, Шрама не было. Почему началась война, я рассказывать вам не стану – слишком много причин, причем знаем мы не обо всех, да и не очень важно это. Важно одно – в этой войне применили все. Абсолютно все. Оружие, которое по всеобщей договоренности никто и никогда не должен был использовать, было использовано. Странно, что от мира вообще хоть что-то уцелело – шансов на это было немного. Страна, в которой родился Север, была не из самых сильных. У них не было могущественных магов или великих изобретателей. И не было богатств, чтобы это купить. Но было желание добиться многого. Их ученые, развивая чужие идеи о множественности миров и сущности времени, совершили удивительное открытие. Они смогли обмениваться информацией с другими мирами и перехватывать объекты, перемещающиеся между ними. Представьте, что наша вселенная со всеми звездами и планетами – не более чем страница в толстой книге. И страниц этих множество. Ученые могли читать текст на любой из них и задерживать разный сор, что постоянно пытается перескочить через несколько листов.

Малькатиллен указал рукой на север:

– Это пришло из другого мира, а ум древних ученых смог его изменить, превратив в оружие. Оружие мерзкое – питается самой смертью. Чем больше страданий, тем быстрее оно действует. Оружие совершенное – все, до чего оно может дотянуться, становится его частью или умирает, наполняя его силой.

– Какой смысл в таком оружии? – не понял Фока. – Да будь оно у меня, я бы постарался его уничтожить, если это возможно. Зачем они использовали то, что пожирает все, и тебя в том числе?

– Мне тоже трудно это понять. Другая раса, другая логика… Возможно, им тогда не оставили выбора, и, погибая, они решили прихватить с собой всех. Или случайно все получилось. Ведь на Севере не сразу все стало таким – первоначально это было обычное пепелище. У себя вы на выжженных землях можете видеть, во что тогда превратилась северная половина мира. Где-то там, среди дымящихся руин уничтоженных городов, Север начал делать свои первые шаги. Его рождение было бурным – уцелевшие Древние, осознав, с чем столкнулись, пытались его остановить, лишь добавляя ему силу за счет своих смертей. Он тогда вырос стремительно, делая не по шагу в день, а гораздо больше – время это было богато смертями. Он питался агонизирующим трупом старого мира. Потом… потом некому стало его останавливать и некому кормить. Не будь той войны, может быть, что-то и получилось бы – Намайилееллен тогда был мудрее и могущественнее, не сравнить с нашими дикими временами. Я могу лишь гадать – мой народ сохранил только часть памяти, да и знать всего не мог. Север не различает добра и зла, он просто делает то, для чего его создали, – старается вобрать в себя все, до чего дотянется. Кетр Хабрии, твоя страна падет первой… она ведь на Севере человеческого мира. Но это произойдет не скоро: ведь один шаг в день – это многие века спокойной жизни. Но ты все можешь нарушить, если принесешь завтрашнюю жертву. В первые дни своего существования Север рос очень быстро за счет жертв войны. А теперь, за эти тысячелетия набравшись могущества… Я не знаю, что произойдет после такого массового жертвоприношения. Как я понимаю, в один миг умрут очень многие. Что это принесет Северу? Его задача – расширение, ему не интересны ритуалы, ему нужна только смерть, как пища. И вы его завтра накормите. Накормите досыта… Кетр Хабрии, возможно, уже послезавтра твоя страна превратится вот в это. А может, и весь Намайилееллен. Ты этого хочешь?

– У нас с ним… э-э-э… с ними заключен договор. И пока что они его не нарушали. И я не нарушал. Они дали нам оружие и знания – без этого мы бы не смогли одерживать свои победы. А теперь… Если все так страшно, то почему ты пришел один? Почему не пришли высокие вожди из твоего народа, чтобы подтвердить твои слова?

Заяц холодно улыбнулся – так, наверное, улыбается змея при виде мыши:

– Кетр Хабрии, ты пытаешься выглядеть спокойным, как скала, но при этом в душе твоей далеко не все так спокойно. Вы, людишки, не умеете скрывать своих истинных чувств. Ты знаешь, что я говорю правду. Ты даже не заметил, что мы перешли на «ты». Давно ли ты к посетителям так обращался или терпел подобное отношение к себе? Ты боишься. И не знаешь, как сейчас поступить. Ты не хочешь помогать Северу, но хочешь продолжать пользоваться благами договора с ним. А так не получится – пришла пора сделать выбор.

– Да вы сами не лучше меня! – чуть не выкрикнул Фока. – Вы тоже ему помогаете! Вы привозите сильную взрывчатку для нашего оружия и детали разных механизмов – это передают вам с Севера. Мои люди знают, что вы и другие дела с этими, как вы их назвали, частями Целого ведете. Думаете, никто не знает про ваши махинации с живым товаром? Если вы действительно хотели бы его остановить, вы бы не стали ему помогать. Ведь, по твоим словам, как раз вы первые пострадаете – еще до моей Хабрии. Уже сейчас вам тесновато, и вы ищете для себя новые леса, отчего конфликт с Империей был.

– Кетр, мы слабы – мы дрогнули. Выбор был невелик – или нас уничтожат немедленно, или мы будем ему служить. Он не принимает другого – или ты с ним, или ты ему не нужен. А все ненужное он уничтожает. Да, мы виноваты, но не суди нас слишком строго. Хоть договор с ним несет нам выгоду, но пошли мы на него не ради этого. Мы просто боимся. И хотим прожить еще хоть немного. Каждый миг жизни бесценен – мы не можем ими разбрасываться. Вы, людишки, живете недолго и не можете оценить всей полноты дара жизни. У нас все не так – мы не можем себя лишить такого сокровища.

– Мне надоело на это смотреть!

Фока закрыл глаза и резко согнул руки в локтях. Сработало – когда он поднял веки, то увидел вокруг знакомую обстановку своего шатра и напрягшегося охранника у входа. Видимо, странные манипуляции зайца насторожили верного служаку.

Малькатиллен, с ожиданием уставившись в глаза кетру, тихо произнес:

– Решение за вами, владыка Хабрии. Я никогда бы не попросил человека об одолжении, но сейчас прошу – откажитесь от завтрашнего жертвоприношения.

– Тогда я проиграю войну, – устало сказал Фока.

– Да, проиграете. Но подарите Намайилееллену много веков жизни. Кто знает, может, за это время мудрецы найдут способ остановить поступь Севера или даже заставят его отступить.

– Вы не знаете, что будет. Может, вы заблуждаетесь и ничего страшного не произойдет.

– Не обманывайте себя: его задача – пожрать все, весь мир без остатка. Все его действия направлены в конечном итоге на достижение этого. От себя лично обещаю вам убежище в случае, если ваша страна будет захвачена. И я приложу все усилия, чтобы мой народ помог вам в вашей борьбе. Сделайте выбор. Правильный выбор.

– Оставьте меня – я должен подумать.

– Прощайте, кетр Хабрии. Я хочу верить в вашу мудрость. Мне ничего другого не остается. Не ошибитесь.

Это был самый странный заяц из всех зайцев, которых доводилось видеть Фоке.

И он сильно усложнил жизнь кетру – посеял в душе опасное сомнение.

Глава 19

Тим полдня занимался выпасом офицерских лошадок. Овса и сена не хватало, пастбища вокруг лагеря давно уже оскудели, так что ему пришлось нелегко. Поняв, что на вытоптанной земле животных не прокормить, он по наитию погнал их в ложбину меж высоких холмов, поросшую кустарником. Местами пробираться пришлось с приключениями, но в итоге он нашел там несколько маленьких полян с приличной травой. Лошади остались довольны и уходили оттуда неохотно.

Кроме травы Тим обнаружил там заросли спелой малины и земляники. Соорудив из коры парочку грубых туесков, он наполнил их ягодами и теперь спешил найти Эль, чтобы порадовать девушку этим редким лакомством.

Первым ему на глаза попался тупица Отонио. Толстяк, где-то раздобыв огромную лошадиную кость сомнительной свежести, неопрятно грыз ее за шалашом, в котором размещалась их группа.

– Добрый вечер, Отонио. Ты не знаешь, где Эль?

Здоровяк настороженно покосился на Тима, но, поняв, что тот не покушается на его добычу, смешно заморгал, натужно пытаясь понять, чего от него хочет этот вежливый юноша. Затем лицо его озарила улыбка ученого, совершившего великое открытие: до него дошло.

– Так ты Эль ищешь? Ну так она у забора сидит, на звезды смотрит. Она любит там сидеть. Она туда, подальше отошла, ей, наверно, наши ребята не нравятся, шумом своим смущают. Зато там к ней пришли ребята из имперского полка, пикинеры или мечники, я в них не разбираюсь. Они ей, наверно, по душе. Вот. Я только что ее видел, когда… Ну, в общем, дела у меня там были.

– Какие дела?! Кости на свалке у имперцев собирал?! Остолоп – они там к нашей знахарке пристают, а ты никому не сказал!

Тим, закинув в шалаш лук и колчан, поспешил к ограде, защищающей войско от вражеских лазутчиков и наскоков кавалерии. Возле нее не было ни навесов, ни шалашей, и люди там особо не лазили. Тихое местечко, лишь группки из ребят вроде Глипи любят здесь травить друг другу байки, щекоча нервы вероятностью вражеского обстрела. Не лучшие ребята здесь любят бывать… не лучшие… А уж сколько драк уже произошло между анийцами и имперцами – не сосчитать.

Эль стояла, прижавшись к изгороди, перед нею возвышались два имперских солдата. Тим, еще не слыша, о чем они говорят, понял – сейчас придется драться. Драки среди солдат – дело обычное, и офицеры на это смотрят снисходительно, если не попадаться им на глаза. Но если кто-то при этом схватился за оружие и ранил или вообще убил, то такого судят быстро и жестоко – отправляют на виселицу. Тим не сомневался, что в бою с оружием он легко разделается с парой подобных противников – без щитов и доспехов они опасности для накха не представляют. А вот насчет рукопашной… Кто знает, насколько сильны они в драке? До этого Тиму сталкиваться с имперцами не приходилось – все стычки без него начинались и заканчивались.

Жаль, что он не догадался сразу бежать к Глипи – с товарищами тут было бы проще.

– Красотка, тебя никто у вас там давно не ублажает, раз тут одна гуляешь, – насмешливо сообщил один из солдат, явно продолжая давненько начатый разговор. – Они, наверное, боятся тебя, думают, раз ты знахарка деревенская, то можешь плохое сделать, если обидишься. А вот мы знахарок не боимся: настоящие маги есть лишь в Империи, все остальные – просто шарлатаны или травники. Так что приголубим тебя охотно.

Второй при этом потянулся рукой, но получил отпор – Эль хлестко врезала по ней ладошкой и сочувственно произнесла:

– Вас, я так понимаю, тоже никто давно не ублажает, раз вы, оставив своих любовников, пришли сюда. Вы немного не дошли – пройдите чуть дальше, там сидит Глипи с друзьями, они любят делать приятное имперцам, обделенным мужским вниманием.

– А ты у нас с коготками – мне такие нравятся, – хохотнул первый солдат. – Накус, прижми-ка эту ведьмочку к изгороди, а я ей подол задеру. Посмотрим, что у нее там, и покажем ей, какая ласка нам по душе.

Приближение Тима мерзавцы прозевали, а он даже не подумал играть в благородного, предупреждая их о своих рыцарских намерениях. Вступать с ними в беседу тоже счел лишним – к чему время тратить на разговоры, когда надо действовать? Да и о чем с дураками говорить – они даже рот жертве закрыть не догадались. Один ее крик – и сюда сбегутся все желающие подраться, а среди анийцев таких всегда хватало. Солдаты, надвигаясь на девушку, не заметили, как за их спины скользнула нехорошая тень. Первый, самый болтливый, приглушенно крякнул, когда развернутый кулак впился ему в почку. Тим ударил хитрым способом – этому его научил еще Мокедо. Ладонь выпрямляется, пара фаланг сгибается, и удар наносится средними костяшками пальцев, а не нижними, как обычно. Если бить умеючи, можно добиться неплохого эффекта.

В этот раз Тим добился. Противник был выведен из игры мгновенно. Свернувшись калачиком на земле, он тихо сипел, судорожно подергивая ногами, а в воздухе разносился запах мочи. И хотя пальцы гудели от удара, это того стоило – с отбитой почкой противнику теперь не до драки.

Второй, надо сказать, не растерялся. Еще не поняв, в чем дело, резко отскочил в сторону, и Тим не успел его достать подсечкой. Исподлобья оглядев юношу, солдат прогудел:

– Сейчас кровью умываться будешь, щенок анийский.

Тим, оценив реакцию противника и его выдающиеся габариты, счел, что, пожалуй, в этом случае стоит поговорить. Ему хотелось умиротворить солдата, заставив потерять бдительность хоть на миг, но почему-то сами собой полились слова, делающие успокоение невозможным:

– Если я щенок, то ты кал щенячий. Забирай своего мокрого мужа и тащи его к врачу – видишь же, ему плохо очень. Если он умрет, то ты овдовеешь, и больше тебя никто замуж не возьмет – дураков, которые польстятся на твою рожу, больше нет. Коровы, когда гадят, оставляют на земле зрелище приятнее, чем то, что у тебя вместо лица.

Солдат и до этих слов был настроен не особо миролюбиво, а сейчас и вовсе огорчился до озверения – пригнув голову, ринулся на Тима, будто бык на зазевавшегося подпаска. Тот, помня о стремительности движений противника, ложно рванул влево и тут же вправо, уйдя с линии атаки, и, чуть повернувшись, ударил ногой имперцу под колено.

Нога сложилась – солдат ухитрился не упасть, успев выбросить далеко вбок вторую ногу, и, стоя враскорячку, завалившись на один бок, начал распрямляться, одновременно разворачиваясь. Слишком медленно – быстро двигаться в столь неудобных позах он явно не умел. Тим врезал ему сзади, в пах, махом ноги, загнув носок кверху. Если поразить почку надо строго выверенным ударом, то для поражения нежных мужских мест многого не требуется – лишь бы как-нибудь попасть.

К чести противника, он, даже мыча от оглушающей боли, ухитрился с разворота вскользь заехать Тиму по лицу. Тот, ощутив во рту кровь, на миг рассвирепел, обрушив на солдата град ударов. В глаз, в зубы, в печень, под грудную клетку – и напоследок точно в челюсть. Идеально точно в самый выступ подбородка – костяшки свело острой болью от соприкосновения с костью противника.

Имперец рухнул молча, будто мешок с навозом. Тим, потирая разбитую губу, от души заехал ему ногой в бок и повернулся к Эль:

– Уходим отсюда – если их товарищи услышали шум, нам не поздоровится.

Девушка послушно ухватилась за предложенную руку и поспешила за Тимом.

Тот, не раздумывая, направился вдоль изгороди. Там, неподалеку, слышались голоса и смех – Глипи с товарищами, как обычно, устроили сбор. Ребята все как на подбор – хлеба не давай, но дай помахать кулаками. Если имперцы обнаглеют и решатся на погоню, там им быстро прыти поубавят. Когда до скудного, символического костерка, за которым расселась компания солдат, оставалось несколько десятков шагов, Тим остановился, обернулся:

– Вроде бы тихо. Наверное, никто не услышал шума драки.

– Наверное, – согласилась девушка. – Криков ведь не было. Дай посмотрю твое лицо.

– Пустяк – губу немного разбил. Я сам виноват – решил, что он уже не сможет драться.

Эль, не обращая внимания на возражения Тима, мягко ощупала ему губу. Да он и не особо возражал – юноши в его возрасте не любят возражать против того, чтобы их осматривали девушки.

– Да. Не страшно. Крови почти нет. Он очень слабо ударил. Ты молодец – хорошо их проучил. Но только зря беспокоился – я умею за себя постоять, ничего бы они мне не сделали.

– Верю. Но не мог же я смотреть на это как зритель?

Эль тепло улыбнулась, озорно стрельнула глазами:

– Да ты как демон из тьмы выскочил – потрясающе быстро двигался.

– У меня были хорошие учителя, а у этих ребят не было. Пошли к нашему шалашу, я там принес два туеска – с малиной и с земляникой. Надо поспешить, пока их не нашел Ап или Отонио.

Эль мясо не любила в любых видах, но ягоды были ее слабостью. Глядя, как девушка уплетает лакомство, Тим огорченно произнес:

– Похоже, завтра начнется наступление – я видел по пути с пастбища, что армия стягивается из дальних лагерей. А жаль – завтра я бы мог опять вызваться пасти лошадей и взял бы тебя с собой. Тебе ведь нравится собирать ягоды – я знаю.

– Ага. Жаль. Да и земляника отличная. А почему ты не ешь?

– Да сама лопай – я, пока собирал, наелся до оскомины. Может, после этого наступления нам удастся из армии уйти или хотя бы к нашему полку станут нормально относиться.

– Да лишь бы не сидеть в такой толпе. Здесь ужасно.

– Мне тоже здесь не нравится. Грязно, шумно, плохо все… А тебе вдвойне хуже – ты ведь женщина. И ты непростая женщина – таким, как ты, тут точно не место.

– В этой армии много женщин – я видела их у имперцев.

– Я тоже видел. Прости, Эль, но они скорее мужчины, чем женщины. Про таких говорят – «мужеподобные». Или изначально такими были, или армия их такими сделала. Ты совсем другая, мне не хочется думать, что ты можешь превратиться в одну из них. Уходить нам надо побыстрее – я уже устал жалеть, что мы вообще связались с этим вербовщиком. Зря я Апа послушал тогда – надо было идти в Империю пешком. Может, это и нелегко, но не думаю, что было бы хуже того пути, по которому мы сюда попали.

– Не вини себя. Мы поступили правильно. Война закончится, а может, и до этого от нас откажутся. Нам дадут деньги и бумаги, с которыми нам будет проще ходить по земле Империи.

– У тебя и без того они есть – ты же здешняя. Кстати, я сегодня видел целый отряд магов, в плащах, похожих на твой. Ну не тот, что на тебе сейчас, а тот, что мы в Ании продали, в деревне. Может, там и знакомые твои были – я насчитал двадцать четыре мага. Их очень серьезно охраняют – к шатрам не пройти. Но, думаю, с тобой нас, может, и пропустят. Очень хочется с ними поговорить – вдруг кто-то из них расскажет о способе, которым можно вылечить Егора.

– Забудь. В этом я тебе не помощница.

– Эль, я помню, что ты говорила о болезни Егора, понимаю, что раз о таком не слышала, то помочь не можешь. Но здесь ведь другое – просто помоги мне повидаться с магами. Я сам с ними поговорю.

Эль, виновато покосившись на Тима, вздохнула:

– Прости. Я тебе тут помочь не могу ничем. Только навредить. Если маги про меня узнают, мне не поздоровится. И тебе тоже. Я не просто так покинула земли Империи – на это были причины.

– Ты – преступница? – удивился Тим. – Эль, да ты ведь самая спокойная девушка из всех, что я встречал. Что ты натворила? По ошибке больному вместо настоя от насморка слабительное дала?

– Что-то вроде того. Только немного хуже. Мне нельзя показываться магам на глаза – боюсь, меня знают многие из них. К простой знахарке из Ании они приглядываться не станут, а вот если она придет к их лагерю и назовет себя магичкой имперской… Нет, Тимур, нельзя нам туда вместе. Тебе придется самому искать способ с ними поговорить.

– Жаль… Но ничего – я что-нибудь придумаю.

– Ты не обиделся? – настороженно уточнила Эль.

– На что?

– Что я не смогла тебе помочь.

– На это – нет. Но мне неприятно, что ты не рассказала про это раньше. У меня нет от тебя тайн, хотелось бы, чтобы у тебя было так же. И еще очень хочется узнать, что же ты натворила, если вынуждена скрываться.

– Тимур, это знание тебе не принесет пользы. Будешь сильно просить – может, и расскажу. Но только не в этом лагере – здесь вокруг тысячи ушей, и слушать им все необязательно.

Тим, поднявшись, настороженно уставился в сторону изгороди:

– Слышишь? Шум какой-то. На поле, за ограждением. Кричат что-то.

– Может, опять пьяные солдаты пошли дразнить врагов? Если это так, то плохо – хабрийцы ночью будут мешать спать, грохоча из своих дымовых труб.

Из-за шалаша показался Ап. Здоровяк улыбался до ушей, причина его повышенного настроения покоилась в его руках – он нес бараний бок.

– О! Тимур! Эль! Вы-то мне и нужны! Надо побыстрее организовать костер и зажарить это блаженство. Ты, красавица, мяса не ешь, но посидеть в нашем обществе просто обязана.

– Я не хочу даже спрашивать, где ты это взял, – понимающе усмехнулся Тим.

– Правильно – и не спрашивай! Если что, повесят одного меня, а ты отделаешься плетками, как соучастник поедания, а не воровст… а не добывания этого блаженства.

– Ап, а что там за шум за оградой?

– Да ничего интересного. Имперские дозорные поймали лазутчика хабрийского. Он там крик поднял, чего-то требует, ну и они ему тумаками решили выдать то, что он просит. Давай бегом ползи к палатке ценатера – Пагс как раз за водой пошел, оставив хозяйство без присмотра, а Фол не будет против, если ты позаимствуешь там немного дров. Интендант тебя любит почти как сына, так что действуй.

* * *

Фока сидел в одиночестве. Малькатиллена увел охранник, больше никто кетра беспокоить не осмеливался – время позднее. А жаль – он бы согласился сейчас отвлечься от неприятных мыслей, что терзают голову. Проклятый заяц – и угораздило же его появиться накануне этого долгожданного дня.

Прав он – или запудрил голову коварными иллюзиями? Если прав, то… Проклятье, как можно остановить уже падающее дерево! Да на месте Фоки никто бы даже раздумывать не стал – выбросил бы из головы все дурные мысли. Возжелай он даже все повернуть – вряд ли получится. Исполнители уже начали выполнять приказы – механизм жертвы запущен. И кто гарантирует, что Фоку свои же не прирежут, начни он паниковать в последний момент? У его союзников немалая сила и неплохое влияние – кто знает, как далеко оно простирается…

Кто может подтвердить слова зайца? Попросить найти в лагере какого-нибудь некра – уж они-то про Север должны знать все. Нет, не стоит. Фока и без них знал про Север немало разнообразных сказок, причем ни одной позитивной среди них не было. Страшно представить, что к этой мрачной литературной коллекции прибавит полусбрендивший некромант.

Отсутствие хороших сказок – признак неприятный…

Он – владыка Хабрии, но одновременно и раб ее. Отступит сейчас – его страна исчезнет. Слишком много сил вложила Хабрия в эту попытку вылезти из ямы. Исчезнет Хабрия – мир станет хуже. Гораздо хуже. Сейчас существует хоть какая-то сила, способная сдерживать аппетиты имперцев, – без нее они сожрут все. Весь мир превратится в такую же гниль, как их Столица, – там ложь, равнодушие, продажность законов и попрание всех норм морали. И если лишь такой ценой можно спасти мир, то какой смысл в спасении ЭТОГО? Лучше умереть мгновенно, чем разлагаться веками. То, что Империя называет «цивилизацией», – просто возведение в абсолют своего «я», в придачу отягощенного примитивными или даже вовсе постыдными потребностями. Чем запретнее удовольствие, тем желаннее оно для имперца – все, что делает империя, должно потуже набивать его кошель, откуда он оплачивает радости жизни. А тот, кто подобными «радостями» брезгует, объявляется дикарем и невежей. У них не в почете честь и преданность, у них ценится лишь умение добиваться исполнения самых примитивных желаний и цинизм, с которым игнорируются все этические нормы остальных народов. Эти свиньи от древнего мира сохранили только худшее, да еще и преумножили. Если заяц насчет Севера врал, то тут никакого вранья – эта язва давно уже пожирает мир, причем со скоростью гораздо большей, чем один шаг в день.

Этот мир такого не заслуживает.

Или кетр пытается найти себе оправдания? Глупости – кетр в оправданиях не нуждается!

Он сделает то, что должен сделать. Пусть все идет, как должно идти. Или…

А если заяц не врал?

На пороге неслышно материализовался охранник, на этот раз другой, вслед за ним внутрь прошел не кто иной, как сам командир стражи – старый верный Атис Махр. Служака был заметно взволнован, что Фоку изрядно удивило: проще заставить разволноваться мраморное надгробие, чем Атиса.

– Владыка, у нас беда. Предательство. Шадан сбежал. Он зарезал солдата у коновязи и прорвался за изгородь. Его наверняка уже схватили имперские дозорные.

До кетра не сразу дошел смысл сказанного – столь странную информацию голова воспринимать отказывалась. Но все же восприняла:

– Шадан?! Шадан Варкох?!

– Да, владыка.

– Это тот охранник, что сейчас был со мной при разговоре с зайцем?!

Атис, мертвенно побледнев (хотя куда уж больше), чуть заметно кивнул.

У Фоки это в голове не желало укладываться:

– Он ведь из секты онотов? Он ведь мне клятву давал! Оноты умрут, но клятвы не нарушат! Как так могло получиться?

– Владыка, я растерян и требую для себя самого строгого наказания. Я вас подвел.

– Дурак! Не о наказаниях сейчас надо думать! Почему он решился предать в этот момент? Оноты вообще неспособны на это!

– Он кровью убитого солдата написал на своем щите: «Север важнее». Я не знаю, что это обозначает. Может, он просто сошел с ума? Но я сам в это не верю – он был очень спокойным и отличался редким здравомыслием.

– Подумать только, не так давно я хвастался, что мои охранники неспособны на предательство… «Север важнее»? Именно это было написано на его щите?

– Да. Он бросил щит у тела. Специально – чтобы мы это прочитали.

– Не вам он это писал… не вам…

– Владыка, я не понял!

– А что тут понимать – мне он это передал… Оноты… Что у них за религия? Что вообще в их религии значит Север?

– Владыка, я мало знаком с их верой, лишь немногое знаю, что было полезно знать для набора среди них воинов и телохранителей.

– Говори, что знаешь.

– У них ад располагается на Севере. И ад борется с наказанным богами Югом, мечтая его проглотить. Но если Юг сумеет победить в этой борьбе, то превратится в рай. А те, кто боролись против сил ада, станут владыками рая. Ад тоже исчезнет или превратится во что-то приятное. Вот и все, что знаю, если и путаюсь, то не сильно. Можно найти онота и расспросить подробнее. Они ведь все, как один, фанатики своей веры – знают о ней все, до тонкостей. Это, наверное, самые религиозные люди во всей Хабрии.

– Вот оно что… Не повезло… Плохо, что при разговоре с зайцами присутствовал этот онот… Его религиозные чувства не выдержали подобного испытания… Так, надо думать. Думать-думать-думать… Раз он помчался к имперцам, то будем считать, еще до утра скороговоркой разболтает им все, что знает про завтрашнее дело. А что он знает? Атис, зови вестовых! Бегом!

Сбежавший охранник знает, что завтра на рассвете армия Хабрии начнет отход на север. Наступающие имперцы и их союзники, не встречая сопротивления, плотной массой пойдут по Ревущему проходу, навстречу к своей судьбе. Шадан поведает врагам, что за судьба их там ожидает. Они вначале, конечно, не поверят – трудно поверить в подобное. У него не будет доказательств, кроме одного – знания о плане отступления. Если имперцы увидят, что утром армия Хабрии действительно отошла, они могут призадуматься о достоверности странной информации. Значит, надо сделать так, чтобы они не призадумались. Каким образом? Единственно верным – не отступать. Точнее, отвести лишь часть войск – спасти лучших. Остальные должны откатываться с боем, отбиваясь от наседающего врага. Это будет доказательством лживости перебежчика. Его сочтут провокатором, засланным с целью дезинформации. Веры ему не будет. Конечно, со временем подручные Монка калеными клещами могут вытянуть из него всю истину до малейшего штриха, определив, что он не лжет, но времени на это им не дадут.

Все решится завтра.

Жаль, что придется пожертвовать частью своей армии.

Предатель не помешал планам Фоки – он лишь немного их изменил.

А ведь жертва получится еще богаче, чем предполагалось…

* * *

Тиодас Мартьюн продолжал пичкать принца своими великими умозаключениями. Сейчас как раз дошла очередь до трофейных доспехов, и он наглядно демонстрировал многочисленные преимущества хабрийской конструкции и ее редкие недостатки, а также явные следы машинной обработки и странное покрытие. Много чего еще надо было поведать, но его пояснения грубо прервали – в шатер вломился какой-то невежа и с порога отрапортовал:

– Ваша светлость, дозорные поймали хабрийца. Он скакал прямиком к нашему лагерю и сдался без сопротивления. Заявил, что он личный телохранитель Фоки, и кричит, что у него важные и срочные сведения, которые он поведает лишь высшим офицерам. С ним переговорил полковник из стражи и примчался сюда. Заявил, что сведения действительно срочные и об этом должны знать высшие офицеры и вы. Что прикажете? Привести полковника?

Принц раздумывал недолго:

– Зачем полковника? Распорядитесь, чтобы привели пленника, – хочу узнать новости из первых уст. Странное дело – впервые хабриец сам в плен стремится. Обычно их для этого приходится приглашать. Настойчиво приглашать. Стоит на это взглянуть лично. И позовите Азере – если мой друг не спит, пусть тоже присутствует при допросе. Он давно хотел взглянуть на живого хабрийского солдата. А вы, друг мой Тиодас, сходите в гостевой шатер, освежите горло вином. Когда я закончу с пленным, то обязательно продолжим – вы поведали мне немало интересного об этих демонических вещах и наверняка поведаете еще что-нибудь столь же полезное.

Допрос пленного лично принцем – вещь неслыханная, но люди Монка давно уже не удивлялись его поступкам и любую прихоть исполняли быстро и качественно. Вот и сейчас личная охрана отобрала у хабрийца все до нитки, взамен облачив в длиннополый халат с растянутыми рукавами (и где они только такой достали среди ночи?). В подобном виде напасть на кого-нибудь непросто, и не сохранишь ничего из припрятанного – даже отравленной иголки. Но на этом меры безопасности не исчерпались – ноги пленника связали, будто стреноженной лошади, аналогично поступили с руками, только пожестче. Но и это было не все – поверх халата повесили пару стальных нагрудников, а вокруг пояса и через плечи накрутили длинных цепей. Простая и достаточно эффективная мера против мага – существенно затрудняет им работу. Посадили хабрийца у дальней стены, на низкий стульчик, с которого не так просто вскочить. По сторонам разместились два телохранителя, контролируя каждое движение опасного «посетителя».

Монк впервые увидел пленного хабрийца и счел необходимым осмотреть его внимательно. Достаточно высокий, в плечах не особо широк, суховат, лицо осунувшееся, ввалившие глаза пылают лихорадочно-фанатично. Он один из тех, кто сумел добиться невозможного – отбить у Империи целую провинцию. А ведь по виду не заподозришь – выглядит он не слишком впечатляюще.

Один из телохранителей, расценив затянувшееся молчание принца по-своему, счел нужным проявить инициативу:

– Хабриец, перед тобой принц Монк. Обращайся к нему «ваша светлость».

– Я и так знаю, кто передо мной, – вот принц, а слева от него маг Азере, глава боевой школы.

Монк удивился глубине познаний пленника и поинтересовался:

– Откуда тебе известно о том, что я принц, а этот человек – Азере?

Хабриец, не поднимая глаз, тихо пояснил:

– Я – Шадан Варкох, телохранитель владыки Хабрии. Мне доводилось видеть портреты первых людей Империи, а лица всех магов мы знать обязаны.

– Логично, – кивнул Монк. – Телохранитель должен знать, кого ему нельзя подпускать к господину даже связанным и без оружия. Расскажи нам, Шадан, почему ты решил предать своего кетра? Что ты хотел рассказать командующим армии Империи?

– Я уже рассказал все каким-то офицерам. Мне сказали, что они высокого ранга, хотя я не знаю их лиц.

– Повторите теперь все нам.

– Завтра утром ваша армия погибнет. Впереди подготовлена ловушка. Мы знаем, что утром вы начнете наступление. Перед рассветом армия Хабрии отойдет к северу. Вы начнете ее преследовать, втянувшись в этот горный проход. И там все останетесь.

– Смешно. Могли бы и получше что-нибудь сочинить. Вы представляете, каковы наши силы? Да будь у вас в два раза больше солдат, серьезной ловушки вам не подготовить.

Шадан выразительно указал на столы, заставленные образцами вооружения или его обломками:

– Вы, как я вижу, интересуетесь оружием Хабрии? То, что для вас подготовили в этих горах, гораздо cтрашнее. И сильнее.

– А подробнее?

– Я не могу этого знать. Я ведь простой телохранитель. Но мне часто приходилось охранять кетра, когда он встречался с разными людьми. И я многое слышал. Не все, но многое. Завтра будет не просто ловушка – это будет ритуальное умерщвление. Все эти ваши солдаты, которых вы привели со всего мира, собраны здесь для этого. Их специально заманили – это место чем-то удобно. Я не знаю чем. Не понимаю. Но вся война от первого дня задумывалась именно для этого. Когда армия зайдет в горы, она погибнет. И произойдет это мгновенно. Дома, в Хабрии, я однажды слышал, как кетр обсуждал с человеком в черном то, как будут умирать солдаты. Человек говорил, что они не могут применить ядовитый газ, потому что люди будут погибать постепенно, один за другим. А им нужна мгновенная гибель сразу многих, а не растянутая смерть. Я не знаю, что это за газ, и я не знаю, что приготовлено в горах. Знаю, что там собирали какую-то башню. Ее еще в Хабрии изготовили и везли в обозе разобранной. Тысяча инженеров собирала. Наверное, в этой башне все дело. Но я не могу говорить точно – я простой телохранитель, мне ничего не объясняют, и слышу я не все.

Пленник умолк, а принц уточнил:

– И как же тебя, телохранителя кетра, угораздило предать? Вы ведь, насколько я знаю, неподкупны. Вас обычно набирают из какой-то северной секты – вы не врете, не боитесь смерти и не предаете. Я с трудом в это верил, но, видимо, что-то правдивое есть – подкупить людей из ближнего окружения Фоки не удалось еще никому. И вдруг ты перебегаешь к врагу, выдавая секретнейшие сведения. Что-то здесь не сходится…

– Владыка Хабрии оказал услугу моему народу – теперь мы оказываем услугу ему. Но есть то, что выше нашего договора. Мой народ готов к битве с Севером. Северный лик Хобугу покинул своего хозяина. Теперь он хочет сделать мир по своему подобию и единым в себе. Он идет. Идет давно. Мы готовимся его встречать. Будет битва. Так сказано. Завтра ваши солдаты не просто умрут – их принесут в жертву. Великая жертва. Кровь не оросит темный лик – она его зальет. Хобугу откроет свой второй глаз – тот, что видит дальше первого. И он поймет, что шаги его мелки, и станет делать их шире. Мили для шага ему станет мало. И твари бездны будут мчаться перед ним, расчищая ему путь от живых. И тогда не останется выбора – или умереть, или победить. Но как победить Север, если он будет сыт? Я не мог допустить этого – его нельзя насыщать. Это выше договора. Мне пришлось оставить свой пост – превратиться в предателя. Но я должен им помешать. Они ведь не ведают, что творят.

Монк расхохотался:

– Друг мой Азере, как же забавно – вы не находите? Я надеялся, что этого парня прислали к нам с целью дезинформировать. Но мне это показалось сомнительным – в таком случае он бы представился вестовым или офицером средненьким. Но уж никак не личным телохранителем Фоки – эти ребята не перебегают. И что в итоге? Мы, бросив все свои дела, выслушиваем бред сумасшедшего. Смешно – телохранитель Фоки сбрендил. Наверное, работа у него слишком нервная. А ведь я сперва вообще думал, что этого человека прислали как смертника, чтобы он прикончил офицера пожирнее – из тех, что будут его допрашивать. Вот в каком коварстве подозревал. А он не смертник – он сумасшедший.

– Сами вы смертники! – выкрикнул пленник, яростно уставившись на принца. – Вы все смертники – поймите же! Вы – жертвы, сами идущие на заклание! Все вы и все ваши солдаты пришли сюда под жреческий нож!

Телохранители пинками заставили пленника заткнуться.

– Уведите его, – брезгливо скомандовал Монк.

Хабриец, уже поднимаясь, скороговоркой, но четко и без эмоций сообщил:

– Если завтра вы начнете понимать, что я прав, пошлите малый отряд. Он легко доберется до башни и ее разрушит. Потом осмотрите окрестности – к западу от башни есть гора с плоской вершиной, на ней, если не ошибаюсь, будет дежурить человек в черном. Он тот, кто должен убить вашу армию.

Охранники, не обращая внимания на слова пленника, вывели его из шатра. Азере, задумчиво проводив их взглядом, тихо констатировал:

– А ведь он не сумасшедший. Взволнован, напуган, шокирован от собственного предательства, но рассудок его ясен.

– Может, и так. Религиозные фанатики вовсе не психи, он, вероятно, как раз из таких. Видимо, вера сыграла с ним злую шутку – что-то из услышанного пересеклось с бреднями их жрецов, вот у него и случился срыв.

– Не знаю… У хабрийцев действительно много странностей… Вон – оружие одно чего стоит. Возможно, у них припрятано что-нибудь посерьезнее. Думаю, утром стоит взглянуть, как они себя поведут. Если действительно бросят позиции без боя, над этим стоит призадуматься.

– Азере, я это и без твоих советов понимаю. Но если завтра их солдаты не отступят без боя, я с этого перебежчика лично кожу мелкой лапшой нарезать буду. Он все расскажет – все. Даже то, что давно позабыл, а может, и вовсе не знал.

Глава 20

Это началось до рассвета – лучи солнца еще не успели коснуться вершин нурийских гор. В круглой долине, среди обломков древних гигантских сооружений, все было приготовлено к началу кровавого ритуала. Три черных человека следили за работой исполнителей – почти четыре тысячи палачей и просто хладнокровных солдат, согласных за деньги выполнить любую работу, принялись за грязное дело.

Три черных человека внимательно следили за работой исполнителей. Данный этап церемонии не слишком важен, но серьезные отступления от плана недопустимы. Эти жертвы предварительные, своей болью и смертями они должны тонкой струйкой непрерывно подпитывать Целое, подготавливая его к главному событию. Без этого ручейка страданий Целое может не успеть среагировать на самую крупную жертву в истории Намайилееллена. Это будет катастрофой – второй раз подготовить подобное невероятно затруднительно. Возможно, жертва и не самая крупная – при войне Древних одновременно вымирали громадные города, населением превосходившие столицу Империи. Но ведь те существа умирали бесцельно, глупо подкармливая своими смертями неразумных тварей пустоты. Целому от их пиршества не доставалось ничего.

А сейчас достанется все. Ну разве что крохи урвут стервятники, населяющие пустоту за гранью видимого мира.

Жители столицы Северной Нурии шагали сюда вперемежку с горцами, нурийскими солдатами, ополченцами и пленными имперцами. Сюда должно было подойти и население захваченного Тиона, но, увы, префект Эддихот сумел организовать эффективную оборону города, нарушив все планы осаждающих. Ничего – и без них можно обойтись. У людей отобрали все, кроме одежды, взамен выдав неудобную ношу – грубый кол с короткой перекладиной. Не все смогли перенести тяготы пути – обочины дорог были завалены трупами. Но все равно собралось здесь достаточно – не меньше шестидесяти тысяч человек.

Их начали будить на рассвете.

Людей не кормили несколько дней – несчастные от голода всю траву в этой замкнутой долине съели. Воду давали тоже нечасто – лишь бы от жажды загибаться не стали. Но сегодня все не так – сегодня каждому выдали по куску комковатого хлеба. На зубах хрустел песок, то и дело попадался крупный мусор, но люди поедали подачку жадно, поспешно. Голод напрочь убил в них разборчивость. И никто не обращал внимания на сухие корешки и стебли, запеченные в тесте. А заметить белый порошок и вовсе невозможно – разве что по приторному привкусу можно догадаться об его присутствии. Но в этом мире о подобном препарате никто не знал, а значит, и догадываться некому.

Палачи сегодня были щедрыми – подвезли множество бочек с мутноватой теплой водой. Не из милосердия – просто препараты, подсыпанные в хлеб, должны быстрее разойтись по организмам. Местные обезболивающие растительные составы в сочетании с веществом, подготавливающим человека к психологическому воздействию, не должны бездарно терять ценные свойства в концентрированном желудочном соке, источаемом стенками голодных желудков.

В предрассветных сумерках часто засверкали цветные вспышки – заработал гипноизлучатель на склоне долины. Палачи, чей разум не был отравлен коварным хлебом, жмурились, отворачивались от неприятного света и следили, чтобы все пленники смотрели именно туда. Спустя несколько минут жертвы превратились в статуи, неподвижно взирающие на источник вспышек. Лишения и постоянное насилие подорвали у них волю к сопротивлению – из всей толпы не более трех сотен осталось в ясном сознании, не впав в транс. Да и тех шатало – начинка хлеба давала о себе знать. С ними возиться не стали – просто поразбивали черепа молотами. Не стоит с ними возиться, отвлекаясь на дополнительные меры воздействия. Все должно идти по плану.

По всей долине застучали по дереву. Этот мирный звук, обычно сопровождающий строительство или лесозаготовки, на этот раз имел другую природу. Часть палачей по заранее размеченным полосам, тянущимся вдоль магнитных линий и геологических разломов, пробивали в земле глубокие отверстия. Другие занимались неприятным делом – вбивали колья в жертв. Те самые колья, что некоторые тащили на себе от самой столицы Северной Нурии. Пленники сами принесли палачам орудия убийства – мужчины волокли на плечах колья солидные, толстые и высокие, у женщин они были поскромнее, а у детей будто игрушечные.

Палачи спешили – хоть их и много, но времени мало. Надо успеть. Нанизанных жертв ставили вертикально, устанавливая основания кольев в проделанные отверстия. Тела потихоньку начинали сползать до перекладин. При этом никто даже не вскрикнул – несчастные, одурманенные химией, травами и раздражающими вспышками, пребывали в трансе. Некоторые так и умерли, не выходя из него, – неопытные исполнители слишком часто ошибались. Невелика сложность посадить человека на кол, однако тоже опыт нужен.

Но большинство выжило и было готово участвовать в следующем акте начавшейся драмы.

Гипноизлучатель переключили на новый режим – в один миг десятки тысяч людей вышли из транса. Дружный крик, вырвавшийся из их глоток, был столь силен, что заставил пошатнуться палачей, а на вершинах гор в воздух поднялись стаи перепуганных птиц. Все – теперь жертвы будут умирать. Медленно и мучительно. Страдания оросили сухое русло, дав начало ручью.

Черная троица синхронно развернулась на север. Все они почувствовали главное – Целое стало ближе и сильнее, Целое припало к ручью. Оно оросило свои губы и готово приступить к трапезе. Теперь остается только следить, чтобы ручей не иссяк раньше времени.

Рты черных людей исказились в гротескном подобии улыбок. Они изобразили удовольствие.

Целое стало ближе.

Скоро они станут его частью.

* * *

Солдат подняли до рассвета. Руганью и зуботычинами офицеры погнали их к изгороди, по пути заставляя сносить все шалаши и навесы, установленные до этого с немалым трудом. Тим не понимал причин этого вандализма – разрушать то, на что потрачено столько сил, было обидно. Но, заметив, как вдали выстраиваются колоны бронированной имперской конницы, все понял – тяжелой кавалерии нужны чистые проходы, пробираться через лабиринт временных построек ей было бы нелегко.

Сам Тим в работе не участвовал – его с сотней самых боеспособных солдат из нерегулярщиков поставили в двойную цепь перед изгородью. Сам полковник Эрмс, трезвый до изумления, сформулировал перед ними боевую задачу:

– Бездельники, у вас сегодня будет непыльная работенка. Для начала добежите вон до того хлипкого забора и сломаете его. Надо проделать в нем большую дыру. Если хабрийцы будут вам мешать – в них тоже дыры проделайте. Если они на вас толпой попрут – бегите назад, выманивайте их в чистое поле. Вон те застенчивые красотки на железных конях, что за моей спиной жмутся вдали, быстро их в землю втопчут. Когда армия ворвется в их лагерь, не отставайте от имперцев. Кто увидит вражеское знамя – хватайте сразу. Надо хоть одно найти – наш князь, видимо, помешался на тряпках и хочет, чтобы Второй Артольский принес ему их побольше. Если дальше опять будут заграждения, разбирайте их все, иначе красотки завязнут.

Честно говоря, боевую задачу Тим уяснил не вполне. Какая-то она слишком уж расплывчатая. Да и сомнительно, что хабрийцы позволят сломать изгородь без сопротивления, – неопытных солдат без доспехов они выкосят легко. Тим начал жалеть, что оставил щит и копье в санитарном фургоне, вместе с Эль, – эти штуки не сочетались с луком. Доски, обитые кожей, были хорошей защитой от стрел, а может, и пулю остановят. Придется в случае обстрела прятаться за спины товарищей.

Закончив со своими шалашами и навесами, солдаты взялись за изгородь, прикрывающую позиции, на всем ее протяжении. Рухнула она быстро – теперь хабрийцы из-за своего забора могли прекрасно видеть отряды, готовящиеся к атаке. Отреагировали на это они быстро – сразу в нескольких местах из орудийных жерл вынеслись клубы дыма и огня. На отряды имперской армии обрушились ядра – слева и справа заорали раненые и умирающие. Но в целом обстрел не впечатлил – по прикидкам Тима, в нем участвовало полдесятка пушек, что против такой оравы не более чем слабый укол.

Из-за изгороди, прикрывающей хабрийские позиции, показалось несколько всадников. Тим, присмотревшись к ним, напрягся – так умели ездить только степняки его родины. Слишком синхронно движутся, низкие стремена заставляют принимать характерную посадку, щиты по-родному маленькие, приторочены к седлу таким образом, чтобы не мешать стрельбе из луков. Неужели это люди из его народа? Похоже на то, ведь немало их служит материковым правителям – неудивительно, что и в Хабрии они есть.

Четверка всадников пересекла половину дистанции между армиями. Они что, совсем сбрендили? Решили вчетвером атаковать целое войско? Пока что их никто не трогал – имперские инженеры не стали заряжать свои машины ради столь смехотворной цели. Но еще немного – и они достигнут дистанции арбалетной стрельбы. Тогда все закончится мгновенно – арбалетчиков у Империи была чуть ли не половина армии.

Всадники, будто прочитав мысли Тима, картинно осадили коней как раз там, где арбалеты до них чуток не дотягивались. При этом все они разом вскинули правые руки, раскрыли ладони, растопырив пальцы в стороны, затем сжали их в кулаки. Потом руки опустили, медленно прижали к груди, скользя ладонями по телу, дотянулись до рукоятей мечей. После этого так же картинно развернулись и поскакали обратно.

– Струсили, шакалы хабрийские! – злобно выкрикнул ценатер Хфорц.

Солдатня поддержала его выкрик многоголосым гулом. Странные люди – они всерьез думают, что всадники обязаны были атаковать двухсоттысячную армию вчетвером? Хоть кто-то из всех этих крикунов решился бы на подобную глупость? Очень сомнительно. И никто из них не понял смысла знаков, продемонстрированных кавалеристами.

А вот Тим понял – половину из них понял бы любой житель степи, а вторую половину, секретную, знали лишь люди тайного воинского братства. То, что они продемонстрировали для всех, значило: «Дальше идти нельзя – там смерть». Тайный знак указывал на их принадлежность к Братству. Так что общий смысл послания был примерно такой: «Братья, не рекомендую туда ходить – умрете».

Тиму это сообщение не понравилось. А еще ему не понравился последовавший приказ к атаке. Как же плохо быть подневольным – будь он свободен, в жизни бы не пошел к лагерю хабрийцев после такого предупреждения от соплеменников.

Заметив, что офицеры остались позади, с основными силами полка, Тим громко сообщил:

– Ребята, это были всадники из моего народа. Они сейчас предупредили земляков, которые могут быть наемниками в нашей армии, что впереди огромная опасность.

– Это мы и без тебя знаем, – буркнул Глипи.

– Мои земляки говорить о том, что всем и так понятно, не стали бы. Там впереди какой-то подвох – будьте готовы.

– Не спорьте с Тимом, – рявкнул Ап. – Он парень бывалый и умен не по годам. Если там запахнет жареным, бросаем все к вареным демонам и драпаем назад – мы не обязаны здесь дохнуть.

Впереди гулко хлопнула пушка, выплюнув очередное ядро. Тим в конце даже успел его увидеть, на миг почувствовав себя нехорошо – казалось, что оно летит на шеренги нерегулярщиков. Пронесло – ударило левее, в толпу имперских арбалетчиков. Даже с полусотни шагов было видно, как в воздух взмыла туча ошметков кровавой плоти и клочьев амуниции. Видимо, артиллеристы выбирали цели пожирнее, а это хорошо – на хлипкую кучку нерегулярщиков они вряд ли польстятся.

До изгороди оставалось не более пары сотен шагов, когда вся она утонула в дыму, вырывающемся из дул множества ружей. На этот раз досталось и нерегулярщикам – тяжелые пули захлопали по плоти, с треском ударяли в щиты, разбивали головы. За несколько мгновений отряд потерял около десятка солдат. Все, не сговариваясь, одновременно развернулись, помчались назад, не обращая внимания на крики своих раненых. Бегство прекратил лишь ценатер – он шел вдалеке, контролируя атаку подчиненных. Угрозами, воплями и зуботычинами он остановил самых прытких, остальные тоже замерли – пули сюда уже не доставали.

К счастью, у Хфорца хватило умственных способностей, чтобы не гнать людей назад. Погибнут ведь все до единого, да и не послушаются – на верную смерть не пойдут. Имперские арбалетчики, неся потери, вступили в перестрелку с хабрийцами – изгородь не спасала тех от болтов. Инженеры, подтащив свои машины, закрутили рычагами. Вскоре во врага полетели каменные ядра и керамические снаряды с зажигательной начинкой. Разноплеменные отряды лучников, подобравшись поближе, засыпали лагерь хабрийцев горящими стрелами – тысячи дымящихся росчерков выглядели впечатляюще. На каждого хабрийского стрелка приходилось несколько арбалетчиков и лучников, а на каждую пушку десяток баллист и катапульт. Жуткая сила. Причем действовала эта сила четко – без суеты и паники, медленно и уверенно пережевывала передовые части противника, не обращая внимания на собственные потери.

Ружейная пальба слабела с каждой минутой, настал миг, когда Хфорц вновь погнал отряд в атаку.

На этот раз все прошло как надо – никого даже не ранило, хотя иногда пули свистели в опасной близости. Добравшись до изгороди, солдаты начали валить ее голыми руками – секиры были только у Рубаки и Апа. В проломах Тим увидел отступающих хабрийцев – закинув громоздкие ружья на плечи, они бодро трусили вдаль, растворяясь среди шалашей и палаток своего лагеря. За спиной послышался топот. Обернувшись, он увидел надвигающихся бронированных всадников – знаменитая тяжелая имперская конница начала атаку. Интересно, они что, постройки хабрийцев растоптать хотят?

Тим, оценив начало боя, понял – хабрийцам не выстоять. Раз авангард имперской армии добился такого успеха с ходу, то что говорить о мощи основных сил?

Хорошо, что жив остался, – о сохранении здоровья нерегулярщиков тут особо не заботятся.

* * *

Сражение началось на рассвете, а к полудню бой докатился до перегиба – самого узкого места Ревущего прохода. Хабрийцев теснили легко – они оставляли рубеж за рубежом, бросая свои огромные пороховые трубы, баллисты, повозки, палатки и шатры. Иногда наступление начинало тормозиться, или даже противник устраивал отчаянные контратаки, и тогда командование бросало в бой новые части, отводя назад потрепанные. Потери были значительными, в основном от порохового оружия. Не обходилось и без досадных просчетов – отряд кавалерии дворянского ополчения попытался пробиться через скопище палаток и шалашей, нарвавшись на ежи. Всадникам пришлось остановиться, самые прыткие остались без лошадей, а на замершую кавалерию со всех сторон обрушились пули. Многим аристократическим семьям придется оплакивать своих храбрых сыновей.

За сражающимися отрядами двигались цепочки наемников-нерегулярщиков. Эти никчемные солдаты занимались неприятным, но нужным делом – добивали раненых или притворяющихся убитыми вражеских солдат. За нерегулярщиками спешили повозки с лечащими магами и врачами – они оказывали первую помощь своим раненым, самых тяжелых захватывали с собой.

Принц Монк перемещался со своей свитой на линии санитарных повозок. Безопасно, но при этом все равно ощущаешь битву – кровь вокруг еще не запеклась, стонут раненые и умирающие, ржут покалеченные лошади, дымятся стрелы в мертвой плоти, слепо таращатся куда-то вдаль мертвецы.

Красота.

Не оборачиваясь, принц довольно произнес:

– Друг мой Азере, а ведь мы даже магов еще в ход не пускали. Как бы твоим ребяткам не остаться без работы – армейцы неплохо начали.

– Да, неплохо, – скупо признал маг. – Интересно, когда закончат? Уже полдень, а бой так и идет.

– Если потребуется, будем и ночью наступать. Если темп не замедлится, к утру точно перейдем через горы. Не будь у них этих линий из кольев и рогаток, все было бы гораздо быстрее – пустили бы тяжелую кавалерию, и она бы без пехоты очистила весь проход. Кстати, надо не забыть про ночного пленника – после боя пусть им займутся палачи. Если он не полный псих, то надо вытянуть из него все клещами – соврал ведь, подлец. Обещал, что хабрийцы отступят, а они вон как огрызаются – каждый шаг с боем дается.

Маг, проведя рукой перед собой, заметил:

– Мне доводилось видеть немало битв, и трупов в серьезном бою обычно гораздо больше. Против нас сражаются не главные силы – думаю, тысяч двадцать – тридцать солдат. Возможно, армия и в самом деле отошла, а их оставили в заслоне.

– Тем лучше – заслон этот мы уничтожим до последнего солдата. А это около четверти армии Фоки, если ты не ошибся. Раз он ими пожертвовал, наверное, и в самом деле отошли. Жаль, что затея с разведчиками, которых послали в горы, провалилась: сигналов от них так и не дождались. Видимо, патрули у Фоки поработали… Вот и не знаем, сколько их и где основные силы…

Маг, указав вперед, напряженно констатировал:

– А вот и башня, о которой говорил тот пленный.

– И в самом деле, – удивился принц. – Да ведь это не башня – это шпиль какой-то. И не лень им было такую громадину поднимать. Фока, наверное, решил ее поставить пограничным знаком… Легко свалить – сейчас солдаты разберут эту линию завалов, и пошлем туда кавалерию. Стоп, а это что такое? – Принц, поднеся к лицу подзорную трубу, внимательно изучил открывшееся зрелище. – Азере, похоже, основные силы Фоки стоят возле этого шпиля. А на шпиле – куча флагов, и герб Хабрии висит. Они что, для поднятия духа его соорудили?! Не очень-то им это поможет… и не пойму одного: зачем они до полудня тянули?

– Здесь самое узкое место, а склоны непроходимы. Удобно обороняться.

– Им это не поможет.

– Стрелков у них много – у нас будут серьезные потери. Узкий фронт играет им на руку.

– Ничего, солдат не должен жить вечно.

– Принц, позвольте мне попробовать обойти их. Здесь на восток поднимается тропа, поверху можно пройти им за спину. Патрули нам не помешают. Если после удара они начнут отступать, маги неплохо должны отработать.

– Магов надо беречь – у нас их не так много, как хотелось бы.

– Я не буду кидать их на толпу стрелков необдуманно – только наверняка.

– Нет, мне они понадобятся здесь. Хабрийцы расслабились, позабыли про магов. Сейчас самое время ударить по их пороху дружно, под прикрытием массы солдат.

– Жаль, – вздохнул Азере. – Мне, если откровенно, просто хотелось проверить вон ту плоскую гору, про которую рассказывал пленник. Дальновидец сообщил, что на ней действительно есть маленький отряд солдат. Возможно, оттуда кто-то из высших офицеров хабрийцев наблюдает за битвой.

– Ах вот оно что – как я сам не догадался? Возьмите пару своих и сотню гвардейцев – лично разомнитесь, может, возьмете его в плен. Даю возможность совершить подвиг, а то в Столице посмеются, если узнают, что Азере в битву не влез. Здесь я тобой рисковать не могу – корпус магов поведут твои помощники. И заодно сверху изучи всю их позицию – что там у них дальше приготовлено.

* * *

Отряд нерегулярщиков потерял четырнадцать бойцов, разбирая все новые и новые заграждения противника. Самые большие потери были при первой атаке – после нее опыта прибавилось и больше не глупили. Солдаты побросали щиты – они в этом бою лишь помеха, а при обстреле бросались на землю ничком, вжимаясь в малейшие неровности почвы. Один раз о щитах пришлось пожалеть – хабрийцы, прекратив отступление, бросились в атаку. При виде кирасиров, стройными шеренгами накатывающихся с неумолимостью горного камнепада, нерегулярщики бросились бежать, но их быстро остановил Хфорц с парой офицеров и десятком солдат из первой роты. Он заставил всех выстроиться в три ряда, выставив копья. Даже дурак понимал – хабрийцы легко растопчут горстку незащищенных людей. Но до этого не дошло – противника остановили ливнем болтов и стрел, затем с ним схлестнулись полки имперской пехоты. Лязг вышел знатный – будто тысячи кузнецов работают. В итоге враг начал откатываться назад, с трудом выдерживая строй: иначе сметут кавалерией. Видимо, ценатер на это и надеялся и заставил людей держать позицию из мелкого тщеславия, показывая имперцам, что анийцы способны не только удирать без оглядки.

Около полудня нерегулярщиков отвели с передовой. Видимо, сочли, что их отряд сильно потрепало и он достоин отдыха. Трясущиеся от возбуждения, окровавленные бойцы, дожидаясь подхода полка, расселись вокруг полукруглой земляной баррикады, скрывавшей брошенную хабрийцами пушку. Тим был настолько опустошен всей этой рискованной беготней и постоянным соседством со смертью, что даже не стал осматривать диковинное оружие. Несколько часов жизни в качестве рабочего мяса для битвы напрочь убили в нем все ростки любопытства.

Присев у стенки низенькой хибарки, созданной хабрийцами из разнообразного обозного хлама, он, вытянув в струну гудящие ноги, с наслаждением предавался отдыху. Только сейчас понял, что изрядно вымотался, – в бою это как-то не ощущалось. За всю свою жизнь он никогда так не рисковал – на протяжении всех этих часов его могли убить в любой момент. А он ни разу даже оружием не воспользовался – меч так и не покинул ножен, а стрелы не доставались из колчана. Когда вернется домой и будет рассказывать у костра об этой битве, соплеменники его не поймут. Вместо того чтобы разить противника, он занозил руки, выворачивая из земли колья, перетаскивал рогатки, крушил шатры, палатки и шалаши, уворачивался из-под копыт собственной кавалерии и ползал в пыли при обстрелах.

На насыпи, прямо перед глазами Тима, лежал хабрийский солдат. Шлем сорван, волосы слиплись в кровавый колтун, на спине кираса смята, под ее краем топорщится хвостовик болта. Лениво прикидывая его габариты, Тим размышлял, не стоит ли снять кирасу – размер вроде бы подходящий. Да и сапоги у него хорошие. Надо бы подняться и заняться мародерством, пока это не сделал кто-нибудь другой. Тим уже было собрался вставать, как вдруг солдат пошевелился и протяжно простонал.

Ранен? Нет, агония. Хабриец захрипел, ноги его характерно задергались. Тиму доводилось видеть смерть не один раз, и он понял, что солдат этот уже не опасен – он очнулся лишь для того, чтобы умереть. Жизнь покидает тело, сейчас утихнут последние конвульсии – и можно будет приступить к мародерству.

На агонизирующего хабрийца спикировала тварь. Такую нормальный человек если и увидит, то только в кошмарах, а вот Тим их замечал частенько. Взглянешь на нее прямо – и пропадает сразу, а вот периферийное зрение подобных существ показывает охотно. А еще их видно при пробуждении, в те мгновения, когда дурман сна еще не полностью освободил мозг. На погибшем «Клио» он видел целую стаю тварей, крутившихся вокруг туши кашалота, когда матросы убивали рвущих ее акул. Но чаще всего Тим сталкивался с ними в детстве, при многочисленных болезнях. Стоило только лихорадке взяться за него всерьез, как эти уродины тут как тут – мерзко порхают под потолком юрты, жадно поглядывая на мальчика. Как стервятники, чуя вероятность поживы, они мгновенно собирались в месте, пахнущем страданием и смертью – их пищей.

Но сейчас рассудок Тима был ясен. Почему же тогда он видит тварь так отчетливо? Битва сильно подействовала на голову или зрение? Образина, встряхнув своим синюшным телом, подмигнула Тиму единственным глазом, занимавшим всю переднюю часть морщинистой головы, склонилась к агонизирующему солдату. Из хабрийца тут же потянулись тонкие струйки – будто слабый дымок. Стервятник бездны, как называл подобных созданий шаман становища, жадно задрожал, впитывая эти испарения всеми многочисленными складками своей туши.

Еще через миг на солдата налетела целая стая – не меньше пары дюжин тварей.

Подняв голову, Тим увидел, что поле битвы кишит этими тварями, как и небеса над ним. Их было настолько много, что непонятно, как они в воздухе не сталкиваются. И чем дальше к северу, тем их становилось больше. Судя по поведению остальных солдат, они их не замечали. Так почему Тим их стал видеть столь ясно? Может, все дело в количестве? Или нервотрепка боя действительно повлияла на его восприятие мира, раскрыв его способности на новом уровне?

И почему их тут так много? Битва, конечно, дело кровавое, но трезвый взгляд степняка замечает многое – потери враждующих армий далеко не колоссальны. Зачем здесь собрались миллионы стервятников и почему в их голодных глазах застыло ожидание? И предвкушение…

А еще его что-то беспокоило. И это «что-то» находилось прямо перед его носом – какой-то раздражающий фактор.

Тим отодвинулся от стенки хибарки, обернулся. Так и есть – он прислонялся к широкому дощатому щиту. Артиллеристы приспособили его для своих нужд, сделав частью времянки. Где они его взяли? Скорее всего, там же, где анийские солдаты добывали разные предметы для обустройства своего лагеря, – украли у обозников или бойцов других отрядов. Чем был этот щит раньше? Частью большого фургона? Деталью осадной башни? Крышкой огромного ящика? Понять трудно… Но хорошо заметно, что доски идеального качества, ровно обструганы, сбиты качественными гвоздями. И на их светлом фоне хорошо выделяется рыжеватый символ. Вроде стилизованного изображения цветка с тремя лепестками. Линии ровные, круг выведен идеально.

И почему-то смотреть на него неприятно…

Тим вспомнил.

На разбившейся железной птице было много чего интересного. Мальчишкой он часто лазил по ее останкам, сопровождая отца и его товарищей в их вечных поисках деталей и материалов для своих многочисленных проектов. Он хорошо запомнил отдельную каморку, обшитую массивными железными листами. В конструкции птицы все было легким и ажурным, и эта часть выглядела чужеродной. Стальные двери были закрыты и для надежности заварены. Тиму объяснили, что за ними укрывается корабельный реактор, который в полете питал оборудование и экспериментальную установку, сбой в работе которой и сбросил птицу с небес. Выжившие члены экипажа еще до посадки его заглушили, а потом, когда обжились в становище, сумели заварить все щели, чтобы местное население не выпустило на свободу опасный яд.

Впоследствии, набираясь знаний, Тим много чего узнал о ядерных и термоядерных реакторах, атомном оружии, радиоактивных веществах и губительном излучении.

А еще он хорошо запомнил, как выглядит знак, предупреждающий об опасности: он был нарисован на тех самых дверях.

Сегодня он увидел второй такой знак – на стенке солдатской лачуги.

Странное поведение соратников по Братству, вчетвером предупреждавших земляков о большой опасности… Миллионы стервятников бездны, жадно суетящихся в ожидании немыслимо роскошного пира… Знак радиационной опасности на крышке какого-то добротного ящика, сколоченного явно для перевозки чего-то очень ценного или страшного…

Тим, встав, посмотрел вперед. Там, вдали, по центру горного прохода возвышалась ажурная башня. Она походила на уменьшенную копию Эйфелевой башни – он в детстве насмотрелся на нее, разглядывая картинки небесных людей. А еще он хорошо помнил рассказ Бомона об испытаниях первого атомного оружия – рассказы про оружие он запоминал прекрасно. Бомбу вроде бы подорвали на высоченной вышке посреди пустыни. Вышка – это важно.

Тим, может, и не мудрец, но и не полный дурак. Тим понял: самое время сматываться.

Если еще не поздно.

* * *

Солдаты разобрали последние завалы, из врожденной подлости устроенные хабрийцами на пути продвижения победоносной армии Империи и Альянса. Затем поспешно убрались сами – на пути кавалерии не должно быть препятствий. Арбалетчики, все это время засыпавшие ряды вражеской пехоты болтами, быстро перестроились в несколько параллельных колонн, между ними понеслись стальные потоки тяжелой конницы. Маги, скрываясь в рядах стрелков, ударили именно сейчас: идеальный момент – ведь враг отвлечен зрелищем приближающейся кавалерии.

В рядах хабрийской пехоты засверкали вспышки, взметнулись дымные смерчи, увенчивая огненные столбы. Разом без затей разрядив все, что накопили, маги поспешно укрылись в толпах арбалетчиков, опасаясь возмездия. В подзорную трубу были хорошо видны кучи дымящихся тел и малиновые пятна на раскаленных кирасах. Противник стоял кучно, дистанция благоприятная – похоже, разом запеклось не меньше тысячи. Неплохие потери, а уж какой удар по солдатским мозгам – имперских магов весь мир боялся до дрожи в коленках. Бойтесь-бойтесь, это только начало!

Монк, наблюдая за атакой с безопасного удаления, улыбнулся:

– Друг мой Азере, вы только взгляните. Эти несчастные рабы Фоки уже даже не стреляют. Воздух наконец-то очистился от смрада их труб. В них, наверное, не меньше миллиона болтов выпустили, а ведь пара дюжин стоит целый китон. Причем после удара о доспехи болт обычно можно смело выбрасывать – вояки от таких носы воротят. Эта война нас разорит…

Вспомнив, что мага с ним нет, Монк чуть не выругался. Зря он отпустил его на поиски приключений – трудно в такой ситуации остаться без приятного слушателя. Может, поближе подобраться? Отсюда не различить подробностей. Нет, поздно. Тяжелая кавалерия долго не рассусоливает. Тем более что ее никогда не выпускают на стойко держащегося противника: губить на копьях цвет аристократии – не слишком удачная идея. Видимо, хабрийцы уже дрогнули или близки к этому – самый лучший момент врезать им бронированным кулаком.

Даже на таком расстоянии зрелище поражало. Всадники, вломившись в толпу врагов, посыпались из седел, в воздух взлетели детали амуниции и куски плоти. Видимо, хабрийцы все же попытались дать отпор. Да что там такое? Проклятье, конница завязла в толпе пехоты окончательно, смешалась в неприглядную кучу. До ушей принца доносился металлический рокот от сталкивающихся пластин доспехов и оружия. Неужто рано их послали? Его маршалы – тупицы! Если потери конницы выйдут значительными, кое-кому будет несдобровать!

А что там за странный звук вдали? Будто тысяча баб хором голосит?

Принц недолго пребывал в неведении – очередной вестовой принес свежие новости:

– Ваша светлость, перед нами не солдаты! Там женщины, дети, старики, мужчин тоже много. Передние ряды облачены в хабрийские доспехи, но дальше народ без них, только в шлемах. Они скованы друг с другом цепями, задние привязаны к вбитым в землю кольям. Их там очень много – десятки тысяч. Одного парня вытащили и быстро допросили. Он из Северной Нурии, говорит, их всех оттуда пригнали. Пару дней назад разделили на две кучи, одна осталась, другую сюда привели. Маршал спрашивает – что с ними делать? Пробиться через них быстро невозможно, а большая часть хабрийцев ушла уже, мы мало кого успели догнать. Там просто полчище людей, их, наверное, сто тысяч! Эти твари даже детей согнали – не пожалели! Сколько же их там порубить успели, покуда не разобрались! И арбалетчики с магами многих убили. Они ведь даже не сопротивлялись – у них лишь древки от копий, без наконечников.

Монк, покосившись на вышку, вздохнул:

– Пожалуй, пленный останется без порции пыток…

– Ваша светлость, простите, не понял?!

– Болван! Бегом назад! И ты тоже за ним! Быстрее передайте, что надо эту башню свалить!

– Но, ваша светлость, ее не могут свалить, она в самой гуще людей, там невозможно пробраться.

– Хабрийцы пробрались – и вы проберетесь. Можете по головам ходить или перебить всех тех несчастных, но башня должна быть снесена. Остальным! Срочный приказ! Все отменить! Все войска, кроме первой линии, – срочный отход! Вон из прохода! БЕГОМ! Коня мне!

* * *

Тим был не в лучшей физической и психологической форме, но соображать ему пришлось невероятно быстро. Осмотревшись, он убедился, что основные силы полка на подходе – впереди гарцевал на смирной лошадке издалека узнаваемый Эрмс. Вот ему Тим и должен сказать пару слов, причем надо убедить его сразу, без долгих уговоров. Да и не снизойдет он до долгих разговоров с обнаглевшим солдатом.

Что ему сказать? Как спасти себя и своих друзей? Чем его можно мгновенно пронять, заставив делать то, что надо? Да будь он даже офицером, твердолобый Эрмс не стал бы его слушать. Правде не поверит в любом случае, что же соврать?

В критических ситуациях мышление или почти полностью отключается, или начинает работать быстро и эффективно. Тим придумал нужные слова секунд за пять.

Кинувшись к коновязи, за которой стояли тягловые лошадки артиллеристов, Тим на ходу хлопнул сидящего Апа по плечу:

– Не отставай от меня и ничего не спрашивай. Нам надо убираться – иначе погибнем. И ребят тащи, покуда ценатера поблизости нет – он вон среди палаток шарит со своим денщиком. Видать, ценное добро ищет.

Оставив товарища в великом недоумении, Тим поспешно присвоил одну из лошадей. Седла не было, как и уздечки, но это его не смутило: накх без лошади не сможет ездить, а без всего остального – запросто.

Конь сильно удивился наличию всадника – видимо, под седлом ему ходить доводилось нечасто. Но брыкаться не стал – послушно направился, куда указывают. Осадив лошадь перед носом полковника (на вид уже слегка подвыпившего), Тим, глядя на него предельно честно и с оттенком великого обожания, быстро доложил:

– Господин полковник! Знамена! Две штуки!

– Мальчик мой, вы захватили два знамени? За такое весь наш полк имеет законное право пьянствовать целую неделю полным составом!

– Еще нет, господин полковник, но близки к этому! Нам просто нужна помощь – сами можем не справиться!

Тим, повернувшись, указал на глубокую расселину, рассекавшую стену прохода:

– Знаменосцы отступили туда! С ними немного солдат – человек сорок, не больше! Наш отряд сильно потрепан, и вряд ли мы сможем с ними справиться. Возможно, у них есть несколько пороховых трубок – я вроде бы парочку рассмотрел.

– Мальчик мой, а ты уверен в том, что видел? Может, померещилось от усталости?

– Я – накх из Эгоны, у нас зрение как у орлов. Да если не доверяете – спросите Апа: вон он, подбегает уже.

Эрмс, уставившись на запыхавшегося Апа, спросил:

– Ты тоже видел двух вражеских знаменосцев, уходящих в горы вон по той расселине?

Ап, если нужно, готов был подтвердить, что лично наблюдал в расселине самого Фоку в позолоченной карете, запряженной голыми бабами, а уж такую малость соврать и вовсе раз плюнуть:

– Господин полковник! Я не совсем уверен! Мне кажется, знаменосцев было трое, причем один тащил сразу два знамени! Видимо, они спаслись после разгрома большой толпы – тут бой был ужасно жаркий! Мы вместе с имперцами отрезали им путь на север, вот они туда и подались.

Полковник, видимо сосчитав количество знаменосцев и знамен, улыбнулся так, что уголки губ почти сошлись в районе затылка:

– Вот видишь, мой мальчик, не такие уж вы, степняки, зоркие. Знамен там, возможно, целых четыре. А может, там специальная секретная дорога для их спасения. Кто знает – может, десяток врагов сейчас тащит по ней свои флаги. А некоторые и по два.

Тим, прочитав в глазах полковника, что тот занялся подсчетом гипотетических трофейных стягов, поспешил его расшевелить:

– Господин полковник! Пока мы тут стоим, они уходят все дальше и дальше! Если до темноты их не догнать, то скроются в горах! А ведь нам так надо хотя бы одно знамя захватить!

– Одно? Да ты шутишь – мы захватим все! – Повернувшись к подъехавшему ценатеру, Эрмс надменно скомандовал: – Скачи к генералу, скажи, что Второй Артольский преследует остатки вражеского полка, который пытается укрыться в горах. Потом нас догонишь. Смотри не медли – иначе повешу как дезертира. Солдаты! Готовьте свои копья – им будет сейчас работа!

Тиму остающегося ценатера было ничуть не жалко – Хфорца он терпеть не мог. Но вот…

– Господин полковник! Мы ведь останемся без санитарных фургонов, а без потерь не обойтись. Позвольте прихватить нашу знахарку? Она любого раненого спасет, даже самого тяжелого.

– Мальчик, хватай ее и не отставай. Нечего оставлять нашу знахарку с имперскими обозниками.

Окрыленный Тим, нещадно колотя пятками, погнал коня к линии фургонов. Нужный он засек издалека. Эль, присев возле раненого арбалетчика, перематывала ему шею льняным бинтом и появления товарища не заметила.

– Эль! Быстрее ко мне! Ты нужна нам срочно!

Девушка не стала ничего уточнять – попросила закончить с раненым толстую женщину, ухватила свой мешок. Тим усадил ее за спину, помчался назад. Только тут Эль заметила:

– Я так долго не просижу – как ты вообще без седла ухитряешься ездить?

– Невозможно ездить без лошади, а без седла любой сможет… если припечет…

Быстрее. Быстрее. Еще быстрее. Как же медленно все делается…

Полк уже втянулся в расщелину. Здесь пришлось спешиться – дорога была отвратительной. Тима идея плестись в хвосте не привлекала – он потащил Эль за собой, на ходу жадно поинтересовавшись:

– Твой голос, который тебе говорит полезные вещи, ни о чем не предупреждал?

– Он сказал, что сегодня многие умрут и я должна идти за тобой.

– Почему ты мне это не рассказала?!

– Так ведь битва – ты сам понимаешь, что это так.

– Эль, не спрашивай, откуда я это знаю, но мы можем все погибнуть. Похоже, тут будет ад сейчас… Долго объяснять! Эль, если небо вспыхнет – просто падай на землю и закрывай затылок ладонями. И жди, когда все пройдет.

Пробираясь к голове колоны, Тим на ходу осматривался по сторонам. Склоны расселины крутые, сама она извилистая – похоже, это то, что надо. Он с детства интересовался оружием, и неудивительно, что выпытал у небесных людей все, что они о нем знали. Оставаться в ровном проходе, как будто специально предназначенном для направленного воздействия ударной волны, неблагоразумно. Спасет ли их эта расщелина? Тоже неизвестно – все зависит от мощности взрыва и расстояния, на которое они успеют удалиться от эпицентра. Но шансы неплохие – природа будто специально создала это укрытие на такой случай.

В голове колонны Тима перехватил Ап, на ухо поведав о своих опасениях:

– Тимур, ты со своим враньем нас до виселицы доведешь. Ох и заврался! Оно зачем тебе надо было?!

– Ап, это было необходимо. Просто верь мне. Я нам жизнь спасаю.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Хотел бы я ошибиться…

* * *

Черный человек остался на вершине один. Солдаты, его охранявшие, спустились ниже по тропе – встречать отряд врагов, прорывавшихся наверх. Имперцы дрались отчаянно – пули, стрелы, магические удары, бой нешуточный. Пусть прорываются: не успеют.

Небесное Око давно зашло за горизонт. Его оптика и радиоаппаратура теперь бессильны. Теперь все решает подзорная труба хабрийского производства и портативный передатчик. Разумеется, не хабрийский.

Далеко внизу вокруг вышки с зарядом кипел бой. Имперские солдаты рвались к ней неистово, пробивая путь в массе пленников, прикованных вокруг орудия своей смерти. Почему именно к вышке? Может, утечка информации? Если так, то непонятно, почему они тогда загнали в проход основные силы. На глаз побольше сотни тысяч солдат, и это по самым скромным подсчетам.

К ним следует добавить девяносто тысяч пленников и тысяч двадцать хабрийских вояк – вряд ли они успеют выйти из зоны полного разрушения. Хабрийцы почему-то не отвели всех своих солдат до рассвета, и те отступали с боем. Итого должно выйти около четверти миллиона жертв.

Целое будет довольно.

Черному человеку оставалось нажать одну кнопку, но он медлил. Все новые и новые отряды приближались к роковой точке. В замкнутом проходе ударная волна найдет себе добычу на огромном удалении, но не следует забывать про сомнительную мощность заряда и слабость теоретической базы. Расчет зон поражения мог быть ошибочным, так что чем больше жертв окажется вблизи заряда, тем лучше. Да и фактор одновременности смертей жертв имеет важное значение, а ведь ударная волна распространяется далеко не со скоростью света.

Пусть идут. Ближе. Еще ближе.

Что такое? В рядах имперской армии что-то пошло не так. Отряды останавливаются, начинают отходить на юг. Причем почти все. Похоже, действительно утечка информации.

Значит, пора. Больше жертв не будет, да и имперцы почти добрались до вершины – его охрана практически полностью уничтожена.

Черный человек встал, коротко разбежавшись, прыгнул вниз, на тропу – шансов практически нет, но надо хотя бы попытаться спастись.

Кнопку нажал уже в прыжке.

* * *

Лошадь под принцем уже почти обезумела от непрерывных жестоких пришпориваний. Монк был неплохим наездником, но сейчас показал нечто большее, чем свой обычный уровень. Будь дело на скачках – пришел бы первым, далеко обогнав всех фаворитов.

Когда за его спиной взошло новое солнце, несравнимо ярче привычного старого, он успел коротко пожелать Фоке неприятностей в личной жизни. Пожелать ему смерти в сточной канаве Монк уже не успел.

* * *

Расселина с каждым шагом сужалась все сильнее – полк вытянулся, наверное, на целую милю. Солдаты шли гуськом, друг за другом, лошадей оставили далеко внизу. Офицеры хмурились все сильнее и сильнее, бросая в сторону Тима нехорошие взгляды: не слишком все это походило на дорогу для удирающих знаменосцев. Ценатер Хфорц, ухитрившийся догнать полковника, и вовсе своего солдата глазами прожигал. Неудивительно: из-за него ему пришлось неплохо побегать, а он такого занятия не любил.

В конце расселины оказался тупик. Будто ножом гору чуть надрезали, да так и оставили. Глядя на сланцеватый сыпучий склон, преградивший путь, Эрмс призадумался:

– Я не вижу свежих следов – похоже, мы их потеряли.

– Да их и не было! – взвизгнул Хфорц. – Этот молокосос наврал все, чтобы над нами вся армия посмеялась!

– Господин полковник, зачем мне было врать?! – выкрикнул Тим. – Мы их просто потеряли – надо посмотреть следы по сторонам!

– Следы? – выкрикнул ценатер. – Я тебе, щенок, покажу следы!

Хфорц, яростно сопя, ринулся на склон расселины. Помогая себе мечом, хватаясь за жалкие кустики, влез наверх, встал на краю, демонстративно огляделся:

– Здесь нет ничего! Ни тропинок, ни дорог! Одни скалы и осыпи! Этот проход потому всем и нужен, что через него можно проходить! А по сторонам – непроходимые горы повсюду! Знаменосцам здесь нечего делать! Если бы мне сразу рассказали, в чем дело, я бы еще внизу разоблачил этого лживого юнца, и нам бы не пришлось сюда карабкаться! Расселина тут всего одна, и никаких ответвлений по пути не было! Если бы они пошли по ней, мы бы их догнали или бы видели их следы! Некуда им деться! Я тут еле стою, не знаю даже как! Тут шаг сделать трудно дальше! Не могли они без тропы пройти!

Тим понял – надо что-то говорить:

– Да, ценатер, вы правы. Никаких знаменосцев здесь нет и не было. Я соврал. Соврал, чтобы спасти полк. Честно сказать, на полк мне наплевать, но вот на друзей – нет, а отдельно от полка их вытащить было нелегко. Там, внизу, хабрийцы приготовили сильное оружие, способное уничтожить всю нашу армию. Если вы меня послушаетесь, мы спасемся. Я…

– Заткнись! – взревел ценатер. – Господин полковник, надо его повесить немедленно! Мы из-за него столько сил и времени потеряли!

– Здесь нет деревьев, – флегматично заметил Эрмс.

– Но зато можно…

Что именно придумал изобретательный ценатер, осталось тайной – в этот миг за его спиной небосклон расцвел ослепительной вспышкой. Яркость ее была столь велика, что взбесились все цвета – черное превратилось в белое, и наоборот. Тим, завалив Эль на землю, прижал ее своим телом. Странно, но в этот миг он чувствовал лишь облегчение – сам уже начинал подумывать, что все эти мысли про атомную бомбу – не более чем бред от излишнего воображения.

– Всем лечь!!! – успел заорать Тим, прежде чем их накрыло.

* * *

Скованные пленники и солдаты, пробивающиеся через них к вышке, погибли мгновенно, в первые доли секунды начала процесса ядерного взрыва – их сожрал ослепительный шар. Зубы, обугленные фрагменты костей, оплавленные металлические ошметки от амуниции и оружия – лишь это оставила плазма от редких «везунчиков». Ударная волна, отражаясь от стен прохода и увлекая за собой раскаленные обломки всего, что попадалось по пути, понеслась дальше. Спасения от огненного вала не было – фургоны разбивало в труху, воинов размазывало о горячие стенки собственных доспехов, лошадей разрывало на части. Мощь освобожденного атома способна разносить на молекулы скалы, не то что рыцарей. Благоприятные ландшафтные условия, удачное расположение заряда, стандартная тактика этой эпохи, требовавшая применения многочисленных войск в компактном строю, – все это привело имперскую армию к молниеносному краху.

Никогда еще в современной истории армия, находившаяся в полушаге от победы, не терпела столь сокрушительного поражения. Элита имперского войска перестала существовать физически – его цвет погиб, не оставив для погребения ничего. Тем, кто находился подальше, повезло лишь в том, что сохранился хоть какой-то материал для похорон (далеко не всегда). Хотя относительно целым телом могли похвастать немногие «счастливчики» – большинство или разорвало, или превратило в неприглядные отбивные, перемешанные с остатками амуниции и небрежно поджаренные.

Спустя десяток мгновений после того, как черный человек нажал на кнопку, в имперской армии осталось восемьдесят две тысячи солдат из двухсот шести тысяч. Потери среди мародерствующих торговцев и шлюх, ухитрившихся найти себе место среди отрядов союзников, подсчету не поддавались. Местность вблизи эпицентра превратилась в ровную пустошь, заваленную слоем раскаленного шлака. На небольшом удалении столь же выровненная почва дымилась во множестве мест, в этой зоне кое-где можно было различить отдельные бугорки, нарушающие идеальную плоскость выжженной земли. Чем дальше, тем таких бугорков становилось больше, иногда их можно было даже идентифицировать – пушечный ствол, смятый бронзовый котел, скрученный стальной нагрудник.

Компенсируя выгорание кислорода и разрежение, вызванное уходом ударной волны, со всех сторон налетел сильный ветер, закрутив над выжженной пустошью дымные вихри. Этот же ветер принес множество огромных клочьев жирной копоти, устроив из них абсурдный листопад, под действием восходящих потоков раскаленного воздуха устремившийся в небеса. Что это было? Останки шатров и палаток? Одежды? Человеческих и лошадиных тел? Если бы здесь остался хоть кто-нибудь живой и неослепший, то наверняка решил бы, что это души солдат, обожженные так же, как их тела.

Но зрителей у мрачного зрелища не было – в этой зоне выживших не было и не могло быть. Жизнь уцелела дальше – солдаты, пережившие световой импульс и ударную волну, были обожжены, многие с поражениями сетчатки глаз, переломами, разрывами барабанных перепонок, отбитыми внутренними органами. Радиоактивное излучение тоже не обделило их тела своим губительным вниманием, подготавливая невиданную в этом мире отсроченную смерть. Лишившись командования и врачей (линия санитарных фургонов оказалась в зоне полного уничтожения), деморализованные, перепуганные невиданным оружием хабрийцев имперцы и не помышляли о битве. Кучками и поодиночке солдаты плелись на юг, подальше от этих страшных гор, дымящихся от многочисленных пожаров. Ослепших вели за руки, на тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, не обращали внимания, как и на сошедших с ума: сил на их спасение не было. Брат сейчас не узнавал брата – все одинаково оглохшие, с кожей, слезающей лоскутами, кашляющие от едкой пыли и раздирающего легкие дыма, многих рвало.

Черный человек зря опасался – мощность заряда оказалась даже выше предполагаемой, причем существенно. Неудивительно – ведь испытаний не проводили, и чужих практических данных для сравнения у создателей заряда тоже не было. Было лишь голое моделирование на основании всех имеющихся знаний – неполных знаний. Теории в таком вопросе недостаточно, чтобы спрогнозировать все до мелочей. Они не сомневались в том, что взрыв произойдет, но, не будучи уверенными в его силе, приняли все меры для достижения максимального эффекта.

У них был всего один заряд – одна попытка.

И у них все получилось.

* * *

В главном лагере хабрийской армии, что располагался южнее Ревущего прохода, наступил праздник в сочетании с бедламом. Офицеры, позабыв о сословных различиях, обнимались с солдатами, повсюду носились обезумевшие лошади, в загонах жалобно блеяли козы, уныло завывали перепуганные собаки. Народ размахивал оружием, хором поносил имперцев и воздавал хвалу Фоке. Фока мудрый, Фока смертоносный, Фока всемогущий, Фока – победитель целой армии! Ведь именно он завел врагов в ловушку, и это его оружие их испепелило.

Слава кетру!

Далеко на юге, наглядно демонстрируя мощь победившей Хабрии, в небо вздымалась исполинская грязная туча. Снизу ее поддерживала дымная ножка, будто сплетенная из закручивающихся вихрей. Красивое зрелище – жаль, что ветер, столь сильный в этих краях, уже относит все это великолепие на север. Наверное, в огненной туче сейчас догорают души всех этих грязных собак-имперцев, что так опрометчиво попались в ловушку кетра. Видимо, они хотят пролететь над лагерем своих победителей – поскрежетать зубами напоследок. Пусть летят – сегодня у хабрийцев праздник. Сегодня Фока приказал всем пить допьяна: два дня основные силы армии будут отдыхать – и лишь потом продолжат свой победоносный марш на юг. Даже рядовые солдаты не будут сегодня страдать от жажды – сотни телег с пивными бочонками плелись в обозе специально в ожидании этого великого дня.

Немолодой человек из лесного народа, стоя у входа в гостевой шатер, не веселился. Уже слегка нетрезвый офицер, проходя мимо него, заметил непотребство. Пригляделся – так и есть, этот заяц выглядит уныло, что резко диссонирует с обстановкой праздничного лагеря. Более того – на глазах у него выступают слезы.

Хоть и заяц, но все равно непорядок:

– Эй, уважаемый, выпейте вина за нашу победу.

– Вашу победу? – безжизненно уточнил заяц.

Офицер, указав на грязную тучу, пояснил:

– Вон же – это наша победа.

– Не ваша, – тихо ответил заяц и, прикрыв лицо ладонями, скрылся в шатре.

* * *

Тим, осознав, что все закончилось и новых ударов по спине, наверное, больше не будет, осторожно прошептал:

– Эль, ты как?

Своего шепота он не расслышал. Оглох? Только этого ему не хватало для полного счастья… Встал осторожно, скинув при этом немало камней, присыпавших ему спину, – понятно теперь, почему она так болит. Расселину затянуло клубами пыли, да и запах дыма присутствовал – уже в нескольких шагах трудно было что-нибудь разглядеть.

Рядом, лицом вверх, спокойный как никогда, лежал ценатер Хфорц. Точнее, верхняя часть ценатера Хфорца – офицера разрезало на уровне поясницы. Инструмент, совершивший эту радикальную хирургическую операцию, торчал в каменистом грунте. Огромный прямоугольный щит имперского легионера – стальная пластина и подгоревшая кожа. Жутковато представить ту силу, с которой его сюда зашвырнуло.

Люди, присыпанные землей и камнями, начали шевелиться, хоть и не все. Припав на колено, Тим за плечи приподнял Эль. Увидев ее открытые и очень даже живые глаза, он облегченно улыбнулся и громко попросил:

– Посиди здесь – я Апа проверю.

Свой собственный голос звучал странно – как будто слова доносятся изо рта, отстоящего на десяток шагов. Но этого ведь не может быть – рот у Тима остался на месте, несмотря на все неприятности. Присев возле полузасыпанного Апа, он осторожно потряс товарища за плечо. Тот, будто этого ожидал, ответил мгновенно:

– Вставать уже можно?!

Слова его тоже доносились как бы издалека – Тим понял, что он не оглох, просто оглушен изрядно. Такое с ним уже бывало пару раз – когда рядом ударила молния и когда взорвался железный дракон.

– Можно. Поднимайся, Ап. Ты цел?

– А что со мной сделается? Самое худшее – штаны испоганю. Эта беда с детства за мной ходит. Но здесь меня так приголубило резко, что я даже не успел на грязное дело сподобиться. А Эль как?

– Вроде ничего. Я ее собой прикрывал, камнями ее не побило. Вот же она.

Эль, неуверенной походкой подойдя к товарищам, присела, изумленно произнесла:

– Тим! Голос!

– Что «голос»?

– Голос не спас меня. Меня спас ты. Всегда меня голос спасал, но сейчас он ничего не приказывал.

– Глупая ты. Голос не ошибся – он ведь сказал, чтобы ты за мной шла. Осталась бы внизу – погибла. Там бы никто не выжил…

– Что это было?

– Оружие… очень плохое оружие. Мы уцелели, потому что ушли с пути, по которому оно действует.

Ап, осмотревшись по сторонам, озадаченно заметил:

– Да тут покойников половина, если не больше. Нам повезло, что ничем серьезным не задело. Фока, наверное, взорвал внизу весь порох мира – у меня в каждом ухе будто ваты тюк. Ох и удачно вышло, что ты с нами оказался, – всех спас. И откуда у тебя столько ума? Тимур, что делать будем? Внизу, похоже, совсем теперь грустно. Думаю я, что там сейчас хабрийцы хозяйничают. Если, конечно, этот грохот посреди толпы наших произошел. А где ж еще он мог произойти? Так что будем делать?

Тим не стал отвечать – он и сам пока не знал ответа. Поднявшись, потянул Эль за собой:

– Пойдем – надо народ поднимать. Не думаю, что тут много ребят погибло: место неплохо защищено от взрыва. Наверное, просто испуганные валяются. Расшевелим их.

Ап, не поднимаясь, повторил вопрос, обращаясь уже к спине Тима:

– Так что делать будем?

Тиму захотелось обернуться и сказать Апу что-нибудь нехорошее. Или просто взглянуть в его глаза, безмолвно показав, насколько он сейчас не расположен к разговорам. Но это будет неправильно – он должен ответить.

Сплюнув бурый сгусток грязной слюны, Тим облизал запекшиеся губы, поднял голову, пытаясь сквозь стену дыма разглядеть хоть что-нибудь, и, не добившись в этом деле успеха, опустошенно ответил:

– Еще не знаю. Мы пока живы, и это – главное.

[1] Аркебуза – один из первоначальных видов ручного огнестрельного оружия.

[2] Брандер – судно, нагруженное горючими веществами, использующееся для поджога вражеских кораблей.

[3] Гальюн – туалет на корабле.

[4] Планшир – деревянные или металлические перила, устанавливаемые поверх фальшборта или судового леерного ограждения.

[5] Кингстон – клапан на подводной части обшивки судна. В данном диалоге фраза «открыть кингстоны» обозначает «затопить судно».

[6] Гляциология – наука о всех формах льда на земной поверхности (ледники, снежный покров, ледяной покров водоемов и др.) и подземных льдах; синоним общего ледоведения.

[7] Припай – разновидность неподвижного льда в морях, океанах и их заливах вдоль берегов.

[8] Шрапнель – разрывной артиллерийский снаряд направленного действия, содержащий круглые пули, стержни и т. п. для поражения открыто расположенной живой силы противника.

[9] Такелаж – общее наименование всех снастей на судне.

[10] Рангоут – совокупность деревянных деталей оснастки судна – мачты, реи, стеньги и т. д.

[11] Бейдвинд – курс судна, идущего против ветра (под острым углом к ветру).

[12] Селитряница – куча органических отбросов в смеси с известняком или мелом, иногда со строительным мусором, с прослоями соломы, из которых при химическом разложении получается селитра.

Content

Каменистый Артем Безымянная империя. Дилогия