Лаура Дейв

Лондон – лучший город Америки

Посвящается моим родителям и брату

Laura Dave

London is the best city in America

Перевод Елены Тихомировой

Редактор О. Кутуев

От автора

Если вы ненадолго, я готова ждать вас всю жизнь!

Оскар Уайльд

Выражаю сердечную благодарность моим редакторам Кароль де Санти и Молли Бартон, агенту Гейл Хохман, а также Дане Форман, первому другу этой книги, – за глубокое понимание, мудрые советы и веру в меня.

Также я хочу поблагодарить многих и многих людей.

Звезд издательского дела: Сильви Рабино, Бину Камлани, Кэролин Коулберн, Нэнси Шеппард и Кэролин Хорст из «Viking», Марианну Мерола и Джоан Браунстайн из «Brandt and Hochman», а также Гвин Льюри.

Моих мудрых всезнающих советников: Гейл Уолш, Рика Блэнчарда, Билла Дитмара из «Bully Boy Bullmastiffs», Кэмрин Криски, чудесных преподавателей из Университета Виргинии и Университета Пенсильвании, Джереми Черча – лучшего рыбака на свете.

Моих незабываемых первых читателей: Элизабет Вайнстайн, Джулию Фаркас, Джессику Борер, Ника Бреслоу, Шенан Русс и Бена Тишлера.

Мою группу поддержки: Бена Крамера, Кэролин Мэри Дженек, Мег Блэвинс, Вики Брэнд, Бонни Карраба, Эндрю Коэна, Брэтта Формана, Дженни Кеннеди, Дженни Лапидус, Дот Ласки, Кейтлин Лэффел, Лизу Менитофф, Уитни Пеллегрино, Мелиссу Райс, Бекку Ричардс, Джилл Шварцман, Кортни Сибринг, Шону Сили, Джоша Уфберга и Мэгги Вайнинг.

Книга написана также благодаря университетским стипендиям Генри Хойнса и Теннесси Вильямса, PR-агентству «Jody Donohue Associates», отелю «Ventana Inn» в Биг-Сюр, кафе «The Writers Room» и «71 Irving», а также моим великолепным редакторам в «Self Magazine» и «ESPN the Magazine».

Наррагансетт, Род-Айленд

Если бы он до нее хотя бы дотронулся, она бы не ушла. Если бы повернулся к ней, положил руку на бедро или колено, если бы обнял, уткнулся губами в шею, прижался всем телом – бедро к бедру, рука на талии, ладонь на животе, щека у плеча, – Эмми осталась бы с ним. Если бы он хоть что-то сделал, то не проснулся бы здесь один.

Здесь – это в мотеле на южной оконечности Род-Айленда, где будущие жених и невеста остановились на ночь по дороге к его родителям в Мэн. Пятница накануне Дня независимости, впереди длинные выходные. Уже ранним утром стояла жара под сорок. Изначально планировалось быть дома к вечеру, но они выехали из Нью-Йорка слишком поздно: Эмми задержалась на встрече с организатором свадьбы. Мэтт рассердился, у Эмми тоже были основания сердиться: разве он забыл, что она и не хотела большой свадьбы? Эмми мечтала о скромной церемонии у моря, на скале, где только двое, ветер, солнце, синий океан и красноватая равнина с мелкими точками домов, растворяющихся в пустынной дали.

Эмми перевернулась на спину. На потолке прямо над ней был датчик пожарной сигнализации. Рядом лежал дистанционный пульт от телевизора – между ней и Мэттом. Мэтт спал лежа на спине. Он бы не проснулся, даже если бы Эмми включила телевизор. Даже если бы оделась и ушла… за колой. Даже если бы не вернулась… посидела бы у бассейна с банкой колы в руке.

Когда Мэтт наконец проснется и увидит, что Эмми нет, он не удивится, разве что самую малость, не бросится на поиски. Он будет ждать. Спокойно примет душ, включит радио, узнает обстановку на дороге, позвонит родителям, сообщит, во сколько планирует быть дома. Просто будет ждать.

Раньше все было иначе. Эмми помнила, как было раньше. Еще можно уйти и поставить точку. Так лучше, честнее… Мэтт стал чужим. Лучше уйти, прекратить все, пока не поздно. Зачем тянуть? Мэтт женится не потому, что все еще любит, а потому, что она всегда была рядом. В последние месяцы он по-прежнему приезжал, ночевал, интересовался, водил в кафе, кино… однако Эмми знала его слишком хорошо, она не могла не заметить, что Мэтт ее больше не любит. Конечно, можно было надеяться, что все еще наладится. Жить, обманывая себя. И тогда все осталось бы, как есть. Мэтт был бы с ней, – но и чувство, что его нет рядом, никуда бы не ушло.

А если уйти самой? Прямо сейчас?.. Он приедет к родителям без нее, ему придется отвечать на расспросы. Он никогда ей этого не простит.

В 6:00 Мэтт перевернулся на бок, спиной к Эмми. Она пошла в ванную, почистила зубы, умылась, собрала волосы в узел на затылке. У нее были длинные каштановые волосы. Эмми мыла их конским шампунем, чтобы сделать мягче. Оделась. Выбирать не стала, взяла вчерашний персиковый сарафан. С бледной кожей лучше смотрелся бы синий, красный, цвет слоновой кости, но персиковый так персиковый.

Чемодан уже был упакован. Эмми оставила ключи от машины и с чемоданом в руке спустилась к стойке администратора. Следовало оставить Мэтту записку, однако Эмми не знала, что написать, поэтому попросила запасной ключ и вернулась в номер. Там она сняла персиковый сарафан и снова легла в кровать.

Теперь они лежали лицом к лицу.

Около девяти его ресницы дрогнули, и он уставился на Эмми. Зеленые, непонимающие глаза.

Эмми погладила его по щеке, сначала тыльной стороной, потом подушечками пальцев.

– Сегодня обещают дождь. Ты знал? – спросила она. Мэтт отрицательно покачал головой и зевнул. – Скоро начнется. Настоящий ливень. Зато станет прохладней.

Мэтт кивнул, его глаза уже начали слипаться. Ну конечно. Еще не проснулся. Он проснется окончательно только с третьей или четвертой попытки. А Эмми уже не будет.

Она сняла кольцо, которое он подарил ей на помолвку, положила на подушку, потом опять встала, оделась, взяла чемодан. И ушла. На этот раз навсегда.

Часть первая

Три года спустя

Главный причал на мысе Джудит, что в штате Род-Айленд, длинный и узкий. По утрам на нем толпятся провожающие, они еще долго машут вслед уходящим судам, даже когда те скроются из вида. Говорят, что долгие проводы приносят рыбакам удачу. Однако по пятницам, когда в море выходит Джесс О’Брайен, можно увидеть и другую картину. Его подружка Бетси помашет минутку – и бежит по своим делам, как ни в чем не бывало. Джесс остается смотреть ей вслед. Это она уходит, а не он. Все наоборот.

Я не раз наблюдала за Бетси из подсобки магазина рыболовных товаров. Оттуда открывался фантастический вид на причал, величественные шхуны и серо-голубой океан. А вот из-за прилавка панорама была тоскливей: пыльное шоссе, мусор, линии электропередач и мотель, из которого я ушла ровно три года назад.

Ушла я недалеко. Свернула с шоссе налево на Саут-Пир-роуд, потом еще раз налево, на Оушн-роуд, и оказалась в самом центре Наррагансетта, у главной площади и набережной. Там я нашла другой мотель и сняла номер, оплатив на неделю вперед. В номере приняла душ и тихо легла на пол, не зная, как быть дальше.

В конце концов я вышла на улицу и отправилась бродить к океану. Как символично, что, «потерпев в своей жизни кораблекрушение», я очутилась на берегу. Словно меня вынесли сюда волны. Что делать? Жить дальше. Я осталась в Наррагансетте, и жизнь пошла своим чередом.

Через пару дней нашлось бесплатное жилье: нужно было присматривать за пустующим домом. Он располагался на главной улице Наррагансетта, Бостон-Нек-роуд, которая ведет от автотрассы до самого центра. Конечно, не домик у моря, но тоже неплохо. 300 квадратных метров, пустые комнаты, несложные обязанности по дому. Большую часть времени я была предоставлена сама себе и почти никуда не выходила, только в магазин рыболовных товаров, где работала по утрам «ассистентом менеджера», что на деле означало помощником продавца (он же хозяин), других наемных работников в магазинчике не было. Дела шли скромно. Владельцы помпезных яхт покупали снаряжение в более престижной части города, в известном на весь полуостров магазине-ресторане.

Смена закончилась, Бетси давно убежала от Джесса, а я по-прежнему сидела в подсобке. Все лучше, чем двигаться навстречу предстоящему событию, которое я пометила в календаре маленькими, очень маленькими буквами «НЙ». 4-е июля, День независимости, визит к родителям.

– Эй, Манхэттен!

На пороге подсобки стоял Бобби, желчный, но вполне сносный старикашка шестидесяти семи лет от роду, мой работодатель. В первый же день работы он прозвал меня Манхэттен, но в остальном относился по-божески. Я единственная, кто его не раздражал. А раздражали его все, особенно немногочисленные постоянные покупатели: это они не давали ему уйти на заслуженный отдых. Бобби ворчал, что хочет закрыть магазин, еще с тех пор, когда жена вернулась к нему в первый раз. Теперь они уже были трижды женаты, а торговля удочками и прочей мелочью шла все так же худо-бедно, как и много лет назад. Что ни неделя Бобби говорил, что мне пора искать себе новую работу. Что ни день он обещал, что магазин скоро закрывается.

– Разве тебе не надо к родителям?

Ну что сказать? Надо. Точно надо.

– Как раз думаю об этом, – ответила я.

У Джоша, моего старшего брата, свадьба. Меня ждут дома, в пригороде Нью-Йорка, где я выросла и почти не бывала последние три года. Будут бесконечные расспросы. Как дела на личном фронте? А когда на твоей свадьбе погуляем? Что будешь делать после Род-Айленда? И собственно почему ты все еще там?

– Тогда думай за прилавком. У нас аншлаг, – желчно заявил Бобби.

Аншлаг – это когда больше двух покупателей одновременно. В магазине стояло трое, в том числе юная официантка из того самого рыбного ресторана-магазина. Она часто заглядывала к нам во время перерыва. Непонятно зачем. За три года она не купила даже леденца.

Впрочем, не мне судить. Мое пристрастие к этому магазину и захолустному рыбацкому поселку тоже не все понимали. Специально для любопытных (и, может быть, для самой себя) я нашла благовидное объяснение: я осталась в Наррагансетте для того, чтобы снять документальный фильм о женах рыбаков и о том, как они живут без мужей, когда те уходят в море.

Поначалу идея казалась удачной, однако завершение работы над фильмом отодвигалось все дальше и дальше. Поначалу я хотела опросить четырех, максимум пять жен.

К моменту отъезда я работала с женой № 107.

По последним подсчетам.

У меня в голове все перепуталось. Я перестала различать, кто есть кто. Лица и биографические данные слились в единую массу: светлые волосы стали темными, курение сменилось грызением ногтей, татуировки – очками. Три Энни, четыре Джен, шесть Кристин, одна Дейзи, семь Джил, две Лорен, четыре Линды, три Гейл, пять Джози, три Нины, четыре Терезы, одна Кэрри, пять Николь, шесть Эмили, восемь Мэгги, четыре Дианы, три Кристи, две Сью, четыре Бет, девять Джули, три Мары, семь Люси, две Джун, пять Кейт, две Лорны, четыре Сары. Я перестала видеть отдельных людей, я перестала слышать, что они мне говорят.

Я видела только Мэтта.

Бобби переступил с ноги на ногу.

– Знаешь, Манхэттен, езжай-ка ты домой. Пропустишь свою свадьбу.

Часы на стене показывали 3:35. Через четыре часа десять минут Джош будет ждать меня у центрального городского бассейна. Еще через пятнадцать минут начнется салют. Я обещала Джошу и родителям, что приеду. Учитывая неизбежные пробки накануне выходных, если я не выеду прямо сейчас, придется оправдываться еще и за опоздание.

Парковку за магазином можно пройти за сорок восемь секунд. Знаю, потому что считала, пока шла к машине: девять шагов, быстро закрыть дверцу, поправить зеркало заднего обзора, пристегнуться. Подсчет помог отвлечься от предстоящего, но, увидев на заднем сиденье гору сумок, почти все мои пожитки, я снова впала в ступор – вдруг забыла что-то важное? Что-то такое, без чего дома не поверят, что у меня все хорошо. Что их убедит? Бордовый свитерок с короткими рукавами? Вряд ли.

Выезжая с парковки, я чуть не въехала в красный «вольво»-универсал Джун Мартин (Джун № 2). Во всех окнах торчал детский хлам: автокресла, мягкие игрушки, шарики, конфетные обертки.

У Джун три дочери: Дана, Кэролин и Холли. Завтра у младшей день рождения: Джун вручила мне приглашение еще на прошлой неделе. Оно так и лежало в бардачке – розовое, с блестками, как подарок феи, талон на исполнение желания.

Если жалеешь, что не сможешь пойти на детский день рождения, значит, твоя жизнь сложилась далеко не так хорошо, как хотелось.

– Тебе туда? – Джун махнула в сторону моего дома и уступила дорогу для поворота направо.

Я кивнула в другую сторону – в сторону автотрассы и Нью-Йорка. Очень неохотно.

– Мне туда, – проговорила я одними губами и жизнерадостно помахала на прощанье. Джун ответила, и я поехала.

Домой.

Когда возвращаешься домой, ждешь чего-то особенного.

По жизни обычно не знаешь, что именно станет особенным. В памяти отпечатывается совсем не то, что кажется важным в данный момент. Только иногда особенные ситуации можно предугадать, если очень постараешься.

Четвертого июля мы всегда ходили смотреть салют на одно и то же место. В Скарсдейле все собирались у центрального бассейна, иных вариантов особо не было. Сегодня все шло, как обычно. Мы с Джошем сидели на пригорке; бассейн и основное столпотворение остались внизу. Я впитывала в себя красоту огней, прозрачность неба, свежесть воздуха, радость образцово-показательного семейства по соседству. В какой-то момент все стало отчетливей и ярче. Появилось странное ощущение, будто сейчас что-то произойдет, будто я запомню следующее мгновение на всю жизнь. Меня коснулось нечто вроде дыхания вечности.

Захотелось встать и уйти. Меня никто не тащил сюда силком. Я сама захотела окунуться в прошлое, вновь увидеть огни на темном небе, праздничную толпу, поесть хот-догов, но среди всеобщего веселья начинает казаться, что мир лучше, чем на самом деле, и можно ляпнуть что-то такое, о чем потом пожалеешь.

О чем Джош наверняка пожалел.

Я смотрела на салют и жевала хот-дог, когда послышалось:

– Что-то я сомневаюсь… Я про свадьбу.

Я в недоумении уставилась на брата. Он задумчиво жевал хот-дог и глядел в другую сторону. Я чуть было не решила, что послышалось. В смысле, ну кто, сказав такое, тут же примется за хот-дог?! Только сумасшедший. Мой брат не сумасшедший. Или я не заметила.

– Эмми. – Сейчас Джош обратился ко мне напрямую. Он позвал меня, как в детстве, растягивая «м» и сокращая мое имя до одной этой буквы. – Так и будешь делать вид, что ничего не слышала?

– Ты ел хот-дог.

– Это было потом. Не делай вид, что ничего не произошло.

Он сам в детстве научил меня игнорировать то, чего не хочешь. К примеру, школу. Если никто не будет говорить о школе, готовиться к новому учебному году, то лето будет длиться вечно, и в школу никто не пойдет. Гениально.

Я отложила хот-дог и вытерла руки о джинсы.

– Ладно, Джош, внимательно слушаю.

– Я люблю Мерил и все такое, но есть одна большая проблема.

Не выпуская колы и хот-дога, Джош очертил в воздухе прямоугольник, что привлекло внимание маленькой девочки из счастливого семейства по соседству. Она посмотрела на Джоша, как на инопланетянина, и я попыталась увидеть своего старшего брата ее глазами. Босой дядя в грязной бейсбольной кепке. А в моих глазах он сейчас сам был маленьким ребенком, которому однако через месяц стукнет тридцать один и который через пару дней станет чьим-то мужем. Не чьим-то, а девушки, которую я хорошо знаю и люблю, но какая разница, что я про нее думаю, если Джош передумал жениться.

– Джош, у этой твоей проблемы есть имя?

Он не ответил, и я стала надеяться, что ошиблась. Нет другой женщины. Нет серьезной угрозы его браку с Мерил.

– Элизабет, – произнес Джош после продолжительной паузы.

У меня буквально оборвалось сердце. Заныло в груди. Элизабет. Какая-то неизвестная женщина, о которой я слышу впервые. Мы мало общались в последние годы: Джош жил целый год один в Бостоне, потом переехал к Мерил в Лос-Анджелес. Если я ни разу не слышала о той женщине, дело серьезно.

– Элизабет?

– Элизабет, да. Элизабет.

Джош прятал взгляд, и я не стала давить, отвернулась к бассейну. Вокруг бассейна установили оранжевое ограждение, чтобы никто не упал в воду. Или не бросился… В тот год, когда Джош познакомил Мерил с семьей, мы приезжали сюда купаться. Мерил была в невероятно стильном зеленом купальнике, оголяющем узкую полоску на спине. Она казалась существом из другого мира.

– Она не знает? Так, Джош?

– Мерил? – Он покачал головой. – Вряд ли.

– Ты уверен?

– Да.

Я не знала, что сказать. Безумие какое-то. Мерил попросила меня быть ее подругой на свадьбе. Джош одобрил мои старания принарядиться: я купила длинное синее платье на узких лямках, нитку жемчуга, которую больше надеть некуда, и заколки в виде лилий.

– Хочешь пиццы? – спросил он. – Схожу в киоск, а потом можно и домой. А, еще надо захватить колы.

– Думаешь, киоск работает?

– Может быть.

Джош встал. Я продолжала смотреть на него, прикрыв глаза от ярких вспышек на ночном небе. У меня был миллион вопросов, но я боялась услышать ответы.

– Что? – спросил он.

– Не знаю, почему ты так уверен, что она ничего не знает.

– Хватит об этом, – резко ответил Джош.

Он не любил разочаровывать других. Наверное, отчасти поэтому и попал в теперешнюю ситуацию. Джош никому не отказывал, даже во вред себе.

Он снова сел рядом, и я пояснила:

– Я просто хочу понять.

– Что именно?

– Как так получилось.

Джош молча лег на траву и закрыл глаза рукой. Я пихнула его в бок.

– Джош, вставай. Как же пицца?

Он покачал головой.

– Больше не хочется.

– Не хочется?

– Нет.

– А чего же тебе хочется?

– Чего-то еще.

Говорят, в каждой семье у одного из детей все получается лучше, чем у остальных братьев и сестер. И неважно, насколько лучше, главное, что он преуспевает во всем, за что бы ни взялся. Думаю, обычно это старший ребенок. Его жизненный путь кажется более ровным и предсказуемым, и ему с рождения дано больше, чем младшим. Неудивительно, что они потом становятся музыкантами, поэтами, писателями, художниками, танцорами. Младшими были Джойс, Твен, Остин, Барышников. Значит, они тоже не знали, как выжить в постоянной гонке за старшими братьями и сестрами? Тоже понимали, что им никогда в ней не выиграть?

Я и не надеялась догнать Джоша. Он опережал меня во всем. Отлично учился, был звездой бейсбольной команды в школе и университете, общался с самыми популярными девчонками и парнями. Еще он всегда знал, кем станет. Если его планы и менялись, то незначительно. Сначала он хотел быть педиатром, потом нейрохирургом, потом – снова педиатром. И все. Ему не приходило в голову ничего вздорного, он не мечтал уехать с цирком или сорваться на Аляску. Уже в пятнадцать Джош начал готовиться к будущей карьере: записался на курс психологии в местном колледже. Психология понадобится будущему педиатру, важно говорил Джош гостям наших родителей. Образцовый ребенок. И с Мерил у них все было, как у нормальных людей: встретились во время учебы в колледже и с тех пор вместе.

Мои отношения с парнями были чуть более сложными и запутанными. Как и вся моя жизнь. Неудивительно, что я отставала от Джоша. Я всегда хотела невозможного: поехать в Бразилию, чтобы стать известной танцовщицей (при том, что в танцевальной школе меня ставили в последний ряд), выйти замуж за рок-певца (хотя на концертах у меня слезились глаза от сигаретного дыма), организовывать морские круизы (а саму начинало тошнить еще в порту).

Джош и Мерил даже встретились «не случайно»; казалось, хэппи-энд им просто гарантирован. На последнем курсе Мерил с подружками устроила вечеринку на Хэллоуин. Джошу нравилась ее соседка по комнате, и он пришел ради нее, в костюме лягушки. Хотите верьте, хотите нет, но Мерил нарядилась принцессой. (Надеюсь, все помнят, что в сказке лягушка превращается в принца, если ее поцелует принцесса.) Джош рассказывал, что с самого начала понял, что недостоин такой девушки, как Мерил, но она только что рассталась с парнем, потому что он не приехал к ней на праздники из другого города. Мерил весь вечер просидела в ванной. И Джош просидел с ней. Рассказывая о знакомстве, они никак не могли договориться, когда именно она порвала с бывшим: в день вечеринки или накануне, как будто это самая интересная подробность их встречи: «Уж я-то знаю, это я с ним порвала!» На мой взгляд, гораздо интересней было то, что весь вечер кто-то ломился в ванную и в конце концов не выдержал и наблевал на пол. А Джошу эта подробность не нравилась. Отвратительно, говорил он.

Единственная странность в их отношениях, опять-таки на мой взгляд, заключалась в том, что они долго тянули со свадьбой. Их друзья уже переженились, сами Джош и Мерил поселились вместе в Лос-Анджелесе, но «узаконить отношения» так и не спешили. Это слова Джоша, не мои. Мерил говорила, что не торопится, потому что насмотрелась на свадьбы по работе и не понаслышке знает, какое это крупномасштабное мероприятие.

Когда они наконец решились, Мерил действительно хотела устроить все скромно: пригласить только близких и ограничиться свадебным шатром во дворе у моих родителей. Именно во дворе у моих родителей. На этом Мерил настаивала больше всего. Cитуация в ее семье сложилась непростая; может, поэтому Мерил и не хотела шумихи. Ее приемные родители, Бесс и Майкл, были очень обеспеченными, их особняк занимал полквартала на Манхэттене, а о биологических известно было мало, пока Мерил не разыскала их несколько лет назад. Оказалось, они уже много лет живут на Озаркском плато в Массачусетсе, где преподают социологию в маленьком местном колледже. Возможно, они и не спускались с гор, пока дочь не позвала их в Нью-Йорк на свой свадебный уик-энд. Да-да, целый свадебный уик-энд.

Как так получилось, что скромная свадьба для своих разрослась в двухдневное торжество? Никто не знал. По-видимому, Бесс воспользовалась случаем сделать дочери подарок. Триста приглашенных, коктейли, безумно дорогой ананасовый торт и десять музыкантов. Место проведения: бальный зал в «Эссекс-Хаузе», фешенебельной гостинице у Центрального парка.

Тогда моя мама решила устроить еще и предсвадебный прием, возможно, чтобы дать «детям» то, чего они хотели изначально. На завтра у нас во дворе был назначен банкет на пятьдесят человек.

А сегодня, после салюта, в местном баре Джоша ждал еще и мальчишник, который организовала я, потому что не знала, как еще загладить вину за то, что не остановила Бесс, ведь в отличие от Джоша и Мерил я могла съездить в Нью-Йорк и вмешаться. Правда, Джош меня ни в чем не винил: Мерил запретила ему меня трогать. Она-то понимала, почему мне все еще тяжело бывать в Нью-Йорке. Мерил поддерживала меня, тогда как остальные, включая Джоша, настаивали, что мне давно пора вернуться к «нормальной жизни».

Мерил. При мысли о ней я запаниковала и посмотрела на брата. Мне хотелось, чтобы он все объяснил и снял груз у меня с плеч.

– Джош, что ты собираешься делать?

Он не ответил, даже не шелохнулся. Я попыталась успокоиться: незачем давить, Джошу и так несладко, ему нужна поддержка, но меня злило его безразличие, ведь речь шла о его жизни, о нем и Мерил. Они вместе почти десять лет. Это целая вечность. В тот раз у бассейна я обгорела на солнце, сильно покраснела кожа на подъеме стоп. Мерил сделала мне ванночку из овсяных хлопьев с уксусом и сидела со мной, пока все не прошло.

– Джош, пойми, я на твоей стороне. Просто хочу убедиться, что ты понимаешь, что с тобой происходит. Ну, ты знаешь, перед свадьбой у многих бывает мандраж, сомнения. Вспомни, сколько фильмов начинается со сцены, когда жених или невеста при виде алтаря вдруг срывается с места и улепетывает!

От Джоша ни звука. Да он заснул! Грудь мерно вздымается, глаза плотно закрыты. Я пихнула его в бок.

– Что? Что случилось? – подскочил он.

Я разозлилась. Сижу тут, ломаю голову, а он себе дрыхнет!.. Правда, Джош всегда такой, это его главный защитный механизм. Когда возникают проблемы, одни бегут, другие притворяются, что ничего не происходит, Джош – спит. Или… Или на этот раз проблема кажется ему недостаточно серьезной.

– Джош, ты собирался домой.

– И? – Он смотрел на меня, не понимая. – Ты готова?

– Да, давно.

Мысли о Джоше и Мерил часто возвращали меня к нам с Мэттом. Я не раз замечала, что отношения у их пары складывались во многом так же, как у нас. Или, скорее, у нас с Мэттом отношения складывались во многом так же, как у Джоша и Мерил. К примеру, мы с Мэттом встретились в тот же день, только на год позже. Я знаю дату наверняка, потому что мы познакомились тоже на Хэллоуин. Тогда я удивилась такому совпадению, но позже не раз слышала, что кто-то познакомился или расстался на Хэллоуин.

Складывается впечатление, что подобные вещи происходят в канун Дня всех святых не просто так. Может, людям проще быть собой, нарядившись кем-то еще? Не зря с Хэллоуином связано столько поверий и гаданий. Девушки нанизывали яблоки на прутик и держали над костром. Чье яблоко упадет первым, та выйдет замуж раньше всех, и ее брак будет самым счастливым и долгим. У той, чье яблоко останется на ветке, семейная жизнь будет тяжелой. Судьба будущего брака беспокоила и парней. Нарядившись в карнавальный костюм, они проползали под кустом ежевики в надежде услышать предсказание духов.

Видно, судьба отношений всегда зависела от того, что скажут духи.

Мы с Мэттом встретились, когда я была в выпускном классе. Я хотела уехать учиться в Калифорнию: солнце, жара, океан, открытые спортивные автомобили. Оттуда Нью-Йорк кажется экзотикой и скукой смертной. Я думала, что в Калифорнии я встречу исключительно необыкновенных людей и вкушу настоящей жизни, не то, что в Скарсдейле.

Тем не менее в тот Хэллоуин я была еще в Скарсдейле. Я стояла у вокзала рядом с телефоном-автоматом, в джинсах, коротком свитере, с хвостиком. Ушла с вечеринки прогуляться и заодно заглянула в магазин. Я хотела позвонить друзьям, чтобы меня с литрами газировки забрали, но тут увидела Мэтта. Он стоял у входа на вокзал в штанах хаки и белой футболке, забрызганной краской. Пятна были и на лице. Он задумчиво курил, не глядя в мою сторону. Ничего прекрасней я в жизни не видела. Я повесила трубку.

– Эй, ты кто будешь? Художник? – крикнула я ему.

Мэтт посмотрел мне прямо в глаза и улыбнулся широкой солнечной улыбкой, но тут же посерьезнел.

– А ты кто? Училка старших классов?

Как и я, Мэтт не был ряженым. В тот день он помогал отцу красить дом. Их семья только переехала в Скарсдейл, к тому же недавно родился братик, вот Мэтт и приехал помочь с ремонтом, а к вечеру собирался вернуться в Нью-Йорк, где учился на первом курсе. Он хотел стать архитектором. А еще он дополнительно специализировался в натюрморте.

Позже выяснилось, что Мэтт пошел со мной на вечеринку только потому, что пропустил свой поезд на Нью-Йорк, а до следующего оставался еще час. Я не обиделась, услышав такое признание. Это ему было удивительно, что мы так быстро начали встречаться, а я ни о чем не думала. Мне было важно лишь то, что этот загадочный парень поднял бутылки с газировкой и сказал:

– Хорошо, я пойду с тобой. Только скажи куда.

Праздничное воодушевление исчезло. На парковке все сигналили и старались вклиниться первыми. Орали на подростков, которые надолго заблокировали движение: их внедорожник заглох у самого выезда с парковки. Наконец, через полчаса, знак «Добро пожаловать в муниципальный бассейн» остался позади. Мы ехали в моей машине, за рулем сидел Джош.

От бассейна до нашего дома десять минут по Мамаронек-роуд. Справа футбольные поля, слева – жилые дома с серебристыми подъездными дорожками и живой изгородью. Теперь все казалось чужим и излишне броским, как в кино. Навороченные машины, почтовые ящики с подсветкой… Я помнила Скарсдейл другим. Раньше жили более скромно, экономили. Может, не все. Может, я что-то забыла или не замечала, но собак раньше точно выгуливали сами, а не нанимали посторонних.

Мое детство в Скарсдейле было и счастливым, и не очень. В те времена спорт был главным способом отличиться, а мои спортивные успехи, мягко говоря, не впечатляли. У меня не было особых увлечений, я все делала без энтузиазма, считая, что самое интересное ждет где-то впереди.

Интересного в Скарсдейле мало, разве что дорожные указатели на каждом шагу. «Стоп», «Опасный поворот», «Внимание, утки!», «Не парковаться за углом», «Впереди знак "Стоп"», «Держи дистанцию 30 метров». На каждом шагу указания, как жить. И как не жить.

– Ты заметила, как тут стало аляповато? Повсюду эти терракотовые статуэтки. Как будто все сговорились.

– Ха, Джош, ты тоже говоришь «терракотовый»?

– А сегодня я видел потрясающую сцену, – продолжил он, не обращая внимания. – Какая-то женщина с ярко-красными волосами кричала знакомой через всю улицу, чтобы та купила ей рогалик с изюмом, главное, пусть изюм ей оттуда выковыряют: слишком калорийный.

– Джош, диетические завихрения встречаются где угодно, не только у нас.

– Да, но я-то видел у нас.

Впереди по правую сторону появился родительский дом. Слава богу, хоть он не изменился: белый, в викторианском стиле, два этажа, зеленые ставни, балкончики, опоясывающая веранда, декоративные растения. Лужайка за домом круто поднималась вверх на пригорок. А в детстве я думала, что это настоящая гора.

Левый поворотник не переставал мигать уже несколько минут.

– Доворачивай руль сильнее, а то поворотник никогда не заглохнет, – посоветовала я.

Джош так и сделал, и поворотник угомонился.

– Слушай, нельзя так ездить, давай заглянем в мастерскую к Билли, на выходных он работает до полуночи.

Часы на приборной доске показывали 10:48. Уже полчаса как Джош должен был веселиться на мальчишнике, но в таком настроении ему, наверное, лучше было вовсе не ехать.

– Может, скажешь, что заболел? – предложила я.

– С какой стати?

– Ни с какой. – Я могла сходу привести десяток причин, главная из которых – его сомнения, стоит ли жениться.

– Эмми, не надо раздувать из мухи слона. Я люблю Мерил. У нас все серьезно, и я не испорчу ей праздник.

– Да, но если ты сомневаешься, стоит ли жениться…

Джош выключил зажигание.

– Кто сказал, что я сомневаюсь, стоит ли жениться? Я этого не говорил. Ты за кого меня принимаешь, а?

Это я пропустила мимо ушей.

– Маме ничего не говори, – продолжил он. – У нее и так забот хватает. Завтрашний ужин, гости. Ты меня поняла?

Нет, я ничего не поняла. Я не понимала, как можно говорить о предсвадебных хлопотах после того, что он сказал на салюте.

Джош вышел из машины, и я поспешила за ним.

– Не нужно было тебе рассказывать, – бросил он, не оборачиваясь. – Больше не произноси ее имя.

– Ее – это чье?

Джош недовольно поморщился и уставился в землю. Его ноги по сравнению с моими выглядели просто огромными. Старший брат, это он всегда обо мне заботился. Всегда, даже когда ему не хотелось. Каждый день водил меня на автобусную остановку, оставался со мной, когда взрослых не было дома, учил играть в кикбол[1], обманывать родителей (жалкие уловки, но все же), водить машину. Теперь забота нужна Джошу, это он нуждается во мне. Впервые в жизни.

– Я знаю, ты не заговорил бы об этом, если бы тебе действительно было все равно, – заявила я.

Джош взял меня за руку.

– Давай больше не будем об этом, ладно? Разве ты не хочешь, чтобы мы с Мерил поженились? Разве не это хэппи-энд?

– Джош, чего я хочу, неважно.

Ответа не последовало, и я добавила:

– Я просто пытаюсь понять, что с тобой происходит.

– Знаешь, я сам разберусь, как-нибудь на досуге, а сейчас голова другим занята. – Джош скорчил злобную улыбку и направился к дому.

За три года в Наррагансетте я приезжала к родителям всего дважды и ни разу не задерживалась надолго: не хотела задушевных разговоров на ночь и вопросов, из-за которых придется в очередной раз оправдываться, почему я живу в рыбацком поселке. Меня не слышали. А я не слушала их. Меня уговаривали вернуться в Нью-Йорк, восстановиться в киношколе или поступить в другое место. В общем, вести «нормальную жизнь». Для них это много значило. Бросай свой Род-Айленд и начни нормальную жизнь. А я не собиралась бросать Род-Айленд, по крайней мере, в обозримом будущем. Там я чувствовала себя спокойно. Там от меня ничего не ждали, не требовали.

Мне нравилось, что в Наррагансетте можно было поставить жизнь на паузу, отбросить все ожидания. Так делали многие жены рыбаков. Они считали, что в другом месте им жилось бы лучше, но ничего не предпринимали, как будто жизнь в неудовлетворительной действительности могла их чему-то научить. У Сью № 2 все было бы хорошо в Монтане, у Николь № 4 – в Мичигане, у Терезы № 1 – в Неваде, у Бет № 3 – в Аризоне…

Родителям было трудно привыкнуть, что я навещаю их так редко. Особенно сложно приходилось матери, хотя она звонила мне каждый день, да, каждый день, еще со времен колледжа. Постепенно она примирилась с компромиссным решением: два раза в месяц мы встречались в кафе на полпути между Скарсдейлом и Наррагансеттом, обычно в Хартфорде или Вестпорте. Новый ритуал всех успокоил, так было проще делать вид, что наши дороги еще не разошлись.

И все же я скучала по дому. Пусть мои школьные годы в Скарсдейле и не были самыми приятными, зато я по-настоящему любила наш дом, особенно свою комнату. В ней почти ничего не изменилось с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, и детскую переделали в комнату для взрослой барышни. Никаких обоев в цветочек или малинового ковролина – нежно-желтые стены, золотистый тюль, круглые коврики и много-много картинок и фотографий.

На первом этаже перегородок не было, и кухня плавно перетекала в столовую, столовая – в гостиную. Днем там было очень светло. Солнце заглядывало в окна по кругу до самого вечера.

На скамейке у входа кто-то лежал. Джейми Дэниэл Бэррингер. Лучший друг Джоша с тех пор, когда меня еще не было на свете. Длинный, худощавый, с копной светлых волос и вечно юным мальчишеским лицом. Невероятно красивый. С такими обычно страшно заговорить. Только не с Бэррингером. Когда его получше узнаешь, с ним очень легко.

Бэррингер всегда заявлялся к нам запросто. И теперь так же. Даже миска с хлопьями снова при нем. Он ел одни хлопья. Поразительно, как с такими предпочтениями он стал шеф-поваром в очень известном французском ресторане в Калифорнии.

– Как думаешь, он спит? – прошептала я.

Бэррингер попытался сохранить серьезное лицо, однако на секунду выдал себя. Джош приложил палец к губам и кивнул мне, чтобы я подыграла.

– Кажется, да, – ответил он, а я тем временем подкралась к Бэррингеру и осторожно присела рядом, но только наклонилась – лицо к лицу, грудь к груди, – Бэррингер резко встал и мы столкнулись. Лбами.

– Ай! – возмутилась я.

– Сама ай! – ответил он, потирая лоб и довольно ухмыляясь. Интересно, как ему удалось не выронить миску.

Тут Бэррингер посмотрел на меня внимательней, и его лицо застыло.

– Эмми, – сказал он, прижимая ладонь к груди. – Ого!

Я проверила, нет ли у меня на лице кетчупа или других пятен. Джош такое не замечает и, конечно же, не предупредил.

– Что? Что-то на лице? – спросила я.

Бэррингер немного отодвинулся.

– Ты просто… выглядишь иначе.

Я почувствовала, что он говорит искренне, и на сердце потеплело. С нашей последней встречи, которая была еще до Род-Айленда, прошли годы. Я знала, что изменилась. Стала стройней, крепче с виду, отрастила копну вьющихся волос.

Невольно покраснев от удовольствия, я начала благодарить Бэррингера, но он перебил:

– Выглядишь как раз на свой возраст.

– Это я-то на свой возраст выгляжу?

– Ага. – Бэррингер провел пальцем по моей щеке, по-видимому, усмотрев морщинки вокруг глаз, и спросил Джоша: – Слушай, если твоя младшая сестра выглядит такой старой, то мы с тобой тогда на что похожи?

Я рассерженно оттолкнула его руку.

– Спасибо за комплимент!

Джош расхохотался. Я гневно смотрела то на одного, то на другого. Оба хохотали!

– Отлично, – заявила я, вставая.

– Эмми, да ладно, – сказал Джош. – Он просто пошутил. Он не хотел тебя обидеть.

– Правда-правда, – повинился Бэррингер. – Ты замечательно выглядишь. Я тебя даже не узнал сначала.

Так-то лучше.

– Бэррингер, мне все равно, что ты думаешь, – заявила я. Хотя мне было не все равно. Немного.

Бэррингер, наверное, это понимал, ведь я много лет была в него влюблена, пока он не уехал учиться. Я носила брекеты и при нем старалась не раскрывать рта, как будто проблема была в зубах. Одевалась, как девчонки постарше, выпрямляла волосы. Все надеялась, что однажды он приедет и увидит, что я изменилась, что я уже не маленькая.

Теперь еще вопрос, кто тут ребенок.

– А что у тебя с рыболовным магазином? Рыбаком заделалась? – поинтересовался Бэррингер.

Я застыла у двери и уставилась на брата, однако он старательно смотрел в сторону. Мне хотелось объяснить, что я не просто там работаю, но кто знает, что Джош про меня наговорил? Вряд ли он стал вдаваться в детали, что на самом деле я могу многому научиться у жен рыбаков и сделаю стоящий глубокомысленный проект.

– Знаешь, сейчас не самый подходящий момент меня подкалывать, – сказала я. К чему хвастаться фильмом, если за эти годы я так ничему не научилась и не извлекла никакого глубинного смысла.

– Я тебя не подкалываю, – серьезно ответил Бэррингер. – Мне просто интересно, чем ты занимаешься.

– А не мог бы ты поинтересоваться этим немного позже? Я хочу поздороваться с мамой.

– На твоем месте я бы туда не спешил.

– А в чем дело? – оживился Джош.

– У вас в подвале сидят Мойниганы-Ричардсы.

Джош застыл. Его будущие родственники – еще те чудаки, с ними было бы непросто и в более мирное время, не то, что сейчас. Со спины их можно было перепутать, мужа принять за женщину и наоборот: у профессора Мойнигана-Ричардса длинные волосы и тонкие стройные ноги, а у миссис М-Р – мужская стрижка и потертая кожаная куртка, которую она, похоже, никогда не снимала.

– У них были проблемы с парковкой, – пожал плечами Бэррингер. – Рядом с домом родителей Мерил цена оказалась заоблачной, около трехсот долларов за выходные. Поэтому профессора и заявились на своем автофургоне. Приехали всего на пятнадцать минут раньше вас. По-моему, вашей маме немного не по себе.

Последние слова он произнес, словно извиняясь, и я заподозрила, что ему что-то известно про Джоша. Конечно, Бэррингер знал больше меня. Например, фамилию Элизабет. Где она живет. И к чему все это клонится.

Джош поднялся, но я замахала на него:

– Сиди. Я сама посмотрю, что там происходит.

– Точно?

– Точно, точно.

Бэррингер смотрел на Джоша с таким беспокойством, что я тут же простила шутку про возраст. Я бы все ему простила, если бы он смог помочь Джошу.

– Бэррингер, тебе принести пива?

– Да ладно, обо мне не беспокойся, – улыбнулся он.

– Я и не беспокоюсь.

Он снова улыбнулся.

– Тогда неси.

Я улыбнулась и постучала по косяку. Может, все еще будет хорошо. Может, парни еще что-нибудь придумают. Бэррингер – старинный друг, он должен найти подходящие слова. К сожалению, закрывая за собой дверь, я услышала их дальнейший разговор.

– Мерил ведь с ними не приехала? – выдал Джош.

– Нет. По крайней мере, я ее не видел.

– Слава тебе господи хотя бы за это.

Я не раз задавалась вопросом, зачем устраивают большие свадьбы, и пришла к выводу, что в дни торжества участники как бы переносятся в прошлое. Разве не об этом все тосты? Мы выкапываем забавные и очень личные истории, ворошим старые чувства, спешим поделиться своими воспоминаниями. Оживляя прошлое, нам легче проститься с близким человеком, отпустить его от себя в свободное плавание.

Я знала, что на моей свадьбе (а может быть, еще и на этой) мама обязательно расскажет одну историю про меня. Когда мне было лет семь, я заявила маме, что хочу выйти за нее замуж. Мама объяснила, что я не могу выйти за нее замуж, потому что она моя мама. На это я, конечно же, ответила: «Тогда я выйду за папу», – и получила еще один отказ. Тогда уже без особой надежды я спросила, можно ли мне выйти за Джоша. Мама объяснила, что так тоже не пойдет, и у меня началась настоящая истерика: «Ты что, хочешь сказать, что когда-нибудь я вырасту и выйду замуж за совершенно незнакомого человека?!»

Я слышала эту историю много раз. И я, и мама очень любили ее. Эта история напоминала мне самое важное про маму. (Сэди Мередит Эверетт, родилась в 1949 году в г. Ридинг, штат Коннектикут, бывшая учительница, известная в семье как «Непреклонная дева».) В истории ей нравился не конец, где я заявляю, что не хочу выходить замуж неизвестно за кого, а начало, где я выбираю в первую очередь ее.

За кухонным столом мама укладывала на блюдо горы крекеров, фруктов и сыра; еды хватило бы человек на десять. Я остановилась на нее посмотреть: гладко зачесанные волосы, острые скулы, маленькие локотки, шелковый халат. Не изменилась. Я тихонько подошла и обняла ее за плечи. Мама была такой маленькой, хрупкой, я всегда боялась раздавить ее нежные жемчужные косточки.

– Они улеглись спать внизу, прямо в спальных мешках, – сказала она. – От моих одеял отказались… Я не хочу об этом разговаривать.

– Конечно, – ответила я, уткнувшись ей в плечо.

– И все-таки это очень странно, – пробормотала мама в растерянности, и стало заметно, что она очень устала. – Он не дает ей и слова сказать. Стоит ей раскрыть рот – и он смотрит на нее, как на больную.

– А причем тут твои одеяла?

– Она точно хотела взять одеяло, но он не позволил.

Я обняла маму посильнее и встала напротив, через стол. Я не сводила с нее глаз, опасаясь, что она начнет спрашивать о салюте, и тогда все станет ясно по моему голосу. Мама отложила нож и пристально на меня посмотрела.

– Что происходит? Я чувствую, как ты на меня смотришь.

– Ничего я не смотрю.

Я ответила слишком быстро. Ну а что еще я могла сказать? «Я смотрю на тебя так, потому что на салюте Джош ни с того ни с сего заявил, что любит не только Мерил, а я той женщины даже не знаю. Интересный поворот событий, не правда ли?»

– Я такие вещи чувствую, – сказала мама, вновь нарезая фрукты.

Я отрицательно помотала головой и стала лихорадочно думать, куда бы увести разговор. Первым делом на ум пришел мой документальный фильм – тридцать мини-видеокассет у меня в багажнике. Я хотела оставить их в Наррагансетте, но потом испугалась, вдруг без меня случится пожар и мои труды пропадут (все кассеты – в единственном экземпляре). Я понимала, что страх иррациональный, однако ничего не могла поделать. В конце концов, я покидала тот дом с ночевкой впервые за три года, и страхи, будто в мое отсутствие все развалится, казались почти обоснованными.

– А я привезла записи с женами рыбаков. Хочу вам все показать, – выпалила я, пока не передумала.

Может, показать записи домашним – не такая уж и плохая идея. Может, они наконец поймут, зачем я снимаю этот фильм, – и я вместе с ними.

– Не сегодня, Эм. Папа уехал на мальчишник.

– Что?

Мама пожала плечами.

– Поехал, чтобы представлять сторону жениха: встречать гостей и все такое. Вы же задержались.

Да, задержались, но я понятия не имела, что из-за этого отец поедет на мальчишник. Я попыталась представить, как он там справляется в одиночку: заказывает выпивку, развлекает гостей – и каждые пару минут звонит жене, чтобы узнать, что делать дальше.

– Между прочим, – продолжила мама, не поднимая взгляда, – тебя сегодня кое-кто спрашивал и очень сильно расстроился, что тебя нет дома.

– Ты о ком?

Кто мог зайти? Я никому не говорила, что приеду, я перестала общаться со старыми знакомыми. Не потому что они сделались врачами, адвокатами и банкирами, а потому что они жили «правильно», а я – нет. Я просто жила, без всякой цели и смысла.

Мама выразительно отложила нож.

– Я про Джастина Сильвермана. Джастина Сильвермана!

Я «встречалась» с Джастином, когда нам было лет тринадцать, и нам еще не разрешали ходить в кино и кафе без сопровождения взрослых. Мама любила нас подкалывать: «Не понимаю, как можно встречаться, если вы не ходите на свидания?» Я собиралась напомнить ей об этом, если она не прекратит возлагать надежды на Джастина.

– К нам заходил Джастин Сильверман? Чего он хотел?

– Заходила мама Джастина. Но неважно. Джастин закончил юридический факультет Северо-Западного университета одним из лучших в выпуске, и теперь он в Нью-Йорке!

Приехали. Впрочем, я подозревала, что мама будет вести активную пропаганду Нью-Йорка: мужчины, работа, возможности. Вот и первая попытка. Оперативно.

– Представляешь, на чем он специализируется? На интеллектуальной собственности! И знаешь, кому это может помочь? Тебе. Вот я и попросила Ивлин привезти его к нам завтра на прием – чтобы вы пообщались.

– Мам, ну зачем?!

– Эмми! Потому что. Джастин теперь в Нью-Йорке.

– А он знает, что я больше не в Нью-Йорке?

Мама отложила яблоко и пригвоздила меня строгим взглядом.

– Неужели так сложно пять минут поговорить со старым знакомым? Ивлин говорит, он стал настоящим красавцем.

– Еще бы. Она его мать.

– Значит, она знает, что говорит.

Я недовольно скрестила руки на груди. С мамой спорить бесполезно. Не припомню ни одного случая, когда удалось бы ее переубедить. К счастью, вошел Джош. Он обнял ее со спины и поцеловал в щеку.

– Ты как?

Мама со вздохом пожала плечами, повернулась к нему и просияла. Джош расплылся в ответной улыбке, и они стали похожи, как две капли воды. Детский носик, карие глаза, нежная кожа. Накатило до боли знакомое чувство, что мама любит брата больше, потому что они похожи. Теперь от этого было легче.

Бэррингер появился на пороге, футболка мятая, из-под джинсов выглядывают трусы. Мне захотелось провести пальцем по резинке.

– Джейми меня просто спас, – сказала мама, вытирая руки о халат. – Если бы не ты, они остались бы ночевать в своем фургоне.

– Ко всем можно найти подход, – улыбнулся Бэррингер.

– И ты находишь? – спросила я. Он не отвел взгляда, но и не ответил.

Глядя на нас, Джош заявил, что пора ехать на вечеринку, если, конечно, мы не хотим поздороваться с будущими родственниками. Мама покачала головой.

– Они, наверное, уже спят.

Мы посмотрели на блюдо с закусками.

– Там есть минихолодильник, – стала она оправдываться, хотя никто ей и не возражал. – Я отказываюсь это обсуждать.

Джош рассмеялся и кивнул мне.

– Ты готова?

Я подумала, что ослышалась.

– Что? По-твоему, я холостяк?

– Ну, ты ведь и не замужем, – показала на меня пальцем мама.

Я была в растерянности. Помогая с вечеринкой, я не подозревала, что придется в ней участвовать. Я думала, проведу тихий вечер в спальне своего детства, а наутро сонный брат скажет мне спасибо за рассылку креативных приглашений на его вечеринку.

– Эмми, стриптизерш там не будет, так что ты никому не помешаешь. Я очень хочу, чтобы ты пошла со мной.

Раньше Джош никуда не брал меня с собой. Сколько раз он захлопывал дверь у меня перед носом, а я подолгу стояла под дверью, надеясь, что на этот раз он согласится. И только в последние годы я стала ему нужна. Я еще не привыкла к этому.

Бэррингер сказал, что сядет за руль. Мы направились к выходу, но мама поймала меня за руку. Когда шаги остальных стихли, она прижала меня к себе и поцеловала.

– Знаешь, ты самая красивая во всем мире. – Она отступила на шаг и с улыбкой посмотрела мне в глаза. Потом бросилась приглаживать мне волосы и заправлять пряди за уши. – Так-то лучше.

В первый год знакомства мы с Мэттом на лето полетели в Европу. Мама поначалу слышать ничего не хотела: я никогда не была за границей. Обычно мы всей семьей путешествовали по стране. Мы побывали в Филадельфии, Вирджинии-Бич, Вайоминге. И всегда ездили только на машине. Иногда в пути мы проводили больше времени, чем на месте.

Как-то раз родители разрешили мне самой выбрать, куда мы поедем летом. Я посмотрела на карту и выбрала Лондон. Мне было лет семь-восемь, и я повторяла, что поеду только в Лондон, сколько отец ни объяснял, что Лондон находится не в Америке, что туда на машине не доедешь. В конце концов, я расплакалась и сказала, пускай, как всегда, выбирает Джош, я все равно ненавижу карты.

Из этой истории видно, как важно для меня было путешествие в Европу, особенно с Мэттом. Мама в конце концов смирилась с нашей затеей, потому что в Париже я должна была остановиться у Бэррингера – мы должны были остановиться у Бэррингера. Он учился в Институте кулинарии и проходил практику в ресторане известного отеля. Когда мы приехали к нему, самого Бэррингера на месте не оказалось. Нас ждала записка, что он в Англии, в гостях у родителей своей девушки: чувствуйте себя как дома, берите что хотите. На кухне было полно хлопьев.

Я тогда не знала, что Бэррингер и Наоми, его девушка, планируют пожениться и поехали сообщить об этом ее родителям. Наоми была старше Бэррингера на десять лет, но выглядела шикарно: длинные рыжие волосы, прозрачная нежная кожа, тонкие пальцы. Они познакомились в том самом ресторане, Наоми пришла туда поужинать. Мне рассказывали, что он сделал ей предложение в первый же вечер, на улице у выхода. Я не очень верила в эту историю, пока не услышала ее у них на свадьбе. История удивительного знакомства упоминалось раз двадцать, с неизменным рефреном: «Когда встречаешь свою судьбу, все становится ясно».

Свадьбу устроили в маленьком загородном отеле у Катоны, что в сорока километрах от Скарсдейла. Было это в декабре того же года, когда Бэррингер и Наоми познакомились, а мы с Мэттом летали в Европу. Джош был шафером. Я не хотела идти из-за экзаменов.

– И с каких это пор тебя волнует учеба? – резонно спросила мама.

Джош зачитал то самое стихотворение про розы, которое часто слышишь на свадьбах. Красивая Наоми была босиком.

Теперь Бэррингер – шафер у Джоша. Вспоминает ли он о Наоми? Думает ли о ней прямо сейчас? Я глянула на Бэррингера. Он пристально смотрел на дорогу и крепко держал руль обеими руками.

В Париже он проучился год, потом нашел работу в Нью-Йорке, устроился помощником шеф-повара на аллее ресторанов в Нижнем Ист-Сайде. Три года спустя, даже скорее четыре, Наоми сказала ему, что скучает по дому и хочет вернуться в Лондон.

Бэррингер нашел работу в Лондоне, однако не прошло и недели после переезда, как Наоми сообщила, что скучала она не по дому; оказывается, она не хотела больше быть замужем.

После этого о Бэррингере было слышно мало. Он работал где-то на севере Калифорнии – Санта-Фе, Нью-Мексико, Остин, потом вроде в Техасе. Джош иногда мне рассказывал о нем, но я была слишком занята собственными проблемами. Тем же летом, когда Наоми сказала Бэррингеру, что ему лучше уйти, Мэтт сделал мне предложение. Было это так. Я получила диплом, и мы поехали к моей родне в Саванну. По пути остановились на ночь в кемпинге у Шарлотсвилля, что в Вирджинии. Укладываясь спать, услышали у палатки шум. Мы испугались, что это медведь роется в мусоре. Медведь оказался енотом: видно, из-за текилы, неровного лунного света и игры теней бедное животное значительно выросло в размерах. Едва страхи и хохот из-за воображаемого медведя улеглись, Мэтт достал из сумки кольцо и сказал, что не хочет ждать ни минутой больше. Он запланировал романтический ужин в Саванне, но не хотел ждать ни минутой больше. Знал ли об этом Бэррингер? Вряд ли.

Вряд ли знал он и о том, что как раз, когда мы жили в его квартире в Париже, мы впервые серьезно заговорили о совместной жизни. На следующий день после приезда мы пошли смотреть на Эйфелеву башню. Мы были очень счастливы, и в какой-то момент Мэтт признался, что хотел бы всю жизнь вот так ездить со мной по красивым местам, что он счастлив во Франции уже оттого, что мне здесь хорошо. Я расплакалась, прямо у Эйфелевой башни, потому что он говорил искренне, и потому что рядом с ним я чувствовала то же самое еще с нашей первой встречи. Самой большой радостью для меня было то, что Мэтт рядом со мной счастлив.

Мне захотелось рассказать об этом Бэррингеру, только было непонятно, зачем.

– Ребят, а вы знаете кого-нибудь, кто счастлив в браке? – поинтересовалась я вместо этого и от неловкости вытянулась, как струна. – По-настоящему счастлив?

Джош обернулся, Бэррингер посмотрел на меня через зеркало заднего обзора.

– Просто подумала, – пояснила я.

Джош отвернулся.

– Подумай о чем-нибудь другом.

Бэррингер больше не смотрел на меня. Теперь он точно думал о Наоми. О ней и, может быть, о своей новой девушке, Сесилии или Хлое, или Каролине, я забыла имя.

– Извините, я лишь пытаюсь понять, почему, в какой момент начинаются портиться отношения. – Я тряхнула головой, понимая, что от моих объяснений лучше не становится. Ни им, ни мне. – Ладно, проехали. Глупый вопрос.

– Из школьной анкеты? – ядовито предположил Джош.

– Точно, как я не догадалась… А между прочим, в школе я обожала заполнять анкеты.

Бэррингер посмотрел на меня в зеркало и улыбнулся.

– «Твоя любимая песня?» – спросил он. – Не сейчас, естественно. Тогда.

Я замотала головой, пытаясь вспомнить, вернуться в то время и вспомнить, что же мне нравилось… Старшие классы, я пишу в чужой тетрадке, я уверена в своих ответах…

– «Lady in Red», наверное.

– «Lady in Red», – пробурчал брат, словно не веря.

– «Любимое хобби?» – не обращая внимания, продолжил опрос Бэррингер.

– Купаться.

– Купаться? – переспросил Джош и обернулся ко мне. – Только не говори, что ты так и писала. Сложно, что ли, написать софтбол? Танцы?!

– Я потом добавляла, что купаться в океане.

– Молодец, так держать, Эмми, – съязвил брат.

– Я тоже люблю купаться, в ванне, – поддержал Бэррингер.

Джош поднял руку, призывая его к молчанию. Брат всегда бесился, когда, по его мнению, я вела себя странно. Вряд ли он думал, что я его позорю, скорее боялся, что я попаду в дурацкую ситуацию, а он не сможет меня вытащить.

Джош опустил боковое стекло, и ветер ударил мне в лицо. Ему на переднем сиденье, наверное, дуло не так сильно.

– Теперь, когда ты живешь у океана, можешь говорить, что любишь купаться в ванне, – сказал Джош.

Если вы приедете в Скарсдейл в гости к подруге из колледжа или к родителями нового бойфренда, то скорее всего вас поведут в «Долину Хиткот»[2]. Потому что других кафе или баров у нас нет. Действительно нет. «Долина Хиткот» – не самое популярное или приличное питейное заведение в Скарсдейле, это вообще единственное питейное заведение в Скарсдейле. Если бы вам захотелось чего-то другого, пришлось бы ехать в соседний городок, в Уайт-Плэйнз или в Нью-Рошель, эпицентр местных развлечений.

Нельзя сказать, что «Долина Хиткот» – плохое место. Заведение на самом деле отличное: три огромных полутемных зала с каминами, внизу – ресторан, наверху – бар. Дважды в год в баре не протолкнуться: перед Рождеством и Днем благодарения, когда выпускники приезжают с учебы к родителям. В остальное время народу в «таверне» мало. Сегодня бар был, как обычно, полупустой: в углу ужинала парочка разведенных, наверное, первое свидание, у телевизора разговаривал с барменом пожилой мужчина, у стойки две женщины под тридцатник пили шардоне.

В центре зала специально для мальчишника стоял большой овальный стол, безудержного веселья за ним не наблюдалось. По одну сторону сидели школьные друзья жениха – Марк, Тодд, Крис, по другую – друзья из колледжа и медицинского факультета, большей частью мне не знакомые. Большинство приглашенных или жили в Нью-Йорке, или прилетели на выходные, и родители Мерил разместили их в «Эссекс-Хаузе», той самой гостинице, где проходила свадьба. Заметив количество пустой посуды, я пожалела, что устроила мальчишник не в Нью-Йорке. С такими темпами все останутся ночевать у нас, вповалку с Мойниганами-Ричардсами.

При виде Джоша раздались восклицания:

– А вот и он!

Все встали и зааплодировали. Пока Джош здоровался с гостями, мы с Бэррингером стояли в стороне, чему я была несказанно рада, но тут меня заметил папа: Сэмюэль Бин Эверетт, уроженец города Саванна, что в штате Джорджия, ныне юрист, в юности – доброволец пожарной команды, аномалия ростом под два метра. К мальчишнику он подготовился основательно: надел строительный комбинезон, тяжелые башмаки и футболку с надписью «Мистер Мускул», которую Джош подарил ему несколько лет назад.

Папа окликнул меня со своего места во главе стола, и я помахала ему в ответ. Даже издалека было видно, что он уже навеселе: лицо красное, глазки блестят. Он редко пил: мама была трезвенницей, и он, я так думаю, не хотел ее огорчать. Мама ни разу не прикоснулась к спиртному, по крайней мере, при мне. Иронично, что познакомились они в баре. Правда, дело было воскресным утром.

Родители любили рассказывать о том, как познакомились, – при любом удобном случае, не только на свадьбах. Их встреча была из разряда предназначенных судьбой. Утром первого января мама с подругой Лидией сидели в холле гостиницы «Нью-Йорк Плаза» за парой безалкогольных коктейлей «Ширли Темпл». Идея зайти в бар принадлежала Лидии: нужно было убить время перед началом спектакля. Тут входит мой отец. Он вернулся в бар за газетой, и оказалось, что она завалилась под тот самый столик, за который сели подружки. Папа был в Нью-Йорке проездом по пути из Саванны, штат Джорджия, на один из островов у побережья штата Мэн, где он собирался работать пожарным и тренером школьной баскетбольной команды. Он попросил маму передать ему газету.

Мама утверждает, что ее ответ был для нее совершенно нехарактерным. Она пригласила этого южанина в драном комбинезоне и с хвостиком сесть к ним за столик: у него было детское лицо и ярко-синие глаза. Он обращался к ней «мисс» и совсем не походил на того молодого человека, за которого моя мама могла бы выйти замуж: он не был богат, не думал о карьере и даже не был евреем.

Папа тоже заказал себе «Ширли Темпл», а мама сбежала в туалет, закрылась в кабинке и зарыдала в отчаянии, что жизнь без этого парня будет не та.

Вернувшись за столик, мама сделала отцу предложение забыть свои планы и остаться с ней в Нью-Йорке: она родит ему детей, воспитает их в правильной вере, а он на ней женится. Или не женится, пусть только не уезжает.

– Эмми! – раздался зычный голос отца. – Что ты там стоишь? Иди сюда. Дай поцелую тебя, моя маленькая красавица.

Я терпеть не могла, когда он называл меня «маленькой красавицей». Это несправедливо: отец ростом метр девяносто три, а я – всего метр шестьдесят. Бэррингер ничего не заметил: он разговаривал со знакомыми по школе и, похоже, забыл обо мне.

Мы обнялись.

– Пап, что тут происходит?

– Меня прозвали мистером Мускулом, – ответил он, показывая на футболку. – Круто, правда?

– Да.

– Круто, – повторил он, поглаживая надпись.

Я передала мамино сообщение, что она собирается спать, и отец забеспокоился, как будто услышал упрек. Упрека не было. Просто они с матерью редко проводили вечера отдельно. Мои родители так сильно любили друг друга, что почти не расставались. Тридцать лет спустя. Я спрашивала Джоша и Бэррингера, знают ли они кого-нибудь, кто счастлив в браке. Передо мной был ответ. Мои родители. Единственная пара, сохранившая чувства за долгие годы. Мне хотелось возразить: «Но это же родители, они не считаются».

– Я лучше поеду домой, – засуетился отец.

– Не надо, мама просто сказала: «Передай отцу, что я накормлю Мойниганов-Ричардсов, а затем пойду спать». Больше ничего, честно. На западном фронте без перемен.

Отец с облегчением потер ладони.

– Так как насчет выпивки? – Он повернулся к остальным и надсадно прокричал: – Давайте еще по стаканчику, а, ребята?

Вставая, он споткнулся и смахнул со стола два пива. Я попыталась усадить его на место.

– Полегче, мистер Мускул. Давай лучше я.

– Спасибо, малыш. Совсем не умею пить. – Он погладил меня по щеке, его рука была теплой и влажной от алкоголя. – Как прошел вечер?

– Замечательно.

Папа внимательно посмотрел на меня, стараясь, чтобы я не заметила его беспокойства. У отца, как и у мамы, всегда жило беспокойство о благополучии детей. Как будто если у меня проблемы, то это он подвел меня.

Потом, что неудивительно, отец перевел взгляд на Джоша. Тот смеялся вместе с друзьями, сжимая и разжимая кулак. Наверное, шутили, что скоро Джош будет окольцован, и спорили, как пройдет первая брачная ночь.

Папа улыбнулся Джошу, словно успокоившись, что все хорошо. Мне захотелось вывалить ему всю правду: на самом деле все не так просто. Но я знала, что отец не справится с такой новостью. Как и Джош, он боялся огорчить других, и сильнее этого страха был только страх за своих детей. Сочетание этих страхов разорвет его на части. Пусть лучше не знает.

– Мерил и Джош – замечательная пара! Ведь Мерил сделает его счастливым? – чуть не умоляя, спросил он.

Отец смотрел мне прямо в глаза, и я погладила его по голове.

– Наверное, пап.

Я не заметила, кто сидел у барной стойки. Конечно, мне было не до этого, но как я могла не узнать эти две идеальные прически за бокалом шардоне? Следовало сразу понять, что это Стейси Морган и Шейла Бет Гоулд, неразлучные подружки со времен школы. За десять лет они стали еще более ухоженными и неразлучными. Когда-то мы считались друзьями: бывали на одних вечеринках и сидели в столовой рядом – принадлежали одному кругу, так сказать. Теперь мне нечего было делать рядом с ними: вечно образцовые и уверенные в эксклюзивности своего существования, они не поймут моих «киношных увлечений» и «жизни среди рыбаков». Нас связывал только Мэтт. Без перспективных отношений, перспективной работы и других параметров «нормальной жизни» я для них неудачница.

Я попыталась улизнуть, пока меня не заметили, но было поздно – тенденция того вечера.

– Господи, Эмми Эверетт!.. – воскликнула Стейси и удержала меня за руку. – Шейла, погляди сюда! Это же Эмми Эверетт! Просто не верится. Как поживаешь, подруга?

– Привет, Стейси. – Я наклонилась вперед и похлопала ее по плечу. Вышло отвратительно, как будто я не захотела ее обнять. Лучше бы я вообще ее не трогала. – Привет, Шейла.

– Что ты тут делаешь? – спросили они хором.

Я улыбнулась, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями. Ничего страшного, мне не должно быть неловко. Нужно просто поддержать разговор, он когда-нибудь закончится.

– У Джоша сегодня мальчишник, – оживленно ответила я.

– Точно! – воскликнула Стейси. – Твой брат женится, вспомнила! Мне мама говорила. – Стейси бросила взгляд в сторону Джоша. – Как по-твоему, поздно признаваться, что в школе я была от него без ума?

– Кто знает, попробуй.

Стейси посмотрела слегка ошарашенно, и Шейла пришла на выручку:

– А мы собирались на пляж в Хэмптонз, – широко улыбаясь, пояснила она. – Но застряли здесь. Пока доехали сюда за машиной, стало слишком поздно. Ну, ты знаешь, пробки. Вот мы и решили: останемся на ночь в Дейле, а на пляж поедем завтра с утра пораньше. Вообще не стоило сюда ехать, лучше бы сразу сели на маршрутку в центре, давно бы уже были на месте.

– Если бы да кабы… зато в Хэмптонз будете на машине.

– Зато будем там на машине, – повторили они, как эхо.

Я подозвала бармена.

– Еще текилы за тот столик.

Стейси и Шейла подождали, пока официант уйдет, как будто ему было интересно, о чем мы разговариваем, как будто он специально остался послушать. Даже я бы не осталась, но у меня не было выбора.

– Ну? Как поживаешь? Что нового? В последний раз, когда мы виделись, мисс Эмми, ты собиралась замуж. Ты же у нас ранняя. Я-то планировала сначала сделать карьеру, но все чаще встречаются придурки, которые «не готовы к серьезным отношениям», пока вокруг полно других сисек, и я уже начинаю жалеть, что, как и ты, не остепенилась рано. У меня, конечно, есть парень, но он далеко не супер, хотя и работает в самой большой юридической фирме Нью-Йорка. Да и я в его глазах тоже не топ-модель. Зато мне есть с кем чистить зубы. Помнишь то шоу, как там оно называется? Там еще была блондинка, и она сказала, что от жизни ей надо всего лишь, чтобы было с кем чистить зубы? Ну ладно, чего жаловаться… Лучше расскажи, как твои дела. Как зовут твоего мужа? Мэтью? Он ведь учился на архитектора? Давай, выкладывай. Как живется замужем? За креативным архитектором?

Стейси сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и я поняла, что тоже не дышала во время ее тирады. Меньше всего на свете мне хотелось опровергать ее предположения. Она выглядела такой самодовольной, она только притворялась, что боится не выйти замуж. Ее вполне устраивало, что она в его глазах не самая крутая телка, да и он тоже «так себе», хоть и работает в самой большой фирме Нью-Йорка. Ее жалобы были наигранными. Что бы я ни сказала, Стейси только лишний раз убедится, что она самая лучшая и что у нее все лучше всех.

Я поправила волосы, собираясь с духом.

– Вам, наверное, лучше спросить тех, кто действительно замужем, – ответила я, пожав плечами. – Я не вышла замуж.

– О боже, Эмми, мне так жаль. – Шейла сочувственно коснулась моей руки. – Мне правда жаль.

– Да ничего страшного, – попыталась я отделаться.

– Конечно-конечно, – сочувственно проговорила Стейси, и Шейла закивала головой, сочувственно вытаращив глаза. – В жизни всякое случается. Жизнь непредсказуема! Главное – жить в настоящем. Кстати, чем ты сейчас занимаешься?

– Работаю в магазине рыболовных товаров в Род-Айленде.

– Вот как, – сказали они хором и переглянулись.

Бармен поставил передо мной поднос с текилой.

– Ну ладно, отнесу этот заказ и мигом вернусь за следующим, – сказала я.

Подружки снова переглянулись и расхохотались, пожалуй, слишком громко. С другой стороны, а чего еще я хотела в ответ на неудачную шутку? Или на жалкие подробности своей жизни?

За столом отец рассказывал о Джоше. Я поставила поднос и тихо села рядом с Бэррингером. Он мельком улыбнулся мне и отвернулся слушать моего отца. Я застала только конец истории: речь шла о первом бейсбольном матче за университет. За всю игру Джош не дал противникам ни одного очка, но на последней подаче его команде забили хоум-ран. Отец заканчивал историю словами:

– Джош подскочил к беттеру, выхватил у него биту и сломал об колено. Джош думал, что она набита пробкой, раз мяч улетел так далеко.

Все рассмеялись. А мне было невесело. Неужто все мальчишники такие искрометные?

– Друзья детства? – спросил Бэррингер, наклонившись ко мне.

Я пожала плечами и отпихнула его, чтобы взять с подноса текилы.

– Какая тебе разница?

– Ты расстроена.

Не отвечая, я опрокинула в себя текилу и потянулась за новой. Я хотела спросить, помнит ли он Стейси и Шейлу, рассчитывая на то, что он не помнит и что мне станет от этого легче, однако Бэррингер наклонился ко мне и прошептал на ухо:

– Некоторые, узнав, что я шеф-повар, меняются в лице и спрашивают, что же я люблю готовить. Если бы я сказал, что готовлю очень сложные блюда, например, утиное магре под апельсиновым соусом, или перепелов с трюфелями, или фуа-гра и так далее, им бы это понравилось. Им было бы приятно слышать о такой карьере.

– И что же ты им отвечаешь?

– Арахисовое масло. Желе.

Я рассмеялась и почувствовала легкий трепет: его были губы очень близко от моего лица. Я отклонилась назад и посмотрела ему в глаза.

– Бэррингер, а не хочешь ли ты мне кое-что рассказать?

– Да что угодно, – ответил он с улыбкой.

– Ты видел Элизабет?

Бэррингер промолчал, и я уточнила:

– Девушку Джоша?

– Эмми, о таких вещах тебе лучше говорить с самим Джошем.

Джош тем временем опрокинул в себя еще одну текилу, и его лицо стало совсем багровым.

– Джош занят, – ответила я, кивнув в его сторону.

Бэррингер покачал головой. Он больше не смотрел на меня и не улыбался.

– Что? – продолжала я. – Она такая классная?

Он нехотя повернулся ко мне и грустно кивнул.

– Да, классная.

Я уставилась в пустой стакан, думая о Мерил. Две недели назад она приезжала в Нью-Йорк на окончательную примерку, мы встретились на полпути – в Хилтоне на юге Коннектикута. За обедом Мерил с воодушевлением рассказывала об удивительном документальном фильме, который она посмотрела недавно в Лос-Анджелесе. Одному режиссеру очень понравился роман забытого писателя, но никто не знал, где автор, двадцать лет прозябавший в неизвестности. Чтобы найти писателя, режиссер объездил всю страну. Мерил решила, что нам нужно сегодня же посмотреть этот фильм вместе. Ближайшее место, где его показывали, оказалось в полутора часах езды, в Нортхэмптоне. Мне очень понравилось в чудесном старом кинотеатре, и я была бесконечно благодарна Мерил – лучшему человеку на свете.

– Думаю, Джош всегда планировал вернуться к Мерил, потому и позволил зайти себе далеко, – сказал Бэррингер. – Он теперь все понял и хочет поступить правильно.

– Правильно для кого?

Хотя Бэррингер молчал, мне все равно хотелось ответа, что же правильно: жениться на Мерил или рассказать ей об Элизабет. Я не стала давить, понимая, что единственно верного ответа здесь нет. Правильно – это то, что хотят от тебя другие.

А также мне не терпелось узнать мнение Бэррингера, с кем Джошу будет лучше. Конечно, Бэррингер снова не ответит: решать такие вопросы – личное дело Джоша. Но у Бэррингера наверняка есть свои догадки, он же лучший друг Джоша. Он знает его лучше всех. Может быть, даже лучше, чем я. Бэррингер знает, что на самом деле нужно Джошу.

– У Элизабет свой собачий питомник, – нарушил молчание Бэррингер. – Она разводит таких огромных псин… ну, ты знаешь.

– Бэррингер, сдается мне, что я ничего не знаю, – медленно проговорила я, чувствуя, как тяжелеет в голове от текилы.

Как я выяснила позже, Джош и Элизабет познакомились как-то так.

Мерил уже переехала в Лос-Анджелес, Джош доучивался последний курс в Бостоне и несколько раз в месяц проходил практику в бесплатной клинике в Спрингфилде. В один из таких дней во время обеденного перерыва Джош заглянул на выставку собак. Элизабет тоже была там.

Джош как-то говорил мне, что отношения полностью зависят от того, как прошли первые пять минут знакомства. Они определяют все, дальше в корне ничего не меняется, добавляются только детали, однако по сути отношения остаются прежними. Ты c первых же мгновений встречи чувствуешь, любишь ли этого человека и как сильно. Если, к примеру, пара знакомится во время автокатастрофы (и кто-то кого-то спасает), то в дальнейшем они не выходят из ролей спасителя и жертвы. Или если с самого начала человек не вызывает у тебя доверия, то что бы он ни делал, ты всегда будешь замечать в нем только плохое.

– Что произошло в первые пять минут их знакомства? – спросила я Бэррингера.

– Время остановилось, – сказал он.

Когда мы наконец стали расходиться (что произошло намного позднее, чем бармен напомнил нам о закрытии), папа постучал по стакану и произнес короткую речь в честь Джоша. На этот раз обошлось без длинных слезливых историй. Отец пожелал ему обрести настоящее счастье. Джош стоял красный, казалось, он с трудом понимает, о чем ему говорят, но когда отец закончил речь, Джош встал и обнял его.

– За самый счастливый уик-энд в твоей жизни, – хрипло сказал отец, еле сдерживая слезы.

– О боже, давай уйдем отсюда поскорее, – попросила я Бэррингера.

Такси и «трезвый водитель» для остальных гостей были уже заказаны, я могла уходить с чистой совестью. Бэррингер кивнул, но отец опередил нас.

– Эмми! А как же ты? – спросил он улыбаясь, и все посмотрели в мою сторону. – Не хочешь поздравить Джоша?

Чувствуя на себе взгляд Бэррингера, я посмотрела на гостей – большей частью незнакомые лица. Некоторых я когда-то знала, но теперь все были чужими. Джош отвернулся. До того вечера я не знала, что у него есть тайная жизнь. Что еще он скрывал? И это мой брат, которого я знала, как облупленного. По крайней мере, мне так казалось.

Составляя речь в честь новобрачных, я прочитала несколько книг о происхождении и значении свадебных традиций. Я думала, что когда придет время поднимать тост за Джоша и Мерил, я вспомню все эти интересные подробности, однако в «Долине Хиткот» я не смогла произнести и слова. Я забыла все.

– Ну же, Эм, – начал уговаривать отец. – Давай.

Джош улыбнулся мне и подмигнул.

– Пап, не надо. В другой раз.

Я попыталась улыбнуться в ответ, но ничего не получалось. Тут Бэррингер положил руку мне на спину и сказал остальным:

– Знаете, Эмми как раз мне сейчас говорила, что еще работает над своим тостом. Она произнесет его на свадьбе, а не для вас, извиняйте.

Я посмотрела на него так благодарно, что сама удивилась. Он тоже.

Эверетты, отец и сын, были слишком пьяные, чтобы поместиться в одной машине. Бэррингер повез Джоша, я – отца. Он заснул, как только плюхнулся на сиденье. Следуя за машиной Бэррингера, я исподволь поглядывала на отца: храпит, рот открыт, – и жалела, что пошла на мальчишник, что отец не в другой машине, что я не осталась дома – могла бы набросать план будущего фильма, лечь пораньше. Тогда бы не пришлось вариться весь вечер в том, что я хотела забыть.

Сзади кто-то просигналил. Сквозь слепящий свет фар можно было разобрать, что водитель собирается свернуть: мигал правый поворотник. Может быть, поэтому я сама не свернула на Хиткот-роуд – в сторону, где жили родители, – а проехала дальше до Мамаронек-роуд. Там было темно и пусто, работал только один фонарь, и тот мигал, как передатчик Морзе, словно другого предназначения у него не было. Я проехала церковь, школу, старые теннисные корты.

Я знала, куда еду, хоть не признавалась себе в этом. Осознание пришло, когда на Кушман-роуд я свернула направо и на втором перекрестке налево. Проезжая до боли знакомую дорожку вдоль задних дворов, я быстро нашла нужный дом. Он, похоже, ничуть не изменился: три ряда окон, мансарда, во дворе качели, горка, сломанные игрушки младшего брата Мэтта.

Выключив зажигание, я глубоко вздохнула. В доме царила темнота. Очевидно, родители Мэтта уехали на праздники, наверное, в Мэн, где у них был еще один дом. Они уехали, а комната Мэтта стоит пустая.

Последний год школы я почти жила в этой комнате. Я приходила сюда, даже когда Мэтт не мог приехать из Нью-Йорка, делала домашние задания или просто валялась на кровати: среди его вещей мне было спокойней. Обычно Мэтт приезжал домой по вторникам, и я оставалась с ночевкой. (У нас сложилась традиция: выходные в Нью-Йорке, вторники – в Скарсдейле. Вместе.) В среду мы вставали в пять утра, чтобы еще побыть вдвоем до школы. Мэтт выходил за газетой и кофе и возвращался ко мне в постель.

Мне хотелось позвонить в дверь или залезть в окно и пробраться к нему наверх. Наверное, чтобы снова почувствовать, каково это – быть частью чего-то большего, чем я сама.

Простыни у него на кровати были очень плотные, плед – мягкий, синий. Почему цвет для меня так важен? Почему я его помню? Замечаешь и запоминаешь только то, что имеет значение. Цвета – иллюзия зрения.

Я тряхнула головой и завела двигатель. Мне здесь делать нечего. Поеду лучше спать или постучу в стену Джошу, вдруг не спит. Может, он созрел поговорить.

Внезапно отец открыл глаза и посмотрел на меня.

– Все хорошо?

– Да, пап, все хорошо.

– Где мы?

– Рядом с домом Мэтта.

– Мэтта? – не понимая, переспросил отец. Его глаза слипались, через минуту он уснет.

– На самом деле, он уже далеко позади.

Машина Бэррингера по-прежнему стояла у нашего дома. Я отнесла наверх свои вещи, в том числе видеокассеты, поставила отцу стакан воды – он заснул на диване внизу, заглянула к Джошу – брат спал в одежде поверх одеяла.

– Ну и бардак, – громко пожаловалась я, хотя вряд ли меня кто-то слышал.

Я вышла на задний дворик. Там уже стоял свадебный шатер. На ступенях сидел Бэррингер с миской хлопьев. Я протянула ему свой стакан воды, он благодарно улыбнулся и почти все выпил.

– Похоже, у мужчин в этом доме завтра будет жестокое похмелье. Я оставил твоему отцу записку, чтобы он выпил с утра пива. Выпил яду – прими еще для противоядия. Патентованное средство от похмелья.

Я отодвинула миску и села рядом. Воздух был тяжелым и влажным.

– Что за хлопья?

– «Honey Nut Cheerios». Я всегда на ночь ем «Honey Nut Cheerios».

– А утром?

– Иногда «Special K», но их чаще по воскресеньям.

Я улыбнулась. Стук сердца отдавался в голове, веки слипались.

– Мне нельзя было садиться за руль. Вот сейчас поняла, когда села.

– Аналогично. Домой я пойду пешком.

– В такую жару?

– Завтра хуже будет.

– Точно… Правда, странно? Что можно дойти домой пешком? Что наши дома все еще здесь, хотя мы давно отсюда уехали?

– Да нет, это же дома наших родителей.

– И все-таки. Я то и дело пытаюсь уйти от прошлого – прошлого в этом доме, пригороде… но вдруг это и есть самое важное место на свете, дом, и у меня не будет другого?

Бэррингер вернул мне стакан.

– Пей.

Я взяла стакан и расхохоталась. Бэррингер посмотрел на меня искоса, слегка наклонив голову. Мне стало не по себе, как будто под этим углом он увидел то, что я ото всех скрываю.

– Как твой документальный фильм? – спросил он. – Скоро заканчиваешь?

У меня внутри что-то сжалось. Я привыкла оправдываться и немного приукрашивать подробности своей жизни, но Бэррингеру не хотелось говорить неправду. Наверное, потому, что сам он был очень откровенным и заражал своей откровенностью. Что я могла ему ответить? «Чем дольше я работаю над этим фильмом, тем меньше шансов его закончить. Чем дольше я снимаю, тем хуже помню, зачем я все это начала».

– Бэррингер, у нас на повестке есть и более важные дела. Джош, например.

– Ах вот оно что! Девочка переводит стрелки на брата, когда не хочет говорить о себе.

Я проигнорировала замечание, хоть сказанное было недалеко от истины.

– Слушай, я не понимаю: если ты говоришь, что Джошу с Элизабет так хорошо и они замечательно подходят друг к другу, почему ты не скажешь Джошу, что это очень ценно и нельзя это просто так оставить?

– Поздно. Если он хотел что-то изменить, следовало сделать это немного раньше.

– Что ты такое говоришь? Ты хочешь, чтобы он совершил ошибку?

– А что именно ты считаешь ошибкой?

Я отвернулась, не зная, что ответить, что правильно в этой ситуации. Сначала я подумала, что Джош обязан жениться на Мерил, а все остальное было бы ошибкой, но уже через минуту я поняла, что ничего не понимаю и нужно узнать больше. Важно одно: Джошу нельзя повторять мою ошибку – сидеть на месте, пока жизнь проходит мимо. Надо что-то сделать.

Бэррингер поставил стакан на крыльцо.

– А если как Джош сделает, так и хорошо? – заявил он.

Я внутренне закипела. Не может быть, чтобы при любом раскладе было хорошо. Всегда есть опасность допустить ошибку. Я всю жизнь прожила в страхе допустить ошибку.

– А разве сам ты не ошибался? – сказала я – и тут же пожалела. Прозвучало слишком жестоко. Кроме того, упрек был предназначен вовсе не ему, а себе самой. Или Джошу. Или кому-то еще, до кого я не могла достучаться. – Бэррингер, прости. Мне очень жаль. Я злюсь, что не могу разобраться во всем этом, я не хотела тебя обидеть.

– Ты сказала то, что думала. Ничего страшного, – ответил он, глядя как будто сквозь меня, потом встал.

– Стой. Не уходи из-за того, что я сказала. Ведь ты из-за этого уходишь?

Бэррингер наклонился ко мне и поцеловал в лоб, потом склонился ниже, и я подумала, что он поцелует меня еще раз, теперь по-настоящему, возьмет нижнюю губу… Бэррингер заглянул мне в глаза.

– Я ухожу не из-за того, что ты сказала, – заявил он и ушел.

После того, как он ушел, я еще долго вспоминала все свадебные приметы и предрассудки, о которых прочитала, готовясь к этому уик-энду. Который так неудачно начался. Наверное, потому мне и вспоминались в основном жуткие предостережения тем, кто разрывает помолвку.

Когда-то считалось, что если помолвленные не поженились, то на них лежит проклятие. Отсюда столько страхов и примет, связанных с выбором невесты. Если перед помолвкой увидишь монаха или беременную, то брачный союз будет несчастливым. Голубь, напротив, обещал все блага. Люди твердо следовали этим правилам, они не хотели ошибиться и обречь себя на страдания. Приметы помогали выбрать спутника на всю жизнь. Приметы были надежными указателями, не то что желания или чувства.

Раньше объявление помолвки было равноценно заключению брака. Разорвать помолвку было все равно что развестись. Или даже хуже. Нарушившего слово не ожидало ничего хорошего.

В наши дни это больше не осуждается. Вопрос в другом: если не женишься, будешь ли на самом деле счастливее?

Я медленно побрела к себе наверх. Завтра вечером предсвадебный прием. Меньше, чем через сорок восемь часов свадьба. Меньше, чем через семьдесят два часа все закончится. Мерил и Джош полетят на Гаваи, потом в Лос-Анджелес, Бэррингер вернется в Сан-Франциско, я – в Род-Айленд. И все. Никакого проклятья.

Тогда почему я прошла мимо своей двери? Я зашла к Джошу и, оставив дверь полуоткрытой, присела на пол спиной к шкафу. Когда глаза привыкли к темноте, стало заметно, что Джош лежит на кровати, закрыв лицо руками. Он не спал. Я заговорила, осторожно подбирая слова. Я знала, что он слушает и не сможет от меня отмахнуться, даже если захочет.

– Знаешь, в чем дело, Джош? Я поняла, почему ты рассказал мне об Элизабет.

– Эмми, а это сейчас обязательно? Если я открою глаза, то увижу перед собой семь Эмми.

Я подтянула колени поближе к груди.

– Ты знал, что я не смогу забыть. Ведь ты бы сделал то же самое для меня. Ты бы не успокоился, пока проблема бы не разрешилась.

Грудь Джоша мерно вздымалась и опускалась. Я закрыла глаза ладонями, и все поплыло. Мне захотелось прекратить этот разговор. Забыть обо всем, прямо сейчас.

– Джош, ты как там?

– Не очень.

Пауза.

– Не хочешь с ней повидаться? Туда можно доехать на машине?

– Она живет в Паскоаге.

Так да или нет?

– Паскоаг, что на севере Род-Айленда, в противоположную от тебя сторону, – уточнил Джош.

Где-то за Провиденс, примерно в часе езды от меня. Я начала прикидывать в уме: ехать туда часа три-четыре. На дорогу уйдет большая часть завтрашнего дня.

– Знаешь, откуда взялось название Паскоаг? История очень любопытная. К востоку от города стоит горная цепь. Раньше в Паскоаг не было иного пути, кроме как через эти горы, а ущелья просто кишели змеями. Огромными, как удавы. Змеи людей не трогали, только домашний скот, поэтому с давних времен пастухи обходили те горы стороной. Отсюда и название, дословно «пастухам нельзя», что-то типа «пастухам капут».

Я посмотрела на пол и тряхнула головой. Я знала, к чему ведет Джош, зачем он рассказывает мне эту историю: я обожаю любопытные факты. Я понимала, что сейчас он меня кое о чем попросит. И я даже знала о чем.

– Эмми, пожалуйста, давай поедем вместе, – закончил он свой рассказ.

– Вряд ли это тебе поможет.

Джош закрыл лицо ладонями и полусонно пробормотал:

– Поможет.

Я вновь уткнулась взглядом в пол, глаза начали слипаться. Будь я другим человеком, я бы заснула прямо на месте. Подложила бы под голову свитер, обняла себя за плечи и вырубилась. Тогда наутро можно было бы спустить все на тормозах. Джош, как обычно, сделал бы вид, что ничего не происходит, – и все секреты ушли бы на дно.

Именно поэтому я заставила себя открыть глаза и сказать:

– Хорошо, поедем к ней вместе.

Часть вторая

Когда мы с Мэттом объявили о помолвке, мои родители пригласили нас в ресторан и подарили два авиабилета в Париж. Мама выбрала Париж, потому что знала, что четыре года назад у Эйфелевой башни мы с Мэттом впервые заговорили о будущем, о семье. Я рассказывала ей, что была очень счастлива, что в Париже в наших отношениях произошло что-то такое, чего не объяснить словами. Я почувствовала, что Мэтт – тот самый, с кем мне суждено провести свою жизнь, и, что бы ни случилось, он всегда будет рядом. Мама об этом помнила.

А Мэтт после ужина предложил поменять билеты на другое направление, в Прагу или Вену, и спросил, не обидятся ли мои родители.

– Не помню, чтобы в Париже было так уж интересно, – сказал он. – Ну, ты понимаешь, ничего особенного.

Что я могла ответить? В жизни бывают моменты, когда внутри что-то обрывается. После этого уже не бывает, как прежде.

Я попыталась напомнить ему наш разговор у Эйфелевой башни, как потом мы сидели в чудесной кофейне – напомнить все то, что сделало поездку незабываемой для меня и, как я думала, для него, но Мэтт сказал, что такие вещи помнят только женщины.

Больше всего на свете я боялась, что так и случится. Он больше не чувствовал того же, что и я. С того вечера я стала повсюду замечать доказательства его охлаждения: он отворачивался от меня во сне, не спрашивал моего мнения по важным вопросам, не рассказывал о том, что у него происходит, – а раньше делился со мной всем-всем и хотел знать, что я думаю по этому поводу. Мы смотрели на мир вместе… Поначалу я говорила себе, что мне попросту кажется или я придираюсь. Тем более что Мэтт все же иногда проявлял интерес: на День святого Валентина устроил ужин в постели, как-то оставил мне под дверью цветок. Порой он касался меня, как раньше, как будто я все еще ему нужна, но такие моменты выпадали редко, и мне становилось только больнее. Мэтт словно пытался загладить вину.

Так я прожила целый год. Целый год я ждала, пока появится тот прежний Мэтт, которого я знала. В конце концов мне пришлось признать, что между нами утрачено нечто важное, и произошло это задолго до ужина с моими родителями. Стали возникать вопросы, а мне так не хотелось смотреть правде в лицо… Я начала торговаться с собой: без чего в наших отношениях я могла бы обойтись, с чем готова мириться, лишь бы удержать Мэтта.

Поэтому теперь я так сильно волновалась за Джоша. Может, я лезла не в свое дело, но сходство наших ситуаций очень сильно отзывалось во мне – и хотелось помочь брату разобраться, чего он ищет и от чего уходит. Раз самой мне этого не удалось.

Будильник зазвонил в шестой раз, пронзительно напоминая, что я забыла что-то важное. На циферблате 6:34. Мы должны были выехать четырнадцать минут назад. Голова гудела от вчерашней текилы, точнее сегодняшней: легла я всего пару часов назад. Как будто этого было мало, термометр показывал двадцать градусов. День только начинается – а на улице уже духота!

Я выключила будильник и встала.

– Не верю, этого просто не может быть, – пробормотала я, проверяя термометр – его мне подарил отец, когда мне было лет десять. «Температуру» сбить не удалось.

– С кем ты разговариваешь? – раздался голос Джоша. Он стоял на пороге, в джинсах и в трикотажном джемпере с длинными рукавами и поверх него в футболке со словом «СЛОВО». В руках он держал ключи от машины.

– Не хочешь переодеться? Сегодня будет очень жарко. – Я показала ему термометр.

– Рискну так. Ты готова?

Я была в растянутой майке и босиком. Мне захотелось съязвить: «Разве не видно, что не готова?» – но я не хотела будить родителей и поэтому жестом попросила Джоша подождать. Он кивнул и ушел. Я раскрыла шкаф. Вся моя нынешняя одежда лежала в машине: я думала, что утром мне хватит того, что осталось в шкафу с прошлых времен. Выбирать не приходилось. Я надела, что нашла: желтый сарафан, старые шлепки и потрепанную ковбойскую шляпу.

– Маленькая девочка… – пробормотала я, глядя на свое отражение: пухлое (читай: опухшее) лицо, широко распахнутые глаза (расширенные зрачки) и два хвостика по бокам.

– Выглядишь нормально. – Джош опять появился на пороге.

– Прекрати.

– Что прекрати?

– Возникать из ниоткуда.

Он махнул, чтобы я шла за ним, и исчез в коридоре. Я подхватила с кровати сумочку и прокралась за братом по лестнице и гостиной. Джош молчал, пока мы не вышли на улицу.

– Я оставил родителям записку: мол, уехали в город к Мерил, – бросил он мне на ходу. – Если что, звоните Эмми.

– А Мерил ты что сказал?

– В смысле?

– Что. Ты. Сказал. Мерил. Где мы будем, если она спросит?

– Мерил не спросит, она занята другими делами. Там понаехала куча народу, плюс у них с Бесс очередное совещание с организатором свадьбы.

Судьба распорядилась так, что сначала Мерил выбрала для организации торжества Тиффани Тинсдейл – ту самую тетеньку, что в свое время занималась моей несостоявшейся свадьбой. Каждый раз, когда я приходила в ее элегантный особняк, она находила на полу бумажку и извинялась за беспорядок. Мне казалось, что та бумажка на полу лежит у нее специально, чтобы клиенты видели, что это единственное, в чем можно упрекнуть Тиффани Тинсдейл. Неприязнь у нас была взаимной. Тиффани ужасалась, как можно не думать о том, где что будет стоять, кто что будет держать, какие бантики завязывать на подарках, – а мне как раз никогда не было дела до таких подробностей. Чем больше приходилось решать такие «важные» вопросы ради того, чтобы наша с Мэттом свадьба состоялась, тем чаще я задумывалась, а нужно ли мне это вообще.

Ура, я больше не увижу Тиффани. Мерил наняла другого организатора, когда узнала, что Тиффани занималась моей не-свадьбой.

– А ты не боишься, что Мерил что-то заподозрит? – спросила я Джоша.

– Нет.

Джош избегал моего взгляда, и я молча ждала, пока он скажет что-нибудь еще. Я знала, что ему есть что сказать, раз он прячет глаза.

– Я оставил ей голосовое сообщение, что буду весь день с Бэррингером, пусть звонит ему. Довольна? И нет, – опередил он мой вопрос, – я уверен, что не попадусь.

Я задумалась. Сначала о том, что он попадется. Потом – о том, что он знает, что говорит. Наверное, он уже не раз так выкручивался.

Мы сели в машину, Джош за руль, я – на пассажирское сиденье. Хлопнула дверь.

– Знаешь, Джош, ты мне сейчас совсем не нравишься.

– А станет ли тебе легче оттого, что я сам себе сейчас не нравлюсь?

Из наших краев до штата Род-Айленд быстрее всего добираться по 287-й автомагистрали и потом до победного конца по 95-й (незабываемо тоскливый бросок через весь Коннектикут). Примерно через три часа мы проедем мою часть Род-Айленда и минут через пятьдесят будем у Паскоага.

На 287-й я опустила боковое стекло и выставила руку за окно, чтобы почувствовать ветер. Говорят, утро вечера мудренее, но в то утро в голове все никак не прояснялось. Я нервничала из-за спешки, из-за того, что увижу Элизабет и что она мне не понравится или еще хуже – понравится. Я боялась, если мы остановимся хоть на минутку, нам сразу станет ясно, что вся эта затея – большая ошибка.

Мне казалось, что Джош чувствует то же самое: он ехал слишком медленно, и нас постоянно обгоняли. Слева проехали уже два зеленых «сааба», универсал, минифургон с детьми. Дети смотрели в заднее окно и махали, Джош им ответил.

– Эмми, а помнишь, мы ездили в Аризону? Мне было лет тринадцать. А тебе, значит, восемь? Больше мы не ездили так далеко.

– Между прочим, после Аризоны мы ездили в Колорадо.

– Эмми, Колорадо ближе, чем Аризона.

– Какой ужас!

Джош покосился на меня.

– Ты и правда не знаешь?

– Джош, зачем ты стал рассказывать про Аризону? Или это повод покритиковать мои познания в географии?

– Какие познания в географии?

Я скорчила презрительную гримасу и отвернулась. Мальчик в минифургоне размахивал руками и кривлялся. Я тоже показала ему язык.

– Я начал рассказывать, потому что вспомнил, что в ту поездку ты придумала одну игру. Нужно было кричать «волк», если не знаешь марки проезжающей машины. Помнишь, как игра называлась?

– «Волк».

– Вот. Ты тогда проявила себя очень творчески.

Я закатила глаза, понимая, к чему он клонит. Странно, что я сразу не догадалась. Сейчас Джош произнесет очередную речь на тему: «Ты не должна тратить свои годы напрасно. Займись чем-нибудь творческим. Займись чем-нибудь».

– Джош, неужели ты думаешь, что вправе читать мне нотации, особенно сейчас?

– Кто читает тебе нотации? Никто не читает тебе нотаций. Я просто так сказал.

– Ладно, разбуди, когда наговоришься. – Я закрыла глаза.

– Ну вот всегда так, Эмми. Как еще объяснить тебе, что в Род-Айленде ты напрасно тратишь время? Ты просто не хочешь смотреть правде в глаза. Даже Мерил говорит…

Я открыла глаза и уставилась на него. Как он смеет приплести сюда еще и Мерил? Совсем потерял чувство реальности?.. Я постаралась не кипятиться.

– Джош, с какой стати ты мне указываешь? Кто тебе дал такое право? Забыл – ты сейчас сам по уши в… проблемах?

– В отличие от тебя я взрослый. Я – врач.

Я скорбно покачала головой и отвернулась. Не хотелось продолжать препирательства в том же духе. Ничего нового: Джош хочет, чтобы я уехала из Род-Айленда, чтобы я занялась чем-то «стоящим». По его меркам, моя жизнь была на грани клиники, но почему? В Род-Айленде возможностей предостаточно. Что я такого могу сделать в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, чего нет в Род-Айленде?

– А ты видел, я привезла целый мешок видеозаписей? Это, по-твоему, не стоящее занятие?

– Ах да, твой документальный фильм, конечно, – съязвил Джош, и я постаралась не замечать яда в его голосе.

– Ты не представляешь, как это интересно. Рыбаки большую часть времени проводят в море, жены не видят их по четыре, а то и шесть недель. Ты можешь себе представить, каково быть замужем за человеком, который постоянно тебя оставляет? Каково это – сидеть и ждать, пока он вернется? Это очень глубокая тема.

– Ничего оригинального.

– Ничего оригинального?

– Именно.

Я уставилась на него в недоумении.

– Итак, по-твоему, «Волк» – гениально, а изучение сложного аспекта жизни малоизученной субкультуры – недостаточно оригинально?

Джош раскрыл рот, однако я жестом заставила его замолчать. Я больше не хотела ничего слушать, мне и так было сложно говорить на эту тему: фильм почему-то не получался. Джош просто не понимал. Он-то никого не ждал. Его-то никогда не бросали. Наоборот, его ждали целых две женщины.

С другой стороны, среди опрашиваемых тема тоже не вызывала особого энтузиазма. И это было странно: женам не казалось, что их бросили. Им просто не нравилось подолгу обходиться без мужей. Наверное, именно поэтому я не могла доделать фильм. Я-то хотела услышать, что остальным так же горько, как мне. Тогда мне стало бы легче. Я просто пыталась подогнать реальных женщин под свою идею, я проецировала на них свои проблемы – и не слышала то, что они говорили мне на самом деле. Я ничему у них не научилась. Как раз на прошлой неделе я спрашивала Кейт № 2, что она делает в отсутствие мужа.

– В смысле, что я делаю? – удивилась она. – Кормлю кошку, смотрю телевизор, готовлю меньше еды.

Тогда я ничего не поняла. Я в упор не видела, что, в отличие от Кейт, я так и не научилась жить одна.

– В любом случае, я не понимаю, почему ты так увлеклась этим фильмом. Разве раньше ты этого хотела? Не денежную работу? Не хэппи-энд? Подумай.

– Не знаю, чего я хотела.

На самом деле я уже понимала, что в затее снять документальный фильм меня больше всего привлекала мысль сделать собственный финал, причем не хэппи-энд, а скорее открытый финал, как в настоящей классике голливудского кино («Касабланка», «Выпускник», «Китайский квартал»). После такого фильма остается неясность, как сложится жизнь героев дальше. С другой стороны, я всегда присматривалась к окружающим в поисках вдохновляющей истории с по-настоящему счастливой концовкой. Мне очень хотелось снять фильм о людях, у которых, в отличие от остальных, все получилось, но я не собиралась признаваться в этом Джошу.

– Пойми, я говорю не только о твоем «проекте». Я говорю о тебе. Раньше ты была классной. Классной, настоящей и крутой.

– Я теперь круче, чем когда-либо.

– Ничего подобного.

Мы ехали по правой полосе. Если Джош не перестроится прямо сейчас, он пропустит развязку на 95-ю, и нам придется ехать до следующей и возвращаться. Мы потеряем около получаса, минимум двадцать минут.

Я хотела предупредить Джоша, но он меня перебил:

– Ты будто все еще ждешь Мэтта. Надеешься, что он приедет и заберет тебя.

У меня перехватило дыхание, я сидела не в силах сглотнуть или пошевелиться. Первое время я и правда надеялась, что раздастся стук в дверь и я увижу на пороге Мэтта. Да, я хотела вернуть прошлое – только не с того момента, когда мы расстались, а немного раньше, когда между нами все еще было хорошо. Джошу этого не понять, хоть Мэтт ему тоже нравился. А было так хорошо, когда Мэтт приходил к нам домой! Парни играли в баскетбол, однажды мы устроили марафон, а как здорово мы все съездили в Чикаго на мамин день рождения. У меня целый альбом счастливых воспоминаний, но Джош видит только, что Мэтта с нами больше нет, и хочет, чтобы я все забыла, вычеркнула из своей жизни. Целую жизнь вычеркнула!

– Эмми, я не понимаю, ведь это ты его бросила. Почему же ты продолжаешь цепляться за него?

Мне хотелось огрызнуться: а он, что ли, не цепляется за Элизабет? Вряд ли он сумел ее отпустить, раз мчится к ней накануне свадьбы.

Слезы стояли комком в горле. Джош прав. Я не крутая, это в прошлом. Меня легко задеть, я превратилась в комок нервов, в мячик, который срывается с места и пускается вскачь от малейшего прикосновения.

Джош глянул на меня, и у него опустились плечи. Он понял, что зашел слишком далеко, и сменил тон:

– Слушай, я не хочу на тебя давить, мне просто не нравится, что ты застряла. У тебя столько возможностей: ты можешь вернуться в киношколу или хотя бы съездить в Лондон. Помнишь, как ты хотела в Лондон? Попробуй найти там работу. Или где-нибудь еще, но только настоящую работу. Я что хочу сказать: выходов несколько, а ты видишь один.

– Прекрасно, что выходов несколько, – хрипло выдавила я. – Ты как раз пропустил развязку. Но ничего. Впереди их еще миллион, только жаль, что время потеряем.

После девяти мы остановились позавтракать в забегаловке для дальнобойщиков. До Наррагансетта оставалось минут пятнадцать, до Паскоага – девяносто километров, около часа пути. Завтракать в Наррагансетте было бы чересчур. Я представила себе, как захожу с братом в единственную на весь городок столовку: на стенах картинки с цветами, у прилавка постоянные посетители, которые каждое утро заказывают одно и то же. Завтрак № 1 – два блинчика, три яйца, сок; № 2 – солонина с луком, большой кофе; № 3 – банановые вафли со взбитыми сливками и яблочным соусом. Джош постоянно оглядывался бы на входящих. Если бы он увидел моих знакомых, то удостоверился бы, что у меня тут своя жизнь, и я знаю, что ему это было бы неприятно, но еще больше он бы разочаровался, если бы никто не пришел.

Поэтому мы остановились по дороге. Забегаловка буквально ломилась, но моих знакомых быть не могло. Мы сели за столик в углу, Джош заказал яйца с копченой индейкой. Я сначала решила, что есть не хочется, а в итоге умяла половину порции Джоша и еще попросила блинчики с малиной. Будто меня не кормили целую вечность.

Когда блинчики принесли, зазвонил мой мобильный. Мама. Я показала экран Джошу: у нас неприятности, мама что-то подозревает.

– Отвечай, – сказал Джош.

– Нет, ты отвечай, – заявила я и попыталась вручить ему телефон.

– Нет. Чего ты боишься? Ответь на звонок, спроси, что ей надо. Скорее всего, она звонит, чтобы пожаловаться, мол, организаторы банкета опоздали или кто-то из гостей не придет. Или что у тебя в комнате бардак.

Четыре гудка – а Джош продолжает сидеть, предоставив мне разгребать все самой. Я скорчила недовольную рожицу и ответила на звонок.

Мне едва удалось вклинить приветствие.

– …Мойниганы-Ричардсы жарят курицу. Прямо у нас во дворе, – горячим шепотом доложила мама. – На гриле организаторов банкета. Я подглядываю из кухни.

Я попыталась представить себе картину: мама в своем зеленом костюме забилась в уголок у окна и, отодвинув занавеску на пару миллиметров, напряженно следит за развитием событий, стараясь сохранить инкогнито.

– Да ну. Не может быть, – пробормотала я.

– Стала бы я придумывать! Как ты думаешь, где они взяли курицу?! Точно не у нас.

Я не знала, что сказать. Мама продолжила:

– Ну, кто ест курицу? На завтрак?!

Я прикрыла трубку и попросила брата:

– Пожалуйста, поговори с ней. Пожааалуйста.

Джош покачал головой и кивнул в сторону туалета. И удалился.

Я снова приложила мобильный к уху.

– А тут еще твой отец вчера напился, как сапожник, – послышалось из трубки. – Чем вы его напоили? На завтрак он выпил пива и заявляет, что это противоядие!

Через час мы с Джошем будем у Элизабет. Как там все сложится? Что его там ждет?

– Вы с Джошем лучше побудьте где-нибудь до вечера, хорошо? – продолжала мама. – После пяти уже можете возвращаться. Чем меньше народу в доме, тем лучше.

Я вздохнула с облегчением. По крайней мере, наше отсутствие не будет вызывать подозрения. Мы просто делаем то, что сказано.

– А у вас как дела? – спросила мама. – Как вы там? У Мерил все хорошо?

– Мам, ну ты же знаешь Мерил, она всегда держится отлично.

– Как интересно. Она мне именно так и сказала. Позвонила пару минут назад выяснить, куда вы запропастились.

Я замерла в панике. Невероятно. Мама знает, что мы не с Мерил. Она-таки узнала! Джоша не было видно, и я подумала притвориться, что связь оборвалась. Но мама все равно будет звонить. И если не дозвонится, оставит на голосовой почте десяток сообщений.

– Не могу поверить, что вы меня обманули, – сказала она.

Мне захотелось свалить все на Джоша, хотя момент был неудачный. Это ведь он написал записку, это он все придумал. Мне было двадцать шесть – а в душе я оставалась все той же маленькой ябедой.

– А знаешь что? – объявила мама. – Мне неважно, можете не рассказывать. Я и сама догадываюсь. Конечно, догадываюсь. Джош – мой сын. Я не могла не почувствовать, что что-то происходит. И не надо мне говорить, что он не хотел, чтобы я волновалась. Я рожала его двадцать один час с половиной. С тех пор я не знаю ни минуты покоя!

Чувствуя приступ дурноты, я отодвинула тарелку подальше: запах сиропа только усиливал ощущения.

– Ой, мам, не надо таких подробностей.

– Я что хочу сказать. Если бы Джош действительно не хотел, чтобы я волновалась, разве он стал бы разъезжать по автотрассе?

– Мам, ты чего?

– Да, разве он стал бы гонять на мотоцикле?

Я в недоумении посмотрела на телефон.

– Извините, с кем я говорю?

– Эмми, позавчера вечером мы смотрели кино, и Джош с такой тоской глядел на мотоциклы. Мы смотрели фильм с Джулией Робертс «Эрин Брокович». Джош как увидел ее бойфренда-байкера, сразу заговорил про «харлеи»: будто починить их двигатель так же сложно, как вылечить пациента. Мне что ли радоваться тому, что он так хорошо знает мотоциклы? По нему все было видно – сидел и думал, вот бы прокатиться на «харлее».

Джош вновь уселся за стол с таким видом, будто не понимает, почему я все еще вишу на телефоне. Я приложила палец ко рту.

– Эмми, обещай только одно. Не соглашайся ехать вместе с ним. Это преступное потакательство. Без тебя он, может, не поедет. Попытайся его отговорить. Продержись еще денек, а потом это будет забота Мерил, я точно знаю, что она справится. Эмми, брат тебя послушает. Пожалуйста, меня он совсем слушать не хочет.

– О чем она говорит? – в недоумении прошептал Джош.

– Мам, я поняла, – ответила я, глядя на брата.

– Вот и хорошо. Потому что если ты ему скажешь, что не надо ехать, он тебя послушает, – заключила мама.

В Паскоаг мы приехали к одиннадцати утра. Солнце палило нещадно, мы ехали с открытыми окнами: кондиционер уже не справлялся. Мелькнула голубая стрелка с надписью «Собачий питомник Хэмилтонов». Дорога пошла через лес. Еще две голубых стрелки: поворот налево и потом направо, – и мы выехали к воротам. Лес остался позади, мы оказались на большой поляне, залитой солнцем.

Слева было ограждение, справа – белый деревянный дом, за ним – озеро, покрытое дымкой. При виде машины из конур с лаем выскочили огромные псы. Я в жизни не видела бульмастифов, а тут их была целая стая. И они яростно защищали свои владения. Разъяренные собаки размером с лошадку.

– Она здесь живет? – спросила я Джоша.

– Да, здесь, – ответил он и важно кивнул, как будто это и его владения.

Я думала, на месте он начнет нервничать, однако впервые за сутки брат улыбался. Просто сидел и улыбался, забыв обо всем.

– Ну что, я пока поеду назад в поселок? – предложила я. – Найду кафе – мы как раз проезжали, поем и потом вернусь за тобой?

– Не надо, – ответил Джош, вылезая из машины. Может, он не услышал, что я сказала?

На собачий лай из дому вышла молодая светловолосая женщина в мешковатых джинсах и белой майке, с длинной косой. Даже издалека было ясно, что ей нет и двадцати. Увидев Джоша, девушка перестала кричать на собак и бросилась к нам, Джош побежал навстречу и подхватил ее в объятия.

Я не знала, что делать, поэтому просто вышла из машины и направилась к ним. Вблизи стало очевидно, что девушке на самом деле лет пятнадцать, шестнадцать, максимум семнадцать. Наивные голубые глаза, нежная кожа. У меня было чувство, что это происходит не со мной, мне просто снится, что я в Род-Айленде в окружении огромных псов, а их хозяйка, красивая малышка Элизабет, радостно хохочет в объятиях моего брата-извращенца. Я остановилась в некотором отдалении, скрестив руки и ноги и балансируя на ребрах стоп.

– Эмми, это Грейс Хэмилтон, также известная как принцесса Грейс, – представил нас Джош.

Принцесса Грейс рассмеялась и протянула мне руку.

– Очень приятно познакомиться.

Я пожала ей руку и с трудом выдавила из себя что-то наподобие «тоже пзнакомиться» – у меня в горле пересохло.

Джош с улыбкой смотрел на девушку, радуясь ее смеху.

– Грейс – дочь Элизабет, – уточнил он.

Дочь Элизабет. Дочь. Я вспомнила, как дышать. Слава богу, эта девочка – не любовница моего брата, а дочь его любовницы. Переваривая информацию, я на минуту выпала из реальности. У Элизабет есть дочь, я жму ей руку. Значит, и без того запутанная ситуация на деле еще сложнее.

Времени на осознание я получила немного. Из дому вышла еще одна женщина, та же Грейс – джинсы, коса, – только постарше.

Элизабет. Кожа темнее, чем у дочери, жесткий взгляд. Не такая красавица, как Грейс и даже Мерил, но в ней есть что-то свое. Уверенность. Да, в первую очередь в глаза бросалась ее уверенность. Казалось, она с ходу начнет нас воспитывать. Увидев Джоша, Элизабет не побежала навстречу. Она застыла, и он тоже застыл.

Грейс стояла между ними и вопросительно поглядывала то на одного, то на другого. Она не отпускала руки Джоша, а он так и стоял, улыбаясь, как сумасшедший.

– Привет, – сказала Элизабет.

– Привет, – ответил Джош.

При виде меня ее лицо немного смягчилось, и Элизабет стала настоящей красавицей. А я чуть было не решила, что она другая.

Не зная, как поступить, я скромно помахала, почти не поднимая руки. Она ответила.

– Привет, Эмми.

– Да, спасибо, – пробормотала я не совсем к месту; впрочем, я была ей действительно благодарна.

Потом Элизабет помахала Джошу, и на долю секунды стало заметно, как она рада его приезду. Почти так же, как он сам.

– Переставь машину за дом. К нам скоро приедут смотреть щенков, – сказала она и направилась к загону.

– Скоро – это когда? – поинтересовался Джош.

Элизабет обернулась.

– А ты куда-нибудь спешишь?

– Нет, – покачал он головой.

– Точно?

Я не знала, куда спрятаться в ожидании его ответа.

– Точно, – сказал Джош.

Она посмотрела недоверчиво, но все равно кивнула и ушла к собакам. А Джош направился в другую сторону – делать то, что его попросили.

Я видела собачий питомник только раз в жизни – в Делавэре, когда мы с Мэттом гостили у его друга по колледжу. Парни разбирали хлам на чердаке, а я ждала их на заднем крыльце и увидела во дворе у соседей специально огороженную территорию, конуры, поводки, горки. Выяснилось, что там разводят очень дорогих терьеров – крошечных таких пупсиков, которые умещаются на ладони.

Поначалу бульмастифы Элизабет показались мне полной противоположностью тем терьерам. Бульдоги-переростки весом от 45 до 60 килограмм, злые и щекастые, со злобными глазками. Поначалу я их испугалась, однако вблизи мордашки у них оказались очень милыми, и я вспомнила, что при правильном воспитании у бульмастифов лучший в мире характер, лучше даже, чем у терьеров. По отзывам некоторых владельцев, в лице бульмастифа находишь себе самого верного друга и защитника.

Грейс провела меня в дом и дала почитать информацию о питомнике, там как раз упоминалось, что бульмастиф – лучший друг человека. Сине-золотая брошюрка показалась мне смутно знакомой. Возможно, я видела ее у Джоша, когда он жил в Бостоне, но не придала особого значения. С какой стати допрашивать брата, откуда у него листок рекламы? Может, положили на лобовое стекло. Я и представить себе не могла, куда ведет эта брошюрка.

Я отогнала дурные мысли и дочитала до конца. Разведение собак не приносит большого дохода, если заниматься этим непрофессионально, из любви к животным. В лучшем случае владельцы таких питомников едва сводят концы с концами, хотя некоторые бульмастифы стоят около полутора тысяч долларов. Лучшей наградой за работу по воспитанию и уходу за бульмастифами являются сами бульмастифы. Владельцу приятно заниматься такими чудесными животными и пристраивать их в хорошие руки, к тем людям, которые действительно смогут о них позаботиться.

На обороте была фотография Элизабет и краткая биографическая справка, из которой я узнала, что Элизабет – ветеринар и придерживается холистических взглядов в отношении здоровья. Позже я узнала, что ей было девятнадцать, когда она стала заниматься разведением бульмастифов, так как этим увлекался будущий отец Грейс. Потом он ушел, а Элизабет с дочерью остались и жили долго и счастливо. С понедельника по среду Элизабет принимала пациентов и их родителей в Провиденс, а остальное время проводила в питомнике.

В тот день я еще не знала этих подробностей, мне просто очень нравилось на ферме у Элизабет. Я будто попала в другой мир. Здесь все выглядело необыкновенным, почти сказочным. Конечно, я склонна идеализировать то, чего не знаю, и все же это место было более реальным, чем остальной мир.

Кухня напоминала каюту корабля: деревянная обшивка, фотографии. На столике стоял проигрыватель. Кухонька была очень уютной, но запах в ней стоял немного странный, как будто что-то пригорело.

– Извините за запах, – сказала Грейс, словно услышав мои мысли. – Вчера я выполняла задание по химии. Нужно было сделать клей из подручных материалов.

– И как, получилось?

– Да, если клей не должен клеить, то все получилось.

Я улыбнулась. Вышло немного натянуто: Элизабет с Джошем ушли на прогулку, и я не знала, сколько времени мы просидим вдвоем. Не то чтобы я была против компании Грейс, напротив. К тому же Джошу и Элизабет требовалось поговорить без свидетелей, разговор им предстоял нелегкий. Я поняла, что Элизабет знает о предстоящей свадьбе. Знала ли она, что он приедет? Может ли это хоть что-нибудь изменить?

– Давайте приготовим поесть, – предложила Грейс, доставая из холодильника овощи, мясо и хлеб. – Как насчет сэндвичей с индейкой?

Я наелась индейки за завтраком; с другой стороны, делать нам было больше нечего. Все лучше, чем сидеть и молчать. Или расспрашивать девочку о маме. К чему подробности, если неясно главное: у Джоша завтра свадьба, а он все еще здесь.

– Отлично, – согласилась я.

– Хорошо. – Грейс с улыбкой протянула мне хлеб и желтый перец. – Так вы приехали из Нью-Йорка? В смысле, вы ехали без остановок, за один день?

Я открывала упаковку и не успела ответить, как Грейс заговорила снова:

– Просто мы с Джошем как-то ездили в Нью-Йорк и попали в ужасную пробку у Нью-Хейвена: чудовищная авария, столкнулось несколько грузовиков или что-то вроде этого. В итоге мы опоздали на спектакль, ради которого, собственно, и поехали. Съездили в Нью-Йорк за чизбургером.

Я замерла с упаковкой индейки в руках.

– Вы ездили вдвоем? – вырвалось у меня помимо воли, и мне сразу же стало неловко.

Как будто мне требовалось лишнее напоминание, как далеко все зашло между Джошем и Элизабет. Он возил ее дочь на спектакль в Нью-Йорке. Отвез туда и обратно, точнее, вернулся вместе с ней домой. В спальне наверху стоят его крем и зубная щетка.

Грейс достала разделочные доски и огромные ножи.

– А чизбургер был классный, – сказала она с сожалением.

Я попыталась убрать с лица выражение озабоченности, чтобы Грейс не подумала, что я ее осуждаю. Винить нужно было другого человека, но что это могло изменить?

– А давайте не будем больше о них, а то я снова что-нибудь ляпну, а вы изменитесь в лице, и снова станет ясно, что вам тяжело это слышать. Похоже, Джош обо мне ничего не рассказывал. Вот и хорошо, оставим, как есть.

– Договорились, – сказала я. Меньше всего мне хотелось взваливать на нее вину за то, что происходит между Джошем и Элизабет и что я чувствую по этому поводу.

Грейс с улыбкой протянула мне доску и нож. Я стала нарезать продукты, стараясь, чтобы кусочки получились одинаковые, как в кафе, что помогало отвлечься от мыслей, однако мой взгляд то и дело возвращался к Джошу и Элизабет. Они сидели на холме, не касаясь друг друга. Джош подался вперед, внимательно слушая. Самое удивительное, что он выглядел старше. Даже не старше, а взрослее. С его лица исчезло беспечное выражение, а он всегда вел себя так, как будто его ничего не касается. Он привык воспринимать внимание и заботу как должное.

Мерил часто говорила, что с Джошем она стала мамочкой, еще не родив ни одного ребенка. Ей приходилось все делать самой, впрочем, она и не возражала. А у Элизабет уже был ребенок, и с ней Джош вел себя иначе. По крайней мере, мне так показалось. Может, он сейчас женится на Мерил, потому что сомневается, сможет ли быть тем, кто нужен Элизабет?

На сковороде зашипело мясо.

– Как там мясо? – поинтересовалась я.

– Нормально.

– Вот и отлично.

Брат часто меня выручал. Он приехал, когда я ушла от Мэтта: привез из Нью-Йорка мою одежду, фотоальбомы, любимые книги и фильмы, помог обустроиться на новом месте. Он не лез с вопросами и советами. Он просто побыл рядом, пока не убедился, что дальше я справлюсь сама. Разве мне его судить? Не мне, даже если бы он ничего для меня не сделал.

– Эй, достаньте, пожалуйста, из холодильника арахисовое масло. Нужно смазать сковороду, – попросила Грейс.

– А разве так можно?

– Растительное масло у нас закончилось, а в супермаркет поедем только завтра, так что остается только арахисовое масло. Или неклеящийся клей.

– И выбор за мной?

– Ага.

За сэндвичами и жареной картошкой Грейс рассказала мне, что закончила школу в этом году, хоть ей только шестнадцать. Дело в том, что она пошла сразу во второй класс, а потом перескочила из седьмого в девятый. Теперь Университет Род-Айленда принял ее на углубленный курс морской биологии и предоставил стипендию. Она может заниматься исследованием любой темы на свое усмотрение.

– Я пока не хочу селиться в общежитие, буду ездить на учебу из дому, – добавила Грейс. – Не вижу смысла в этой учебе.

– По тебе заметно.

– В питомнике или на берегу океана я могу узнать гораздо больше, чем в университете. Просто мама говорит, что нужно получить диплом, и я с ней согласна.

Я слушала, жуя сэндвич и кивая головой, но стараясь не слишком сильно поощрять вольные мысли, чтобы не ставить под сомнение слова ее матери. Я очень хорошо понимала Грейс. Мне не нравилось в школе, я училась, только чтобы от меня отстали, однако никогда не стремилась запомнить то, что мне пытались «преподать». Получив задание на одну тему, я увлекалась другой. Так, моя письменная работа по иммиграции обернулась изучением конструкции лифта, а эссе на тему экспериментов Павлова – поиском информации о бальных танцах в Китае. В школе я занималась чем угодно, только не тем, чего от меня ожидали.

…А теперь я учусь у жен рыбаков. Чему? Я опять не слушаю? Хотела услышать одно, а они, видно, говорят совсем другое. Неужели я что-то упустила?

– Между прочим, если надоест ездить туда-сюда, можешь остановиться у меня, – предложила я. – Я как раз живу рядом с университетом. Минут пятнадцать на машине, не больше.

– Правда?

По ее реакции было видно, что она и так знает, где я живу. Я перевела взгляд на сэндвич, стараясь не думать, что еще Джош обо мне рассказывал. А также что там происходит на холме и что случится после.

– Я немного волнуюсь, получится ли найти друзей на новом месте, – сказала Грейс, краснея. – Вы мне покажете, куда у вас там ходят по вечерам?

– Я бы с радостью, но…

– Вам не нравятся местные развлечения?

– Нет, я хотела сказать, что сама не знаю мест, потому что у меня нет друзей.

Грейс улыбнулась и начала убирать со стола.

– Знаете, ваш брат часто шутил, что если не говорить летом о школе, то и время идти в школу так и не придет. Просто игнорируй напоминания, что пора готовиться к учебе и тому подобное.

Я вставала со стула и так и замерла на полусогнутых ногах. Наверное, мой вид немного испугал Грейс. Вряд ли она поняла, что дело не в ней, что я злюсь не из-за того, что она снова упомянула Джоша. Она ведь не сказала ничего такого, да и мне уже было неважно, что нового я узнаю от нее о своем брате. Внезапно все мое внимание переключилось на нечто совсем другое.

Я постаралась сгладить впечатление и выпалила первое, что пришло на ум:

– Я видела, у вас там озеро. Издалека оно похоже на кусок фольги. А вблизи?

– Ну, может быть, – захихикала Грейс, – образ ей показался странным. – Хотите, сходим туда? И пару булликов с собой возьмем.

– Нет, с этими громилами я не пойду, – сорвалось у меня. – Знаешь что? Давай просто погуляем.

В брошюрке говорилось, что в каждом помете есть альфа-самец или альфа-самка – самый крупный и сильный щенок, другие во всем ему подражают и ищут его покровительства. Обычно такие щенки рождаются первыми. А есть еще самый мелкий щенок, которого все обижают, не дают сосать молоко. Он полная противоположность альфа-самцу, но именно самый мелкий щенок считается самым агрессивным. Он огрызается и кусается чаще остальных, ведь ему постоянно приходится защищаться.

Я прочитала эту информацию, когда мы вышли на прогулку, но в итоге она мне не помогла. Я все равно потянулась к самому маленькому щеночку. Звали его Ганнибал, но имя, похоже, не сделало его храбрей. Грейс взяла Сэма, альфу. Ганнибал был уменьшенной копией Сэма.

Может, поэтому я не побоялась зайти к нему и взять его на руки. Не успела Грейс вмешаться, как новый приятель вцепился мне в руку.

– О боже, – воскликнула я, уронив щенка на землю.

Грейс прибежала посмотреть, что у меня с рукой. Я думала, там будет видно мясо, но на коже осталась всего лишь царапина.

– Ничего страшного, – заключила Грейс. – Могло быть намного хуже. – Она протянула мне пластырь и строго посмотрела на Ганнибала. – Аяяй!

– Он тебя точно понимает? – спросила я, не отрываясь от созерцания ранки.

Грейс взяла щенка на руки и погладила.

– Ее нужно чаще гладить и держать на руках. Ей нужно привыкнуть к контакту.

Я удивленно замерла.

– Ганнибал – девочка?

Грейс кивнула и достала из кармана овсяное печенье. Я отказалась от угощения.

– Да нет же, это для Гани. Покормите ее, и она станет вам больше доверять.

Грейс показала мне, как покормить щенка, и я неохотно повиновалась, с опаской глядя на острые зубки.

– Самым мелким щенкам нужно уделять много внимания и заботы, – пояснила Грейс. – Иначе от них будут одни проблемы.

– С людьми то же самое, – заметила я и с облегчением спрятала руку за спину.

Мы пошли к озеру. Грейс несла Ганю на руках, Сэм плелся за мной. Грейс выглядела более счастливой, более уверенной в себе, – наверное, дело в собаках. У озера она села на берег и опустила ноги в воду. Я тоже. Стало не так жарко, по спине впервые за день пробежал холодок. Хорошо.

– Ничего, если я расскажу вам один секрет? – спросила Грейс. – Это не совсем секрет, это настоящая причина, почему я не хочу отсюда уезжать.

– Все дело в парне, не так ли?

– Откуда вы знаете?

– Я не такая уж и старая.

– Ну, вообще-то вы старая.

– Ну да. – Я покачала головой и закрыла лицо руками. – И как так вышло?

Грейс рассмеялась. Глядя на нее, улыбнулась и я. Мне было почти столько же, когда мы с Мэттом начали встречаться. Я отчетливо помню то невероятное ощущение, что со мной впервые в жизни происходит что-то настоящее. Мне хотелось говорить о нем всем: маме, друзьям, почтальону. Наверное, я думала, что так делаю наши отношения еще более реальными, не даю им исчезнуть.

– Он заканчивает школу только в следующем году, – сказала Грейс. – Этот год он будет еще здесь, но хуже всего, что и потом он не хочет уезжать отсюда. Он или вообще не будет учиться, или пойдет в местный колледж, а там ничего хорошего.

Колледж назывался то ли Барух, то ли Барак… Я видела его по пути сюда: три маленьких здания, круглая площадка. Океаном там и не пахнет.

– Его все устраивает, у их семьи два цветочных магазина, один тут, другой – в соседнем городе. Он не хочет ничего менять, ему и так хорошо.

– А ты чего хочешь?

– Я хочу, чтобы ему было хорошо.

Я стала смотреть на воду. Сэм готовился к прыжку, видно, тоже хотел искупаться. Ганя уткнулась мордой мне в бок, словно хотела туда зарыться. Я осторожно ее погладила.

Когда я училась в Университете Нью-Йорка на первом курсе, Мэтт участвовал в конкурсе на место стажера в архитектурной компании в Чикаго. Его не останавливало то, что нам придется на время расстаться, он бы уехал… Его не взяли. Тогда я впервые пожалела, что стала учиться в Нью-Йорке, а не в Калифорнии, как хотела раньше. Я не собиралась его отговаривать, но мне было обидно, что я-то отказывалась от своих планов ради него, а он нет. Потом я часто задумывалась, почему, когда он строит свои планы, совсем не думает о нас, и поняла, что в отношениях всегда один любит больше и старается больше: он боится потерять другого. Это дает другому свободу – ему можно не бояться за отношения.

– Вот я и думаю, что мне лучше остаться здесь на год. Может, тем временем он поймет, что учиться в университете – это классно. Может, он поступит в мой универ. – Грейс сердито тряхнула головой. – Никто не понимает тех, кто любит по-настоящему. Все думают, что любовь – это далеко не самое важное в жизни. А я не собираюсь от него отказываться, «ставить себе другие приоритеты». Вы меня понимаете?

Я ее прекрасно понимала и поэтому не знала, как ей объяснить, что любовь… это далеко не самое важное в жизни. С другой стороны, откуда мне знать? У нас с Мэттом ничего не вышло не потому, что я его любила так сильно. Просто он почему-то меня разлюбил. Ну и что с того? Совсем необязательно было рвать отношения из-за его равнодушия. Можно было жить так и дальше. Я бросила Мэтта, потому что боялась, что дальше будет только хуже. Я не хотела, чтобы наша жизнь стала лишь жалким напоминанием о том, что было. И что я получила? Я сама стала тенью, жалким напоминанием о той, кем я была.

Видя, что я молчу, Грейс спросила:

– А у вас в школе были серьезные отношения? – и принялась поливать водой Сэма, чтобы ему стало прохладней.

– Не совсем.

Она удивленно на меня посмотрела.

– Как это?

– Не совсем в школе. Когда мы встретились, он уже учился в Нью-Йорке. Впрочем, история долгая.

– И чем все закончилось?

Не успела я и рта раскрыть, как Грейс нервно нахмурилась. Теперь она думала не обо мне и Мэтте, а беспокоилась, как избежать повторения такого финала у себя.

– Вы по нему скучаете? – прошептала она.

«Каждый день», – хотелось мне ответить.

– Знаешь, я не думаю, что у нас было то же самое, – сказала я. – У вас все иначе и будет иначе. Я просто хотела, чтобы ему было хорошо.

– О боже. – Грейс облизнула пересохшие губы и усмехнулась. – Я что, попалась на ту же удочку?

– Да нет. Может, именно у вас все получится. Ведь никто на самом деле не знает, как сложатся отношения. Может, именно у вас все будет замечательно. Может, вы еще отметите золотую свадьбу, прямо здесь, у озера. Так бывает, и тогда неважно кто что сделал, а что не сделал – такая пара все равно в итоге живет долго и счастливо.

– Так бывает… А хотите, я вас познакомлю? Их магазин совсем недалеко. Мы можем к ним заехать, или давайте я попрошу его заглянуть к нам. Он будет рад познакомиться с сестрой Джоша…

Джош. Где он? Я совсем о нем забыла. Как я могла? Сейчас решается его будущее, и я поняла это только здесь, сейчас. Я посмотрела на часы. Почти два. Если мы выедем прямо сейчас, успеем домой тютелька в тютельку, хватит времени переодеться к приему. Если, конечно, Джош захочет вернуться. Если захочет, нужно выезжать прямо сейчас.

– Ой, извините, – сказала Грейс. – Сейчас, наверное, не самое лучшее время.

– Нет, это ты меня извини. Я была бы очень рада познакомиться с твоим парнем, но я не знаю, какие планы у Джоша.

– А кто их знает? – пожала она плечами и вытерла мокрые руки о джинсы. – Ну ничего. И правда, разве можно по-настоящему узнать человека, только познакомившись? Например, что вы могли понять про мою маму? Я знаю, вас это не обрадует, но мне хочется кое-что вам рассказать. Вас не стошнит, если я заявлю, что у Джоша с моей мамой любовь, то же самое, что у меня?

– Нет, не стошнит, – улыбнулась я.

– Точно?

– Точно.

– Тогда слушайте. Когда они думали, что я уже сплю, они спускались сюда, к озеру – и танцевали. Без музыки. Ни плеера, ни радио, только они одни на берегу ночного озера. Я знаю, у них все сложно, Джош давно встречается с другой и не может ее бросить. Я знаю, что он нечестно поступил с моей мамой. Я все это прекрасно понимаю, но они так танцевали… Не просто красиво, а так, будто слышали одну и ту же мелодию.

У меня было ощущение, что мой привычный мир очень далеко, что его нет. Только озеро и этот дом казались настоящими. Я уже начала кое-что понимать про свое прошлое, однако старалась об этом не думать, чтобы не испортить прекрасные мгновения, чтобы они остались в памяти как есть и не показались потом фальшивыми.

– Если у них в голове звучит одна и та же мелодия, – продолжала Грейс, – разве это не любовь? Если нет, то что? Почему они слышат одно и то же?

Мы вернулись на кухню. Через пару минут пришли Джош и Элизабет. Она вошла первой, Джош за ней. Он был без трикотажного джемпера, только в футболке. Они не смотрели друг на друга и не разговаривали, но каким-то образом я почувствовала, что они не в ссоре. Не складывалось впечатления, что они расстаются навсегда.

– Ну, как вы провели время? – бодро спросил Джош с порога и присел на корточки рядом с Грейс.

Мне он улыбнулся, и я ответила ему такой же вымученной улыбкой.

– Наша Ганя атаковала Эмми, – заявила Грейс. Джош вопросительно посмотрел на меня, а Элизабет кинулась проверить ранку.

– Да ничего страшного, – стала оправдываться я. – Просто царапина.

Следа укуса даже не было видно. Элизабет внимательно посмотрела на дочь.

– Грейс, это не смешно.

Грейс скорчила недовольную рожицу и обратилась к Джошу:

– А по-моему, смешно. Капельку. Правда, Джош?

– Ага.

Джош взял ее стул за задние ножки и пододвинулся поближе. У меня появилось ощущение дежавю. Через секунду я вспомнила, что отец делал так же, когда хотел объяснить нам что-то важное, как в тот раз, когда я потрогала раскаленный гриль и целый день прятала ожог от родителей, думая, что меня накажут. Для таких бесед отец тоже садился на корточки и смотрел нам в глаза немного снизу, и мы чувствовали, что он все равно нас любит, что бы он сейчас ни сказал.

Грейс внимательно слушала и кивала. У меня потеплело на душе, и я поняла (правда, мне стоило большого труда признать это), что сегодня главное – не с кем останется Джош, а каким он будет рядом с этой женщиной. Если он останется таким Джошем, то я была бы только рада.

Элизабет понаблюдала за ними и вышла. Я не знала, как поступить, и последовала за ней. Я нашла ее в гостиной на диване и присела рядом, на самый краешек. Джош нас даже толком не познакомил. Сейчас было неподходящее время для формальностей, мы могли бы так и сидеть рядом молча, и не было бы чувства неловкости – с ее стороны, а мне все-таки было немного не по себе, поэтому я заговорила.

– У тебя просто замечательная дочь. Конечно же: она твоя дочь. Ты и сама это знаешь. В смысле, мы все знаем, что она – твоя дочь, но ты еще знаешь, какая она замечательная…

– Ты ей тоже нравишься. Это видно.

– Правда? Мне очень приятно.

Мне действительно было очень приятно и немного странно, что человек, о существовании которого я не знала еще утром, вдруг стал для меня важным и родным – роднее, чем многие другие. Как в теории Джоша про первые пять минут знакомства. Чтобы по-настоящему узнать человека, много времени не требуется. Даже спустя годы знакомства многие люди так и остаются чужими, и только некоторые сразу становятся своими.

Я нервно расправила мятый сарафан. Элизабет повернулась ко мне.

– Джош говорит, ты снимаешь фильм о женах рыбаков?

– Да.

– Он говорит, у тебя сложности с завершением фильма.

Я заставила себя посмотреть ей в глаза и «ассертивно» заявила:

– Пожалуй.

– Вчера вечером мы с Грейс ели китайское печенье, и ей попалось: «Если взялся не за свое дело, то не жди удачного завершения». Она так испугалась, что пришлось нам поменяться предсказаниями и еще долго придумывать ситуации, в которых это утверждение было бы неверным. Мы нашли сотни примеров по работе, из области личных отношений и даже случаи, когда мы не стали досматривать кино до конца. Обычно я не верю предсказаниям, но это попало в самую точку, сколько мы ни пытались его опровергнуть.

Я промолчала, хотя внутри зашевелилось недовольство – вот, вот повод ее возненавидеть, разве я не этого хотела? Не успели мы познакомиться, а она уже лезет с нотациями!.. Правда, глядя на Элизабет, верилось, что она не поучает, а искренне хочет помочь, подсказать выход.

– Ты много материала отсняла?

Я прикинула и неохотно произнесла:

– Слишком мало, чтобы понять, зачем я все это делаю, но слишком много, чтобы просто взять и все бросить.

Элизабет мягко улыбнулась мне, как старой знакомой: она оценила мою откровенность.

– Так дело не в фильме? Зачем же ты живешь в Наррагансетте?

Я не стала отнекиваться, потому что она говорила без осуждения, однако я не знала, что сказать, и лишь снова поправила подол сарафана. Я могла бы ответить, что живу в Наррагансетте, потому что там красиво. Для нее такая причина была бы понятна: она сама живет в красивом месте. Только я не хотела лукавить.

– Не знаю, – признала я.

Элизабет молча посмотрела на меня, и я почувствовала, что с ней мне не нужно защищаться, она меня понимает и принимает такой, как есть. Мне стало легче. Наверное, меня здесь любили уже оттого, что я сестра Джоша. Может, и мне хотелось видеть в Элизабет хорошее, потому что она так сильно любила моего брата.

– Я знаю, что не вправе просить об этом, но, пожалуйста, будь добрее к своему брату на этих выходных, – сказала Элизабет. – Да, все вышло, как вышло. Забудь об этом хотя бы на неделю. А лучше на две. А на этих выходных поддержи брата. Ты ему будешь очень нужна.

– Хорошо, – кивнула я. А потом у меня неожиданно вырвалось: – Это потому, что теперь твое время на него злиться?

– Может быть, но у меня не получается злиться на человека, который сам страдает и хочет все исправить. В таких случаях только кажется, что злишься. На самом деле происходит иное.

– И что же?

– Надеешься, ждешь.

Я не могла понять, что сейчас чувствует Элизабет. Ее уверенный взгляд словно говорил, что она заранее знает, чем все закончится, и просто ждет, пока это дойдет до Джоша. Я задумалась, не это ли настоящая любовь – когда человек до конца верит, что другой его не подведет, что он вернется и все исправит. Что будет не слишком поздно.

Джош вернулся в гостиную, и мы резко встали, как будто он застал нас за чем-то предосудительным. Грейс протиснулась мимо него и встала рядом с матерью. Наверное, мне следовало «перейти на сторону» Джоша, однако я не сдвинулась с места. Мне хотелось остаться. Пойти искупаться в озере, приготовить вместе ужин – что угодно, только не ехать домой на предсвадебный прием. Но Джош взглядом дал понять, что пора, и я кивнула.

– Я тебе позвоню, – сказал он Элизабет.

– Хорошо, – сказала она, не очень-то веря его словам. Или скорее, не веря, что его звонок что-то изменит. Джош упустил свою возможность, и они оба это понимали. Его обещание позвонить звучало, как обычная формальность.

Они не стали прощаться, и мы с Джошем направились к двери. На крыльце я обернулась – Элизабет с дочерью вышли нас провожать.

– У вас чудесно, – с улыбкой произнесла я. – Мне тут очень нравится. Мне нигде не было так хорошо.

На самом деле, ничего подобного я не говорила. Я стояла молча, не в силах вымолвить ни слова. Элизабет пришла мне на выручку.

– Эмми, приятно было познакомиться.

– Мне тоже, – ответила я и посмотрела на Грейс.

Мне хотелось подбежать к ней, обнять, попросить, чтобы обязательно приезжала ко мне в гости, я ей все там покажу. Я была готова немедленно заняться поиском знакомых для нее, лишь бы она побыстрее приехала. Мне хотелось, чтобы она звонила почаще, рассказывала, как у нее дела – с парнем, учебой, да с чем угодно.

Грейс подняла руку в приветствии серферов – оттопырив мизинец и большой палец. Удачи, подруга!

Удачи, подруга. Я повторила жест за ней, как будто я тоже крутая.

Джош отдал мне ключи и сел на пассажирское сиденье, откинув спинку и хмуро уставившись на дорогу. Я выехала на просеку, потом на шоссе. Из-за жары все было по-прежнему в легкой дымке. Я ни разу не посмотрела ни на Джоша, ни в зеркало заднего обзора. Левый поворотник снова замигал, и я почувствовала, что сейчас не выдержу.

– Может, вырубишь мигалку? – буркнул Джош.

– Я пытаюсь, – возмутилась я, но сколько я ни доворачивала руль, поворотник не успокаивался.

По правую руку появилась магистраль. Через пару минут мы выедем на нее, и Паскоаг останется позади. Может, это к лучшему. Приедем домой, и я с чистой совестью смогу заверить маму, что не дала Джошу сделать ничего дурного. Приму душ…

Я ждала, когда же Джош меня остановит, но он молчал. Вот мы уже выехали на 95-ю, и я нарушила молчание первой.

– Вы занимались сегодня сексом?

– Что? – с омерзением переспросил Джош. – Ты к чему это, Эмми?

– Просто любопытно.

На самом деле я хотела как-то выяснить его намерения и не нашла другого способа.

– Нет, – ответил он, не сводя глаз с дороги.

– «Нет» в смысле не занимались? Или «нет» в смысле ты не собираешься отвечать на подобные вопросы?

– Эмми, мне нужно собраться с мыслями. Обожди минутку. Дай мне чертовы шестьдесят секунд!

Мне хотелось ответить, что у него впереди целых триста километров на обдумывание своего поведения, но тогда он был бы вправе ответить мне еще резче или промолчать – и не раскрыть рта всю дорогу.

– Слушай, Джош, – сказала я. – Я отправилась с тобой в дальний путь, познакомилась с замечательной семьей, которая, по-видимому для тебя очень много значит: с ними ты совсем другой, ты лучше. Скажи, как мне теперь вести себя в Скарсдейле на ужине в честь твоей будущей свадьбы? Будь добр, поделись со мной своими соображениями! Я подожду, пока ты созреешь.

– Эмми, тебе сейчас неважно, что я скажу, ты просто ищешь повод меня обвинить. И ты имеешь на это право. Наверное, зря я взял тебя с собой. Как бы то ни было, сейчас делай только то, о чем тебя просили: отвези нас домой и постарайся быть вовремя.

Мне захотелось огрызнуться: а точно он хочет попасть на этот ужин? Но мы не успели рассориться, – я заметила, что за нами едет полицейский. На спидометре не было ничего криминального, я превысила скорость всего на десять, даже меньше, пять километров.

– Кому это он сигналит? – пробормотала я.

Завыла сирена, полицейский продолжал ехать у нас на хвосте. Похоже, это он нам.

– Не верю, – простонал Джош и злобно посмотрел на меня.

– Я-то тут при чем? – возмутилась я, сворачивая на обочину. – Я ничего не нарушала.

– А кто за рулем? Я, что ли?

Я отъехала к обочине и медленно опустила боковое стекло. К нам браво ковылял полицейский из классических фильмов: крутые очки, фуражка, строгий вид. Страж порядка был такой же старый, как те фильмы: из уха торчал провод слухового аппарата и, судя по скорости, он дохаживал последние дни без инвалидных ходунков.

– Меня зовут офицер Эль, – заявил он, указывая на именную табличку. Офицер Эль. Обалдеть. – Ваши документы, мисс.

Джош поинтересовался:

– Офицер, почему вы нас остановили?

Я отдала полицейскому свои права, он стал внимательно их изучать, явно прикидывая, сколько мне лет. Можно ли в этом возрасте садиться за руль? А выезжать на магистраль?

Рация зашумела. Полицейский извинился и ответил.

Я воспользовалась случаем и повернулась к Джошу, но он остановил меня жестом.

– Эмми, не надо.

Эль убрал рацию и снова был весь внимание.

– Мисс, вы в курсе, что ваш поворотник не перестает мигать уже несколько километров?

– Да, офицер. Мне очень жаль, мы с братом починим его, как только приедем домой.

– И где же вы живете, дорогуша?

– В Нью-Йорке.

Джош покачал головой, не веря своим ушам.

– Мисс, этот автомобиль в Нью-Йорк не поедет. Он представляет значительную опасность для участников дорожного движения.

В этот момент Джош, наверное, уже представлял, как мы бредем домой по обочине и теряем еще три часа, пока Бэррингер не заберет нас. Я остро почувствовала, что такое могло случиться только сегодня.

– Простите, офицер, разве я сказала, что мы едем в Нью-Йорк? Нет, нам как раз до следующего съезда. Я учусь тут поблизости, в Университете Род-Айленда, и домой в Нью-Йорк сегодня не собираюсь. Сегодня мы никуда не уедем из Род-Айленда. Мы тут всю неделю пробудем. Как раз успеем починить машину. Клянусь. Сейчас нам нужно доехать только до следующего съезда.

Эль посмотрел на меня с недоверием, однако документы вернул.

– Боюсь, мне придется вас проводить. Хочу лично убедиться, что вы не поедете дальше.

– Отлично.

Эль поковылял к своей машине, и я повернулась было к Джошу с замечательным планом, что через три развязки мы вернемся на магистраль, потеряв всего двадцать минут, но тут старый педант развернулся.

– Надеюсь, мне не придется ловить вас по всей трассе. У меня тут повсюду друзья. Поверьте, вы очень пожалеете, если вас поймают снова.

Эль кивнул на прощанье и поковылял дальше. Джош полез в бардачок за картой.

– И что теперь делать? – пробормотала я.

– Думаю, ты прекрасно знаешь местные дороги.

– Местные дороги? Тогда нам вообще домой не добраться! Даже по 95-й мы к ужину опаздывали.

Джош яростно тряхнул головой и уставился на карту. Мы выехали на магистраль с полицейской машиной на хвосте.

– Джош, а я-то в чем виновата? Мне, что ли, нужно было съездить в Паскоаг и обратно и при этом успеть к предсвадебному приему?

Он перевернул карту другой стороной – вверх ногами.

– Эмми, не мешай, я пытаюсь сосредоточиться. Я должен решить, что делать.

«Неужели?» – подумала я, но промолчала.

Джош швырнул карту на пол.

– Знаешь? – заявил он. – После съезда я сяду за руль, а ты будешь показывать дорогу.

Какую дорогу показывать? Меня совсем не радовало, что ехать придется через Наррагансетт, однако другой дороги на Нью-Йорк не было. Я свернула на Бостон-Нек-роуд. У обочины мы поменялись местами и поехали дальше.

Я знала, что по левую сторону скоро покажется пляж, известный ресторан «Маленькая устрица», причал, но я смотрела в другую сторону – где-то там, неподалеку от «Маленькой устрицы», сразу за причалом, жила я. В чужом доме, среди чужих вещей. В окнах будет темно: никого нет дома.

– У тебя есть кому позвонить из местных? Мы могли бы одолжить машину на выходные…

Я вспомнила всех, кого знала достаточно хорошо: босса – после очередного примирения жена поставила условие, чтобы к нему не приходили без приглашения, Мартинов из соседнего дома – у них нет машины, сто семь жен – к ним особенно не хотелось обращаться. В ответ на мои расспросы они тоже пытались что-нибудь выяснить обо мне, а я рассказывала о себе мало – и тут заявляюсь на порог: «Здрасьте, это мой брат, и нам нужна ваша машина, потому что…», – и начинаю объяснять, как мы здесь оказались накануне свадьбы.

Наконец, я вспомнила про Купера. Он был не столько другом, сколько знакомым: часто заглядывал к нам в магазин, с тех пор как его бросила девушка. Вряд ли я ему действительно нравилась, каждый раз он уходил с таким видом, как будто надеялся, что в следующий раз я ему точно понравлюсь.

– Есть тут один парень, – сказала я. – Живет неподалеку, сразу за школой. Давай к нему заедем, если хочешь.

На самом деле других вариантов не оставалось, потому что у меня не было телефона этого Купера, но об этом я, конечно же, умолчала.

Мы проехали школу – одноэтажное кирпичное здание с пустой парковкой. Сразу за школьным футбольным полем стоял дом Купера, развалина времен колониальной постройки. Нас ждало небольшое разочарование: на лужайке красовался плакат «Дом выставлен на продажу», уже перечеркнутый красной лентой с надписью «Продано». Мусорный бак лежал опрокинутый, рядом скопилась куча нераспечатанных газет. Машины у дома не наблюдалось.

– Только не говори мне, что твой приятель Купер живет здесь, – процедил Джош, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Я знала, если Джош сейчас хотя бы глянет в мою сторону, то наговорит лишнего. Поэтому он отчаянно сдерживался и смотрел прямо перед собой.

– Сам видишь, больше не живет.

Джош резко вывернул на дорогу и поехал на запад, слишком злой, чтобы спрашивать у меня дорогу.

При виде своего магазина я приободрилась – от него веяло домом, теплом. Я представила, как мы с братом туда заходим, и я ему показываю что да как. Будут заходить мои знакомые, может, даже одна из жен. Но было очевидно, что Джош теперь ни за что не остановится, тем более чтобы посмотреть, как я живу. Сейчас нам обоим было важнее разобраться с дилеммой Джоша, а мой странный образ жизни временно отошел на второй план.

Я очень хотела кое-что спросить, но заранее боялась ответа.

– Джош, что ты ей сказал? Что ты сказал Грейс на кухне, после прогулки? Ты был такой серьезный. Что ты ей тогда сказал?

– Я пообещал ей, что скоро приеду. Что мы скоро увидимся.

– И ты правда приедешь? Джош?

– Очень на это надеюсь, – ответил он после паузы.

На него было жалко смотреть, и я перевела взгляд на пол. Там лежало блестящее розовое приглашение. У дочери Джун сегодня день рождения. Ее зовут Холли. Неужели все было только вчера? Я собиралась ехать домой и чуть не столкнулась с машиной Джун, из которой вечно торчат детские вещи. А я ведь тогда искренне пожалела, что не смогу пойти на детский праздник. Теперь возможность пойти туда стала и реальной, и вдвойне привлекательной.

– Джош, есть идея. Поверни на светофоре налево. Потом еще раз налево, теперь направо, припаркуйся у желтого дома. Теперь собирай вещи и выходим.

– Эмми, что за бред?

– Дорогой, я придумала, как нам добраться домой вовремя.

Было ровно 7:30, когда Джош припарковал красный «вольво» Джун у дома наших родителей. Задняя часть машины осталась на Дрейк-роуд: дорожка перед домом была забита автомобилями обслуживающих компаний. У дома выстроились два «жука» с логотипами «Цветочный магазин Лидии», огромный серебристый фургон и двухэтажный трейлер организаторов банкета. У входа бой принимал машины гостей и парковал их в другом месте. К нему уже подъезжал серый «кадиллак».

– Какого черта?! – выругался Джош и дал задний ход. Он снова злился: хлам на заднем сиденье мешал ему смотреть на дорогу. По пути я пыталась разгрести вещи, но стало только хуже. – Ну и что мы будем делать?

Вопрос был скорее риторический, и я сдержала желание ответить.

Джош завернул за угол к Вейдманам. Их задний двор упирался в наш, и Джош еще в детстве показал мне лаз домой на случай, если нужно незаметно улизнуть вечером или незаметно вернуться домой наутро. Следовало протиснуться между домом Вейдманов и старым дубом (на котором по-прежнему висели качели, хоть дети давно не жили с родителями), пробраться мимо грядок с помидорами миссис Мэйсон, затем продраться сквозь заросли кустов – один ряд, второй – и, впервые проделав этот путь вместе, мы с Джошем оказались дома.

Мы стояли на вершине нашей «горы». Внизу было полно народу, звенела посуда. В самом центре стоял белый прямоугольный шатер, отсюда он казался легким и воздушным – как облачко на ночном небе.

В шатре все было в полной готовности к банкету. Белая скатерть на столах, белые вазы с чайными розами, симметрично расставленные столовые приборы. Официанты наносили последние штрихи.

Я нагнулась, чтобы разглядеть получше, и Джош наклонился за мной.

– Смотри, вон сидят Вейдманы, – прошептала я. – Видишь? За столом в углу. С нашим отцом разговаривают.

Пышное платье миссис Вейдман сверху напоминало плавучую свечу. Отец беседовал с ее мужем.

– Как думаешь, о чем они разговаривают?

– Да какая разница, о чем они разговаривают! Какого черта они приперлись на банкет так рано? Вот что мне интересно, – вспылил брат.

Я попыталась его урезонить:

– По крайней мере, они не настучат, что мы загородили им проезд.

– Ничего я не загородил.

– Загородил.

– Ты можешь что-нибудь придумать? – свирепо обернулся ко мне Джош. – Что нам теперь делать?

Я закусила губу и провела рекогносцировку. Самое главное – избежать встречи со знакомыми и особенно с мамой, что почти невозможно в такой толпе. Нам с Джошем придется буквально бежать. Слева от шатра немного посвободней, но ближайшая дверь ведет в гостиную, где наверняка будет куча народа. А если бежать к другой двери, огибая шатер справа, не миновать встречи с отцом, что не так ужасно, если бы было точно известно, что мамы не окажется рядом.

– Придется бежать. И давай разделимся, – предложила я. – Тогда если мама поймает кого-то из нас, скажем, что приехали недавно и еще не переоделись, что я (или ты) уже в душе.

– Эмми, я не намерен бежать. Бред! Ты решила, что я боюсь?

Не успела я объяснить, что совсем не в его интересах, если мама застанет его сейчас в грязной футболке, не успела даже рта раскрыть, – как Джош сорвался с места и побежал с горки, огибая шатер справа. Пробегая мимо отца, он закрыл лицо. Такой прыти я от него не ожидала даже на бейсбольной площадке.

Мне пришлось бежать налево. У палатки я попалась.

– Эмми, даже не думай убежать от меня, – раздался мамин голос.

Я обернулась и робко помахала. На ней было длинное серебристое платье и сережки с бриллиантовыми подвесками. Мама ответила не очень дружелюбно, тогда я бросилась к ней на шею. Она растаяла и уже не могла делать вид, что сердится. Вот так-то.

– Где ты была? – затараторила она. – Я не желаю ничего слышать. Представляешь, из-за жары отцу пришлось заказать еще один ветродуй. Ты знаешь, сколько это стоит? Три тысячи долларов! Представляешь, какой ужас?

Я погладила ее по щеке.

– Мам, ты выглядишь замечательно.

– А ты – устало, – ответила она и тоже погладила меня по щеке. Потом увидела пластырь на запястье. – О боже! Что это?

– Да так, пустяк.

Укуса почти не было видно. Мама погладила царапину.

– Как это пустяк?! Как ты можешь говорить, что это пустяк?!

– Мам, это пустяк.

– Эмми, что произошло? Объясни мне, что у вас происходит. Я не смогу помочь, если ты мне ничего не расскажешь.

Как мне хотелось выложить ей все прямо на месте: мне было тяжело нести этот груз одной, к тому же мама обязательно бы все уладила. Она знала Джоша лучше. Меня останавливало только подозрение, что Джошу совсем не нужно, чтобы за него все улаживали, он пока не готов к тому, чтобы все закончилось.

– Ты так и будешь молчать? Тогда ладно, иди, только не забудь протереть ранку спиртом. И наклей пластырь побольше! А еще лучше два. Чем больше, тем лучше. Давай, иди одеваться.

– Хорошо, – кивнула я.

– Хорошо, – повторила она и поцеловала меня в лоб и «пораненную» руку. – И да, Эмми, – позвала она, когда я уже собралась уходить. – К твоему сведению, если спросит миссис Вейдман, то твой фильм о женах рыбаков хочет купить Стивен Спилберг.

– Что за?..

– Она спросила, чем ты занимаешься в Род-Айленде. Я ответила.

– Мам, Стивен Спилберг не собирается покупать мой фильм.

– А по-моему, он просто обязан его купить.

– Мам, ты с ума сошла?

– А ты опоздала на два часа?

Я не нашлась, что ответить.

– Да, и еще. Не заглянешь по пути в подвал? Посмотри, как там Мойниганы-Ричардсы. Просто убедись, что они не затевают ничего странного. Ну, ты понимаешь. Народ прибывает, я не хочу, чтобы инцидент с курицей повторился.

– Будет сделано.

– Спасибо. И еще. Эм, тебе не помешало бы подкраситься. Ведь нас будут фотографировать. Нарумянься немного. Даже твой отец согласился.

– Нет, не согласился.

Мама утвердительно кивнула.

– Немного нарумянился.

– Нет.

– Ну ладно, нет, но ради меня он бы согласился!

В детстве мы с Джошем часто носились по дому со связками ключей. У нас была такая игра. Мы бегали с фонариками по подвалу и прачечной, изображая секретных агентов, которые могут открыть любую дверь. По воскресеньям отец водил нас в мастерскую у Пяти Углов, чтобы мы выбрали себе по новому ключу…

Я вспомнила об этом, спускаясь в подвал к Мойниганам-Ричардсам. Там было темно, кондиционер не работал. Я включила свет и не увидела ни Мойниганов-Ричардсов, ни следов их пребывания, кроме маленького черного чемодана, из которого торчала одежда: видно, владельцы уже собрались.

Я вообразила, что они сбежали в страхе перед гостями и неизбежными вопросами, почему два относительно успешных профессора отдали своего ребенка на удочерение. Со слов Мерил, они поняли, что не способны вырастить ребенка. Что-то мне подсказывало, что они были правы.

– Профессор Мойниган-Ричардс! Миссис Мойниган-Ричардс! – прокричала я в пустоту. – Мама попросила передать, что вас ждут наверху. Приходите, когда будете готовы. – Я чувствовала себя идиоткой: с кем я говорю? – Или как хотите. Поступайте, как вам самим лучше.

Вернувшись наверх, я выключила свет и, подождав секунду, плотно закрыла за собой дверь – воображая, что таким образом поощряю их желание вылезти из укрытия.

Мне не удалось побыть одной. В моей комнате были Мерил и Джош. Он сидел на кровати, она красилась: у меня было самое большое зеркало в доме. В коротком черном платье с кружевами, выглядела она просто потрясающе, хоть еще не сняла бигуди. Надеясь, что Мерил не заметила моего внезапного появления, я потихоньку отступила к двери, но Мерил резко обернулась.

– Привет! Решила сбежать, не поздоровавшись? Неужели я, пусть и не самая красивая невеста в мире, не заслуживаю хоть каплю внимания?

– Конечно, заслуживаешь, – проговорила я, пряча руки за спину. – Конечно, заслуживаешь. Просто мне нужно в туалет. Срочно.

Даже в бигудях Мерил казалась самим совершенством. За эти годы она не раз делилась со мной секретами красоты: подсказала, что волосы лучше мыть конским шампунем – будут мягче, научила есть устрицы и танцевать медленные танцы, позволяя партнеру вести. Она была мне за старшую сестру, а я, чем я ей отплатила? Обманула? Предала? Усомнилась, что Джошу с ней будет лучше? Я стала пританцовывать, напоминая, что мне якобы нужно в туалет.

– Мы так долго ехали, – начала я поскуливать, но тут же осеклась: вдруг она не знает о поездке, однако Мерил широко распахнула объятия.

Мне стало дурно. Я нехотя приблизилась.

– Джош рассказал мне о происшествии на обратном пути. Неужели полицейского и вправду звали Эль? Похоже, у вас сегодня было целое приключение.

Я в недоумении посмотрела на брата. Зачем он рассказал ей про офицера Эль? А как же остальное? Наверное, Джош не стал слишком отдаляться от правды: сказал, что ездили в Род-Айленд, а повод придумал другой. Похоже, мы поехали туда из-за меня. Конечно. У меня неприятности.

– Мерил, мне очень жаль, – пробормотала я. – Мы сильно опоздали. Мы думали, что приедем вовремя…

– Да что ты, не извиняйся. Я, конечно, надеялась, что вы вернетесь раньше, и мы посмотрим твои записи. Мне так хотелось своими глазами увидеть, чем ты занимаешься. Мы все наслышаны о твоем фильме. Уверена, у тебя получится что-то гениальное.

Я посмотрела в угол. Мусорного мешка с видеокассетами не было на месте. Мерил поспешила меня успокоить:

– Я убрала. Извини. Нужно было сразу тебе сказать. Просто тут было столько народу, и я боялась, что твои пленки затопчут, вот я и отнесла их в ванную, где меньше шансов попасться под ноги.

Потом она посмотрела на Джоша и посерьезнела. Я вновь стала беспокоиться, что же он ей сказал.

– Не надо, – покачал он головой.

– Что не надо? – поинтересовалась я.

– Джош хочет, чтобы я рассказала тебе об этом попозже, – обратилась ко мне Мерил, – но я не могу. Я не могу скрывать от тебя такое. Я не вынесу, зная то, чего не знаешь ты, но что ты очень и очень хотела бы узнать. Черт, я делаю только хуже. Нужно было просто выложить все, как есть, правда?

Я испуганно таращилась на них, не понимая, о чем речь, – точно не о том, чего я боялась. Джош не успел бы: меня не было всего пять минут. Разве можно все объяснить за пять минут? Тут и часу не хватит – одни вопросы и ноль ответов.

Мерил глубоко вздохнула и с сожалением произнесла:

– Я видела Мэтта.

Я подумала, что ослышалась, и пождала, пока она договорит. Мерил утвердительно кивнула.

– Пару часов назад, – добавила она.

– Моего Мэтта?

– Твоего Мэтта.

Я не знала, что сказать и думать, в голове замельтешили варианты встречи: на пятой авеню у Юнион-сквер или у Центрального вокзала. Мэтт вышел с работы покурить (он работает даже по субботам), а Мерил идет на Центральный вокзал, чтобы сесть на поезд к нам. Или в районе Вест-Виллидж, неподалеку от нашей квартиры. Вест-стрит, 285. Мэтт по-прежнему живет в том самом ветхом двухэтажном доме. По соседству все дома выкуплены и переделаны в особняки, а в нашем умещается десять квартир, и стоит неизменный запах дешевого алкоголя и вяленой рыбы.

Когда мы только переселились туда, мы не смогли уснуть из-за этого запаха и жгли ароматные свечи. Той ночью Мэтт нарисовал в спальне на потолке уменьшенную копию Солнечной системы, в одном углу – пояс Ориона, в другом – Вегу, самую яркую звезду на летнем небе. Потом над нами поселился олимпийский спринтер. Он скакал у нас над головой каждый вечер, и звездное небо сотрясалось, как будто мы живем в эпицентре землетрясения.

– Эмми, садись, – предложил брат и подвинулся.

– Садись, – сказала Мерил и кивнула в сторону кровати.

По их взглядам можно было понять, что я вела себя очень странно. Мерил даже взяла меня за руку: наверное, я попятилась.

– Зая, просто сядь на кровать и посиди минутку, я все тебе объясню, – заверила Мерил.

Я не хотела ничего слышать. Достаточно того, что с ним все хорошо. Ведь с ним все хорошо, раз он шел себе по улице. Подробности мне были ни к чему. Влюбился, женился, собрался к черту на кулички, вспоминает обо мне с ненавистью – все равно.

– Подожди секунду, ладно? Сначала я схожу в туалет, а потом ты мне все расскажешь. Я же говорила, мне надо в туалет.

Я молниеносно скрылась в ванной. Не знаю, как описать, что со мной было, не хочется казаться пафосной. У меня звезды посыпались из глаз. Я видела огромные белые пятна. Я ничего не видела.

Я прислонилась к двери и съехала на пол. В углу лежал мусорный мешок с моими достижениями последних лет, точнее «достижениями». Черный мусорный мешок с голубым бантиком, похожим на сердечко. А Мэтт что делал эти годы? Было ли ему сложно поставить точку в каком-нибудь деле? В отношениях?

В шкафчике под раковиной в дальнем углу под старой тряпкой у меня была заначка. Как раз для такого случая.

Я глубоко затянулась, и меня чуть не стошнило. Я курила, и мне становилось то лучше, то хуже, а потом я созрела для новой, но сначала прошептала молитву благодарности за то, что этот вечер когда-нибудь закончится – без веры в это я бы из ванной не вышла.

Часть третья

Я бывала на предсвадебном приеме только раз. Меня пригласила Диана № 1, женился ее единственный сын Брайан. На тот момент ему не было и тридцати, а за плечами осталось уже три брака. Думаю, меня позвали, потому что я была одна из немногих, кто не знал его предыдущих трех жен.

Тем не менее, я с радостью пошла. На вечере было шумно, играли на барабанах: Диана где-то вычитала, что раньше перед свадьбой специально гремели чем попало, чтобы прогнать злых духов, иначе они прицепились бы к молодым и сделали их жизнь невыносимой. Чем больше шума перед свадьбой, тем лучше – видно, хаос и безумие злым духам не нравятся. Муж Дианы, Брайан-старший, весь вечер колотил по медному тазу – это был его карибский барабан.

– На этот раз мы не собираемся пускать все на самотек, – говорила Диана, качая головой. – Еще одну свадьбу мы просто не потянем.

На предсвадебном приеме Джоша и Мерил было довольно тихо. Если верить примете, это не сулило им ничего хорошего. Не было ни барабанов, ни бубнов, ни тазиков, ни даже пьяных гуляк. В углу одиноко играл флейтист, под потолком мерцали белые шарики, в огромных чашах плавали белые лилии.

Гости обменивались радушными приветствиями и поцелуями «щека к щеке» и постепенно расселись по своим местам. За ужином царила атмосфера домашнего тепла – все, как хотела Мерил. Мы передавали друг другу блюда с жареным цыпленком, креветками, салатом и орехами кэшью. У бара высилась горка серебряных чашечек со скотчем и водкой, а в центре каждого стола вокруг ваз выложили кольцо из клубники в шоколаде.

После ужина мама обратила всеобщее внимание, что теперь можно вытереть лицо и руки влажными салфетками, которые имеются на каждом столе, и продемонстрировала, как ими пользоваться. Потом напомнила, чтобы все обязательно отведали мороженого, и показала, где столик, как будто его можно было не заметить. Помимо шести видов мороженого, на нем красовались россыпи сластей: леденцы, тянучки, ириски, желейные мишки, карамельные палочки, мармеладные драже, сливочная помадка, шоколадное печенье.

– Угощайтесь, – пригласила она.

Я взяла влажную салфетку, она была перевязана голубым бантиком Тиффани.

– Невероятно, – пробормотала я и повязала бантик на запястье. Бесс, мама Мерил, подмигнула и сделала то же самое. Мы просидели с ней вдвоем большую часть вечера: Майкл сдружился с барменом, мои родители и Мерил ухаживали за гостями, Джош то и дело исчезал под предлогом помощи организаторам. Мойниганы-Ричардсы так и не объявились.

– Мы с тобой задаем модную тенденцию вечера, – прокомментировала Бесс свой бантик.

– Ага, – согласилась я.

Одни говорили, что профессора М-Р где-то здесь, скрываются за дальним столиком, другие – что миссис М-Р плохо себя чувствует, и они вернулись в подвал. Впрочем, Бесс их отсутствие не беспокоило.

– Ну как, радуешься завтрашнему дню? – поинтересовалась она в третий раз.

Мы уже давно начали тяготиться компанией друг друга, и легче не становилось. Вечер тянулся бесконечно, я все думала о том, что произошло сегодня. Вот я сижу на диване рядом с Элизабет, вот – разговариваю в своей комнате с Мерил. И все за один день. Неужели эти две женщины существуют в одной реальности? Может, поэтому Джошу и удавалось встречаться с обеими… От такой догадки мне стало только хуже.

– Ты слышала, завтра будет ужасно жарко? Еще хуже, чем сегодня, – поддержала беседу Бесс. – 40 градусов! Слава богу, я успела перенести церемонию в банкетный зал. Кто захочет торчать в парке на такой жаре?

– Никто, – угадала я.

– Да, никто, – подтвердила Бесс, поправляя бантик. – Так чего именно ты ждешь от завтрашнего дня?

Я встала.

– Бесс, я отойду на минутку? Хочется мороженого. А вам принести?

– Дорогая, сахар – белая смерть, но ты, конечно, сходи, не отказывай себе в удовольствии.

Я отправилась за белой смертью, разрабатывая новый план на вечер: во-первых, взять себе два шарика ванильного мороженого, один шоколадного и два домашних печенья, во-вторых, найти место в уголке и просмаковать мороженое как можно дольше, в-третьих, улучить момент и улизнуть к себе, в-четвертых, спать-спать-спать.

Мой детальный план тут же провалился: у столика с мороженым стоял Джастин Сильверман. Будущий юрист, недавний выпускник Северо-Западного университета. Мой бойфренд из восьмого класса, ныне кандидат в мужья.

Я не знала, что делать. Мне сейчас было не до разговоров. Тем более с ним. Особенно с ним. И даже еще в меньшей степени с мамой, которая делала вид, будто ничего не замечает. Я резко пошла в противоположную сторону и уткнулась лицом в грудь Бэррингера.

– Эй, ты чего бодаешься? – спросил он, подхватив меня под руку, чтобы не упала. – От кого бежишь?

Я задрала голову и уставилась в его подбородок, в таком ракурсе я его еще не видела. На Бэррингере были джинсы, темная спортивная куртка и, как у всех гостей мужского пола, голубой галстук.

В правой руке он держал большой пластиковый стакан.

– Классно выглядишь, – пробормотала я.

– Классно выглядишь, – улыбнулся он, глядя на мое красное платье, открывавшее спину и плечи; мне его купила мама на распродаже, но даже так оно стоило явно больше, чем моя зарплата в магазине.

– Хочешь хлопьев? – спросил Бэррингер, кивнув на свой стакан.

– Чувак, если моя мама узнает, что там, с ней случится нервный приступ.

– Ты сказала «чувак»?

– Может быть.

– Не беспокойся, у меня все предусмотрено. Я скажу, что это сласти для мороженого, хотя на самом деле вряд ли она узнает. – Бэррингер отправил в рот полную ложку хлопьев с молоком и пролил немного на грудь. – Все будет намана.

Спиной я почувствовала чей-то взгляд и обернулась. Зря. Джастин Сильверман улыбнулся и кивнул.

Я попалась. Назад за столик нельзя: там все еще сидит Бесс, и теперь с ней Мерил с фотоаппаратом. Путь домой отрезан: во дворе толпа народа, у дверей караулит мама.

– Между прочим, Джош тебя ищет, – сказал Бэррингер. – Он перед домом, разгружает трейлер.

Джош. Еще одна проблема. Я старалась не смотреть на Бэррингера, мне расхотелось с ним общаться: ни рассказать, ни промолчать об Элизабет было невозможно. Тут из другого угла шатра нам помахала красивая девушка в коротком бежевом платье и на шпильках. Она выглядела сногсшибательно, такие красавицы в чем угодно выглядят сногсшибательно. И уместно. Теперь она шла к нам.

– Это твоя девушка?

– Селия? – спросил Бэррингер и помахал ей в ответ. – Да, это точно Селия.

Мне стало не по себе. Скорее мне стало дурно, иначе почему я перестала слышать, что говорит Бэррингер? До меня доносились лишь обрывки: он не знает, девушка она ему или нет, они живут в разных городах, а последние четыре месяца она вообще провела в Манчестере и возвращается туда сразу после свадьбы. Бэррингер не знал, как охарактеризовать их отношения; просто отношения, почти друзья.

– Вам нужно пообщаться, – сказал он. – У нее много знакомых среди киношников, и есть один независимый кинорежиссер, который мог бы тебе помочь. Тебе же когда-нибудь понадобится помощь… ну ты понимаешь: связи, распространение.

Я кивнула, словно хотела сказать: «Супер!» Если мне и нужна была помощь, то отнюдь не с пиаром, но я меньше всего хотела, чтобы Бэррингер и его классная подруга узнали, как у меня обстоят дела на самом деле. Я начала пятиться, словно невзначай.

– Знаешь, я обещала Бесс принести мороженое, – выдавила я, поправляя платье и бантик на руке. – Карамельное, я обещала. И она хотела очень большую порцию. Да, и нужно еще кое-что. Еще кое-что…

– Тогда ты идешь не туда, – сказал он, указывая на столик с мороженым в противоположной стороне. Джастина там уже не было: он шел к нам.

– Тогда давай, Бэррингер, ты ей отнесешь мороженое. Пожалуйста. Она сидит вон там. Добавь побольше карамели. И для Мерил тоже, хорошо?

Бэррингер поймал меня за руку.

– Подожди. Джош тебя ищет.

На это мне было нечего ответить. Я не могла сейчас видеть Джоша: он будет говорить о чем угодно, только не о том, как найти выход в сложившейся ситуации.

– Эмми, – нахмурился Бэррингер. – Почему ты его избегаешь? Ему очень нужна твоя поддержка. Хотя бы сегодня перестань осуждать его и помоги немного.

– Немного, говоришь? Отлично. Как я сама не догадалась? – Я гневно сверкнула глазами. Придурок с хлопьями и фотомоделью. – Я сегодня весь день помогала Джошу. И знаешь что? Если ты такой умный, в следующий раз, когда за день до свадьбы моему брату захочется в Род-Айленд к этой женщине и ее взрослой дочери, езжай с ним сам. И Селию с собой захвати. Покатаетесь.

Я развернулась, чтобы уйти, и нос к носу столкнулась с Джастином.

– Эмми, – сказал он.

Его красный галстук в белую полоску был похож на спасательный круг.

– Ты к нам на машине приехал? – набросилась я без всяких приветствий. – Машина здесь, на улице?

– Да, тут рядом, – кивнул он.

– Тогда поехали.

Я потащила его к выходу, не оборачиваясь. Я знала, Бэррингер стоит там злой и не знает, что думать. Если бы я не сбежала, нас таких было бы двое.

– Ты как, нормально? – спросил Джастин, догоняя меня на лужайке перед домом.

– Да, а почему ты спрашиваешь?

Он странно посмотрел на меня и промолчал. У машины он тоже не стал пререкаться и быстро залез внутрь, видя по моим глазам, что я все равно уеду – с ним или без него.

Тем временем Джош отнес к барной стойке еще один ящик вина. Мерил сфотографировала его за этим занятием и, как многие хорошие фотографы, наверняка уловила смысл того, что попало в кадр. Широкоугольный объектив запечатлел все замечательно, несмотря на темноту и расстояние. Даже на экране можно было разобрать, что с Джошем что-то не так. Не замечать его состояние становилось все сложнее даже невооруженным глазом.

Я не хотела никуда ехать с Джастином Сильверманом, но утопающий хватается и за соломинку. Только когда дом остался позади, я вздохнула с облегчением и в полной мере осознала, как сильно мне нужен был спаситель.

Я старалась не смотреть на него. Джастин смущенно болтал о зиме на Среднем Западе, об экзаменах на первом курсе, о каком-то баре, который он купил или хотел купить, пока работал там барменом. Еще он много говорил о границе между Иллинойсом и Висконсином. Я не винила Джастина. Я сама была виновата, что мы сидели теперь вдвоем в его машине, и ему пришлось занимать меня беседой, чтобы придать происходящему облик нормальности.

Я была уверена, что он говорит все это не потому, что я ему нравлюсь. К тридцати мы не раз наблюдаем подобные ситуации: на чужой свадьбе незамужние дамы начинают тосковать, волноваться, что все в жизни упущено, и становятся легкой добычей для желающих поразвлечься. Джастин, наверное, решил, что я сама на шею вешаюсь, тем более моя собственная свадьба не состоялась.

– Джастин, хочу тебя предупредить, я не очень хорошо себя чувствую и, скорее всего, заразна.

Он повернулся ко мне с видом, будто собирается сказать нечто важное, например, что ему все равно. Я была уверена, что он вот-вот полезет целоваться. Стопроцентно уверена. И не знала, что делать.

– Вряд ли ты заразишься оттого, что мы просто сидим в одной машине, – подсказала я. – А может, и заразишься. Я просто хотела быть честной.

Джастин замолк впервые за всю поездку. Мы были в центре города, за окном мелькали вывески закрытых кафе и магазинов: мороженое «Хаген-Дас», супемаркет «ДеСикко» – свет горел на обоих этажах.

– Эмми, ты в курсе, что я гей?

– Что, гей?

– Сейчас принято выражаться политкорректнее: американец нетрадиционной ориентации.

Я смущенно покачала головой. Мне не хотелось говорить о личном, и так хватало забот: Джош женится или не женится, Бэррингер и Селия стопудово скоро объявят о помолвке, Мэтт живет себе где-то в Нью-Йорке, Мерил ждет-не дождется рассказать мне о нем поподробней, а я еду в машине с другом детства, с которым не общалась с тех самых пор, когда сама села за руль. Из нас двоих только у Джастина хватило смелости быть честным.

– Я не знал, как тебе сказать, – пояснил он. – Просто мне было не по себе, что ты не знаешь. Конечно, это далеко не все, есть и другие вещи, о которых можно было бы рассказать. Поэтому я и болтал без умолку. А ты? Ты тоже?

– Много говорю, когда мне становится не по себе? Да, а еще придумываю, что мне нездоровится.

– Когда возвращаешься домой, самое странное, что здесь все думают, будто хорошо тебя знают; им и в голову не приходит, что ты мог измениться. А я как будто должен подыгрывать. Там у меня совсем другая жизнь, но здесь приходится делать вид, что все осталось по-прежнему.

Я кивнула. Кому как не мне знать, что такое постоянное притворство. Однако, в отличие от меня, Джастин прекрасно понимал, что именно в его жизни изменилось, а я… Я знала, кем была, но кем стала? Чьей-то бывшей, несостоявшимся документалистом? О чем бы я ни стала рассказывать, все напоминало о том, что я одна и что я неудачница. Кому это интересно?

Я ответила Джастину:

– А твоя мама, похоже, не догадывается: они с моей явно пытались свести нас сегодня.

– Да. Мама предпочитает ничего не знать.

– Класс, я тоже хочу такую маму.

– Есть проблема. В Чикаго живет один парень. Классный парень. Он согласен переехать со мной в Нью-Йорк, но требует, чтобы я сначала рассказал обо всем домашним. Иначе он не приедет.

– Так расскажи.

– Точно. Возьми да расскажи. А то я сам не знаю, что нужно сделать. Как?!!

Я рассмеялась, вспомнив собственный список невыполнимых задач: закончить фильм, спокойно пережить эти выходные, помочь Джошу наладить его жизнь.

Джастин выключил зажигание. Мы стояли у киоска с мороженым.

– Ну, раз мы выяснили, что я не стану к тебе приставать, может, по мороженому? Банановому? Если, конечно, ты не спешишь.

– О нет, я не спешу, – улыбнулась я.

Он улыбнулся в ответ и стал выбираться из машины.

– Ха, американец нетрадиционной ориентации, классно я пошутил! – усмехнулся он, и тут я поймала его за руку.

– Стой, есть идея получше.

Джастин захлопнул дверцу и снова включил зажигание.

– Отлично. Куда едем?

– Вон туда, – махнула я в сторону единственного места, куда мне по-настоящему хотелось.

В Штатах более 24 тысяч магазинчиков «Севен-Илевен», но именно наш каждый год оказывался в пятерке или максимум шестерке лучших. Отчасти такой успех объяснялся тем, что по вечерам на парковке магазина всегда собирались старшеклассники. Приезжали на своих машинах, слушали музыку, курили, стреляли друг у друга сигареты. Большую часть этой жизни я пропустила. Весь выпускной класс я была не с друзьями, а с Мэттом, нам нравилось вдвоем. У нас было свое место – кафе на Центральной авеню, где продавали дешевое белое вино в бутылочках, шесть штук в упаковке. Мы приезжали в это кафе, даже когда я поступила в Нью-Йорк и мы стали жить вместе. Обычно мы брали упаковку вина, две большие бельгийские вафли с сиропом – и так сидели весь вечер, не отрываясь друг от друга и болтая о том, о сем. Как давно это было.

– Эмми, что мы здесь делаем? – пробормотал Джастин, подъезжая к парковке «Севен-Илевен».

Я смотрела в окно, вспоминая, как тут было раньше. Мы купим себе фруктовый лед, корн-доги и пачку «Парламента», сядем где-нибудь в углу, закурим и будем делать вид, что нам снова по шестнадцать.

При мысли об этом я улыбнулась. Впервые за день искренне улыбнулась, – если не считать Паскоага, когда мы с Грейс сидели у озера, но те мгновения остались далеко позади.

– Эмми, не хочу портить тебе настроение, я вижу, ты вся сияешь, но мой младший брат сказал, что здесь больше никто не тусует. Теперь все собираются у «Золотой подковы».

– У «Севен Вокс», за мусорными баками?

– Да, там поставили летник или что-то вроде того.

– Ну и пусть больше не тусуют. Мне все равно.

Какая разница, одни мы на парковке или нет. Можно представить, что никто пока не подъехал, потому что слишком рано или из-за праздников.

– Эмми, чего бы ты хотела, если бы тебе снова стало шестнадцать?

Я задумалась. Можно ли сделать все правильно? Если бы я вернулась в прошлое, я бы выбрала ту же жизнь или попробовала что-то изменить?

– Неплохая мысль. Только где же волшебное зелье? А то я бы выпила. Проснулась бы десять лет назад, как в «Чумовой пятнице», подбежала к зеркалу и заверещала.

– С какой стати? Внешне ты совсем не изменилась.

– Ну не совсем.

– Совсем не изменилась.

– Пускай. Я бы захотела вернуться назад в будущее, чтобы мы снова сидели с тобой в машине, чтобы и в прошлом все случилось, как случилось, – сказала я и в уме продолжила: «И на этот раз я больше не делала бы ошибок, и меня любили бы по-прежнему, и жили бы мы долго и счастливо». Заявить подобное вслух было слишком стыдно.

Джастин все равно догадался и крепко сжал мою руку. Потом выбрался из машины и пошел открывать мне дверь. Мы направились к магазину в обнимку.

– Знаешь, Эверетт, – сказал он. – Хорошо, что мы расстались. Похоже, ты просто не умеешь быть счастливой.

Наверное, у Джоша неприятности именно потому, что он такой же, как я. Интересно, что сейчас происходит дома? Честностью и собственным выбором там и не пахнет.

– Это у нас семейное. Зато теперь мне не так грустно, что ты меня бросил. А ведь ты даже не сказал почему.

– Можешь грустить и дальше. Я бросил тебя не из-за своей сексуальной ориентации. Честно.

– А из-за чего же?

– Ты не стала со мной целоваться.

Я смутно припомнила какую-то ситуацию, где Джастин стоял со мной на крыльце, но я не была уверена, что ситуация именно та или что это не плод моего воображения.

– Не помнишь? В школе у нас было правило, если хочешь войти в класс, нужно выполнить желание. В тот день ведущим был Питер Питерсон. Он сказал, чтобы ты меня поцеловала, но ты заявила, что скорее отбудешь два урока физкультуры у миссис Галахер, чем поцелуешь меня. В щеку.

Я не знала, о чем он. Вспомнился только Питер Питерсон в футболке «Нью-Йорк Джетс». Он не пускал меня в класс и что-то кричал.

– А что стало с Питером Питерсоном?

– Говорят, в тюрьму угодил.

– Извини, что я отказалась тебя поцеловать. Хочешь, поцелую сейчас?

– Ну конечно, как раз когда мне больше не хочется.

– Ну, тогда я не знаю. Видно, я не умею исправлять прошлые ошибки.

– А ты научись, – прошептал он мне на ухо.

В «Севен-Илевен» я первым делом пошла к автомату. Пока я набирала фруктовый лед, Джастин успел взять чипсов, две пачки сигарет, огромный пакет жевательных конфет и четыре банки виноградной газировки. Вдруг у него зазвонил телефон.

– Чикаго? – спросила я.

– Да, Чикаго, – констатировал он, вываливая все на стойку. – Справишься сама?

– Само собой, – ответила я с широкой улыбкой. – Встретимся в машине.

– Точно? – пробормотал он на ходу, уже отвечая на звонок, и вышел из магазина.

Я наполнила второй стакан и закрыла крышкой, прикидывая, как донести наши трофеи до кассы. Можно было сделать две ходки, но это было бы слишком просто.

Зажав сигареты подмышками и удерживая банки газировки и упаковку конфет в одной руке, а фруктовый лед и чипсы – в другой, я уже было направилась к кассе, как вдруг увидела его.

Я не поверила своим глазам. У кассы стоял Мэтт. И его футболка была снова испачкана краской. Он выбирал сигареты и еще не заметил меня. Я была похожа на чучело или робота, или новогоднюю елку, или и то, и другое, и третье.

– О боже, – вырвалось у меня. Долю секунды я надеялась, что ничего не сказала, и даже начала искать пути к отступлению. Прятаться пришлось бы под стойкой, но Мэтт, видно, услышал или что-то почувствовал и посмотрел прямо на меня.

Некоторое время он просто стоял и смотрел. Он не изменился: светлые глаза, смуглая кожа, осиная талия. Волосы по-прежнему ниспадали каскадом, как у воротил бизнеса или автогонщиков Наскар. Когда-то я обожала его завитки у висков…

Я подумала, что следует поздороваться первой, но так и осталась стоять с покупками в руках и подмышками.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – повторила я, копируя интонацию, как будто это что-то могло дать.

Он повернулся к кассирше, забрал мелочь, положил сигареты в карман. Я знала, он не станет устраивать сцен, говорить гадости. Я была уверена, что он просто уйдет как ни в чем не бывало, как будто мы не знакомы. Но Мэтт подошел ко мне и осторожно освободил от покупок.

– Ты опять куришь?

– Только сегодня. Обычно я не курю, – заверила я, убедительно мотая головой.

Кажется, Мэтт не поверил. Он всегда был против того, чтобы я курила, хотя сам курил. Он не хотел, чтобы я портила себе здоровье. Так он проявлял обо мне заботу, хотя в итоге причинил зло гораздо большее.

Я прокашлялась и продолжила заверения:

– Я больше не курю, так много не курю… вот что я имела в виду.

Мэтт кивнул.

– Я видел сегодня Мерил.

– Знаю.

– Она сказала тебе?

– Да.

У кассы он сложил продукты на ленту, позвал кассиршу и достал кошелек, словно мы пришли за покупками вместе и уйдем вместе. Кассирша протянула ему сдачу и пакет с едой, мне – поднос с напитками. На улице мы остановились. Я изо всех сил сдерживала слезы, умоляя себя успокоиться, иначе слезам не будет конца.

– Разве у вас не сегодня предсвадебный прием? – спросил Мэтт.

– Сегодня.

– Понятно. Тебе нужно вернуться?

– А ты хочешь, чтобы я вернулась?

– Что?

Я закрыла глаза, чтобы слезы не брызнули. Я не хотела просить его, тем более об этом, но мне и не пришлось. Мэтт нежно коснулся моей щеки, сначала тыльной стороной, потом подушечками пальцев.

– Останься, – сказал он.

Когда я ушла от Мэтта, мне еще несколько недель снился сон, что он сидит в кофейне, которая находится неподалеку от дома его родителей в Мэне. Во сне он просто сидел у стойки и пил кофе. Больше ничего не происходило. К Мэтту не обращались знакомые, кофе не проливался. Со временем я поняла: мне это снилось потому, что я хотела побыть с Мэттом подольше.

Этот сон мне вспомнился на выходе из «Севен-Илевен». Было ощущение, что сон происходит на самом деле, а все остальное снится. Внезапно реальность подернулась дымкой, я видела лишь силуэты. Будто во сне или под алкогольными парами, я сходила к машине Джастина, что-то сказала, пообещала перезвонить и вернулась к Мэтту.

Все в том же одурманенном состоянии я пошла за Мэттом к скамейке у вокзала. Вокруг были кусты и деревья, шумел водопад; казалось, мы в гуще леса. Улицы, дома, реальность исчезли.

Разговор поначалу не клеился, мне не хотелось ляпнуть что-то не то. Например, почему я ушла. Я боялась, что он встанет и уйдет. Может, я это заслужила… Говорить о том, что было после, тоже не хотелось. Что бы он подумал, если бы узнал, что я все еще в Наррагансетте? Он мог бы понять все превратно или, что хуже, обо всем догадаться.

– А я снова играю в хоккей, – сказал Мэтт. – В Катоне. У нас крытое поле, играем по субботам в девять утра. Вратарем у нас женщина. Зовут ее Бетти Лу, ей семьдесят три.

– И как она?

– Да она любому надерет задницу.

– Ты сочиняешь, – покачала я головой.

– Клянусь честью бойскаута, – торжественно заявил он.

– А почему ты приехал домой на эти выходные? На день рождения Бетти Лу?

– Точно. А еще нужно было помочь родителям с переездом. Теперь они будут жить в Мэне постоянно. Им там больше нравится. Вот… Я помог покрасить дом, упаковал свои вещи; то, что останется и мой «додж» они продадут.

Я изумленно смотрела на него. Мэтт закурил и предложил мне. Я отказалась, и он кивнул. Он курил как-то нервно, выпуская дым углом рта, он всегда так делал, когда собирался сказать что-то неприятное. Странно, что я все равно удивилась, когда он произнес:

– Я тоже уезжаю. Есть одно предложение… В Париже.

– В Париже, который во Франции?

– Да, который во Франции.

Я отвернулась. В темноте внизу слышался шум воды. Невероятно. Любой другой город – и я бы не почувствовала всего того, что всколыхнулось во мне теперь. Сразу вспомнилось, как мы гуляли тогда по Парижу. И как не поехали во второй раз. Я закашлялась. Мэтт ненавидел Париж. Ему там, как минимум, не нравилось. Уж в этом я была уверена, поэтому так легко догадалась об остальном. Переезд в Париж произошел не по инициативе Мэтта, кто-то решил за него.

– И зачем она едет в Париж? Твоя девушка?

– Моя девушка?

Интересно, кто советовал не задавать вопросы, на которые не хочешь узнать ответы? Тоже Джош? Опять я его не послушала.

– Да.

Мэтт улыбнулся.

– Моя бывшая девушка, Лили. Ее только что перевели в парижский офис их компании. Она работает налоговым консультантом.

Мэтт не стал договаривать, и я додумала остальное сама: он устроится в маленькую архитектурную фирму, работа будет классная и ненапряжная, он давно заслужил такую. Он полюбит город и когда-нибудь признается, что сначала не понимал прелести Парижа, но теперь обожает сидеть в уличных кафе и не пропускает ни одной выставки. А однажды, бродя по незнакомым переулкам у Елисейских полей, он наткнулся во дворах на капеллу. Это было такое чудо, и главное, там как раз в полночь по вторникам играли симфонии, и на передних рядах всегда оставались свободные места.

Мэтт затоптал окурок и кашлянул. Я не сводила глаз с окурка. Мэтт буквально втоптал его в грязь.

– Но я еду туда не из-за нее, а из-за сына, – продолжил Мэтт, и мне показалось, что я ослышалась.

– Что?

Он кивнул.

– Даже не знаю, что сказать, – прошептала я. В полной прострации я прикинула, сколько лет может быть их ребенку. Два, если Мэтт начал встречаться с Лили сразу после меня. У Мэтта сын, которому около двух лет! – А есть фотография?

Мэтт похлопал по футболке, карманам.

– Не с собой, – сказал он.

Я представила славного малыша: глаза и смуглая кожа – в Мэтта, нос, подбородок и длинные пальцы – в кого-то еще. Губы тоже.

– Его зовут Натаниэль.

– В честь твоего… дедушки?

– Нет, ее отца. Его тоже звали Натаниэль. Он умер незадолго до рождения Нэта, в прошлом году.

Я прижала руку к груди. Сердце так колотилось, что я боялась задохнуться. Мэтт стал отцом. За эти три года он стал отцом. Я представила, как он гуляет в парке с коляской, меняет памперсы, качает кроватку. Он нужен этому маленькому человечку, и я знала, что Мэтт делает для него все, что может.

Мэтт смотрел на меня с такой тревогой, как будто это еще далеко не главная новость и мне предстоит услышать что-то покруче.

– Я, наверное, должна сейчас что-то сказать, но я не могу. Это так неожиданно. – Я надеялась, что больше откровений не будет. – Сначала ты говорил про хоккей – и вдруг! – у тебя есть ребенок. И все это в пять минут.

– Прости.

– Ничего, все нормально.

Я взяла его за руку. Я коснулась его впервые за вечер.

Мэтт посмотрел на мою руку, потом наши глаза встретились. Мне хотелось что-то добавить, но Мэтт меня опередил.

– Тогда прости меня. Еще и за это, – сказал он и поцеловал меня. Наклонился ко мне и нежно поцеловал в губы. Едва коснулся – легко, боязливо и нежно. Я не успела ничего сказать, не успела ничего почувствовать. Я застыла. Наши лица остались рядом, я чувствовала шеей его дыхание, но была не в силах пошевелиться.

– Прости, – сказал он.

– За что именно?

– Ты знаешь за что. В эти выходные я приехал домой из-за тебя. Прочитал в газете, что твой брат женится, и решил поехать. Подумал, не буду ее искать специально, просто съезжу домой. Если увидимся, это судьба. Если увидимся, то я найду способ сказать ей то, что давно хочу сказать.

Он снова замолчал, оставляя меня в догадках. Что он хотел сказать? «Я приехал домой из-за тебя». Я придвинулась ближе.

– В мыслях это звучит не так странно. Я люблю Лили, она подарила мне Натаниэля. Это стоит многого. Просто у нас не так, как было с тобой. И с другими тоже было не так, чего-то не хватало… А у нас, в самом начале, было все по-настоящему. Помнишь? По сравнению с этим остальное кажется не таким искренним.

Я попыталась придумать ответ. Я чувствовала себя обязанной ответить хотя бы потому, что слова Мэтта, как обычно, заполнили внутри меня какую-то пустоту.

– Эмми, я знаю, что был не очень внимателен, часто забывал, думал о другом. Просто у меня столько всего происходило, а поговорить с тобой не удавалось. Ты замкнулась, ты же знаешь, как с тобой бывало сложно. Я понимал, что на самом деле ты хочешь, чтобы мы были вместе, но ты себя так вела… Ты не всегда проявляла то, что на самом деле чувствуешь.

Я кивнула. Все так и было. Когда мне становилось страшно, я замыкалась в себе. Словно я исчезла, словно меня нет. Разве не с этим я жила последние годы? Ушла в себя… нет, ушла даже от себя. Исчезла.

– Мэтт, я хочу кое-что сказать про то утро в мотеле. Мне очень жаль, что я ушла вот так. Я понимаю, что нужно было сделать это иначе, просто если бы я не ушла тогда, то я бы никогда не решилась. Я так тебя любила и поэтому не могла не заметить, что ты… ты меня больше не любишь.

– Понятно, – кивнул он.

– Точно?

– Нет.

Он улыбнулся, однако улыбка была злой. Мэтт покачал головой и опустил взгляд на обломки веток у кромки воды. Я знала, его тянет взять что-нибудь в руки, чтобы успокоиться. Ветку. Или сигарету. Я протянула ему ветку.

– Жест мира? – взъерошился он.

– Пусть будет так, пальмовая ветвь, – улыбнулась я. – Если ты, конечно, примешь ее и расскажешь мне правду. – Я собрала остатки мужества. – Кто у тебя был?

– Что был?

Я сделала глубокий вдох. До последнего времени я даже не допускала такой возможности, но за эти выходные мне стало очевидно то, что я боялась увидеть раньше.

– Мэтт, у тебя была другая, параллельно со мной. В самом конце отношений. Мама Натаниэля?

По его глазам было видно, что он смущен и не знает, что сказать. Я попыталась ему помочь:

– Значит, не Лили? Другая?

– Да, другая. …Я думал, ты не знаешь. Даже когда ты ушла, я думал, что ты не знаешь.

– Я и не знала.

Может, подозревала, однако не признавалась в сомнениях даже самой себе. Так же, как на предсвадебном приеме все в упор не замечали сигналов, которых еще не были готовы увидеть.

– Мне сложно говорить об этом, – произнес Мэтт, повернувшись ко мне. – На ум приходят только клише из популярной психологии.

Я улыбнулась.

– Мэтт, я все понимаю. Она была не причиной разлада между нами, а следствием.

– Точно?

Я кивнула. Какая разница, если мы снова вместе. Мэтт как бы изменил, я его как бы бросила, но все это в прошлом. Осталось только самое главное, иначе бы мы не сидели тут, хотя сам Мэтт этого пока не понимал.

– Не знаю, как теперь сказать… Эмми, я хочу, чтобы мы попробовали еще раз, с начала…

– Говори, только помедленней, а то я упаду с лавочки.

– Между прочим, твое помолвочное кольцо по-прежнему у меня, – улыбнулся Мэтт. – Помнишь, ты его оставила? Все это время оно лежало здесь, в моей комнате.

Я не любила кольца, мне казалось, в наши времена их дарят совсем не в знак любви и верности. Они стали формальностью, поводом похвастаться, а судьба обычно наказывает заносчивых. Я же любила Мэтта по-настоящему. Очень сильно. И не сомневалась, тогда еще не сомневалась, что он меня тоже любит. Мне не требовались подтверждения в виде кольца.

– А я думала, ты вернул его в магазин. Ты же знал, что мне не нужно никакого кольца.

Мэтт швырнул ветку в водопад. Ветку, которую я ему дала. Пару раз она ударилась о камни и исчезла.

– Да, я знал, – сказал он. – Поэтому и сохранил его.

Ровно в полночь Мэтт привез меня домой. На дорожке стояло только несколько машин. Организаторы банкета еще собирались, цветочник на своих «жуках» уже уехал. Дом стоял темный, свет горел только в паре окон. Похоже, прием закончился, и все разъехались.

Мы посидели молча, глядя на дом, как будто ожидая, что нам помешают. Может, так думалось только мне, а Мэтт ждал чего-то еще.

Ничего не происходило. Мы стали договариваться, где увидимся завтра, чтобы еще раз все обсудить. Решили встретиться около полуночи на нашем обычном месте, в кафе на Центральной авеню.

Мне больше не хотелось разговаривать. Я ждала только, когда Мэтт снова меня поцелует. Я волновалась, но не проявляла инициативу. Я говорила. Много говорила. Намного больше, чем хотела сама и, наверное, он. Я говорила о том, что не давало мне покоя, чего я никак не могла понять.

– И еще, Мэтт, можешь не отвечать, но… какая она была?

– Кто?

Я промолчала. Мэтт смотрел на улицу, и я, сидя рядом, попыталась увидеть все под тем же углом. Когда он подвез меня домой в первый раз, он еще долго просидел в машине. О чем он тогда думал? Вряд ли о том, что в итоге все запутается и он найдет другую, чтобы выйти из этого тупика.

– Я спрашиваю не из мазохизма. Я просто хочу понять.

– Что понять?

Я не стала рассказывать про Джоша, чтобы Мэтт не подумал, будто у меня нет своей жизни. Может, ее действительно не было, и мне следовало как-то выпутаться, чтобы зажить своей жизнью.

– Не знаю, – пожал плечами Мэтт. – Немного похожа на тебя. Милая, со странностями, очень умная, стильная. Хотя в последнем вы как раз отличались.

– Спасибо.

– С ней было легко, хорошо. Помню, у нее была навязчивая привычка ложиться спать, только когда стрелки часов указывают на определенные цифры. Но мне эта привычка нравилась. Мне нравилось ждать вместе, пока не наступит правильное время.

– Стоп, хватит. Лучше бы я не спрашивала.

Мэтт стиснул руль и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Эмми, я пытаюсь объяснить, что сделал тогда большую ошибку. Это не клише из книжек, я действительно так думаю и всегда так думал. Мне было очень жаль, что я так поступил. Это был единственный раз. Впрочем, неважно. Чего бы я ни искал на стороне, главное – я любил тебя.

Было бы смешно, если бы не было так грустно. Мне хотелось расхохотаться, – Мэтт никогда не говорил мне таких слов. Почему подобное происходит, когда этого уже не хочешь?

– Знаешь, у Джоша сейчас такая же ситуация, – сказала я, не глядя на Мэтта. – Он может сильно испортить себе жизнь, и я не знаю, как ему помочь.

– Ты про Мерил?

– И Элизабет.

– И Элизабет, – кивнул Мэтт, пытаясь осмыслить услышанное. – Да. Не знаю, что сказать. Наверное, тебе и не следует вмешиваться. Он должен разобраться сам.

– А мне кажется, я должна помочь.

– Понимаю. Может, тебе станет легче, если я скажу, что на самом деле Джош и так знает, чего хочет и что нужно делать. Осталось заставить себя пойти в выбранном направлении.

– А чего хотел ты?

– Жениться на тебе. У меня даже сомнений не было.

На секунду я вся расцвела, однако сразу же почувствовала неимоверную тяжесть. Значит, у нас могло все сложиться, и я получила бы то, что хочу? Просто не надо было уходить?

– Самое странное, что я расстался с ней как раз перед нашей поездкой к родителям. Я сказал, что все кончено.

Что же я наделала. Ушла, не дождавшись всего чуть-чуть. Неужели все стало бы, как прежде? Еще одна ночь – и все бы наладилось…

– Это ужасно несправедливо, – сказала я.

– Для кого?

– Для всех.

Мэтт улыбнулся. Я смотрела на него, пытаясь запомнить его таким, сохранить эти мгновения навсегда. Потом перегнулась через него к рулю и включила зажигание.

– И все? – удивился он. – Ты меня прогоняешь?

Я кивнула.

– На сегодня хватит.

В душе заныло. Мэтт, я бы никогда с тобой не расставалась. Мне будет всегда тебя не хватать.

– Эмми, подумай еще. О том, что мы говорили сегодня. Ты подумаешь?

Никогда раньше он не смотрел на меня с таким отчаянием. Что же случилось с ним за эти годы? Может, дело в том, что я его бросила? Может, я ему нужна теперь только поэтому? Хочет убедиться, что я с радостью брошусь ему на шею, стоит лишь позвать? Я старалась не думать о том, как быстро надоем ему после. Я старалась вообще не думать.

– Конечно, подумаю, – заверила я.

Потом, впервые за долгое время, я сделала то, что хотела. Я поцеловала Мэтта, поцеловала по-настоящему. Его губы показались немного другими, чем раньше, но я знала, что через минуту различия исчезнут. Все станет, как прежде.

Выйдя из машины, я заглянула в открытое окно. Мэтт потянулся ко мне и коснулся моей щеки.

– Если задержишься, позвони, хорошо? Ты ведь не заставишь меня ждать?

– Хорошо. – Я придвинулась ближе. – Я обязательно приеду.

Со свадьбами связано много суеверий. Одно из них я узнала еще во время собственной помолвки: жених и невеста не должны видеться в день свадьбы, начиная с полуночи. Мэтт хотел устроить себе мальчишник и, наверное, поэтому рассказал мне об этом обычае. Традиция объясняется тем, что невеста в день свадьбы расстается с прошлым. В Древней Греции у невест отбирали игрушки, вещи, даже волосы обрезали – отнимали все, что могло бы им напомнить о прежней жизни. А что в это время делал жених? Да что хотел.

Джош именно этим и занимался: сидел в шатре за единственным столиком, уткнувшись в наручные часы. На столике еще осталась скатерть, хотя вокруг было все убрано. Одиноко горела свеча.

– Двенадцать ноль два, – объявил он, не отрываясь от циферблата. – Двенадцать ноль два. И… девятнадцать секунд.

– Вот и наступил день твоей свадьбы.

– Вот и наступил день моей свадьбы.

Джош попытался улыбнуться, но не вышло. Я осторожно села напротив, не зная, как себя вести. Я боялась не того, что он меня прогонит, а того, что мы снова не придем ни к какому решению, завязнем в спорах. Мы помолчали.

– Ты пропустила речь родителей Мерил, – сказал Джош. – Они подняли тост за верность. С первого взгляда на меня они поняли, что я именно тот человек, который обеспечит счастье их дочери и никогда ее не подведет.

– Прости, что я ушла.

Он покачал головой.

– Ее отец словно специально это говорил. Клянусь, он смотрел на меня с вызовом.

– Думаю, тебе показалось.

– Почему ты так уверена?

– С какой стати ему в тебе сомневаться?.. Ты все решил? Обсудил с Мерил?

Джош пододвинул свечу поближе и стал играть с огнем, приближая пальцы к пламени и отдергивая.

– Я не успел. Она уехала, – послышалось мне, но конечно же, не послышалось. Я так и знала.

Я попыталась справиться с раздражением: наверное, времени действительно не было, поговорят утром. Что мне с того, поговорят они или нет? Я всего лишь хочу, чтобы брат повел себя как честный человек. Или?.. Может, у меня какой-то личный интерес? Привязалась к Элизабет и Грейс. Захотела такого брата, каким он был у них дома.

– Я видела Мэтта.

– Что?

– Да, сегодня. Я почему-то решила, что Мерил видела его в Нью-Йорке. – Я пожала плечами. – А он, оказывается, тут. Представляешь, у него есть ребенок! Его сыну тринадцать месяцев. Правда, странно? Мэтт стал отцом.

Джош опустил взгляд и стал катать шарики из горячего воска.

– Так ты знал?

Брат посмотрел на меня, и без всяких слов стало ясно, что знал. У меня внутри как будто все оборвалось. Мой брат знал. Он знал про Мэтта нечто важное – и даже не подумал рассказать об этом мне.

– Я услышал пару месяцев назад, когда мы устраивали в Нью-Йорке ужин в честь помолвки. Та женщина вроде знакома с его мамой. Не помню точно. Я не хотел тебя огорчать, тем более что не было уверенности, так ли это. Я хотел сначала все проверить.

– Так-то оно, конечно, лучше. Я ужасно рада была узнать это лично от Мэтта.

– Извини.

Мне было уже все равно, что он скажет. Я столько сделала для него за эти выходные, а он!.. Я забрала у него свечку и поставила перед собой. Глупо, но что поделаешь. Джош посмотрел на опустевшее место, потом на меня.

– Эмми, давай больше не будем сегодня об этом, ладно? Поговорим завтра. Сколько угодно. Или… Не знаю, просто сейчас я не могу.

– Так вот в чем проблема, Джош. Ты никогда не говоришь о проблемах. Ты думаешь, если о них не говорить, то они рассосутся сами собой.

Выражение жалости и легкого недовольства сменилось у него на лице злостью.

– С какой стати ты это сейчас сказала? Потому что я сразу же не доложил тебе о ребенке Мэтта? Не зная точно? Кроме того, какая тебе разница? Эмми, вы с Мэттом больше не вместе, у вас у каждого теперь своя жизнь, очнись!

Мы с Мэттом больше не вместе, у меня теперь своя жизнь. Когда его братику исполнилось три года, мы устроили ему настоящий праздник у себя в Нью-Йорке: ешь, пей, смотри мультики, сколько влезет. Навеселившись, он уснул в палатке супермена, а мы с Мэттом легли у него по бокам, в спальных мешках. Мэтт тогда сказал:

– Правда, удивительно? Он знает тебя почти с рождения. Ты для него как член семьи.

Сегодня Мэтт снова предложил мне жить с ним одной жизнью.

– Не знаю, о чем ты, – заявила я, не глядя на Джоша.

– Да? А я знаю. Эмми, сколько можно? Ты ведь и своих рыбачек расспрашиваешь о том же. Хочешь выяснить, как им это удается!

– Что удается?

– «Дождаться любимого»! Ты сидишь там и ждешь, пока Мэтт за тобой вернется.

Я с трудом выдержала его взгляд. Мне хотелось заявить ему, что я все-таки дождалась, но засквозило подозрение, что Джош и так знает. Тогда он видит что-то, чего не вижу я? Что я отказываюсь понять?

– Ты даже не пытаешься понять, – заявил брат. – Ты не представляешь, через что я сейчас прохожу.

– Может быть.

Может быть, я не самая заботливая сестра, но мне надоело спорить. Достаточно, что из-за этого я поссорилась с Бэррингером. Вспомнились его слова, и я постаралась переключиться на что-то другое: я не хотела признавать, что его мнение для меня так важно. И что мне не понравилось, что он с Селией.

С другой стороны, мне надоело выяснять, что же Джош намерен делать. Он ничего не намерен делать. Так и будет сомневаться, пока за него не примут решение другие. Он выбирает путь наименьшего сопротивления, если это можно назвать выбором.

– Эмми, почему ты злишься? Разве не видишь, что мне плохо? Я хочу поступить правильно, но не знаю как. Неужели ты совсем не понимаешь?

Я покачала головой. Разве я могла сказать ему то, что думаю на самом деле? Что в душе он знает, чем все закончится, но тянет до конца, не хочет никого огорчать, хочет, чтобы все были довольны.

Я была уверена, что он женится на Мерил. Иначе давно уже что-то сделал бы.

– Джош, знаешь, чего я не понимаю? Что в тебе такого? Что в тебе такого особенного, что обе женщины все равно хотят быть с тобой?

Джош наклонился вперед, и на секунду мне показалось, что он замахнется и сметет свечу на пол – а он в жизни меня не тронул, даже когда мы были маленькими.

– Хочешь, раскрою страшную тайну? – процедил он. – Я – никто, во мне нет ничего особенного, и рано или поздно они сами в этом убедятся. Они обе лучше меня. Я их не заслуживаю.

Я наклонилась к нему и прошипела:

– Так заслужи.

Мы сцепились взглядами, но больше Джош ничего не сказал. Он не сказал, что решил не жениться. Не сказал, что верность важнее любви, даже если это значит, что ты боишься перемен и не можешь быть честным с самим собой.

Он ничего мне не ответил хотя бы потому, что в этот момент из мрака материализовался профессор Мойниган-Ричардс. Все еще в костюме, в руках – пакет лекарств.

Джош вскочил и поправил галстук.

– Профессор Ричардс! Я не знал, что вы здесь.

– Это я понял, – ответил тот и ушел.

Джош так и остался стоять, по-видимому, решая, бежать ли за профессором. А что Джош мог ему сказать, даже если бы догнал его, даже если бы тот согласился слушать? «Сэр, я правда люблю вашу дочь, просто еще не определился, хочу ли провести с ней остаток жизни или стоит найти кого-то получше».

– Джош, я не знала, что он там. Как думаешь, он нас слышал?

– Думаю, твои вопли было сложно не услышать. Охренеть.

Джош сел и потянул на себя скатерть. Со стола посыпались свеча, цветы, вилка, чаша с влажными салфетками.

– Послушай, он не знает, о чем мы говорили. Можно что-то придумать.

Джош посмотрел на меня невидящим взглядом, словно не понимая, кто я. Мне стало страшно.

– Эмми. Иди-ка ты в другое место.

– И пойду.

Я бросила его в эту трудную минуту, впервые в жизни я поступила с ним так. Я знала, что он останется один в пустом шатре, думая, где профессор Мойниган-Ричардс – бродит в кустах или уже вернулся к жене и все рассказал. Я знала, что Джош расплачется в бессилии, один, в свадебном шатре на заднем дворе наших родителей.

Я ушла, не оглядываясь.

Часть четвертая

Может, я и неправа, но в день свадьбы в воздухе царит особая атмосфера, как на Рождество или когда выпадает первый снег. Тебе десять лет, снег идет второй день, на улице морозно, все скрыто таинственной вуалью. Даже дома холодно, радио плохо ловит волну, трещит, но кажется, сейчас, вот прямо сейчас диктор сообщит какую-то невероятно чудесную новость. День ожидания волшебства.

Самые счастливые из жен – Нэнси № 1, Джози № 3, Джил № 4 – говорили, что в день их свадьбы у них было такое же чувство. Даже Кристи № 2, которая разводилась с мужем, с улыбкой вспоминала, как в день свадьбы ей казалось, что иначе и быть не может.

– Это было на острове Блок (там жил друг Пита). С утра меня не покидало чувство, что мы созданы друг для друга, что нам судьбой предназначено жениться именно в этот день.

В день свадьбы Мерил и Джоша я проснулась с радостным предвкушением. Я была уверена, что свадьба состоится и будет самым счастливым днем их жизни. И это после всего, что я узнала за эти дни. Радость разогнала все сомнения. Они остались в прошлом, вдалеке, подернутые дымкой нереальности. Дом в лесу, Элизабет, Грейс… Наверное, мне это привиделось, приснилось. Для меня снова не существовало реальностей, несовместимых со свадьбой. Я перестала сомневаться, что Джош и Мерил будут счастливы вместе, впервые за выходные, однако где-то фоном проходила тревога, что эта уверенность недолговечна, что все снова рухнет, как во время салюта на День независимости.

Внезапно я почувствовала, что было что-то еще, какое-то волнение, «бабочки в животе», и вспомнила. Мэтт. Мы встретились в магазине и потом долго говорили у водопада. Мэтт жалеет о том, что мы расстались.

Потирая нижнюю губу, я попыталась припомнить все в мельчайших деталях. Я хотела понять, что это было, каким он стал, похож ли он на того Мэтта, которого я себе представляла. На того Мэтта, которого я не могла отпустить все эти годы… Я не могла сказать ничего определенного, было ясно только, что вчера я чувствовала совсем не то, что надеялась почувствовать при его возвращении. На душе было неспокойно, смутно. Почему он вернулся? Я все еще знала его слишком хорошо, чтобы поверить, что дело только в том, что ему ни с кем не было так хорошо, как со мной. Он боялся. Да, Мэтт боялся переезда в Париж, неизвестности, а со мной все было бы спокойно и ясно. А что произойдет, когда он привыкнет? Останусь ли я той самой, или снова другие обстоятельства, люди заберут его у меня? Неужели мне опять придется жить с чувством, что его любовь может исчезнуть в любую минуту?

Я резко встала и пошла к Джошу. Его кровать была заправлена (или он вообще не спал?), окно открыто. Я выглянула во двор. Солнце слепило глаза, от земли шел жар, – в девять-то утра! По радио, наверное, только об этом и говорили: наступила жара, по возможности оставайтесь в помещении, где есть кондиционер, и ждите, пока циклон уйдет.

Странным образом меня это обнадежило.

Бракосочетание было назначено на четыре, но в доме уже вовсю шли приготовления. Мама орудовала на кухне: слышались телефонные звонки и шипение сковороды. Я спустилась к ней. Она жарила блинчики с черникой и бананами.

– Только не говори, что есть это некому, – сказала мама, услышав мои шаги.

– Я буду.

Она обернулась.

– Я тебя люблю. А ну-ка надень носки.

– Мам, на улице жара.

– Все равно ноги нужно держать в тепле. Заболеешь.

Она достала из шкафчика нераспечатанную упаковку белых носков.

– Мам, а ты знаешь, что можно жарить на арахисовом масле? Получается с таким сладким привкусом.

– Может, хотя бы сегодня не будем нести чепуху с самого утра? – ответила она и указала лопаткой на носки: надень. Я нехотя повиновалась. – Вчера кто-то сбежал с ужина, помнишь? Выкладывай. Как нам мистер Сильверман?

– У нас другая забота, мама: мы вчера видели Мэтта.

– Правда? – Она беспокойно на меня посмотрела.

– В «Севен-Илевен». Я стояла у автомата и тут увидела его. Спрятаться не успела. Ты же знаешь, какая я нерасторопная.

Мама перегнулась через стол и взяла меня за руку. Странное дело, она молчала. Я была рада, потому что иначе мне пришлось бы рассказать, что у Мэтта есть сын, что при виде Мэтта у меня все еще сжимается сердце, и что мы снова увидимся сегодня вечером. Обсудим то, что начали вчера, – и об этом мне пришлось бы ей рассказать, а я и сама не знала, что думать.

– Через пару недель он уезжает в Париж. Сейчас подыскивает себе там работу.

По глазам было видно, как мама беспокоится. Так сильно беспокоится, что молчит. Мне захотелось вернуть ее улыбку любой ценой.

– Мам, все хорошо. Честно. Просто хотела тебе рассказать, что произошло.

– И что же произошло?

Мэтт хочет, чтобы я вернулась. Наверное, мы попробуем начать все сначала. И, наверное, на этот раз у нас все получится, потому что теперь он готов. Не то, что раньше. Теперь он знает, чего хочет.

– Ничего, – ответила я.

Мама не поверила, но кивнула. Я видела, что ей хочется что-то добавить, однако тут зазвонил мой телефон. Мерил. Увидев ее имя на экране, мама поинтересовалась:

– Ты собираешься отвечать?

– Да, сейчас.

Я попыталась приготовиться. Как лучше начать разговор, чтобы показаться самой собой? Той Эмми, которая не вызовет у Мерил подозрений…

– Эмми уже идет, дорогая, – ответила мама вместо меня. – Передаю трубку.

Я постаралась сделать беззаботное лицо, мама отвернулась к плите, но я знала, что она все поняла.

– Привет! – пропела я в трубку. – Как дела у невесты?

– Хорошо, – ответила Мерил. Ее голос был тихим и грустным. Похоже, Мойниган-Ричардс ей все доложил. – Бесс устроила мне сюрприз. Спа-процедуры. Это такая тоска, может, ты приедешь, посидишь со мной за компанию?

На часах было 9:45. Мне меньше всего хотелось провести этот день с Мерил, даже если бы не всплыли подробности вчерашней поездки. В любом случае мне было бы тяжело находиться рядом с человеком, которого я обманываю. Хоть обманываю не я. Или я?

– А во сколько? – поинтересовалась я.

– Двадцать минут назад?

Я покосилась на дверь, как будто рассчитывая, что придет Джош и скажет, что делать. Впрочем, я и так знала, что бы он сказал.

– Уже еду, – пообещала я.

Мама внимательно наблюдала за разговором и заключила:

– Значит, придется справляться без тебя? Ладно. Больше времени на сочинение прочувствованной поздравительной речи, – усмехнулась она.

– Как думаешь, мне тоже придется что-то сказать?

– Да. И не только тебе.

На столе лежал ее блокнот с длинным списком дел на сегодня: заказать еще 4 цветка, встретить музыкантов в 2:30 (Сэм), подарок для Бесс, подвязка для Мерил, встретить гостей в аэропорту (Сэм), отвезти видео Эмми в гостиницу (Сэм).

– Это о чем? – поинтересовалась я, указывая на последнюю строчку.

– А, я подумала, что было бы здорово посмотреть твои записи после свадьбы. Уляжемся в номере, закажем попкорн и посвятим вечер нашей Эмми, а то завтра ты снова уезжаешь.

Напоминание о скором отъезде меня отнюдь не порадовало. Да, здесь все непросто, но, представив спокойную жизнь в Род-Айленде, пустой, тихий дом, я испугалась одиночества. Не успела я сказать, что могу и остаться, как мама сообщила:

– Папа уже отнес записи в машину. Естественно, положил их под кондиционер. Ждем-не дождемся вечера. Теперь уже точно посмотрим.

Я стиснула ей руку.

– Спасибо, мам.

– Благодарить надо не нас, а Бэррингера.

– Бэррингера?

– Да, это он предложил посмотреть твои записи после свадьбы. Когда зашел за твоим братом. Они отправились на пробежку, представляешь? В такую жару!

Значит, Бэррингер – молодец, подумала я, направляясь к лестнице. Значит, ему и правда интересно, чем я занимаюсь.

– А ты ничего не хочешь ему передать? – остановила меня мама. – Своему брату? Вряд ли вы увидитесь до гостиницы.

– А что мне ему передать?

– Не знаю, – заявила она, хотя ее взгляд говорил обратное.

– Как он? – поинтересовалась я, как бы подтверждая, что не все гладко, но не выдавая настоящей глубины проблемы.

– Эмми, а что ты хочешь услышать? – с улыбкой ответила мама. – Конечно же, как мужчина накануне свадьбы!

Такие платья, как мое, можно надевать не только на свадьбу. Оно вполне бы смотрелось на каком-нибудь торжественном событии или скачках. Только я не собиралась ни на какие торжественные события или скачки. Платье должно было подчеркнуть фигуру, и именно поэтому мне не хотелось в нем показываться. Но в тот день я была даже рада выглядеть нелепо рядом с Мерил, лишь бы хоть как-то загладить вину за вчерашнее. Из головы не шли Элизабет и Грейс. А как можно было знать о них и не ненавидеть Джоша? В этом мы с ним похожи. Он тоже пытался забыть их и ненавидел себя за то, что не может. Годы угрызений совести… И что, сильно это ему помогло?

С охапкой одежды в руках я продралась сквозь кусты у дома Вейдманов и втиснула вещи на заднее сиденье рядом с детским барахлом. Подарок для невесты оказался на верху кучи. Я купила его на прошлой неделе в Ньюпорте. По замыслу, после вручения подарка – сумочки с ключом на цепочке – мне надлежало произнести тост. Я собиралась рассказать трогательную историю о том, как мы с Джошем собирали в детстве ключи, и закончить репликой: «И вот теперь у Джоша есть такой ключик, который откроет любую дверь». Им бы понравилось. Мерил и Джошу. Они бы оценили неприличный намек. Теперь надо выдумывать что-то другое.

По дороге к шоссе я проехала поворот к дому Мэтта. «У него есть сын», – подумала я, а потом сказала это вслух, чтобы до меня наконец дошло, что это значит. Лили, наверное, не очень волнуется, что Мэтт стал немного чужим. Так бывает, когда появляется первенец… Любая женщина простила бы некоторую прохладность в отношениях.

На шоссе я включила радио. Местный диджей вещал:

– Если сегодня станет хоть немного жарче, я пожарю яичницу прямо у себя на лбу.

– И даже масла не понадобится, – подначила его напарница.

Мерзость. Я переключилась на другую станцию. «Air Supply». На этот раз не «Making Love Out of Nothing at All», а еще один их хит, в котором все хорошо заканчивается. Джош и Мерил выбрали эту песню для своего танца… Наверное, она попалась мне не случайно, только я представить не могла зачем. Скорее всего, это еще одно напоминание, что «Air Supply» – отстой.

Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Джеймс Бэррингер». Что за?.. У меня нет его номера. И Джеймсом я его никогда не называла.

– Да?

– Даа? – ответил знакомый голос, но я все равно взглянула на экран еще раз. И еще раз.

– Откуда у меня в телефоне твой номер?

– Это я его вчера забил, когда ты сбежала с банкета.

– Это ты его вчера забил?

– Ты так и будешь за мной повторять?

Я не знала, как ему намекнуть, что это странно – брать мой телефон и сидеть с ним втихаря в мое отсутствие. Представляю, сколько времени ушло на то, чтобы разобраться с моей допотопной моделью.

– Эмми, ты больше не злишься на меня за вчерашнее?

– С какой стати мне на тебя злиться? Зачем ты оставил мне свой номер? А если бы при виде твоего имени я не взяла трубку?

– Я хотел, чтобы у тебя был выбор, отвечать или нет.

– А ты странный. – Я невольно улыбнулась, однако сразу взяла себя в руки. Хотя как он мог догадаться, что у меня бешено забилось сердце, и мне стало так хорошо, как будто я счастлива?

Бэррингер прокашлялся.

– Джош доложил, что у тебя вчера было продолжительное свидание.

Я судорожно вздохнула. Я не хотела говорить про Мэтта с Бэррингером. С кем угодно, только не с ним.

– Вы с Джошем в самом деле пошли сегодня на пробежку? А я подумала, что он снова сбежал. В Род-Айленд, например.

– Нет, Эм, он больше не будет бегать. Хватит с него.

Интересно, что сейчас делают Элизабет и Грейс. За завтраком их представить не удалось. Тогда я вообразила, что они едут куда-то в своем пикапе, слушают радио, Грейс подпевает, Элизабет временами поглядывает на нее и пытается не думать о плохом. С какой стороны ни погляди, наш Джош все равно от кого-то убегает.

– Но звоню я тебе не поэтому, Эмми. Почему ты вчера так сильно разозлилась? Только не отрицай. Я знаю, что ты разозлилась, и догадываюсь почему.

Я вдохнула поглубже, опасаясь того, что он скажет. Если он решил, что я к нему неравнодушна… я отказывалась даже подумать об этом, не то что разговаривать.

– Бэррингер, что бы ты там себе ни вообразил, я уверена, ты ничего не знаешь.

– Вот так припечатала.

– Слушай, я на шоссе, в чужой машине, битком набитой всякой рухлядью. И я опаздываю. Что сказала, то сказала, сейчас не время. Лучше посоветуй, что говорить Мерил. Не представляю, как теперь смотреть ей в глаза.

– Сочувствую. – Прозвучало искренне. Он бы помог, если бы это было в его силах. – Тебе станет легче, если я скажу, что это пройдет?

От его слов мне стало только хуже. Я сама знала, что все забудется. Пройдет время – и другие дела заслонят нынешние события, и меня перестанет беспокоить то, что я узнала за эти дни.

– Давай лучше позже, – предложил Бэррингер. – Ты внимательно следишь за дорогой?

– Стараюсь.

Меня что-то зацепило в его вопросе. Вспомнился Мэтт; за весь вечер он ни разу не поинтересовался, чем я теперь занимаюсь. Я, конечно, не хотела рассказывать, но все же. От него я узнала про сына, Францию и даже про хоккей. А он? Что он узнал обо мне, о том, что я делаю в Род-Айленде? Он мог бы объяснить, что я сама не стала ничего рассказывать, но неужели ему было все равно? Неужели ему было неинтересно, что произошло со мной за эти годы без него?

– Эмми, извини, если обидел. Я честно не хотел, – сказал Бэррингер.

Я не привыкла к такой откровенности. Мне было не по себе, что я не могу говорить с ним так же искренне, но было и немного приятно, что он беспокоится.

– Ничего страшного, Бэррингер. Честно.

– Точно?

– Точно.

– Ну тогда об остальном можно попозже.

В начале 1930-х, в разгар Великой депрессии, когда экономика лежала пластом и почти все строительные проекты в Нью-Йорке заморозили, только два здания достроили по плану – гостиницу «Эссекс-Хауз» и еще одну высотку.

Теперь гостиница напоминает памятник собственному величию. Сверкающий мраморный пол, колонны из красного дерева, канделябры, инкрустированные ящики столового серебра и китайский фарфор. Строгий тяжеловесный стиль давит, заставляет усомниться в своем праве быть посреди такого великолепия. В холле нет ни растений, ни цветов, ни даже рыбок. Все будто неживое, и собственную свадьбу я бы ни за что не устроила в таком месте, уж лучше в парке по соседству.

Администратор встретил меня высокомерно и очень неохотно разрешил пройти, даже после звонка от Мерил. Я посмотрела на него с вызовом, но тут в зеркале у него за спиной увидела себя: волосы взлохмачены, майка драная, джинсы слишком длинные, в руках охапка одежды. Его презрительный взгляд показался почти оправданным. Наверное, в подобных местах я лишняя. Я везде лишняя… Откуда силы беспокоиться еще и об этом?

– Мисс Митчельсон в номере 2401, – сухо сообщил администратор и указал на лифты по правую руку. – Вы запомните или нужно записать?

– Постараюсь запомнить.

Дверь от стука приоткрылась сама, и передо мной предстал не просто номер и даже не люкс, а целый этаж: огромные залы со старинными полотнами, высокие потолки, французские окна, балкон с видом на Центральный парк.

Гостиных было три. Мерил сидела в гостиной № 2 прямо на полу, направив на себя три вентилятора. Массивный обеденный стол был заставлен серебряным чайным сервизом, бутылками шампанского, платиновыми блюдами с фруктами и вазочками с шоколадными сердечками.

– Ты пропустила маникюр, – констатировала Мерил, показывая сверкающие ноготки. – И предсказателя.

Макияж она еще не закончила, успела только накрасить глаза, и в сочетании с бледной кожей и гладко зачесанными волосами они стали колючими, как у змеи или паука. Но даже в полуготовности Мерил была самим воплощением элегантности; от меня такого совершенства не добьешься никакими спа-процедурами.

– Ладно, не волнуйся, – махнула рукой Мерил. – Маникюрша еще вернется, я велела ей зайти попозже. А предсказания тебе ни к чему. Правда, мама пригласила очень известного экстрасенса. К нему ходят все голливудские звезды.

Я осторожно приблизилась и села рядом под струю вентилятора.

– Мне как-то гадали, – поведала я. – Она зашла к нам в магазин в прошлом году, под Рождество. Сказала, что мне предстоит влюбиться еще четыре раза и только потом я встречу своего суженого. А еще она посмела заявить, что на нашего угря хорошей рыбы не поймаешь.

– Вот именно. Кому нужны такие предсказания? – Мерил с улыбкой окинула взглядом гостиную. – Мама, конечно, хотела, как лучше. Только забыла, что я буду тут одна, без подружек. Без них совсем не то, правда?

– Правда.

– Вот твоя мама не стала бы устраивать помпы. Ограничились бы поездкой в Нью-Джерси или прогулкой на катере. Вдвоем, без толпы гостей, без церемоний. Тебе повезло.

– Ага, прям не дождусь, когда же наступит этот волшебный день.

Мерил рассмеялась.

– Ты видела Джоша перед отъездом?

– Нет, он убежал.

– Ого.

– В смысле, пошел на пробежку. Вместе с Бэррингером. Не знаю, чем они думали: такая жара. Наверное, просто решили отвлечься.

Мерил кивнула, словно все было и так понятно. И к чему я стала оправдываться? Мерил ведь ничего не подозревает, не знает ни об Элизабет, ни о том, куда мы вчера ездили. Разве что прочитала это у меня на лбу. Так зачем я пустилась в объяснения? Наверное, меня тянуло сказать Мерил хоть часть правды. Облегчить свою совесть.

Я предложила ей дольку дыни.

– Спасибо, не хочу.

– Точно? Дыня полезная.

– Точно.

– Так что обещал тебе тот знаменитый предсказатель? – поинтересовалась я с набитым ртом.

– Ну. – Мерил задумалась и посмотрела в потолок. – Сначала он сообщил, что мне суждена жизнь, полная счастья. И огромной любви. А сегодняшний день будет знаковым на пути к этой любви. Главное, чтобы я сама воспринимала события в этом ключе.

Я запихнула в рот еще одну дольку.

– Наверное, это самое сложное, как думаешь? – спросила Мерил.

– Ага, – пробормотала я, прикрывая рот.

Мерил разрыдалась.

Если бы все происходило в кино, то в следующей сцене Мерил со вздохом поведала бы, что давно уже не помнит, почему они с Джошем столько лет вместе и зачем им жениться. Она не раз думала, что с другим ей будет лучше. Джош – не совсем тот человек: не хочет жить в Лос-Анжелесе ради ее карьеры, не любит путешествовать. Такие доводы я могла бы понять и поддержать. Я бы сочувственно кивнула и постаралась утешить. Мы бы обнялись, как сестры, и Мерил признала бы: свадьбу лучше отменить, чтобы не раскаиваться позже. Она рассказала бы Джошу, и они бы с радостью все отменили, а напоследок закрылись бы в номере, чтобы за бокалом шампанского расставить последние точки над и.

Но все происходило в реальности, рушилась жизнь замечательной женщины, а я ничем не могла помочь, хоть любила ее, как сестру. Я не могла даже посмотреть ей в глаза из-за своего предательства. Мерил рыдала. В этот миг ее любовь к Джошу была сильнее, чем когда-либо, а Джош не мог ответить ей тем же.

– Извини, – всхлипнула она. – Не хотела тебя впутывать. Веришь? Правда не хотела. Это касается только меня и Джоша.

Мерил лежала на диване в гостиной № 1, запрокинув голову, чтобы слезы стекали к вискам. Я сидела у ее ног на полу.

– Может, вам поговорить? Если кому и надо все обсудить, так это вам. Давай, я его наберу?

– Нет, – покачала она головой, разбрызгивая слезы. – Я не хочу ничего слышать. Я не хочу отговорок.

Каких отговорок? Извинений за то, что он чувствует так, а не иначе? И это еще самый легкий вариант, причем наименее вероятный в данном случае. Вариант, что кто-то осмелится сказать правду.

Мерил промокнула глаза и попыталась взять себя в руки.

– Я все знаю, – заявила она, вставая. – Знаю, что в тот год в Бостоне у него была другая. Естественно, я знаю. Он практически сам мне рассказал, когда переехал в Лос-Анджелес. Он заверял, что все в прошлом, но такое никогда не заканчивается, даже на расстоянии. Если он рассказал, значит, эти отношения были важны. И он думает, что я ничего не знаю? Я все о нем знаю.

– Тогда что ты тут делаешь?

Я немедленно пожалела о своей резкости, но мне было не по себе, что они женятся с таким «багажом». Как им теперь давать друг другу обеты?

– В жизни все не просто. Я уверена, что мы созданы друг для друга. Несмотря ни на что. И у нас все получится. Знаешь, в первые годы Джош был готов жениться на мне в любой день. А я хотела подождать, думала, надо сначала встать на ноги, сделать карьеру и так далее. Хочешь ждать – пожалуйста, но чем дольше пара вместе, тем меньше мужчину тянет жениться. Видно, я ждала слишком долго. Нет, я не стану отменять свадьбу. Пусть Джош отменяет, а я своими руками ничего не разрушу. Я уверена, у нас еще все будет замечательно. И он тоже так думает, иначе разве он зашел бы так далеко?

Я покачала головой.

– Нет.

– Вот именно.

Мерил расправила плечи, а я задумалась, сколько же раз она проходила через эту боль, рыдала, старалась успокоиться, забыть и жить дальше как ни в чем ни бывало.

И вдруг я с ужасом поняла, что проходила через что-то похожее, что у меня сейчас гораздо больше общего с Мерил, чем с братом. Все это время я замечала только нашу семейную черту – делать всем хорошо даже в ущерб себе – и поэтому злилась на Джоша, прикрывала его, а сама в упор не видела, что он ведет себя с Мерил так же, как Мэтт раньше со мной. Значит, и у меня могла быть такая свадьба? И я бы плакала в фату, стараясь думать о хорошем?

Через несколько часов я снова его увижу. С чего я решила, что на этот раз будет иначе? Потому что он так сказал? Или потому что, как Мерил, я хочу хэппи-энда? С чего я решила, что на этот раз Мэтт не заскучает, не перестанет обращать внимание, не найдет кого-то еще, что он будет считаться с моими желаниями, а не только думать о себе?

Мерил направилась в спальню.

– Я тебе нужна? – спросила я вдогонку.

– Да. Помоги мне надеть платье. Там миллион пуговиц, замучаешься застегивать. Ты и не представляешь, просто кошмар.

Я пошла к ней.

– Конечно, только покажи, как это делается.

Психологи из Принстонского университета в течение десяти лет наблюдали пары, живущие в официальном или гражданском браке. По результатам их исследования, в 75% случаев совместного проживания пары расстаются по инициативе женщины. Мужчина может дать ей повод к уходу: изменять, не обращать внимания, обманывать, – но если женщина не уходит, партнер остается с ней. Кроме того, со временем он пытается «исправиться», наладить отношения. Нужно только дождаться этого момента. Психологи, проводившие исследование, утверждают, что мужчины не уходят сами, потому что не хотят брать на себя ответственность за решение, они боятся сделать непоправимую ошибку и выставить себя негодяями.

Я думала об этом, дожидаясь Мерил в гостиной. Разве это не их случай? Они с Джошем остались вместе, несмотря на кризис; она дождалась, и теперь все будет хорошо.

Мерил никак не выходила.

– Боюсь показаться тебе на глаза…

– Тогда тем более выходи! – заявила я уверенно. Мне надоело сидеть одной. Несмотря на кондиционеры, жара в номере становилась невыносимой, а вентиляторы пришлось отключить, чтобы они не дули на Мерил. Хотелось спуститься в вестибюль, где нас ждали Бесс, моя мама и миссис Мойниган-Ричардс. Я надеялась, что там будет прохладней.

Я направилась на кухню за букетами. Они лежали в холодильнике – маленькие белые лилии для меня и орхидея на длинном стебле для Мерил. Тут раздался стук в дверь, и я, с цветами в руках, пошла открывать. Я думала, это Бесс не выдержала неизвестности и пришла посмотреть, как у нас дела.

На пороге стоял Джош. В смокинге, с белым галстуком.

– Ты, – удивленно произнесла я.

– Я, – улыбнулся он и вежливо добавил: – Прекрасно выглядишь.

Это также значило, что он на меня не злится. У меня будто груз свалился с плеч. Я улыбнулась и ответила, что он тоже ничего. На верхней губе у Джоша блестела испарина. Об этом я умолчала, зато о другом не сдержалась и напомнила, что видеть невесту до свадьбы – плохая примета. Я не хотела, чтобы они рисковали: удача им была нужна как никогда.

– Джош, глупо с твоей стороны, – прошипела я. – Понимаешь, о чем я?

– Прекрасно понимаю, но меня Мерил позвала, – ответил он, вытирая пот тыльной стороной руки. – Хочет поговорить. Видно, ее мало волнуют приметы.

Я вручила ему орхидею и показала, как держать, чтобы цветок не согнулся.

– Что ж, оставляю вас наедине, – сказала я, когда в дверях гостиной появилась Мерил. Она выглядела потрясающе: узкое русалочье платье, расшитое жемчугом, морской пеной стелилось по полу. Гладкая прическа, сверкающие серьги до плеч, кружевная фата.

Джош ахнул и поднес руку к груди. Не могу найти слов, чтобы описать, что я чувствовала, глядя на Мерил его глазами. Она была похожа на сказку.

– Ты выглядишь просто потрясающе, – проговорил он.

– Спасибо, – ответила она.

Они не сводили друг с друга глаз. Я вспомнила рассказы про то, как женятся квакеры: если парень и девушка определенное время смотрят друг на друга определенным образом, их объявляют мужем и женой. В общинах квакеров такого взгляда достаточно для создания семьи.

Мне было сложно не смотреть, хоть я и чувствовала себя лишней и хотела куда-нибудь исчезнуть.

Не успела я сделать и шага к двери, а они друг к другу, как раздался страшный грохот, словно над нами уронили двухтонный кирпич, двести таких кирпичей. Светильники замигали, с шипением полилась вода из кондиционера, и свет окончательно погас.

Нас окружил мрак.

Когда я только переехала в Наррагансетт, как-то вечером налетел такой сильный шторм, что во всем городе отключилось электричество. Я тогда сидела в баре у океана. Там обычно собирались местные жители: плотники, рыбаки, владельцы небольших магазинов – все, кто жил по соседству. Когда свет погас, посетители на секунду замолкли, а потом кто-то сказал:

– Ну вот, опять.

И все. Достали свечи, включили радио на батарейках и продолжили пить.

В фешенебельной нью-йоркской гостинице все происходило иначе. Первым делом отовсюду раздались вопли, захлопали двери, а хуже всего – отключились кондиционеры. Они и так не справлялись с жарой, но тут в считанные минуты стало совсем невыносимо.

Позже мне рассказали, что внизу народ высыпал на улицу, чтобы узнать, где еще случилась поломка. Кто-то говорил, что без электроэнергии остался весь южный район Центрального парка, кто-то доказывал, что в «Плазе», которая находится через квартал, поломки нет. Служащие сновали туда-сюда, собирали свечи и полотенца, освобождали холодильники. В тот день в гостинице пришлось выбросить пятнадцать килограмм свежей рыбы. В довершение картины одна дама упала посреди вестибюля в обморок.

Тем временем наверху люди вышли на балконы, к свету. Со всех сторон слышались версии того, что произошло, и как долго мы останемся без света и кондиционеров. Кто-то с соседнего балкона назвался ученым и заявил, что «виной всему перерасход электроэнергии в нижнем отсеке вентиляционной системы».

– И что, нужно быть ученым, чтобы до этого додуматься? – прошептала Мерил, когда мы возвращались в гостиную.

Она принесла из ванной свечи с ароматом фрезии, и мы уселись полукругом на полу.

– А платье не помнется? – спросила я. – Давай сядешь на полотенце, я сейчас принесу.

– Не надо, через пару минут оно все равно прилипнет, как клей. Удивительно, – с беззаботной улыбкой добавила Мерил. – Как будто специально. У мамы приступ случится.

Я попыталась успокоить ее, что все еще наладится, что свет успеют включить до начала церемонии, однако мне мало верилось, что во время праздников, да еще и вечером, найдется кому чинить поломку.

– Мер, ты не расстроилась? – спросил Джош.

– Нет. По крайней мере, будет что вспомнить. А так была бы еще одна свадьба в дорогой гостинице со стандартными музыкантами и церемониями.

Джош как-то странно улыбнулся в ответ на ее шутку, будто издалека. Я попыталась вернуть его в настоящее, напомнить, что надо сосредоточиться, но он не отвечал на мой взгляд.

– Пойду-ка я вниз, – заявила я, вставая. – Там, наверное, нужна помощь.

– Да, там точно полно проблем, лучше посиди с нами, – предложила Мерил.

– И представляешь, сколько придется спускаться? – напомнил Джош.

– Ничего, – бодро ответила я. – Ждите здесь, старайтесь не перегреваться, может, к началу церемонии лифты уже включат.

– Очень сомневаюсь, – сказал Джош.

На пороге меня посетила новая мысль, и я обернулась.

– А вы сможете с нами как-то связаться? Вдруг возникнет какая-то проблема?

– Разве может быть хуже? – резонно заметила Мерил.

– Эмми, если станет хуже, я заору, да так, что всем будет слышно, – пообещал Джош.

– Отлично, – сказала я и оставила их наедине.

Спускаться с двадцать четвертого этажа на десятисантиметровых каблуках оказалось не так уж и весело. Я натерла кожу, сбила и отдавила пальцы, ободрала лодыжки – и наконец, на подходе к одиннадцатому этажу решила-таки разуться. К этому поступку меня побудил еще и пример студенток из Техаса. Шумные декольтированные блондинки размахивали своими шпильками, будто собирались бросить их в лестничный колодец.

– Давай тоже, – подначила меня одна из студенток с розовыми туфельками. С некоторым благоговением я заметила, что они у нее одного цвета c ногтями на ногах. – В таких случаях не грех и разуться.

По-видимому, в таких случаях не грех и выпить. Студентки из Техаса были явно навеселе; впрочем, я и не осуждала выпивку в такое время суток, даже выпила бы с ними сама. Но только я разулась, как моя доброжелательница уронила бутылку с пивом, и я наступила босой ногой прямо на битое стекло.

Я вытащила из ступни несколько осколков и попробовала пройтись, однако почувствовала резь и вновь села. Больше я ничего не нашла и решила, если потребуется, допрыгать до вестибюля на одной ноге.

– Тебе помочь? – спросила девушка.

– Нет, спасибо, – покачала я головой. – Я сама.

Внизу уже была настоящая парилка. Я пошла искать маму в банкетном зале. Служащие гостиницы что-то раскладывали по стульям для приглашенных. Оказалось, это бумажные веера, такими еще дети играют. Помню, в детстве у меня был розовый, и Джош смеялся надо мной:

– Ты не знаешь, что когда машешь, тратишь больше энергии, чем когда просто сидишь? От твоего веера тебе только жарче. Лучше бы посидела спокойно.

Я представила, что он скажет теперь.

– Эмми! Слава Богу!

Мама бежала ко мне с какой-то важной новостью и даже не заметила, что у меня с ногой. И слава Богу.

– Эмми, представляешь, Мойниганы-Ричардсы и Бесс закрылись в подсобке и курят травку.

– Что?!

Мама наклонилась поближе и прошептала:

– Так теперь называют марихуану.

– Мам, хватит.

Мама укоризненно взглянула на меня и продолжила:

– Гости уже начинают подъезжать… И знаешь, что им говорят? Не выходить из машины и возвращаться домой, потому что через час тут станет чуть ли не жарче, чем на улице! Папа там же у входа уговаривает всех остаться. Посмотрим, кто победит. Я в него верю!

– А не проще ли перенести церемонию в парк?

– В парке еще хуже. – Мама отрицательно покачала головой, оглядываясь по сторонам в поисках новых дел. – Сорок градусов под палящим солнцем. Может, отменить свадьбу?.. Впрочем, пусть сами решают. Они же сегодня главные, все ради них.

Я не верила своим ушам.

– Что? – поинтересовалась она.

– Мам, ты не перестаешь меня удивлять. В самые подходящие для этого моменты.

Мама закатила глаза, потом еще раз на случай, если меня не проняло.

– Благодарю, – сказала она. – Давай сегодня обойдемся без лишней драмы, и так проблем хватает.

– Хорошо, скажи, что делать.

– Церемония пройдет здесь, после нее, как и планировалось, коктейли, но по-быстрому. Из закусок оставим только нескоропортящиеся. Так вообще говорят? Нескоропортящиеся?

– Говорят, но очень быстро.

– А если серьезно? Когда я так говорю, твой отец смотрит на меня, будто такого слова нет и я сама его придумала.

– А ты придумала?

– Очень может быть, – серьезно ответила она.

Я никогда не интересовалась рукоделием и прочими добродетелями хозяюшки. И даже внешнему виду уделяла внимание не больше необходимого, но знаю, что есть и другие представительницы женского рода, которые с рождения спят и видят обустройство будущего дома, свадьбу в мельчайших подробностях: с формой бокалов, фигурками из салфеток, засушенными букетиками. А я – другая. Такие, как я, могут и цветок засушить, и салфетку сложить, и бокалы натереть до блеска – но только под чьим-нибудь чутким руководством. Я даже банкетный стол могу сервировать, если мне показать, как это делается. Однако для меня это – детские игры, все равно что стащить мамину косметику. За подобными занятиями тянет хихикать в предвкушении, что вот-вот придет мама и устроит мне нагоняй.

Свою свадьбу (если я, конечно, выйду замуж) я бы устроила без всяких изысков: пляж, барбекю и обязательно сочный шоколадный торт. В общем, я не идеальная домохозяйка, и мне до сих пор не верится, что я своими руками навела такую красоту в банкетном зале. От входа до алтаря выстроилась дорожка из свечей, на столиках рядом с букетами появились старинные фонари, которые рассеивали аварийный мрак, но сохраняли «покров тайны». В раскрытые окна иногда веяло прохладой с реки. Однако в целом было очень жарко, и хуже всего приходилось из-за великолепного витража за алтарем. Солнце палило прямо в разноцветные стекла. Нужно было спасать жениха и невесту, иначе бы они там растаяли. Мы завалили витраж черными мусорными мешками со льдом. Получилась то ли стена, то ли модернистская инсталляция. Выглядело очень даже ничего.

Гостей было немного, около тридцати человек. Большая часть стульев пустовала. Первый ряд заняли свидетели и члены семьи: я, папа, мама, Бэррингер, Майкл, Бесс, Мойниганы-Ричардсы. У алтаря брачующихся ждал судья.

Джош и Мерил давно решили, что на их свадьбе не будет никаких семейных священников, битья бокалов и хождения вокруг алтаря. Позже выяснилось, что и судьи они не хотели. Мечтали стоять у алтаря вдвоем, без посторонних.

Мы сидели и ждали, когда же они выйдут. Жара допекала. Нас распарило, как в сауне. Папа немного съехал со стула.

– Ты за ними? – спросила я.

– Нет, – ответил он, не глядя. Джош тоже так делал, когда что-то скрывал.

– Может, за ними нужно сходить? – прошептала я, стараясь, чтобы мама не услышала.

Отец продолжал хмуриться.

– Спустятся, когда захотят, – ответил он.

– Тогда чего же ты такой хмурый?

– Я думаю, они уже не спустятся.

Я не узнала, почему он так думает: раздалась музыка. От оркестра осталась одна ответственная скрипачка, и она начала играть канон Пахельбеля. Все встали и обернулись к двери. В мерцании свечей жених и невеста вошли в зал и прошествовали к алтарю. Зрелище было захватывающее. Разве этот торжественный момент не стоил всего, что было? Мои сомнения вновь развеялись. Все же это судьба, они созданы друг для друга. Что я знаю о том, как строятся отношения и семейное счастье? Может, так и нужно – сначала дойти до грани, чтобы потом стать единым целым?

Мысли неслись вереницей, но я многого не успела додумать, потому что жених и невеста уже шли мимо нас.

Мои родители держались за руки, отец по-прежнему смотрел в сторону. Тем временем Джош и Мерил встали у алтаря. Пот лился с них ручьями, волосы Мерил прилипли к голове. Джош глянул на нее, стиснул ей руку и что-то тихо сказал судье.

– Будьте добры, садитесь, – сказал судья, и мы быстро сели, не сводя глаз с главной пары.

Джош и Мерил повернулись к нам. Джош попытался улыбнуться.

– Мы хотим поблагодарить вас за то, что вы пришли, – сказал он. – Это во-первых.

– И что так долго ждали, – добавила Мерил.

Джош кивнул и прокашлялся.

– Из-за отключения электроэнергии, полагаю, присутствующие поймут, что это не самый лучший момент для заключения брака. Мы решили все перенести.

Джош говорил так путано, что большая часть публики, похоже, не сообразила, что свадьба отменяется. Все явно ждали, что церемония вот-вот начнется, даже я. Мне казалось, что этого хочет и Мерил. Джош постоянно смотрел на нее, и она, наконец, ответила на его взгляд. Это придало ему мужества.

– Все знают, что мы много лет вместе и по-настоящему любим друг друга. Я хотел сказать, что мы всего лишь немного изменили планы. Свадьба не отменяется, нет, просто откладывается. – Он натянуто усмехнулся. – Мы не хотим сковывать себя узами брака в темноте.

Тут вспыхнул свет.

Приглушенные полутона сменились нещадно яркими красками. Джош стоял, как в луче прожектора. На его лице было столько отчаяния, что не замечать необычности его поведения было уже попросту невозможно.

– Мерил, – пробормотал он, но, видно, слишком поздно. Орхидея упала на пол, как в замедленной съемке.

– Сам откладывай, – прошипела Мерил, надвигаясь на Джоша. Я закрыла лицо руками. – Сколько можно тут стоять и оправдываться: это обстоятельства, свет не работает… Наверху ты мне обещал, что честно расскажешь нашим родителям.

Все молчали, да и что можно было сказать? При ярком освещении казалось, что события происходят на сцене, а не в реальной жизни. Я и верила, и не верила, что мой брат и Мерил отменяют свадьбу.

Не знаю, почему именно в этот момент я решила внимательней присмотреться к композиции из мусорных мешков у витража. Сквозь щели между пакетами просачивался свет, и я вдруг заметила, что один из мешков немного отличается от остальных: голубая ленточка, содержимое торчит острыми углами… Этот мешок лежал в самом низу, на него текло из других пакетов.

Мой фильм. Плавится и варится в лучах послеполуденного солнца. Пленка корежится и лопается. По-видимому, в неразберихе мой мешок не успели отнести в номер, отец оставил его внизу и побежал решать какие-то неотложные вопросы, а мои записи случайно свалили в одну кучу вместе со льдом. Как будто и так мало потерь за сегодня.

– Боже мой! – вырвалось у меня.

Я не узнала собственный голос, но все обернулись, Джош тоже. Он, наверное, думал, что я волнуюсь за него. А как же иначе? Разве в этот момент у кого-то еще могли возникнуть проблемы сопоставимого масштаба? Тем не менее, мы оба сейчас теряли то, что больше всего боялись потерять. Мы столько цеплялись за прошлое, мы так боялись пойти навстречу новому…

Я смотрела Джошу в глаза. Он ждал, что я его выручу, заглажу неловкое молчание. Я промолчала, оставила Джоша отдуваться самого, но тут со своих мест повставали родители Мерил: сначала профессор Мойниган-Ричардс, за ним Майкл и Бесс, затем и миссис Мойниган-Ричардс. Они были готовы растерзать Джоша – а еще несколько минут назад мы чуть было не стали одной семьей. Тогда встали и мы. Сначала Бэррингер, потом отец и мама. Видя, что я все еще сижу, она потянула меня за локоть.

Я бросила последний взгляд на свой мешок – и переключилась на более насущную проблему. Теперь я была готова стоять за брата горой. В случае чего я бы взяла на себя миссис Мойниган-Ричардс. Я бы сделала ее в два счета.

Я понимала: следующие мгновения забудутся, сотрутся из памяти, – и старалась запомнить все в мельчайших подробностях. Джош перестал метаться в поисках поддержки и посмотрел на присутствующих, явно собираясь взять всю вину на себя. Было видно, как он виноват и как сильно себя осуждает. Тогда-то я и перестала его винить: хватит с него собственного осуждения и возмущения окружающих.

Тем временем гостиница начала оживать: заработали кондиционеры и сотни других приборов – фены, принтеры, музыкальный центр. Через открытую дверь доносились звонки телефонов, шум лифтов, крики. Пронзительней всего вопила одна девушка, она требовала, чтобы ей что-то вернули, но, видно, человек, забравший ее вещь, был уже далеко. Вскоре и эта девушка поймет, что ничего уже не поделаешь.

Среди всей этой суеты раздался голос моего брата:

– Я ничего не могу поделать.

Часть пятая

И что, теперь все кончено?

Конечно, нет. Теперь все только начинается.

Сэди Эверетт

Вот так вот.

И что теперь? Тот сумасшедший уик-энд начинался с настроя предугадывать те моменты, которые запомнятся навсегда, а закончился тем, что я пыталась удержать в памяти то, что наверняка забудется. Точнее, запомнится иначе, не так, как происходило на самом деле. И откуда у нас этот навык возвращаться к воспоминанию до тех пор, пока оно не перестанет ранить и мы не сможем посмотреть на те события другими глазами – подчас немного искажая, чтобы поберечь свое самолюбие?

Когда Джош, наконец, заговорил, было ужасно неловко. О таких случаях хочется забыть, но, наверное, именно поэтому ими лучше делиться с другими: тебя выслушают и скажут, что ничего страшного, все будет хорошо, пусть ситуация неприятная и некоторое время еще будет неприятно, однако рано или поздно все плохое закончится, и можно будет, наконец, вернуться домой.

Самое странное, что когда приглашенные стали расходиться, одна дама сказала соседке, что у невесты было великолепное платье. Я отчетливо помню, как дама держала соседку под руку, помню, как они обменялись взглядами – и разошлись в разные стороны. Великолепное платье – неужели это все, что они для себя вынесли? Мысль странным образом утешительная.

Без особой надежды я вытащила мешок с записями и заглянула внутрь. Как и ожидалось, кассеты были мокрые и покореженные. Зачем было смотреть?

Я стояла в прострации. В номер к молодоженам я бы теперь ни за что не пошла. Представляю, что у них происходит. Выйдя из зала первыми, Джош и Мерил, наверное, машинально направились к лестнице и только на седьмом или девятом этаже вспомнили, что лифт уже работает. А в номере им предстояло прощание, на этот раз окончательное.

В вестибюле Бесс говорила по телефону. Майкл стоял рядом, Мойниганы-Ричардсы ждали немного поодаль. Мой отец провожал гостей и пытался их убедить, что они видели не совсем то, что видели.

Теперь все происходило, как при перемотки фильма назад: коридорные сновали туда-сюда, гора ненужных полотенец таяла, лифты приезжали и уезжали. Я направилась к выходу глотнуть свежего воздуха, переждать хаос. Когда я вошла во вращающуюся дверь, за спиной послышался стук. Пришлось возвращаться: звала мама.

Она посмотрела на мешок с пленками, но промолчала. Может, еще не поняла, или просто было не до этого.

– Эмми, отвези Мойниганов-Ричардсов к нам. Езжайте прямо сейчас, потому что им нужно домой, в Арканзас. Они хотят выехать как можно раньше.

Я бы не стала перечить, даже если бы мама говорила менее деловито. Я обрадовалась возможности уехать. Даже с Мойниганами-Ричардсами.

– Хорошо, мам. Будет сделано.

– Не хочу, чтобы в доме были посторонние, когда я вернусь. Лучше нам побыть дома вчетвером. – Мама задумчиво посмотрела в потолок. – И да, не забудь сделать ванночку для ноги. На полчасика, хорошо?

А я почти забыла о своем ранении.

– Просто подержи ее в воде. И добавь соли, половину столовой ложки.

– Хорошо, посолю. Что еще?

– Ничего, – покачала она головой и поправила мне прядь волос.

– А ты где будешь? – спросила я.

– С твоим отцом. Куда он, туда и я.

Раньше во время медового месяца в путешествие не ездили. Название «медовый месяц» пошло от другого обычая: подносить молодым медовуху и на свадебном пиру, и еще месяц после свадьбы. Считалось, что это обеспечит супругам сладкую совместную жизнь.

В тот вечер было впору пить горькую. Мойниганы-Ричардсы стащили в гостинице литровую бутылку вина и уютно прихлебывали на заднем сиденье «вольво», устроившись по обе стороны детского кресла, в которое пересадили большую мягкую игрушку. Профессор периодически протягивал бутылку и мне. Думаю, он хотел показать, что не держит на меня зла. За то, что свадебный уик-энд превратился в фарс. Профессор сам так сказал:

– Мы считаем, что ты не виновата, это все твой брат и родители. Но главным образом твой брат.

Я широко улыбнулась ему в зеркало заднего обзора.

– Спасибо.

Я решила, что сейчас не лучшее время признаваться, что я тоже отчасти виновата. Я притворялась подругой их дочери, а потом выяснилось, что никакая я не подруга, есть обстоятельства важнее. Интересно, как там они, в гостинице. Кто с кем? Что говорят? Что делают? Джош и Мерил сидят, наверное, в гостиной одни, в разных углах: оба хотят уйти, но боятся поставить последнюю точку.

Я включила радио.

– Не хотите узнать обстановку на дороге? – предложила я Мойниганам-Ричардсам. – Вам же еще домой ехать.

Миссис Мойниган-Ричардс наклонилась вперед, выключила радио да так и осталась сидеть, обнимая мое кресло. Я бы предпочла, чтобы она села, как раньше.

– Какая разница, – сказала она. – Мы поедем в любом случае.

Миссис Мойниган-Ричардс вышла на контакт! И сразу же нарушила личное пространство.

– Тогда, конечно, хотя… – поддержала я разговор, понимая, что мы разговариваем в первый и последний раз.

– У меня к тебе вопрос, – заявила она, не отпуская моего сиденья. – Там в мешке – те самые видеозаписи? Документальный фильм о рыбаках? Нам Мерил рассказывала.

– О женах рыбаков, – поправила я. – Да, были записи.

Были. Может, удастся спасти несколько кассет, но большая часть материала пропала. Все эти истории просто исчезнут.

– Я мало смыслю в пленках, но они, похоже, испорчены, – сообщил профессор.

«Спасибо, профессор». Я постаралась не обращать на него внимание, но он тоже наклонился вперед и обнял пассажирское сиденье. Жена переглянулась с ним и спросила меня:

– Мерил сказала, ты хочешь снять кино с хорошим концом. Это так? Это твоя главная цель?

Я кивнула, хотя мне было неприятно это слышать. Вслух подобные вещи звучат более странно, к тому же мне так и не удалось закончить свой фильм. Даже когда пленки были целы, концовкой там и не пахло.

Профессор Мойниган-Ричардс пристально смотрел на мое отражение. Похоже, что-то в моем ответе его не устраивало.

– А не кажется ли тебе, что снимать такие фильмы – очень печально? – поинтересовался он.

– Какие «такие» фильмы?

– Которые хорошо заканчиваются.

– Не хочу говорить неприятное, – вклинилась миссис Мойниган-Ричардс, – но важнее спросить себя, почему ты сложила свои материалы в мусорный мешок. То, что ты положила записи в мусорный мешок, ясно указывает на намерение от них избавиться. Как минимум, подсознательное.

Профессор кивнул. Я чуть было не запамятовала, что они всю жизнь посвятили изучению социологии. А сейчас, очевидно, разбирают мой случай для научной аудитории. Случай молодой женщины, которая сложила все самое важное в мусорный мешок. Только если бы я действительно хотела избавиться от этих пленок, мое подсознательное сработало бы иначе – учитывая то, как я жила последние годы. Мусорный мешок – это слишком просто.

Профессор М-Р придвинулся еще ближе.

– Так ты на самом деле считала, что когда-нибудь закончишь фильм? Что найдешь тот самый хэппи-энд?

Я отвела взгляд.

– Возможно, я надеялась, что случится что-то еще.

– Что именно?

Я с вызовом посмотрела на них и признала:

– Что кто-то придет и скажет.

– Что скажет? – спросила миссис М-Р.

– Что делать дальше.

Она внимательно посмотрела на меня и откинулась на спинку сиденья. Профессор сделал то же самое.

– Тогда на самом деле все гораздо печальней, – промолвила она, глядя в окно.

Потом наступила тишина. Порой они поглядывали на меня с сочувствием, и мне становилось только хуже. Пленки в багажнике не давали мне покоя. В конце концов я остановилась у обочины, достала мешок и вышвырнула все в траву. Кассеты разлетелись, как чайки; впрочем, видно, чайки были нездоровы: улетели они недалеко.

Труд моих последних трех лет жизни валялся в канаве. Я испытала огромное облегчение. Не потому что радовалась такому завершению, а потому что сама туда не угодила.

Когда мы снова были в пути, миссис Мойниган-Ричардс обратилась ко мне грустным, тихим голосом:

– Можно мне проверить свою догадку? Полагаю, у тебя остались копии?

– Да. Нет.

Я плохо помню, как вошла в дом и в конце концов распрощалась с Мойниганами-Ричардсами. Когда я осталась одна, воцарилась удивительная тишина. В звонкой пустоте было немного жутко. Я не знала, что думать. Я больше не радовалась тому, что избавилась от пленок, что нашелся способ закончить фильм. Но и грустно мне не было. У меня внутри что-то освободилось. Появилось новое место для чего-то важного, манящего, и я почувствовала тоску по этому неизведанному.

На кухне я написала записку и наклеила ее на входную дверь. «Уходите. Большое спасибо!»

Я медленно поднялась к себе, прокладывая путь наощупь. Открывая свою дверь, я, наверное, на что-то надеялась, однако явно не на то, что увидела.

На кровати лежал Бэррингер. Кто ему позволил? Улегся поверх покрывала, в одежде, но без обуви. Мне захотелось спросить, как ему удалось приехать раньше… Ладно, неважно. Я села на краешек кровати, и Бэррингер положил руку мне на спину. Мы молчали. Мое сердце билось, как бешеное, и я боялась, что он это почувствовал, потому и пытается поддержать.

Потом я разулась, поставила босоножки рядом с его туфлями, распустила волосы. Встала, закрыла дверь. Вернулась и легла рядом. Все это время Бэррингер наблюдал за мной, по крайней мере, в темноте я видела, что он моргает. Теперь мы лежали бок о бок. Плечо к плечу, бедро к бедру, ступня к больной ступне.

– Еще болит?

– Немного.

Он повернулся ко мне и устроился поудобней, опираясь на локоть, видно, приготовился слушать.

– Я все сегодня испортила, – повинилась я.

– Нет, Эмми, это было не в твоих силах – ни испортить, ни наладить.

Я хотела спросить, почему на свадьбе не было Селии, но передумала. Я и так знала, что вчера ночью они серьезно поговорили, и он сказал ей, что больше не может с ней встречаться. Я просто знала, что с Селией все кончено. Иначе Бэррингера здесь не было бы. Хоть у него хватало честности, не то что у Джоша и Мэтта.

Он повернул меня к себе спиной и стал расстегивать мне молнию. Его руки были холодные и гладкие, как стекло.

– Нам нужно отдохнуть, – сказал он, обнимая меня за талию.

– А руки?

– Пусть будут.

Я повернулась к нему, чтобы сказать «ладно», и оказалась в его объятиях. Ни он, ни я не отводили взгляда, и уже невозможно было остановиться. Я его поцеловала. Бэррингер прижался сильнее; чувствовалось, что он нервничает – и я забыла про собственный страх. Если бы не это, все могло бы сложиться иначе. Мы могли бы передумать. Остановиться.

Но мы не остановились. Время застыло, все происходило так медленно, как будто мы вместе не в первый раз и можем позволить себе не спешить, чтобы лучше прочувствовать каждую грань близости. В такие моменты что-то древнее, забытое мелькает на секунду, как при вспышке света, – потом закрываешь глаза и отдаешься на волю ощущений.

Наверное, я заснула, потому что когда я открыла глаза, то лежала на кровати одна, раздетая. Бэррингера не было, и я почувствовала себя еще более раздетой. Я медленно встала, и ступню пронзила острая боль. Ах да, порез. Я легла, стиснув зубы. Тут зазвонил телефон. На экране высветилось имя.

ДЖОШ.

Кошмар.

– Ты где? – спросила я.

– Еще в городе, а ты?

– Дома.

– Дома?

Я прокашлялась, не зная, что еще сказать. Я не хотела расспрашивать его о Мерил, узнавать, как все прошло. Я надеялась, он сам все расскажет, когда будет готов. Теперь я могла не опасаться. Все решено.

– Слушай, не знаешь, где Бэррингер? Он не у нас случайно? Ты его не видела?

Я подскочила и прикрылась платьем.

– А почему я должна знать, где Бэррингер? С чего ты решил, что я его видела? Где я его видела?.. – Я понимала, что несу бред, но ничего не могла с собой поделать.

– Эмми, не надо так реагировать…

– Как реагировать? Да я самый покладистый человек на свете! – заявила я и тут же мысленно выругалась: «Покладистый! Можно положиться. О да».

– Ладно, если он появится, скажи, что я его ищу, хорошо? Мы договорились встретиться в полночь, но я немного опоздаю.

Полночь. Мы с Мэттом договорились встретиться в полночь. Я посмотрела на часы. 11:36. Ааа! 11:36! До кафе пятнадцать минут. Если выеду прямо сейчас (придется обойтись без душа), наверное, успею. Я схватила в шкафу первое, что попалось, и начала одеваться.

– Ладно, Джош, мне пора. Увидимся дома, ладно?

Он, кажется, не слышал, потому что спросил:

– Что?

Времени на объяснения не было, и я выключила телефон.

У Вселенной есть свои законы, и некоторые из них я хорошо изучила, потому что мне никак не удавалось их обойти. Например, когда я очень сильно спешила (выйти замуж, приехать на встречу, избавиться от неясности), мне обязательно что-нибудь мешало, все замедлялось, возникала куча препятствий. Стоило мне только понять, как сильно я куда-то хочу, – и я уже не могла попасть туда вовремя.

Типичное препятствие (и по совместительству второй закон Вселенной): моя мама обязательно попытается меня накормить.

Когда я вышла из дому с ключами от машины, на пороге стояли родители. Они уже переоделись после неудавшегося торжества, и отец держал высоченную белую коробку. Его голос послышался откуда-то сзади:

– Ого, когда ты успела вернуться?

– А вы? – ответила я и потрясла больной ногой, придерживаясь за ручку двери. Мама тут же посмотрела вниз, затем перевела взгляд на мой наряд: небесно-голубые пижамные штаны со сверкающими облачками и белая футболка с надписью «Я люблю “Mt. Airy Lodge”» (гостиницу, где мы останавливались лет пятнадцать назад).

– Очаровательно выглядишь, – прокомментировала мама и махнула, чтобы я посторонилась. Отец прошел внутрь, она за ним. – Загляни на кухню, пожалуйста. Нам надо поговорить.

– Мам, я уже опаздываю, – простонала я.

– Значит, придется опоздать немного больше.

Я сорвала с двери свою записку и недовольно поплелась на кухню. Отец поставил коробку на стол и осторожно снял крышку. Торт. Великолепный ананасовый торт в шесть ярусов.

– Не попробовать торт на свадьбе – плохая примета, – сказала мама, усаживаясь напротив меня и убирая челку со лба.

– Так свадьбы не было.

Мама строго посмотрела.

– Ты что, всю жизнь будешь со мной препираться по поводу и без повода?

Отец поцеловал нас обеих в лоб – сначала маму, потом меня, – и пошел наверх.

– Можно я свой кусок съем наверху? – сказал он. – Хочу в душ, часов так на девять.

– Встретимся там, – ответила мама, глядя ему вслед. Как и в детстве, мне не очень понравилось присутствовать при их заигрываниях, я испытала что-то среднее между тошнотой и облегчением. Мама с улыбкой повернулась ко мне и протянула вилку. – А теперь рассказывай.

– Что именно, мам?

– Куда теперь собирается твой брат? Сначала, понятное дело, ему придется загладить все то, что он натворил. А натворил он немало. – Мама прикрыла глаза, как будто в осуждение его поведения. – Думаешь, он отправится к ней? Той, другой женщине?

– Ты знаешь о ней? Об Элизабет?

– Ее зовут Элизабет? – Она задумчиво посмотрела на кусок торта на вилке и заключила: – Замечательное имя.

– Все так говорят.

Мама внимательно прожевала торт.

– И ты поешь, хотя бы немного.

Я покачала головой, глядя на то место, где она отковырнула свой кусочек: под желтой глазурью открылась сахарно-белая начинка.

– Не могу. Я же говорила: опаздываю.

Мама вопросительно посмотрела, словно спрашивая куда. Я не ответила. По-моему, она все поняла.

– Вот оно что, – промолвила она, откладывая вилку в сторону.

– Мам, я не собираюсь начинать с ним все снова. С Мэттом, то есть. Я люблю его, но просто не смогу. Теперь я в этом уверена. По-настоящему уверена.

Услышав свои слова, я вдруг поняла, что все так и есть. Если бы я вернулась к Мэтту, я бы каждый день помнила, что это счастье когда-нибудь да кончится, и я снова застряну на месте, не в силах себе помочь.

– Знаешь, как ни прискорбно, порой я совсем не понимаю собственных детей. – Мама вытерла руки салфеткой и указала на входную дверь: – Этот годами мечется между двумя женщинами, надеясь, что кто-то из них решит за него, что ему делать. А эта, – мама показала на меня, – хоть и делает выбор, умудряется выбрать противоположные вещи. Она и уходит, и остается. Она остается там, где уходит.

Я попыталась улыбнуться, но расплакалась.

– Маленькой ты жаловалась, что все решает Джош, потому что он старший, а тебе ничего выбирать не дают. «Мам, ну почему все решает Джош? Это нечестно!» Поэтому, когда тебе исполнилось семь лет, отец предложил тебе самой выбрать, куда мы поедем следующим летом. Ты могла выбрать любое место в Америке – хоть Сиэтл, хоть Манхэттан. А ты что выбрала? Помнишь?

Я помнила, однако теперь увидела это событие и саму себя в ином свете. Я стала признавать за собой кое-что, чего раньше не желала видеть.

– Лондон, – сказала я.

– Лондон, – повторила мама. – И ты слышать ничего не хотела. Я столько раз тебе говорила: «Мы не полетим в Лондон, это очень дорого, выбери город в Америке, мы путешествуем только на машине». Потом отец достал карту и пытался тебе доказать, что Лондон не в Америке. Ты все равно твердила: «Я хочу в Лондон. Это лучший город в Америке. Я больше никуда не поеду». И так неделями. Ты повторяла одно и то же, как заезженная пластинка.

– И куда же мы поехали тем летом?

– Мы поехали на шоколадную фабрику в Херши. И знаешь, тебе там понравилось! В самый первый день ты сказала отцу: «Пап, я думаю, что Херши лучше Лондона!»

Херши. Я помнила только дорогу туда. Я сидела на заднем сиденье и сверлила взглядом папин затылок.

– Мам, точно? Так и было?

– Нет, – покачала она головой. – Ты все время жаловалась. Ресторан не как в Лондоне. Кондитерская не как в Лондоне. Все не как в Лондоне.

– Странно, почему я не помню?

Мама пожала плечами и протянула мне на вилке кусочек торта.

– Ты постоянно жаловалась и ничего вокруг не замечала.

Я прожевала торт: сладкий, фруктовый вкус, теплый… Наверное, из-за поездки в машине и отключения электричества.

– Извини, мам. Мне очень жаль.

– Не нужно извиняться. Просто пойми, что я хочу тебе сказать. Я тебе рассказывала, как мы с твоим отцом познакомились?

– Всего раз двадцать, не больше.

– А ты помнишь, о чем эта история?

– Конечно! Вы встретились, ты ушла в туалет, понимая, что не сможешь без него жить. Ты просто почувствовала, что вам суждено быть вместе. Навсегда.

– Все было совсем не так.

Я ошарашенно на нее посмотрела.

– Ты начинаешь меня пугать.

– Я понимала, что могу вернуться за столик, сказать ему «пока» – и все будет хорошо. Я пойду на спектакль, встречу когда-нибудь другого, и моя жизнь сложится иначе. Может, я выйду замуж за того другого, может, не выйду. Может, вернусь к бывшему, моему первому парню, которого звали Нейман Мортимар. (Теперь он самый крупный дистрибьютор платьев для выпускного на Северо-Западе страны.) У меня был бы другой дом, другая мебель. Белая, возможно. Мы бы устраивали роскошный ужин в Шаббат. Мне бы очень, очень нравилась моя свекровь…

– Сьюзан Мортимар? Старушка с клюкой в магазине здоровой пищи? Вы всегда здороваетесь. У нее еще розовые волосы…

– Разве она не прелесть?

Этого я уже не выдержала и разрыдалась. В горле першило от ананасов. Мама перегнулась ко мне через стол и пожала плечами. Она не стала гладить меня или обнимать.

– Эмми, в тот день, когда мы с твоим отцом познакомились, я поняла одну важную вещь: нужно делать выбор. Ты сама выбираешь, какой будет твоя жизнь. Хуже она станет или лучше.

Я попыталась успокоиться и собраться с мыслями.

– Мам, просто кажется, что мне пока не из чего выбирать. Поэтому и сложно отказаться от прошлых возможностей.

– Эмми, ты так и не поняла, – сказала она, нетерпеливо махнув рукой. – Ты сейчас делаешь то же самое, что в семь лет.

– Что именно?

– Перед тобой есть несколько реальных вариантов, они доступны, а ты хочешь только то, что получить невозможно или что тебе не подходит. У тебя есть свое представление, как все должно было сложиться, и ты продолжаешь за него цепляться. А нужно думать о том, что ты можешь сейчас и чего хочешь от своей жизни.

Как все должно было сложиться. Чего я хочу от своей жизни. Получается два списка. В одном – Мэтт и я, Мерил и Джош, в другом – мое будущее. Я так и не побывала в Лондоне, однако у меня есть будущее, моя жизнь еще может сложиться как угодно. Я могу выбрать направление, но я даже не знаю, чего хочу. В колонке «Чего я хочу от своей жизни» пусто. Одни вопросы.

Я не стала озвучивать свои вопросы маме. Как признать, что моя жизнь чудовищно отклонилась от того курса, который я себе когда-то представляла? Я живу в рыбацком поселке, совершенно одна. Нормальная жизнь, если бы я ее выбрала сама, но в том-то и дело, что я ничего не выбирала.

Мама взяла себе кусок торта побольше, с глазурью.

– Только не обижайся. На твоем месте я бы больше не надевала эту майку. Никто по-настоящему не любит «Mt. Airy Lodge», даже если утверждает обратное.

Я опоздала всего на пятнадцать-двадцать минут. Кафе за эти годы ни капли не изменилось: большие окна по всему периметру, высокие белые колонны у входа, огромная ярко-розовая неоновая вывеска. Я припарковалась на заднем дворе у мусорки и шустро похромала к главному входу. Ни с того ни с сего мне захотелось оказаться на месте как можно быстрее.

Конечно, я спешила не в предвкушении расставания. Я еще не знала, какими словами высказать все, что у меня на душе, но я точно знала, что хочу извиниться за то, что ушла тогда из мотеля. Я поняла, что расстаться нужно было иначе: так, чтобы я поверила, что это взаправду. Теперь я была готова попрощаться «правильно». Еще я хотела пожелать Мэтту удачи в Париже. Очень сильно хотела пожелать ему всего самого лучшего.

Мэтта в кафе не было. По словам хозяина, он зашел, оставил большой конверт для девушки по имени Эмми. И тут же ушел.

– Значит, Эмми – это ты? – спросил хозяин с сильным греческим акцентом. – Я так понимаю, ты тоже ничего не будешь заказывать. Тут вам не почтовое отделение.

– Мне жаль, большое вам спасибо, – сказала я.

Я попыталась улыбнуться, но хозяин смотрел так хмуро, что я оставила попытки загладить неловкость и ушла. На улице я села на ступеньки спиной к колонне и вскрыла конверт. Обычно такие конверты песочного цвета используют для передачи документов, но внутри не было ни клочка бумаги. На клапане конверта большими буквами было написано: «ЭТО ПО-ПРЕЖНЕМУ ТВОЕ». Стрелка указывала вниз. Я заглянула внутрь. Глубоко внизу что-то блеснуло. Мое помолвочное кольцо.

Вещь из нашей прошлой жизни, ее символ. Я надела кольцо на мизинец, прижалась к нему губами и перенеслась мыслями назад, в мотель. Вот я смотрю в потолок и снимаю кольцо. Я собираюсь сделать то, что должна была сделать тогда, – попрощаться.

Было странно говорить все эти слова самой себе, но я представила, что Мэтт мне отвечает, с парковки, ведь он был там еще недавно. Интересно, когда он понял, что нам лучше не начинать заново? Утром, когда проснулся? По дороге сюда?.. Наверное, «когда» не так уж и важно. Важно то, что мы пришли к одинаковому выводу и впервые за долгие годы дали друг другу то, в чем оба нуждались.

Все эти годы кольцо пролежало в Скарсдейле, потому что Мэтт тоже не хотел его видеть. Мы оба чувствовали, что оно что-то да значит. Однако значило оно далеко не все, и как только я это поняла, расстояние между нами стало сокращаться. Сейчас я также четко осознала, что в дальнейшем расстояние вернется, а потом снова исчезнет. Все станет по-другому – и останется по-прежнему. Я всегда буду помнить Мэтта, но с каждым годом воспоминания будут искажаться. Чем более далеким он станет в моей памяти, тем больше меня будет к нему тянуть.

За спиной я услышала стук. Хозяин кафе прижался лицом к стеклу входной двери и недовольно поинтересовался:

– У тебя все хорошо?

Я, конечно, ничего не услышала, но смысл вопроса был понятен по движению его губ. Я улыбнулась.

– Почти, – старательно артикулировала я.

Он открыл дверь и сказал:

– Тогда давай ты почти исчезнешь с порога моего кафе.

Нужно было заехать еще в одно место. Сначала я хотела отправиться прямиком домой, поговорить с Джошем, позвонить ему, но по пути решила, что не могу. Я не помнила, как туда ехать, и не знала, сумею ли найти дорогу в темноте. Я бывала там очень редко и очень давно.

И все же я собиралась найти этот дом во что бы то ни стало.

Бэррингер играл в баскетбол. Он забрасывал мяч в кольцо и тут же ловил, потом снова отправлял его в кольцо. Фонарей вокруг не было, поэтому светили ему фары собственного авто. В таком освещении он казался немного размытым, нереальным.

Я вышла из машины и медленно приблизилась к нему.

– Не боишься разбудить соседей?

Он с удивлением обернулся на голос.

– Игра называется «Тихобол», мяч не падает – соседи могут спать спокойно.

Я улыбнулась. Бэррингер был так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Я боялась, он услышит, как стучит мое сердце. Он смотрел на меня очень внимательно, не зная, чего ожидать. Я не хотела вытягивать из него объяснения, но и просто уйти не могла.

– Он уехал шесть минут назад. Только что, – сообщил Бэррингер, перебрасывая мяч с руки на руку.

– Джош?

Бэррингер кивнул.

– Сказал, что поехал к бассейну.

– К главному городскому бассейну? Зачем? Впрочем, нет, не говори. Ничего не хочу знать.

– Тогда не скажу. Даже подсказывать не буду.

Пауза.

– Я должен объяснить про сегодняшнее. Я был в ванной. Я честно не сбежал.

– Ты не обязан объяснять, – покачала я головой.

– Я знаю, но я действительно был в ванной, а тут приехали твои родители. Твоя мама что-то искала в бельевом шкафу, а я даже не мог выйти, потому что был без штанов. Я боялся, что она зайдет в ванную, и спрятался за занавеской в душе.

У меня по лицу поползла улыбка.

– А что такого? Ты просто принимал душ и все. Ты же у нас иногда ночуешь. Ты лучший друг Джоша.

– И где ты была со своим советом, когда я трясся там за занавеской? Сейчас поздновато.

Я рассмеялась, он тоже.

Потом мы замолчали.

– Эмми, я вот что думаю. Давай обсудим то, что было сегодня между нами. Если, конечно, ты не против.

Я хотела было согласиться, но поняла, что не хочу, чтобы он меня успокаивал и плавно подводил к мысли, что ничего страшного, что мы теперь каждый пойдем своим путем. Я хотела, чтобы все осталось как есть: мы весело болтаем ни о чем. Еще секунду назад я была по-настоящему счастлива.

– Я всегда буду тебе рад. Если приедешь в Сан-Франциско, оставайся у меня.

– Спасибо, – ответила я, потом развернулась и собралась идти к машине, как вдруг Бэррингер схватил меня за руку и удержал.

– Приезжай. Давай договоримся – ну, как принято у всех.

– У кого у всех?

– У тех, кто не боится признаться, что кое-кто им нравится.

– Ха-ха.

Я отвела взгляд и покраснела. Я знала, что в темноте все видно, что Бэррингер все понял. Я снова посмотрела на него.

– Может, когда-нибудь я и приеду в гости, – ответила я. – Но сначала мне нужно съездить в Род-Айленд, уволиться, перевезти свои вещи.

– Куда? Сюда?

– Нет уж. Мама этого только и ждет. Думаю, в Лос-Анджелес. Поступлю в киношколу или просто найду какую-нибудь работу. Главное, чтобы она была связана с кино. А не с рыбой.

– Значит, с Наррагансеттом покончено?

– Да. Хватит.

Прозвучало очень хорошо. Пора забыть о своем фильме. Не вышло – значит так и надо. Не стану искать, в чем причина неудачи. Достаточно времени я на него потратила. Но я так и не узнаю, как нужно было сделать все правильно… То же самое можно сказать и про отношения с Мэттом…

– И правильно. Между прочим, в Стэнфорде замечательное отделение документалистики. Лучшее в стране. Я говорю это не потому, что Стэнфорд недалеко от Сан-Франциско.

– Спасибо за информацию, – с улыбкой ответила я.

Пауза. Я хотела, чтобы он сказал что-нибудь еще. Что угодно. Однако, похоже, была моя очередь.

– Давай я тебе позвоню, когда устроюсь в Стэнфорде, – предложила я. – Приедешь как-нибудь в гости.

– Или, может, встретимся на полпути? Звучит символично, но я буквально предлагаю встретиться посередине, на побережье. В Кармеле есть чудесный ресторан у океана. В бывшем лодочном домике. Крохотное такое местечко. Шесть столиков. Шеф-поваром там мой знакомый. Он обалденно готовит. Конечно, не так, как я… Но, пожалуй, я и себе там что-нибудь закажу.

– Тогда я «за».

Побережье Калифорнии – удивительное место. Я была там в детстве. Мне захотелось побывать там снова: выехать к океану, найти тот самый ресторан. Может, это будет именно то место, куда тянет вернуться.

– Хорошо, договорились, я позвоню. Ты же есть у меня в телефоне.

– Я же есть у тебя в телефоне.

Мне вновь стало не по себе. Если бы все шло как надо, разве я стала бы смущаться? Разве не должно быть ощущения спокойствия, легкости? В общем, я не знала, к чему это приведет. Уж больно неопределенное выдалось начало. Дома придется перед всеми отчитываться, потом еще будет много времени на сомнения. Время звонить Бэррингеру придет очень не скоро.

Перед тем, как уйти, я посмотрела на него долгим взглядом, желая убедиться, что я действительно хочу снова с ним встретиться.

Бэррингер осторожно убрал прядь с моего лица.

– У тебя такое хорошее лицо, – произнес он.

Я с улыбкой отвела взгляд. Мне хотелось сказать ему то же самое.

Наверное, начало было все-таки хорошее.

Когда я готовила тост в честь новобрачных, я наткнулась на любопытную информацию о происхождении слова «тост». Оказывается, раньше вино нужно было очищать от осадков, декантировать. Во Франции для этого кидали в кубок подгорелую хлебную корочку, она впитывала в себя все осадки, и вино считалось toasté, «тостированным», то есть очищенным, пригодным к употреблению: хлеб забирал все лишнее, после чего можно было спокойно наслаждаться вкусом вина. Теперь, правда, toasté говорят про тех, кто сильно набрался, но это уже другая традиция.

По дороге домой я думала о том, что сказала бы брату на свадьбе, если она когда-нибудь еще состоится. Я ехала по ночному пригороду, по улицам, знакомым с детства, а в памяти мелькали события последних дней: несостоявшаяся свадьба, салют, мальчишник, поездка в Род-Айленд, отключение электроэнергии, салфетки с бантиком Тиффани, ананасный торт, сломанный поворотник – своего рода компас, – утраченная любовь, непрожитая жизнь… И я впервые поняла, что сказала бы брату в день свадьбы.

Я приехала не домой, а на то место, с которого начались все беды этого уик-энда. К муниципальному бассейну. На парковке при свете трех фонарей одиноко стояла машина Джоша. Она не была заперта. Я достала его аптечку и похромала вслед за братом к дыре в заборе (она и ныне там), а потом вверх по склону. Тишина, пустынно. Джоша было видно издалека: я знала, где искать.

Он лежал на нашем обычном месте. Рядом валялись пиджак, ключи от машины и большой синий фонарь. Я стояла молча, думая, что Джош не захочет разговаривать, но на удивление он заговорил первым:

– Разве можно вот так разгуливать ночью по территории бассейна? Не боишься?

– А что такого? Мы же в Скарсдейле.

– Да, хорошо снова быть дома.

Джош сел и заметил аптечку у меня в руках.

– Что случилось?

– Спасай, у меня страшная рана, – полушутливо заявила я, уселась рядом на траву, отодвинув его вещи, и выставила вперед пораненную ногу.

– На что именно ты наступила?

– На разбитую бутылку. Думаю, осколок раскололся внутри еще раз, а потом еще раз. Там тысяча мелких осколков.

Джош посветил фонарем и легонько коснулся раны.

– С виду ничего страшного.

– Но и ничего хорошего, – парировала я.

Когда брат поступил на медицинский, я ездила к нему в гости. В его учебниках я вычитала следующую фразу: «В человеческом теле вполне могут ужиться различные инородные объекты при условии, что они нужны телу». Или я что-то не так поняла? Или истинный смысл со временем забылся? Интересно, каким образом тело решает, что ему нужно, а что можно бы уже и отпустить?

Джош достал пинцет и марлю и начал обрабатывать рану.

– Кстати, если хочешь знать, зачем я сюда вернулся, причина такая: я хотел побыть в тишине.

Почувствовав прикосновение холодного металла, я отдернула ногу.

– Ты хочешь сказать, что мне лучше уйти, как только ты разберешься с ногой?

– Я хочу сказать: тихо, не верещи.

Я снова протянула ему больную ногу. При свете фонаря Джош казался одновременно и моложе, и старше. Он выглядел очень строгим и сосредоточенным.

– А можно спросить, что ты теперь намерен делать, или время неподходящее?

Он молча изучал рану с пинцетом наготове и только потом произнес:

– Я знаю, я негодяй.

– Нет, ты не негодяй. Плохиши не переживают по поводу того, что они сделали.

– А хорошие мальчики не доводят ситуацию до такого предела. – Джош усмехнулся и пожал плечами. – Думаю, я просто не очень надежный человек.

– Еще не поздно исправиться, – ответила я с улыбкой: я действительно верила, что он хороший и что у него все еще сложится.

– Знаешь, что было самое странное? Раньше я думал, что в день свадьбы вспомнится все хорошее, и жениться, зная, как сильно я ее люблю, будет легче.

– А вышло наоборот?

– Смотря в каком смысле. Я вспомнил все хорошее и почувствовал, что люблю ее как никогда. Но этого оказалось недостаточно.

Я согнула ногу, чтобы ему было удобней смотреть.

– Сейчас будет немножко больно, – предупредил Джош. – Пощиплет и пройдет.

Я напряглась: Джош рассказывал, что говорит так своим маленьким пациентам, как раз когда будет очень больно. Я собиралась напомнить ему об этом, однако не хотела отвлекать: мне нравилось его сосредоточенное лицо. Даже когда он «ущипнул». Вспомнилось, каким он был рядом с Элизабет.

– Когда ты поедешь в Род-Айленд? – спросила я.

Джош помолчал, но было видно, что он уже все решил.

– Завтра утром.

Наступила тишина. Мне хотелось спросить его мнение, примет ли она его и заслуживает ли он еще один шанс. Хотя важнее было другое: Джош, наконец, определился, где хочет быть, и начал что-то делать. Его смелость вызывала у меня только уважение.

– Тогда заедешь ко мне в Наррагансетт? Я там буду еще пару недель: нужно собрать вещи, уволиться. Поможешь с переездом?

Джош внимательно посмотрел мне в глаза. На его лице читались вопросы: «Так сразу? И больше никаких съемок и рыбацких жен? Точно все?»

– Правда, забавно? – улыбнулась я. – Только родителям удалось вытащить меня из Род-Айленда, как туда переезжаешь ты.

– О да, они обрадуются, особенно мама, – пробормотал Джош, вытаскивая последний осколок, было адски больно. – Представляешь, что будет, если она нагрянет в гости? У нее приступ случится при виде всех этих собак.

На ферме, рядом с Элизабет и Грейс, Джош выглядел таким уверенным, спокойным. Мама хочет нам именно этого – счастья, поэтому я уверенно сказала:

– И пусть приезжает. Все будет замечательно.

Джош отложил пинцет, забинтовал мне ногу и легонько похлопал по ней в знак того, что миниоперация закончена.

– Доктор, я буду жить?

– Будешь.

Я потрясла ногой. Она была похожа на ком снега, но боль прошла.

– Не хочешь мне ничего рассказать? – поинтересовался Джош. – Как ты решилась оставить съемки и прочее?

Съемки и прочее. Теперь это в прошлом, валяется на обочине у реки Хатчинсон. На секунду стало больно, а потом я подумала, что и 900 жен не хватило бы, чтобы все исправить. Никто не смог бы сделать так, чтобы моя первая любовь закончилась хэппи-эндом. Никто не смог бы мне объяснить, как жить дальше. Я должна сама начать что-то делать со своей жизнью. Было приятно думать, что для этого мне больше никто не нужен и что я все-таки чему-то научилась у тех жен. Конечно, не искусству ждать любимого. Я научилась жить по полной, даже когда чего-то ждешь или чего-то не хватает.

– Джош, хочешь сказать, что ты так и знал? Начинай, а я тем временем закрою уши.

Он задумчиво покачал головой.

– Пожалуй, не буду.

Я улыбнулась. Джош собрал вещи, встал, с хрустом потянулся и подал мне руку.

– Не понимаю, как ты ходила целый день…

– Думаю, мы оба умеем находить себе неприятности и ничего с ними не делать.

Он закатил глаза и, наверное, был прав.

– Может, хватит философствовать?

– Извини, трудно было удержаться. Такой момент.

Джош включил фонарь и посветил мне в лицо, потом махнул в сторону парковки, и мы пошли.

Четыре недели спустя по дороге в Лос-Анджелес я заехала сюда, чтобы сделать фотографию на память. Мне хотелось взять с собой напоминание о той ночи у бассейна, когда мы оба отпустили прошлое. Однако днем все воспринималось иначе. Кроме того, наше место было занято: два красных полотенца и над ними разноцветный зонт. Я все равно сделала снимок. Вошла только верхушка зонта – радуга цветов на фоне летнего неба и жаркого солнца, милостиво взирающего на нас с высоты. Так события того уик-энда обрели неожиданно оптимистичный эпилог в виде этой фотографии.

– Эмми, а ты вчера додумала свой тост?

– Нет, я так и не определилась. Полагаю, сказала бы пару слов о самом главном.

– И каких же таких слов? – насмешливо переспросил Джош.

Я не стала портить ему удовольствие и просто улыбнулась. Мне было все равно, что я могла бы сказать или сделать в прошлом. Появились более важные дела. Есть слова и есть чувства, а когда они встречаются, возникает истина. Я поняла одну истину: я готова вернуться к себе домой. Мы оба были готовы к этому и, в конце концов, стали смелее смотреть в будущее.

Я остановилась.

– Я бы сказала: будьте счастливы, будьте самими собой. И, конечно же: за вас!

Я подняла руку с воображаемым бокалом, замерла на мгновение – и пошла дальше.

Примечания

1

Кикбол – популярная в Штатах игра, в которой пинают резиновый мяч, зарабатывая очки по правилам, принятым в бейсболе.

2

Долина Хиткот в конце двадцатого века была одним из крупных центров пивоварения в Новой Зеландии.

Content

Лаура Дейв
Лондон – лучший город Америки

От автора

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Примечания