Каспари София

Лагуна фламинго

Annotation

Полная кипящих страстей Аргентина. Задумчивая скромница Марлена и ветреная красотка Эстелла влюбились в одного и того же мужчину. Между неразлучными прежде подругами пролегла пропасть… Кого выберет Джон — мечтательную Марлену или отчаянную Эстеллу? И сможет ли он сделать счастливой свою избранницу?

Джулиану и Тобиасу — за все!

В бесконечных далях, не позволяющих понять, где заканчивается мир и начинается небо… Доминго Фаустино Сарьементо (борец за модернизацию экономики, государственный деятель)

План, к выполнению которого в 1879 году столь успешно приступил тогдашний военный министр и нынешний президент страны, генерал Хулио А. Рока, должен быть реализован до конца. Больше не будет границ в горах Аргентины, больше ни одна стрела диких индейских племен не сразит ни одного из нас. Аргентинский народ выйдет из тени варварства. (Из доклада представителя военного министерства, 1881 год)

Часть 1

Esperanza — надежда

Эсперанца, Санта-Селия, Сан-Лоренцо, Генуя, Тре-Лома, Чако 1876—1878

Глава 1

Мина замерла в своем укрытии. В узкую щелочку приоткрытой двери она видела, что происходит в кухне. У девочки — а ей было всего пятнадцать — перехватило дыхание. Филипп, ее сводный брат, как раз пришел домой. Мина успела вовремя заметить его и в последний момент юркнула в кладовую. При виде капель крови на его лице и рубашке девочке стало плохо. Керосиновая лампа, стоявшая на столе, отбрасывала отблески на испачканные кровью пальцы Филиппа.

Юноша с удовлетворенным видом посмотрел на свои руки, затем взял пиджак, висевший на спинке стула, и достал из кармана золотые часы. Его лицо озарила широкая улыбка. Часы мягко покачивались на цепочке. С решительным видом Филипп вновь сунул их в карман и снял рубашку, оголив широкие плечи и мускулистую грудь. Все так же улыбаясь, он подошел к ведру с чистой водой и, отфыркиваясь, принялся отмывать лицо и руки. Мина видела, как смешивается с водой засохшая кровь, алыми полосами стекает по щекам и предплечьям, капает на пол. Девочку подташнивало. «Ох, хоть бы он меня не заметил!» — пронеслось у нее в голове. Наверняка ее братец вновь с кем-то подрался — ему нравилось задирать слабых, особенно тех, кто недавно поселился в округе и еще не успел обзавестись друзьями. Тех, кому никто не поможет. К тому же с Филиппом Амборном и его отцом, Ксавьером, никто не хотел связываться.

— Мой Филипп, — говаривал, бывало, Ксавьер, — парень вспыльчивый. Все это знают. Его лучше не дразнить почем зря. Да, так уж обстоят дела. Но он хороший мальчик, мой Филипп… И всегда таким был. Сын всегда был верен мне.

Зажав рот ладонью, Мина подавила стон.

«Он не должен меня увидеть. Господи, пусть он меня не увидит!»

Она не в первый раз встречала Филиппа в таком виде. Новым было то, что на этот раз в кармане его пиджака лежали золотые часы. «Сегодня, — подумала Мина, — он зашел слишком далеко. Он кого-то ограбил».

Но поверит ли ей Филипп, если она скажет, что ничего не видела, ничего не знает, ничего не скажет? «Он не должен обнаружить меня здесь, — пронеслось в голове у девушки. — Он не должен меня здесь увидеть».

Она не знала, в каком Филипп настроении. Иногда его и дразнить-то не надо было, брат просто так бросался в драку, просто потому, что ему это нравилось. А еще ему нравилось видеть чужие страдания. Мина уже давно узнала это, вскоре после того, как они с мамой Аннелией пять лет назад приехали в Эсперанцу. Внешность Филиппа была обманчива: темные густые волосы, крупные черты лица, обворожительная улыбка, веселые глаза, мускулистое тело. И в этом прекрасном на вид юноше двадцати одного года от роду скрывался настоящий дьявол.

Сводный брат Мины вновь осмотрел свои руки и тело. Похоже, он был доволен увиденным, потому что потянулся к полотенцу и принялся вытираться. Затем Филипп проверил свою рубашку и со вздохом отложил ее в сторону. Было совершенно очевидно, что на ткани не его кровь. Парень не был ранен. По крайней мере, так показалось Мине.

Послышался скрип, и девочка подпрыгнула от неожиданности. Дверь на кухню распахнулась. Вошел отчим. Похоже, он не ожидал увидеть здесь сына.

— Ты уже вернулся?

— Произошел несчастный случай, — кратко ответил ему Филипп.

Мине эти двое мужчин казались разбойниками, ренегатами, desperados.

Но почему этого никто не понимал? Почему Ксавьер и его сын оставались уважаемыми в общине людьми? Почему их слово весило больше, чем слово Мины или ее матери? Прошло уже пять лет с тех пор, как они переехали сюда, так почему же казалось, будто они недавно прибыли? Почему никто не потрудился заглянуть за фасад?

Мина увидела, как отчим нахмурился.

— Вот как?

— На меня и на моих друзей напали.

«Он лжет, — подумала Мина, поджимая губы. — Он лжет». При виде крови ей сложно было даже представить себе, что произошло с несчастным, которому не посчастливилось повстречаться сегодня с Филиппом.

— Мина уже вернулась? — спросил брат.

— А что? — подозрительно осведомился Ксавьер.

— Я видел ее сегодня с Франком Блумом, — казалось, совершенно невозмутимо ответил Филипп, но Мина знала, что он замыслил недоброе.

— Черт побери, я же запретил ей разговаривать с этим неудачником! Ох, придется мне преподать урок этой своенравной девчонке!

Мина так испугалась, услышав эти слова, что потеряла равновесие и случайно оперлась на дверь кладовки.

Послышался тихий скрип.

Отец и сын совершенно одинаковым движением повернулись к Мине, а затем переглянулись.

— Мина, дорогая. — Филипп злорадно ухмыльнулся. — Ты там прячешься, что ли?

За несколько недель до этого

Вечерний багряно-золотистый свет заливал широкую равнину. Травы колыхались на ветру, точно волны в море, и, казалось, бились о высокие горы вдалеке.

— А ну стой, проклятая девчонка! — гремел голос отчима, но Мина не останавливалась.

Девочка выбежала из дома и была намерена мчаться дальше, пока ненавистный голос Ксавьера не затихнет. Если бы в этот момент у нее спросили, боится ли она отчима, Мина только пожала бы плечами. Нельзя жить в вечном страхе — девочка поняла это, глядя на мать. Аннелия Амборн, урожденная Винанд, вдова Хофф, всего боялась. И Мина не хотела стать такой же, как она. Когда Мина вернется домой, Ксавьер, конечно, побьет ее, но сейчас девочку это не беспокоило. В этот момент, здесь, вне дома, она была свободна как птица. И это было главное.

Отбежав довольно далеко, девочка остановилась, раскинула руки в стороны и рассмеялась громко, звонко и весело. Многие не поверили бы, что это смеется она, очень уж не вязался этот смех с ее хрупкой фигуркой. Такое несоответствие у многих вызывало недоумение еще тогда, на корабле. Мина нисколько не боялась и оставалась на палубе даже при сильном ветре. Она не страдала от морской болезни и никогда не сомневалась в том, что они благополучно причалят в порт, в то время как другие люди на корабле проводили время в слезах и молитвах, боясь кораблекрушения.

Опустив руки, Мина побежала дальше. Иногда, подумалось ей, хочется расправить крылья и улететь прочь. Но она была человеком, а значит, была обречена жить на земле.

Замедлив бег, девочка оглянулась. Она добежала до места встречи — едва заметного на широкой равнине оврага.

Франк, ее лучший друг, еще не пришел. Мина села на землю. Она была рада, что ее отчим настолько ленив, что не стал бы преследовать ее дальше чем на пару метров. Иногда Ксавьер отправлял в погоню сына, но сегодня Филиппа не было дома. Мина видела, как он флиртовал с какой-то девушкой, и была уверена, что сегодня братец вернется домой поздно. Да еще и пьяным.

Да, сегодня ей и правда повезло, и она ценила такую удачу.

И вновь Мина взглянула на заходящее солнце, огненным шаром катившееся к горизонту. У них с Франком не так уж много времени до того, как стемнеет. Она надеялась, что он скоро придет.

Девочка прислушалась. Многие опасались покидать деревню в этот час. Иногда в этих землях бесчинствовали индейцы, племя тоба, жившее в раскинувшейся на севере провинции Чако. Они набегали на здешние территории, крали скот, а иногда похищали детей и женщин. В областях, граничащих с землями индейцев, домá в деревнях строили близко друг к другу и обносили высокими заборами. Тамошние жители всегда носили с собой оружие, даже выходя на работу в поле. Каждый год в Чако отправляли карательные отряды и сжигали пару tolderias, как тут называли деревни индейцев, убивали нескольких тако, набирали пленников — впоследствии их заставляли работать на полях богачей или отправляли в провинцию Тукуман собирать сахарный тростник.

С этими карательными отрядами каждый год отправлялись отчим Мины и ее сводный брат, хотя семья Амборн еще ни разу не стала жертвой malon, набега индейцев.

Ксавьеру и Филиппу нравилась война. Им нравилось убивать.

Однажды Мина осмелилась спросить, каково это — мстить за обиду, которую тебе не наносили. Ответ отчима окрасился у нее на щеке бордовым, затем синим и наконец через несколько дней — желтым. Соседям пришлось сказать, что девочка упала с лестницы.

Мину стало знобить. Она укутала ноги подолом платья и подтянула колени к груди.

— Давно ждешь? — Знакомый низкий голос отвлек ее от невеселых мыслей.

— Франк, наконец-то!

— Сегодня ты была не очень-то осторожна. О чем задумалась?

— Да так, о разном. — Мина нежно смотрела на друга.

Все эти пять лет, с первых же дней ее пребывания здесь, Франк был ее верным товарищем и единственной надеждой. Иногда Мина задумывалась о том, как за эти годы изменился его голос. Еще бы — Франку уже исполнилось семнадцать, он стал взрослым мужчиной, не чуравшимся тяжелой работы.

Мина смущенно отвернулась — в ее голове вновь возникли странные мысли о том, как приятно было бы прикоснуться к Франку, ощутить тепло его кожи, вдохнуть столь знакомый запах. «Хочу обнять его и никогда не отпускать».

Мина заставила себя поднять голову и посмотреть на Франка.

Она ни в коем случае не хотела, чтобы он заметил ее смятение. Эти странные мысли выбивали девочку из колеи.

— Ну, как прошел сегодняшний день?

— Ты имеешь в виду, как мне работалось с твоим отцом?

— Не называй его так! — возмутилась Мина.

— Извини. — Франк пожал плечами и вздохнул. — Работа как работа.

Мина кивнула. Она видела, что одежда Франка запылилась, да и лицо было покрыто слоем грязи, зато в черных глазах плясали искорки. Именно его глаза запали ей в душу при первой встрече. Жгучие, загадочные, глубокие. Они светились потаенной силой. В них можно было утонуть. Мина представляла себе эти глаза, когда не могла уснуть. Ни у кого не было таких глаз. Ни у кого, кроме Франка.

Друзья уселись в овраге, служившем им укрытием. Франк обнял Мину за плечи, и какое-то время парень и девочка молчали.

Им не всегда нужно было говорить, достаточно было находиться друг возле друга.

— Скоро стемнеет, — наконец сказала Мина. — Недавно было новолуние.

— У меня с собой фонарик, — спокойно ответил Франк, указывая на небрежно брошенный на землю мешок.

— Ты украл его? — Мина выжидательно посмотрела на друга.

Густые светлые волосы растрепались, пряди падали Франку на лицо. У него всегда был немного растрепанный вид. Юноша пригладил непокорную копну ладонью. Его глаза с вызовом блеснули.

— Позаимствовал. — Он ухмыльнулся.

— У кого?

Мина заметила, что хмурится. Ее светло-карие глаза сощурились. Она напряглась, как кошка перед прыжком.

Франк, наморщив лоб, заправил прядь каштановых волос ей за ухо.

— Ох, Мина, проклятье! Я не хочу все время вкалывать, не хочу все время быть осторожным. Я никому ничего плохого не сделал, никому не причинил вреда, а завтра фонарик будет на месте, обещаю. Никто ничего и не заметит.

У Мины на языке вертелась тысяча едких замечаний, но девочка сдержалась. Она вновь вздрогнула от холода и почувствовала, как рука Франка легла ей на плечо. Девочка замерла. Они познакомились еще детьми, вместе выросли. Такие объятия были ей в новинку. Мина в первый раз прижалась к его плечу. Она прислушивалась к мерному дыханию Франка и наслаждалась прикосновением его шероховатых пальцев, нежно гладивших ее предплечье.

«Я хочу поцеловать его», — подумала она. И прошептала:

— Поцелуй меня.

Юноша помедлил, но выполнил ее просьбу. Первая попытка была неуклюжей, но вскоре они уже целовались так, словно всю жизнь только этим и занимались. Они наслаждались ласками, пили дыхание друг друга.

«Я люблю его, — подумала Мина, когда Франк наконец отстранился. — Теперь я знаю это наверняка. Теперь я в этом уверена».

Они молча сидели рядом, размышляя о том, что только что произошло. Погрузившись в сладкие мысли, Мина провела указательным пальцем по губам.

— Как только представится возможность, мы сбежим отсюда. — Франк вновь затронул тему, которую они обсуждали в последнее время.

Мина кивнула, но ничего не ответила. Они так часто говорили о том, что эта деревня останется для них в прошлом и они начнут новую, другую жизнь. Только в одном Мина была еще не до конца уверена. Вот и теперь эта мысль пришла ей в голову. «Как же мне рассказать об этом маме? Она должна поехать с нами. Я не могу оставить ее здесь, с этими дьяволами».

«Из огня да в полымя», — вот уже который раз за свои тридцать девять лет подумала Аннелия Амборн. Из одной преисподней в другую. Слезы выступили у нее на глазах. Ее муж Ксавьер схватил ее за запястье, наслаждаясь ее стонами. Аннелия знала, что ему нравилось причинять ей боль. В первый раз это случилось через несколько дней после свадьбы. Аннелия посмотрела на лампу на столе, сосредоточиваясь на огоньке, чтобы отогнать мысли о боли и страх.

— Говори, где эта дрянь? Я же все равно выясню. Это уже чересчур, Аннелия! Мина не в том возрасте, когда можно шататься по округе, точно дикарка. Девочка должна работать. Должна вносить свой вклад в наше хозяйство. Мы не можем позволить себе содержать нахлебника. Нахлебников, знаешь ли, принято выставлять за дверь. — Ксавьер возмущенно указал на стопку грязной посуды у мойки.

Над обглоданными костями вились мухи. Ксавьер и Филипп пробыли дома совсем недолго, но уже казалось, будто Аннелия и Мина целый день бездельничали. Аннелия не успела даже накрыть на стол к ужину — отец и сын так изголодались, что уже пару раз перекусили, устроив на кухне беспорядок. А ведь и Аннелия, и Мина не присели с самого утра: убирали в доме, работали в саду. Они подоили корову и вывели ее на пастбище, наносили воды. «Я всего лишь хотела, чтобы моя доченька вновь могла вести нормальную жизнь».

Аннелия заставила себя не смотреть на пасынка, чтобы лишний раз не злить его. Филипп откинулся в кресле, вытянув ноги, поэтому нужно было старательно его обходить, чтобы не споткнуться. Черные волосы юноши падали на плечи. Их давно пора было подстричь. На подбородке проступила щетина. Да уж, он выглядел как настоящий «плохой парень», и Аннелия знала, что это нравилось многим девушкам. Должно быть, мать Филиппа была настоящей красавицей. Она умерла за четыре года до приезда Аннелии и Мины. По слухам, она упала с лестницы.

— Ты можешь пообещать мне, что будешь присматривать за девчонкой?! — прорычал Ксавьер, все еще сжимая ее руку.

Аннелия кивнула, пытаясь высвободиться из его хватки. Заметив ее жалкие потуги, муж ухмыльнулся и резко разжал пальцы, отчего женщина потеряла равновесие. Ей пришлось схватиться за стол, чтобы не упасть.

«И как только я могла подумать, что в его лице обрету защитника для себя и для Мины? Как я могла доверить ему нашу жизнь?»

Она все сделала неправильно. Как всегда. Отец был прав: она настоящая дура.

— Ладно. А теперь пора накрывать на стол, жена. И хватит печалиться. Твое уныние иногда просто невыносимо! Ну же, скорее, мы с сыном проголодались.

Аннелия поспешно подошла к печке. Сегодня она приготовила тушеный картофель с щедрой порцией мяса.

Подав ужин мужчинам, Аннелия взяла немного и себе и села за стол, ожидая, пока Ксавьер произнесет молитву. Едва прозвучало слово «аминь», как Филипп набил себе рот едой. Жир стекал по его подбородку, капая на рубашку.

«И зачем только я прочитала то злополучное объявление? — пронеслось в голове у Аннелии. — Зачем приехала сюда? Я разрушила свою жизнь, а главное, уничтожила будущее Мины. Мне никогда не загладить эту вину». Ее мать, бабушка Мины, предупреждала, что нельзя принимать столь скоропалительные решения.

Аннелия вспомнила, как по вечерам сидела дома у родителей и пила кофе — настоящий кофе, как часто подчеркивала ее мать. Мама в основном молчала, а отец, как и следовало врачу, производил дотошное вскрытие ситуации, в которой оказалась его дочь.

— Итак, — сказал он однажды тоном, не терпящим возражений, — ты уже три года вдовствуешь. Ты думаешь что-то предпринять, чтобы не сидеть на шее у пожилых родителей?

Услышав, что отец завел этот разговор, мать принялась нервно теребить скатерть. Мина сидела в углу с книжкой в руках. Она всегда была самостоятельной девочкой. «А все потому, что я никогда не была самостоятельной, — подумала Аннелия. — Я несчастная, слабая, ни на что не способная женщина». Тем вечером она прочла то злополучное объявление.

«Ищу жену и мать для своего сына. Одинокий вдовец…»

Аннелия сразу почувствовала духовную связь с этим незнакомым мужчиной. Он был вдовцом. Он был одинок… Как и она. Она была одинока, потеряв своего мужа. И Аннелия ощутила — или ей показалось, что она ощутила — родство с этим человеком. Родители были против ее планов, как всегда.

Впервые Аннелия воспротивилась их воле. Ради Мины.

Прошел год. Они с Ксавьером не успели обменяться и парой писем, как Аннелия с дочерью уже отправились в Аргентину. Путь был нелегким, но мысли о конечной цели не позволяли женщине упасть духом. Она выдержала морскую болезнь и подавила в себе страх, страх перед кораблекрушением и перед неизвестностью.

Через несколько недель Аннелия и Мина прибыли в Буэнос-Айрес. Оттуда они отправились по реке Паране до Росарио, оттуда в Санта-Фе, а затем…

— Что ты так смотришь? Никогда парней не видела?

Аннелия поспешно отвела взгляд, заметив, как ухмыляется Филипп. Почему-то, прочитав объявление, она представляла себе милого маленького ребенка. Но Филипп был уже почти взрослым, когда она прибыла в Аргентину. Взрослым парнем с веселыми голубыми глазами, темной копной волос и уже тогда сильным, мускулистым телом. Аннелии стало неприятно, когда она вспомнила о взглядах, которые он недавно бросал на ее дочь.

— Мальчишка своего не упустит, — с гордостью говорил о нем отец, когда Филипп хвастался своими победами.

Да и Мина за это время выросла. Из маленькой девочки она постепенно превращалась в молодую женщину. Да, ее фигурка все еще отличалась хрупкостью, но формы округлились, а походка и жесты стали более плавными. «Я должна защитить ее, — подумала Аннелия. — Я должна защитить ее, но не знаю как». Она боялась. Аннелия всегда боялась.

Франк удерживал плуг в борозде, пока его отец вел в поводу волов. Ярко светило весеннее солнышко. В других краях, как рассказывала ему мама Ирмелинда, в марте начиналась весна, в июне — лето, в сентябре — осень, а в декабре — зима. Тут же, в Аргентине, времена года перепутались. Весна начиналась в сентябре, лето в декабре, осень в марте, а зима — в июне.

К этому времени они уже почти вспахали поля семьи Дальберг. Если поторопиться, у них останется время и на собственное маленькое поле.

Франк вздохнул. Он занимался этой работой с тех пор, как был совсем маленьким. Иногда ему казалось, что все это началось еще до того, как он научился говорить. Во всяком случае, борозды раньше казались ему намного больше, и каждые десять шагов он спотыкался и падал. Обе руки были заняты, и Франк часто-часто заморгал, чтобы избавиться от капель пота, заливавших глаза. Пот ручьями стекал по его телу, рубашка и штаны липли к коже. При мысли о том, как здорово будет искупаться в реке, парень улыбнулся. Отец покрикивал на волов, время от времени прищелкивая языком.

Вдалеке послышался стук копыт. Франку даже оглядываться не нужно было — он и так знал, что это Ксавьер Амборн, старший рабочий. Еще утром Амборн проверял, все ли в порядке, теперь же пришло время для второго объезда. Франк надеялся, что начальник появится без своего сына Филиппа.

Чувствуя, как напрягаются мышцы на его теле, юноша еще сильнее вдавил плуг в землю.

Всадник перешел с рыси на шаг, проехал мимо Франка и остановился рядом с отцом юноши, Германом. Франк повернул голову. Ему повезло, Ксавьер действительно приехал один, и юноша услышал его голос. Мало у кого был столь неприятный, дребезжащий тембр. Ксавьер скользнул по юноше взглядом.

— Твой сын липнет к моей дочери, Блум. — Ксавьер улыбнулся, но в его голосе слышалась скрытая угроза.

Герман остановил волов.

— Я поговорю с ним, господин Амборн, — покорно закивал он, точно собираясь поклониться.

— Ничего я к ней не липну, — не раздумывая заявил Франк. — Мы давно уже знакомы. И мы друзья.

Медленно, будто не расслышав, Ксавьер повернулся к Франку и криво улыбнулся.

— Друзья? Ты считаешь, что возможна дружба между таким парнем, как ты, и моей дочерью? Вы с Миной где-то шляетесь вечерами, а я должен с этим смириться?! У нас приличная семья!

— Мы с Миной друзья, — повторил Франк.

Сам не зная почему, он опустил голову и потупился.

— Друзья, да? — дребезжал голос Ксавьера. — Ты, должно быть, заметил, что моя дочь уже не маленькая девочка. Она постепенно превращается в красивую молодую женщину, верно? Кто бы мог подумать, учитывая то, каким мелким лягушонком она была раньше!

Франк помолчал. Он думал о Мине, о ее хрупкой фигурке, об округлых формах, о густых волосах, о потрясающих светло-карих глазах.

— Когда-нибудь мы поженимся, — тихо произнес он.

Ксавьер Амборн громко рассмеялся.

— А у твоего сына есть чувство юмора, — сообщил он Герману, подъезжая к Франку. — А кто тебе сказал, что я дам разрешение на этот брак? У тебя же нет ни кола, ни двора! Прости, Герман, ничего против тебя не имею, но ты и сам понимаешь, что вы не очень-то богаты и земли у вас кот наплакал. — Ксавьер вновь посмотрел на юношу. — Иди ты к черту, Франк! — Ксавьер сплюнул. — Ты и моя дочь? Никогда!

Франк отпустил плуг и инстинктивно отступил. Амборн направил лошадь вперед. Юноша, сделав пару шагов, споткнулся и упал. Огромные копыта вороного коня остановились рядом с его рукой.

— Говорю тебе еще раз, жалкий щенок: убери руки от моей дочери, иначе это плохо для тебя закончится!

Франк не ответил. Его пальцы впились в мягкую, только что вспаханную землю. У края поля легкий порыв ветра поднял в воздух пыль с дороги.

Юноша посмотрел на отца, но тот, занимаясь волами, будто и не заметил, что происходит. «Почему он мне не помогает? — подумал Франк. — Почему он меня не защищает?» Его отец не вступился за него уже не в первый раз, но это всегда было неприятно.

— Продолжайте работу! — бросил Ксавьер, возвращаясь на дорогу.

Франк смотрел ему вслед, играя желваками от злости.

— Что, не слышал? — прикрикнул на него Герман. — Давай работать дальше.

И, опять же, не в первый раз Франк задался вопросом, за что отец его презирает.

В следующее воскресенье сразу после службы в церкви Мина и Франк разошлись в разные стороны, собираясь встретиться в тайном месте.

Франк казался задумчивым. Он молча лежал на спине, глядя в небеса. Вздохнув, Мина легла рядом с ним, но потом перекатилась на бок, оперлась на локоть и посмотрела на Франка, а затем устремила взор вдаль. Там было озеро, давшее местности вокруг Эсперанцы ее индейское название — Большая Вода. Так говорили об этих землях индейцы, жившие в пампасах. Иногда озеро выходило из берегов, объединялось с отдельными источниками, и тогда весь регион оказывался под водой. От этого страдало сельское хозяйство. «Первым поселенцам явно пришлось несладко», — думала Мина.

Весной 1856 года сюда приехало около двух сотен семей. Среди них были и родители Франка. В степи негде было достать древесину и другие материалы, поэтому первые колонисты сооружали себе землянки, adobes. Они вручную вспахивали поля и проводили от озера каналы для полива урожая. Франк родился через три года после переезда его родителей в Аргентину. В отличие от Мины, он никогда не видел Германию, родину своих родителей, Германа и Ирмелинды Блумов. Возможно, поэтому ему нравилось слушать рассказы Мины о немецких землях. Иногда он рассказывал Мине о том, как трудно пришлось его родителям, когда они сюда переезжали.

Сегодня Мина и Франк не могли остаться в тайном укрытии надолго — несмотря на то что было воскресенье, дома их ждало много работы, — но проведенное вместе время придавало им сил. В конце концов юноша и девушка нежно поцеловались на прощанье.

— Не забывай меня, хорошо? — почему-то вдруг сказала Мина. — Никогда меня не забывай.

Если Франк и удивился, то виду не подал.

— Никогда, — совершенно серьезно пообещал он.

Погрузившись в раздумья, Ирмелинда Блум месила тесто, глядя на улицу через окно своего небольшого дома. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как они поселились в этой стране, но дом побольше по-прежнему был им не по карману. Впрочем, это не имело значения. Какая-то часть Ирмелинды умерла еще много лет назад, незадолго до того как женщина приехала сюда, в пампасы. После ливней реки Парана и Саладо выходили из берегов, затапливая равнину. Об этом им ничего не сказали, когда они уезжали из Германии. Ходили слухи, что в Аргентине плодородная земля, широкие степи, поросшие травой. Земля, на которой можно заниматься сельским хозяйством, разводить скот. Говорили также, что на западе возвышаются небольшие горы, которые называют sierras. Климат влажный, но теплый, дождь идет во все времена года. Звучало это заманчиво. В те годы многие немцы мечтали уехать в Южную Америку. Экономическая ситуация в Германии становилась все хуже, получать хоть какой-то доход едва ли представлялось возможным. Муж Ирмелинды, Герман, поехал во Франкфурт, чтобы разузнать все подробно. Он подписал контракт с представителем Аарона Кастелланоса, зазывавшего переселенцев с севера в провинцию Санта-Фе, и семья отправилась в путь. Кастелланос… Ирмелинде никогда не забыть это имя. Его предложение звучало так соблазнительно: государство выделяло по двадцать гектаров земли на семью, предоставляло небольшой домик, семена, припасы, по две лошади, два вола, семь коров и одного быка. Кастелланос брал на себя часть расходов на переезд. Чтобы оплатить остальное, Блумы распродали свое добро с аукциона. За дом и земельный участок они получили довольно много. После приобретения всего необходимого и оплаты путешествия на корабле у них даже кое-что осталось. До того момента, думала Ирмелинда, все шло так гладко, что она начала подозревать неладное. И ее недобрые предчувствия оправдались.

В Дюнкерке они сели на трехмачтовый корабль «Мармора», и с этого момента начались их несчастья. Плавание длилось два месяца, часто поднимался шторм. Четыре семьи потеряли детей, но Блумов эта беда миновала.

Однако недоброе предчувствие осталось. В Буэнос-Айресе им не разрешили сойти на берег: вспыхнула война между конфедератами, то есть жителями провинций Аргентины, объединенных в республику, и Буэнос-Айресом, не желавшим становиться частью этого государственного образования. «Марморе» пришлось вернуться в Монтевидео. Оттуда переселенцев перевезли на остров Мартин-Гарсия. Дальше пришлось переправляться на пароходах. За время этой поездки, когда люди набились в трюм, точно селедки в бочке, умерли еще две девочки. Маленький ребенок выпал за борт и утонул. Пассажирам едва удалось удержать мать, порывавшуюся броситься за ним. У Ирмелинды при виде всего этого разрывалось сердце.

Женщина закрыла глаза. «Я не должна думать об этом, не должна». Они уже двадцать лет жили в Аргентине, но она вспоминала день прибытия сюда так, словно это было вчера. Каким чужим ей показалось здесь все: и земля, и пейзаж, и растения, и небо, и невообразимые степные дали, и странные местные жители, в основном темнокожие, пришедшие на пристань поприветствовать новоприбывших. «Это наши новые соседи, — говорила себе Ирмелинда, — наши новые соседи». Она твердила эти слова вновь и вновь, точно молитву.

Вскоре прискакали всадники, сопровождавшие большие телеги. Лошади — Ирмелинда видела такое в первый раз — были впряжены так, что оглобля непосредственно соединялась с подпругами. Ирмелинде это показалось странным — и жестоким по отношению к животным.

Выгрузка тоже проходила странно. С берега на борт перебросили доски, и здешние жители набросили лассо на коробки и стали стягивать их на берег.

В первые мгновения Ирмелинда не могла оправиться от изумления. А потом случилось ужасное… неописуемое… и виноват в этом был Клаудиус Либкинд.

Ирмелинда вновь вытерла рукавом глаза.

Хотя семьи Либкинд и Блум в пути подружились, в Эсперанцу они добирались разными путями. По дороге Ирмелинда видела жителей, стоявших вдоль дороги недалеко от крестьянских хуторов, которые тут называли ранчо — ranchos. Женщины угощали ее свежим молоком, которое подавали почему-то в горшочках, сделанных из тыквы, так называемых калебасах. Детей, приехавших с новыми колонистами, эти горшочки пугали. А вот Ирмелинда едва ли обращала внимание на происходящее вокруг. Она словно оцепенела.

В первые недели и месяцы в Аргентине у нее было столько дел, что почти не оставалось времени на то, чтобы думать о случившемся, предаваться своей боли. Новая жизнь увлекла их всех, и не было времени прислушиваться к чувствам. Так, вскоре оказалось, что скот тут не такой покладистый, как в Европе. Стоило привязать быка или корову недостаточно крепко — и упрямое животное отправлялось на то ранчо, на котором выросло, и потом с огромным трудом приходилось отправлять его к законному владельцу.

Но со временем все вошло в привычную колею. После завтрака нужно было надевать на вола ярмо или впрягать в плуг лошадей и идти пахать поле. Если в семье был всего один мужчина, помогать приходилось детям. Ирмелинда видела, как пятилетние малыши вели в поводу лошадей, пока их отец с силой вдавливал плуг в землю.

Тогда они ели в основном кукурузу — утром, днем и вечером. Каждый вечер приходилось молоть кукурузу в муку, чтобы на следующий день напечь лепешек. Затем можно было посидеть у огня, поболтать и наконец отправиться спать. На керосин для ламп денег не хватало.

Приспособились колонисты и к опасностям здешней жизни: в этих землях кочевали индейцы, вольный и дикий народ, живший по своим обычаям, и потому мужчинам приходилось работать в поле с оружием за спиной.

Строя жилища, переселенцы старались поставить по четыре дома рядом и ночами выставляли дозорных.

Возникали проблемы и с соседями-аргентинцами, которые жили тут уже довольно давно. Вначале они радостно приветствовали новых колонистов, но вскоре радость сменилась жалобами на щедрость правительства Аргентины к новоприбывшим. После длительных дебатов в аргентинском сенате было принято решение распределить колонистов по разным поселениям — считалось, что если все переселенцы осядут в отдельных колониях, они создадут замкнутые сообщества, и это приведет к отчуждению населения страны. Но колонисты воспротивились, не желая идти в наемные работники на чужие ранчо или переезжать в другие деревни. Вскоре после этой маленькой победы приехали новые переселенцы из Германии. Среди них были и Амборны.

Ирмелинда нахмурилась. Она слышала от соседей, что у Франка недавно возникли проблемы с Ксавьером Амборном. По какой-то причине Герман не стал рассказывать ей об этом. Обязательно нужно будет поговорить с сыном, предупредить его. Все знали, что с Амборнами шутки плохи. Они быстрее других обрели свое место под солнцем Аргентины. Ходили слухи, что Амборны не всегда добивались своего законными путями. Если семья Ирмелинды после стольких лет все еще жила в маленьком домике, который они построили в самом начале, то Ксавьер вскоре после приезда дослужился до должности старшего рабочего на ранчо зажиточного землевладельца Дальберга и построил себе огромный дом. За все эти годы Ирмелинде редко приходилось говорить с Ксавьером Амборном, но у нее были неплохие отношения с Агнес, первой женой Ксавьера. Та была очень миловидной, доброжелательной и трудолюбивой женщиной. Она нравилась Ирмелинде. Несчастная Агнес скончалась пять лет назад. Иногда Ирмелинде казалось, что она вот-вот выйдет в свой сад. Агнес любила возиться с цветником, обожала свой сад и выращивала на грядках декоративные растения.

Ирмелинда вздохнула. Когда она говорила с Агнес, ей все время казалось, что женщина хочет чем-то с ней поделиться, но не решается. А потом однажды прошел слух, будто Агнес упала с лестницы и сломала себе шею. Некоторые говорили, что тут дело нечисто. Конечно, никто не решался высказать это предположение вслух. С Амборнами никому не хотелось связываться.

Ирмелинда отошла от окна и вновь склонилась над тестом. Вымешивая его изо всех сил, женщина вспоминала о том, как утром к ней зашла Сесилия Либкинд — впервые за долгое время. Ирмелинда уже и не могла бы сказать, когда она в последний раз была в гостях у Блумов. В любом случае это было очень давно.

— Клаудиус возвращается, Ирмелинда! — встревоженно выдохнула она.

Ирмелинда смотрела на гостью. На мгновение ей показалось, будто время остановилось. Она просто не могла пошевелиться.

— Может быть, он хочет повидаться с вами? — осторожно предположила Сесилия. — Может быть, он хочет извиниться? Прошло уже столько лет. Может быть, мы могли бы… — Женщина осеклась.

«Она не может произнести это слово, — подумала Ирмелинда. — Она знает, что не имеет права произносить это слово. Простить его могу только я, а я этого не хочу. Не хочу его видеть, не хочу его прощать». «Я ни за что не прощу его!» — захотелось ей крикнуть, но она сдержалась, увидев на лице Сесилии мольбу.

— Клаудиусу… — начала Ирмелинда, но замолчала, потому что у нее пересохло во рту. — Клаудиусу, должно быть, уже сорок лет.

— Да. — Сесилия опустила глаза.

— Вы навещали его в последнее время? Он женился второй раз, верно? У него все хорошо? Детей нет, не так ли?

— Да, он… Нет… Ах, Ирмелинда, я…

— Ты ничего не должна говорить. Это никому не нужно. Произошел несчастный случай, да? Такое бывает. Бог дал, Бог взял. — Ирмелинда отступила к дверному проему и схватилась за ручку. — Ты не оставишь меня одну, Сесилия?

Долгий путь утомил Клаудиуса Либкинда. Он не привык к таким переездам. Прежде чем отправиться к родителям, мужчина остановился в гостинице. Он принял ванну, переоделся в чистое, немного перекусил.

Антуанетта, его молодая вторая жена, часто говорила ему, что нужно следить за фигурой. Он женился на Антуанетте два года назад, вскоре после смерти своей первой супруги Бетти. На самом деле Клаудиус поправлялся из-за того, что Антуанетта очень вкусно готовила. Он не мог оторваться от ее выпечки и солений. Клаудиус надеялся, что вскоре они смогут скрепить семейное счастье ребенком. Незадолго до его отъезда Антуанетта намекнула ему на это. Возможно, ей наконец-то удалось забеременеть. Клаудиусу очень хотелось иметь детей. Он всегда любил малышей, просил родителей подарить ему братика, но остался единственным сыном в семье.

Клаудиус вновь взглянул на себя в зеркало. Его волосы потемнели после купания, лицо покраснело, но на нем уже не было усталости. Ванна пошла ему на пользу, теперь Клаудиус чувствовал, что расслабился. Спина уже не так сильно болела. Поколебавшись, он все же решил отправиться на прогулку.

Клаудиус покинул свою комнату, спустился по лестнице на первый этаж, поздоровался с портье и вышел на улицу. Убедившись, что с его лошадью все в порядке, он осмотрелся. Клаудиус давно уже не приезжал в Эсперанцу. После того ужасного несчастного случая, происшедшего двадцать лет назад, родители помогли ему поселиться в другом месте. Разлука была нелегкой для всех, ведь члены их семьи были очень близки. После этого Клаудиус иногда навещал родителей, но всегда приезжал ненадолго и старался не попадаться на глаза соседям. На вторую свадьбу к нему приехала мама, отцу же пришлось остаться дома, ведь он не мог бросить хозяйство.

Клаудиус отметил, что Эсперанца за эти годы выросла. По улицам города разгуливали хорошо одетые люди, мимо проезжали большие и маленькие повозки, время от времени на дороге появлялись всадники. Клаудиус видел матерей с дочерьми и сыновьями — мальчишки, как всегда, проказничали. Юноши и девушки украдкой улыбались друг другу. Он подумал, не зайти ли куда-нибудь выпить. Ехать к родителям было уже поздно. Отец и мать, несмотря на почтенный возраст, тяжело работали и рано ложились спать. Пожалуй, стоит навестить их завтра, подумал Клаудиус. А потом нужно зайти к Ирмелинде и Герману Блумам. Попытаться хоть немного исправить то, что он разрушил по вине юношеского легкомыслия.

Клаудиус остановился, задумавшись. Он часто мечтал о том, чтобы вернуться в тот страшный день и исправить свою роковую ошибку. Но что сделано, то сделано. Он принял неверное решение, и из-за этого погиб человек. Врони.

Мороз пробежал у Клаудиуса по коже, и мужчина очнулся от воспоминаний. Он оглянулся. Погрузившись в раздумья, он не разбирал дороги и забрел в какой-то мрачный район. Тут не щеголяли модники, не переглядывались молодые влюбленные, матроны не следили за своими малышами. В воздухе стоял неприятный, гнилостный запах. В переулке спал какой-то пьяный индеец; к стене дома прислонилась проститутка, ожидая клиента. Двое мужчин вышли из видавшего виды pulperia, трактира, в котором, кроме прочего, можно было купить продукты. Перед борделем какой-то темноволосый крепкий парень обнимал двух ярко накрашенных женщин. Он целовал то одну, то другую, а его приятели подбадривали его возгласами.

— Эй, ты чего уставился?! — вдруг прорычал кто-то.

Клаудиус вздрогнул. Он только сейчас понял, что обращаются к нему, и поспешил отвернуться, но было уже поздно.

Парень, только что развлекавшийся с женщинами, толкнул их в объятия своих спутников и с угрожающим видом двинулся к Клаудиусу.

— Эй, я с тобой говорю, толстяк! Чего уставился?

— Извините, господин, я не хотел вас побеспокоить. — Клаудиус отступил на шаг. Он не знал, что ему делать.

Тем временем парень со смехом повернулся к своим приятелям.

— Не хотел меня побеспокоить! Этот господин не хотел меня побеспокоить!

Его смех звучал неискренне.

— Значит, я недостоин того, чтобы со мной поговорили? — с угрозой прошипел парень, поворачиваясь к Клаудиусу.

— Нет, я…

— Так в чем же проблема?

Клаудиусу стало совсем неловко. Он все отступал, но тут один из спутников гуляки зашел ему за спину, а второй встал сбоку.

Задиристый парень остановился прямо перед ним. Обе девушки, точно повинуясь так и не отданному приказу, скрылись из виду.

«Может быть, они приведут подмогу», — попытался утешить себя Клаудиус, но знал, что эта надежда тщетна.

Первый удар пришелся ему в лицо. Послышался хруст, и Клаудиус со сломанным носом повалился в грязь. Кровь и сукровица хлынули ему в горло. Кровь лилась изо рта и из носа, забрызгивая рубашку. Клаудиус попытался встать, но еще один удар, на этот раз кованой подошвой, отбросил его на землю.

— Помогите! На помощь! — завопил Клаудиус.

Но вокруг было тихо. Никто не шелохнулся.

Клаудиус вновь позвал на помощь.

На него посыпались новые удары и пинки. Вначале Клаудиус еще пытался защищаться, но затем силы оставили его. Все его тело превратилось в средоточие боли.

— Помогите… — еле слышно бормотал он. — Помогите! Неужели мне никто не поможет?! На помощь! На по…

В этот день Мина гуляла довольно долго. Многие считали такое поведение опрометчивым, но девушке казалось, что лучше бы уж ее похитили. Не могло быть жизни хуже, чем в этом аду, даже среди индейцев, о которых она слышала только плохое. Говорили, что племя индейцев, жившее на юге от Буэнос-Айреса, славилось своей жестокостью. Они якобы обращались со своими женщинами как с рабынями, заставляя их носить грязные лохмотья. Когда эти индейцы не отправлялись на охоту или грабеж белого населения, они проводили время за выпивкой и азартными играми. Мина горько улыбнулась: судя по всему, ее отчим и сводный брат как раз принадлежали к этому племени.

Девушка с опаской приблизилась к своему дому. Она оставила окно в одной из комнат, куда редко кто-либо заходил, открытым, и теперь ловко, точно кошка, забралась внутрь. Мина долго тренировалась, чтобы двигаться почти бесшумно, и со временем довела искусство маскировки до совершенства. Если она того не хотела, ее не так-то просто было заметить. Какое-то время девушка оставалась в тени, прислушиваясь. Было тихо. Ей даже почудилось, что в доме пусто.

Выйдя из комнаты, Мина вновь прислушалась. В доме все еще царила тишина. На кухне уже сгустились сумерки, и только из печки лился багровый свет от горящих поленьев.

На верхнем этаже послышались шаги.

— Мина, это ты? — Это была мама.

— Да, все в порядке. Я просто хотела попить.

Мина шмыгнула в кухню, подошла к ведру с водой и налила себе стакан. Затем она прислонилась к сливу и уставилась на пиджак Филиппа, небрежно оставленный на спинке стула.

За окном все еще стояла его оседланная лошадь. Похоже, братец Мины только недавно вернулся домой. Девушка вновь присмотрелась к пиджаку. На рукаве виднелся неровный шов — однажды Мина очень неудачно зашила очередную дыру. Тогда Филипп влепил ей звонкую пощечину, разбив губу в кровь. Но внимание Мины привлек не шов — что-то золотистое поблескивало в одном из карманов. Так и не выпив воды, Мина подняла пиджак брата и достала из кармана золотые часы.

Девушка удивленно открыла глаза. Часы не могли принадлежать Филиппу. Ее сводному брату постоянно не хватало денег, он ни за что не смог бы позволить себе такие часы. Да и Ксавьер, при всей любви к сыну, не покупал ему дорогих вещей. Может быть, Филипп их у кого-то украл? Да, наверняка украл! С часами в руке Мина повернулась, подошла к печке и в свете огня осмотрела свою находку. На тыльной стороне часов она увидела гравировку: «КЛ». Маленькая буковка «К» и украшенная пышными завитками большая «Л».

Снаружи послышались шаги. Вздрогнув, Мина сунула часы обратно в карман, бросила пиджак на спинку стула и спряталась в кладовой.

— Проклятье!

Склонившись над ведром с водой, Филипп принялся умываться, отфыркиваясь. У него еще болели костяшки пальцев — он сбил их в кровь во время драки. Да и вся его рубашка была залита кровью. Это была чужая кровь… Кровищи от этого типа было больше, чем от зарезанного хряка. Парень посмотрел на башмаки. Ну вот, и обувь испачкал. Сняв шейный платок, Филипп вытер мерзкие коричневато-красные пятна. Ах, как он его бил! Пинал раз за разом, снова и снова. Если вначале этот тип еще кричал, то потом только скулил, а в конце и вовсе смолк. Тогда Филипп и сам не знал, что делает, просто наносил удары раз за разом. Но легче от этого ему не стало… В какой-то момент кто-то из друзей оттащил Филиппа в сторону. «Ты же его убьешь!» Только тогда он оставил свою жертву в покое. Но было слишком поздно. Этот хорошо одетый незнакомый мужчина, столь неожиданно появившийся в жизни Филиппа, уже давно был мертв. И никто ничего не заметил. Он просто умер, и все. Ну что тут поделаешь?

Они с друзьями оставили убитого в грязи и поскорее убрались прочь. Это будет не первый убитый, которого нашли в подворотне. Завтра нужно встретиться с ребятами, сыграть в картишки, обсудить случившееся. Никто их не видел, а даже если кто-то и видел, никто не отважится что-либо сболтнуть. При мысли об этом Филипп улыбнулся, глядя, как кровь незнакомца стекает по его телу.

Снаружи послышались тяжелые шаги. Дверь распахнулась, и в кухню вошел отец.

— Ты уже вернулся?

— Произошел несчастный случай, — коротко ответил Филипп.

— Вот как?

— На меня и на моих друзей напали.

Ксавьер не ответил.

— Мина уже вернулась? — спросил Филипп.

— А что? — Как парень и ожидал, Ксавьер насторожился. Все же по-своему он был очень предсказуемым человеком.

— Я видел ее сегодня с Франком Блумом. — Филиппу нравилось наступать на больную мозоль отца.

— Черт побери, я же запретил ей разговаривать с этим неудачником! Ох, придется мне преподать урок этой своенравной девчонке!

Какой-то звук заставил Ксавьера и Филиппа повернуться к кладовке. Отец и сын переглянулись.

— Мина, дорогая, — позвал Филипп. — Ты там прячешься, что ли?

Ксавьер отвесил падчерице пощечину и запер ее в сарае — сейчас ему было не до девчонки. Филипп сказал ему, что хочет поговорить о чем-то важном.

Они с сыном вернулись в дом и сели за стол. Между ними стояла бутылка коньяка, который в этих краях делали из сахарного тростника. Филипп медлил. Как сказать об этом отцу?

Они оба знали, что в последнее время кое-кто слишком много на себя взял. И сегодня Филипп вновь удостоверился в том, что Ксавьеру не по душе разговоры о Франке. Если все обставить как надо, можно убить двух зайцев одним ударом.

И Филипп рассказал отцу о своем плане.

— Ты мой сын. — Кивнув, Ксавьер широко улыбнулся. — Весь в меня.

Что-то прорвалось в сны Франка, что-то неприятное, что-то, что он вначале никак не мог понять: шаги по деревянному полу, громкие голоса, крики, плач матери, беспомощное бормотание отца.

Он очнулся ото сна. Но это творилось не в пространстве кошмаров, нет. Такова была реальность. Только что какие-то люди ворвались к нему в дом. Франк слышал голоса Ксавьера и Филиппа, узнал их прихлебателей.

— Уйди с дороги, женщина! Мы пришли за твоим сыном! — зычно рявкнул Ксавьер.

— Но он ничего не сделал, господин Амборн! Франк хороший мальчик. Он ни в чем не виноват. Он весь вечер был дома!

— Уйди с дороги, Ирмелинда, я два раза повторять не стану. Франка тут не было, и мои люди могут это подтвердить. Бери пример со своего мужа! Дай нам пройти!

— Ну же, Ирмелинда, — послышался голос отца. — Не зли их.

— Но зачем им мой мальчик?

Похоже, его мать была не готова так легко сдаться.

Тихо-тихо Франк выбрался из кровати, торопливо надел штаны и скользнул к двери, выглядывая в щель. Его старший брат Самуэль, который приехал погостить к ним на пару дней, проснулся и удивленно смотрел на Франка. Тот приложил палец к губам. Голоса стали громче.

— Франк убил человека, Ирмелинда. Есть свидетели.

— Это невозможно. Франк был дома! Он все время был дома!

— Нет, это не так.

В щель приоткрытой двери Франк увидел, как Филипп подошел к Ирмелинде и показал ей перепачканную кровью рубашку.

— Вот что мы нашли. Это рубашка Франка, мы выяснили это.

Юноша задумался. Где же его рубашка? Затем он вспомнил: после работы в поле он ее постирал и повесил сушиться. Это и правда могла быть его рубашка.

— Но… — Ирмелинда осеклась. — Поверьте, Франк и мухи не обидит. А такие рубашки многие носят, и…

— И кого он якобы убил? — вмешался Герман. — Кого-то из наших знакомых?

— Это был… — Ксавьер вышел вперед, закрывая сына, — Клаудиус Либкинд. Он прибыл в Эсперанцу сегодня. Теперь его труп лежит в полицейском участке.

Франк услышал, как его мать испуганно вскрикнула. Филипп сделал шаг вперед, становясь рядом с отцом.

— Ты об этом знала, не так ли, Ирмелинда? Ты обо всем рассказала Франку, да? Сесилия сказала тебе, что Клаудиус намерен прийти к вам просить прощения. Он хотел помириться…

Ирмелинда застонала, точно от боли.

— Нет, — пролепетала она. — Я ничего никому…

Франк услышал достаточно. Он беззвучно прокрался мимо брата к окну, открыл ставни и так же бесшумно выбрался наружу. К счастью, никто из этих придурков не подумал о том, чтобы оставить у дома охрану. Никто не помешал Франку сбежать.

Вскоре он скрылся в степных просторах.

Мина прищурилась в сером утреннем свете, когда на следующее утро отчим открыл дверь сарая. Она слышала, как они с Филиппом вчера вернулись домой, пьяные в стельку, и сразу же поняла, что этим вечером ее не выпустят. На мать надежды не было: Аннелия любила свою дочь, но слишком боялась мужа, чтобы действовать вопреки его воле.

Мина уже не первую ночь проводила в этом сарае и сумела приспособиться. По крайней мере, шуршание и писк ее не пугали.

— Ну что, доченька, выспалась? — рассмеялся Ксавьер.

«Никакая я тебе не доченька», — хотела сказать Мина, но в последний момент сдержалась. К двери подошел и Филипп. Он так нагло ухмыльнулся, что Мине стало не по себе. Ксавьер хлопнул сына по плечу.

— Пора, мой мальчик, сегодня у нас трудный день.

— Да, пап, сейчас иду.

Филипп посмотрел вслед отцу и повернулся к Мине. И снова ухмыльнулся. Один миг — и он уже стоял прямо рядом с ней, намотав прядь ее волос себе на руку. От боли Мина стиснула зубы, но она не собиралась идти на поводу у братца и выказывать в его присутствии боль или страх.

— Мина, малышка Мина, ты представляешь, что случилось? Твой ухажер сбежал.

— Кто? — Мина прищурилась, чтобы Филипп не заметил предательских слез в ее глазах.

— Франк. Франк Блум убил человек и сбежал, спасаясь от справедливого возмездия.

Ужас поднялся в душе Мины горячей волной, но ей удалось скрыть свои чувства.

— Никого Франк не убивал, — уверенно заявила она.

— Спроси у его родителей, моя дорогая Мина. Его уж и след простыл. Разве стал бы невиновный человек спасаться бегством? Как бы то ни было, теперь ты осталась одна. И из кавалеров у тебя есть только я, радость моя.

Мину бросило в холод. Ей вдруг вспомнилось, какие взгляды бросал на нее Филипп в последнее время.

— Какой же ты стала красавицей! — Он по-прежнему ухмылялся.

— А ну отпусти! — прошипела она.

Филипп ослабил хватку, и вдруг его пальцы сжались на горле Мины. Он приблизил к ней лицо.

— Как тебе такое?

— Отпусти!

— Поцелуй меня.

— Никогда!

— Мы же брат и сестра. Ну же, подари мне сестринский поцелуйчик, малышка.

Мина попыталась отвернуться, но у нее ничего не вышло. Филипп склонился к ее губам и впился в них поцелуем. Девушка почувствовала его язык у себя во рту. Ей захотелось сплюнуть, когда парень наконец отстранился, но он надавил на ее подбородок, так что она не могла открыть рот.

— Ну как, голубка моя? Разве не чудесно? Ты только подумай, твой кавалер сбежал, и теперь у тебя есть только я. Да я и раньше был для тебя лучшей кандидатурой. — Филипп резко отпустил ее.

Мина отпрыгнула в сторону.

— Пошел вон, тварь!

— Ну, я хотя бы не убийца.

— Франк не убийца!

— Он сбежал, малышка. Сбежал, прикончив убийцу своей сестры. Это называется убийство на почве мести. Не первое в этом мире, дорогая моя Мина.

Девушка содрогнулась. Неужели Филипп прав? Неужели Франк и правда совершил убийство?

Но он никогда не видел свою сестру, только слышал рассказы о ней от своих родителей. Неужели ее Франк…

— Привыкай к мысли о том, что теперь ты одна.

Мина не смогла сдержать дрожь. Вдруг ее стало знобить.

«Клаудиус мертв».

И вдруг нахлынули воспоминания, словно весь этот кошмар произошел только что. Воспоминания о приезде на чужбину, о высоком береге реки, о темнокожих людях, о лассо, змеившихся в безоблачных голубых небесах. Воспоминания о Врони, ее единственной дочери, стоявшей на дощатых сходнях рядом с Клаудиусом, который был всего на два года старше ее. Как Врони тогда хихикала…

С воспоминаниями вернулись и чувства — тревога, страх за ребенка. Это всего лишь шутка, говорила себе Ирмелинда. Развлечение. Ничего не случится.

Ее восемнадцатилетняя дочь Врони и Клаудиус, сын Либкиндов, часто проводили время вместе. Похоже, они нравились друг другу.

Ирмелинда попыталась улыбнуться. И тут раздался крик. Точно из одного рта. Врони и Клаудиус упали в грязную коричневатую воду. На мгновение у Ирмелинды остановилось сердце.

Женщина невольно прижала ладони к груди. Она стояла у себя в кухне и все же слышала те крики ужаса тогда на корабле и свой захлебывающийся от волнения голос: «Где они? Где они? Помогите им, помогите же! Где моя дочь? О боже, она не умеет плавать. Моя Врони не умеет плавать. Помогите же ей!»

Затем над поверхностью воды показалась голова Клаудиуса. Юноша отчаянно ловил ртом воздух и бил руками по воде. А Ирмелинда стояла и смотрела. Несмотря на все ее мольбы, девушка так и не вынырнула.

Они нашли Врони только несколько дней спустя. Услышав это, Ирмелинда упала в обморок. Придя в себя, она захотела взглянуть на мертвую дочь, но ей и этого не позволили.

— Запомни ее такой, какой ты ее знала, — сказал Герман. — Запомни ее такой.

— Клаудиус Либкинд, — прошептала Ирмелинда. — Клаудиус Либкинд.

Она никогда не забудет это имя.

Через две недели после приезда в Аргентину юноша покинул отчий дом — ночью, в тумане. С тех пор она его не видела.

Да и с Сесилией, матерью Клаудиуса, Ирмелинда за все эти годы говорила всего раз или два. Она никогда не обвиняла Либкиндов в случившемся, но старалась не общаться с ними. Они больше никогда не смогут смеяться вместе, как тогда, во время морского путешествия. Да, тогда им тоже было непросто, но Врони, ее единственная доченька, была жива.

— Врони… — прошептала Ирмелинда. — Врони.

Ей все еще было больно. Слезы навернулись женщине на глаза, и она вытерла их тыльной стороной ладони. Сегодня, как раз в этот самый день, Врони исполнилось бы тридцать восемь лет. К этому времени она вышла бы замуж и у Ирмелинды и Германа прибавилось бы внуков. У старшего сына Ирмелинды — он родился на два года раньше, чем Врони — уже были дети, два мальчика и девочка. Ирмелинда всегда радовалась встрече с ними. Но даже малыши не могли помочь ей справиться с тоской по Врони. Иногда она спрашивала себя, почему эта боль так сильна. У них с Врони всегда были очень близкие отношения, и одна без слов знала, что чувствует другая. Они пересказывали друг другу свои сны, часто смеялись вместе. Они были не просто матерью и дочерью, в их отношениях было нечто большее. После смерти Врони Ирмелинда по-прежнему исполняла свои повседневные обязанности, но больше не чувствовала себя живой. Может быть, это было несправедливо по отношению к остальным членам семьи, но что-то в ней умерло навсегда.

Мина сидела с матерью на веранде перед домом и помогала штопать мужские рубашки. Ее мысли, как всегда в минуты покоя, обратились к Франку. Уже несколько недель он не появлялся в тайных местах их встреч, о которых они договаривались. «Ну не мог же Франк просто взять и исчезнуть, — говорила себе Мина вновь и вновь. — Не мог же он уйти, не попрощавшись со мной, не сказав мне, когда мы встретимся вновь».

Городок полнился слухами. Были люди, верившие в то, что Франк совершил убийство. Были и те, кто считал это полной чушью.

— Только не Франк, — говорили они. — Франк — хороший парень. Он никогда бы не забил человека до смерти.

— Но откуда тогда кровь на его рубашке? — спрашивали другие.

Никто не знал о часах, которые Мина нашла в пиджаке у Филиппа. С того самого дня девушка искала их, но тщетно. Ее мучило страшное подозрение: что, если Филипп как-то связан с убийством? Что, если это он убил этого Клаудиуса Либкинда? Это было бы вполне в его духе. Но как Мина могла это доказать?

Тем временем Клаудиуса Либкинда, который никогда не жил со своими родителями в Эсперанце, похоронили на городском кладбище.

После этого жизнь городка вернулась в прежнее русло. И только Мина чувствовала себя покинутой. Единственный человек, с которым она могла поговорить, поделиться своими планами на будущее, человек, который мог ее обнять и приласкать, человек, которому она была небезразлична, исчез из ее жизни.

Франк.

«Как мне выдержать все это без Франка? Как, оставаясь здесь, не сойти с ума? Кто защитит меня от Филиппа?»

За то время, которое прошло после побега Франка, Мина уже поняла, какая жизнь ее ожидает. Наутро после того, как Франк исчез, она увидела что-то в глазах своего сводного брата. Что-то страшное. А потом он ее поцеловал!

С того дня Филипп начал ее домогаться. Он щипал девушку за ягодицы, целовал в грудь, хватал за волосы, когда Мина пыталась улизнуть.

— Тебе от меня не отделаться! — с ухмылкой заявлял он. — Тебе от меня больше никогда не отделаться!

Мина прилагала максимум усилий для того, чтобы не оставаться наедине со сводным братом. Она знала, что однажды он силой возьмет то, в чем она ему отказывала.

— Мне нужно убираться отсюда, — сказала Мина матери, уже не в первый раз сглатывая слезы, наворачивавшиеся ей на глаза.

— Я знаю. — Разговаривая с дочерью, Аннелия даже не подняла головы. — Ты могла бы устроиться на работу в Эсперанце, по крайней мере, пока все не выяснится.

— Так значит, ты не веришь, что это сделал Франк?

— Нет. — Аннелия посмотрела на дочь. Глаза у женщины были очень красивые, большие, серовато-голубые. — Ни в коем случае. Только не Франк. Франк не стал бы забивать человека до смерти. Он хороший парень.

Мина помедлила.

— Я в тот день кое-что… увидела, — робко произнесла она. — У Филиппа.

Мать вновь опустила голову и принялась ловко орудовать иглой.

— Золотые часы. Я не уверена, но мне показалось, что на них была гравировка, буквы «К» и «Л».

Аннелия не ответила.

— Ты понимаешь, мама? «К» и «Л», Клаудиус Либкинд.

— Ты видела потом эти часы? — спросила Аннелия, сосредоточенно зашивая дыру.

— Нет. — Мина расправила на коленях только что зашитую рубашку.

— Но тебе нужны эти часы, чтобы помочь Франку, — сказала Аннелия.

— Да, я…

— Я знаю, как ты себя чувствуешь, но не жди, что я стану помогать тебе в этом, — поспешно добавила Аннелия.

На ее лице отражались страх и смущение. Она всегда хотела лучшей доли для дочери и потерпела фиаско. Ей было жаль Мину. Их жизнь была непростой, но они хотя бы были друг у друга.

Аннелия многозначительно посмотрела на дочь.

— Мина, это моя жизнь. Если ты захочешь найти себе работу в городе, я тебе помогу. Но вот с часами… Тут я ничего не могу поделать. Я не могу пойти против воли мужа. Я просто боюсь. Если ты хочешь уйти из этого дома, я тебе помогу. Но в остальном… в остальном я бессильна. Мне очень жаль.

Глава 2

Тем утром, когда Мину должны были представить Дальбергам, она долго стояла перед зеркалом, внимательно рассматривая свое отражение. Аннелия причесала ей волосы и заплела косы так туго, что у девушки немного заболела кожа на голове. К своему лучшему темно-синему платью, ниспадавшему до щиколоток, Мина надела черные воскресные туфли, отполированные до блеска, белый передник, сшитый собственными руками, и чепчик.

— Герман проводит тебя в город. — Аннелия нежно погладила дочь по руке.

Мина осторожно коснулась косы. Ей казалось, что мышцы на ее лице застыли.

— Желаю удачи, — добавила мать.

Мина кивнула. Думая о предстоящей встрече с Дальбергами, она не смогла как следует выспаться — Мина все время вскакивала от беспокойного сна. Но не только это ее тревожило. Прошло уже много дней с тех пор, как Франк исчез, а от него по-прежнему не было никаких известий.

Девушка до сих пор не знала, как помочь своему другу, но понимала, что обязана это сделать. Поиски золотых часов не дали никакого результата. Может быть, стоило с кем-то об этом поговорить? Но Мина не знала, кто в городе поддерживает ее отчима и сводного брата. Что, если они просто дали взятку, чтобы избежать расследования? Да и кто ей поверит? Наверняка ее отчиму легко удастся представить ее легкомысленной дурочкой — и что тогда? Нужно было найти другое решение. Но какое?

Мина посмотрела в зеркало на отражение матери. Они улыбнулись друг другу, но их улыбки были нерешительными и быстро погасли.

«Я хочу уехать прочь отсюда», — подумала Мина. Без Франка не было никакого смысла здесь оставаться. Если с него не снимут эти ужасные обвинения, они не смогут пожениться и жить вместе. А ведь Мина так на это надеялась! Она думала, что ей удастся узнать, куда он делся. Удастся последовать за ним. Но из этого ничего не вышло. Пока что она не получила от Франка никаких известий.

Девушка подавила глубокий вздох. Пока что ей удавалось избегать преследований Филиппа. Теперь она спала с ножом под подушкой. Однажды Мина даже угрожала ножом брату, но особого впечатления на него не произвела.

Пару дней спустя он прижал ее к стене, надавив рукой на горло. Мина едва могла дышать.

— Даже не думай, что тебе удалось меня испугать, дорогая моя Мина. Но твоим телом еще рано наслаждаться. Ничего, я подожду.

Она едва сдержалась, чтобы не плюнуть ему в лицо.

Что же случится, когда ее тело созреет, когда ее женственность окончательно пробудится? Мина не решалась об этом думать. Она уже давно обматывала грудь прочной льняной тканью, чтобы ее округлости были не так заметны. Девушка лихорадочно размышляла о том, как в будущем избежать встреч с Филиппом, и тут мать предложила ей устроиться на работу к Дальбергам, на которых работал и ее отчим.

Дочь и мать боялись, что Ксавьер не разрешит Мине работать, но, должно быть, решающую роль в этом деле сыграла мысль о том, что благодаря этому их семья получит больше денег.

— Пускай идет работать, — проворчал Ксавьер. — Настало время нашей лентяйке не только жрать за мой счет, но и приносить доход.

— А я с нетерпением буду ждать выходных, — с ухмылкой шепнул Мине Филипп. — Мне нравится наблюдать за тем, как ты превращаешься в настоящую женщину. Когда ты устроишься на работу, мы будем видеться реже, и все изменения сразу же бросятся мне в глаза. — Хохотнув, он выразительным жестом опустил ладонь на свою промежность.

«Об этом, — повторяла себе Мина, — я сейчас думать не буду». Если все пройдет хорошо, она сможет проводить в доме Дальбергов всю неделю. Там ей будет спокойнее.

— Мы уже приехали, — сказал Герман Блум, останавливая телегу у городского особняка Дальбергов. — Удачи тебе, Мина!

— Спасибо.

Девушка выбралась из повозки. От волнения ее немного подташнивало. Мина несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоить бешено бьющееся в груди сердце.

Только потом она решительно постучала в дверь. Строгого вида экономка, выслушав ее торопливые объяснения, провела девушку в пустую гостиную.

Мина остановилась рядом со столом, натертым до такого блеска, что она видела в столешнице свое отражение. Одно из окон было открыто настежь. Длинные шелковые занавески подрагивали от легких порывов утреннего ветерка.

В окно падал яркий свет, заливая паркет между окном и пушистым восточным ковром. Рядом с окном стояла деревянная скульптура, изображавшая негра с подносом в руках. Стул был немного отодвинут от стола, словно кто-то только что сидел там, но затем поспешно вышел из комнаты.

Мина с любопытством уставилась на скульптуру. Подойдя ближе, она осторожно провела по лицу негра кончиками пальцев. Дерево казалось очень гладким, точно его уже касались тысячи рук.

Через некоторое время дверь открылась, и, несмотря на все попытки держать себя в руках, Мина вздрогнула.

В гостиную вошла седовласая дама с тростью в правой руке. На левом глазу у нее был монокль.

— Французы называют такие скульптуры guéridon и используют их вместо столиков, — сказала женщина.

Мина кивнула: она была уверена, что не сможет произнести ни слова.

— Госпожа Валенс говорила с тобой? — продолжила дама.

Должно быть, это была госпожа Дальберг.

Мина вновь кивнула, стараясь вспомнить вопросы экономки. Почему-то Валенс не дожидалась ответов Мины.

— Тебе известны наши требования?

И вновь кивок.

Госпожа Дальберг нахмурилась.

— Хм… Ты умеешь разговаривать?

— Д… да, — пролепетала Мина.

— Ну, похоже, ты не из болтливых. Это хорошо. Встань-ка вон туда. — Женщина указала в центр комнаты. — И повернись.

Мина выполнила приказ. Госпожа Дальберг внимательно осмотрела ее.

— Все в порядке, — наконец сказала она. — Ты выглядишь здоровой. К тому же кажешься смышленой. Одежду получишь от госпожи Валенс. И, прежде чем я поручу тебе шитье, — женщина покачала головой, указывая на сшитый Миной передник, — тебе придется хорошенько подучиться.

Мина покраснела.

— Стоимость одежды будут вычитать из твоей зарплаты, так что обращайся с вещами аккуратно. Также из зарплаты будут вычитать деньги за еду. В любом случае тут ты будешь питаться лучше, чем дома. Деньги получишь в конце недели, воскресенье — выходной. Остальное можешь обсудить с госпожой Валенс.

И госпожа Дальберг еще раз кивнула Мине, позволяя ей выйти из комнаты.

За следующие несколько дней девушка научилась управляться с хозяйством, которое было гораздо больше, чем хозяйство ее родителей. Дальберги принадлежали к числу первых переселенцев. Сейчас они жили в красивом доме, построенном в испанском колониальном стиле. Пройдя по обрамленной колоннами веранде, можно было попасть в большой зал, примыкавший к первому патио. Внутренний дворик окружало двухэтажное здание с множеством комнат для гостей на втором этаже и гостиными и залами на первом. Вскоре Мина узнала, что тем, кто не был членом семьи Дальбергов, вход дальше, чем в это патио, был заказан. Да и сюда приводили только ближайших друзей. Дальше находилось еще одно патио, оно тоже было огорожено двухэтажным зданием. Тут были спальни членов семьи. Из окон открывался чудесный вид: во дворе росли деревья и цветы, в центре был расположен изящный бассейн. В хорошую погоду обедали во дворе. Под одним из деревьев стояли кованые столы и стулья с мягкими подушками. Тут госпожа Дальберг проводила довольно много времени. Еще дальше, за третьим патио, были расположены домики для слуг. В одном из них ночевала Мина. Уже давно у нее не было возможности как следует отоспаться. Кроме того, тут находились кладовая с дровами и углем и огромная ванная.

Вначале Мине поручали покупать продукты и помогать стряпать, мыть посуду, натирать пол, в общем, делать все, что ей говорят. Чтобы девушка получила хоть какое-то образование, госпожа Дальберг брала ее с собой по вечерам на встречи, посвященные обсуждению Библии. Мина поняла, что уже давно разучилась молиться, но виду не подавала.

Когда в конце первой недели ей выплатили жалованье, девушка помедлила.

Госпожа Дальберг выжидательно посмотрела на нее.

— Что-то не так, Мина? Ты чем-то недовольна? Ты получаешь столько же, сколько и другие служанки, даже те, кто уже давно здесь работает.

Девушка покачала головой. У нее возникла мысль, но Мина не решалась высказать ее вслух, боясь показаться строптивой.

— Нет, дело не в этом, госпожа Дальберг, — хрипло прошептала девушка.

— Так в чем же? — Женщина, похоже, уже начинала терять терпение.

Мина собралась с духом.

— Вы не могли бы… не могли бы оставить несколько песо у себя? Ну, отложить их для меня?

Госпожа Дальберг приподняла искусно подведенную бровь.

— Ты хочешь обмануть своего отца, Мина?

— Нет… — пролепетала девушка. — Конечно же нет… Дело не в этом, дело совсем не в этом.

По взгляду госпожи Дальберг Мина поняла, что вот-вот испортит себе передник, так судорожно она сжала пальцы на ткани. Девушка смущенно опустила руки. Как же объяснить этой женщине свою проблему? Как дать ей понять, в чем заключается ее замысел, и при этом не произвести на хозяйку плохого впечатления?

— А как назвать это иначе? — Голос госпожи Дальберг прервал ее мысли.

Мина набрала воздуха в легкие. Возможно, ей просто следует рассказать этой женщине правду? Возможно, тогда госпожа Дальберг ей поможет?

— Вы знаете моего отца? — тихо, но решительно спросила девушка.

И тут произошло кое-что, чего Мина не ожидала. Улыбка озарила обычно невозмутимое лицо госпожи Дальберг.

— О да, я его знаю. — Женщина рассмеялась. — Пожалуй, Мина, я выполню твою просьбу. Она свидетельствует о твоей дальновидности.

Мина изумленно уставилась на хозяйку.

— Мы все знаем Ксавьера Амборна, не так ли? — продолжила Дальберг, и впервые на ее каменном лице проступило отвращение. — А тот, кто живет вместе с ним, просто обязан быть дальновидным. И поверь мне, Мина, — госпожа Дальберг потрепала служанку по руке, — мужчины вовсе не должны знать обо всем, что мы делаем. Мой муж уж точно не знает о том, что делаю я.

Мина почувствовала, как у нее гора свалилась с плеч. Она испытала изумление, облегчение и недоумение.

«Ксавьер Амборн — старший работник госпожи Дальберг, — подумала девушка. — Так почему же эта женщина наняла человека, о котором она столь невысокого мнения?»

Но Мина не стала ни о чем спрашивать. В конце концов, это ее не касалось. Главное, что она сделала первый шаг. Теперь она знала, что однажды сможет выбраться из Эсперанцы, из города, название которого переводилось как «надежда», но эта надежда обернулась для Мины и ее матери адом.

— Как ты думаешь, Франк вернется к нам? — Ирмелинда встала за спиной у мужа и опустила руку ему на плечо.

Герман не шевелился. Он стоял и смотрел на тени во дворе их небольшого дома. С тех пор как Франк пропал, с ними жил старший сын, Самуэль. У него была семья, о которой нужно было заботиться, но Ирмелинда уговорила сына погостить еще немного, и он остался. Герман знал, в каком отчаянии его жена из-за бегства Франка и предъявленных ему обвинений. Он и сам часто спрашивал себя, почему остается спокойным. До того как родился Франк, Герману пришлось нелегко. Ирмелинда тихо, но чрезвычайно глубоко горевала по Врони и, закрывшись в собственной боли, не подпускала к себе мужа. Когда они занимались сексом — а это случалось нечасто, — Ирмелинда не шевелилась, а после ложилась на бок, поворачиваясь к мужу спиной. Герману казалось, что после смерти Врони он потерял и жену.

Герман пожал плечами, стряхнул руку Ирмелинды и отошел в сторону. Этот вопрос укоренился в его голове, и Герман понял, что уже давно хотел его задать. Он всегда относился к Франку иначе, чем к остальным детям. Франк с самого начала был ему чужим. После рождения ребенка Герман, как и полагается, взял его на руки, но ничего не почувствовал. Вначале он говорил себе, что все дело в перенапряжении, в жизни, ставшей столь сложной в Новом Свете, но потом понял, что причина не в этом.

— Франк — мой сын? — резко спросил он.

— Что?! — опешила Ирмелинда.

— По-моему, это очень простой вопрос. Я спрашиваю тебя, Франк от меня или нет?

Герман повернулся к Ирмелинде и внимательно всмотрелся в ее лицо, стараясь ничего не упустить.

— Ну конечно. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что он не похож на меня.

«Потому что у него черные глаза», — добавил про себя Герман.

— Это из-за цвета его глаз? — тут же спросила Ирмелинда. — Но ты же знаешь, у меня в семье были французы. Девичья фамилия моей матери — Нойе. Герман, ты не можешь всерьез думать об этом… Конечно же, Франк твой сын. Все говорят, что у него твой нос, и смеется он так же, как и ты. А еще…

Герман поджал губы, и Ирмелинда осеклась. Она с несчастным видом смотрела на мужа, все еще потрясенная его словами. Но Герман ничего не мог с собой поделать. Он думал о слуге, работавшем у них в тот год, когда родился Франк. Об итальянце с черными глазами. Глазами, как у Франка.

— Герман. — Ирмелинда вновь коснулась руки мужа. — Ты должен мне верить. Франк твой сын. Прошу тебя, помоги мне освободить его от подозрений. Сделай так, чтобы он вернулся к нам, пожалуйста!

— Я не должен этого делать, Ирмелинда. Я никому не должен помогать, ни тебе, ни твоему сыну. — И, повернувшись, Герман зашагал прочь.

Глава 3

Камень разбил стекло и с грохотом упал на стол в гостиной. На мгновение Виктория замерла. Это было уже не первое разбитое окно в ее имении Санта-Селия, с тех пор как она с Педро и детьми вернулась сюда. Они прожили тут всего пару недель, когда местные жители объявили войну Виктории Сантос, «шлюхе», и Педро Кабезасу, метису и бастарду. Хотя отец Педро был белым, здешние считали его «грязным индейским ублюдком». И то, что Виктория оставила своего мужа, Умберто Сантоса, не помогло делу, хотя у женщины были на это свои причины. Местное население не могло допустить брака между белой женщиной и индейцем. Правило «живи и давай жить другим» здесь не работало. «Нужно было подумать об этом раньше», — пронеслось в голове у Виктории.

Женщина медленно нагнулась за камнем и развернула бумагу, в которую он был завернут. Собственно, это действие не имело никакого смысла, ведь она и так знала, что там будет написано. Рuta. Шлюха. Особой фантазией ее враги не отличались.

На мгновение ярость вытеснила страх. Виктория решительно подошла к камину и швырнула бумажку в огонь. Она с удовольствием смотрела, как пламя пожирает белый лист. «Я не позволю себя запугать, — подумала Виктория. — Я уж точно не позволю вам меня запугать».

Семья Сантос, родственники ее покойной свекрови, донны Офелии, вот уже два года боролись за восстановление чести своих родных и законное наследство ее сына Умберто, которому принадлежало имение Санта-Селия в провинции Сальта. Раньше Умберто жил в городском доме в Сальте — это был лишь один из домов, принадлежавших его семье. И хотя он ненавидел Педро, своего брата, всем сердцем, виду он не подавал. У них был общий отец и разные матери. Отец Умберто, Риккардо Сантос, всегда любил Педро больше второго сына, да и любовь Риккардо к матери Педро, женщине из племени индейцев, должно быть, доставляла Умберто немало тревог, ведь он знал, что отец женился на его матери, донне Офелии, по расчету, ради положения в обществе. Но, как бы то ни было, свои чувства по этому поводу Умберто умело скрывал. Не распространялся он и об отношениях Педро и Виктории.

«Могу ли я чувствовать себя в безопасности? Достаточно ли у меня карт на руках, чтобы обыграть Умберто? Что, если я ошибаюсь? Что, если мне не следует быть столь уверенной в своих силах?»

Виктория нахмурилась. К несчастью, Сантосы обладали большим влиянием, их слово дорого стоило в этих краях. Кто поверит Виктории, если ей придется заговорить? Кто поверит женщине, бросившей родного мужа ради «грязного метиса»? Кто поверит ей, если Виктория расскажет, что ее свекровь, донна Офелия, похитила собственную внучку и угрожала лишить девочку жизни? Кто поверит Виктории, если она расскажет, как именно умерла донна Офелия? Сейчас ей и самой не верилось в то, что все это могло произойти. Как бы то ни было, Сантосы распространили в высших кругах Сальты слух о том, что донна Офелия погибла от рук грабителя, вломившегося в их дом. Они ничего не говорили о том, что это проникновение в дом Офелии организовала Виктория, чтобы освободить свою дочь.

«О боже, когда я встретила Умберто в Париже, он показался мне таким элегантным, таким необычным мужчиной. Могла ли я помыслить о том, что скрывается за этой маской?»

Прошло какое-то время, прежде чем Виктория поняла, что Сантосы предпочитают использовать закон в своих интересах и не гнушаются его нарушать. Так, была история с контрабандой серебра, в которую оказался замешан Риккардо. Были изготовлены монеты с низким содержанием серебра — так называемые pesos febles, — которые, в свою очередь, обменяли на качественные товары. Собственно, это знание Виктории ничего не дало: друзья, родственники и деловые партнеры встали на защиту Сантоса. Ни один из правительственных чиновников не взялся за это дело — то ли причина была в крупных взятках, то ли законники просто ничего об этом не узнали. Но нападение на Викторию и ее детей не сошло бы Сантосам с рук: убийство и похищение белого вызвало бы возмущение в высшем обществе Сальты.

Сзади послышался скрип, и Виктория вздрогнула. Оглянувшись, она вздохнула с облегчением и побежала навстречу Педро.

— Ну наконец-то!

— Соскучилась по мне?

Виктория кивнула:

— Я всегда по тебе скучаю.

Он улыбнулся. Иногда Виктория не понимала, почему Педро ведет себя так, словно им не угрожает никакая опасность. Она сама прекрасно понимала, что однажды их врагам наскучит бросать камни к ним в окна. Как легко простому человеку превратиться в убийцу! Иногда Виктории хотелось сказать Педро, что ему нельзя здесь оставаться, что ему нужно перебираться в более безопасное место. Женщина не сомневалась, что в первую очередь их недоброжелатели захотят пролить его кровь.

— Ну ты же знаешь, я очень осторожен, — шепнул Педро ей на ухо, словно прочитав ее мысли.

Обнявшись, они стояли в темном углу комнаты, куда почти не проникал свет камина. Там, где никто их не видел. Они не знали, не подсматривает ли кто-нибудь за ними. Конечно же, на публике они не подавали виду, что они пара. По официальной версии, Педро Кабезас был старшим работником в имении.

Он нежно провел кончиками пальцев по щеке Виктории, убрал непослушный локон, выбившийся из прически. Затем его взгляд упал на разбитое стекло. От сквозняка подрагивали занавески. Виктория увидела, как Педро помрачнел.

— Ты не ранена?

— Нет-нет, со мной все в порядке.

— А дети?

— Уже спят. — Виктория робко улыбнулась. — Я рада, что они этого не слышали. Эстелла и Пако в прошлый раз очень испугались.

Педро молчал. Виктория нерешительно отстранилась.

— Может быть, нам… — Впервые она заговорила о том, что беспокоило ее уже несколько недель. — Может быть, нам следует уехать отсюда?

— Уехать? — Педро нахмурился.

— Возможно, нам не следовало возвращаться сюда.

— Ты хочешь, чтобы эти преступники выгнали нас?

— Подумай о детях.

Педро медленно покачал головой.

— Я думаю о детях, не сомневайся. Не забывай, Эстелла — дочь Умберто. Она его наследница. Нет, мы не будем бежать, точно побитые собаки.

Виктория хотела сказать что-то еще, но сдержалась и молча обняла Педро. Переубедить его будет нелегко.

Следующее утро выдалось одним из самых прекрасных за последние недели. Хотя обычно Виктория просыпалась рано и лежала в кровати, надеясь еще немного поспать, сегодня она проснулась уже после рассвета. Вскоре дети, восторженно что-то рассказывая, забрались к ней в кровать. Чуть позже Марисоль, одна из служанок, принесла поднос с горячим какао. Эстелла, Пако и Виктория с аппетитом набросились на белые сладкие булочки и dulce de leche, как тут называли сгущенное молоко. В открытое окно доносились голоса Педро и Ионы Васкеса, второго старшего работника. Они оба были отличными работниками, и Виктория была рада, что они рядом. Все эти звуки вызывали у женщины приятные чувства, дарившие ей уверенность. «Несмотря на все случившееся, Санта-Селия — отличное имение. Несмотря на невзгоды, она стала родиной для всех нас. Кто бы мог подумать?»

Виктория вздохнула. Оставаясь в Буэнос-Айресе, она скучала по этому имению, скучала по широкой степи, или, как тут говорили, по рuna, по горам, по прогулкам верхом, по своей белой лошадке Дульсинее, всегда приветствовавшей хозяйку радостным ржанием. Виктория привыкла к Санта-Селии, к старому и новому домам, к патио с коралловым деревом, к пышному саду.

Поздним вечером она вышла на прогулку с Ионой Васкесом, чтобы тот рассказал ей о том, как продвигаются работы в имении. Виктория остановилась перед мельницей, служившей ей и ее детям укрытием, когда им пришлось бежать из Санта-Селии. Заметив это, Иона отвлекся от своего отчета и спросил, не собирается ли хозяйка вновь запустить старую мыловарню, стоявшую неподалеку от мельницы. Или, предложил Васкес, можно снести старое здание и на его месте построить жилье для слуг.

Виктория, наслаждаясь прохладой вечернего воздуха, задумалась. Чувствовалось, что лето не за горами. Вдалеке слышался голос не терпящей возражений Эстеллы. Пако о чем-то спорил с ней. Двенадцатилетняя Эстелла умела найти подход к своему младшему брату. У Эстеллы и Пако были разные отцы — Пако был сыном Педро, — но у детей сложились отличные отношения. Официально и Эстелла, и десятилетний Пако считались детьми Умберто. Пако родился в браке, и Умберто не лишил мальчика своей фамилии.

В последнее время Педро брал обоих детей на конные прогулки. Пако в отце души не чаял и уже заговаривал о том, что когда-нибудь станет отстаивать права индейцев.

Вновь послышался бодрый голосок Эстеллы.

Виктория едва сдержала улыбку. Педро, несомненно, не научил девочку тому, как следует ездить на лошади настоящей даме, но зато Виктория была уверена, что ее дети смогут ускакать прочь, вовремя завидев врага. А не это ли главное? Виктория вздохнула.

«Ах, проклятье, я люблю это место! Только поэтому я вернулась сюда после всех ужасов».

На мгновение в ее сознании вновь вспыхнули воспоминания, которые она так давно пыталась подавить. Воспоминания о ее жизни здесь, жизни в семье Сантосов. О странной, болезненной любви ее свекрови к собственному сыну, любви, навлекшей страшную опасность и на Викторию, и на ее детей.

Теперь все наладилось, думала женщина, но она вынуждена была признать, что не все проблемы разрешились. Ей вновь угрожала опасность, опасность, которую нельзя было игнорировать.

Виктория отбросила эти мысли. После вчерашнего разговора с Педро она много думала ночью, ворочаясь с боку на бок. Какое же решение ей следует принять? Остаться здесь? Или настоять на том, чтобы уехать? Сколько можно тянуть с этим решением? Вдруг в какой-то момент станет слишком поздно?

В конце концов, речь шла о Санта-Селии, процветающем имении, которое, как верно подметил Педро, должна была унаследовать Эстелла. Разве не ее долг бороться за это?

Каждый год в летние месяцы, когда начинался сезон дождей и в Сальте бушевали эпидемии, богатые семьи уезжали из города, чтобы провести время до марта в более благоприятных условиях. Сан-Лоренцо, где у Сантосов был летний домик, славился красивыми пейзажами и минеральными источниками. В этом году Сантосы пригласили Умберто погостить у них. Умберто оставил свой дом в городе и поселился у своих родственников, старавшихся заботиться о члене семьи, на которого обрушилось такое несчастье.

«Я превратился в объект для жалости, — пронеслось в голове у Умберто. — Я был владельцем нескольких имений, а теперь стал жалким бедным родственником». В гостевой комнате он взглянул на себя в зеркало. С тех пор как произошли все эти жуткие события, после смерти матери он сильно похудел. Раньше Умберто был импозантным мужчиной, теперь же одежда на нем болталась. Вообще-то ему нужно было обновить свой гардероб, но для этого пришлось бы просить деньги у своей супруги, Виктории. В момент слабости — Умберто чувствовал себя виноватым — он сделал ее единственным распорядителем состояния Сантосов. Женщина не особо пользовалась своими привилегиями, но вот уже в который раз при мысли об этом в душе Умберто вскипала злость. Черт побери, он был доном Умберто, владельцем Санта-Селии, Ла-Дульче, Тре-Лома и бог еще знает скольких имений. Ему принадлежала часть акций серебродобывающих шахт в Боливии. Он был прямым потомком конкистадоров, почтенным членом общества Сальты.

Вздохнув, Умберто потуже затянул ремень, надел жилет и пиджак и застегнул их на все пуговицы. Сойдет, если никто не будет присматриваться. Он запустил пятерню в темные волосы. Со времени приезда в Сальту он отрастил усы, и хотя бы они выглядели роскошно.

Чуть позже Умберто вышел в салон. Альберто Наварро, племянник Эуфимио Сантоса, уже ждал его. До Умберто доходили слухи, что этот пижон когда-то приударял за Викторией. Оба мужчины кивнули друг другу и сели в кресла, стоявшие справа и слева от изящного маленького столика. Через какое-то время Умберто взял себе сигару из коробки и закурил.

— Приятно наконец-то уехать из этой дождливой дыры, Сальты, верно? — произнес Альберто.

«Он что, хочет поговорить со мной о погоде?» — спросил себя Умберто. В сезон дождей жизнь в Сальте и правда была невыносимой. За пределами центра города передвигаться по улицам было невозможно, ни пешком, ни на лошади, ни на повозке — дороги размывало, и все вязло в грязи. Умберто был невероятно рад уехать оттуда.

Альберто тоже взял себе сигару.

— Итак, дон Умберто… — начал он.

«По крайней мере, он знает, как ко мне обращаться», — подумал Умберто.

— Конечно, мы здесь не для того, чтобы говорить о погоде.

Умберто кивнул. Ему было любопытно, что собирается обсудить с ним родственник.

— Некоторые из нас, — продолжил юноша, — совершенно не согласны с тем, что случилось в Санта-Селии.

Умберто молчал, но Альберто это не смутило.

— Мой дядя Эуфимио хочет, чтобы был восстановлен порядок.

— Хм…

— До сих пор, — Альберто улыбнулся, и Умберто подумал о том, что же на самом деле движет этим юношей, — пострадали только стекла в усадьбе, но, очевидно, этого недостаточно, чтобы прогнать эту чужестранку.

Умберто кивнул. Называть чужестранкой Викторию, прожившую в этой стране уже тринадцать лет, было нелепо, но возражать он не стал. «Может быть, Альберто бесится, потому что Виктория дала ему от ворот поворот», — подумал Умберто, едва сдерживая ухмылку.

— Но там моя дочь Эстелла, — сказал он. — Я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось.

— Нас беспокоит скорее этот метис Педро Кабезас и его бастард Пако. — Альберто чуть ли не выплюнул это имя. — И дядя Эуфимио хочет, чтобы эта шлюха усвоила урок.

У Умберто мороз побежал по коже. Он затянулся дымом сигары. Что задумали Сантосы?

Повседневные заботы были довольно утомительными, но Виктории нравилось работать. К тому же это отвлекало ее от мрачных мыслей. Однако теперь, оставшись в одиночестве в своей спальне, женщина загрустила. Утром куда-то пропал пони Пако. После долгих поисков пони удалось найти. Он был жив, но на шее у бедняги был затянут узел, как у висельника. Угроза была вполне очевидна, и Виктория не сомневалась: враги хотели причинить вред ее сыну Пако. И его отцу. На мгновение у нее перехватило дыхание от страха. «Мы могли бы переехать в другое имение семьи Сантос», — подумала женщина. Сантосы были богаты, поэтому перед Викторией открывалось много дорог. Но будет ли там безопаснее, если они все еще будут настаивать на праве Эстеллы на наследство? Обеспечивало ли им безопасность — эта мысль только недавно пришла Виктории в голову — знание о темном прошлом донны Офелии и дона Умберто? Что, если это знание не оберегало Викторию и ее семью?

Но они не могли просто взять и уехать. На что им тогда жить?

Нет. Виктория покачала головой. Так не пойдет. Она не позволит себя запугать, не позволит выгнать ее прочь. Нужно хорошенько все обдумать.

Конечно, в обществе детей она старалась держать себя в руках. Виктория уложила Пако и Эстеллу спать, поцеловав их на ночь. Эстелла приласкалась к матери, а Пако стоически вынес женские нежности.

— Мама, — говорил он ей. — Я же мужчина!

Виктория вздохнула. Розалия, старенькая няня, сидела с детьми, ожидая, пока они уснут. Она пела им испанскую колыбельную.

После возвращения в Санта-Селию они заняли свои прежние комнаты, и только комнаты дона Риккардо и донны Офелии пустовали. Несмотря на старания уборщицы, кровавое пятно, оставшееся после трагической смерти дона Риккардо, вывести так и не удалось.

Вздохнув, Виктория села за туалетный столик, распустила волосы и принялась задумчиво их расчесывать. В этом году ей исполнилось тридцать шесть лет. Первые, едва заметные морщины пролегли на ее лице. Да и само лицо изменилось, в нем не было прежней детской нежности, как во время ее приезда в Новый Свет. Виктория уже тринадцать лет не видела своих родителей, которые остались в Гамбурге. Она регулярно переписывалась с отцом и матерью, тщательно подбирая слова: женщина не хотела, чтобы они волновались.

«Что же теперь делать? — вновь и вновь повторял голос в ее голове. — Как будет лучше для моих детей? Как будет лучше для Педро и для меня?» Она так долго искала его, проехала через всю эту степь, подвергала себя такой опасности. Виктории хотелось верить, что теперь все хорошо, но это было не так.

И вдруг Виктория заметила какое-то движение у двери, ведущей из ее комнаты на веранду, а оттуда — во двор. Через пару секунд в дверной проем проскользнул Педро. Похоже, он только что искупался, потому что его темные волосы, ниспадавшие на плечи, были еще влажными. Он не заправил рубашку в штаны, а на ногах вместо сапог для верховой езды были надеты индейские сандалии.

Вскочив, Виктория бросилась ему на шею. Хотя они не виделись всего пару часов, она испытала огромное облегчение, удостоверившись в том, что с ним все в порядке. «Я словно все время боюсь, что его у меня отнимут», — пронеслось у нее в голове.

Виктория повернулась к любимому, и их губы слились в поцелуе.

— Меня тревожит то, что твоя спальня находится на первом этаже, — сказал он.

Но Виктории было уже не до разговоров. Поцелуй Педро разжег огонь в ее теле, и на мгновение женщина позабыла обо всем остальном. Тепло разлилось в ее чреслах, поднялось вверх, по позвоночнику, к шее. От возбуждения Виктория застонала. Педро не заставил себя долго упрашивать. Если он и собирался поговорить с Викторией, то ее поцелуй отвлек его. Мужчина начал целовать ей шею и область декольте, нетерпеливо расстегнул ее платье, стянул с себя рубашку.

Не тратя времени на то, чтобы улечься в кровать, они опустились на пол, прямо там, где только что стояли. Словно они слишком долго ждали друг друга.

Виктории казалось, что ее возбуждение достигло предела, когда Педро, скользнув кончиками пальцев по ее груди, опустил руки к ее промежности. Она провела ладонью по нежной коже его члена, и Педро ввел его в ее влажное, глубокое влагалище. Они слились в экстазе, доведя друг друга до оргазма, а затем устало откинулись на доски пола.

«Я люблю его, — подумала Виктория. — Я так его люблю. И я умру, если когда-нибудь его потеряю». Затем она вновь отдалась его ласкам.

Лето с проливными ливнями было в самом разгаре. Жара стояла невыносимая.

Кольцо из угроз и вражды сжималось вокруг Санта-Селии все плотнее. В плодовом саду срубили несколько персиков. Сгорел домик для слуг, в котором, слава богу, на тот момент никого не было. Кто-то продолжал бить стекла. На служанку Марисоль какой-то незнакомый мужчина напал в конюшне, но, к счастью, подоспел Иона Васкес и сумел предотвратить беду. Иона всегда появлялся тогда, когда был нужен. Он был одним из самых верных и надежных людей из окружения Виктории. Она была благодарна ему за то, что он поддерживал ее семью.

«Да, стекольщики наживут на нас состояние», — посмеивалась она. Но Виктория чувствовала, как в ней нарастает горечь — горечь оттого, что ей не давали жить своей жизнью. «Хорошо, что пока что никто не пострадал. И мои дети находятся рядом со мной, — уговаривала себя женщина, когда ее одолевали грустные мысли. — И Педро… Я должна быть довольна».

Ранним вечером, сразу после сиесты, Виктория, Эстелла и Пако собрались в большой гостиной. Дети увлеченно решали задачу по математике, заданную матерью. Сегодня Виктория совершенно неожиданно для себя пришла к выводу, что ей следует заниматься с детьми. По прибытии в Аргентину она была шокирована безграмотностью людей в этих землях, в особенности глупостью и невежеством женщин, чья жизнь состояла из ведения домашнего хозяйства, посещения церкви и скуки. Сама Виктория никогда не была особо прилежной ученицей, у нее всегда было много других интересов помимо учебы, но Эстелле нельзя позволить превратиться в куколку, которую интересуют только сплетни и красивая одежда.

«Может быть, мне следует отослать ее в интернат в Буэнос-Айрес?» — размышляла Виктория. Кажется, Анна недавно писала о школе, в которую ходит ее дочь. Как же зовут тамошнюю директрису? Госпожа… О боже, как ее имя? Госпожа Пфистер? Да, точно. Эльза Пфистер еще с 1865 года руководила школой для девочек. При школе был интернат, расположенный в калле Пьедра. После летних каникул туда отправится и Марлена. Может, и Эстелле следует поехать с ней?

— Проклятье… — прошептала Виктория.

Эстелла удивленно подняла голову.

— Мам, что случилось?

Пако тоже посмотрел на мать. Но Виктория не успела ответить. Снаружи послышался какой-то шум, а затем раздался исполненный ужаса крик.

— Пожар! — вопил кто-то. — Пожар! Мы горим!

Не раздумывая, Виктория выбежала на улицу и помчалась за своими слугами. Все мчались в одном направлении: горела старая мельница. Густой дым клубился над зданием, огонь поднимался на несколько метров над крышей. Люди, собравшиеся у мельницы, кричали. Но до Виктории донесся и другой звук — отчаянное блеяние, от которого у женщины разрывалось сердце. Похоже, на мельнице было несколько овец. Виктория видела их белый мех в щель в деревянной стене. Животные в панике пытались выбраться наружу, но тщетно. Пути к отступлению были перекрыты. Они сгорят заживо или задохнутся. На глазах у Виктории выступили слезы. В следующий миг она почувствовала, что дети прижались к ее бокам.

— Мама, мама! — вскричал Пако. — Кто это сделал?

Женщина поджала губы. Ее сын сразу понял, что пожар не разгорелся сам по себе. Толпа, придя в себя, начала организовываться. Вскоре послышались решительные голоса Педро и Иона Васкеса: «Ну же, давайте, несите воду!»

За удивительно короткое время люди выстроились в линию, по цепочке передавая ведра с водой. Но от этих попыток затушить пожар едва ли был толк. Огонь уже разгорелся вовсю, мельницу и овец было не спасти. Эстелла, замерев от ужаса, стояла рядом с матерью, а Пако бросился к отцу.

И тут началось светопреставление. Виктория поняла, что кто-то устроил стрельбу, только когда слуга с огнестрельным ранением упал прямо перед ней. Вскрикнув, Виктория повалила Эстеллу на землю, прикрыв ее своим телом. Краем глаза она видела, как закутанные в черное люди галопом проносятся мимо. Слышались выстрелы и отчаянные крики. Люди с воплями пытались бежать, в панике сбивая друг друга с ног. Кто-то спотыкался и падал на землю. Упавшие пытались отползти в сторону, а убегавшие летели прямо по ним. Виктория в ужасе увидела, как один из мужчин в черной маске схватил за косы Хуаниту, одну из служанок, и затащил ее на коня.

В панике Виктория искала в толпе Пако. Его оттеснили от отца. Виктория увидела сына в красных отблесках горящей мельницы. Мальчик плакал, его глаза были широко открыты от страха. Он стоял прямо посреди дворика перед мельницей. К нему направлялся один из всадников в черном. С другой стороны бежали Педро и Иона Васкес. Виктории хотелось кричать, но с ее губ не сорвалось ни звука. В следующий миг лошадь закрыла обзор. Послышался выстрел, и Пако упал на землю. С отчаянным воплем Виктория вскочила, но затем у нее потемнело перед глазами. Женщина потеряла сознание.

Эта ужасная сцена вновь и вновь повторялась в сознании Виктории. Женщина, оцепенев, лежала рядом с детьми на кровати, чувствуя запах дыма, въевшийся в их волосы и кожу, слышала тихий плач сына, знала, что дочь онемела от пережитого потрясения. Вначале Виктория подумала, что Пако погиб. Но он бросился на землю за мгновение до выстрела, выстрела, стоившего Ионе Васкесу жизни.

«Все-таки придется уехать отсюда, — думала Виктория. — Теперь они зашли слишком далеко. Они не позволят нам здесь жить. Сегодня они убили в первый раз, и на этом не остановятся. Это уже перешло все возможные границы».

Виктория прижала руку ко лбу. Она ставит под удар людей, которых любит. И людей, которые работают на нее в этом имении. Но, возможно, ей и ее близким сохранят жизнь, если они уедут из Санта-Селии?

Несмотря на боль, сейчас нужно было хорошо все обдумать. Таков был ее долг перед семьей. Ни в коем случае нельзя было отказываться от имущества Сантосов. Эстелла имела право на часть наследства, и Виктория не позволит, чтобы ее этого права лишили.

И все же она решила еще раз просмотреть документы, которые начала изучать несколько дней назад. Нужно найти другое имение, принадлежавшее Сантосам, и вначале отправиться туда. «Если мы будем достаточно далеко, — уговаривала себя Виктория, — они не последуют за нами». В конце концов, Санта-Селия была главным имением Сантосов.

Умберто часто повторял, как он любит этот дом. Если он вновь заполучит Санта-Селию, то не станет преследовать бывшую жену, для этого Умберто был слишком ленив. Кроме того, он не знал, сумеет ли она использовать полученные знания вне Сальты. У Виктории были друзья в Буэнос-Айресе, это он знал. Его же друзья и родственники жили в Сальте… Виктория вздохнула. Ей нравилось в Тукумане. Этот регион славился своим сахарным тростником. Кажется, усадьба там называлась Тре-Лома — в переводе это означало «три холма». «Ну почему я сейчас могу думать только об этом?» — Виктория почувствовала угрызения совести. Стряхнув с себя оцепенение, женщина принялась гладить сына по голове. Мальчик плакал уже тише. «Погибли люди. Дорогие мне люди. Но я должна думать о своей семье, я должна…»

И вновь перед ее внутренним взором пронеслись картины того, что случилось перед тем, как она потеряла сознание. Выстрел. Пако падает на землю. Пуля попадает в Иону Васкеса.

Мужчине раздробило выстрелом череп. Иона умер мгновенно. «Ах, Иона…»

В дверь тихонько постучали. Затем в комнату вошел Педро с подносом в руках.

— Розалия приготовила нам чай.

— Спасибо. — Виктория села в кровати.

Она смотрела, как Педро разливает чай. Какое-то время женщина сидела неподвижно, обхватив обеими ладонями чашку, в то время как Педро жадно пил горячую жидкость.

— Хуаниту нашли?

— Она укусила напавшего на нее мужчину в руку и спрыгнула с лошади.

При других обстоятельствах Виктория рассмеялась бы.

— А слуга?

— Хосе хорошо себя чувствует. У него сквозное ранение в руку. В остальном… — Педро помедлил, и Виктория знала почему. — Раненых нет.

«О боже, мы потеряли Иону!»

Виктория почувствовала, как ее знобит.

— Педро… Нам нужно уезжать отсюда. Так дальше нельзя. Это только начало, и ты это знаешь. Теперь они перешли все границы. Ты… — Женщина помедлила. — Ты поедешь с нами? Куда бы мы ни отправились?

Уже не в первый раз Виктории и ее родным приходилось уезжать из Санта-Селии.

Женщина вздохнула. В тот день, когда они бежали от Офелии, с ней был юноша по имени Мигель, который хотел отомстить Сантосам. Сегодня с ней был Педро. Но на этот раз они не побегут прочь, словно побитые псы, это им запрещала гордость. Они покинут Санта-Селию с гордо поднятой головой. Зная, что когда-нибудь вернутся.

«Надеюсь, у нас все получится».

Виктория нахмурилась. Лето было в самом разгаре. Временами бушевали ливни и грозы. Реки выходили из берегов, кое-где дороги становились непроходимыми, и нужно было делать крюк. «Ты слишком много думаешь об этом, это не к добру».

Чтобы отвлечься, Виктория пару раз обошла две повозки, на которые она сложила все их пожитки. Пако и Эстелла уже ждали ее во второй повозке. Педро стоял рядом, не сводя с детей глаз, будто их в любой момент могли похитить.

— В прошлый раз нам пришлось красться, точно ворам, — задумчиво протянул Пако.

Виктория посмотрела на сына. Она надеялась, что он не вспоминал те дни. Мальчик очень волновался, считая, что именно из-за него мать сдалась. Собравшись с духом, Виктория улыбнулась сыну.

— Да, на этот раз мы не крадемся, — подбодрила она Пако. — И мы не станем прятаться, верно, Педро? Мы ни от кого не будем прятаться.

— Точно. — Педро похлопал сына по плечу.

— Нам нужно собраться с силами, Пако. Даже самый могущественный человек должен время от времени собираться с силами.

Виктория увидела, что сын нахмурился, но, похоже, такое объяснение пришлось ему по душе.

Вскоре они отправились в путь. Повозка, покачиваясь, ехала по землям Санта-Селии, а Виктория смотрела через плечо на свой дом.

«Когда я вновь увижу тебя, Санта-Селия? И увижу ли вообще?»

Глава 4

Корабль «Америка» должен был отчалить часов в семь. На пристани в Генуе собралось около двух тысяч человек. Город остался у Анны за спиной. Солнце уже клонилось к горизонту. Пассажиры нетерпеливо ожидали момента, когда же можно будет подняться на борт.

Анна заметила, что дрожит, только когда Юлиус обнял ее за плечи.

— Тебе грустно? — шепнул он.

Анна пожала плечами. Перед ее внутренним взором, точно в калейдоскопе, пронеслись воспоминания о прошедших месяцах. Путешествие из Буэнос-Айреса в Европу, встреча с друзьями, а главное, с подружкой Гуштль, первая встреча с семьей Юлиуса… Хотя Анна была взрослой женщиной — в конце концов, ей уже исполнилось тридцать семь лет, — она немного побаивалась свекра. Цезарь Мейер был настоящим патриархом, и Анна не знала, простит ли он Юлиусу внезапный отъезд из страны и столь же внезапную женитьбу. Ее дочь, Леонора, которой только-только исполнилось пять месяцев, сумела растопить лед. Она улыбнулась дедушке, и с тех пор Цезарь стал сдержаннее, не позволяя себе резких высказываний. А вот мать Юлиуса, Оттилия, оказалась очень милой женщиной. Анна видела в ней черты, унаследованные Юлиусом. Они часто посмеивались над тем, что это Оттилия поспособствовала отъезду сына в Новый Свет. Цезарь не скрывал того, что гордится успехами Юлиуса в чужой стране. И все же отношения между отцом и сыном были довольно напряженными. Один вечер особенно запомнился Анне. Даже теперь, думая об этом, она не могла сдержать улыбку.

— О боже. — Юлиус закатил глаза, переодеваясь к ужину со своими родителями. — Моему отцу до сих пор каким-то образом удается заставить меня чувствовать себя так, словно мне все еще пятнадцать!

Анна с любовью погладила мужа по плечу. Теперь, когда женщина разрешилась от бремени, она чувствовала себя необычайно сильной. Как бы то ни было, ужин без отца Юлиуса был бы намного приятнее.

— А нам обязательно идти к ним? — спросила она, кокетливо улыбаясь.

Юлиус пожал плечами.

— Боюсь, что да. — Он ответил ей улыбкой. — Мой отец сегодня даже пригласил кое-кого в гости.

— Вот как?

Анна посмотрела на свое отражение в зеркале, поправляя прическу. Оттилия предоставила ей в распоряжение служанку, и девушка заплела Анне косу и уложила ее в роскошный узел. Седые пряди, уже давно серебрившиеся в волосах у Анны, контрастировали с ее все еще молодым лицом. Женщина снова посмотрела на Юлиуса.

— Кого?

Ее муж почему-то замялся. Не ответив, он встал и подошел к колыбельке, где мирно спала малышка Леонора.

Оттилия поставила колыбель у них в комнате. Когда-то в ней спал Юлиус.

— Софию Кнокс.

— Кого? — Анна не помнила, чтобы когда-то слышала это имя.

— Женщину, с которой я когда-то был обручен.

— О…

— Отец упрекает меня в том, что я ее бросил. — На лице Юлиуса застыла мольба. — Но я клянусь тебе, Анна, София все знала и освободила меня от обязательств. Мы никогда не любили друг друга. — Юлиус посмотрел в окно. — Я не понимаю, как можно испытывать страстную любовь к человеку, с которым когда-то спорил о том, кто засунет себе в рот больше дождевых червей.

— Вы устроили такое соревнование? — изумленно переспросила Анна.

— Да. — Юлиус повернулся к жене.

— И кто победил?

— София. Ей удалось засунуть себе в рот пять червяков, а мне только четыре.

— Сколько вам тогда было лет?

— Шесть или семь.

Анна нахмурилась. Судя по всему, София Кнокс была неплохой женщиной. И все же Анну мучило неприятное предчувствие.

За едой Юлиус вновь проявил себя с лучшей стороны.

— Ну что? — Цезарь Мейер опустил ложку в суп, но ко рту ее подносить, похоже, не собирался. — Вы уже были сегодня у своего духовника, дорогая моя невестка? Наверняка с тех пор, как вы сюда прибыли, вам хочется исповедаться в кое-каких пустяках, не так ли? Ваши ведь шагу ступить не могут, не спросив разрешения у священничка, верно?

— Анна лютеранка, папа. — Ложка Юлиуса громко звякнула о тарелку.

Цезарь удивленно приподнял брови.

— Вот как? С каких это пор?

— С самой свадьбы, господин Мейер.

Анна смотрела свекру прямо в глаза, не переставая есть суп. К счастью, краем глаза она заметила, что свекровь ей улыбается.

— А мне кажется, католическая религия все же практичнее, — вмешалась София.

Анне было не по себе при мысли о том, что придется встретиться с бывшей невестой Юлиуса, но после первых же минут общения с этой женщиной она поняла, что бояться нечего. София была пухленькой, у нее было круглое, очень доброе личико с обворожительными карими глазами. Темные волосы курчавились, и их хозяйке явно пришлось с ними намучиться. Голос у Софии был низковат как для женщины, и в целом она вела себя довольно прямолинейно. Сложно было пропустить ее слова мимо ушей. Оттилия шепнула Анне, что София борется за права женщин и потому многие опасаются приглашать ее в гости, учитывая тот факт, что она не стесняется в выражениях.

Все присутствующие уставились на Софию.

— Мне кажется, мы, лютеране, покупаем кота в мешке. Вы со мной согласны? Никто из нас не знает, кто праведник, а кто нет.

— Господь готов принять нас всех, если мы ведем богоугодную жизнь, госпожа Кнокс. Те, кто спасен, должны вести богоугодную жизнь, в этом нет никаких сомнений. И им не нужна поддержка священников. В целом, вера — это дело верующего и Господа, и больше ничье, — осадил ее Цезарь.

Юлиус явно размышлял о том, не вмешаться ли ему в спор, но сдержался, увидев улыбку на губах Софии.

Оттилия промокнула рот салфеткой.

— Ну, мы все знаем, что это непросто, не так ли, София? — спросила она у гостьи.

Обе женщины обменялись улыбками. После стольких лет знакомства у них сохранились прекрасные отношения, хотя Оттилия была очень разочарована, когда свадьба ее сына с Софией не состоялась. Был разочарован и Цезарь, хотя и по другой причине.

— Я до сих пор не понимаю, как ваш муж мог жениться на вас, — не очень-то вежливо заявил Цезарь.

— Ах, он и сам иногда этого не понимает, — ухмыльнулась женщина.

Вечером Юлиус рассказал Анне, что София вышла замуж за английского путешественника, писателя и ученого, о котором ходило много скандальных слухов. Вскоре они с мужем собирались отправиться в очередное путешествие — в Африку или Индию, а может быть, в горы Непала, где у мужа Софии были родственники.

Анну покоробила мысль о том, что кто-то может поехать в такую страну, как Африка, да еще и ради того, чтобы получить новые впечатления.

Женщине потребовалось какое-то время, чтобы вернуться в настоящее. Она с улыбкой посмотрела на спящего у нее на руках младенца. Леонора была чудным ребенком. В отличие от старшей дочери Анны, Марлены, она легко приспосабливалась к любым обстоятельствам. Кроха была похожа на свою бабушку, Элизабет, мать Анны. Элизабет так и не повидала внучку. Леонора унаследовала ее зеленые глаза и форму лица. Даже Ленхен, сестра Анны, не была так похожа на Элизабет. А вот рыжевато-каштановые волосы Леонора унаследовала от своего дедушки, Генриха Бруннера. Анне и ее братьям Густаву и Эдуарду достались такие же «бруннеровские», как они их называли, кудри. Анна вздохнула. Марлена стояла в стороне от остальных. Девочка смотрела на море. Она держалась очень прямо. Ветер трепал ее платье и оборки чепца. «Она уже такая взрослая, — с легкой грустью подумала Анна. — Ей столько довелось пережить за свою короткую жизнь».

Отец Марлены, Калеб Вайнбреннер, умер за две недели до рождения дочери — его сразила чахотка. Анне пришлось самой пробиваться в жизни, да еще и с малышкой на руках. Ей часто было не до Марлены, и Анну до сих пор иногда мучили угрызения совести по этому поводу. К счастью, недостаток внимания, похоже, не повредил ее дочери. Как загорелись глаза Марлены, когда София рассказывала о своих путешествиях! Анна этого не понимала. Путешествие ради путешествия — какой от этого прок? К тому же Марлена еще такая юная…

Женщина очнулась от своих мыслей, почувствовав, как Юлиус сжал ее в объятиях.

— Может быть. Может быть, мне и грустно, — ответила она на его вопрос.

Юлиус убрал руку с плеча Анны и поправил чепчик Леоноры.

— Путь оказался не таким уж и тяжелым. Мы наверняка еще вернемся сюда, — постарался он успокоить жену. — Это не навсегда. — Юлиус подмигнул ей.

Анна кивнула. Прибыв в Новый Свет, она думала, что больше никогда не увидит родину. Но события последних лет показали, что она ошибалась. Появились новые морские пути, корабли стали более быстроходными.

В 1872 году под черно-бело-красным флагом рейха был пущен первый корабль Южноамериканской пароходной компании, которую финансировали гамбургские торговые дома. За этим кораблем, «Баия», прибывшим в порт Буэнос-Айреса, уже в следующем году судоходная компания Германии «Космос» пустила еще несколько кораблей, а с 1876 года в Аргентину начали курсировать первые пароходы компании «Гамбург-Америка лайн».

— Нет, дело не в этом. — Анна повернулась к мужу. — Знаешь, я всегда думала, что когда вернусь в Европу, то почувствую, что тут мой дом, почувствую, что мое место здесь, но…

— Но это оказалось не так, — закончил за нее Юлиус, улыбаясь.

— Именно, — кивнула Анна.

Стоявшая неподалеку группка мужчин и женщин разразилась оглушительным смехом. Анна немного помолчала.

— Дело в том, что я не могу дождаться дня, когда мы приплывем обратно. Мне хочется навестить Марию в кондитерской, обнять Ленхен и посмотреть ее новые наброски, войти к себе в кабинет, зарыться с головой в бумаги. Интересно, расцвела ли жакаранда? Я обрадуюсь даже встрече с отцом, хотя и терпеть не могу вечера, когда он сидит у меня во дворе, напиваясь и разглагольствуя. — Женщина засмеялась, качая головой. Ее отношения с отцом в последние годы были достаточно сложными.

— И тебя это успокоит? — рассмеялся Юлиус.

Компания рядом снова залилась смехом. Если вначале этот громкий смех раздражал Анну, то теперь она услышала фальшивые нотки в голосах стоявших рядом с ними итальянцев. Их деланое веселье должно было разогнать грусть.

— Да. — Анна пожала плечами.

Толпа пришла в движение — возможно, кто-то заметил сигнал к отправлению.

— Марлена… — позвала Анна.

Ее тринадцатилетняя дочь подошла поближе. Из-под чепчика, обшитого широкой зеленой лентой, выбился темный локон. Впервые Анна заметила на лице девочки выражение, свидетельствовавшее о предстоящих изменениях. Менялось не только ее тело, утратившее детские линии, но и характер.

Девочке очень понравилось путешествие. Из Гамбурга они все вместе отправились в Кельн, чтобы посмотреть знаменитый собор. На корабле, полном туристов из Англии, они спустились вниз по Рейну, наслаждаясь чудесными видами долины, слушая легенды о Лорелее и глядя на бессчетные замки на берегу. Они приплыли в Бинген-на-Рейне, где Анна навестила Гуштль. Невзирая на долгую разлуку, подруги всегда были близки. Гуштль спросила Анну о ее брате, Эдуарде. Когда-то она была в него влюблена. Гуштль давно уже была замужем и души не чаяла в муже и шестерых белокурых ребятишках, носившихся по дому.

Из Бингена семья Анны отправилась в Швейцарию, а оттуда — в Италию. Это был последний этап их путешествия. Осенью дочь Виктории, Эстелла, тоже отправится в школу Эльзы Пфистер в Буэнос-Айресе, куда уже давно ходила Марлена. После чудовищных событий в Сальте Виктория перебралась в Тукуман. Она сообщила Анне о своем решении, прислав телеграмму. На время учебы Эстелла поселится у Мейеров-Вайнбреннеров. Анна знала, что девочки предвкушали предстоящую встречу, и надеялась, что они не доставят ей много хлопот.

Она задумчиво притянула к себе старшую дочь и обняла ее за плечи.

— Я так рада, что ты у меня есть.

— Да, мам. — Марлена тут же высвободилась.

Итальянцы шутили и смеялись все громче, но затем их смех вдруг сменился рыданием.

«Тогда я тоже боялась», — подумала Анна. Ах, как же давно это было, и сколько всего случилось до того времени, когда она и Юлиус нашли друг друга! Анна прибыла в Аргентину на парусном судне, а сегодня им предстояло плыть на пароходе.

— Пора, — сказал Юлиус.

Едва все пассажиры поднялись на борт, как на палубу втащили якорь. Послышался пушечный выстрел, и пароход засвистел. Люди на пристани ликовали, провожая корабль «Америка».

Анна и ее семья молча стояли у поручней на верхней палубе. Женщина смотрела в воду. По обе стороны корабля вода бурлила и пенилась, поблескивая в лучах заходящего солнца. На водной глади пролегли две глубокие полосы. Они постепенно расширялись. Анна подняла голову и посмотрела на берег. Вскоре Генуя скрылась из виду. Корабль «Америка» увозил своих пассажиров в морские дали.

Глава 5

Корабль был настолько большим, что у Марлены появилась прекрасная возможность насладиться свободой. С утра до ночи девочка оставалась на ногах, стараясь получить как можно больше впечатлений и понаблюдать за разными компаниями на корабле. Госпожа Бранд, ее любимая школьная учительница, перед отъездом посоветовала девочке рисовать в пути и написать интересную историю о путешествии. Когда Марлена спросила, можно ли такое занятие превратить в профессию, госпожа Бранд ответила, что, мол, таких людей называют журналистами. Или писателями. «И я когда-нибудь смогу стать таким человеком?» — переспросила тогда потрясенная Марлена.

Госпожа Бранд кивнула. «Ты можешь выбрать любую профессию, Марлена, главное — никому не позволяй сбить тебя с намеченного пути. Но помни также о том, что если ты выберешь странный путь, то можешь оказаться на нем одна, и тогда тебе будет очень одиноко». Марлена сразу поняла, что имеет в виду учительница. Госпожа Бранд, хоть и была достаточно привлекательной, славилась строптивым нравом и в свои тридцать пять лет все еще была не замужем. В тот день Марлена решила, что когда-нибудь станет журналисткой. Или писательницей. Или и тем и другим. Она хотела воспользоваться свободным временем, чтобы написать свою первую большую статью.

Встреча с Софией Кнокс только укрепила ее в этом решении.

Каждый вечер, приходя в большую общую каюту, Марлена читала своему отчиму Юлиусу и матери отрывки из своих записей. Анна устраивалась на широкой кровати, а Юлиус садился за стол. Леонора спала на руках у матери или в кровати родителей. Впрочем, ни Юлиус, ни Анна не знали об амбициозных планах Марлены, хоть раньше девочка и делилась с матерью своими мечтами. Марлена прижала к груди альбом, думая о том, что не хочет унаследовать извозчицкую компанию матери. «Я хочу подольше поучиться в школе, много узнать, а потом отправиться путешествовать. И писать статьи». Но как объяснить это маме? «Ей это не понравится, — думала Марлена, глядя на Анну. — Совсем не понравится. Мама любит все приземленное».

Вздохнув, девочка встала.

— Пойду прогуляюсь по палубе, мам.

— Хорошо. Погода сегодня отличная.

Посмотрев на мать и на младшую сестру, Марлена вышла из каюты. Рано или поздно нужно будет поговорить с матерью. Девочке казалось, что она не сможет сойти с избранного пути. Она хотела познать мир, получить новые впечатления и сохранить в памяти все, что было для нее столь важным.

Когда за Марленой закрылась дверь, Анна уложила спящую Леонору в коляску, а затем решительно взяла альбом в кожаном переплете, который ее дочь оставила на столе. Осторожно открыв альбом, Анна принялась рассматривать рисунки. У ее дочери был талант к живописи, она умела подмечать важные мелочи, да и тексты писала отличные, это Анна знала. Она надеялась, что все эти навыки пригодятся Марлене, когда та унаследует компанию «Мейер-Вайнбреннер и Ко».

«У Марлены все получится, — говорила себе Анна. — Она очень умная девочка». Вздохнув, женщина осторожно вложила листы с рисунками обратно в альбом. «О боже, неужели ты уже задумываешься над этим? — спросила она себя. — Марлене всего тринадцать. Пройдет еще много лет, прежде чем она сможет приступить к работе в компании. Теперь главное — привести дела в порядок после этой долгой поездки».

Анне не терпелось вернуться домой. Она положила альбом на место и задумалась о приезде в Буэнос-Айрес. Но как женщина ни старалась, ей не удалось отогнать от себя мысли о будущем Марлены. «Почему мне так неспокойно? — спрашивала она себя. — Марлене нравится писать и рисовать. Так почему бы не позволить девочке наслаждаться этим?» Но Анна слишком долго боролась за свою компанию, она не могла относиться к семейному делу спокойно. В трудные времена она шла ради этой компании на большие жертвы… Ничего противозаконного, конечно, но те решения дались ей нелегко. Мысль о том, что Марлена не захочет унаследовать компанию, вызывала у Анны тревогу.

На борту было много людей, а Марлена умела наблюдать. Тут были врачи, инженеры, офицеры в отставке, даже пара мужчин, которые явно зарабатывали на жизнь чем-то противозаконным. Несколько молодых аргентинцев возвращались домой из познавательных или развлекательных поездок. Были на борту и нувориши, переселенцы из Италии, разбогатевшие в Аргентине на продаже колбас. Их пальцы были украшены вычурными кольцами. Плыли на корабле и певицы из миланского оперного театра «Ла-Скала» — они отправились в ежегодное турне по Южной Америке.

Люди коротали время за разговорами, игрой в карты, сном, едой, чтением и мечтами о будущем. Из Генуи «Америка» плыл вдоль средиземноморского побережья, заходил в Марсель, Барселону, Валенсию, прошел Гибралтарский пролив, ненадолго остановился в испанском городе Кадис, где на борт поднялись новые люди, а одного из пассажиров сняла с корабля и арестовала местная полиция. За ужином некоторые говорили, что он был членом знаменитой банды мошенников, действовавшей в Европе.

За столом в роскошно обставленном салоне корабля собирались пассажиры, плывшие в каютах первого класса. Тут всегда было на что посмотреть. Самым интересным Марлене казался контраст между пассажирами, становившийся очевидным, когда все собирались на палубе. На пароходе было много переселенцев, которые, как и мать Марлены, Анна, во время своей первой поездки в Аргентину могли позволить себе только койку на средней палубе. Такие пассажиры всей толпой вываливались наружу. Несмотря на то что Марлена в первые годы жизни повидала нищету, их одежда все равно удивляла девочку. На некоторых были штаны, на скорую руку сшитые из мешковины, еще пахнувшей подгнившими сливами или апельсинами. На одной женщине была бархатная накидка, украшенная кружевами — и при этом усеянная дырами, и столь же потрепанная юбка. Сквозь потертые штаны некоторых пассажиров просвечивала голая кожа.

Карандаш Марлены порхал над бумагой. Девочка создавала эскиз за эскизом. Кое-какие наброски были совсем грубыми — Марлена планировала дорисовать их дома.

Но самыми красивыми, считала Марлена, были ночи. Сотни путников, в основном итальянцы, собирались на борту. Мужчины и женщины лежали друг возле друга, кутаясь в накидки или плащи и подложив под голову моток тряпья. Воздух полнился тихим говором. Иногда где-то начинал плакать ребенок, и его успокаивали тихими словами. То тут, то там взлетала к небесам негромкая песня. Если встать у поручней и смотреть на воду, начинало казаться, что в море плавают звезды, отражавшиеся от поблескивавшей в лунном свете глади.

Марлена была одной из первых, кто подошел к поручням, когда после очередных восьми дней пути из Кадиса к острову Сан-Висенте «Америка» вновь причалил к берегу, чтобы набрать угля. Земля показалась на горизонте, еле различимая, похожая на полосу тумана. Но чем ближе корабль подходил к острову, тем четче проступали очертания, и вскоре все — даже те, кто страдал от морской болезни — поднялись на палубу и жадно впились взглядами в приближающийся порт. Когда корабль пристал к берегу, некоторые пассажиры, в том числе и Юлиус с Анной, сошли на сушу. Как они ни старались разогнать скуку, жизнь на борту парохода не баловала их особым весельем, и большинство путешественников были рады возможности развеяться.

Двое из них даже полезли купаться, но при этом старались не отплывать далеко от берега — по слухам, тут водились акулы.

Марлена со своим альбомом устроилась на берегу и быстро-быстро все зарисовывала, стараясь ничего не упустить. Пловцы, похоже, отлично развлекались, и на мгновение девочка им позавидовала. Конечно, женщины не могли последовать примеру этих ребят, как бы сильно ни страдали от палящего солнца. Интересно, каково это — плавать в море?

Пловцов подзадоривали или, напротив, пытались выгнать из воды — и в первом, и во втором случае с берега доносились оживленные возгласы. Пара пассажиров, похоже, думали о том, не присоединиться ли им к плавающим в море, но никто так на это и не решился. От Юлиуса Марлена знала, что Сан-Висенте — лишь один из островов на западном побережье Африки, входящий в архипелаг Зеленого Мыса. Несмотря на название, на острове почти не было растительности. Население в основном было африканского происхождения. Чистенький портовый городок Минделу окружали голые горы странной формы.

Именно в Сан-Висенте останавливались все пароходы, пересекавшие Атлантический океан. Хотя формально остров находился под контролем Португалии и все органы власти носили португальскую символику, деньги от заправки пароходов уходили в карманы англичан, потому что уголь сюда привозили две британские компании.

Чуть позже Марлена перешла на другую сторону и задумчиво уставилась на пароход, стоявший за «Америкой». Вокруг него теснились крошечные лодки, сколоченные из досок, скорее напоминавшие утлые скорлупки. В лодках сидели совсем молодые темнокожие парни и, судя по всему, чего-то ждали.

Пока Марлена раздумывала над тем, чего же они ждут, с борта «Америки» кто-то швырнул в воду монетку. Один из мальчишек очертя голову бросился в воду и вскоре с торжествующей улыбкой на лице вернулся в лодку с добычей. Игра продолжилась. Охочие до зрелищ пассажиры столпились у поручней, и веселье нарушили только возгласы зрителей, заприметивших акулу. Тогда мальчишки вернулись на лодки — там они были в безопасности.

В этот вечер Марлена надолго задумалась над тем, как ей относиться к увиденному. Почему люди просто стояли и смотрели на то, как другие подвергают свою жизнь опасности? И как эти мальчишки могли рисковать жизнью ради монеток? Перед сном Марлена вспоминала восторженные крики зрителей. После этого кое-кого из своих попутчиков она стала избегать.

На следующее утро «Америка» отчалил, возобновив путь в Аргентину. Вскоре на горизонте показалось побережье Бразилии: пароход останавливался в таких крупных городах, как Сальвадор, Витория и Рио-де-Жанейро. На палубе велись разговоры о том, что ждет путешественников на суше, слышался звонкий смех и рассказы о влажных зеленых джунглях, ярких птицах, опасных хищниках. После долгих недель, проведенных в море, путешествие близилось к завершению. Матросы усердно чистили корабль, и везде пахло мылом, щелочью и соленой водой.

Прошло три недели с тех пор, как корабль покинул Геную, и настало время перенести багаж из трюма в каюты. Невозможно было сделать и шагу, чтобы не споткнуться о какую-нибудь сумку.

В Монтевидео стояла прекрасная погода. Первые пассажиры сошли с корабля. С набережной открывался потрясающий вид на город. Слева от бухты возвышался маяк ста пятидесяти метров в высоту, построенный еще в начале века. Если присмотреться, с корабля можно было разглядеть крепость, множество красивых зданий и несколько фабрик. Справа на холме, там, где суша выступала в море, возвышался сам город со своими церквями, башнями и виллами. В порту на воде царило оживленное движение: перевозили грузы с парусников и пароходов маленькие лодки, сновали туда-сюда рыбацкие шлюпки и паромчики.

Новый восход «Америка» встретил уже на Рио-де-ла-Плата, или, как ее тут называли, «Серебряной реке», водной полосе двух километров в ширину, образованной от слияния рек Уругвай и Парана. Берег едва виднелся вдалеке. Марлене казалось, будто они все еще в открытом море, настолько огромным было это устье. Правда, волн тут почти не было, они слабо бились о борт корабля и откатывались обратно. Глубокая, насыщенная зелень океана за одну ночь сменилась серебристой лазурью реки. По яркому голубому небу бежали рваные облака.

До побережья Аргентины было еще далеко, но вскоре салют сообщил об окончании пути.

«Америка» встал на рейде перед Буэнос-Айресом, в нескольких морских милях от суши — Рио-де-ла-Плата была слишком мелкой для суден с глубокой осадкой. Затем к пароходу причалил небольшой паром с чиновниками портовой санитарной службы — они должны были проверить патент корабля. Но поскольку на борту «Америки» никто не болел, угрозы карантина не было. Потом началась долгая процедура выгрузки багажа и выхода пассажиров на берег.

— Пора бы устроить в Буэнос-Айресе настоящий порт, — проворчал какой-то старик.

Юлиус был согласен с ним. Но Анна думала только о том, что вскоре повидается со своей сестрой Ленхен, Марией и остальными. Она так по ним соскучилась!

Глава 6

Погрузившись в свои мысли, Ирмелинда стояла в кухне у плиты и готовила еду. Снаружи послышались шаги, и женщина встрепенулась. Кто это может быть? Ирмелинда никого не ждала. Она подошла к двери и открыла.

— А, это ты, Мина. Прости, что я так удивилась. Мы редко видимся с тех пор… — Мать Франка осеклась. — С тех пор как ты работаешь в городе.

Но Мина поняла, что та имела в виду.

— Я тоже очень скучаю по Франку, — прошептала она. — Вы ничего не слышали о нем… в последнее время?

Ирмелинда устало покачала головой и впустила Мину в дом. На плите в большом горшке варилась кукурузная каша. Рядом кипел горшок поменьше, с мясным бульоном.

— Садись. — Женщина указала на грубо сколоченный табурет.

Утром, перед рассветом, Ирмелинда намолола кукурузной муки и замесила тесто, сама не зная, зачем это делает. Ей казалось, что вообще заниматься чем-либо совершенно бессмысленно. Франк исчез год назад, Самуэль вернулся к своей семье. Они с Германом завтракали молча, не говоря друг другу ни слова, а затем ее муж отправлялся в поле. Вскоре Ирмелинде предстояло последовать за ним — один он не мог управляться с плугом. На обед опять будет кукурузная каша и немного супа. Супруги работали дни напролет. По вечерам — снова каша.

Но Ирмелинда не жаловалась. Ей было все равно.

Женщина налила Мине чашку мате и села за стол. Какое-то время они болтали о том о сем. Мина рассказывала о своей работе, о том, как она рада оказаться вдали от отчима и сводного брата.

— Мне только маму жаль, но… — Мина помедлила, отпивая мате. — Но она говорит, что ей спокойнее, когда меня нет дома.

— Амборны — нелюди, — сказала Ирмелинда. — Мужчины, лишенные чести.

Мина кивнула, крутя в руках чашку с мате.

— Скажете Франку, что мне нужно с ним поговорить? — спросила она. — Ну, если он вернется?

— Я думаю, — женщина улыбнулась, — мне не придется говорить ему об этом, Мина. Я знаю, он к тебе очень привязан. — Улыбка тут же слетела с ее лица.

Вскоре девушка попрощалась. Не имело смысла откладывать возвращение домой.

Ксавьер Амборн до сих пор не подозревал, что падчерица утаивает от него часть жалованья. Тем не менее ему не нравилось, что она так мало получает за службу у Дальбергов. Но, несмотря на это, когда Мина отдала ему первую зарплату, он не пожаловался Дальбергу, а сразу же влепил девчонке пощечину. Как и в этот раз. Мина едва устояла на ногах.

— По-прежнему мало? — рявкнул отчим. — О чем эта высокомерная шлюха вообще думает?!

Ксавьер поднял пачку денег и разбросал купюры по грязному полу кухни. Мина уже понимала, чем ей придется сегодня заниматься. С тех пор как в течение недели она оставалась в доме Дальбергов, ее отец и сводный брат сорили в доме, как только могли, и мать не справлялась с уборкой.

— Эта дамочка, Дальберг, небось, полагает, что может тебе недоплачивать? — надрывался Ксавьер. Его лицо исказила гримаса ярости, пальцы сжались на запястье Мины, точно тиски. — Или это ты водишь меня вокруг пальца? Где деньги, дрянь?!

— Это все, что у меня есть.

— Да неужели?!

Отчим притянул Мину к себе, а затем толкнул ее к Филиппу, все это время ждавшему свою добычу, словно притаившийся в засаде хищник. Парень принялся обыскивать сводную сестру. При этом его руки слишком уж долго задерживались на ее ягодицах и груди. Мина услышала, как он тихонько прищелкнул языком.

— Похоже, не зря я столько ждал. Ох, радость моя, как же я по тебе соскучился! — шепнул он ей на ухо.

Мине пришлось сделать над собой усилие, чтобы ее не вырвало от отвращения.

Повернувшись к отцу, Филипп покачал головой.

— И правда ничего.

Этим вечером Мина забралась в ванну с теплой водой, в которой, как и каждое воскресенье, мылись ее отчим, брат, мать и только потом она сама. С Франком они часто купались в реке, но теперь, когда Мина осталась одна, это было слишком опасно. Однако, по крайней мере сегодня, Ксавьера и Филиппа не было дома. Наверное, они пропивали выручку Мины в ближайшем кабаке, или, как их тут называли, pulperia.

Наконец у Мины появилось время подумать о Франке. Она все время вспоминала золотые часы, которые нашла в кармане у Филиппа. Что все это значит? Впрочем, ее мысли быстро перескочили на другое: отчим и брат упомянули сегодня, что через пару дней намерены отправиться в очередную карательную экспедицию против индейцев. «Вообще-то, — рассуждала Мина, — это прекрасная возможность сбежать». Но как тогда Франк узнает, где ее искать? Когда-то они договорились, что если потеряют друг друга из виду, то в День Независимости Аргентины будут ждать встречи на площади, названной в честь двадцать пятого мая, возле монумента Майской пирамиды. В этом году в мае Мина не могла попасть в Буэнос-Айрес, но в следующем… Однако помнил ли об этом Франк? И приедет ли он туда в следующем году, не встретив ее в этом?

«Можно сказать об этом Ирмелинде, — подумала Мина. — А она передаст Франку. Я могла бы сказать: “Пожалуйста, напомните ему в следующем году о двадцать пятом мая и о площади в Буэнос-Айресе”». Но как ей самой добраться туда?

Глава 7

Тукуман раскинулся в полутора leguas, лигах, то есть в девяти километрах от гор, в центре равнины, на которой выращивали сахарный тростник, рис, кукурузу и табак, а еще немного занимались скотоводством. Поселение было относительно большим, потому что большинство зданий окружали так называемые quintas, сады с высокими каменными стенами. Но население было немногочисленным. На центральной площади, обрамленной роскошными апельсиновыми аллеями, располагались две церкви, ратуша, несколько кафе и пара приличных гостиниц. Три раза в неделю и по субботам тут устраивали концерты. В такие вечера высшее общество Тукумана выходило на площадь в своих элегантных нарядах.

Виктория, ожидая прихода Педро (тот пошел отправлять ее письмо Анне), задумчиво рассматривала город, выглядывая из повозки. Улицы здесь были широкими и прямыми. Днем они казались безлюдными, точно заброшенными: всего-то и встретишь тут, что пару служанок да нескольких купцов. Лето в Тукумане — Виктория уже знала это — было теплым и влажным, как и в Сальте, поэтому в самые жаркие месяцы почти все семьи перебирались в горы или в свои поместья и город словно вымирал. С ноября по февраль почти каждый день бушевали грозы, лило как из ведра и дороги размывало, по ним текли ручьи, парализуя движение. Воздух был влажным и душным, и это шло на пользу растениям, но не людям.

Однако уже на пару сотен метров выше, на поросшем густым лесом склоне горы, становилось прохладно, а если подниматься в горы и дальше, то и вовсе холодно, слишком уж сильные дули там ветра. Часто из-за ливней начинались оползни, и ходить в горы было опасно. В самом поселении в эти месяцы из-за жары все старались сидеть по домам и выбирались на улицу только с наступлением вечера. Тогда женщины в mantos, черных накидках, или даже в традиционных индейских костюмах торопливо шли в собор, ведя за руки детей.

Собор, огромное здание в стиле неоклассицизма, был построен в 1847—1856 годах. В нем хранился символ основания города — простой деревянный крест. Вначале Виктория немного удивлялась, глядя на толпу закутанных в черное женщин, выходящую из собора после мессы, очень уж они напоминали ей стаю ворон. Ей сразу бросилась в глаза набожность здешних обитателей. И их бедность.

Педро рассказывал ей, что большинство жителей Тукумана и прилегавших земель питались только кукурузой, рисом, тыквами, апельсинами и сахарным тростником. Кроме простых телег, никаких средств перемещения тут не было. Как и Буэнос-Айрес, Тукуман основывали не один раз, и вторая попытка пришлась на 1685 год, когда Тукуман стал центром производства сахарного тростника, который еще в начале семнадцатого века выращивали тут монахи иезуитского монастыря. Иезуитов выгнали отсюда в 1767 году, но сахарный тростник до сих пор усеивал здешние равнины, и жители Тукумана продолжали труд монахов.

Были тут и большие поместья. Там поля с сахарным тростником, оснащенные оросительными системами, были окружены живыми изгородями из кактусов. Стоило посадить тростник, и он давал урожай четыре-пять раз, а потом приходилось высаживать новые растения. Первый урожай собирали в начале мая, с первыми ночными заморозками, а к зиме уже весь тростник был собран. В это время в поместья приезжали наемные работники из соседних провинций, носивших названия Сантьяго-дель-Эстеро, Сальта, Жужуй.

Тем временем производство сахара росло с каждым годом. Климат способствовал выращиванию тростника, а площадь полей, пригодных для посева, неуклонно увеличивалась. В Тукумане привилегированные семьи контролировали землю, отведенную под производство. Эти семьи использовали свою политическую и экономическую власть для контроля над всей индустрией в целом. С представителями таких семей шутки были плохи, если речь шла об их собственности. Чем-то они напоминали Сантосов из Сальты.

Виктория и Педро поняли это в первые же месяцы своего пребывания в городе. Пока они знакомились с особенностями сбора сахарного тростника и ведения дел в поместье Тре-Лома, их поставили в известность о традициях, сложившихся в Тукумане. Местные жители были недовольны тем, что новоприбывшие слишком хорошо обращаются с работниками поместья. В последние месяцы это обстоятельство постоянно вызывало недовольство.

«Неужели это никогда не кончится?» — вот уже в который раз думала Виктория. Неужели им с Педро будут указывать, как управлять поместьем? Ну, возможно, сегодня что-то изменится. Их пригласили на ужин к дону Лоренцо, владельцу поместья Лос-Аборерос. Он был одним из наиболее влиятельных людей региона.

— Донна Виктория! Как хорошо, что вы наконец-то почтили своим присутствием мое скромное жилище! — Лоренцо Суньига с распростертыми объятиями вышел навстречу гостье и поцеловал ее в обе щеки. — Мне очень жаль, что только теперь у нас появилась возможность познакомиться. Вы уже освоились на новом месте? Проблем со слугами нет? Моя супруга постоянно жалуется на то, что здесь, в Тукумане, слуги нечистоплотны и глупы. Она была в ужасе, увидев, как служанка полощет белье в той же воде, в которой стирала.

— Нет, я всем довольна.

— А вот и знаменитый сеньор Кабезас! — Дон Лоренцо повернулся к Педро, стоявшему в полушаге от Виктории. — Я слышал, он отличный работник. Присматривайте за ним, а то уведут.

— Надеюсь, вы не против, что я пришла в его сопровождении? — улыбнулась Виктория. — Я слышала, в здешних краях много преступников, и побоялась идти одна, — солгала она и глазом не моргнув.

— Конечно же, все в порядке. Добрый день, сеньор Кабезас. Рад видеть вас вновь.

— Дон Лоренцо. — Педро кивнул.

Хозяин дома снова повернулся к Виктории.

— Позвольте представить вам вашего соотечественника, сеньора Мерквитца, женившегося на сестре нашего губернатора. Сеньор Мерквитц владеет большими плантациями сахарного тростника в департаменте Фамаилья… — И дон Лоренцо повел рукой, увлекая Викторию за собой.

Педро присоединился к ним с едва заметной иронической улыбкой на губах.

Следующие полчаса разговор шел о соленой, нездоровой воде Тукумана, о множестве отстойников, которыми пользовались годами, а потом просто закапывали. Дон Лоренцо с гордостью рассказал о своей новой цистерне.

— В следующем году, — говорил он, — если лето будет таким же жарким, донна Виктория, вам стоит отправиться со мной и моей супругой в наш летний домик в горах. Оттуда можно ходить на прогулку в лавровый лес. Такое нельзя пропустить.

— С удовольствием воспользуюсь вашим приглашением.

— Как проходит сбор тростника? — спросил у нее Мерквитц.

— Пока что все хорошо, — улыбнулась Виктория. — Но нам еще многому приходится учиться.

— Собственно, — вновь вступил в разговор дон Лоренцо, — я как-то не подумал предложить вам, но, может быть, вы хотели бы понаблюдать за тем, как собирают тростник у меня в поместье?

— Значение сахарного тростника в ближайшем будущем, несомненно, увеличится, — говорил тем временем Мерквитц. — Открывается одна фабрика за другой, хотя пока что мало кто разбирается в том, как нужно правильно обрабатывать сырье. Как бы то ни было, услуги европейских инженеров и других специалистов очень дороги. Говорят, среди наших новых землевладельцев многие уже задолжали национальному банку колоссальные суммы.

Педро, не вмешивавшийся в разговор, заметил, как дон Лоренцо задумчиво посмотрел вдаль.

— Так и ищешь, на чем бы сэкономить, — сказал хозяин дома. — Не так ли, сеньор Мерквитц?

Тот промолчал.

— Знаете, — Педро вдруг понял, что больше не может молчать, — говорят, некоторые решают финансовые проблемы, задействуя труд рабов.

— В нашей стране рабовладение запрещено, — напомнил Мерквитц.

— Кого это волнует? — заявил Педро, и Виктория заметила огонек в его глазах, встревоживший ее. — Каждый год в Чако против индейцев высылают так называемые «карательные отряды». Они захватывают пленных: мужчин, женщин, детей, а потом передают их заинтересованным людям в Тукумане и Корриентесе «для того, чтобы их сделали цивилизованными». Там индейцев рассматривают как собственность и заставляют работать за еду и одежду.

— Видите ли, сеньор Кабезас, — произнес дон Лоренцо, — в этих случаях, как вы сами сказали, речь идет о карательных мерах.

— Неужели? Мне казалось, что дело обстоит иначе. Например, какой-то коррумпированный comisario de policia, комиссар полиции, приказывает своим людям угнать сотню волов, а потом продает скот на другом берегу Параны. Необходимо провести расследование инцидента, но комиссару нужно просто замять дело, сказав, что скот угнали индейцы. Потом карательные отряды сжигают пару индейских деревень, убивают часть населения, а остальных отправляют «в цивилизацию».

— Что наводит вас на такие странные мысли, сеньор Кабезас? — Мерквитц покачал головой.

В комнате воцарилась гнетущая атмосфера. Виктория едва сдержалась, чтобы не попросить Педро заткнуться.

— Что ж, — вмешался дон Лоренцо. — Раз уж мы говорим о столь неприятных вещах, а я надеялся, что это не всплывет в сегодняшнем разговоре, то вынужден сказать, что некоторые землевладельцы, в том числе и я, считаем, что вы слишком много платите своим работникам, донна Виктория.

— Вот как? — Виктория приподняла бровь.

— Именно так. Это вредит нашему делу. Некоторым землевладельцам становится трудно найти себе работников для уборки урожая.

— Как интересно. — Виктория не смогла сдержать надменную улыбку. — Разве не было бы проще, если бы вы и другие землевладельцы просто платили работникам больше, дон Лоренцо?

— Проклятье, — проворчала Виктория, когда они с Педро шли домой. — Я так надеялась, что хотя бы сегодня мы сможем избежать конфликта. Как думаешь, теперь дон Лоренцо — наш враг?

— Мне жаль, что так получилось. — Педро сжал в руке поводья.

Белая лошадь Виктории, Дульсинея, заржала, и ее хозяйка подумала о том, что вскоре ей придется завести себе новую кобылу. Дульсинея была уже немолода.

Женщина вздохнула.

— Дон Лоренцо и правда мог бы платить своим работникам больше.

Педро искоса посмотрел на Викторию.

— Я слышал, из-за последних инвестиций в производство он влез в долги.

— А…

От этого легче не становилось.

Увязнув в долгах, дон Лоренцо наверняка чувствовал себя как раненый зверь, в любой момент готовый напасть.

Глава 8

Филипп обожал ежегодные карательные экспедиции против индейцев Чако. Он с предвкушением ждал начала похода, испытывая нетерпение, как в детстве, когда не мог дождаться Рождества. Во-первых, этих дикарей-безбожников нужно было наказать: в этом году они ограбили одного из переселенцев, приехавшего в Аргентину из Швейцарии, увели у него почти тридцать лошадей. Во-вторых, во время боя Филипп чувствовал себя по-настоящему живым. Когда ему удавалось ранить одного из этих псов, он не мог сдержать радостный крик. Убийство приносило Филиппу истинное наслаждение, и с каждым годом ему становилось все сложнее бездействовать месяцами. Он знал, что его отец чувствует то же самое. Иногда они вместе отправлялись на охоту, чтобы утолить жажду крови, но убивать животных было не так приятно, как людей. Однако Филипп не мог позволить себе забить насмерть еще кого-то после того случая с Клаудиусом Либкиндом — иначе он мог бы навлечь на себя подозрения. Нельзя же рассчитывать на то, что ему опять повезет, как с этим дурачком Франком Блумом.

Ну, по крайней мере, оставались карательные экспедиции, хотя там жертвы и не были настоящими людьми, а так, дикарями, проклятыми грязными воришками, поджигателями. И эти твари жили на земле, которую и обрабатывать-то не умели.

В этом году экспедицию возглавляли трое индейцев из Романга. «Жалкие мрази», — вот уже в который раз подумал Филипп. Будь его воля, он прикончил бы эту троицу сразу же после завершения экспедиции. Наказание за предательство — повешение, значит, нужно вздернуть их на суку, и дело с концом, верно?

Парень опустил ладонь на луку седла, другой рукой придерживая поводья. Всадники ехали один за другим, трое проводников скакали рядом. Перед Филиппом скакало человек десять. И вдруг он почему-то подумал о Мине. Парень уже решил, что, когда вернется, так просто ее не отпустит. Мина превратилась в хорошенькую девушку. Она уже не была такой худосочной, как раньше. Филипп не хотел приставать к ней в доме, а на улице девчонке постоянно удавалось улизнуть. К тому же всю неделю она работала у Дальбергов, а когда Филиппу предоставлялась возможность побыть вместе с ней, постоянно кто-то оказывался рядом. Парень раздраженно прищелкнул языком. Может, стоит отказаться от своих дурацких предубеждений и все же наведаться к Мине ночью?

Он с наслаждением представил себе, как прокрадывается к девушке в комнату, как зажимает ей ладонью рот, как она смотрит на него и ее глаза расширяются от страха. От этой мысли Филиппу стало так сладко, что он испытал возбуждение. Парень вновь прищелкнул языком, подгоняя коня: всадники двинулись быстрее.

Им понадобилось девять дней, чтобы добраться до лагеря индейцев. Погода стояла ясная, и индейцы заметили приближение белых еще издалека. Пока эти твари готовились к бою — или к бегству, — отряд перешел в галоп. Филипп удерживал лошадь только ногами, выхватив оружие. Каждая мышца его тела напряглась от восторга. В воздухе повис едкий запах пороха, послышались выстрелы. Похоже, в этот раз отряд не поскупился на амуницию.

Индейцы разбегались во все стороны. Большинство мчалось к зарослям камыша на берегу лагуны. При первом же столкновении некоторые индейцы погибли. Теперь краснокожие пытались воспользоваться моментом и напасть.

В тот же миг Филипп увидел, как его отец уклонился от метательного оружия индейцев, которое называли boleadoras. Это были обернутые кожей круглые камни, привязанные к ремням. Ремни обвивали ноги жертвы, лишая ее боеспособности. Филипп прицелился в индейца, напавшего на Ксавьера. По телу юноши прошла волна наслаждения, когда индеец повалился на землю. Филипп развернул коня и понесся на очередного противника. «Убей! — кричал голос в его голове. — Убей, убей, убей!»

Мужчин не было уже две недели, когда Мина решилась рассказать Аннелии о своем плане. Теперь девушка по вечерам возвращалась от Дальбергов домой, чтобы не оставлять мать одну. Она сообщила об этом своей хозяйке, и та полностью поддержала Мину.

Мина уже давно думала о том, как поговорить с матерью. Она старательно подбирала слова, но все они казались ей неподходящими. Однажды Мина уже открыла рот, собираясь начать разговор, но тут мать о чем-то ее попросила, и девушка опять не отважилась сообщить ей о своем решении. Но теперь время настало. Со дня на день могли вернуться Ксавьер и Филипп. Тогда сбежать будет сложнее, а Мина приняла твердое решение оставить поместье. Она не могла жить здесь без Франка, а ее возлюбленный не мог вернуться, ведь Мине так и не удалось доказать, что это Филипп, а не Франк причастен к убийству Клаудиуса.

И все же девушка сообщила Ирмелинде, где Франку следует ее искать, если он вернется.

— Каждый год в День независимости я буду ждать его вечером на площади в Буэнос-Айресе, Ирмелинда, пока мы не встретимся. Пускай Франк не забывает об этом. Ты ему напомнишь?

Ирмелинда кивнула.

Этим вечером Аннелия и Мина сидели на маленькой веранде, наслаждаясь покоем. Солнце клонилось к горизонту, заливая все вокруг багряным светом.

— Это наш шанс, мама, — хрипло сказала Мина.

— Шанс? — удивленно посмотрела на нее Аннелия.

— Давай уедем отсюда, мама. Давай сбежим!

— Но… сейчас осень. — Женщина заломила руки. — Куда же нам бежать? На какие деньги? Кто примет нас к себе? Мы никого не знаем в этой стране.

— Нужно решиться и отправиться в путь. — Мина поджала губы. — Мы не можем оставаться здесь мама, нам нельзя здесь оставаться. Он бьет тебя каждый день. — Девушка осторожно коснулась синяка под левым глазом Аннелии, уже сменившего темно-синий цвет на желтоватый. — Когда-нибудь это чудовище убьет тебя, мама. Я больше не могу смотреть, как он тебя бьет. Я хочу убежать отсюда. Куда угодно, только бы подальше от этого места.

— Подальше от этого места? — Аннелия вновь покачала головой. — Не получится, Мина, нельзя. О господи, Мина, мы ведь женщины, мы не можем путешествовать без сопровождения по этой пустоши! — С этими словами Аннелия вскочила и убежала в дом.

Мина осталась на веранде как громом пораженная. Через три дня Филипп и его отец вернулись в поместье.

Мина проснулась от странного чувства. Ей казалось, что она задыхается. Что-то зажимало ей рот. Это была чья-то рука? Девушка почувствовала, как в ней поднимается волна паники. Мина отчаянно пыталась высвободиться, но рука вжимала ее в подушку. В полумраке комнаты темной громадой над ней нависала чья-то фигура.

«Это дьявол», — пронеслось у Мины в голове. Нет, это был Филипп. Она знала, что это Филипп. Она уже давно готовилась к нападению, замечая его взгляды, его прикосновения, то, как он страстно улыбался ей, как выразительно облизывал губы.

«Нельзя было здесь задерживаться, — подумала Мина. Она ничего не могла поделать, ей оставалось только смотреть на Филиппа. — Нужно было убедить маму бежать со мной. Или отправляться в путь одной». Мине вспомнилось, как Филипп и его отец вчера вечером рассказывали о нападении на поселение индейцев. Тогда девушке стало плохо. Ей пришлось плотно сжать губы, чтобы сдержать позывы к рвоте.

Тем временем глаза Мины немного привыкли к темноте, и она сумела разглядеть своего сводного брата. Впрочем, она и так узнала бы его — по особому запаху. Мина ненавидела этот запах.

Филипп склонился над ней, и девушка почувствовала его дыхание на своей коже.

— Ты скучала по мне? Я часто думал о тебе, моя малышка Мина.

«Он ничего мне не сделает, — сказала себе Мина. — Он не сумеет ничего мне сделать. Я просто не должна позволять ему ничего подобного!» Она не могла произнести ни слова — рука Филиппа все еще зажимала ей рот. В следующий миг он свободной рукой сдернул с Мины одеяло и задрал ее ночную рубашку. Девушка почувствовала, как в ней закипает ярость. Именно ярость придала ей сил. Мина согнула ноги и пнула брата в пах.

Филипп со стоном свалился с кровати.

Мина не стала медлить. Один прыжок — и она была уже посреди комнаты, еще пара прыжков — и девушка сбежала по лестнице, распахнула входную дверь и помчалась по двору.

Только спрятавшись в тени небольшого сарайчика, она остановилась и, запыхавшись, оглянулась. В окне ее комнаты зажегся свет. Филипп стоял, согнувшись. «А что, — вдруг пронеслось в голове у Мины, — если Франк стоял здесь, у этого сарая, собираясь бежать прочь, и ждал, когда я к нему выйду?» При мысли об этом у нее на глазах выступили слезы. Что, если они с Франком больше никогда не увидятся? Что, если ее мечты никогда не исполнятся? Не глупо ли верить в то, что она встретит любимого на площади в Буэнос-Айресе? Наивная, детская мечта, не так ли?

Филипп распахнул окно и высунул голову во двор. Мина услышала, как он чертыхается. Этой ночью она не сможет вернуться домой. Нужно будет спрятаться в сарае. Да и следующим утром ей лучше не встречаться с Филиппом…

Глава 9

Мина уже не могла бы сказать, сколько раз ей приходилось прикладывать лед к лицу. С той ночи, когда ей удалось сбежать от Филиппа, он бил ее каждый раз, как только она появлялась дома, а Ксавьер удерживал Аннелию, чтобы та не защищала дочь, а бывало, что и колотил жену. Иногда поводом становился ужин, который пришелся Филиппу не по вкусу. Аннелия пыталась скрыть от Мины синяки, но та все замечала. Теперь девушка опять всю неделю проводила у Дальбергов.

Этим вечером мать и дочь сидели в комнате Мины.

— Мама, ты ждешь, пока он забьет тебя насмерть?

Аннелия покачала головой.

— Ах, Мина, мы ведь уже говорили об этом! Мы женщины, у нас нет денег. На что мы будем жить, скажи мне?

Мина прикусила губу и сжала руку матери, обветрившуюся и потрескавшуюся от тяжелого труда.

— У меня есть деньги.

— Что? — Глаза Аннелии широко открылись от изумления. — Откуда… Нет, не говори мне. Лучше мне этого не знать.

Мина кивнула. Они немного помолчали.

— Понимаешь, — продолжила девушка, — мы можем сбежать, стоит нам только захотеть.

Аннелия задумчиво кивнула.

— Но нужно все хорошо обдумать, — прошептала она.

Аннелия надеялась, что сможет избавиться от мыслей о побеге, но по ночам, лежа в постели, думала только об этом. Словно взошло зернышко, несколько недель назад оброненное Миной на благодатную почву. Аннелии потребовалось много времени, но теперь женщина понимала, что ее дочь права. Нужно бежать. Не следует бояться побега, ведь здесь, в этом поместье, ее подкарауливала смерть. А женщина не хотела умирать от руки Ксавьера. В селении ходили слухи о том, что он убил свою первую жену. Хотя вначале Аннелия не хотела в это верить, теперь она была убеждена в том, что это правда. Агнес Амборн не просто так свалилась с лестницы.

«Не бойся, — мысленно говорила себе Аннелия. — Ты не должна бояться. Нужно сделать так, чтобы они не сразу отправились за нами в погоню». Именно эта мысль занимала Аннелию следующие дни. Пока что в ее жизни ничего не изменилось. Она вставала утром, готовила завтрак, убирала. Если ей везло, Ксавьер ее не бил. Затем она шла в сад или принималась за стирку белья. Нужно было еще покормить кур и коз, а потом приготовить обед. Если уж ей везло очень сильно, то Ксавьер не бил ее и вечером. Мина, которая раньше почти каждый вечер приходила домой, теперь всю неделю проводила в городе, и Аннелия ждала ее возвращения в субботу. В воскресенье они вместе шли в церковь.

Настала суббота, но Аннелия нисколько не продвинулась в планировании побега. Мина хотела просто сбежать, но Аннелия знала, что этого недостаточно. Нужно помешать Ксавьеру и Филиппу отправиться за ними в погоню. Аннелия даже подумывала о том, не ударить ли их по голове чем-то тяжелым, но быстро оставила эту идею. Даже если ей удастся лишить сознания одного, второй, скорее всего, это заметит. На прошлой неделе Аннелия встретилась с Эрной Польманн, местной травницей. Та рассказала ей о снотворных настойках, но и это не являлось решением проблемы.

Теперь же Аннелия стояла в сарае, где еще осталось кое-что от урожая прошлого года. Вскоре закрома вновь наполнятся. Женщина рассеянно проводила взглядом шмыгнувшую в угол мышь. Мыши и крысы были настоящей напастью для поместья, и Аннелия их ненавидела, но теперь они натолкнули женщину на мысль. «Я могу подсыпать мужчинам крысиный яд. Уж с ним-то я умею обращаться». Цианистый калий был одним из первых ядов, которым Ксавьер научил ее пользоваться. Им травили мелких грызунов. Тогда Ксавьеру явно доставляло удовольствие показывать Аннелии мертвые тельца зверьков и заставлять жену собирать их в ведро, а потом сжигать во дворе. Аннелию мутило от отвращения и жалости к бедным созданиям.

Женщина вышла из сарая, заперла его и вернулась в дом. Вечером она скажет Мине, что согласна бежать, а в воскресенье отдаст дочери сумку со своими пожитками. Потом нужно будет приготовиться, а в следующее воскресенье — покинуть поместье. Она подаст мужчинам пиво и подсыпет туда крысиный яд. Если Ксавьер и Филипп выпьют достаточно пива, они не обратят внимания на странный привкус. Их отсутствие бросится в глаза только в церкви, самое позднее — когда они не явятся в трактир.

Как бы то ни было, нельзя, чтобы Мина узнала о ее приготовлениях. Мина — ангел. Она не должна даже подозревать о том, какое зло творится в мире.

Глава 10

Франк оглянулся. Неподалеку слышались громкие мужские голоса: кто-то кричал, отчаянно пытаясь предупредить остальных об опасности. Послышался характерный звук: хруст дерева, шелест, как от сильного ветра, — так всегда бывало, когда срубленный ствол валился на землю. Франк присел на опушке леса, чтобы отдохнуть и выкурить сигарету. Как всегда, он встал задолго до восхода солнца. С тех пор как он покинул поместье, у него начались проблемы со сном.

Первым делом Франк вымылся. Впрочем, тут на такие вещи мало кто обращал внимание. Затем он поел кукурузной каши, забросил топор на плечо и отправился в лес с другими лесорубами. Так проходил каждый его день с тех пор, как он поселился в Северном Чако. За последние недели они прорубили просеку в лесу, напоминавшую глубокую гноящуюся рану в теле дикой природы. Лесорубы вытоптали землю, засыпав просеку ветками, щепками и опилками. Район Чако был богат древесиной, и это привлекло сюда предпринимателей. Из городков Ресистенсия и Формоса, расположенных на реке Парагвай, приезжало все больше лесорубов.

Кроме дорогих сортов древесины, в регионе Чако встречался схинопсис квебрахо-колорадо — лиственное дерево, из коры которого изготовляли экстракт, пользовавшийся спросом в кожевенной промышленности по всему миру. Квебрахо узнавали по тонким листьям с сильным характерным запахом. Люди из отряда Франка валили как раз такие деревья. Если неосторожно коснуться листьев квебрахо, на руке могли вскочить волдыри, зато рубить такие деревья было одно удовольствие — древесина хоть и была довольно прочной, но легко поддавалась ударам топора.

Они работали на лесоповале уже много часов. Вначале слышались мерные удары топоров, затем, когда дерево уже начинало крениться, все разбегались в разные стороны, стараясь оказаться от него на безопасном расстоянии. Бывали тут и несчастные случаи, ведь иногда дерево падало совсем не туда, куда его пытались повалить дровосеки. С тех пор как Франк начал здесь работать, на лесоповале погибло уже два человека. Теперь их тела покоились на крохотном кладбище, а на могилах стояли покосившиеся деревянные кресты. Франк представлял себе, что вскоре эти могилы зарастут травой, и, когда дровосеки уйдут отсюда, о погибших все забудут и никто даже не узнает о том, что произошло. Иногда Франк задумывался о том, ждет ли кто-то возвращения этих людей. Кроме того, тут почти каждый день кто-то получал травмы — глубокие царапины, синяки, переломы. Бывало, что тот или иной дровосек лишался пары зубов. По вечерам, когда мужчины упивались коньяком, случались пьяные драки. Иногда люди бросались на своих товарищей — кто с ножом, кто с топором. Удивительно, что серьезных повреждений никто так и не получил. По воскресеньям некоторые из дровосеков ходили на службу в церковь, расположенную в деревушке неподалеку. А вечером устраивались петушиные или собачьи бои, вносившие хоть какое-то разнообразие в надоевшую всем рутину. Тогда почти все дровосеки собирались перед сооруженными на скорую руку домиками — эти строения распадались так же быстро, как и строились. По ночам все укладывались спать в гамаках.

Франк еще раз глубоко затянулся сигаретным дымом. Прошел вот уже год с тех пор, как ему пришлось бежать из поместья. Он был невиновен, но не мог этого доказать. Вначале Франк злился на свою судьбу. Душу парня разъедали ярость и разочарование. При побеге у него при себе была только одежда из дома его родителей, но по ночам было так холодно, что Франку, несмотря на угрызения совести, пришлось украсть пончо, вывешенное после стирки на веранде. Юноша все время следил за тем, чтобы поддерживать свое тело в чистоте, и иногда даже плавал в реке, когда представлялась такая возможность.

В первые дни после побега ему нечего было есть. Голод победил отвращение, и юноша начал таскать черствый хлеб и овощи, которые бросали свиньям в больших поместьях. Вначале Франку казалось, что он не сможет этим питаться, но вскоре выяснилось, что он ошибался. Когда желудок сводит от голода, уже не до гордости.

Первое время Франк держался поближе к ранчо своих родителей, но дважды чуть не наткнулся на Филиппа. Франк надеялся встретить Мину, но тщетно. Он все время думал о ней. Мина была его путеводной звездочкой. Ее имя он шептал, когда искал наслаждения в объятиях проституток. Женщины никогда не упрекали его этим. Да и с чего бы? Для них это было ремесло, способ заработать деньги. К сожалению, наслаждение и покой, обретенный в борделях, быстро развеивались, и в голове Франка вновь словно карусель кружили тревожные мысли. В какой-то момент юноша понял, что сидеть и ждать Мину слишком опасно, и отправился в путь на север. Он говорил себе, что нужно заработать побольше денег.

Франк мечтал о том, как однажды вернется, словно граф Монте-Кристо, и отомстит всем своим врагам. Он даже подумывал о том, чтобы уехать в Бразилию и попытать счастья в поисках месторождений алмазов, но мысли о Мине удерживали его в Аргентине. Когда-нибудь он вернется, несомненно, так и будет. Но вначале нужно восстановить свое доброе имя, только тогда он сможет жениться на Мине. А пока что Франку предстояло трудиться и откладывать каждый заработанный песо, хоть денег было и немного.

На следующий День Независимости он отправится на площадь имени Двадцать Пятого Мая в Буэнос-Айресе и будет ждать Мину там. Он будет ждать ее каждый год, пока они не встретятся. В прошлом году ему не удалось туда приехать, путешествие казалось слишком опасным, ведь, в конце концов, его обвиняли в убийстве. Франк надеялся, что Мина не забыла о том разговоре. Но как она попадет в Буэнос-Айрес? Нет, об этом пока что лучше не думать.

Франк докурил сигарету и тщательно затушил окурок. Из поросших травой пампасов он попал в саванну с ее диковинными пальмами — тритринаксами и сабалями, — а затем добрался и до лесов Чако.

Эта весна стала для него незабываемой. Покрылись пышной нежно-зеленой листвой прозописы и рожковые деревья, в воздухе летал пух виргинского снежноцвета. Пестрели желтые цветки бразильского женьшеня, произраставшего только возле подводных источников. Лиловым отливали на солнце цветы жакаранды, желтым и красным — цветы квебрахо. На фоне темно-зеленых лесных зарослей бросались в глаза фиолетовые цветы лапачо, так что деревья становились похожими на гигантские букеты. Узловатые ветви сейбо были покрыты не листьями, а цветами, напоминавшими розовые женские рты. Впрочем, такие мысли возникали не только у Франка. Вдали от женщин у дровосеков разыгрывалась фантазия. Правда, кое-какие девушки тут все же были, но их на всех не хватало, к тому же то были девицы особого рода.

Жить тут было непросто, да и платили мало, но Франк был беглым преступником и научился мириться с судьбой. Иногда ему даже казалось, что он находится слишком близко к Эсперанце, и тогда юноша боялся, что его найдут. Он даже подумывал о том, чтобы отправиться дальше на север, в Северную Америку, где на стройках можно заработать и больше. Но Чако был диким, позабытым Богом регионом, сюда никто не приезжал, и мысль об этом успокаивала Франка. Да и кто станет искать его здесь? Тут не было даже регулярного речного сообщения, поскольку вода в Бермехо и Саладо то поднималась, то опускалась, и еще со времен первых поселенцев об этих реках в Чако ходили странные легенды.

— Блум? Блум, черт возьми, ты где? Нам нужна помощь!

Вздохнув, Франк поднял топор и скрылся в тени деревьев.

Глава 11

Воскресенье, когда они решили сбежать, стало одним из самых удачных дней с тех пор, как Аннелия с дочерью приехали в Аргентину. Ксавьер пребывал в отличном расположении духа и даже проявил нежность по отношению к жене — ни разу ее не ударил. Мужчины с аппетитом позавтракали и уселись на веранде. Мина отправилась за водой. Еще ей нужно было кое-что купить. Аннелия попросила дочь не торопиться.

Чуть позже Аннелия подала мужу и пасынку свежее пиво, только вчера купленное у соседки. На закуску она принесла тонкие отбивные. Как только отец и сын напьются, Аннелия поставит на стол кувшин с тростниковой водкой, куда она уже подмешала яд. Ксавьер с наслаждением выпил пиво и так похвалил Аннелию за заботу, что той стало стыдно.

— Давно бы так. Можешь ведь, когда захочешь, — рассмеялся он.

Похоже, Ксавьер опьянел от пива.

А вот Филипп, с беспокойством заметила Аннелия, не очень-то налегал на спиртное. Она несколько раз предлагала ему подлить пива, но парень, хоть и согласился пару раз, остальное время отказывался. В какой-то момент он даже схватил ее за руку:

— Ты что, хочешь, чтобы я напился, женщина?

Парень рассмеялся, увидев, как от боли у Аннелии слезы навернулись на глаза. Стиснув зубы, женщина покачала головой. Она пошла в кухню за очередной порцией отбивных.

— Сегодня что, какой-то особый день?

— Воскресенье, день Господа нашего, — прошептала Аннелия.

— Что-то раньше нас это особо не заботило.

— Ну, я подумала… — пробормотала она. — В этом году такой хороший урожай, и…

В ее голосе сквозила неуверенность, но Ксавьер не обратил на это внимания. Он жадно набросился на мясо. Филипп тоже принял участие в трапезе. Вскоре Аннелия подала им водку.

Ксавьер выпил два стакана один за другим, но Филипп лишь пригубил.

Аннелия старалась не таращиться на мужа и пасынка, собирая посуду. Извинившись, она вышла в сад, чтобы полить цветы. С веранды доносились громкие голоса Филиппа и Ксавьера. Когда же подействует яд?

Может быть, доза слишком мала? Но Аннелия не хотела убивать мужчин, она надеялась на время выбить их из колеи, чтобы у них с Миной была возможность сбежать.

Через некоторое время женщина вернулась из сада. В доме было тихо. Она осторожно приблизилась к веранде. При виде пустых кресел ее желудок болезненно сжался. На столе все еще стоял кувшин с водкой. Но где же Ксавьер и Филипп? Господи, где они?

Аннелия медленно подошла к приоткрытой входной двери. Тут пахло отбивными. В печи мерцало желтоватое пламя. Женщина неуверенно проскользнула в комнату.

Ксавьер лежал в нескольких шагах от входа, вытянув одну руку вперед, словно пытаясь схватить что-то. Другую руку он прижал к груди. Подойдя ближе, Аннелия увидела пену на его губах. Глаза Ксавьера уже остекленели. Мужчина был мертв.

— Ксавьер? — прошептала она, опускаясь рядом с ним на колени. — Ксавьер, что с тобой?

Он не ответил. Аннелия и так знала, что он мертв, но хотела в этом убедиться. «Я убила его, — с ужасом подумала она. — Но где же Филипп?»

Страх объял Аннелию, страх, столь сильный, что у нее подкосились ноги. Сердце гулко стучало в груди. Женщина оглянулась, прижимая ладони к животу. В дверном проеме кухни показался Филипп.

— Ты не меня ищешь, милая матушка?

Лицо Филиппа побледнело, капли пота выступили у него на лбу. Аннелия окаменела.

— Ты думала, что сможешь убить нас обоих и тебе это сойдет с рук, дрянь?!

Филипп медленно приближался. Аннелия отпрянула к печи. Ее обдало жаром. Аннелия была уверена, что если не отойдет от печи, то загорится. Она слышала о женщинах, у которых рядом с печкой вспыхивала одежда. Аннелия попыталась отступить в сторону, но Филипп с ухмылкой теснил ее к плите. Женщина протянула руку к печи и вскрикнула от боли, обжегшись. Грязные тарелки упали на пол, горшок с остатками отбивных перевернулся. Филипп засмеялся. И вдруг Аннелия нащупала топор — сегодня утром она рубила говядину, которую якобы собиралась подать на ужин. Быстрым движением Аннелия отвернулась от пасынка. Перехватив топорище обеими руками, она размахнулась и нанесла удар.

Филипп даже не успел увидеть, что она держит в руках. Юноша повалился на пол: топор раскроил ему череп. Одного взгляда на его залитое кровью лицо было достаточно.

Женщина выронила топор.

Она подошла к столу, чувствуя странное спокойствие, словно только что сделала что-то совершенно естественное. Аннелия взяла лампу, зажгла ее и поставила у дивана. Если повезет, скоро ткань обивки загорится, пламя перекинется на весь дом и, прежде чем кто-то успеет что-либо заметить, начнется пожар.

Аннелия переоделась в чистую рубашку и передник — ее одежда была забрызгана кровью Филиппа.

«Я убила своего мужа и пасынка, — подумала она. — Что со мной теперь будет?» Но самое страшное было уже позади. Теперь она выдержит все. Главное, чтобы у Мины была хорошая жизнь.

Часть 2

La frontera sangrante — кровавая граница

Патагония, Буэнос-Айрес, Эсперанца, Росарио

Глава 1

Стояло раннее утро, но жара уже была невыносимой. Бланка ворочалась в кровати. Через ставни, в которые зимой очень сильно дуло, падал солнечный свет. Девочка — Бланке было всего тринадцать — перевернулась на спину, заставляя себя полежать еще немного, и уставилась на деревянный потолок.

Там паук сплел паутину, и теперь она подрагивала от ветерка, искрясь в лучах солнца, точно лужица. На соседней кровати спала мать Бланки, Корасон. Женщина была пьяна. Они жили тут уже два года. Характер Корасон и так был не сахар, а после смерти отца Бланки он стал еще хуже. Бланке приходилось заботиться о матери с тех пор, как их перевезли в Патагонию во время так называемого «очищения». Бланка слышала, что проституция в Буэнос-Айресе давно уже приносила неплохой доход, привлекая в столицу иногородних. Прошли те времена, когда город воспринимал шлюх как простых работников и отправлял девушек в пограничные форты, где они служили, будто солдаты. Некоторые клиенты Бланки жаловались на то, что правила гигиены тут, на краю мира, соблюдаются не так тщательно, как в Буэнос-Айресе. Но, как правило, гостям было наплевать на чистоту.

Корасон, захрапев, легла на бок. Бланка повернула голову. Она почти не помнила, какой привлекательной была когда-то ее мать, лучшая шлюха в борделе сеньоры Вальдес. Все это осталось в прошлом. Корасон часто забывала о том, что нужно мыться, не следила за своей одеждой, не расчесывала волосы. Единственным, что ее интересовало, было спиртное. За него-то она была готова раздвинуть ножки. Вчера все прошло не лучшим образом. Ее вырвало, когда она лежала на спине, и женщина начала задыхаться. Бланка едва сумела перевернуть ее на бок и очистить ей рот. На мгновение девочка даже испугалась, что мать умрет. «Мама, — плакала она, — мама, не бросай меня!»

«У меня больше никого нет, — пронеслось у Бланки в голове. — У меня нет никого, кроме этой грязной, сломанной жизнью женщины. И я люблю ее, проклятье, я ее люблю». Этим вечером, Бланка была уверена, ей придется заманивать клиентов одной. Как бы то ни было, долго ждать не приходилось. У нее уже появились постоянные клиенты, которым нравилась ее молодость. К тому же в пограничные районы приезжало все больше людей, ведь индейцев отсюда окончательно выжили. В последние годы правительство с этой целью постоянно увеличивало количество фортов. А за линией укреплений возникали новые поселения, где жили простые люди, в то время как солдаты и искатели приключений стремились пробраться на земли индейцев. Цепь фортов протянулась с юга на запад, лишив племена индейцев пахотных земель. Бланка не задумывалась над тем, правильно ли это. Ей было все равно. Она даже не спрашивала себя, чего хочет от жизни. В последнее время к ней зачастил молодой монах, бог знает почему очутившийся в этой пустоши. Кто-то сказал Бланке, что брат Бартоломе никакой не монах, но какая разница? Вначале Бланка думала, что он хочет наставить ее на путь истинный, но это оказалось не так. Она могла поговорить с ним. Иногда она даже исповедовалась ему. Бартоломе умел слушать, как никто другой. Рядом с ним Бланке становилось немного легче.

Йенс Йенсен был уверен в том, что никогда еще не видел такой красивой девушки. Рыжевато-каштановые волосы вились, кожа напоминала кофе с молоком, а глаза были черными как ночь. Ей не было и пятнадцати. Девчонка явно была проституткой, судя по ее яркой и чересчур вызывающей одежде, зато походка и повадки у нее были, как у королевы. Йенс заметил ее еще утром, как только приехал в это глухое безымянное поселение на границе провинции Рио-Негро. Он надеялся увидеть красотку после сиесты, и весьма вероятно, что так и случится, в конце концов, деревушка была совсем крохотной. И все же ждать ее пришлось довольно долго. Когда девушка, гордо вскинув голову, наконец вошла в кабак Карлито, Йенс едва сдержался, чтобы не броситься к ней и не пригласить ее за столик. Похоже, не только он обратил внимание на ее появление. Пара выпивох прищелкнула языками. Йенсену хотелось призвать их к порядку, сказать им, что с королевой так не обращаются. «Похоже, мои революционные настроения остались в прошлом», — с ухмылкой подумал он. Да, прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как он покинул родину на корабле судоходной компании «Космос».

— Здравствуй, Бланка, — сказал Карлито.

Значит, эту девушку зовут Бланка… «Белоснежная», вот что означало в переводе ее имя. Йенс считал, что оно ей очень подходит.

— Карлито, — кивнула девушка трактирщику, и тот сразу же отдал ей заказ.

Кроме лимонада Бланка купила продукты — сушеные бобы и кукурузную муку.

— Может, занести их тебе позже? — предложил Карлито.

Бланка покачала головой.

— Спасибо, я сама.

Йенс все-таки встал из-за стола и устроился за стойкой рядом с Бланкой.

— Могу я угостить вас чем-нибудь, милая барышня?

Бланка окинула Йенса взглядом, и, увидев блеск ее черных глаз, мужчина почувствовал, как у него мурашки побежали по спине.

— Я сегодня не работаю, сеньор. — Она указала на потолок. — Сегодня воскресенье, день Господа нашего.

Йенс заставил себя улыбнуться. Красота девушки сводила его с ума.

— Я тоже сегодня не работаю. Может, хотите коньяка? — Он указал на бутылку.

— Я не пью. — Девушка не сводила с него глаз. — Но я могла бы просто составить вам компанию, сеньор…

— Йенсен. Я только что приехал в город.

— Да, я знаю.

Он надеялся, что разочарование не слишком явно отразилось на его лице. Йенс ненавидел, когда женщины читали его, словно открытую книгу, даже если речь шла о красивейшей девушке из всех, кого он когда-либо видел.

Он выпил коньяка, Бланка же пригубила лимонад. Йенс думал о том, что давно уже не встречал проституток, которые не пьют. К тому же девушка была совсем молода, теперь, когда они сидели рядом, он понял, что она слишком молода для него.

— Вы вообще не пьете? — спросил Йенс и тут же пожалел о том, что задал столь бестактный вопрос.

Разве он уехал из Германии не для того, чтобы избавиться от царивших в обществе предубеждений? Пьет она или нет — не его дело.

Бланка поставила стакан на стойку и серьезно посмотрела на Йенса.

— Я… Просто я подумал… — пробормотал он. — Ох, черт, простите, я не хотел навязываться. Забудем об этом.

Девушка молчала. Она немного отодвинула стул, словно собираясь встать.

— Прошу вас, останьтесь, — поспешно сказал Йенс. — Я формальнейшим образом приношу вам свои извинения, сеньорита.

Какое-то время он не знал, рассмеется она или уйдет, но затем увидел, что девушка немного расслабилась.

— Называйте меня Бланка, сеньор Йенсен. Вы не могли бы угостить меня лимонадом?

— Хулио? — Бланка оглянулась.

Она не понимала, как можно спрятаться в такой местности. Ей казалось, что в пампасах спрятаться невозможно, но Хулио умел ее удивить. Словно ниоткуда парень появился прямо рядом с ней.

— Бланка!

— Хулио!

Она очутилась в его объятиях, и молодой метис впился поцелуем в ее губы. Бланка прижалась к его теплому мускулистому телу.

Впервые повстречав Хулио в кабаке Карлито, Бланка заметила, что у них обоих черные глаза. Правда, у Хулио к тому же были длинные иссиня-черные волосы, да и кожа была темнее, чем у нее. Он походил на индейца, хотя Карлито сразу понял, что это метис. Метисов в этой местности было предостаточно. Впрочем, Хулио вырастила мать-индианка, и белых он недолюбливал. Может быть, поэтому в первый день знакомства он лишь поприветствовал Бланку коротким кивком. Но на следующее утро, когда она пришла на свое любимое место на берегу реки, Хулио был уже там.

— Ты не боишься ходить одна?

— Здравствуй, Хулио, — сказала девушка, чтобы показать: она запомнила его имя.

— А ты Бланка. — Он улыбнулся.

Мало-помалу они разговорились и постепенно многое узнали друг о друге. У обоих не было отцов. Хулио предполагал, что ему лет шестнадцать. Бланка была на три года моложе. У обоих это была первая любовь.

Бланка высвободилась из объятий Хулио и отстранилась, глядя на возлюбленного. На Хулио была простая рубашка и штаны, волосы он подбирал на индейский манер, повязкой на лбу. Бланке показалось, что его волосы стали длиннее.

— Где ты был? Я скучала по тебе.

— У своей матери.

Бланка понимающе кивнула, а затем прижалась к нему крепче.

— Хорошо, что ты вернулся.

— Хм…

Бланка поджала губы, недовольная его коротким ответом. Всякий раз, когда Хулио возвращался из деревни матери, Бланке казалось, что она теряет его. Требовалось какое-то время, чтобы он вновь начал ей доверять. «Когда-нибудь, — пронеслось у нее в голове, — он больше не вернется. И я вновь останусь одна». От этой мысли Бланку бросило в дрожь. Она всегда надеялась, что Хулио любит ее так же сильно, как и она его, но девушка была в этом не уверена. В последнее время в его глазах временами проскакивало такое странное выражение… Иногда он был рядом с ней и все же казался таким далеким… «Если он уйдет, у меня не останется никого, кто обнял бы меня просто так».

Девушка почувствовала, как Хулио поцеловал ее в макушку.

— Тут собирается все больше солдат, — шепнул он, зарывшись лицом в ее волосах. — Все больше солдат и ученых. Все больше белых… — В его голосе прозвучала ненависть. — Я слышал, у тебя появился новый клиент, — сказал Хулио, помолчав. — Какой-то рыжий немец.

— Кто сказал тебе об этом?

— Карлито.

— Пока что мы с ним просто разговаривали.

— Как с монахом?

Бланка хотела ответить, но сдержалась. Она заметила блеск в глазах Хулио. Это ревность…

Хулио жестом предложил ей пройтись.

Какое-то время они молчали, и вдруг юноша резко остановился.

— Я хочу, чтобы ты бросила это.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты была шлюхой.

У Бланки на мгновение сперло дыхание. В груди заболело, руки сжались в кулаки. «Так прямо он об этом никогда не говорил».

— Но я… должна зарабатывать деньги. Для себя и своей матери, — пробормотала она.

— Ты могла бы пойти со мной. Присоединиться к моему племени. Вскоре я покину это селение навсегда. Я буду сражаться.

— А как же мама?

Хулио не ответил.

— Я не могу уйти без нее, — стояла на своем Бланка.

— Но она и так доживает последние годы, Бланка. Скоро она умрет.

— Она моя мать! — Бланка услышала ужас в собственном голосе.

Как он мог такое сказать?! Как он мог?! Девушка отстранилась. Ей еще никогда не было так горько от предательства. Как он мог требовать от нее такое? Как он мог подумать, будто она согласится?

Девушка отпрянула. У нее на глазах выступили слезы.

— Я, пожалуй, пойду, — хрипло прошептала она.

Не дав юноше ответить, Бланка побежала прочь. «Хулио, — билась мысль в ее голове, — я ведь тебя любила, я тебя очень любила… Как ты мог поступить со мной так?» Но теперь все было кончено, и она это знала. Все было кончено.

Бланка была слишком взвинчена, чтобы идти домой. У нее в голове роились мысли.

Девушка шла прочь от Хулио, и ей его уже не хватало, не только эмоционально, но и физически. Это была не первая их ссора, но на этот раз все было кончено, и Бланка сразу это поняла. Хулио всегда чувствовал сильную связь с народом своей матери. Он уже не раз упрекал Бланку в равнодушии. Тем не менее он был светом ее жизни. И поэтому теперь ей было так больно.

«Мне нельзя привязываться к людям, — пронеслось у нее в голове. — И я не могу волноваться за всех».

Да, она была шлюхой, но чем еще она должна была заниматься? Бланка родилась в семье шлюхи и выросла в борделе. Она потеряла невинность в том возрасте, когда другие девочки обычно еще играют в куклы. Но так уж обстояли дела у Бланки. У девушки, чьей красотой восторгались. У девушки, с которой обращались как с дерьмом.

Бланка остановилась.

«Нет, — сказала она себе. — Я не должна так думать. Я так же хороша, как и другие. Я должна бороться за свою жизнь».

Она дошла до маленького домика, где жила с матерью. Едва открыв дверь, Бланка почувствовала запах спиртного. Похоже, Корасон так и не вышла из комнаты. Мать Бланки лежала на кровати в ночной сорочке. Ставни были закрыты. Над грязной тарелкой вились мухи — похоже, Корасон ела на обед бобы. Рядом стоял кувшин.

Тут пахло не только алкоголем, но и немытым телом. И рвотой.

Когда Бланка закрыла за собой дверь, Корасон подняла голову.

— Малышка моя, доченька… — пробормотала она и откинулась на подушку.

Полежав еще немного, женщина с трудом поднялась с кровати.

Бланка молча вынесла из комнаты грязную посуду и оттерла отстатки бобов с тарелки, а затем все вымыла. Когда она вернулась в комнату, ее мать стояла возле кровати, глядя перед собой пустыми глазами. Корасон была очень бледна, под глазами пролегли темные круги, губы дрожали.

— Я так его любила, — хрипло прошептала она. — Я так его любила, моего Густаво.

«Конечно, поэтому он тебя и бросил. Мой отец, — чуть было не сказала Бланка. — И позволил кому-то себя убить». Но девушка сдержалась.

Они не знали, что случилось с Густаво. Не знали, как он погиб. Об этом ходили разные слухи, но Корасон не желала обращать на них внимание. «Он вернется ко мне, — время от времени повторяла она. — Он найдет меня и спасет. Вот увидишь».

Бланка закрыла глаза. «Он мертв, — подумала она. — Мертв, и его жрут черви».

Но она помнила, что Густаво всегда очень хорошо к ней относился. Может, отец ее и правда любил? Мать часто повторяла, что Бланка похожа на своего отца. «У тебя его волосы, Бланка, — говорила она. — Ты так на него похожа, доченька, так похожа! Твой отец был очень красив».

Вздохнув, Бланка подошла к матери. Корасон вздрогнула, когда дочь погладила ее по руке. Кожа женщины была липкой от пота и пыли, от ее тела исходил неприятный запах.

— Пойдем искупаемся, мама, — прошептала ей на ухо Бланка.

Корасон посмотрела на дочь, и на мгновение в ее пустых глазах вспыхнула жизнь. Некоторое время назад, только приехав сюда, они часто купались в реке. На берегу они нашли очень красивое местечко, окруженное кустами и скрытое от чужих взглядов.

— Пойдем, я вымою тебе голову. У тебя такие красивые волосы, мама.

Корасон рассеянно коснулась своих спутанных косм.

Бланка взяла мешочек с мылом и ароматическим маслом, которое подарил ей один из клиентов, чистую одежду и легкий плед и сложила все в сумку. Затем она подошла к двери, сняла пончо своей матери с крючка и набросила его женщине на плечи. Девушка почувствовала, как Корасон исхудала, и от ужаса Бланке стало тяжело дышать. Нужно будет следить за тем, чтобы ее мать лучше питалась. Нужно будет следить за тем, чтобы ее мать меньше пила. Иначе Бланка скоро ее потеряет. «И тогда я останусь одна».

Бланка осторожно подвела мать к двери. И вдруг Корасон улыбнулась.

— Да, давай искупаемся, Бланка. Ты такая хорошая девочка.

Вскоре они пришли на знакомое место на берегу реки. Мать и дочь уселись на песок. За миллионы лет вода подмыла каменистый берег, превратив скалы в мелкую крошку. Вокруг высились деревья, шелестели листвой кусты. Бланка положила сумку, сняла платье, распустила волосы и расчесала их пальцами.

— У тебя волосы, как у него, — в который раз заметила Корасон. — Ну же, повернись ко мне, дай я на тебя посмотрю. Ты вообще помнишь его?

Бланка не ответила. Корасон погладила ее по голове, запустив тонкие пальцы ей в шевелюру.

— У него были очень красивые волосы. Да и сам он был таким красивым мужчиной. Ты помнишь?

Бланка кивнула. Да, она помнила, что отец всегда улыбался, когда она смотрела на него. И еще она помнила, какие взгляды бросали на него женщины. Но не более того. Иногда отец гладил ее по голове. Он не хотел, чтобы его дочь ходила в кабак. И когда это происходило, он очень злился.

— Я слышала, что мой отец был убийцей, мама.

Корасон помолчала.

— К нам он всегда хорошо относился. И ради нас он пошел бы на все. — Женщина замялась. — Когда я умру, тебе нужно вернуться в Буэнос-Айрес. Ты должна найти его… или его брата, Эдуардо. Эдуардо тебе кое-что должен, ясно? Ты из его семьи. Они не имеют права прогнать тебя прочь.

Бланка кивнула.

— Еще у Густаво была сестра. — Женщина попыталась сосредоточиться. — Анна или Ана… Помнишь, как мы ходили к ним в гости на праздник? Это было в доме его сестры. Либо брат Густаво, либо его сестра должны тебе помочь. И не позволяй им выгнать тебя.

— Да, мама. Но ты ведь понимаешь, что мой отец мертв, да? Ты ведь помнишь об этом, да?

Корасон поежилась, точно эти слова причиняли ей боль.

— Ты хорошая девочка, Бланка, — сказала она. — И всегда была замечательной дочерью.

Бланка не ответила. Корасон встала, сняла грязную одежду, а затем, рассмеявшись, словно девчонка, пошла к реке. Она была полностью обнажена. Когда-то стройное тело исхудало, кожа казалась бледной, хотя от рождения Корасон была смуглой. Под кожей отчетливо проступали ребра. И все же было видно, какой привлекательной Корасон была когда-то. Повернувшись к дочери, она помахала рукой и с улыбкой на губах погрузилась в реку. Отфыркиваясь, женщина вынырнула.

— Иди сюда, Бланка! Вода так освежает!

Девушка присоединилась к матери.

Какое-то время они просто плавали у берега, затем Бланка взяла мыло и вымыла матери волосы. Только потом они вернулись на берег. Бланка надела пончо, а мать закуталась в плед. Корасон принялась расчесываться. Ее волосы уже посеребрила седина, кое-где они так запутались, что расчесать их не удавалось, но теперь, когда Бланка их вымыла и нанесла на них розовое масло, Корасон мгновенно похорошела. Волосы приятно пахли.

Женщина принюхалась:

— Хм… Розовое масло. Откуда оно у тебя?

— Это подарок.

Корасон не спрашивала, от кого он и зачем Бланке кто-то его принес.

— Я чувствую себя настоящей принцессой, — рассмеялась она.

Они улеглись на пляже, переодевшись в чистое. Пригревало солнышко. День выдался отличный, один из лучших за последнее время.

Бланка закрыла глаза, думая о том дне, когда все изменилось…

Буэнос-Айрес, два года тому назад

Анна, сестра ее отца Густаво, отмечала с друзьями и семьей какой-то праздник. Корасон была в отчаянии: вот уже несколько недель она не видела Густаво, а теперь он не пришел на праздничный вечер.

Потом, вернувшись домой, она пожаловалась на это Бланке.

— Почему ты не понимаешь, что он больше не вернется? — не сдержалась девочка.

Корасон повернулась к дочери и влепила ей звонкую пощечину. Бланка отпрянула, но не произнесла ни звука. Она поджала губы, с вызовом глядя на мать.

— И это все, на что ты способна? Колотить меня да ножки раздвигать? Да и это у тебя не очень-то хорошо получается. Иначе у тебя не было бы столько нищих клиентов.

Корасон зажмурилась.

— Он меня любил.

— Кто, мой отец? — насмешливо осведомилась Бланка.

Мать изумленно посмотрела на нее. Она поверить не могла, что это говорил ребенок.

— Разве тебе приходилось когда-нибудь голодать? Я всегда заботилась о тебе! — напомнила она и прикусила губу. — Проклятье, я ведь могла подбросить тебя в приют и уйти. Многие так поступают. А ты знаешь, сколько младенцев каждый год подбирают на улицах Буэнос-Айреса? Ты знаешь, сколько младенцев умирают еще до того, как их найдут? О господи, ну почему я тогда просто не дала тебе сдохнуть, неблагодарная ты тварь?

— Господь оценит твое милосердие, мама, — поморщилась Бланка. — Радуйся, может, из-за этого ты просидишь в чистилище на пару лет меньше.

Корасон смерила дочь долгим взглядом, а затем произнесла слова, от которых у Бланки перехватило дыхание.

— Ты выглядишь старше своих лет, и уродиной тебя не назовешь. Немного худосочная, что есть, то есть, но если тебя принарядить и накрасить, за тебя можно немало получить. Конечно, за это придется расплатиться твоей невинностью, но… Я уверена, что, если все ловко обставить, я получу за тебя кучу денег. — Мать отвернулась и выглянула в окно. — Может, и правда пришло время мне отойти от дел. Завтра же поговорю с сеньорой Вальдес.

Бланке хотелось закричать, но она сдержалась. Никто ей не поможет. Ей еще никто в жизни не помогал. Люди даже не смотрели на нее.

Когда неуклюжий мужчина с длинными волосами и пышными усами отдал госпоже Вальдес деньги, клиенты в борделе одобрительно засвистели. И в этот момент Бланка мысленно спряталась в своем сознании за прочной дверью. Там, за этой дверью сейчас сидела настоящая Бланка.

На Корасон надежды не было. Во-первых, мать сама ее продала. Во-вторых, Корасон этим вечером рано начала пить и теперь почти ничего не соображала.

— Пойдемте, сеньор, — сказала Бланка.

Ничего другого ей не оставалось.

— Тебя зовут Бланка Бруннер, верно? — спросил мужчина, перебирая ее локоны. — Ты немка?

Девушка кивнула. Да, наверное, она немка. По крайней мере, ее отец был родом из Германии. Значит, она немка.

Они поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Мужчина пропустил девочку вперед, и Бланка почувствовала его руку на своей ягодице. Бланка за дверью в ее голове забеспокоилась. «Оставайся там, — приказала девушка. — С тобой ничего не случится. Все будет хорошо».

Она повернулась к мужчине, который ее купил, собралась с силами и обольстительно ему улыбнулась.

Госпожа Вальдес выделила им лучшую комнату в борделе. Тут даже были занавески. Тонкие простыни на старой кровати с балдахином пахли духами.

Бланка вышла в центр комнаты, отвернулась и стала снимать платье. Бланка за дверью в ее голове зажмурилась и принялась напевать. Платье скользнуло на пол.

— Что ты поешь, малышка?

— Ночь тиха, ночь свята, люди спят, даль чиста…[1]

Бланка в ее голове трясла дверь, пытаясь выйти наружу, но другая часть ее сознания этого не позволяла.

Мужчина завозился со своей одеждой и вскоре, полностью обнаженный, толкнул Бланку к кровати. Бланка пела. Словно сквозь дымку она увидела, как мужчина бросил ее на кровать и раздвинул ей ноги. Девушка увидела его волосатый лобок и налившийся кровью член. Она часто видела такое, наблюдая за матерью и ее клиентами, но теперь все было иначе. Член вошел в ее тело. Было больно. И страшно. Бланка не хотела, чтобы это происходило.

Девушка прикусила губу до крови. Бланка в ее голове закричала. Мужчина застонал от наслаждения. Она обняла его и провела ногтями по его волосатой спине: девушка видела, что во время секса ее мать делала именно так.

— Котеночек, маленькая дикая кошечка, — нежно прошептал он. — Ах ты маленький испорченный котеночек!

Бланке все еще было больно, но вдруг мужчина выгнулся дугой и повалился на нее. Она слышала его прерывистое дыхание, чувствовала запах его тела. Девушку затошнило.

Наконец мужчина встал. Он смеялся. Бланка улыбнулась в ответ. На его руке виднелась царапина от ее ногтей. Мужчина посмотрел на царапину и с наслаждением слизнул каплю крови.

— Я хочу всегда приходить только к тебе, маленькая чертовка. Снова и снова. — Он поцеловал Бланку и принялся одеваться.

Девушка сидела на кровати голышом, подтянув ноги к груди и обхватив колени руками. Прежде чем выйти из комнаты, мужчина вновь подошел к ней и поцеловал. Его поцелуи были отвратительными, хуже всего того, что только что произошло, но у Бланки хватило сил сидеть смирно.

Когда клиент ушел, девушка приблизилась к чану, стоявшему в комнате, налила воды из чайника в миску и взяла губку, собираясь вымыться. Вначале ее движения были медленными, но постепенно становились все быстрее и быстрее. Кожа покраснела.

На следующее утро Бланка пошла к сеньоре Вальдес. Теперь она была уже не девочкой, а значит, сама несла за себя ответственность.

— Я хочу получать половину денег, — сказала она.

Сеньора Вальдес удивленно приподняла брови.

— Половину. Иначе я уйду. Тот мужчина вернется. Но он больше не придет, если я уйду.

— Ты уверена в себе, Кукушонок.

Бланка с вызовом смотрела на мадам.

— Если я уйду, уйдет и моя мать, — заявила она. — Ты потеряешь нас обеих.

— На твоей матери я много не заработаю.

— Не много. — Бланка пожала плечами. — Но что-то заработаешь. Подумай. Они все захотят меня, мадам. Все!

Так это началось. Бланке не оставалось ничего иного, кроме как работать дальше. С тех пор она старалась как можно меньше думать об этом. Корасон тоже работала, когда была в сознании, но за последние годы женщина сильно сдала. Вскоре стало ясно, что отрицать смерть Густаво нельзя. И Корасон больше никогда не станет прежней.

Глава 2

Голоса в кабаке Карлито становились все громче. В основном разговоры велись о том, как окончательно победить этих мерзких мародеров, индейцев. Некоторые вспоминали времена — лет семь назад, — когда индейский вождь, касик Кальфукура, при поддержке чилийского племени мапуче начал военные действия в Аргентине. Подобное не должно повториться, на этом сошлись все завсегдатаи кабака. Некоторые даже говорили, что вскоре войска генерала Хулио Рока выдвинутся в пампасы, чтобы окончательно решить проблему с индейцами.

— Пора бы, — возмущался один из посетителей. — Сколько себя помню, эти проклятые твари воруют наших коров и овец, а потом перепродают их в Чили. Этому нужно положить конец!

— Что это вообще за государство, — вмешался другой, — если оно не может защитить свой же народ?

— Но эти грязные индейцы находятся среди нас! — многозначительно сообщил один из новичков, приехавший в город работать землемером. — В Буэнос-Айресе и крупнейших городах провинций полно этих псов. Они покупают и продают товары, словно никого не интересует вопрос о том, не планируют ли эти твари очередной набег!

И вдруг слово взял Йенс Йенсен. Услышав его голос, Бланка подняла голову. Вчера вечером к ней приходил Хулио и они окончательно расстались. Девушка проплакала всю ночь и теперь чувствовала себя разбитой.

— Но ведь это вполне понятно, не так ли? — сказал Йенсен. — Проблема очевидна. Мы не можем захватить все здешние земли. Каждому хочется отхватить свой кусок пирога, однако земли становится все меньше и меньше. Конечно, индейцы сопротивляются, когда их теснят со всех сторон. А вы предлагаете malon, вооруженные действия. Но разве мы на их месте действовали бы иначе?

— Вы, должно быть, шутите! Мы ничем не похожи на эту свору! — возмутился землемер.

— Я не шучу, говоря о том, что мапуче и другие племена имеют такое же право жить здесь, как и мы, — холодно возразил Йенсен.

— Но в том-то и дело. Они не люди, сеньор, — заявил мужчина, чей говор выдавал британское происхождение. — Я много путешествовал по стране и могу заверить вас, что индейцы не люди. Они уродливые, грязные, упрямые и высокомерные создания. Да, они могут ввести вас в заблуждение, и вы решите, что они пришли с миром и ведут себя должным образом. Некоторые даже считают их симпатичными. Но чем ближе эти проклятые псы к Буэнос-Айресу, тем воинственнее они становятся. Они все время пьют и дерутся. Я хорошо помню многочисленные встречи с индейцами. Все они низкорослые, жилистые, с длинными черными волосами и плоскими гладкими лицами. Я не говорю уже о высоких скулах и темной коже. Мерзкое зрелище! А как они одеваются? Кто напяливает огромные шляпы, кто оборачивает вокруг головы платок. Есть такие, которые носят налобные повязки и пончо. А некоторые разгуливают в костюме Адама, прикрыв срам набедренной повязкой!

— Но опасность представляют не только эти индейцы, — заявил человек, заговоривший первым. — Нужно обратить внимание на тех краснокожих преступников, которые ведут войну, не подчиняясь вождям. Я не понимаю, почему никто ничего не предпримет по этому поводу!

Йенс Йенсен улыбнулся.

— Наверное, потому, что благодаря им можно прокручивать темные делишки.

— Вы о чем?

— Политики и торговцы в приграничных областях пользуются ситуацией, чтобы заключать сомнительные сделки, вот я о чем. Они воруют товар, а потом продают его по другую сторону границы. Говорят, что в приграничных фортах есть гарнизоны, которые месяцами, а то и годами не получают денег, потому что деньги, отправленные из Буэнос-Айреса, пропадают, не доходя до места назначения. Каждому приходится как-то выкручиваться, и в итоге у солдат нет ни оружия, ни лошадей, а все потому, что поставщики действуют заодно с бессовестными чиновниками и офицерами, и солдаты либо вообще ничего не получают, либо им приходит бракованный товар.

— О господи! — Землемер закатил глаза. — Не все так плохо.

— Нет? — Йенс Йенсен покачал головой. — Говорят, что поставщики продовольствия не довозят до фортов и десятой части того, что должны по документам. Почему ситуация до сих пор не изменилась? Да потому, что рука руку моет. Вы не думаете, что офицеры и солдаты продают шкуры и мясо скота, который угоняют из поместий?

Кто-то презрительно хмыкнул, но Йенсена это не смутило.

— О боже, да все тут могли бы и дальше существовать в такой ситуации. Но теперь вдруг оказалось, что индейцы совсем распоясались и нужно что-то предпринимать. А это не они распоясались. Это мы зажрались. Давайте вспомним про чилийцев, которые переходят через Анды в Патагонию. Нам следует опасаться того, что однажды Чили заявит свои права на эти земли. Как видите, господа, тут явный конфликт интересов.

Землемер открыл рот, собираясь возразить, но затем покачал головой и выпил пива. Остальные тоже отвернулись от Йенсена, втянув головы в плечи.

К Йенсену подошла Бланка.

— Я думаю, что так вы тут себе друзей не заведете, сеньор Йенсен, — прошептала она.

Он посмотрел на завсегдатаев кабака и одним глотком осушил свою кружку.

— Значит, так тому и быть. Не желаете ли прогуляться со мной? — Он протянул Бланке руку.

— Я…

— Несомненно, я заплачу за прогулку, уж доставьте мне такое удовольствие, сеньорита Бланка. Просто прогулка, да? Как всегда.

Бланка помедлила, но затем взяла Йенсена под руку и кивнула.

Йенсен хорошо помнил тот день, когда впервые увидел Рио-Негро. После долгой поездки из Буэнос-Айреса через пампасы это зрелище его особенно поразило. Да и сейчас от вида реки у него захватывало дух. Перед ним простирался крутой обрыв метров сто в высоту. «Рио-Негро, — вспомнились ему голоса его спутников. — Рио-Негро!»

Некоторые из них тут, на берегу Рио-Негро, впервые увидели речные камешки и в восторге принялись собирать светлые, коричневые и серые, голыши. Йенс подался вперед в седле, подавив вздох. С того дня — а ведь это было совсем недавно — местность изменилась.

Если на плодородных землях пампасов разводили коров и выращивали зерно, то на юге занимались овцеводством. Собственно, перемещение на юг и привело к боям с индейцами. Йенсен слышал, что некоторые владельцы поместий назначали награду за головы убитых краснокожих. Во время охоты на людей пленных никто брать не станет, это было понятно. И в итоге воины превратятся в испуганное стадо овец, подумалось Йенсену.

Йенс заставил себя собраться с мыслями и отправился в обратный путь. До брода было довольно далеко, но оттуда он быстро доскакал до селения. Неподалеку от кабака Карлито ему встретилась Бланка. Девушка несла корзину с покупками.

Бланка улыбнулась ему. Малышка начала доверять Йенсену после того, как он пару раз сходил с ней на прогулку. Похоже, она поверила, что он не станет требовать от нее того, чего она сама не захочет. Йенсен даже представить себе не мог, что станет клиентом Бланки. Рядом с ним она вела себя совсем как девчонка, точно сбрасывая с себя все те годы, когда она занималась своим ремеслом. Бланка была так юна, так невинна. Она доверяла Йенсену, и он не станет злоупотреблять ее доверием, хоть ему и не всегда удавалось скрывать свои желания.

Он остановил лошадь, спешился и поклонился.

— Сеньор Йенсен! — Судя по голосу, Бланка была рада его видеть. — Мы с вами пойдем на прогулку?

— С удовольствием. — Йенсен улыбнулся.

Впрочем, его лицо вновь обрело серьезное выражение. «Она тебе кого-то напоминает, — вот уже не в первый раз прошептал тихий назойливый голосок в его голове. — Тогда, на корабле компании “Космос”, ты кого-то повстречал… Проклятье, ну почему ты не можешь вспомнить?» Йенсен вздрогнул.

Бланка удивленно посмотрела на него.

— Что-то не так, сеньор?

— Нет-нет. — Йенсен покачал головой.

Его гнедой конь фыркнул, опуская голову. Похоже, он надеялся найти что-нибудь съедобное.

— Все в порядке. Может быть, вы позволите мне проводить вас домой и помочь донести ваши покупки, Бланка? — Он мотнул головой в сторону корзины.

— Ну конечно.

Девушка легкой поступью зашагала рядом с ним. Какое-то время они молчали. Йенсен лихорадочно пытался подобрать тему для разговора. Он кашлянул.

— Кстати, я тоже немка, сеньор, — вдруг сказала Бланка.

Раньше они об этом не говорили.

«Но можно ли назвать меня немцем? — подумал Йенсен. — В конце концов, я оставил свою родину и ни за что не вернусь в эту страну железных законов и лизоблюдства».

— Вот как? — Он с интересом посмотрел на девушку.

Бланка кивнула.

— Да, сеньор. Моего отца звали Густаво Бруннер. Он умер, но у него осталась сестра, Анна. Мама говорит, что однажды мне нужно переехать к ней. Анна живет в Буэнос-Айресе, у нее там свое дело.

«Анна, — подумал Йенсен. — Ну конечно…» На корабле вместе с ним плыла девушка, которую он мучительно пытался вспомнить, поскольку Бланка была похожа на нее. Но возможно ли это? Нет, Йенсен почти ничего не помнил. Как бы то ни было, Анна ночевала на средней палубе. Йенсен не мог припомнить ее фамилию.

— Да? Что ж, это отличная идея, — ответил он.

Бланка улыбнулась, довольная его словами.

Дойдя до своего дома, девушка забрала у Йенсена корзину.

— Итак, встретимся в следующее воскресенье, сеньор? Вы прогуляетесь со мной?

— Конечно, с удовольствием.

Девушка кивнула, повернулась и скрылась в доме.

Некоторое время Йенсен стоял у порога и смотрел на дверь. И вновь его охватило странное чувство: ему хотелось защитить Бланку, спасти ее. Поразительно. И куда только делся эгоист, которым он был в молодые годы?

Глава 3

Крики, поднявшиеся на палубе, привлекли Артура и Ольгу Вайсмюллеров наверх. Вот уже неделю время от времени кто-то кричал «Земля!», но всякий раз тревога оказывалась ложной: на горизонте показывался то остров, то берег другой страны. Ольга и Артур часто думали, правильно ли они поступили, отправившись так далеко на юг. В конце концов, они почти ничего не знали о Бразилии, а ведь эта страна должна была стать их новой родиной. В Бразилии водились опасные звери, москиты, змеи и даже крошечные пестрые лягушки, которых природа наделила смертоносным ядом. И, конечно, «дикие индейцы». Вайсмюллеры не раз обращались к Данингу, бывшему школьному учителю, который взял их под свое крыло на корабле. Собственно, услышав крики Данинга, Вайсмюллеры и поднялись на палубу. И действительно, на горизонте виднелся город. После долгого морского путешествия Артуру он показался неописуемо прекрасным. «Бразилия, — подумал он, прижимая к себе Ольгу. — Это берег Бразилии. И, наверное, это Рио-де-Жанейро. Наконец-то, наконец-то мы приплыли».

Он почувствовал, как жена прижалась к нему. Они были знакомы с детства. Когда Артуру было тринадцать, а Ольге двенадцать, они пообещали друг другу, что всегда будут вместе. С тех пор прошло десять лет. Артур повернул Ольгу к себе лицом и поцеловал ее в лоб. Она поднялась на цыпочки и, коснувшись губами его губ, хихикнула, точно школьница.

Шум вокруг стал громче, и Вайсмюллеры вновь обратили внимание на то, что происходит на палубе. В паре шагов от них поднялась суматоха. Вскоре к Вайсмюллерам подошел Ойген Миллер. Они познакомились в дороге и выяснили, что, скорее всего, виделись еще на родине. Ойген был родом из соседней деревни, но несколько лет назад уехал с родителями в Бразилию. В Поволжье он вернулся за невестой и теперь ехал домой с новой женой, Клеменцией.

— Ну что, ты рад тому, что вернулся домой? — спросил Артур.

Ойген покачал головой.

— Дома я буду еще не скоро. Это Монтевидео. Он находится не в Бразилии.

— Это кто говорит?

— Я. И Данинг со мной согласен. Это Монтевидео. По слухам, в Рио-де-Жанейро сейчас бушует эпидемия тифа и потому корабли туда не ходят.

Артур невольно сжал руку жены. «Надеюсь, все не так плохо», — пронеслось у него в голове. Он лихорадочно пытался вспомнить, как на карте изображали эстуарий Ла-Плата. Их морское путешествие длилось уже двадцать восемь дней.

Артур посмотрел на воду. Она была коричневой. Изменился и ее запах. Юноша запрокинул голову и принюхался. Да, горячий ветер доносил на палубу запах болотной тины.

— Ты уверен? — еще раз переспросил он у Ойгена.

Но тот проделывал этот путь не в первый раз и хорошо знал эстуарий Ла-Плата. Конечно, он был уверен. Ойген пожал плечами.

— Ну, посмотрим, где нас высадят на берег. Но это точно произойдет не в Рио-де-Жанейро, есть там эпидемия тифа или нет, потому что эта земля — не Бразилия, я уже это говорил. — Ойген помолчал, задумчиво глядя на Артура, а потом похлопал приятеля по плечу. — Ох, этого всегда стоит опасаться. Конкуренция между двумя судоходными компаниями, «Гамбург-Америка лайн» и «Космос», очень жесткая. Они пытаются переманить друг у друга пассажиров, так что большие группы клиентов даже получают скидки. Кто знает, о чем ваш агент договорился с нашим капитаном. Говорят, они получают деньги за каждого пассажира, а наш капитан, — Ойген рассмеялся, — должно быть, и не хотел плыть в Бразилию.

Артур, устав от долгого путешествия, почувствовал, как его охватывают отчаяние и злость. Он посмотрел на Ольгу, переводившую испуганный взгляд с мужа на Ойгена.

— Но я же купил билет до Бразилии! — возмутился Артур.

Ойген пожал плечами.

— О боже, кого это теперь интересует? Радуйся, что с тобой не случилось чего-нибудь похуже. Значит, отправитесь в путь отсюда. Я слышал о переселенцах, которые покупали землю, только посмотрев на карту, а потом оказывалось, что там болото. Я даже лично знаком с одним человеком, купившим целый лес, богатый ценной древесиной, которую нужно было сплавлять вниз по реке. Но эти проклятые бревна не плыли! Вы только представьте себе: дерево, которое не плывет. — Он покачал головой. — А если не хотите оставаться в Уругвае… Я слышал, в Аргентине отличная земля для ведения сельского хозяйства.

— В Аргентине?

— Да, в Аргентине. — Ойген вновь рассмеялся. — Если в Монтевидео на борт поднимется наш проводник, а похоже, что так оно и будет, — он указал на небольшую лодочку, плывшую к кораблю, — то наш путь точно лежит в Аргентину.

Артур хотел что-то возразить, но промолчал, обдумывая новости. Заметив, что Ольга дрожит, он взял жену за руку. «Аргентина, — мысленно повторял он. — Аргентина». Артур прочитал несколько книг о Бразилии, просмотрел путевые заметки. Он подробно распланировал будущую жизнь. Вначале они с Ольгой устроятся на работу, накопят денег, купят землю. Он готовился к жизни в Бразилии, а теперь они плывут в Аргентину. «Но я ничего не знаю об Аргентине. Абсолютно ничего!»

И вдруг его охватил страх. «Аргентина — отличная страна для земледельцев, — мысленно повторял он, словно пытаясь себя утешить. — Отличная страна. Может быть, такой опытный путешественник, как Ойген, и прав, и поездка в Аргентину — не самое плохое, что могло с нами случиться». Родители Артура были поволжскими немцами, уж он-то разбирается в земледелии.

Артур отвел взгляд от лодки, на которой, по словам Ойгена, на корабль прибыл проводник. Тем временем худощавый мужчина прошел к капитану, а корабль поплыл в сторону Буэнос-Айреса, расположенного на противоположном берегу Ла-Плата. Артур оглянулся. Понимают ли другие пассажиры, что сейчас происходит? Он сомневался в этом.

Пройдя таможенный контроль в Буэнос-Айресе, большинство пассажиров, переселявшихся в Южную Америку из Поволжья, полагали, что прибыли, как и планировалось, в Бразилию.

«Аргентина — не та страна, — пронеслось в голове у Артура, когда они с Ольгой после долгой чиновничьей волокиты очутились на улице. — Это не та страна, и она не принесет нам счастья». Он даже не подозревал, как скоро сбудется его предсказание.

Все произошло невероятно быстро. Только что они с Артуром держались за руки, и вдруг толпа оторвала Ольгу от мужа и понесла ее прочь, точно щепку в бурных водах реки.

— Артур! — отчаянно вопила женщина. — Артур!

— Ольга? — Какое-то время его беспомощные крики доносились издалека, но Ольга не могла выбраться из людского потока.

Прошло довольно много времени до того момента, когда ее отбросило в сторону, подобно тому как корабль выносит на берег после крушения.

От ужаса Ольга не могла пошевелиться. Оцепенев, она стояла с краю толпы, прислушиваясь к чужим разговорам. Вокруг звучали все языки мира, но не те, которые она понимала. Ее лицо было залито слезами. «Артур, — думала она, — Артур, где же ты?»

С самого начала путешествия они не разлучались ни на мгновение. Ольга и Артур вместе мечтали о жизни в Бразилии и в ярких красках представляли себе будущее. Рядом с возлюбленным Ольге было не так страшно в пути, а ведь вначале она не хотела никуда ехать. Теперь же страх вернулся. Вытерев лицо тыльной стороной ладони, женщина оглянулась. Слезы все текли и текли. «Нужно найти выход, — подумала Ольга. — Где же я очутилась?» В толпе ей едва удавалось удержаться на ногах, и Ольга не заметила, в какую сторону ее отнесло. Вокруг все еще толкались люди, и ей приходилось уворачиваться от повозок, карет, лошадей, крикливых посыльных. Ольгу все время теснили.

«Но на самом деле, — уговаривала себя женщина, — все просто. Мне нужно вернуться на пристань, Артур будет ждать меня там. Море, похоже, расположено на востоке. Значит, нужно двигаться в ту сторону. Я покажу Артуру, какая я сильная. Я найду его».

Ольга перестала плакать. В последний раз шмыгнув носом, она оглянулась, пытаясь сориентироваться. Сейчас солнце было на западе. Значит, море находится в противоположной стороне. Она пойдет туда и не остановится, пока не окажется на берегу. Все не так уж и сложно. Ольга вздохнула. В паре шагов от нее, на углу, стоял какой-то мужчина средних лет и доброжелательно улыбался.

— Вы только что приплыли? — крикнул он.

Ольга неуверенно кивнула. Она была так рада услышать немецкую речь, что едва не потеряла сознание.

«Земляк, — подумала она. — Наконец-то земляк!»

— Мой муж… Понимаете, я потеряла мужа в толпе на пристани.

— Да, там всегда полно народу, когда к берегу подходит корабль.

Улыбка мужчины придала Ольге уверенности, и женщина приблизилась к нему. Понимая, что ей нужно отдышаться, незнакомец отошел подальше от толпы. Ольга с благодарностью последовала за ним в полупустой переулок.

Приблизившись к мужчине, она заметила красные прожилки у него на носу. Похоже, этот человек пристрастился к спиртному, потому и кажется таким неуклюжим. У него было круглое лицо, лучившееся дружелюбием. Вот только… вот только…

«Не будь несправедлива, — уговаривала себя Ольга. — Он первый, кто по-человечески к тебе отнесся, первый, кто хочет помочь».

Мужчина, улыбаясь, протянул ей руку. «Но откуда он знает, что я немка? — подумала Ольга. — По мне это видно? А что, если он следил за мной?»

Что-то подсказывало девушке, что нужно развернуться и выйти на людную улицу.

Но было слишком поздно. Едва у нее промелькнула эта мысль, как Ольге на голову набросили мешок и куда-то поволокли. Женщина чувствовала, что ее подняли над землей. Она открыла рот, чтобы закричать, но с ее губ не сорвалось ни звука. Она словно оцепенела от страха. Ее тащили прочь, точно куль с мукой.

Когда Ольга все-таки сумела закричать, никто ее не услышал. А если и услышал, то не придал этому значения. Женщина потеряла сознание.

Придя в себя, она поняла, что лежит в каком-то подвале. Сквозь щели в досках сюда проникал солнечный свет. Ольга села, но тут же снова откинулась на спину. Ее подташнивало, и женщине пришлось отдышаться.

Женщина оглянулась. Пол тут был земляным, окон не было, и виднелась только одна дверь. Теперь, когда Ольге стало лучше, она осмелилась встать на ноги. Сделав пару шагов, женщина подошла к дощатой стене и заглянула в щель, но ничего не увидела. Похоже, она находилась неподалеку от воды: Ольге показалось, что она слышит плеск. Повернувшись, она обвела взглядом помещение и испуганно вздрогнула. Ольга была здесь не одна. В сумерках было видно, что на полу лежат еще две женщины. Одна из них разрыдалась. Она резко поднялась, сжимая ладонями виски, и принялась раскачиваться из стороны в сторону.

— О господи! — воскликнула она на немецком. — О господи, где я? Где я?

Отвернувшись, Ольга посмотрела на вторую девушку. Похоже, та давно уже пришла в себя. Девушка была высокой, худенькой и темноволосой. Она что-то сказала.

— Что? Прости, что? — переспросила ее Ольга.

— Тебя похитили, — повторила темноволосая. Она тоже говорила по-немецки. — Теперь тебя, как и нас, отвезут в бордель.

— В бордель?! Нет! — Ольга вскрикнула так громко, что испугалась звука собственного голоса.

Она метнулась к двери и принялась стучать в нее.

— Нет! Мы с мужем собирались купить землю. В Бразилии. Мы крестьяне. Мы хотели начать новую жизнь.

— Ты в Аргентине, — заметила брюнетка.

— Да… Но… — пробормотала Ольга. — Мы собирались… ехать в Бразилию и…

— Это он тебе сказал? — презрительно осведомилась темноволосая. — Мужики любят поболтать, да? — Подойдя ближе, она протянула Ольге руку. — Меня зовут Руфь. Руфь Черновицкая.

— Ольга Вайсмюллер.

— Поверь, тебе лучше забыть о муже, Ольга. Мы в Буэнос-Айресе, городе больших возможностей и потерянных женщин.

Ольга уставилась на Руфь и вновь разрыдалась, вытирая лицо рукавом.

— А где… Где твой муж?

— Мой муж? — Руфь приподняла тонкую, четко очерченную бровь. — Думаю, он-то меня сюда и сдал.

— О боже, так ты об этом знала?!

— Ну конечно, мы это обсудили. — Руфь скрестила руки на груди. — И я была согласна. Главное, что я не умру от голода.

— От голода?

— Вот именно. — Девушка нахмурилась. — Там, откуда я родом, люди не просто голодают. Они умирают голодной смертью.

— Откуда ты?

— Я жила недалеко от Львова. Я знаю, у немцев этот город принято называть Лемберг. А ты?

— С Поволжья. Ты хорошо говоришь по-немецки, Руфь.

Девушка пожала плечами.

— Я говорю на многих языках. На польском, русском, немецком, испанском… Для таких, как я, это полезно.

Она отрывисто что-то сказала на незнакомом языке рыдающей девушке, и та на мгновение замерла, стараясь сдержать слезы.

— Для таких, как ты? — не отставала Ольга.

Руфь удивленно уставилась на нее.

— Я еврейка, ты что, не заметила?

— Нет. — Ольга сглотнула. — Да и как я могла это заметить? Я…

Женщины беспомощно смотрели друг на друга. Обе молились своим богам, чтобы те помогли им, и обе понимали, что могут помочь только сами себе.

Они просидели вместе целый день. В одном углу комнаты стоял ночной горшок, в другом — ведро с водой. Вода была не очень свежей, но жажду утоляла. Нашелся и черствый хлеб, усмиривший голод.

«Артур, — подумала Ольга, прежде чем забыться беспокойным сном. — Я должна найти Артура. Я должна выбраться из этого ада».

Глава 4

С того вечера на берегу реки, когда Бланка мыла матери голову, девушка все больше убеждалась в том, что времена изменились. С севера приходили солдаты, приехали в пограничную область и ученые. Солдаты хотели поставить на место индейцев, ученые же исследовали здешние земли, надеясь найти не только материал для своих научных работ, но и места для новых поселений. Многие из новоприбывших становились клиентами Бланки, ведь та была совсем молода, да еще и красива — огромные черные глаза, рыжевато-каштановые волосы, поблескивавшие на солнце. Клиенты хорошо платили.

Все это позволяло Бланке мириться с тем, что Корасон проводила дни в хмельном угаре. По крайней мере, сейчас они с матерью ни в чем не испытывали недостатка. И Корасон была очень довольна тем, что деньги зарабатывает только Бланка и этого хватает им обеим.

Раз в неделю к Бланке заходил Йенс Йенсен — просто чтобы поговорить. Вначале его поведение удивляло девушку, но потом она привыкла. Довольно долго ходил к ней и брат Бартоломе, но затем монах собрал вещи и отправился на юг. По его словам, он был нужен индейцам.

В последнее время Бланка начала откладывать часть заработанных нелегким трудом денег. Вначале она делала это нерегулярно, теперь же бережливость вошла у нее в привычку.

Иногда Бланка представляла себе, что берет накопленные деньги и отправляется в Буэнос-Айрес. Но как ей проделать столь длинный путь одной? Она же совсем маленькая. К тому же девушка не могла оставить мать одну. Корасон нуждалась в ней, ведь Бланка была единственной, кто следил за тем, чтобы мать ела, мылась и переодевалась в чистую одежду. Корасон все больше превращалась в ребенка. Оставить ее одну — все равно что убить. Жители этого селения на границе все чаще слышали от новоприбывших истории о нападениях индейцев. Иногда Бланка думала о том, не было ли среди нападавших Хулио. Как бы то ни было, в такое время было опасно покидать поселение. Иногда Бланке казалось, что она заперта здесь, будто в тюрьме.

Тот день, когда жизнь девушки изменилась навсегда, начался с необычайного восхода солнца. Горизонт алел, точно загорелось небо. Тем утром Бланка была в хорошем настроении — вчера она провела чудесный вечер с Йенсом Йенсеном. И он хорошо ей заплатил. Она смогла положить в кошель больше монет, чем ожидала, а на остальное купила риса и бобов для себя и матери.

Когда Бланка проснулась, Корасон, как всегда, осталась лежать в кровати. В комнате пахло спиртным — этот запах никогда не выветривался до конца. Чтобы отделаться от преследовавшей ее вони, Бланка вышла на узкую веранду. Сразу после переезда в этот дом они с матерью часто сидели здесь и болтали, но с той поры много воды утекло.

«Странно, что сегодня восход солнца длится так долго, — подумалось Бланке. — Небо все еще красное…»

Она подошла к поручням веранды и залюбовалась небом на востоке, где синевато-лиловые тона переходили в багряные.

А потом девушка все поняла.

«Пожар! О господи, пахнет горелым! Мы горим!»

Бланка сбежала по ступеням крыльца и очутилась посреди улицы — оттуда ей было лучше видно. Там, на другом берегу небольшой речки, бушевал пожар. Языки пламени взвивались к небесам. Каким-то образом — одному богу известно, как так вышло — кустарник на берегу загорелся. Над рекой тянулись густые клубы дыма, от которых у девушки защипало в носу. На мгновение она оцепенела от страха. «Защитит ли нас река? — подумала Бланка. — Или пожар перекинется сюда и поглотит тут все?» Девушка всегда ненавидела это селение, но она ведь жила здесь, зарабатывала здесь деньги, здесь у нее была крыша над головой.

«Первым делом нужно убраться подальше отсюда, перебраться в центр города, где стоят каменные дома. Там мы будем в безопасности».

Языки пламени на противоположном берегу плясали на ветру, искры вспыхивали над рекой. Дым становился все гуще. Бланке даже показалось, что ей в лицо пахнуло жаром. Щеки девушки раскраснелись.

Повернувшись, она бросилась в дом.

— Мама! Мама, скорее, нам нужно уходить отсюда!

— Что такое? — проворчала Корасон: с похмелья у нее болела голова.

Бланка уже собирала пожитки.

— Оставь меня в покое, — захныкала Корасон, точно маленький ребенок.

— Пожар, мама!

Бланка завернула в ткань кое-какую одежду, взяла рис и бобы и сунула в карман юбки кошель с накопленными деньгами.

— Что? Где? — испуганно спросила Корасон.

— На том берегу реки. Вставай, мама!

Бланка бросила на кровать матери пончо. Та принялась одеваться, но выронила пончо и со стоном нагнулась за ним. Затем они вышли на веранду. Бланка следовала за Корасон, подталкивая ее в спину.

«Кабак Карлито построен из камня, — думала девушка. — Там можно будет спрятаться».

Бланка и Корасон закашлялись: ветер приносил с другого берега едкий дым.

Женщины бросились бежать, но вдруг остановились, словно повинуясь беззвучному приказу, и уставились на пламя пожара.

— Кто это сделал? — спросила Корасон. — Кто поджег кустарник?

«А вот этим вопросом, — удивленно подумала Бланка, — я даже не задавалась». Но мать была права. В жаркие летние дни всегда мог вспыхнуть пожар — от брошенной сигареты, от незатушенного костра. Иногда крестьяне пытались огнем отогнать от полей диких животных, иногда солдаты выкуривали из зарослей куропаток. Как бы то ни было, при первых же признаках пожара все бросались тушить огонь. Но тут… В селении было тихо. Почему? И кто устроил этот пожар?

Боевой клич индейцев послышался мгновением позже. И тут Бланка поняла, что случилось.

«Индейцы подожгли кустарник. Они хотят выкурить нас из селения! Они хотят, чтобы мы метались туда-сюда в панике, словно перепуганные куры. И тогда они перебьют нас по одиночке». В последнее время селение полнилось слухами о нападениях на окрестные деревни.

Стараясь держаться в тени домов, Бланка тащила Корасон за собой. Вскоре дым стал гуще, дышать было все труднее, но клубы дыма скрывали Бланку и ее мать, чему девушка была очень рада.

Издалека донесся топот копыт и плеск воды. «Захватчики переходят через реку, — пронеслось в голове у Бланки. — Нужно поскорее добраться до кабака». Но почему не слышно солдат? Разве их задача не состоит в том, чтобы защищать здешних жителей? Впрочем, о солдатах пограничных областей ходила дурная слава. Наверное, никто из них даже не заметил нападения, и генерал Рока, о котором в последнее время так много говорили, еще не прибыл на место. «Может быть, среди этих индейцев есть и Хулио?» — вот уже в который раз подумала Бланка.

Какой-то индеец с боевым кличем на устах пронесся мимо женщин, не заметив их. Бланка решительно тянула мать в сторону кабака. Она надеялась, что там им помогут. По крайней мере, они будут не одни.

Но женщины продвигались вперед очень медленно — Корасон, хоть и протрезвела, по-прежнему была очень слаба.

Послышались первые выстрелы. Шагах в двадцати перед Бланкой на улицу выбежал какой-то мужчина, вскинул руки и повалился на землю. Девушка обеими руками зажала рот, стараясь подавить крик ужаса. Корасон взвизгнула от страха.

Индеец, подъехавший к раненому, развернул лошадь, высматривая, откуда донесся этот вопль.

Бланка смотрела на темнокожего сухощавого индейца с длинными черными волосами, развевавшимися на ветру. Казалось, всадник сросся со своей лошадью. Какое-то время индеец и женщины глядели друг на друга, затем воин пришпорил лошадь и поскакал к Бланке и Корасон.

Обезумев от страха, девушка изо всех сил старалась оттащить мать к дому, но Корасон застыла посреди улицы и не двигалась с места. И откуда только в ней взялась такая стойкость? В последний момент Бланка отпустила мать и отпрыгнула в щель между домами. Упав ничком, она заползла под ближайшую веранду. «Мама, беги! — мысленно взмолилась девушка. — Беги, мама!»

И вновь Бланке пришлось зажать руками рот, чтобы не закричать. Она видела, как индеец скачет к ее матери, занеся над головой мачете, и с изумлением поняла, что Корасон улыбается. Улыбается, как будто ей удалось окончательно примириться со своей жизнью. Индеец завопил. Корасон раскинула руки, и мачете обрушилось вниз.

«Нет!»

Мир для Бланки померк.

Через какое-то время девушка открыла глаза. Что случилось? Она потеряла сознание? Бланка вспомнила, что произошло, и к ней вернулся страх.

«Мама…»

Ее мать… Ее мать убили у нее на глазах. Бланку затошнило. Она больше не могла сдерживаться. Девушка едва успела выбраться из-под веранды, когда ее вырвало.

Тяжело дыша, Бланка вытерла рот и оглянулась. Индеец исчез. Тело Корасон лежало на пыльной улице.

«Мама…»

Пошатываясь, Бланка подошла к убитой. Девушку рвало, но изо рта выходила только желчь.

«Корасон мертва. Моя мама мертва».

Мачете отрубил Корасон голову. Зрелище было ужасным, но Бланке казалось, что на губах ее матери все еще играет улыбка. Девушка заставила себя остановиться и произнести короткую молитву. Таков был ее долг перед матерью. Издалека доносился шум боя. Люди вопили от страха и ярости, мчались по улицам, стреляли. Где-то далеко-далеко заиграли трубы, созывавшие солдат. Рядом с кабаком царил полнейший хаос. Большинство горожан бежали туда. Слышался женский визг.

Бланка не знала, что делать.

«Нужно спрятаться, — говорила она себе. — Или ты хочешь, чтобы тебя убили? Ты должна жить, Бланка, должна вернуться в Буэнос-Айрес. Не останавливайся. Твоя мать мертва, ты ничем уже не можешь ей помочь. Ты уже давно ничем не могла ей помочь. Но теперь ты сможешь уехать отсюда, если тебя не убьют. Ты сможешь начать новую жизнь!»

Услышав топот копыт, девушка оцепенела.

«Он возвращается, — билась мысль в ее голове. — Убийца Корасон возвращается!»

Она бросилась прочь, но с трудом переставляла ноги, такая слабость ее одолела. Всадник приближался намного быстрее, чем она передвигалась.

«Ты должна спастись… Спасайся… Беги».

От страха у Бланки сперло дыхание. Она слышала ржание коня, чувствовала его приближение. В следующий миг чья-то рука подхватила Бланку и перебросила ее через седло. Девушка попыталась сопротивляться, но у нее не было сил. Она повисла вниз головой, лошадь понеслась вперед, и Бланка увидела дорожную пыль, а затем степные травы, камни и низкий кустарник.

Казалось, прошла вечность, прежде чем лошадь замедлила бег и в конце концов остановилась.

Похититель Бланки выскользнул из седла, поставил девушку на землю и развернул ее лицом к себе.

Бланка изумленно открыла рот.

— Сеньор Йенсен!

— Тсс, Бланка!

Йенс приложил палец к губам и жестом приказал Бланке сесть. Они спрятались в кустах, пытаясь отдышаться.

Девушке казалось, что она очнулась от глубокого сна. Когда она открыла глаза, выяснилось, что она лежит на земле, опустив голову на колени Йенсену. Бланка вспомнила, что думала о матери, как злилась оттого, что Корасон не захотела спастись. Затем в ее сознании вновь вспыхнул жуткий образ: занесенный мачете, которым индеец убил ее мать. И Бланка разрыдалась.

Она плакала, пока у нее не осталось слез. Девушка попросила Йенсена обнять ее, и он выполнил ее просьбу. Прижавшись к его груди, Бланка тихо всхлипывала. Ее тело сотрясалось от рыданий.

Йенсен ласково гладил ее по голове. В какой-то момент девушка отстранилась и взглянула на его обгоревшее на солнце лицо и встревоженные голубые глаза.

— С вами все в порядке, Бланка?

Девушка села. Судя по положению солнца на небе, времени прошло совсем немного.

— Моя мать погибла, — пробормотала она.

— О… Мне очень жаль, Бланка.

Девушка невольно напряглась. Йенс Йенсен немного отодвинулся, и Бланка сразу же пожалела об этом — теперь она не чувствовала его тепла.

«Отныне моя жизнь изменится, — сказал голос в ее голове. — Я осталась совсем одна».

— Что вы будете делать, когда все это закончится? — спросил Йенсен.

Бланка не задумывалась о том, откуда он знает, что все закончится. Его уверенность помогала девушке не вспоминать о пережитых ужасах.

Она пожала плечами.

— Вернусь в Буэнос-Айрес. Я давно хотела это сделать.

Йенсен медленно кивнул.

— Да, любому Буэнос-Айрес покажется лучше этих богом забытых земель. — Он ободряюще улыбнулся.

Привстав, Бланка выглянула из-за кустов, высматривая поселение.

Там клубился дым. Было относительно тихо. Девушке казалось, что глупо прятаться вдали от домов, но, похоже, сеньор Йенсен разбирался в том, как действовать при таких обстоятельствах, и мудро выбрал укрытие. Сама Бланка об этом месте даже не подумала. Это и правда было хорошее укрытие.

Она повернулась к Йенсену.

— А вы? Что вы будете делать теперь?

— Наверное, пойду дальше с армией. Мне уже предложили работу… Пока я был здесь, мне удалось узнать многое о геологии и здешних растениях. Мне сказали, что армии нужны такие люди, как я.

Бланка покачала головой.

— Я думала, вы на стороне индейцев. Вы никогда не казались мне человеком, которому понравилось бы служить в армии.

Йенсен пожал плечами.

— Вам уже приходилось сражаться?

— Нет. — Он помолчал и неожиданно улыбнулся. — Это было только один раз, и тогда ничем хорошим не закончилось.

Девушке хотелось спросить у него, что случилось, но она решила, что они с Йенсеном недостаточно хорошо знакомы для задушевных бесед. Бланка опустила глаза.

— Наверное, вам стоит вернуться к своей невесте, — сказала она.

Она предполагала, что Йенсена где-то ждет девушка. Иначе почему он был так сдержан с ней?

Мужчина задумчиво посмотрел на нее.

— Да, наверное. — Он поднялся. — Пожалуй, нам пора возвращаться в селение, сеньорита Бланка.

Комната Йенсена в таверне выглядела точно так же, как и тогда, когда он ее оставил. Вокруг дома лежали убитые. Догорали здания. Но в этих четырех стенах время словно остановилось. Йенсен подошел к умывальнику, ополоснул лицо теплой водой, вытерся чистым полотенцем и замер, прижимая ткань к лицу.

«Мне так повезло, — пронеслось у него в голове. — Мне всегда везло. Я этого не заслуживаю».

Да, так и было. Когда смерть шла за ним по пятам, умирали другие. Наверное, поэтому его бегство из Германии было бегством от самого себя. Едва прибыв в Буэнос-Айрес, Йенсен сразу же отправился дальше, побывал и на юге, и на севере, и на востоке, и на западе. На западе возвышались горы, между Аргентиной и Чили раскинулась пустыня Атакама. Йенсену довелось повидать и Охос-дель-Саладо, самый высокий вулкан в мире. Он перешел Анды, проскакал по диким горным долинам и глубоким ущельям, по обветренным высокогорьям и нежно-зеленым низинам, видел голые равнины и поросшие кактусами холмы. С горных вершин зеленовато-желтые склоны напоминали мятое бархатное платье. Йенсен впитывал новые впечатления, точно губка воду, стараясь позабыть о прошлом.

Он объехал всю провинцию Чако, полюбовался равнинами на востоке, где несли свои воды притоки рек Рио-Бермехо и Рио-Саладо. На северо-востоке река Пилькомайо, стремившая свой бег из Боливии, обозначала границу с Парагваем. Под бескрайним синим небом Йенсен проскакал по соляной пустыне. Но нигде природа не казалась ему такой суровой и дикой, как в Патагонии. От тамошних пейзажей у него захватывало дух. В Патагонии Йенсен погостил в племени индейцев. Он знал, что толкает их на войну с белыми, и все же вступил в армию — просто чтобы не сидеть на месте. Когда он останавливался, проклятые мысли возвращались. А потом на него обрушивались воспоминания, с которыми он не умел бороться.

В армии Йенсен выполнял роль писаря, географа и историка. О боже, во что же он влип на этот раз? Бланка сказала, что ему следует вернуться к своей невесте, но помолвка давно была расторгнута, задолго до того, как он присоединился к армии: Йенсен слишком боялся долго оставаться на одном месте.

Он опустил полотенце и уставился на свое отражение в зеркале. Нечесаные волосы торчали во все стороны, рубашка испачкалась, рукав порвался. Лицо было мертвенно-бледным, да и чувствовал себя Йенсен не лучшим образом.

«Я люблю ее, — подумалось ему. — Я люблю Бланку как дочь, которую я…»

Он заставил себя не думать об этом. Но Йенсен не мог и не желал ее потерять.

Бланка хотела остаться в зале трактира вместе с остальными. Там собралась перепуганная толпа, в основном женщины. Кто-то ухаживал за ранеными. Кто-то плакал. Йенсен спустился вниз и оглянулся, но Бланку не увидел.

Сегодня за стойкой была Мамита, жена трактирщика. Она наливала всем ром. Карлито Йенсен встретил на улице: кабатчик с остальными мужчинами селения пытался устранить последствия набега.

Йенсен сел за стойку, и Мамита сразу пододвинула к нему стакан. Но пить он не стал.

— Выпейте, — посоветовала трактирщица. — Это мой лучший ром. Сегодня я всех угощаю. В честь того, что мы выжили.

— Где Бланка? — Йенсен взял в руку стакан, и в нос ему ударил едкий запах спирта.

Мамита поднесла свой стакан к губам. Женщина все еще была испугана. Сколько людей погибло во время набега, никто не знал.

— Вышла на улицу, хотела помочь с уборкой. — Трактирщица одним глотком осушила стакан.

— Вот как… — Йенсен встал и направился к двери.

— Ваш ром, сеньор.

— Позже.

«Я спрошу у Бланки, не согласится ли она поехать со мной, — подумал он. — Я спрошу у нее, не захочет ли она остаться со мной. Мне уже давно хотелось это сделать».

Бланка вернулась в маленький домик, в котором провела вместе с матерью последние два года.

Это крохотное сооружение чудом осталось нетронутым. Бланка взяла одеяло и принялась складывать на него все пожитки, которые могла унести, в первую очередь съестные припасы и воду. По пути она почти все растеряла и смогла найти только часть вещей под верандой. По крайней мере, деньги по-прежнему были у нее в кармане.

На мгновение девушка замерла в нерешительности и осмотрела себя. Юбка была грязной, на ней засохла кровь. Кровь матери? Бланка не знала этого.

Мысль о том, что теперь делать, зародилась в ней еще в кабаке, где она сидела с другими женщинами. Она покинет приграничные земли, переодевшись мальчиком. По пути сюда Бланка сняла с веревки брюки — владельцу они больше не понадобятся, он был мертв.

Она перевяжет себе грудь и наденет простую льняную сорочку. Светлую шляпу с широкими полями она тоже успела стянуть. Бланка была уверена, что никто не уличит ее в воровстве, учитывая поднявшуюся панику. Она планировала украсть и лошадь сеньора Йенсена.

Девушка в последний раз обвела взглядом крохотную комнатку и решительно направилась к двери.

Вскоре она дошла до таверны. Как и ожидалось, никто не обратил на нее внимания, когда она вывела лошадь Йенсена из конюшни: их с Йенсом часто видели вместе, в том числе и во время конных прогулок. Бланка отвела лошадь в соседний переулок и забралась в седло. Переоденется она потом. Девушка нерешительно уставилась на письмо, которое собиралась передать Йенсену.

Она подозвала мальчишку, стоявшего на обочине дороги, и дала ему серебряный песо.

— Ты передашь письмо сеньору Йенсену, да?

Мальчик кивнул.

Вскоре Бланка доскакала до реки. Она не оглядывалась.

«Она сбежала. С моей лошадью!» Первым чувством, охватившим Йенсена, была злость. Затем последовало разочарование. Почему Бланка не осталась здесь? Неужели она бежала от него? Йенсу хотелось кричать, но он заставил себя сохранять спокойствие.

— Проклятье! — буркнул он, пиная стену. — Проклятая шлюха!

— Сеньор?

Йенсен не сразу понял, что обращаются к нему. Оглянувшись, он с недовольством посмотрел на худощавого мальчишку.

— Чего тебе? — резко осведомился Йенсен.

Мальчик снял с головы шляпу и вертел ее в руках. В его глазах явственно читался испуг. Йенсену стало стыдно.

Мальчик что-то достал из кармана. Это была помятая бумажка.

— Сеньорита сказала, чтобы я передал это вам.

Он отдал письмо Йенсену.

«Я даже не знал, что Бланка умеет писать», — подумалось мужчине.

Глубоко вздохнув, он принялся читать.

Глава 5

— Пойдем с нами, Артур, тебе уже не найти Ольгу. Наверняка она не в Буэнос-Айресе. Может быть… — Казимир помедлил, осторожно подбирая слова. — Может быть, тебе стоит смириться с мыслью о том, что ее уже нет среди живых.

Артур не ответил. Он не сводил глаз с порта Ла-Бока, с его построенных на сваях домиков.

Порт находился в устье Риачуэло, протекавшей через центр города и впадавшей в Ла-Плата. Юноша скрестил руки на груди. Несколько недель назад он ударил бы любого, кто посмел бы хоть заикнуться о смерти Ольги, но теперь…

Возможно, Казимир был прав. Вместе с тысячей поволжских немцев, прибывших сюда из Бразилии и Европы, Казимир осел в Буэнос-Айресе. Артур уже не помнил, где и когда их пути пересеклись. Его мысли неустанно вращались вокруг судьбы Ольги и вопроса о том, как ему вернуть жену. Артур не допускал сомнений в том, что когда-нибудь снова увидит Ольгу.

«И не допущу».

Он посмотрел на Казимира. Ему и остальным посоветовали поселиться на землях в провинции Энтре-Риос, и поволжцы собирались их купить.

— Я желаю вам удачи, Казимир, — сказал Артур, — но я не могу уехать. Не могу, пока не выясню, что случилось с Ольгой. Я найду либо ее, либо ее могилу. В этом я себе поклялся.

Кивнув, Казимир вздохнул и уселся поудобнее.

— Завтра аргентинцы празднуют День Независимости. В 1810 году было создано первое правительство, не зависящее от испанских властей. Жаль, я бы поприсутствовал на празднике, но наш корабль сегодня отплывает. Не повезло мне. — Он вновь повернулся к реке.

Там плавало столько паромов, парусников и шлюпок, что едва можно было разглядеть воду. Артур проследил за взглядом Казимира. При прибытии корабля в порт иммиграционная служба хотела отправить переселенцев в одну из отведенных для них колоний, город Инохо неподалеку от Олаваррии на юге провинции Буэнос-Айрес. Хотя там было уже много немцев, переселенцы, в том числе и Казимир, отказались ехать в Инохо. По слухам, в Энтре-Риос природные условия очень походили на Поволжье, поэтому переселенцы хотели отправиться именно туда.

— Я должен остаться здесь и выяснить, что же произошло, — повторил Артур.

«Или умереть», — мысленно добавил он.

Казимир кивнул.

— Но ты в любое время можешь приехать к нам, не забывай об этом. В любое время.

— Да, — ответил Артур.

Мужчины вновь уставились на реку. Каждый думал о своем.

Связанная, с кляпом во рту, Ольга лежала на полу в трюме. Девушка не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Корабль качался на волнах. Вначале Ольгу подташнивало, но потом это чувство прошло. Теперь ее больше волновало то, что она осталась одна. Ее вместе с Руфью — их соседку забрали на второй день — вывезли из дома, где они провели несколько недель, но с тех пор Ольга ничего не слышала о своей подруге. Она знала только, что ее сегодня должны были отвезти на корабле в Росарио. Похоже, там тоже нужны были проститутки. Но тут ли Руфь? Постепенно глаза Ольги привыкли к полумраку трюма, но она не могла повернуться, чтобы осмотреть все вокруг. Снаружи доносился какой-то шум: раздавались крики, плескалась вода, поскрипывали доски, что-то с глухим стуком упало на палубу. Обычные для порта звуки, не более того.

Ольга была одна.

Глава 6

Франк стоял на берегу, соединив руки за спиной. Он смотрел в сторону Буэнос-Айреса. Вчера поздно вечером Франк приплыл в Монтевидео на корабле и вместе с другими пассажирами жадно всматривался в очертания города, но в темноте почти ничего не было видно, только холм, свет в окнах домов да фонари на улицах.

Когда-то Франк с Миной поклялись друг другу, что каждый год в День Независимости будут ждать друг друга на площади имени Двадцать Пятого Мая, возле монумента Майской пирамиды. Франк надеялся, что Мина не забыла об этом, пусть в прошлом году ему и не удалось приехать в Буэнос-Айрес.

Чем ближе юноша был к своей цели, тем больше нарастало в нем волнение. К счастью, каждый день из Монтевидео в Буэнос-Айрес ходили паромы, большие и удобные. На них толпились пассажиры, хотя почти ежедневно мимо проплывали большие корабли, которые останавливались и в Монтевидео, и в Буэнос-Айресе — на таких суднах добираться было бы удобнее.

Франк с нетерпением ждал вечера. Сегодня он поднимется на борт парома, а через восемь-десять часов будет уже в Буэнос-Айресе, и утром, если захочет, осмотрит город, а потом пойдет к месту встречи.

«Буэнос-Айрес», — тихо прошептал парень. Он еще никогда не был в этом городе. По слухам, там было очень красиво и новые здания поражали воображение своим величием. А главное, в этом городе Франк надеялся встретиться с Миной.

«К тому же, — подумал он, — в Буэнос-Айресе нужны хорошие работники». Правда, Франк все еще боялся преследования со стороны закона и поэтому не знал, следует ли ему задерживаться в столь крупном городе надолго. Возможно, лучше вернуться в Чако? Франк все еще сомневался. Нужно будет обсудить это с Миной. Он чувствовал, что встретит ее на площади, иначе и быть не могло.

Наконец они прибыли. Буэнос-Айрес еще не появился на горизонте, но вокруг было много больших кораблей со всего мира, стоявших на рейде. Затем утренний туман рассеялся и вдалеке показался город. На пристани, протянувшейся на пару километров, виднелись впечатляющие здания. Даже издалека было видно, что в порту кипит жизнь: дым локомотивов окутывает дома, у берега снуют туда-сюда маленькие паромы и лодки. Шум большого города разносился над причалом. Над домами на берегу возвышались часовни. Особенно впечатляло огромное полукруглое здание таможни, напоминавшее крепость — впрочем, когда-то оно и было крепостью. От этого здания на полкилометра вперед вытянулся один из волноломов, куда можно было высадиться с лодки, которая по каким-то причинам не могла причалить к берегу.

От путешественника, часто посещавшего Буэнос-Айрес, Франк узнал, что, когда прилив сменялся отливом, вода отступала от города на пару километров и высокие подпорки волноломов становились сухими.

Когда паром причалил и пассажиры начали сходить на сушу, Франк глубоко вздохнул. Еще минут двадцать на утлом судне — и он будет на берегу.

В Буэнос-Айресе юноша сразу же направился в центр. Ему еще на борту объяснили, как туда пройти. Он миновал центральный вокзал, какое-то здание с резными деревянными фронтонами, напоминавшее виллу, протолкался сквозь толпу и наконец — конечно же, слишком рано — очутился на площади имени Двадцать Пятого Мая, разделенной на две части аркадой — так называемой Старой Галереей, полной небольших лавок.

Одна часть площади располагалась ближе к берегу. Тут долгое время проводились военные парады, на которых маршировали солдаты форта, возвышавшегося над другой частью площади. Сегодня в форте работали президент и кабинет министров. Совсем недавно к зданию пристроили еще одно крыло из красного песчаника, и теперь форт называли Каса-Росада, Розовый дом. За фортом с севера на юг раскинулся город с его кварталами, так называемыми cuadras. А вокруг простирались бесконечные пампасы.

Несмотря на усталость, Франк с любопытством оглядывался по сторонам. На площади имени Двадцать Пятого Мая росли пальмы, скамейки манили усталых путников. В центре возвышался монумент — пирамида из песчаника со статуей женщины наверху, олицетворявшей победу. Это сооружение должно было напоминать жителям и гостям Буэнос-Айреса о борьбе за независимость Аргентины. Подножие этого монумента Мина и Франк избрали в качестве места встречи.

Франк подумал о том, не выбрать ли ему место поудобнее, где можно было бы подождать Мину, но затем он решил, что еще слишком рано. Справа от площади тянулись дома: склады, лавки и магазины льнули друг к другу, выстраиваясь в ряд. Если заглянуть во дворы этих домов, можно было увидеть тысячи ящиков и тюков.

Франку не удавалось остановиться на одном месте — толпа несла его за собой. Какое-то время юноша шел, повинуясь людскому потоку, но затем понял, что хочет есть: он сегодня еще не завтракал. На одном из лотков Франк купил умиту, сладкое блюдо из кукурузных листьев, помидоров, лука и приправ, и миску картофельного супа локро на курином бульоне — с мясом и кукурузой. Поев, юноша вернулся к месту встречи. На обеих сторонах площади велись приготовления ко Дню Независимости. Франк выбрал тенистое местечко, откуда хорошо просматривалась пирамида, надвинул на лоб плоскую черную шляпу, которую купил в Монтевидео, и устроился поудобнее.

К полудню на площади собралось много людей. Звучала громкая музыка, уличные торговцы расхваливали свой товар. Чтобы утолить жажду, Франк купил пару апельсинов. Впервые в его голове промелькнула мысль о том, что Мина может и не прийти, но юноша запретил себе думать об этом. Шум на площади становился все громче, люди весело смеялись.

Так проходил час за часом. Когда сгустились сумерки, горожане зажгли факелы, и на площади заплясали призрачные тени. Прозвучал салют, в небе взорвались фейерверки, ставшие кульминацией праздника. Хоть Франк от усталости едва держался на ногах, он оставался на месте. «Она придет, — повторял он себе вновь и вновь. — Мина обязательно придет. День еще не закончился… Но что, если она не появится?» Юноша стиснул зубы. Он не хотел даже думать об этом.

Франк прождал всю ночь, и только когда солнце поднялось над усыпанной мусором площадью, сумел признаться себе в том, что ждал напрасно. Что же случилось с Миной? Почему она не пришла? Франк боялся наихудшего. Что, если ей нужна его помощь?

Он должен был вернуться в Эсперанцу.

Глава 7

Бланка резко осадила лошадь Йенсена. Гнедая кобылка, за последние недели ставшая девушке настоящим другом, тихо заржала. Бланка вздохнула. Уже не в первый раз за все это время словно ниоткуда перед ней возникло огромное озеро. Девушка знала, что наваждение развеется, если она поскачет дальше, но мираж был настолько правдоподобным, что Бланка медлила. Фата моргана не была редкостью в этих краях, и хотя Бланка знала об этом, ей приходилось нелегко. Иногда мираж представал перед ней в виде озера, вдруг появлявшегося в пампасах, иногда — в виде крутого обрыва, непонятно откуда взявшегося на равнине, иногда — в виде скал, отражавшихся в морских водах. Достаточно было подъехать ближе, чтобы убедиться в том, что все это — ненастоящее.

Девушка не знала, сколько недель провела в пути. Вначале она пыталась считать дни, но в этих бескрайних просторах чувство времени исчезало. Конечно, она выбрала не самый короткий путь до Буэнос-Айреса. Тут, за пределами поселения, где она провела бóльшую часть жизни, пампасы казались бескрайними — зеленая степь, поросшая яркими цветами. Покачивались на ветру мягкие степные травы, белый ковыль, похожий на перья. Росли тут и клевер, и фиолетовый чертополох, и дикий ячмень, и белая горчица, завезенная в эти земли испанцами.

Запасы Бланки были скудными, но пока что они не закончились, хотя девушке часто приходилось ложиться спать голодной. Время от времени по дороге ей попадались другие путешественники, готовые поделиться своими припасами с исхудавшим мальчонкой.

Но в основном Бланка радовалась тому, что ей мало кто встречается в дороге. Конечно, ее угнетало одиночество, но в этом регионе не было законов, тут действовало право сильного, и важно было лишь то, насколько быстро ты обнажишь свой нож.

Озеро развеялось.

Сгустились сумерки.

«Неужели уже наступил вечер?»

Бланка удивленно уставилась на запад. Разве солнце уже село? Девушка подумала, что мираж заставил ее позабыть о времени, но затем поняла, что на небе просто сгустились тучи. Приближалась гроза.

Бланку пробирала дрожь. Она не понаслышке знала о pamperos — памперо, ветрах в пампасах, налетавших с юга и приносивших облака пыли, град, иногда даже сонмы насекомых. В Буэнос-Айресе памперо бывали такими сильными, что воды Ла-Плата отступали на север и устье реки вдруг становилось мельче. Девушка вновь содрогнулась от ужаса. За время своего путешествия по пампасам она поняла одно: непредсказуемая погода пугала намного сильнее, если приходилось противостоять стихии в одиночку.

Если нигде не было ни дома, ни подвала, никакой возможности укрыться от бури, если рядом не было ни одной живой души, если никто не мог тебя утешить — вот тогда становилось по-настоящему страшно.

Пока что Бланке не довелось стать свидетелем самой страшной бури в пампасах, pampero sucio — пылевого урагана, сметавшего все на своем пути. К счастью, если буря и поднималась, это была так называемая pampero limpio, чистая буря, приносившая ливни.

«Может быть, мне повезет, — вот уже в который раз подумала Бланка. — Может быть, мне все-таки повезет».

И впервые за долгое время с ее губ слетели слова молитвы.

Глава 8

— Франк! — Ирмелинда зажала рот ладонью, чтобы сдержать крик. Женщина замерла как вкопанная. Она не могла поверить своим глазам. Наконец она опустила руку. — Я думала… я думала… что ты погиб.

— Нет, я жив. — Улыбнувшись, Франк обнял мать.

Но та отстранилась, качая головой.

— Не шуми, а то тебя услышит отец.

— А почему он не должен меня услышать? — удивился юноша. — Он же знает, что я не убийца.

Ирмелинда покачала головой.

— Нет, дело не в этом. Многое изменилось. Понимаешь… — Запнувшись, она огляделась и увлекла сына за собой в дом.

Они уселись в старой комнате Франка. Юноша сжимал руку матери, слушая родной тихий голос.

— Отец думает, что я бастард? — переспросил он.

Ирмелинда кивнула, заставив себя улыбнуться, но на ее лице явственно читалась усталость.

Франк сглотнул. За время его отсутствия мать постарела на несколько лет. Ее волосы стали седыми, когда-то гладкое лицо испещрили морщины. Юноше хотелось погладить мать по щеке, прогнать грусть с ее лица.

— Ты, наверное, приехал из-за Мины, — сказала Ирмелинда.

— Вас… Тебя я тоже хотел увидеть, — поспешно ответил Франк. — Но ты права. Она… она не пришла на встречу.

Ирмелинда кивнула.

— Ее не было на площади? Мина рассказала мне о вашем уговоре. Сказала, мол, надеется, что ты помнишь о нем.

— Значит, она не забыла! — Впервые за долгое время Франку стало немного легче на душе.

Мина говорила с Ирмелиндой о том, где и когда они должны встретиться. По какой-то причине она не смогла приехать в этом году, но в следующем у нее наверняка получится. В этом Франк был полностью уверен.

— Нет, не забыла, — пробормотала Ирмелинда. — Франк… — Женщина запнулась. — Франк, мне нелегко говорить тебе об этом, но произошел несчастный случай и…

— Мина… Мина мертва?

— Она… — Ирмелинда, помедлив, кивнула.

Франк не знал, что сказать.

— Что случилось? — хрипло выдохнул он.

Ирмелинда медленно разгладила кончиками пальцев складки юбки.

— Не знаю. В доме Амборнов вспыхнул пожар. Филиппа нашли во дворе. Кто-то ударил его топором по голове. Он был тяжело ранен. Его выздоровление длилось много месяцев. Труп Ксавьера нашли в доме. Тела Мины и ее матери так и не обнаружили. Они могли полностью сгореть, пожар был очень сильным.

Франк растерянно смотрел на мать, но затем в его душе проснулось упрямство. Юноша отпустил руку Ирмелинды.

— Так их тела не нашли? Скажи мне, мама, их тела не нашли?

Мать отвела глаза, но затем расправила плечи.

— Ах, Франк, тут не на что надеяться. Пожар был очень сильный. Ты должен сохранять мужество. Помни, Мина любила тебя. Она любила тебя, но…

— Этого не может быть. Я в это не верю. Что-то вы должны были найти. Кости, что-нибудь. Мина и ее мать не могли находиться в доме. Как Филипп объясняет происшедшее? Может быть, их похитили? Мы должны найти Мину, мама. Ей угрожает опасность, я чувствую это.

— Конечно, ходят слухи, что это твоих рук дело, — тихо произнесла Ирмелинда. — Филипп то ли не мог, то ли не хотел говорить о том, кто пытался его убить.

— Ну, это точно был не я! — возмущенно воскликнул Франк, вскакивая на ноги.

Мать притянула его к себе на кровать.

— Я знаю. Тебе не нужно меня в этом убеждать. Как бы то ни было, тебе нельзя тут оставаться. — Ирмелинда ласково посмотрела на сына. — Ты ведь и сам об этом знаешь, верно?

Франк кивнул.

— Конечно. Я не хотел втягивать тебя в неприятности. Со мной все в порядке. Можно я буду иногда приходить к тебе?

Ирмелинда нежно улыбнулась.

— Конечно. Если будешь осторожен, слышишь? Я не хочу тебя потерять. Я бы этого не вынесла.

Кивнув, Франк вновь сжал руку матери.

— Куда ты направишься?

Он пожал плечами.

— Может быть, обратно в Чако. Может быть, в Нью-Йорк. Говорят, там можно хорошо заработать.

Ирмелинда печально улыбнулась.

— Это так далеко…

— Я буду осторожен, мама.

Она погладила Франка по плечу. Какое-то время они сидели молча.

— Так ты не веришь в то, что Мина мертва? — спросила Ирмелинда.

Франк сжал руку в кулак, так что у него побелели костяшки пальцев.

— Нет, не верю. Я бы это почувствовал, мама. Я бы почувствовал, если бы она погибла.

«Мина не может быть мертва».

Глава 9

— Ты могла бы быть повежливее с клиентами! — рявкнул Аурелио Алонсо.

Мина решительно вскинула голову и упрямо посмотрела на толстяка.

— Я служанка, сеньор Алонсо, а не шлюха.

Аурелио Алонсо, владелец небольшой гостиницы, в которой работали Мина и ее мать, покачал головой и поднял правую руку, сведя большой и указательный пальцы.

— Большинство людей считают, что разница между служанкой и шлюхой ничтожна, — высокомерно заявил он. — А теперь возвращайся к работе. Ты должна отработать деньги, которые я вложил в тебя и твою мать.

Возмущенно фыркнув, Алонсо скрылся за прилавком.

Мина, с трудом сдержав колкое замечание, вновь опустилась на колени, собираясь мыть пол. В Росарио были гостиницы и получше, например отель «Аргентино», но ни у Мины, ни у Аннелии не было выбора. Счастье, что им вообще удалось найти работу. К этому времени они были по уши в долгах у Алонсо, поскольку денег, накопленных Миной, надолго не хватило. Чтобы хоть как-то прожить в Росарио, пришлось занимать, и Алонсо был единственным, кто согласился им помочь.

Мина проклинала тот день, когда они попали в его гостиницу. Это произошло вскоре после их приезда в Росарио. К этому моменту деньги почти закончились, бóльшую часть они истратили на дорогу. Мина стояла недалеко от Параны, реки, на правом берегу которой раскинулся город, и смотрела на большой корабль, вставший на якорь. Она вспомнила, как мечтала уплыть на таком корабле, как только заработает денег. Собственно говоря, Росарио был слишком близко к Эсперанце, откуда они сбежали. Однако же тут находилась одна из крупнейших немецких общин, но пока что им с матерью это не особо помогло. В Росарио был центр помощи немцам-переселенцам, но Аннелия взяла с дочери слово, что та будет держаться подальше от соотечественников.

— Это слишком опасно, Мина, — вновь и вновь повторяла она. — Слишком опасно.

Мина выполнила данное обещание, но все еще мечтала о путешествии на огромном корабле.

К сожалению, они задолжали капитану, согласившемуся переправить их в Росарио. Он даже угрожал обратиться в полицию, поскольку их поведение, как он выразился, было крайне подозрительным. Женщины явно бежали от чего-то — или от кого-то.

— Возможно, — говорил капитан, приподняв брови, — мне следует задержать вас обеих и передать в полицию…

Пока Мина лихорадочно раздумывала над тем, как ей отговорить капитана от его намерений, она услышала разговор капитана другого судна с Аурелио. Алонсо, пришедший получить товар, жаловался на одну из своих служанок. Ничего как следует не обдумав, Мина пообещала Алонсо, что будет добросовестно выполнять обязанности служанки в гостинице, если он согласится выплатить ее долг. К сожалению, в суматохе она не подумала о том, что нужно потребовать для себя хорошую зарплату.

Мина вздохнула. Иногда ей казалось, что она больше не выберется из ловушки Алонсо. В полицию она пойти не могла, ведь они с матерью были в бегах, да и Аурелио уже не раз намекал на то, что они с Аннелией являются нарушительницами закона.

«Но мы ни в чем не виноваты, — думала девушка. — Мы не сделали ничего плохого».

Мине вспомнился день их побега. Аннелия встретила дочь еще до того, как та успела вернуться домой.

«Ну же, давай поскорее убираться отсюда! — с такой решительностью заявила Аннелия, что Мина не поверила своим ушам. — Я устроила небольшой пожар. Это их отвлечет». «Мама!» — Мина удивленно распахнула глаза, но Аннелия смотрела на нее совершенно спокойно. «Я сделала это ради тебя, доченька. Я люблю тебя, Мина. Ты для меня самое дорогое в мире. Я слишком боялась выказывать тебе свою любовь. Теперь со страхом покончено, слышишь? Я больше никогда не оставлю тебя одну».

Затем они обнялись — ненадолго, но Мина уже и не помнила, когда мать обнимала ее в последний раз, да еще и так крепко…

Мина вновь склонилась над полом и принялась энергично его тереть. Работа помогала ей отвлечься от страха перед тем, что еще могло с ними случиться.

Кто-то прошел мимо нее и устремился к стойке. Удостоверившись, что она не знает этого человека, Мина вернулась к мытью полов. Но время все шло, а за стойкой никто не появлялся, хоть посетитель и позвонил в колокольчик. Девушка поднялась, вытерла руки о передник и подошла ближе. Алонсо, как это часто случалось, нигде не было видно. Такой человек с ног от усталости валиться не будет, это уж точно. Аурелио любил перекинуться с друзьями в картишки, сходить на петушиные бои, пропустить стаканчик-другой коньяка.

— Я могу вам чем-то помочь, сеньор?

Незнакомец удивленно оглянулся.

Мина приветливо улыбнулась ему. Она привыкла к тому, что ее не замечают за грязной работой, особенно когда она мыла пол. Такие люди, как она, были всего лишь прислугой, на которую не стоит обращать внимания.

— Да, можете, — ответил мужчина. — Мне сказали, что это отель «Аргентино». Это правда?

Мина покачала головой. Она заметила, что мужчина одет в дорогой костюм и роскошное пальто. Откуда бы он ни приехал, путешествие он совершал не в этих начищенных до блеска туфлях, это уж точно. В руке мужчина держал темную шляпу.

— К сожалению, нет, — ответила она. — Боюсь, вас кто-то разыграл, сеньор.

Он печально улыбнулся.

— Что ж, я хотя бы познакомился с вами.

Мина едва сумела сдержать благодарную улыбку. Ей уже давно никто не говорил ничего подобного. Она чувствовала, что тоскует без человеческого тепла и теперь наслаждается комплиментом этого незнакомца, как иссохшее растение наслаждается водой.

Девушка в двух словах объяснила посетителю, как ему пройти в отель «Аргентино». Он вежливо поблагодарил ее и направился к выходу. Уже стоя в дверном проеме, незнакомец оглянулся.

— В Росарио все служанки такие красавицы? — спросил он, подмигнув, и скрылся из виду.

Еще долго на губах Мины играла мечтательная улыбка. Этот мужчина назвал ее красавицей. Мина подумала о Франке. Она была в отчаянии оттого, что в этом году опять не попала на площадь имени Двадцать Пятого Мая. Удастся ли ей отправиться туда в следующем году? Наверняка. Иначе и быть не может.

Но все ли в порядке с Франком? Мина надеялась на это. Надеялась, что ему удалось убежать в безопасное место. Надеялась, что он по-прежнему думает о ней, думает о том, чтобы встретиться с ней, тоскует так же, как и она.

Как всегда, прошло много времени, прежде чем Мина выполнила все поручения Алонсо. Ее тело болело, когда она поднималась по узкой лестнице и направлялась к комнате, где кроме нее и Аннелии жило множество насекомых.

В этом году Мина впервые стала свидетельницей налета саранчи. Насекомые покинули острова в Паране и летели над рекой огромным, закрывавшим солнце роем. Прожорливые твари уничтожили всю растительность на берегу.

Мина замерла. Ее мать сидела на верхней ступеньке лестницы, спрятав лицо в ладонях. Женщина тихо плакала. Мина медленно подошла к ней.

— Что случилось? — мягко спросила девушка.

Аннелия не ответила. Бывало, что она плакала дни напролет и никак не могла успокоиться. Вначале Мина пыталась ее утешать, однако со временем поняла, что ничего не может с этим поделать. Какое-то неизъяснимое отчаяние захлестывало душу Аннелии, но она не хотела открыться дочери. Мина знала, что сейчас лучше всего просто оставить мать в покое. Она прошла мимо и попыталась открыть дверь в их тесную комнатушку. Но ручка не проворачивалась. Мина все крутила и крутила ручку, чувствуя, как слезы наворачиваются ей на глаза.

— Там заперто, — сказала Аннелия.

— Но…

— Алонсо выставил наши вещи в коридор, — продолжила женщина, точно не слыша дочь.

— Что? — Мина резко повернулась и в полутьме разглядела небольшую сумку. — Но он не может так поступить! — Она вновь прошла мимо матери. — Я с ним поговорю.

Перепрыгивая через две ступеньки, девушка спустилась к стойке и позвонила в колокольчик. Вскоре из своей комнаты вышел Алонсо. Вид у него был удивленный.

— Что ты тут делаешь?

Мина покачала головой.

— Мы здесь живем и работаем, сеньор Алонсо. Вы забыли?

Аурелио раздраженно посмотрел на нее. Кожа у него блестела, ворот рубашки был расстегнут. Мина услышала мужские голоса, доносившиеся из комнаты за стойкой. Похоже, Алонсо опять играл с друзьями в карты.

Во взгляде Аурелио читалось нетерпение.

— Нет, вы тут больше не работаете. Сегодня вечером наконец-то кое-кто выплатил ваши долги. — Алонсо хлопнул в ладоши. — Значит, теперь я могу от вас отделаться.

Мина почувствовала, как в ней нарастает ярость.

— Но вы не можете просто перепродать нас. Мы же не рабы!

— А я вас и не продавал. Я продал ваш долг.

Аурелио выглядел очень довольным. Мина предположила, что он получил больше денег, чем они были ему должны.

— Кому вы продали наш долг? Я должна немедленно поговорить с этим человеком. Где он, сеньор Алонсо?

— Я здесь, — раздался голос у нее за спиной.

Мина его узнала. Повернувшись, она увидела того самого человека, который спрашивал у нее дорогу в отель «Аргентино». Девушка почувствовала, как у нее подгибаются колени. Он был так красив! Мина расправила плечи, гордо вскинув подбородок. «Этот человек, — подумала она, — купил нас. Но зачем?»

Часть 3

Regreso — возвращение

Буэнос-Айрес, Нью-Йорк, Росарио 1880—1881

Глава 1

Эдуард остался в первом патио, любуясь фонтаном. Он уже давно не был в Буэнос-Айресе. Когда ему представилась возможность заняться делами в поместье, он не колеблясь согласился. Так он оставил старую жизнь в прошлом. Дона Эдуардо, короля преступного мира, больше не существовало. Ему даже не нужны были роскошные костюмы — в поместье он в основном ходил в рабочей одежде, проводя время со своими peones, слугами.

Он вдруг подумал о Монике. Может быть, проведать ее? Эдуард ничего не слышал о ней с тех пор, как уехал из Буэнос-Айреса и оставил старую жизнь в прошлом. Интересно, как у нее дела?

Щебетание птиц отвлекло Эдуарда от воспоминаний. Неподалеку, у нагретой на солнце стены, стояла клетка с певчими птицами. Эдуард подошел к клетке и залюбовался крохотными зябликами с синеватой спинкой и желтым животом. Затем мужчина оглянулся. В доме царила атмосфера покоя. Сестра Эдуарда, Анна, многого добилась с тех пор, как семнадцать лет назад они уехали из Германии. Подняв голову, мужчина посмотрел на арку, ведущую в другое патио, предназначенное только для членов семьи. Почему-то он не решался туда войти. Эдуард чувствовал себя здесь чужим. Вздохнув, он провел ладонями по пиджаку, разглаживая ткань, и зашагал вперед.

Он был уже у входа в патио, когда навстречу ему выбежала девчушка лет трех-четырех. Волосы у нее, как и у всех Бруннеров, были каштановыми, с рыжеватым отливом. Огромные зеленые глаза с любопытством таращились на Эдуарда. Девочка остановилась. Теперь в ее взгляде читалось недоверие.

— Добрый день, — сказал Эдуард.

— Добрый день, — ответила девочка и, помолчав, спросила: — А ты кто?

— Я твой дядя Эдуард.

Кроха удивленно приподняла брови.

— А кто тебя сюда впустил? — поинтересовалась девочка, глядя ему за спину.

— Слуга.

— Слугам нельзя пускать сюда людей, которых мама не знает, — с серьезным видом сообщила малышка.

Эдуард улыбнулся.

— Меня твоя мама знает. Я же ее брат.

— Но я тебя не знаю, — все так же серьезно заявила девочка.

— А вот я тебя знаю, — улыбнулся Эдуард. — Ты Леонора, верно?

Малышка нахмурилась.

— Откуда тебе об этом известно?

Но ответить Эдуард не успел. Послышались шаги.

— Леонора! — раздался женский голос. — Ты где? Кто это там?

Женщина выбежала из-за арки и остановилась, увидев Эдуарда.

— Мария!

Поклонившись, Эдуард поцеловал руку лучшей подруге своей сестры. Анна познакомилась с Марией во время первой поездки в Буэнос-Айрес. Мария приехала в Аргентину из Италии вместе со своим мужем Лукой, надеясь обрести здесь лучшую жизнь. Лука скончался при трагических обстоятельствах, но у Марии остался сын, Фабио, которому, должно быть, вот-вот исполнится десять лет.

— Эдуард! Какая неожиданность!

— Я слышал, твоя кондитерская на Калле-Флорида стала известна на весь мир. Все знают о кафе «Мария» и о его замечательной выпечке.

Мария смущенно улыбнулась, взяла Эдуарда за руку и решительно увлекла его за собой.

— Чего же ты ждешь? Твоя сестра будет вне себя от радости!

Через мгновение он очутился в патио. Там сидели Анна, ее дочери Леонора и Марлена и сестра Анны и Эдуарда Ленхен.

— Эдуард! Почему ты не сказал, что приедешь?

— Хотел устроить вам сюрприз.

— Ну, у тебя это получилось!

Женщины были очень рады его приезду. Эдуард обвел взглядом патио — оно было намного меньше первого, зато зеленее. В центре бил фонтан, у стены дома стояли горшки с цветами. Анна даже посадила тут деревья. Похоже, женщины как раз пили чай. В углу валялись игрушки Леоноры. Марлена отложила книгу — судя по всему, путевые заметки. Вид у племянницы Эдуарда был задумчивый. «Ну вот наша малышка Марлена и выросла, — подумал он. — Ей уже почти шестнадцать». Он взял печенье и чашку чая и стал слушать рассказ Анны о том, как процветает ее предприятие. Они с Юлиусом уже не просто занимались мелкими перевозками, а и участвовали в строительстве железной дороги. Эдуард поздравил Ленхен с успехом ее небольшого, но весьма доходного ателье, вот уже три года выпускавшего модные платья. Ателье находилось неподалеку от Калле-Флорида, где стояла кондитерская Марии.

Вечером все собрались за большим столом в столовой, поделились воспоминаниями, обсудили нынешнюю ситуацию. После выборов президента (на этот пост баллотировались Хулио Рока и Карлос Техедор) остро встанет вопрос о переносе столицы.

Некоторые хотели оставить Буэнос-Айрес центром одноименной провинции, другие же стремились к тому, чтобы этот город стал столицей всей Аргентины. Недавно в городе даже было введено чрезвычайное положение: в южной части Буэнос-Айреса проходили бои. Но на семье Мейеров-Вайнбреннеров это никак не сказалось. Впоследствии Буэнос-Айрес действительно стал столицей и политическим центром Аргентины.

— Теперь Рока точно изберут, — заметил Юлиус. — И тогда, как и все президенты, он приведет к власти сотни своих жадных до денег родственников и друзей, поставит их в правительство и посадит в кресла банкиров.

Остальные заговорили наперебой, соглашаясь с ним. Правда, вскоре тема для разговора изменилась. Недавно Юлиус вернулся из поездки на юг: после того как индейцев загнали вглубь территории, там освободилось много плодородных земель. Марлена смотрела на него во все глаза, и Эдуард понял, что девочке хотелось бы и самой отправиться в дальнее путешествие.

— А ты знаешь, что Виктория и Педро теперь живут в Тукумане? — шепнула Эдуарду Анна. — Похоже, в Сальте у них возникли проблемы.

— Нет, я не знал об этом. — Эдуард покачал головой. — А где Ленхен? Я думал, что увижу ее за ужином.

Анна улыбнулась.

— Она как раз работает над новой коллекцией, ее сейчас лучше не отвлекать. Может, позже Ленхен все же почтит нас своим присутствием. — Женщина вздохнула. — Иногда мне кажется, что она вообще не спит.

— У нее все в порядке?

— Да, ее платья пользуются большим спросом. Жаль, что ты так давно к нам не приезжал. Как видишь, за время твоего отсутствия многое произошло.

— Да, это точно. Кажется, только вчера Леонора лежала в пеленках, а сейчас она рассуждает как взрослая.

Анна с печальным видом пожала плечами.

— Боюсь, она и правда слишком много времени проводит со взрослыми. Ах. — Женщина вздохнула. — Просто тут слишком много работы.

— Да, я и сам такой. — Эдуард кивнул. — Я только совсем недавно как следует обустроил Ла-Дульче. Теперь у меня появились помощники, на которых можно положиться…

Но, конечно, дело было не только в этом, и Анна, судя по ее испытующему взгляду, это понимала. Конечно же, в поместье всегда было много дел. Эдуард вернулся, потому что его вдруг начали мучить воспоминания о минувших днях. Ему показалось, что он не до конца разобрался в том, что случилось много лет назад. Многое так и осталось невыясненным. Многого он просто не понимал.

Мужчина улыбнулся сестре.

— Насколько я понял, вы с Юлиусом намерены расширить бизнес. Это правда? Повсюду говорят, что экономика сейчас пошла на спад.

— Ничего, кризис пройдет, — отмахнулась Анна. — Все проходит, ты сам это знаешь. — Она улыбнулась. — Пока ты будешь в Буэнос-Айресе, погостишь у нас, да?

Эдуард кивнул. Он обратил внимание на то, как решительно прозвучали ее слова. «Она всегда была такой?» — подумалось ему. Нет, раньше Анна была застенчивой, но годы, во время которых она находилась во главе крупного предприятия, изменили ее.

Он помолчал, погрузившись в свои мысли, но затем вновь вернулся к разговору. За столом звучал радостный смех, но Эдуард время от времени осторожно поглядывал на сестру, смакуя роскошный суп минестроне, который Мария приготовила по итальянскому рецепту. На второе им подали пасту с прекрасной мясной подливой, а на десерт — ванильный крем. Эдуард уже давно так вкусно не ел.

Когда малышку Леонору отвели спать (девочка громко протестовала), Эдуарду вспомнились тяжелые времена, наступившие для его семьи четыре года назад. Детство Марлены не было беззаботным. Но не успела их жизнь стать хоть немного спокойнее, как над головами Марлены и Эстеллы, дочери Виктории, нависла страшная опасность. Тогда-то Эдуард и изменил свой образ жизни, покинул Буэнос-Айрес и поселился в сельской местности. С тех пор он управлял имением Ла-Дульче. Он назвал поместье в честь Виктории: dulce — значит «нежная». Благодаря тяжелому труду ему удалось добиться того, чтобы Ла-Дульче процветало. В этом году урожай был еще лучше, чем в прошлом. У овец рождались здоровые ягнята, а коровы давали все больше молока. Спрос на говядину возрастал. Деревья плодоносили.

«Да, — думал Эдуард, — Ла-Дульче — настоящий рай, и я прикипел к нему всем сердцем». Он представить себе не мог, что когда-нибудь покинет это имение. Эдуарду хотелось провести там остаток жизни. Единственное, чего ему не хватало для полного счастья, — это женщины. Он вздохнул. Раньше Эдуарду нравилось одиночество. Он никому не доверял, а определенные потребности удовлетворял со шлюхами. Но чем старше он становился, тем сильнее ему хотелось семейного тепла. И детей.

Когда гости разошлись, Эдуард снова вышел в патио, сел в плетеное кресло и закурил сигару. Над его головой широко раскинулось усыпанное звездами небо. Луна заливала округу серебряным светом.

Услышав шаги, Эдуард нисколько не удивился.

— Анна? — спросил он, не оглядываясь.

— Как ты догадался?

— Я хорошо тебя знаю.

Встав, Эдуард посмотрел на сестру. Сигара вспыхнула багровым огоньком, когда он затянулся. Анна остановилась в нерешительности.

— Ты думаешь о том, почему я после стольких лет уехал из имения и вернулся в Буэнос-Айрес, верно? — спросил он. — Ты не веришь в то, что я приехал сюда, чтобы повидаться с семьей. Кстати, где сейчас отец? Он ведь еще жив, да?

— Наверное, сидит где-то и пьет, как всегда. Ты что, думаешь, я бы не сообщила тебе, если бы он умер?

— Конечно, сообщила бы. — Эдуард снова затянулся.

— А теперь рассказывай, что тебя тревожит. — Анна нахмурилась.

Сейчас она как никогда походила на себя в детстве, когда была всего лишь маленькой сестренкой Эдуарда.

Но затем женщина расправила плечи. Она все еще была стройной, как в юности, но эта сорокалетняя женщина, стоявшая перед ним, знала, чего хочет от жизни. Ее дела процветали, она добилась успеха. Ей пришлось справиться со многими трудностями. «Анна — отважная женщина», — подумал Эдуард. Он вновь затянулся и выпустил колечко дыма, вскоре развеявшееся в теплом ночном воздухе.

— Мне хотелось еще раз увидеть Буэнос-Айрес, — тихо ответил он.

— И все? — В голосе Анны послышалось сомнение.

— А ты что думаешь? Что я собираюсь вернуться к прежней жизни и втянуть тебя в неприятности? — Эдуард попытался улыбнуться, но чувствовал, как в нем закипает гнев. — Это все из-за той истории? С Утцем и Брейфогелем? — Он помолчал. — Кстати, чем сейчас занимается Брейфогель?

— Он умер. — Анна поежилась. — Произошел несчастный случай. Его сын уехал из Буэнос-Айреса. Фирма, несомненно, все еще принадлежит ему, но дела пришли в упадок. Я…

— Они действовали бы точно так же, если бы у них была такая возможность, Анна. Помни об этом. И их уж точно не смутили бы взятки. Они хотели тебя уничтожить, ты забыла?

Анна кивнула.

— Да, но это не делает наш поступок правильным. Это одна из страниц моей жизни, которой я не могу гордиться.

Эдуард вздохнул.

Штефан Брейфогель, один из наиболее серьезных конкурентов Анны, сумел на некоторое время настроить всех против нее. Ее обвинили в нечестном ведении дел и приняли решение бойкотировать ее предприятие. Вначале дела у Брейфогеля шли хорошо, но затем он растерял всех своих сторонников. Только потом Анна поняла, что этому способствовали деньги Эдуарда. Брейфогель догадывался, что дело тут нечисто, но у него не было доказательств. Анна не раз говорила Эдуарду, что ее мучает совесть.

Теперь же Анна скрестила руки на груди.

— Итак, вернемся к моему вопросу. Зачем ты здесь? Думаю, в Буэнос-Айресе у тебя осталось много друзей, не так ли?

Эдуард тихо хмыкнул.

— Сомневаюсь. Жизнь здесь слишком опасна. Мало кто доживает до старости. Да и полиция сейчас стала работать лучше. О господи, Анна, тогда мы считали себя королями преступного мира, а на самом деле были ничем не лучше мелких воришек. Теперь все изменилось. Буэнос-Айрес вырос, и проблемы стали намного серьезнее. Кто бы мог подумать, что в страну хлынет такое количество эмигрантов? Кто бы мог подумать, что этот пригород, Барракас, с его хибарами из досок и жести, разрастется настолько, что там поселится около десяти тысяч жителей? Ох, Анна, я уже ничего не знаю об этом городе и о здешней жизни.

Эдуард пытался говорить в шутливом тоне, но ему это не удавалось. Сигара потухла, и он нерешительно вертел окурок в руках. Анна подошла ближе. Ее огромные карие глаза сияли в свете луны. Эдуард понимал, почему Юлиус влюбился в нее с первого взгляда.

— Ты ведь не думаешь о мести, Эдуард? — тихо спросила Анна.

Значит, ему не удалось развеять ее подозрения.

Эдуард хотел что-то ответить, но не мог подобрать слова. Думал ли он о мести, хотя и прошло столько лет? Может быть, он действительно приехал сюда, чтобы отомстить за человека, которому пришлось погибнуть вместо него?

«Элиас, — шепнул голос в его голове. — Элиас».

Глава 2

После смерти младшего брата Густава Эдуард решил, что погибло слишком много людей. Но мысли о давнем друге, советнике и доверенном лице — Элиасе — не оставляли его, несмотря на прошедшие годы. Благодаря Элиасу Эдуард сохранял веру в то, что в его душе осталось хоть что-то хорошее.

Хотя это Густав нанял убийцу, Эдуард все чаще думал о том, что кто-то ведь выполнил заказ… Вот только кто?

Эдуард пододвинул к себе стакан с ромом: трактирщик налил ему вторую порцию. Раньше Эдуард часто ходил в это заведение, и с тех пор тут мало что изменилось.

Анна оказалась права: многие помнили Эдуарда. Кто-то подходил к нему поздороваться, кто-то обнимал. Были и такие, кто смотрел на него с неодобрением или отводил взгляд. Из былых подельников выжило больше, чем Эдуард мог предположить, и новость о том, что в город вернулся дон Эдуардо, как его почтительно называли, распространилась быстро.

Вскоре в трактир вошел Лоренс. Это он помог Эдуарду освободить племянницу Марлену и ее подружку Эстеллу. Эдуард знал, что с тех пор Лоренс не сидел сложа руки. Поговаривали, что он стал одним из наиболее влиятельных людей в этом городе. При этом Лоренс редко показывался на людях. Полиция ничего не могла доказать, да и там у Лоренса было полно друзей. Еще говорили, что Лоренс женился и очень счастлив в браке.

Эдуард не торопясь осмотрел Лоренса, пока тот шел к его столику. На мужчине был роскошный костюм, указывавший на то, что его хозяин занимал серьезное положение в деловом мире. Лоренс был гладко выбрит, только над губой протянулась тонкая полоска усов. Волосы были тщательно подстрижены. Лоренс выглядел очень аккуратно. Впечатление не портил даже шрам на левой щеке.

Когда-то Лоренс был предан Эдуарду. Теперь же он был предан только самому себе. Что ж, времена меняются.

— Дон Эдуардо! Сколько лет!

— Лоренс! — воскликнул Эдуард. — Дон Эдуардо… Так меня уже давно никто не называл.

— А ты хочешь, чтобы тебя так называли? — Лоренс внимательно посмотрел на бывшего шефа.

Вопрос был задан очень метко. «Ты приехал сюда и намерен влипнуть в историю?»

Эдуарду многое пришлось пережить, но его до сих пор бросало в дрожь при мысли о том, на какую жестокость способен стоявший перед ним человек. Лоренс никогда не колебался, если нужно было кого-то убить. И теперь, несмотря на дорогой костюм, Эдуард не сомневался, что эта черта в Лоренсе не изменилась.

Не спуская с подельника глаз, он отхлебнул рома и поставил стакан на стол.

— Нет, времена дона Эдуардо остались в прошлом. Как твои дела? Я слышал, ты стал важным человеком?

— Кто это говорит? — Во взгляде Лоренса читалась настороженность. — Нет-нет, я тоже отошел от дел. Теперь я редко тут бываю. Если ты законопослушный человек, у тебя есть все шансы прожить дольше, верно? А ты не думаешь о том, чтобы вернуться? — На этот раз вопрос был задан прямо.

Эдуард вновь отпил рома.

— Нет. — Он помолчал, задумчиво глядя вдаль. — Мне нравится Ла-Дульче. В это время года мы запасаем сено, стрижем овец, а в полях цветет чертополох. Иногда случаются пожары, но тут уж ничего не поделаешь.

Лоренс молчал.

Эдуард сделал еще один глоток, смакуя обжигающий напиток.

— Скажу тебе прямо — я не собираюсь сюда возвращаться. Просто приехал погостить у сестры.

Судя по выражению лица, Лоренс все еще не верил ему.

Эдуард осушил стакан.

— Ладно. Давай начистоту, Лоренс. Я доволен свой жизнью в Ла-Дульче, это правда. Вот только… — Помедлив, он отодвинул стакан в сторону. — Меня до сих пор мучает один вопрос. Кто убил Элиаса?

Лоренс махнул рукой трактирщику, заказывая ром, а потом пожал плечами.

— Не знаю. Наверное, кто-то из шестерок Густава. Какая-то мелюзга. Тогда ходили слухи, что это сделал Пит, но самого Пита уже не спросишь, он мертв. Да и Мигеля с тех пор никто не видел. — Лоренс ухмыльнулся. — Наверное, его поглотили пампасы.

Эдуард не стал углубляться в подробности.

— Так значит, Пит… — медленно произнес он. — А свидетели есть?

— Нет.

У Эдуарда засосало под ложечкой.

«Забудь об этом, — вот уже в который раз произнес голос в его голове. — Оставь прошлое в прошлом. Что бы ты ни сделал, это не вернет Элиаса».

Эдуард хотел сказать что-то еще, но тут в толпе загудели. Он повернулся ко входу.

В трактир вошли две женщины, брюнетка и блондинка.

— Мина! — воскликнул кто-то.

Эдуард удивленно наблюдал за происходящим, не понимая, почему женщины привлекли к себе такое внимание.

— Аннелия! — крикнул кто-то другой. — Идите сюда, милые мои.

— Кто это? — спросил Эдуард, не сводя с женщин глаз.

— Шлюхи, — равнодушно откликнулся Лоренс. — Новенькие. Пользуются большой популярностью в городе. А ты не знал?

Лоренс поехал в сторону Баррио-Норте, спального района на севере города, где он купил дом. Многое здесь изменилось. С тех бурных дней прошло уже четыре года. Тогда он начал жить по правилам и с тех пор вел себя как положено. Теперь Лоренс позабыл о крохотной грязной комнатушке, в которой жил когда-то. У него была жена, скоро должен был родиться ребенок. Изменилась не столько его жизнь, сколько отношение к ней. Шлюхи приносили ему хороший доход, но сам Лоренс держался в тени. Нельзя добиться богатства и уважения, если у тебя рыльце в пушку. И Лоренс Шмидт давно понял, что больше денег там, где не нужно марать руки в крови.

Он постучал в крышу кареты, приказывая кучеру остановиться. Повозка притормозила.

Еще не все улицы были вымощены камнями, и в жару пыль забивалась во все поры, а в дождь дорога превращалась в болото. Наверное, стоит вложить деньги в укрепление дорог. Да и тротуар не помешает вымостить. Этому Лоренс тоже научился в последнее время: лучше прославиться как человек, заплативший за мостовую. Тогда люди позабудут о том, как раньше ты размахивал ножом.

Дом, в котором жила семья Шмидта, был построен в типичном для Аргентины стиле — с окнами на уровне земли, одним этажом и узким фронтоном. Как и в большинстве домов Буэнос-Айреса, он стоял прямо у дороги. Кирпичные стены, массивная дверь, способная выдержать любой напор, решетки на окнах. Впрочем, если снаружи дом и выглядел довольно скромно, внутри царила роскошь: просторные, богато обставленные комнаты, три дворика, зеленых, вымощенных мрамором, с деревьями и цветами.

Лоренс открыл дверь, и к нему сразу же подбежал дворецкий, принимая у хозяина шляпу и пальто. Из первого патио через арку виднелось второе. Там в плетеном кресле сидела жена Лоренса, Мейзи. Золотистые шелковые волосы разметались по плечам. У ее ног примостилась служанка, подававшая чай и сладости. Мейзи, похоже, читала — у нее на коленях лежала книга.

— Мейзи! — тихонько позвал Лоренс, подойдя к проходу в патио.

Жена повернула голову. Ее голубые глаза озарились светом, на губах заиграла обворожительная улыбка, и Лоренса охватило чувство безграничной любви к этой замечательной женщине. Он раньше и не знал, что способен на такое.

Мейзи происходила из семьи колонистов, приехавших в Аргентину из Англии еще в восемнадцатом веке. Они познакомились на tertulia, одной из беззаботных вечеринок, о существовании и особенностях которых Лоренс до этого вечера даже не подозревал. Он пришел туда совершенно случайно. Они с Мейзи сразу понравились друг другу.

— Как прошел твой день? — спросила она.

У нее был низкий, с хрипотцой, голос, так не вязавшийся с ее хрупкой фигуркой. От этого голоса у Лоренса мурашки бежали по коже.

— Отлично. Мы заключили новую сделку.

— Это же чудесно! Папа будет тобой гордиться.

— Да. — Лоренс посмотрел на живот Мейзи. — А как дела у тебя и у малыша?

— Хорошо. — Улыбаясь, женщина взяла у служанки чашку чаю.

Подойдя, Лоренс погладил жену по плечу.

— Мне надо просмотреть кое-какие бумаги.

Мейзи кивнула.

Лоренс направился в свою комнату. Ее окна выходили на патио, и он в который раз залюбовался женой. Она была очень мила и иногда капризна, но Лоренса это только забавляло. Мейзи была беззаветно предана мужу, так воспитал ее отец. Лионел Касберт вел дела вместе с зятем. Его офис находился неподалеку от площади имени Двадцать Пятого Мая. На двери красовалась табличка «Лоренс Шмидт и Ко, импорт-экспорт». Лионел никогда не спрашивал, чем Лоренс занимался раньше, и не противился желанию дочери выйти замуж за этого человека. Он вообще никогда не перечил желаниям дочери. Ходили странные слухи о том, как семья Лионела попала в Буэнос-Айрес, но никто не отваживался рассказывать эту историю в полный голос. Говорили, что прабабка Касберта плыла в Австралию на корабле с осужденными преступниками. Корабль потерпел крушение неподалеку от берегов Аргентины. Женщины с корабля попали в Буэнос-Айрес, и прабабка Касберта стала знаменитой куртизанкой. И хотя теперь Касберты были баснословно богаты и принадлежали к высшему обществу, их происхождение не было таким уж безупречным.

Лионел научил зятя вести не только законные дела: он показывал, как можно перехватывать армейские поставки в пограничных областях и продавать их в других городах; объяснял, как через подставных лиц управлять борделями; как по дешевке скупать земли в пампасах. Да, сейчас земля была самым главным. После успеха военной операции генерала Рока освободились обширные участки в пампасах, и хотя один человек имел право приобрести лишь ограниченное количество земельных наделов, но законы на то и существовали, чтобы их обходить.

— Лоренс, — говорил ему тесть. — Сейчас аграрный сектор кардинальным образом изменится. Как только улучшится качество наших товаров, их начнут покупать в Европе. Тогда ты станешь настоящим дельцом и сможешь предложить моей дочери то, чего она заслуживает. Но для этого тебе следует ухватить свой шмат пирога. И помни, Мейзи заслуживает лучшего. Иного я не допущу.

«И не придется, — подумал Лоренс. — Я смогу дать ей все самое лучшее». Он с нежностью смотрел на жену, уснувшую в плетеном кресле.

Глава 3

Тем вечером Эдуард отправился к Монике де ла Фресанж. Он постучал в дверь и, после привычных пререканий с дворецким, Мило, вошел в дом и осмотрелся. Со дня их последней встречи тут ничего не изменилось. Его давняя подруга вышла к нему навстречу из поросшего пальмами патио.

— Ты отлично выглядишь. Похоже, сельская жизнь пошла тебе на пользу, — улыбнулась она, впившись в Эдуарда взглядом, и прижала палец к его губам, прежде чем мужчина успел ответить на комплимент. — Только не надо лгать, мой милый друг. Не здесь и не сейчас. Мы так давно знакомы и всегда были честны друг с другом, не так ли? — Женщина вздохнула. — Я состарилась, и знаю это. Я выросла в те времена, когда Буэнос-Айрес был еще gran aldea, большой деревней, как говорили тогда, и не превратился в пчелиный улей.

Эдуард покачал головой. Он решительно сжал ее тонкую руку и нежно поцеловал кончики пальцев, вдохнув такой знакомый аромат.

— Ты никогда не состаришься, Моника. Ты по-прежнему королева. А королевы не умирают.

— Конечно, конечно. La reine est morte, vive la reine. Королева мертва, да здравствует королева, — ответила Моника, но Эдуард заметил, как дрогнули в улыбке уголки ее рта.

Она была так же прекрасна, как и раньше: высокая, смуглая — кожа цвета кофе с молоком, зеленые глаза — не глаза, а изумруды. Да, на лице Моники пролегли морщины, но то был след улыбок, радости, воли к жизни. Она была прекраснейшей, очаровательнейшей женщиной из всех, кого знал Эдуард.

— Да, — глухо рассмеялась женщина. — Моника де ла Фресанж, королева дна.

— Нет, ты… — начал Эдуард.

Но она вновь прижала палец к его губам. Ее кожа была такой шелковистой…

— Нужно быть честными, Эдуард. — Она отстранилась. — Да, сельская жизнь и правда пошла тебе на пользу. Ты выглядишь гораздо лучше, чем тогда.

— Ла-Дульче — прекрасное место, Моника.

Эдуарду достаточно было произнести название своего имения, чтобы вновь почувствовать себя как дома. О господи, он уже и позабыл о том, что теперь управляет поместьем! Ла-Дульче было его детищем, главным делом всей его жизни.

Виктория и Педро ничего от него не требовали — он мог распоряжаться всем, как считал нужным. И знал, что поступает правильно. И животные, и растения были в полном порядке. Эдуард хорошо платил слугам. Поголовье скота прибавлялось. Последние годы выдались урожайными. Может быть, ему удастся купить еще земли, чтобы увеличить количество собираемой пшеницы. Его пшеница отлично продавалась. От соседей Эдуард знал, что землю за городской чертой вначале на какой-то срок сдавали в аренду переселенцам: те выращивали зерно. И только годы спустя она возвращалась в руки землевладельца. Да, Эдуард мог бы выращивать там пшеницу или люцерну для коров и овец.

Эдуард мало общался с соседями и редко посещал их построенные в европейском стиле дома, доверху набитые всякими безделушками. За последние годы богатство многих землевладельцев выросло во много раз, и не каждый умел управляться с деньгами. Эдуард не знал, как общаться с этими людьми. Последняя встреча закончилась скандалом — Эдуарда упрекнули в том, что он слишком хорошо обходится со слугами. Но он не мог забыть, что и сам когда-то жил в бедности и мечтал о большем.

— Может быть, ты как-нибудь приедешь ко мне в гости, Моника?

— О боже, Эдуард, ты предлагаешь мне уехать из Буэнос-Айреса? Я привыкла к большому городу, к суете. Сельская скука, должно быть, убьет меня.

— Всего лишь на пару дней. К тому же в Ла-Дульче никогда не бывает скучно. Да, это местечко тихим не назовешь, — улыбнулся Эдуард. — То коровы мычат, потому что у них болит вымя и их нужно подоить, то овцы блеют. Кудахчут куры, по нескольку раз в день кукарекает петух.

Моника рассмеялась.

Они с Эдуардом прошли в гостиную. Он подумал о том, что Моника сразу же вышла к нему, как только Мило сообщил о его приходе. Громила, как и в былые времена, сторожил дом. Казалось, Моника ждала Эдуарда. Она поприветствовала его как старого друга.

Они уселись у небольшого столика. Эдуард пригубил черный кофе и отставил изящную фарфоровую чашку в сторону.

— Ты ждешь сегодня клиентов? — спросил он.

Моника рассмеялась.

— Ах, я отошла от дел несколько лет назад.

— Когда?

— Вскоре после того, как ты уехал. За годы работы я накопила достаточно денег, чтобы обеспечить себе безбедную старость. Собственно говоря, я всегда об этом мечтала.

Эдуард кивнул. Моника потеребила кружевной рукав шелкового халата, словно смутившись.

— Сейчас я предоставляю свои услуги только тем, кто мне нравится, — сказала она.

Эдуард был рад тому, что смог не покраснеть, как мальчишка. Взяв себя в руки, он напомнил себе о цели этого визита. Нужно было кое-что прояснить. Только тогда он сможет жить в мире с собой.

— Моника…

— Да?

— У тебя по-прежнему хорошие связи?

Моника внимательно посмотрела на него и опустила ладонь ему на запястье.

— Возвращайся в свое имение, Эдуард. Не вороши прошлое.

Помедлив, он накрыл ее руку своей ладонью.

— Приятно видеть плоды своего труда. Приятно утром любоваться восходом солнца. Приятно наблюдать буйство зелени. Приятно праздновать со своими ребятами. Но…

— Тебе не следовало возвращаться сюда, Эдуард, — перебила его Моника. — Это уже не твой мир. Оставь мертвецов в покое.

Эдуард хотел возразить, но сдержался. Он задумчиво обвел взглядом гостиную. Тут появились новые ковры и картины, среди них были знаменитые произведения искусства. Черные волосы Моники, щедро смазанные эфирным маслом, блестели в свете ламп.

От ее красоты у Эдуарда по-прежнему захватывало дух.

Воспользовавшись ситуацией, женщина встала и, покачивая бедрами, подошла к стойке, чтобы налить новую порцию кофе.

Но Эдуард не мог так легко успокоиться.

«Я хочу выяснить, кто убил Элиаса, — пронеслось у него в голове. — Я должен это выяснить».

— Ты слышала о Ноахе? О брате Элиаса?

Моника покачала головой.

— Я ничего не знаю ни о нем, ни об остальных. Ничего не слышала о них с тех пор, как ты уехал. Все это в прошлом, Эдуард, и нам не повернуть колесо времени вспять. Ты должен с этим смириться.

Она подлила в кофе ром и протянула Эдуарду чашку. Их пальцы соприкоснулись, и Эдуарда словно громом поразило.

— Моника…

— Потанцуешь со мной?

— Но я не умею танцевать.

— Умеешь, я же знаю.

Моника жестом приказала ему отставить чашку. Мысль о том, что сейчас он вновь прикоснется к этой женщине, окрыляла Эдуарда. Моника положила его руку себе на талию и сжала другую. Эдуард заметил, что в комнату вошел Мило и уселся на стул. Слуга заиграл на гитаре простенькую мелодию.

Моника и Эдуард медленно двигались в такт песне, то сходились, то расходились. Моника ни на мгновение не спускала глаз со своего партнера. Эдуарду казалось, ее телодвижения подсказывают ему, что делать дальше.

На лбу у него выступили капельки пота, а Моника все танцевала — шаг вперед, шаг в сторону, шаг назад. Он следовал за ней.

В какой-то момент они остановились. Музыка стихла.

— Это было… прекрасно.

Эдуард чувствовал, как гулко бьется сердце у него в груди. Он чувствовал себя живым.

— Пойдем, — шепнула Моника, увлекая его за собой в спальню. — Нам еще многое предстоит вспомнить.

И воспоминания сразу же нахлынули, стоило Эдуарду войти в эту комнату. Запах духов, исходивший от подушек. Маленькие рисунки из «Камасутры», висевшие на стене. Крест. Статуэтки Девы Марии и святого Бенедикта, которому поклонялись жители Буэнос-Айреса, чьи потомки были родом из Африки.

Эдуард знал, что Моника — католичка, но мать научила ее поклоняться богам Африки. Насколько он помнил, она не чуждалась культа вуду.

Они сошлись легко, и все было как в прежние времена: Эдуард был сверху, а потом Моника змеей выскользнула из-под него и уселась в позу наездницы, раскачиваясь на пути к оргазму. Она хотела сделать этот путь как можно дольше, чтобы Эдуард в полной мере ощутил волны страсти. И вот когда он был уже на грани, когда казалось, что он вот-вот воспарит в небеса, она вернула его на землю.

— Ах, Моника… — простонал Эдуард.

Борьба с собой, великолепная игра, столь чарующая, столь болезненная, стремление продлить наслаждение, сдержать свою страсть, получить все сполна.

Они вновь были близки. Они близки. Ее нежная кожа, ее запах, ее вкус…

— Поцелуй меня, — шепнула Эдуарду на ухо Моника, и он выполнил ее просьбу.

Ее руки ласкали его спину, плечи, член. И когда Эдуард понял, что не может больше сдерживаться, она позволила ему кончить.

Они неподвижно лежали рядом. Грудь Эдуарда поднималась и опускалась, словно после быстрого бега. Он чувствовал тепло Моники. Темнота вокруг сгустилась…

Когда он проснулся, Моника сидела в плетеном стуле у стола и смотрела на него. Женщина уже успела одеться. В полутьме комнаты Эдуард видел огонек ее сигареты. Он приподнялся. Его одежда лежала рядом с кроватью, где он ее и оставил.

Одевшись, он повернулся к Монике.

— Мы скоро увидимся?

Она кивнула.

— Конечно. Но это зависит от тебя.

Увидев, что Эдуард что-то хочет возразить, женщина подняла ладонь.

— Все зависит от тебя, Эдуард, не сомневайся. Выбор за тобой.

Моника сказала, что ей нужно еще кое-что уладить. Мило провел Эдуарда наружу.

Чуть позже Моника вошла в небольшую, но дорого обставленную ванную комнату с голубой плиткой на стенах. Из бронзовой ванны поднимался пар. Моника сама придумала, как тут все оформить. Она хотела, чтобы ванная напоминала сказки «Тысячи и одной ночи». Пар стлался, словно туман. Мило поставил на столик у ванны поднос со сладостями и вином. Они с Моникой много лет прожили под одной крышей, и слуга знал, чего ей хочется, даже не спрашивая об этом.

«Он незаменим», — подумала Моника. Халат соскользнул с ее плеч. Женщина наполнила кубок, похожий на чашечку цветка, вином и сделала первый глоток.

Она удивилась, увидев Эдуарда, удивилась и почувствовала облегчение. Только теперь Моника поняла, насколько сильно она по нему скучала. Конечно, она разделяла сентиментальные порывы и настоящую жизнь, но их отношения всегда были особенными. Вот и сегодня ее сердце забилось чаще, когда она увидела Эдуарда у себя дома. «Как у девчонки».

Тогда, в первые дни знакомства, Эдуард казался Монике ее отражением — та же жажда жизни, та же воля, то же желание добиться большего. И сегодня она сразу поняла, зачем Эдуард приехал в Буэнос-Айрес, поняла быстрее, чем он сам. Месть. «Месть — плохая советчица», — подумала Моника.

Лежа в горячей ароматной ванне, женщина вспомнила о своей матери. Та тоже хотела отомстить. Стоило Монике закрыть глаза — и она представляла старую ведьму вуду, которую мать попросила о помощи. Моника все видела из своего укрытия. Видела вырезанный из кости шип, пробивший тело куклы. Видела проволоку, которую обернули вокруг шеи куклы — это должно было символизировать повешение. Затем куклу закопали в землю рядом с озером в парке Тре-Палермо. Моника так и не узнала, на кого были направлены чары, но та церемония не сделала ее мать счастливее.

«Словно тот костяной шип пробил ее собственное тело».

«Да, месть — плохая советчица», — вновь подумала женщина.

Эдуард решил пройтись пешком, чтобы остыть после встречи с Моникой. Он до сих пор чувствовал ее поцелуи и прикосновения. Эдуард хотел поговорить с ней, ведь Моника знала, что сейчас происходит в городе, но стоило ей снять халат — и ему стало все равно. Она по-прежнему была потрясающе красива.

На мгновение он остановился, заложил руки за голову, посмотрел в небеса и вдохнул запахи большого города — запахи еды, людей, моря и гнили.

Сейчас Эдуард дошел до плаца Лаваль, еврейского центра города. Тут кипела жизнь. Эдуард решил найти карету, чтобы добраться в Бельграно. Оглянувшись, он увидел девушку и только через мгновение узнал ее — это была та самая девчушка из трактира. Как же ее зовут?

Тогда она была в сопровождении женщины постарше, и эта женщина кого-то ему напомнила. Эдуард думал, что может повстречать ее вновь, и в то же время знал, что до этого не дойдет. Кто-то в трактире назвал ее имя. Но что это было за имя? Что ж, похоже, судьба давала ему второй шанс, и Эдуард решил этим шансом воспользоваться.

Он направился к девушке.

— Сеньорита?

Девушка повернулась. На мгновение на ее лице появилось выражение испуга, но затем она улыбнулась. Каштановые волосы волной ниспадали ей на плечи. На девушке было светло-зеленое платье, которое очень ей шло. Правда, на нем было слишком уж много оборок и блесток. Девушка казалась невинной и не такой опытной, как многие женщины на этой площади.

— Сеньор?

— Мы с вами знакомы, возможно, вы меня помните. Сегодня утром мы виделись в трактире неподалеку отсюда…

— Похоже, вы заблудились, — заметила она.

Ее дерзость была скорее напускной. Почему-то девушка была очень напряжена, хотя и пыталась это скрыть.

— Не верьте всему, что видите. — Эдуард нахмурился. — Внешность обманчива. Я многие годы провел в районах хуже этого. — Он задумался. — Ну конечно, теперь я вспомнил. Вас зовут Мина, а другую женщину — Аннелия. Я прав?

Девушка, казалось, задумалась над ответом, но затем кивнула.

— Это моя мать.

— И мы сегодня были с вами в одном трактире, — повторил Эдуард. — Вы там работаете, не так ли?

Девушка опять кивнула.

— Да, именно так. Как вас зовут, сеньор?

— Простите, это невежливо с моей стороны. — Он поклонился. — Эдуард Бруннер.

— Вы из Германии? — спросила девушка на немецком.

— Очевидно, вы тоже, сеньорита.

— Мина Хофф.

— Не откажетесь выпить со мной чашечку горячего шоколада, сеньорита Хофф? Я знаю неподалеку отличную кондитерскую, кафе «Мария».

— Да, с удовольствием. — Девушка улыбнулась.

Эдуард подал Мине руку, оглянулся и подозвал ближайшего кучера.

Карета подъехала.

— В кафе «Мария», да поживее!

Два часа спустя Мина вернулась на плаца Лаваль. Она закончила работу раньше, чем обычно. Эдуард Бруннер дал ей денег, чтобы замять неприятный инцидент в кондитерской.

Когда Мина вошла в комнату, в которой жила с матерью, Аннелия еще не вернулась. Но стоило той прийти домой, как разгорелся скандал. Мина уже не помнила, когда они ссорились в последний раз. По крайней мере, после побега из имения Амборнов такого не случалось.

— О чем ты только думала? Я тебя повсюду искала. Хотела, чтобы мы вместе пошли домой. Я чуть с ума не сошла от страха! — Аннелия с упреком смотрела на дочь.

Та сидела на кровати, поджав ноги, и зашивала старую сорочку.

— Ты назвала этому типу свое имя! Как ты могла?!

— Он и так знал, как нас зовут. Услышал в трактире. Мы всегда пользовались настоящими именами.

— Может, это была ошибка.

— Мама, ты всегда говорила, что Ксавьер и Филипп не станут нас искать. Они слишком ленивы для этого.

— Но что, если нас найдет кто-то другой из Эсперанцы? Какой-нибудь приятель твоего отчима…

— Об этом нужно было думать раньше, — перебила мать Мина.

— Тогда мне даже в голову не пришло, что нужно взять другое имя…

— Все будет хорошо, мама, не волнуйся.

Мина сосредоточилась на мерных движениях иголки. Сорочка была сшита из очень плохой ткани и постоянно рвалась. Мине почти каждый день приходилось зашивать одежду. Она ненавидела это занятие.

— Кстати, этого мужчину зовут Эдуард Бруннер, — задумчиво сказала девушка, не поднимая головы. — Он управляет крупным имением Ла-Дульче, расположенным неподалеку от Буэнос-Айреса. Приехал сюда ненадолго, но если все хорошенько обдумать, я уверена, что заставлю его нам помочь.

— Заставишь его нам помочь? — В голосе Аннелии прозвучали истерические нотки. — Как заставила Аурелио Алонсо? Как ты думаешь, что он сделает? Подарит тебе денег? Этот мужчина видит в тебе девчонку, которую бедность легко заставит раздвинуть ножки.

— Он ничего об этом не говорил.

— Ну конечно, не говорил.

В голосе Аннелии была горечь. Она перестала бояться, когда они убежали из Эсперанцы, но стала несправедливой. Мина продолжала шить, заставляя себя сохранять спокойствие.

— Я знаю, что делаю, — настаивала она. — И у меня есть план.

Это не вполне соответствовало истине. Пока что у нее было лишь смутное представление о том, что следует делать, и многое в этом плане было настолько маловероятным, что Мина не решалась это обдумать.

Аннелия покачала головой.

— Значит, план? Мне так не кажется. Ты уже испортила нам обеим жизнь. Как я уже говорила… Мы не знаем, вдруг нас ищут!

— Кто? Ксавьер? Или Филипп? Или они оба? С чего бы им нас искать?

Мина часто замечала, что на эту тему ее мать почему-то упорно отказывалась говорить. Женщина махнула рукой.

— Они… Или кто-то другой. Я же говорю тебе: мы сбежали. Что, если они заставят нас вернуться?

— Ты и правда в это веришь? — Мина пожала плечами. — Мы ничего не украли. Мы не рабыни. Мы принадлежим только самим себе. Наверное, Ксавьер объявил всем о твоей гибели и женился в третий раз. Он постоянно твердил, что легко найдет женушку получше, чем ты.

Аннелия нахмурилась.

— Ксавьер, — ее голос дрогнул, — не тот человек, который позволит что-то у себя отнять. И не важно, нужно ему это или нет. Поэтому мы должны быть осторожны. Именно поэтому мы прячемся. Кроме того, нам нужно выплатить долг, чтобы нас больше не принуждали делать то, чего мы… чего мы не… — Аннелия набрала побольше воздуха в грудь. — А потом мы уплывем в Германию и…

— Да ну? — Мина подняла голову. — Неужели ты думаешь, что они нас так легко отпустят? Если мы хотим поскорее оплатить долги, нужно что-то изменить. И ты это знаешь не хуже меня. Или ты желаешь до самой смерти работать в этом кабаке, позволяя завсегдатаям лапать тебя или еще что похуже? Мы никогда не освободимся, если не возьмем ситуацию в свои руки, мама, и я уверена, что сеньор Бруннер нам поможет… — Девушка вновь уставилась на дырявую сорочку.

Им посчастливилось сбежать от Ксавьера и Филиппа, но оказалось, что они угодили из огня да в полымя. Вначале их продали Аурелио Алонсо, а уже он перепродал их трактирщику Фелиппе Аристо. В Росарио Мину потрясли его внешность и учтивые манеры. Но в Буэнос-Айресе она вскоре поняла, что никогда не сможет выплатить долг Аристо.

Когда они не сумели вовремя отдать часть долга, это тут же повлекло за собой последствия. Летом Аннелия серьезно заболела и никак не могла оправиться от лихорадки. Денег не было. Мина с ужасом вспоминала, как ей пришлось принять первого клиента. Будет ли она всегда чувствовать себя такой грязной или это ощущение когда-нибудь пройдет?

В первые недели и месяцы она запрещала себе думать о Франке, но мысли о нем до сих пор вертелись у нее в голове.

И Мина до сих пор не могла заставить себя пойти на площадь, настолько грязной и жалкой она себя чувствовала. Как она будет смотреть Франку в глаза? Девушки, которую он любил, больше не существовало. Как он теперь живет? Мина надеялась, что с ним все в порядке. Может быть, он даже женился… При мысли об этом у нее слезы наворачивались на глаза. Сейчас Мина была рада, что Аннелия не смотрит на нее, но ранимость матери тронула ее. Они с Аннелией пережили трудные времена и всегда были добры друг к другу. Отложив шитье, Мина встала и обняла мать.

— Я хочу, чтобы мы выбрались отсюда, мама. Хочу, чтобы мы обрели счастье, и уверена, что знаю, как этого добиться.

— Ах, Мина, ты всегда была фантазеркой. — Аннелия заправила дочери локон за ухо, коснувшись ее разгоряченной щеки. — Как же нам этого добиться?

— Доверься мне. Просто доверься мне.

Раздеваясь перед сном, Эдуард заметил, что в кармане его пиджака что-то зашуршало. Он с удивлением вытащил оттуда сложенный лист бумаги. Как этот лист здесь оказался? Повинуясь порыву, он поднес бумажку к лицу и вдохнул запах Моники. Это были ее духи. Но когда она положила записку ему в карман? Когда он спал? Впрочем, это не важно. Нужно прочитать, что же написала ему Моника. Эдуард подкрутил фитиль лампы и прочел строки, написанные аккуратным почерком:

«Элиас, Реколета».

Да, но Эдуард и так знал, что Элиас похоронен в Реколете. Что же Моника хотела ему этим сказать?

Глава 4

Марлена никогда не интересовалась перевозками так, как ее мать, и знала, что Анну это огорчает. Мысль о том, что нужно целыми днями сидеть взаперти в душной конторе, склонившись над книгами, казалась Марлене отвратительной. То ли дело гулять по городу или, что еще лучше, отправиться в путешествие!

Ей нравилось слушать рассказы Юлиуса о деловых поездках, читать об экспедициях в дальние неисследованные земли, мечтать о том, что она и сама когда-нибудь сможет присоединиться к группе отважных первопроходцев. Из книг Марлена знала, что есть женщины, объехавшие весь мир. Кто-то путешествовал тайно, переодеваясь в мужскую одежду, но были и те, кто не скрывал своего имени. Марлена зачитывалась произведениями Александра фон Гумбольдта, рассказами Мэри Уортли Монтегю о жизни в Османской империи, книгами Фридриха Герштеккера, Изабеллы Бишоп, Иды Пфеффер.

В Аргентину тоже приезжали путешественники. В Буэнос-Айресе они обычно останавливались в отеле «Дю Нор». Некоторые выглядели так, словно очутились не в городе, а в джунглях, судя по их экипировке, а ведь Буэнос-Айрес ничем не отличался от крупных европейских городов. Впрочем, многие путешественники ехали дальше. Они хотели увидеть тропические леса провинций Мисьонес и Чако или подняться на Аконкагуа, самую высокую гору Южной Америки.

Последний год Марлена все чаще мечтала о дальних странах. Впервые она всерьез задумалась об этом, когда вернулась из Германии. Девочка хотела написать книгу о своих впечатлениях, а в будущем стать журналисткой. Пока что о ее планах знала только ее подруга Эстелла.

Снаружи в коридоре послышались шаги. Марлена сразу поняла, что это ее мать. Похоже, та хотела о чем-то поговорить. В следующий миг в дверь постучали.

Марлена закрыла путевые заметки, которые как раз читала, и положила поверх книги стопку учебников по математике.

— Заходи!

Дверь открылась. Анна была одета в элегантное платье пастельных тонов, несомненно, сшитое тетей Ленхен.

«Раньше, — подумала Марлена, — маме было все равно, во что одеваться». Да и сегодня Анна не особо обращала внимание на свои наряды, но как деловая женщина понимала, что хорошая одежда важна для успеха в работе.

Войдя, Анна окинула критическим взглядом стол Марлены.

— Математика?

— Да, ведь скоро начнутся занятия в школе.

Анна нахмурилась. Марлена отвела взгляд. Ей всегда было трудно обманывать мать. «Ну, я же не лгу ей напрямую, — подумала она. — Я просто кое-чего недоговариваю. Занятия в школе и правда скоро начнутся, и мне действительно нужно выполнить домашнее задание по математике. Хоть бы мама не заметила, что я еще не решила ни одной задачки». Марлена опустила ладонь на стопку заданий. Но Анна больше не обращала внимания на ее письменный стол. Краем глаза Марлена видела, что мать задумчиво оглядывается.

— Можно присесть? — спросила женщина.

Марлена удивленно кивнула. Обычно Анна не часто разговаривала с дочерью. В основном она проводила дни напролет в своей конторе.

Мать с дочерью какое-то время сидели молча.

— Ты уже почти взрослая, — наконец произнесла Анна. — Ты задумывалась о том, как будешь жить дальше?

«О да, — пронеслось в голове у Марлены. — Вот только тебе я об этом сказать не могу, и Юлиусу тоже». А ведь все в школе завидовали ее отношениям с родителями. Завидовали тому, что ее мать настолько отличается от других женщин и многого добилась в жизни. А Юлиус, ее отчим, так ее любит! И все же девочка просто не решалась сказать, что ее на самом деле интересует и чем она хочет заниматься. Она боялась, что родители поднимут ее на смех, как и ее подруга Эстелла.

— И? — не отступала Анна.

Марлена вновь спрятала глаза.

— Ну… да…

— Ты не против по выходным иногда помогать мне в конторе? — спросила Анна, не дослушав.

«О господи, только не это!» — подумала Марлена. И все же она кивнула. Главное сейчас — чтобы мать ни о чем не заподозрила, иначе будут неприятности.

— Эй, сюда! — Дженни помахала рукой.

Марлена торопливо направилась к ней. Узнав, что Дженни и ее мать Рахиль каждый день ходят в это злачное место, чтобы оказывать помощь проституткам, девушка не раз просила подругу взять ее с собой. Может, полученные впечатления станут основой для ее первой статьи, хотя Марлена не знала, где этот репортаж можно опубликовать. Двумя главными газетами города были «Ла-Пренса» и «Ла-Насьон», но станут ли там печатать статью, написанную женщиной? Кроме того, в Буэнос-Айресе выходила газета на немецком, пользовавшаяся большой популярностью среди переселенцев из Германии, «Дойче Ла-Плата Цайтун». О других газетах Марлена не знала.

Девушка пыталась отдышаться, стоя рядом с Дженни. Подруга была старше ее почти на десять лет и очень хорошо относилась к семье Марлены. У Дженни были ярко-рыжие волосы, которые она сегодня заплела в косу и собрала в тугой узел. На голове у девушки была шляпка с вуалью до глаз, подчеркивавшая ее крупный рот.

Анна и Юлиус познакомились с Дженни на корабле, который шел в Буэнос-Айрес. Дженни путешествовала без билета. Она ехала в Новый Свет, надеясь найти своего отца. Но жизнь распорядилась иначе. Ее спутника, парня по имени Клаус, жестоко убили. Отца Дженни так и не нашла, зато обрела новую семью.

— Я не думала, что ты придешь, — сказала Дженни, глядя на Марлену.

— Почему?

— Тебе не страшно? В конце концов, это совсем не тот мир, к которому ты привыкла.

Марлена покачала головой.

— Нам тоже не всегда жилось легко, Дженни, ты и сама это знаешь.

Заметив взгляд подруги, Марлена осмотрела свою одежду. После долгих раздумий она выбрала темно-серое платье и пиджак, а шляпку надевать не стала. Сумка у нее была всего одна, школьный портфель, поэтому ничего другого ей не оставалось. Теперь Марлене показалось, что так она выглядит глупо. Но девушка не подала виду, что смущена.

Дженни вздохнула.

— Ну ладно, пойдем.

Марлена последовала за ней на плаца Лаваль. Она видела женщин, не стеснявшихся выставлять свои прелести напоказ, чтобы завлечь клиентов, но были и такие, кто выглядел совершенно обыденно, и никто не догадался бы, что на самом деле они проститутки. Были тут женщины, открыто демонстрировавшие похоть, и те, кто, казалось, позабыл и о себе, и о мире.

— Многие из них приехали в Аргентину из далеких стран, например, из Восточной Европы, — говорила тем временем Дженни. — В основном это еврейки, которых выдали замуж за сутенеров. Этим женщинам нет места нигде, ни тут, ни в том мире, откуда они прибыли. — В голосе Дженни прозвучала горечь. — Они отверженные, а ведь им даже не дали права выбора. Некоторых из них продали сутенерам их собственные мужья.

Марлена вдруг увидела этих женщин в ином свете. Мысль о том, что многие из них находятся тут против своей воли, пугала ее. Какое-то время они с Дженни шли молча, пока Марлена раздумывала об ужасной судьбе этих девушек и начала уже мысленно придумывать броские фразы для статьи. Она надеялась, что сможет все запомнить, а потом записать.

— Ты тоже еврейка? — осторожно спросила она у Дженни.

Остановившись, та улыбнулась.

— Потому что мою приемную мать зовут Рахиль Гольдберг? — Девушка покачала головой. — Нет. Гольдберги просто удочерили меня. Я не приняла иудаизм, и они позволяют мне ходить в евангелическую церковь, как и раньше, но религия не имеет никакого значения. Я вижу, что мы должны помочь, и рада, что мы можем хоть немного улучшить жизнь этих женщин. Мы все женщины, Марлена, это то, что нас объединяет. — Она помолчала. — Но я гордилась бы, будь я еврейкой, как и женщина, позволившая мне вести такую жизнь, какую я веду сейчас.

Марлена кивнула. Она изо всех сил старалась запомнить все свои впечатления и переживания. Наверное, вначале стоит написать статью для школьной газеты и…

С некоторым опозданием девушка заметила, что Дженни остановилась, и чуть не налетела на мужчину, преградившего им путь. Мужчина был высоким и потрясающе красивым: каштановые волосы, зеленовато-голубые глаза, крупные черты лица, насмешливая улыбка, игравшая на четко очерченных губах.

Похоже, Дженни была с ним знакома.

— Джон. — Рыжеволосая красавица ухмыльнулась. — Не ожидала увидеть тебя здесь. Мне говорили, что ты все еще в Нью-Йорке.

— Нет, как видишь, я уже вернулся. Ну, разве что ты спишь и я тебе просто снюсь, а сам в действительности еще не приехал… Но что-то я в этом сомневаюсь.

Мужчина перевел взгляд на Марлену, и девушка почувствовала, как кровь прилила к ее лицу. В глазах Джона читался вызов. Только теперь Марлена заметила, что мужчина был плохо выбрит, да и вообще выглядел довольно неопрятно. Ей даже показалось, что от него несет спиртным. Джон был намного старше ее, даже старше Дженни. Ему было лет тридцать пять.

— Марлена, позволь тебе представить Джона Хофера. — Дженни повернулась к подруге. — Джон, это Марлена Вайнбреннер.

— «Мейер-Вайнбреннер и Ко»? — сразу же переспросил Джон.

Его глаза буравили Марлену, и девушке захотелось пуститься наутек, но она сдержалась.

Губы Джона кривились в улыбке, но глаза стали холодными.

— Так что, дорогая Марлена, твои родители соблюдают права своих работников?

Марлена открыла рот. Обычно она за словом в карман не лезла, но сейчас ей почему-то ничего не приходило в голову. Она никогда не раздумывала над этим вопросом.

— Говорят, — продолжил Джон, — что твои родители не прочь преступить закон, если им это на руку.

И вновь девушка покраснела, на этот раз от возмущения.

— Кто это говорит?

— Йорис Брейфогель.

Марлена презрительно фыркнула. Йорис Брейфогель был сыном человека, пытавшегося отобрать у Анны ее бизнес. В борьбе с конкурентами Штефан Брейфогель не всегда играл по правилам. Больше она ничего о нем не знала. Около года назад Штефан, находясь в Чили, попал в грозу и поскользнулся на улице с очень высоким тротуаром. Он упал в потоки воды, лившиеся по мостовой, и захлебнулся. Говорили, что он был в стельку пьян. Конечно, это была глупая смерть, но родители Марлены были тут ни при чем.

Девушка заметила, что Джон все еще смотрит на нее. Теперь его взгляд заметно потеплел. Она потупилась. Марлену трясло от злости. Дженни познакомила их, и Марлена думала, что их разговор ничем не будет отличаться от тех, к которым она привыкла, с вежливыми вопросами о том, как ей живется и все ли в порядке у ее семьи. Похоже, этот Джон Хофер совершенно не умел себя вести. Краем глаза она заметила, как Дженни покачала головой.

— Джон, оставь девочку в покое. Марлена сегодня пошла со мной, потому что интересуется нашей с Рахиль работой.

— Ах да, забота о падших. — В голосе Джона прозвучало откровенное презрение.

Но Дженни это нисколько не смутило.

— Ты всегда говорил мне, что восхищаешься моей работой.

— Ладно-ладно… — ухмыльнулся Джон.

И хотя Марлена все еще злилась на него и минуту назад он вообще был ей безразличен, теперь девушка не могла отвести от него глаз. Когда Джон повернул к ней голову и улыбнулся, в ее душе что-то дрогнуло. Но почему, черт побери?

И, сама того не заметив, Марлена улыбнулась ему в ответ.

Глава 5

В этом году в сентябре у школьников было две недели каникул, и Эстелла поехала в Тукуман. Было еще довольно холодно, но в Аргентину вскоре должна была прийти весна. Несмотря на плохую погоду, Эстелла радовалась поездке. В Тре-Лома никогда не бывало скучно, и к тому же скоро наступит лето.

Ее мать и Педро создали в имении настоящий рай, но у них по-прежнему были напряженные отношения с соседями, поскольку сеньора Сантос больше платила своим работникам. К счастью, пока что ничего плохого не произошло. Дону Лоренцо, похоже, удалось преодолеть финансовые трудности, и зимой он даже поехал в Европу. Теперь все землевладельцы в Тукумане судачили об этом. Но Эстелле не было дела до поездки дона Лоренцо. Европа ее нисколько не интересовала: у нее и в Аргентине было полно ухажеров. Девушке недавно исполнилось шестнадцать, и на приемах, в том числе и в доме дона Лоренцо, она кружила мужчинам головы. Девушке нравилось красоваться в нарядах, приобретенных в Буэнос-Айресе, нравилось кататься на лошадях, скакать галопом по широкой равнине, чтобы ветер развевал ее волосы, нравилось гулять по прохладным горным склонам и лавровым лесам.

Когда Эстелла приехала в Тре-Лома, Виктория первым делом отвела дочь на конюшню. Там ее ждал подарок — гнедая лошадка с карими глазами и мягким носом. Темная шерстка отливала золотом.

— С днем рождения! — Виктория ослепительно улыбнулась. — Как ты ее назовешь?

— Монетка, — не раздумывая ответила Эстелла. — Ах, мама, она прекрасна!

Монетка ткнулась носом ей в ладонь, выпрашивая угощение, и девушка протянула ей яблоко. У Эстеллы сразу стало теплее на душе. С тех пор она всегда приносила для кобылки что-нибудь вкусное.

Эстелла надела зеленый дорожный костюм, украшенный темными кожаными вставками. Сегодня она хотела подняться на гору, откуда открывался замечательный вид на равнину. В последние дни она часто здесь бывала. Окружающим Эстелла казалась яркой беззаботной бабочкой, безмятежно порхающей в полях, но девушке были не чужды раздумья.

Привязав Монетку на краю поляны в лавровом лесу, девушка с раздражением поняла, что она тут не одна. Ее младший брат Пако удобно устроился на поваленном дереве. В нескольких шагах от мальчика мирно паслась его лошадь, низкорослое и тощее создание, которое Эстелла в минуты ссор с братом называла коровой. Пако спорил, говоря, что его лошадь скорее напоминает одного из быков, которые раньше часто паслись в пампасах.

— Ты что тут делаешь? — напустилась на Пако Эстелла.

Мальчик наверняка слышал, как она подъехала к поляне, но сделал вид, будто лишь сейчас ее заметил.

— Эстелла! Как я рад тебя видеть.

— Пако!

Он встал, и Эстелла только сейчас поняла, как сильно ее брат вырос. Он был выше ее на полголовы. Уезжая, она оставила в Тре-Лома маленького мальчика. Теперь же перед ней стоял юноша.

«Он так похож на отца», — подумала Эстелла.

В детстве черты Пако были мягче, но теперь в нем отчетливо была видна кровь индейцев: крючковатый нос, черные глаза и иссиня-черные волосы до плеч, собранные в хвост. Пако был одет в кожаные штаны и простую рубашку, на ногах — сандалии. Посмотрев на его лошадь, Эстелла заметила, что брат опять скакал без седла.

— Не хочешь раздобыть себе лошадь получше?

— Мой бычок меня вполне устраивает, — ухмыльнулся юноша.

— А где Фабио? — Эстелла оглянулась.

Сын Марии иногда приезжал в Тре-Лома на каникулы.

— Он с Педро, хотел посмотреть на сахарный завод. Ты же знаешь, его интересует механика. — Он помолчал. — А ты что тут делаешь одна? Я и вчера видел, что ты сюда приезжала. Хочется побыть в одиночестве? Надоели ухажеры?

— Ты что, за мной следил? — опешила Эстелла.

Только этого ей не хватало. «Ну вот, эта малявка за мной еще и шпионит!» Впрочем, она понимала, что Пако малявкой уже не назовешь. Он стал парнем, который вот-вот превратится во взрослого мужчину: высокий, худощавый, с отличной мускулатурой, и к тому же еще и симпатичный. Эстелла подумала о том, интересуется ли ее братишка девушками, но затем осеклась. Пако всего четырнадцать, он слишком мал для этого.

— Ты что, не привязываешь свою лошадь? — спросила она, просто чтобы что-то сказать. — Что, если она убежит?

— Тогда придется идти домой пешком. — Мальчик ухмыльнулся.

Впервые за много дней Эстелла рассмеялась.

— Но она не убежит. — Пако подмигнул сестре. — Я рад снова слышать твой смех.

— Ага… — смутилась Эстелла.

Она вспомнила, что раньше всегда могла поговорить с братом. У них были отличные отношения.

— Присядем? — спросила она.

Пако пожал плечами.

Какое-то время они сидели молча.

— Как дела в школе?

— Мама наняла мне нового репетитора.

— А что случилось со старым?

— Ему не понравился климат, а мне не понравились его убеждения.

— Какие?

— Он говорил, что если человек не обрабатывает землю, отвергая Божий дар, то прав на эту землю у него нет. Я сказал, что это чушь и если он намекает на индейцев, то они еще как пользуются своей землей. Тогда он захотел наказать меня за то, что я осмелился с ним спорить… — От одного воспоминания об этом Пако покраснел.

— Не позволяй таким, как он, действовать тебе на нервы, Пако.

— Да… В общем, он уехал. Мне достаточно было просто рассказать обо всем маме.

— Гм…

Они сидели на поваленном дереве. Эстелла рассказывала о Буэнос-Айресе, а Пако — о том, что произошло в Тре-Лома за время ее отсутствия. Эстелле стало спокойнее на душе. Она почувствовала, что вернулась домой. Жаль, что это чувство не сохранится, когда она вернется в Буэнос-Айрес.

Марлена со своим отчимом Юлиусом пришла на вокзал, чтобы встретить Эстеллу и Фабио. Она была рада возвращению друзей. Тукуман и Буэнос-Айрес разделяли почти тысяча двести километров, поэтому Эстелла проводила каникулы с семьей, а в остальное время жила у Марлены.

Всякий раз, когда Эстелла уезжала, Марлена очень скучала по ней и теперь не могла дождаться встречи с подругой. Она даже боялась, что разминется с Эстеллой в суматохе на вокзале, но ее опасения оказались напрасными. Яркой бабочкой Эстелла выпорхнула из вагона в окружении толпы поклонников, каждый из которых пытался привлечь внимание красавицы и помочь ей.

Чтобы солнце не слепило глаза, Эстелла надела шляпку с широкими полями. В нескольких шагах от нее тащился Фабио, явно недовольный своим возвращением в город. В детстве в Буэнос-Айресе они с Пако были очень дружны. Наверное, Фабио последние несколько недель возился с лошадьми и старался улучшить навыки обращения с boleadoras, оружием индейцев и гаучо, с которым те ходили на охоту или в бой.

Эстелла и Фабио еще не заметили Марлену и Юлиуса. Эстелла весело смеялась, благосклонно выслушивая нашептывания одного из своих спутников. Юлиус улыбнулся.

— Она все больше напоминает мать, — шепнул он Марлене.

Девушка задумчиво посмотрела на подругу. По словам Эстеллы, Виктория вела размеренную жизнь в Тре-Лома под Тукуманом. Лишь немногие, среди них и семья Мейеров-Вайнбреннеров, знали о ее отношениях с управляющим поместьем, Педро Кабезасом. Все их друзья надеялись, что когда-нибудь Виктория и Педро смогут пожениться. В ответ на слова Юлиуса Марлена удивленно наморщила лоб.

Эстелла остановилась и осмотрелась. Заметив Юлиуса и Марлену, она торопливо направилась к ним, и при виде мужчины, встречающего Эстеллу, ее ухажеры вдруг бесследно исчезли. Да Эстелла и так не обращала на них внимания.

— Ну наконец-то мы приехали! — воскликнула она. — Ох, ну и путешествие! И мне уже не терпится узнать, что нового в Буэнос-Айресе. Как же здорово вновь оказаться в настоящем городе! — Она пожала Юлиусу руку и обняла подругу. — Я по тебе соскучилась!

В Буэнос-Айресе Эстелла стала относиться и к Марлене, и к ее родителям как к родственникам. Юлиус фактически заменил ей отца.

Марлена, обняв подругу, расцеловала ее в обе щеки.

— И я по тебе. Ой, мне столько всего нужно тебе рассказать!

Эстелла взяла подружку под руку.

— Может, пойдем в кафе к Марии?

— Можно? — Марлена повернулась к Юлиусу.

— Почему бы и нет? Она будет рада вас видеть. А уж как она обрадуется Фабио! — Он похлопал мальчика по плечу.

— Тогда — к Марии! — воскликнула Эстелла.

Мария стояла в кондитерской и сосредоточенно работала над своим новым произведением. Зал кафе и кухню разделяла застекленная дверь, и поэтому Марии хорошо были видны и стойка, и столики в зале, пока она разрабатывала новые рецепты. Вместе с ней в кухне работали поваренок, которого Юлиус как-то привел с собой из порта, и девушка, устроившаяся сюда по рекомендации Рахиль Гольдберг.

Другая девушка работала за стойкой, а еще одна обслуживала дам, которые пришли сюда отдохнуть после утомительной прогулки по магазинам на Калле-Флорида и улице Виктории, где продавались самые дорогие товары в городе. В кафе у Марии всегда можно было подкрепиться тортиком, пирогом, dulce de leche, то есть сгущенным молоком, и выпить горячего шоколада. Если вначале Мария все делала одна, то теперь она могла сосредоточиться на изобретении новых рецептов, а простую работу предоставить своим помощникам.

В зал вошла худенькая черноволосая женщина и заказала себе кусочек пирога, приготовленного по тосканскому рецепту. Девушка была в дорогой одежде, но почему-то казалась неуверенной в себе, словно очутилась не на своем месте. Марии стало жаль ее. Похоже, девушка была родом из Италии и только недавно оказалась в городе. Возможно, она даже приехала из Тосканы и этот пирог вызвал у нее ностальгию. Некоторые ее соотечественники сумели разбогатеть в Аргентине, и Мария знала, что многие итальянцы возвращались в родные земли, чтобы найти себе супругу, хорошую и скромную девушку. Таких девчушек вырывали из привычного окружения, и иногда их пугала здешняя роскошь.

Марии было так жаль всех этих Люсий, Грациэл и Марселин из глухих деревень, которых мужья наряжали в дорогие наряды, столь непривычные для бедняков. Эти женщины в душе так и остались деревенскими девчонками из бедных семей. Они говорили на диалекте, не умели вести себя в светском обществе и становились объектами насмешек. Наверное, им было очень одиноко.

Мария перестала вымешивать тесто и задумалась. От одиночества она не страдала. До того как во время эпидемии умер ее муж Лука, они вели простую, но счастливую жизнь. Затем Мария жила два года у Анны, работала в кухне и присматривала за детьми. Это Анна предложила ей открыть кондитерскую. Вскоре кафе «Мария» стало пользоваться большой популярностью и прославилось благодаря своим тортам и пирогам. Простую мебель сменила дорогая, хоть Марии эти, как она считала, ненужные расходы пришлись не по душе.

«Ты можешь себе это позволить, — сказал ей тогда Юлиус и улыбнулся. — Ты это заслужила и можешь себя побаловать».

Возможно, он был прав. Мария добилась успеха, как и многие итальянцы в Аргентине. В городе ее соотечественники, несомненно, составляли большинство. Не было ни одного квартала, где не работал бы кто-нибудь из Италии: шарманщики, чистильщики обуви, слуги и лакеи, матросы и солдаты, полицейские и парикмахеры. Большинство продуктовых магазинов, пекарен, кондитерских и мельниц в городе принадлежали итальянцам. Итальянцы работали каменщиками и шорниками (очень прибыльное дело, учитывая любовь portenos, как они называли других жителей Буэнос-Айреса, к конному спорту), сапожниками, ткачами, слесарями, рабочими на фабрике имени Юстуса фон Либиха, где изготавливали знаменитый мясной экстракт, так называемый экстракт Либиха, и жир. Итальянцы владели остериями, ресторанами, гостиницами и кафе в парижском стиле. Именно итальянцы на весь мир прославили кондитерские Буэнос-Айреса.

Раздался странный звук, и Мария вновь посмотрела в окошко. В зал ворвался какой-то мальчишка. Проехав по отполированному паркету зала, он остановился только у стойки.

— Мария! — крикнул он. — Мария тут? Я должен передать ей, что Фабио и Эстелла только что прибыли на поезде из Тукумана и скоро будут здесь.

Женщина сразу же отставила миску с тестом, предоставив эту работу своей подручной.

Когда Эстелла, Фабио и Марлена вошли в кафе, Мария уже накрыла на стол и сварила свежее какао. Рассмеявшись, она прижала сына к груди. Мальчик, похоже, обрадовался ее объятиям, но затем смущенно отстранился.

— Мария! — воскликнула Эстелла, прежде чем женщина успела огорчиться. — Я так рада тебя видеть!

— Ты правда говорила с проститутками? Быть этого не может, Марлена!

Эстелла находилась под впечатлением. Марлена кивнула. Она была довольна выбором темы для беседы. Видит бог, Эстеллу непросто было удивить. И все же, как ни хотелось ей поразить подругу, девушка помедлила, прежде чем продолжить рассказ.

— А еще я познакомилась с бывшим женихом Дженни, — сказала она.

— Бывшим женихом?

Эстелла опустила чашку, из которой как раз собиралась отпить чаю, на столик. За окнами уже вечерело. Обе девушки уютно устроились в комнате Марлены.

— Я и не знала, что Дженни была обручена!

Марлена пожала плечами.

— И я не знала. Она нам ничего не рассказывала, так ведь? Может, они и не были обручены. Он просто сказал кое-что странное: «Я бы на тебе не женился, даже если бы теперь ты дала мне согласие».

— И правда странно, — согласилась Эстелла, нетерпеливо ерзая в кресле. — Ты больше ничего о нем не узнала?

— Узнала. Его зовут Джон Хофер, он недавно вернулся из Нью-Йорка, и мне кажется… Мне кажется, он революционер. — Марлена перешла на шепот, произнося это запретное словечко.

Ее мать терпеть не могла смутьянов и не раз говорила об этом. Анне не нравились люди, которым лишь бы болтать, а не работать. Мать Марлены уважала только тех, кто был готов к тяжелому труду. Но в то же время Анна была женщиной мягкой. Марлена задумалась о том, что бы ее мать сказала о женщинах с плаца Лаваль.

— Почему ты так считаешь? — спросила Эстелла.

— Что?

— Ну, что он революционер. — Эстелла рассмеялась. — Другие назвали бы его просто смутьяном.

— Да, например моя мама. — Марлена задумалась. — Ну, он говорил всякое…

В сущности, Джон мало что сказал, дело было в том, как он говорил. Или чего он не говорил. Например, он не сделал Марлене ни одного комплимента. И был против благотворительности.

— Мне кажется, что он не одобряет помощь нуждающимся, работу Дженни и все такое…

— Вот как? — Эстелла удивленно уставилась на подругу.

Марлена попыталась вспомнить что-то еще, но ей больше ничего не приходило в голову.

— Не знаю… — Она пожала плечами.

Эстелла подождала продолжения истории, а когда его не последовало, подошла к трюмо и принялась медленно расчесывать волосы.

— Завтра пойдем к тете Ленхен, — предложила Марлена. — Она ждала нас еще сегодня, но я не думала, что мы так долго просидим у Марии. — Девушка облизнулась. — Пирожки и горячий шоколад у нее такие вкусные!

— Как думаешь, — задумчиво протянула Эстелла, — может быть, нам как-нибудь сходить к Дженни вдвоем?

На мгновение у Марлены похолодело в груди. Она и сама не знала почему. Девушка кивнула. Ей было ясно, кого Эстелла надеялась встретить. Джона Хофера.

Глава 6

— Эй, осторожнее!

Повернувшись, Франк прикрыл глаза ладонью от солнечного света и попытался разглядеть, что встревожило главного рабочего. На одном из подъемных кранов раскачивалась балка. Теперь она угрожающе нависла над головами рабочих.

Над стройкой гремел голос Уоллиса Стивена. Светловолосый англичанин с постоянно обветренной кожей недавно жаловался на то, что старший рабочий все время всех подгоняет.

«От него только и услышишь, что скорей да скорей. Конечно, время — деньги, — говорил он Франку за пинтой эля. — Но ни за какие деньги не купишь здоровья, если надорвешься, и уж точно не купишь жизнь». Некоторым не нравилось ворчание Уоллиса, его даже называли подстрекателем, но Франк во многом был с ним согласен. Они работали вместе на нескольких стройках и за это время успели подружиться.

Франк посмотрел на кран, решил, что там и так достаточно людей, чтобы устранить проблему, и снова стал укладывать кирпичи. Он погрузился в воспоминания.

Работа в Чако после побега из Эсперанцы… Первая поездка в Буэнос-Айрес, где Франк надеялся встретить Мину… Страх и надежда, когда он вернулся домой… Тайный визит к матери… Мечта найти в Эсперанце Мину…

Но все сложилось не так, как хотелось Франку. Ирмелинда сказала сыну, что и Мина, и ее мать, и Ксавьер погибли. Конечно, Франк не хотел верить в это, но все его попытки разузнать, что же произошло на самом деле, оказались тщетными. Да и как он мог что-то выяснить? Франка ведь до сих пор разыскивали за убийство Клаудиуса Либкинда. А его заклятый враг, Филипп, каким-то образом выжил.

«Ну почему эта сволочь до сих пор жива?» — вот уже в который раз пронеслось в голове у Франка, пока он привычным движением размазывал строительный раствор по следующему кирпичу. Он страстно желал смерти Филиппу.

Как бы то ни было, Франк, так ничего и не узнав, уехал из Эсперанцы, прежде чем там для него стало слишком опасно. Мина и ее мать либо погибли, либо куда-то уехали, и Франк не сумел выяснить, что именно произошло. Он вернулся в Буэнос-Айрес и сел на корабль, следовавший в Северную Америку. «Прочь отсюда, — думал он. — Прочь».

Но уже на корабле Франк решил, что не сдастся и в следующем году вновь приедет на площадь имени Двадцать Пятого Мая. Но опять он прождал зря. Возможно, Ирмелинда была права и Мина действительно погибла.

Вздохнув, Франк обвел взглядом уложенные кирпичи. За месяцы, проведенные на стройках в Нью-Йорке, он стал великолепным каменщиком и управлялся с кирпичами, как будто только этим всю жизнь и занимался. Он заслужил уважение заказчиков и стал не просто подсобным рабочим, а искусным работником, на которых в Нью-Йорке был большой спрос. Благодарить за это Франк должен был Уоллиса. Тот был мастером-каменщиком и многому сумел его научить.

Зачерпнув новую порцию строительного раствора, Франк потянулся за очередным кирпичом.

Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем раздался какой-то странный звук. Не зная, что происходит, Франк почему-то сразу посмотрел на кран. На этот раз проблема была не с балкой, а с самим краном.

— Проклятье! — раздался голос Уоллиса.

— Эй! — крикнул начальник стройки. — Нельзя, чтобы этот кран упал! Ни в коем случае!

Рабочие загалдели на разных языках. Франк услышал крики на испанском, немецком, итальянском. За время, проведенное на стройке, он уже успел выучить несколько слов на разных языках. Парень не сводил глаз с подъемного крана. Тот еще сильнее накренился. Рабочие бросились врассыпную, но некоторые оказались недостаточно быстрыми. С оглушительным грохотом кран повалился на землю. Послышался вопль, и на мгновение над стройкой воцарилась тишина.

— O madre de Dios, o madre de Dios![2]

Франк, отбросив инструменты, помчался на помощь. Он слышал зычный голос Уоллиса, но самого его видно не было. Пыль, взвившаяся после падения крана, постепенно оседала. Словно в тумане Франк увидел нескольких рабочих, сгрудившихся у двух лежавших на земле людей. Один отчаянно вопил, моля о помощи, но люди будто остолбенели. Орудуя локтями, Франк протолкался к пострадавшим и остановился. Один погиб сразу же — балка раздробила ему череп. Другому повезло меньше — его придавило балкой к земле, и несчастный издавал громкие стоны, испытывая чудовищную боль.

— Позаботьтесь о погибшем! — крикнул на английском Уоллис, добравшийся до места аварии.

Франк перевел его слова на испанский, и оба друга опустились на колени перед раненым. Стоны стали тише, глаза несчастного остекленели от боли, на бледной коже выступили капли пота. У пострадавшего были курчавые черные волосы, и Франк предположил, что это ирландец. За время работы на стройке он узнал, что ирландцы на самом деле чаще бывают черноволосыми, чем рыжими. «В них течет кровь кельтов», — объяснил ему Уоллис.

Слова парня подтвердили его предположение.

— Mathair, — простонал раненый на ирландском. — Мама…

— Помощь скоро придет, — произнес Франк первое, что пришло ему на ум.

Уоллес нахмурился.

— Один из наших уже побежал за помощью, — продолжил он, сам не понимая, что несет.

Франк увидел тонкую струйку крови, льющуюся из уголка рта.

— Как тебя зовут?

Раненый шевелил губами, но с них не слетело ни звука. У него изо рта хлынула кровь.

— Его зовут Шон, — сказала какая-то женщина. — Это сын Мейрид.

Оглянувшись, Франк увидел хорошенькую девушку с темными курчавыми волосами и голубыми глазами.

— Ты начальник стройки? — Девушка прищурилась.

Франк покачал головой.

Уоллис поднялся.

— Начальник уже ушел, — презрительно бросил он.

— Может, он отправился за помощью? — неуверенно предположил Франк.

— За помощью? — Уоллес покачал головой. — Он ищет новый кран. Ему наплевать на то, есть на стройке убитые или нет. А теперь поднимите эту балку и закройте глаза бедняге. Он уже отмучился.

Несмотря на усталость, валившую его с ног каждый вечер, ночью Франку впервые за долгие месяцы привиделся кошмар. Но приснилась ему не сегодняшняя авария. Во сне он увидел Мину. Ей нужна была его помощь.

Глава 7

Ольге говорили, что ей повезло. Белокурые волосы, точеные черты лица — девушка не зря пользовалась большим спросом, и ей редко приходилось работать в борделе. В основном ее приглашали к себе богачи из Росарио, чтобы она танцевала с ними на праздниках или составляла им компанию во время речных прогулок, как сегодня. Ольга провела много вечеров в роскошных покоях, в гостиных с багровой драпировкой и дорогой французской мебелью, где на стенах висели портреты сурово насупившихся предков. Часто девушка просто являлась чем-то вроде очаровательного предмета обстановки, и ей достаточно было улыбаться, выглядеть обворожительно и помалкивать.

На борту лодки Ольга присела, глядя на острова. Перед ней открывались живописные виды: персиковые деревья с нежно-розовыми плодами, апельсиновые деревья с вечнозеленой листвой и тугими зрелыми апельсинами, так и просившимися в руки, ярко-красные цветы эритрины и ее нежно-зеленая листва, а посреди всего этого великолепия — изумительная пальма с пышными листьями, дополнявшая картину.

Ольге нравились конные прогулки по волшебному лесу альгарробо, особенно в октябре, когда в эти земли приходила весна. Тогда растения зеленели, плодовые деревья цвели, а широкую равнину укутывал ковер из синих и красных цветов вербены с вкраплениями желтой лапчатки. На рассвете медленно распускались мимозы и акации.

Но Ольга грустила, зная, что не может поделиться всей этой красотой с человеком, которого она все еще любила. Со своим мужем.

«Увидимся ли мы с Артуром вновь?»

Да, она научилась выживать, но не более того. Выживать, но не жить.

Была ли у нее возможность найти Артура? Ольга часто думала об этом, но не находила решения. Как бы то ни было, вскоре пара девушек вместе с мадам отправятся в пампасы. Их путь будет долгим, и они встретят много новых людей. Может, даже кого-то, кто слышал об Артуре. Ольга не теряла надежды. Вначале она чувствовала себя слабой, но эти трудные годы придали ей сил. Когда-нибудь одна из этих девочек вернется к ней с хорошими новостями. «Мы будем спрашивать о нем, — пообещали Ольге ее товарки. — Мы будем держать ухо востро. Никогда не знаешь, как все обернется…»

Глава 8

Марлена вздохнула. Ленхен и Эстелла всегда больше, чем она, интересовались модой и дорогими магазинами. Вот и сегодня дорога привела эту троицу в знаменитый торговый квартал Буэнос-Айреса. В здешних магазинах одевались все богачи города. Обычно сюда приходили вечером, после сиесты, чтобы полюбоваться на новые модели платьев. Совсем еще молоденькие девчушки и пожилые женщины, затянутые в корсеты, подметали подолом платьев грязные тротуары, надеясь присмотреть себе наряд покрасивее, пока мужчины из высшего общества выискивали модные галстуки и жилеты или просто болтали друг с другом.

Красота и богатство Буэнос-Айреса неизменно ассоциировались с этими улицами. С чудовищным грохотом проносились по мостовой кареты; с треском падали на тротуар упакованные товары, уроненные неосторожными грузчиками; истошно вопил мальчишка, продававший лотерейные билеты. С блеском роскоши уживалась бедность.

Перед магазинами выгружали огромные ящики с парижскими платьями, лионским шелком и брюссельскими кружевами. Рядом выстроились мелкие торговцы, пытавшиеся убедить покупателей, что у них самые лучшие и самые дешевые спички, апельсины или картофель.

Конечно же, в этом районе в основном жили портные. Из грубого хлопка умельцы шили рабочую одежду. В руках мастера или мастерицы тонкие ткани превращались в изящные костюмы и восхитительные вечерние платья — точно по размеру и на любой вкус богатой публики.

С тех пор как сельское хозяйство в Аргентине стало процветать, многие землевладельцы стали баснословно богатыми.

Кроме одежды на этой улице можно было купить дорогую мебель. Парфюмерные лавки расположились на южной стороне калле Флорида, неподалеку от площади имени Двадцать Пятого Мая. Уже сейчас было понятно, что вскоре калле Флорида станет центральной торговой точкой города, затмив даже площадь имени Двадцать Пятого Мая. Некоторые богатые семьи уже построили дома на калле Флорида. Обычно такие дома возводили в центре квартала, а по краям располагались мелкие лавочки.

Ленхен, чье ателье находилось на одной из боковых улочек, нравилось ходить по магазинам на калле Флорида и любоваться изящными тканями: муслином, тюлем, шелком, кружевами. Она надеялась, что тут на нее снизойдет вдохновение. Эстелле же нравились ленты, пряжки и кружевные платочки — она считала, что эти элементы подчеркивают ее красоту. Да и вообще, девушка была в восторге от возможности погулять по шикарным улицам. Ей нравилось, что на нее обращают внимание и молодые парни, и мужчины в возрасте, нравилось, что при ее появлении трости перестают стучать по мостовой и представители сильного пола замирают в восхищении, нравилось, что тут девушкам не стесняются делать комплименты. Да, ухаживания не всегда были вежливыми, но Эстелла не пугалась, если тот или иной парень склонялся к ней со словами: «Que linda! Que ricura! Que monada!» — «Какая красота! Какое очарование! Ах, какие украшения!» Они с Марленой встречали девчонок, недавно приехавших из Европы, которые прибегали в школу в слезах оттого, что кто-то по дороге приставал к ним с комплиментами. Но Эстелла была аргентинкой! В те дни, когда никто не напоминал девушке о ее красоте, ей казалось, что что-то происходит не так.

Марлена отличалась от подруги. Да, она тоже не пугалась, когда ей говорили комплименты, но они имели для нее гораздо меньшее значение, чем для Эстеллы. Впрочем, подруга только радовалась, ведь благодаря этому у нее было меньше конкуренток.

— Ты только посмотри! — воскликнула Эстелла, показывая Марлене хрупкий зонтик от солнца, привезенный из Парижа.

Этот зонт не выдержал бы даже легкого ветерка, не говоря уже о памперо, временами налетавших в здешние земли. Климат на Рио-де-ла-Плата был мягким, но при памперо температура резко падала и начинались проливные дожди.

— Разве он не очарователен?

Марлена закрыла веер, которым лениво обмахивалась от жары, и недовольно закатила глаза.

— Ах, Франция! — мечтательно вздохнула ее тетка. — Чем бы была наша мода без этой страны? И что бы меня вдохновляло, не будь на земле Парижа?

Джон поплотнее закутался в пиджак, стараясь сдержать дрожь, и решительно направился в сторону центра. Вчера ему дали адрес одного трактира, где работал его соотечественник. Может, он поможет? К сожалению, оказалось, что этот человек уже давно оставил свой дом в Реколете и на неопределенное время выехал за пределы города. Как бы то ни было, в его доме жили чужие люди, и Джона даже на порог не пустили. Впрочем, чего еще ждать от богачей из нового района?

Мужчина презрительно поджал губы. Он был только рад тому, что Реколета, район аристократов, построен на месте бывших отстойников, к которым когда-то жались рыбацкие лачуги. После эпидемии тифа буржуа убежали из Буэнос-Айреса и только в 1871 году начали строить тут свои дома.

От первых поселенцев, монахов-францисканцев, осталась только базилика дель Пилар с башенками в форме колоколов, облицованными керамической плиткой. С этой базиликой Буэнос-Айрес днем мог бы обходиться и без маяка, так ярко сияли башни в лучах солнца. Сад при монастыре превратили в кладбище.

Джон прошел по мало заселенному району, расположенному юго-западнее Реколеты. Тут стояли частные одноэтажные дома, окруженные садами и огородами.

Вскоре Джон очутился на плаца Сан-Мартина, площади, к которой примыкала калле Флорида.

Немного западнее находилась скотобойня, окруженная убогими домишками, лачугами и мелкими барами, район, в котором не стоило появляться с наступлением ночи — поговаривали, что там процветает преступность. «Если так пойдет и дальше, — думал Джон, — придется мне искать работу здесь».

Он презрительно сплюнул, проходя мимо виллы в итальянском стиле. Еще десять лет назад в этой части Буэнос-Айреса никто не хотел селиться. Теперь же тут, как грибы после дождя, вылезли роскошные дома с разукрашенными стенами и мраморными колоннами, с пальмами и фонтанами, дома, построенные на деньги, которые честным трудом не заработаешь. Джон ненавидел их от всей души. Для него настоящий Буэнос-Айрес — это conventillos, жилые многоквартирые дома, переоборудованные из традиционных вытянутых зданий, которые раньше принадлежали богатым жителям Буэнос-Айреса, или, как их тут называли, портеньо. Да, то был настоящий Буэнос-Айрес, а вовсе не эти особняки, построенные дураками нуворишами. Буэнос-Айрес — это дома, кишащие людьми, дома, где нет удобств, дома, где говорят на всех языках.

Джон и сам жил в одном из таких домов, занимал узкую койку в крохотной комнатушке, отгороженной от соседних тонкой деревянной стенкой. Он слышал, как соседи болели и кашляли, слышал, как они занимались любовью, слышал, как плакали их дети. Он чувствовал запах их обеда, пота, дешевого спиртного. Он не мог позабыть о них ни тогда, когда они спали, ни тогда, когда они умирали.

Эдуард не появлялся в Реколете с тех пор, как там похоронили Элиаса. Собственно говоря, он собирался направиться на кладбище, как только прочитал записку Моники, но его все время что-то отвлекало. Анна завела с ним долгую беседу о прошлом и о том, что следует позабыть обо всем. Юлиусу хотелось поговорить о Ла-Дульче. Нужно было уладить много дел. На Реколету не оставалось времени, и только теперь Эдуарду удалось выбраться сюда. Постояв немного, мужчина, обуреваемый странными чувствами, вошел на кладбище.

Найти путь к могиле Элиаса было просто — она, как и многие другие, располагалась под стеной кладбища. На надгробии были только имя и дата. Хоронившие Элиаса не знали, когда он родился. Зато они знали, когда он умер.

Эдуард какое-то время простоял не шевелясь. Он вновь и вновь читал имя Элиаса на камне.

После смерти Элиаса Эдуард чувствовал себя таким же одиноким, как в детстве, когда он понял, что мать не станет защищать его от отца. Он долго не мог простить матери малодушие. Пожалуй, он смог расстаться со своими обидами только после ее смерти. С тех пор много воды утекло. Он больше не ребенок. И теперь нужно понять, почему Моника подсунула ему эту записку. Эдуард обвел взглядом имена на могилах и вдруг заметил кое-что странное. Тут был похоронен Ноах, брат Элиаса. Он умер через полгода после событий в Ла-Дульче. Тогда Ноах был на его стороне. Эдуард не смог сдержать дрожь.

Не это ли хотела сказать ему Моника? Все, кто был тогда на его стороне, мертвы. Все, кроме Лоренса?

Глава 9

Рахиль Гольдберг вот уже час сидела у рабби Фейдмана. Им о многом нужно было поговорить. Они были знакомы с тех пор, как оба прибыли в Буэнос-Айрес. «Тогда, — подумалось Рахиль, — мы были еще молоды и исполнены мечтаний. И чувствовали себя непобедимыми».

Она ласково улыбнулась. Это рабби Фейдман организовал благотворительные работы, которыми уже довольно давно занимались Рахиль и Дженни. Хотя обычно Дженни присутствовала на встречах матери с рабби, сегодня девушки не было. С тех пор как в город вернулся Джон, Рахиль заметила, что ее дочь изменилась. Дженни явно сомневалась в целесообразности этих благотворительных работ. К ней вернулась былая ярость, как в те времена, когда она ссорилась с Гершелем, мужем Рахиль. Женщина видела, как ее дочь злится оттого, что ничем не может помочь этим несчастным девушкам.

Рахиль расправила складки на своей длинной темной юбке и стряхнула пылинку с пиджака. Фейдман рассказывал, что сейчас сутенерами работают не только французы, но и венгры. Говорят, что они торгуют людьми. Еврейская община отвернулась от сутенеров-иудеев, но их никто не ограничивал. Рабби Фейдману удалось найти совсем не многих, кто поддерживал его в борьбе. Многие боялись ввязываться в столь грязные дела, как проституция и торговля людьми.

Рабби склонился к столу и налил Рахиль еще чаю. Женщина с улыбкой взяла чашку. Она вспомнила, что это Фейдман рассказал ей: мол, некоторые называют Буэнос-Айрес «городом пропавших девушек». В Европе говорили, что в Буэнос-Айресе похищают девушек, еще девственниц, приехавших в Аргентину, и заставляют их торговать своим телом. Многих, в том числе и евреек, заманивали сюда обещанием жениться. Благодаря работе с этими женщинами Рахиль удавалось отвлечься от тоски по мужу. Гершель умер десять лет назад во время эпидемии тифа. И все же эта работа заставляла женщину чувствовать себя совершенно беспомощной.

— Но зачем они продают себя? — вновь не сдержалась она. — Зачем женщины приходят сюда, в этот ад? — Рахиль с недоумением смотрела на рабби.

Фейдман покачал головой.

— Они знают, зачем так поступают, Рахиль. И это происходит уже давно. Они ведь рассказывали вам о той нищете, из которой им удалось выбраться. Для многих девушек, дорогая моя Рахиль, это не самое худшее, что могло с ними случиться. Там, откуда эти девушки родом, они едва сводили концы с концами. Тем, кто пережил голод, работа на улице не страшна. Не сомневайтесь, вы им очень помогаете.

Рахиль украдкой вздохнула. Ей вспомнилась Дженни. Как она бегала туда-сюда по комнате, как всегда, когда злилась. Дженни справлялась с гневом, стараясь не сидеть на месте.

— Джон Хофер говорит… — начала Рахиль.

— Кто? — Рабби Фейдман подался вперед, пытаясь расслышать ее слова.

Но Рахиль вновь впала в задумчивость. Может быть, Джон прав и благотворительная деятельность, с помощью которой они пытаются помочь этим женщинам, только вредит?

Но им удалось спасти из борделей столько девушек! Им удалось найти рабочие места — в мастерской Ленхен, в кондитерской Марии, в извозчичьей конторе Анны, и не только. Многие из бывших проституток теперь работали служанками в богатых семьях. Разве это плохо?

Рахиль встряхнулась.

— Один знакомый моей дочери, — уже громче сказала она. — Он говорит, что бессмысленно лечить симптомы болезни, нужно устранить ее причину. Необходимо кардинально изменить ситуацию.

— А, он революционер? — улыбнулся рабби. — Не обращайте внимания, дорогая Рахиль. Занимайтесь и дальше своим делом, потому что это дело хорошее. Вы нужны этим женщинам. Кто знает, может быть, когда-нибудь нам и удастся полностью изменить ситуацию.

— Мне кажется, моя дочь считает, что мы действуем слишком медленно.

— Молодым людям часто кажется, что что-то происходит слишком медленно, а ведь у них больше времени, чем у нас, людей постарше.

Рахиль кивнула. Фейдман был прав, и она это знала. Ситуация в гетто в Восточной Европе была чудовищной, и рабби не раз говорил об этом. У Рахиль не было слов, чтобы описать жизнь этих людей.

Вначале она не могла слышать рассказы о гетто без слез. Но женщина понимала, что слезами горю не поможешь. А несправедливость требовала действий. Об этом в последнее время говорила и Дженни. С тех пор как вернулся Джон Хофер, Дженни стала строже относиться к матери и часто резко отвечала на ее высказывания. «Ах, Дженни, в тебе еще горит огонь юности, — подумала Рахиль. — И это нормально. Это даже хорошо».

Но, возможно, поэтому она сама решилась на ответственный шаг. Недавно рабби Фейдман предложил ей кое-что изменить в их совместной работе. Рахиль попросила время на раздумья. И теперь она уверенно посмотрела на старика.

— Мне бы хотелось продолжить наш разговор, рабби. Как я могу вам помочь?

Фейдман помедлил.

— Вы примете к себе одну из этих девушек, Рахиль? — спросил он.

— Да, я уже не раз так поступала.

Рабби кивнул.

— Конечно, но на этот раз я прошу ее спрятать. Никто не должен узнать, что она у вас. Было бы хорошо, если бы…

— Я согласна, — перебила его Рахиль.

Значит, она не ошиблась. Все было не так просто, как в прошлый раз. Рабби на мгновение отвел глаза, словно удивившись тому, что женщина не стала с ним спорить.

— На этот раз нам удалось похитить нескольких женщин. Мы забрали «товар», прежде чем новые «хозяева» успели внести деньги. Кроме того, девушка, о которой идет речь, может располагать важной информацией. Она, похоже, очень смышленая. — Фейдман нахмурился. — Но это может навлечь на вас страшную опасность, Рахиль. Я слышал, что некоторые недовольны нашим вмешательством в дела сутенеров. Я не знаю, как они на это отреагируют. Более того, я даже не знаю, удастся ли нам чего-либо добиться.

Рахиль смотрела ему прямо в глаза. Да, они сражаются с ветряными мельницами, однако это важно. На место девушки, которую им с рабби удавалось спасти, приходило пять новых, но хотя бы одну они вытаскивали из преисподней. Конечно, Фейдман был прав, предупреждая ее об опасности. Жестокость сутенеров была притчей во языцех. К тому же за последние месяцы поступило несколько весьма тревожных сообщений. Некая Маргарита Шарбани предложила четырнадцатилетней девочке пойти учиться на швею, при этом пообещала оплатить ей проживание и питание. Но вместо того, чтобы шить платья, девочка на месяц очутилась в неволе. Все это время ей приходилось мириться с домогательствами какого-то мужчины, который заплатил за нее сеньоре Шарбани пять тысяч песо.

Рахиль решительно вздернула подбородок.

— Значит, так тому и быть.

Рабби ласково улыбнулся.

— Я горжусь вами, Рахиль. Другого от вас я и не ожидал. Вы очень хорошая женщина. — Он встал. — Простите, я отойду на минуту.

Вскоре рабби вернулся с молодой темноволосой девушкой.

Не колеблясь, Рахиль протянула ей руку.

— Меня зовут Рахиль Гольдберг.

— Руфь Черновицкая, — прошептала девушка.

Похоже, она хотела сказать что-то еще, но сдержалась и поджала губы.

Рахиль решила, что ей нужно поскорее уйти, чтобы не смущать бедняжку.

По дороге в Бельграно, к дому Гольдбергов, Руфь не произнесла ни слова.

«Нужно ее чем-то отвлечь, — подумала Рахиль. — Иначе она с ума сойдет от страха».

— Вы умеете готовить? — спросила она, когда они вошли в гостиную.

Глаза Руфи блеснули. Что в них было? Злость? Радость? Но девушка уже совладала с собой.

— Я была замужем, — неуверенно протянула она.

— Хорошо, значит, вы умеете готовить, — кивнула Рахиль. Она помолчала. — Муж с вами развелся?

Руфь опустила глаза.

— Нам было не на что жить. Кто-то предложил ему денег за то, чтобы я приехала сюда. И он эти деньги взял.

Рахиль изумленно покачала головой. Руфь, взглянув на нее, медленно обвела взглядом комнату: дорогая мебель, ковры, картины на стенах.

— Знаете, вам этого не понять, — сказала она. — Мы любили друг друга, но нам нечего было есть. Наш… — Она запнулась. — Что же нам было делать? Умирать?

Рахиль помолчала.

— Что случилось потом?

— Мой муж взял деньги, чтобы спастись. А я уехала, чтобы спастись.

Рахиль показалось, что Руфь старается не смотреть на нее. Теперь у нее появилась возможность разглядеть девушку получше, и оказалось, что Руфь очень красива.

— Вы же знаете, каково приходится в нашей общине женщине, которая развелась с мужем. Они не поверили, что мой муж не хотел этого…

— Да, я знаю. Именно поэтому…

— Но вы тоже не верите мне, не так ли? А я пошла на это ради него и нашего сына.

— У вас есть ребенок?

— Прошу вас… Я не хочу об этом говорить. — Отвернувшись, Руфь подошла к окну.

Рахиль не стала настаивать. Позвав служанку, она приказала ей принести чай и печенье.

— Руфь поживет у нас некоторое время. Покажи ей дом.

Дженни повернулась к двери. Темноволосая девушка, стоявшая в проеме, неуклюже сделала книксен.

— Эй, давай без этих формальностей. — Улыбнувшись, она протянула Руфь руку. — Я Дженни.

Руфь кивнула, пожимая узкую ладонь девушки, и Дженни заметила, что брюнетка исподволь рассматривает ее. Да она и сама с любопытством смотрела на смущенную красавицу. «Наверное, — подумала Дженни, — Руфь из тех бедных евреек Восточной Европы, которых силой выдают замуж за сутенеров. С такими, как она, у мужчин нет проблем. Их легко заставить заниматься проституцией, ведь они полностью подчинены мужьям».

Ортодоксальные евреи признавали браки, если на свадьбе брачное свидетельство подписывали двое мужчин-свидетелей. Согласия женщины можно было даже не спрашивать. Бедность заставляла жителей Восточной Европы искать счастья в Новом Свете. Они верили, что там их ждет земля обетованная, а в итоге их принуждали продавать свое тело.

— Оставлю вас наедине. — Рахиль вышла из комнаты.

Дженни предложила девушке присесть и налила ей чашку чаю, но Руфь покачала головой, отказываясь от угощения.

— Ты говоришь по-немецки? — спросила Дженни.

Та кивнула.

— По-испански?

— Немного.

— Тогда будем говорить по-немецки. — Дженни улыбнулась.

Вскоре они многое обсудили. Руфь немного успокоилась, хотя все еще вела себя сдержанно. Похоже, она не могла поверить в то, что ей удалось сбежать из ада, где она провела целых три года.

В первый же вечер в доме Рахиль Руфь стала свидетелем встречи общества филантропов, к которому принадлежала и госпожа Гольдберг. Дженни с любопытством следила за реакцией девушки. Как всегда, вскоре Рахиль заговорила со своими многочисленными подругами на любимую тему.

— Что заставляет этих женщин жить в таких условиях? — Рахиль решительным жестом подняла руку. — Строгие религиозные правила, отчаянное экономическое положение целых семей и вера в то, что жены при любых обстоятельствах должны подчиняться мужьям.

Руфь молча разносила женщинам чай и выпечку.

— Конечно, — продолжила Рахиль, — правительства европейских стран, столь беспощадно критикующие Аргентину, говорят, что еврейское население само довело себя до нищеты. К тому же они подвергают евреев преследованиям. Так какой же смысл, — она обвела взглядом присутствующих, — возвращать этих бедняжек на родину? На какую судьбу это их обрекает? Кто защитит этих женщин, если на них уже отпечаталось клеймо проституции? К каким отцам, матерям или мужьям им возвращаться? Прибыв сюда, эти женщины стали изгоями, зависящими от милости государства. Мы и только мы можем предложить им дружбу и позаботиться об их спасении. Но для этого нам нужно оставаться непоколебимыми!

Присутствовавшие женщины зааплодировали, но все внимание Дженни было приковано к Руфи. Она ожидала, что девушку обрадует услышанное, но лицо брюнетки оставалось бесстрастным. Дженни даже показалось, что в ее глазах промелькнула насмешка.

Когда вечером Руфь отправилась в свою комнату, она чувствовала, что, хоть и устала, вряд ли сумеет уснуть. Лампа еще горела — женщина боялась темноты, как и в детстве. Ей придется объяснять новой хозяйке, почему все масло выгорает за один вечер, поэтому Руфь заставила себя потушить свет.

Какое-то время она, дрожа, сидела на узкой кровати. Обстановка комнаты была скромной, но Руфь это устраивало. Она не привыкла к роскоши. У нее никогда не было ни своего стола, ни собственной кровати.

Вздохнув, девушка встала и подошла к окну. На улице все было спокойно, да и во дворе она ничего не обнаружила. Если бы не страх, сад показался бы ей чудесным. Тут росли апельсины и лимоны, был даже маленький прудик с мостом. Вдалеке, за третьим патио, находились комнаты прислуги, ванная и поленница. Собственно, Руфь ожидала, что ее поселят там, но Дженни настояла, чтобы ей выделили комнату рядом с ней.

Сделав шаг в сторону, Руфь спряталась за занавеской, внимательно осматривая улицу. Перед ее внутренним взором вдруг предстал ее сын — круглое личико, огромные темные глаза, каштановые кудри. Руфь надеялась, что с ее малышом все в порядке.

На улице по-прежнему ничего не было, и Руфь заставила себя отойти от окна и юркнула в кровать, стараясь двигаться совершенно бесшумно. «Но ведь никто меня даже не услышит!»

Она забралась под тонкое одеяло и подтянула его к подбородку. Ей вспомнилась Ольга, хрупкая блондинка, которую вместе с остальными привезли в Росарио. Все ли с ней в порядке? Девушки успели подружиться, но внезапно их разлучили, и с тех пор Руфь о ней ничего не слышала.

Руфь хотела закрыть глаза, но не могла себя перебороть. Стоило ей зажмуриться — и она вспоминала своего ребенка. Это было так больно… Нужно смириться с тем, что она больше никогда не увидит своего малыша.

Дженни сидела в кресле-качалке, читая «Дойче Арбайтерцайтунг», газету немецких рабочих. Джон опубликовал статью и ждал, что Дженни скажет по этому поводу. Она узнала свои рассказы, облеченные в резкие слова Джона. Она молча пробежала глазами статью до конца, затем прочла вслух последний абзац:

«Таких женщин можно встретить и в Буэнос-Айресе, и в Рио-де-Жанейро, ведь они приносят хороший доход. “Отличный товар” из Европы легко находит своего покупателя».

Джон, скрестив руки на груди, принялся беспокойно ходить туда-сюда по комнате. Вид у него был мрачный.

Дженни вновь посмотрела на газетную страницу и продолжила:

«Если вам хочется узнать, как обращаются с этими девушками, советую пройтись по калле Хуан и калле Лаваль — улицам, которые в народе называют Calles de Sangre y Lagrimas, улицами крови и слез».

— Ну, не знаю… — Дженни подняла голову.

— Что? Думаешь, это слишком? — Джон возмущенно уставился на нее.

— Нет. Но ты мог бы подобрать другие слова.

— Слишком цветисто получилось? — Во взгляде Джона читался вызов.

— Ах, Джон! — фыркнула Дженни.

«Почему мы в последнее время так часто ссоримся? — подумала она. — Почему он постоянно так раздражен? Я считала, что наши мнения совпадают. Хватит с меня ссор с мамой».

Дженни вздохнула. Уезжая в Нью-Йорк, Джон строил большие планы, но так ничего и не рассказал о своем путешествии.

Девушка налила в два стакана лимонад, который принесла Руфь, и протянула напиток Джону.

— Как там в Нью-Йорке?

Он пожал плечами.

— Иначе, чем я… — Он осекся, услышав, как кто-то постучал в дверь.

— Дженни? — Рахиль запнулась. — Прости, я не знала, что у тебя гости.

Дженни встала. Рахиль ввела в комнату Эстеллу и Марлену. Девчонки не спускали с Джона глаз.

Как Дженни и ожидала, Эстелле сразу же удалось произвести впечатление на Джона. Откровенно разглядывая красавицу, он улыбнулся, а Марлену поприветствовал, словно старую подругу. А вот Рахиль он только кивнул, что могло показаться невежливым. «Маме он никогда не нравился, — подумала Дженни. — Она считает его слепцом и пустозвоном, который только языком болтает, а сам ничего не делает». Когда Дженни недавно сказала матери, что сомневается в полезности их благотворительной работы, Рахиль сразу заявила, что это слова Джона. Она в своей привычной спокойной манере попыталась объяснить дочери, что он неправ.

Девушка встряхнулась, отгоняя неприятные мысли.

— Эстелла, как прошли твои каникулы? Как мама и Педро? Что делает твой брат?

— У них все хорошо, спасибо. Пако, конечно, умеет вывести меня из себя, но в целом было приятно побывать дома, пусть и недолго. — Эстелла украдкой покосилась на Джона, а потом протянула ему руку. — Эстелла Сантос из Тре-Лома под Тукуманом.

— Джон Хофер.

Марлена почувствовала, как у нее болезненно сжалось сердце. Девушка была уверена, что Джон держал ладонь Эстеллы в своей руке дольше, чем того требовали правила приличия.

Глава 10

«Companeras, товарищи, прислушайтесь к словам своих друзей. Вы не собственность эксплуататоров. Если хотите уйти — уходите. Полиция вам поможет. Вы не рабыни, вы свободные женщины!» — прочитала Бланка. Тихо вздохнув, она отложила старую газету и села у трюмо в своей комнате. Она знала, что некоторые девушки уже поверили тому, что было написано в этой статье. И знала, что им порезали ножом щеки — это было предупреждение для остальных. Как бы то ни было, Бланка считала написанное в этой статье полной чушью. В их мире не было ни дружбы, ни товарищества. «Полиция вам поможет». Полиция?! О чем только думали эти писаки? Почему они вечно вмешиваются, болтают о лучшей жизни?! Нет никакой лучшей жизни. Вот она, жизнь Бланки. Привычная жизнь. И девушка готова была за нее бороться. «Мой успех — доказательство того, что я права».

Бланка тщательно подвела глаза, чтобы сделать взгляд выразительнее. Этому она научилась у одной переселенки из Сирии.

«Да, я пользуюсь успехом». Девушке быстро удалось выторговать у мадам, владелицы борделя, собственную комнату. В целом, учитывая, какую прибыль приносила Бланка, мадам должна была ее озолотить.

Десять месяцев назад, приехав из Патагонии в Буэнос-Айрес, Бланка думала, что ей трудно будет найти новых клиентов. В конце концов, чтобы не навлечь на себя неприятности во время поездки по пампасам, девушке пришлось коротко постричься. После долгого пути у нее не только появились потертости и мозоли, но и окрепли мышцы. Но, похоже, существовали на свете мужчины, предпочитавшие худых коротко стриженных девушек. Вскоре Бланка смогла вернуться к работе. Проституция в Буэнос-Айресе процветала. В южном округе Ла-Бока находились притоны, куда приходили моряки и бедные эмигранты. В западных районах, неподалеку от казарм, работали в основном мулатки. Лучшие бордели располагались возле площади имени Двадцать Пятого Мая, с роскошной обстановкой, салоном, где можно было поиграть в карты и поболтать с молодыми красивыми француженками, итальянками и немками. Простые публичные дома и дорогие бордели разделяла улица Реконкисты.

Проведя два года в глухой деревеньке неподалеку от Рио-Негро, в пограничной области между индейцами и белыми, после долгого путешествия по пампасам Бланка попала в большой город. Несмотря на старый колониальный стиль в архитектуре, Буэнос-Айрес казался ей ультрасовременным. Трамваи, пущенные всего десять лет назад, позволили городу разрастись. Вскоре Флорес и Бельграно утратят статус селений и станут частью столицы. В щегольском центре города с его модными магазинами, кафе, ресторанами и великолепными зданиями банков некоторые улочки превратились в шикарные проспекты. Аргентинцы, разбогатев на торговле и спекуляциях землей, стремились к европейскому уровню жизни, перенимали культуру Европы и покупали товары, которые не производились в их стране. Появилось даже выражение: «богат, как аргентинец».

Бланка задумчиво провела гребнем по волосам. Она вспоминала мать и проведенный с нею вечер на берегу реки. Тогда, незадолго до смерти, Корасон опять говорила об отце Бланки, своем возлюбленном Густаво. Она попросила дочь вернуться в Буэнос-Айрес и найти его семью — брата Густаво Эдуардо или его сестру Анну. Мол, они перед ней в долгу. Но Бланка старалась отвоевать себе место под солнцем в этом городе и пока что не занималась поиском семьи Густаво. По большому счету, это было связано с тем, что Бланке никого не хотелось просить о помощи. Она с детства привыкла сама о себе заботиться. Но в последнее время она все чаще думала о том, чтобы наладить контакт с семьей. И даже кое-что уже узнала. Извозчичья контора Анны находилась там же, где и во времена жизни семьи в Бельграно. Но поверят ли Бланке, если она представится дочерью Густаво?

За дверью начали браниться какие-то женщины, и Бланка отвлеклась от своих мыслей. Большинство шлюх приезжали из Восточной Европы, Франции и Италии. Не все из них были неопытными девственницами, как они иногда говорили.

Голоса за дверью стали тише, и Бланка вернулась к раздумьям о сестре отца. «Это твоя тетя, — мысленно сказала она себе, словно так становилась ближе к этой чужой женщине. — Эта Анна — твоя тетя…»

На следующее утро Бланка, как всегда, вышла прогуляться к Рио-де-ла-Плата. Каждый день сюда приходили чернокожие женщины и мулатки, чтобы постирать постельное белье у берега в лужах желтоватой воды. Теплыми вечерами с ноября по март тут на мелководье купались мужчины и женщины, черные и белые, богатые и бедные — при этом сторонясь друг друга. Словно это был огромный открытый бассейн, в котором можно если не помыться, то хотя бы освежиться. В детстве Бланка иногда приходила сюда с матерью.

«Я должна решиться, — подумала девушка. — Если я хочу изменить свою жизнь, я должна решиться». Но как решиться на то, чтобы возобновить отношения с семьей?

Эстелла нахмурилась, недовольно поджимая губы.

— О господи, поверить не могу, как скучны все эти развлечения! Прием, tertulia, пресный и унылый. Ради этого не стоило уезжать из провинции.

— Ты уехала из провинции, чтобы ходить тут в школу, — хмыкнула Марлена, глядя на пригласительный билет, который она держала в руке. — Кстати, не так уж много приемов тут устраивают. Времена изменились.

— Неужели? — Эстелла зевнула.

— Сегодня Октавио будет читать свои стихи. — Марлене хотелось во что бы то ни стало переключить внимание подруги с Джона Хофера на других мужчин.

— Я с ним знакома? — Эстелла капризно надула губки.

Марлена пожала плечами.

— Его родители очень богаты.

— Да? — Эстелла вздохнула. Ей все еще было скучно. — Интересно, как раньше проходили встречи в литературных салонах? Говорят, в первые годы независимости таких салонов было довольно много. Ах, хоть бы кто на танец пригласил… Скука смертная…

Марлена не ответила.

— Сколько можно сидеть и болтать? Как же мне это надоело! Мы, женщины, даже пойти никуда не можем. У мужчин есть клубы, например, «Дель Прогресо» или «Резидентес Экстраньерос», куда ходит твой отец. Мужчины могут коротать вечера за игрой в карты или кости в кафе, которых в городе пруд пруди. А мы?

— Мы ходим в церковь и по магазинам, — ухмыльнулась Марлена. — Да, еще случаются танцевальные вечера в театре «Колон», где нам можно бывать.

— Танцевальные вечера? Если послушать твою маму, нам и туда нельзя.

— Она просто не любит танцы.

— Она просто не любит развлечения.

Переглянувшись, подруги хихикнули. Затем Эстелла встала и поправила платье.

— Ох, бога ради, пойдем скорей на этот прием. Сейчас я переоденусь. — У двери она оглянулась. — Ты в последнее время ничего не слышала о сеньоре Хофере?

Марлена почувствовала, как у нее кольнуло в груди. Похоже, ей не удалось переключить Эстеллу на другие мысли. И Марлене это совсем не нравилось.

Глава 11

Марлена уже в который раз одернула подол платья. К шампанскому она так и не притронулась. Чем старше она становилась, тем чаще ей казалось, что взрослые устраивают эти приемы, чтобы свести своих детей с будущим супругом или супругой. Но выбор кавалеров был не так уж и богат: в основном тут бывали мужчины не намного младше ее родителей. Некоторые юноши происходили из старинных аргентинских семей, уже несколько поколений живших в Буэнос-Айресе. Встречались и приезжие из Германии — они являлись на прием, чтобы представить преимущества своего предприятия. В последнее время их было довольно много, ведь экономические связи между Германией и Аргентиной укрепились. Многие из таких представителей даже не пытались привыкнуть к жизни в чужой стране, и Марлену это раздражало. Как бы то ни было, они представляли особую группу в немецкой общине и часто становились для своих соотечественников довольно влиятельными людьми. Это они следили за тем, чтобы социальные организации и объединения сохраняли дух истинной Германии. Похоже, и Юлиус, и мать Марлены считали, что среди таких людей можно подыскать хорошего жениха. А вот Марлена не разделяла их мнения. Она даже притворялась, будто плохо говорит по-немецки: для детей немецких переселенцев, уже давно живших в Буэнос-Айресе, в этом не было ничего удивительного.

Значит, ей предстоит провести рождественский вечер среди потенциальных женихов…

В саду украсили деревья. Кто-то даже пел рождественские гимны, хотя многие соглашались с тем, что в такую жару сложно почувствовать дух Рождества.

А Эстелла опять поехала в Тукуман. Будь подруга рядом с ней, Марлене было бы веселее. К счастью, вскоре Эстелла вернется.

Марлена все-таки решилась отпить шампанского. Сегодня ей не удалось произвести впечатление ни на одного юношу. Да, Юлиус заверил падчерицу, что ни он, ни ее мать не строят далеко идущих планов на этот счет, но Марлена в это не верила, поэтому старалась держаться подальше от гостей.

Она решительно направилась к двери в сад. Потом, когда начнется фейерверк, в сад выйдут все гости, но пока что Марлена надеялась, что там будет тихо. Девушка медленно спустилась по ступеням с веранды и направилась к плетеным креслам, где под пышными ветвями так любили сидеть ее родители. Вздохнув, Марлена уселась и посмотрела на море, серебристым ковром раскинувшееся вдали.

«Может быть, когда-нибудь я уплыву по этому морю далеко-далеко отсюда», — подумала она. Ей так этого хотелось!

— Какое милое местечко, — произнес кто-то за ее спиной.

Девушка вздрогнула. Марлена не услышала шагов, а ведь она всегда оставалась настороже. Девушка вскочила на ноги.

— Сеньор Хофер!

— Зови меня Джон.

— Но мы почти незнакомы…

— Нет, мы достаточно знаем друг о друге. Ты человек и я человек, верно? Я Джон. Просто Джон.

Марлена потупилась. «О нет, я опять все делаю неправильно, — пронеслось у нее в голове. — Веду себя как эти утонченные дамочки, которых сама терпеть не могу, да и он наверняка тоже».

Решившись, она подняла голову и протянула Джону руку. У него было крепкое рукопожатие. Затем он, улыбнувшись, поднес ее ладонь к своим губам.

— Наверное, ты привыкла к такому приветствию?

— Нет, я… — Девушка покраснела. — Меня зовут Марлена.

Он кивнул.

Она собралась с духом.

— А как ты сюда проник?

— Я сопровождал на прием Дженни, а потом просто не захотел уходить. Всегда интересно наблюдать за подобными мероприятиями — вспоминаешь о том, что непременно нужно изменить. — Он улыбался, но улыбка не коснулась его глаз.

Марлена едва сдержалась, чтобы не сказать: мол, не стоило приходить сюда, раз ему тут не нравится. Приемы, устраиваемые ее родителями, славились по всему городу. Хоть Марлена их и критиковала, это все же вселяло в нее гордость.

— А почему ты ушла с праздника, который устроили твои родители? — спросил Джон.

— Не хочу выходить замуж за человека, которого они мне выберут, — вырвалось у Марлены, хоть она и собиралась хранить молчание.

— А что, есть такая вероятность? — Джон приподнял брови.

Марлена пожала плечами.

— А чего же ты хочешь?

— Хочу стать журналисткой.

В первый раз Марлена не задумалась о том, стоит ли рассказывать о своей мечте. Если ее кто-то и поймет, то только Джон Хофер.

— Ага, значит, журналисткой… — Он не сводил с нее глаз. — Но тогда тебе придется столкнуться с настоящим миром.

— Этого-то я и хочу, — уверенно ответила Марлена.

— Я могу показать тебе мир, который тебе еще неведом. Согласна? — Внимательно глядя на девушку, Джон протянул ей руку.

Марлена пожала ее не колеблясь.

«Он вытащит меня из этого мира, наполненного фальшивым блеском. Нужно только спрятать праздничное платье под накидкой, — подумала девушка. — Но Дженни уже водила меня по темным закоулкам Буэнос-Айреса. Я знаю, что меня ожидает».

Но Марлена ошибалась. Она понятия не имела о том, что случится этим вечером.

— Юлиус!

Анна со смехом пыталась вырваться из объятий своего мужа, увлекшего ее в темный угол и теперь покрывавшего поцелуями ее шею и затылок. Ей и самой хотелось спрятаться в тень, обнимать любимого, осыпать его поцелуями и никогда не отпускать. Они с Юлиусом любили друг друга. И эта любовь придавала ей сил.

— Как по мне, вечеринка удалась.

— За это нужно поблагодарить Марию. — Анне наконец-то удалось повернуться к мужу лицом. — Еда отменная!

— Да. — Юлиус мотнул головой в сторону коридора. — Малышка спит?

Анна кивнула.

— Леонору уложили еще несколько часов назад.

— А Марлена? — продолжил Юлиус. — Ты знаешь, где она? Я ее не видел.

Анна покачала головой. Похоже, ее дочь опять пряталась от потенциальных женихов. «Но я ни к чему не собираюсь ее принуждать, — подумала Анна. — На таких приемах Марлена может познакомиться с молодыми людьми. Что в этом плохого?»

— Я ее не видела с тех пор, как разносили шампанское. Наверняка она прячется в своей комнате.

— Нет, там ее нет. Может, она сбежала? — Юлиус шутил, но в его голосе слышалась тревога.

Они оба знали, что в последнее время от Марлены всего можно было ожидать. Теперь, когда девочка стала старше, ее было не так легко заставить следовать правилам. Похоже, у нее были свои жизненные планы.

Анна приказала одной из служанок незаметно найти Марлену.

Вскоре выяснилось, что девушки нет ни в доме, ни в саду. Она будто сквозь землю провалилась.

Марлена все говорила и говорила, чтобы отвлечься от ужасов, царивших вокруг. Это было жутко. Такого Марлена себе даже представить не могла. Мужчины, женщины и дети, одетые в лохмотья, едва прикрывающие стыд, худые, кожа да кости, иссушенные голодом, дурно пахнущие, словно они гнили заживо. Марлену подташнивало. Девушки в ярких платьях, совсем еще девчонки, торговали своим телом. Марлене доводилось слышать о пресловутых arrabales, районах в пригороде, где процветала проституция, но слышать — это одно, а вот увидеть собственными глазами — совсем другое.

Она вцепилась в руку Джона.

— Зачем ты приехал сюда? — спросила она, просто чтобы что-то сказать, хоть Марлена и понимала, что невежливо приставать с вопросами. — Зачем ты приехал в Аргентину?

— То есть?

— Я спрашиваю, что заставило тебя, Джона Хофера, приехать в Буэнос-Айрес.

— Ну, если уж на то пошло, на самом деле меня зовут Иоганн Хофер.

Он почему-то зашагал быстрее.

Марлена кивнула, пытаясь угнаться за ним.

— Я демократ.

— Демократ?

— Политический беженец. Один из тех, кто выступает за демократию и против монархии. Социалист и революционер.

Марлена слышала о демократии. Юлиус рассказывал ей, что в Древней Греции существовала такая форма правления. Он взялся объяснить ей это, когда девочка пожаловалась на то, что в школе им ничего не рассказывают о политике. Но она мало что запомнила.

— А что могут сделать демократы?

Джон резко остановился. Похоже, он едва сдерживал улыбку.

— Ну, в первую очередь демократ может сказать, чего он хочет. Он хочет, чтобы в мире не было вот такого. — Джон махнул рукой.

Марлена кивнула.

— Ты напишешь статью о том, что увидела сегодня? — вдруг спросил он.

Она вновь кивнула.

— Отлично. — Джон хлопнул ее по плечу. — Напиши статью, а я позабочусь о том, чтобы ее опубликовали.

— Правда? — Марлена широко открыла глаза.

— Правда.

А потом Джон наклонился и поцеловал ее. Марлене показалось, что звезды упали с небес на землю и залили все вокруг ярким светом.

Марлену на неделю посадили под домашний арест, но ее это не тревожило. Ей было все равно. Девушке нужен был покой, чтобы она могла написать статью. Нельзя было тратить время на бессмысленную беготню по магазинам и знакомым.

Марлена легла спать, но случившееся не выходило у нее из головы. И Джон тоже. И тут Марлена подумала, что он так и не сказал ей, зачем приехал в Аргентину. Но для чего ему это скрывать? Тем не менее Марлена не могла отделаться от мысли о том, что Джон чего-то недоговаривает.

Глава 12

Иногда Джон просыпался от выстрелов, все еще звучавших у него в голове. Он вскакивал в холодном поту. Джону снилось, что он бежал. Ему снились высокие сырые стены, окружавшие его со всех сторон, и он знал, что больше никогда не будет свободен. Да, можно сбежать и при этом утратить свободу.

Чтобы спастись, Джону пришлось пожертвовать жизнью, которую он пытался сберечь. Он не выполнил свою задачу. Потерпел поражение. Иоганн Хофер, приехавший в Аргентину, был уже не тем человеком, который уплыл из Германии. Он и сам с трудом вспоминал веселого, жизнерадостного парня, жившего в Германии и строившего грандиозные планы. Единственное, что он помнил, — это его страшные ошибки. И с этими ошибками ему придется жить до самой смерти.

Даже разговоры не могли принести Джону облегчение. Не было никого, кому он мог бы рассказать о случившемся, слишком силен был его стыд.

«Я трус, — подумал Джон. — В самый ответственный момент оказалось, что я трус. Бедный Максим, бедная Эльсбет».

Он вспомнил шум на железной дороге. Максима арестовали за то, что он высказался против кайзера.

По плану после освобождения Максима они должны были прыгнуть на крышу вагона. Но тут появились солдаты. И Иоганн испугался.

Теперь он вновь и вновь вспоминал, как бежал, прыгал, а Максим остался позади. Джон видел его лицо, его глаза, широко распахнувшиеся от ужаса, когда к нему подбежали солдаты. А что сделал Джон? Он не вернулся. Он даже не сказал молодой жене Максима, Эльсбет, о том, что случилось. Она и так узнает, что ее мужа схватили. Кто-нибудь, уверял себя Джон, расскажет ей, что Максим не вернулся. Для этого Джон был не нужен.

Позже, когда Джон мог рассуждать спокойно, он пару раз порывался написать Эльсбет письмо, чтобы все объяснить. Но так и не написал его до конца. Он говорил себе, что не знает, как найти Эльсбет. Да и чего стоят такие извинения, письма с мольбой о прощении? Нет, так не пойдет, и поэтому Джон отказался от этой мысли.

Этой ночью он опять проснулся в поту. Его знобило. Встав, Джон переоделся в новую сорочку и натянул пончо. Ему нравилась такая одежда. Подойдя к окну, Джон увидел, что уже встает солнце.

Кто-то тихо постучал к нему в дверь. Босой, с растрепанными волосами, небритый, Джон открыл дверь. На пороге стояла Марлена — девушка, уверенно следовавшая по пути взросления. Ей очень шла темно-синяя накидка. Девушка была прелестна.

— О, ты еще спишь… Я слишком рано пришла… Э… Наверное, мне следует зайти попозже.

— Останься, Марлена. Я не спал. — И Джон втащил ее в комнату.

Девушка отвела глаза.

— Который час? — спросил он.

— Семь. Я писала всю ночь, — виновато призналась Марлена.

Тихо рассмеявшись, Джон почесал затылок.

— Значит, ты ранняя пташка… Ох, проклятье… Похоже, последний стакан рома был лишним.

Девушка вопросительно уставилась на него.

— Я гулял с друзьями, Марлена.

Она кивнула.

— Статья готова, — прошептала она.

Джон сжал ладонями ее щеки.

— Это правда, что из-за меня тебя посадили под домашний арест?

Марлена покраснела и резким движением высвободилась. Джон видел, что она прикусила губу.

— Кто тебе об этом рассказал? — помолчав, спросила Марлена.

— Дженни.

— Ага. — Марлена медленно кивнула.

Судя по выражению ее лица, она ожидала другого ответа.

— Ну что ж. — Пожав плечами, девушка улыбнулась. — Похоже, я очень напугала своих родителей, когда ушла, не предупредив их. Раньше я так не поступала.

— Но тебе придется поступать так и впредь, если ты хочешь проложить свой путь, Марлена.

Девушка задумчиво посмотрела на него.

— Прочитаешь мою статью? — прошептала она. — Ты… — Марлена смущенно запнулась, — будешь первым.

Они сели на кровать Джона. Марлена поставила между ними сумку, словно возвела крохотную крепостную стену. Джон заметил, что девушка не спускала с него глаз, пока он читал. Он отложил исписанные мелким почерком страницы.

— Она слишком длинная.

Разочарование, появившееся на лице Марлены, было безграничным.

— Но статья очень хорошая, — поторопился загладить неловкость Джон. — Она заденет читателей за живое.

И вновь на лице девушки забрезжила надежда. Ее губы шевельнулись, словно она не решалась произнести то, что вертелось у нее на языке.

— Как думаешь, статью опубликуют? — спросила Марлена.

— Нужно внести туда пару небольших исправлений, и тогда да, конечно. Почему бы и нет?

Лицо Марлены озарилось благодарностью, и Джон отвернулся.

«Не слишком ли много я ей наобещал?»

Он покачал головой, и Марлена удивленно уставилась на него.

— Что-то не так? — спросила она, и краска залила ее щеки.

«Она вот-вот в меня влюбится. Я не должен этого допустить. Конечно, приятно, когда тебя любят, но мне следует быть осторожным. Я не должен ей навредить».

— Что-то не так? — уже настойчивее повторила Марлена.

— Все в порядке. — Джон заставил себя улыбнуться. — Я вспомнил о родине.

— Скучаешь по ней?

— В какой-то степени. — Он вздохнул. — Так. Давай-ка поработаем над твоей статьей.

Через полчаса они уже все обсудили, нашли в статье слабые места, согласовали изменения.

Проговорив все это время, и Марлена, и Джон вдруг умолкли. Мужчина встал, снял пончо и надел пиджак.

«Нужно отослать ее прочь», — сказал голос в его голове. Но это было так трудно сделать!

Как давно никто им не восхищался! Все только упрекали его. Джон и сам не мог себя простить. Один миг малодушия, неверно принятое решение — и его жизнь испорчена навсегда.

Повернувшись к Марлене, Джон улыбнулся.

— Хочешь еще посмотреть на темную сторону Буэнос-Айреса?

Помедлив, девушка кивнула.

— Хорошо. Тогда встретимся сегодня вечером.

Марлена едва дождалась завершения этого дня. Дома она вела себя идеально, без возражений выполняла все просьбы родителей, а после ужина ушла в свою комнату, якобы для того, чтобы заняться подготовкой ко дню рождения кайзера, который каждый год праздновали в школе в конце января. Но Марлена не могла сосредоточиться и в конце концов села писать новую статью. Даже Эстелла, вернувшаяся из Тукумана, не смогла отвлечь подругу от работы.

Поворчав, Эстелла ушла к Юлиусу и Анне в гостиную. А когда в доме стало тихо, Марлена выскользнула на улицу.

Домой она вернулась поздно вечером. Только добравшись до своей комнаты, девушка отвлеклась от своих раздумий об увиденном и вздохнула с облегчением. У нее гудела голова от множества идей и броских фраз. Марлена испуганно вздрогнула, когда у нее под ногой скрипнула половица, но в доме все еще было тихо, только тикали напольные часы. А потом они начали бить — одиннадцать ударов! Было уже одиннадцать часов! Марлена совсем позабыла о времени. Нужно было поторапливаться. Тихо открыв дверь, она проскользнула в свою комнату и попыталась найти лампу.

— Эстелла! — испуганно вскрикнула девушка.

— Где ты была?! — напустилась на Марлену подруга, вскакивая с ее кровати. — Целый день ты ведешь себя со мной, как с прокаженной! «Мне нужно работать, Эстелла. Нет, я не могу сейчас говорить, Эстелла…» Где ты была, черт побери?! Ой, не говори. Ты была с ним! Почему вы не взяли меня с собой?! Ты же мне обещала!

Марлена смутилась, вспомнив, что сразу после возвращения Эстеллы из Тукумана рассказала подруге о своем приключении и согласилась взять ее с собой в следующий раз.

— Я думала, мы друзья! — Голос Эстеллы сорвался на крик.

Марлена испуганно повернулась к двери, опасаясь, что эти вопли разбудят ее родителей.

— Да говори ты тише, ради бога! Юлиус и мама знают, что меня не было?

— Нет, я сказала им, что у тебя разболелась голова и ты рано легла спать. Они не стали проверять.

— Спасибо, Эстелла.

— «Спасибо, Эстелла», — передразнила ее подруга.

Марлена подумала о том, что впервые после возвращения Эстеллы они не проболтали всю ночь напролет. В их отношениях что-то изменилось. Сначала Марлена не хотела это признавать, теперь же ей стало ясно, что произошло: в ее жизни появился Джон.

Девушки смотрели друг на друга. Эстелла надула губы и нахмурилась.

— Но если ты в следующий раз не возьмешь меня с собой, дорогая моя, то я все расскажу твоим родителям.

Марлена кивнула. Ярость Эстеллы, надо сказать, ее удивляла. Их интересы часто разнились, и они никогда не упрекали друг друга в том, что каждый занимался своими делами.

Впрочем, может быть, все объясняется тем, что Эстелла привыкла находиться в центре внимания. Наверняка ее бесит, что на этот раз дела обстоят иначе.

Вздохнув, Марлена села за стол, собираясь просмотреть программу школьного праздника. Нужно заняться этим, устала она или нет. Как и каждый год, ей предстояло прочитать на сцене стихотворение, но девушка с отчаянием поняла, что не может выучить ни слова. А вот Эстелла будет петь. У нее был очень красивый голос.

«О боже, — вздохнула Марлена, в десятый раз повторяя стихотворение. — После всего того, что я увидела сегодня, этот праздник кажется мне ребячеством». Настало время выбирать свой путь, самостоятельно принимать решения. Нужно покинуть теплый надежный кокон отчего дома. Сегодня Марлена повзрослела.

Глава 13

Когда на сцену вышла Изольда Герман, Эстелла закатила глаза. Выступления толстушки Изольды всегда вызывали смех. На этот раз девушка распустила свои длинные светлые локоны. На обычно белоснежной коже горел румянец. На Изольде была школьная форма — белая юбка, белая блузка, — но поверх нее девушка набросила накидку цветов немецкого флага, черно-бело-красную. Она читала собственное стихотворение о любви к родине.

Хотя Марлена все еще не решила, как ей реагировать на попытки Эстеллы влезть в ее отношения с Джоном — она даже сердилась на нее, — ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы не посмотреть на подругу. Тогда Марлена точно бы расхохоталась. Эстелла была просто невыносима! Госпожа Левандовски, учительница математики и труда, сурово посмотрела на девочек. Конечно, Эстелле не было до этого никакого дела. Она не стеснялась демонстрировать всем, что именно думает о выступлении Изольды. Марлена вспомнила, что у них уже давно были плохие отношения с толстушкой. Перед началом каникул Изольда назвала Эстеллу «грязной полукровкой», «черномазой, которой не место в немецкой школе». А ведь отец Эстеллы принадлежал к одной из влиятельнейших семей Аргентины.

Наверное, поэтому с тех пор Эстелла не упускала возможности посмеяться над неуклюжестью и не особо привлекательной внешностью Изольды.

Эстелла демонстративно повернулась к настенным часам, висевшим у входа в актовый зал, широко зевнула и нарочито прикрыла рот ладонью: «Ой, извините».

Марлена прикусила губу. Несомненно, госпожа Левандовски еще поговорит с Эстеллой о ее поведении, но и Марлене тоже придется несладко. Она ущипнула подругу за бок, но та сделала вид, будто ничего не заметила.

Наконец-то Изольда дочитала свои стихи. Ее лицо словно светилось изнутри. Девочка обвела близоруким взглядом зал. Ее отец, на которого Изольда была очень похожа, встал и зааплодировал. Похоже, он был в восторге. Мать Изольды склонилась к своим соседкам и громко прошептала:

— Это моя дочь. Знаете, моя дочь…

Затем празднование завершилось и все, поднявшись, направились к выходу. Марлена воспользовалась возможностью и поспешно потащила Эстеллу к двери. Если им повезет, за пару дней все забудется.

Девочки уже были у двери, когда, как и ожидалось, их остановила госпожа Левандовски.

— Фройляйн Вайнбреннер, фройляйн Сантос! Обе ко мне! Немедленно!

Девушки остановились. Эстелла взяла подругу под руку и повела ее к учительнице.

Она одарила госпожу Левандовски лучезарной улыбкой, которая ту совсем не обрадовала. Левандовски нельзя было назвать синим чулком: женщина с овальным лицом и гладкими белокурыми волосами, собранными в узел, была очень миловидной, но неулыбчивой. Все знали, что Левандовски — чрезвычайно строгая учительница. И безмерно любит свою родину.

— Да, фройляйн Левандовски? — спросила Эстелла.

— Мне интересно, над чем можно хихикать, когда ваша соученица проявляет любовь к родине? — Левандовски сурово уставилась на девушек.

— Не над чем.

По дрожи в голосе Эстеллы Марлена поняла, что подруга едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.

— Не над чем, — повторила Эстелла. — Я смеялась вовсе не над Изольдой, — нагло солгала она. — Ее выступление в честь нашего любимого кайзера произвело на нас большое впечатление, не так ли, Марлена?

— Э… — Марлена, к своему ужасу, покраснела.

Госпожа Левандовски повернулась к ней.

— Фройляйн Вайнбреннер, я еще могу понять, когда такое поведение позволяет себе полукровка… — Учительница окинула недовольным взглядом Эстеллу. — Говорят, что такие люди наследуют худшие особенности обоих родителей. Итак, я понимаю, почему так ведет себя фройляйн Сантос, в особенности если правда то, что говорят о ее матери. Но вы, фройляйн Вайнбреннер… Вы меня очень разочаровали.

Марлена хотела что-то ответить, но вмешалась Эстелла. Голос девушки дрожал от гнева.

— Что вы пытаетесь этим сказать, фройляйн Левандовски? Что мне нечего делать в немецкой школе, поскольку мой отец — аргентинец? Можете мне поверить, я считаю дни до того благословенного дня, когда смогу покинуть эту школу.

— Да, я давно заметила, что учеба вас не особенно интересует, фройляйн Сантос. — Левандовски высоко подняла тонко выщипанные брови. — И я говорю не о вашем отце, если, конечно, он ваш отец. Я много слышала о вашей матери. У вас есть сводный брат, не так ли?

Эстелла побледнела от злости. Ее губы дрожали, но девушка старалась держать себя в руках.

— Вы позволяете себе оскорблять мою мать?! Если это так, я…

— Что вы сделаете? Вызовете меня на дуэль? — Госпожа Левандовски печально улыбнулась. — Вы должны понимать, что рычаги власти в моих руках.

— Эстелла! — Марлена попыталась оттащить подругу, потому что со стороны сцены к ним уже направлялись Изольда и ее родители. — Пойдем, нас ждут.

Наконец Эстелла позволила себя увести. Всю дорогу до дома она молчала. Если Юлиус и Анна и заметили, что девочки взбудоражены, они ничего не сказали.

Только придя в комнату Марлены, где подружки провели столько времени вместе, Эстелла словно очнулась от наваждения.

— Почему ты ничего ей не сказала, Марлена? Почему ты ничего ей не сказала, когда она оскорбляла меня и мою маму?! Я думала, что ты моя подруга!

Марлена неуверенно пожала плечами. Эстелла была права: она не вступилась за свою подругу и теперь не знала, что сказать. Пропасть, разверзшаяся между ними, стала еще шире.

Глава 14

Конечно, это было глупо, но, с тех пор как состоялось их похищение, все эти пять лет Эстелла боялась темных закрытых помещений. К тому же она никогда не бывала в таких домах. По сути, это были бараки — там, где раньше жила одна богатая семья со слугами, теперь теснилось множество людей разного возраста. И от них воняло.

Тем временем Эстелла добралась до второго внутреннего дворика. Там играли дети, стряпали женщины: в воздухе пахло тушеным картофелем и овощным рагу. Проходя мимо, Эстелла чувствовала на себе взгляды жильцов. И хотя девушка надела простенькое платье (конечно же, оно ей очень шло, с этим Эстелла не могла не согласиться), она смотрелась тут весьма неуместно — это было понятно по реакции местных жителей.

«И мне срочно нужно обратиться к кому-то за помощью».

Помедлив, Эстелла собралась с духом и подошла к одной из женщин во дворе. Издалека эта женщина, занятая стряпней, казалась намного старше Виктории. Матери Эстеллы в этом году должен был исполниться сорок один год. Но чем ближе Эстелла подходила к женщине, тем яснее понимала, что ошиблась. Та была еще молода, но выглядела больной и изнуренной. В плетеной корзинке у ее ног лежал младенец. Двое детей постарше держались за материнскую юбку. Женщина подозрительно смотрела на Эстеллу. Смущенная выражением ее лица, девушка не сразу решилась заговорить.

— Простите, сеньора, я ищу Джона Хофера.

Женщина молча кивнула головой в сторону третьего патио. С облегчением поблагодарив ее, Эстелла протянула ей монетку, и женщина, все так же молча, сунула деньги в карман синевато-серой юбки.

В третьем патио тоже толпились люди. Их было так много, что Эстелле вновь стало не по себе. Тут в основном собрались мужчины. Некоторые только что пришли с работы, другие куда-то собирались. Двое играли в кости. Какой-то мужик, отфыркиваясь, умывался, склонившись над ведром с водой.

Эстелла обнаружила Джона среди парней, внимательно его слушавших. Она остановилась, наблюдая за происходящим. Заметив ее, Джон что-то сказал своим слушателям и подошел к ней.

— Эстелла? Ты Эстелла, подруга Марлены, верно?

«Он помнит мое имя, — подумала девушка. — Это хорошо. Остальное приложится».

Джон подвел ее к доске, уложенной на две небольшие бочки. Похоже, эту конструкцию соорудили здесь вместо лавки.

— Что привело тебя сюда?

«Он мне тыкает», — раздраженно подумала Эстелла.

Это было невежливо, но девушка решила промолчать.

— О чем вы рассказывали тем парням, сеньор Хофер?

— Просто Джон.

— Джон. — Эстелла была очень довольна тем, как развивается ситуация.

— Я рассказывал им об их правах.

Эстелла кивнула. Хотя такие темы обсуждались в доме ее родителей, она никогда особо этим не интересовалась. Ну что ж, она послушает Джона. Главное, чтобы это помогло ей его завоевать.

Вначале Эстелла тщательно следила за тем, чтобы не появляться у Джона тогда, когда к нему приходила Марлена. Она выберет подходящий момент. Эстелла не знала, рассказывает ли о ней Джон, но подозревала, что он ничего не сказал Марлене.

Прошло три недели. Они многое узнали друг о друге, приятно проводили вечера и смеялись, и наконец Эстелла подгадала время своего визита так, чтобы встретиться с Марленой. Сидя на импровизированной лавке, она краем глаза увидела подругу, но только в последний момент повернула к ней голову.

— Марлена, ты тут? Сегодня?

Ее подруга подняла брови.

— Я всегда прихожу в один и тот же день.

Эстелла заметила, что Марлена и Джон переглянулись.

— Что она тут делает? — осведомилась Марлена.

— Я пришла в гости к Джону. Это что, запрещено? — парировала Эстелла.

— Да, в последнее время Эстелла действительно иногда заходит ко мне.

Эстелла увидела, как Марлена побледнела, а затем кровь прилила к ее щекам. Очевидно, ее подруга была в ярости. Эстелла подумала, что с этими косами и в школьной форме Марлена похожа на маленькую девочку.

— Ладно. — Голос Марлены дрожал от злости. — Тогда я, пожалуй, пойду!

— Эй! — Джон попытался удержать ее, но не успел.

Развернувшись, Марлена ринулась прочь, перейдя с шага на бег. Эстелла едва сумела скрыть свою радость.

Прошло несколько дней, прежде чем Джон и Марлена увиделись вновь, а вот Эстелла продолжала приходить к нему. Джон ничего не говорил, хотя и подозревал, что происходит. Мысль о том, что за ним бегают две юные девушки, льстила ему, если уж быть честным до конца.

Когда Марлена все-таки пришла к нему, Джон понял, что очень по ней соскучился. Это было странное, непривычное чувство.

— Марлена, как я рад видеть тебя вновь! — И он не лгал.

Между бровями Марлены пролегла складка. Она стала еще глубже после его слов. Девушка злилась.

Сегодня Марлена опять надела школьную форму, а волосы заплела в косу, падавшую ей на плечо, и теперь уже меньше была похожа на ребенка.

«Она красива, — подумал Джон. — Да, ее красота не такая яркая, как у Эстеллы, но все же она очаровательна. А эта складка между бровей, когда Марлена сосредоточенно работает над текстом статьи… Как же я по ней соскучился!»

— Присаживайся.

Вначале Джон думал, что она откажется, но Марлена молча села рядом с ним.

— Эстелла… Эстелла очень красивая, — сказала она.

Он кивнул, и на лице девушки проступили смятение и обида. Марлена рванулась прочь, но Джон успел ее удержать.

— Не уходи, Марлена. Да, Эстелла очень красива, и это факт, но мне нужна именно ты.

Она внимательно посмотрела на него, но ничего не сказала.

Похоже, Джону не удалось ее убедить.

— Ох, как же это объяснить… — Он сделал неопределенный жест. — Эстелла еще в детстве была очень хорошенькой, правда? Будто блестящая колибри, радостно бьющая крыльями и беззаботно парящая в воздухе, да? Но этого недостаточно. Большинство родителей в Аргентине, увы, забивают своим детям головы совершенно бесполезными вещами. И в результате таким детям не хватает серьезности, чтобы понять, что в жизни важно на самом деле. — Джон выразительно посмотрел на Марлену, но понял, что она все еще не успокоилась. — Ах, Марлена, ты только посмотри на этих расфуфыренных куколок, в том числе и на Эстеллу! Когда таким девчонкам исполняется лет восемь-девять, их заставляют вести себя перед гостями подобно настоящим сеньоритам, и они мастерски овладевают этим искусством. Такие девочки танцуют, декламируют стихи, играют на пианино и стараются преподнести себя в наилучшем виде. Конечно же, желая быть вежливыми, гости хвалят их за красоту, талант и мастерство. Восхищаются ими. Девочки привыкают слышать комплименты, не краснея, купаются в лучах похвалы, и это лишь усиливает их тщеславие. Вместо того чтобы корпеть над правилами орфографии, они увлекаются модой. И твоя подруга Эстелла как раз из таких, не сомневаюсь. Поэтому она никогда не будет значить для меня столько же, сколько и ты. Потому что ты одарена не только красотой, но и умом.

Марлена отвела взгляд.

— Ну, не знаю, — проворчала она, но не смогла скрыть улыбку.

Раз он так говорил об Эстелле, она не была для него так уж важна. Может, тут и ревновать не стоит?

— Ну что, поработаем над статьей? — спросил Джон.

Марлена кивнула. Ему удалось вернуть ее доверие.

Ее первая статья весьма успешно была опубликована под именем Джона. Это он предложил такой выход, и Марлене показалось, что так будет проще, чем объясняться с родителями.

Несмотря на попытки сосредоточиться на работе, девушка лихорадочно раздумывала о том, как убедить Эстеллу, что Джон выбрал именно ее, Марлену.

Глава 15

Лоренс налил себе стакан рома, любуясь своей красавицей-женой. Он стоял у двери кабинета и смотрел во двор. Мейзи возилась с птичкой chuna, серимой, которую он ей недавно купил. Женщина была одета в халат в азиатском стиле, светлые волосы блестящей волной ниспадали ей на спину, и даже ее белая кожа, казалось, поблескивала, словно Мейзи светилась изнутри. И действительно, Лоренс знал, что в теле Мейзи скрыто что-то очень дорогое для него.

Мейзи была невысокой и казалась хрупкой, но стоило ей войти в комнату — и все обращали на нее внимание. Ей передалась властность, свойственная Касбертам, и никто не осмеливался с ней спорить.

Она родила Лоренсу сына Лионела Николаса, его кровинку. Жена была для счастливого отца важнее всего на свете. Лоренс старался предугадать все ее желания. Он был бесконечно благодарен ей. За все.

После свадьбы с Мейзи Касберт Лоренсу открылся новый мир. За день до бракосочетания он в последний раз убил человека и с тех пор занимался исключительно законными делами. Вечером в день свадьбы тесть отвел его в сторону. «Я знаю, кто ты и откуда, Шмидт, — сказал он. — Я знаю, что ты человек бессовестный, и это хорошо, потому что поможет тебе выбиться в люди. Против этого я не возражаю. Я требую у тебя только одного: хорошо обращайся с моей дочерью. Если до меня дойдут слухи о том, что ты нарушаешь этот договор, твои дела плохи».

Лоренс кивнул. Брат Мейзи, Джеффри, похлопал его по плечу. Они подружились, если вообще возможна дружба между столь разными людьми. Джеффри никогда ничего не приходилось добиваться самому. Как и принято в высшем обществе, он получил отличное образование в области классической филологии, теперь же занимался юриспруденцией. Хотя это дело давалось ему нелегко, Джеффри не беспокоился по этому поводу. И в управлении, и в торговле, как он говорил, всегда нужны чиновники. К тому же он рассчитывал когда-нибудь унаследовать дело отца. Джеффри не раз бывал в Европе, что было не такой уж редкостью среди молодых людей, и собирался когда-нибудь продолжить обучение, поступив в Сорбонну, Гейдельбергский университет или Кембридж. Новая семья Лоренса оказалась довольно большой, даже огромной: дедушки и бабушки, незамужние тети, дяди, двоюродные и троюродные братья и сестры, их дети, которые уже и сами успели жениться или выйти замуж. Когда они собирались все вместе, в доме было не меньше двадцати человек, поэтому отцу Мейзи не приходилось задумываться о том, где же найти новых работников. Он руководил семейным предприятием железной рукой. В отличие от большинства больших семей, семью Касбертов деньги не разрушили, и все жили мирно. Никто не возражал, зная, что сможет извлечь выгоду из семейного благополучия.

— Я рад, что у меня всего двое детей, — сказал как-то Лионел Лоренсу. — То, что по закону имущество умершего делится между всеми его отпрысками, ослабляет экономическое положение семьи. А это никому не выгодно.

Несмотря на строгость и беспощадность в том, что касается бизнеса, Касберты в общем были хорошими, приятными людьми, образованными космополитами. Их богатство было огромным. Лоренс не много узнал от Мейзи, но понял, что большинство людей даже не представляют себе, насколько богаты Касберты.

В городе семья владела четырехэтажной виллой, не настолько захламленной мебелью и безделушками, как другие особняки в городе, да и слуг там было поменьше. Кроме того, у Касбертов было несколько поместий в плодороднейшей части пампасов и элегантный дом, окруженный садом, расположенный в северном районе Буэнос-Айреса, на дороге в Тигре.

На приемах, которые по праздникам устраивала семья Касбертов, собиралось все высшее общество, начиная от старой верхушки, гордившейся колониальным прошлым, и заканчивая нуворишами — крупными землевладельцами, финансистами, политиками и торговцами, разбогатевшими на сельском хозяйстве в пампасах. Некоторым деньги компенсировали нехватку семейных традиций. Для старой, еще колониальной, буржуазии все эти ирландские, баскские и итальянские выскочки, может, и были персонами нон грата, но вот их дети, получившие блестящее образование, свободно вращались в светском обществе.

Буэнос-Айрес все время менялся. Элита, к числу которой принадлежали и Касберты, оказывала значительное влияние на торговлю: импорт изысканных европейских товаров, продажу скота в Боливию, экспорт сапог и сандалий индейцам, перевозки сельскохозяйственной продукции и сырья.

«И однажды, — думал Лоренс, — часть всего этого перейдет мне. Да, это будет небольшая часть, но достаточная для того, чтобы вести жизнь, о которой я всегда мечтал».

Раньше, когда Лоренс был еще молодым и легкомысленным, он не мог бы дождаться этого момента. Он попытался бы урвать свой кусок здесь и сейчас, а потом пуститься в бега. Теперь же Лоренс не торопился.

— Сеньор? — К нему, тактично кашлянув, подошел секретарь.

Бумаги в его руке шелестели. Лоренс вздохнул. Он ненавидел писанину, но кто-то же должен был ею заниматься. В конце концов, теперь он делец, а не бандит. Жаль только, что приходится морочиться со всеми этими бумажками. Дела уже нельзя вести старым добрым способом с помощью ножа или пистолета. Нахмурившись, Лоренс мрачно посмотрел на юношу и с удовлетворением заметил, что тот опустил голову.

— Да?

— Мне нужна ваша подпись, сеньор Шмидт. — Секретарь протянул Лоренсу документы.

Лоренс начал читать. Он вообще медленно читал — поздно научился, да и многие годы это умение ему не требовалось. Лоренсу казалось, что за это время он разучился складывать буквы в слова, и ему приходилось напряженно вспоминать, как читается то или иное буквосочетание. Сосредоточенно щурясь, Лоренс махнул рукой.

— Оставьте меня ненадолго. Я позову вас, если понадобится ваша помощь… Как вас зовут?

— Диего Монтойо, сеньор.

Юноша тихо удалился, а Лоренс вновь выглянул во двор. Мейзи все еще играла с серимой, щебеча, словно птичка.

Он вернулся к документам. Это было важно. Серьезные дела, дела, которые он вел вместе с тестем. Речь шла о железной дороге. И о земле.

Лионел Касберт как-то показывал ему карту. Железнодорожное полотно тянулось из Буэнос-Айреса на юг, запад и север. Отец Мейзи говорил, что на железной дороге можно заработать не меньше, чем на спекуляции землей, да и вообще, и то и другое связано. Они вместе приобрели крупные земельные наделы в пампасах. Они купили больше, чем разрешалось иметь одному человеку, но кто станет это проверять? Взятка тут, взятка там — и чиновники закроют на это глаза. Государству нужны деньги, чтобы воевать, и оно не спрашивало, откуда они поступают.

Со времен войны за независимость вооруженные столкновения на территории страны не прекращались.

Отец Мейзи подал идею использовать на аукционах агентов и вымышленные имена. Так они могли обойти закон об ограничении на владение землей.

Вначале Лоренса это удивило, но Лионел заверил его, что, если хочешь достичь своей цели, не всегда следует соблюдать правила. Правила — для слабаков.

Лоренс вновь посмотрел на документы и решил позвать Мейзи. Она часто читала ему вслух. И давала советы. В конце концов, Мейзи была его женой. Кому еще доверять, как не ей?

Глава 16

Дома у Марлены, где они с Эстеллой в последние годы делились друг с другом горем и радостью, жизнь шла своим чередом, словно ничего не изменилось. Анна работала в своей конторе и вместе с Юлиусом вкладывала деньги в строительство железной дороги и покупку земли в пампасах. Юлиус работал на своем торговом предприятии. Их трехлетняя дочь действовала Марлене на нервы. Счастливый, спокойный младенец, всем даривший хорошее настроение, превратился в самодовольное, эгоистичное существо. По крайней мере, Марлене так казалось.

Леонора дергала няню за подол, выпрашивая конфеты. «О боже, — подумала Марлена, — сейчас сестра — наименьшая из моих проблем». Она наконец-то решилась поговорить с Эстеллой, но мысль об этом очень ее беспокоила. «А ведь мы были лучшими подругами. Мы могли сказать друг другу все, что угодно».

Собственно, Марлена была готова даже посоветоваться с матерью, но Анна, похоже, не замечала пропасти, которая пролегла между двумя девочками. Марлена вздохнула. «Кто бы мог предположить, что мы с Эстеллой после стольких дней, проведенных в плену, сможем поссориться?»

Вот уже в который раз девушка прошла по патио, первому, второму и третьему, а затем вернулась обратно.

Где же Эстелла?

Почти через полтора часа после того, как занятия в школе закончились, Эстелла вернулась домой.

— Где ты была? — набросилась на нее Марлена.

— В школе.

— Так долго?

— Мне пришлось обсудить домашнее задание с фройляйн Бранд. Кстати, она сказала, что тебе тоже не помешала бы консультация. Она сказала… Хм, как же она выразилась? В общем, ей кажется, что школа для тебя уже не так важна.

— Ну конечно, она…

Марлена осеклась. Эстелла и фройляйн Бранд были правы. За последние недели школа утратила для нее былое значение, и даже оценки, которых Марлена раньше стыдилась бы, теперь ее не волновали.

— Ну, если вы так думаете…

Она взяла подругу под руку. Этот жест казался фальшивым, как и многое в последнее время, но Марлена не сдавалась.

— Пойдем, в патио есть чай, пирожки и шоколад. Нам нужно поговорить.

Немного погодя они устроились в плетеных креслах, сев друг напротив друга. Эстелла положила ноги на сиденье рядом с Марленой. «Кажется, все как раньше, — подумала Марлена. — Но что-то не так». Они молча допили шоколад.

— Эстелла… — осторожно начала Марлена. — Джон сказал мне, что выбирает меня.

Она помолчала, ожидая, что подруга как-то отреагирует. Но та не произнесла ни слова.

— Мы поженимся, — добавила Марлена, не успев обдумать то, что говорит.

Да, они не обсуждали это, но Марлена была уверена, что так оно и будет.

Эстелла насмешливо улыбнулась. Как Марлена ни старалась, она не могла понять, что сейчас происходит в голове у ее подруги.

— А Анна об этом знает? — Слова Эстеллы так и сочились сарказмом.

— Мы скажем ей, как только придет время.

Эстелла встала. И вдруг Марлена поняла, как сильно ее слова задели подругу.

— Пойду, пожалуй, полежу. Я устала.

— Эстелла!

— Я устала, Марлена.

Эстелла не стала ужинать. Она ненадолго спустилась и заявила, что хочет переехать в интернат.

Анна замерла от неожиданности, позабыв об овощном рагу, которое как раз накладывала себе в тарелку.

— Но почему?

Она переглянулась с мужем, и тот посмотрел на Марлену. Девочка не сводила глаз со своей тарелки.

— Ах, — улыбнулась Эстелла, — это мой последний год в школе, и я хотела бы сосредоточиться на учебе. Нас, аргентинок, часто обвиняют в легкомыслии. — Она покосилась на Марлену. — Я хочу доказать, что это не так.

Юлиус кашлянул.

— Это весьма похвально. Но для этого тебе не нужно отсюда уходить.

— Нужно. — Эстелла по-прежнему беззаботно улыбалась. — Тут меня слишком многое отвлекает.

И хотя Анна и Юлиус были потрясены этой новостью, они не стали расспрашивать Эстеллу.

Юлиус нежно погладил Анну по голове. На потолке спальни плясали тени. После ужина, прошедшего в молчании, они выпили немного вина в патио, наслаждаясь теплым летним вечером, а потом отправились спать.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Юлиус. Его ладонь лежала на затылке жены. — Что случилось с девочками?

— Не знаю. — Анна громко вздохнула. — Они из-за чего-то поссорились.

— Похоже, это произошло довольно давно, — сказал Юлиус. — Они уже некоторое время почти не разговаривают друг с другом.

Анна обдумала его слова.

— Да, ты прав, — согласилась она.

«Может быть, стоит поменьше заниматься извозчиками, — произнес голос в ее голове. — Может, тебе не следует лично контролировать все в своей конторе…»

Но Анна прогнала угрызения совести. Ее бизнес был смыслом ее жизни. Она не откажется от него.

Женщина вздохнула.

— Да и какой от этого прок? — пробормотала она.

— Что? — сонно переспросил Юлиус.

— Ничего, все в порядке.

Его дыхание стало размеренным и медленным. Мужчина погрузился в сон. А вот Анна той ночью никак не могла уснуть.

На следующие выходные Эстелла переехала в интернат и сразу же засомневалась в правильности своего решения. Впервые в жизни она будет спать вдали от друзей и родных. Ее новую соседку по комнате звали Филомена. Это была скромная, серенькая, как мышь, девочка, сразу же показавшаяся Эстелле неинтересной. «О боже, да я тут умру от скуки!»

Они сидели в столовой. Эстелла чувствовала, как фройляйн Левандовски буравит ее взглядом, пользуясь малейшей возможностью, чтобы отпустить в ее адрес колкое замечание. Эстелла так смутилась, что перевернула свой стакан и уронила на пол тарелку соседки.

— Наверное, так едят дикари, — хмыкнула фройляйн Левандовски.

Альма, лучшая подруга Изольды, громко расхохоталась, но фройляйн Левандовски даже не сделала ей замечание.

После ужина девочки совсем недолго посидели в общем зале, а затем их отправили спать. У комнаты Эстелла встретила фройляйн Бранд — ее не было за ужином.

— Ты в любой момент можешь обратиться ко мне, если тебя что-то тревожит, — сказала она.

— Все в порядке. — Эстелле пришлось приложить максимум усилий, чтобы сдержать дрожь в голосе.

Когда девушка вошла в свою комнату, Филомена даже не посмотрела на нее. Эстелла решила не обращать на это внимания. Молча переодевшись ко сну, она забралась под одеяло. Но сон все не приходил. Перед глазами девушки стояло смеющееся лицо Альмы.

Ночью госпожа Левандовски заглянула к ним в комнату, но не нашла, к чему придраться. Впрочем, Эстелла знала, что на этом она не успокоится.

Возможно, Эстелла заметила бы девчонок раньше, если бы не погрузилась в свои мысли. На уроке труда фройляйн Левандовски непрерывно ее донимала, несколько раз заставляя продемонстрировать свои умения. Эстелла молилась, чтобы ее больше не спрашивали. В какой-то момент фройляйн Левандовски утратила к ней интерес. Наверное, эта игра ей наскучила, поскольку Эстелла больше с ней не спорила. И хотя Эстелла за словом никогда в карман не лезла, на душе у нее было мерзко. И, конечно же, она увиделась с Марленой. Та опоздала на занятие, но времени на то, чтобы поздороваться, у них хватило. В конце концов, они обе не хотели, чтобы Изольда, Альма или фройляйн Левандовски пронюхали, что между ними что-то произошло.

— Эй ты, черномазая! Поссорилась с лучшей подружкой?

Изольда.

Эстелла оглянулась, вложив в свою улыбку все презрение, на которое была способна.

— А тебе какое дело, толстуха?

Она увидела, как самодовольная улыбка сползла с лица Изольды. За спиной толстушки стояла Альма.

— Ах ты грязная полукровка! — прорычала Изольда и с такой силой толкнула Эстеллу в грудь, что девушка ударилась о стену.

У Эстеллы сперло дыхание. Изольда набросилась на нее с кулаками. Удары сыпались один за другим.

Запыхавшись, толстушка отступила. Что-то вытекло у Эстеллы из носа и закапало на белый воротник.

Изольда опять придвинулась к ней, и Эстелла почувствовала запах ее пота.

— И не смей никому об этом рассказывать! — прошипела она.

После этого Изольда и Альма с гордым видом удалились.

Глава 17

Увидев этого красавчика, Мейзи словно очнулась от глубокого сна. Некоторое время ей нравилось изображать из себя милую женушку, но теперь с этим было покончено. Она оглянулась через плечо и убедилась, что юноша все еще смотрит на нее из окна кабинета. Мейзи знала, какое воздействие способны оказывать ее движения. Ее подруги не раз говорили об этом. Некоторые даже утверждали, хоть и не в полный голос, что она унаследовала свой дар от прабабки-куртизанки.

Встав, женщина приспустила халат, подняла руки и принялась укладывать волосы в узел, а затем резко повернулась. Юноша не успел отвести взгляд. Он смотрел на ее полуобнаженную грудь и ничего не мог с собой поделать. Мейзи улыбнулась ему.

Чуть позже, собравшись с духом, юноша вышел из кабинета Лоренса в патио.

— Как тебя зовут? — как ни в чем не бывало осведомилась Мейзи.

— Диего. Я… э… я работаю у вашего мужа.

— Я знаю. Сколько тебе лет?

— Э… Двадцать.

Мейзи не сомневалась в том, что он солгал. Этому мальчику было не больше семнадцати. Ее муж говорил об этом с ее отцом, сомневаясь, стоит ли брать на работу такого молодого секретаря. Но Мейзи не стала спорить с Диего.

— Мы еще с тобой не разговаривали, верно?

— Э… нет.

Мейзи встала к нему вполоборота, глядя через плечо.

— Пойдем.

Она приняла решение мгновенно. Лоренса не было дома, служанки были чем-то заняты, да к тому же они остались верны хозяйке.

Пройдя через патио, Мейзи отвела Диего в ванную. На скамье у стены лежал матрас, тут Мейзи иногда наслаждалась массажем.

— Положи матрас на пол, — приказала она.

Потрясенный юноша повиновался.

— Ложись.

Мейзи подумала, уж не девственник ли он. Незамысловатый, хоть и неплохой секс с Лоренсом ей наскучил, и теперь Мейзи не терпелось выяснить, насколько искусен ее новый любовник. После недолгой прелюдии она в позе наездницы уселась на Диего, собираясь принять в себя его член, но юноша попытался ее остановить.

— Ваш муж…

— Твой муж, — поправила она его.

— Что, если он вернется домой?

Ничего не сказав, Мейзи приподнялась и начала умело ласкать его член.

Диего едва сдержал стон. И все же юноша по-прежнему был настороже. Не звучат ли в патио шаги? Не раздается ли голос Лоренса? Да, точно… Его начальник вернулся… Сейчас он войдет сюда и… «Мне конец… Я…»

— Ах… — застонал Диего.

Мейзи скользнула ниже и принялась ласкать его языком, сводя юношу с ума. Его тело изогнулось от напряжения. Мейзи начала мастурбировать и, доведя себя до оргазма, ввела в себя его член. На этот раз Диего не сопротивлялся.

Мейзи решила, что у него все-таки был опыт, но небольшой. Диего осмелел. Он решительно сжал ее грудь, приподнялся и начал целовать шею, уши и декольте. Мейзи кончила во второй раз. Впервые за долгое время она чувствовала себя полностью удовлетворенной.

После секса они улеглись на матрасе, перевернувшись на спину. Мейзи предложила Диего сигару, и тот с наслаждением закурил.

— Что не так? — улыбнулась она, видя, что мальчишка все еще тревожится.

— Твой муж! — выпалил он. — Что, если он об этом узнает?

— Не узнает.

— Но… но… — пролепетал Диего. — Слуги…

— Это мои слуги, из дома моего отца. Они знают, кому подчиняться.

Изумленный Диего молчал. Наконец юноша рассмеялся.

— Весьма хитроумно, сеньора Шмидт.

— Мейзи. — Женщина обворожительно улыбнулась. — Зови меня Мейзи. Так называют меня все мои друзья.

Глава 18

— Прогуляйтесь с нами, Аннелия. — Эдуард взял Мину под руку, вопросительно глядя на ее мать.

Женщина с улыбкой покачала головой.

— Простите, я не могу оставить работу. Что тогда подумают о вас люди? Это же вы меня сюда устроили.

— А если я… — начал Эдуард.

Но Аннелия решительно покачала головой.

— Вы и так многое сделали для нас, Эдуард. Я не хочу гневить судьбу. Хорошо проведите время, ладно? Вот и все, о чем я вас прошу.

Мать Мины обеими руками поправила передник. Лицо ее дочери оставалось невозмутимым. Мина говорила, что ей нравится проводить время с Эдуардом. Он был веселым, вежливым и приятным собеседником. «Эдуард хороший человек, — подумала Аннелия. — Он сделает мою дочь счастливой, а я помогу им, чем смогу. Если будет счастлива Мина, то буду счастлива и я. Нужно действовать осторожно, нельзя на нее давить». Помахав им рукой, женщина вернулась в дом.

Мина действительно сразу поняла, чем может быть полезен им Эдуард. И Аннелия была этому рада.

Еще раз оглянувшись, она увидела, как Мина и ее спутник садятся в карету, которая должна была отвезти их в Трес-де-Фебреро. Этот парк, основанный в честь свержения диктатора Хуана Мануэля де Росаса, слыл любимым местом отдыха у жителей Буэнос-Айреса. Посмотрев вслед карете, Аннелия вернулась в кухню, где ее ждала гора немытой посуды.

Эдуард оплатил счета Мины и Аннелии в кабаке, ничего не попросив взамен. Он даже устроил их на новую работу, прежде чем вернуться в Ла-Дульче. Дела в имении требуют его присутствия, объяснил он и обещал вскоре вновь навестить мать и дочь. Аннелия решила, что это отговорка, но Эдуард вернулся в Буэнос-Айрес, как и обещал. Он с восторгом рассказывал Мине и ее матери о Ла-Дульче, об изменениях в имении, об овцах и о коровах. «Он хороший человек, — вновь подумала Аннелия. — Я должна позаботиться о том, чтобы отныне не возникло никаких проблем. Может, мне самой и не суждено быть счастливой, но у моей дочери появился шанс. Все это я делаю ради Мины. Она должна стать счастливой».

Теперь Аннелия работала на сеньора Морильо. Тот прекрасно относился к своим подопечным. И к тому же был холост.

Аннелия брала одну тарелку за другой и опускала в воду. Хорошо, что Мина понимала всю серьезность сложившейся ситуации. Важен был каждый шаг.

И только одно тревожило Аннелию: Мина так и не забыла Франка Блума. Приближалось двадцать пятое мая, и в этот день Мина собиралась вновь пойти на площадь и ждать там Франка.

«Забудь его! Что бы ни случилось, он не вернется, — не раз говорила Аннелия дочери. — Забудь прошлое. Теперь у нас новая жизнь». Но Мина не собиралась сдаваться. Она была упрямицей, ее Мина. А ведь девочка оказалась не такой уж фантазеркой. Только в вопросе с Блумом она отказывалась признавать, что детство кончилось и Франка больше не найти.

«Он придет, мама. Когда-нибудь мы встретимся на площади имени Двадцать Пятого Мая, я это чувствую».

Франк жив, повторяла она вновь и вновь.

Достав тарелку из воды, Аннелия принялась тщательно ее вытирать. «Нет, — думала она. — Все эти связи с Эсперанцей — плохо. Нам нужно начать новую жизнь. Отгородиться от прошлого». Если все устроить как надо, Эдуард даже может взять их к себе в Ла-Дульче. Нет, он просто обязан взять их к себе, если планы Аннелии осуществятся.

Имение в пампасах казалось ей более надежным местом, чем Буэнос-Айрес с его многочисленными жителями. Кто сказал, что тут они не могут случайно наткнуться на кого-то из Эсперанцы? Каждый день в Буэнос-Айрес приезжали люди со всего мира.

«Эсперанца должна остаться в прошлом».

Разве Мина не говорила недавно, что Эдуард собирается показать им свое любимое Ла-Дульче? Аннелия не могла объяснить, почему Эдуард так им помогал, но решила не спрашивать об этом. Иногда нужно просто принимать то, что происходит, и быть благодарной за это. «Конечно, нужно действовать осторожно, — думала Аннелия. — Чтобы все не испортить. Он не должен почувствовать, что мы на него давим. А Мине следует понять, что Франк не вернется. Но как же мне этого добиться?»

Эдуард сел в карете так, чтобы Мина могла любоваться видом из окна. Кроме потрясающей набережной на северо-западе города неподалеку от кладбища Реколета и парка Трес-де-Фебреро в Буэнос-Айресе почти не было зеленых насаждений, поэтому неудивительно, что в хорошую погоду в парк стекалось много горожан. Простые люди ехали на городском трамвае, а богатые землевладельцы и торговцы, да и вообще любой человек с деньгами и именем, желая щегольнуть, подъезжал к парку на карете в сопровождении прекраснейших женщин, облаченных в роскошные наряды. Драгоценности поблескивали в лучах солнца. А среди всей этой толпы на потрясающе красивых лошадях гарцевали молодые мужчины. Кареты, кони, люди, — все кружилось, как в калейдоскопе. Отовсюду слышались слова на итальянском, французском, испанском, английском и немецком языках.

Мина заметила, что Эдуард пододвинулся к ней поближе.

— Я всегда говорил, что если в других районах города можно получить лишь обрывки впечатлений, то тут все сливается в яркое, роскошное великолепие. Портеньос знают, чем ценен их город. Когда в Буэнос-Айресе бушует гроза, в газетах первым делом сообщают о том, не разрушен ли Трес-де-Фебреро, и все горюют, стоит ветру повалить хоть одну пальму. — Он рассмеялся.

Мина, очнувшись от своих мыслей, постаралась улыбнуться.

«Ты не должна все испортить, — вспомнила она слова Аннелии. — Эдуард наше спасение. Если он нас оставит, мы снова станем нищими».

«Но я его не люблю».

Мина едва смогла сдержать вздох. Да, ей нравилось проводить время с Эдуардом, но в то же время с ним было очень тяжело. Она просто не могла оставаться самой собой. Каждое слово нужно было продумывать, каждый жест должен был вести к определенной цели, по крайней мере, так говорила ей мать.

«Но при этом мне так нравится его прямолинейность, его честность, его любовь к жизни…»

А вот Мине было не позволено оставаться собой. Она не могла рассказать Эдуарду о своих страхах, об Эсперанце, о Франке Блуме, которого она все еще ждала. Она не могла быть честной. Не могла проговориться. Ей приходилось притворяться откровенной, но не слишком. Приходилось демонстрировать хорошее отношение, но не настолько, чтобы показаться навязчивой.

«Мы должны сделать так, чтобы Эдуард взял нас в Ла-Дульче, — вновь повторил голос Аннелии в ее голове. — Ему нужен кто-то, кто займется его домашним хозяйством». Только вчера они говорили об этом.

Эдуард кашлянул, и Мина испуганно вздрогнула — она снова задумалась.

— Простите, Мина. Я не хотел вас напугать.

— Ничего, — прошептала она. — Я просто кое о чем задумалась.

— О чем?

— О Росарио.

Да, это была почти правда. Мина часто думала о Росарио. Думала об Аурелио Алонсо и о его друзьях, об их приставаниях, с которыми ей приходилось мириться.

На лице Эдуарда отразилось сочувствие. Он осторожно погладил Мину по тыльной стороне ладони.

— Мне очень жаль. Вам многое пришлось вынести в жизни.

Мина промолчала.

— Плохо, что ваша матушка на этот раз не захотела поехать с нами, — заметил Эдуард.

— Да, плохо. — Мина обрадовалась, что он не стал ее расспрашивать.

Какое-то время она смотрела на улицу, а затем повернулась к Эдуарду и собралась с духом. Когда-то нужно было решиться на следующий шаг. Они ведь уже давно были знакомы. Если не воспользоваться возможностью сейчас, Эдуард снова вернется в Ла-Дульче и оставит Мину и ее мать здесь.

А приедет ли он в Буэнос-Айрес опять — неизвестно. Мина набрала побольше воздуха в грудь.

— Вы… Вы, наверное, вскоре опять поедете в Ла-Дульче. Я слышала, в мае в имениях особенно много работы.

— Да, это так. — Эдуард улыбнулся. — Но там всегда много работы.

— Как… э… жаль. Я… Мне нравится проводить время с вами.

Мина осеклась — Эдуард опустил свою широкую ладонь ей на руку.

Помедлив, он заговорил:

— Что вы скажете, если я на этот раз позову с собой вас и вашу маму? Вы могли бы…

Девушка не перебивала, и его это явно ободрило.

— Вы могли бы отдохнуть от города, дорогая Мина. Я позабочусь о том, чтобы вам и вашей маме было там хорошо. Вам ни о чем не придется волноваться. Я…

— Но… Я… У нас нет денег и… — потупившись, пробормотала Мина.

— Но вы приедете ко мне в гости, Мина. Вам ни за что не придется платить. Простите, я должен был сказать это в первую очередь.

— Я… Да…

— Да? Вы сказали «да»? Надеюсь, ваша мама не откажется!

— Думаю, да… Когда?

— На следующей неделе. Я хотел вернуться в Ла-Дульче до наступления Дня Независимости и отпраздновать его вместе со своими людьми.

«Нет, не получится, — подумала Мина. — Не получится». Но что же делать? Разве ей не следует взять быка за рога?

— Я не могу поехать, — уперев руки в бока, заявила Мина, глядя на мать. — Я подумала, и я не поеду.

Она давно уже не спорила с матерью, но больше не могла молчать. С тех пор как они сбежали из Эсперанцы, у них никого не было, но теперь все обстояло иначе. Нужно было проверить, как Аннелия отреагирует на ее слова.

— Что это значит? — Мать изумленно уставилась на дочь. — Это наш шанс, ты же понимаешь. Наконец-то дела пошли на лад.

— Но в День Независимости я должна быть на площади имени Двадцать Пятого Мая. Я должна ждать Франка!

— В прошлом году твоего Франка тут не было.

— Тогда что-то случилось, я знаю. Он просто не смог приехать. И откуда мы знаем, может быть, все предыдущие годы, когда не могла прийти я, Франк ждал меня на площади? Я буду ходить туда до тех пор, пока кто-то не предоставит мне неоспоримые доказательства смерти Франка.

— Девочка моя! Франк не пришел, потому что он умер. Никто не видел его с той ночи, когда он совершил побег, даже его родители.

— Откуда ты знаешь, мама? Прошло несколько лет с тех пор, как мы покинули Эсперанцу. Мы туда не возвращались. Может, это нас там считают погибшими.

— Было бы неплохо.

Мина не обратила внимания на слова Аннелии.

— Я чувствую, что Франк жив, мама.

Аннелия горько рассмеялась.

— Значит, ты чувствуешь? Твои чувства ничем нам не помогут, Мина. Как говорится, лучше синица в руках. После всего, что случилось, я не хочу ждать, появится ли журавль в небе.

Мина помолчала, ожидая, пока стихнут слова ее матери. С тех пор как они уехали из Эсперанцы, Аннелия очень изменилась. Она уже не так боялась, стала непреклоннее и суровее. Иногда Мина просто не узнавала свою мать.

— Поезжай ты, мама. А я останусь здесь и дождусь Франка, — стояла на своем девушка. — А потом приеду к вам.

— Ни в коем случае. Ты ведь девушка. Я не оставлю тебя в городе одну.

Мина едва сдержалась от едкого замечания. В последние годы они зарабатывали себе на жизнь тяжелым трудом, и Мина знала все улочки и переулки этого города. Она умела за себя постоять. Но, очевидно, для матери она все еще оставалась маленькой девочкой.

— Но мама… Я должна попытаться встретиться с Франком. Должна!

— Ах, дитя… — Аннелия собиралась что-то сказать, но передумала. — Я желаю тебе только добра, Мина. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я хочу, чтобы у тебя все было в порядке. И для этого нам приходится иногда совершать поступки, которые не всегда кажутся хорошими. А ведь нам так повезло с сеньором Бруннером!

— Но я не могу, мама! Не могу забыть Франка.

— Конечно, можешь. Ты уже столько всего сумела сделать. Сможешь и это.

Аннелия погладила дочь по плечу, а затем притянула ее к себе и обняла.

— Я желаю тебе только добра, — повторила она. — Ты единственное, что у меня осталось.

Мина молчала. Аннелия чувствовала тепло ее тела, ее тихое дыхание. Мина была до предела напряжена. Аннелия лихорадочно размышляла, что же делать.

— Это наш шанс, Мина.

— Я знаю, — прошептала девушка, когда Аннелия уже не ждала ответа.

И вновь мысли закружились у нее в голове. Как же ей убедить дочь поехать в Ла-Дульче? Она вздохнула.

— А что ты скажешь, если я дождусь Франка? А сама приеду позже. Если Франк придет на площадь, я возьму его с собой.

Мина резко отстранилась.

— Ты это сделаешь?

— Я сделаю для тебя все, Мина, запомни это. Все.

Глава 19

В первые недели после исчезновения Ольги Артур неустанно искал жену. Он отправлялся в путь, как только на улице рассветало. Артур ходил туда-сюда по Буэнос-Айресу. Он перестал за собой следить, почти не мылся и не ел. С тех пор как Ольга пропала, ему не хотелось есть. Кроме того, он не желал тратить свои сбережения. На эти деньги они с Ольгой собирались начать новую жизнь. Сначала Артур спал в каких-то заброшенных чуланах, но когда стало ясно, что поиски продлятся долго, снял комнату в одном из так называемых conventillos, жилом доме.

Однажды ночью ему приснилось, что Ольга просит его не тратить их деньги. На следующий день он устроился на работу, но поиски не прекратил. Эти поиски стали для него смыслом жизни с тех пор, как пропала Ольга.

Иногда Артуру казалось, что он ее нашел, но всякий раз он ошибался. Прошло уже три года, но Артур все еще думал о ней. Больше всего его пугало то, что образ Ольги начал расплываться в его сознании. Раньше Артур мог вспомнить ее так ясно, словно она только что стояла перед ним.

В Ла-Бока можно было услышать все языки Европы. Это место стало для Артура новым домом. Пусть и ужасным, но вполне подходящим. Тут пахло пóтом, смолой, застоявшейся водой. Летом здесь было пыльно, зимой — грязно. А вот суматоха и шум в Ла-Бока в любое время года оставались неописуемыми. На берегу каждый день толпилось не меньше сотни тысяч людей. Они шли пешком, ехали верхом или в каретах, спешили выбраться из вагонов поезда, обгоняли ряды телег, запряженных быками.

Вдруг Артур почувствовал на себе чей-то взгляд.

— Как вас зовут? — спросил незнакомый мужчина.

— А вам какое дело?

Поиски Ольги сделали Артура одиночкой. Разговоры его больше не интересовали.

— Я Эдуард Бруннер из имения Ла-Дульче.

— А я Артур Вайсмюллер из Ла-Бока.

— Вы хороший работник.

Артур промолчал.

— Я обычно наблюдаю за работой людей, которых хочу нанять, — продолжил Эдуард. — И я смотрел, как вы работаете.

Артур сплюнул. Он научился никому не доверять.

— Я вас раньше никогда не видел.

— Я живу не в городе. Ла-Дульче находится по дороге из Буэнос-Айреса в Кордову.

— Вы немец?

— Вроде того. По крайней мере, раньше им был.

Эдуард оглянулся. Он тут когда-то работал, в самом начале, как только приехал в страну. Тогда Ла-Бока обрела новую жизнь, став центром торговли мясными товарами.

— В следующие месяцы мне понадобятся хорошие работники. Я как следует заплачу.

Подняв голову, Артур внимательно посмотрел на мужчину. Он был хорошо одет. Под роскошным жилетом уже наметилось брюшко. Потом Артур не мог объяснить, что заставило его произнести эти слова. Они с Ольгой часто мечтали о собственном клочке земли. Однажды, когда она вернется — а в этом Артур нисколько не сомневался, — он приведет ее в собственное имение.

— Я хочу обрабатывать землю, — сказал он. — Хочу построить дом. Предоставьте мне такую возможность, и я поеду с вами.

Он ожидал, что Бруннер пошлет его к черту, но тот только пожал плечами.

— Об этом можно поговорить.

Когда Эдуард тем же вечером вернулся в Бельграно, в свою комнату, расположенную в доме его сестры, он пребывал в странном настроении — то ли возбужденном, то ли печальном, он и сам не знал. Вскоре он вновь вернется в Ла-Дульче, и это было прекрасно. Но ему придется опять расстаться с сестрой, и это его огорчало.

Конечно, Анне больше не нужна была его помощь, она и сама отлично со всем справлялась, но они всегда были близки. Эдуард решил, что больше не будет расставаться с ней надолго. Попрощался он и с Лоренсом. Тот воспринял известие о его отъезде с облегчением. Что бы там ни натворил Лоренс, Эдуарду не было до этого дела. С Элиасом он тоже попрощался. Все попытки выяснить, что же все-таки произошло, ни к чему не привели. Никакая месть не сможет уменьшить его боль. Смерть порождает смерть, Элиас всегда это знал и уж точно не стал бы призывать друга к возмездию.

Когда Эдуард решил оставить мысли о старом друге в прошлом, он впервые почувствовал, что примирился с утратой. Он никогда не забудет Элиаса, но не более того. И это правильно.

Перед отъездом он заглянул к Монике. Она встретила его обворожительной улыбкой.

— Надеюсь, на этот раз ты приедешь к концу года.

Эдуард не ответил. И они вновь занялись любовью.

Эдуард зевнул и подошел к столу, собираясь погасить лампу. Невольно его взгляд упал на дагерротип, лежавший на столе. Он так и не заставил себя убрать снимок в сумку. На фотографии были изображены Аннелия, Мина и он сам в один из тех редких дней, когда они все вместе отправились на пикник. Аннелия стояла рядом с ним и с серьезным видом смотрела в камеру. Мина сидела на стуле перед ними и улыбалась. Эдуард же расправил плечи и выпятил грудь. Теперь эта поза казалась ему немного глупой. Медленно вытянув руку, он осторожно погладил кончиком мизинца лицо Аннелии.

Глава 20

Франка качнуло. Перед тем как небольшая лодка, на которой его везли в Буэнос-Айрес, причалила к берегу, поднялась гроза. Выбираться на сушу под дождем было не очень-то приятно. Гроза пришла с юго-запада. Наверное, это был памперо, от которого дрожали сходни, словно они были сделаны из картона.

На этот раз, как и раньше, Франк воспользовался услугами компании «Платенсе», чтобы добраться сюда из Монтевидео. Хоть опыт и подсказывал ему, что надеяться не на что, он хотел верить в то, что встретит Мину на площади имени Двадцать Пятого Мая.

В прошлом году Франк не сумел приехать в Буэнос-Айрес, но в этом году поклялся, что будет приходить на площадь каждый год, пока они с Миной не воссоединятся.

Нет, Мина не погибла, не сгорела в том доме. Он чувствовал это, что бы там ни говорила ему мать. Если Филипп… Если Филипп выжил, то Мина уж точно не могла умереть. Господь бы этого не допустил, ни в коем случае.

Франк вздрогнул, подумав об изуродованном лице Филиппа. Говорили, что на дом напали, но после того, как молодой Амборн пришел в себя, оказалось, что он ничего не помнит. По крайней мере, так сказала Франку мать.

В Нью-Йорке Франку удалось дослужиться до мастера. Он даже подумывал о том, чтобы открыть собственную строительную контору, но Уоллис вовремя предупредил его о возможных последствиях. По словам Уоллиса, конкуренты просто сметут его с дороги. И если повезет, его тело выловят из Гудзона, чтобы семье было что похоронить. Да, Нью-Йорк был не для слабаков.

Бедный Уоллис! Франк вздохнул. В прошлом году на двадцать пятое мая он заботился о своем друге: Уоллис поранился на стройке, рана воспалилась, началась гангрена, и, помучившись, несчастный умер. Приходя в себя, Уоллис умолял Франка отправиться на поиски Мины, но тот лишь качал головой.

— Ты мой лучший друг, Уоллис. Кем бы я был, если бы оставил тебя одного?

Кроме парочки работников со стройки Франк был единственным, кто явился на похороны Уоллиса. У него не было семьи и друзей.

Последний шаг — и Франк очутился на берегу. К этому времени он мог найти путь на площадь с завязанными глазами. Повсюду суетились люди, готовясь к празднику. Время от времени вдалеке звучали выстрелы. Кто-то белил стены домов. Некоторые уже устремились на площадь имени Двадцать Пятого Мая. Франк пошел быстрее. Пристроившись к группке веселых портеньос, он дошел до площади и направился к монументу Майской пирамиды.

До сих пор никто не ждал его там, но нужно было проверить. Нужно…

Франк замер как вкопанный.

Сегодня у монумента кто-то стоял. И не просто кто-то. Это был кто-то знакомый.

Он не видел Аннелию с тех пор, как покинул Эсперанцу, но сразу же узнал ее.

Франк медленно пошел к ней, но женщина, заметив его, осталась стоять на месте.

«Аннелия, — крутилось у него в голове. — Аннелия».

При виде юноши Аннелия улыбнулась. Несмотря на тяжелую жизнь, женщина все еще казалась молодой.

— Здравствуй, Франк. — Аннелия кашлянула. — Мина сказала мне, что ты будешь ждать ее здесь.

— Сказала… Но почему…

Франк осекся, видя, как изменилось лицо Аннелии. Женщина опустила глаза, но затем вновь подняла голову. Франк заметил слезы на ее щеках.

«Нет, — подумал он. — Нет, она не может это сказать. Нет! Пока она это не произнесла, это неправда…»

— Нет! — крикнул кто-то.

Франк не сразу понял, что это слово слетело с его губ.

Аннелия протянула руку и погладила его по плечу. Юноша дрожал, словно в лихорадке.

— Я должна тебе сказать… — Она говорила так тихо, что Франку пришлось склониться к ней. — Мина мертва. Она так надеялась встретиться с тобой, но…

— Что? Как это… произошло? Отчего она умерла?

— Холера. В Росарио была эпидемия холеры.

— Вы были в Росарио?

— Это долгая история… Эсперанца, Росарио… Я могу тебе все рассказать. И я должна передать тебе последние слова Мины.

Франка вновь начало трясти. Аннелия сжала его ладонь, и ей показалось странным то, как ее тонкие, хрупкие руки смотрятся на его огромной кисти.

— Она сказала, что любит тебя. Вот что я должна была тебе передать. Тебе следует обрести свое счастье. Возвращайся туда, откуда приехал…

— В Нью-Йорк… — рассеянно пробормотал Франк.

— Значит, возвращайся в Нью-Йорк. И помни, что Мина тебя любила.

Глава 21

Филипп Амборн сел перед зеркалом и взглянул на свое отражение. Когда-то он был красивым юношей, на которого засматривались девушки. Теперь же широкий шрам, разделяя его лоб на две части, тянулся до макушки. Волосы там больше не росли. Насколько это было возможно, Филипп скрывал шрам под шляпой, но стоило ему приударить за девушкой, как рано или поздно наступал момент, когда ему нужно было снять шляпу. И тогда на лице девушки проступало отвращение. Некоторых, даже тех, кому он заплатил, приходилось брать силой. «И это она виновата во всем».

Перед его внутренним взором появилась хрупкая фигурка Мины, ее упрямое личико, каштановые локоны, веснушки, усеивавшие белоснежную кожу, словно золотой песок. Он ненавидел ее и в то же время не мог без нее жить. С тех пор как она исчезла, Филиппу становилось все хуже. Прошло много времени, прежде чем он смог оправиться от ужасного удара Аннелии. Прошло еще больше времени, прежде чем он смог все вспомнить. Филипп не забыл Мину, и воспоминания о ней становились с каждым годом все отчетливее. Поэтому он уже давно пытался найти ее. Иногда Филиппу казалось, что цель близка, но всякий раз Мина ускользала. Конечно, ему приходилось зарабатывать себе на жизнь. Это было не так просто, как в те времена в Эсперанце, когда все само шло к нему в руки.

После смерти отца — за это проклятая бабенка, Аннелия, еще заплатит! — Филипп несколько месяцев занимался своим rancho, ранчо, а потом продал имение этим окаянным Дальбергам. Они не оставили ему выбора. Они за это заплатят.

Филипп склонился к зеркалу и ощупал уродливый шрам. Все, все, кто разрушил его жизнь, заплатят.

Начиная с Аннелии и Мины.

Часть 4

Una vida buena — прекрасная жизнь

Ла-Дульче, Эсперанца, Нью-Йорк, Буэнос-Айрес, Тре-Лома, Росарио 1881—1882

Глава 1

Опасаясь того, что увидит, и не решаясь выглянуть наружу, Мина забилась в угол кареты. Они неумолимо приближались к цели, но даже когда Эдуард Бруннер остановил карету и пригласил девушку выйти наружу, она все еще колебалась.

— Отсюда уже видно Ла-Дульче! — воскликнул он все с тем же неизменным восторгом, звучавшим в его голосе, когда он говорил об имении.

Мина уставилась на свои руки, сложенные на коленях.

«Встретила ли мама Франка?»

— Вы не хотите выйти из кареты?

Мина покачала головой. Она не могла себя заставить.

Эдуард выбрался наружу, и вскоре Мина услышала его приглушенный голос. Мужчина что-то напевал.

«Глупо тут сидеть», — упрекнула себя Мина. Собравшись с духом, она дрожащими руками открыла дверцу. Выходя из кареты, девушка споткнулась и чуть не упала, но Эдуард успел ее подхватить.

У Мины слезы навернулись на глаза. «Но я не люблю его! Что же мне делать? Я его не люблю». Ей вспомнились серьезные глаза матери. «Нельзя допустить ошибку. Ни в коем случае нельзя».

Два дня спустя в Ла-Дульче прибыла Аннелия. Ей не пришлось ничего говорить дочери. Женщина приехала одна, и этого было достаточно.

Протянув руку, Аннелия погладила дочь по щеке.

— Он не пришел, Мина, как я и предполагала.

— Я знаю. — Девушка помолчала. — Может быть, он приедет в следующем году?

Аннелия, казалось, хотела что-то сказать, но сдержалась.

— Да, возможно, — наконец заметила она. — Посмотрим. До следующего Дня Независимости еще есть время.

Мина побежала в пампасы. Она все бежала и бежала, словно пытаясь скрыться от собственной боли. Запыхавшись, девушка повалилась на землю. Перевернувшись на спину, она смотрела в небо, ловя губами воздух.

Прошло довольно много времени, прежде чем она заставила себя приподняться.

Вокруг тянулись поросшие чертополохом поля. Сейчас, перед началом зимы, цветы были свекольного оттенка. Еще по пути в Ла-Дульче, когда местность становилась суше, Мина обратила внимание на это часто встречающееся в пампасах растение.

В начале лета, по словам Эдуарда, чертополох настолько разрастался, что дороги превращались в узкие тропы, над которыми колыхалось зеленое море. Позже чертополох усыхал, листья утрачивали былую зелень, стебли становились черными. Они стояли так до февраля-марта, если им удавалось избежать пламени пожаров, часто бушевавших в этих краях летом, как и памперо: в голой степи травы вспыхивали, словно сухие щепки.

Затем приходила зима. Она сменялась весной, и чертополох вновь тянулся вверх, и опять тут воцарялось цветистое великолепие.

В сентябре-ноябре, с весенними дождями, начинали буйствовать травы и поля наливались сочной зеленью, которую так любили коровы и овцы.

Мина вздохнула. Она была одна, вокруг не было ни души. Степь казалась бесконечной. Иной испугался бы такого простора, но Мина не боялась одиночества. Внезапно ее охватила решимость, на которую, ей казалось, она была уже не способна.

«Я не сдамся, — подумала девушка. — Я не сдамся, Франк. Клянусь тебе. Не сдамся, слышишь?! Мы будем счастливы, Франк. Мы найдем друг друга».

Глава 2

Ла-Дульче, может, и не было большим имением, но Мине и Аннелии оно показалось настоящим раем. Рано утром во дворе собирались слуги, чтобы выпить чаю перед началом работы. В небольших котелках, так называемых pava, грели воду, а затем разливали в маленькие сосуды, по форме напоминавшие грушу. Эти сосуды называли калебасами и пили из них чай. Мате передавали по кругу, и все слуги пили его через bombilla, специальную трубочку из серебра или другого металла. Попивая чай, слуги обсуждали планы на предстоящий день и пересказывали последние сплетни. Прислушиваясь к их разговорам, Аннелия и Мина многое узнали о жизни в Ла-Дульче. В первые дни, только приехав, мать и дочь с интересом осматривали дом. Аннелия уже начала строить планы по улучшению имения. Она заметила, что пока использовалась только часть дома. Эдуард почти все время проводил на первом этаже. Здесь находилась огромная гостиная, протянувшаяся во всю длину дома. Мебелью, которая тут стояла, похоже, часто пользовались. Потертые полы были застелены потрепанными ковриками. И все же в доме царила невероятная чистота, которую едва ли можно было ожидать от холостяка. Правда, об этом заботился целый отряд служанок.

В начищенные до блеска окна был виден двор, где всегда кипела работа.

Однажды Аннелия собралась с духом и решила поговорить об этом с Эдуардом.

— Этот дом можно сделать по-настоящему прекрасным, — сказала она.

— Наверное, здесь не хватает женской руки, — буркнул Эдуард.

Аннелия склонила голову к плечу. Она обратила внимание на то, что во всех комнатах мебель была разнородной.

Женщина улыбнулась.

— Возможно, мы с Миной могли бы об этом позаботиться. Если вы не против, конечно. Мы хотели бы хоть как-то отблагодарить вас за ваше гостеприимство.

— Но я ничего от вас не требую. — Эдуард поднял руки. — Сеньор Морильо нашел вам замену на время вашего отсутствия, поэтому вам ни о чем не следует волноваться. Главное, чтобы вы отдохнули и набрались сил. Я же не искал экономку, дорогая моя Аннелия. Пока что все идет не так уж плохо.

— Но я хотела бы быть полезной. Это такой чудесный дом! А мы с Миной не против вам помочь. — Аннелия посмотрела на дочь.

Та, погрузившись в свои мысли, водила ладонями по столешнице.

— Правда, Мина?

— Ну конечно.

Девушка попыталась улыбнуться, но у нее ничего не получилось. Что же ей делать, если план Аннелии сработает? Что ей сказать, если Эдуард проявит к ней интерес… несколько иного характера?

После двух недель пребывания в Ла-Дульче в честь гостей устроили asado, вечер с жаренным на костре мясом. Раньше такой возможности не было — в имении всегда было много хлопот. При этом работать приходилось в зависимости от погоды, и не имело значения, какое сейчас время года. Мороз или зной, дождь или солнцепек — все это было важнее смены сезонов. В жаркие январские месяцы ягнят разлучали с матерями. В феврале-марте овец лечили от sarna, чесотки. В октябре-ноябре начиналось время стрижки овец. Тепло в декабре, январе и феврале — значит, пора запасать сено. А осенью приходилось клеймить скот, подпиливать рога быкам, разделять стада. Все это могло затянуться до мая. В конце осени появлялись на свет ягнята и телята. В июне кастрировали баранов и следили за тем, чтобы у них не было чесотки. И, конечно, нельзя было забывать о повседневных делах: лечении больных животных, ремонте построек, заборов и колодцев. Во время посева и сбора урожая работать приходилось по восемнадцать часов в сутки.

Праздник, устроенный в честь Мины, затянулся до поздней ночи. Да, жители Ла-Дульче любили погулять!

На следующее утро Эдуард отвел женщин к небольшому озеру неподалеку от дома, скрытому от любопытных взглядов густыми зарослями.

Мина и ее мать изумленно смотрели на открывшееся перед ними великолепие. Какое-то время они молчали, наслаждаясь зрелищем.

— Ты только взгляни! — совсем по-детски воскликнула Мина, заметив неподалеку от берега фламинго.

Эдуард, соединив руки за спиной, повернулся к Аннелии.

— Фламинго предпочитают соленую воду, поэтому пить отсюда нельзя.

— Ой! — Женщина подошла чуть ближе. — А я и не знала.

— Но это маленькое озеро здесь, возле Ла-Дульче, стало родным домом для фламинго, поэтому, может быть, и не жаль, что вода тут соленая, — улыбнулся Эдуард.

— Они прекрасны, — вздохнула Мина.

Она с восторгом смотрела на чудесных птиц с розовым, красным и оранжевым оперением, величаво переставлявших ноги и время от времени опускавших клювы в воду. Некоторые фламинго стояли на одной ноге, запрокинув головы или спрятав их под крыло.

Эдуард кашлянул, и когда Аннелия повернулась к нему, она увидела, что мужчина поднял руку, словно собираясь дотронуться до нее, но смущенно отвернулся. Аннелия опешила, но затем решила, что ей просто показалось. «Он уж точно не думал ко мне прикасаться».

— Я прихожу сюда, когда хочу насладиться покоем, — сказал Эдуард.

— Это очень красивое место, — согласилась Аннелия.

Она оглянулась в поисках дочери и с удивлением заметила, что Мина уже ушла.

— Пойдемте, Эдуард?

Мужчина кивнул. Пройдя по тропинке, Аннелия повернулась к нему.

— Я, пожалуй, вернусь в имение. Отведете мою дочь домой? Мне кажется, она была бы не прочь прогуляться.

— Конечно.

Эдуард увидел, что Мина стоит в некотором отдалении, опираясь на столб. Девушка смотрела вдаль. Шаги Аннелии стали тише.

Подойдя к Мине, Эдуард тихо окликнул ее. Девушка вздрогнула, а затем медленно повернулась. На ее губах играла неизменная улыбка. Иногда Эдуарду хотелось спросить ее, что случилось, о чем она думает, почему грустит, но…

Улыбнувшись в ответ, он похлопал ладонью по столбу.

— Вначале словом estancia, имение, называли столбы из прочной древесины. Эти столбы вбивали в землю, чтобы коровы могли почесать о них бока и спины, ведь у нас тут почти нет деревьев и бедным животными приходится страдать от зуда. И, конечно же, рядом с таким столбом пастух устраивался на ночлег и разводил костер. — Эдуард поднял воротник пиджака. Становилось все холоднее, зима была уже не за горами. — Пройдемся немного, Мина?

— Конечно.

Иногда у Эдуарда складывалось впечатление, что Мина никому не может сказать «нет».

Они отошли совсем недалеко, когда Мина резко остановилась.

— Ох… — судорожно вздохнула она.

— Ох, — согласился Эдуард, увидев, на что она смотрит. — Я как-то об этом не подумал.

В последние годы работники в имении забрасывали глубокие выбоины на дорогах костями животных — это было весьма распространенное явление в этих краях, бедных древесиной. Эдуард раньше не задумывался над этим, но такое зрелище, несомненно, могло неприятно удивить. К этому просто нужно было привыкнуть.

— Э… Ну… Я знаю, это выглядит странно. Но у нас практически нет строительных материалов. Деревья же тут почти не растут… Приходится использовать то, что есть.

— Да. То, что есть… — медленно повторила Мина. И опять улыбнулась.

Эдуард понял, что Мина говорит не о костях.

Аннелия тщательно следила за тем, чтобы она и ее дочь были полезны в имении. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, где приложить свои усилия. Женщина вспомнила, как любила раньше готовить, и предложила свою помощь в кухне. Она с любопытством узнавала у кухарки Аполлонии рецепты новых блюд. Сегодня кухарка собиралась приготовить суп locro.

— Для локро нужны бобы, кукуруза, мясо и сушеный перец чили, — рассказывала Аполлония.

Кухарка тут же начала придумывать стишок, с помощью которого легче было запомнить ингредиенты.

Аннелию развеселил такой творческий подход. Вообще, Аполлония оказалась замечательной собеседницей. Оказывается, при помощи чая мате можно было передать послание тому, кому ты его подаешь: горький мате — значит, равнодушие, сладкий — дружба, мате с мятой — обида, мате с лимоном — внимание к собеседнику, мате с коричневым сахаром — духовное родство, мате с апельсиновыми корками — приглашение в гости, мате с кофе — извинения приняты.

— Как же тут хорошо! — вдруг сказала Аннелия.

— Да, — согласилась Аполлония. — Правда, иногда здесь очень холодно. Ну, ты и сама это вскоре почувствуешь. Конечно, в Ла-Дульче тепло, но у себя дома я постоянно мерзла. Иногда было так холодно, что мы с семьей целыми днями валялись под одеялом. — Кухарка покачала головой. — А летом, когда в зарослях чертополоха легко спрятаться, появляются грабители. Раньше приходилось опасаться нападений и со стороны индейцев. Они пытались угонять наш скот, когда чертополох уже засыхал.

Аннелия промолчала. Холод ее не пугал, как и грабители. Ей нравилось здесь, вдали от остального мира. Нравилось, что до Ла-Дульче можно было добраться только на повозке. Сюда почти никто не ездил. Аннелия уже давно не чувствовала себя в безопасности.

В следующие дни Мина все чаще приходила на берег соленого озера. Это место источало какой-то особый покой, но в то же время девушку все еще преследовали воспоминания о прошлом. Мина сидела на берегу и плакала, но постепенно ужасные видения блекли, и в какой-то момент она поняла, что готова двигаться вперед, как и обещала Франку.

Хоть Эдуард и говорил, что часто приходит сюда, чтобы расслабиться, Мина очень удивилась, встретив его там. Они немного смущенно поздоровались друг с другом. Мина подбирала слова, чтобы поблагодарить Эдуарда за гостеприимство. Всякий раз, когда Аннелия заговаривала о том, что им нужно вернуться в Буэнос-Айрес, что они злоупотребляют его щедростью, Эдуард просил их остаться. Он даже предложил им обращаться к нему на «ты».

— Из-за всех этих хлопот я не уделяю вам должного внимания, — говорил он. — Давайте договоримся, что вы пробудете здесь столько, сколько захотите.

Мина кашлянула. Она не знала, что сказать. Молчание все тянулось и тянулось.

— А почему вы вообще приехали в Аргентину? — спросил Эдуард.

Мине показалось, что его голос задрожал, но она не понимала, в чем причина.

— А почему ты приехал в Аргентину? — поинтересовалась Мина и тут же испугалась собственной грубости.

Эдуард немного помолчал, но, похоже, не обиделся.

— Я уехал с родины, потому что не мог добиться успеха. Повсюду преграды, чиновничьи проволочки, малодушие. Денег, которые я зарабатывал, хватало только на пропитание.

Мина кивнула.

— Да, многие уехали по этой причине. — Встав, она подошла ближе к озеру. — После смерти папы мама хотела еще раз выйти замуж. Дедушка все время говорил, что мы сидим у него на шее. Поэтому мы и уехали.

— Вот как… — Эдуард приподнял брови. — Поверить не могу. Твоя мама такая трудолюбивая.

— Да, это правда.

— Где вы жили? Тут, в Аргентине?

Мина лихорадочно обдумывала, что же ей сказать. Не выдаст ли она слишком много информации.

— Неподалеку от Росарио. Но потом он… — Она не могла заставить себя произнести слова «мой отчим», не могла назвать его имя. — Он также умер.

— Соболезную.

Эдуард тоже встал. Заметив, что Мина не хочет говорить о прошлом, он предложил ей руку, и девушка, положив ладонь на его предплечье, пошла по узкой тропинке между кустами. Вскоре они очутились в широкой степи.

Мине стало неловко, когда она поняла, что говорить им не о чем.

Заметив ее смущение, Эдуард попытался ободрить девушку.

— Ты только посмотри, Мина, — мягко сказал он.

Вечерело. Вдали виднелись стада. Мина даже слышала рев быков — раньше она не обратила на это внимания. На мгновение на горизонте появились очертания животных, но затем исчезли в оранжевом от прощальных лучей облачке пыли.

Мина завороженно наблюдала за этим волшебным зрелищем.

— Пойдем домой, — наконец вздохнула она, возвращаясь в реальность.

Глава 3

Так тянулась неделя за неделей, месяц за месяцем, за осенью пришла зима, сменившаяся весной.

Теперь в Ла-Дульче кипела работа — esquila, стрижка овец, шла полным ходом. Мина стояла рядом с загоном, наблюдая за тем, как двое всадников направляют туда животных. В Ла-Дульче было довольно большое стадо. Мужчины и женщины стригли овец уже несколько дней, но это зрелище еще не утратило для Мины своего очарования.

Стригали молниеносным, как ей казалось, движением хватали животных и с невероятной скоростью состригали им шерсть. После этого овец осматривал «доктор» — подросток или старик, который не мог работать так быстро, как молодые мужчины. Но задача «доктора» была не менее важна: нужно было предотвратить инфицирование ранок, оставшихся от ножниц.

Другие рабочие точили ножницы, чтобы дело двигалось еще быстрее. Кто-то складывал шерсть в тюки, которые потом предстояло отвезти в Буэнос-Айрес.

В других имениях в это время года все обстояло точно так же. Повсюду в загонах трудилось по двадцать-тридцать работников. Один человек мог подстричь в день от тридцати пяти до пятидесяти животных. На такую работу принимали и женщин — они стригли медленнее, но гораздо реже травмировали овец, осторожнее орудуя ножницами, и потому пользовались большой популярностью в этих краях.

Во время сезона esquila простой поденщик мог требовать довольно высокую оплату и отлично зарабатывал в короткие сроки. Эти деньги позволяли компенсировать неудобства: во время esquila овцы оказывались важнее людей, и если раньше поденщики в плохую погоду могли рассчитывать на ночлег в сарае, то сейчас главным было уберечь овец от дождя. Влажную шерсть не сострижешь! Поскольку в это же время нужно было сеять пшеницу, владельцам здешних ранчо приходилось бороться друг с другом за рабочую силу.

В качестве оплаты работникам выдавались latas, металлические пластины с названием имения. Их можно было использовать для взаимных расчетов. За сотню остриженных овец работник получал одну пластину. В конце сезона пластины обменивались на деньги.

В честь завершения esquila в каждом имении устраивали большой праздник, и Ла-Дульче не стало исключением.

— Таким поведением вы себе друзей не наживете, сеньор Бруннер! — Дон Мариано пододвинулся к Эдуарду. — Нет ничего хорошего в том, что вы продолжаете содержать работников, даже когда им нечего делать. Мы платим людям не за праздные шатания. И никогда этого не делали. Когда работа выполнена, они должны уйти. Так заведено. Они к этому привыкли. Иначе и быть не может.

— Ни в коем случае. — Эдуард покачал головой. — Я никогда не прогонял своих работников в межсезонье. Я думаю, вы, дон Мариано, вполне можете распределить текущую работу между этими людьми. Круглый год нужно сажать деревья, строить и чинить системы орошения. Нет никакой необходимости нанимать этих работников только весной. Оставьте пару работников у себя, и у вас не будет трудностей с тем, чтобы найти их, когда они понадобятся.

Дон Мариано едко улыбнулся.

— Тех работников, которые мне действительно нужны, я не отпускаю, будьте уверены. Но… — Он буравил Эдуарда взглядом. — Мне не нужно столько народу в имении, а уж жены работников мне и подавно ни к чему.

Эдуард не знал, что на это возразить. Конечно, с экономической точки зрения женщины были бесполезными. И их нужно было кормить. Чтобы предотвратить драки, вызванные ревностью, в некоторых имениях только арендаторам и старшим рабочим разрешалось привозить с собой жен и детей. Некоторые землевладельцы принципиально нанимали лишь холостяков, но Эдуард не мог смириться с мыслью о том, что разлучает семью.

Он набрал побольше воздуха в легкие.

— Знаете, дон Мариано, когда я был очень молод…

— Это, конечно, трогательно, — перебил его дон Мариано, — но к делу не относится. Вы не можете приехать сюда и установить тут свои порядки, сеньор Бруннер. Все должны придерживаться определенных правил.

Определенных правил… Эдуард едва справлялся с нарастающим раздражением. Были времена, когда он не придерживался никаких правил и лишь руководствовался здравым смыслом.

«Если бы только дон Мариано об этом знал…»

Но богатый землевладелец был знаком с управляющим имением Ла-Дульче, а не с доном Эдуардо, в свое время не очень-то ладившим с законом.

Эдуард обвел взглядом присутствующих. Переехав сюда, он в течение пары недель приспособился к здешнему неспешному существованию. Тут, в пампасах, вдали от больших городов, жизнь словно остановилась, и все было так же, как в колониальные времена. Тут нужно было тяжело работать, а в свободное время можно было поглазеть на pelea de gallos, петушиные бои, поиграть в карты или устроить скачки. По воскресеньям бедные работники собирались в кабаках и напивались в стельку. Иначе было только в День Независимости, когда устраивали фейерверки и пышные празднества, да на свадьбах — с танцами, выпивкой и хорошей едой. Популярностью пользовались и некоторые другие праздники — день поминовения, конец hierra, времени, когда клеймили скот, esquila и праздник урожая — minga. В эти дни люди пели и наслаждались изысканными яствами, которые в другое время не могли себе позволить.

Эдуард заставил себя улыбнуться.

— Дорогой мой дон Мариано, — произнес мужчина, стараясь выглядеть беззаботным. — Неужели вы считаете, что этот праздник — подходящее время для ссоры?

И действительно, торжество шло полным ходом. Повсюду витали ароматы еды. Работники пели, смеялись, танцевали, как будто пытались таким образом прогнать усталость, накопившуюся за последние недели.

Дон Мариано помолчал.

— А когда мне еще сказать вам об этом? — проворчал он. — Вас же никогда нет дома. Вы выполняете работу, которую вполне могли бы поручить своим помощникам.

Эдуард улыбнулся. Как и многие богатые землевладельцы, дон Мариано проводил много времени в доме в Буэнос-Айресе и относился к своему имению исключительно как к источнику дохода.

«Они позабыли, как им самим легко было устроиться на этих землях», — подумал Эдуард.

Еще перед войной с Парагваем лучшие земли в пампасах — земли на берегах рек Ла-Плата и Парана, позволявших перевозить товары к морю, — стоили очень дешево. Первые землевладельцы получили свои наделы почти бесплатно. Никто не предвидел такого взлета цен. Когда скудные степные травы, которыми едва могли прокормиться самые непривередливые коровы, сменились люцерной, стало возможным разведение овец. Это привело к экономическому росту в регионе, причиной которого стал высокий спрос в европейских и североамериканских городах и улучшение качества продукции — землевладельцы приглашали из Европы опытных скотоводов и выводили новые породы овец. До 1865 года цена шерсти, которая шла на экспорт, поднялась на сорок шесть процентов. И люди, купившие эти земли, быстро разбогатели. Владельцы старых имений отлично зарабатывали. Аргентинская солонина не пользовалась особой популярностью — она считалась жесткой и жилистой. Сейчас велись работы по улучшению породы коров, ведь экспорт мяса считался прекрасной возможностью завоевать часть мирового рынка. Ходили слухи, что британские инвесторы вскоре построят в Буэнос-Айресе новые склады.

Однако новым переселенцам приходилось искать себе другие земли. Эдуард внимательно наблюдал за этими переменами, с тех пор как поселился в Ла-Дульче.

Если когда-то для того, чтобы имение было рентабельным, нужны были хорошие пастбища и достаточный запас воды, то теперь экономическая польза от земель состояла в продаже скота и приготовленных из мяса продуктов. В основном скот продавали другим землевладельцам, изготовителям солонины, посредникам и армии. На продажу шли шкуры, сало, овечья шерсть, конский волос, жир и перья, а свежее мясо заполонило все рынки Буэнос-Айреса. Кроме овечьей шерсти именно спрос на мясо послужил причиной повышения цены на землю. Для одних нехватка работников была насущной проблемой, как показывала ситуация с доном Мариано, для других же она стала шансом на лучшую жизнь.

— Давайте позже спокойно обсудим это, дон Мариано. Я уверен, мы сумеем прийти к соглашению.

Мариано, казалось, хотел сказать что-то еще, но затем лишь кивнул.

— Договорились. Побеседуем как мужчина с мужчиной.

Преодолевая внутреннее сопротивление, Эдуард хлопнул Мариано по плечу, с трудом подавив вздох. Надо будет на днях зайти к Артуру Вайсмюллеру. Всегда приятно поговорить с умным и уравновешенным человеком.

В степи устроили скачки. Соревнующиеся должны были на скаку попасть копьем в sortija, небольшое металлическое кольцо, качавшееся на ветвях дерева. После этого началось состязание в pialar — гаучо должен был проскакать мимо своих товарищей, набрасывавших на шею его коня лассо. Если лассо удавалось набросить и конь падал, всадник должен был удержать равновесие, спрыгнуть на землю и при этом не выпустить из рук уздечку.

Вокруг толпились мужчины — с пышными усами, обветренными лицами и мозолистыми ладонями. Поблескивал на солнце отполированный металл, сверкали уздечки, лоснились седла, передававшиеся из поколения в поколение, бряцали серебряные шпоры. И, конечно, на каждом соревнующемся были bombachas de campo, штаны с пуговицами. Гаучо заправляли их в сапоги. Такие штаны полностью вытеснили индейские chiripa, шившиеся из одного куска ткани и едва прикрывавшие икры. На талии гаучо носили faja, широкий шерстяной кушак, а под ним — rastra, украшенный серебряными монетами кожаный пояс. А уж без facon, длинного ножа, ни один мужчина в здешних краях и за порог бы не вышел.

Шпоры подчеркивали высокий статус. Часто их делали настолько большими, что они мешали при ходьбе. Дополнял наряд rebenque, тяжелый, подбитый металлом хлыст.

Эдуард смотрел на всадников, браво справлявшихся со своим заданием. Он присоединился к всеобщему ликованию, а затем, полюбовавшись на состязания, пошел дальше. Несколько конюхов собрались у стола и играли в truco, карточную игру, построенную на обмане и тайных сигналах. Чуть поодаль пара пастухов играла в taba, кости. В воздухе витали ароматы жареной говядины.

Увидев Эдуарда, Аполлония радостно улыбнулась.

— Еще немного caldo? — предложила она.

— С удовольствием. — Эдуард взял у нее тарелку. — Превосходно! — похвалил он, съев первую ложку.

Он очень любил этот суп на говяжьем бульоне, приправленный перцем. Среди прочих ингредиентов в суп добавляли zapallo, тыкву, столь распространенную в этом регионе.

Издалека доносилось пение. За годы жизни в Ла-Дульче Эдуард выяснил, что песни тут посвящены только двум темам — любви и тоске по прошлому. Музыка была печальной. Она выражала нежность или смирение, а мелодии повторялись вновь и вновь. Во многих песнях речь шла об утерянной свободе и о счастье былых времен.

Некоторые из гостей танцевали. Работники имения вообще любили отплясывать. Народные танцы имели звучные названия: gato, zamacueca, triunfo, vidalita. Танцуя gato, парочка перебрасывалась шутливыми фразами.

— Красотка черноглазая с алыми губками, — выкрикивал танцор, — твои родители станут моими тестем и тещей! А твой брат — моим шурином!

Толпа расхохоталась. Мужчины хлопали друг друга по плечам.

Хорошенькая темноволосая танцовщица исполнила сложное па и повернулась к нахалу.

— Глаза у меня не черные, — то ли пропела, то ли проговорила она. — Да и губы не алые. Мой отец не станет тебе тестем, а брат — шурином.

Теперь все внимание толпы сосредоточилось на ответе незадачливого ухажера. Но тот не заставил себя ждать:

— Какой огонь горит в тебе, красотка! Твои очи — словно раскаленные угли. Стоит мне приблизиться — и я сгорю и от меня останутся только белые кости.

Но и девушка отплясывала gato не в первый раз и была готова к традиционным для этого танца словесным перепалкам. Ее подружки подбадривали ее радостными возгласами.

— Мои глаза не столь смертоносны, чтобы заставить твою плоть гореть ярким пламенем. Не глаза мои жгут тебя, а выпивка из кабака.

Девушки рассмеялись. Мужчина церемонно поклонился партнерше по танцу и с гордым видом вернулся к своим приятелям.

Мина и Аннелия тоже смотрели на представление. Эдуард с удовольствием отметил, что Мина надела платье, которое он заказал для нее в Буэнос-Айресе и подарил на День Независимости. Аннелия тоже надела его подарок — роскошную шаль. Эдуард покачал головой, вспомнив, как мать Мины отказывалась принимать эту шаль, хотя для него это был всего лишь способ проявить к ней уважение. Иногда он не понимал, что творится в голове у этой женщины. Так было и сейчас. Она стояла среди ликующей толпы и, похоже, чувствовала себя здесь не в своей тарелке. Аннелия была напряжена.

Эдуард уже понял, что она позволяла себе расслабиться только на кухне — и то если считала, что ее никто не видит.

Улыбнувшись, он подошел к Мине и ее матери.

— Вам нравится праздник?

— Да.

Как и раньше, он не понимал, что Аннелия чувствует на самом деле. Иногда у Эдуарда складывалось впечатление, будто ее что-то гнетет.

— Какой чудесный праздник! — воскликнула Мина и рассмеялась.

Эдуард тоже улыбнулся. По крайней мере, Мину ему удалось развеселить. Он надеялся, что однажды ему удастся услышать такой же беззаботный смех и у Аннелии.

Дон Мариано присел в тени особняка Ла-Дульче. Вскоре к нему присоединился дон Клементио, а затем и дон Августо.

— Тебе удалось с ним поговорить? — спросил Августо, усаживаясь.

— Нет. — Дон Мариано покачал головой.

— Он даже слушать не хочет о том, чтобы не пускать в Ла-Дульче женщин.

— Ну, это не наше дело, — заметил дон Мариано.

— Бабам тут делать нечего, — стоял на своем дон Клементио. — Они нарушают порядок, установившийся в наших имениях. Это мужчины должны работать, а не бабы. Женщины только и умеют, что вызывать ревность и ввязываться в неприятности. Кому это нужно?

— Да, это точно. Женщины в имениях не нужны. Ну, кроме кухарок, конечно, — произнес дон Августо. — Я от своей кухарки уж точно не откажусь.

Дон Мариано, рассмеявшись, кивнул.

— Как бы то ни было, Эдуард сказал, что готов со мной поговорить, — сообщил он.

— Время esquila уже закончилось, — пожал плечами дон Клементио.

— Но в следующем году… — проворчал дон Августо. — Нельзя, чтобы в следующем году ему опять достались лучшие работники.

— Да, нужно с ним побеседовать, — согласился дон Клементио.

— Ну ладно, — покоряясь судьбе, вздохнул дон Мариано. — Тогда я опять приму удар на себя, если на то будет воля Божья.

Хотя Эдуард поздно лег спать, и при этом валился с ног от усталости, проснулся он уже через пару часов, еще до восхода солнца. Подойдя к окну, он увидел, как лунный свет заливает Ла-Дульче и окрестности.

Эдуард тихо оделся, спустился по лестнице и вышел из дома. Он был единственным, кто в это время уже не спал — своим работникам Эдуард предоставил выходной. Сегодня они будут выполнять только неотложные дела — ухаживать за животными, — а в остальном им можно будет немного расслабиться, прежде чем суровая жизнь в имении вновь пойдет своим чередом.

Эдуард знал, что его соседи запугивают своих работников, а то и избивают их кнутом, и с презрением относятся к тому, как он ведет дела в поместье, но ему было все равно.

Чуть позже Эдуард оседлал небольшую лошадку креольской породы — говорили, что эти кони ведут свой род от скакунов конкистадоров. Такие лошади, криолло, как их еще называли, были низкорослыми, послушными и довольно прыткими. К тому же они прекрасно приспособились к здешним нелегким условиям жизни.

В степи было свежо. Ветер развевал волосы Эдуарда, и ему пришлось надеть шляпу, да еще и завязать тесемки под подбородком. Вокруг царила тишина, и казалось даже, что сама природа замерла. На Эдуарда нахлынуло восхищение, как всегда, когда он видел бесконечные дали пампасов. Какое-то время он предавался объявшему его восторгу, но затем, помотав головой, вернулся в настоящее.

«Нужно все обдумать».

Когда Эдуарду хотелось остаться наедине со своими мыслями, он часто выезжал в степь, где до самого горизонта простирались необъятные просторы, покачивались на ветру высокие травы, шуршал чертополох да белели кости. Ничто не застило взор, и всему находилось место — и земле, и небу, и травам, и далеким грозам. Если тут, в пампасах, незадачливый всадник свалится с лошади и не сможет встать, то на этих просторах никто и не заметит его, и тогда несчастному не избежать неминуемой смерти.

Сегодня Эдуард решил не оставаться в степи надолго и вскоре свернул к соленому озеру. Он любил это место. Плеск воды успокаивал его. Иногда, приходя сюда в одиночестве, Эдуард думал о том, как впервые оказался на берегу. Тогда он еще не знал, что это не обычное озеро, а соленое. Здесь он впервые увидел фламинго, этих странных и в то же время величественных созданий.

На узкой тропинке, змеившейся между кустарниками, Эдуард спешился и пошел пешком, но, еще не дойдя до берега, заметил на берегу хрупкую девушку, любовавшуюся морщинками волн на водной глади.

— Мина! — воскликнул он.

Девушка повернулась, и на этот раз на ее лице не было ни удивления, ни испуга. Она стала спокойнее с тех пор, как приехала в Ла-Дульче. «Она стала сильной, — подумал Эдуард. — Аннелия может ею гордиться».

— Не спится?

Девушка посмотрела на него, но Эдуард не смог разобрать выражение ее лица.

— Да.

— Мама тоже здесь?

— Нет, она хотела помочь Аполлонии.

Эдуард кивнул. Аннелия всегда хотела кому-то помочь. Как же убедить ее в том, что они с Миной могут оставаться тут, сколько захотят? Не подобрать слов…

При виде Аннелии и Мины Эдуард словно опять становился неопытным юношей, которому впервые предстояло заговорить с женщиной. Он вздохнул.

Мина вновь повернулась к озеру.

— Красиво здесь, правда? — помолчав, спросил Эдуард.

Девушка кивнула.

Эдуард тоже погрузился в раздумья, но затем ему в голову пришел вопрос, который он хотел задать еще вчера.

— Мина…

— Да? — Она повернулась, и вновь на ее лице появилось это загадочное выражение.

Эдуард постарался отогнать мысли об этом.

— Твоей маме всегда было неинтересно на праздниках?

— Ты о чем? — Мина удивленно приподняла брови.

Эдуард кашлянул.

— Ну, мне показалось, что вчерашнее торжество ей не особенно понравилось.

«А ведь я старался сделать все, чтобы Аннелии было хорошо», — подумал он.

Мина молчала, но Эдуард ее не торопил. Ему показалось, что она всерьез задумалась над его вопросом.

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Нам не всегда жилось легко, Эдуард. — Помедлив, она подошла к нему поближе. — Первые годы в Аргентине были очень тяжелыми. Я думаю, мама ждала чего-то другого. Она просто не может избавиться от этих воспоминаний.

Эдуард кивнул.

— Я знаю, как это бывает, — протянул он. — Я сам с таким сталкивался, но… наступает время, когда все идет на лад. У вас все будет хорошо, обещаю — и у тебя, и у твоей мамы, Мина.

Они так увлеклись разговором, что не заметили, как над горизонтом встало солнце. В его лучах и озеро, и берег окрасились розовыми, лиловыми и голубоватыми тонами. В воде завозились фламинго. Одна из птиц сделала пару шагов к середине озера, и ее перья блеснули оранжево-золотистым светом. У Эдуарда потеплело на душе.

— Все будет хорошо, Мина. Поверь мне.

Глава 4

Эдуард Бруннер действительно выделил Артуру обещанный участок земли, и молодой переселенец из Поволжья рьяно взялся за работу. Он трудился до полного изнеможения, и ему это нравилось. Благодаря усталости Артура не мучили мысли об Ольге, о том, что с ней случилось, о том, жива ли она…

Первым делом Артур выкопал на своем участке колодец. Затем соорудил две постройки — одну для сна, другую для стряпни. Пол тут был земляной. Крышу поддерживали по четыре угловых столба из твердой древесины. Между столбами Артур натянул шкуры, подаренные Эдуардом. Они на первых порах защищали его от ветра и дождя. Потом Артур сплел стены из хвороста и соломы и обмазал их смесью земли, воды и сушеного навоза. Кое-где он использовал вместо столь редкой в этих краях древесины кости животных — их можно было пустить не только на укрепление стен, но и на изготовление мебели. Крышу в обеих постройках Артур, как и было принято в этой местности, присыпал paja, травой.

Для людей в пампасах такие домики могли на время служить защитой от стихии, но разрушались столь же быстро, как и строились.

Как бы то ни было, Артур испытывал гордость, когда впервые заночевал в собственном доме. Как и большинство здешних построек, его хижины защищали от ледяных ветров, дувших из Южной Патагонии. Обычно хижины строили неподалеку от лаконосов, вечнозеленых лиственных деревьев, прекрасно защищавших домики от солнца и ветра. Но, несмотря на все это, зимой в таких хижинах было холодно, а летом — жарко. Обычно семьи жили в одной комнате, скудно обставленной мебелью. Еще тут плодились насекомые и грызуны, и потому, если погода позволяла, местные жители предпочитали ночевать под открытым небом — летом им досаждали блохи, клопы, тараканы и даже крысы.

Большие дома могли себе позволить только зажиточные землевладельцы. Часто эти сооружения смотрелись здесь совершенно неуместно — богачи предпочитали строить дома в европейском стиле, который скорее подошел бы элитным районам Буэнос-Айреса, куда землевладельцы уезжали в жаркие месяцы.

Артур вздохнул. Он прилагал максимум усилий, чтобы избавиться от насекомых и грызунов, но война с ними была проиграна, даже не начавшись.

Целыми днями поволжский немец работал. При помощи одной только кирки он возделал небольшой участок, сделав землю пахотной. Затем соорудил загон для овец, которых ему на попечение предоставил сеньор Бруннер. Тут была даже специальная поилка для овец, которой пользовались в том случае, если воды не хватало.

Несколько недель спустя Артур занялся садом и огородом. Ольга всегда мечтала об этом. Артур представлял себе, как его жена обрадуется, когда приедет сюда. Вскоре его участок стал похож на настоящий крестьянский хутор в России. Это вызывало у Артура воспоминания о прежней жизни и об Ольге, и тоска настолько подкосила его, что он пару дней не мог работать.

Артур как раз строил сарай для овец, когда вдалеке послышался стук копыт. Мужчина поднял голову и нисколько не удивился, увидев верхом на коне Эдуарда Бруннера. Эдуард часто навещал его. Они прекрасно ладили и любили не только поговорить, но и помолчать вместе. Иногда они просто сидели рядом, думая каждый о своем. Можно сказать, что Артур с Эдуардом подружились. Да, Артур арендовал у Эдуарда землю, но он знал, что ему не придется уезжать отсюда через пару лет, как многим другим. Обычно через три-четыре года арендаторам приходилось искать новые земли, когда почва уже была обработана и на месте степных трав колыхалась люцерна. Но Эдуард обещал оставить Артура здесь до тех пор, пока тот сам не решит уехать. А Бруннер славился надежностью.

— У тебя есть время? — спросил Эдуард.

Кивнув, Артур мотнул головой в сторону поленницы. Мужчины, вздохнув, уселись.

Услышав следующий вопрос Эдуарда, Артур опешил. К такому он не был готов.

— Ты разбираешься в женщинах?

Рождество 1881 года стало первым радостным праздником для Мины и Аннелии. Елки здесь не росли, и потому Эдуард поручил Аполлонии и Иньес, одной из служанок, нарядить два персиковых дерева в саду перед Ла-Дульче. Аннелия приготовила индейку с яблоками и клецки. После ужина все вместе спели рождественские песни и обменялись подарками.

Эдуард ненадолго съездил в Буэнос-Айрес и подарил Аннелии изящные перчатки, а Мине — ленты для волос. Мина связала Эдуарду шарф, а Аннелия — носки.

Когда стемнело, все устроились на веранде, любуясь украшенными деревьями. Над Ла-Дульче взошла луна, и Мина предложила прогуляться к озеру.

— Тут неподалеку нет ни одной церкви, но там, на берегу, я чувствую близость Господа.

«А ведь мне казалось, что я навсегда утратила веру».

— Давайте пойдем на озеро, — предложил Эдуард.

— Озеро фламинго, — улыбнулась Мина.

Все помолчали. В этот миг они были счастливы.

Глава 5

Аннелия и Мина уже год жили в Ла-Дульче. Когда они заводили разговор о том, чтобы уехать, Эдуард даже слышать об этом не хотел. За время пребывания здесь Мина научилась скакать на лошади. Когда у нее спрашивали, зачем она это делает, девушка отвечала, что ничто не сравнится с быстрой скачкой. Кристально-ясное утро, степь, галоп, безоблачное голубое небо, теплый бриз, не знавший преград на своем пути…

Не только Аннелия, но и Мина старалась помогать в имении, чем могла. Иногда она чувствовала себя здесь, в Ла-Дульче, как дома. Но временами девушку охватывал необъяснимый страх. Бывало, она вскакивала от кошмаров — ей снилось, что Филипп сжал руки у нее на горле и душит ее.

Прекрасным мартовским утром 1882 года Мина рано оседлала лошадь и по поручению Эдуарда отправилась к Артуру Вайсмюллеру, чтобы отвезти ему свежий хлеб. Эдуард рассказывал ей, что Артур — переселенец из Поволжья. Бруннер познакомился с ним в Ла-Бока. Трудолюбие Артура понравилось Эдуарду, и тот пригласил его к себе. Вайсмюллер смотрел за стадом овец в Ла-Дульче.

Эдуард привез сюда Артура, как и Аннелию с Миной. «Он словно собирает обездоленных, которым еще можно чем-нибудь помочь», — подумала Мина.

Артур был приятным человеком, но постоянно немного грустил. Мина быстро с ним подружилась, и вскоре Артур рассказал ей трагическую историю об исчезновении жены. Девушка была тронута его верностью и любовью.

«Артур не сдался, и я не сдамся. Я найду Франка», — пообещала она себе.

— Не уезжайте далеко, фройляйн Мина… — сказал Артур, когда она передала ему хлеб.

Мина невольно улыбнулась, услышав его слова. Артур был единственным, кто здесь называл ее «фройляйн». До этого к ней так обращалась только экономка в доме дедушки. Внезапно Мина вспомнила, как носила кружевные платьица и длинные косы. О господи, как давно это было! Тогда она была совсем маленькой.

— Я осторожна, вы же знаете, Артур.

Попрощавшись с немцем, Мина ударила пятками гнедую кобылицу с белым пятном на лбу — едва увидев эту красавицу в конюшне у Эдуарда, девушка сразу же в нее влюбилась. Лошадь перешла на рысь, а затем и на галоп.

Мина старалась не отъезжать далеко от Ла-Дульче, но ей нравилась быстрая скачка, когда ее тело покрывалось пóтом, а щеки горели от жары. Как всегда после конных прогулок, она направила лошадь к озеру. Тут Мина собиралась немного отдохнуть, прежде чем возвращаться в Ла-Дульче.

Подъехав к узкой тропинке, девушка спешилась и повела кобылку под уздцы. Вдруг лошадь фыркнула.

«Словно тут есть кто-то еще».

И все же Мина пошла дальше. Она не боялась. Чего ей бояться в Ла-Дульче?

Как она и предполагала, на берегу кто-то стоял. Это был юноша, которого она еще никогда не видела. На нем были традиционные индейские штаны, chiripa, и пончо. Длинные черные волосы он собрал в хвост на затылке.

«Индеец», — поняла Мина. Теперь она чувствовала себя неуютно. В Санта-Фе встреча с индейцем не сулила ничего хорошего.

Тем не менее юноша нисколько не удивился, увидев ее здесь.

— Добрый день, сеньорита. — Он улыбнулся.

— Добрый день. — Мина нахмурилась. — Разрешите поинтересоваться, кто вы и что здесь делаете? Вы находитесь на территории имения Ла-Дульче.

— Да, я знаю. Меня зовут Пако Сантос. — Юноша подошел к Мине и, как велел этикет, поцеловал ей руку. — Моя мать — давняя знакомая сеньора Бруннера.

«Пако Сантос», — повторила про себя Мина. Она была уверена, что еще никогда не слышала этого имени.

— Пройдемся к дому вместе? — предложил юноша.

Он поймал за уздечку своего пегого коня, который до этого мирно пасся на берегу.

Мина кивнула. Она украдкой посмотрела на юношу. Он был высоким, с крупными, явно индейскими чертами лица.

Если юноша и заметил ее любопытство, то никак на него не отреагировал.

Мина же думала о том, когда Эдуард Бруннер успел подружиться с индейцами.

Вскоре они дошли до особняка.

— Пако! Пако Сантос! О господи, ну ты и вырос! — Эдуард заключил юношу в объятия, а затем отстранился и внимательно оглядел гостя. — Что привело тебя сюда?

Пако улыбнулся.

— Вскоре я буду работать подручным в адвокатской конторе. Хочу посмотреть. Может быть, мне стоит заняться юриспруденцией. Мама сказала, что мне следует зайти к вам в гости, если я буду тут проездом.

— Неужели тебе уже пришло время выбрать себе будущую профессию? — Эдуард покачал головой.

— Мне почти шестнадцать. — Пако улыбнулся.

— Ты еще очень молод.

— Да, наверное. Но мама говорит, что проблемы с репетиторами не оставляют ей выбора. Я должен поскорее встать на ноги.

«Он будет изучать юриспруденцию? — изумленно подумала Мина. — Индеец собирается изучать юриспруденцию?»

Она никак не могла оправиться от изумления. Похоже, ее мать тоже была удивлена — это было заметно по выражению ее лица.

В ходе разговора они узнали, что мать Пако белая, а отец — метис. Оба жили в имении Тре-Лома неподалеку от Тукумана. Насколько поняла Мина, Виктория, мать Пако, была хозяйкой Ла-Дульче, которым управлял Эдуард. Пако собирался связать свое будущее не с работой в имениях, а с защитой прав индейцев в Аргентине. Он с нетерпением ждал, когда начнется его практика в адвокатской конторе.

Тем вечером Мина никак не могла уснуть, думая о Пако и о его планах. Вначале его идеи показались ей безумными — какие-то фантазии, да и только, — но его решимость, безусловно, впечатляла. Пако не так просто было сбить с толку. И этим он подавал пример другим.

Иногда, стоя перед зеркалом, Аннелия видела, как ее отражение расплывается, а вместо него появляется жуткое видение — лицо, залитое кровью, с зияющей раной на лбу. Когда это произошло в первый раз, она закричала так громко, что Мина бросилась ей на помощь — и успела вовремя, подхватив лишившуюся чувств мать.

Конечно, Аннелия не могла рассказать Мине, что произошло. Мина не знала и не должна была узнать о том, что сделала ее мать.

Теперь видение вновь настигло женщину. Она крепко зажмурилась. Оно должно было отступить! Аннелия не хотела это видеть! Не хотела видеть окровавленное лицо Филиппа. «Убийца! Схватите эту убийцу и повесьте ее!»

«Я сделала это ради Мины, — говорила себе Аннелия. — И за это Господь будет судить меня, когда настанет время. Но только не сейчас. Вначале я должна добиться счастья для моей малышки».

Женщина медленно открыла глаза. Из зеркала на нее смотрело ее же отражение. Аннелия вздохнула и взяла с комода филигранную серебряную цепочку с кулоном в виде бабочки. Раз уж мужчина дарит такое ее дочери, то он наверняка влюблен в нее, правда?

Аннелия подняла цепочку и приложила ее к своему декольте. Украшение ей очень шло. Женщина вздохнула.

Она ничего не сказала, когда Мина, вся вспотевшая и растрепанная, словно мальчишка, вернулась с конной прогулки вместе с Пако Сантосом. Аннелия наполнила ванну, добавив в воду эфирные масла, вымыла дочери волосы, расчесала их и заплела в косу, уложив локоны в сложную прическу.

Затем она достала пакет, который Эдуард вручил ей утром. Всякий раз, уезжая в город, он покупал там что-нибудь в подарок. Аннелия всякий раз отказывалась его принимать, но Эдуард настаивал. Ему нравилось, что его гостьи красуются в изящных платьях.

Аннелия открыла пакет. Шелковое платье оказалось нежно-зеленым. Оно прекрасно подойдет к волосам Мины и цвету ее кожи. Эдуард купил его в калле Флорида, у Ленхен, своей сестры. Как и платье для Аннелии. Но, конечно, ей никогда не выглядеть так же роскошно, как выглядит ее дочь.

Тем вечером Аннелия затянула Мину в корсет, так что девушка даже запротестовала, окропила вырез духами и надела ей на шею цепочку. Мать и дочь молча постояли рядом, глядя на себя в зеркало.

Тем вечером, когда они спустились к ужину, Эдуард мельком посмотрел на декольте Мины, но в его взгляде не было и тени вожделения. Аннелия не понимала, почему он так себя ведет. Если он равнодушен к Мине, то почему так щедро ее одаривает?

Затем Аннелия обратила внимание на Пако Сантоса. На следующее утро юноша собирался уезжать в Буэнос-Айрес. Он тоже приоделся: дорожная одежда сменилась костюмом, который был юноше к лицу. Пако подошел к Аннелии и вежливо ее поприветствовал. Мина упрекнула мать в столь сдержанном отношении к этому юноше, но Аннелия ничего не могла с собой поделать. Все новое она вначале воспринимала как опасность. Слишком много бед случилось в ее жизни. «Если бы мне не приходилось постоянно следить за тем, чтобы Мина угождала Эдуарду, мы могли бы чувствовать себя настоящей семьей», — подумала Аннелия.

Вначале она была разочарована упрямством дочери, но потом смирилась. Может, сейчас Мина и сердится на нее, но придет время, и дочь еще скажет ей спасибо. Жизнь предоставила им обеим шанс, и Аннелия была полна решимости им воспользоваться.

Апрельские дожди и холодные ветра, поднимавшиеся в пампасах осенью, знаменовали завершение летней засухи. Начиналось время hierra — скот сгоняли в стадо, а затем на некоторых животных набрасывали лассо и оттаскивали их в сторону. Их валили на землю, связывали и тщательно клеймили эмблемой Ла-Дульче. Быков еще и кастрировали, и отрезанные яйца бросали псам. Мине пришлось привыкнуть к этому пугающему зрелищу. Ей было больно смотреть в испуганные глаза несчастных животных.

Время hierra завершалось пышным праздником — с вкусной едой, спиртным, танцами, пением и состязаниями в метании лассо и boleadoras.

Но жизнь в имении представляла собой не только смену тяжелого труда и отдыха. Иногда и в Ла-Дульче случались беды. Через два дня после окончания hierra лошадь одного из старших работников споткнулась, попав копытом в нору vizcacha — похожего на зайца грызуна. Всадник упал и сломал себе шею. Несколько дней спустя один из слуг напоролся на собственный нож и умер на месте.

Жизнь и смерть шли по пампасам рука об руку.

Глава 6

Герман Блум уже работал не на Дальбергов, а на Мейнеров, в 1877 году основавших в селении фабрику по производству товаров из кожи. Хотя сельское хозяйство и животноводство из года в год приносили все больше дохода жителям этого региона, в особенности за счет благоприятных возможностей транспортировки товаров на кораблях, Блуму работа на земле не принесла удачи.

Ирмелинда остановилась перед дагерротипом Германа. Снимок был сделан на Рождество, и женщина повесила его на стену над фотографией своего старшего сына, его жены и детей. Тут не было дагерротипа Франка, и это было тяжело вдвойне, ведь теперь Герман наконец-то поверил ей. «Франк — наш сын. Я был идиотом. Нельзя мне было прислушиваться к тому, что говорили Амборны». Тогда Ирмелинда широко открыла глаза: «Так ты мне веришь?» — «Я никогда не должен был в тебе сомневаться».

Женщина взглянула на комод и старые часы. В дальнем углу, между окном и дверью в бывшую детскую, стояла красивая железная печь. С тех пор как Герман устроился на фабрику, дела в доме пошли на лад. «Но сердце все так же болит», — подумала Ирмелинда.

Какой-то звук у двери отвлек ее от размышлений.

Она выглянула наружу, удивляясь тому, что кто-то пришел к ней в гости в столь поздний час, и испуганно вскрикнула:

— Филипп!

— Ты рада меня видеть, Ирмелинда?

— Я… — Она не могла отвести глаз от его изуродованного лица. — Ко мне редко приходят гости.

— Вот как?

Ирмелинда попятилась, и Филипп последовал за ней в комнату. Женщина не останавливалась, пока не приблизилась к печке.

— Значит, сегодня особый день. Но буду краток. Птичка мне нащебетала, что ты кое-что знаешь о Мине.

— Нет… — пролепетала Ирмелинда.

Она вздрогнула, когда Филипп замахнулся.

— Не лги мне! Ненавижу лживых баб.

Он продолжал теснить ее к печи. Ирмелинда почувствовала, как в ее душе поднимается волна паники. Она слышала о женщинах, у которых загорались платья оттого, что они стояли слишком близко к огню. Они сгорали заживо. Какая ужасная смерть!

«Я не хочу сгореть заживо!»

— Ну, меня не интересует, где твой сын. Мне интересно, где моя сестра. — Филипп указал на свое лицо. — Ты знаешь, кто в этом виноват?

Ирмелинда, дрожа, покачала головой.

— Она.

— Мина? — удивленно переспросила женщина.

— Да, Мина.

«Я должна что-то сказать, пусть даже я не верю ему, — подумала Ирмелинда. — Иначе я загорюсь. А он будет стоять и смотреть, как я сгораю заживо». И не успела она опомниться, как слова сами сорвались с ее губ.

— В День Независимости, двадцать пятого мая… — пролепетала Ирмелинда.

— Двадцать пятого мая? Что случится двадцать пятого мая? — Филипп оттащил Ирмелинду от печки и прижал острие огромного ножа к ее горлу. — Говори, женщина!

— Они… Они хотели встретиться… Мина… и мой сын…

Ирмелинда полностью утратила контроль над собой. Она почувствовала, как что-то теплое стекает по ее ногам. Женщина даже не поняла, как это произошло, но ее мочевой пузырь опорожнился. На полу образовалась лужа.

Наконец Филипп ее отпустил. Ирмелинда могла бы сбежать, но она словно окаменела и была не в силах сдвинуться с места.

— Ты и правда думала, что я тебя убью? — засмеялся Филипп. — Понимание того, что ты предала Мину и своего сыночка, что ты никогда не узнаешь, что я сделаю с ними… Это станет для тебя достойным наказанием. Мысли об этом покажутся тебе хуже смерти.

Глава 7

— Эй, Блум!

Услышав голос прораба, Франк остановился. Повернувшись, юноша подошел к Рыжему Мику — так его все называли.

— Нужна помощь на другой стройке.

Франк кивнул. Он знал, что неподалеку строилось новое высотное здание, а Франк славился тем, что не боялся высоты. Он мог забраться на самый верх, и при этом не испытывал никакого головокружения. Ему было не страшно. Иногда Франк задумывался о том, было ли так всегда, но вспомнить не мог.

— Так ты пойдешь? — уточнил Мик. — У меня нет работников лучше тебя. Возьмешься за это дело — получишь на следующей неделе два выходных.

— Да ладно, и без них обойдусь, — отмахнулся Франк.

Ему уж точно выходные были не нужны. Когда Франк работал, мысли не угнетали его, и потому он не любил отдыхать.

Вторая стройка находилась минутах в десяти ходьбы. Франк прошел мимо нищих, которых прогонят, как только дома сдадут под ключ. Из бараков доносилась ирландская музыка. Рыжий Мик тоже был ирландцем, но любому, кто отважился бы произнести это вслух, грозила драка. Ирландцев-католиков тут не любили. Все считали их нищим и ленивым народом, грязными пьяницами.

Дойдя до стройки, Франк доложил о своем прибытии десятнику, и тот сразу же отправил его на верхний этаж, оплетенный лесами.

Там Франка уже ждал Джек, индеец из Лакоты, с которым Франк в последнее время подружился.

— Да это же наш wasi’chu, бледнолицый, который не боится упасть! — ухмыльнулся индеец.

— Привет, Джек.

Больше они не разговаривали. Следующие несколько часов, пока не сгустились сумерки, мужчины молча работали. Наконец Джек отложил молоток и уселся на балку, словно на лавочку в парке. Юноша достал из сумки солонину и принялся ужинать, запивая мясо водой.

— Собираюсь навестить семью, — поделился он с Франком. — Моя жена скоро родит пятого ребенка.

Франк устроился рядом с Джеком и посмотрел на улицу. Подступала ночь.

«Да, было бы хорошо, если бы и у меня была семья. Но Мина… Мина мертва, и я должен с этим смириться».

Франк рассеянно достал из кармана куртки кусок хлеба.

Внизу сновали какие-то люди. Отсюда, с высоты, они казались крохотными.

Вдруг что-то отвлекло Франка от мыслей.

По улице шла худенькая девушка. На ней был серый платок и простое платье. Франк был уверен, что заметил прядь рыжеватых волос. И ее походка… Черт побери, он знал эту походку!

«Мина! — завопил голос в его голове. — Это Мина!»

— Мне пора! — бросил он Джеку и помчался к лестнице.

— Наш wasi’chu всегда торопится, — рассмеялся индеец.

Уже через минуту Франк был на улице. Он увидел, как девушка свернула за угол, и побежал за ней. В последний раз он бегал так быстро, когда был ребенком.

Свернув за угол, Франк сначала подумал, что потерял ее, но вскоре снова заметил в толпе. «Мина!»

Она не шла — она пританцовывала, и его сердце билось в такт ее шагам.

Франк вновь пустился бежать. В домах по обе стороны улицы зажегся свет.

Теперь юноша был уверен, что не ошибся. У девушки были рыжеватые волосы, еще ярче, чем раньше.

— Мина! — позвал он.

Но она не слышала.

— Мина! — На этот раз Франк крикнул громче.

Девушка вздрогнула. Похоже, она не знала, останавливаться ей или идти дальше. Франк воспользовался ее замешательством и сумел ее догнать.

— Ми…

Но он не договорил. Это была не Мина. Опять.

— Простите, мисс. — Он почувствовал, что краснеет. — Я принял вас за другую.

Если вначале девушка испугалась, то теперь на ее губах заиграла улыбка.

— С кем имею честь? — насмешливо уточнила она.

— Франк Блум. — Его губы тоже расплылись в улыбке. Что-то в выражении ее лица его рассмешило. — Я строитель. Из Германии.

— Кэти Магвайр, — представилась девушка. — Я ирландка.

Франк улыбался от уха до уха. Ирландка? Похоже, девушка решила его проверить.

Полчаса спустя они вместе пили портер в пабе, принадлежавшем отцу Кэти. Вокруг царил невероятный шум. Франк уже давно такого не слышал. Играли музыканты, посетители — мужчины и женщины — смеялись, кричали, пели и танцевали.

Вначале Франк испытывал огромное разочарование оттого, что это оказалась не Мина, но теперь юноше стало легче.

Он повел Кэти танцевать и так ловко ее закружил, что и сам от себя такого не ожидал.

В какой-то момент музыка стихла — музыкантам тоже нужно было время от времени утолять жажду.

Вспотев и раскрасневшись, Франк и Кэти смотрели друг на друга. Юноша убрал непокорный локон с ее лба. У Кэти оказались ярко-рыжие, блестящие волосы. Почти как у Мины.

Девушка не могла оторвать от него глаз.

А потом музыканты снова заиграли, и Кэти с Франком опять пустились в пляс.

Оба понимали, что теперь они не отпустят друг друга.

Глава 8

В этом году, несмотря на уговоры матери, Мина настояла на поездке в Буэнос-Айрес на День Независимости. Пако, которому очень понравилось в Ла-Дульче, приехал в гости и, узнав о планах Мины, вызвался сопроводить ее. Мина сказала ему, что этот день и эта площадь связаны для нее с воспоминаниями о человеке, которого она потеряла несколько лет назад и по которому очень скучает. Аннелии не очень-то понравилось предложение Пако, но аргументов для отказа у женщины не нашлось.

Для Мины поездка в Буэнос-Айрес с молодым человеком оказалась совершенно новым приключением. Иногда она даже представляла себе, что гуляет по городу не с Пако, а с Франком. Впервые за долгое время в ней вновь проснулась надежда увидеть любимого. Мина не верила в его смерть. Не верила в то, что Франк ее позабыл. «Я бы почувствовала, если бы он умер, — вот уже в который раз повторяла себе Мина. — Я бы это почувствовала».

Они с Пако пустились в путь накануне Дня Независимости, переночевали в гостинице, чтобы отдохнуть перед праздником, а потом отправились на площадь.

Мина оглянулась. Раздавалась громкая музыка. Салют ознаменовал открытие праздника. Мина любовалась украшенными ко Дню Независимости зданиями.

Заметив уличного торговца, Пако купил Мине апельсин. Яркая веселая толпа подхватила пару, и Мина присоединилась к общему веселью. Да, Мина волновалась о том, придет ли Франк, но Пако был так мил, что заставил ее позабыть о тревогах. Он потанцевал с девушкой и даже уговорил ее спеть. Вопреки ожиданиям, Мина отлично провела время, и во многом за это следовало благодарить Пако. Но чем ближе был вечер, тем сильнее нарастало в ней напряжение. Да, Мина танцевала, ела, пила и смеялась, но не забывала время от времени возвращаться к монументу. Однако Франка в толпе не было.

Тем не менее девушка не сдавалась.

День пролетел словно миг. Сгустились сумерки. Мина все оглядывалась по сторонам, но тщетно. Когда совсем стемнело и ночное небо усеяли разноцветные искры фейерверков, Мину охватила грусть. Пако заметил, что девушке тоскливо, и решительно потащил ее танцевать. И правда, это немного помогло. Мина была благодарна Пако за то, что он позволил ей отвлечься.

Полночь была уже не за горами, когда парочка наконец остановилась. Мина совсем запыхалась. Пако отправился за выпивкой и, вернувшись, увидел девушку у монумента Майской пирамиды. Мина казалась такой маленькой и хрупкой, и хотя Пако не знал, что ее гнетет, ему стало жаль ее.

Аннелия давно уже так не тревожилась. Когда же Мина и Пако вернутся? С самого утра женщина была на ногах. Подойдя к окну кухни, женщина выглянула наружу. Что, если Франк придет на площадь? Но зачем ему это делать? Он явно поверил Аннелии, когда та сообщила о смерти Мины. У него не было причин… Или были? Мог ли Франк прийти на место встречи еще раз, зная, что Мина умерла? «Нет», — вновь и вновь повторяла себе Аннелия.

Она глубоко вздохнула, вернулась к столу и принялась за тесто. Женщина собиралась испечь яблочный пирог. Нужно же ей было чем-то заняться, а спать она не могла. С помощью Аполлонии она развела огонь в печи. Теперь же тесто было почти готово, яблоки очищены и нарезаны.

«Господи, ну когда же они вернутся? Уже почти полдень».

После завтрака Эдуард присоединился к Аннелии, но, увидев, что ей сейчас не до него, тактично удалился. Каждый шорох заставлял женщину подбегать к окну или к двери. Она не раз выходила на веранду и всматривалась в даль.

Аполлония тоже сдалась и больше не пыталась вовлечь Аннелию в разговор.

— Твоя дочь вернется, — сказала она напоследок. — Пако — хороший мальчик, он очень ответственный.

Аннелия ей не ответила.

Снаружи раздался шум. Кто-то поднялся по ступенькам на веранду и подошел к двери. Аннелия застыла. Ну вот, Мина вернулась. Кого она встретила? Что видела?

В дверь постучали.

Аннелия вздрогнула. Зачем стучать?

Когда она открыла, у нее подогнулись колени. За дверью стояла совсем не Мина.

— Я ищу господина Бруннера из Ла-Дульче. Я не ошиблась? — спросила девушка с золотисто-каштановыми волосами и черными глазами.

— Да. — Аннелия кашлянула. — Да, он живет здесь.

— Меня зовут Бланка Бруннер, — сказала девушка. — Я его племянница.

Глава 9

Тростник зашелестел — похоже, подул легкий ветерок. Когда поднимался ветер, стебли раскачивались из стороны в сторону, как будто плясали.

Уход за сахарным тростником означал нелегкий труд. Иногда между его стеблями прятались змеи или ядовитые пауки. Отец Марко, Хуан, ловко рубил растения мачете. С таким орудием нужно было обходиться чрезвычайно осторожно — если поранишься, никто тебе не поможет.

Работа на полях была очень тяжелой, а дон Лоренцо платил мало, и Марко это понимал. Денег хватало только на то, чтобы выжить.

Марко привык к такой жизни с самого детства, но, с тех пор как в Тре-Лома переехала новая семья, юноша понял, что существует и другой путь.

Марко нахмурился. У него были зеленые глаза — большая редкость в Тукумане — и курчавые темно-каштановые волосы. Хотя юноша был худощав, его мышцы были словно сделаны из стали, закаленные тяжелым трудом.

Вначале Марко считал, что это всего лишь слухи, но потом уверился в том, что новая семья хорошо обращается со своими работниками. Сантосы приехали с севера, из Сальты, и Марко сам слышал слова дона Лоренцо, мол, они не знают, как обстоят дела в Тукумане.

Вздохнув, Марко уставился на свое отражение в зеркале. Ему удалось уговорить мать позволить ему остаться сегодня дома. Каждый в семье должен был работать. Им нужны были деньги, и работал не только Марко, но и его младшая сестренка Виолетта. Она собирала мусор и отходы на мельнице для сахарного тростника. В детстве Марко и сам этим занимался, и ему это казалось настоящим приключением. Тростник был сладким на вкус, и дети жевали его, пока не оставались одни волокна.

Раньше Марко не понимал, насколько тяжело жилось его родителям, не понимал, как отчаянно они день за днем боролись за выживание. Раньше сахар подслащивал ему жизнь, теперь же вкус тростника казался Марко горьким. Плантации приносили деньги богатым, а бедные так и оставались бедными.

Чтобы преодолеть волнение, Марко взял деревянный гребень, который сам выстрогал, и принялся тщательно расчесывать свои упрямые волосы. Он не хотел показаться неаккуратным. Острые зубцы задели кожу на голове, и юноша тихо выругался. Сегодня он надел свою лучшую рубашку и штаны, на которых почти не было латок. Обычно он наряжался так только в воскресенье. К сожалению, ботинок у него не было, только плетеные сандалии, да и те оставляли желать лучшего. В основном Марко ходил босиком.

Осторожно выглянув в окно, юноша вышел из дома, в котором жил с родителями и сестренкой. Хотя каждому позволялось самому решать, когда работать в поле, а когда нет, дон Лоренцо не терпел лентяев. Он всегда следил за тем, не остались ли его работники дома.

Марко выбрал окольный путь к дому Сантосов. Он все-таки решился зайти сегодня в Тре-Лома и спросить, не нужен ли им работник. Юноша надеялся, что таким образом сможет помочь своей семье. А возможно даже, ему удастся откладывать деньги, чтобы потом он смог воплотить в жизнь свою мечту.

Хотя отец и считал это воздушными замками, Марко строил большие планы. Когда-нибудь он не будет собирать тростник! Это мог делать любой, главное, чтобы он мог удержать в руках нож. Марко не хотел плыть по течению, не хотел зависеть от настроения своего patron, хозяина, или от погоды. Марко хотел освоить настоящую профессию, может быть, даже реализовать свою тягу к изобретательству. Он придумал и собрал уже много всяких штук. Он был неглупым парнем. Может быть…

Неподалеку послышались голоса, громкие и властные. Марко едва не наткнулся на дона Лоренцо и на старшего работника, но успел вовремя спрятаться.

Пригнувшись, юноша пошел дальше. Вскоре перед ним показалось имение Сантосов. Конечно, это было глупо, но Марко почудилось, что сад вокруг их белого дома зеленее и приятнее, чем вокруг дома Лоренцо.

Хотя вначале Педро и Виктория думали, что все сложится иначе, они целый год проводили в Тре-Лома под Тукуманом. Иногда они ездили в Анды, в дом неподалеку от Сальты, но почему-то тут, в Тре-Лома, они чувствовали себя гораздо счастливее. Санта-Селия была неразрывно связана с ужасными воспоминаниями, в особенности о смерти Ионы Васкеса. Виктории и Педро регулярно докладывали о том, что происходит в имении, и новый распорядитель присылал им подробные отчеты, а остальное Викторию не интересовало. Конечно, Педро нелегко было оставить имение, но он последовал за своей возлюбленной.

— Я могу взять на себя ответственность за собственную жизнь, — однажды сказала ему Виктория. — Но я не смирюсь с тем, что кому-то придется погибнуть из-за меня.

В Тукумане они оказались вдали от интриг. Наняли слуг, начали новую жизнь. Тут никто не судачил о них, по крайней мере, об их любви, о том, что касалось только ее и Педро.

Иногда дон Лоренцо жаловался, мол, они слишком хорошо обращаются с работниками в Тре-Лома, но после того, как тростник начал приносить прибыль, дон Лоренцо стал благосклоннее к новым соседям.

Кроме того, он верил, что Сантосы рано или поздно поймут, как для них лучше.

«С тех пор как я сюда приехала, у меня не было времени поразмыслить о том, что думают обо мне другие, — пронеслось в голове у Виктории. — У меня постоянно было слишком много дел».

Пока Педро работал на полях и заботился о работниках, Виктория занималась документами и торговлей. Часть урожая каждый год отвозили в Буэнос-Айрес, Мейерам-Вайнбреннерам в Бельграно. Юлиус предложил Виктории подумать о том, чтобы продавать тростник в Европу. Сахар пользовался огромным спросом.

Умберто, муж Виктории, до сих пор каждый месяц получал от нее денежные переводы и жил в городском особняке в Сальте или в Санта-Селии. После того как ему и его семье удалось выгнать Викторию и Педро, он успокоился. Если бы не денежные переводы, Виктория и вовсе о нем позабыла бы.

Женщина опустила ладони на свою тонкую талию. Она очень хотела родить еще одного ребенка, но после рождения Пако так и не смогла забеременеть. «Может быть, это и к лучшему, — раздумывала она. — Может быть, лучше не приводить ребенка в этот страшный мир».

У нее были Эстелла и Пако — этого достаточно. Эстелла превратилась в очаровательную девушку, настоящую красавицу. Пако пошел по пятам отца, стремясь к справедливости. Он все еще работал подручным в адвокатской конторе в Буэнос-Айресе и хотел когда-нибудь поступить на юридический факультет, хоть и сомневался в том, стоит ли учиться так долго.

Время от времени в Тре-Лома приходили его пылкие письма.

Сегодня Виктория как раз получила очередное послание. Пако рассказывал о Буэнос-Айресе, о работе в канцелярии и о своих увлечениях, которые так беспокоили его мать. Только бы Пако не нажил себе там врагов! Виктория хотела бы поговорить с сыном, но после поездки в Ла-Дульче, а затем в Буэнос-Айрес он еще не возвращался в Тре-Лома. Никогда еще они с Пако не расставались так надолго.

Кроме того, в прошлом году умер отец Виктории. Женщина очень тосковала оттого, что не успела с ним попрощаться. Она даже не смогла приехать на его похороны. После смерти супруга мать стала писать Виктории чаще. Она намекала на то, что хочет увидеться с дочерью и внуками. Может быть, хоть с матерью ей удастся встретиться. Теперь путешествие на корабле стало намного комфортнее.

Виктория подошла к перилам веранды и отщипнула несколько засохших лепестков желтой розы, стоявшей в горшке на полу. На веранде, погрузившись в собственные мысли, сидела Эстелла. Девушка встала сегодня рано утром и, не позавтракав, ушла на прогулку. Похоже, она недавно вернулась.

«Сокровище мое, — подумала Виктория. — Радость моя».

Хотя жизнь с отцом Эстеллы у нее не сложилась и иногда Виктория замечала в девочке черты Умберто, она очень любила дочь. Да и Умберто не забыл о своей наследнице. Иногда он присылал дочери подарки — ткани, украшения и игрушки; похоже, он все еще считал Эстеллу маленькой. Виктория знала, что Эстелла складывает эти подарки в сундук, но, может быть, когда-нибудь она поймет их ценность.

В отличие от предыдущих лет в этом году Эстелла после летних каникул не вернулась в Буэнос-Айрес. Конечно, ее учеба в школе завершилась, но Эстелла ни за что бы не отказалась от поездки к своей лучшей подруге Марлене. Наверное, что-то случилось. Виктория сожалела о том, что дочь не хотела поговорить с ней по душам. Услышав вздох Эстеллы, мать подошла к ней и осторожно погладила по плечу.

— Не хочешь рассказать мне, что случилось у вас с Марленой?

Эстелла покачала головой, играя желваками. Она так крепко стиснула зубы, что у нее задрожала челюсть.

— Это не важно, — процедила девушка.

— Но тебя это волнует, — возразила Виктория.

— Ой, знаешь. — Эстелла цинично ухмыльнулась. — Ты бы сказала, что это необходимый этап в процессе взросления.

— Что?

— Разочарование.

— Кто тебя разочаровал? Марлена?

Эстелла не ответила.

Виктория немного подождала.

— Ну ладно. Если захочешь поговорить — моя дверь всегда открыта.

— Я знаю, мама. Не волнуйся. — Эстелла резко встала и быстро удалилась в сад.

Виктория задумчиво смотрела ей вслед. «Но я волнуюсь. И ничего не могу с этим поделать. Я волнуюсь».

Эстелла, понурившись, шла по тропинке, глядя на белые камешки. Ей до сих пор было больно думать о Марлене. О Марлене и о Джоне. Думать о том моменте, когда она увидела их вдвоем и осознала, что проиграла. Может, и глупо рассматривать все с этой точки зрения, но Эстелла не могла иначе. С тех пор как они с Марленой познакомились, девочки всегда были неразлучны, а теперь все изменилось. И вновь Эстелла почувствовала, как слезы наворачиваются ей на глаза. Девушка раздраженно и не очень-то женственно шмыгнула носом.

«Хорошо, что сейчас меня никто не видит», — подумала Эстелла.

И тут же испугалась — она настолько погрузилась в грустные мысли, что опомнилась, только столкнувшись с кем-то на дорожке. Оба пошатнулись и чуть не упали.

— Проклятье! — выругалась Эстелла, размахивая руками, чтобы удержать равновесие.

Незнакомец отреагировал очень быстро и подхватил ее под руку. Только теперь Эстелла смогла его разглядеть. Это был юноша в очень простой одежде. Эстелла сразу обратила внимание на его светло-зеленые глаза. Юноша смотрел на нее, как на привидение.

— Вы кто? — насмешливо осведомилась она.

— Ой… Э-э-э… Вы, конечно, сеньорита Сантос. Я прошу прощения. Я…

«Откуда он меня знает?» — тут же подумала Эстелла. Она почти все время проводила в имении и не принимала участия в общественной жизни. Впрочем, этот юноша не имел никакого отношения к общественной жизни. Виктория присмотрелась к нему повнимательнее и почувствовала, как ее раздражение рассеивается. У юноши были правильные черты лица и курчавые каштановые волосы, торчавшие в разные стороны — от волнения он то и дело проводил ладонью по голове.

— Вы меня отпустите?

— Ко… Конечно, — пролепетал он.

— Итак, кто вы?

— Меня зовут Марко Пессоа. Я один из работников дона Лоренцо… Вернее, я… Я работаю на него и…

Юноша, должно быть, говорил о Лоренцо Суньига. Недавно дон Лоренцо приходил в гости к родителям Виктории и они говорили о традициях землевладельцев, выращивавших сахарный тростник. Похоже, дон Лоренцо считал, что Сантосы слишком хорошо обращаются со своими работниками. Собственно, он уже не в первый раз заводил этот разговор. Дон Лоренцо пытался убедить Сантосов изменить отношение к работникам, с тех самых пор как Виктория поселилась в Тре-Лома.

«Иногда нужно дать людям почувствовать, кто их patron, сеньора Сантос, иначе они себе такое возомнят…» — покровительственным тоном сообщил он при последнем разговоре и благосклонно улыбнулся.

Виктория внимательно выслушала его, а когда дон Лоренцо ушел, посмеялась над его словами. Но Педро оставался серьезным.

«Ты боишься?» — спросила она.

Педро покачал головой.

«Но ты знаешь, что бывает, если нарушить их неписаные законы». Тогда погрустнела и Виктория.

Эстелла с интересом смотрела на Марко.

— А что привело вас к нам? Судя по всему, вы хотели увидеть моих родителей. Вряд ли вы заблудились.

— Нет. — Юноша поднял руку и уже собирался в очередной раз растрепать себе волосы (похоже, он поступал так, когда волновался), но сдержался. — Я хотел поговорить с вашей матерью, сеньорита.

— Вот как. — Эстелле стало любопытно. — А о чем пойдет речь? Возможно, я могла бы вам помочь?

— Не знаю, сеньорита. Я…

— Да говорите же!

Марко опустил глаза, но затем вновь вздернул подбородок и расправил плечи.

— Я хотел бы устроиться на работу к вашим родителям.

Эстелла улыбнулась.

— Но так мы, учитывая обстоятельства, наживем себе новых врагов! — заметил Педро.

— Раньше тебя это не особенно волновало, — рассмеялась Виктория.

Педро выразительно посмотрел на нее, но ничего не сказал. В основном они ладили, но иногда Педро с досадой понимал, что Виктория редко думает о последствиях своих поступков. Однако последствия его поступков угнетали его тем сильнее, чем больше он брал на себя ответственность. Одно дело, когда он отвечал только за себя, и совсем другое — теперь, когда у него есть семья, есть работники, о семьях которых он должен заботиться, как о своей собственной. С другой стороны, Педро всегда гордился тем, что все в округе знают о хороших условиях работы в Тре-Лома.

— Педро, этот юноша хочет получить у нас работу, — вновь заговорила Виктория. — И он имеет на это полное право.

Педро задумчиво кивнул.

Так Марко начал работать на сеньора Кабезаса и донну Викторию. И он произвел на них прекрасное впечатление. Хоть Марко и был слишком молод, когда-нибудь на него можно будет возложить весьма ответственную задачу.

Глава 10

Марлена обняла Джона, опустила голову ему на грудь и стала любоваться его кадыком, ходившим вверх-вниз. Первая любовь сразила девушку, словно молния, и с тех пор не оставляла. Джон был намного старше ее, но Марлену это не смущало. Для нее это не имело значения, и мама наверняка все поймет.

Джон вздохнул, словно раздумывал над чем-то неприятным.

Марлена подняла голову.

— Что-то случилось?

— Нет, — вяло ответил Джон. — Не сегодня.

Марлена вновь опустила голову ему на грудь, чувствуя тепло его тела, прислушиваясь к его дыханию.

— Займись со мной любовью, — прошептала она.

Марлена долго репетировала, чтобы непроизвольно произнести эту фразу. Она не раз задавалась вопросом, есть ли у Джона другие женщины. Марлена не могла себе представить, чтобы такой мужчина, как Джон, довольствовался одними поцелуями.

— Что? — Он отстранился, чтобы видеть ее лицо.

— Займись со мной любовью.

— Но мы… мы не женаты.

Марлена удивленно уставилась на него.

— Ты никогда не был высокого мнения о браке.

— Для мужчины это проще.

Но Марлена уже взяла себя в руки и покачала головой.

— Займись со мной любовью, Джон. Я так решила. Я хочу этого.

— Марлена, тебе еще нет восемнадцати.

— Тссс. — Она прижала палец к его губам.

Джон вдохнул ее аромат, такой манящий, такой обольстительный. Честно говоря, Джон уже не раз представлял себе близость с Марленой. Она была ему небезразлична и, видит бог, он не лгал ей.

Он прижал девушку к себе, провел ладонью по ее спине, приобнял за талию. Помедлив, Джон подвел ее к кровати.

— Ты такая красавица, Марлена. Ты красивая, чудесная женщина. Ты слишком хороша для меня, тебе известно об этом?

— Нет, — дерзко ответила она. — Конечно же, неизвестно.

Они сели на кровать. Марлена прижалась к Джону.

Ей было семнадцать. Скоро она окончит школу, пусть и позже, чем Эстелла. Конечно, мать ожидала, что после школы Марлена займется извозчичьей конторой. А сама Марлена хотела… «Ох, только не контора…»

Марлена хотела стать женщиной Джона, и не важно, будет у нее свидетельство о браке или нет.

Она хотела быть рядом с ним и работать журналисткой. Некоторые ее статьи уже опубликовали, пусть и под именем Джона. Но рано или поздно это изменится.

Марлена облизнула губы.

— Займись со мной любовью, Джон. Прямо сейчас. Возьми меня.

— Марлена, я…

— Ну же! — Она схватила его за руку.

— Но, Марлена, ты же совсем еще ребенок…

В ней поднялась волна ярости, от которой перехватило дыхание.

— Я думала, мы встречаемся! — заявила Марлена.

— Конечно, встречаемся, но я… Я же не могу…

«Ну конечно, можешь, — прошептал мерзкий голосок в голове у Джона. — Ты смог предать своего лучшего друга, чтобы спастись. Ты ничего не объяснил его жене, потому что оказался трусом и не решился сказать правду. И ты определенно сможешь обесчестить девушку из хорошей семьи».

Удивительно, но Марлена принимала ласки Джона совершенно естественно. Это тронуло мужчину. В ее движениях, в ее поцелуях, в ее ласках было столько доверия.

Она не выказывала перед ним стыда и не боялась повиноваться зову природы.

Они разделись, не сводя друг с друга глаз, а затем Марлена обвила руками его шею. Ее полные груди коснулись его тела, и Джон почувствовал, как поднимается его член. Мужчина впился страстным поцелуем в ее губы, в шею. Он больше не мог сдерживаться. Мысль о том, что надо предохраняться, промелькнула в его сознании и исчезла.

— Марлена, о Марлена…

Их тела слились в диком ритме, повторявшем биение их сердец.

Кончая, Джон выдохнул ее имя, она же нежно шептала ему на ухо.

Когда боль отступила, в теле Марлены заискрился фейерверк. Девушка не знала, как с этим справиться. Это невероятное ощущение уносило ее с собой, и она ничего не могла с этим поделать. Да и не желала. Сейчас ей хотелось только одного — быть с Джоном.

Позже, запыхавшись, они лежали на кровати, ловя губами воздух. Джон нежно отбросил влажную прядь с ее лба. Ему не нужно было ничего говорить — Марлена и так все прочла в его глазах. «Джон меня любит, — пел голос в ее голове. — Джон меня любит!»

Через три месяца Марлена поняла, что беременна.

Глава 11

— Мама? — Марлена осторожно постучала в дверь и вошла в комнату.

Девушка испугалась: мать выглядела мертвенно-бледной, ее глаза покраснели.

— Папа… Папа умер, — прошептала Анна.

— Юлиус? О господи… — Марлена так испугалась, что не знала, что и сказать.

— Нет. — Анна покачала головой. — Генрих, твой дедушка. — Женщина спрятала лицо в ладонях. — Мне с ним всегда так тяжело жилось. Я думала, что обрадуюсь, когда он умрет. Когда мне больше не придется смотреть на то, как он сидит пьяный во дворе. Когда мне больше не придется за него стыдиться. Я думала, что желаю ему смерти, но теперь…

Она всхлипывала, но слез больше не было.

Марлена не знала, как себя вести. Собственно говоря, она пришла к матери, чтобы рассказать ей о своей беременности. Но теперь? Словно желая защитить малыша, Марлена опустила ладонь себе на живот.

Она презирала деда. Сколько Марлена себя помнила, он все время был пьян. Самоуверенный старик-самодур, всегда доставлявший дочери одни неприятности. И по этому человеку Анна плакала.

— Мне… очень жаль, мама, — сказала Марлена.

— Спасибо, милая. — Анна протянула к дочери руки. — Давай обнимемся.

Марлена помедлила. Ее живот еще не начал выпирать, но почему-то ей показалось, что обниматься сейчас было бы нечестно.

Анна заметила ее замешательство, и на ее лице проступила тоска. Женщина скрестила руки на груди.

— Прости, я не хотела навязываться.

— Нет, ты не навязываешься, мама… Просто я немного простужена. Не хочу тебя заразить.

Лицо Анны просветлело, и Марлене стало очень стыдно. Она подошла к матери и коснулась кончиками пальцев ее влажной от слез щеки. Анна опустила голову на плечо дочери и опять разрыдалась.

Что же делать? Как рассказать Анне о ребенке?

Это произошло два месяца спустя, перед уроком физкультуры. Марлена была последней, кто задержался в раздевалке. Девушка с ужасом поняла, что белая кофта, которую она всегда надевала, больше не скрывает ее живот.

На прошлой неделе Марлена уже отпрашивалась с физкультуры, сказав, что приболела. Но за это время ее живот резко увеличился. Девушка задумчиво расправила одежду, погладив живот, и осмотрела себя. Вечером, когда Марлена лежала в кровати, ребенок шевелился у нее в животе. Ощущения были еле заметными, но отчетливыми, словно это бил крылышками мотылек. Джон говорил ей, что это нормально — похоже, у него был опыт в таких делах. В остальном же он возлагал решение всех проблем на Марлену. Джон радовался будущему ребенку, но на этом этапе, похоже, считал, что это дело женщины. Марлена знала, что обычно так и бывает, и все же чувствовала себя одинокой. Она даже матери еще ни о чем не сказала.

Марлена сняла пояс, и ее беременность стала еще заметнее. Что же делать? Опять сказаться больной? Да и двигаться ей стало уже трудновато. Иногда при беге Марлене казалось, что ее живот живет своей, отдельной жизнью.

Девушка вздохнула. Сзади послышался какой-то звук, и она резко оглянулась. Изольда и Альма! Марлена не заметила их. Она изумленно смотрела на насмешливые лица ненавистных одноклассниц. Альма зашлась злобным смехом.

— Вы только посмотрите! — воскликнула она.

— Вы только посмотрите! — подхватила за ней Изольда. Ее глаза блестели. Девушка наслаждалась моментом. — Наша Марлена ждет ребенка. Разве ты замужем, дорогая? Что-то я упустила из виду этот факт.

Марлена поджала губы. Она просто не знала, что сказать. Изольда уж точно была последним человеком, которому она хотела бы открыться.

— Ты что, спишь с черномазыми? — Альма покосилась на подругу, словно ожидая от нее поддержки.

Изольда одобрительно кивнула, а затем повернулась к двери.

— Интересно, что скажет госпожа Левандовски, когда узнает эту новость? — с наслаждением протянула она.

Марлену бросило в жар. Она не хотела опозориться перед всей школой. Что же делать? Девушка отпрянула к стене. Изольда и Альма шагнули ей навстречу, но когда Изольда попыталась схватить Марлену за руку, та вырвалась.

— Ну-ка пойдем с нами, мразь! — рявкнула Изольда.

— Изольда! — Даже Альму шокировало поведение подруги.

Марлена воспользовалась минутным замешательством, схватила свою сумку и помчалась к выходу.

— Держи эту шлюху, Альма! — надсаживалась Изольда.

Но было уже поздно. Марлена выбежала из раздевалки, захлопнула дверь, закрыла ее на засов и только потом позволила себе остановиться.

Изольда и Альма начали ломиться наружу, но раздевалка находилась довольно далеко от спортзала, и пройдет какое-то время, прежде чем их обнаружат. Если учительница физкультуры, госпожа Бетманн, никого не пошлет за пропавшими ученицами, девчонки просидят там до конца урока.

«А к этому моменту, — подумала Марлена, — я буду уже далеко отсюда».

Тем временем она дошла до гардероба и надела пальто. Теперь ее беременность не была заметна, просто казалось, что девушка немного располнела.

«Куда же мне идти? — пронеслось в голове у Марлены. — Домой?» Нет, ей нельзя было показываться на глаза родителям. Слишком уж стыдно ей было. Этот стыд удерживал ее от того, чтобы поговорить с матерью. Марлена вздохнула.

Она как раз потянулась за своей сумкой, когда кто-то тронул ее за плечо. Девушка испуганно вскрикнула.

— Марлена, это же я. — Голос был очень приветливым.

— Госпожа Бранд!

— Почему ты не на физкультуре?

— Мне нехорошо. Я… — Марлена лихорадочно придумывала отговорку. — У меня заболело сердце.

Госпожа Бранд внимательно посмотрела на нее.

— Тебе и на прошлой неделе было плохо, да?

Марлена покраснела. И как только госпожа Бранд это запомнила?

— Ну, ты взрослый человек, — продолжила учительница. — И вскоре окончишь школу. Должно быть, ты знаешь, что делаешь.

— Да, госпожа Бранд. — Марлена сделала книксен. — Всего доброго, госпожа Бранд.

— Всего доброго, Марлена.

Марлена уже подходила к выходу, когда до нее донеслась последняя фраза учительницы:

— И помни, Марлена, я в тебя верю. Никогда не забывай об этом.

Марлена кивнула. У нее не было слов. Выйдя на улицу, девушка не смогла сдержать слезы.

Дом, conventillo, в котором сейчас жил Джон, находился в Сан-Тельмо, когда-то престижном районе. Марлена боялась, что Джона не будет дома, но, похоже, он недавно проснулся. Хотя был уже почти полдень, мужчина не расчесался, не застелил кровать и даже не заправил сорочку в брюки. На кровати, среди скомканных покрывал, валялись книги и какие-то заметки.

— Что ты тут делаешь? — Джон настолько опешил, что даже не поздоровался. — Я думал, ты в школе.

— У нас физкультура… — запинаясь, ответила Марлена. — Мне пришлось уйти. Я…

Она посмотрела на свой живот.

— С нашим ребенком все в порядке? — ласково спросил Джон.

Он ничего не предпринимал, чтобы исправить положение — некоторое время Марлена думала, что Джон придет к ее родителям и попросит ее руки, — но хотя бы интересовался ребенком.

— Да, все хорошо. — Марлена потупилась, не зная, что сказать.

— Ты плакала? — спросил Джон, помолчав.

Марлена не ответила. Как рассказать ему о том, что одноклассницы узнали ее секрет? Урок давно закончился. Конечно, вся школа уже знает о ее беременности. Конечно, знают об этом и мама, и Юлиус.

— Джон, Изольда сегодня догадалась…

— Что?

— Она знает, что я беременна. Наверное, сейчас уже все знают о том, что я беременна.

— Ну и что? Ты же понимала, что рано или поздно об этом станет известно.

У Марлены перехватило дыхание. Иногда она просто не понимала, в каком мире живет Джон. Может, и не стоило с ним спать. Но она так его любила!

— Джон… — осторожно начала она. — Наш ребенок — внебрачный. Мы с тобой не женаты.

— Это тебя беспокоит?

— Должно беспокоить.

— Нет, не должно. — Джон обнял Марлену за плечи и притянул к себе. — Мы не позволим старым блюстителям морали испортить нам жизнь. Ты была такой смелой, Марлена. Я тобой горжусь.

— Но мама…

— Тссс, Марлена. — И он нежно ее поцеловал.

Тем вечером Анна вскакивала при каждом шорохе и бежала к двери.

— Мама, ты отвлекаешься! — возмутилась Леонора.

Она попросила маму сыграть с ней на пианино в четыре руки, но та просто не могла сосредоточиться.

— Малышка, я жду твою сестру, — попыталась объяснить Анна. — Она уже давно должна была вернуться домой.

— Ну и что? — Леонора дернула мать за рукав блузки. — Значит, она придет позже. А сейчас давай сыграем.

Анна вздохнула. В последнее время с Леонорой становилось все тяжелее… Она постоянно требовала к себе внимания и очень ревновала к старшей сестре. Анна всегда думала, что из-за разницы в возрасте ревность не станет проблемой, но все сложилось иначе. Марлена и Леонора вели себя как чужие люди.

Но об этом можно будет подумать потом. Ранним вечером к Анне вдруг пришла госпожа Бранд, любимая учительница Марлены. Чуть позже Анна узнала о беременности дочери.

«Я так и думала», — пронеслось в голове у Анны. Она, как будто чувствовала, пришла сегодня домой раньше.

Но где же Юлиус? Анне нужно было с кем-то поговорить. И где Марлена?

«Она не придет. Она не решается вернуться домой».

Узнав эту новость — какой позор! — Анна сначала хотела отхлестать дочь, хоть никогда ее раньше и не била. Сейчас же женщина надеялась только на то, что ее девочка вернется домой. О господи, молоденькой девушке опасно ходить одной по городу в такое время!

Анна ни на чем не могла сосредоточиться и попросила няню заняться Леонорой.

Придя с работы, Юлиус застал жену в слезах. Запинаясь, она рассказала ему о случившемся.

— Мы ее найдем, — сразу же пообещал Юлиус. — Сейчас я прикажу оседлать коня и…

— Нет. — Анна схватила его за руку. — Прошу тебя, останься со мной. Мы не найдем ее в темноте. Нужно подождать до завтра.

«Надеюсь, она ничего с собой не сделала, — пронеслось в голове у Анны. — Надеюсь, с моей дочерью все в порядке».

Хотя Диабло уже не впрягали в повозку и на нем давно никто не ездил, он по-прежнему занимал свое место на конюшне извозчичьей конторы Мейер-Вайнбреннер и конюх возился с ним каждый день. Благодаря Диабло Анна получила место в конторе Брейфогеля, и не забыла об этом. Ей нравилось навещать Диабло: она садилась рядом с конем, иногда прислонялась к его могучему телу и рассказывала ему о своих тревогах. Когда-то нервное, животное стало гораздо спокойнее. Диабло напоминал Анне о первых годах в Аргентине, о счастье и горестях, победах и поражениях.

Анна вздохнула. Она вновь пришла к Диабло за утешением. Марлену так и не нашли. Даже Дженни и Рахиль ничем не смогли им помочь. Девушка как сквозь землю провалилась. Анна прижалась к коню и погладила его теплый бок.

«Что, если она мертва? — подумала женщина. — Что я буду делать, если моя Марлена умерла?»

Глава 12

За ангельским личиком скрывается испорченная душонка? Диего улыбнулся.

Мейзи крутила мужем, как хотела. Лоренс выполнял все ее желания. Он носил ее на руках, не зная, что происходит у него за спиной.

Например, Лоренс понятия не имел, что Мейзи изменяет ему с секретарем.

Сегодня Мейзи впервые позвала Диего в свою комнату. Когда он вошел, она лежала на кровати обнаженной. Легкие занавески были задернуты, но в остальном Мейзи никак не соблюдала меры предосторожности. Диего не знал никого, кто был бы более умелым в сексе. Даже шлюха, в объятиях которой юноша лишился невинности, не смогла бы так удовлетворить его. Мейзи была королевой. Диего знал, что она происходит из богатой и влиятельной семьи. О Касбертах много говорили в городе — они были неотъемлемой частью высшего общества.

— Иди ко мне, — проворковала Мейзи.

От ее глуховатого низкого голоса у Диего мурашки побежали по спине.

— Прямо тут? — спросил он, стараясь скрыть смущение.

«Ты мужчина!» — говорил он себе.

— А почему бы и нет? Это мой дом.

— Но…

— Никаких «но». Я не потерплю никаких «но». — Мейзи улыбнулась. — Такого раньше не было.

— Но твой муж может…

Она уже не улыбалась — с ее губ слетел странный, клокочущий смех.

— Моего мужа здесь нет. — Мейзи протянула к юноше руки. — Ну же, раздевайся.

Он повиновался: снял сорочку, сбросил штаны. Один миг — и ее гибкое тело было в его объятиях. Женщина впилась в губы Диего жарким поцелуем.

«Ты нужен ей», — пронеслось в голове у Диего. Впервые ему показалось, что не только он зависит от Мейзи, но и она от него. Он покрыл ее тело поцелуями, приник к соску, и с ее губ слетел стон. Еще через мгновение женщина выскользнула из-под него и села сверху в позе наездницы. Склонившись, Мейзи принялась целовать и покусывать тело Диего. Ее запах был повсюду — запах духов и страсти.

Диего давно уже возбудился и теперь едва сдерживался. Когда Мейзи ввела в себя его член, юноша застонал от наслаждения. Он быстро кончил, но Мейзи не слезала с него, продолжая раскачиваться, пока и сама, удовлетворенная, не откинулась на подушки.

— Мне уйти? — запыхавшись, спросил Диего. — Я имею в виду, пока твой муж…

— Останься, я знаю, когда он придет.

Диего повиновался. Несмотря на недоброе предчувствие, он не мог не залюбоваться ею. Мейзи была бесстрашна — ангел с сердцем из стали. Диего едва сдержал смех, когда представил себе, как Мейзи, ничуть не смущаясь, принимает своего мужа. А ее тело еще не остыло после секса с любовником.

Часть 5

Suenos — грезы

Буэнос-Айрес, Чако, Тре-Лома 1883—1884

Глава 1

В последние годы tertulia, беззаботные вечеринки, как в старые добрые времена, несколько вышли из моды, но Мейзи держалась за прошлое, и Лоренс приказал разослать приглашения. Большинство гостей выбирала Мейзи. Некоторых пригласил и он — людей, с которыми Лоренс познакомился за время, проведенное в Новом Свете. Все они должны знать, чего ему удалось достичь. Пусть видят, чего может добиться человек в этой стране, если ему хватает решимости.

«Пускай все они, — думал Лоренс, — увидят мою красавицу-жену, мой чудесный дом. Вот бы еще они узнали о том, какими наделами в пампасах я владею. Да, так все и бывает — только тот, кто плюет на правила, добивается успеха».

Лоренс с чувством глубокого удовлетворения взглянул на жену. Мейзи, словно королева на троне, восседала в кресле у двери, приветствуя гостей. Похоже, ее интересовало происходящее. И не терпелось узнать, кого же пригласил ее муж.

Мейзи выглядела потрясающе. Ее волосы были собраны в узел на затылке и украшены лентами. Голубое шелковое платье, расшитое блестящим жемчугом, облегало тело до колен, а книзу расширялось, переходя в волочащийся по полу шлейф. На мгновение Лоренс почувствовал укол ревности при мысли о том, что это платье слишком откровенное. Но волноваться, конечно, было не о чем. Мейзи была чудесной женой. И очень его любила.

Стоя в задней части патио, Лоренс, успокоив себя этими словами, наблюдал за прибытием гостей.

Пришел Эдуард. Его сопровождал юный Пако Сантос, обучавшийся и работавший в одной адвокатской конторе в Буэнос-Айресе. Затем юноша собирался продолжить учебу на юридическом факультете. Но он был так молод. Может быть, он еще передумает.

Пришли Юлиус, Анна и их дочь Леонора и сразу направились в первое патио. Лоренс улыбнулся. Он всегда восхищался сестрой Эдуарда, ее решительностью.

Через полчаса гости уже воодушевленно беседовали. Лоренс в очередной раз убедился в том, как тщательно Мейзи подошла к выбору гостей. Наверное, она с рождения обладала талантом понимать людей. И Лоренс восхищался ею за это. Конечно, он не знал, сколько договоров ему удалось заключить благодаря Мейзи, но она сделала свой вклад в семейное дело, в этом он был уверен.

Наконец все собрались. Высокий темнокожий мужчина сел в соседней комнате за пианино и начал играть. Лоренс слышал его в открытую дверь. Слуги принесли подносы со сладостями и напитками. Лоренс взял себе бокал шампанского, хоть и предпочел бы игристому вину старый добрый стакан рома.

Через какое-то время он отыскал среди гостей Эдуарда. Старый друг еще немного располнел, но у него был прекрасный цвет лица. На прием Эдуард надел костюм и тщательно причесал волосы. Задумавшись, Лоренс и сам пригладил шевелюру, с сожалением отметив, что уже начинает лысеть. Он подошел к Эдуарду и поздоровался.

— Мы давно не виделись. Как дела в Ла-Дульче?

— Я всем доволен, — ответил Эдуард.

Лоренсу его ответ показался слишком сдержанным, но он решил не задумываться об этом. Время для взаимных подозрений прошло. Он теперь не нищий головорез, а успешный предприниматель. Ему никого не надо бояться, и уж точно не стоит опасаться распорядителя имения. Лоренс оглянулся.

— А где Мина и Аннелия? Ты не взял их с собой?

На мгновение Лоренсу показалось, что Эдуард прищурился, и ему стало неуютно под его взглядом. Лоренсу пришлось сделать над собой усилие, чтобы справиться с неловкостью. Проклятье! У Эдуарда до сих пор был такой взгляд…

— Они предпочли остаться в Ла-Дульче. Им не нравится Буэнос-Айрес.

— О, это что-то новое. — Лоренс оглянулся, но и Эдуарда старался не упускать из виду. — Обычно все хотят жить в городе. Тебе не кажется, что с этими женщинами что-то не так?

Эдуард помолчал.

— Нет, — осторожно ответил он.

— Ты знаешь, — Лоренс встал так, чтобы Эдуарду, выбираясь, пришлось бы протискиваться мимо него, — мне всегда казалось, что они из хорошей семьи. Как же они очутились на улицах Буэнос-Айреса?

На этот раз Эдуард раздумывать не стал.

— Жизнь — странная штука, — ответил он. — И мы оба это знаем, не так ли?

Юлиус с любовью взглянул на жену, а затем вновь вернулся к разговору с пожилым господином, сидевшим напротив них за столом. Все наслаждались мате. Из соседней комнаты, заглушая гул голосов, доносилась музыка. Господин, которого Юлиус и Анна пригласили посидеть с ними, говорил о том, как все изменилось за последнее время. Его юность пришлась на середину девятнадцатого века, и теперь он, как и многие старики, с нежностью вспоминал спокойные деньки в gran aldea, то есть большом селении, когда жизнь в Буэнос-Айресе скорее напоминала деревенскую и экономический бум и нашествие переселенцев не погрузили город в хаос.

— Эта сумятица, — жаловался он, поставив чашку на стол. — Меркантильность. — Старик покачал головой, глядя на напиток. — Мате — единственное, что сохранилось до наших дней.

— Еще чашечку, сеньор?.. — спросила Анна.

— Касберт. — Старик подмигнул. — Кстати, я отец хозяйки дома.

«Лионел Касберт!» — чуть не воскликнула Анна. Она столько слышала об этом человеке, но даже представить себе не могла, что он тоскует по былым временам.

Касберты жили южнее площади имени Двадцать Пятого Мая, как и все богатые семьи, очутившиеся здесь еще в колониальные времена. Те же, кто разбогател позже, селились севернее площади — этот район тоже свидетельствовал о власти и престиже, но тут была возможность расширяться, поскольку многие участки земли еще стояли незастроенными.

— Похоже, вы меня иначе представляли, — заметил Лионел Касберт. Замешательство Анны не укрылось от его внимания.

— Честно говоря, да, — ответила Анна.

— Всем известна ваша репутация делового человека, — кивнул Юлиус.

Лионел весело рассмеялся.

— Ох, с тех пор как я стал дедушкой, я спокойнее отношусь к работе. Можете представить себе, как я горжусь внуком. Моего малыша зовут Лионел-Николас. Лионел, в мою честь.

— Как мило. — Анна постаралась сдержать дрожь в голосе.

Собственно говоря, она вообще не хотела сюда приходить, но Юлиус уговорил ее принять приглашение. «Может быть, — сказал он, — может быть, там нам удастся узнать что-нибудь о том, где сейчас находится Марлена». «И ее ребенок», — добавила Анна.

Юлиус сжал руку жены под столом, чтобы никто не заметил его жеста. Анна решила не продолжать этот разговор и обвела взглядом гостей. До сих пор звучала музыка. Слуги сновали с подносами, предлагая гостям угощение. В углу комнаты Эдуард беседовал с Лоренсом Шмидтом, хозяином этого дома. Когда-то они оба нарушали закон. Но это Лоренс помог вернуть Марлену и Эстеллу целыми и невредимыми, и Анна об этом не забыла. «Нельзя быть такой подозрительной. Я должна быть благодарна этому человеку», — в который раз за этот вечер подумала она.

Но мысли о Марлене вновь завладели ее сознанием, и Анна ничего не могла с собой поделать. Она знала, что нужно отгонять от себя печаль, преследовавшую ее со дня исчезновения дочери. С тех пор она лишилась сна.

Марлена исчезла полгода назад. Ребенок наверняка уже родился. Но Анна и Юлиус по-прежнему ничего не знали ни о Марлене, ни о ее малыше.

Иногда Анне казалось, что она умрет от тоски. Но у нее не было выбора — оставалось только ждать.

Диего стоял у арки, которая вела в первое патио, и смотрел на Мейзи. Он просто не мог отвести от нее глаз, хоть и знал, что сегодня она не сможет уделить ему внимание. И очень об этом сожалел.

Мейзи вновь изображала из себя образцовую женушку, с которой Диего когда-то познакомился. Ангел. Она способна обмануть всех.

«Мейзи очаровательна в любой роли», — пронеслось в голове у Диего. Он поднес бокал шампанского к губам, пожирая любовницу глазами.

— На кого это вы так смотрите?

Голос явно был детским.

Диего чуть не вскрикнул от испуга. Он оглянулся. Рядом, в тени, стояла девочка лет шести-семи и внимательно за ним наблюдала. На рыжевато-каштановых волосах красовался бант, огромные зеленые глаза поблескивали.

— Я ни на кого не смотрю, — отрезал Диего.

— Нет, смотрите, — не унималась девчушка. — Я думаю, вы следите за вон той светловолосой красавицей.

Диего, хоть и удивился, но виду не подал.

— А если и так?

Девочка пристально взглянула на него.

— Эта женщина очень красива, — серьезно заявила она.

— Ее зовут Мейзи Касберт-Шмидт. Она хозяйка этого дома, — решил объяснить Диего. — А я секретарь ее мужа. Сегодня мне поручено присматривать за ней.

— Хм… — В голосе девочки явственно слышалось сомнение.

— А тебя как зовут? — спросил он малышку.

— «Вас», а не «тебя», — поправила она.

— Ну хорошо. И как же вас зовут?

— Сеньорита Леонора Мейер.

— Вот как! А я сеньор Диего Монтойо. Могу я узнать, сколько вам лет, сеньорита?

— Шесть.

Диего подумал, что девчонка очень уж смышленая для своего возраста. Он смерил Леонору задумчивым взглядом. Она выглядела намного старше своих лет. А глаза… Не могло быть у ребенка таких глаз.

Глава 2

Марлена сидела с записной книжкой на коленях и отточенным карандашом в правой руке. Голову она склонила к плечу, как всегда, когда пыталась сосредоточиться. Марлена внимательно слушала историю очередной девушки. Иногда она спрашивала себя, как справляться с тем горем, с которым она соприкасалась каждый день. Но затем Марлена говорила себе, что должен быть хоть кто-то, кто записывает истории этих людей. Недавно она написала статью о женщине, которую муж заставил заниматься проституцией, а потом чуть не убил за то, что она зарабатывала не так много, как он ожидал.

В доме Рахили и Дженни Гольдбергов Марлена познакомилась с Руфью Черновицкой. Сейчас девушка жила где-то на юге страны. Она работала служанкой в богатом доме. Несколько недель Руфь пряталась в доме у Гольдбергов, а потом ее под покровом ночи вывезли из города. Если Марлена правильно поняла, от нее ожидали свидетельских показаний против обидчиков, но Руфь отказалась их давать.

Истории, которые слышала Марлена, были похожи одна на другую. Она уже подумывала о том, чтобы написать книгу, но до сих пор не заставила себя поговорить об этом с Джоном. Как он отреагирует на это? И что ей делать, если он поднимет ее идею на смех? Пока что все статьи Марлены выходили под его именем. «Ты отлично пишешь», — всякий раз говорил Джон, но его слова расходились с делом. Под каждой статьей Марлены красовалось имя Джона Хофера.

Предпринимать что-либо по этому поводу было бы слишком сложно. Кроме того, Джон говорил, что из-за этих статей Марлена может нажить себе врагов. К тому же она до сих пор скрывалась от родителей. Хотя Марлена и была уверена в том, что не сделала ничего плохого, ее мучили мысли о том, что она разочаровала родных. У девушки просто не было сил встречаться с ними. Поэтому она попросила Рахиль и Дженни молчать о том, где она находится. В своей потрепанной одежде Марлена мало чем отличалась от девушек, с которыми говорила. Ее имя под статьей — это совсем другое дело.

Марлена нахмурилась. «Удастся ли мне когда-нибудь опубликовать статью под собственным именем?» — спросила она себя.

Ее снова затошнило. Девушка поморщилась. Марлена была беременна вторым ребенком, и ее мутило по утрам. Малышке Авроре исполнился всего год. Марлена радовалась тому, что дочь очень похожа на нее — такие же серые глаза, да и светлые волосы постепенно темнели.

— Я не должна была этого говорить, — смутилась девушка, сидевшая напротив.

— О нет! — Марлена сосредоточилась на разговоре. — Нет-нет, все в порядке. У вас очень хорошо получается. Просто случившееся с вами настолько ужасно… Как человек вообще способен на такое?

Эта девушка хотела уйти от сутенера. За это ей порезали щеки и при этом так повредили нерв, что теперь лицо навсегда застыло в жутковатой улыбке. Сердце Марлены разрывалось от жалости и отвращения. Бедняжка никогда не избавится от этого уродства.

Попрощавшись с девушкой, Марлена спрятала записную книжку и карандаш в сумку и отправилась домой.

По мере приближения к conventillo, где Марлена жила с Джоном и ребенком, толпа на улице становилась все гуще. Прямо перед домом на углу собрались зеваки — трио играло печальную мелодию на скрипке, флейте и арфе. Это была песня о невинной девушке. Да, в этом районе такие девушки были редкостью.

Когда Марлена вошла в комнату, Джон был уже дома. Она думала, что он еще на работе, но мужчина лежал на узкой кровати и смотрел в потолок. Когда Марлена впервые застала его в таком состоянии, она испытала шок. Ее решительный Джон, так и сыпавший идеями, вдруг отказывался вставать с кровати.

Марлена поставила сумку и налила себе воды из кувшина, в котором плавало несколько ломтиков лимона. Она ждала. Прошло какое-то время, прежде чем Джон повернул к ней голову, медленно, с трудом, словно это стоило ему невероятных усилий.

— Где ты была так долго?

— Беседовала с Игнасией Кеспедес. Я же тебя предупреждала.

Джон едва заметно кивнул.

— Это для нашей новой статьи?

«Это для моей новой статьи», — хотела сказать Марлена, но сдержалась. Она подошла к буфету, надеясь найти там что-нибудь съестное, но ничего не было. Даже в хлебнице не осталось ни крошки.

Девушка повернулась к Джону.

— Ты же собирался купить еды.

— Я сегодня не ходил на работу. — Он по-прежнему пялился в потолок.

«Как будто это все объясняет!»

Марлена сердито прикусила губу.

— Но нам нужно что-то есть! — Она старалась, чтобы в ее голосе не прозвучал упрек, но не сдержалась. Она ненавидела чувство голода.

— Нет ничего плохого в том, чтобы денек не поесть.

— Но я должна есть! — Марлена опустила ладонь на живот. Впервые за время беременности она ощутила своего ребенка, легкое движение, не более того, но оно придало ей сил.

Джон подозрительно уставился на нее.

— Ты что, опять забеременела?

«Опять…»

Марлена была уверена, что услышала возмущение в его голосе. От ярости у нее застыло дыхание. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Ну знаешь! Это нельзя назвать непорочным зачатием, — отрезала она.

Джон наконец приподнялся в кровати.

— Да. Прости дурака. Я не хотел тебя обидеть и ни в чем тебя не упрекаю, — виновато протянул он.

Но Марлена не собиралась это терпеть. На этот раз Джон зашел слишком далеко. Девушка схватила пальто, которое только что сняла, и снова оделась. Честно говоря, она иначе представляла себе жизнь с Джоном. Им не удавалось стать по-настоящему близкими, как они ни старались. Было что-то, что их разъединяло.

«Собственно говоря, — подумала Марлена, — Джон до сих пор живет так, словно он один».

— Ох, Марлена, не злись. У меня просто был тяжелый день. Да и куда ты пойдешь? На улице уже темнеет.

— К Дженни, — прошипела она, подхватывая Аврору из кроватки.

— Но…

Марлена не услышала, что он собирался сказать. Она уже захлопнула за собой дверь и решительно зашагала вперед.

Конечно же, и на этот раз Марлена вернулась к Джону.

Жить с ним было непросто, и Марлена это знала, но она любила его. Переночевав в доме Гольдбергов, она вновь нашла в себе силы вернуться. Марлена любила Джона, в этом не было никаких сомнений. Они были одной командой, а значит, им просто нужно приспособиться друг к другу. Даже лошадям из одной упряжки необходимо время, чтобы привыкнуть друг к другу, это Марлена знала еще с тех пор, когда проводила время на конюшне при конторе своей матери.

Этим утром за Авророй присматривала одна из соседок, пока Марлена и Джон работали. В другой раз Марлена и Джон посидят с детьми соседей. Похоже, Джон преодолел депрессию и вновь был преисполнен жажды деятельности.

Марлена делала наброски для новой статьи.

— Это невероятно! — воскликнула она. — У каждой женщины, которая не зарегистрируется, могут потребовать денежный штраф, если кто-то заподозрит ее в торговле своим телом. Ты знал об этом?

— Марлена, любимая, почему ты так волнуешься из-за этого? Нам же известно, что жизнь несправедлива.

Джон редко проявлял нежность, но сейчас подошел к Марлене и погладил ее по щеке.

— Хуже всего, — не унималась девушка, — что этих бедных женщин обычно обвиняют соседи. Не говоря уже о том, что каждый зарабатывает на жизнь как может, обычно эти обвинения не имеют под собой почвы. Все знают, как иногда складываются отношения между соседями. Это несправедливо! С этим надо что-то делать! — Марлена перевела дух. — Был случай, — она указала на свои заметки, — когда из-за необоснованных обвинений, выдвинутых против девушки, ее отец потерял работу. Пострадала вся семья. Кому это нужно?

Джон осторожно погладил ее по плечу.

— Ах, Марлена, часто самые ужасные поступки совершают люди, которых мы знаем. Иногда это даже наши лучшие друзья, — медленно произнес он.

«И тебе как никому известно об этом», — тут же отозвался насмешливый голос в его голове.

Пытаясь преодолеть смущение, Джон притянул Марлену к себе, наслаждаясь теплом ее тела.

— Проблема в том, что бордели платят государству налоги. — Щеки Марлены покраснели от возмущения. — Ты замечал, что мало кто преследует проституток, которые зазывают клиентов на улице? Чиновники в первую очередь интересуются жрицами любви, которые работают в барах и казино. Наверное, они считают, что у таких женщин есть деньги, чтобы платить налоги.

Джон кивнул.

— Ты права, это несправедливо.

— А мужчины! — продолжала Марлена. — Разве не было бы разумно взимать налог с мужчин, которые пользуются услугами этих девушек?

— В определенном смысле, да.

— Так почему же чиновники этого не делают?

Джон пожал плечами.

Почему они этого не делают… Почему кто-то чего-то не делает? Почему человек может предать своего друга и оставить свой поступок без объяснений? Почему человек предается печали, вместо того чтобы идти на работу и кормить жену и ребенка? Почему человек ничего не меняет, хоть и знает, что что-то следует изменить?

Джон кашлянул, и Марлена вопросительно посмотрела на него. Ему так хотелось признаться ей в своих прегрешениях. Но Джон не мог этого сделать.

Глава 3

Пако уже начал терять терпение.

— Я хочу немедленно поговорить с начальником!

Его собеседник, явно потрясенный поведением индейца, смотрел на него с презрением.

— И что же ты будешь делать с начальником, сеньор?

Пако осекся.

— Моя фамилия Сантос, — сказал он. — Я Пако Сантос. Я… э-э-э… адвокат и требую встречи с заключенными.

— Чего вы требуете? — От изумления комендант форта даже обратился к Пако на «вы», но тут же спохватился. Гнев на нахального индейца отчетливо проступил на его лице. — Да кем ты себя возомнил?!

— Я… — начал Пако, не обращая внимания на лицо собеседника.

Но, не слушая его, комендант вскочил. Он был не выше Пако, но шире его в плечах и внушительнее. На мгновение Пако стало не по себе. Работа в адвокатской конторе не способствовала росту мышц. За последние месяцы юноша утратил былую ловкость. Он постоянно корпел над бумагами, почти не ездил верхом, не занимался спортом, не плавал.

— Нет! — рявкнул комендант. — Я скажу, что тебе делать, грязный краснокожий! Ты заткнешься и будешь молчать, как молчит весь твой народец, иначе я запру тебя в одиночную камеру.

— Но вы не имеете права… Я Пако Сантос из Тре-Лома возле Тукумана. Я не…

Пако не успел договорить — мощный удар сбил его с ног. Юноша упал на спину и ударился головой обо что-то твердое. Все вокруг поглотила тьма.

Придя в себя, Пако понял, что находится в какой-то комнатке. Потолок в ней был настолько низким, что юноша даже не мог встать. Здесь можно было только лежать или сидеть. Похоже, раньше тут хранили дрова или уголь. Пако показалось, что тут немного попахивает навозом. Через щель в стене проникал солнечный свет. Стоило Пако шевельнуться, и у него заболела голова. К тому же его чуть не вырвало, но сегодня юноша не позавтракал, и его желудку не от чего было избавляться.

С трудом подобравшись к стене своей темницы, Пако выглянул наружу. Отсюда был виден двор. Солнце стояло в зените — похоже, он недолго пробыл без сознания. Под жгучими лучами во дворе сидела группка индейцев, которую Пако заметил еще тогда, когда шел в форт.

Поход против индейцев Чако начался в октябре 1884 года с Пуэрто-Бермехо, небольшого портового города, расположенного южнее места, где одноименная река впадала в Парагвай. Солдаты двигались от Бермехо на запад. Они не встретили сколько-нибудь серьезного сопротивления и вторглись в Чако. Пако был потрясен, услышав об этом во время визита к своим родителям в Тре-Лома. Он с горечью узнал о том, что министр обороны, Бенджамин Викториа, как и конкистадоры когда-то, принимал клятвы верности от касиков.

Пако решил сам разобраться в ситуации и за десять дней добрался до этого форта.

Юноша вздохнул. Похоже, он оказал этим людям медвежью услугу. Вместо того чтобы помочь им, он сам угодил в заточение. Он позволил пленить себя, будто ребенок. «Что же теперь делать?» — задумался Пако, но пульсирующая боль в голове не позволяла ему строить планы. К тому же он все равно тут застрял. Пока его не вызволят из тюрьмы, он ничего не сможет сделать. Пако опустил голову на руки, закрыл глаза и попытался отогнать печальные мысли. У него болела голова. Пако было плохо и к тому же хотелось пить.

К вечеру его начало знобить. На нем были только рубашка и штаны, ведь Пако полагал, что к вечеру вернется в грязную, кишащую насекомыми комнату в гостинице. У юноши стучали зубы, как он ни сдерживал дрожь.

«Что-то тут не так», — подумал он.

На следующее утро Пако обнаружил у себя в камере чашку теплой воды и кусок зачерствевшего хлеба. Он даже не заметил, как дверь кто-то открывал. «Должно быть, я спал как убитый».

Пако жадно набросился на скудный завтрак, а затем с отвращением помочился в углу.

К полудню Пако заметил, что у него жар. Он заболел? Только этого еще не хватало. Как бы то ни было, чашка воды не утолила его жажду. Посмотрев в щель в стене, Пако увидел, что индейцы по-прежнему сидели во дворе. Женщины тихо напевали колыбельные своим детям, мужчины разговаривали между собой. К сожалению, Пако их не понимал. Он немного владел наречием аймара, понимал кечуа, но языков, на которых говорили племена на этих землях, он не знал. Если Пако думал, что сможет как-то помочь этим индейцам, его постигла неудача. Куда перевезут этих людей? Опыт подсказывал ему, что пленных продавали в Буэнос-Айрес, Росарио и другие города. Говорили, что жизнь в городах должна подтолкнуть индейцев к цивилизации, но на самом деле с ними обращались как с рабами.

Проклятье, как он мог так попасться? Очевидно, Пако утратил чутье, умение избегать опасности, ловкость. Он чувствовал себя, словно загнанный в клетку зверь.

Вновь сгустились сумерки. Проснулся Пако уже вечером. Лоб у него все еще горел. Лучше юноше не становилось. Ему даже не удавалось как следует проснуться. Голова болела, кожа натянулась, была горячей и сухой на ощупь. Пако по-прежнему знобило. Выглянув во двор, он понял, что пленников куда-то забрали. А он им так и не помог. Теперь во дворе осталось совсем мало индейцев. Пако поворочал языком во рту. Неужели он опух? Юноша думал о том, когда же ему принесут воды.

А что, если о нем забыли? Может, стоит кого-нибудь позвать? Горло у Пако пересохло, но попробовать стоило.

Вначале с его губ сорвался только хрип, но затем голос у юноши восстановился.

Индейцы повернули головы.

— Выпустите меня отсюда! Выпустите меня отсюда! — кричал Пако. — Я тут, я тут!

Вскоре кто-то стукнул в стену. Пако невольно втянул голову в плечи, но затем вновь стал кричать.

— Выпустите меня отсюда!

Еще один удар сотряс стену его камеры. На голову Пако посыпалась земля.

— Молчи, грязный метис!

Пако не узнал этот голос, но, по крайней мере, о нем не забыли. Юноша выглянул в щель в стене, но никак не мог сфокусировать взгляд. Наверное, сказывалось обезвоживание. Жажда сводила его с ума.

«Если мне не дадут попить…»

Пако закрыл глаза. Перед его внутренним взором замелькали какие-то рожи, призраки и чудовища, которых он боялся в детстве.

Снаружи донеслись голоса. По двору провели лошадей. Кажется, послышался звон цепи, но Пако не знал, правда это или ему только кажется. Он вообще уже не различал, где сон, а где явь. Сколько человек может прожить без воды? С этой мыслью Пако потерял сознание.

— Ты вернулся, ты вернулся!

Педро с изумлением увидел, как Виктория бежит ему навстречу, словно девчонка. Педро провел два дня в деловой поездке — осматривал земельный надел, который можно было освоить. Теперь же он даже пончо не успел снять, как Виктория обняла его и все не хотела отпускать. Он осторожно высвободился из ее объятий.

— Где ты был?! — с упреком воскликнула женщина.

— Я оставил тебе письмо. Ты же знала, что я не буду ночевать дома.

— Ты оставил мне письмо? — Виктория возмущенно посмотрела на Педро. — Но ты никогда так не поступал!

— А теперь решил оставить, вспомнив твои жалобы. У меня в ушах до сих пор звучат твои упреки, — ухмыльнулся Педро.

— Но где же письмо? Я его не нашла!

— Ну… — Педро улыбался от уха до уха. — Насколько я понимаю, на твоем письменном столе по-прежнему царит хаос?

Виктория помолчала, не зная, то ли обижаться, то ли смеяться. Педро не спускал с нее глаз, глядя на то, как подрагивают уголки ее рта. «Любимая моя, — думал он. — Милая моя Виктория».

Ей было уже сорок четыре года, и хотя ее фигура сохранила былую стройность, лицо немного осунулось, а кожа обвисла. И все равно Педро ее любил. Ему нравилось, как меняется ее тело, нравилась каждая ее морщинка. Иногда он сожалел о том, что после рождения Пако у них больше не было детей. Через три месяца после того, как Анна родила Леонору, у Виктории случился выкидыш. В прошлом году это повторилось — Виктория вновь не смогла выносить ребенка.

Виктория редко теряла самообладание и твердо стояла на ногах, но после второго срыва беременности на несколько недель ушла в себя, ни с кем не общалась, никого не хотела видеть. Возможно, она до сих пор думает о случившемся.

Похоже, сейчас Виктория все-таки решила не обижаться на него. Она взяла Педро за руку.

— А что с Пако? Тебе удалось с ним поговорить?

Педро медленно покачал головой.

— А почему ты об этом спрашиваешь? Он со мной не ездил.

— Но… — Виктория осеклась. — Где же он тогда? — Ее глаза широко раскрылись. — О господи… Пако рассказывал о сражениях в Чако, помнишь? Что, если он…

Педро и Виктория переглянулись. Они хорошо знали своего сына. Спустя минуту они уже были у него в комнате. Слава богу, Пако был не более аккуратным, чем его мать. На столе лежала карта, пара мест была отмечена карандашом. Виктория с беспокойством увидела, что Педро помрачнел.

— Похоже, Пако не случайно приезжал к нам в гости. Наш сын хотел в чем-то разобраться и сам отправился в земли, где сейчас идут бои…

— Да, но… — Виктория с ужасом посмотрела на Педро. — И ничего не сказал мне об этом? Как же так вышло?

— Ему восемнадцать лет. Ты думаешь, он будет просить у тебя разрешения?

— Но он мой ребенок.

— В первую очередь он идеалист, Виктория, и работа помощником адвоката только укрепила его желание бороться с несправедливостью. Боюсь, Пако решил помочь индейцам.

— В захваченных областях?

Педро кивнул. У него не было слов. Он слышал о боях в этих регионах, о жестокости военных. Но Виктории об этом лучше не рассказывать. Если хоть половина услышанного была правдой, действовать нужно было незамедлительно. Пако не умел держать рот на замке и мог оказаться в большой опасности. Поэтому сейчас Педро нужно было как следует все обдумать. Но Виктория не оставляла его.

— Почему у тебя такое выражение лица? Пако угрожает опасность?

Педро пожал плечами. Он показал место на карте, которое Пако отметил жирным крестиком.

— Нужно отыскать его. Я начну отсюда, а потом…

Педро еще не договорил, когда Виктория зажала себе рот ладонью.

— Наш сын в опасности?

Педро кивнул.

— Я должен ехать немедленно. Чем скорее, тем…

Но Виктория опять не дала ему договорить:

— Я поеду с тобой.

Педро повернулся к ней и нежно сжал ее в объятиях.

— Но это опасно, любимая.

— Я должна помочь нашему сыну. В тебе увидят всего лишь метиса, может быть, даже врага.

Вскоре конюхи подвели к порогу двух оседланных коней. Виктория надела штаны и, как и Педро, набросила пончо, которое защитит ее и от холода, и от жары.

Женщина пустила лошадь галопом, и Педро едва поспевал за ней. Но Виктория понимала, что кони не выдержат такой быстрой скачки, и вскоре, немного успокоившись, перешла на рысь. Они с Педро ехали молча. У них была только одна цель — спасти своего сына.

— Пако Сантос? — Комендант форта, с которым говорила Виктория, откинулся в кресле, делая вид, будто не понимает ее слов.

Виктория решила не обращать внимания на его поведение.

— Да. Я спрашиваю у вас, здесь ли находится Пако Сантос.

— И кто это спрашивает? — со скучающим видом осведомился комендант.

У него были пышные, немного неухоженные усы. Волосы жирно поблескивали. Зато униформа выглядела идеально. К тому же комендант явно старался поддерживать себя в хорошей физической форме. Но все в нем словно не вязалось одно с другим: слишком маленькая голова, чересчур длинные руки, высокий, похожий на женский голос.

— Как я уже сказала, меня зовут Виктория Сантос. Речь идет о моем сыне. Он отправился в путь около двенадцати дней назад. Я думала, что он путешествует со своим отцом…

— Так значит, его отец тоже пропал, сеньора…

— Сантос. Я из семьи Сантосов, из Сальты.

Лицо коменданта оставалось бесстрастным. Впервые Виктория огорчилась, осознав, что тут это имя никому не известно. Тем не менее она не отступала.

— Итак, сеньор Сантос здесь? У меня есть все основания полагать, что он направлялся сюда.

— Тут только индейцы.

— Мой сын похож на индейца.

— Вот как? — Комендант смерил Викторию взглядом.

Она едва подавила нарастающий в ее душе гнев. «Спокойно, — сказала она себе. — Пако тут. Я чувствую, что он тут. Нельзя злить этого человека».

— Вы никогда не слышали о том, что дети обычно похожи на своих отцов?

— Вот как? И что не так с его отцом?

Виктория прикусила губу, но сдержалась и ответила:

— Я думала, мой сын отправился в поездку вместе с ним. Вместо этого он поехал сюда, чтобы…

— Зачем, сеньора Сантос? Что нужно гражданскому человеку в этих землях? Или ваш сын бунтарь?

— Нет, мой сын — ни в чем не повинный юноша. Просто он слишком любит приключения. — Виктория решительно выпрямилась. — Я буду жаловаться вашему начальству. Не смейте заговаривать мне зубы! Предупреждаю вас, у меня очень влиятельная семья. Вы пожалеете, если и дальше будете говорить со мной в таком тоне, — заявила она, блефуя.

На мгновение комендант задумался, затем, вздохнув, подошел к двери.

— Подождите здесь, сеньора Сантос.

Когда Пако вынесли из темницы, он был без сознания. Его вырвало, он обмочился. В камере воняло экскрементами. Юноша не мог скакать, и Педро нанял повозку, на которой Пако перевезли в ближайшую гостиницу. У него была рана на затылке, но Виктория заметила это только тогда, когда погладила сына по голове и он вздрогнул от ее прикосновения.

В первую ночь, сидя у кровати Пако, Педро не проронил ни слова. Виктория видела по его лицу, как он боится за своего сына. Ей самой хотелось плакать, но она шелохнуться не могла от ужаса. «Мы чуть не потеряли Пако, — вновь и вновь звучало в ее голове. — Мы чуть не потеряли его».

Они провели в этой гостинице неделю. Собственно говоря, Пако с самого начала поселился здесь, прежде чем его посадили в тюрьму. Врачу удалось вернуть юношу к жизни.

Виктория села возле кровати Пако.

— Господи, мальчик мой, что же ты натворил? Я так испугалась.

Пако смущенно улыбнулся.

— Я тоже.

— Но что произошло?

— Ничего. Я хотел понять, что тут делается, и решил вступиться за пленных. Это было спонтанное решение и… — Пако нахмурился. — Я начал разговор с комендантом, а он вдруг ударил меня… После этого я ничего не помню. Я очутился в этой камере. У меня болела голова, очень хотелось пить, а потом еще и эта проклятая лихорадка началась.

Виктория глубоко вздохнула.

— О боже, я была так рада, что твой отец наконец-то образумился. А тут ты начинаешь…

— Мне жаль, мама, я не хотел тебя опечалить, но, наверное, это у меня наследственное.

— Опечалить… — повторила Виктория и вдруг рассмеялась. — Опечалить. Какое книжное словечко ты подобрал.

Пако улыбнулся в ответ.

— Привыкаешь выражаться по-книжному, если хочешь стать адвокатом, знаешь ли… — Он посмотрел матери в глаза. — Мне хотелось бы поехать домой, в Тре-Лома. Это возможно?

— Ну конечно, — сказала Виктория.

Только теперь она смогла расплакаться.

Глава 4

— Что же ты делаешь, братишка? Я всем рассказываю, что мой брат хочет быть адвокатом, а вместо этого он становится на тропу войны.

— Эстелла!

Пако сейчас очень походил на того маленького мальчишку, которым был когда-то. Его старшая сестра рассмеялась.

— Ты ничего не можешь воспринимать всерьез, верно? — с легким упреком в голосе спросил он.

— Могу. Себя!

Эстелла улыбнулась. Пако мог злиться на любого другого человека, но только не на свою сестру.

— Мне жаль, что это произошло, — уже серьезно сказала она. — Наверное, это было ужасно.

— Ничего, — отмахнулся Пако. — Но то, что я не смог помочь этим несчастным… — Он покачал головой.

— Ты старался как мог.

— Да. Но этого оказалось недостаточно. — Юноша помрачнел.

Он до сих пор до конца не выздоровел, и это его злило.

— Не будь слишком строг к себе.

Теперь Эстелла вновь стала любящей сестрой. Она была готова защищать брата до последней капли крови. «Я люблю Эстеллу, правда, люблю».

— Я не могу мириться с такой несправедливостью, понимаешь? — Пако попытался объяснить ей свое поведение.

Эстелла кивнула, но дальше говорить об этом не стала.

— Просто белые обращаются с индейцами так, словно это не люди. Их используют. Индейцев уничтожают спиртное и болезни. Но где-то им ведь нужно жить, не так ли? Господь создал всех равными.

Эстелла задумчиво взглянула на своего брата. Ей вспомнился разговор между Педро и Пако. Тогда Пако в очередной раз поссорился с учителем и жаловался отцу.

«Он сказал, что индейцам тут не место. Сказал, что это не их земля».

Педро, точивший мачете, поднял голову.

«Ну, может быть, эта земля не принадлежит ни белым, ни индейцам. Может быть, земля вообще никому не принадлежит».

— Есть люди, которые помогают индейцам, — возразила Эстелла. — Монахи-францисканцы, миссионеры-евангелисты…

— Но это исключение, Эстелла, исключение из общего правила. Благодаря этой помощи спастись могут лишь немногие. — Пако хмуро посмотрел на сестру.

Эстелла молчала.

— Поэтому мне нельзя сдаваться, понимаешь? — продолжил он.

— Но это опасно.

— Да.

— Прошу тебя, будь осторожен, Пако! Я не хочу тебя потерять.

— Да, теперь я буду осторожнее. — Пако помолчал, думая о своем, а потом вдруг спросил: — Как там дела у Марко? Вы каждое воскресенье ходите гулять, верно?

Эстелла потупилась.

— Вначале он отправится в Буэнос-Айрес. Он хочет побольше узнать о работе с металлом, — прошептала она.

— Он очень умен, — отметил Пако.

— Это точно. Марко очень хорошо умеет обращаться с машинами.

Пако было больно видеть, что его сестра грустит.

— Когда ты скажешь маме и папе?

— О чем? — удивилась Эстелла.

— О том, что ты в него влюбилась, сестренка.

Одно время Эстелла была уверена, что никогда не почувствует в Тре-Лома такого покоя, как в Санта-Селии. Но со временем девушка полюбила Тукуман. Она провела здесь уже три года. Если вначале Эстелла вела праздный образ жизни, посвящая время приемам и прогулкам по площади Тукумана, то потом она все чаще стала помогать матери и отчиму. Теперь она прекрасно разбиралась в сахарном тростнике и методах его обработки. Благодаря Марко и его семье она узнала много нового о жизни людей, которые возделывают плантации сахарного тростника, и блистала этими познаниями перед братом.

Дон Лоренцо был огорчен, потеряв одного из лучших работников. Он даже дважды приходил к Сантосам, требуя вернуть Марко и угрожая выставить его семью за дверь, но Виктория поняла, что сосед блефует.

Марко и Эстелла подружились и уже давно называли друг друга на «ты». Последние воспоминания Эстеллы о Санта-Селии померкли именно тогда, когда она познакомилась с Марко. Вначале ей просто нравилось болтать с этим юношей, но затем она заметила, как он красив. Эстелла знала, что о его потрясающих зеленых глазах судачат многие. Зеленые глаза были редкостью, а у отца и матери Марко глаза были другого цвета. Говорили даже, что Феломина Пессоа изменила своему мужу. Но мать Марко была гордой женщиной и ничего не предпринимала, чтобы сорвать покров с этой тайны. У Марко был прекрасный отец, но дом держался на матери. Именно Феломина одобрила решение сына отправиться в Буэнос-Айрес.

Эстелла дошла до небольшой полянки, где они с Марко часто встречались в последние месяцы. Вокруг росли лавры. Воздух был свежим и чистым. Эстелла пришла первой. Чуть погодя появился и Марко.

Эстелла едва не бросилась ему на шею, увидев, как юноша выходит из-за дерева.

— Эстелла! — воскликнул он. — Я скучал по тебе, — уже тише добавил Марко.

— Я тоже скучала по тебе.

— Да? — Похоже, Марко ожидал, что она скажет что-то еще, но Эстелла молчала.

Она заметила, что Марко подстригся и к тому же надел сегодня новый костюм.

— Это ты ради меня так нарядился? — не сдержалась Эстелла.

Юноша покраснел, и ей сразу же стало стыдно за свои слова.

— Спасибо, — помолчав, сказала она.

Марко улыбнулся, и Эстелла вдруг почувствовала несвойственное ей смущение. «Да что же со мной такое?» Ей вспомнились слова брата: «Когда ты скажешь маме и папе о том, что ты в него влюбилась, сестренка?»

Эстелла едва заметно покачала головой. «Но это же абсурд! Я не люблю его».

Сквозь переплетение ветвей пробивались солнечные лучи, рисовавшие на волосах Марко блестящий узор.

Эстелла поняла, что Марко не только надел новый костюм. Предстояли какие-то перемены. Вскоре Марко уедет отсюда.

— Ох, Марко… — еле слышно прошептала она. — Ты уезжаешь…

Юноша помедлил, подбирая слова, но затем просто кивнул.

— И я останусь совсем одна, — выпалила Эстелла.

В ней вновь проявились черты прежней Эстеллы, капризной, самовлюбленной, считавшей, что весь мир должен вращаться вокруг нее. Обычно девушка старалась, чтобы эта Эстелла не показывалась, когда Марко был рядом.

Юноша печально посмотрел на нее. Эстелла взяла его за руку и притянула к себе.

— Твоя мама говорила с моей, и теперь они хотят, чтобы я отправился в Буэнос-Айрес на обучение. — Марко помедлил. — Если все пойдет хорошо, то я вернусь через пару лет и смогу начать новую, более счастливую жизнь. Я построю дом для своей семьи, и мы…

Пару лет! Это так долго! Марко не мог бросить ее одну на столь длительный срок.

— Но ты ведь не уедешь просто так, верно? — жадно спросила Эстелла. — Ты не уедешь, не попрощавшись со мной?

— Нет, конечно. — Марко удивленно посмотрел на нее. — Ты… Ты… — Он набрал побольше воздуха в грудь. — Ты главное, что есть у меня в жизни.

— Кроме семьи, — поддразнила она его.

— Я бы хотел, чтобы ты стала частью моей семьи.

От его ответа у Эстеллы перехватило дыхание. Так откровенно, так прямо он еще никогда с ней не говорил.

Это настолько растрогало девушку, что ей на глаза навернулись слезы. «А я ведь не плакса, — подумала она. — Меня не так-то просто вывести из равновесия».

Марко обнял ее за плечи и прижал к себе. Эстелла хотела воспротивиться, но ничего не могла с собой поделать. Ее тело реагировало на его прикосновения.

Тем вечером в Тре-Лома приехал сеньор Штуттерхайм, но Эстелла погрузилась в свои мысли и не следила за застольной беседой. Штуттерхайм и без того говорил только с ее отчимом и братом.

— Я вас понимаю, сеньор Сантос, и сам отношусь к этому так же.

Голос Штуттерхайма отвлек Эстеллу от размышлений. Мужчина соединил кончики пальцев и подался вперед.

— И я хочу отразить это в моей статье. Вы не возражаете, если я прочитаю вам то, что написал об индейцах тоба? — Он вопросительно посмотрел на Пако.

Юноша, переглянувшись с родителями, кивнул. Но сеньор Штуттерхайм все еще колебался.

— Не знаю… Тут дамы. Возможно, все это их не интересует и, более того, напугает, — заметил он.

— Уверяю вас, — вмешалась Виктория, — мы не из пугливых. Тут не те дамы, которые испугались бы правды.

Сеньор Штуттерхайм кивнул.

— Хорошо… Итак… Я полагаю, что… — Он откашлялся и решил просто прочитать статью. — «Если понимать, как правильно обращаться с индейцами, как их контролировать, не подавляя, если не лишать их независимости, а допускать в их регионах определенные свободы и идти на уступки, потакающие их слабостям, то эти трудолюбивые дикари в будущем могут оказать неоценимую помощь в освоении обширных земель. Конечно же, по мере приобщения к цивилизации их потребности будут расти, но нельзя полностью лишать их прав, ведь подобная глупость может очень быстро уничтожить дружбу между нашими народами. Итак, если жить в мире с этими людьми и полагаться на их знание здешних земель и трудолюбие, то нужно обращаться с ними пристойно, не превращая их в рабов».

— «Допускать в их регионах определенные свободы»? — повторил Пако, едва Штуттерхайм дочитал свою статью до конца.

Виктория поднесла чашку к губам, глядя на сына. Юноша явно не разделял воззрений Штуттерхайма.

— А что произойдет с теми, — продолжил он, — кто не захочет приобщаться к цивилизации белых? Разве у них нет права жить так, как жили их отцы и деды?

— Времена изменились, — возразил Штуттерхайм. — Железная дорога, новые переселенцы, осваивающие землю… Среди всего этого пара бродяг-индейцев, держащихся за жизнь в каменном веке, вряд ли сможет что-либо сделать. Если они не приспособятся, их просто сотрут с лица земли. Так уж обстоят дела.

— А я считаю, что с лица земли нужно стереть тех, кто отказывается от своих корней и отрицает свое происхождение, — вмешался Пако.

— Давайте оставим сеньора Штуттерхайма при его мнении, — примирительно заметила Виктория. — Его ход мыслей, несомненно, заслуживает внимания.

Штуттерхайм с благодарностью посмотрел на хозяйку дома. Разговор вновь перешел на нейтральные темы. Вскоре подали десерт. Взяв печенье, Эстелла наблюдала за матерью. Виктория сохранила былую красоту. Этим вечером она собрала волосы в простой узел на затылке, казавшийся немного старомодным, но при этом надела потрясающее платье, а на плечи набросила белую шелковую шаль. Этот наряд создала в своем ателье сестра Анны, Ленхен.

Эстелла взяла пиалу dulce de leche, сгущенного молока, и осторожно поднесла ложку ко рту.

На вечер она договорилась о встрече с Марко, чтобы окончательно попрощаться с ним. Эстелла лихорадочно раздумывала, что бы дать ему на прощанье, но никак не могла решить. Ленту для волос? Глупо. Локон? Но где Марко будет его хранить? В конце концов девушка выбрала простую серебряную цепочку, которую носила еще в детстве. Она будет отлично смотреться на его запястье. Закрыв глаза, Эстелла представила себе его нежную смуглую кожу. Девушка с нетерпением ожидала момента, когда сможет вручить Марко свой подарок.

— Эстелла? — В голосе Марко прозвучала неуверенность.

Девушка, раздвинув кусты, вышла на поляну. Она долго раздумывала, что бы надеть, и наконец выбрала одно из самых красивых платьев — темно-синее, с кружевами и рюшами, но достаточно скромное, неброское. Эстелла часто думала, что вот такое платье, ну, может, чуть роскошнее, наденет на свадьбу. Она решила, что этот вечер станет для нее предвестником будущего замужества.

Марко забрал у нее небольшую лампаду, освещавшую девушке путь, и повесил ее на ветку. Эстелла обвела взглядом поляну. Марко постелил на земле покрывало. Вскоре взойдет луна и лампада им не понадобится.

Эстелла протянула Марко руку, сжатую в кулачок.

— Смотри, что у меня есть.

Он осторожно, точно величайшей драгоценности, коснулся ее руки, поцеловал тыльную сторону ладони и разжал пальцы. Цепочка блеснула в слабом свете.

— Я хочу, чтобы ты всегда ее носил и не забывал меня, — прошептала Эстелла.

— Как бы я мог тебя забыть?

Марко вновь поцеловал ее руку, а затем заправил локон ей за ухо. Когда его пальцы коснулись ее шеи, Эстелла почувствовала, как у нее мурашки побежали по спине. Она не знала, как давно в ней зародилась эта мысль, но теперь была уверена в том, чего хочет.

Девушка обняла Марко за плечи.

— Пойдем, — прошептала она, увлекая юношу к покрывалу.

Марко помедлил, но затем последовал за ней. На мгновение их взгляды встретились.

— Я хочу, чтобы ты занялся со мной любовью, — сказала Эстелла.

— Но мы не женаты, и твои родители…

— Я могу принять это решение самостоятельно, — перебила его Эстелла, взъерошив ему волосы. — Тебе разве самому этого не хочется?

— Хочется, — выпалил Марко. — Больше всего на свете. Но…

— Никаких «но»! — Она опустила палец на его губы. — Марко, это будет печать, скрепляющая наш союз, наш подарок друг другу на прощанье. Это будет клятвой никогда не забывать друг о друге.

Может быть, Марко и хотел что-то сказать, но так и не открыл рот.

Они оба были неопытны, но им это не помешало. Они наслаждались ласками, хихикали от неловких движений. Марко снял рубашку и осторожно провел ладонью по телу Эстеллы, а затем остановился.

— Ты правда этого хочешь? — нежно спросил он.

— Да, — прошептала она.

Какое-то время они просто неподвижно лежали друг возле друга, а затем сблизились. Эстелла почувствовала, как член Марко прижался к ее животу. Юноша начал покрывать ее тело поцелуями, и Эстелла задрожала. Страсть затянула ее, точно водоворот, дикий, всепоглощающий. Марко был нежен и терпелив. Его ласки несли Эстеллу на гребне волны, и она хотела, чтобы это никогда не заканчивалось, и в то же время не знала, сможет ли выдержать такое вожделение. Еще никогда она не теряла контроля над своим телом.

Наконец Марко выпрямился и лег на Эстеллу сверху. Когда он вошел в нее, ей было немного больно, но Марко почувствовал это и стал двигаться так осторожно, как только мог. Нежными толчками он довел Эстеллу до оргазма.

Когда все закончилось, они легли друг возле друга на покрывале. По щекам Эстеллы струились слезы.

— Эстелла! — встревожился Марко. — Что с тобой?

Девушка всхлипнула.

— Ничего, — прошептала она и впилась в его губы поцелуем. — Просто я так счастлива…

Эстелла подумала, что никогда не забудет эту ночь.

Немного погодя Эстелла вернулась в дом и проникла в свою комнату, никем не замеченная. Девушка разделась и бросила платье на пол. Хоть она и устала, но не смогла сразу уснуть. Когда Эстелла погрузилась в сон, за окном уже пели птицы, а край неба посерел.

Пако разбудил ее ближе к полудню.

— Марко уезжает, Эстелла. Все уже на террасе, прощаются с ним.

— Ой! — Эстелла сразу же вскочила с кровати и подбежала к трюмо, чтобы причесаться и набросить халат.

Когда она присоединилась к своей семье, мать удивленно уставилась на нее.

— Спала как сурок, да?

— Я вчера поздно легла. Читала, — не подумав сказала Эстелла.

— Читала? — опешила Виктория.

Эстелла не могла бы не согласиться с тем, что любовью к чтению она не отличалась. Марлена пыталась заинтересовать подругу книгами, но тщетно.

К счастью, внимание семьи переключилось на Марко, который как раз вышел на террасу. На юноше был деловой костюм.

Его взгляд скользнул по Эстелле, затем Марко поклонился Виктории и Педро.

— Спасибо вам за то, что вы меня приняли. И за то, что поддержали меня в моих устремлениях. Благодаря вам я смог сделать то, о чем так долго мечтал.

Виктория что-то ответила, но Эстелла не слышала ее слов. В ее голове вдруг вспыхнула яркая, всепоглощающая мысль: «Господи, пускай я забеременею! Я хочу ребенка от этого мужчины».

Глава 5

Джон поставил бутылку коньяка между собой и своим приятелем, Вильгельмом Кнаабом, и щедро налил спиртное. Оба молча подняли стаканы и чокнулись. Коньяк обжег Джону горло. Мужчина встряхнулся. Все становилось намного проще, когда он пил. На душе у него потеплело. Раньше он много пил, потом бросил. А теперь начал опять. Джон поскорее налил себе еще одну порцию коньяка.

Вильгельм уже лет тридцать жил в Буэнос-Айресе. Он застал увеличение общины немцев, кризисы и социальную перестройку последующих лет.

— Тогда, в самом начале, — рассказывал он, — евангелическая Церковь была единственным, что объединяло нас, немцев. Но главную роль в общине играла небольшая группа аристократов. Конечно, простым людям слова не давали сказать.

Джон выпил коньяк и налил еще. «Это уже третий стакан», — проворчал голос в его голове. С каждым глотком этот голос становился все тише.

— Но разве с тех пор что-то изменилось, Вильгельм? Все решают крупные землевладельцы и торговцы, люди влиятельные, как и раньше. О господи, если бы нам только удалось действовать и бороться сообща!

«Ну вот я и сказал об этом. Да, так обстоят дела. Я, Джон Хофер, смутьян». — Джон уставился в свой стакан. Он давно уже не думал о создании организации рабочих. В 1878 году, когда вышел инициированный Бисмарком закон о социалистах, все больше товарищей Джона перебирались в Буэнос-Айрес, и он боялся, что рано или поздно ему придется столкнуться с кошмарами прошлого.

«Но судьба пощадила меня. Пощадила, для того чтобы я выполнил свое предназначение».

И теперь — так Джону казалось — это время настало.

Вильгельм Кнааб покрутил стакан в руках.

— Да, я хорошо помню, какие шли споры, когда сюда прибыли первые переселенцы, покинувшие родную Германию по политическим, а не по экономическим соображениям. Был тогда такой парень, Доминик, музыкант, открывший в Буэнос-Айресе лавку инструментов, и его брат, основавший молочное производство. Они выступали против церковного совета, сплошь состоявшего из крупных торговцев. Им тогда даже удалось кое-чего добиться. Иногда и нам, простым людям, улыбается удача. Но на следующем собрании общины богачи предложили своим работникам все оставить по-старому.

Джон приподнял брови.

— Я же говорю: богач — он по своей натуре мошенник.

— Но не все требования Доминика и его брата остались без ответа, — заметил Вильгельм. — Церковный совет расширили. А демократы, которых не устраивало положение вещей, основали общество «Форвертс».

Джон покачал головой.

— Я вот что тебе скажу. Пришло время перемен, Вильгельм. Мы должны бороться за наши права и покончить с правлением олигархов, а главное, крупных землевладельцев.

Вильгельм понурился.

— Да, это было бы неплохо. Но проблема в том, что большинство переселенцев не считают себя аргентинцами. Они все еще полагают, будто они итальянцы, немцы, французы, испанцы. Или даже баски, бургундцы, галичане, баварцы. И это при том, что они перевезли сюда свои семьи и собираются прожить тут до самой смерти.

Джон пожал плечами.

— Но это должно измениться!

Вильгельм кивнул.

— Что-то изменится, это неизбежно. Разве уже сейчас не очевидно, что рабочие, которые приехали из Европы и принадлежат к низшим слоям населения, привнесли в этот город стремление к улучшению ситуации? Покорность судьбе, безропотное смирение и апатия — все то, что характеризовало бедняков этого города, — останется в прошлом, уверяю тебя.

Джон нахмурился.

— Ох, если бы ситуация не менялась так чертовски медленно!

Вильгельм покачал головой.

— Терпение, только терпение. Скоро все начнется.

— Твои бы слова — да Богу в уши.

Той ночью Джон вернулся домой, в крохотную квартирку, которую он делил с Марленой. Он был очень пьян, и Марлена опять забрала Аврору и ушла к Дженни и Рахиль.

Джон вынужден был признать, что в последнее время она все чаще искала убежища у Гольдбергов. Марлена уходила, когда Джон напивался, уходила, когда они ссорились. Уходила, когда была голодна, когда мерзла, когда уставала. Дженни и Рахиль всегда с радостью принимали ее. К этому времени Марлена попросила Рахиль передать от нее привет матери и Юлиусу.

Вначале было нелегко убедить Рахиль не рассказывать о том, где она находится. Марлена попросила подругу не вмешиваться в происходящее, но Рахиль заявила, что долго хранить молчание не сможет, и вскоре Мейеры-Вайнбреннеры узнали, что с Марленой и ее ребенком все в порядке.

На следующее утро Рахиль Гольдберг предложила Марлене принять расслабляющую ванну. У Авроры резались зубки, и она плохо спала, поэтому Марлена, которая была на сносях, очень устала. Сейчас малышка спала в кроватке, поставленной для нее Рахиль.

Марлена удобно устроилась в теплой ароматной воде, когда к ней вошла Дженни и уселась на край ванны.

— Он люмпен, не так ли? — без лишних предисловий спросила она.

Марлена погрузилась в воду по шею. Ее живот белел под водой. Тело Марлены округлилось, и она наслаждалась ощущением легкости в воде. Скоро ей рожать…

«Люмпен, — подумала она. — Оборванец». Марлена задумчиво кивнула.

— Но я люблю его, — прошептала она.

Дженни погладила ее по голове.

— Я знаю, знаю. Он может быть очень привлекательным, даже соблазнительным.

Девушки переглянулись и, сами не зная почему, расхохотались. Этот смех заменил им слезы, которые приходилось сдерживать, слезы разочарования.

Две недели спустя Марлена родила в доме Гольдбергов второго ребенка — мальчика, поприветствовавшего мир громким криком.

В отличие от Авроры, он был очень похож на отца — такие же глаза, такой же нос. Марлена назвала сына Хоакином.

Приходя в себя после родов, женщина много думала о случившемся. Она поняла, что так дальше продолжаться не может. Она не может вернуться к Джону, ведь тот не собирался менять свою жизнь. Да, он ждал рождения второго ребенка, хоть и ворчал вначале, но Марлена знала, что этого недостаточно. Она несла ответственность за своих детей, и как ей ни было трудно, придется вернуться к матери и Юлиусу и попросить их принять ее.

В тот день, когда Марлена решила вернуться домой, она тщательно искупалась, вымыла волосы и надела очень симпатичное платье, которое перешила из платья Дженни. Рахиль взяла у соседки детскую одежду — у той дети уже выросли — и нарядила Аврору и Хоакина.

Прошло два года с тех пор, как Марлена в последний раз была в доме родителей, и теперь, стоя на пороге, она чувствовала, как сердце выскакивает у нее из груди. Было воскресенье, и, скорее всего, она застанет дома и мать, и Юлиуса. Но что они скажут? Как отреагируют на ее появление? Обрадуются? Или разозлятся настолько, что не впустят ее в дом?

Глубоко вздохнув, Марлена постучала.

Если служанка, открывшая ей дверь, и удивилась, то никак этого не проявила.

— Господин и госпожа в саду, — сказала она, словно Марлена никуда и не пропадала.

— Спасибо. — Девушка покрепче взяла Аврору за ручку и прижала Хоакина к груди.

Анна и Юлиус сидели на своем излюбленном месте, смотрели на море и тихо о чем-то говорили. Они были не одни — под апельсиновым деревом увлеченно играла с куклой Леонора. Сестренка Марлены очень выросла. Хоакин тихонько загулил, и Леонора оглянулась. Девочка была настолько потрясена, что не могла пошевелиться. Анна и Юлиус ничего не слышали.

— Мама? — робко позвала Марлена.

Анна оглянулась и вскочила так быстро, что потеряла равновесие и чуть не упала.

— Марлена! — Она протянула к дочери руки и поспешно направилась к девушке. — Марлена, доченька! — Со слезами на глазах Анна заключила дочь и внука в объятия, затем погладила по голове Аврору. — А ты, малышка, уже так выросла.

Юлиус, сияя, подошел к падчерице.

— Наконец-то ты вернулась! — воскликнул он. — Мы так долго тебя ждали.

Марлена молча кивнула. И разрыдалась.

Часть 6

Llegada — прибытие

Буэнос-Айрес, Ла-Дульче, Тре-Лома, Патагония, Санта-Селия, Нью-Йорк 1885—1887

Глава 1

Возвращение Марлены в лоно семьи было встречено с восторгом, и вскоре девушка привыкла к роскоши богатой жизни. Она наслаждалась праздностью, подолгу сидела в патио, слушала разговоры гостей и увлекательные рассказы о жизни в Буэнос-Айресе и за его пределами.

— Все из Франции, — ворчал пухлый мужчина, сидевший в плетеном кресле рядом с Юлиусом. Он торговал в Аргентине немецкими ликерами. — Часы, фарфор, стекло, дорогие ткани, мебель, городские повозки и роскошные кареты. Даже когда porteno ест или пьет, своим угощением он обязан французам. Стоит пойти в дорогую гостиницу или ресторан, и сразу узнаешь, что либо владелец заведения, либо шеф-повар — француз, ликер привезли из Франции. Я уже не говорю о вине.

Юлиус рассмеялся.

— Вы правы, господин Кюн. Можно подумать, что мы и не уезжали из Европы. Оглядываешься в гостинице и думаешь: все европейское. Комната обустроена по-европейски, блюда в ресторане европейские, портье хоть и не одет во фрак, но выглядит вполне по-европейски. Лакированный паркет блестит, а вся обстановка так и режет глаз напускной элегантностью, и кажется, будто ты попал в Париж, Вену или Берлин. Но стоит попробовать поданное блюдо, и сразу замечаешь разницу. После третьей перемены блюд следует четвертая, пятая, шестая, а иногда — седьмая и восьмая. Порции такие, словно рассчитаны на богатырей древности.

Анна с любовью смотрела на мужа. Когда-то стройный Юлиус к сорока восьми годам отпустил брюшко. Он настаивал на том, что в этом виновата их кухарка — очень уж хорошо она готовит. Анна возражала, говоря, что они просто стареют. Ей самой исполнилось сорок шесть — уже не девчонка.

— Иногда Буэнос-Айрес кажется мне невероятно отсталым городом. — Анна подмигнула.

— А вот с этим я не соглашусь, — произнес Кюн. — Если в Европе, например, еще остались проблемы с освещением улиц, то в Буэнос-Айресе имеются не только газовые фонари, но и электрическое освещение. У нас есть даже телефоны. В Буэнос-Айресе более двух тысяч абонентов. Магазины у нас открыты до девяти-десяти часов вечера, а почтальоны разносят письма и в полночь.

Юлиус улыбнулся.

— Жаль, конечно, что канализация находится в плачевном состоянии. Это может привести к эпидемии. К тому же не зря говорят, что Буэнос-Айрес построен на навозе.

Все рассмеялись, и Марлена присоединилась к общему веселью. «Как хорошо дома», — подумала она.

За последние полгода девушка почти не вспоминала о Джоне.

Глава 2

Конечно, настало время, когда к Марлене вернулось прежнее беспокойство. Разговоры о платьях, опера и танцевальные вечера в театре «Колон» ей наскучили. Извозчичья контора, для которой Марлена иногда работала с документами, по-прежнему ее не интересовала. Все чаще девушка брала карандаш и, положив на колени записную книжку, погружалась в раздумья.

Первой волнение старшей дочери заметила Анна. Однажды — Марлена сидела в плетеном кресле в патио и рассеянно листала книгу — она подошла к дочери.

— Ты вновь хочешь уехать, правда?

Марлена посмотрела на мать и покачала головой.

— Нет. Почему ты так решила?

— Об этом можно догадаться по твоему виду.

Марлена посмотрела на книгу у себя на коленях — путевые заметки под названием «Через Патагонию». «Она никогда не захочет работать в моей конторе», — с болью подумала Анна.

— Кто автор? — спросила она.

— Флоренс Дикси. Эту книгу написала женщина, — ответила Марлена.

— Как интересно. — Анна задумалась. — Может быть, тебе стоит немного попутешествовать? Как ты смотришь на то, чтобы съездить в гости к Эдуарду? В Ла-Дульче?

— В Ла-Дульче? — Марлена изумленно уставилась на мать. — Почему именно в Ла-Дульче?

Анна знала, что дочь провела там не самые счастливые дни. Но в этом имении жил единственный дядя Марлены. Эдуард навещал их всякий раз, как приезжал в Буэнос-Айрес, но сама Марлена не была в имении после той истории. Может быть, пришло время встретиться с прошлым лицом к лицу?

Марлена отложила книгу.

— Наверное, ты права, мама.

Анна кивнула.

— Ну конечно, я права. Кстати, твоя кузина Бланка тоже там.

— Хм… — Марлене было нечего сказать на это.

Мать рассказала ей о Бланке и о том, что девушка нашла родственников после смерти матери.

— Еще там Эстелла и Пако. Думаю, пора тебе помириться с Эстеллой. Вы же такие близкие подруги!

«Мы были подругами», — хотела возразить Марлена, но сдержалась. Она вспомнила, что упорно отгоняла от себя мысли о том, что произошло между ней и Эстеллой. Но, может быть, ее мать права: время пришло. Может быть, им с Эстеллой действительно стоит поговорить?

Если вначале Марлена уговаривала себя, что радуется предстоящей встрече с Эстеллой, то уже в пути вынуждена была признать, что боится встретиться с подругой после стольких лет. Они обе допустили ошибки в борьбе за мужчину, которого Марлене в итоге пришлось бросить. Качая на руках Хоакина, которому уже исполнился годик, и глядя на то, как мирно спит Аврора, Марлена вновь погрузилась в свои мысли. Она вспоминала о том, как ее похитили. Тогда и ее, и Эстеллу связали и спрятали под грязным покрывалом в карете — похитители везли их в Ла-Дульче. В тот раз Марлена не могла насладиться красотой пейзажа, да и по дороге в Буэнос-Айрес не особо смотрела в окно. Но теперь пришло время наверстать упущенное.

День близился к полудню, когда она прибыла в Ла-Дульче. Во дворе никого не было, и Марлена, помедлив, попыталась обратить на себя внимание. На веранду вышел мужчина со светлыми, почти белокурыми волосами и ярко-голубыми глазами. Марлена прижала Хоакина к груди, Аврора ухватилась за ее ногу.

— Эдуард Бруннер тут?

— Он за столом.

— Спасибо, Артур. Это, должно быть, приехала моя племянница, — донесся из дома голос Эдуарда. — Марлена! — Бруннер вышел на веранду. — Анна прислала мне письмо. Я так рад, что ты приехала! — Он махнул ей рукой, подзывая к себе, и заключил в объятия. — Заходи, заходи, мы как раз обедаем. Ты, несомненно, проголодалась. — Он потрепал по голове Аврору и Хоакина. — И вы, малыши, тоже, да?

Поколебавшись, Марлена вошла в дом. Из комнаты в конце коридора доносились голоса и звон посуды. Девушка боялась, что на нее нахлынут воспоминания, но этого не произошло.

Этим вечером Марлена долго укладывала детей спать. Эдуард предложил ей переночевать в одной комнате с Эстеллой, а она не решилась попросить у дяди отдельную спальню. Детей уложили в комнате служанки — та сама была молодой мамой и согласилась приглядеть за малышами.

— Я же знаю, что вам с Эстеллой есть что обсудить, — сказал Эдуард.

«Неужели ему не известно, что мы поссорились?» — подумала Марлена.

Но, конечно же, Эдуард обо всем знал. Просто, как и мать Марлены, он полагал, что все можно обсудить.

По пути в спальню Марлену бросало то в жар, то в холод. С тех пор как они с Эстеллой в последний раз ночевали вместе, прошло много лет. Тогда они были еще девочками, теперь же стали молодыми женщинами. За ужином они украдкой поглядывали друг на друга. Эдуард представил других гостей. Аннелия и Мина уже несколько лет жили в Ла-Дульче и вели там хозяйство. Оставшись наедине с Марленой, дядя намекнул, что с Аннелией и Миной случилось несчастье, но они не хотят рассказывать ему, какое именно. Он явно был влюблен в Аннелию, но она этого, казалось, не замечала. «Знаешь, Марлена, — сказал ей дядя, — у меня есть все время мира, и я готов подарить его Аннелии и Мине, чтобы они почувствовали, что мы можем стать одной семьей. А до тех пор я просто рад жить рядом с ними».

Еще Марлена познакомилась с Артуром, молодым немцем, приехавшим в Аргентину с Поволжья. Он арендовал землю, примыкавшую к имению. Если Марлена правильно поняла, вскоре после приезда в Аргентину Артур потерял свою жену. Она пропала в толпе, и он так и не сумел ее найти. Но Артур все еще надеялся, что когда-нибудь они с женой встретятся.

Пако за это время очень вырос, и Марлена с трудом его узнала. Сейчас он работал адвокатом. От него не отходила Бланка Бруннер, дочь покойного дяди Густава. Не нужно было слов, чтобы понять: от Бланки у Пако дух захватывало.

Если в пути Марлена сомневалась, что ей будет хорошо в Ла-Дульче, то теперь, побыв в обществе этих веселых, смешливых людей, она поняла, что ошибалась.

Постучав, Марлена вошла в комнату. Эстелла сидела на широкой кровати, набросив на плечи одеяло, как в прежние годы.

— Эстелла… — хрипло прошептала Марлена.

Та подняла голову, и ее губ коснулась улыбка.

— Марлена… — Она помолчала. — У тебя двое прелестных детей. Джон еще в Буэнос-Айресе? Он приедет позже?

— Нет. Я… — Марлена старалась подобрать слова.

Эстелла заметила ее смущение.

— Ничего не нужно говорить. Все пошло не так, как ты хотела, верно?

Марлена покачала головой. Она напряглась, собираясь оправдываться, но Эстелла остановила ее.

— Ничего не нужно говорить. Серьезно, — задумчиво сказала она. — Мне жаль, что все так вышло.

— Правда?

— Конечно. Мы когда-то были подругами, верно?

Марлена прикусила губу. Нет, не стоит сейчас вспоминать о том, что произошло между ними.

— Да, это так. А как сложилась твоя судьба?

Эстелла пожала плечами.

— Я познакомилась с одним парнем, Марко. Он работал у нас. С тех пор я поняла, что никогда не любила Джона. Я… — Девушка отвела взгляд, словно не решаясь посмотреть на Марлену. — Я думаю, что боролась за Джона только потому, что он заинтересовался тобой.

Марлена сдержалась. Конечно, все было бы проще, если бы Эстелла тогда не вставляла ей палки в колеса. Но об этом можно будет поговорить позже.

— Расскажи мне о Марко, — тихо попросила она.

Эстелла закуталась в одеяло. Она вспомнила тот воскресный вечер на тростниковом поле. Марко рассказывал ей о своей работе. Затем он отвел ее в прилегающие к полю постройки и объяснил, как можно обрабатывать сахарный тростник. Его интерес к своему делу оказался заразительным. Уже тогда Эстелла задумалась, не рассказать ли родителям о его планах. Чуть позже она так и поступила, и в результате ее действия привели к тому, что Марко уехал в Буэнос-Айрес. Иногда он писал Эстелле, но это происходило редко. Он не любил красивых слов. В его жизни было кое-что важнее любви. А Эстелла была слишком гордой, чтобы просить его вернуться. Сантос не станет просить мужчину о любви. Но что, если Марко в Буэнос-Айресе нашел себе другую? Может ли она вообще верить в его любовь? Хорошо, что она не поехала за ним…

— Тут нечего, в общем, и рассказывать. Марко работал у моих родителей. Мне нравилось с ним общаться, но потом он уехал в Буэнос-Айрес. Он интересовался различными механизмами. И хотел узнать об этом больше.

Эстелла вспомнила тот день, когда они с Марко встретились в первый раз. Как она чуть не упала. Как ей хотелось замереть, остаться в этом мгновении. Как они сблизились. Как расстались.

Они любили друг друга, и Эстелле так хотелось забеременеть. Она надеялась, что ребенок станет плодом их любви, и прошло довольно много времени, пока Эстелла наконец смирилась с мыслью о том, что в ее теле не зародилась новая жизнь. Девушка вздохнула.

«Скажи правду, — уговаривал ее голос в голове. — Скажи, что ты его любишь».

— Ты очень быстро забеременела, да? — вдруг спросила Эстелла.

Марлена удивленно посмотрела на подругу.

— Да, — осторожно ответила она. — Да, так и было.

— Ты давно видела Джона?

— Год назад.

Марлена села к Эстелле на кровать и тоже набросила одеяло на плечи. Девушки погрузились в размышления.

— Ты по нему скучаешь? — помолчав, спросила Эстелла.

— Да… — Марлена поколебалась. — Хотя иногда мне хочется, чтобы этого не было. Мне было нелегко с ним, — тихо продолжила она. — Я и представить себе не могла, что все обернется именно так.

— Мне очень жаль.

На глаза Марлене навернулись слезы.

— Господи, что же с нами стало? — всхлипнула она.

Эстелла скрестила руки на груди, будто не желая притрагиваться к Марлене.

— Может быть… Может быть, тогда мы… — прошептала она. — Марлена, ты моя подруга. Мы столько всего пережили вместе. Я хочу, чтобы все было как раньше.

Было время, когда Марлена отклонила бы предложение Эстеллы, но не сегодня. Иногда все было просто, иногда нужно простить друг друга.

Эстелла и Марлена посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись и, разрыдавшись, заключили друг друга в объятия.

Глава 3

Проклятая жара! Джон вытер пот со лба. Настроение у него было отвратительное. В последнее время он все чаще страдал от приступов тоски и мог отвлечься от горестных мыслей, только с головой погрузившись в работу. Сейчас же ему вновь хотелось вызвать в себе злость, злость на эти роскошные здания, свидетельствующие о богатстве жителей Буэнос-Айреса и бедности тех, кому приходилось пресмыкаться у ног богачей. Джон остановился перед отделанным белым мрамором зданием Национального банка. Столько людей умирает от голода в этом городе, а богачи живут в такой роскоши!

Постояв, Джон направился дальше. Он прошел мимо изысканного особняка в немецком стиле, сменившего простой дом Немецкого кружка.

«По крайней мере, в городе появился первый социалистический журнал на немецком языке. Ну наконец-то, — подумал Джон. — Ну наконец-то».

Какой-то странный звук отвлек его от раздумий. Оглянувшись, мужчина поспешно спрятался в тени здания. В последние дни он все чаще думал, что перегибает палку, критикуя всех и вся. Джон понимал, что это может привести к неприятностям. На него могут натравить бандитов. Люди, которых Джон критиковал, например, Лоренс Шмидт или семейка Касбертов, не всегда помнили о законе, когда хотели устранить врагов. Друзья говорили Джону, что его борьба вызывает неодобрение в определенных кругах. Богачи считали, что он развращает рабочих, вызывает у них недовольство условиями труда.

Когда эти разговоры дошли до Джона, он постарался вести себя осторожнее. Теперь же он вновь обратил внимание на двух мужчин, которых раньше никогда не видел в этом районе. Конечно, в этом не было ничего удивительного. Почти каждый день в город приезжали люди из Европы, поэтому новые лица тут были не в диковинку. «Hacer America», «создай свою Америку», — так тут говорили. Словно в Аргентине все улицы вымощены серебром, стоит только протянуть руку — и разбогатеешь.

Бедные глупцы.

Но эти двое незнакомцев приехали не из Европы, в этом Джон был уверен. Они родились и выросли здесь. Джон видел их уже не в первый раз — с утра они упорно следовали за ним. Джон попытался оторваться от слежки, но ему это не удалось.

Джон пошел дальше, ускорив шаг, свернул за угол, пробежал по улице и смешался с толпой, а затем спрятался за рекламным щитом, прижавшись к стене. Подождав немного, он вздохнул и оглянулся. Никого не было видно. Рискнуть?

«О господи, хоть на улице и жарко, я не хочу здесь ночевать».

Но, может, эти мужчины следили вовсе не за ним? Может быть, он слишком испугался?

«Да и чего им следить за мной? Они хотят отобрать мой костюм? Ну ладно, все равно тут оставаться нельзя…»

Вздохнув, Джон выбрался из своего укрытия и пошел домой. Он снимал небольшую комнату на третьем этаже. Сосед поздоровался с ним, но Джон лишь кивнул ему в ответ. Он был настороже, готовый в любой момент противостоять опасности.

Закрыв за собой дверь, Джон вытер пот со лба. Этим вечером он не стал зажигать свет и сразу лег в кровать.

Среди ночи его разбудил какой-то шорох в коридоре.

«Кто-то стоит за дверью!» — понял он в полусне.

Джон соскользнул с кровати на пол и прислушался. Замок на его двери был старый, его легко будет открыть. А если и нет, дверь не выдержит сильного толчка. Бесшумно поднявшись, Джон метнулся к окну. Жаль, что его комната находится не на первом этаже. Джон выглянул наружу. Он не любил высоту, но лучше уж спрыгнуть вниз, чем столкнуться с непрошеными гостями. Из двух зол выбирают меньшее.

Перегнувшись через подоконник, он попытался хоть что-то разглядеть в темноте, чтобы понять, как действовать дальше. Раньше в этом доме жила богатая семья. Прямо под окном находился узкий выступ. По фасаду тянулись декоративные колонны, а рядом с окном виднелась водосточная труба, доходившая почти до земли.

Джон тихо забрался на подоконник. Хорошо, что в последнее время он спал одетым. Протянув руку, он почти дотянулся до водосточной трубы.

«Ну же, вперед!»

Джон сглотнул. Наверное, ему не стоило смотреть вниз. Он замер на месте и не мог пошевелиться.

«Ты должен добраться до водосточной трубы. Ну же, давай!»

Джон почувствовал, что дрожит и ничего не может с этим поделать. В тот же миг он услышал, как кто-то начал выламывать дверь в его комнату. Джон схватился за трубу и принялся поспешно спускаться вниз. Из его комнаты доносились голоса. Джон уже спустился до уровня второго этажа, когда решился посмотреть вверх. В окне появилась чья-то голова. Раздался выстрел.

Джон стал карабкаться быстрее. Он услышал ругань.

Прозвучал еще один выстрел, и правую руку Джона пронзила чудовищная боль. Его пальцы разжались…

Анна, как всегда, задержалась на работе. С улицы доносился шум города. Кто-то запел, но вскоре пение прекратилось. Люди спешили по домам, чтобы провести вечер с семьей.

Анна отложила перо.

«Нужно еще заглянуть на конюшню, проверить, все ли в порядке».

Женщина зажгла лампу и вышла из рабочего кабинета. Она дошла до середины двора и вдруг остановилась как вкопанная. Что это за странный звук? Похоже на стон.

Звук доносился от открытых ворот. Да, там кто-то был. В этот час? Но Анна не слышала звона колокольчика.

Женщина решительно направилась к воротам во двор и выглянула на улицу, но там никого не было. Наверное, ей послышалось.

Тем не менее Анна не забывала об осторожности. «Я одна. Вдруг там кто-то есть? Неизвестно, кто это. Нужно позвать на помощь». Анна подняла лампу повыше, осматриваясь. И вновь этот стон…

А потом она заметила фигуру, скорчившуюся на земле у ворот. Какой-то мужчина.

Застонав, раненый замер.

— О господи! — Анна позабыла о своих опасениях.

Она подозвала конюха, и тот привел пару подсобных рабочих.

— У нас тут раненый. Помогите мне. Давайте положим его на стол.

Во дворе стоял широкий деревянный стол, который накрывали к праздникам. В конторе Мейеров-Вайнбреннеров любили отмечать памятные даты.

Раненого положили на твердую столешницу.

Одежда мужчины была потрепанной и грязной, рукав на предплечье порвался, на нем засохла кровь. Щеки раненого ввалились. Кожа посерела, ее покрывал слой пота. Мужчина дрожал — видимо, он страдал от боли.

Анна подняла лампаду — и чуть не выронила ее из рук. Это был Джон Хофер. Мужчина, бросивший ее дочь на произвол судьбы.

Анна почувствовала, как в ней разгорается ненависть. Этот мужчина не заботился ни о Марлене, ни о своих детях. И Анна об этом не забыла, хотя всегда держала свои чувства при себе. Ей хотелось вылить на голову этому типу ведро воды, а потом выгнать его со двора.

Но Анна справилась с гневом — привычное самообладание взяло верх.

— Возьмите повозку, да побольше, положите туда одеяла и запрягите лошадей, — приказала она конюхам.

— Неужели вы хотите отвезти его к себе домой?

— Боюсь, что да. Это отец моих внуков.

Джон не знал, как очутился в этой комнате. Он лежал на широкой кровати из темного резного дерева. Подушки и одеяло были необычайно мягкими — похоже, они были набиты пухом. Окна были завешены тяжелыми шторами, в щель между ними лился яркий свет. Рядом с кроватью стоял стол, на нем — поднос с чайником, чашкой, тарелкой с мягкой булочкой и сгущенным молоком.

В животе у Джона заурчало, но стоило ему откусить кусочек булочки, как к горлу подступила тошнота. С трудом проглотив кусок, он заставил себя отпить чаю и устало откинулся на подушку. Джон понял, что не сможет даже встать с кровати, настолько он был слаб.

Мужчина задумался о том, куда же он попал, а затем вспомнил, что добрался до конторы, которая принадлежала матери Марлены.

«Наверное, она отвезла меня в Бельграно, в дом Мейеров-Вайнбреннеров».

Джон поднял левую руку и осторожно прикоснулся ко лбу. Кожа горела, ее покрывал пот. Каждое движение давалось ему с трудом. Правая рука болела.

Он обратился к врачу сразу же после того, как в него выстрелили, но тот, похоже, оказался мошенником. Рана так и не начала заживать, рука опухла и покраснела.

Джон решил подождать. Вставать с кровати сейчас не стоило — неизвестно, сколько он сможет пробыть в таком состоянии. Ему не хотелось вновь потерять сознание и попасть в зависимость от чьей-либо милости. Джону и так нелегко было обратиться к Анне Мейер.

Какое-то время он прислушивался к звукам, доносившимся из коридора — две женщины говорили друг с другом, затем послышались их шаги. Кто-то все время напевал один и тот же мотив, останавливался и пел те же слова снова и снова.

Джон уснул.

Когда он опять проснулся, шторы уже полностью задернули. На столике стоял поднос, над чайником поднимался пар. Джон осторожно шевельнулся, стараясь не потревожить болевшую руку. Оглянувшись, он увидел в кресле рядом с кроватью какую-то женщину. Она задумчиво смотрела на него.

Джон поднял голову.

— Госпожа Мейер? — Его голос прозвучал слабее, чем он ожидал.

— Господин Хофер…

Значит, она его узнала. Джон не находил слов. Он никогда не был лично знаком с матерью Марлены, хоть и много раз ее видел. Она принадлежала к миру тех, с кем он боролся.

Джон откинулся на подушки. Они с Анной сказали друг другу лишь пару слов, но он чувствовал, что она не такая, как он ожидал. Она не была похожа на куколку, даму из высшего общества. Видимо, это была сильная женщина. Даже ее одежда не отличалась изысканностью — Анна предпочитала сдержанный стиль.

— Мы нашли вас во дворе моей городской конторы, господин Хофер.

— Э-э-э… — протянул Джон.

К своему ужасу, он понял, что не может сосредоточиться на разговоре. Он, казалось, то погружался в сон, то вновь выныривал в реальность. Рука очень сильно болела. Джон слышал, как кто-то говорит, но не понимал смысла слов.

И только когда его громко позвали по имени, Джон открыл глаза. Но он почти ничего не видел — все плыло, окрашивалось серым.

— Доктор говорит, что у него заражение крови. — Юлиус подошел к Анне, ожидавшей его в салоне.

Чуть позже к ним присоединился врач — пожилой, уже лысеющий мужчина с ореолом седых волос и шишковатым носом. Анна и Юлиус давно знали и ценили доктора Хименеса — он много лет консультировал их семью.

С благодарностью приняв чашку с мате, Хименес обеспокоенно повернулся к Анне.

— У него заражение крови, — повторил доктор слова Юлиуса. — Болезнь прогрессирует. Я боюсь, что он потеряет руку.

Анна зажала рот ладонью.

— Мне очень жаль вашего гостя, — сказал доктор.

Анна и Юлиус переглянулись.

— Это сеньор Хофер, жених нашей старшей дочери, — объяснила женщина.

— Мне очень жаль, — снова сказал Хименес. — Мне хотелось бы обсудить с вами дальнейшее лечение.

— Да, конечно. — Анна расправила плечи.

Через некоторое время все необходимые решения были приняты и Анна вновь вошла в комнату Джона Хофера. На этот раз он даже не заметил ее присутствия. Когда она подошла к кровати и громко позвала его, мужчина никак на это не отреагировал. Похоже, лихорадка усиливалась. Все тело Хофера горело.

Доктор Хименес провел операцию вместе с двумя ассистентами. Когда все закончилось, он вышел к Юлиусу и Анне.

— Операция прошла успешно. Нам удалось спасти часть руки. Если дальнейшее развитие событий будет благоприятным, он сможет носить протез.

— С ним все в порядке? — спросила Анна.

— Насколько это возможно при сложившихся обстоятельствах. Он еще не пришел в себя. Нужно немного подождать.

Джону никак не удавалось проснуться, как он ни старался. Ему казалось, что он где-то под водой, но стоило ему подплыть к поверхности, как что-то тянуло его обратно на дно.

Однако в какой-то момент он все-таки пришел в себя. Джон увидел у кровати Анну Мейер и вновь заснул.

На следующий день Джон то засыпал, то просыпался, но время бодрствования удлинялось. Ему казалось, что что-то не так, чего-то не хватает, но он не понимал, чего именно.

Но потом наступил день, когда Джон полностью пришел в себя.

Снаружи было светло. На полированном паркете играли солнечные лучи. Джон был укрыт белоснежным одеялом. Он вытащил из-под покрывала левую руку, попытался пошевелить правой. Нужно быть осторожным, ведь в правой руке зияет рана…

Джон изумленно уставился на культю. У него не было запястья и части предплечья. Реальность сразила его, словно удар. Мужчина закричал.

Анна задрожала. Она еще никогда не видела, чтобы мужчины так плакали. Услышав душераздирающий вопль, она поспешила в комнату Джона Хофера. Сейчас он напоминал ей раненого зверя.

— Почему вы не дали мне умереть? Что же мне теперь делать с одной рукой? Как мне писать? Как зарабатывать на жизнь?

Анна вздохнула.

— Вы с моей дочерью и детьми ни в чем не будете нуждаться. Мы об этом позаботимся.

— Мне не нужна милостыня.

— А это и не милостыня, — голос Анны дрогнул. — Мы поддержим вас, пока вы сами не встанете на ноги.

— Но каким образом? — Джон поднял культю. — Как мне теперь работать?

— Можно научиться писать и левой рукой. А для чтения… — Анна осеклась, увидев, что Джон снова плачет.

Все его тело сотрясали рыдания. Анна не знала, что с этим делать.

Следующие несколько недель Джон медленно поправлялся. Он больше не плакал. Его охватило странное спокойствие, словно в нем затих какой-то голос. Если вначале Анна была потрясена его поведением, то потом к ней вернулась былая решимость. И, она должна была признать, так было намного лучше.

Однажды утром Анна подошла к кровати Джона и положила на кресло, стоявшее рядом, два костюма.

— Вы уже достаточно пришли в себя, сеньор Хофер. Вскоре вам придется уехать в Ла-Дульче и набираться сил уже там.

— В Ла-Дульче? Почему?

— Потому что там вас ждут Марлена и ваши дети.

Глава 4

В пампасах было предостаточно места для древнейшей в мире профессии. Время от времени мадам со своими девочками приезжали в Ла-Дульче или в соседние имения. Самая знаменитая из них разъезжала по равнинам на огромной повозке, запряженной быками. В честь прибытия этих женщин устраивали пышное празднество с танцами и пением. У повозки выставляли небольшие шатры, и мужчины покупали свечи — сколько горит свеча, столько времени они могли провести с девушками. В другое время проституток можно было снять только в кабаке.

Раньше Бланка тоже сидела бы в кабаке в ожидании клиентов, но теперь она больше не принадлежала к этому миру и держалась подальше от таких мест. Она не боялась встретить бывших знакомых, но и не ждала этой встречи. Ее жизнь изменилась, и Бланка не хотела оглядываться в прошлое. Теперь она была племянницей Эдуарда Бруннера, управляющего Ла-Дульче, и с прошлой жизнью было покончено. Иногда она вспоминала былые времена, вспоминала Йенса Йенсена, которому так и не вернула долг. Но все это было так давно. Девушка радовалась, что решила со всем покончить и отправилась в Ла-Дульче. Не стоило бояться встречи с тетей Анной. Та лишь посмотрела на Бланку, и на ее лице появилось изумление. «Густаво», — прошептала она. Анна подтвердила слова Корасон о том, что Бланка очень похожа на отца.

Первая встреча с Эдуардом тоже прошла очень удачно. К тому же Эдуард знал о том, что у Густаво есть дочь. Вздохнув, Бланка отогнала от себя воспоминания о прошлом.

К ней подошел Пако. В последнее время этот юноша не спускал с нее глаз. Он приезжал в Ла-Дульче так часто, как только мог — сейчас ему приходилось работать все больше. Бланка знала, что никто не любил ее так искренне, как он. Долгое время она и представить себе не могла, что такое бывает, но любовь Пако позволила ей позабыть о прошлом. Для него она не была шлюхой и никогда ею не станет. Она могла доверять ему. Улыбнувшись, Пако протянул ей ароматный empanada, пирожок с мясом. Сегодня с самого утра женщины возились в кухне, готовя одно вкусное блюдо за другим. В Ла-Дульче вновь устроили праздник — Артур наконец-то достроил новый большой дом. Кроме того, в стаде овец, которым он занимался, родилось больше ягнят, чем ожидалось. Эдуард даже нанял payador, бродячего музыканта, от которого все ожидали импровизаций и чудесных двусмысленных песенок.

— А ты знала, что слово «пампасы» позаимствовано из языка кечуа? Оно означает «равнина», — сказал Пако.

Бланка покачала головой.

— Нет, не знала. — Девушка улыбнулась.

Пако действительно знал обо всем на свете. Они послушали игру payador, а затем пустились в пляс. Пако нравилось обнимать Бланку, кружиться с ней в танце. Впервые встретив ее, юноша был сражен ее красотой. А ее смех! Он обожал ее смех.

Натанцевавшись, они отошли в сторону, и Пако принес освежающий лимонад.

— Ты и правда хочешь стать адвокатом и бороться за права индейцев? — спросила Бланка, сделав глоток.

— Вначале я буду только помогать юристам, — уточнил он. — Мне еще многому нужно научиться.

Бланка задумчиво повертела стакан с лимонадом в руках.

— Но зачем? — тихо спросила она.

— Ну… — Пако улыбнулся. — Я метис, но индейцы — тоже мой народ.

«О господи… — подумала Бланка. — Я ведь уже знала человека, которого потеряла по этой же причине. “Мой народ”… — Девушка горько улыбнулась. — Ах, Хулио…» Она усилием воли отогнала от себя это воспоминание.

— Ты такой же белый, как и я, — решительно заявила она.

— Но это не так, — серьезно ответил Пако. — Они нас такими не считают. Посмотри на меня. И посмотри на себя. Мои глаза слишком черные, а кожа слишком темная.

Бланка задумалась. Да, может, он и прав, но разве это означает, что нужно бороться? Девушка вздохнула и произнесла первое, что пришло ей в голову:

— Но что, если бы я не хотела жить в таком мире?

— В том-то и дело, Бланка! Я тоже. Ты у нас теперь тоже стала фантазеркой и мечтаешь о другом мире? На одних мечтах далеко не уедешь.

— Ну уж нет. — Бланка решительно тряхнула волосами.

— Чтобы осуществить свою мечту, нужно что-то делать.

— Ну, не знаю… — Девушка покачала головой.

Она не хотела сражаться. Всю свою жизнь она с чем-то боролась.

Мина налила в кувшины лимонад и разложила на блюдах tamales, лепешки из кукурузной муки. Аннелия попросила помочь ей в кухне, но Мина была уверена, что мать просто хочет поговорить с ней. Поэтому слова Аннелии ее не удивили.

— Я вижу, как он на тебя смотрит, Мина. Будь с ним осторожна.

— Но мама… — Мине уже надоело говорить одно и то же.

Ей исполнилось двадцать пять лет, но у девушки складывалось впечатление, будто Аннелия по-прежнему считает ее ребенком. Мина уже давно поняла, что Эдуарда она не интересует. Он пригласил их с Аннелией в Ла-Дульче, но не по этой причине. Тут они были в безопасности. И не нужно было стараться ему понравиться. Никому не нужно было нравиться. Мина вздохнула.

— Пако любит Бланку. И на меня уж точно не смотрит.

— Ты хочешь сказать, что он предпочтет тебе эту черномазую?! Быть этого не может!

— Мама, что за слова ты используешь?! Ты раньше никогда так не говорила! И Пако вправе интересоваться кем-то кроме меня.

— Я же говорю тебе, ты ошибаешься.

— Нет. Пако и Бланка подходят друг другу. Кроме того, я не забуду Франка. И Пако об этом знает.

Мина вспомнила, как Пако после первой совместной поездки в Буэнос-Айрес на День Независимости спросил у нее, отчего она грустит.

Мать откашлялась.

— Но ты не ходила на площадь имени Двадцать Пятого Мая с тех пор… — с триумфом начала Аннелия.

Мина не дослушала до конца. Встав, она молча вышла из комнаты.

Глава 5

Однажды утром — к этому времени она провела в Ла-Дульче уже четыре месяца — Марлена вновь взяла в руки записную книжку и карандаш. Она уже давно подумывала о том, чтобы написать что-то о пампасах, о здешней жизни, а главное, о тяжелой судьбе женщин, chinas, как их называли гаучо. Поэтому в первую очередь она решила пообщаться со здешними жительницами. Большинство из них были красивы, но от чудовищных условий рано состарились. Мина подсела к ним и попросила рассказать об их жизни. Вначале женщины удивились — похоже, им раньше никогда не задавали такого вопроса, — но затем с готовностью начали рассказывать.

Мина узнала, что их семьи жили в небольших хуторах или в маленьких городках в глубине страны. Многие женщины воспитывали детей в одиночку, потому что мужчины вынуждены были покидать свои семьи — либо из-за работы, либо из-за службы в армии, либо из-за арестов. Пока мужчин не было, всеми делами занимались женщины, да еще ко всему растили детей и вели хозяйство. В имениях их труд был востребован во время стрижки овец. Они готовили еду, как Аполлония, стирали белье, гладили, штопали, шили изящные пончо и другую одежду, готовили вкуснейшее варенье из лимонов, персиков, апельсинов и абрикосов.

Аполлония рассказала, что ее мать много лет проработала повитухой, а потом занялась выпечкой хлеба. Чтобы продать хлеб, ей приходилось долго скакать на лошади от имения к имению. Но женщины в пампасах отлично умели ездить верхом. Некоторые даже отправлялись за покупками в город на лошади, устроив у себя за спиной ребенка.

Женщинам здесь не просто нелегко жилось, они еще и страдали от несправедливости.

— Но почему вы ничего с этим не делаете? — однажды спросила Марлена у Аполлонии. Эта женщина была одной из первых, кто начал ей доверять. — Мой дядя, конечно, хороший человек, но другие землевладельцы ужасно с вами обращаются. Нет законов, которые бы вас защищали. Или я чего-то не понимаю?

Аполлония задумчиво посмотрела на девушку, словно сама никогда не размышляла над этим.

— Мы не учились бороться с этим, сеньорита Вайнбреннер, и мы почти ничего не знаем о наших правах. Как бы то ни было, сейчас я бы всеми силами боролась ради моей дочери, но тогда, когда я сама была юной… Когда patron захотел со мной переспать, мой отец просто отвернулся. И когда patron приставал к моей матери, тоже.

— Какой ужас… — не сдержалась Марлена.

Одна из женщин кивнула.

— Мой отец вел себя точно так же. В конце концов, слово patron’а — закон.

Остальные женщины согласились с ней.

В разговоре с ними Марлена узнала и об одном ужасном обычае в пампасах.

Если женщина изменила своему мужу, независимо от того, согласилась ли она на это или ее принудили, обманутый муж мог отрезать ей косы, а затем привязать их к хвосту своей лошади, чтобы унизить женщину и публично ее пристыдить.

— А как тут выходят замуж? — спросила Марлена. — Я не видела ни одной церкви, да и священников не встречала.

— Да, это действительно проблема, — согласилась кухарка. — Здесь сложно найти людей, которые бы женились так, как в городе.

— Ехать очень уж далеко, — объяснила ей одна женщина.

— Тем не менее, — Аполлония разгладила складки на юбке, — есть определенные правила. Например, пара не может жить вместе просто так, это неприемлемо.

Марлене стало так любопытно, что она даже подалась вперед.

— А как вы вышли замуж, Аполлония?

Лицо женщины оставалось непроницаемым. Марлена вспомнила тот день, когда впервые заговорила с кухаркой. «Quien sabe? Кто знает?» — ответила она на один из вопросов Марлены с типичной для жителей пампасов лаконичностью. Вначале Марлену это отпугнуло, но потом она поняла, что люди здесь часто употребляют этот оборот, когда им не хочется говорить.

— Расскажите, — попросила она.

Аполлония улыбнулась. Марлена знала, что кухарка все еще жила вместе с мужем. Их считали счастливой парой, с хорошим patron’ом и пятью здоровыми детьми.

— Ну, — начала Аполлония, — у нас было заведено, что если юноша интересуется девушкой, он нанимает ее прачкой.

— Вот как?

— Да. — Кухарка улыбнулась. — Тогда ему часто приходится являться за постиранными вещами, и это хороший повод проведать девушку в доме ее родителей. Если проходит достаточно времени и юноша все еще влюблен, он начинает приносить подарки.

— Паулино приносил вам подарки?

— Да, dulce de leche и другие сладости, а также духи и кое-какие украшения. Вот, посмотрите, это я ношу до сих пор. — Аполлония показала серебряную цепочку на шее с серебряным кулоном в виде черепахи, усыпанным красными камешками.

— Как мило! — воскликнула Марлена.

— Это красный гранат. — Аполлония мечтательно улыбнулась. — Мои родители не обращали внимания на то, что Паулино за мной ухаживает. А потом мы с ним сбежали.

Марлена изумленно распахнула глаза.

Аполлония похлопала ее по руке.

— Ой, это традиция. Влюбленные должны сбежать. Тогда разъяренный отец идет в дом жениха и требует, чтобы тот женился на его дочери. Потом влюбленные просят у родителей прощения и благословения.

Аполлония задумчиво поглядела вдаль. На ее губах играла улыбка. Очевидно, она наслаждалась воспоминаниями о своей юности.

Вечером Марлена рассказала дяде Эдуарду о том, что узнала.

— Да, я слышал об этом обычае. Такие браки очень распространены в этом регионе. Они считаются совершенно нормальными. К сожалению, детей, появившихся на свет в таком браке, власти считают незаконнорожденными.

Марлена узнала много нового. Например, в городе она часто не могла найти кого-то, кто согласился бы посидеть с Авророй, пока она была на работе. Она обращалась к соседкам, но на них не всегда можно было положиться. Тут же, в пампасах, Марлена восхищалась сплоченностью женщин — и многому научилась у других матерей. Аполлония подарила ей кожаную колыбель, которую можно было подвесить в комнате, и это позволило Марлене не страдать от бессонных ночей с Хоакином.

Для детей пампасы были сущим раем, огромной игровой площадкой без границ. В имении были сторожевые псы, овцы, коровы, лошади и куры. Неподалеку от водоемов и соленого озера можно было увидеть разных птиц.

— Когда я был маленьким, — рассказывал муж Аполлонии Паулино, мечтательно улыбаясь, — мы ловили рыб и плавали в озере, охотились и воровали у пчел мед, а у соседей — арбузы. Наверное, я еще тогда заприметил Аполлонию. Она была настоящей сорвиголовой. А уж как на лошади скакала!

Дети в пампасах, как мальчики, так и девочки, рано учились ездить верхом. Аврора тоже начала обучаться верховой езде. Хоакин визжал от радости, сидя на руках у Марлены и наблюдая за сестрой. Иногда Марлена думала, что Аврора и Хоакин ведут тут совершенно иной образ жизни, чем в городе, в доме Мейеров-Вайнбреннеров. Здесь, в имении, они играли с детьми слуг, малышами, которых с первых лет жизни готовили к тому, что их ожидает в будущем. Еще с пеленок мальчишек учили обращаться с ножом и лассо; года в четыре все уже ездили верхом и помогали заводить скот в загон. Девочки крутились возле матерей, учились вести хозяйство. Дети играли, работая, и работали, играя, что не всегда было безопасно. Иногда Марлене даже казалось, что она подвергает Аврору и Хоакина неоправданному риску. Врачей тут не было, что открывало для женщин широкое поле деятельности. Они работали не только повитухами, но и curanderas, целительницами. Многие здешние жители предпочитали их методы традиционной медицине. Мастерство curanderas основывалось на гомеопатии, народных суевериях и католических догматах. Целительницы призывали духов, использовали магические кольца из разных металлов, природные рвотные и слабительные снадобья и ароматерапию.

Эдуард скептически относился ко всему этому, но не вмешивался в дела своих подопечных. Когда Марлена рассказала ему о curanderas, он только засмеялся.

— По опыту могу сказать одно: либо эти проклятые травяные отвары тебя вылечат, либо ты задохнешься в их парах.

Многое в этом чуждом мире оставалось для Марлены загадкой. Например, гаучо отказывались скакать на кобылах, это считалось унизительным. Кроме того, женщинам ни при каких обстоятельствах не разрешалось ездить на лучших скакунах: существовало убеждение, что слабость женщины передастся животному и покалечит его.

— Говорят даже, что от этого конь может облысеть и стать совсем негодным. — Аполлония рассмеялась, увидев, что Марлена едва сдерживает возмущение.

Справившись с негодованием, девушка продолжила свои записи. Страницы в ее записной книжке одна за другой покрывались текстом.

А потом настал день, когда в Ла-Дульче приехал Джон.

Глава 6

Марлена, Эстелла, Бланка и Пако как раз вернулись с прогулки. Эстелла первой заметила Джона.

— Марлена…

— Что? — Девушка услышала волнение в голосе подруги, но сейчас была увлечена рассказом Бланки о Патагонии.

Патагония! По этой стране ездила Флоренс Дикси! Страна искушений и надежд, грубая, дикая. А за ней — Tierra del Fuego, Огненная Земля, край мира.

— Марлена! — уже настойчивее позвала Эстелла. — Он здесь!

— Кто?

— Джон! Марлена, Джон здесь!

— Что?! — Девушка оглянулась и замерла на месте.

«Джон. Это и правда Джон».

Джон Хофер о чем-то беседовал с Эдуардом, сидя на террасе. Заметив Марлену, он встал и направился к компании друзей. Что-то в его внешнем виде озадачило Марлену, но девушка не поняла, что именно.

— Что с его рукой? — прошептала Эстелла в тот самый момент, когда Марлена все поняла.

Она ничего не успела ответить — Джон уже подошел к ним.

Сбросив оцепенение, Марлена спрыгнула с лошади.

— Марлена! — Джон улыбнулся.

Он хорошо выглядел, гораздо лучше, чем прежде: уже не казался таким худым, волосы отросли и теперь почти касались плеч. Его костюм показался Марлене знакомым. Правый рукав был заправлен в карман.

— Джон!

Он на мгновение отвел глаза, кивнул остальным, смерил Эстеллу долгим взглядом, а потом вновь повернулся к Марлене.

— Как ты?

— Хорошо.

— А дети?

— Тоже хорошо.

— Эдуард сказал мне, что у нас родился сын.

— Да, я назвала его Хоакин.

— Пройдемся? — Джон мотнул головой в сторону сада.

Марлена беспомощно посмотрела на Эстеллу, затем пошла за Джоном — тот уже побрел вперед, не дожидаясь ее ответа.

Вначале они не знали, что сказать друг другу. Обсудили случившееся за прошлый год. Джон расспросил Марлену о детях. Наконец Марлена решилась спросить, что случилось с его рукой.

— Ничего. — Джон помолчал. — Произошел несчастный случай.

Впервые Марлене стало страшно. Ему ампутировали руку, значит, его жизни угрожала опасность. Или нет?

— Несчастный случай?

— Я не хочу об этом говорить, Марлена. Мне… пришлось нелегко. Но твои родители помогли мне.

Марлена решила промолчать и не расспрашивать его о случившемся.

«Я рада, что он вернулся, — подумала она. — Не ожидала, что меня это обрадует. Ну надо же!»

Но все оказалось не так просто. С приездом Джона возобновились былые ссоры. Джон позволял себе едкие замечания по поводу богачей, намекая на Эдуарда. Жаловался на глупость и косность местного населения, обижая Аполлонию и Паулино. В Буэнос-Айресе, говорил он, рабочее движение сформировалось еще в начале семидесятых, но достучаться до сердец крестьян рабочим не удалось.

— Что же тут удивительного? — вот уже в который раз вмешалась Марлена, раздраженно качая головой. Они с Джоном сидели на веранде. — Ты и твои друзья… Вы считаете простой рабочий люд толпой суеверных дураков, покорных судьбе и потому не заслуживающих вашей помощи.

— Но они и правда суеверные дураки, дорогая моя Марлена. Или ты можешь доказать мне обратное? Я вижу, что каждый день ты ведешь с ними долгие разговоры. Должно быть, это очень утомительно.

Встав, Марлена ушла и вскоре вернулась вместе с высоким худощавым мужчиной с обветрившейся кожей.

— Это Паулино, — сказала она.

«Ох, — подумал Джон. — Какой-то умный работяга, который должен доказать мне мою неправоту. Но ему меня не переубедить». Он вздохнул.

— Присаживайтесь, Паулино. — Джону не хотелось и дальше ссориться с Марленой. — Выпьете чего-нибудь?

Несколько дней спустя Джон, наблюдая за жизнью в Ла-Дульче, заметил, что все больше забывает о событиях в Буэнос-Айресе. Паулино словно открыл ему глаза. Разговаривать с мужем Аполлонии оказалось очень интересно. Джон попытался вспомнить своих друзей, в основном исповедовавших анархизм. То были иммигранты из Италии и Испании, тосковавшие по золотому веку, когда человек был един с природой. А его товарищи-социалисты? Марлена была права. Их тоже не заботила судьба крестьян. Иногда они высказывались в защиту угнетенного местного населения, работавшего на плантациях сахарного тростника в Тукумане и выращивавшего мате в провинции Мисьонес, но в целом социалисты относились к крестьянам с презрением. Разве это было справедливо?

— Тут ты можешь чего-то добиться, — сказала Марлена после его разговора с Паулино. — Мужчинам и женщинам хорошо живется в Ла-Дульче, но посмотри, что творится в соседних имениях. Людям приходится работать дни напролет. Они спят в сараях, кишащих насекомыми, с трудом зарабатывают себе на хлеб. Если они болеют, то не могут обратиться к врачу, а еще им приходится мириться с ростовщическими ценами на все необходимое, поскольку в округе только один магазин.

Иногда Джон думал о том, почему так трудно организовать этих людей.

Он повернулся к Паулино — тот по просьбе Джона заглянул на чашку чая, чтобы рассказать о жизни простых работников имения.

— Почему вы не сплотитесь в борьбе?

— Ох, у нас каждый себе на уме, нам не до совместных действий, — ухмыльнулся усач.

— Так было всегда?

Паулино задумался.

— В последнее время многое изменилось. Когда-то наши отцы и деды были свободны, как ветер, и могли перемещаться по этим землям, как им вздумается. И никто им ничего не говорил. Теперь же везде появились заграждения. Все кому-то принадлежит. — Паулино покачал головой. — Какое-то время нельзя было путешествовать без подорожных. Если кого-то задерживали без документов, его могли отправить в тюрьму или на войну. Когда я был молодым, многие мои друзья предпочитали уходить в земли индейцев, лишь бы не идти в армию. Попадешь на военную службу — и кто знает, что тебя ожидает.

— Но потом подорожные для поездок внутри страны отменили, верно? — спросила Марлена, присоединяясь к ним.

— Да. — Паулино покачал головой. — Но это только развязало чиновникам руки. Вы представляете себе, сколько власти у судей? Они устраивают выборы, обеспечивая победу своему кандидату, и при этом не гнушаются подкупа, обмана и применения силы. Того, кто отказывается голосовать за их кандидата, могут арестовать или просто заставить голосовать. Я с таким не раз сталкивался. Итак, избирают только ставленников судей. Madre de Dios, тут многое должно измениться.

Сзади послышался звонкий смех. Бланка и Пако, обнявшись, вышли на веранду, но тут же смущенно отстранились друг от друга, увидев компанию.

— Все не так, как кажется, — решительно заявил Пако. — Мы скоро поженимся, да, Бланка?

— Ну конечно. — Девушка рассмеялась.

Глава 7

Эдуард не колеблясь занялся организацией помолвки для своей племянницы. Отовсюду, даже из Буэнос-Айреса, приехали гости. Стоял чудесный осенний день, и Аннелия вместе с Аполлонией и Инесс убрали двор. В кухне готовили немецкие, аргентинские и итальянские блюда. Приехали Мария и Фабио. Мальчик к этому времени проводил в кондитерской столько же времени, сколько и его мать. Ленхен сшила для Бланки чудесное платье из золотисто-коричневого шелка. Крой подчеркивал ее фигуру: приталенная юбка расширялась книзу и дополнялась шлейфом. Виктория так волновалась, что едва сдерживалась. Ей хотелось обнять Анну и разрыдаться.

— Мой Пако, мой маленький!

Марлена заметила, как юноша нахмурился, услышав слова матери.

Служанка забрала Аврору и Хоакина, и Марлена как раз разговорилась со своей матерью, когда к ним подошел Джон. Они с Анной холодно кивнули друг другу.

«Мама все ждет, что мы поженимся, — подумала Марлена. — Я и сама была бы не против, но…»

Она вспомнила, что Джон сказал Дженни по поводу брака в тот день, когда они впервые встретились.

— Вы не вините меня за мое решение, Джон? — Голос матери отвлек девушку от раздумий.

Марлена заметила, как Джон едва заметно поднял правую руку.

— Конечно нет.

— Мне кажется, пришло вам время перейти на «ты», — предложила Марлена.

Джон и Анна пожали плечами и отвели глаза. Марлена поморщилась. Они оба упрямцы и такими и останутся.

Спустя какое-то время она прошлась с Джоном по залу, полному гостей. Вокруг царила радостная суета. Буфет ломился от яств. Изящно одетые гости и слуги в простых рубашках, штанах или юбках стояли плечом к плечу. Среди тех, кто приехал из Буэнос-Айреса, был и Лоренс Шмидт, его жена Мейзи и их сын Лионел-Николас.

Марлена знала, что в свое время Лоренс приложил много усилий, чтобы вызволить ее и Эстеллу из рук похитителей. Его жена была очень красива. Слухи об этом уже доходили до Марлены, и они не были преувеличены. Вокруг девушки собралась толпа восторженных воздыхателей.

Мейзи происходила из очень влиятельной семьи. Она была представительницей образованной, прогрессивной и гордой элиты, правившей Аргентиной в эти дни. Присутствие этой женщины придавало празднику особую торжественность. Касберты, как и все в их окружении, боролись за благополучие своей страны и старались уменьшить влияние Церкви на экономику и политику. Они занимали проевропейские позиции, опираясь на британский капитал в торговле и пропагандируя культуру Франции. Будь их воля, они превратили бы Буэнос-Айрес в южноамериканский Париж, более того, сделали бы Аргентину влиятельным государством в западной геополитической картине мира.

На помолвку пришли и владельцы соседних поместий. Джон смотрел на них с неодобрением.

— Для этих землевладельцев главное, чтобы работники оставались послушными, соглашались на предложенную их patrones оплату труда и держали рот на замке. — В голосе мужчины слышалась слабо скрываемая злость.

Марлена приобняла его за плечи.

— Ну же, давай сегодня забудем о политике. Будем праздновать. Пожелаем Бланке и Пако всего самого лучшего и…

Остановившись, Джон покачал головой.

— Как можно, Марлена? Разве я могу забыть о горестях этого мира, предаваясь наслаждениям? Что-то должно измениться, разве ты этого не видишь? Нужно ограничить власть крупных землевладельцев. Нужно бороться с тем, что плодородные земли никто не обрабатывает, а спекулянты только и ждут подходящего момента, чтобы продать их повыгоднее. Для того чтобы земля приносила урожай, нужны люди, которые думают не только о себе. А ведь есть те, кому работа на земле нужна не для жизни, а для выживания, Марлена.

Женщина нахмурилась, но ничего не ответила. Она знала, что Джон прав. Но она была еще молода, и сегодня ей просто хотелось развлечься. Конечно, в руках крупных землевладельцев было сосредоточено слишком много власти. Марлена посмотрела на своего дядю Эдуарда, направившегося к соседям, вызвавшим у Джона неодобрение.

— Дон Мариано, дон Клементио, дон Августо! — Эдуард в знак приветствия приподнял свой бокал и кивнул гостям.

Пускай во многом он с ними не согласен, рисковать добрососедскими отношениями не стоило.

Дон Мариано кивнул в ответ.

— Ну что, никак не хотите следовать нашим правилам, сеньор Бруннер, верно? — вновь завел он обычный разговор.

— А вы, — спросил Эдуард, — не хотите подумать о том, что уже давно меня беспокоит?

— О чем вы? — вмешался дон Августо.

— О спекуляции землей. Из-за вас и вам подобных многие менее зажиточные люди не могут купить себе земельный надел.

Дон Клементио покачал головой.

— Мы тоже начинали с малого, и нам пришлось много работать.

Дон Августо и дон Мариано лишь улыбнулись, услышав слова приятеля. Дон Клементио никогда не занимался тяжелым физическим трудом и к тому же отличался тучностью, поэтому в его устах эта сентенция прозвучала особенно забавно. Но остальные ничего не сказали по этому поводу.

Эдуард устало покачал головой. Как можно настолько искажать реальность? Он знал, что большинство землевладельцев палец о палец не ударили, чтобы завладеть своей землей: как правило, она передавалась в их семьях по наследству еще с колониальных времен. Чтобы справиться с постоянным дефицитом бюджета, в те времена правительство продавало землю по дешевке. Слабый контроль и неумелое управление в пограничных регионах в дальнейшем привели к тому, что вопрос земельных наделов решался чиновниками на местном уровне и те покорялись велениям власть имущих. Эта отрасль экономики считалась наиболее коррумпированной в Аргентине.

— Но дон Клементио. — Эдуард мягко улыбнулся. — Даже Сельскохозяйственный союз Аргентины еще в 1882 году предлагал провести земельную реформу. Они считают, что нищета крестьян приводит к росту преступности в стране. Как можно быть заинтересованным в таком положении дел?

— Ну, никто же не заставляет крестьян становиться преступниками. Пусть приходят ко мне и работают.

— Но работа для них есть только во время сезона.

— Мелкий крестьянин, — вмешался дон Мариано, — и так ничего не смог бы сделать со своей землей. Чтобы купить надел и обрабатывать его, нужна сильная воля, трудолюбие, умение приспосабливаться к изменению рыночных условий, способность быстро принимать решения.

Эдуард вздохнул. Любые попытки что-то изменить в этой области ни к чему не приводили. Жители сельской местности в Аргентине оказались разделенными на две группы: с одной стороны — крупные землевладельцы, с другой — безземельные работники и мелкие крестьяне, на несколько лет арендовавшие землю, а затем переезжавшие на новое место. Пройдет много времени, прежде чем что-либо изменится, но Эдуард был непреклонен в своем решении следовать по этому пути. Тем не менее прямо сейчас он не хотел спорить по этому поводу и скрепя сердце удержался от едких замечаний.

Анна и Виктория давно не виделись, им нужно было многое обсудить.

— Приезжай к нам в гости, — говорила Виктория. — Благодаря железной дороге это стало гораздо проще. Тебе уже не нужно несколько дней подряд скакать по пустоши. — Она рассмеялась.

Анна улыбнулась в ответ. Действительно, строительство железной дороги способствовало развитию сельского хозяйства в Аргентине. Теперь, когда транспортировка товаров стала намного дешевле, увеличилась торговля сельскохозяйственной продукцией, произведенной в отдаленных регионах: цитрусовыми, оливками, табаком, шерстью и древесиной, которую использовали для производства бумаги. Тукуман особенно преуспел благодаря этому: производство товаров из сахарного тростника переживало настоящий бум, принося землевладельцам несметные богатства.

— У вас до сих пор проблемы с соседями? — спросила Анна.

Виктория пожала плечами.

— Ситуация более-менее наладилась. А как дела у вас? Железная дорога не навредила твоему делу? — с любопытством спросила она.

— Нет. — Анна покачала головой. — Мы с Юлиусом даже вложили деньги в ее строительство.

— О, я думала, что железной дорогой занимаются только британские инвесторы.

— У Юлиуса хорошие связи.

Кивнув, Виктория отпила вина.

Строительство железной дороги завершилось в 1857 году. Полотно проложили от Буэнос-Айреса на запад. К концу шестидесятых закончилось строительство линии между Росарио и Кордовой. С тех пор товары, которые раньше перевозили на повозках, запряженных быками, стали пересылать по железной дороге. В семидесятые в центральной части Аргентины проложили шестьсот пятьдесят километров железнодорожного полотна. Еще несколько важных железнодорожных линий вели от Буэнос-Айреса на запад в город Лас-Флорес, на север вдоль реки в Росарио и на юг в Часкомус.

— Ты всегда была очень предусмотрительна, Анна, — сказала Виктория. — Иногда я тебе даже завидую.

Анна пожала плечами. «Да, мне всегда приходилось быть такой, — подумала она. — А тебе вначале пришлось понять, какие трудности иногда возникают в жизни».

— Чем занимается Педро? — спросила она.

— Он остался в Тре-Лома. Мы как раз ищем нового старшего работника, и кто-то должен был этим заняться, — с сожалением ответила Виктория.

— Жаль, что вы все еще не можете пожениться.

— Да, — не задумываясь ответила Виктория. — Мне бы очень хотелось стать законной женой Педро.

День был богат впечатлениями. Теперь же неуклонно приближался вечер с его мягкостью и меланхолией. Солнце уже не жгло, дул свежий ветерок, клоня к земле траву и осенние цветы.

«Какая красивая пара», — подумала Марлена, глядя на Пако и Бланку. Жених и невеста стояли у загона обнявшись. Бланка опустила голову на плечо Пако. Казалось, они слились в единое целое. Марлена настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как к ней кто-то подошел.

— Джон, — сказала она, когда он тронул ее за плечо.

— Красивая пара. — Он повторил ее мысли.

Марлена кивнула.

— Твоя мама только что говорила со мной, — сообщил Джон.

Марлена наконец-то повернулась к нему лицом.

— Она предложила мне поработать в конторе Юлиуса.

— Ну и?..

— Я приехал в Аргентину не для того, чтобы сидеть в конторе. Я хотел строить новый мир.

— Да? Звучит красиво, — резко ответила Марлена.

«Похоже, несмотря на этот прекрасный вечер, настроение у меня не очень-то миролюбивое». Она едва сдерживала гнев. Да, Марлена знала, что Джон разочарован. Хоть он и уверял ее, что с прошлым покончено, ему не так-то легко было примириться с переменами.

— Ладно, прости, Джон. Забудь о том, что я сказала. Я понимаю твои чувства. А вот моя мама не интересовалась политикой. Мы дома никогда об этом не говорили. Все, что ее заботило, — это ее бизнес. Но она упорно трудилась.

К удивлению Марлены, Джон улыбнулся.

— Не стоит недооценивать твою маму, Марлена. Она хороший человек и стремится защитить своих близких. И принимает людей такими, какие они есть. Наверное, нужно просто набраться терпения. Большие перемены не происходят мгновенно. Может быть, — Джон все еще улыбался, — нам стоит действовать, как Эдуард, меняя мир в мелочах. Или же нужно дождаться, пока вырастут наши дети, а до тех пор…

Марлена удивленно посмотрела на Джона, а потом, рассмеявшись, обняла его, наслаждаясь теплом его тела. С ним всегда будет нелегко, они постоянно будут ссориться и расходиться во мнениях, но за это она его и любила.

— Ты выйдешь за меня замуж? — вдруг спросил Джон.

Марлена отстранилась и изумленно взглянула на него. Эта тема всегда была болезненной, и Марлена уже смирилась с тем, что он никогда не задаст ей этот вопрос.

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно. Ты мне не веришь? Посмотри на Пако и Бланку. Я подумал… Подумал…

— Поверю, если скажешь, что ты останешься со мной.

— О господи, Марлена… — Джон решил сменить тему: — Ты пишешь что-то новенькое?

Она кивнула.

— Что-то вроде путевых заметок. Я уже и название придумала: «По пампасам через Патагонию в Огненную Землю».

Джон взял ее за руку.

— Но ты никогда не была в Патагонии, Марлена. Как и в Огненной Земле.

— Еще не была, — рассмеялась девушка. — Кстати, я выйду за тебя замуж, если…

— Что? Только скажи.

— Если ты сделаешь мне предложение как полагается.

— Давно не виделись, да?

Аннелия сразу же узнала этот голос, хоть и не слышала его много лет. Она чуть не выронила поднос. Праздник в честь помолвки уже заканчивался, гости собирались расходиться по домам. Филипп подхватил поднос и отдал его Аннелии. Женщина изумленно смотрела на пасынка. Она не знала, откуда он взялся. Только что его тут не было, она была в кухне одна. Филипп очень изменился, утратил былую красоту. Можно было бы сказать, что теперь на его лице отражалась его истинная сущность, но Аннелия знала, что все это пустые разговоры. На первый взгляд нельзя отличить хорошего человека от плохого. «Иначе я никогда не попала бы в дом Ксавьера и Филиппа Амборнов».

Аннелия нисколько не удивилась, увидев Филиппа живым. Все эти годы она не верила в то, что ее пасынок умер. Она знала, что убить такого человека, как Филипп Амборн, не так-то просто. Он был не человеком, а демоном. И потому недостаточно было раскроить ему череп топором.

— Думала, что избавилась от меня навсегда, милая моя мачеха?

Аннелия по-прежнему не произнесла ни слова: от страха она лишилась дара речи.

— Да, — продолжил Филипп, — тогда ты чуть от меня не избавилась. Ударила меня топором, устроила пожар… Я от тебя такого не ожидал. Но меня спасли. К сожалению, на время я потерял память и не знал, что со мной случилось.

Филипп задумчиво посмотрел вдаль. На его изуродованном шрамами лице плясали тени.

— А потом наступил день, когда я все вспомнил. И наступил день, когда я понял, что моя жизнь никогда не станет прежней. Я захотел отомстить, понимаешь?

Аннелия кивнула. Филипп схватил ее за руку.

— Я начал вас искать. Пару лет назад я почти добился своего. Птичка напела мне кое-что о площади имени Двадцать Пятого Мая. К сожалению, меня арестовали, а потом отправили в армию. Меня обвинили в бродяжничестве, представляешь? Я тогда заболел, в армии пришлось несладко, но я не оставлял поиски. Я понимал, что вы где-то в Буэнос-Айресе, где-то недалеко от площади имени Двадцать Пятого Мая. Я прошелся по всем кабакам, кафе, барам. Я всех расспрашивал и однажды — однажды кто-то вас узнал. — Филипп рассмеялся. — И вот я приехал сюда, милая моя мачеха. — Он прищурился. — Странно, ты как будто мне не рада, — с нарочитой любезностью произнес он. — А как поживает моя дорогая Мина?

Услышав этот вопрос, женщина задрожала.

— Я… Она… — Аннелия тщательно подбирала слова.

Она наконец-то отставила поднос в сторону. С улицы еще доносились голоса гостей. Кто-то требовал налить ему рома. Аннелия услышала чьи-то шаги.

Но Филиппа это, по-видимому, нисколько не обеспокоило.

— Надеюсь, ты понимаешь, что тебе придется платить за то, что ты сделала? Платить до конца своей жалкой жизни. Теперь ты будешь делать то, что я скажу. Во-первых, мне нужна крыша над головой. И еда.

Кто-то остановился у двери.

Аннелия кивнула. Никто не должен был услышать, что она тут не одна.

Что-то с грохотом обрушилось на пол. Аполлония выругалась.

Филипп помахал Аннелии рукой и, выйдя через заднюю дверь, скрылся в темноте.

Весь вечер Аннелия думала о том, что же ей теперь делать, но не находила решения.

Когда на землю опустилась ночь, женщина вышла на веранду. Она набросила на плечи платок, подаренный Эдуардом, и укуталась в него поплотнее, надеясь избавиться от озноба.

«Что же мне теперь делать?» — вновь и вновь мысленно повторяла Аннелия. Филипп дал ей понять, что теперь она и Мина в его власти. Что бы он ни натворил в Ла-Дульче, ей придется его покрывать. Ему нужно где-то жить, его нужно чем-то кормить…

— Аннелия?

«Эдуард!» Женщина чуть не закричала. Ну конечно же, Эдуард. Если ей кто-то и поможет, то только он. Нужно спасти Мину.

— Я хотела подышать свежим воздухом, — сказала она. — Праздник удался.

— Да, помолвка вышла замечательная.

Аннелия услышала гордость в его голосе. Эдуард любил свою племянницу и радовался ее счастью. «У него доброе сердце», — подумала Аннелия.

— Мина сегодня прекрасно выглядела. Она у меня такая красавица. А когда вы танцевали вместе… Она казалась такой счастливой.

К ее изумлению, Эдуард ничего не ответил. Его лицо словно окаменело. Эдуард осторожно тронул ее за плечо.

— Аннелия… — сказал он. — Почему ты все время говоришь со мной о Мине? Я люблю тебя. Неужели ты этого не понимаешь? Я люблю тебя, Аннелия. Только тебя.

У Аннелии чуть не подкосились ноги.

— Но Мина…

— Она красивая, это правда. А также милая и умная девушка. Но Мина слишком молода для меня. Ей чуть больше двадцати, а мне пятьдесят шесть. Я ей в отцы гожусь. Я уже старик. — Эдуард, помедлив, притянул Аннелию к себе. — Я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Я хочу видеть рядом тебя, почтенную женщину, а не…

— Я не почтенная, я… — Аннелия сама испугалась звука своего голоса.

Она прикусила губу.

«Я убийца», — готова была сказать женщина, но сдержалась. Только не это. Этим она Мине не поможет. А Эдуард, казалось, не замечал ее смятения.

— Аннелия. — Он взял ее за руку. — Я долго ждал. Я не хотел тебя торопить. Но время настало. Выходи за меня замуж. Стань хозяйкой Ла-Дульче.

Аннелия почувствовала, как слезы навернулись ей на глаза. «Слишком поздно, — подумала она. — Слишком поздно. Я не заслуживаю такого счастья. Это Мина должна быть счастлива».

Эдуард, казалось, воспринял ее молчание за согласие и теперь решился обнять за плечи. Он уже не в первый раз прикасался к ней. Аннелия вспомнила, как они плавали по озеру и лодку качнуло. Тогда Эдуард подхватил ее, не позволив упасть в воду. Она вспомнила спокойные вечера у камина, когда они говорили о родине. Вспомнила, как он хвалил ее стряпню. Аннелия решительно отстранилась. Эдуард опустил ее руку.

— Ты мне не ответишь? — мягко спросил он.

Аннелия покачала головой.

— Ничего не выйдет. Я не могу выйти за тебя замуж.

Она развернулась и поспешила скрыться в доме.

Вскоре гости разъехались. Виктория вернулась в Тре-Лома, но знала, что надолго запомнит время, проведенное в Ла-Дульче, чудесную помолвку и долгие разговоры с Анной. «Кто бы мог подумать, что когда-то мы с ней породнимся?»

И только Педро терзался беспокойством. В 1886 году должны были состояться выборы президента. А в начале июня в стране начались беспорядки.

Глава 8

Юлиус покачал головой.

— И снова богатые цепляются за свое золото, а что будет с простым народом, им все равно.

— Ты уже говоришь, как наш зять, — улыбнулась Анна.

— Ты все еще надеешься, что он женится на Марлене?

— А ты нет?

Юлиус не ответил — в этот момент в комнату вошла служанка и передала Анне письмо.

— От Виктории! — воскликнула она. — Ну наконец-то.

В прошлом месяце до них дошли слухи о беспорядках в Тукумане. С тех пор все в доме Мейеров-Вайнбреннеров с нетерпением ждали новостей.

— Ну же, распечатывай скорее! Что она пишет?

Дрожащими руками Анна сорвала печать с письма и развернула лист бумаги. Пробежав глазами строки, она глубоко вздохнула.

— Читай вслух! — нетерпеливо воскликнул Юлиус.

И Анна начала читать:

«Дорогие друзья! Вы, должно быть, слышали о случившемся. Могу вас успокоить: волнения наконец-то улеглись. С нами все в порядке. Но давайте я расскажу вам все с самого начала. Двенадцатого июня, в тот самый день, Педро утром отправился в город и попал в калле Бельграно. Он рассказал мне, что видел на улицах сотни вооруженных людей, которые двигались от вокзала в сторону центральной площади. Вскоре прозвучали первые выстрелы. Вы не представляете, как я рада, что осталась в этот день в Тре-Лома. И, конечно, я была счастлива, когда Педро вернулся домой целым и невредимым. Вначале он даже не знал, как выбраться из города. Около девяти часов стрельба на площади и примыкающих к ней улицах усилилась. Вокруг свистели пули, и Педро не мог выбраться из своего укрытия. В какой-то момент ему удалось вернуться домой, но на самом деле все успокоилось только на следующее утро. Вечером Педро сопроводил меня в Тукуман, чтобы я могла сама составить картину происшедшего. Конечно, вначале он отговаривал меня от поездки в город, но вы же меня знаете. Это было ужасное зрелище. На площади все витрины магазинов были разбиты, стены изрешечены пулями, а здание муниципалитета разгромлено. Кроме того, зачинщики беспорядков разорили квартиры губернатора и некоторых высокопоставленных чиновников. Хорошо еще, что жертв было не так много, как мы опасались. Люди боялись, что гаучо и солдаты будут громить дома простых горожан, и потому в Тукумане организовали отряды самообороны, которые патрулируют улицы. Честно говоря, раньше я восприняла бы все это как интересное приключение. Теперь же при мысли о происшедшем мое сердце трепещет и я молюсь, чтобы все поскорее закончилось. Можете смеяться надо мной, но я кое-чему научилась в жизни. Как бы то ни было, новое правительство Хуареса Сельмана сразу распределило посты между своими сторонниками. Для них настали золотые времена. Ну, это обычное дело.

Целую вас, обнимаю, дорогие мои!

Ваша Виктория».

Глава 9

Вскоре беспорядки прекратились, и Виктория была этому очень рада. Вместе с Педро она ждала приезда Пако и Бланки в Буэнос-Айрес: после отъезда из Ла-Дульче они еще некоторое время гостили у Анны. Пако возобновил работу в адвокатской конторе, а Бланка лучше познакомилась с семейством Мейеров-Вайнбреннеров.

Виктория не удержалась и отправила сыну несколько телеграмм, пока тот не пообещал, что в ближайшем будущем навестит родителей. Потом начались волнения, но теперь…

Виктория окинула взглядом здание вокзала. Какая-то женщина, одетая в лохмотья, несла на спине ребенка. Еще двое малышей цеплялись за ее юбку. Женщина просила милостыню, и Виктория полезла в кошель за парой монет, которые носила как раз для такого случая. Она вздохнула. Толку от ее подаяния было мало. Производство товаров из сахарного тростника все еще находилось в руках богатых землевладельцев, в то время как простой народ жил в нищете. С середины мая до августа каждый год на плантации стекались люди из Сантьяго-дель-Эстеро, из провинций Сальта и Жужуй, из индейских поселений в Чако, с границы с Боливией. Целые семьи во время сбора урожая ночевали под открытым небом, чтобы тяжелым трудом заработать денег и вернуться домой. Когда Виктория думала об этом, ей в голову приходило слово «рабство». Женщина понимала, что Пако эта ситуация не оставит равнодушным. В нем еще горел огонь юности, в то время как она сама и Педро довольствовались незначительными переменами.

После обеда Виктория, Педро, Бланка и Пако устроились в тенистом дворе Тре-Лома. Кроме свежего лимонада из плодов, выращенных в собственном саду, Виктория приказала подать кувшин с водой из aljibe, родника, расположенного неподалеку от дома. Ей очень нравился ее вкус.

Бланка все еще казалась неестественно худой, но ее лицо уже немного округлилось. Виктория почему-то подумала, что девушка может быть беременна. При мысли об этом ей стало больно оттого, что сама она больше никогда не забеременеет: у нее уже начался климакс. «А ведь я еще не такая старая», — подумала Виктория. Смех Бланки отвлек ее от горестных мыслей. Наверное, Пако сказал что-то забавное. «У тебя двое чудесных детей, — мысленно уговаривала себя Виктория. — Не тоскуй о том, чего у тебя никогда не будет. Пако и Бланка счастливы вместе. Разве это не прекрасно?»

Тем вечером Бланка и Пако долго не могли уснуть. Виктория поставила в детской комнате, когда-то принадлежавшей Пако, большую кровать, и молодые, удобно устроившись, никак не могли наговориться.

— Есть что-то в твоем прошлом, что ты хотела бы изменить, если бы могла?

Бланка даже не задумалась над ответом.

— Однажды я кое-что украла у моего друга, который спас мне жизнь. Я сожалею об этом поступке.

— Насколько я понимаю, у тебя не было другого выбора?

Бланка пожала плечами.

— Тогда мне показалось, что лучше забрать его лошадь, не спрашивая разрешения.

— Где это произошло?

— В Патагонии, в небольшой деревушке на Рио-Негро, о которой я тебе рассказывала. Мою мать только что убили, и мне хотелось сжечь за собой все мосты и сбежать…

Пако знал о смерти Корасон — Бланка рассказала ему, что произошло в тот день. Но об истории с лошадью девушка раньше не упоминала. Юноша кашлянул.

— Ты не думала о том, чтобы туда съездить?

— Нет. Зачем? — Бланка помолчала. — Ну, может, иногда мне и приходила в голову такая мысль.

Той ночью Пако почти не спал. Ему нужно было хорошенько все обдумать. К утру он понял, что именно предложит Бланке.

За все эти годы в деревушке на берегу Рио-Негро почти ничего не изменилось, разве что Бланке она показалась еще беднее, чем прежде. Вдоль единственной улицы теснились маленькие и большие adobe, домики. В пыли возились собаки и куры. Где-то вдалеке заблеяла овца. Дом, где жила Бланка с матерью, снесли, зато девушка смогла показать Пако место, где они купались. Здесь тоже все осталось по-прежнему.

— Вы плавали голышом? — рассмеялся Пако. — Должно быть, это было очаровательное зрелище.

Бланка слабо улыбнулась. Ею овладели воспоминания о прошлом. Она и сама не ожидала, что окажется такой сентиментальной. Много лет девушка старалась забыть обо всем, что связывало ее с этим местом, и полагала, что ей это удалось. Теперь же воспоминания вернулись к ней. Бланка слышала разговоры, вспоминала запахи. Солнце согревало кожу, ветер развевал волосы.

Затем Пако и Бланка отправились на деревенское кладбище, раскинувшееся в степи Патагонии. Могил здесь стало больше, но старые захоронения едва можно было различить: они поросли травой. Кресты покосились, надписи выгорели на солнце. И только за одной могилой кто-то ухаживал. На ней стояла ваза с цветами. Бланка подошла ближе и охнула от изумления.

— Что случилось? — Пако поспешил подойти к ней.

Девушка указала на крест.

— Моя… моя мама… Это могила моей матери.

— Корасон?

— Да.

Пако задумался, но тут же сообразил, где можно узнать о том, кто ухаживает за этой могилой.

Они направились в кабак. Дом, где раньше размещалась pulperia Карлито, отремонтировали. Пако и Бланка вошли в прохладный зал. Их глаза постепенно привыкли к полумраку. Сейчас, после обеда, наступило время сиесты, и в заведении никого не было. В углу скрипнул стул, послышались шаги. К Пако и Бланке подошла девочка с огненно-рыжими волосами.

— Мы можем поговорить с Карлито? — спросила Бланка.

— Я с ним не знакома, — ответила девочка.

— Он хозяин кабака, — объяснила Бланка.

— Нет, мой папа тут хозяин, — удивилась девочка.

«Она рыжая», — подумала Бланка. Собственно говоря, сходство сразу же бросилось ей в глаза, но она просто не могла в это поверить. Где-то открылась дверь — и он предстал перед ней.

Йенс Йенсен и Бланка молча смотрели друг на друга, затем, смутившись, поздоровались.

— Это… мой жених Пако, — сказала Бланка.

— А это моя старшая дочь Карина, — ответил Йенсен.

Они помолчали.

Бланка смущенно потупилась.

— Тогда… мне нужно было уехать. — Она попыталась подобрать нужные слова, но ничего не приходило ей в голову, и девушка с мольбой посмотрела на Йенса.

Тот улыбнулся.

— И я хотел уехать, а потом все-таки решил остаться. Армия не для меня, я не смог бы служить там даже научным консультантом. Поэтому я вернулся сюда. Вообще-то я собирался отправиться дальше, но потом получилось так, что я занялся кабаком Карлито. О господи, с тех пор столько всего произошло! Присаживайтесь, нам многое нужно друг другу рассказать.

Виктория вышла на веранду к Педро и обняла любимого.

— Дети прислали телеграмму, — сказала она. — У них все в порядке.

— Замечательно.

Виктория обняла его еще крепче.

— Я уже думаю об их свадьбе, которая состоится в следующем году. Я так рада. А ты?

Педро улыбнулся. В следующем году… До тех пор пройдет еще много времени, а Виктории уже сейчас хотелось помечтать. Впрочем, достаточно того, что он волнуется.

Несколько недель спустя его худшие опасения подтвердились. Прошлое вернулось.

Глава 10

— В гостиной вас ждут, донья Виктория.

Женщина, погладив кобылу по шее, оглянулась. Она любила эту лошадку по имени Белоснежка, дочь Дульсинеи, к этому времени отправившейся на заслуженный отдых. Виктория только что вернулась с прогулки в лавровый лес. Она прекрасно отдохнула и надеялась еще пару минут побыть одна. Но Розалия, старая индианка, все еще работавшая в доме, хоть дети давно разъехались и больше не нуждались в ее помощи, явно была чем-то встревожена.

— Он приехал из Сальты, донья Виктория.

«Из Сальты…» Теперь Виктория поняла, почему Розалия так обеспокоена. Все они надеялись, что больше новостей из Сальты не будет.

«И что этому человеку из Сальты нужно здесь, в Тукумане?»

Виктория понимала, что рано или поздно нужно будет поднять вопрос о наследстве Эстеллы, но ей не хотелось связываться со своим мужем Умберто. Виктории нравилась жизнь, которую она сейчас вела. Женщина почувствовала, как у нее по спине пробежал холодок. Белоснежка заметила ее волнение и тревожно заржала, и Виктории пришлось успокаивать животное. Затем женщина выбралась из седла и отдала поводья конюху.

— Через десять минут отведите посетителя в мой кабинет, Розалия.

Служанка кивнула.

Виктория обошла дом и прокралась через черный ход, скрытый в тени олеандра. Пройдя через второе патио, она вошла в свой кабинет. Ей хватило времени на то, чтобы освежиться и поправить платье и прическу.

Она хотела предстать перед человеком из Сальты сильной, решительной. Может быть, его прислали сюда, чтобы шпионить за ней? Нужно проявить характер. Может быть, Умберто и его родственники узнали о том, сколько она зарабатывает на продаже сахарного тростника? Почему этот человек приехал теперь, спустя столько лет? Все это время Виктория не получала новостей из Санта-Селии, кроме отчетов управляющего. Женщина глубоко вздохнула.

В дверь постучали.

— Я прибыл сюда, чтобы сообщить вам, что у вашего мужа холера.

Виктория изумленно уставилась на гонца, затем ненадолго закрыла глаза. «Холера», — эхом отдалось у нее в голове.

Она заставила себя посмотреть на посланника из Сальты. Прежде чем он произнес эти слова, Виктория была преисполнена решимости бороться за свои права, решимости поставить этого визитера, а значит, и Умберто с его родней, на место. От напряжения у нее даже заболели плечи. Но теперь…

«Холера! Какой ужас…»

Эта новость выбила ее из седла.

«Несчастные…» — вновь и вновь повторяла про себя Виктория. Наверняка заболел не только Умберто. Она не желала мужу смерти, но сочувствовала сейчас не ему.

Поговорив с гонцом, Виктория отправила его на кухню, чтобы его покормили, и приказала слугам выделить ему комнату. Мужчина выбился из сил. Похоже, он скакал сюда без передышки от самой Сальты.

Наконец Виктория смогла немного расслабиться. Ее гордый подбородок опустился, плечи поникли.

Умберто мог умереть, и тогда они с Педро могли бы пожениться. Но так… Не этого хотела Виктория. Кроме того, Умберто вносил стабильность в ее жизнь. Пока он был жив, она оставалась владелицей Санта-Селии, Ла-Дульче и Тре-Лома.

«Умберто болен, — успокаивала себя Виктория. — Это не значит, что он умрет».

Как бы то ни было, посланник сказал, что Умберто хочет с ней повидаться. «Следует ли мне выполнить его желание? — думала Виктория. — Не подвергаю ли я себя опасности?»

«Но Умберто может умереть! — упрекал ее внутренний голос. — Когда-то ты его любила. Ты вышла за него замуж». Виктория понимала, что должна поехать к Умберто. Но что, если слова гонца окажутся ложью?

Вечером она обсудила ситуацию с Педро, и оказалось, что в городе еще с утра говорили об эпидемии холеры. По крайней мере, это было правдой.

— По слухам, заразу завезли в Буэнос-Айрес из Италии, а новобранцы привезли болезнь на северо-запад Аргентины. Холера бушует и в Росарио, и в Мендосе.

— Гонец говорит, что в Сальте каждый день заболевают от шести до восьми человек. — Виктория отложила вилку, наколов на нее кусочек жаркого.

— Мне не нравится мысль о том, что тебе придется туда поехать. — Педро погладил ее по руке.

— Мне тоже. К тому же ты не можешь меня сопровождать. Я уверена, Сантосы до сих пор хотят тебе отомстить. Они ничего не забывают.

Педро кивнул.

— Но ты не поедешь туда одна, — заявил он.

Виктория с любовью посмотрела на Педро. Он все еще волновался за нее.

— Конечно, — согласилась она.

Виктория отправилась в Сальту в сопровождении молодого конюха, а Педро остался присматривать за Тре-Лома.

— Это наше имение, — шепнула ему Виктория на прощание. — Кому же мне доверить его, как не моему лучшему старшему работнику?

— Мне не нравится отпускать тебя одну.

Виктория покачала головой.

— Не волнуйся. Мы же вчера все обсудили. Умберто, возможно, при смерти. Он хочет повидаться со мной. Обрести покой.

— Я не доверяю Сантосам.

Виктория ободряюще улыбнулась.

— Я буду осторожна, обещаю, — сказала она. — Я им тоже не доверяю.

Сальта была расположена в трехстах километрах на север от Тукумана, и поездка туда оказалась для Виктории нелегкой, хоть женщина в последние годы и поддерживала себя в хорошей форме. За шесть дней пути она исхудала, а ее лицо обветрилось и загорело — не спасала даже широкополая шляпа.

От гонца Виктория за время поездки узнала много подробностей. Очевидно, городские власти Сальты изо всех сил старались обеспечить уход за больными и в то же время предотвратить распространение холеры.

Ров вокруг города расширили и углубили, а все отходы регулярно вывозили за пределы Сальты. Гонец попытался подготовить Викторию к мысли о том, что ее супруг уже может быть мертв.

Но оказалось, что Умберто жив. Виктория испугалась, впервые увидев его в Санта-Селии через столько лет. Ее муж сильно исхудал. Из-за болезни его кожа приобрела неестественный свинцово-серый оттенок, покрылась морщинами и поблескивала от пота. Глаза запали, щеки ввалились. В комнате стоял сильный запах лизола, смешивавшийся с запахом немытого тела, пота и испортившейся еды.

Хотя Виктория и собиралась держаться с Умберто равнодушно, ей тяжело было сохранять спокойствие. Ей было жаль мужа.

«Когда-то мы любили друг друга, — подумала она. — Я восхищалась тем, как он блистал в высшем обществе, восхищалась его эксцентричностью. Я хотела провести с ним всю свою жизнь».

Сама того не замечая, Виктория, делая шаг за шагом, подошла к кровати мужа. Умберто очнулся от дремы, закашлялся и сплюнул молочно-белую жидкость в стоявшую рядом чашу. Виктория отпрянула. Какая-то женщина не спеша подошла к прикроватному столику и сменила чашу на чистую, словно только этим всю жизнь и занималась. Умберто устало откинулся на подушку. Он заметил Викторию, но никак не мог сфокусировать на ней взгляд.

— Добрый день, Виктория. — Мужчина устало улыбнулся. — Я не был уверен, приедешь ли ты ко мне.

Его голос звучал как-то странно. У Виктории мурашки побежали по спине. Она слышала о так называемом Vox cholerica, состоянии, при котором менялся голос больного и казалось, что того одолевает апатия.

— И я не знал, что доживу до твоего приезда. Но я продержался дольше, чем многие другие.

Несмотря на апатию, в голосе Умберто прозвучала гордость. Затем по телу мужчины прошла судорога. Лишь спустя некоторое время ему удалось продолжить разговор.

— Прости меня. Я знаю, это зрелище не из приятных. Судороги, рвота, понос… Я говорю как есть, Виктория. Умирая, человек должен быть честен.

Умберто стиснул зубы. По его телу вновь пробежала судорога. Страшная вонь перебила даже запах лизола. Похоже, Умберто опростался. Виктория старалась дышать через рот.

К Умберто подошла сиделка. Она выглядела спокойной и уверенной. Похоже, ей уже не в первый раз приходилось выполнять эту работу. Женщина стянула с Умберто одеяло, и Виктория повернулась к кровати спиной.

«Я не хочу видеть Умберто таким, что бы между нами ни было в прошлом».

Сиделка кашлянула, и Виктория оглянулась. Теперь она узнала эту женщину: это была кормилица Умберто. Сейчас женщине было уже под восемьдесят. Виктория была тронута ее заботой о воспитаннике, но не забывала о том, что нужно все время быть настороже. Она чувствовала, что вся эта ситуация выбивает ее из колеи.

— Зачем ты на самом деле позвал меня сюда? — спросила она.

Умберто вздохнул.

— Ну что ж, перейдем к делу, — сказал он. — Я не знаю, сколько еще проживу, и мне хотелось завершить все свои дела, прежде чем будет слишком поздно. Эстелла моя дочь, слышишь? Я никогда от нее не отказывался, что бы вы все обо мне ни думали.

Виктории хотелось сказать, что Умберто никогда не заботился о дочери, но она сдержалась. Впрочем, даже теперь он не спросил, как дела у Эстеллы.

— Есть кое-какие документы, которые я хочу тебе отдать. Я не стал присылать их тебе, потому что не знаю, кому могу доверять…

— Откуда такие мысли?

— Я умираю, Виктория, и хочу обрести покой, примириться с Господом и с миром. Разве этого объяснения недостаточно?

— Думаешь, Господь простит тебя? Нечестная сделка, знаешь ли. — Виктория тут же пожалела о сказанном.

Умберто молча смотрел на нее. Виктория заметила, что разговор его утомил.

— Когда я умру, — медленно произнес он, — а это произойдет скоро, ты должна взять папку с документами, которая лежит вон в том ящике. — Он махнул рукой в сторону стола, стоявшего у окна. — Потом скачи в Тукуман, да поскорее. Я знаю, быстрая езда тебе не в новинку. Не оставайся тут, уезжай сразу же. Не стоит доверять Сантосам.

— Это твоя семья и ты им не доверяешь?

— Нет. Важно, чтобы ты успела уехать, понимаешь? Иначе как состоится моя сделка с Господом? — Умберто попытался улыбнуться. Похоже, даже в таком состоянии он не лишился чувства юмора.

«Было время, когда мы много смеялись вместе, тогда, в Париже, и…»

— Мне всегда нравилась Сальта. — Умберто прервал поток ее мыслей. — Но тут ничего не происходит. Ходишь на церковные службы, гуляешь вечерами по площади. Иногда мужчины собираются поиграть на бильярде, посмотреть на петушиные бои или перекинуться в карты. Так было всегда. Здесь никогда ничего не изменится. Одни и те же семьи контролируют общественную жизнь.

— В том числе и твоя семья, — прошептала Виктория.

— Да.

— Наша семейная жизнь могла бы сложиться иначе, если бы…

— Да, если бы мы остались в Париже, верно?

Умберто задумчиво посмотрел на Викторию. Может быть, приближение смерти действительно изменило его? Можно ли теперь на него положиться?

— Ты иногда вспоминаешь те дни в Париже? — спросила она.

— Да, особенно в последнее время. Если бы… Если бы не она…

Ему не нужно было произносить имя своей матери. Виктория и так знала, что он думает о ней. «Трусливый дурак! А ведь ты мог бы быть счастлив». Ей стало стыдно за эти мысли. «Он умирает. Не будь с ним слишком строга».

Но кое-что Викторию все еще интересовало.

— Как погиб дон Риккардо? — спросила она.

— Я не хочу говорить об этом. — Мужчина помолчал. — Могу лишь сказать, что это останется между мной и Господом.

— Но…

Умберто закрыл глаза.

Виктория подождала немного, но, похоже, Умберто уснул.

Когда его сиделка шевельнулась в углу комнаты, Виктория вздрогнула. Она и не заметила, что уже стемнело.

Она подумала, что спустя столько лет ей стоит прогуляться по Санта-Селии, понять, как тут идут дела, но затем женщина решила остаться у кровати Умберто.

Конечно же, завтра рано утром ей придется уехать. Времени уладить остальные дела у нее не будет. Но Виктория просто не могла оставить мужа одного.

Ночью Умберто умер. Словно он только дожидался ее приезда.

Виктория не скорбела по нему, но ей было жаль Умберто, хотя того человека, которого она когда-то полюбила в Париже, давно уже не было.

Как и просил ее муж, она забрала папку с собой. «Теперь я никогда не узнаю, кто убил дона Риккардо», — подумала Виктория, просматривая документы. Их было три — дарственные, в которых Умберто переписывал Санта-Селию, Тре-Лома и Ла-Дульче на Эстеллу. По крайней мере, часть проблем он решил.

Вчера Умберто сказал Виктории, что она должна немедленно покинуть это место. Как только станет известно о его смерти, Сантосы слетятся в Санта-Селию, будто стервятники, и попытаются отобрать часть имущества.

Виктории и ее спутнику удалось добраться до Тукумана без помех, но через несколько дней в городе началась холера. Несмотря на то что многие жители Тукумана сбежали в горы, каждый день умирали сотни людей. Привычная жизнь города была нарушена. Закрылись магазины, гостиницы, таверны и кафе. Ничего нельзя было купить, еду — и ту раздобывали с трудом. Когда прибыл поезд с медиками из Кордовы, они застали всеми покинутый город.

Глава 11

— Сеньорита Сантос?

В призрачном в этот предрассветный час свете фонаря перед Эстеллой стояла какая-то девочка, показавшаяся ей знакомой. Девушка надеялась, что так рано утром ей удастся побыть одной. Она вздохнула.

— Ты кто?

— Виолетта Пессоа, сеньорита Сантос.

«Младшая сестра Марко».

— Что случилось, Виолетта? Я могу тебе помочь?

Малышка смотрела на Эстеллу испуганно.

— Мои родители не хотят вставать.

— Что? — На мгновение Эстелла ощутила раздражение, но затем ей в голову пришла ужасная мысль. Что, если холера добралась и до Лос-Аборерос, имения дона Лоренцо?

Помедлив, Эстелла набросила на плечи накидку и пошла за Виолеттой.

Малышка бежала так быстро, что девушка едва за ней поспевала. Вскоре они дошли до Лос-Аборерос. «Почему она не обратилась за помощью к кому-нибудь из здешних работников?» — подумала Эстелла.

В следующий миг в нос ей ударила страшная вонь. И Эстелла осознала, что тут неестественно тихо.

Все умерли. Эстелла была так испугана, что не знала, кричать ей, плакать или просто замереть на месте. На веранде лежало два трупа, еще один был у поилки во дворе. Эстелла зажала платком рот, но было слишком поздно. Ее вырвало.

Видимо, те, кто не заболел, сбежали из имения. Эстелла взяла Виолетту за руку.

— Нам нужно вернуться и привести помощь, — выдохнула она.

Вонь стояла невыносимая.

— Но как же мама и папа…

— Мы обязательно о них позаботимся. Теперь же нам нужно убираться отсюда.

Эстелла потянула Виолетту за собой.

Путь в Тре-Лома показался ей невероятно длинным. Добежав до веранды, Эстелла истошно завопила.

Виктория и Педро выбежали на улицу.

— О господи, что случилось?

Эстелла не могла сдержать слез.

— В Лос-Аборерос все мертвы! Все мертвы!

Виктория приказала Эстелле и Виолетте искупаться и натереть тело лизолом, а затем сожгла их одежду. Тем временем Педро и несколько работников отправились в поместье дона Лоренцо.

Трупы семьи Пессоа лежали в их домике. Дон Лоренцо и его жена умерли в своей постели. Во дворе и в доме Педро нашел еще много погибших. Видимо, все произошло очень быстро. Педро и его работникам ничего не оставалось, кроме как выкопать братскую могилу и как можно скорее похоронить там мертвых. В знак предупреждения Педро нарисовал на воротах поместья белый крест. Затем они покинули это гиблое место.

Виктория уже подготовила для мужчин воду для мытья и лизол.

Вечером они с Педро устроились на веранде. Оба очень устали.

— Нужно написать Марко, — прошептала Виктория.

Педро кивнул.

На следующее утро их разбудила взволнованная Эстелла.

— Виолетта так странно дышит… Прошу, пойдемте скорее.

Педро отправил телеграмму в Буэнос-Айрес, в то время как Виктория и Эстелла занимались Виолеттой. Они могли лишь держать девочку в тепле и чистоте и все время поить ее. Вскоре Виолетту охватила апатия — типичный симптом холеры. У нее начались рвота и понос. Кожа девочки приобрела синеватый оттенок. Она часто теряла сознание, словно впадала в кому.

«Шесть дней, — подумала Виктория. — Большинство больных умирают в течение шести дней». Сегодня был третий день болезни, и у Виктории складывалось впечатление, что шансы Виолетты невысоки.

Но она ошибалась. Девочка оказалась живучей, и на четвертый день ее состояние улучшилось.

Марко приехал через два дня. К этому моменту Виолетта уже сидела в кровати и ела суп с рисом.

— Марко! — воскликнула она, протягивая к брату руки.

Он заключил ее в объятия, спрятав лицо в ее темных волосах.

«У Марко и Виолетты никого не осталось», — подумала Эстелла, глядя на них.

В последние дни произошло столько событий, что Эстелла не думала о Марко, хотя и знала, что вскоре они увидятся.

Со времени его отъезда они редко встречались. Конечно, Марко навещал семью на каждое Рождество, тогда они с Эстеллой ходили гулять и долго разговаривали. На прощание они занимались любовью, но Эстелле так и не удавалось забеременеть. Всякий раз, понимая, что в ней не зародилась новая жизнь, Эстелла безутешно плакала в подушку. Но она не сдавалась. Когда-нибудь у нее будет ребенок.

Когда Марко повернулся к ней, девушка посмотрела ему в глаза. Ее взгляд упал на его запястье.

— Моя цепочка! Ты все еще носишь ее!

— А как же! Я никогда ее не сниму, ты же знаешь.

— Да, — прошептала Эстелла.

Действительно, за все это время Марко ни разу не снял цепочку, и от этого на его загорелой коже протянулась светлая полоса.

Марко улыбнулся.

— Я много думал, Эстелла. По дороге сюда у меня было время поразмыслить. Жизнь так быстро проходит!

— Мне жаль, что умерли твои родители.

— Спасибо. И спасибо тебе за то, что ты сделала для Виолетты.

Эстелла заметила, что Марко старается сдерживаться. Ему было больно.

— Эстелла… — Он что-то достал из кармана пиджака.

Это было простенькое колечко. Но для Эстеллы это было самое лучшее украшение в мире.

— Ты выйдешь за меня, Эстелла Сантос?

У Эстеллы слезы навернулись на глаза. Она молча кивнула, зная, что если произнесет хоть слово, то разрыдается.

В начале февраля 1887 года эпидемия холеры закончилась. Во время нее погибло шесть тысяч человек.

Глава 12

Моника закрыла глаза, слушая, как Мило играет на пианино. Он навещал ее, когда она просила его об этом. Иногда они вместе пили мате. Моника знала, что в Буэнос-Айресе сотни негров зарабатывают себе на жизнь игрой на пианино.

— Нас осталось так мало… — сказала она.

Хотя кожа Моники была светлой, она всегда причисляла себя к негритянской общине Буэнос-Айреса.

Мило кивнул. Количество их братьев и сестер в последнее десятилетие резко сократилось — как из-за внутренних и внешних войн, так и из-за смешанных браков с белыми и индейцами. Людей с черной кожей все реже можно было увидеть на улицах Буэнос-Айреса.

— Сегодня мне хотелось бы отправиться на прогулку. Пройдешься со мной? — спросила Моника.

— Конечно.

Мило всегда знал, как себя вести.

В этот день Моника решила пройтись в arrabales, пригород, где жили переселенцы из Неаполя, Марселя и Барселоны.

Для многих приехавших сюда мечты о золотом будущем в Новом Свете развеялись как дым. Моника слышала о новом танце, который становился все популярнее в этом районе, и хотела на него посмотреть.

Вскоре они с Мило устроились в темной таверне за шатким деревянным столиком. На танцплощадке плясала какая-то пара. Их движения были медленными, но в то же время страстными.

И тогда Моника подумала об Эдуарде. Она так давно ничего о нем не слышала. Монике его не хватало.

Глава 13

В тот день Лоренс пришел домой пораньше. Это произошло случайно: он заключил несколько удачных договоров и хотел поделиться радостью с Мейзи.

Проходя по первому патио, Лоренс не заметил ничего необычного. Слуг не было видно, но это его не удивило: наверное, жена им что-то поручила. Мейзи всегда была требовательна к слугам, и не только к ним. Лоренсу нравилось ей угождать: благодаря этому он чувствовал, что она в нем нуждается.

Он понял, что что-то не так, только дойдя до второго патио. На плетеном кресле лежал халат Мейзи. Из третьего патио доносились голоса сына и гувернантки. Видимо, Мейзи с ними не было. Лоренс удивленно остановился. И тут он услышал это: стон, шепот, гортанный женский смех.

«Это смех Мейзи».

— Мейзи! — позвал Лоренс.

Из комнаты донеслись испуганные голоса. Женщина вскрикнула, мужчина приказал ей молчать. Что-то с грохотом упало на пол. Пара шагов — и Лоренс распахнул дверь.

Мейзи стояла рядом с разоренной кроватью, голая, почему-то с вазой в руках. За ее спиной валялся опрокинутый стул. Женщина выронила вазу, и та со звоном разбилась. Но Лоренс не обратил на это внимания.

Дверь в коридор была открыта. Любовник сбежал, но Лоренс еще чувствовал его присутствие, его запах.

Радость улетучилась, ее место занял гнев.

— Лоренс, ты уже вернулся? — Голос Мейзи раньше всегда успокаивал его, придавал ему уверенности в себе…

И тогда Лоренс закричал. Ярость поднялась в нем горячей волной. Ему хотелось крушить все вокруг. Прежний Лоренс вернулся — тот самый Лоренс, о котором он уже позабыл. Один прыжок — и он очутился рядом с Мейзи. Когда его руки сжались на ее горле, Лоренсу казалось, будто им управляет какая-то внешняя, чужая сила. Он начал душить жену. Вначале она сопротивлялась, отбивалась, пыталась пнуть его, но в какой-то момент ее тонкие пальчики соскользнули с его лап, а хрипение затихло. Тело Мейзи обмякло, и Лоренс отбросил ее на кровать, точно куклу. Он повалился на колени, отполз к стене и замер. Лоренс не знал, сколько просидел там, раздираемый ужасом и страхом.

Затем он встал и подошел к кровати. Тело Мейзи уже начало остывать. Лоренс заметил красные пятна, оставшиеся на ее шее. Рот женщины был приоткрыт, и он увидел, как поблескивают, словно жемчуг, ее белоснежные зубы.

Вздохнув, Лоренс присел на кровать рядом с телом жены, взял с трюмо расческу и провел ею по длинным светлым волосам.

Он не собирался спасаться бегством. Это было бы бессмысленно.

Лоренс просидел так, пока кто-то не заглянул в дверь и не вскрикнул. В доме заметили, что случилось. Вскоре приедет полиция и заберет его.

Он знал, что теперь все кончено.

Глава 14

«Он разрушит все, чего я добилась. Он разрушит мою жизнь и жизнь Мины». Аннелия сидела у камина и смотрела на огонь. Она думала, что ей удастся избавиться от прошлого, но оно настигло ее.

И она ничего не могла с этим поделать. Если она захочет выдать Филиппа, то выяснится, что она убийца. И что тогда?

Аннелия заметила, что Эдуард за ней наблюдает. С тех пор как он признался ей в любви и она убежала от него, он с ней не разговаривал на эту тему. Иногда Аннелия представляла себе, что вышла за него замуж. Но она сможет спастись, только если Филипп допустит ошибку, иначе все эти мечты были напрасными.

А Филипп ошибок не допускал.

Приехав в имение, он поселился в заброшенной хижине умершего пастуха в еще не освоенной части Ла-Дульче. Он получил это место точно так же, как и все в этой жизни — просто присвоил его себе. Вначале Филипп заставлял Аннелию красть для него еду, потом потребовал денег. Иногда он принуждал женщину покрывать его, когда воровал овец или коров. И его запросы все возрастали.

В дверь постучали, и в комнату вошел Артур.

— На северном пастбище опять недосчитались животных.

Эдуард вскочил.

— Ну все, с меня хватит!

Аннелия знала, что должна что-то сказать.

— Может быть, они сбежали? — Она и сама чувствовала, насколько неубедительно это звучит. — Может быть, где-то прохудился загон?

— Нет. — Артур покачал головой. — Я все проверил.

Эдуард улыбнулся Аннелии.

— Боюсь, у нас появились воры. Но не волнуйся, такое происходит не в первый раз.

— Н… нет, — пробормотала она. — Я не волнуюсь.

Становилось все труднее встречаться с Филиппом, но на этот раз Аннелии удалось его предупредить.

— Значит, мне нужно спрятаться на пару дней, верно? — рассмеялся он.

Аннелия ничего не ответила. Впервые она заметила, насколько Филипп похож на отца.

На обратном пути она наткнулась на Артура и с ужасом поняла, что молодой немец смотрит на нее подозрительно.

Глава 15

— Мина… — простонал Франк, откидываясь на кровать рядом с молоденькой проституткой.

Женщина сразу же поднялась и присела на край кровати.

— Мина? Я думала, твою невесту зовут Кэти.

«Да, — подумал Франк. — Кэти…» Он промолчал. Юноша только сейчас понял, что во время секса с проститутками представляет себе Мину и никогда — Кэти.

Через некоторое время после встречи они обручились, но до сих пор так и не поженились. Франк все время откладывал свадьбу, находил какие-то отговорки.

«Ты должен обо всем рассказать Кэти, — уговаривал себя Франк. — Ты должен сказать ей, что не забыл Мину и никогда не забудешь ее. Ты должен разорвать помолвку или…»

Встав, он собрал свою одежду с пола и быстро натянул рубашку, штаны и обувь.

Пора было уезжать. Приближался День Независимости.

Франк хотел еще раз оставить Нью-Йорк и отправиться в Буэнос-Айрес, чтобы попрощаться с мечтой о жизни с Миной. Возможно, тогда у них с Кэти появится шанс на новую жизнь.

Глава 16

Хотя Эдуарду и Артуру так и не удалось поймать вора — или воров? — но кражи прекратились. Через две недели мужчины решили отпраздновать успех хорошим ужином. Аполлония приготовила главное блюдо вечера, а Аннелия состряпала десерт — mazamorra, кукурузную кашу с молоком, медом и сахаром. Ужин мужчины запивали вином, привезенным из Мендосы.

Когда ужин закончился, Аннелия принялась неспешно собирать посуду со стола.

Только что все сидели здесь, казалось, в комнате еще звучали шутки и смех. Остановившись, женщина прислушалась. Снаружи доносились голоса Эдуарда, Артура и Мины. Все весело смеялись. Аннелия уже не помнила, когда Эдуард в последний раз был в таком хорошем настроении. Посуда тихо звякнула, когда женщина поставила бокалы и тарелки на поднос, заботливо принесенный одной из служанок.

«Будь Эдуард здесь, — подумала Аннелия, — он бы сказал мне, что это не моя работа. Он сказал бы мне: “Пойдем на веранду, насладимся закатом”».

Аннелия всхлипнула. Неожиданно для себя она разрыдалась.

«Я приняла неправильное решение, — подумала она. — Я опять все сделала неверно». Она чувствовала, как слезы катятся у нее по щекам, попадают в рот, оставляя солоноватый привкус, стекают по подбородку и шее.

«Но Мина не должна узнать, что я убийца. После всей этой лжи… я не хочу, чтобы она обо всем узнала». — Аннелия вздохнула.

Она никогда ничего не требовала для себя. Она просто хотела, чтобы ее Мина была счастлива. Но даже это ей не удалось осуществить. Эдуард не любил ее дочь. Он любил ее, Аннелию, фальшивку, подделку…

Женщину била крупная дрожь. Ей стало трудно дышать. Аннелия ловила губами воздух, словно утопающая. В глазах у нее потемнело, и она потеряла сознание.

Когда Аннелия пришла в себя, кто-то держал ее голову на коленях, отирал ей вспотевший лоб и приговаривал:

— Аннелия, что случилось? Что с тобой?

— Эдуард… — прошептала она и вновь закрыла глаза.

Нужно сказать ему… Прямо сейчас… Нужно сказать…

— Ты плачешь, Аннелия? Но почему? Я обидел тебя? Нам нужно поговорить, Аннелия. Я хотел…

— Нет-нет…

Эдуард не должен был ее перебивать. Ее нельзя сейчас перебивать…

Мужчина задумался. Его губы беззвучно шевелились.

— Помоги мне встать, пожалуйста, — тихо попросила Аннелия.

Эдуард выполнил ее просьбу. Какое-то время они стояли обнявшись.

«Вот бы остаться здесь навсегда, — подумала Аннелия. — Вот бы повернуть время вспять! Вот бы Ксавьера и Филиппа Амборна никогда не существовало на свете!»

Отстранившись, женщина поправила платье.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказала она. — Это очень важно.

Артур все это время стоял, скрестив руки на груди. Он раздраженно смотрел на Аннелию.

— Значит, это она ему помогала. Значит, она и должна загнать эту тварь в ловушку.

Эдуард нахмурился. Было время, когда такие решения давались ему легко. Но они никогда не касались женщин, которых он любил.

Он посмотрел на Паулино и Аполлонию, которых тоже посвятил в суть дела.

— А вы что думаете?

Паулино пожал плечами.

— Это опасно, но план может сработать.

Помедлив, Эдуард посмотрел на Аннелию.

— Я хочу все исправить. — Голос женщины дрожал. Она всхлипнула. — Пожалуйста, позволь мне помочь. Может быть, так вам удастся поймать его с поличным.

Глава 17

Когда Аннелия на следующий день направилась к Филиппу, у нее подкашивались ноги от страха. Филипп недовольно смотрел на нее. Лицо у него опухло — похоже, вчера он много выпил.

— Что ты тут делаешь? — хрипло рявкнул он.

За его спиной у стены хижины стояло ружье — видимо, Филипп только что закончил его чистить. Аннелия заметила коробку с патронами. Она сглотнула — во рту у нее пересохло. Затем она решилась и протянула ему сверток, который подготовили Эдуард и Артур.

— Что это?

— Деньги и украшения. Я хочу, чтобы ты уехал из Ла-Дульче.

— Что? — Филипп изумленно уставился на нее. — Ты что, на солнце перегрелась, милая моя мачеха?

— Н… нет, — пробормотала Аннелия. — Но я… я просто подумала, что так будет лучше. С каждым днем тебе все опаснее здесь находиться. Возьми деньги и начни новую жизнь, где-нибудь подальше отсюда.

Филипп сплюнул на землю.

— Ты и правда перегрелась на солнце. — Он покачал головой, когда Аннелия протянула ему сверток.

Она видела, что он напряженно думает.

— Тебе так просто от меня не избавиться. Хочешь меня сдать, да?

Аннелия покачала головой.

— Было бы досадно, если бы ты выдала меня… и себя заодно.

Женщина кивнула. Она лишилась дара речи.

Филипп подошел к ней ближе, нежно погладил по руке и вдруг толкнул, да так сильно, что Аннелия чуть не упала. Она сумела сохранить равновесие и поправила платье. На душе у нее скребли кошки.

Филипп вырвал у нее из рук сверток, заглянул внутрь и присвистнул.

— А зачем мне уходить, если ты приносишь мне такие сокровища?

Они стояли так, что тень от хижины падала на Филиппа, и эта игра света и тени придавала его изуродованному лицу что-то демоническое. Хотя Аннелия и старалась не смотреть на него, Филипп заметил ее взгляд.

— Да, смотри на меня, Аннелия, смотри, — прошипел он, хватая ее за подбородок.

От боли женщина ничего не могла сказать.

— Да, смотри, что ты со мной сотворила. Ты хочешь, чтобы я уехал отсюда? Но есть кое-что, чего ты не знаешь. Когда я получу от тебя достаточно денег, я убью тебя. И тогда я займусь Миной.

Аннелия не могла пошевелиться от страха. Но она всегда знала, что ей не скрыться от пасынка. Она поняла это в тот день, когда убила своего второго мужа. Господь не оставит этот грех безнаказанным.

Отвернувшись от Филиппа, Аннелия закрыла глаза. «Они не успеют, — подумала она. — Сегодня я умру».

И тогда раздался громкий крик. Артур Вайсмюллер скакал прямо на Филиппа. Паулино и Эдуард, тоже верхом на конях, заходили с боков. Но все пошло не так, как они планировали. Прежде чем кто-либо успел добраться до Аннелии и Филиппа, тот схватил оружие и приставил дуло к подбородку мачехи. Эдуард поднял руку, приказывая своим спутникам остановиться.

— Опусти оружие, Амборн! — крикнул он.

Филипп рассмеялся.

— Думаешь, я дурак? Оставайтесь на месте. А ты, красавчик, — он указал на Артура, — отдашь мне своего коня.

— Нет, похоже, это ты думаешь, что я дурак, Филипп Амборн.

— А что ты можешь сделать? — Филипп крепче прижал дуло к горлу Аннелии. — Отдайте мне коня. Когда я буду в безопасности, я отпущу вашу бабу.

— Он этого не сделает, — шепнул Паулино Эдуарду.

Тем не менее все спешились. Паулино держал палец на спусковом крючке.

— Можно попытаться, — пробормотал он. — Я хороший стрелок.

Эдуард покачал головой, лихорадочно раздумывая, что же делать. Сам он выстрелить не мог. После смерти Густава он даже прицелиться ни в кого не мог, не говоря уже о том, чтобы кого-то убить. Что же делать? Он кивнул Артуру, и тот подвел коня ближе к Филиппу.

Затем все произошло очень быстро. Филипп отпустил Аннелию, вскочил в седло, направил дуло ружья на мачеху и выстрелил.

— Нет! — завопил Эдуард.

Он изумленно смотрел, как Аннелия оседает на землю.

Эдуард не заметил, как Паулино выстрелил в Филиппа и тот вывалился из седла. Филипп умер мгновенно. Эдуард же опустился на колени рядом с Аннелией. По его лицу текли слезы.

Пуля раздробила Аннелии плечо, из раны текла кровь. Эдуард знал, что на этот раз он не сможет ей помочь.

И вдруг глаза Аннелии распахнулись. Женщина что-то прошептала. Ее голос был таким тихим, таким слабым. Эдуард наклонился и поднял ее на руки.

— Мне очень жаль… — из последних сил выдохнула Аннелия. — Скажи Мине… что Франк жив.

Тем вечером в доме было тихо. Все попрощались с Аннелией. Как и велел обычай, ночью каждый по очереди должен был посидеть рядом с ее телом. В Ла-Дульче воцарилась тишина.

Когда Паулино сменил Эдуарда у гроба, тот вышел на веранду и глубоко вздохнул. Ночной ветер остудил его разгоряченное лицо.

Через какое-то время Эдуард заметил, что на веранде стоит Мина.

— Ты тоже не можешь уснуть?

— Нет. — Девушка покачала головой. Ее щеки были мокрыми от слез.

Эдуард заметил, что она сжимает в руке золотые часы, которые они нашли на теле Филиппа. Мина сказала, что эти часы принадлежали Клаудиусу Либкинду, которого Филипп убил одиннадцать лет назад.

Эдуард выполнил последнюю просьбу Аннелии: он сказал Мине, что Франк жив.

— Что ты будешь делать теперь?

— Поеду в Эсперанцу и отдам родителям Клаудиуса часы. Потом я отправлюсь к родителям Франка. Теперь мне уже не нужно прятаться. И у меня есть доказательство того, что Франк невиновен. Надеюсь, его родители знают, где он. Если нет, то я буду ждать его в Буэнос-Айресе на День Независимости через две недели. Значит, туда-то я и поеду.

Артур тихо прикрыл за собой дверь и заметил, как Мина и Эдуард беседуют на веранде. Он решил не мешать их разговору. Артуру и самому сейчас не хотелось ни с кем говорить. Смерть Аннелии напомнила ему об Ольге, и воспоминания, яркие и отчетливые, заполонили его мысли. Эдуард потерял Аннелию, но Артур… Что, если Ольга еще жива? Разве не следует ему искать ее до тех пор, пока он не выяснит, что же случилось?

Эдуард наверняка не будет возражать, если на время поисков землю Артура будет обрабатывать кто-нибудь другой.

«Можно начать с больших городов, — думал Артур. — Буэнос-Айрес, Санта-Фе, Кордова, Росарио… Можно съездить в гости к Казимиру. Наверное, Ольга слышала о поселениях поволжских немцев. Вдруг мы встретимся где-нибудь в Энтре-Риосе…»

Через три дня после похорон Аннелии Эдуард и Мина отправились в Буэнос-Айрес.

Глава 18

На этот раз Мину на площадь имени Двадцать Пятого Мая сопровождал Эдуард. Девушка ни на минуту не хотела отходить от монумента Майской пирамиды. Эдуард понимал ее чувства и, как мог, старался приободрить.

— Мина, он же должен ждать у пирамиды. Вряд ли он подойдет и тут же уйдет. Давай сходим за едой.

— Мне не хочется есть. — Мина покачала головой.

— А пить? Ты упадешь в обморок, если ничего не будешь есть и пить.

— Нет-нет, мне ничего не нужно.

Через какое-то время Эдуард оставил Мину в покое и купил ей фрукты.

— Вот, съешь апельсин.

Мина рассеянно взяла у него пару долек, не сводя глаз с монумента.

— Когда ты в прошлый раз была на этом месте, тут стоял такой же шум? — спросил Эдуард. — Мне кажется, народ веселится вовсю.

— Не знаю… Не помню. Я… — Мина осеклась. — Вон! — вдруг закричала она. — Вон он! Вон он!

И Мина побежала.

Корабль прибыл в этот день немного позже из-за плохой погоды, и Франк, не теряя времени, сразу же отправился на площадь. Он и сам не знал, чего ждет, но почему-то ему казалось важным побывать здесь в День Независимости. За все эти годы он так и не поверил в то, что Аннелия сказала ему правду. Мина умерла от холеры? Он просто не мог с этим смириться.

А потом он вдруг увидел ее.

Мина.

Его Мина.

Он сразу узнал ее, хоть они не виделись уже десять лет. Люди меняются, но это была Мина, несомненно, его Мина.

Когда она повернулась к импозантному мужчине, стоявшему рядом с ней, у Франка потемнело в глазах. Значит, она замужем. Он опоздал. Наверное, Аннелия хотела избавить его от мыслей об этом. Он проиграл. Теперь все кончено.

Кончено, кончено, кончено…

Франк повернулся.

Прочь, прочь отсюда.

— Франк!

Это ее голос…

Франк не знал, бежать ему или стоять на месте, когда Мина приблизилась к нему.

— Франк…

Он молча смотрел на нее.

— Ты… Ты так красива… — хрипло прошептал он. — Я всегда думал, что ты красавица, но теперь… ты стала еще прекраснее, чем прежде.

Он хотел спросить, как она, но Мина обвила руками его шею и сжала его в объятиях.

— Мина, я… — Франк осторожно высвободился, стараясь собраться с силами. — Ты представишь меня своему мужу?

— Кому?

Франк мотнул головой в сторону Эдуарда.

— Своему мужу, Мина. Я тебя ни в чем не упрекаю… Прошло десять лет, это долгий срок.

— Моему мужу? — Впервые за этот день Мина рассмеялась. — Но это не мой муж. Это Эдуард. Он мой добрый друг.

Но Франк уже не слушал ее.

— Он не твой муж? — эхом переспросил он.

— Нет. Для меня не было мужчин, кроме тебя. Все эти годы я ждала тебя. — Девушка потянулась к Франку. — Поцелуй меня, прошу тебя.

Франк склонился к ней, и ему казалось, что весь остальной мир скрылся за плотным пологом.

Эпилог

Буэнос-Айрес, 1890

Этот прекрасный день подходил к концу. Марлена и Джон (они поженились два года назад) приехали в гости к Анне и Юлиусу и сообщили им прекрасную новость: Марлена вновь была беременна. Джон несколько лет проработал в конторе Анны, а теперь в основном зарабатывал на жизнь журналистикой. Сегодня молодая семья ночевала в доме Мейеров-Вайнбреннеров в Бельграно, а на следующий день им предстояло отправиться на поезде в Тре-Лома. Джон хотел узнать побольше о жизни и условиях труда работников на плантациях сахарного тростника. В этом отношении его взгляды не изменились.

Марлена уже предвкушала встречу с Эстеллой — им многое нужно было обсудить. Несколько месяцев назад Марлена и Джон вернулись из путешествия по Южной Аргентине и Огненной Земле.

Анне подумалось, что в этой поездке и был зачат ее будущий внук. Станет ли он таким же бродяжкой, как его родители? «Конечно, хочется надеяться, что наступят времена поспокойнее, но…»

За эти годы столько всего случилось. Эстелла и Марко тоже поженились и жили в Тре-Лома, помогая Виктории и Педро управлять имением.

Родители Пако после смерти Умберто все-таки смогли сочетаться браком. На смертном одре, желая смыть с себя грехи перед встречей с Господом, Умберто отписал Эстелле Ла-Дульче, Санта-Селию и Тре-Лома. В этом году суд окончательно признал права девушки на все три имения, а семейство Сантосов, кипя от злости, покинуло город сразу же после окончания судебного разбирательства.

С начала года Мина и Франк работали в конторе Анны. Франк разорвал помолвку со своей невестой из Нью-Йорка. Вскоре должна была состояться его свадьба с Миной. Он работал на конюшне, помогал там, где требовалась грубая мужская сила. Мина вместе с Анной работала с документами. Девушка отлично справлялась со своими обязанностями, и Анне удалось смириться с мыслью о том, что ее собственная дочь никогда здесь работать не будет.

Не все новости из Ла-Дульче были хорошими. Несмотря на интенсивные поиски, Артуру Вайсмюллеру так и не удалось найти Ольгу. Тем не менее он не терял надежду. Особенно Анну радовало то, что после долгого траура по Аннелии ее брат, Эдуард, сумел-таки обрести счастье в личной жизни. Теперь он жил в Ла-Дульче со своей подругой юности, Моникой де ла Фрессанж. Однажды он рассказал Анне, как все произошло.

— Ты скучаешь по мне, когда я уезжаю в Ла-Дульче? — спросил он Монику во время очередного визита в Буэнос-Айрес.

Моника улыбнулась.

— Не проходит и дня, чтобы я не думала о тебе, Эдуард.

— Тогда переезжай ко мне в Ла-Дульче, — предложил он. — Что тебя держит в Буэнос-Айресе? Ты ведь отошла от дел.

Моника задумалась над его предложением. На ее лице читалась тоска, но в то же время оно выражало надежду.

— Значит, в Ла-Дульче? — Женщина улыбнулась.

Эдуард радостно посмотрел на нее.

— Да. Возвращайся домой.

Благодарности

Это моя вторая поездка в Аргентину. Во время нее я узнала много нового, часто смеялась, часто была потрясена до глубины души. И если после первой поездки появился мой роман «В стране кораллового дерева», то после второй — «Лагуна Фламинго».

Когда создавалась эта книга, на всех этапах вплоть до ее появления на полках книжных магазинов мне помогали многие люди. И я хочу сейчас поблагодарить их: моего литературного агента Бастиана Шлука; моего консультанта Мелани Бланк-Шродер; моего редактора Магрит фон Коссарт. Вы сделали эту историю намного лучше! Хочу также поблагодарить читателей за похвалу, критику, важные советы, за сочувствие и многое другое. Вам удалось вдохнуть жизнь в этот роман!

notes

1

Немецкая рождественская песня. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Матерь Божья, Матерь Божья! (итал.)

Content

Каспари София Лагуна фламинго