Мария Воронова

Апельсиновый сок

© Воронова М. В., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Глава 1

Я ненавижу апельсиновый сок!

Такая тоска берет от вида высокой глиняной кружки, которую каждое утро я наполняю до краев свежевыжатым соком. Кто сказал, что сок нужно пить из кружки? И что кружка должна быть высокой, узкой и обязательно глиняной? Неизвестно почему, но однажды я решила, что это важно. И вот уже много лет каждое утро меня ждет одно и то же: сок и черный кофе в микроскопической чашке, по форме напоминающей коньячный бокал. Кофе я тоже не люблю, просто так принято в хорошем обществе, к которому я себя причисляю.

Правильный завтрак – прелюдия дня, потом меня ждет такой же правильный обед и ни в коем случае не позднее шести вечера ужин. Еще меня ждет престижная и хорошо оплачиваемая работа, где приходится перебирать кипу бумаг, такую же неизменную и ложно-многозначительную, как кружка апельсинового сока. После службы по четным числам два часа в фитнес-клубе, а по нечетным – поход по магазинам, уборка или отдых перед видиком. В выходные – приезд любовника или поездка в Питер к нему же. Но чертов сок настолько поработил меня, что и проснувшись утром в Диминой постели, я первым делом хватаюсь за соковыжималку.

«Так все и будет, пока ты не сдохнешь, – говорит мне кружка каждый раз, – я не покину тебя до глубокой старости, пока врачи не запретят тебе апельсины. Тогда я, так и быть, от тебя отстану, но, увы, будет слишком поздно что-то менять. В твоем ухоженном теле, которое ты так лелеешь, никогда не зародится новая жизнь. Это тело дивной красоты состарится и умрет, заботливо подпитываемое правильными продуктами, но ни один мужчина не будет вне себя от счастья, прижав тебя к своей груди. Ты – красивая, подтянутая, самостоятельная, доброжелательная, любящая и бог знает какая еще – оказалась никому не нужна…»

Я хочу разбить мерзкую кружку, швырнуть об стену, чтобы осколки разлетелись во все стороны, но что изменит этот отчаянный бунт? Даже если я никогда больше не возьму в рот ни капли сока, прекрасный принц не придет и не освободит меня из заточения. Куда бы я ни бежала, стены своей тюрьмы я возьму с собой. Тюрьмы, в которую я посадила себя много лет назад, думая, что она спасет меня от прежней Вероники. А теперь я думаю, что прежняя Вероника была, может быть, вовсе не так отвратительна… Но она не вернется, даже если я этого очень захочу. Она не вернется.

Каждый раз, собираясь на фитнес, Вероника Смысловская гадала, встретит ли она Марьяшу. «Хоть бы сегодня пронесло», – мечтала она, укладывая в стильный рюкзачок спортивный костюм и принадлежности для душа. В министерстве она всегда выдерживала строгий деловой стиль, зато отводила душу в спортклубе, являясь туда в спортивно-мальчишеском облачении. Кроссовочки, короткие джинсики «от долгов бегать», красная куртка в талию и легкомысленный рюкзачишко помогали ей выглядеть совсем юной, и Вероника, пока шла на фитнес, собирала неплохой урожай заинтересованных взглядов мужчин всех возрастов. Иногда с ней пытались познакомиться молодые парни, что, разумеется, бодрило, но стоило в раздевалке появиться грузной фигуре Марьяши, облаченной в небесно-голубые джинсы со стразами и кофточку, непременно яркую и цветастую, как от хорошего настроения не оставалось и следа.

Марьяша между тем считала себя лучшей Вероникиной подругой. Заведующая гинекологическим отделением одной из престижных московских больниц, она дружила со Смысловской не потому, что та служила в министерстве и могла быть Марьяше полезной, а по старой памяти: когда-то они работали вместе, потом много лет ничего не знали друг о друге, пока не встретились на научно-практической конференции.

Если бы не Марьяшин напор, Вероника свела бы общение к нулю, но тайфун остановить невозможно. Подруга принадлежала к той категории людей, которые ни секунды не могут усидеть на месте.

Вечно ей нужно было куда-то спешить: на распродажу, где можно купить дубленку почти даром, красить кухню у таинственного Ивана Ивановича, который был известен Марьяше только тем, что самостоятельно не мог с этим справиться… В сладкое субботнее утро Марьяша могла вломиться к Смысловской с требованием немедленно ехать на дачу дышать свежим воздухом. И Вероника покорно посещала распродажу, где убеждалась, что дубленки редкое дерьмо, хоть и даром, неумело красила стены и честно пыталась расслабиться в шезлонге в Марьяшином саду, в то время как хозяйка вскапывала грядки не хуже бульдозера. «Она же в гости меня пригласила, ни за что не буду грядки копать», – убеждала себя Вероника, однако вставала и принималась за работу.

Иногда ей казалось, что Марьяша нарочно опекает ее, наслаждаясь сознанием того, что у нее, толстой и некрасивой, жизнь сложилась в сто раз лучше, чем у эффектной Вероники. Вероника пыталась отвоевать у Марьяши роль старшей подруги, платила за нее в кафе на правах более состоятельной женщины, пеняла на отсутствие вкуса в одежде и доисторическое мелирование: красить волосы с помощью шапочки, когда весь мир давно перешел на фольгу, – варварство!

Но на Марьяшу эти шпильки, замаскированные под добрые советы, совершенно не действовали. Прослушав Вероникину лекцию о хорошем вкусе, она ехала на вещевой рынок, где безошибочно выбирала самую аляповатую тряпку. При виде ярких цветочных узоров Марьяша теряла способность здраво рассуждать.

Ей все равно, как она выглядит, понимала Вероника, в глазах мужа она всегда самая красивая. А деньги… Да, я гораздо богаче ее, но на все мои сбережения мне не купить Марьяшиного счастья.

Временами ей больно было смотреть на подругу. «Господи, почему?! – хотелось ей спросить. – Почему ты дал ей все то, о чем просила я? Почему отмерил ей счастья полной мерой, а со мной всегда поступал, как с ребенком, которого сажают за стол и спешно убирают все, к чему он потянется? Разве я недостойна счастья?

Эсфирь Давыдовна говорила, что счастье – это труд и смирение, но я трудилась никак не меньше Марьяши! И не мечтала о чем-то неисполнимом. Все, что мне нужно, – это счастливая семья».

Она понимала, что чувство, обуревающее ее, называется завистью, но ничего не могла с собой поделать. И от этого настроение портилось еще сильнее.

Как обычно, в зале Марьяша встала рядом с Вероникой. Она вяло отпрыгала разминку, а потом с видимым удовольствием устроилась на коврике и стала небрежно помахивать могучей ногой.

«Зачем ходить, если на занятии валяешь дурака?» – желчно подумала Вероника и, стиснув зубы, приступила к третьему подходу упражнения на ягодичные мышцы. Это было сложное упражнение, мало кто мог продержаться до третьего подхода, поэтому Вероника с чувством законной гордости поглядывала на поверженные тела. Она всегда доделывала упражнение до конца, как бы трудно ни было, но сейчас, глядя на ленивую Марьяшу, вдруг подумала: «К чему этот героизм?»

Подруга тем временем вытащила на свет божий мобильник, до этого надежно припрятанный между пышными грудями.

– Что? – громко спросила она, думая, что за музыкой ее никто не слышит. – Не будете ставить диагноз без старых стекол?.. Мало ли что было раньше, я хочу знать, что вы видите сейчас! Главное – есть рак или нет, в деталях потом разбираться будем… Я понимаю, что трудно! Но если что, поедете на комиссию по изучению неправильных гистологических диагнозов! С собой возьмете теплые вещи и сухарей на три дня. Я серьезно говорю, давайте уже заключение, мне с пациенткой делать что-то надо!

– Вот робкий патанатом нынче пошел! – пожаловалась она Веронике, хлопком закрывая мобильник. – Жмется, как девушка на выданье.

– Такая специфика! – От физического напряжения Вероника еле могла говорить. – У меня сестра гистолог, так они иногда всем моргом по десять раз стекла пересмотрят, пока к правильному заключению придут. Это даже при плановой гистологии, а об экспресс-биопсии я вообще молчу. А за границей, прежде чем ставить диагноз, стекла рассылают трем врачам и сравнивают три независимых заключения.

– Вот нашему бы так! Мало своих случаев, так еще за двумя другими докторами пересматривать. Глядишь, и хамить бы времени не нашлось.

Тут Марьяше снова позвонили, и она, забыв про фитнес, принялась выговаривать кому-то:

– Госпитализировать… Нет, в коридор не надо. Если нет мест в общих палатах, положите пока в отдельную… Ну и что, что проститутка? Работает ведь человек, а у нас всякий труд почетен… В отдельную, я сказала! Тоже еще, монашки нашлись, – рассердилась она и опять громко хлопнула телефоном. – Воинствующая добродетель.

– Марьяш, а зачем ты ходишь на занятия? – спросила Вероника, когда они втроем, вместе с Марьяшиным мужем, посещавшим тренажерный зал, расположились на крыльце клуба покурить. – Мне кажется, вовсе не ради фигуры.

«Посмотри же наконец, на какой жирной и рыхлой бабе ты женат!» – такой скрытый смысл содержала эта невинная фраза, но супруги его не разгадали.

Они переглянулись и хихикнули.

– У нас там дети шпилятся, – пояснила Марьяша.

– Что-что они делают?! – уставилась на нее Вероника.

– Дочку замуж выдали за курсанта, а у нас маленькая двушка, комнаты смежные. Вот и уходим вечерами из дому, пусть молодые побесятся. Сначала мы просто гуляли или в кино шли, а потом ты сказала, что ходишь на спорт, так я подумала: почему бы и нам не ходить?

– А вы зятя, может быть, и прописали? – замирающим голосом спросила Вероника.

– Ну да, а что делать? Мы пожили, пусть теперь дети поживут.

Этого Вероника уже совсем не могла вынести. Пробормотав, что очень спешит, она побежала ловить машину и даже не предложила подвезти супругов. Сердце разрывалось от зависти теперь уже не к Марьяше, а к ее дочери. Ну за что ей такая мудрая и понимающая мать, за какие заслуги?

Вероника Смысловская мыла посуду после завтрака на Диминой коммунальной кухне. Соседи поглядывали косо – по какому праву она, посторонняя женщина, занимает раковину? – но делать замечания не осмеливались. Тощая Люба, впрочем, выражала негодование взглядом, пытаясь генерировать волны презрения к Веронике, женщине без штампа в паспорте, остающейся ночевать у мужчины. Это было частью ритуала. Миллеру, ясное дело, ничего не стоило самому помыть посуду, которой после здорового завтрака было немного, но Веронике нужно было показать, что она вовсе не презирает скудный быт своего любовника.

Поразмыслив, она отправила расползшуюся губку в помойное ведро и взяла из шкафчика новую, не уверенная, что столь смелый поступок не вызовет у Димы раздражения. С ним никогда нельзя было чувствовать себя спокойно, и в то же время он был так тоскливо предсказуем… «Либо обидится, что я хозяйничаю, либо решит, что я так намекаю на его неаккуратность, и тоже обидится. С другой стороны, этим фрагментом дохлой кошки мыть тарелки невозможно, и если бы я оставила все как есть, он вполне мог бы упрекнуть меня в нечистоплотности… Как с ним сложно. Как с ним сложно!!!»

Додумать эту горькую мысль ей помешали звонки в дверь. Она, никогда не жившая в коммунальных квартирах, не сосчитала их количество, но, увидев, что соседки как ни в чем не бывало продолжают заниматься своими делами, поняла, что гости пожаловали к Диме. Что ж, двенадцатый час, не так уж и рано.

Сама она уже много лет жила так, что в любой момент была готова предстать перед посторонними людьми и предъявить к осмотру свое жилище, но вот Миллер… Задачка, пожалуй, сложнее, чем про губку для мытья посуды. Имеет ли она право открыть дверь, то есть решить за Диму, принимать ему гостей или нет? А вдруг он не хочет, чтобы его знакомые знали, что она ночует у него?..

– Вы собираетесь открывать или думаете, что здесь для вас есть специальные швейцары? – с невыразимым сарказмом спросила Люба, и Вероника, радуясь, что сложную проблему решили за нее, защелкала древними замками.

Она никогда не промышляла квартирными кражами, но даже ей было ясно, что замки давно следует поменять. Сам Миллер, и тот управлялся с ними с трудом, полностью концентрируясь, чтобы уловить момент, когда «штырек пошел».

Штырек пошел, и Вероника распахнула дверь, на радостях даже не поинтересовавшись, кто пришел.

На пороге стоял Ян Колдунов с женой и ребенком – подростком мужского пола. Это немного смутило Веронику, знавшую, что подобных экземпляров в широком ассортименте колдуновских детей вроде бы нет… Или она, эгоистка несчастная, забыла?

– Приятный сюрприз! – сказала она, целуясь с супругами. – Проходите, сейчас сварю кофе.

– И дай что-нибудь пожрать! – Колдунов подтолкнул ребенка в коридор. – Мы сегодня проспали и не успели позавтракать.

– А куда вы спешили? Выходной же, – сказала Вероника, чтобы скрыть охватившую ее зависть. Колдунов так пылко посмотрел на свою Катю, что невозможно было не понять, отчего они проспали.

– Петьке рентген надо было сделать. Этот обормот челюсть сломал, представляешь?

– Как это он ухитрился? Упал?

– Ага. На чей-то кулак. И, кажется, не один раз. – Катя нежно посмотрела на ребенка, будто он получил не увечье в драке, а как минимум Нобелевскую премию по физике.

Колдунов приобнял мальчика, и тот широко улыбнулся, обнажив проволочную конструкцию, фиксирующую нижнюю челюсть по отношению к верхней.

– Зато брекеты в ближайшее время не понадобятся, – засмеялась Вероника. – Только я не знаю, чем угостить молодого человека. У нас ни бульона, ни кефира… Сок если только. Что ж ты такой драчливый? – спросила она у подростка.

– А каким еще ему быть? – ответил за него Колдунов. – Это же Елошевичей сынок.

Вероника немного напряглась. «Прежде чем выйти за Елошевича, его нынешняя жена Наташа считалась невестой Миллера. Правда, они расстались по Диминой инициативе… Значит, этот мальчик Петя – Наташин сын, – сообразила она, – Елошевич приходится ему отчимом… Или он его усыновил?»

– По сравнению с Елошевичем любой средневековый дуэлянт покажется маменькиным сыночком, – пояснил свою мысль Колдунов. – Думаю, когда Толя появился на свет, акушер, имевший неосторожность шлепнуть его по попе, тут же получил сдачи пяткой в нос. Вот теперь Петюнчик династию продолжает. Сколько я на него зеленки извел, ты не представляешь!.. Слушай, а что ты нас в коридоре держишь? Или Димка спит еще? Если мы неудачно пришли, ты так и скажи.

– Нет, что вы! – спохватилась Вероника. – Очень хорошо, что пришли. Заходите в комнату.

– Мы с восьми утра на ногах, устали ужасно, – пожаловался Ян, – а еще нужно по магазинам пройтись.

Колдуновы вошли в комнату, сняли куртки и повесили их на вешалку в углу – Вероника ненавидела эту вешалку, придававшую комнате невыносимо сиротский, неуютный вид. Но в ответ на предложение купить гардероб или шкаф-купе Дима всегда отнекивался, уверяя, что в ближайшем будущем коммуналку обязательно расселят и глупо покупать вещь, которая может не поместиться в новом жилище. Вероника считала, что нужно не ждать подарков от судьбы, а либо с доплатой менять комнату на квартиру, либо благоустраивать то, что есть. На это Миллер обычно отвечал, что не нуждается в советах, и разговор прекращался. Конечно, разумнее всего было бы зарегистрировать брак, и тогда он мог бы поселиться в ее питерской квартире. Но, увы, он не готов был оказаться хоть в какой-то зависимости от Вероники…

При виде гостей Миллер, работавший за компьютером, вежливо встал и пересел на диван, показывая, что готов к общению. По его сдержанному приветствию невозможно было понять, рад он Колдуновым или раздражен тем, что ему помешали заниматься.

– Что вы собираетесь покупать? – спросила Вероника у Кати. – Я тоже, может быть, с вами пройдусь, если возьмете.

– Да мы за детскими вещами собрались, – сказала та и тут же смутилась, вспомнив, что у Вероники нет детей. – На них все просто горит, – затараторила она, чтобы сгладить неловкость, – и мы еще обещали девочкам лошадь купить.

– Живую? – удивилась Вероника.

– Не лошадь, а волшебный Пегас! – сказал развалившийся на диване Ян. – Сколько раз тебе повторять.

– Это набор такой для Барби, – объяснила Катя. – Принцесса Аника у них уже есть, вот лошадь теперь надо. То есть волшебный Пегас.

– Но они же у вас уже взрослые. Сколько им, тринадцать? – мысленно подсчитала Вероника. – И они еще в куклы играют?

– Пусть лучше в куклы играют, я тебе скажу, – сурово произнес Ян.

«А я вот в тринадцать лет читала Воннегута и Цвейга, – грустно подумала Вероника, и, разумеется, мечтала встретить великую любовь. А еще я всерьез интересовалась всякими философиями, ни названия, ни сути которых уже не помню, и считала себя совершенно взрослым человеком. Кажется, это называется «метафизическая интоксикация». Но ведь и раньше рядом со мной не было ни одного человека, который бы интересовался, какую игрушку мне хочется иметь. Может быть, поэтому я и ударилась в философию?»

– Детство должно продолжаться столько, сколько ему положено, – будто подслушал ее мысли Колдунов. – Вот говорят: раннее взросление! Да, нынче они начинают половую жизнь чуть ли не в двенадцать лет, но это еще ничего не значит. Это всего лишь более продвинутый уровень игры в дочки-матери. Вот я, помню, в начальной школе с девочкой дружил, так мы к ней домой после уроков приходили и играли в мужа и жену. Разогревали суп, обедали, делали уроки, а потом – Петька, не слушай! – раздевались до трусов и ложились в кровать. Дальше мы просто не знали, что делать. А если бы в те времена по телевизору показывали то, что теперь, я бы, думаю, не растерялся.

– Мы тоже так думаем, – полным яда голосом произнесла Катя.

– Так что, чаю нальют в этом гостеприимном доме? И, позволю себе повториться, я бы поел чего-нибудь.

Вероника вышла на кухню. «Ян прав, – думала она, поставив чайник на плиту, – люди, рано вырванные из детства, не вырастают более устойчивыми к невзгодам, как это принято считать. Они просто наращивают защитную скорлупу, под которой так и остаются детьми. Если бы я в тринадцать лет играла в куклы, вместо того чтобы пытаться переосмыслить Библию, возможно, мои представления о мире были бы более реалистичными. Правда, девочки Колдуновых перенесли больше горя, чем я, но остались, насколько я могу судить, добрыми и уравновешенными детьми. Почему? Любовь, наверное. Искренняя, самоотверженная любовь Кати и Яна помогла им справиться. Родительская любовь, как морилка, – мысленно усмехнулась Вероника, – если обработаешь ею кусок дерева, то он сто лет простоит, а если нет – быстро сгниет, или его жучки сточат».

Она бросила в кипящую воду макароны и принялась тереть сыр. Это было все, что она могла предложить Колдунову. Мальчика же, с его конструкцией во рту, и вовсе было нечем кормить. Подумав, она стала делать гоголь-моголь.

Тем временем нетерпеливый Колдунов пришел на кухню и принялся требовать свою еду. Вероника сунула ему в руки тарелку с макаронами.

– А кетчуп?

Она молча подала бутылку. Он подозрительно уставился на этикетку.

– С уральским хреном? Мило. Слушай, а можно я здесь поем? Я вообще-то хотел поговорить с тобой наедине.

– Хорошо. Подожди, я отнесу чай и буду в твоем распоряжении.

Она взяла тяжелый поднос с высокими бортами – кажется, антикварная вещь баснословной цены, доставшаяся Миллеру от аристократических предков – и, мысленно извинившись перед нарисованным китайским драконом, поставила на него чайник, сахарницу, вазочку с печеньем и Петькин гоголь-моголь.

Колдунов взял у нее поднос и отнес его сам, Веронике осталось только расставить на столе чашки. Мимоходом она отметила, что мальчик ожесточенно жмет кнопки своего мобильника, а Миллер и Катя увлечены беседой об особенностях исполнения бетховенских сонат. Это была их любимая тема: Миллер неплохо разбирался в классической музыке, а Катя, выпускница консерватории, до замужества преподавала в известной музыкальной школе, и ее ученики не раз побеждали на конкурсах. Следовательно, занимать гостей не требовалось, и Вероника с Яном вернулись на кухню.

Он тут же припал к тарелке с макаронами, она закурила и поймала себя на мысли, что с удовольствием наблюдает за тем, как жадно он расправляется с нехитрой едой.

«А ведь мне никогда не нравилось смотреть, как ест Дима, – растерянно подумала она. – Я всегда старалась кормить его хорошо, красиво сервировала стол, но никогда не чувствовала такой радости, как сейчас. Хотя Ян совершенно чужой мужчина, и я никогда не была в него влюблена…»

– Знаешь, мне неловко просить, – сказал он с набитым ртом, – и моя просьба в любом случае ни к чему тебя не обяжет. Просто я подумал, вдруг у тебя есть возможность… А если нет, то я, разумеется, не обижусь…

– Ты меня заинтриговал.

– Короче, не можешь ли ты найти мне какую-нибудь работу? – наконец выговорил он, быстро посмотрел на Веронику и снова принялся за еду.

– Не поняла. Ты что, уволился?

– Нет. Я еще раз повторяю, специально ничего искать не надо, но вдруг что-нибудь промелькнет…

– Ты хочешь в Москву?

– Нет, что ты! Куда мне переезжать с такой семейкой? Но у тебя же и здесь, в Питере, связи.

– Послушай, но ведь и ты не пустое место. Ты один из лучших хирургов города, почти бренд! Одни хотят у тебя оперироваться, другие учиться. Да тебя где угодно с распростертыми объятиями примут.

– Вероника, дело в том, что я хочу завязать с хирургией.

Она поперхнулась дымом.

– Ты?! Не может быть!

– Может. Ты только представь, как я жил все эти годы! – Он даже отложил вилку, хотя в тарелке еще оставалась еда. – У меня двадцать лет врачебного стажа, не считая того, что с первого курса академии я целые дни проводил в клинике, учился оперировать. То есть все эти двадцать пять лет замкнутый цикл: работа по десять-двенадцать часов в сутки, потом домой, стакан коньяка и спать. А по дороге домой, и дома, и даже в постели с женщиной я думал о своих пациентах. Вероника, вдумайся, двадцать пять лет! И только недавно я понял, что жизнь состоит не только из работы. Помнишь всякую литературу про помещиков, Евгения Онегина? Я всегда думал: как же это они жили и ни фига не делали? Бедные, они ж, наверное, с ума сходили от безделья! А теперь я больше всего на свете хочу жить, как они. Утром просыпаться рядом с Катей, потом завтракать вместе с ней и детьми, отправлять детей в школу, а самому идти чистить снег или в доме что-нибудь чинить…

– Евгений Онегин ничего не чинил, – засмеялась Вероника. – У него для этого дворня была.

– Не важно! – отмахнулся Колдунов. – Вот слушай, на днях я повел девочек на каток. А там народу – как холерных вибрионов в чашке Петри! И взрослые поддатые мужики гоняют, того и гляди, детей посшибают. Пришлось мне тоже коньки надеть. Начали кататься, я Олю с Леной разным элементам учил, а потом Лена стала падать, я ее подхватил… В общем, получил коньком по одному месту со всей дури!

– Брр! – вежливо посочувствовала Вероника.

– У меня в глазах темно, боль адская, а нельзя ни обезболивающий эффект с помощью матерных слов устроить, ни схватиться за ушибленное место… Ничего нельзя, я же с юными леди, типа! Сижу на льду, девчонки меня обнимают, плачут… И вдруг я почувствовал себя таким счастливым!..

– Но ты не можешь не работать. Кто же тогда будет содержать твою семью? – безжалостно прервала она его монолог.

На самом деле Вероника очень расстроилась, слушая Колдунова: у нее-то никогда не было ни детей, с которыми нужно ходить на каток, ни мужа, который бы это делал!.. И даже ее отец никогда не ходил с ней на каток, когда она сама была ребенком.

– Знаешь, мне странно слышать такие речи от работника министерства! – неожиданно завелся Колдунов. – Неужели ты думаешь, что на ту зарплату, которую вы мне положили, я могу содержать жену и четверых детей?

– Ну, у тебя же не только зарплата, правда? – усмехнулась она.

– Левые бабки, ты хочешь сказать? А ты знаешь, что из-за них я стал человеконенавистником? Раньше я был озабочен судьбой доверившегося мне человека, а сейчас думаю только об одном – заплатит он мне или не заплатит!

Он без разрешения выхватил сигарету из Вероникиной пачки, при этом его синие глаза, причинившие столько страданий женскому медперсоналу Северной столицы, ярко сверкнули. Вероника невольно подумала, что и в свои сорок три года Колдунов по-мужски очень привлекателен.

– Да я сам себе из-за этого противен! – воскликнул он, глубоко затянулся, помолчал и продолжал уже более спокойным тоном: – К нам недавно бабка поступила. Девяносто лет, с ущемленной грыжей. Оперирую под местной анестезией, она лежит, довольная, и рассказывает, что она участник войны, блокадница и тому подобное. А я, вместо того чтобы восхищаться ее героическим прошлым, думаю: раз блокадница, денег точно не будет! Ты же знаешь, как у нас тут позаботились о стариках. Дедки и бабульки завалили мэрию жалобами на врачей, которые заставляют их покупать дорогие лекарства. Тогда, вместо того чтобы выделить дополнительные средства, нам спустили приказ: обеспечивать лечение блокадников за счет медучреждений! И теперь получается, что препараты для них мы покупаем из премиального фонда отделения. Блокадника вылечил – премии лишился. Правда, есть еще вариант: лечить стариков тем, что родина дает, а о других лекарствах и не заикаться.

– Это беспроигрышный вариант, – грустно усмехнулась Вероника. – Если больной помрет, то жалобу будет писать некому, а если поправится, то незачем, ведь он на свое лечение ни копейки не потратил. – Она помолчала. – Конечно, я знаю, что сейчас происходит. Врачам платят мало, но ведь государство уже давно не скрывает, что результаты лечения его нисколько не волнуют. Вот и выросло целое поколение врачей-пофигистов, которые бесплатно даже пальцем не хотят пошевелить. А между тем недовольство людей, привыкших лечиться бесплатно, растет, и с этим надо что-то делать. Врачей нужно как-то стимулировать, но платить им нормальную зарплату не хочется. Что остается? Страх. Значит, будут использовать этот рычаг.

– Вот интересно! – фыркнул Колдунов. – Чем же это нас можно напугать? Тюрьмой? Трибуналом?

– Напрасно ты смеешься.

Ян посмотрел на Веронику, потом в свою тарелку, погасил недокуренную сигарету, быстро доел остывшие макароны и поставил тарелку в раковину.

Помолчали. Вероника понимала, что Колдунов очень устал, но понимала она и то, что он не сможет жить без хирургии. Уговаривать его вновь полюбить свою работу было глупо, поэтому она просто обещала ему подумать. «А пока я буду думать, он сам сто раз передумает», – решила она, но честно записала его просьбу в ежедневнике.

Гости давно ушли, а Вероника все не находила себе места. Миллер сидел за работой и никак не реагировал на ее нервные хождения из угла в угол. Он вообще терпеть не мог, когда его отвлекают, и обычно Вероника время от времени молча подсовывала ему чашку кофе, но сегодня ей это не очень удавалось. Она чувствовала, что не вполне владеет собой и что ей не под силу самостоятельно успокоить разгулявшиеся нервы. Миллер ненавидел истерики в любом виде, и Вероника понимала, что скандал не пойдет на пользу их отношениям, но в то же время не понимала, что ей делать, если она раздражена, расстроена и нуждается в помощи близкого человека?!

Мысленно перекрестившись, она села на диван рядом с Миллером, взяла его за руку и сказала:

– Дима, нам надо поговорить.

– А? – Ему потребовалось некоторое время, чтобы вернуться в реальность. – Ты же видишь, я работаю.

– Я прошу тебя отвлечься.

– Ладно, – сказал Миллер, поворачиваясь к ней. – О чем тебе надо поговорить?

– Дима, давай подумаем… – робко произнесла Вероника. – Может быть, нам стоит взять приемного ребенка, раз уж свои не получаются?

Он уставился на нее с профессиональным любопытством:

– Ты сошла с ума?

– Почему?

– Потому что это бред. И ты, надеюсь, сама понимаешь это.

– Нет, не бред! Я хочу, чтобы у нас была нормальная семья! Сколько можно сидеть на горячей сковородке? То ли ты мне муж, то ли нет… Я устала от этой неопределенности. Если мы любим друг друга и хотим быть вместе, то давай уже узаконим наши отношения, как это делают все нормальные люди.

Миллер снова повернулся к компьютеру, неторопливо сохранил свой текст, выключил компьютер по всем правилам и только потом посмотрел ей в глаза.

– Я не понял, ты хочешь взять приемного ребенка или выйти за меня замуж?

– И то и другое. Я уже не юная девушка и не собираюсь лечиться от бесплодия только затем, чтобы родить дауна. А приемных детей можно любить точно так же, как и родных. Ты на Яна с Катей посмотри!

– Но у них и свои собственные дети есть. Вероника, ты же умная женщина, – Миллер укоризненно покачал головой, – не вынуждай меня говорить тебе неприятную правду. Давай просто закончим этот разговор. И забудем о нем.

– Ты всегда так говоришь! – взвилась она. – Ты намерен вести безмятежную жизнь без ссор и упреков, а в результате я постоянно зализываю раны, причем совершенно одна! Ты же не интересуешься, о чем я думаю…

– Начинается! – с досадой прервал он. – Ну слушай, раз уж ты сама этого хочешь! Мы живем в разных городах, и нас слишком многое держит на своих местах.

– Но я могу найти тебе хорошую работу в Москве! Более престижную, лучше оплачиваемую…

Миллер издевательски ухмыльнулся и опять не дал ей договорить:

– Нет уж, спасибо. Я стараюсь дважды не наступать на одни и те же грабли. Помнится, когда-то я был обязан тебе…

– Дима, сколько можно это вспоминать! Прости меня, если я тогда сделала тебе больно! Но я просто не могла поверить, что ты способен полюбить меня… И сама полюбить тоже боялась. Я думала, что отношения, в которых расставлены все точки над i, будут проще для нас обоих. Да, сейчас я понимаю, что это было глупо. Ты действительно нуждался в любви…

– Какой смысл сейчас говорить о том, что было? – Он провел руками по лицу, словно пытаясь стереть с него усталость. – Мы не вернемся в те времена. Никто не виноват, что мы не смогли стать друг для друга самыми близкими людьми. К тому же – извини, что напоминаю, – ты была замужем. Разводиться ты бы не стала, а я гораздо лучше чувствовал себя в амплуа человека, развлекающего чужую жену, чем человека, с нетерпением ожидающего смерти старого мужа своей любовницы.

– Дима, прости… – Вероника опять взяла его за руку, но он тут же убрал свою руку и, поморщившись, сказал:

– Я ни в чем тебя не обвиняю.

– Хочешь, я перееду в Питер?

– Я не стою таких жертв, – усмехнулся он. – Да и вообще: к чему все эти разговоры? Ты успешная женщина, у тебя деньги, карьера, свобода, а ты завидуешь Кате Колдуновой! Но Катина жизнь вовсе не сахар. Она крутится как белка в колесе, обслуживая мужа и детей, и ничего не представляет собой вне семьи. Ты тоже этого хочешь?

– А хочу! – сказала Вероника с вызовом.

– Что ж, человек всегда хочет того, чего у него нет… Но тебе следует понять: мы с тобой любим друг друга, просто мы не Колдуновы, мы другие, и любовь у нас другая. Если я не хожу с тобой по магазинам и не обнимаю на людях, это не значит, что я отношусь к тебе плохо. А дети… Ты столько лет прекрасно обходилась без них. Что касается меня… Да, своего ребенка я мог бы полюбить, но приемного… И не забывай: Колдуновы взяли девочек не с улицы, Лена и Оля достались им по воле обстоятельств. А нам где искать хороших здоровых детей? Или ты готова воспитывать отпрысков наркоманов, зараженных СПИДом и всеми формами гепатита? А даже если ребенок вдруг и окажется здоров, против генетики не попрешь, и, очень может быть, у нас вырастет вор и убийца.

– Ну да. Особенно если мы будем думать о нем как о потенциальном воре и убийце!

– Не заводись. Если ты очень хочешь, давай попробуем завести своего ребенка. Хоть я и не понимаю, зачем он тебе. Одно дело – когда молодая пара женится, и у них рождаются дети. Это нормально, поскольку молодые полны энергии, они социально активны, да еще имеется хоть одна дееспособная бабка, которая помогает поднимать ребенка. Дитя растет как бы между делом, родители продолжают учебу или работу, не пренебрегают светской жизнью, и все получается органично. А мы? Подумай, чего тебе придется лишиться ради ребенка! Придется уйти с работы, и навсегда, потому что ты выпадешь из обоймы. Сидеть с малышом, кроме тебя, будет некому, и заниматься с ним, когда он подрастет, водить в школу и разные кружки тоже придется тебе самой. Зачем тебе это надо? Чтобы в старости было кому за тобой поухаживать? Брось ты эти мысли! Ты состоятельная женщина и как-нибудь разберешься со своей старостью. Да и вообще, признайся, что если бы не визит Колдуновых, ты бы о детях и не помышляла.

Вероника вздохнула и отправилась курить на кухню. Миллер говорил правильно и логично. И не разозлился, что она отвлекла его от работы, напротив, даже признался в любви. Но почему же ей так горько?

Глава 2

Наступала весна, солнце начинало пригревать по-настоящему, но и долгожданное тепло не радовало Веронику. В ее жизни намечались перемены, причем вовсе не такие, каких бы она сама пожелала.

На днях ее вызвал начальник управления и, пряча торжествующую ухмылку, объявил, что Смысловской нужно профессионально расти и настала пора для ее самостоятельной работы. «Вы прекрасно зарекомендовали себя как компетентный и добросовестный сотрудник, – сказал он, – поэтому мы предлагаем вам должность главного врача больницы, которая очень нуждается в грамотном руководителе. А вы, как я слышал, давно подумываете о том, чтобы вернуться в Питер…»

Да уж, больничка была так себе!.. Вероника еще со студенческих лет знала это заведение на окраине города. Там не было ни аппаратуры, ни клинических баз кафедр, ни блестящих специалистов. Бог весть как сумевшая выжить в лихие перестроечные времена, нынче больничка пробавлялась экстренной хирургией на самом незатейливом уровне.

Это, безусловно, было изгнанием. «За что? – горько думала Вероника, возвращаясь из супермаркета. В пакете среди продуктов лежала бутылка красного вина, которую она собиралась выпить за ужином. – Я работала хорошо, не задерживалась с бумагами, всегда готова была ехать в командировку. Я не допускала грубых ошибок, это знают все. Другое дело, что я не ввязывалась в сомнительные аферы. Может быть, в этом и причина? Впрочем, глупо изображать из себя человека с активной гражданской позицией, я никогда не была борцом за справедливость и вполне спокойно взирала на всякие темные делишки, которые творились вокруг. Главное – моя собственная совесть была чиста. Но вот вопрос: была бы я столь же щепетильна, не имея наследства Смысловского? Кто знает, если бы не квартира на Васильевском, дача в Васкелове, коллекция картин и украшений, возможно, и я не осталась бы в стороне от денежных потоков. А так, конечно, руководству нечем меня заинтересовать… И запугать тоже нечем. Выходит, ни пряник, ни кнут не работают. Зачем нужен такой неуправляемый сотрудник? А может, все гораздо проще: место понадобилось более ценному человеку, чем вдова умершего сто лет назад отца-основателя советской хирургии».

Вероника попыталась перепрыгнуть через лужу, но не рассчитала сил и промочила ноги. Она не боялась простудиться, но было обидно, что тело стареет и уже не в состоянии справиться с такой ерундой.

А еще ее очень расстроил Миллер, и теперь Вероника жалела, что не оставила новость о своем переезде до личной встречи – ведь по телефону трудно обсуждать важные вещи. Похоже, ее любовник не поверил, что назначение пришло сверху, а решил, что она все специально подстроила для того, чтобы подтолкнуть его к женитьбе. И наверное, сейчас его блестящий ум занят изобретением достойных отговорок, чтобы не жениться.

О том, что она сама думает по поводу нового назначения, он даже не спросил…

«Почему мне всю жизнь приходится все решать самой? – мрачно думала Вероника. – С детства мне было не с кем посоветоваться! И теперь не с кем обсудить предстоящие перемены. Конечно, Смысловский обеспечил меня, и даже если сейчас я пошлю работу куда подальше, бедствовать мне не придется. Правда, я загнусь от тоски. С тех пор как он умер, одиночество было моей единственной проблемой, но теперь, когда вся жизнь пошла наперекосяк, я так остро чувствую его…»

Ручка от пакета с продуктами больно впивалась в запястье, пока Вероника открывала дверь подъезда. А если бы она вышла за Миллера, то он носил бы сумки из магазинов вместо нее. «Господи, неужели есть на свете счастливые женщины, которые делают покупки вместе со своими мужчинами, а потом кормят их ужином? И так каждый день? А потом вместе ложатся спать?

И неужели настанет день, когда мы с Миллером будем вместе?»

Дома Вероника аккуратно разложила продукты, переоделась в домашнее и хищно оглядела квартиру. Чем бы занять себя, чтобы отсрочить неприятный звонок? Но уборку она сделала утром, ужин был практически готов, поэтому пришлось, подбодрив себя стаканом вина, набирать питерский номер. Трубку долго не снимали, но Вероника знала, что это в порядке вещей: каждый член семьи ждет, что это сделает кто-нибудь другой.

– Алло! – наконец раздался Надин голос, и Вероника усмехнулась.

Как не похоже было это раздраженное «алло» хозяйки дома на прежнее загадочно-романтическое «аллоу» засидевшейся в девках Нади, каждый раз хватавшей трубку в надежде, что звонит мужчина, готовый сделать ей предложение. Если это оказывался кто-то другой, например, подруга Вероники, тон сестры резко менялся.

– Здравствуй, Надя. Это я.

– А!

– Я хочу сообщить тебе, что переезжаю в Питер, – осторожно сказала Вероника.

– Да? И что же?

«Хоть бы спросила, почему переезжаю!»

– Я заранее тебя предупреждаю, чтобы ты могла спокойно собрать вещи.

Эту фразу Вероника придумывала целую неделю и еще неделю примеривалась, каким тоном произнесет ее. Но, несмотря на все репетиции, премьера прошла жалко.

– Не понимаю тебя, – ледяным тоном произнесла Надя.

– Я говорю по-русски. Я переезжаю в свой родной город и хочу жить в своей квартире. Тебе нужно освободить ее.

– Что?!! Ты хочешь сказать, что я должна с мужем и ребенком переехать к отцу? Жить вчетвером в двухкомнатной квартире, а ты будешь одна в шикарной трешке? Вероника, разве это справедливо?

– Нет, но… – Вероника растерялась, как всегда терялась при разговоре с сестрой.

– Ты же одна! Ты вполне можешь жить с папой. У вас у каждого будет по комнате, да и ему уже трудно жить одному.

От такой наглости Вероника остолбенела, но тут же почувствовала, как ее начинают мучить угрызения совести.

«Может быть, Надя права? А я эгоистичное чудовище, которому нормальные человеческие отношения кажутся наглостью? Просто я этого не понимаю из-за своей холодной и циничной натуры».

– Но ты ведь тоже можешь о нем заботиться.

– У меня, к твоему сведению, семья, так что мне есть о ком заботиться. А ты сама по себе, всю жизнь была такая. Как мы разместимся в отцовской двушке, по-твоему? У меня муж доцент и сын школьник, им нужно заниматься. Но тебя это не волнует, только о себе и думаешь!

– Но это же моя квартира. Лично моя.

В трубке ядовито рассмеялись.

– Да, но каким путем она тебе досталась! Ты продавалась за нее похотливому старикашке! И можешь не говорить мне про ваш законный брак, по сути это была проституция.

Швырнув трубку на аппарат, Вероника трясущимися руками схватила сигарету и принялась щелкать зажигалкой. Энергично выпустив дым, она обрела дар речи.

– Нет, блин, я думаю только о себе! Интересно, а о ком я должна думать? Только о тебе, что ли? А если квартира проститутская, что ты-то в ней делаешь? – громко сказала она в пространство.

На самом деле все было не так просто. Унаследовав по смерти мужа огромную трехкомнатную квартиру на Васильевском острове, Вероника чувствовала себя неуютно. Ей казалось неправильным, что она одна живет в такой роскоши, а сестра с мужем и маленьким ребенком вынуждена ютиться в обычной двушке вместе с папой. Надя активно поддерживала в ней это убеждение и предлагала разменять хоромы на Васильевском на две квартиры попроще: одну для Вероники, другую для Нади с семьей. Вероника была на волосок от того, чтобы согласиться на этот план, но ее отговорил Колдунов.

«Я знаю, ты думаешь, что жизнь кончена, – сказал он тогда, – но ты ошибаешься. Ты красивая молодая баба, выйдешь замуж, пойдут дети, и тогда эта квартира тебе очень пригодится. Разве ты виновата, что твоя сестра вышла за человека без жилплощади? Да, ей не повезло, но разве это дает ей право претендовать на твое личное имущество? Ты ничего никому не должна».

Вероника горько усмехнулась и налила себе еще вина. Колдунов был прав во многом, но вот утверждая, что она вскоре обретет личное счастье, он фатально ошибся.

Ей удалось выдержать натиск семейства и не согласиться на размен. Удалось даже никого к себе не прописать, хотя Надя навязчиво предлагала кандидатуру то отца, то своего ребенка. Но поселить у себя семью сестры Веронике все-таки пришлось.

Жизнь с Надей оказалась не сахарной. Заняв две комнаты из трех, сестра сразу навела свои порядки. Выяснилось, что Вероника не умеет убирать, готовить и вообще ничего не понимает в домашнем хозяйстве. Стоило ей подмести или смахнуть крошки со стола, как Надя демонстративно хваталась за швабру и все переделывала.

В то время у Вероники не было личной жизни, и проблема «привести в дом мужчину» ее не беспокоила. Но любое ее позднее возвращение домой сопровождалось поджатыми Надиными губами и не слишком тонкими намеками на Вероникин моральный облик.

Слава богу, это продолжалось недолго. Вероника получила назначение в Москву, быстро купила там квартиру, продав несколько картин из коллекции Смысловского, и зажила с чувством человека, неожиданно выпущенного из тюрьмы по амнистии.

«Почти восемь лет Надя пользовалась моей квартирой. За это время можно было подкопить и обменять отцовскую квартиру на трехкомнатную, или как-то иначе решить проблему собственного жилья… Да, но что же теперь делать мне?»

Вероника понимала, что если они с Миллером поселятся вместе с сестрой, та устроит им веселую жизнь…

Следующие несколько дней она разбирала на работе бумаги, готовясь к передаче дел, а вечерами выдерживала атаки семейства. Отец и тетки названивали ей, чтобы лишний раз напомнить, как старшая сестра вырастила Веронику, заменив ей мать. «И вот какова твоя благодарность!» Все упреки были настолько похожими, что ей казалось, будто Надя написала тезисы телефонных переговоров и раздала их родственникам.

Сама Надя не объявлялась, и однажды Вероника позвонила ей, чтобы разведать обстановку.

– У тебя уже было время одуматься и понять, насколько эгоистично и безобразно твое поведение! – С этими словами Надя повесила трубку.

Вероника не успела толком рассвирепеть, как позвонила тетя Марина:

– Дорогая, ты решила с квартирой?

– А что я должна решить? – огрызнулась Вероника. – Разве есть что-то предосудительное в том, что я, возвращаясь в Петербург, хочу поселиться в собственном доме? Ведь это мой дом, тетя Марина!

– Формально ты права. А если вспомнить о том, как Надя, тринадцатилетний подросток, заменила тебе мать?

– Я не могу это вспомнить, мне тогда было два года.

– Перестань, Вероника, тебе не идет говорить глупости! Подумай лучше о том, что пережила Надя, когда ее мать умерла, а отец женился вторично. Это была тяжелейшая психическая травма для девочки. А тут еще ты родилась.

– Но я не могу отвечать за поступки своих родителей!.. – Вероника бегала с телефонной трубкой по квартире и нервно перетряхивала сумочки и карманы в поисках сигарет. Пару недель назад она решила бросить курить, но, кажется, выбрала для этого неподходящее время! Наконец в летней сумке нашлось целых полпачки. «Черт с ним, со здоровьем!» – решила она, глубоко затягиваясь.

– …И когда твоя благословенная мамаша, которая, кстати сказать, ужасно относилась к Надюше, скончалась, от девочки потребовалось немало мужества и душевных сил, чтобы фактически стать хозяйкой дома. Ты не знаешь, каково это – в тринадцать лет стать матерью семейства! Убирать, готовить, стирать твои пеленки, ходить в магазин… А ведь еще учеба, поступление в вуз. Ты, выросшая на всем готовом, просто не можешь представить, какую гигантскую жертву принесла тебе Надя.

– Я все оценила. Но нужно отличать жертву от вложения капитала. Первое понятие предполагает бескорыстие, душевный подвиг, и человек находит отраду в самом деянии, а не в возмещении его земными благами. – Недавно Вероника увидела по телевизору кусочек православной передачи, и сейчас цитировала речь священника близко к тексту.

В трубке многозначительно помолчали. Вероника явственно представила себе прищуренные глаза и поджатые губы тети Марины.

– Как только у тебя хватает совести читать мне проповеди! Господи, сколько мы натерпелись с тобой! Твои вечные болезни в детстве, ненормальное, патологическое поведение, это кошмарное замужество в девятнадцать лет! Теперь ты взрослая женщина, Вероника, прошу тебя, оцени свои юношеские поступки и признай, что ребенком ты была ужасным. А расхлебывать все приходилось Надюше. Не всякая мать станет терпеть от родной дочери то, что приходилось ей выносить от единокровной сестры.

Вероника уже давно привыкла, что семейство считает ее «патологической личностью». Подростком в ответ на подобные речи она готова была кричать, доказывать, что хочет только одного – жить с близкими в мире и любви. Но если она пыталась спорить, сестра с отцом находили множество аргументов, подтверждающих, что Вероника – эгоистичное чудовище. Повзрослев, она научилась пропускать нравоучения мимо ушей, а потом все это перестало иметь для нее значение.

Но сейчас она вдруг снова обиделась.

– Тетя Марина, если бы не мое кошмарное замужество, нам нечего было бы обсуждать. Вы все были против моего брака, так с какой же радости теперь претендуете на его плоды? Вы убеждены в том, что я эгоистичная и жадная, но при этом считаете, что я должна подарить квартиру сестре. Вы не видите здесь противоречия?

– Что?

– А то, что вы хотите, чтобы я была плохая, а вела себя, как хорошая! – заорала Вероника.

На другом конце провода раздалось странное посвистывание и хрюканье. Наверное, таким образом тетя Марина пыталась изобразить бурное и праведное негодование.

Выдержав паузу, родственница произнесла:

– Вероника, твоя сестра – прекрасная женщина, добрая, порядочная и самоотверженная! А ты просто неблагодарная дрянь!

– Вот и отлично!

Смысловская повесила трубку.

«Нет уж, пусть эта добродетельная женщина выкатывается из моей квартиры! К тому же я весьма невысокого мнения о сестре и не могу считать ее такой распрекрасной. Или я просто не в состоянии оценить ее замечательных качеств? Ладно, пусть я ошибаюсь… Но как бы я действовала, если бы моей сестрой была, например, Катя Колдунова? Катя не стала бы, конечно, ничего требовать и взывать к справедливости, но она могла бы попросить… И что бы я ей ответила? Уступила бы или придумала достойную отговорку?..»

Тут телефон зазвонил снова. Наверное, тетя Марина доложила в главный штаб о результатах своей атаки, и решено было бросить в бой тяжелую артиллерию.

– Вероника, вот уж не думал, что доживу до дня, когда одна моя дочь будет выгонять другую на улицу!

– Папа, не передергивай, – мирно сказала она. – У вас есть квартира.

– Да, но для четверых она тесна. А мы с тобой вполне уживемся.

– Но я не собираюсь жить одна. Я хочу выйти замуж и зажить своим домом. Вполне естественное желание. Почему я должна отказываться от этого ради Нади?

– Ты собираешься за того красавца, с которым ходила к Семену Петровичу на юбилей?

Миллер оставался для Вероникиной родни фигурой туманной. Он еще не сделал официального предложения, и Вероника считала, что навязчивое вовлечение в орбиту семьи могло бы напугать его. К тому же она сильно сомневалась, что общение с ее родственниками доставит ему удовольствие.

Все же однажды она решилась показать его родне, но тогда это никого ни к чему не обязывало.

Дальний родственник, успешный бизнесмен, праздновал свой юбилей в дорогом ресторане. Приглашая Веронику, он сказал: «Приходи с хахалем», – вот она и пришла. В суматохе поздравлений она не стала по всей форме представлять Миллера родне, к тому же они пробыли в ресторане недолго. Вероника решила, что отец не успел толком разглядеть ее спутника, но следующие его слова показали, что это не так.

– Он слишком молод и красив для тебя, – веско произнес отец. – Этот брак не принесет тебе счастья, да и продлится он скорее всего недолго. Так что лучше не начинай.

– Это еще почему?

– Потому что ты влюблена в пустоголового красавчика, как кошка, а он просто пользуется твоими чувствами. Скорее всего, он и встречается-то с тобой ради квартиры. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

– Папа!..

– Не возражай. Мне горько сознавать, что моя дочь готова предать свою семью ради охотника за приданым!

Вероника, всегда остро реагировавшая на ложный пафос, даже поморщилась, будто услышала звук вилки, скребущей по тарелке.

– Приданое – это то, что достается девушке от родителей. А квартира – это лично мое имущество, которым я могу распоряжаться сама. О Миллере я вообще не буду с тобой говорить. Глупо убеждать тебя в том, что он порядочный человек, главное, что я сама это знаю.

– Но если он такой порядочный, как он посмотрит на твое поведение? – переменил тактику отец. – Подумай хорошенько, Вероника. Понравится ли ему, что ты выжила из квартиры родную сестру ради того, чтобы наслаждаться собственным счастьем? Ты ведь не собиралась рассказывать ему об этом нюансе, правда? Меня бы, например, такое поведение невесты заставило задуматься. Если женщина ради собственного комфорта готова перешагнуть через сестру, не значит ли это, что она может предать и собственного мужа?

– История повторяется, – хмыкнула Вероника. – Вспомни, как вы из кожи вон лезли, чтобы расстроить мой брак со Смысловским. Как вы ходили к нему и рассказывали обо мне гадости…

– Вероника, как ты можешь?! Никуда мы не ходили…

Но ему не удалось остановить ее.

– Я понимаю, Надьке была невыносима мысль, что я выхожу замуж раньше ее. Ты хотел, чтобы я вообще не выходила замуж, а оставалась при тебе до конца жизни. Это объяснимо. Но я не понимаю другого: ведь вы просили Смысловского не рассказывать мне о своих визитах и надеялись, что он исполнит вашу просьбу! Почему вы решили, что злобствующие родственники будут ему милее, чем молодая невеста?

– Мы заботились только о тебе! – высокомерно произнес отец. – Мы знали, что это замужество не принесет тебе счастья, и пытались спасти тебя. Но что нам было делать, если ты не хотела нас слушать? Признай, мы были правы, этот брак ничего не дал тебе, кроме страданий.

– И квартиры, на которую вы сейчас претендуете.

– Не на квартиру мы претендуем, нет! Мы семья, Вероника, и хотим, чтобы ты наконец это поняла. А в семье люди заботятся друг о друге, делятся друг с другом. Надя отдала тебе свою юность и молодость, разве она не заслужила благодарности? Хотя бы временно поживи у меня, пока не прояснится ситуация с твоим красавцем. Ведь иначе нам придется сидеть друг у друга на головах. А потом, если ты все-таки выйдешь замуж, разменяете ту квартиру…

– Почему друг у друга на головах? В одной комнате Надя с мужем, в другой ты с мальчиком. Многие так живут.

– Неужели ты не понимаешь, что у меня должна быть своя комната! – отрезал отец, после чего раздались короткие гудки.

Вероника пожала плечами и положила трубку на место.

Потом она долго пыталась растравить себя, вспоминая особо обидные Надины поступки и слова, но в голову настойчиво лезла мысль: а вдруг отец прав? И все ее обиды – не более чем способ оградить себя от естественной необходимости делиться с близкими тем, что у нее есть?

Ответа на этот вопрос не было.

Глава 3

Вероника Смысловская дорабатывала в министерстве последние дни. Она уже сдавала дела своему преемнику, и ей приходилось задерживаться на службе. Выйдя поздним вечером из метро на своей станции, она решила не ехать на маршрутке, а прогуляться пешком.

Вероника шла не торопясь, разглядывая ярко освещенные витрины, потом заглянула в «Иль де Ботэ» и долго нюхала там разные духи.

«Мне не к кому идти, – грустно думала она, – никто не ждет, чтобы я приготовила ужин или принесла что-то вкусненькое… Раньше я сочувствовала женщинам, которые сломя голову несутся забирать ребенка из садика, и не думала, что наступит время, когда я буду завидовать им!»

Она наблюдала, как множество людей спешат мимо нее, торопятся домой, несут покупки… Наблюдала, как на скамейках бульвара целуются подростки, как женщины встречаются с мужчинами и, сверкая глазами, садятся в их автомобили…

«А я? Меня словно бы нет. И кто будет горевать, если меня действительно не станет? Миллер? Он быстро утешится. Надя? Радость от наследства пересилит боль утраты…»

– Я не помешаю? – Услышав звук открываемой двери, Миллер вышел встретить ее в коридор.

– Я так рада, что ты приехал! – искренне сказала Вероника, обнимая его.

– Сегодня была нейрохирургическая секция на ежегодном конгрессе онкологов. Ночь я провел в поезде, потом сразу на заседание, потом к тебе. Ночным поездом уеду.

«Мог бы и не рассказывать про конгресс! – подумалось Веронике. – Сказал бы, что соскучился… Но нет, он же приехал сюда не для того, чтобы повидаться со мной, он просто хотел освежиться с дороги и поесть нормально. Я пришла почти на три часа позже, чем обычно, а он даже не позвонил, не поинтересовался, где я болтаюсь, не попросил быстрее вернуться домой! Наоборот: он, кажется, был рад, что меня нет и никто не мешает ему отдыхать».

Эти размышления расстроили ее, и она весьма прохладно ответила на интимные поползновения Миллера.

– Слушай, – сказала она, когда все закончилось и они устроились на кухне пить чай, – возможно, мне придется пожить у тебя.

– Не понял?

– Сестра не хочет уезжать из моей квартиры. И я думаю: вдруг она права? Наверное, будет справедливо, если я…

– Что? Подаришь ей квартиру? С какой стати?

– Дима, ну ты же сам мне рассказывал, что заменил родителей своей младшей сестре. Разве ты не считал бы справедливым, чтобы она отблагодарила тебя?.. В общем, чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что я должна оставить Надю у себя.

Миллер повертел пальцем у виска и тяжело вздохнул.

– Ты уверена, что сама этого хочешь? – спросил он после долгой паузы.

– В каком смысле?

– Я имею в виду: тебе на самом деле хочется отдать квартиру Наде?

– Нет, но… – Она замолчала: слишком многое нужно было объяснять.

Миллер провел рукой по лицу и уставился в пол.

– Это непростой вопрос, Вероника. Я могу ответить за себя, если мой опыт тебе интересен. – Она кивнула. – Да, мне было тяжело воспитывать сестру и заботиться о больной матери. В качестве утренней зарядки я мыл полы в булочной, потом бежал в институт, а потом на станцию «Скорой помощи». Я варил обеды, стирал и сторожил мать во время припадков. Иногда я готов был возненавидеть и ее, и даже сестру. Мне хотелось плюнуть на все и купить себе новые штаны взамен школьной формы для сестры. Не буду врать, я считал, что приношу огромную жертву и за это достоин награды. Но от жизни, а не от сестры. Я возился с ней не для того, чтобы она в будущем отблагодарила меня, я просто хотел, чтобы она выросла нормальным человеком. Сейчас, после того как ее муж ушел из армии и начал торговать крабами, она стала вполне состоятельной женщиной, и я, конечно, рад за нее. Но я не буду просить у нее денег, хотя бы и для покупки квартиры. Мне такое даже в голову никогда не приходило.

Вероника закурила и рассказала Миллеру обо всем, что последовало за ее первым звонком Наде. В том числе и об обещании отца открыть Миллеру ее истинное лицо.

– Я понял, – усмехнулся он. – Дай-ка сюда телефон.

– Дима, что ты задумал?

– Номер подскажи… Выступлю в роли твоего представителя.

– Нет, прошу тебя, не надо! Давай поживем немного у тебя, а потом продадим эту московскую квартиру и твою комнату и приобретем себе новое жилье. На эти деньги мы сможем прекрасную квартиру купить, или даже загородный дом. У меня ведь еще дача есть, и коллекция картин… А у Нади совсем ничего. Разве это справедливо?

– Оставь, пожалуйста, свои коммунистические замашки. Номер давай.

Веронике вдруг стало весело, и она продиктовала номер.

Когда трубку сняли, Миллер вежливо поздоровался, попросил Надежду Васильевну и назвался представителем Вероники. Судя по всему, Надя сразу дала ему достойный отпор – тон Миллера резко изменился.

– …Хотите вы или не хотите, вам придется со мной разговаривать! Нет, это не семейное дело, все гораздо проще. Вы, мадам, незаконно занимаете чужую жилплощадь, и я хочу вас проинформировать, что если Вероника Васильевна по приезде увидит вас в своей квартире, то обратится в милицию… Она хочет жить в своем собственном доме, на что имеет как законное, так и нравственное право. У вас было достаточно времени, чтобы собрать вещи и переехать, а долг и совесть тут ни при чем… Ах вот как? В таком случае она вызовет ОМОН! Но жить в этой квартире вы точно не будете.

Не слушая Надиных воплей, он сказал «до свидания», положил трубку и повернулся к Веронике:

– Не волнуйся. Мы с Колдуновым встретим тебя на вокзале, поедем все вместе на Васильевский и выкурим твою сестричку. А то что же получается? Ты вышла замуж по расчету, терпела старого мужа, и ради чего, спрашивается? – Миллер засмеялся.

Вероника молча встала из-за стола и ушла в комнату. В темноте белела разобранная постель. Отодвинув занавеску, Вероника села на широкий подоконник и опять закурила, глядя на московский пейзаж. Светились загадочные огоньки окон, горели огни фонарей внизу, и фары летящих мимо машин чертили во мгле загадочные стрелы.

Вероника снова подумала, что кто-то спешит домой, а многие уже наслаждаются семейным уютом, не думая о том, кто кому сколько должен. Люди дружно пьют на кухне чай, обмениваясь впечатлениями о прожитом дне, смеются или, наоборот, утешают друг друга.

И эта жизнь, столь обыденная и привычная для миллионов, кажется ей несбыточной мечтой!..

Вероника росла гадким утенком, училась средне, и в школе у нее поклонников не было. Ее никогда не звали в гости, не приглашали танцевать на школьных дискотеках, не говоря уже о более существенных знаках внимания. В классе она была главным объектом насмешек. Тогда это очень обижало ее, но теперь, вспоминая школьные годы, она понимала, что характер у нее был не таков, чтобы преуспеть в коллективе. Неизвестно, как сложилась бы дальше судьба Вероники, если бы не Эсфирь Давыдовна, сыгравшая в ее жизни роль доброй феи.

Как и многие девочки, Вероника мечтала о любви, но в отличие от них у нее в ту пору не было никаких надежд на романтическую историю. Для успокоения сердца, истерзанного муками полового созревания, Вероника пробавлялась влюбленностью в киноактеров, выдумывая целые эпические поэмы с собой и, например, Олегом Янковским в главных ролях. Она жила в иллюзорном мире, который был гораздо лучше реального, лишь изредка приходя в себя. Дошло до того, что действительность стала представляться ей глупой и бессмысленной, она целыми днями грезила наяву, с неохотой, будто в тумане, выполняя школьные задания и работу по дому, чтобы тут же погрузиться в счастливый мир своих мечтаний.

Только в выпускном классе она познакомилась с Эсфирью Давыдовной, и та заставила очнуться девочку, чуть не захлебнувшуюся в собственных грезах. Ах, если бы она была жива!..

Благодаря ей Вероника поступала в институт уже совсем другим человеком – и внешне, и внутренне.

Это был счастливый год для нее. Год, пролетевший, как ясный летний день, год, каждая секунда которого была согрета счастьем…

Все было ей внове. И собственное красивое тело, и доброжелательное отношение однокурсников, и новые подруги, с которыми так интересно было бегать по магазинам и кафе… А строить глазки мальчикам, вот уж упоительное занятие!

Практичная Эсфирь Давыдовна устроила ее в одну из клиник Военно-медицинской академии – ходить на дежурства и учиться азам хирургии. «Во-первых, – говорила она, – чем раньше ты начнешь практиковаться, тем лучшим специалистом станешь. Во-вторых, в академии школа в сто раз лучше, чем в вашем мединституте, здесь тебя научат такому, о чем там и не слыхали. И наконец, самое важное: военные – лучшие мужья, и в академии ты имеешь все шансы такого заполучить».

Как же ей там нравилось!.. Как ласково и доброжелательно принимали ее старшие товарищи, видя, что она работает добросовестно и искренне стремится к знаниям!..

Ведущими хирургами в академии были в основном мужчины средних лет, прошедшие либо Афганистан, либо отслужившие на подводных лодках, но никто из них не считал Веронику глупой и никчемной девицей. Напротив, они называли ее Вероника Золотая ручка и угощали чаем с бутербродами. А она училась у них, как правильно держать скальпель и пинцет, как пользоваться ножницами в глубокой ране, как определить симптомы перитонита, как наложить гипс…

Через месяц Вероника без всякого страха входила в сводчатый вестибюль и поднималась по мраморной лестнице с широкими перилами, чувствуя, что упорным трудом заслужила право находиться в этом святилище хирургии. На этой лестнице она и встретила свою любовь.

Она спускалась, перепрыгивая через ступеньки, поскольку опаздывала на лекцию. Вдруг кто-то обогнал ее и преградил дорогу.

– Девушка… – Парень взялся за перила, и смущенная Вероника уставилась на его руку. Широкая кисть с крупными пальцами и неухоженными ногтями вдруг показалась ей такой родной…

Она долго не могла разглядеть Костино лицо: ее любовь окутывала его словно вуаль, и, думая о нем, Вероника представляла скорее собственный трепет и смущение, чем Костину внешность. Кажется, он не был записным красавцем, но это не имело никакого значения. Позже Костя признался, что точно так же не может разглядеть Веронику, ибо любовь совершенно ослепила его.

В самых смелых мечтах, самых несбыточных грезах Вероника не могла представить себе, что на свете бывает такое счастье. Через неделю они уже не могли понять, как раньше дышали друг без друга, и не было ничего, о чем бы они стеснялись говорить.

Костя учился на два курса старше, был отличником, но одновременно и «флотским сиротой», то есть юношей, приехавшим учиться из деревни и не имеющим влиятельных родственников. Поэтому продолжение службы в Питере, несмотря на научные успехи, вряд ли ему светило. Само собой подразумевалось, что Вероника поедет вместе с ним, и она легко примирилась с мыслью, что не успеет получить диплом врача. «Буду работать медсестрой!» – решила она радостно.

Но Костя не позволил ей запустить учебу. «Ты такая способная, – говорил он, – тебе обязательно нужно доучиться. И ведь совсем необязательно меня распределят в глушь. Может быть, это будет город с мединститутом».

Они так верили, что в жизни будет все – любовь, дети, работа… Обоим казалось, что раз уже произошло чудо и они нашли друг друга, дальше можно ничего не бояться.

Веронике еще не исполнилось восемнадцати, поэтому пожениться они могли только с согласия родителей. Понимая, что появление на горизонте зятя без жилья и питерской прописки не вызовет в семье бурю восторга, Вероника предложила полгода подождать. Костя согласился, но своим друзьям представлял ее как жену. Да и к ней самой часто обращался: «Жена моя любимая».

Их бесконечно тянуло друг к другу. После занятий в институте Вероника, если не было дежурства, ехала к Косте в общежитие. Дежурный по КПП вскакивал и, дурачась, отдавал ей честь, в ответ она приседала в реверансе. В Костиной комнате она делала уборку, гладила его форму и готовила обед чуть ли не на весь этаж – при ее появлении из своих комнат выскакивали голодные курсанты, готовые внести лепту в приготовление супа или котлет. Если Костя задерживался, ребята поили ее чаем с деликатесами, присланными из дома: тягучим прозрачным медом, сушеными абрикосами и украинским салом такой толщины, что страшно было представить себе размер свиньи. Иногда на свет божий извлекалась бутылка с прозрачной, как слеза, жидкостью – Лёне Собко родня присылала из Львова самогон. Ребята напористо угощали Веронику, и она, не чинясь, выпивала глоточек. Курсанты постарше помогали ей готовиться к занятиям, и все без исключения подсовывали нуждавшуюся в починке одежду.

Однажды Костин друг, получивший виртуозно заштопанную хирургическую робу, назвал Веронику матерью-командиршей, и более приятного комплимента ей не случалось слышать ни до ни после.

Как только появлялся Костя, ребята расходились, деликатно давая влюбленным возможность пообедать наедине. Сосед по комнате брал свою подушку и отправлялся к друзьям, а Вероника с Костей сидели возле подоконника, служившего обеденным столом, и считали дни до того момента, когда они поженятся, дадут взятку коменданту, и он выделит им отдельную комнатку, пусть самую маленькую. А вдруг – это была уже совсем смелая мечта – удастся получить комнату в общежитии для семейных?

Иногда Вероника оставалась у Кости на ночь, наврав сестре, что дежурит. Но любимый берег ее, поцелуи в губы были самыми откровенными ласками, которые он себе позволял.

Чувствуя волнение его плоти, Вероника переживала, что на следующий день у него будет «все болеть», но Костя отшучивался, что ради нее готов пойти даже на такие страшные жертвы. «Осталось терпеть совсем немного, правда? Я боюсь испугать тебя, малыш, ведь я так тебя люблю… Пожатие твоей руки приносит мне больше счастья, чем принесла бы ночь с самой красивой женщиной, которая только бы и думала, как мне угодить».

А Вероника, вместо того чтобы восхититься подобной стойкостью и силой духа, расстраивалась и считала, что недостаточно привлекательна…

Им было так весело вместе! Так весело, что они даже ссориться не могли дольше пяти минут – сразу начинали хохотать. Если выпадал день, когда им не удавалось повидаться, на следующее утро Костя вставал в шесть часов, чтобы встретить Веронику по дороге к метро, и она бросалась к нему на грудь, будто не видела целый год.

Она дежурила в академии, Костя, как обычно, пришел навестить ее. В ту ночь Веронику попросили заменить отсутствующую постовую сестру. Она нервничала, поскольку плохо представляла себе суть предстоящей работы, но медсестра с другого поста согласилась снять назначения, расклеить анализы и справиться с прочей канцелярией; от Вероники требовалось только сделать плановые уколы и наблюдать за больными.

Она все равно не была уверена, что справится, но Костя взял дело в свои руки, и работа закипела. Вдвоем они ловко отставили вечерние уколы, померили давление, проверили состояние послеоперационных больных и в первом часу ночи закончили плановые труды.

В сестринской легла спать Вероникина напарница, великодушно разрешив влюбленным «пристроиться в каком-нибудь укромном местечке».

Взявшись за руки, ребята вышли в коридор и переглянулись на пороге, словно отправлялись в долгое и опасное путешествие… Костя повел Веронику мимо палат, потом они повернули в извилистый коридор и оказались в учебной комнате. Большое темное окно, разномастные парты, стены, в незапамятные времена покрашенные в небесно-голубой цвет… А по стенам – стеллажи, уставленные банками с заспиртованными человеческими органами.

Опытная Вероника сразу распознала печень, червеобразные отростки всевозможных размеров и конфигураций, желудки и участки кишки с разными интересными заболеваниями.

Стало грустно оттого, что хозяева этих органов давно мертвы. Будто они с Костей пришли не в учебную комнату, а на кладбище.

– Пойдем отсюда? – робко попросила она.

– Вряд ли мы найдем другое пристанище. – Костя нежно обнял ее. – Просто не смотри по сторонам.

Он то крепко прижимал ее к себе, то, отстранившись, гладил невесомыми пальцами, стесняясь своей нежности. А потом Вероника сама взяла его руку и положила себе на бедро.

– Продолжай, пожалуйста, – сказала она решительно.

– Ты думаешь, что готова к этому?

– Давно!

Костя растерянно выпустил ее из объятий, и они уселись рядышком на парте. Двое испуганных одиноких детей, ничего больше.

Вероника хотела обидеться, но ее плечо будто само прислонилось к Костиному плечу, а рука нашла его руку и уютно устроилась в ней.

– Я так боюсь сделать тебе больно или испугать тебя… Обещай, что сразу остановишь меня, если это тебе не понравится.

Но любопытство давно пересиливало в Веронике страх потери невинности, она еще до знакомства с Костей желала вкусить запретного плода и завидовала подружкам, уже успевшим изведать новые ощущения.

…Оказалось, что эти самые ощущения, эти судороги тела и яркие вспышки на периферии сознания значат так мало! Соединение их тел было лишь способом слияния душ…

Сидя в анатомическом зале, Вероника рассеянно вертела в руках макет черепа, не в силах думать о том, где у него какие отверстия, а где какие отростки. Волнуясь и смущаясь, она вспоминала каждую секунду их с Костей ночи, и если бы преподаватель вызвал ее сейчас и спросил об устройстве крыловидно-небной ямки, круглой отличнице Веронике нечего было бы ответить.

На латыни пришлось прийти в себя – Нинель Федоровна Рыбкина могла бы обратить к изучению своего любимого языка даже человека, находящегося под наркозом. Вероника вяло просклоняла словосочетание, получив первую за время учебы тройку, и принялась мечтать о том, как они с Костей будут жить, когда поженятся.

«Зачем это высшее образование, – размышляла Вероника, – латынь эта… – Мысленно она позволила себе эпитет, несвойственный благородному древнему языку. – Костя – вот что главное в моей жизни. Тем более что я, наверное, скоро залечу, если еще не беременна. Ему нужна верная подруга, а не баба, занятая работой не меньше, чем он. Он такой талантливый… Отучусь еще два курса, чтобы иметь право работать медсестрой, и все. А может, и не отучусь, если придется идти в декрет. Тогда санитаркой пойду работать».

С трудом она заставила себя не покинуть класс посреди занятия. В самом деле, какой смысл здесь сидеть, если у нее есть Костя?

Ей хотелось поскорее увидеть любимого, но после занятий нужно было ехать домой, чтобы помыться и переодеться.

В метро было тесно и душно, и бессонная ночь дала о себе знать. Силы оставили Веронику внезапно, будто кто-то выключил рубильник внутри ее организма и обесточил все жизненно важные системы.

На выходе она налегла плечом на тяжелую дверь вестибюля и поняла, что не в силах ее открыть.

Она побилась в дверь, как средневековые рыцари в ворота осаждаемой крепости, – безрезультатно. Другие пассажиры, видя ее мучения, думали, что дверь заперта, и шли через другие выходы, поэтому помощи не предвиделось.

– Девушка! Вы не меня ищете?

– Костя! – Он возник непонятно откуда. – Как ты здесь оказался?

– Пришел тебя встретить, малыш. Так и думал, что ты поедешь домой, а не ко мне.

Вдвоем они легко победили злокозненную дверь. Костя взял у нее сумку с книгами.

– Я хотела привести себя в порядок… – нерешительно сказала Вероника.

– Давай. Подожду тебя во дворе.

Как тут было сказать ему, что она безумно хочет спать?

Костя повел ее в кафе при еще не переименованной гостинице «Ленинград». Стены заведения были отделаны грубой веревкой, поэтому в народе кафе называлось «канатником». Вероника знала, что среди курсантов академии «канатник» считается очень солидным местом, которое посещают только в торжественных случаях.

– Давай поженимся? – сказал Костя сразу, как только они сели за столик и заказали бутылку вина.

– Давай. До моего дня рождения осталось всего два месяца, и тогда можно идти в загс.

– А потом еще месяц ждать, пока нас распишут! Прошу тебя, поженимся сейчас.

– К чему такая спешка?

– Вероника, ты очень красивая… Мало ли что случится за это время. Вдруг кто-нибудь уведет тебя? Или ты сама поймешь, что достойна большего, чем нищий курсант без особых перспектив.

– Не говори глупостей! – закричала она. – Ты для меня – единственный мужчина! Влюбиться в другого для меня так же нелепо, как полюбить женщину.

Костя хмыкнул, и его рука под столом легла на ее коленку.

– Послушай, – сказал он, – мне все равно придется знакомиться с твоей семьей, так какая разница, сейчас или через два месяца? Вдруг твои не будут так уж сильно против и подпишут согласие на брак?

Толком они не знали, какие формальности требуются от родных малолетней невесты.

– Хорошо, – сдалась Вероника, хотя перспектива предъявить жениха отцу и Наде повергала ее в ужас, – завтра вечером ты официально попросишь моей руки. Только предупреждаю: после теплого приема, который тебе окажут мои родственнички, ты, скорее всего, раздумаешь на мне жениться.

Он засмеялся:

– Я не раздумаю, даже если твоя сестра окажется гигантской коброй из лесов Амазонии, а отец – огнедышащим драконом.

По мере приближения к дому Веронике все глупее казалась затея представления Кости родственникам. Ее тошнило, а колени подгибались в прямом, а не в фигуральном смысле.

Она часто останавливалась и просила любимого вернуться в общежитие, пока не поздно.

– Я поселюсь у тебя, хочешь? Завтра утром съезжу за вещами, пока все на работе, вот и все.

Костя крутил пальцем у виска:

– Но что ты скажешь коменданту? Как будешь чувствовать себя во время проверки? Зачем эти унижения? Нет уж, ты поселишься у меня только в качестве законной жены.

– Ой, Костя, добром это не кончится, – ныла Вероника, но Костя не собирался отказываться от знакомства с будущими родственниками.

– Надя, папа, у меня для вас новости! – звонко объявила Вероника с порога, усилием воли заставив себя оставаться на месте, а не позорно бежать куда глаза глядят.

– Ну что еще? – Надя выглянула из кухни.

Она была в «домашнем» – фланелевом халате, тусклом то ли от грязи, то ли от старости, и разношенных дырявых тапках на босу ногу. Кое-где сестра была обсыпана мукой, значит, печет пироги. Последнее время она увлеклась домашним хозяйством, постоянно готовила и убирала. Ей важно было считать себя идеальной хозяйкой, чтобы с полным основанием презирать мужчин, не желающих взять в жены такую порядочную, умную и домовитую женщину.

– Я хочу представить своего жениха, – промямлила Вероника. – Познакомься, это Костя.

– Что?! – Надя сделала шаг из кухни в прихожую и попыталась испепелить влюбленных взглядом. Маневр не удался, и тогда сестра вызвала подкрепление: – Папа, иди сюда! Полюбуйся, что творит твоя доченька! Уже не стесняется мужиков водить.

– У меня самые честные намерения, – сказал Костя, когда в прихожей появился отец. – Я прошу руки вашей дочери.

– Ты сошла с ума! – завопила Надя. – Нужно хотя бы закончить институт, прежде чем думать о замужестве! Эти скоропалительные браки ни к чему хорошему не приводят.

«Откуда ты знаешь? – хотелось спросить Веронике. – Ты еще не выходила замуж».

– Может быть, познакомимся поближе? – гнул свое Костя. – Не хотелось бы быть навязчивым, но вряд ли в коридоре вы сможете хорошо узнать будущего зятя.

Фыркнув, Надя все же пригласила их на кухню. Чаю она не предложила, поэтому все расселись вокруг пустого стола. Веронике было стыдно, что Костя видит, какая у них неухоженная кухня, со стенами, давным-давно покрашенными в серый цвет, и подтекающим краном. Ей было стыдно и за Надин халат, и за папины «треники»…

Тем временем Костя взял инициативу в свои руки и принялся рассказывать о себе: где родился, учился, служил… Но тут же выяснилось, что Вероникину семью интересует только один пункт его биографии.

– Значит, у вас нет прописки?! – хором вскричали родственники.

Костя только развел руками.

– Вероника, теперь мне понятно, почему он хочет на тебе жениться! Что же, молодой человек, губа не дура, но этот номер у вас не пройдет! – Для пущей важности Надя даже поднялась со стула.

Костя рассмеялся:

– Вы напрасно меня подозреваете. Я же военнослужащий.

– Ну и что?

– Если бы я был просто студентом, тогда да: брак принес бы мне и жилплощадь, и возможность остаться в Питере при распределении…

– Вижу, вы хорошо изучили вопрос.

– …Но я человек подневольный, куда родина пошлет, туда и поеду. Поверьте, никаких корыстных целей у меня нет.

– Мы не обязаны вам верить.

– Как угодно.

– Слышишь, как он с нами разговаривает? – Покраснев, Надя возмущенно повернулась к младшей сестре.

– По-моему, вежливо.

– Да он издевается над нами! Сидит тут с улыбочкой, будто хозяин, и хамит! Вероника, как ты могла так опуститься? Хочешь выйти за плебея, человека черт знает откуда!

Костя подвинулся к Веронике и обнял ее за плечи. Кажется, он начинал понимать, что знакомство с родней было не лучшей его идеей.

– Вы не совсем корректны, – мягко сказал он Наде.

– И вы еще смеете делать мне замечания! – Глаза Нади торжествующе блеснули: жених наконец допустил оплошность, и теперь можно скандалить уже не просто так, а «по делу». – Вы, понятия не имеющий о хорошем воспитании! Вероника, если тебе так уж приспичило выйти замуж, могла бы найти хотя бы интеллигентного юношу, а не это… Мало того что деревенский, так еще и военный! Человек не нашего круга!

– Да уж, Вероника, – вздохнул отец. Все это время он сидел тихо, ожидая, пока Надя окончательно выскажет свою позицию и можно будет ее поддержать. – Ты совершаешь огромную ошибку. У него же на лице написан корыстный интерес.

– Перестаньте обсуждать меня, будто обезьяну в зоопарке! – Костя повысил голос. – С какой стати вы решили, что я хочу жениться из корыстных соображений?

– А из-за чего же еще? На что вы могли польститься, кроме жилплощади и прописки?

– У Вероники миллион достоинств, она красивая и хорошая девушка…

– Вероника красивая? – оборвала его Надя. – Не смешите меня, вы просто плохо ее знаете.

– Не надо… – робко попросила Вероника, которая уже догадывалась, что сейчас последует.

– Надо, дорогая моя!

Решительным шагом Надя вышла из кухни, чтобы тут же вернуться с фотоальбомом.

– Вот, полюбуйтесь!

– Детские фото! – обрадовался Костя. – Очень интересно.

– Полюбуйтесь на свою красивую невесту!

– Охотно.

– Пожалуйста, не надо, – повторила Вероника.

– А ты не лезь. Молодой человек должен знать, кого он берет в жены!

«Вот и все, – обреченно подумала Вероника, – сейчас он встанет и уйдет…»

– Если вы думаете, что женитесь на сокровище, вынуждена вас разочаровать! Этот брак не принесет вам того, чего вы жаждете. Прописать я вас не пропишу, жить тут вы тоже не будете, в результате вместо вожделенной площади вы получите ленивую девицу с психическими отклонениями. Надо вам это? Лучше поищите-ка жену в другом месте.

Костя повернулся к Веронике:

– Ты не хочешь, чтобы я смотрел? Тогда я не буду. – Он положил пухлый альбом на подоконник. – А какие у тебя психические отклонения? Нимфомания, надеюсь?

– Возможно, и это. У Вероники…

– Хватит! – рявкнул Костя. – Я не буду слушать гадости про свою жену. Пусть я человек не вашего круга, но я люблю Веронику со всеми ее отклонениями. Я откажусь жениться на ней, только если она сама этого не захочет. Понятно?

– Молодой человек, на полтона ниже!

– Прекратите называть меня «молодой человек»! Я муж вашей дочери, хотите вы этого или нет.

– Одумайся, доченька! – Отец горестно покачал головой. – Мы заботимся о тебе и только о тебе!

– Неправда! – От возмущения Костя уже не мог остановиться. – Вы заботитесь о себе, поскольку боитесь, что я здесь поселюсь. Так вот, не поселюсь! Пойдем, Вероника?

Она тут же вскочила со стула.

– Сегодня переночуешь у меня, а завтра снимем комнату. Тебе нужны какие-то вещи?

Кивнув, Вероника ринулась в комнату, но тут же была остановлена возгласом Нади:

– Отцу плохо!

Тот сосредоточенно массировал кулаком левую сторону груди.

– Надеюсь, даже ты неспособна уйти, оставив отца в таком состоянии!

Костя спросил, что обычно принимает в таких случаях Вероникин отец, и попытался открыть форточку, но Надя прошипела:

– Немедленно уйдите! Вы что, не понимаете, что именно вы довели его до сердечного приступа? А ты что стоишь, Вероника? Сейчас же звони в «Скорую»!

Веронике не верилось в папину болезнь. Названивая в неотложку и помогая отцу перейти на диван, она думала только об одном: как жаль, что невозможно уйти вместе с Костей. Она понимала, что вместо поцелуев и нежных ласк ей предстоит Надин разнос, который вот-вот начнется.

– Я могу помочь, – не унимался Костя. – Я почти врач.

– Убирайтесь!

Повернувшись к двери, Костя стиснул Вероникину руку:

– Малыш, я подожду тебя во дворе, да?

– Долго ждать придется!

– В самом деле, Костя, неизвестно, когда я освобожусь.

– Вы полюбуйтесь на нее! Отец тяжело болен, а она думает только о свидании с хахалем!

– Вероника, я буду во дворе, только на проспект за сигаретами сбегаю. Выйдешь ко мне после «Скорой», хорошо? Если все в порядке, поедем домой, а нет – помогу в больницу устроить, может быть, еще что-нибудь понадобится… Короче, без тебя не уйду.

– А если до утра придется сидеть? Ты замерзнешь!

– Я же в форме! В шинели можно хоть на снегу спать, ничего не будет. Все, малыш, я не прощаюсь…

До приезда «Скорой» Надя успела объяснить Веронике, что та готова променять отца и сестру, вырастивших ее, на первого же подонка. А Веронике было стыдно, что она не чувствует ни вины, ни тревоги за папино здоровье… Она думала только о том, что Костя сидит во дворе и мерзнет.

«Скорая» приехала только через час. Лысоватый врач с мешками под глазами вяло осмотрел отца, снял кардиограмму, пробормотал что-то насчет ипохондриков, сделал укол анальгина и отбыл.

– Безобразие! – возмущалась Надя. – Как они смеют так относиться к больным!

– Тебе лучше, папа? – спрашивала Вероника. – Может, поспишь?

– Спасибо, я не хочу спать. Посидите со мной, девочки мои! Ох, я так переволновался! Дорогие, мы же одна семья, самые близкие друг другу люди, мы должны жить мирно!

Самый близкий Веронике человек в это время мерз под грибком на детской площадке, поэтому она сидела как на иголках, и папины проповеди ее не впечатляли. Но они продолжались – он все говорил и говорил о том, как важно заботиться друг о друге, и о том, что «никто не будет любить тебя так, как мы с Надей». А ей хотелось только одного: чтобы он замолчал и уснул. Она была уверена, что приступ был ненастоящим, сыгранным для того, чтобы оставить ее дома, и в то же время ей было стыдно за такие мысли. Наверное, ей просто удобно так думать, чтобы не волноваться за здоровье отца, – ругала она себя. Он пожилой человек, а скандалы не способствуют ровной работе сердца. Но чем больше она заставляла себя сочувствовать отцу, тем больше ей хотелось вскочить и побежать к Косте. Ах, ну почему все получилось так ужасно?..

Отец угомонился только во втором часу ночи, и Вероника подбежала к окну: Костя стоял под фонарем, специально выбрав место, чтобы она могла его видеть.

– Я ухожу, – сказала она Наде.

– Куда?

– Меня ждет Костя.

– Я не позволю тебе уйти из дома ночью, словно проститутке! На тебе, похоже, пора ставить крест, но я не допущу, чтобы ты позорила нашу семью. Господи, да за что мне все это! Семнадцать лет я жизни не видела из-за твоих болезней! И только ради того, чтобы ты ушла к мужчине!

Вероника растерялась. Да, она много болела в детстве, но разве это повод, чтобы не выходить замуж?

– Ты просто не имеешь права так поступить! – продолжала Надя.

– Хорошо. Я выйду и скажу ему, чтобы шел домой.

– Так я тебе и поверила!

– Тогда выйди к нему сама, скажи, что я не могу оставить отца…

– Я не собираюсь бегать за всякими молокососами! – оборвала ее Надя.

– Но он мерзнет уже четыре часа! – крикнула Вероника, отталкивая сестру, не позволявшую ей подойти к двери.

– Ты кидаешься на меня с кулаками? Психопатка! – В Надином голосе Веронике послышались нотки торжества.

Еще час был потрачен на выяснение отношений. Вероника пыталась понять, чем ее замужество ущемляет Надины интересы, но сестра лишь скорбно качала головой и трагически повторяла: «Ты осмелилась поднять на меня руку».

Потом Вероника нередко сталкивалась с приемом, который тогда использовала ее сестра. Этот прием называется провокацией или моделированием поведения, и суть его проста: создай человеку такие условия, в которых он – если, конечно, он не ангел небесный! – поведет себя не лучшим образом.

Например, заведующего отделением клиники по каким-то причинам не устраивает хирург Иванов. Но придраться к Иванову нельзя, это добросовестный и компетентный врач. А давайте, ссылаясь на производственную необходимость, дадим ему пять палат вместо двух, а потом проверим, как он ведет истории болезней. Не идеально? А как у Иванова обстоит с научной работой? Ай-ай-ай, товарищ Иванов. Придется доложить руководству. А о том, что у Иванова не две палаты, а пять, главврачу знать совсем необязательно.

Только в три часа ночи ей удалось отправить Костю домой. «Не печалься, у нас вся жизнь впереди», – сказал Костя.

Он ошибался.

Через два дня у Кости поднялась высокая температура. Вечером Вероника напоила его чаем с малиновым вареньем, укрыла потеплее и уехала домой. Да, ночевать приходилось дома, чтобы не спровоцировать новый сердечный приступ.

Утром вместо занятий она поспешила в общежитие – с аспирином, сиропом шиповника, шерстяными носками и сухой горчицей.

Костя выглядел плохо, он будто похудел за ночь, но это не очень встревожило Веронику. Наоборот – ведь ей было так приятно за ним ухаживать!..

Даже когда стало ясно, что температура держится, несмотря на аспирин, а любые попытки поесть вызывают у Кости рвоту, Вероника не заподозрила опасности. Сама она еще не умела как следует слушать легкие, а над ее предложением вызвать врача Костя только посмеялся.

Потом она съездила на Некрасовский рынок, купила клюквы и сварила любимому кисель. Наврав сестре про очередное дежурство, осталась ночевать в общежитии.

Всю ночь они пролежали без сна, крепко обнявшись под одеялом. Костя рассказал, что уже присмотрел маленькую комнату в доме на Боровой, где снимали жилье многие курсанты: «Вот отец твой поправится, и сразу переедем, ты согласна?»

Конечно же, Вероника была согласна!..

Температура тем не менее оставалась очень высокой. Несколько раз Вероника поднималась, чтобы обтереть Костю уксусом, но это не помогало. А потом Костя вообразил, что она может от него заразиться, и потребовал, чтобы она ушла, но Вероника резонно возразила, что среди ночи ей все равно идти некуда.

«Сколько волнений из-за дурацкого гриппа! – проворчал Костя. – Ладно, ложись и спи, а завтра как миленькая пойдешь на занятия. Думаю, утром мне станет лучше».

Действительно, утром градусник показал 36,6.

«Вот видишь! – сказал ее любимый. – Я чувствую себя почти здоровым! Поезжай в институт и ни о чем не беспокойся».

Так она и поступила.

В перерыве между лекциями Вероника вышла в коридор и сразу заметила парня в форме. Это был круглый отличник академии, за успехи в области медицинской генетики прозванный Хромосомычем.

«Наверное, пришел по своим научным делам», – решила она, но Хромосомыч направился прямо к ней.

– Я за тобой, – сказал он. – Косте стало хуже, пришлось положить его в клинику.

Она даже не вернулась в аудиторию за книгами – если бы не Хромосомыч, то так и выскочила бы на улицу в чем была. В те времена от ее института до академии можно было доехать на трамвае, но ждать на остановке Вероника не могла. Она побежала, Хромосомыч еле успевал за ней.

…Стояла ранняя весна, солнце отражалось в каждой лужице, сверкало в островках нерастаявшего снега, а небо было таким пронзительно-синим! Казалось, в такой день ничего плохого не может случиться.

«Ничего и не случится, – уговаривала себя Вероника, на секунду прислонясь к перилам моста Свободы, чтобы отдышаться. – Бывает, болезнь протекает не так гладко, как хотелось бы. Сколько раз я видела осложнения после самых невинных операций, причем как раз у молодых здоровых людей. Но потом они поправлялись!»

Хромосомыч протянул ей пачку сигарет. Вероника закурила. Ей вдруг стало страшно двигаться дальше. До клиники оставалось метров шестьсот – по мосту, потом мимо дома дикого фиолетового цвета, потом перейти через дорогу – и она у цели. Что ее ждет? Что скажут врачи? Она боялась расспрашивать Хромосомыча, убеждая себя, что он, скорее всего, ничего толком не знает.

– Слушай, надо зайти в магазин. Я куплю ему апельсинов.

Хромосомыч странно посмотрел на нее:

– Не нужно ему сейчас апельсинов. Костя в реанимации.

Он обнял Веронику за талию и подтолкнул – надо идти.

В реанимацию их не пустили, шел обход, пришлось около часа сидеть в коридоре. Хотелось курить, но Вероника боялась пропустить момент, когда можно будет зайти.

«Да успокойся же, ведь не каждый, кто попадает в реанимацию, умирает, – бубнил над ухом Хромосомыч. – Сейчас Костя очень плох, сомневаюсь, что он тебя узнает, но он обязательно поправится. Все лекарства для него достали, лично Смысловский обещал Костю выходить, он же его любимый ученик. Конечно, пневмония страшная, что говорить, я снимки видел. А иммунитета никакого, он же срочную на атомной лодке служил».

Вероника вежливо попросила его замолчать. Пришла беда, и теперь ей следовало мобилизовать все силы, чтобы помочь любимому выздороветь. О том, что Костя заболел, потому что полночи ждал ее на улице, она подумает, когда все будет позади.

Наконец двери реанимации распахнулись, и коридор заполнила когорта врачей под предводительством генерала Смысловского – высокого, осанистого и стремительного старика. Вероника встала и по стеночке двинулась в сторону цели, надеясь, что уж теперь-то ее пропустят. Она одета в халат и сменную обувь и вполне может сойти за медсестру или санитарку реанимационного отделения. Она не сразу поняла, что генерал обращается именно к ней:

– Ты Костина жена?

Она кивнула, а Смысловский вдруг взял ее руки в свои каким-то нелепым кинематографическим жестом:

– Мужайся, детка. Делаем все возможное, но мы не боги… Надежды очень мало. Я не стал бы тебе этого говорить, но ты сама все поймешь, когда его увидишь. Сможешь не испугаться? Сможешь не показать ему своего страха? Истерику удержишь?

Вероника могла только кивать.

– Тогда иди.

…Она помнила каждую секунду следующих суток, но старалась хранить эти воспоминания за семью замками. Иногда, впрочем, они вырывались на волю, жестоко раня ее, и со временем боль нисколько не ослабевала. То вдруг вспоминалось, как вдвоем с медсестрой они меняли сильно вспотевшему Косте белье и как ей было больно, что его страдающего тела касаются чужие равнодушные руки. Перед смертью он пришел в себя, а Вероника боялась ласкать и целовать его, чтобы не причинить лишней боли.

– Я не понимаю, зачем это все нужно, – сказал он. – Зачем реанимация, с такой сиделкой, как ты, я могу и дома болеть. Поехали?

– Подожди немножко, еще пару дней.

– Да ну их к черту, капельницы эти, от них только хуже. Я к тебе хочу.

– Я и так с тобой.

– А вдруг тебя выгонят? И вообще, тебе нужно отдохнуть.

– Да я только что пришла, – соврала Вероника.

– Раньше вот никаких реанимаций не было, а люди прекрасно поправлялись. Нет, не понимаю!

– А тебе и не надо понимать, – строго сказала Вероника. – Делай, что я говорю, и все будет хорошо.

Он вытянул губы в трубочку, показывая, что хочет поцеловать Веронику.

– Ох, какая ты у меня будешь строгая жена! – сказал он восхищенно. – Такая будешь тетя килограмм сто двадцать, грозная такая, как Наполеон. Все будут изумляться – как это ей удается держать его под каблуком. Будут думать, что я тебя боюсь, а на самом деле это я тебя люблю.

А потом началось то, о чем Вероника запрещала себе вспоминать, понимая, что эти воспоминания убьют ее.

Можно было помнить только о тужурке Смысловского, в которую она утыкалась носом, когда генерал уводил ее от Костиного тела…

Костя умер? Поверить в это было невозможно. «Как это умер? – Быстро шагая, Вероника преодолела Литейный мост. – Значит, я больше не увижу его никогда. Мы никогда больше не будем спать вместе… Да нет, это глупость, такого просто не может быть! Как же это, он умер, а я здесь? Абсурд! Это сон! Господи, пусть это будет сон! Пусть я сейчас приду в общежитие, а там Костя… Да, я задремала, и мне привиделся кошмар – говорят, достаточно уснуть на три минуты, чтобы увидеть длинный страшный сон. Или нет, Господи, сделай так, что это я сплю сейчас и не могу проснуться… Господи, сделай что угодно, лишь бы он был жив! – Вероника прошла весь Литейный проспект, потом перешла Невский, бросив взгляд на здание кинотеатра «Художественный». – Мы с Костей были здесь один раз. И я сразу догадалась, в чем фишка, а он не поверил, решил, что я уже раньше смотрела этот фильм. Боже, неужели мы больше не пойдем в кино? Я холодная эгоистка, думаю только о том, как мне плохо будет без него! Нельзя об этом думать! Он умер таким молодым, пожить не успел, вот о чем я должна думать! А не о себе, не о том, как я буду без него. Я-то жива, а он умер… Господи, Господи… Нет, не могу поверить!»

Можно было пойти в общежитие, но Вероника смутно понимала, что теперь, когда Кости нет, ей нечего там делать. Она прошла весь Владимирский проспект, потом по Загородному вышла на Московский… На ходу она прикуривала сигарету за сигаретой и пыталась понять, как это – жить без Кости. Сегодня он не позвонит, не пожелает ей спокойной ночи. И завтра пройдет день, и послезавтра, и сколько бы дней она ни прожила на свете, она никогда не увидит его. Куда бы она ни пошла, куда бы ни поехала, она никогда не встретится с ним. Теперь нет смысла озираться вокруг, проезжая мимо Финляндского вокзала, – никогда в толпе курсантов не мелькнет родное лицо, и никогда не выскочит она из трамвая, выкрикивая любимое имя.

…Придя домой, Вероника первым делом увидела телефонный аппарат, в котором никогда больше не прозвучит Костин голос, и лишь тогда окончательно осознала: Кости больше нет.

– Сколько ты еще будешь лежать? – спросила Надя, садясь на край постели. – Нельзя так переживать из-за ветреного кавалера. Я тебе скажу: хорошо, что он тебя бросил.

Не отзываясь, Вероника подтянула к себе колени и спрятала голову под шаль. Кости нет, так какая разница, что скажет Надя?

– Это тебя бог отвел, – продолжала сестра. – А я с самого начала знала, что он тебя бросит. Как только услышал, что прописки не получит… Знаю я этих периферийных мальчиков, им палец в рот не клади. Так что порадуйся, что все закончилось, и возьми себя в руки. Любовь – это болезнь, – наставительно произнесла Надя. – Перемогаешься, и все проходит.

– Я знаю, что такое любовь, и знаю, что такое болезнь. Уверяю тебя, они совершенно друг на друга не похожи, – сказала Вероника и удивилась: оказывается, она может разговаривать. Наверное, она и встать может…

– Правильно, хватит валяться, мировую скорбь изображать. Найдешь себе еще, а это человек не нашего круга. Долго ты с ним все равно не прожила бы…

Вероника поспешила скрыться в ванной. Наскоро умывшись и натянув первые попавшиеся джинсы, она поехала в клинику.

Удар оказался слишком сильным и сокрушил ее – от прежней Вероники остались лишь обломки. Она знала, что никогда не станет опять нормальным человеком.

Трава, придавленная глыбой асфальта, растет, конечно, но никогда не бывает высокой и зеленой. Так и она. Навсегда останется уродкой.

Вместо сердца в груди выросла страшная колючка, впивающаяся в нее при каждом движении.

Чтобы утишить невыносимую душевную боль, люди поступают по-разному. Кто-то обращается к Богу, кто-то ищет забвения в вине, кто-то – в путешествиях. Вероника выбрала работу. Она сознательно загоняла себя до такой степени, что, приходя домой, падала без сил и засыпала. Утром – институт, потом – до позднего вечера – клиника. Первое время она боялась, что будет больно ходить каждый день по той лестнице, на которой они с Костей познакомились, и видеть его друзей, живых и здоровых, но ее горе было слишком глубоким и не оставляло сил для подобных сентиментальных переживаний.

Все жалели Веронику, все стремились помочь. Она только удивлялась, сколько вокруг нее оказалось хороших людей. Отец с Надей всегда презрительно относились к человеческой популяции, утверждая, что настоящих интеллигентов почти не осталось, а от «быдла» не стоит ждать хорошего. «Запомни, никто не поможет тебе, кроме нас!», «Никому, кроме нас, не интересны твои проблемы!» – патетически восклицали они по любому поводу, и Вероника отчасти прониклась этими идеями.

Реальность оказалась совершенно иной. Наверное, Вероника простила бы отцу и Наде спектакль «неравный брак», если бы его конец не был таким трагическим. Но сознание, что именно по милости ее семейства Костя простудился и заболел, жгло как каленым железом.

Тщетно она пыталась в собственном сознании переложить вину за Костину смерть на командование Северного флота – ведь его отправили служить на атомную подводную лодку, не установив хроническое заболевание легких.

Крестьянский парень, крепкий на вид, после медучилища, сам хочет служить, кто там будет его обследовать?! Наоборот, радостно потирая руки, пошлют в самое опасное место.

Веронике сказали, что с таким заболеванием легких можно жить долго, но контакт с ядерным реактором подорвал Костин иммунитет. «А еще была ночь на улице в мокрых ботинках!» – мысленно добавила она.

Отец и Надя никак не откликнулись на ее горе. Они не знали, что она запирается в ванной в тщетной надежде заплакать. Не знали, что она мечтает умереть и злится, будучи не в состоянии наложить на себя руки. Лишь иногда Надя делала ей замечание за «кислый вид».

Если бы только она могла поделиться с Надей! Рассказать, что умер ее любимый, человек, без которого она не представляла жизни. Может, ей стало бы легче. Увы, говорить с Надей она не умела, а все ее нынешнее окружение состояло из мужчин и молодых людей, перед которыми она не считала возможным изливать душу.

Но Костины друзья поддерживали ее как только могли. То подкидывали готовый реферат по истории или химии, то доставали дефицитные учебники, то тащили с собой в кино.

Пожилые доктора тоже сочувствовали ей, предлагали уладить проблемы с работой и летней сессией. В медицинском институте каждое пропущенное занятие нужно было отрабатывать, иначе не допускали к экзаменам, а у Вероники с болезнью и смертью Кости накопилось немало долгов.

Преподавательница биологии, недолюбливавшая ее, намекала на академический отпуск, но Смысловский, позвонив на кафедру, решил и этот вопрос.

Генерал принимал самое живое участие в Вероникиной судьбе. Сам он уже почти не оперировал, но, бывая в приемном покое или оперблоке, всегда отвечал на робкое приветствие Вероники и справлялся о ее делах. Иногда спрашивал что-нибудь по специальности и не скрывал радости, когда Вероника отвечала правильно.

Сессия прошла, почти не затронув ее сознания. Этому поспособствовал Смысловский – никто из преподавателей не спрашивал с нее строго.

Летнюю практику Вероника проходила в академии. Она работала каждый день с утра и до глубокого вечера и была уже в состоянии радоваться тому, что ее ценят сотрудники и пациенты. Тяжелый изматывающий труд был своего рода примочкой, немного успокаивающей боль в ее незаживающей ране.

В один из вечеров Вероника, собираясь домой, заметила свет в кабинете Смысловского. Это показалось ей странным, ведь генерал отдыхал на даче, да и нечего ему было делать в клинике летом, когда работало только отделение неотложной хирургии.

«Воры!» – решила Вероника. По молодости лет она не была допущена в святая святых, но подозревала, что в кабинете Смысловского есть чем поживиться. Какой-нибудь бронзовый чернильный прибор, картина девятнадцатого века…

В приятном возбуждении она толкнула тяжелую дверь. Страха не было, напротив, Вероника готова была к удару по голове – ведь после этого можно если не умереть, то остаться идиоткой, что ее вполне бы устроило.

– Ой, Иван Семенович! – пискнула она. – Извините.

Смысловский поднял глаза от огромного фолианта.

– А ты кого собиралась здесь увидеть, цыпленок?

– Я подумала, что ваш кабинет грабят.

Смысловский улыбнулся и встал, тяжело опираясь о дубовую столешницу. Кабинет был огромный, обставленный, наверное, еще до войны тяжелой, помпезной мебелью, – письменный стол, размерами и зеленой кожаной отделкой напоминавший деревенский аэродром, стол для заседаний, с пузатыми ножками, и стулья с кожаными сиденьями и спинками. Одна из стен была занята книжными шкафами, чередующимися с нишами, в которых стояли бронзовые бюсты великих медиков.

Смутившись, Вероника хотела уйти, но генерал вышел из-за стола и удержал ее за руку.

– Ты спешишь? Если нет, приготовь чаю. В приемной ты найдешь все необходимое. Я не обидел тебя такой просьбой?

– Что вы! Это честь!

– Какое там! – поморщился генерал. – Чай – обязанность секретарши, а ты доктор почти. Но моя Роза Степановна в отпуске, иначе я не стал бы затруднять тебя.

Вероника достала электрочайник, вещь редкую по тем временам, полпачки цейлонского чая и коробку рафинада. «Интересно, почему Роза Степановна, уходя в отпуск, не убрала продукты? Только крыс приваживает». Вероника сама удивилась, что думает о таких банальных вещах.

– Себе тоже, – сказал Смысловский, увидев, что Вероника достала только одну чашку. – Не люблю без компании, один я и дома чаю напьюсь.

Они устроились рядом на углу стола для заседаний, и Веронике вдруг пришло в голову, что, будь она обычным курсантом академии мужского пола, вряд ли удостоилась бы чести так вот запросто чаевничать бок о бок с генералом.

– Так ты, значит, воров не испугалась, – сказал Смысловский, энергично размешивая сахар. – Хотела нарваться на приключение, правда? Молчишь? Потому что возразить тебе нечего. Да, у меня тоже такое было, я сделку с Богом хотел заключить, пытался обменять боль душевную на боль физическую. Так не идет он на такие соглашения. Говорит: хочешь – терпи и то и другое, а от своего креста избавиться не пытайся. Послушай, деточка, а что ж мы с тобой голый чай пьем, когда у меня бутерброды есть?

Иван Семенович стремительно поднялся, взял старый-престарый портфель, похоже, плод греховной связи саквояжа и дамского ридикюля, долго там шуровал и наконец извлек на свет божий пакет с бутербродами.

Вероника выложила бутерброды на тарелку, подумав, что только мужская рука могла так толсто нарезать хлеб, так небрежно положить масло и так неровно накромсать колбасу.

– Кушай, цыпленок, а то выглядишь ты, прости старика, ужасно. Синяки под глазами, волосы как пакля. Ты не беременна ли, часом?

Как хотелось ответить «да»! Беременность была последней ее надеждой. Увы, в положенный срок Вероника убедилась, что ребенка у нее не будет.

– Вот и ладно. – Иван Семенович удержал готовую взбрыкнуть Веронику. – Ты скажешь сейчас, что мечтала о продолжении Костиного рода, мечтала увидеть в ребенке черты отца, что дитя было бы тебе единственным утешением. Все так. Но ты не думаешь, как тебе было бы тяжело поднимать его одной. Я не говорю о том, что вы не были официально женаты и ты не смогла бы даже зарегистрировать ребенка под Костиной фамилией. Дело в другом. Ты никому была бы не нужна с ребенком, а ребенок не был бы нужен никому, кроме тебя. Никто не орал бы тебе под окнами роддома, не делил бы с тобой бессонные ночи. А потом ты одна повела бы ребенка в школу… Нет уж, поверь моему жизненному опыту: хорошо, что Костя не оставил тебе ребенка. Ты удивляешься, почему я так откровенно с тобой говорю? Деточка, Костя был мне больше чем сын. Я четко понимал, что это – мой последний ученик. Ему я мог успеть передать то, что знаю, и я надеялся увидеть, как моя наука помогает ему стать великим хирургом, как зерно моего опыта в благодатной почве произрастает в прекрасное дерево. Ах, Вероника, как я надеялся увидеть это дерево, как мечтал дожить до Костиной зрелости! Я не надеялся, что он будет навещать старика с цветами и рассказывать о своих успехах, нет, мне было бы достаточно зайти в книжный магазин и увидеть там написанную им монографию. Когда вы стали встречаться, я вначале расстроился. Я думал, что ты будешь мешать ему работать. Но потом я увидел, как вы любите друг друга. Прости, не хотел сыпать тебе соль на рану.

– Нет, ничего, – буркнула Вероника.

– А ты не сердишься на меня?

– За что?

– Не думаешь, что я упустил что-нибудь в его лечении? Не использовал шанс? Но я пригласил лучших специалистов академии…

– Я знаю: вы делали все, что возможно, – тихо сказала она.

Вероника сама была благодарна генералу, не упрекавшему ее за то, что Костя оказался в клинике слишком поздно. Если бы она сразу отправила его к врачу, Костю, может быть, удалось бы спасти…

Смысловский вытащил из кармана кителя пачку «Беломора» и галантно предложил ей. Закурили. Табак был для Вероники крепковат.

– Я многого бы не пожалел, чтобы тебя утешить, – сказал Смысловский, – но знаю, что не смогу принести тебе облегчения. Ты ведь не только горюешь о любимом, ты чувствуешь себя виноватой в его смерти, правда?

– Да.

– Так вот, поверь мне: выжить он не мог. Тебе не в чем себя упрекнуть. И вот что я тебе еще скажу. Я тоже потерял любимого человека. Очень давно, в войну. Я не мог понять, как это: она погибла, а я уцелел? Единственным утешением для меня было сознание того, что я пережил в жизни самое страшное и больше ничто уже не сможет причинить мне такой боли.

– Да, – сказала Вероника, – так оно и есть.

– Нет, милая, потом оказалось, что это не так. Жизнь всегда найдет у тебя слабое место, чтобы ударить побольнее, и ты не сможешь защититься.

Вероника фыркнула.

– Господи, да не может мне стать хуже, чем есть! Я готова была на все, только бы быть рядом с Костей, а если его нет, мне ничего не нужно. Что бы ни случилось со мной, это пойдет мне только на пользу. Выгонят из института? Подумаешь, пойду санитаркой работать. Заболею и умру? Я не боюсь смерти.

– Я тоже так думал, – печально сказал Смысловский, – но я ошибался. Человек не может жить, ничего не желая и ничего не ценя. А жизнь всегда найдет способ лишить тебя того, что стало для тебя важным и ценным. И единственный способ бороться с болью – это научиться радоваться тому, что имеешь. А ты имеешь не так уж и мало. У тебя прекрасные голова и руки, ты трудолюбива, коллектив хорошо к тебе относится. Не пренебрегай этим, девочка, не швыряйся тем, что дано тебе природой.

– Ничем я не швыряюсь, – пробормотала Вероника. – Наоборот, я стараюсь, работаю.

– Нет, милая моя, ты не работаешь, а изводишь себя работой, для тебя это лишь способ забыться. Это ничем не отличается от пьянства.

– Почему же?

– Потому. Ты трудишься, будто щели в плотине затыкаешь, а тебе нужно другое. Вот что, Вероника. Хочешь быть моей ученицей? К окончанию института я сделаю из тебя отличного хирурга. Любого мужика за пояс заткнешь. Согласна?

– Да, конечно.

– Умница. У тебя практика когда кончается? Впрочем, не важно, я все решу. Завтра куплю тебе путевку в санаторий, поедешь отдыхать, а первого сентября приходи, начнем заниматься.

– Не надо мне никакого санатория.

– Я лучше знаю. Ты должна перегоревать, понимаешь? Не прячься от своей беды, наоборот, сойдись с ней лицом к лицу, и если не победишь ее, то хотя бы привыкнешь.

– Нет, Дима, – сказала Вероника, хоть Миллер был на кухне и не мог ее слышать, – я выходила замуж не только из-за квартиры.

Глава 4

Она долго не могла решить, как появиться на новом месте службы. Сначала хотела приехать в сопровождении представителя ГУЗЛа и познакомиться с сотрудниками в официальной обстановке, но потом надумала появиться в больнице тихо и скромно – это может дать более верное представление об организации, которую она будет возглавлять.

На территории больницы было, что называется, бедненько, но чистенько. Вероника вспомнила, где находится административный корпус, и, выкурив на скамейке сигарету, направилась туда.

Короткая лестница из нескольких истертых ступеней вела в приемную – большой зал, куда выходили двери кабинетов главврача и двух начмедов. Посреди приемной торчал стол секретарши с компьютером и телефонами. Сейчас, в конце рабочего дня, здесь никого не было, и Вероника принялась изучать обстановку. Компьютер был очень старым, купленным еще до изобретения плоских мониторов, и все помещение было ему под стать. Многочисленные репродукции не могли скрыть трещин и сырых пятен на стенах, а цветы в горшках на подоконнике росли не так буйно, чтобы за ними нельзя было разглядеть чудовищные рамы. На эти признаки запустения накладывалась нерадивость уборщицы – двери хранили на себе богатую коллекцию отпечатков пальцев, и пыли кругом было достаточно.

Ладно, вздохнула Вероника, понимая, что быстро исправить положение вряд ли удастся. Даже если она окажется великолепным руководителем и деньги потекут к ней рекой, наверняка в больнице найдутся объекты, требующие более срочных вложений.

Вокруг не было ни души, но дверь кабинета главврача – ее будущего кабинета – оказалась приоткрытой. Вероника подошла ближе, увидела сноп искр, услышала треск, а вслед за ним энергичную речь, состоящую из неприличных слов вперемежку с техническими терминами. Потом в приемной погас свет.

– Константиныч, гребаный попугай, что ты стоишь? Иди пробку меняй!

Мимо Вероники пронеслась стремительная тень, похожая на гориллу. Слегка струсив, она все же вошла в кабинет.

В серых петербургских сумерках был различим силуэт худощавого мужчины, стоящего на стремянке.

– Здравствуйте, – сказала Вероника вежливо, – что это вы тут делаете? Шум, треск, искры… Лазерное шоу Жан-Мишеля Жара отдыхает.

– Стой где стоишь, – посоветовал человек. – Еще наскочишь на стремянку, а я высоты боюсь.

– Да ну?

– Представь себе. – Человек сел на верхнюю ступеньку и закурил. Подумал немного и протянул пачку Веронике. – Ты хорошо меня видишь? Тогда возьми сигарету, если хочешь. Только, ради бога, не сверни лестницу.

Смысловская поспешила его успокоить: отказавшись от сигареты, она нашарила возле стены стул и чинно села.

– Блин, ну где там Константиныч? Говорил я ему, что он не ту пробку вырубил, дурак старый. Знаешь, как меня е… тряхануло? – пожаловался таинственный человек. – А ты чего так поздно явилась, уже нет никого?

– Так получилось, – неопределенно ответила Вероника.

– Слушай, а ты можешь стремянку подержать? А то она шатается, вдруг упадет?

Вероника покорно взялась за лестницу. Тут наконец загорелся свет, человек, пробормотав что-то явно не предназначенное для женских ушей, порывисто вскочил и принялся разбирать клубок проводов, торчавших в середине потолка. Перед глазами Вероники оказались аккуратные ступни, облаченные в коричневые носки в сдержанную полосочку. На вид носки были чистыми, без дырок и проплешин – Вероника даже слегка зауважала их владельца.

– Можно отпустить лестницу?

Человек бросил свои провода и уставился на Веронику. Та поежилась. Никогда раньше мужчины не смотрели на нее так… оценивающе. Только в эту минуту, дожив почти до сорока лет, Вероника вдруг поняла, что выражение «раздевающий взгляд» не фигура речи и не метафора.

Стараясь скрыть смущение, она выпустила лестницу и отступила к письменному столу, где принялась перебирать какие-то ручки.

Тут, слава богу, тет-а-тет был нарушен появлением пожилого дядечки с большой головой и непропорционально длинными руками. Вероника поняла, что это и есть Константиныч. Он коротко кивнул ей и тут же вступил в перебранку с напарником.

«Ладно, – решила Вероника, – какое мне дело до электриков, тем более, кажется, не слишком компетентных. И не слишком вежливых».

Но она не могла заставить себя не смотреть на нахала. Обыкновенный мужчина лет сорока – сорока пяти. Лицо обветренное, смуглое, так что и не поймешь, красивый он или нет. Разве что глаза… Ярко-голубые, в обрамлении густых темных ресниц, они казались почему-то квадратными.

«Ну и что? Зато у него наверняка лысина на макушке, просто ее сейчас не видно, – злорадствовала Вероника. – И вообще, с какой стати мне на него смотреть? На электрика какого-то! Совсем с ума сошла».

Дискуссия специалистов была бурной, но недолгой.

– Завтра доделаем, – сказал человек, осторожно слезая со стремянки. – Надо технический паспорт поглядеть, а то еще операционную обесточим.

– Да уж, я вас попрошу, – ядовито заметила Вероника. – Изучите, пожалуйста, всю необходимую документацию, прежде чем работать с электросетями. Не нужно устраивать тут медицину катастроф.

В ответ электрики обидно хмыкнули, будто она не сделала им справедливое замечание, а рассказала пикантный анекдот.

– А ты кто? Новая секретарша?

Вероника приосанилась и любезно ответила:

– Нет, я новый главный врач.

– А я в таком случае Анатолий Чубайс. – Электрик выглянул из-за стремянки. – Будем знакомы?

– Но я в самом деле главный врач.

– Ой, да ладно! Кстати, что ты делаешь сегодня вечером? Можем выпить по чашке кофе.

Человек ухитрялся одновременно разглядывать Веронику, безмятежно улыбаться и выпихивать напарника за дверь. Судя по всему, он хотел остаться с ней наедине.

– Так как насчет кофе? – Электрик ухмылялся, прозрачно намекая, что вовсе не кофе является пределом его мечтаний.

– Это исключено. Я действительно новый главный врач больницы. Так что поищите себе другую компанию.

– Сколько же вам лет? – Электрик перешел на вы, но взгляд его при этом нисколько не изменился.

– Тридцать восемь, – честно ответила Вероника с законной гордостью женщины, знающей, что больше тридцати двух ей никто не даст.

– Здорово выглядите, – похвалил ее собеседник. – Молодильные яблоки, наверное, едите? Но ведь ваша должность не помешает нам познакомиться поближе?

– Еще как помешает! – Вероника аккуратно начала двигаться к двери. – Вы же сотрудник больницы, верно? А я никогда не вступаю в личные отношения с подчиненными.

– Советую вам не относиться ко всему так серьезно.

– Простите, но я не нуждаюсь в ваших советах.

Она попыталась заморозить нахала ледяным взглядом, но парализующей силы хватило только на те две минуты, за которые Вероника покинула собственный кабинет. Вслед ей понеслись крики: «Девушка, постойте! Да куда же вы?» Судя по всему, электрик пришел в себя и готов к новому раунду светской беседы.

Вероника уже минут сорок гуляла по супермаркету, не решаясь положить в корзину хоть что-нибудь. В последнее время у нее развилась болезненная привередливость в отношении продуктов. Она не могла покупать овощи и фрукты, лежавшие в свободном доступе, – мысль, что до нее кто-то трогал эти помидоры и яблоки, была невыносима. Колбасу она не покупала совсем: раз уж изготовители открытым текстом пишут, что в ней содержится соевый белок, остается только догадываться, что они кладут туда на самом деле. Можно было бы взять кусок свинины, быстренько начинить его морковью и чесноком, завернуть в фольгу и сунуть в духовку минут на сорок – такая буженина была бы достойной альтернативой колбасе, настоящий домашний продукт при минимуме трудозатрат, но в этом супермаркете свежего мяса почему-то не продавали.

До заморозки опускаться не хотелось, но чем же кормить Миллера на ужин? Раньше, когда они встречались от случая к случаю, оба не задумывались о еде, но теперь, когда она почти официально поселилась у любовника, следовало готовить ему то, что он любит.

К сожалению, Миллер хранил свои гастрономические пристрастия в тайне. На прямой вопрос: «Что приготовить на ужин?» – он всегда отвечал, что ему все равно. Это тревожило.

Если он видит в ней будущую жену, вполне естественно ознакомить ее со своими вкусами. Или он думает, что любящее сердце само подскажет ей, какую кашу он предпочитает?

Вероника вдруг поймала себя на неприятной мысли: она слоняется здесь не потому, что хочет порадовать Миллера вкусным ужином, а потому, что так положено, потому, что хорошая жена обязана обеспечить мужа бесперебойными поставками горячей пищи.

Она быстро положила в корзину пачку пельменей, стаканчик сметаны и направилась к кассе.

– Ты уже дома? – удивилась она.

– Да, операция отменилась, и я для разнообразия решил прийти с работы вовремя.

Миллер лежал на диване с книжкой в одной руке и яблоком в другой.

– Ну а как твой ремонт? – спросил он небрежно. – Продвигается?

Этот невинный вопрос ужасно обидел Веронику, у нее даже слезы выступили… Чтобы не показать обиды, она спешно ушла на кухню.

…Надя все-таки освободила квартиру, но, видимо, из принципа не сделала в ней уборку. Жирные пятна на стенах кухни, ржавые потеки вокруг водопроводных труб и кранов, потертые обои – квартира имела тоскливо-запущенный вид. «И эта женщина считается в нашем семействе лучшей домохозяйкой современности!» – горько усмехалась Вероника, пытаясь снять слой липкой жирной пыли с кухонного шкафа.

Она настроилась на генеральную уборку, даже закупила весь арсенал современной бытовой химии и швабру-лентяйку, но вдруг сообразила: можно же сделать ремонт!

Эта мысль очень понравилась ей, ведь ремонт служил отличным предлогом, чтобы временно поселиться у Миллера! Ибо сам он отнюдь не спешил переезжать к Веронике. Встретив с поезда, он привез ее сюда, но вместо: «Жди меня вечером с вещами» – Вероника услышала: «Отдыхай, завтра созвонимся».

Выяснять отношения Вероника побаивалась, спрашивать в лоб, когда он поведет ее в загс, стеснялась. Но если гора не идет к Магомету…

Ведь это так естественно, что она живет у гражданского мужа, пока в ее квартире идет ремонт! А потом они вместе переедут туда.

У них случались неплохие вечера, но чаще Вероника чувствовала, что раздражает его. «Это потому, что мы толчемся в одной комнате, – уговаривала она себя. – Он привык к свободе и одиночеству, а тут я постоянно под боком. Ничего, переедем ко мне, одну комнату отдам ему под кабинет, пусть там делает что хочет».

Она очень старалась не надоедать ему, редко заговаривала с ним первая и, как бы ни была занята на новой работе, старалась прийти домой пораньше, чтобы успеть убраться и приготовить ужин.

Но это не помогало. Она успешно исполняла роль идеальной жены, была безупречно вежливой подругой, чистоплотной хозяйкой, хорошей поварихой и страстной любовницей – но это ничего не изменило в их отношениях.

Вероника дождалась, пока вода в кастрюле забулькает, и высыпала туда пельмени.

«Если бы он любил меня, то не стал бы вместо «здравствуй» спрашивать, как там мой ремонт! Хоть бы еще спросил, как там наш ремонт! Я даже не говорю о том, что он мог бы принять в нем участие, ведь предполагается, что мы будем вместе жить в этой квартире… Хм, кем это предполагается? Кажется, только мной. А он ждет не дождется, когда ремонт кончится и я уеду от него. Просто он воспитанный человек и не может сказать об этом прямо».

Вероника всхлипнула, и несколько слезинок упало в кастрюлю. Новое блюдо – «пельмени в слезах»!

Неожиданно вспомнился Костя.

Она, уставшая после суточного дежурства, уснула на его койке в общежитии. Костя разбудил ее, поцеловав ледяными с мороза губами.

– Привет! – обрадовалась она, но тут же расстроилась: – Извини, но у нас нечего есть. Я думала, подремлю полчасика и приготовлю…

– Спокойно! Я сам все приготовлю.

– Ты? – почему-то удивилась она.

– Ну как-то я жил до тебя, с голоду не помер. Хотя… Это было ужасно. Ты еще поспишь или пойдешь со мной на кухню?

Кухня, одна на два этажа, была огромной; сводчатыми потолками и длинным рядом столов в центре она напоминала средневековую трапезную. Здесь было холодно, и Костя, усадив ее в уголке, закутал в шинель.

– Итак, первый урок кулинарии! – засмеялся он. – Чтобы приготовить пельмени, необходимо в первую очередь купить пельмени! – Картинным жестом он извлек из портфеля картонную коробочку: – Вуаля!

– Ой! – взвизгнула Вероника. – Где достал?

Раньше, в Вероникином детстве, пельменей в магазинах было сколько хочешь, и продавцы выстраивали в витринах пирамидки из этих коробочек с изображением двух быков. Потом пельмени стали встречаться все реже, пока не исчезли совсем.

– Полтора часа жаркой битвы в универсаме, и ужин у нас в руках! Я подвергался серьезной опасности, когда отбивал эту пачку у разъяренных теток. Охота на мамонтов представляется мне теперь детской забавой. – Костя резким движением оторвал у пачки дно. – А сейчас хозяйке на заметку: в холодной воде пельмени варятся точно так же, как и в горячей!

Не обращая внимания на протесты Вероники, он бросил содержимое пачки в ковшик, налил воды из-под крана и поставил на огонь.

Потом сел перед ней на корточки и обнял за коленки.

– Как хорошо, что ты пришла. А я в очереди все гадал, здесь ты или к себе домой поехала отсыпаться. Так хотелось тебя пельменями накормить.

Он завернул Вероникину юбку, открыв часть колена, обтянутого страшным хлопчатобумажным чулком. Капроновые колготки стоили очень дорого в те времена, да и достать их было непросто, поэтому приходилось покупать детские колготки и особым образом распускать, превращая их в жалкое подобие ажурных сеточек.

Но Костя смело прижался губами к этому хлопчатобумажному кошмару.

– Я так люблю твои ноги, – пробормотал он.

Не удалось им в тот раз поесть пельменей: дефицитный продукт сгорел, пока влюбленные были заняты друг другом.

Казалось, это было вчера. От непрошеного воспоминания стало так больно, что Вероника едва не застонала. Чтобы немного успокоиться, она вышла на лестницу и закурила. «Господи, что я тут делаю? – вдруг подумала она. – Ведь я предаю память Кости. Нет, не тем, что живу с мужчиной, а тем, что позволяю ему так с собой обращаться. Тем, что навязываюсь ему! Как я, познав настоящую любовь, смею обманывать себя, смею думать, что это – тоже любовь? Почему не могу признаться себе, что Дима меня не любит, это же очевидно! Я считаю его равнодушие холодностью характера, но на самом деле он просто не любит меня.

Хуже того, я не могу понять, люблю ли я сама Диму. Когда-то давно я запретила себе любить его, а теперь? Может быть, я просто решила получить то, что не получила тогда?»

Вероника решительно выбросила окурок в лестничный пролет, заглянула на кухню, где выключила газ под пельменями, не заботясь о том, готовы они или нет, и вошла в комнату.

– Я поеду к себе, – сказала она сухо, вынимая из шкафа джинсы.

– Что случилось? Потоп?

– Нет, просто я не хочу оставлять квартиру без присмотра. Сам знаешь этих ремонтников. Будут еще пьянки у меня устраивать или девок водить.

– А тебе жалко?

– Представь себе.

Миллер отложил книгу.

– Но почему все же такая срочность?

«Уговаривай меня остаться! Или предложи ехать вместе! Пожалуйста!» – хотелось кричать Веронике. Но Миллер только заметил, что в это время она рискует как раз успеть к оргии гастарбайтеров, и посоветовал ехать завтра утром.

– Нет, раз я решила, поеду сейчас, – отрезала она.

Ей удалось не хлопнуть дверью.

Указания Кати Колдуновой, данные по телефону, оказались четкими, и Вероника легко нашла дорогу в каменном лабиринте петербургских дворов. До этого она около двух часов провела в детском супермаркете, придирчиво выбирая подарки, что привело ее в приподнятое настроение. Предвкушая радость детей, она радовалась сама и переживала, понравятся ли игрушки и украшения.

Но по дороге на нее вдруг напала такая тоска! Прикосновение к чужому семейному счастью заставит ее острее ощутить собственное одиночество, а если еще Колдуновы спросят, почему она без Миллера… Что она сможет ответить? Пряча глаза, пробормотать, что он занят на работе? Или честно признаться, что… Что? Если бы сама Вероника понимала, в каких отношениях с ним состоит!..

Он регулярно звонил и узнавал о ее делах, раз в два-три дня навещал ее после работы, а однажды они даже выбрались в кино – то есть видимость любовных отношений Миллером поддерживалась.

Они не скучали вдвоем, но главной темой их разговоров оставались медицинские проблемы. Веронике, конечно, было интересно обсудить, как развивается хирургия позвоночника и каков вклад в нее лично Миллера, но сейчас она с гораздо большим удовольствием поговорила бы с ним о цвете новых обоев в спальне или о планировке кухни.

Однако если она спрашивала совета, Миллер неизменно отвечал: «Делай как знаешь».

Вероника понимала, что, скорее всего, это агония их отношений, но не хотела признаться в этом даже себе. Каждый вечер она собиралась предъявить Миллеру ультиматум: или женимся, или расстаемся – но никак не могла собраться с духом для решительного разговора. Ведь надежда на то, что он в конце концов женится на ней, была ее единственным спасательным кругом в море полного одиночества.

Да, она понимала, что платит за этот хилый спасательный круг унижением, потерей собственного достоинства, и это уязвляло ее.

«Как я могу соглашаться на роль любовницы, да еще и нелюбимой любовницы, женщины, к которой приходят просто развлечься и снять напряжение?» – в ужасе думала Вероника по ночам и твердо решала завтра же дать Миллеру «последний и решительный бой». А назавтра он не звонил, и у Вероники появлялось время, чтобы найти оправдания его поведению и убедить себя, что все не так уж плохо.

«Да сколько можно сидеть на горячей сковородке? – раздраженно думала она, доставая сигареты. Нужно было прийти в себя, чтобы Колдуновы не заметили ее мрачного настроения. – Вероника, признайся, что ты боишься разорвать эти отношения главным образом потому, что не хочешь отвечать «Мы расстались» на вопросы знакомых «А где же Миллер?». Разве ты получаешь от общения с ним такое уж гигантское удовольствие? Просто не хочешь, чтобы знакомые злорадствовали, что тебя бросил мужик!»

…Колдуновы кружили вокруг плиты с вдохновенными лицами.

– Прости, немного не рассчитали, – улыбнулась Катя. – Мы тут всерьез решили освоить кулинарию, и вот результат!

Ян задумчиво листал какую-то брошюру.

– Поварскую науку освоить – это тебе не аппендицит вырезать, – резюмировал он. – Я, Вероника, чувствую себя так, будто лабораторную работу по химии делаю. Это все Катя. Хочу, говорит, разнообразить наше питание, купи мне кулинарную книгу. Ладно, я пошел в магазин, смотрю, вроде лежит подходящая: «Готовим на па́ру». Думаю, классно, будем вместе по выходным обеды варить. Купил, принес, а это, оказывается, готовим на пару́!

– Я потом поменяла на Похлебкина. Очень интересно, дам тебе почитать.

Вероника подумала, что совсем скоро останется совершенно одна и как-нибудь прокормит себя без привлечения кулинарных авторитетов.

– Я уловил его основную идею, – сообщил Ян. – Она садистская: блюдо не может получиться вкусным, если ты не испачкаешь для его приготовления восемнадцать мисок и десять полотенец. Ты, например, знала, что мясо перед жаркой нужно насухо вытирать?

– Да ты что? – ужаснулась Вероника.

– А котлеты, между прочим, нужно обмазывать взбитым белком. А тесто для пирогов раскатывать не в том помещении, где греется духовка! Суп, дорогая моя, нужно обязательно переливать в супницу…

– Да это же ужастик какой-то, а не кулинарная книга!

– Но так действительно все получается вкуснее, – засмеялась Катя. – И скоро ты сама в этом убедишься. Ладно уж, идите в комнату, я через десять минут к вам присоединюсь.

Колдуновские дети – двое своих и двое приемных – искренне обрадовались подаркам, но Вероника не смогла сдержать разочарования: заранее она думала, что почувствует больше радости оттого, что сделала детям приятное.

«Это потому, что ты – зацикленная на собственных переживаниях эгоистка! А еще мечтаешь о семейной жизни!» – укорила она себя и попросила Яна налить ей вина.

– Ты хочешь поговорить со мной?

– Да, но давай подождем Катю.

Дети удалились в соседнюю комнату, и теперь оттуда доносились шум возни и взрывы хохота.

Вероника присела к столу, нарядно сервированному на три персоны – «Знали, что я приду одна! Откуда?» – и покрутила в руках тяжелую серебряную вилку:

– Красивые приборы.

– Нравится? Старинные, это нам Маргарита Матвеевна на годовщину свадьбы подарила.

Вероника знала, что благодаря Маргарите Матвеевне, пожилой учительнице музыки, состоялось знакомство Колдуновых: Маргарита Матвеевна лежала в больнице, Ян ее оперировал, а Катя выполняла роль сиделки.

– Ох, ну где же там Катька? – Без жены Колдунову за столом не сиделось. – Ты не возражаешь, если я пойду ей помогу?

– Пойдем вместе. Я бы пока покурила.

На кухне Ян подвинул ей стул, предложил сигарету, дал огня. «Вот так я и живу, одна, совершенно одна, изредка пользуясь знаками внимания чужих мужчин, как нищенка на паперти!» Поистине сегодня был подходящий денек для самоубийства!..

Наконец после короткой суматохи участники трапезы заняли места, чинно положили себе закуски, выпили по первой рюмке… Теперь можно было приступать к деловой беседе.

– Помнишь, Ян, ты просил подыскать тебе новую работу? У меня есть кое-что, правда, это не совсем то, чего ты хотел… Честно говоря, сейчас я заинтересована в тебе больше, чем ты во мне… Короче, не хочешь ли ты пойти ко мне начмедом по хирургии?

Ян засмеялся, наполнил Вероникин бокал и повернулся к жене:

– А ты что скажешь?

– Делай как знаешь.

О, как отличалось это «делай как знаешь», сказанное с полной уверенностью в том, что Ян сумеет позаботиться о ней и детях, от равнодушного «делай как знаешь» Миллера! Первое окрыляло, второе – больно ранило.

– Зарплата какая?

– Стыдно сказать. Но я же не собираюсь вставлять тебе палки в колеса…

Колдунов не дал ей договорить:

– Жизнь показала, что из меня плохой бизнесмен. Но разве все должны быть бизнесменами?.. – начал он, но тут вмешалась Катя.

– Не все должны быть бизнесменами, но есть надо всем, – тихо сказала она.

После паузы вновь заговорила Вероника:

– Лично меня эта работа интересует только как работа, я, как вы знаете, обеспечена всем необходимым. Но повторяю: я не буду вставлять тебе палки в колеса. Обеспечь в больнице нормальное функционирование неотложной помощи, а дальше оперируй своих плановых больных, получай за это гонорары, я слова против не скажу. Господи, да ты же доктор наук, профессор, под тебя можно будет какой-нибудь центр организовать, например хирургии сосудов. Подумай, Ян! Ты такой талантливый, а сидишь вторым профессором на кафедре! Ты же скиснешь там. Большому кораблю – большое плавание…

– Большому кораблю – большая торпеда! – засмеялся Колдунов. – Спасибо, что ты хочешь мне помочь, но…

– Ян, ты действительно мне нужен! – вскричала Вероника. – В больнице есть опытный терапевт, но она сама метила на должность главврача, и теперь в ее лице я найду строгого рецензента, а не помощника. А заведующий хирургическим отделением слишком молод.

– Молодость не порок.

– Да, но он такой, знаешь, мальчик ухоженный! Красавчик в небесно-голубой робе под цвет глаз…

– Красота тоже не недостаток.

– А пальцы веером? Ему в детстве папа с мамой внушили, что он вундеркинд, и он до сих пор в это верит. Я пришла в его отделение знакомиться, прошу рассказать о клинической работе, а он так снисходительно смотрит, мол, что ты понимаешь? Ладно, думаю, вдруг он такой гигант хирургии, что за это ему все можно простить? Прихожу в операционную, смотрю – обычный врач, ничего особенного.

– Ну и что ты дальше сделала? – Колдунов прищурился.

– А то! – засмеялась Вероника. – Я дождалась своего часа. Два дня караулила, пока ему сложный случай не попался. Рак желудка с кровотечением: и оставлять грешно, и оперировать страшно. Ну я встала у него за спиной, говорю – спокойно, мобилизуйте сначала большую кривизну, потом отверните левую долю печени, словом, весь ход операции подсказала. Теперь он от меня в восторге! Но я все равно не хочу видеть его начмедом по хирургии. Ян, соглашайся, а? Мне так хочется, чтоб мы вместе поработали…

– Но мне же опять погоны снимать придется, – тяжело вздохнул Ян. – А у меня перерыв был в военной службе, на полную пенсию я еще не наработал. Если бы я был один, так плюнул бы на эти копейки и растер, но у меня жена, дети… Опять-таки, вдруг со мной что случится? Если я помру военным, государство им поможет.

Теперь пришел черед тяжело вздыхать Веронике.

– Катюша, – сказала она, – по-моему, он у тебя совершенно не ориентируется в реальности.

Катя пожала плечами и наклонилась поцеловать мужа. Вероника деликатно отвела от них взгляд, взяла свой бокал и задумалась.

– Ладно, – постановила она, – живи военным. Но ты ведь можешь разместить в моей больнице клиническую базу вашей кафедры? Будешь контролировать лечебную работу и брать на себя сложные случаи. Я тебе выделю полставки главного хирурга, согласен?

Колдунов был согласен, но этот вопрос еще требовалось обсудить с его начальством.

Глава 5

Через две недели Вероника узнала про больницу все, что хотела. Пришла пора взять дело в свои руки. Назначив время, она попросила секретаршу вызвать всех заместителей и заведующих отделениями, а сама принялась обдумывать тронную речь.

Ровно в четырнадцать тридцать она, как английская аристократка, уже стояла в дверях кабинета.

– Здравствуйте, Валентина Петровна, проходите… Александр Павлович, располагайтесь… Ян Александрович, рада вас видеть…

Привычно отметив, что появление Колдунова вызвало оживление у женской части коллектива, Смысловская закрыла дверь, собираясь начать совещание. Но не прошло и двух минут, как дверь распахнулась снова – на пороге, улыбаясь, стоял давешний электрик.

– Здрасьте! – радостно сказал он. – Я не опоздал?

– Нет. Хотя бы потому, что я вас не вызывала.

Электрик хмыкнул, с грохотом выдвинул стул и уселся:

– Вас не поймешь. Секретарша сказала, что в полтретьего совещание…

– Простите? – Вероника попыталась утихомирить нахала изысканной вежливостью, хотя больше всего ей хотелось без затей вышвырнуть его за дверь. – У меня действительно совещание с заместителями, так что сейчас не лучшее время вешать люстру. – И она многозначительно посмотрела на обрывки проводов, по-прежнему торчащие с потолка.

За две недели электрик ни разу не появлялся в ее кабинете. На вопросы Вероники секретарша отвечала неизменным «он на объекте», и у нее уже сложилось впечатление, что объект – это нечто вроде черной дыры, место, откуда не возвращаются.

– Я тоже ваш заместитель, – угрюмо произнес электрик, – по АХЧ.

– Вы?! – изумилась Смысловская, но тут же взяла себя в руки. – Извините, я не хотела вас обидеть. Если все в сборе, начнем.

Сначала она рассказала о себе, потом о своих впечатлениях от больницы – подчеркнула плюсы, осторожно коснулась минусов. Потом представила собранию Колдунова, и это опять вызвало оживление.

– Я еще мало знаю вас, а вы – меня, поэтому трудности неизбежны, – подошла она к концу своей тронной речи. – Но я прошу воспринимать меня не только как начальника, готового устроить разнос по любому поводу, а в первую очередь как вашего друга и помощника. И еще… Мы все не только медработники, мы – люди, имеющие семьи, детей… («Точнее, вы все, кроме меня», – подумала она.) – У всех есть свои проблемы, и знайте, пожалуйста, что я по мере сил готова помочь их решать… На этом я хотела бы закончить общую часть совещания. Частные вопросы мы будем решать с руководителями подразделений в рабочем порядке. Особенно много вопросов у меня к заместителю по АХЧ.

При этих словах собрание встрепенулось.

– Да уж! – сказал завхирургией, которого Смысловская все же назначила исполняющим обязанности начмеда, правда, с испытательным сроком. – У нас у всех к нему вопросы. Сантехника неделями ждать приходится!

– А что вы хотите? – огрызнулся электрик, он же заместитель по АХЧ Лука Ильич Громов – это имя Вероника прочла в шпаргалке, приготовленной секретаршей. – Мы же на всю больницу вдвоем работаем, я и Марк Константинович.

– Ха! Про этого хотя бы не говорите, что он работает! Что ни вызов, то короткое замыкание! – выкрикнула начмед по терапии. – А если спирта не пообещать, вообще на объект не заманишь!

– Давайте вы не будете, дамочка. – Громов вальяжно раскинулся на стуле. – Ну найму я упырей, которые проболтаются до первой получки да и уйдут в запой!.. Было ведь уже. Мало что не работники, так еще и воровать будут.

– А вы, можно подумать, работники! – не унималась терапевт. – Сколько времени уже не можете прийти мне лампочку вкрутить.

– Я же объясняю, – сказал Лука Ильич. – Мы работаем вдвоем! Все на нас: и электрика, и сантехника, и мелкий ремонт!

– И оперблок? И реанимация? – холодея, спросила Вероника.

– Нет, там свои медтехники. Короче, я считаю, лампочки можно и самим поменять.

– Но это ваша обязанность!

– Я, между прочим, такой же заместитель главного врача, как и вы! И что, должен все бросать и мчаться по первому вашему зову, если у вас лампочка перегорела?

Вероника поняла, что ей пора вмешаться.

– Я не позволю превратить производственное совещание в перебранку! – ледяным тоном объявила она. – И вам, Лука Ильич, я советую держать себя в руках. Ваша задача – хозяйственное обеспечение больницы. Если вам некого направить менять лампочки, значит, придется идти самому. – Для пущей важности Вероника постучала карандашом по столу.

Громов презрительно фыркнул:

– Родная моя, нет проблем! Повысьте зарплату сантехникам хотя бы до двенадцати тысяч, и на следующий же день я найду вам работников.

Вероника немного растерялась. Она не привыкла, чтобы с ней спорили неотесанные работяги. Конечно, лучшим выходом из ситуации было бы немедленное увольнение Громова вместе с этим его Марком Константиновичем, но где она быстро найдет новых сотрудников?

– Я согласна, что двоим сотрудникам сложно поддерживать целый комплекс зданий в удовлетворительном состоянии, – миролюбиво сказала она. – Я подумаю, как можно исправить положение, а пока давайте будем снисходительны друг к другу. Действительно, сменить перегоревшую лампочку может каждый, я лично регулярно это проделываю. Вас же, Лука Ильич, я попрошу впредь называть сотрудников не «дамочка» и «родная моя», а по имени и отчеству.

Это начальственное назидание Громов выслушал, глядя в окно, и никак на него не отреагировал.

Больше ничего интересного не произошло, и совещание вскоре завершилось.

Веронике хотелось поболтать с Колдуновым, но нельзя было сразу показывать сотрудникам, что ее с новым главным хирургом связывают не только служебные отношения. Стоит ему остаться у нее в кабинете попить чаю, как он тут же будет зачислен в ее любовники! Поэтому она, выйдя в приемную, поручила секретарше показать Колдунову кабинет главного хирурга и учебную комнату.

А вернувшись в свой кабинет, Вероника обнаружила там Громова. Он расположился в кресле рядом с фикусом и вертел в руках сигарету, словно ожидая разрешения закурить.

– Я вас не задерживаю, – довольно грубо сказала она.

Но он и не думал обращать внимание на ее тон.

– Я насчет кофе. – Окинув ее своим нахальным взглядом, он широко улыбнулся.

– Обратитесь к моему секретарю. Она вам сварит.

– А как насчет поужинать вместе?

– Это исключено. И кстати, в моем кабинете не курят.

– Почему?

– Не люблю застарелый запах табака.

– Нет, почему вы не хотите поужинать со мной?

– Я должна объяснять? – ледяным голосом произнесла она.

Поднявшись с кресла, он стоял и смотрел ей в лицо, и на мгновение Веронике показалось, что в его взгляде промелькнуло что-то похожее на тоску. Она решила смягчить тон.

– Или вы хотите, как в фильме «Служебный роман», приударить за начальницей, чтобы заслужить ее расположение? – улыбнулась она. – Так вам для этого достаточно повесить люстру.

– Я не хочу за вами приударить, – отчетливо произнес заместитель по АХЧ. – Я хочу другого. – С этими словами он откровенно уставился на ее грудь.

Вероника обалдела.

Мало того что этот немолодой пролетарий, недобросовестный работник и наверняка алкоголик ведет себя совершенно разнузданно, так он еще смеет открыто заявлять о своих притязаниях – это уже просто не лезет ни в какие ворота!

Вероника всерьез задумалась, не дать ли ему по физиономии, но неожиданно в кабинет вошла ее сестра Надя.

– Я тут по делам, – улыбнулась она. – Вот и решила тебя навестить, посмотреть, как тебе работается.

Вероника удивилась. Сестра хочет мира и готова первая протянуть руку? Съехав с квартиры на Васильевском, Надя ни разу не дала о себе знать, и это тревожило Веронику. Но сама она тоже не звонила, боясь нарваться на скандал. «Наде больше нечего от меня ждать, а значит, незачем стесняться в выражениях», – думала Вероника. Выходит, она ошибалась, думала о сестре хуже, чем та есть на самом деле!

– Как я рада! – искренне сказала она. – Садись, сейчас я скажу секретарше, пусть приготовит нам чаю.

– Узнаю Веронику, – засмеялась Надя. – Самой заваривать чай, конечно, ниже твоего достоинства.

– Просто я не хотела портить деловой вид кабинета чайными принадлежностями, – смущенно сказала Вероника и тут же рассердилась на себя: она давно уже взрослая самостоятельная женщина, с какой стати она оправдывается перед сестрой?

– Ну-ну… – Надя обошла кабинет, разглядывая обстановку. – Ладно, не затрудняй секретаршу, я чай не буду. Я домой спешу, мне еще ужин семье готовить.

«Наверное, она сказала про семью безо всякого умысла. Просто меня, озверевшую от одиночества, больно задевают любые напоминания о нормальной человеческой жизни».

– Ты бы заехала к нам, Вероника. Понимаю, после того как ты вышвырнула меня вон, тебе неловко, но мы родные люди и должны прощать друг другу. Так что я не сержусь.

– Спасибо.

– Не надо иронизировать. Я действительно простила тебя. Я всегда знала, что ради своего счастья ты пойдешь на все, тебя с детства заботили только собственные интересы, ты готова была идти к цели по головам и по трупам, но ты – моя сестра, и я принимаю тебя такой, какая ты есть. Как, кстати, у тебя дела? Скоро свадьба?

– Пока мы еще не подавали заявление. К чему эти формальности?

– Да, конечно. Хотя я считаю, что если люди любят друг друга, то они стремятся узаконить отношения. И что, вы живете вместе?

– Нет еще. – Веронику тяготил этот допрос, но ей не хотелось ссориться с сестрой, ведь та пришла с миром. – После твоего отъезда пришлось срочно делать ремонт, – все же не удержалась она от шпильки. – Я смотрю за рабочими, а Дима сейчас готовится к конференции, он не может жить среди бардака.

– Ясненько. Ну я побегу, столько дел. Загляну к тебе на днях, посмотрю, как ты с ремонтом управляешься.

Оставшись одна, Вероника закурила прямо в кабинете, хотя твердо решила никогда этого не делать, о чем только десять минут назад сообщила своему заместителю по АХЧ. «Куда, кстати, он делся? – рассеянно подумала она, но ее мысли тут же переключились на визит сестры. Этот визит оставил тягостное впечатление. – Ну почему у нас такие натянутые отношения? – спрашивала она себя. – Надя постоянно наблюдает за мной, оценивает, как судья, все мои поступки и выносит вердикты. Но кто дал ей право судить меня, причем так несправедливо? Ведь еще в детстве мои даже самые мелкие проступки становились в ее глазах признаками страшных недостатков!..»

Глава 6

Вероника считалась в семье любимой, но неудачной младшей дочкой. Первая жена отца, Надина мать, умерла, когда Наде исполнилось девять лет, и через год отец рискнул жениться снова, причем на женщине значительно моложе себя. Плодом этого брака стала Вероника. Тетки, сестры отца, называли Вероникину маму «легкомысленной особой без царя в голове», но скрепя сердце признавали, что «бедный Васенька не мог без жены, и поэтому они приняли девицу как родную». Вероника примерно представляла себе этот прием и, хотя не помнила матери, очень сочувствовала ей, ведь отец, за год вдовства совершенно порабощенный деспотичными сестрами и раздавленный чувством вины перед Надей, вряд ли мог быть твердой опорой для молодой жены.

Как бы то ни было, едва Веронике исполнилось два года, мама погибла. Ее сбил грузовик, когда она вечером выскочила за хлебом. Для отца и Нади вновь настали тяжелые времена.

Как бы нынешняя Вероника ни относилась к сестре, она признавала, что той пришлось принести большую жертву. Остаться хозяйкой дома в тринадцать лет непросто, а если к этому прибавляется еще необходимость ухаживать за двухлетним ребенком! Вряд ли Надя могла хорошо относиться к женщине, занявшей в доме место ее родной матери, а значит, вряд ли могла особенно любить ребенка этой женщины, о котором ей теперь предстояло заботиться.

Еще была жива бабушка, мать отца, но она уже сильно болела и могла только сидеть с Вероникой, пока Надя была в школе.

Все попытки отдать Веронику в детский сад кончались одинаково – через два дня она надолго оседала дома с тяжелой простудой.

А в шесть лет, перед самой школой, Вероника заболела туберкулезом и больше полугода провела в больнице. Потом Надя рассказывала, что врачи не ручались за ее выздоровление, но эти рассказы вызывали у Вероники только обиду и недоумение: сестра с отцом редко навещали ее в больнице.

Вообще в Надиных рассказах о болезнях младшей сестры центральной фигурой повествования всегда была не Вероника, а сама Надя. Она красочно описывала, как изводилась от тревоги за здоровье девочки, как, уставшая от учебы и домашних забот, ездила на беседы к врачам и с каким трудом доставала для Вероники красную икру, ибо при туберкулезе нужно хорошо питаться. А Вероника вспоминала, как тяжело было жить в больнице, переносить болезненные уколы и капельницы и есть горстями таблетки, от которых мучительно тошнило.

К счастью, болезнь закончилась полным выздоровлением, и к лету она вернулась домой.

Сейчас Вероника Смысловская понимала, что ребенком она была отнюдь не сахарным, и Надя, в разговорах со взрослыми родственниками называвшая ее испорченной девчонкой, была права. В свои шесть лет Вероника ненавидела людей, и особенно сестру с отцом, поскольку была уверена, что это по их вине ей пришлось столько времени мучиться в ужасной больнице.

Когда эта мысль поселилась у нее в голове? Может быть, когда по выходным к другим детям приезжали родные и забирали их гулять в больничный парк, а Вероника в это время складывала мозаику в обществе воспитательницы? Или в тот день, когда она подралась с соседками по палате? Ее тогда довольно сильно побили, дежурная сестра испугалась и позвонила Наде. Надя с отцом приехали в тот же вечер, Вероника, рыдая, бросилась к ним, надеясь, что ее заберут домой, хотя бы ненадолго… Не тут-то было: Надя прочла ей пространное нравоучение и отругала не только за драку, но и за то, что Вероника оторвала их с отцом от важных дел. «Мы целый день работали, а теперь вынуждены по твоей милости ехать на другой конец города!» – С этими словами Надя покинула палату, а Вероника спряталась с головой под одеяло от насмешливых взглядов соседок и зло подумала, что можно было и не ехать в больницу только ради того, чтобы пристыдить ее.

В общем, из больницы она вернулась настоящей дикаркой, не умевшей играть с другими детьми и боявшейся их. Взрослые тоже пугали Веронику, поэтому если в дом приходили родственники, она забиралась под стол, откуда ее со скандалом вытаскивали. Она сквернословила, плевалась и могла зарыдать по любому поводу, выкрикивая оскорбительные слова в адрес отца или Нади.

В качестве единственно возможной стратегии ее воспитания была выбрана строгость. «Но почему не любовь?» – спрашивала себя взрослая Вероника.

Впрочем, о любви отец тоже иногда говорил. И она понимала, что они с Надей готовы любить некую милую, послушную и добрую девочку, хорошую ученицу. Но, к сожалению, эта мифическая девочка не имела ничего общего с реальной Вероникой.

Правда, чаще она слышала от Нади другое: знай, Вероника, моя любовь к тебе небезгранична. Любое чувство имеет предел, и если ты будешь вести себя по-прежнему, я вынуждена буду разлюбить тебя.

Неудивительно, что при таком характере школьная дружба не складывалась. Основной костяк класса составляли дети торговых моряков, чьи жены, как правило, не работали и могли посвящать много времени своим чадам. С первого же года они водили детей по всевозможным спортивным и художественным секциям, но Веронику не водили никуда. Надя с отцом считали, что у нее нет никаких способностей.

Да, особой ловкостью она не отличалась и рисовать тоже не умела. Но когда в класс пришел преподаватель музыки и прослушал детей, он предложил Веронике, единственной из всех, учиться играть на скрипке. Окрыленная, она бежала домой. Ее выбрали! У нее есть способности! В мечтах она уже представляла себя на сцене, но все мечты разбились, когда дома Надя сказала: «Ты не сможешь играть на скрипке, у тебя нет слуха». – «Но учитель сказал, что есть!» – «Он ошибся».

Классе в третьем соседка по парте предложила ей вместе посещать кружок французского языка, занятия.

«Ты хочешь изучать язык, это похвально, – услышала она от Нади. – Но кто будет водить тебя на занятия? Да, сейчас мама этой девочки готова водить вас обеих, но потом она потребует отплатить услугой за услугу. К тому же ты не подумала о том, что мы живем очень скромно и не можем позволить себе такие траты».

Подружка обиделась и стала ходить на занятия с другой девочкой, а потом и пересела за ее парту…

Вероника помнила, как ей хотелось в те годы поразить одноклассников невиданной красоты пеналом, или чудесной ручкой с двумя стержнями, или импортным ластиком с Микки-Маусом! Но ничего такого у нее не было. Одеждой она тоже похвастаться не могла – в ее гардеробе преобладали старые Надины вещи, которые даже на заре своей карьеры красотой не отличались. Став взрослой, Вероника с чувством стыда вспоминала истерики, которые устраивала из-за того, что у нее нет джинсов и кроссовок. «Я не собираюсь покупать твою любовь дефицитными вещами!» – Надя стойко стояла на своем.

«Может быть, я несправедлива, но мне кажется, ей очень нравилась ее роль. Ведь если просто воспитываешь младшую сестру – это одно, а если эта сестра вечно болеет и к тому же обладает ужасным характером – это совсем другое. Это уже крест!»

Позже появилась еще одна мотивация. Годы шли, а Надя все не могла выйти замуж, ее карьера тоже не сильно ладилась: как распределилась после института патологоанатомом в одну из больниц, так там и работала. Все неудачи объяснялись одним: она одинока не потому, что не нравится мужчинам, и не продвигается по службе не потому, что глупа. Нет, она все силы отдает воспитанию сестры!

Надя действительно занималась этим самым воспитанием вплотную. Она тщательно искореняла в Веронике распущенность, запрещая той краситься и носить короткие юбки. Вероникины контакты тщательнейшим образом изучались, и те, что не нравились Наде (а ей не нравились практически все), безжалостно отсеивались, чтобы избежать дурного влияния. «Куда уж дурнее, если я сама исчадие ада?» – хотелось возразить Веронике, на которую ежедневно обрушивались хорошо аргументированные тезисы о том, что она патологически ленива, тяготеет к разврату, зла, эгоистична и неаккуратна. «Патологически» – было любимое Надино слово.

Для поддержания легенды Веронику периодически объявляли тяжелобольной и отправляли в стационар на месяц-другой. Надя скандалила с врачами, а Вероника чувствовала, что эти скандалы вызваны не тревогой за ее здоровье, а стремлением продемонстрировать все более широкой аудитории, какая Надя самоотверженная и заботливая сестра.

Наверное, все это можно было бы пережить, если бы Надя еще не требовала проявлений любви и благодарности. Но Вероника не могла заставить себя называть сестру ласковыми именами и откровенничать с ней. Ей не хотелось радовать домашних сюрпризами в виде убранной квартиры или самостоятельно испеченного пирога, а подарки к праздникам она делала только из страха перед скандалом. Но одних подарков было мало, и Надя рыдала в объятиях отца, повторяя: «Господи, за что мне это? Я так люблю свою сестру, а она… Откуда в ней столько злости? За что эта патологическая ненависть ко мне?»

А Веронике хотелось задать другой вопрос: разве можно заставить любить скандалами и угрозами? Но вместо этого она вынуждена была просить у Нади прощения – иначе семья объявляла ей бойкот.

Вероника была очень одинока в детстве и юности. Всю информацию о людях и человеческих чувствах она черпала из книг, не зная о настоящем мире почти ничего. Сверстники сторонились ее, учителя не обращали особого внимания на «крепкую хорошистку» – никакими талантами она не блистала, но проблем с успеваемостью тоже не доставляла. Отец – добрый, но слабохарактерный человек – полностью находился под влиянием Нади и не делал ничего без ее одобрения. А Надя… Да, она всерьез занималась воспитанием младшей сестры.

Благодаря этому воспитанию к четырнадцати годам Вероника действительно была патологически ленива, не интересовалась учебой, ненавидела весь мир и находила утешение только в чтении романов и в еде. Весила она сто десять килограммов.

Вероника надела плащ и остановилась перед зеркалом – причесаться и повязать шейный платок. «Если человек не смотрится в зеркало при каждом удобном случае, значит, он себя не любит», – говорила Эсфирь Давыдовна. Вероника подумала, что в последнее время смотрится в зеркало только благодаря многолетней привычке, совершенно не радуясь своему отражению.

Она посмотрела в зеркало и поморщилась. С утра похолодало, но она все равно надела плащ и легкие туфли. Вероника перевезла теплые вещи уже упакованными на зиму, разбирать их посреди ремонта было немыслимо. Она убедила себя, что днем станет гораздо теплее, но просчиталась: снег, выпавший ночью, даже не думал таять, а верхушки деревьев раскачивались, сигнализируя о том, что на улице сильный ветер.

– «Ей сегодня идти одной вдоль по улице ледяной», – пропела Вероника старинный хит и опять расстроилась.

«Вот если бы жив был Костя, сейчас он привез бы мне свитер! Или отдал бы свою шинель. Он мир бы перевернул, но не позволил мне замерзнуть. А я ему позволила! – Чувство вины, этот дракон, много лет обитавший внутри ее, поднял голову и изрыгнул порцию огня. – Костя так любил меня, он из-за меня умер, а я преспокойно вышла замуж да еще завела любовника! Овдовев, только и занимаюсь поисками мужчины и при этом чувствую себя не сволочью, предавшей любовь, а невинной жертвой, овечкой, страдающей от жестоких ударов судьбы. Наверное, и с Надей у меня так. Я ведь почти ненавижу ее – наверное, для того, чтобы не чувствовать себя в долгу перед ней. Она желала мне добра, воспитывала меня и наказывала по заслугам. Она давала мне все, что могла дать, и я должна была с пониманием относиться к тому, что меня некому водить в кружки, а в семье нет свободных денег на мои шмотки. У палки два конца, но ведь именно я не смогла ответить любовью на любовь. Своим поведением я отбивала у родных всякое желание быть со мной ласковыми. Да, сейчас я пытаюсь оправдать себя, но разве этим я смогу успокоить собственную совесть? Я выгнала Надю из квартиры, и это не принесло мне счастья, ведь наличие жилплощади еще не гарант любви… Диме не понравилось, что я живу у него, но я и без него нашла бы, где поселиться!.. Наверное, мне так и следует поступить. Вот закончу ремонт и предложу Наде вернуться. А сама на дачу перееду. Или обменяю московскую квартиру. Правда, для этого придется сказать Марьяше, что ее дочка должна вернуться к родителям. А вдруг они уже на радостях ребенка заделали – Марьяшина дочка с курсантом своим? Да ведь и саму Марьяшу в этом смысле нельзя еще сбрасывать со счетов! Вот забавно будет, если они все готовы к размножению, а тут я: освободите мою квартиру! Нет, такого я не перенесу… Пусть живут, а я уж как-нибудь решу свои проблемы сама».

В приемной обнаружился Громов. Заместитель по АХЧ, уже в куртке, безмятежно чистил ботинки дефицитной бумагой для ксерокса и напевал: «Я сошла с ума, я сошла с ума, мне нужна она».

– Наконец-то, – сказал он при виде Вероники. – Ну что, поехали?

– Не ожидала увидеть вас здесь. Кажется, я уже дала понять, что наше общение должно остаться в рамках рабочих обязанностей.

– Вы дали понять, а я не понял.

– До свидания, Лука Ильич. – Вероника взялась за ручку двери.

– Холодно на улице вообще-то.

– А если я на машине?

– А то я не знаю, что вы пешком ходите. Сам же со ставки шофера деньги получаю.

Вероника действительно отказалась от машины с шофером, перекинув эту статью финансирования на хозяйственные нужды.

– Я с вами никуда не поеду, – отчеканила она, хотя ей очень хотелось укрыться от непогоды в теплом автомобиле.

– Ой, какие мы гордые. Говорите, где живете, я все равно в ту сторону еду.

– Вы очень развязно себя ведете! – Вероника пыталась освободить рукав плаща от сильных пальцев Громова.

– Да, я без комплексов. – Он кинул на нее знойный взгляд – настолько знойный, что его невозможно было принять за чистую монету.

Веронике стало смешно, и она прыснула, как старшеклассница на дискотеке.

– Лука Ильич, вы не утолите жажды из этого источника! Или, если выражаться языком классики, этот луч не блеснет.

– Как угодно. Наше дело прокукарекать.

Громов скомкал бумагу, которой чистил ботинки, и запулил шарик точно в корзину для мусора.

– Счастливо оставаться.

Давно уже пора было уезжать, но визит Нади растревожил Веронику: в душе что-то сосало и дергало, а в таком состоянии лучше всего было создать себе хотя бы иллюзию полезной деятельности. Она отправилась с инспекцией в приемное отделение и угомонила там нескольких жалобщиков, потом решила заглянуть в конференц-зал.

Этот конференц-зал был особой головной болью Вероники. Он был построен в семидесятые, к очередному съезду партии. С тех пор много воды утекло, сменилась власть, давно прошла перестройка общества, а вот перестроить зал не нашлось ни средств, ни желания. Так он и стоял как памятник застойных времен. Тяжелые малиновые шторы на окнах, ряды кресел с красной бархатной обивкой, люстра под хрусталь и паркет – не какой-нибудь там ламинат, а настоящий паркет квадратиками. Сцена с волнообразной рампой, на сцене рояль, пальма и малиновое бархатное знамя за победу в соцсоревновании тридцатилетней давности. Несмотря на то что паркет почернел на стыках, половина подвесок с люстры осыпалась, а бархат сидений обветшал, в этой социалистической дыре времени Вероника всегда чувствовала себя школьницей.

Теперь, когда они с Колдуновым договорились открыть в больнице центр сосудистой хирургии, необходимость отремонтировать конференц-зал стала очевидной. Но Вероника знала, что денег на ремонт ей никто не даст. Ну хорошо, настоящий ремонт не потянуть, но может быть, удастся своими силами сделать косметический? Сейчас она собиралась зайти туда и прикинуть, что необходимо сделать в первую очередь.

Подойдя к двери конференц-зала, Вероника замедлила шаги. Из-за двери доносилась фортепианная музыка. Она прислушалась. Музыка была ей незнакома, но волновала, брала за душу… Вероника приоткрыла дверь, заглянула в зал и… не поверила своим глазам.

На рояле играл Громов. Изумленная, она вошла, осторожно опустила сиденье в заднем ряду и как можно тише устроилась на нем.

Мужчина, сидевший за роялем, ни жестами, ни выражением лица не был похож на ее заместителя по АХЧ, но все же это был он. Рассматривая его во все глаза, Вероника внезапно почувствовала, что музыка захватывает ее, а железные обручи ненависти и зависти потихоньку отпускают сердце.

Быть несчастной не стыдно, говорила музыка. Стыдно искать счастье везде и гнаться за ним, не разбирая дороги. У тебя было счастье, но ты, вместо того чтобы благодарить Бога, требовала у него еще и еще, как ненасытная обжора. Ты была счастлива с Костей, вы были одним целым, а когда Кости не стало, ты превратилась в жалкий обломок и теперь занимаешься тем, что пытаешься пристроить этот обломок какому-нибудь мужчине. Опомнись! У тебя есть счастливые воспоминания, это не так уж мало, цени их…

– У меня, оказывается, нашелся слушатель! – воскликнул Громов, закончив исполнение.

– Простите, я без приглашения…

– Узнали вещь? – Он встал из-за рояля и подошел к краю рампы.

Вероника покачала головой.

– Первый концерт Шопена для фортепиано с оркестром. Оркестра, увы, нет. Есть переложение для двух роялей, но у нас только один рояль. Да и исполнитель не из лучших. Поэтому вы не получили истинного представления об этой гениальной вещи. Но у меня в машине есть диск, оркестр Филадельфии, добросовестное исполнение, без всяких выкрутасов. Хотите?

– Лучше вы сыграйте еще что-нибудь, – попросила она.

– Что именно вам бы хотелось послушать?

– Не знаю… Я профан в музыке… Вот Бетховена люблю, – забормотала смущенная Вероника. – Какая у него основная концепция: радость через силу? То есть сила через радость…

– Знание через силу, – усмехнулся Громов. – От тьмы к свету, через борьбу к победе – тема Пятой симфонии Бетховена. Да и это примитивная, школьная трактовка. Странно, что вы, умная женщина, думаете, что в нескольких словах можно выразить концепцию творчества величайшего композитора Земли.

– Нет, конечно, я просто пытаюсь вспомнить, что мы учили в школе.

– Забейте! – посоветовал Громов, на мгновение вернувшись к образу заместителя по АХЧ, потом медленно повернулся и пошел к роялю. Возле инструмента он сдержанно кивнул Веронике и сел на табурет.

При первых же аккордах Лунной сонаты Смысловская поняла, что слушает великолепного исполнителя. Растиражированная, ставшая заставкой телепередач и мелодией мобильных телефонов, в исполнении Громова музыка звучала так, будто Бетховен написал ее вчера. У Вероники был диск с Лунной сонатой в исполнении Горовица, но сейчас она словно бы слышала другую музыку. Горовиц был холод и хрусталь, одинокая душа летела вокруг Луны в безмолвии и невесомости, зная, что больше не вернется к земной жизни.

Вернется, говорили пальцы Громова, все вернется, и каменные поля отчаяния зарастут зеленой травой, и любовники будут лежать в свежем сене, глядя на Луну, озаряющую поля теплым серебристым светом.

«Непонятно, что он здесь делает с такими-то талантами? – недоумевала Вероника, но знала, что спросить об этом самого Громова постесняется. – Наверное, если он, вместо того чтобы концертировать, работает электриком в больнице, на это есть серьезные причины. Скорее всего, спился, – решила она, хотя пьяным его не видела. – Ну да, спился, потом пить бросил, а обратной дороги уже нет…»

Веронику даже оставили мысли о собственных несчастьях – настолько она загрустила о нелегкой судьбе горемычного электрика. Нет, это же надо, зарыть такой талант! Если он творит такое теперь, когда его руки огрубели от физического труда, как же он играл раньше? С другой стороны, многие люди искусства пьют, и ничего, продолжают творческую деятельность. И среди хирургов есть алкоголики…

Тем временем Громов закончил исполнение, встал и слегка поклонился. Вероника не любила хлопать даже на официальных концертах, а здесь, в тишине пустого зала, ее аплодисменты прозвучали бы откровенно пошло. Поэтому она поднялась с места и просто кивнула в ответ.

– Наверное, на сегодня достаточно? – Громов легко спрыгнул со сцены и шел к ней. – Не хочу утомлять вас. Если будет настроение, приходите, я часто здесь занимаюсь.

«Это вместо того, чтобы лампочки вкручивать!» – не удержалась Вероника от ядовитой мысли, но вслух спросила другое:

– Я не буду вам мешать?

– Нет, конечно. Правда, иногда я разучиваю новые вещи, и слушать это почти невозможно… Вы, наверное, обратили внимание, что здесь очень хороший рояль.

Она кивнула.

– Я сам его настраиваю, – продолжал он. – Так что не стыдно будет и настоящего пианиста на День медицинского работника пригласить.

«А разве вы не настоящий?» – хотелось спросить Веронике, но она не спросила.

Оглядевшись, Громов нашел кожаную куртку, брошенную на одно из кресел, надел ее и повернулся к Веронике:

– Пойдемте, я отвезу вас домой. Время позднее.

Вероника предполагала, что, скорее всего, Громов ездит на старых «Жигулях» с царапинами на бортах и кучей хлама на заднем сиденье, но он распахнул перед ней дверцу «Ауди», хотя и не новой, но вылизанной, как космический корабль перед стартом.

– Можете курить, – предложил он.

Она провела рукой по велюру кресла. Интересно, как он добивается такой чистоты? Пару вечеров она посвятила чистке мягкой мебели, но удовлетворительного результата не добилась – Надя оставила диваны такими засаленными, что даже хваленый «ваниш» оказался бессилен.

«Я же решила отдать ей квартиру, – вдруг вспомнила Вероника. – Больше не надо с диванами мучиться, пусть забирает как есть!»

По дороге она собиралась расспросить загадочного электрика, где он учился музыке, но не тут-то было! За свою жизнь Вероника никогда не встречала таких психованных водителей, как Лука Ильич Громов. Он сразу взял с места в карьер и понесся, как всадник Апокалипсиса, подсекая грузовики и автобусы, совершая такие рискованные маневры, что ей хотелось кричать от ужаса и спрятаться под сиденье. Войдя в азарт, Громов будто бы забыл о пассажирке. Но когда она собралась попросить ехать помедленнее, вдруг поймала на себе оценивающий взгляд и сообразила, что такой ездой он пытается произвести на нее впечатление, а заодно и насладиться ее страхом. «Не дождется!» – решила Вероника, нацепила на лицо безмятежную улыбочку и закурила, показывая, что ничего особенного не происходит.

Громов довез ее до подъезда.

– Спасибо. – Вероника хотела открыть дверь машины, но та оказалась запертой на центральный замок.

– Так как насчет чашечки кофе? – Крупная рука с сильными пальцами и не слишком чистыми ногтями легла ей на коленку. Глядя на эту руку, невозможно было поверить, что она способна извлекать из рояля удивительные звуки.

– Господи, да у вас навязчивая идея! – фыркнула Вероника. – Вам что, кофе негде выпить? В таком случае рекомендую «Идеальную чашку», там прекрасно варят.

На самом деле ей хотелось заорать: «Выпустите меня немедленно!», но она застеснялась – и напрасно! Рука Громова скользнула ей под юбку, нащупала резинку от чулка и задержалась на ней, как на последнем барьере целомудрия. А через секунду Вероника осознала, что целуется со своим замом по АХЧ.

Наверное, из-за всех переживаний этого трудного дня ее нервы были на пределе – ничем другим она не смогла объяснить то, что ее тело немедленно отреагировало на прикосновения Громова. Она словно попала в зону высокого напряжения и, как человек, схватившийся за оголенный провод, не может самостоятельно отпустить его, так у нее не хватало сил отпрянуть от электрика.

Но все же она сделала это!

Тяжело дыша, они уставились друг на друга. Вероника плохо соображала, однако поняла, что Громов шокирован не меньше ее. Стоит одному из них сделать неосторожное движение…

Громов молча открыл дверцу. Она осторожно, будто под прицелом, вышла из машины и побежала в подъезд.

«Я устояла! – гордилась собой Вероника, среди руин кухни делая салат из помидоров. – Господи, ведь еще секунда, и мы бы занялись любовью прямо в машине. Тоже мне, Казанова с разводным ключом! Секс-техник! Ловелас-унитаз! Да он вообще тут ни при чем, просто я давным-давно не спала с Димой, а тут еще эта музыка, вот меня и разобрало. А может быть, все проще: я почувствовала, как сильно он меня хочет, и мое тело само откликнулось на его желание! Кстати, что страшного произошло бы, поднимись мы сюда?.. Даже если бы Громов и начал потом всем рассказывать, что спал со мной, ему бы никто не поверил».

Тут же перед мысленным взором Вероники предстала Эсфирь Давыдовна.

«Ты, Вероника, хочешь положительных эмоций, и это естественно. Каждый человек стремится к счастью и радости. Самое простое – это еда (в те времена никому и в голову не пришло бы предостерегать девочку от алкоголя и наркотиков). От конфеты или булочки ты гарантированно получишь приятное ощущение. Еще еда хороша своей предсказуемостью: ты точно знаешь, что именно испытаешь, съев шоколадку или пирожок, поэтому твое удовольствие полностью в твоей власти. Зачем мучиться и переживать, если достаточно сходить в магазин и купить что-нибудь вкусное? Но помни: эта радость продолжается ровно столько, сколько ты жуешь. А потом что? Отвращение от собственного вида в зеркале? Отчаяние, что молодые люди на тебя не смотрят? И разочарование в себе, злость, что никак не можешь сесть на диету? Так стоят ли пять минут удовольствия тех отрицательных эмоций, что обязательно за ним последуют? Взвесь все плюсы и минусы и выбирай. Булка или мальчики? Шоколад или красивое платье?»

Понятно, что переспать с Громовым – то же самое, что съесть конфету. Получить сиюминутное удовольствие, а потом расплачиваться стыдом.

Как хорошо, что этого не произошло и Громов не может относиться к ней как к легкодоступной женщине!

Но с какой стати ее так волнует собственная репутация в глазах какого-то электрика?

…С ее стороны достаточно самого легкого намека, чтобы Громов стал ее любовником. Возможно, им понравится быть вместе, и одним разом дело не ограничится. Будут встречаться пару раз в неделю, как в свое время она встречалась с Миллером. Да, история повторяется. Первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса.

Но она не такая дура, чтобы дважды наступать на одни и те же грабли.

* * *

Поужинав, Вероника достала из сумки кипу бумаг. Надо поработать. Родина, доверив ей руководство больницей, вправе рассчитывать на большее, чем ее сексуальные игрища с подчиненными.

Так, посмотрим, что у нас тут. Жалоба.

Некий гражданин лежал в хирургическом отделении с тромбофлебитом, получал весьма грамотное лечение, а потом обратился с петицией в страховую компанию, чтобы ему вернули одну тысячу сто шестнадцать рублей двадцать одну копейку, потраченную на лекарства. Ибо он, как полноправный член общества и обладатель полиса обязательного медицинского страхования, имеет право на бесплатное лечение.

Получив сию петицию, страховая компания обратилась к главному врачу стационара, указав ему, что совершенно необязательно было лечить товарища названными в жалобе препаратами, ведь существует перечень лекарств, которые должны бесплатно предоставляться всем застрахованным. Поэтому траты гражданина на лечение представляются страховой компании необоснованными, более того – неправомочными, и указанная сумма будет ему возмещена с последующим удержанием ее с лицевого счета больницы.

Кроме денег, страховщики потребовали еще и морального удовлетворения, то есть предложили главврачу написать объяснительную записку. Секретарша передала документ заведующему хирургией, и он такую записку написал.

Глотнув кофе, Вероника ознакомилась с ее содержанием. Звездный мальчик, как она про себя окрестила заведующего, каялся, признавал свою вину и буквально умолял объявить ему выговор. К записке был приложен чек, удостоверяющий, что указанную сумму мальчик возместил больнице из личных средств.

Порывшись в записной книжке, Вероника набрала его домашний номер.

– Олег Валерьевич, это Смысловская. Я не отвлекаю вас от занятий?

– Нет, Вероника Васильевна.

– Я хотела спросить: вы, случайно, не председатель петербургского клуба мазохистов?

– А вы ищете человека, который бы вас туда ввел?

– Нет. Просто я пришла к такому выводу, читая вашу объяснительную. Мало того что вы потратили собственные деньги, так вы еще называете себя некомпетентным и умоляете о выговоре. Вы на самом деле считаете себя некомпетентным?.. Ладно, не оправдывайтесь. Я оценила ваш тонкий сарказм, но вот оценят ли его страховщики?

– А что я должен был написать? – хмыкнул завхирургией.

– Правду. Что финансирование крайне скудное, и если мы начнем обеспечивать всех бесплатными лекарствами, нам не хватит на другие расходные материалы. Существуют ведь еще рентгеновская пленка, марля, вата, шприцы, дренажи… А счета за воду и электричество? Кухня, в конце концов? Не мне вам объяснять, что если мы начнем обеспечивать всех пациентов препаратами, причем не теми, которые рекомендуют страховые компании, а теми, которые необходимы для быстрого и гарантированного выздоровления, то очень скоро вылетим в трубу.

– Вероника Васильевна, не утруждайте себя. Я ориентируюсь в окружающей обстановке.

– Так почему вы не написали этого в объяснительной? Что лимит бесплатных средств уже выбран, что случай был сложный и потребовал применения препаратов более мощных, чем гепариновая мазь?.. Я вам звоню, потому что хочу посоветоваться: что нам делать? Какую политику избрать? Мы можем, конечно, пойти проторенной дорогой – лечить минимумом средств и уповать на Бога, но мы-то с вами понимаем, что это надо расценивать как неоказание помощи. Если человек умирает потому, что в стационаре его не обеспечили лечением, – это безнравственно. А ведь в случае этого жалобщика такое вполне могло случиться. Вы, опасаясь возможной жалобы, вели бы его на том, что родина дала, а он взял бы да и помер от тромбоэмболии легочной артерии.

– Зато жалобу не написал бы, – пробормотал звездный мальчик. – Хотя… могли бы написать его родственники. Чем у них меньше желания оплачивать лекарства, тем с большим пылом они потом носятся по инстанциям. У меня недавно случай был. Поступила пожилая женщина с прободной язвой. Сутки ее дома мариновали с почечной коликой, потом положили в больницу, но на урологию. Слава богу, уролог оказался грамотным специалистом, вызвал хирурга. Я взял больную в операционную, а там уже перитонитище!.. Ну, язву ушил, брюшную полость промыл, дренажи поставил, а потом неделю ходил и трясся – боялся, что в условиях перитонита мои швы разойдутся.

– Желудок обычно заживает, в отличие от пищевода и толстой кишки. Вот если бы вы на резекцию пошли, да еще по Бильрот-1, риск был бы действительно высокий.

– Что я, ненормальный? Прокурорская цифра – шесть часов после перфорации. До можно делать резекцию, а после – извините. А тут уже не шесть, а все тридцать шесть часов прошло! Но я не об этом. Вызвал дочку на беседу, приходит, в норковой шубке, с телефоном, о котором я даже мечтать не смею, духами благоухает… Я не разбираюсь в женской парфюмерии, но запах долларов на двести, не меньше. Я приободрился, думаю, раз такая состоятельная дамочка, на лечение мамы денег не пожалеет. Как я ошибся! Стоило заикнуться о том, что надо бы купить хорошие антибиотики, как она тут же начала вопить, что мама – участник войны, а значит, ей полагается бесплатное лечение.

– А разве вы не знаете, что чем человек богаче, тем он жаднее? Но ладно, ближе к делу… Так вот, Олег Валерьевич, я хочу, чтобы в нашей больнице люди не умирали из-за недостатка лекарств. А поскольку страховые компании не хотят нас обеспечивать всем необходимым для полноценного лечения, значит, лекарства должны покупать сами больные. Другого выхода нет. Мы создадим запас медикаментов для неимущих, ведь для многих и тысяча рублей представляется непосильной тратой. Для пациентов, поступающих по «Скорой», – то же самое. Ведь к нам постоянно привозят с улицы людей с тяжелыми травмами, без сознания, и мы длительное время не имеем сведений об их родных. Но мы не можем ждать, пока родственники найдутся, реанимационный больной должен получать полноценное лечение с первой секунды. А обычные среднетяжелые больные с более-менее стабильными доходами пусть покупают лекарства сами.

– Я согласен с вами, Вероника Васильевна.

– Поэтому объяснительную мы напишем такую: я не знаю, почему страховым компаниям доверили функции не только финансирования лечения, но и контроля за ним. Врач – не фельдшер и имеет право лечить больного так, как считает нужным. В разумных пределах, конечно. Поэтому я не буду объяснять, что гражданин такой-то нуждался в назначении препаратов на сумму одна тысяча столько-то рублей, и эти препараты спасли ему жизнь. С приветом. Смысловская.

– Мне кажется, это слишком уж смело…

– Слишком смело? Ну тогда давайте дальше молча терпеть, когда страховщики, не зная лечебного дела, решают, чем нам кого лечить! Вы не задумывались, что с появлением страховой медицины нас дерут только по двум статьям: перерасход лекарств и – с большим отрывом – жалобы. Мы давным-давно забыли, как получать втык за высокую летальность и процент осложнений. Стационары хотят превратить в доходные предприятия, а не в учреждения, где оказывают медицинскую помощь, ведь квалифицированная медицинская помощь всегда очень затратна. Можно подумать, наши государственные деятели не ориентируются в ценах. Но у них власть, так почему бы не поглумиться над бедными врачами, не плюнуть им лишний раз в физиономию? А я утираться не приучена. Мой покойный муж, генерал Смысловский, всегда говорил: кто боится – гибнет, а он понимал толк в жизни.

– Тот самый? То есть вы были замужем за тем самым Смысловским, по учебнику которого я изучал хирургию? Но ведь когда он умер, вы должны были еще в школу ходить!

– У нас была не такая уж большая разница в возрасте, – засмеялась Вероника. – Пятьдесят четыре года всего.

В трубке помолчали.

– Вы, конечно, понимаете, Олег Валерьевич, что я могла бы и не согласовывать с вами текст объяснительной. Но я хочу, чтобы вы знали: мы работаем в одной команде. И ваш мазохизм мне не нужен. А если я посчитаю, что вы заслужили выговор, то сделаю это без ваших просьб.

– Я все понял, Вероника Васильевна.

– Надеюсь.

Она отложила жалобу вместе с объяснительной на край стола и тяжело вздохнула.

Только в первом часу она закончила работу. Конечно, бумаги районной больнички были для опытного министерского работника Смысловской детским лепетом, но их было так много! И каждая требовала тщательного обдумывания.

Господи, сколько проблем! Главная, конечно: откуда брать деньги? Нужно заняться пиаром Колдунова, чтобы весь город знал: теперь в ее больнице работает блестящий хирург, профессор, готовый за умеренную плату сделать любую операцию по желанию заказчика. И из материала заказчика. (Так любил шутить Смысловский: мы работаем из материала заказчика.) Вместе с тем надо подумать, не вызовет ли откровенный пиар Колдунова недовольства среди других хирургов больницы? Получится, что новый главный врач, вместо того чтобы воспитывать таланты в коллективе, задвигает всех в угол из-за человека со стороны. Дальше обязательно последует вывод: так стараться женщина может только ради своего любовника. Это, допустим, она перенесет. Но как исхитриться, чтобы не обидеть других хирургов?

Заснуть никак не удавалось. Она встала вскипятить чайник.

Устроилась с чашкой прямо на мешках с ветонитом, не думая о том, что пачкает халат. Кухня находилась в самой ужасной стадии ремонта: превращение в руины уже произошло, а реставрация еще и не начиналась.

Да уж, наворотила она дел! Тронутая искренним изумлением завхирургией, Вероника подумала, что надо бы пригласить его в гости, показать, как жил его учитель. Но ведь с началом ремонта она безжалостно уничтожила ту обстановку, в которой жил Смысловский! Конечно, она сохранила библиотеку, почти всю мебель, но имела ли она право делать перепланировку и менять неповторимое очарование старой петербургской квартиры на евростандарт?

Она совсем не подумала, что разоряет родовое гнездо Смысловских! В последние годы эта квартира стала для нее местом обитания Нади, и именно Надин дух хотелось уничтожить как можно скорее.

Опять импульсивный поступок, оказавшийся при ближайшем рассмотрении не слишком красивым! Ну почему она все делает не так?

Ей захотелось попросить у Смысловского прощения, но даже большой портрет генерала, неизменно украшавший гостиную, Вероника, готовясь к ремонту, куда-то убрала, и теперь не могла вспомнить, куда именно.

«Ох, Иван Семенович, простишь ли ты меня?»

* * *

На втором курсе Вероника благодаря науке генерала уже вполне ориентировалась в неотложной хирургии, могла поставить показания к операции и самостоятельно сделать аппендэктомию, а если ей ассистировал опытный хирург, то и холецистэктомию, и ушивание прободной язвы. Но Смысловский занимался с ней не только практикой, но и научной работой. К концу первого семестра у Вероники было уже три печатные работы, и на кафедре ее воспринимали как полноценного сотрудника. Все жалели, что она не может учиться в академии (женщин туда не принимали), но подразумевалось, что после окончания института место на кафедре ей обеспечено.

В Смысловском Вероника обрела строгого, но доброго старшего друга – впервые после смерти Эсфири Давыдовны. Генерал интересовался ее жизнью вне стен академии и всегда готов был предложить свою помощь.

«Человека можно разными способами поднять на вершину горы, – размышляла нынешняя Вероника. – Можно ехать за ним на лошади, подгоняя кнутом и пиная ногами в спину, а можно идти рядом с ним, предостерегая от обрывов и протягивая руку на сложных участках.

В обоих случаях цель будет достигнута, но в первом на вершину взойдет измученное озлобленное существо, а во втором – уверенный в себе человек, приобретший опыт лазанья по горам».

Сотрудники академии, знавшие о Вероникином горе, относились к ней с сочувствием, считали ее переживания глубокими и искренними, но немного детскими, чем-то вроде кори. Да, болезнь тяжелая, но проходит бесследно. Все они предрекали, что Вероника скоро утешится и – такая симпатичная девушка! – найдет себе достойную пару. И лишь один Смысловский воспринимал ее горе всерьез. Словом, генерал был единственным человеком, с которым Веронике хотелось общаться в то тяжелое время.

По субботам она приходила в эту квартиру, делала уборку и готовила обед на несколько дней. Смысловский вполне был в состоянии нанять прислугу, но почему-то не делал этого; в результате предоставленная заботам одинокого пожилого и очень занятого мужчины квартира с богатой обстановкой и хорошей коллекцией картин имела совершенно запущенный вид. Несколько суббот ушло на то, чтобы отмыть ее до блеска, а потом Вероника приходила поддерживать порядок.

С готовкой было легче. Вероника приезжала ранним утром, и они со Смысловским отправлялись на Мальцевский рынок, где покупали все необходимое – от парного мяса до пряностей. А превращать отличные продукты во вкусные блюда было для Вероники удовольствием.

– Я так благодарен тебе, – сказал как-то Смысловский, пробуя ее фирменный пирог с яблоками. – Как приятно на старости лет видеть рядом с собой близкого человека. Ведь это редко бывает, чтобы кто-то нуждался в твоем обществе и твоих советах, когда ты стар. Обычно стариков терпят из жалости или из-за денег, а ты, кажется, искренне привязалась ко мне.

Вероника смущенно кивнула:

– Но вы так помогаете мне… Если бы не вы, не знаю, что бы со мной было.

Генерал усмехнулся:

– А чем я тебе помогаю? Только тем, что позволяю заботиться о себе. Правда, это единственное лекарство для горюющего человека – заботиться о тех, кто в этом нуждается.

Вероника ничего не ответила, но задумалась: так ли уж нужна генералу ее забота? Он же прекрасно обходился без нее раньше.

– Спасибо, дорогая. – Смысловский поднялся из-за стола. – Может быть, поработаем над статьей? – Наверное, так обращался Пьер Кюри к своей жене Марии после ужина.

И они работали над статьей или над главой учебника. Иногда Вероника задерживалась у Смысловского до позднего вечера, и тогда он, несмотря на ее протесты, вызывал такси, которое сам и оплачивал.

– Эх, был бы я помоложе… – вздыхал генерал.

– И что тогда?

– Меня заподозрили бы в греховной связи со студенткой. Но теперь я, увы, вне подозрений.

Наверное, он стал бы для Вероники наперсником и в любовных делах, если бы они у нее были. Но в то время она не смотрела на мужчин. Сойтись с кем-то казалось ей таким же невозможным, как полететь на Марс. Однокурсники и сотрудники академии, знавшие об ее утрате, деликатно объясняли любому молодому человеку, который пытался оказывать Веронике повышенные знаки внимания, что она еще не оправилась после смерти любимого, поэтому шансов нет.

Тем временем жизнь, разрушенная и безрадостная, все же входила в свою колею. Вероника не тешила себя надеждами на счастье, но работа и Смысловский приносили ей покой.

Зимой она зазевалась на перекрестке и попала под машину. Удар был не очень сильным, но все же она сломала правую руку и два ребра.

Ее положили в печально известную больницу имени 25 октября, но Смысловский, узнав о несчастье, немедленно подключил свои связи, и через день Вероника уже лежала, как королева, в двухместной палате в академии и роптала на судьбу за то, что ее не задавило насмерть, как маму.

Сам момент травмы как-то выпал из ее памяти, в голове осталось, как она стоит на перекрестке, а потом сразу – лежит на асфальте. «Смерть могла быть такой же внезапной и безболезненной, – мрачно думала она, – я бы и не заметила, как умерла. И сейчас не было бы этой боли, тоски этой ужасной… Ничего не было бы… Ну почему все так несправедливо? Мама хотела жить, но погибла, я хотела умереть, но зачем-то осталась жива».

На третий день у нее поднялась температура, начался кашель, который она всеми силами пыталась сдерживать, потому что кашлять было больно из-за сломанных ребер. Врачи говорили, что в ее состоянии кашлять необходимо, но Вероника не хотела терпеть боль. «Сами и кашляйте», – огрызалась она мысленно.

– Здравствуй, цыпленок! – В палату вошел Смысловский в накинутом на парадную форму халате. Вероника даже загляделась: так он был хорош собой, с голубыми глазами и седой шевелюрой без малейших намеков на лысину.

– Здравствуйте, Иван Семенович! Спасибо, что перевели меня сюда.

– Не за что. – Генерал присел на край постели. – Почистить тебе апельсин?

– Спасибо, не хочу.

– Давай не стесняйся, тебе же загипсованной рукой неудобно.

– Не беспокойтесь, я действительно не хочу есть.

Помолчали. Смысловский погладил ее руку, спросил, не больно ли дышать.

– Что же ты, цыпленок, старика расстраиваешь, температуришь? Давай-ка я тебя посмотрю.

В их отношениях никогда не было даже намека на эротику, но внезапно Вероника поняла, что ни за что не сможет обнажить перед ним грудь.

А Смысловский уже доставал фонендоскоп и очки.

– Не надо, Иван Семенович, – пискнула она, млея от стыда.

– Как это не надо? Я должен выяснить, отчего у тебя температура. Травматологи говорят, что с рукой все нормально, признаков нагноения нет, значит, нужно искать пневмонию.

– Пусть кто-нибудь другой поищет! – схамила она.

– Да ты что, детка? – Некоторое время Смысловский растерянно глядел на нее, потом резко поднялся и вышел.

Вместо себя он прислал профессоршу из терапии, бодрую бабку лет восьмидесяти. По слухам, когда-то она была фронтовой подругой генерала, и некоторые фронтовые привычки сохранила до сих пор. Она ругалась матом, много курила и никогда не отказывалась пропустить стопку водки. В последние годы ко всему этому добавился старческий маразм: собираясь на обход, она могла повесить себе на шею вместо фонендоскопа кипятильник.

– Валяешься, ядрено копыто? – приветствовала она Веронику. – Семеныч последнего ума лишился, носится по всей клинике, орет: ах, любимая ученица во цвете лет помирает. Иди, говорит, Анфиса, послушай девочку, нет ли пневмонии. А чего слушать, я же глухая как пень. И слепая. Один только голос остался, лекции читать.

Вероника беспомощно улыбнулась. От речей профессорши она неожиданно почувствовала себя лучше.

– Етит твою, совсем старый заработался. Зачем слушать, когда есть рентген! Это в старые времена доктора выпендривались, скажут с умным видом – очаг в верхушке легкого, и поди их проверь. А мы сейчас шлеп – и все про тебя узнаем. Тебе сколько снимков сделали при поступлении, два? Значит, от облучения не умрешь. Давай топай на рентген.

Облокотившись на подоконник, бабка наблюдала, как Вероника неловко вылезает из кровати.

– Ну вас к такой-то матери! Учишь вас, недоумков, учишь пропедевтике. Перкуссия, пальпация, аускультация. Больных специально подбираешь, чтобы вы узнали, где сухие хрипы, где влажные, как порок сердца по слуху определить. И толку? Все равно вы сразу за рентген и УЗИ хватаетесь. А я что, хуже вас?

Вероника не решилась возразить воинственной профессорше, что лично она изучает физикальные методы исследования с великим вниманием.

– Халат надень, кобыла. – Профессорша помогла накинуть халат на сломанную руку. – Что за молодежь пошла: мало того что под машину лезут, так еще и поправиться после пустяковой травмы без приключений не могут. Хватит болеть уже!

Рентген показал тяжелый ушиб легкого, усугубившийся пневмонией.

Но то ли старая профессорша была ведьмой, то ли помогли дефицитные антибиотики, раздобытые Смысловским, только через десять дней с легкими все было в порядке.

Но это был еще не конец испытаний. Когда сняли гипс, выяснилось, что кости руки срослись неудачно, кроме того, врачи не заметили повреждения одного из нервов. Ведущие травматологи и нейрохирурги внимательно изучали снимки, щупали руку, стучали по ней молоточками и кололи иголками, но приговор их был однозначным: Вероника не сможет владеть рукой так, как прежде.

Нет, рука не повиснет безжизненной плетью – потренировавшись, Вероника сможет писать и полностью обслуживать себя в быту, но о тонкой работе придется забыть…

Она вспомнила слова Смысловского: жизнь всегда найдет твое больное место и придумает, как нанести по нему удар. Теперь ей придется отказаться от единственного, что придавало ее жизни хоть какой-то смысл, – от хирургии.

Вероника стояла на Пироговской набережной, всерьез раздумывая, не сигануть ли в Неву. Она только что вышла от профессора Сергеева, лучшего в стране специалиста по периферическим нервам. Консультацию устроил, конечно же, Смысловский. Профессор Сергеев не оставил ей никаких надежд: «Я напишу вам рекомендацию в санаторий на грязелечение, но эффект, сразу предупреждаю, будет незначительный».

Вот и все… Вероника облокотилась о перила и попыталась закурить. Спички на ветру моментально гасли, и пришлось бросить это занятие.

«Что же мне теперь делать?.. Заниматься хирургией вопреки всему? Но хирург без рук не то же самое, что Маресьев без ног. Учиться на терапевта? Там столько писанины, а я не смогу писать много и быстро. Нет, любому практикующему врачу нужны нормальные руки. Поменять профессию? Но поступать в другой вуз я тоже не могу, поскольку совершенно забыла гуманитарные предметы, а о математике с физикой вообще молчу. Оформить инвалидность и сесть на шею Наде? Она, наверное, будет даже рада – как же, снова невиданные жертвы во имя младшей сестры!.. Нет, я ничего больше не хочу, потому что жизнь отнимает у меня все, чего бы я ни пожелала. Был такой персонаж – царь Мидас, который превращал все, к чему прикасался, в золото. А я, несчастная, все превращаю в золу и пепел… Но разве мне нужна такая жизнь?»

Она натянула куртку на голову и все-таки прикурила.

«Надо прыгать», – сказала себе Вероника. Ей некуда идти, не к чему стремиться, а если даже она вновь чего-нибудь захочет, это желание будет лишь прелюдией к новому разочарованию и новой душевной боли…

Вдруг кто-то позвал ее по имени.

Она оглянулась: из такси выходил генерал Смысловский. С того дня, когда Вероника отказалась от его осмотра, она его не видела, но ей каждый день приносили от него цветы и фрукты. «Наверное, приехал по своим делам», – подумала Вероника, но Смысловский направился к ней.

– Я подумал, тебе тяжело будет сейчас одной, – сказал он, взяв ее больную руку в свои. – Я уже знаю, что сказал Сергеев.

– Вы потратили на меня столько времени, – сказала она, борясь с подступающими к горлу рыданиями. – И все зря. Теперь мне придется проститься с хирургией.

Генерал задумчиво кивнул.

– А со мной? Тоже простишься?

– Но…

– Выходи за меня замуж.

Она утратила дар речи.

– Я очень привязался к тебе, девочка.

Он осторожно повернул ее, и они медленно пошли по набережной.

– Ты найдешь другое дело, оно увлечет тебя. В твоей жизни не останется места для старика.

– Почему? Я буду навещать вас по субботам, как и раньше.

– Да, верю. Но мне хочется большего.

Вероника испуганно отстранилась.

– Ты не поняла меня, – засмеялся Смысловский. – Просто не хочу, чтобы ты навещала меня из благодарности за то, что я собирался научить тебя всему, что знаю сам. Я хочу быть тебе другом и опорой. Я знаю, что тебе тяжело, и хочу быть рядом с тобой, чтобы утешать тебя.

Ах, да что тут скрывать, Вероника, ты моя последняя любовь!..

– Я согласна быть вашей женой, – сказала она еле слышно.

От нее осталась лишь мертвая, выжженная изнутри оболочка, но если этого Смысловскому достаточно, то… почему бы и нет?

На этот раз Вероника не стала представлять жениха родственникам. Она просто поставила их в известность о том, что выходит замуж, собрала вещи и переехала к Смысловскому. В тот же день они подали заявление. Косые взгляды работниц загса Веронику не трогали – она их попросту не замечала.

Но родственники не сдались – теперь Надя с папой ловили ее в перерывах между лекциями и всеми силами и средствами пытались «не допустить этого безумного шага». Надя внушала сестре, что, выходя замуж за старика, та наносит непоправимый урон семье, но Вероника не следила за ее логическими построениями.

Потерпев поражение, родственники принялись штурмовать на другом фронте. Они приехали в академию к генералу и стали доказывать ему на примерах, что Вероника никуда не годная хозяйка. Они же не знали, что Смысловский уже полгода ест приготовленные ею пироги и котлеты! А когда начались намеки на то, что у Вероники проблемы с психикой, генерал попросил будущих родственников удалиться.

…Вероника очень боялась первой ночи с ним. Ей казалось, что у стариков все не так, как у молодых мужчин, и она испытает отвращение к интимной жизни.

…Они лежали рядом в полной темноте, и он долго рассказывал ей забавные истории из своей жизни. А потом его губы коснулись ее ладони.

Отвращения не было, как не было и восторга, который она испытывала с Костей. Тогда она достигала небес и слышала пение ангелов; соединиться с Костей значило для нее заглянуть в замочную скважину рая и убедиться в том, что жизнь вечна.

Смысловский был опытным и нежным любовником, и Вероникино тело отвечало ему, но эти отношения никак не затрагивали ее души. Да и как можно тронуть то, что умерло и сгорело?..

Они жили очень дружно. Поскольку Вероника по-прежнему обращалась к Смысловскому на вы и по имени-отчеству, он тоже стал называть ее Вероникой Васильевной. Он работал, она училась в институте и занималась домашним хозяйством, а летом, переехав на большую генеральскую дачу в Васкелово, с удовольствием возилась в огороде и выращивала невиданные урожаи огурцов.

Чтобы тренировать руку, она взялась за шитье, и это занятие неожиданно увлекло ее. Заметив это, генерал за бешеные деньги купил ей электрическую швейную машинку «Веритас», и теперь по вечерам она шила одежду по выкройкам из «Бурды». Получалось замечательно – хотя она и лишилась твердой руки, зоркий глаз никуда не делся. «Пока не делся», – суеверно поправляла себя Вероника, боясь, что судьба вскоре изобретет что-нибудь новенькое, что лишит ее возможности шить.

Постепенно учеба стала отходить на второй план: приготовить обед из трех блюд и накрахмалить скатерти казалось ей важнее, чем выучить очередной параграф по физиологии.

Но Смысловский узнал о ее далеко не блестящих успехах в институте и устроил ей настоящую выволочку.

– Ты могла бы стать примерной домохозяйкой, если бы я был старше тебя на пять, а не на пятьдесят лет! – От возмущения генерал даже забыл, что обращается к супруге на ты. – А мне помирать скоро! И на что ты тогда будешь жить? Все, хватит отдыхать, берись за ум.

– За ум-то я возьмусь, но неизвестно, к какой области медицины смогу его приложить, – грустно отвечала она.

Смысловский задумался надолго, две недели молчал, а потом объявил Веронике, что ее ждут на кафедре социальной гигиены и организации здравоохранения.

– Будешь руководящим работником, – напутствовал он жену. – Там не руками надо работать, а головой, а с этим у тебя, слава богу, все в порядке.

Она не могла любить его, но изо всех сил старалась, чтобы ему было хорошо.

В один из последних дней своей жизни он сказал: «Вероника, я жалею только об одном, что мы прожили вместе так недолго. Но знай: я был очень счастлив с тобой».

«В его счастье не было никакой моей заслуги, – думала нынешняя Вероника. – Просто я позволила ему любить себя».

Глава 7

Миллер приехал поздно, когда она уже не ждала его. Он протянул ей букет роз.

– Спасибо. – Веронике еле удалось скрыть разочарование. Ясно, что он купил цветы не оттого, что почувствовал прилив любви к ней. Нет, это был символ того, что он пришел в гости. Не муж, но галантный кавалер.

Она отправилась на поиски вазы, но, не обнаружив ее среди нагромождения строительных материалов, сунула розы в пластиковую бутылку из-под воды, криво срезав кухонными ножницами горлышко. Если бы она была склонна к аллегориям, непременно задумалась бы о несоответствии прекрасных цветов и этого кривого уродства, может быть, провела бы параллель между пластмассой и искусственностью их чувства… А так ей просто было очень горько.

– Ты бы позвонил, что приедешь, я бы хоть ужин приготовила.

– Я же не садист! Разве можно в таких условиях готовить? Да и не нужно мне ничего особенного.

Он не спросил, как продвигается ремонт, даже из праздного любопытства не прошелся по квартире!

Вероника с хрустом сжала в кулаке пакет с вермишелью. За время ремонта она в совершенстве освоила раздел кулинарии, касающийся продуктов быстрого приготовления. Напряженный рабочий день, потом уборка за рабочими – на нормальную еду не оставалось ни времени, ни сил.

«Почему мы не едем к Диме? – с досадой спросила она себя. – У него есть все условия для ужина и для того, что иногда происходит после ужина».

А в ее квартире, где уже во всю ширь развернулись сантехнические работы, невозможно было даже принять душ! В последние дни Вероника приезжала на работу немытая и незаметно пробиралась в душевую хирургического отделения.

«Нужно собраться с духом и все ему сказать! – уговаривала она себя, наблюдая, как Миллер ест китайскую вермишель. – Нужно сказать: жениховство слишком затянулось, сделай наконец выбор, вместе мы или врозь».

Но вдруг он скажет: «Нет, Вероника, я не женюсь на тебе»? Не побежит же она за ним с криком, что согласна и на редкие встречи, лишь бы не оставаться одной! Может быть, нужно дать ему время? Окружить его нежностью и заботой?

Понимая всю глупость подобных мыслей, она все же не могла сказать ему: женись или уходи! Она несколько раз набирала в грудь воздуху, чтобы произнести эти слова, но они не произносились.

Ее отношения с Миллером с самого начала сложились неправильно.

Окончив институт, Вероника с блеском поступила в аспирантуру на кафедру организации здравоохранения. Для развития практических навыков руководителя Смысловский устроил ее заведующей здравпунктом на один из крупных заводов.

Благодаря ее энергии и в значительной степени связям генерала через год здравпункт сиял, как игрушечка. Смысловская даже открыла дневной стационар.

Но за этот год она успела понять, что административная деятельность не слишком увлекает ее. Разумеется, она и дальше будет руководить, если уж не может делать ничего другого, но вкладывать душу в хозяйственную деятельность так, как она вкладывала ее в хирургию, Вероника не могла.

Боль от утраты любимой профессии не стихала со временем, как и тоска по Косте. Когда она слышала, что ее бывший сокурсник, ни разу не подходивший к операционному столу в те времена, когда она уже самостоятельно делала аппендэктомии, выполнил резекцию желудка, Веронику охватывала самая черная зависть. «Если он, баран из баранов, оперирует желудок, то что могла бы сейчас делать я?

Я могла бы забыться в работе, торчала бы в клинике с восьми утра до полуночи, оперировала бы и не думала ни о чем, кроме пациентов.

Но административной работе никогда не занять моего сознания, не заполнить моей души…

Смысловский? Прекрасный муж, опытный и деликатный любовник, интересный собеседник. Но я знаю, что надолго переживу его, и мне нельзя слишком сильно к нему привязываться».

Несмотря на внешнее благополучие, жизнь Вероники по-прежнему представлялась ей серой и безрадостной.

Пожалуй, только зависть окружающих доставляла ей в те годы настоящее удовольствие. Сотрудницы постоянно шептались за ее спиной, обсуждая личную жизнь и наряды начальницы, замолкали при появлении Вероники и мечтали о ее положении в обществе.

«А вы знаете, какой ценой мне все это досталось? – хотелось ей спросить у своей научной руководительницы, каждый раз брезгливо поджимавшей губы при виде Вероники. – Знаете, чего мне стоила эта должность и возможность покупать дорогие вещи? Знаете, что я отдала бы все свои нынешние и будущие блага за то, чтобы провести хотя бы год – да что там год? неделю, день, час! – с человеком, которого я любила?»

Она теперь часто просыпалась по ночам и курила на кухне.

«Мне кажется, что они завидуют мне, – думала она, – поэтому и делают вид, будто дружба со мной ниже их достоинства, но вдруг это не так? Вдруг это не зависть, а настоящее презрение?»

После таких терзаний она с утроенным пылом принималась демонстрировать внешние атрибуты благополучия. Она шила себе великолепные костюмы, а на вопросы об их происхождении загадочно отводила глаза – пусть думают, что это работа модного портного. У нее было две шубы, норковая и песцовая, а весной и осенью она носила тонкое кожаное пальто василькового цвета. Этот безжалостный цвет необыкновенно шел ей, стройной натуральной блондинке, – торжествуя, она замечала во взглядах сотрудниц особенно злобные огоньки.

Но главное – это была обувь!.. Тут Вероника просто не знала удержу. В детстве и юности ей приходилось донашивать обувь за сестрой. Надя твердо верила в то, что каблуки портят фигуру и нарушают детородную способность женщины, что нормальный мужчина воспринимает женщину на шпильках не иначе, как проститутку, и пыталась внушить эти мысли младшей сестре.

Теперь она отыгрывалась за все! Наверное, в городе не было более частого посетителя обувных магазинов, чем Вероника Смысловская.

Генерал добродушно наблюдал, как его молодая жена резвится, ежедневно меняя наряды и не реже двух раз в неделю посещая салон красоты.

Она дразнила сотрудниц дорогой импортной косметикой и специально приносила к чаю бутерброды с красной рыбой и копченой колбасой – по тем временам немыслимыми деликатесами.

…Лишь с одной своей сотрудницей она, наверное, могла бы подружиться. Веселая гинекологиня, примерно Вероникиного возраста, ни капельки не завидовала ей, что было особенно заметно на фоне остальных. Но беда была в том, что ей страстно завидовала сама Вероника: у Марьяши были муж – молодой офицер и двое маленьких детей…

В то время Смысловская задумала организовать на базе здравпункта, которым руководила, шоферскую комиссию и секцию лечебной физкультуры. Начальство завода поддерживало ее инициативы, чего нельзя было сказать о Вероникиных подчиненных. Работы было очень много, но единственным человеком, по-настоящему помогавшим ей, была Марьяша, хотя это и не входило в ее прямые обязанности.

«Ты могла бы быть моей подругой, – думала Вероника, – но иногда мне так больно видеть тебя! Мне кажется, что тебе досталось мое счастье. Да, я становлюсь стервой, ну и что? Я ненавижу целующиеся парочки, а дети… Когда я вижу малыша, мне не хочется взять его на руки. Зачем? Ведь у меня никогда не будет своих детей».

В таком настроении она и встретилась с Миллером.

* * *

Знакомство состоялось на конференции молодых ученых, где никому не известный третьекурсник делал доклад о разработке нового оперативного доступа к аневризмам внутренней сонной артерии. Докладчик был очень красив, но не только красота заставила Веронику обратить на него внимание: своим азартом и увлеченностью наукой он напомнил ей Костю.

Она смотрела на красивого студента, и ее сердце наполнялось ненавистью к нему за то, что он жив и здоров и так талантлив.

«Костя был лучше тебя! – хотелось закричать ей во весь голос, а потом подойти и за волосы стащить Миллера с кафедры. – Он был умнее и талантливее тебя и должен был жить! Но его нет, а ты занял его место. Стоишь тут, болтаешь, подчеркнуто вежливо отвечаешь на вопросы профессоров, а потом сойдешь с трибуны и побежишь к своей девушке, которой, конечно, не терпится узнать, как прошел доклад. Или девушка сидит в этом зале и гордится тобой? Ты женишься на ней, она родит тебе детей и проживет с тобой долгую счастливую жизнь, ни разу не задумавшись, что всего этого могло и не быть!»

Она так сильно возненавидела студента и его воображаемую девушку, что сама испугалась этой ненависти. Потом выяснилось, что Миллер заметил ее внимательный взгляд…

Сколько лет ему тогда было? Кажется, девятнадцать, ведь сразу после школы он поступил в институт, не отслужив в армии. Возраст, в котором молодые люди очень интересуются зрелыми холеными женщинами. Хотя, какая зрелость? Веронике тогда еще не исполнилось и двадцати пяти. И пусть она считала себя почти старухой, но на самом деле выглядела как юная девушка.

В перерыве между заседаниями участники конференции вышли в фойе, где были накрыты столы с кофе и бутербродами. Ее, перспективного администратора и жену генерала, сразу пригласили за столик профессоров, где стали наперебой угощать кофе. Вероника принимала старомодные ухаживания, свысока поглядывая на студентов и аспирантов, толпившихся вокруг парт, принесенных из учебных классов и накрытых дешевой клеенкой. И вдруг ей так отчаянно захотелось к ним!

Ах, если бы Костя был жив, она стояла бы сейчас среди этих ребят, пила бы не кофе из фарфоровой чашечки, а невнятное пойло из пластикового стакана, и смеялась бы беспечно, рассказывая, как ей удалось на экзамене вытащить шпаргалку из трусиков.

Но никто не понял бы ее, подойди она сейчас к этой толпе, – ни профессора, ни сами студенты! Смерть Кости отобрала у нее не только любовь, но и веселую беззаботную молодость. Как недолго удалось ей побыть в девушках! В девятнадцать лет она превратилась в старуху, ровесницу своего мужа…

Душа срочно требовала сильной дозы болеутоляющего, и Вероника жадно всматривалась в толпу молодежи, пытаясь поймать на себе хоть чей-нибудь завистливый взгляд. Но молодые люди были заняты друг другом, им не было до нее никакого дела.

Смириться с этим она не могла! Вероника поднялась из-за стола, оставив кофе недопитым, и медленно пересекла фойе – так, чтобы все присутствующие могли оценить ее эффектную внешность и позавидовать: кто безупречной фигурке, кто густым светлым волосам, уложенным рукой превосходного парикмахера, а кто настоящим итальянским туфлям и сумочке. Хотелось думать, что ее сопровождает шепот: ах, неужели это та самая Смысловская? Такая молодая и красивая, а уже кандидат наук! А что вы хотите при ее-то муже? Если бы не выгодный брак, сидеть бы ей в поликлинике, она наверняка тупая, как все блондинки.

Так и не поняв, вызвала ли она зависть хоть у одного человека, Вероника вышла на лестничную площадку, где располагалась общая курилка. Судя по всему, публика еще не насытилась халявными бутербродами, поэтому на площадке она застала только двух незнакомых мужчин средних лет. Они коротко кивнули ей, дружно щелкнули зажигалками и вернулись к своей беседе.

– Способный парень этот Миллер, – сказал мужчина постарше, и Вероника невольно навострила уши. Из программки конференции она знала, что именно такую фамилию носит студент, вызвавший у нее острый приступ ненависти. – Уже сейчас у него полностью готова кандидатская, с которой не придется краснеть на ученом совете. Ему бы хоть небольшую поддержку, ручонку какую-нибудь волосатую, и в тридцать лет он мог бы стать профессором. Но увы…

– Что – увы? Его доклад наверняка произвел впечатление на наших маститых, кто-нибудь захочет поспособствовать развитию таланта.

– Да бросьте вы, коллега! Это сейчас ему позволяют резвиться и блистать, но аспирантуры мальчишке не видать как своих ушей. Хлопотать за него некому. Да он и сам не пойдет, даже если вдруг предложат. У него на шее маленькая сестра и мать-алкоголичка. На аспирантскую стипендию он их не прокормит. Сейчас он подрабатывает фельдшером на «Скорой помощи», там же и останется врачом, когда диплом получит. Бедный мальчик, я вообще не представляю себе, как он живет! Успевает и зарабатывать, и наукой заниматься, и на красный диплом уверенно идет. А ведь на нем вся домашняя хренотень, мать абсолютно невменяемая да еще сестра детсадовского возраста.

Вероника ужаснулась. Ей никогда не приходилось отвечать за кого-то, кроме себя самой. Но если сам ты можешь не поесть, то разве можно не накормить малолетнего ребенка и безумную мамашу? Она глубоко затянулась сигаретой, чтобы подавить горестный вздох. Она-то была уверена, что уже познала в жизни все самое тяжелое, но выходит, что вон сколько бед обошло ее стороной!

Она никогда не знала бедности и, в конце концов, всегда была свободна! Мать-алкоголичка – какой ужас! А детские болезни сестры? Интересно, сколько свиданий пришлось пропустить из-за них этому бедному красавчику Миллеру?

Но ведь кто-то же помогает ему! Какие-нибудь дальние родственники… Или та девушка, которую она придумала во время его выступления. Однако, если бы она была, мужчина, рассказывавший коллеге о страданиях юного Миллера, добавил, бы наверное: хорошо еще, что у него есть невеста, которая помогает по хозяйству.

И вот еще что непонятно: если этот мальчик знает, что ему придется работать на «Скорой помощи», зачем он тратит время и силы на научную работу? Или он тешит себя мыслями, что сестра вырастет, а мать умрет, и он сможет вернуться в большую медицину? Но если сестра еще ходит в детский сад, то когда это произойдет? А ведь после двух-трех лет работы на «Скорой» в большую медицину уже не возвращаются, и студент третьего курса должен это понимать. Его сегодняшние успехи забудутся через пару лет, да что там, через месяц никто из профессоров, присутствовавших на этой конференции, даже не вспомнит его фамилию!

Ее недавнее раздражение сменилось жалостью. Ведь кому, как не ей, сочувствовать человеку, знающему, что в его жизни нет будущего, но все равно пытающемуся бороться? Но за Веронику все решила судьба, а этот мальчик добровольно отказался от нормальной полноценной жизни и научной карьеры. Ведь он мог сдать сестру в детский дом, а мать в интернат, и кто бы осудил его за это?

Интересно, а она смогла бы так – отказаться от счастья, чтобы иметь возможность помогать родным? Нет, от жизни с Костей она не отказалась бы ни при каких обстоятельствах, да и не было у нее никого роднее Кости. А вот что касается хирургии… Допустим, не она бы сломала руку, а сестра стала бы беспомощным инвалидом, требующим постоянного ухода. Смогла бы Вероника ради нее уйти из клиники? Или сдала бы ее в дом инвалидов? Ведь уговорить свою совесть всегда легче, чем отказаться от желаемого. Если напрячь мозги, так можно не только себя оправдать, но еще и героем представить. Или жертвой – кому как больше нравится…

В общем, когда на площадку с сигаретой в руках вышел Миллер, Вероника смотрела на него уже совсем другими глазами.

* * *

Клуб Военно-медицинской академии, где проводилась конференция, они покинули врозь, но договорились встретиться у метро. У Вероники не было никаких иных намерений, кроме как поговорить с юношей в спокойной обстановке, подробно выяснить его обстоятельства, а потом подумать, нельзя ли что-нибудь для него сделать. Встреча была назначена подальше от любопытных глаз, поскольку Вероника не хотела волновать генерала, которому обязательно доложили бы, что его супруга ходит на научные конференции не ради науки, а ради молодых ученых.

Миллер предложил зайти в кафе гостиницы «Ленинград», и Вероника еле устояла от волной нахлынувшего воспоминания.

– Нет, ни в коем случае!.. – Позже она узнала, что ее резкий отказ был воспринят как забота о кошельке бедного студента.

– Тогда куда же? – Миллер достал из кармана сигареты, предложил ей и закурил сам.

Болтаться с ним здесь, у Финляндского вокзала, на виду у медицинского бомонда, группами подходившего к станции метро, было в сто раз глупее, чем просто вдвоем покинуть конференцию.

«Немедленно брось сигарету! – приказала она себе. – Запиши координаты этого парня и уходи. Устроить его судьбу можно и по телефону. Зачем ты губишь себя, убиваешь те крупицы хорошего, которые в тебе еще остались? Ты превратилась в холодную и злую тварь, изнывающую от ненависти к людям, и единственное, за что ты еще можешь себя уважать, – твоя женская честность. Зачем ты хочешь растоптать и ее?»

Но вместо того чтобы послушать внутренний голос, она заставила его замолчать и безразличным тоном предложила Миллеру:

– Давайте подышим свежим воздухом, раз уж мы оказались возле вокзала.

Хуже всего было то, что она ясно видела: Миллеру тоже не хочется продолжать это знакомство!..

Дальнейшее она и теперь, по прошествии многих лет, не могла вспоминать без стыда… Вместо того чтобы разъехаться в разные стороны, они принялись по очереди звонить из автомата. Вероника сказала мужу, что встретила подругу по институту; Миллер попросил соседку забрать сестру из садика и накормить ее и мать ужином, поскольку у него образовалось выгодное дежурство.

Наворотив горы вранья, они стали ближе друг другу… Ведь оба продемонстрировали готовность изворачиваться и лгать ради того, чтобы оказаться в одной постели. Купив в ближайшем гастрономе хлеба, «Докторской» колбасы и бутылку лимонада «Буратино», парочка отправилась на дачу Смысловского.

…Стояла тишина, какая бывает только поздней осенью в опустевших дачных поселках. Дома, которые Вероника привыкла видеть в обрамлении зелени, казались незнакомыми среди голых веток. Звуки шагов по влажной земле разносились далеко-далеко, и слышно было, как последние листья падают с веток. Быстро начинало темнеть, но в поселке не зажглось ни одного окошка, и дорогу пришлось находить в тусклом сером свете фонарей. Неожиданно сзади свистнула электричка, и Вероника растерянно оглянулась, не сразу вспомнив, что они отошли от станции километра на три.

Было немного жутко, да и туфли, при всем их итальянском великолепии, мало подходили для ходьбы по дороге, густо усыпанной прелой листвой. Миллер не предложил ей руки, но Вероника понимала, что от его прикосновения ей не станет теплее и уютнее.

О чем он думал тогда, мрачно следуя за ней, она не знала до сих пор. Этого они никогда не обсуждали.

Она сразу затопила печь, но большой дом прогревался медленно, и они устроились в коконе из одеял, пытаясь согреться чаем. Крепко прижиматься друг к другу их заставляло не желание, а холод. Ничего больше. И Вероника с тоской думала о том, что им вскоре предстоит проделать на отсыревших простынях…

«Это должно было быть в моей жизни, только совсем с другим человеком! Пить чай из одной чашки, сворачиваться с любимым в один комочек, боясь высунуть из-под одеял даже нос, прижиматься друг к другу и глупо хихикать – на все это я когда-то имела право… – Она зло стряхнула пепел прямо на пол. – Да, мне хочется спать не со стариком, а с молодым парнем, что в этом странного? Души у меня больше нет, но тело живо, и оно имеет право на свои радости. Похоронить себя я всегда успею. Боже мой, какой я стала стервой… Или не стала, а всегда была такой, и Костина смерть для меня всего лишь предлог оправдать черноту, всегда царившую в моей душе».

Вспомнилась Эсфирь Давыдовна. «Бедные вы девочки, – качала она головой, – не знающие, что такое нормальные семейные отношения. Больше всего на свете вы жаждете любви, она нужнее вам, чем вода человеку, пересекшему пустыню, но вы же понятия не имеете о том, что такое любовь! Изголодавшиеся, вы хватаете первые попавшиеся отбросы и жадно тянете их в рот так, что попробуй отними. Но любовь – это не томление, которое охватывает при виде самого красивого мальчика в классе. Любовь – это когда вы идете по жизни плечом к плечу, и оба знаете, что вы самые верные и надежные союзники».

«А безответная любовь?» – спрашивала Вероника.

«Запомни, что безответной любви не бывает. Это лень, трусость и спекуляция. Если женщина не хочет вставать в семь утра, чтобы накормить мужа завтраком, стирать ему носки и гладить сорочки, она придумывает себе неразделенную страсть. Но страдать по прекрасному принцу гораздо проще, чем каждый день готовить обед субъекту, который храпит по ночам, везде разбрасывает одежду и вовремя не приходит домой. Безответная любовь – способ спрятаться от жизни, вот и все».

«Может быть, я потому и не забываю Костю, что это позволяет мне чувствовать себя несчастной страдалицей? – думала Вероника. – Жизнь обошлась со мной жестоко, значит, теперь мне можно все: завидовать, ненавидеть, заводить молодого любовника. Я использую свое горе как индульгенцию, хотя никто не отпускал мне грехов…»

До Нового года она успела много сделать для Миллера и его семейства. Конечно, без помощи мужа ей не удалось бы ни перевести девочку в хороший детский сад, где работала круглосуточная группа, ни устроить мать Миллера к психиатру, который хотя и не вернул ей рассудок, но избавил от острых приступов, ни тем более найти Миллеру необременительную работу в медицинском издательстве. Возможно, Смысловский догадывался, почему его жена так хлопочет о молодом красавце, но делал вид, что туманные объяснения вроде «сотрудница попросила меня принять участие в ее племяннике» вполне удовлетворяют его. Узнать, есть ли среди работников Вероникиного здравпункта тетка будущего врача по фамилии Миллер, не составило бы для него труда, но Смысловский не стал унижать себя и жену подозрениями. Наоборот, он проникся искренним сочувствием к судьбе талантливого юноши. Он даже попросил Веронику принести ему научные статьи Миллера и, внимательно их изучив, начал хлопотать об аспирантуре.

Теперь после работы Вероника иногда забирала сестренку Миллера из садика и приводила ее в коммунальную квартиру, где готовила обед на два-три дня, убирала и стирала белье. По правилам коммуналки семейство Миллер имело право на большую стирку только по вторникам, и она старалась оказаться здесь каждый вторник. Веронике очень хотелось, чтобы Дима заказал ей ключи от квартиры – тогда она могла бы что-то делать по хозяйству, пока он на работе или на занятиях. Но он неизменно ссылался на то, что боится оставлять Веронику наедине с матерью.

Эта худая женщина с мертвым взглядом действительно вызывала у нее чувство, близкое к ужасу. Нет, несмотря на безумие, она не утратила женской опрятности, самостоятельно ухаживала за собой, но когда Вероника пыталась представить, какие мысли бродят в сумерках этого угасшего сознания, ей становилось жутко.

Димина мать целыми днями сидела на кухне и курила – летом в открытое окно, зимой в форточку. Она покорно принимала из рук сына таблетки и еду, ела аккуратно и повышенного интереса к пище, как многие сумасшедшие, не проявляла. Дима не стеснялся рассказывать Веронике, что главной проблемой были острые психозы, которые накатывали на нее внезапно, и тогда она металась по квартире, без спросу врывалась в комнаты соседей, что-то говорила, но настолько быстро и неразборчиво, что никто не понимал ее, а непонимание провоцировало агрессию. В таком состоянии она могла нанести физический вред себе или маленькой дочери. После консультации у известного психиатра, друга Смысловского, эти приступы прекратились, и Миллер уже не так беспокоился, оставляя ее дома одну. Свою маленькую сестру он не оставлял наедине с матерью ни при каких обстоятельствах.

Сначала Вероника боялась подавать еду больной женщине, ей казалось, что присутствие незнакомого человека может вызвать новый приступ, но потом поняла, что матери Миллера абсолютно все равно, кто ее обслуживает. Собственных детей она не узнавала уже пять лет, так что уж говорить о Веронике…

Миллер рассказал ей, что его мать заболела после автокатастрофы, в которой Димин отец погиб на месте, а она получила тяжелую травму черепа.

«Поэтому теперь она и не хочет узнавать своих детей, – с сочувствием думала Вероника. – Ведь у нее больше нет сил горевать, если с ними что-нибудь случится».

Шло время, и все больше ей хотелось, чтобы это стало ее жизнью: беготня в детский сад, котлеты из путассу – дешевой тощенькой рыбки с огромными грустными глазами, печенье, хранящееся в железной банке в тайном уголке буфета и выдаваемое сестренке поштучно, детские колготки с дырами на коленях и больших пальцах, которые, как оказалось, Миллер превосходно умеет штопать.

«Мы могли бы рука об руку переносить бедность и несвободу, – строила Вероника туманные планы на будущее. – И наверное, полюбили бы друг друга. А что сейчас? Как бы я ни заботилась о нем и его семье, он знает, что это всего лишь игра. Стоит мне выйти за порог его дома, я сразу превращаюсь в обеспеченную даму, надежно защищенную от житейских неурядиц.

Зачем я вышла за Смысловского? Нужно было терпеть, ждать, когда моя боль хоть немного утихнет… Тогда я смогла бы стать женой нормального парня. Конечно, я не любила бы его так, как любила Костю, но я была бы ему верным товарищем. Мы вместе переживали бы голодную, но веселую молодость и, наверное, навсегда остались бы молодыми друг для друга. Почему я не слушала людей, которые говорили мне, что время лечит? Почему считала их пошляками, не способными понять мое великое горе? Мне казалось, что они говорят банальности, но, может быть, именно в банальностях и заключается правда жизни? А Смысловский… Да не специально ли он растравлял мое горе и потакал моим истерикам? Ведь он всегда соглашался, когда я говорила, что нормальная жизнь для меня кончена, что я никогда не смогу полюбить снова… Прежде чем сделать предложение, он укрепил во мне уверенность, что обычная семейная жизнь для меня невозможна, а значит, нужно довольствоваться ее иллюзией».

Вероника лелеяла в себе эти злые мысли, чтобы иметь повод ненавидеть Смысловского и желать его смерти. Да, к ее стыду, было и такое. Ложась спать, она мечтала, как утром найдет рядом с собой бездыханное тело мужа… Тогда она могла бы стать женой Димы.

Но сам Миллер не строил планов на их совместное будущее и не предлагал ей оставить Смысловского. Помощь Вероники он принимал с благодарностью, но никогда не обсуждал с ней своих чувств по поводу того, что пользуется протекцией ее мужа. А если она приносила продукты или вещи для сестры, он не предлагал ей возместить траты. Когда она впервые пришла к нему с продуктами, купленными на рынке, он сказал, что не может себе позволить таких расходов. Вероника горячо возразила, что это ее право – помогать его семье, и он не должен отказываться от ее помощи. Она ожидала возражений, готовила контраргументы, но тогда он просто промолчал. Миллер вообще никогда не открывался ей, не делился своими переживаниями, и, уж конечно, не признавался в любви.

Они разговаривали, обсуждая бытовые и медицинские темы, они не скучали вместе, но душевной близости между ними так и не возникло.

К шестому курсу вопрос об аспирантуре Миллера был при поддержке Смысловского практически решен.

«…Если бы он хоть раз отказался от моей помощи! – злилась Вероника. – Сказал бы: не надо мне аспирантуры, не хочу быть обязанным твоему мужу. Про маму и сестру понятно, тут он не имеет права отвергать помощь, кем бы она ни была предложена, а вот что касается лично его… Здесь он мог бы и постесняться. Но зачем, если любовь красивой женщины приносит еще и материальные выгоды? А может, он и спит со мной только ради этих выгод?»

Чем больше она пыталась убедить себя, что их связывает если не любовь, то дружба плюс сексуальный интерес, тем чаще думала о том, что со стороны их отношения выглядят как роман скучающей обеспеченной дамы и молодого альфонса. «Но это не так!» – возмущенно возражала она воображаемому собеседнику, хотя и знала по опыту, что отношения между людьми обычно именно таковы, какими они видятся со стороны.

Она безжалостно уничтожала в себе малейшие ростки душевной привязанности к Миллеру, постоянно напоминая себе о том, как редки их любовные свидания. Каждый из них жил своей жизнью. Общими у них были два-три часа в неделю, проведенные на диване в Диминой комнате.

Дима никогда не ссорился с ней, а если вдруг ее нервы сдавали и она сама начинала скандалить, он ровным голосом приводил настолько разумные и убедительные доводы, что дальнейшее выяснение отношений с ее стороны становилось просто неприличным. Его сдержанность и спокойствие ужасно бесили Веронику, поскольку свидетельствовали о равнодушии ее любовника.

Однажды случилось так, что она приехала к нему чем-то расстроенная и, натолкнувшись на каменную стену его сдержанности, не выдержала и высказала все, что думает о корыстных мальчиках, использующих любовниц для карьерного роста. Она тут же пожалела о сказанном, но Миллер, не глядя на нее, произнес: «Тебе лучше уйти». Вероника одевалась нарочито медленно, еще надеясь на что-то, но больше не услышала от него ни слова.

На следующий день она позвонила ему, чтобы извиниться, но сразу услышала холодное: «Ты права. Не стоит унижать себя общением с альфонсом». «Конечно, ты получил все, что хотел, какой тебе смысл дальше поддерживать отношения со мной?» – выкрикнула Вероника в трубку. Потом она ужасно жалела об этих оскорбительных словах, но Миллера они, кажется, не так уж и задели. Он спокойно ответил, что как генерал устроил его в аспирантуру, так же может и выгнать оттуда, а разубеждать в чем-то Веронику он, Миллер, не собирается.

На этом их отношения закончились.

Они увиделись только через много лет, когда Веронику, уже давно работавшую в министерстве, направили в Питер с инспекторской проверкой. Узнав, что Миллер стал успешным хирургом и профессором, она искренне обрадовалась. Ей захотелось по-дружески расспросить его о сестре и матери, побольше узнать о его жизни…

Но ей не удалось вызвать его на разговор. «Я предпочел бы оставаться с вами в рамках деловых отношений», – холодно сказал он. «Таким тоном тебе бы время по телефону объявлять!» – зло подумала Вероника и, не удержавшись, нагрубила ему.

А потом была эта дикая история с его ранением… Вернувшись в Москву, Вероника узнала, что пациент, у которого после травмы началась белая горячка, ударил Миллера ножом в живот. К счастью, тогда в клинике оказался Колдунов, который и прооперировал Диму, – если бы не он, неизвестно, чем бы закончилась эта история… Вероника до сих пор не могла вспоминать без ужаса, как первым же рейсом летела обратно в Петербург. Она спешила к Миллеру, чтобы достать ему все необходимые лекарства, чтобы ухаживать за ним…

Но тогда он не принял ее помощи. Зато потом, выздоровев, вдруг взял и приехал к ней в Москву сам.

И не было ни объяснений в любви, ни бурных объятий, они просто легли в постель, как много лет назад…

Потом Веронике захотелось поговорить о том, что с ними произошло за эти годы, о том, как изменились их чувства… Но, как и много лет назад, Миллер уклонился от задушевной беседы.

«Мы оба так боялись любить, что готовы были возненавидеть друг друга, чтобы не поддаваться этому мучительному чувству. Мы не хотели становиться друг для друга уязвимыми, не хотели терпеть настоящей боли, которую могли бы друг другу причинить полюбив. Как человек щиплет себя за руку, чтобы заглушить зубную боль, так и мы предпочитали мелкие взаимные оскорбления». – От таких мыслей кофе казался особенно горьким, и Вероника курила одну сигарету за другой.

Глава 8

Надя пригласила ее на «курицу по-французски». За этим пышным названием скрывались куски курицы, посыпанные рисом и политые майонезом с тертым сыром, тем не менее название блюда произносилось Надей с томным придыханием, долженствующим показать, что она не чужда высокой кухни.

Вероника вяло ковыряла вилкой в тарелке с деликатесом и слушала, как Женечке теперь неудобно ходить в школу, а Наде с мужем – на службу. Да и вообще теперь они живут так тесно, что буквально нечем дышать.

– Я понимаю, что тебе в двухкомнатной квартире с папой хуже, чем в трехкомнатной без него, – жестко сказала Вероника, когда ей надоели речи сестры. – Ты меня пригласила, чтобы лишний раз напомнить об этом или еще зачем-то?

Пока она решила не сообщать Наде, что скоро та сможет вернуться в вожделенную квартиру на Васильевском.

«Пусть лучше это будет для нее сюрпризом. Если я скажу ей об этом сейчас, она будет ждать и дергаться, сомневаться, не передумаю ли я, а так – хоп! – пожалуйте в евростандарт. И ничего страшного, что пока я заканчиваю ремонт и подыскиваю себе новое жилье, она злится на меня… Да она всю жизнь на меня злится!»

– Я просто хотела узнать, как твои дела. – Надя пожала плечами.

Когда с курицей было покончено, женщины взяли чашки с кофе и вышли на балкон. Надя всегда ругала Веронику за курение, но пару лет назад отчего-то закурила сама, причем скрывала это от мужа, детей и отца. Вот и сейчас, взяв сигарету из Вероникиной пачки, она оглянулась и лишь затем прикурила.

«…Хоть бы нашелся какой-нибудь хулиган и сломал этот чертов детский грибок! Почему за столько лет в этом дворе ничего не изменилось? Все дворы либо благоустраивают, либо оборудуют под автостоянки, и только этот остался в первозданном виде. Кажется, стоит протянуть руку, и вернешься назад. Зажмуришься на секунду, потом откроешь глаза, и увидишь Костю в шинели. Он ждет, когда я выйду, и курит одну сигарету за другой…»

Так и есть, он ждет уже много лет, просто Вероника не видит его. На самом деле все очень просто – надо закрыть глаза и шагнуть через балконные перила. Миг, вспышка, и то, что разделяло их, исчезнет… Он отбросит папиросу и широко улыбнется ей: наконец-то, малыш, ты пришла. И, держась за руки, они пойдут… куда? Есть ли в том мире автобусы и станции метро? А общежитие курсантов, где Вероника была так счастлива? Но это не важно. Какая разница, ей просто достаточно идти с ним рядом, другого рая ей не нужно…

– Ты меня не слушаешь! – вдруг услышала она голос Нади и очнулась.

– Прости, я задумалась.

– Я спрашиваю, скоро ли свадьба?!

– Чья? – глупо спросила Вероника.

– Господи, твоя, конечно же! Та самая, ради которой ты вышвырнула нас из квартиры. Надеюсь, мы имеем право присутствовать на ней хотя бы потому, что ради нее лишились крыши над головой.

– А… Разумеется. Но сначала надо закончить с ремонтом. Нельзя же устраивать праздник среди мешков с ветонитом.

– И как скоро ты закончишь свой ремонт?

– Надя, ты же знаешь, ремонт нельзя закончить, его можно только остановить! – попробовала пошутить Вероника. – Знаешь, одна моя знакомая, мы вместе в Москве работали, так вот, когда она поняла, что беременна, сразу затеяла в квартире ремонт. Теперь ее сыну уже год исполнился, а ремонту все конца не видно, представляешь?

– Ну если у нее десятикомнатная квартира с двумя джакузи… – Надя презрительно передернула плечами. – Но я рада, что ты заговорила о ребенке… Мне кажется, тебе давно пора забеременеть. Это, кстати, подтолкнет твоего красавца на решительный шаг, если он все еще колеблется.

Что ж, Надя абсолютно права, ведь Вероника и сама так думала. Если она хочет иметь детей, то судьба отсчитывает ей последние не то что годы, а месяцы!

– Перестань предохраняться, а потом скажешь ему, что случайно получилось.

Не отвечая, Вероника затянулась сигаретой.

– Или скажи ему, что уже залетела. Он расслабится, а там, глядишь, действительно что-нибудь получится.

Вероника рассеянно кивнула. Можно было считать Миллера кем угодно, только не полным идиотом. Он, пожалуй, очень позабавится, выслушав это пэтэушное вранье.

– Вероника, тебе обязательно нужно стать матерью! Конечно, ты не слишком подходишь для этой роли, но, родив, женщины меняются, они становятся добрее и альтруистичнее. Это закон биологии, и, думаю, на тебя он тоже распространяется.

Веронике захотелось треснуть сестру по физиономии и заорать: «Это ты лишила меня всего, и ты еще смеешь рассуждать о том, что мне нужно! Если бы не ты, наш с Костей ребенок был бы уже взрослым! А может быть, у нас было бы много детей! Да как ты вообще смеешь лезть в мою жизнь?!»

Но, подавив в себе эти мысли, она повернулась к Наде с улыбкой:

– Не так просто обвести врача вокруг пальца.

– Послушай, а ты вообще хоть раз беременела? Необязательно от него, от кого угодно?

С этими словами Надя поджала губы, показывая, что считает Веронику женщиной, способной забеременеть от кого угодно.

Вероника молча покачала головой.

– Но ты же врач, хоть и не практикующий! – продолжала сестра. – Ты достаточно давно встречаешься с этим своим Миллером, и если бы у тебя было все в порядке, ты обязательно забеременела бы, как бы он ни был осторожен.

«Господи, ну почему она меня так бесит, ведь она говорит совершенно правильные вещи! Почему мне хочется бежать от нее куда глаза глядят?»

– Тебе нужно обследоваться на предмет бесплодия. Помнишь, у тебя находили кисту яичника?

– Да. Но киста редко влияет на способность к зачатию.

– Ты ошибаешься. Ты же не знаешь, что она собой представляет. Вдруг это эндометриоз? Давай сделаем тебе лапароскопию. Я договорюсь, у нас в больнице один из лучших гинекологических центров в городе.

Вероника удивленно посмотрела на Надю. Будучи главврачом, она вполне могла самостоятельно позаботиться о своем здоровье, а Надина забота, как обычно, была ей неприятна. Но она так и не научилась сопротивляться сестре. Тем более когда той двигала искренняя тревога о ней, Веронике.

«Да и вообще, Надя делала мне только добро. Всю жизнь. Если это добро выходило мне боком, то она не виновата. Просто она сделала одну очень распространенную ошибку – решила, что лучше меня знает, что мне нужно. Теперь она считает, что мне нужно завести ребенка. Да, конечно… И решить вопрос с кистой я тоже должна. Вообще, какого черта я ей сказала тогда про эту кисту? Гинеколог предупреждала, что, наверное, это просто фолликул, но нужно сделать повторное УЗИ сразу после месячных. А я, конечно, в нужный срок не успела, в следующие месячные оказалась в Питере, вот и попросила Надю, чтобы она устроила мне УЗИ здесь. Сейчас уже не вспомнить, почему я так и не попала туда. Кажется, у них аппарат сломался… А потом я благополучно забыла об этой кисте. Господи, как не хочется принимать помощь от Нади! Но вдруг я не могу забеременеть именно из-за этой дурацкой кисты? Ну конечно, из-за нее! А еще из-за того, что не сплю с мужчиной. Глупо вообще-то лечиться от бесплодия, если ты по-настоящему никогда не пробовала зачать ребенка. А еще, по всем канонам медицины, проверять пару всегда начинают с мужчины. Но Миллер, если я предложу ему сдать анализы, решит, что у меня проблемы с головой… Да, кисту в любом случае лучше удалить, Надя права. А моим сотрудникам незачем знать о моих проблемах…»

Освободив на работе утро пятницы, Смысловская безропотно отправилась в больницу, где работали Надя с мужем. Надя встретила ее, и сначала они зашли в отделение лучевой диагностики, к мужу. Он сам сделал Веронике УЗИ и подтвердил наличие кисты.

– Ничего, вырежешь и забудешь. – Он ободряюще улыбнулся, заполняя бланк исследования, но его улыбка показалась Веронике насквозь фальшивой.

Почему-то все в этой больнице представлялось ей враждебным: коридоры, стены, люди, которые здесь работают, – Надин муж, заведующая лапароскопией, полная холеная женщина, бесцеремонно обсуждавшая с Надей Вероникины проблемы, сама Надя. Вероника словно бы ощущала исходящую от них угрозу.

«Это просто страх перед операцией, – уговаривала она себя. – А тебе легче и привычнее ненавидеть окружающих, чем признаться себе, что боишься».

Усилием воли Вероника подавила в себе желание нахамить Наде и гинекологине, заявить, что они недостаточно компетентны для того, чтобы лечить ее, и хлопнуть дверью.

Впрочем, гинеколог оказалась неожиданно деликатной. Она сказала, что кисты при осмотре не видит, но раз УЗИ ее показало, то нужно делать лапароскопию. «Заодно и трубы проверим», – улыбнулась она Веронике, и если бы не Надина протекция, Вероника прониклась бы к ней доверием и симпатией.

Но записаться на операцию удалось только через три недели. Возмущенная Надя собралась куда-то бежать и с кем-то ругаться, но Вероника остановила ее, сказав, что никакой срочности нет.

К себе на работу она приехала в двенадцатом часу, но вместо того чтобы идти в обход или разбирать накопившиеся бумаги, тупо сидела за столом и раскладывала пасьянс на ноутбуке.

Как обычно после общения с Надей, на душе было черно. Вероника не очень верила в существование энергетических вампиров. Ведь получается, что человек может быть добрым и воспитанным, совершать только хорошие поступки, но если он имел несчастье родиться энергетическим вампиром, все будут избегать общения с ним? Глупо. Поэтому Вероника объясняла свои ощущения иначе: Надя испытывает к ней такую сильную неприязнь, которую не скроешь под маской заботы и участия. Но разве она сама лучше относится к старшей сестре?

Пасьянс не сходился, однако, вместо того чтобы закончить с ним и заняться делами, Вероника упорно билась с раскладом, будто от этого зависело ее счастье. Очень хотелось кофе, но она не могла его приготовить из-за отсутствия в кабинете всего необходимого, а беспокоить секретаршу стеснялась. Позвонить и сказать: «Сварите мне кофе без сахара и принесите сюда» – казалось Веронике недопустимым барством – такое она позволяла себе только при посетителях.

Откинувшись на стуле, она потянулась и посмотрела на потолок, в центре которого по-прежнему красовался клубок проводов, – Громов так и не нашел времени для ее люстры. Или он после тех поцелуев в машине специально избегает ее? Сама Вероника не могла думать о предстоящей встрече с ним без смущения, но электрик-то вряд ли смущен, судя по его манерам!..

«А если я вызову его и потребую повесить наконец люстру? Он решит, что интересует меня как мужчина? Или все гораздо проще, и он давно уже забыл о том, как отвозил меня домой? Попытался подкатиться, понял, что номер не проходит, и перекинулся на другой объект. Это в шестнадцать лет поцелуи имеют значение…» Все же она не могла не признать, что Громов заинтриговал ее: слишком велика была разница между развязным замом по АХЧ и музыкантом, игравшим для нее Бетховена. Абсолютно непонятно, как они, не имеющие между собой ничего общего, уживаются в одном человеке! И который из них целовал ее в машине?..

Нет, хватит, надо срочно начинать работать! А то зайдет кто-нибудь и увидит, чем главврач в рабочее время занимается. Она закрыла компьютер и подвинула к себе очередную порцию гневных посланий от страховых компаний. При всей их многочисленности содержанием они не слишком разнились: во всех ее ругали за перерасход средств на лечение пациентов. Веронике очень быстро стало скучно.

– Нет, ну как это умно – нанять армию людей, платить за ее содержание миллионы, и все ради того, чтобы не дать врачам потратить лишнюю сотню рублей на какого-нибудь пенсионера! – сказала Вероника в пространство.

Она надела халат и отправилась в терапевтический корпус. Нужно было что-то решить с платными палатами и раз и навсегда положить конец неразберихе, царившей в этом вопросе. Официально пациент должен был вносить деньги за «палату повышенной комфортности» в больничную кассу, а уж оттуда они шли на премии медперсоналу и благоустройство больницы. Правда, для Вероникиного предшественника такое состояние дел существовало только теоретически. После того как больные платили в кассу, этих денег больше никто и никогда не видел. Будто касса была неким порталом, дверью в иное измерение, где деньги исчезали бесследно. Поэтому заведующие отделениями старались не допускать своих пациентов до кассы, соблазняя их скидками. В конце месяца заработанные деньги делились между сотрудниками, при этом часть средств выделялась на ремонт и закупку таких необходимых предметов, как простыни, дренажная резина, градусники – на эти расходы прежний главврач денег не давал. Конечно, при таком раскладе приходилось скрываться от проверок администрации, а если заместитель главврача все же обнаруживал в одноместной палате неучтенного больного, завотделениями врали, что данный товарищ пребывает тут исключительно по медицинским показаниям, ибо тяжесть состояния не позволяет держать его в общей палате. Конечно, время от времени случались скандалы и выговоры, но игра, очевидно, стоила свеч, и подпольная деятельность продолжалась. Вероника склонялась к тому, чтобы ее узаконить. Во-первых, заведующие лучше знают свое хозяйство и без нее могут решить, нужно им новое постельное белье или нет. Во-вторых, с помощью живых денег любые проблемы решаются оперативнее. Единственным, но серьезным изъяном «черного метода» становилось то, что деньги выводились из-под контроля главврача, а значит, ей нужно полностью доверять заведующим и быть уверенной в том, что они не кладут их себе в карман. Контролировать бухгалтерию на отделениях Вероника считала бессмысленным – там всегда можно написать что угодно.

«Ладно, посмотрю, в каком состоянии палаты, как с бельем дело обстоит, осторожно поспрашиваю сотрудников и, если все нормально, разрешу им брать деньги самим», – решила Вероника.

* * *

Заведующая терапией на просьбу Вероники показать платные палаты отреагировала очень странно.

Она вскочила, будто подброшенная невидимой пружиной, и, закричав: «Платные палаты!», буквально потащила Веронику за собой.

В обоих люксах обстановка была примерно такая же, как в Вероникиной квартире на Васильевском. Помещения были практически разрушены, и лишь кое-где наметились зачатки будущего великолепия – тут ровняли кусок стены, а здесь провели пластиковый водопровод. Однако в целом эти изменения носили хаотический характер, и поднаторевшей в ремонте Веронике было ясно, что палатами занимаются от случая к случаю.

– Узнаю почерк мастера, – усмехнулась она закурив. – Как только у вас хватило смелости поручать ремонт нашему заму по АХЧ? Нужно было нанять бригаду, вам бы за три дня все сделали. Ей-богу, потратили бы меньше, чем потеряли за то время, что палатами нельзя пользоваться. А ведь сколько еще потеряете! Если он мне, главному врачу, до сих пор люстру не может повесить!

Валентина Петровна, так звали завтерапией, поджала накрашенные бантиком губы и угостилась сигаретой из Вероникиной пачки. Прикурив, она глубоко затянулась, медленно выпустила дым и стряхнула пепел на кучу строительного мусора. Вероника невольно перевела взгляд на ее ноги – так и есть, она увидела остроносые туфли на шпильках. «Только не будь врачихой на каблучках! – в свое время воспитывала ее Надя. – Когда я вижу, что доктор ходит на шпильках, я сразу понимаю, что она безответственный и глупый специалист». «Где каблуки, а где ум! – возражала Вероника. – И вообще, нельзя ставить диагноз на основании одного-единственного симптома».

«Да что я все время вспоминаю о сестре!» – с досадой подумала она.

– Я хотела позвать бригаду, – сказала Валентина Петровна. – Я даже знала, к кому обратиться, и деньги уже были отложены! Но этот… Громов уговорил меня поручить работу ему. И этому своему косорукому напарнику. Они, дескать, будут делать бесплатно, с меня только бутылка за каждый день работы.

– Редкая сознательность, – хмыкнула Вероника.

– Главное, я ведь знала, что этому козлу нельзя доверять! Но он будто морок на меня навел… Нет, ломать у них энергии хватало, тут я не могу пожаловаться, они с остервенением крушили мне палаты, а вот как дошло до созидательного этапа, дело застопорилось. Во-первых, Марк Константинович уронил себе на ногу стопку кафельной плитки, а ваш зам по АХЧ, этот контуженый, не нашел ничего лучше, чем упасть в обморок. Не выносит он чужой боли, понимаете ли! Мы всем отделением обоих откачивали – выяснилось, что только затем, чтобы Константиныч запил на радостях! Теперь уж не знаю, какими пряниками их сюда заманить, чтобы закончили работу. Дура я, дура! – сокрушалась завтерапией. – И ведь не первый день знаю Громова, знаю, что он раздолбай, каких земля еще не рожала!

Веронике было очень неловко слышать такие нелестные отзывы о человеке, с которым она чуть было не вступила в интимную связь. «Но в тридцать восемь лет глупо рассчитывать на большее», – загрустила она.

– И что мне теперь делать, Вероника Васильевна? – причитала завтерапией. – У меня желающих в отдельную палату – море, хоть аукцион устраивай! Живые деньги мимо пролетают, а Громов ходит и в ус не дует. Из-за него отделение несколько тысяч рублей в день теряет! И сколько еще это безобразие продлится, неизвестно. Я ведь на радостях деньги, отложенные на ремонтную бригаду, медсестрам раздала, а новых поступлений нет.

– Почему не доложили? – строго спросила Вероника. – Впрочем, что тут объяснять. Вы думали, я не одобрю ваших финансовых операций за моей спиной. Напрасно.

– Простите, Вероника Васильевна. Я все понимаю, и все вам будет, не сомневайтесь…

Смысловская хмыкнула. Интересно, остался ли в стране хоть кто-нибудь, кто верит, что есть люди, которые взяток не берут?

– Мне откат не нужен. Я ни в чем не нуждаюсь и могу позволить себе роскошь быть честным руководителем. Единственное, в чем я заинтересована, это чтобы больница хорошо и эффективно работала, на радость пациентам и медперсоналу. Давайте мыслить конструктивно. Что мы можем сделать?

Валентина Петровна посмотрела на главврача с сомнением: наверное, не поверила, что той не нужен откат. Смысловская носком туфли запихнула окурок в обрывки старых обоев.

– Ну, какие есть варианты? – нетерпеливо спросила она.

– А давайте пойдем и прямо спросим их: что нам делать? – расхрабрилась Валентина Петровна. – Где Лука Ильич и Марк Константинович? Где эти…

– Евангелисты, – поспешно подсказала Вероника, чтобы не слушать новой порции эпитетов, которая явно уже готова была сорваться с накрашенных уст Валентины Петровны.

Они направились в административный корпус. Завтерапией так не терпелось отомстить нерадивому Луке Ильичу, что она в модельных туфлях ступала прямо в лужи.

«Летит, будто ведьма на помеле!» – усмехнулась про себя Смысловская, тщательно выбирая, куда ступить. Ей не хотелось скандалить, но избежать предстоящего поединка воинствующей правоты и полнейшего пофигизма не представлялось возможным.

– Добрый день! Чем обязан столь приятному визиту? – Громов галантно привстал, приветствуя женщин, и тут же вернулся к своему занятию: он копался во внутренностях какого-то прибора, похожего на миксер.

Вероника впервые попала в его кабинет и с интересом оглядывалась по сторонам. Интерьер напомнил ей магазин «Юный техник» – в советское время это заведение, расположенное неподалеку от Вероникиного дома, привлекало народных умельцев со всего города. Любой мужчина с негуманитарным складом ума мог приобрести здесь все необходимое для ремонта квартиры и бытовой техники. А если нужного подшипника или микросхемы не было в магазине, этот предмет наверняка можно было найти на барахолке, стихийно возникавшей возле магазина по выходным. Когда в детстве Веронику посылали за продуктами, она иногда заглядывала по пути в «Юный техник»: ей нравился запах стружек и загадочные слова «ключ на 14» или «шуруповерт», которыми обменивались между собой деловитые мужички.

Вот и в кабинете Громова все стены были увешаны полками из неструганых досок, на которых громоздились всевозможные железяки и дощечки. Вместо письменного стола в центре кабинета красовался верстак, заваленный фенами, утюгами и электрочайниками – приборами, безусловно, полезными, но не имеющими прямого отношения к медицине. Сидя за этим верстаком, и трудился сейчас зам по АХЧ.

– Товарищ Громов?! – только и смогла произнести терапевт при виде столь возмутительной картины.

– Валентина Петровна хочет узнать, когда вы соизволите отремонтировать ей палаты, – перевела Вероника.

– Не волнуйся, Петровна, все будет в абажуре.

– И кстати, об абажурах, – немедленно использовала Вероника его неуместную шутку. – Люстру вы мне когда-нибудь повесите? Или я должна объяснять посетителям, что оголенные провода, свисающие с потолка, – это такой элемент дизайна?

– Лука Ильич! Сколько можно, в конце-то концов? Когда у меня будут платные палаты?

– В самом деле, Лука Ильич! Вы разгромили палаты повышенной комфортности, больных класть некуда. Отделение каждый день теряет значительные суммы, которые могли бы пойти на премии сотрудникам или на закупку оборудования, а вы тут сидите, примус починяете!

– Починяю! – захохотал Громов. – И считаю своим долгом напомнить, что кот священное, а потому неприкосновенное животное.

«Булгакова читал, – уважительно отметила про себя Вероника. – Хотя, может, сериал по телику смотрел…»

– Вот именно, животное! – Завтерапией даже подпрыгнула от злости.

– Оскорблять-то зачем, Петровна? – Зам по АХЧ укоризненно покачал головой и снова наклонился над «примусом».

– А как мне еще с вами разговаривать? Разорили отделение, а теперь глумитесь!

– Действительно, что вы себе позволяете, Лука Ильич? – Веронике было неприятно, что она, главврач, вместо того чтобы быстро и толково «разрулить ситуацию», жалко поддакивает терапевту. Но невозмутимость Громова лишала ее самообладания.

– Да не волнуйтесь вы так, дамы. Все нормально будет.

– Мне нужен более определенный ответ, – отчеканила Смысловская. – Собираетесь ли вы отремонтировать палаты и когда? В чем причина простоя? Может быть, вам нужно заплатить?

– Да зачем? Мне, старому одинокому инвалиду, зарплаты хватает.

– Не скромничайте, Лука Ильич, это вам не поможет, – буркнула Вероника, прикидывая, куда бы сесть. Она твердо решила добиться от Громова ясного ответа. Но сесть оказалось некуда – все горизонтальные поверхности были заставлены «примусами», очевидно, ждущими починки. – Так когда вы вернетесь на объект?

Она подошла к столу и строго посмотрела на него сверху вниз. Ухмыльнувшись в ответ на ее взгляд, Громов повернулся к терапевту:

– Я приду, Петровна. Жди меня, и я вернусь. Только очень жди. Вот Константиныч поправится…

– То есть выйдет из запоя! – мстительно уточнила та.

– Да хоть и так? Проспится мужик, и снова в строю.

Развязность Громова очень уязвляла Веронику.

Она впервые общалась с ним после поцелуев в машине и надеялась, что он будет хоть немного смущен при встрече. Но в поведении электрика не было даже обычной сдержанности подчиненного перед начальством. Или он решил, что со Смысловской можно себя вести как угодно, раз уж она позволила целовать себя? Того и гляди он начнет называть ее «Васильна» и опять перейдет на ты!

– Что ж, Валентина Петровна, – твердо сказала она, – мы дадим Луке Ильичу три дня. Если в течение этого времени ремонт не сдвинется с мертвой точки, возьмем специалистов со стороны. Можно договориться с рабочими, которые ремонтируют мне квартиру. Я даже заплачу им сама, потом постепенно вернете мне деньги, когда палаты начнут функционировать. Этот вопрос решен. А с Лукой Ильичом я хотела бы еще поговорить.

Терапевт удалилась, кинув на Веронику благодарный взгляд: все-таки она стала свидетельницей унижения своего врага. Веронике было неприятно, что пришлось так обойтись с Громовым, но повести себя иначе она не могла. Впрочем, электрик вовсе не казался обиженным. Он внимательно смотрел на стоящую перед ним Веронику.

– Наверное, будет лучше, если мы пройдем в мой кабинет. Там хотя бы можно сидеть!

– Пардон! – Громов извлек из груды хлама табуретку, подул на нее и предложил Веронике. Она села.

– Лука Ильич, – начала она, – вы занимаете должность моего заместителя по АХЧ, и это очень серьезная должность. Вы – организатор. Я вообще не должна была ничего знать о ремонте этих несчастных палат, это ваша задача – все там устроить. И мне не важно, каким способом вы ее решите. Если по каким-то причинам у вас что-то не получается, вам следует обращаться ко мне. Именно от вас я должна была узнать, что ремонт палат застопорился, а не от Валентины Петровны. Это первое. Теперь второе: кадровый вопрос. Вы радостно сообщили мне, что никто не хочет работать за такую зарплату, и на этом сочли свою миссию выполненной. Но ведь есть и другие способы заинтересовать людей, чтобы шли к нам работать.

– Способов нет. Миссия невыполнима, – ответствовал Громов.

– Неправда! Вы просто не хотите думать над этим, вам проще утюги ремонтировать.

– Ну, у врачей и сестер тоже зарплаты невеликие. Для них, может, утюг починить – дыра в бюджете. И вот сидели бы они над сломанным утюгом и думали: надо на другую работу переходить, где больше платят. А так все знают, что есть на работе Лука Ильич, который бесплатно отремонтирует любую технику. И не увольняются. Так что я кадровый вопрос тоже решаю. Кстати, если у вас что-нибудь сломается, приносите. Кофе хотите?

Вероника уже давно принюхивалась к аромату свежемолотого кофе, думая, что он доносится из расположенного на том же этаже буфета. Но выяснилось, что в кабинете Громова имеется настоящая кофемашина, правда, весьма диковинного вида.

– Собственная конструкция? – спросила Вероника, принимая из рук Громова чашку с красными цветами. Внимательно посмотрев на нее, она удивленно сказала: – Представляете, лет тридцать назад у нас дома были точно такие же чашки… Эти цветы мне ужасно нравились!..

– Хотите, подарю?

– Лучше я буду иногда сюда приходить, не возражаете? – Эти слова она произнесла прежде, чем поняла, как может их истолковать наглый электрик.

– Всегда рад вас видеть, – дурашливым тоном сказал он. – Даже не стану напоминать, что от вас-то мне так и не удалось допроситься чашечки кофе. Но я выше условностей.

Вероника не собиралась поддерживать этот тон.

– Спасибо за кофе, – сказала она, поднимаясь с табуретки. – И пожалуйста, Лука Ильич, подумайте над моими словами. Относительно вашей должности.

– Обещаю, – ухмыльнулся Громов. – А то еще уволите. И люстру вам повесим, не переживайте. Как только…

– Марк Константинович поправится! – со смехом продолжила Вероника, открывая дверь.

Перепалка с электриком почему-то привела ее в хорошее настроение.

Глава 9

Колдунов пригласил ее заехать после работы «на пироги». Вероника согласилась, ей всегда было приятно повидать Катю, которой она очень симпатизировала. В обеденный перерыв она решила пробежаться по ближайшим магазинам и купить гостинцы детям. За этим занятием ее опять посетили обычные грустные мысли – на этот раз о том, что Колдунов пригласил ее из жалости. Он знает, что Миллер не хочет больше ее видеть, что она теперь одинокая и неприкаянная, вот и решил по доброте душевной поделиться с ней семейным уютом.

«Да неужели я уже ни от чего не могу получать радость? – раздраженно думала она. – Ведь любое мое переживание отравлено сознанием, что мне не с кем его разделить! И мне никак не избавиться от навязчивой мысли, что все вокруг жалеют и презирают меня. Господи, я и так несчастна, ты отнял у меня все самое дорогое, так дай мне хотя бы способность радоваться пустякам!»

Но такой способности у Вероники не было.

На детские подарки было потрачено несколько тысяч. «Я так неприятна самой себе, что мне постоянно приходится совершать добрые дела», – вот как она объяснила себе эти непредвиденные траты!

На столе высился целый тазик пирогов, и было странно, как это у интеллигентной Кати пироги получаются такие огромные, на вид совершенно деревенские. И притом необыкновенно вкусные.

– Так можно совсем без талии остаться! – засмеялась Вероника.

– Кушай на здоровье и не думай о пустяках, – потчевал ее Ян. – Пара килограммов тебе абсолютно не повредит. В сорок лет полнота отвратительна только на мужчинах. А на дамах она естественна и приятна.

– Эй, полегче! – прикрикнула на него Катя. – Нам с Вероникой до сорока еще далеко.

«Гораздо ближе, чем тебе кажется», – зло подумала Вероника и, собрав грязные тарелки, пошла на кухню.

– Я сама помою. – Катя мягко отстранила ее от раковины. – Просто посиди со мной. Хочешь выпить?

Вероника кивнула.

Катя пошуршала на полке и достала начатую бутылку коньяка. Когда они выпили по рюмочке, бутылка отправилась обратно в шкаф.

– Ян решил бросить пить, – доверительно сообщила Катя. – И начал с того, что запретил пить мне.

«А вот мне никто ничего не может запретить! Но что в этом хорошего?..»

– Катя, а ты сейчас играешь на пианино? – вдруг спросила она.

– Почти нет. Уроки даю детям, а для себя не играю. Времени нет, да и не тянет, в общем-то.

– А у меня в больнице электрик, представляешь, каждый день на рояле упражняется. У него имя такое необычное – Лука Ильич…

– Лука Ильич? – С недомытой тарелкой в руках Катя повернулась к Веронике. – А фамилия его не Громов, случайно?

– Громов. Откуда ты знаешь?

– Господи, Вероника, неужели ты не помнишь? Ведь был же такой музыкальный вундеркинд Лука Громов. О нем невозможно было не знать, его по телевизору показывали, о нем все газеты писали. Он, между прочим, нашу музыкальную школу окончил.

Но Вероника и сама уже что-то припоминала. Первым делом вспомнилась афиша на стене гастронома: синее изображение рояля, а внизу большими красными буквами – Лука Громов. Однажды Надя, любившая классическую музыку, даже водила ее на его концерт… Загадка начинала проясняться. Или еще больше запутываться? Ведь по-прежнему было абсолютно непонятно, как связать блестящего юного пианиста и разгильдяя электрика… Это что же должно было случиться, чтобы его жизнь совершила такой неописуемый зигзаг? Будь он певцом, тогда понятно – мутация голоса. Перелом руки? Но Вероника своими ушами слышала, как он играет, и, даже не будучи знатоком музыки, сумела это оценить… Но ведь вряд ли он добровольно отказался от музыкальной карьеры, чтобы работать электриком в больнице. Что-то разрушило его жизнь, так же, как в свое время ее собственную. А значит, его развеселое добродушие, нахальство и пофигизм – всего лишь маска, за которой скрыто что-то совсем иное… И, скорее всего, он только кажется человеком, живущим в ладу с самим собой. Она попыталась представить себе, каково это – утратить все, что имеешь. Ее-то жизнь лишила всего лишь перспектив, она не успела побыть ни счастливой женой, ни успешным хирургом. А Громов успел вкусить славы…

Она хотела подробно расспросить Катю о его судьбе, но тут на кухне появился Колдунов с остатками посуды в руках и зажженной сигаретой в зубах. Посмотрев на женщин, он подозрительно принюхался.

– Выпиваете? Ладно, прощаю. А вот я не буду!

– А за наше здоровье? – лукаво спросила Катя.

– Ты не оставляешь мне выбора. Доставай. Знаешь, я тут на дежурстве кусок сериала по телевизору видел. Сюжет такой: у врача неприятности, потому что он перелил больному кровь от нетрезвого донора. Можно подумать, они другие бывают в наше-то время! Вот если бы он от трезвого перелил, тогда да…

– Произошло бы попадание в кровь чужеродной среды, – улыбнулась Вероника.

После Катиного рассказа ей захотелось немедленно встретиться с Громовым. Может, позвонить ему? В ее записной книжке были телефоны всех заместителей. Но что она ему скажет?

Вероника выпила еще коньяку и отправилась домой.

Теперь она, проходя мимо конференц-зала, каждый раз замедляла шаги и прислушивалась – не доносятся ли оттуда звуки рояля. Но, похоже, Лука Ильич Громов отныне решил посвящать все рабочее время своим прямым обязанностям! Правда, как и ожидала Вероника, он не смог за три дня отремонтировать разгромленные палаты, и она, как и обещала заведующей отделением терапии, отправила туда бригаду, работавшую у нее в квартире. Ей сразу же пришлось выложить немаленькую сумму из собственного кармана, чтобы потом получать ее частями в течение неизвестно какого времени, но она готова была на такие жертвы: авторитет главврача того стоил. Кроме того, ей ужасно не хотелось устраивать новый разнос Громову.

На восстановление палат ремонтники попросили десять дней, значит, ровно на столько же задерживался ремонт у нее на Васильевском. В глубине души Вероника была рада этой отсрочке решения жилищной проблемы. С одной стороны, она, решив подарить квартиру Наде, понимала, что нужно продать несколько картин из коллекции Смысловского и купить себе однокомнатную квартиру в престижном жилом комплексе, которых достаточно появилось в последнее время. С другой стороны, надежда на то, что Миллер сделает предложение, еще не умерла в ее сердце. Если бы эта надежда оправдалась, они с Димой стали бы жить на Васильевском, а Наде бы она купила другую квартиру, но уже не однокомнатную, а «двушку». Правда, в последние десять дней от Димы не было ни слуху ни духу.

Прошла, наверное, неделя, прежде чем она снова услышала звуки рояля. Громов то ли настраивал его, то ли начинал разучивать новую вещь, но и эти не слишком стройные звуки звучали для Вероники райской музыкой.

Она вошла в зал и, как и в прошлый раз, тихо села в последнем ряду. Громов не замечал ее. На пюпитре рояля стояли ноты, а он, в смешных очках «советский бухгалтер в колхозе», примеривался к виртуозным пассажам. Время от времени он помогал себе, что-то вполголоса напевая, а иногда с его губ срывались слова, совсем не подходящие к столь благообразной обстановке.

Вероника просидела так довольно долго, прежде чем сообразила, что вообще-то присутствует при довольно интимном процессе и, когда ее присутствие обнаружится, Громову, возможно, будет неприятно.

Дождавшись короткой паузы, она крикнула:

– Здравствуйте, Лука Ильич! – Переместив очки на кончик носа, он повернул к ней лицо. – Я вам не помешала?

– Нет. Хотите послушать что-то конкретное?

– Я просто посижу, можно? А вы не обращайте на меня внимания.

– Как угодно.

Он играл еще около часа, а Вероника сидела, рассеянно слушая фортепианные звуки, курила, стряхивая пепел прямо на паркет, и чувствовала себя хорошо и спокойно.

Музыки она почти не воспринимала, думая то ли о Косте, то ли о своей дурацкой судьбе, которая сейчас не казалась ей такой уж трагичной. Мысли цеплялись одна за другую, извлекая на свет божий старые, давно забытые воспоминания…

Она даже не сразу заметила, что Громов закончил играть и сидит на соседнем стуле.

– Ну что, устали слушать?

– А? Нет-нет. Продолжайте, пожалуйста.

– На сегодня я выполнил все, что хотел. Может, прогуляемся? Посмотрите, какой вечер…

Она взглянула в большое окно конференц-зала. Стояли тихие сумерки, очертания домов и деревьев еле угадывались в них, а редкие прохожие казались бесплотными тенями.

Они вышли на улицу. Воздух был теплым и влажным, пахло Невой.

– Пройдемся пешком? – Громов предложил ей руку.

Вероника плохо знала этот район, изучив в нем единственный маршрут метро – больница, поэтому не понимала, куда ведет ее Громов. Но так было даже интереснее.

Как-то вдруг они оказались на Неве.

– Можем перейти на Васильевский, – предложил он. – Так до вашего дома и дойдем.

Странно, только сейчас Вероника поняла, что это были первые слова, произнесенные во время прогулки…

– Лука Ильич, – собралась она с духом, когда они миновали мост и вошли в Румянцевский сад, – а как получилось, что вы прекратили карьеру пианиста? Если вам неприятен мой вопрос, можете не отвечать, но… я спрашиваю не из праздного любопытства, поверьте.

Он снял перчатку и потрогал скамейку:

– Сырая. А постелить нечего, даже газеты нет. Придется идти в кафе. Тут неподалеку есть одно, называется «Аляска». Кофе там плохой, еду не советую даже пробовать, но мне в этом заведении нравится. Какое-то оно… ностальгическое. Ну так что?

– Пойдемте, Лука Ильич.

Вопреки предупреждениям кафе показалось Веронике чистым и приятным. Не спрашивая, чего бы ей хотелось, Громов принес кофе, бутылку минеральной воды, плитку шоколада и бокал, на дне которого отливал перламутром яичный ликер. Он поставил бокал перед Вероникой. Она оценила, что Громов сломал шоколадку в нескольких местах, прежде чем снять с нее обертку, – это правило хорошего тона было известно лишь немногим ее знакомым.

– Странно, что вы меня узнали, – сказал он задумчиво. – Теперь того мальчика мало кто помнит.

– Это не я узнала. Мне напомнила подруга, она преподаватель музыки. Но потом я и сама вспомнила, что была в детстве на вашем концерте. Мне было лет пять, наверное…

– Я старше вас на шесть лет, значит, мне было одиннадцать. Кажется, я был красивым романтичным мальчиком…

– К сожалению, я мало что помню, – призналась Вероника. – Только красные бархатные сиденья, которые ужасно кусали ноги сквозь тонкие колготки. А стоило мне почесаться, как сестра начинала шипеть, что я не умею себя вести в приличном месте.

– А еще что-нибудь помните?

Вероника напрягла память, и неожиданно стали всплывать давно забытые картинки: камея на блузке старухи соседки, блестящее платье цвета «электрик» ведущей концерта, маленькая фигурка, будто нехотя бредущая к роялю…

– Остальное очень смутно.

– Жаль. А я надеялся услышать, что вы были поражены моей красотой и влюбились в меня, – засмеялся Громов.

– Увы… Я не помню, но думаю, что завидовала вам. Так что же все-таки произошло потом, Лука Ильич?

– Я выступал десять лет, с восьми до восемнадцати… – Задумавшись, Громов вдруг накрыл ее руку своей. Вероника руки не отняла. – Я очень любил музыку, и многочасовые ежедневные занятия не казались мне каторгой. Кризис произошел, когда я окончил музыкальную школу при консерватории. Тогда я впервые всерьез задумался о происходящем… Раньше все было просто: публика приходила смотреть на ребенка, исполняющего произведения, которые осилит не каждый взрослый музыкант. Потом, уже подростком, я был уверен, что мой внутренний мир богаче, чем у любого другого человека, и выплескивал в зал свои гормональные бури. А тут я неожиданно понял, что в мире есть много людей гораздо умнее и тоньше меня и что мне абсолютно нечего поведать им со сцены. Да и о чем мог поведать восемнадцатилетний пацан, не имевший никакого жизненного опыта и не видевший ничего, кроме теплого уютного дома и рояля? Рассказать слушателям о первой любви? Но я не был влюблен. В общем, я был вроде художника, который прекрасно владеет техникой, но никак не может придумать, что бы такое ему нарисовать.

– Но разве рядом с вами не было людей, которые понимали ваши проблемы и хотели помочь вам?

– Такие люди были. Но то, что они говорили, для меня звучало банально, а ведь я-то считал себя особенным!

Громов грустно усмехнулся. Вероника молча смотрела на него, ожидая дальнейшего рассказа.

– И родные, и педагоги требовали, чтобы я продолжал учиться, а я не понимал, зачем это нужно. Мне-то хотелось совершать какие-то взрослые яркие поступки, куда более значительные, чем выход на сцену. Короче, тогда я рассорился со всеми и не придумал ничего лучше, как уйти в армию… Сейчас уже и не вспомнить, что я собирался этим доказать. Но почему-то я решил, что вернусь оттуда другим человеком. Так оно и вышло.

– Простите?

– А разве вам еще не сказали в больнице? Тяжелая контузия, месяц комы. Врачи думали, что я на всю жизнь останусь идиотом. Да, наверное, я им и остался.

– Разве можно так говорить о себе?!

– А что такого? Мне стыдиться нечего. Я вышел из госпиталя взрослым человеком, познавшим боль и страдания, видевшим смерть, как ни высокопарно это звучит. Я радовался, что остался жить. Теперь я знал, что нужно радоваться самому и радовать других, ибо в любую секунду тебя может шарахнуть осколком по голове. Я узнал, что жизнь – очень хрупкая штука и ценнее ее ничего нет на свете. Все это немаловажные знания, согласитесь… Короче говоря, мне не терпелось вернуться к занятиям музыкой, ибо из армии меня все равно комиссовали, а в консерватории, наоборот, ждали. Несмотря на то что я пропустил больше года занятий и то место, которое я занимал раньше, уже было занято другими, нашлись люди, которые в меня верили. Но очень быстро выяснилось, что играть, как прежде, я не смогу никогда. И дело даже не в технике, утраченной за пропущенный год. Вы сказали, что нельзя называть себя идиотом, но ведь контузия и кома не проходят бесследно. Я не мог и до сих пор не могу долго читать и разбирать ноты. Дойдя до конца только что разученной вещи, я часто не помню ее начала. Поверьте, что это несовместимо с карьерой музыканта.

Веронике захотелось сказать что-нибудь ободряющее, но Громов, похоже, в этом не нуждался. Заметив, что ее бокал уже пуст, он улыбнулся и направился к стойке.

– И вы ушли из консерватории? – спросила Вероника, когда Громов вернулся за столик с новой порцией ликера для нее.

– Нет, я все-таки доучился, – вздохнул он. – Хотя учеба давалась мне с большим трудом, поверьте. Теперь я сам не понимаю, зачем нужны были эти муки. Наверное, опять хотел что-то доказать, на этот раз самому себе.

– Доказали? – улыбнулась она.

– А черт его знает! Не помню! – Он весело захохотал.

– Я поняла, что больше вы не могли концертировать. Но вы могли преподавать.

– Я и сам так думал. Но очень скоро выяснилось, что у меня нет никакой склонности к преподаванию. Я не мог объяснить человеку, как надо играть. Правда, я мог показать, но, знаете, Вероника Васильевна, этого мало. Если бы вы слышали, какие слова находили мои собственные преподаватели музыки!.. Это же настоящая поэзия! У меня таких слов не было. А детей я вообще боялся.

Он замолчал. Выдержав паузу, Вероника попросила:

– Доскажите, пожалуйста, вашу историю.

– Да уже почти нечего досказывать. Я решил: раз успех в музыке мне больше не светит, значит, надо уходить из нее. Без оглядки.

– И вам не было страшно?

– Нет. Страшнее было бы остаться и завидовать тем, чьи имена печатают на афишах крупным шрифтом.

«А вот я осталась в медицине и до сих пор завидую хирургам, делающим сложные операции! Хотя тоже могла бы сменить профессию. Стала бы хорошей портнихой. А может, чем черт не шутит, известным модельером…»

– Я вспомнил, что в армии получил специальность электромеханика, – продолжал Громов, – пошел по улице, объявления читаю. Помните, раньше на проходных такие висели: «требуются» и дальше перечень профессий. Увидел, что больнице нужен электромеханик, и обрадовался. Во-первых, работа по специальности, а во-вторых, в больнице – значит, в случае чего без медицинской помощи не останусь. Вот с тех пор и работаю, уже двадцать лет почти. Карьеру сделал. От простого электрика до зама по АХЧ.

Вероника улыбнулась.

– Зря улыбаетесь! – сказал он обиженным тоном. – У нас цепи замыкает и канализацию прорывает не так часто, как могло бы. Вы вспомните, сколько лет корпусам! Конечно, я могу с умным видом принести вам план реконструкции больницы, но смысл? Денег-то все равно нет. Ну что, еще ликеру?

– Нет-нет! – испугалась она.

– Как угодно.

– Лука Ильич, – обдумывая вопрос, который ей очень хотелось задать, Вероника нервно вертела в пальцах сигарету. – Скажите, вы были очень… даже не знаю, как выразиться… «расстроены» – слишком слабое слово. Подавлены? Что вы испытали, узнав, что больше не сможете играть? Поверьте, я спрашиваю не просто так. Дело в том, что мне в свое время тоже пришлось отказаться от любимого дела… Я была подающим надежды хирургом и не мыслила себя вне хирургии. Но потом сломала руку, повредила нерв… С тех пор прошло много лет, но я так и не оправилась от этого удара… Вот вы сказали, что ушли из музыки, потому что не хотели завидовать. А я осталась в медицине и до сих пор завидую успешным хирургам черной завистью. Я все еще злюсь на судьбу, мне так и не удалось примириться с ней. А вам? Скажите, вам это удалось?

Громов смотрел на нее так внимательно, что ей стало неловко. По какому праву она задает ему такие вопросы? Да и сама ударилась в откровенность… Или это ликер так подействовал?

– Я чудом остался жив, Вероника, – тихо сказал Громов и крепко сжал ее ладонь вместе с неприкуренной сигаретой, – и сохранил рассудок, что противоречит всем медицинским канонам. Я был счастлив, что избежал смерти и безумия, и мне показалось справедливым, что за это судьба забрала мой дар. Ведь не моя заслуга в том, что мне достался абсолютный слух и руки, хорошо приспособленные для игры.

– Все же я представляю, как вам было тяжело! – вырвалось у Вероники.

– Тяжело? – переспросил Громов. – Да, наверное. Но моей маме было тяжелее.

– Расскажите о ней.

– Это она отдала меня учиться музыке… Когда я начал выступать в концертах, ей пришлось уйти с работы. Мать юного гения, – он слегка ухмыльнулся, – это очень тяжелая профессия, Вероника. А когда я собрался в армию, ей было труднее всех смириться с моим решением…

– Где она сейчас?

Громов посмотрел на часы:

– Наверное, ждет меня с ужином, хотя я и предупредил ее, что приеду поздно. Но я, пожалуй, предпочел бы поужинать здесь. С вами. Посидим еще немного? Я возьму что-нибудь поесть и кофе. Приходится выкручиваться, раз вы сами упорно отказываетесь пригласить меня выпить чашечку.

Через пятнадцать минут перед ними стояли тарелки чуть ли не метр в диаметре, в которых дымилась еда. Вероника испуганно смотрела на огромную отбивную на косточке, рядом с которой возвышалась внушительная горка отварной картошки, посыпанной укропом. А одних свежих овощей, из которых состояла другая горка, Веронике наверняка хватило бы на пару «здоровых ужинов».

Да, таких гастрономических подвигов она не совершала уже очень давно!..

– Это вы называете плохой кухней? – изумилась она, проглотив кусочек отбивной.

– А вы – хорошей? Впрочем, голод – лучший повар.

Некоторое время оба молча жевали. Вероника умяла добрую половину отбивной и решительно отставила тарелку.

– Это отлично приготовлено, – искренне сказала она. – Вы, Лука Ильич, кажется, не разбираетесь в кухне.

Громов фыркнул:

– Когда-нибудь я приглашу вас на ужин домой, вы попробуете блюда, приготовленные моей мамой, и вам станет стыдно за свои слова! Это я-то не разбираюсь в кухне! – повторил он возмущенно.

Официантка принесла кофе. Они закурили.

– Я, кажется, знаю, зачем вы сегодня пришли меня послушать, – тихо произнес Громов. – Вы искали утешения. У вас тяжело на душе, а поделиться не с кем, ведь вы одиноки, правда?

– Я пришла главным образом потому, что узнала о вашем прошлом. Оно показалось мне поразительным. И похожим на мое собственное, хотя, конечно, это очень нескромно с моей стороны – так говорить. Я подумала – если я до сих пор страдаю, то, наверное, вы страдаете тоже.

– Так, значит, вы не искали утешения, а, наоборот, пришли утешить меня?

Она кивнула.

– Вероника, вы не обидитесь, если я скажу вам одну вещь? Если бы вы были счастливы в личной жизни, в семье, вы бы давно перестали вспоминать о своей загубленной хирургической карьере.

– Давайте не будем это обсуждать, – попросила она.

– Как хотите. Но почему бы вам и не обсудить свои проблемы с человеком, который очень хорошо к вам относится? То есть со мной, – на всякий случай пояснил Громов. И тут же сам ответил на свой вопрос: – Потому что вы, женщины, считаете одиночество не только несчастьем, но и позором. Вы думаете: раз я не сумела привлечь мужчину или не смогла его удержать, значит, со мной что-то не так.

– Я вдова, – перебила его Вероника, – мой муж умер пятнадцать лет назад. Так что ваши рассуждения ко мне не относятся.

– Ну да. Вы так чтите память покойного мужа, что за эти пятнадцать лет ни разу не помышляли о новой семье? Вот это верность!

– Не смейте со мной разговаривать в таком тоне!

– Извините, я не хотел вас обидеть. Я только хотел сказать: одиночество – не порок, а несчастье. Несчастья же нечего стыдиться. Вам просто не повезло.

– А вы сами-то были женаты? Сейчас вы живете с мамой…

– Как говорят в фильме «Покровские ворота», сумасшедших не регистрируют. – Он грустно улыбнулся. – Или что-то в этом роде, точно не помню. Я же вам рассказал о контузии, о коме… Иногда у меня случаются обмороки.

Вероника сразу вспомнила, что завтерапией рассказывала ей, как однажды Громов упал в обморок и они откачивали его всем отделением. Валентина Петровна назвала его «контуженым», но тогда Вероника не придала этому значения. Она думала, что это не диагноз, а употребленная с досады фигура речи.

– Сейчас я вполне нормален, – продолжал между тем Громов, – но никто не знает, что будет дальше. В любую минуту положение может измениться. Вы врач, Вероника, ну сами подумайте, как я могу жениться? Вам же наверняка известны случаи внезапного помешательства после черепно-мозговой травмы, когда, казалось бы, ничто не предвещало… Что я могу предложить женщине, которая будет рядом? Разделить со мной мое безумие? А если вас интересует, так сказать, плотская сторона вопроса… Что поделать, живу как живется. Пока никто не жаловался.

Он опять улыбнулся, на этот раз весело, и даже подмигнул Веронике, но она не спешила разделить его веселье.

– Наверное, вы никогда не любили по-настоящему, – тихо сказала она.

Громов поморщился:

– Вероника, вы умная женщина. Ну зачем это? Любили – не любили…

– Я просто исхожу из собственного опыта. Давно, еще до замужества, я потеряла любимого человека. И если бы он не умер, а всего лишь сошел с ума, я восприняла бы это как милость Божью. Я бы ухаживала за ним, и у меня оставалась бы надежда, что в один прекрасный день он придет в себя.

– Ох, Вероника… – с досадой сказал Громов. – Странно слышать такие речи, особенно от врача. Пушкин писал: «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума…» А классикам надо доверять.

Она ничего не ответила. Оба молчали и не подыскивали слов, чтобы нарушить это уютное молчание. Им было спокойно друг с другом, и от этого сказанные слова уже не казались такими печальными.

А потом он проводил ее домой. Узнав, что в квартире Вероники идет ремонт, предложил свои услуги, она мягко, чтобы не обидеть его, отказалась.

На этот раз прощание обошлось без поцелуев.

Давно уже Вероника не ложилась спать в таком умиротворенном настроении… Это настроение не могла омрачить даже мысль, что это были ее первые и последние задушевные посиделки с Громовым.

Глава 10

Вероника не хотела ложиться в коммерческую палату, считая это неэтичным. Ведь она много лет работала в системе организации здравоохранения, и уж если не смогла обеспечить всех хорошим уровнем медицинской помощи, значит, должна лечиться наравне со всеми.

Однако в палате гинекологического отделения было чисто, пахло свежим ремонтом и стояло всего четыре кровати. По привычке она посмотрела в холле программу «Время» и отправилась спать, выпив положенные таблетки, чтобы не нервничать перед операцией. Положив голову на подушку, она вдохнула знакомый аромат чистого больничного белья: немного ксероформа и еле уловимый запах горячего утюга. Сколько лет она провела среди этих запахов в больницах своего детства!..

Тогда больницы были для нее вторым домом. В них было много болезненного и неприятного, но Вероника научилась находить в этом плюсы: больницы избавляли от Нади с ее постоянными скандалами и нравоучениями, избавляли и от посещения ненавистной школы… Можно было днями напролет лежать на койке, читать или мечтать. А обследования и процедуры не казались Веронике слишком дорогой ценой за то, что никто от нее ничего не требует.

Все изменилось, когда она встретила Эсфирь Давыдовну.

Эта сочная еврейка средних лет была заведующей отделением, куда Надя в очередной раз определила Веронику. Благодаря полной фигуре и стремительным движениям Эсфирь Давыдовна носила кличку Шаровая Молния.

Прочитав Вероникину историю болезни, она вызвала шестнадцатилетнюю девочку к себе в кабинет.

– Что будем делать? – в лоб спросила она. – Задыхаться от жира или жить нормальной жизнью? Детка, ты довела себя до такого состояния, потому что думаешь: тебя никто не любит. Я не буду обсуждать с тобой этот вопрос. Пусть даже твои родственники на самом деле хотят, чтобы ты была неприспособленным к жизни уродливым существом, в чем лично я сомневаюсь.

Но ты должна знать: ты ни в чем не виновата. Пожалуйста, помни об этом. А если ты считаешь, что кто-то относится к тебе несправедливо, научись защищаться! Иначе так и просидишь всю жизнь возле юбки сестры. Ты знаешь, что с тобой происходит, и ты недовольна своей жизнью, потому что такой жизнью не может быть доволен никто. За эту жалкую жизнь ты ненавидишь своих родственников. А я предлагаю тебе выбор, Вероника. Первый вариант проще – ты можешь жить как жила, лениться и радоваться только вкусной еде. Окончив школу, ты устроишься лаборанткой или библиотекаршей, будешь продолжать жрать в три горла, а там, может быть, и запьешь. А как же иначе? У тебя ведь было такое тяжелое детство! Редким собеседникам, а возможно, и собутыльникам, ты будешь рассказывать про свою ужасную сестру. В ответ услышишь такие же истории. Вместе вы будете ненавидеть весь мир и презирать его за то, что он вас не принял. Тебе нравится эта перспектива?

Вероника помотала головой.

– Правильно. Потому что человек должен бороться за себя, в какие бы условия ни поставила его судьба. Я беседовала с твоей сестрой и понимаю, почему тебе тяжело с ней. Но знай, что из этого болота можно выбраться, и я протягиваю тебе руку помощи. Для начала тебе нужно полюбить себя. Это главное. Полюбишь себя, полюбишь и весь мир. Скажешь, что это очень трудно? Да, будь ты стройной красивой отличницей, за которой бегают мальчики, любить себя было бы проще. Вы, подростки, обращаете внимание только на внешность. Ведь внутренний мир любого человека настолько глубок, так изменчив, что вам в нем не разобраться…

Но попробуй разобраться хотя бы в себе. Полюби себя за то, что ты волевая. Захоти похудеть – и похудей. Я же вижу, что ты красивая девчонка! Пожалуйста, перестань прятаться за горой жира.

– Смеетесь? – угрюмо спросила Вероника. – Я не могу похудеть. У меня неправильный обмен.

Эсфирь Давыдовна рассмеялась.

– Обме-ен? – протянула она. – Он-то у тебя как раз правильный. Ты же постоянно что-то жуешь! Если бы ты при твоем нынешнем обжорстве не весила центнер, вот тогда я бы точно заподозрила у тебя нарушение обмена. Или глисты, например. А так все по-честному. Итак, Вероника, начинай худеть, за тебя это никто не сделает. Стань наконец хозяйкой своей жизни, а дальше все пойдет как по маслу, это я тебе обещаю. В первую очередь займись-ка, дорогая моя, делом.

Она определила Веронику санитаркой в соседнее отделение.

Теперь по утрам Вероника училась правильно мыть окна, вытирать пыль и драить полы, выслушивая при этом язвительные замечания опытных уборщиц. Постепенно выяснилось, что для каждого из этих занятий существуют методы, владея которыми можно быстро довести стекла до абсолютной прозрачности и всего за час вымыть сто квадратных метров пола. Кроме уборки, Вероника кормила лежачих больных, ухаживала за младшими детьми, причесывала девочек. Теперь весь день ее был расписан буквально по минутам. Вместо полдника с ней проводила занятие инструктор лечебной физкультуры, а после занятия она должна была самостоятельно несколько раз огибать территорию больницы: сначала медленно, потом быстрым шагом, а потом и трусцой. Свободного времени больше не было, и за две недели новой жизни Вероника успела прочесть всего десять страниц романа, который раньше она проглотила бы за два вечера. А когда тренировочные штаны перестали держаться на ее похудевших бедрах, она почувствовала себя так, будто очнулась от долгой спячки.

Видя, что старания девочки приносят плоды, Эсфирь Давыдовна принесла ей журнал с комплексом специальных упражнений, и теперь Вероника мучила себя ими по утрам, до общего подъема.

Через месяц стало ясно, что прежняя порция еды в нее уже не влезает – желудок сократился и отказывался ее принимать.

Впрочем, не все проходило так гладко. Иногда Вероника срывалась, обычно это случалось после очередного визита сестры.

Надя, уверенная, что «никакие диеты до добра не доводят», требовала, чтобы Вероника немедленно «бросила эти глупости», и угрожала ей рецидивом туберкулеза. К счастью, рядом вовремя оказывалась Эсфирь Давыдовна…

За два месяца Вероника сбросила не меньше пятидесяти килограммов! Куда уж там тайским таблеткам и иглоукалыванию…

Теперь можно было вернуться к книгам – но уже не романам, а учебникам. Уровень Вероникиных знаний оставлял желать лучшего, а класс был выпускной. Но, окрыленная победой над лишним весом, она решила, что теперь ей любая задача по плечу, налегла на школьную программу и успешно сдала экзамены в Первый медицинский. Правда, как подозревала Вероника, не без помощи той же Эсфири Давыдовны, у которой везде были знакомые…

* * *

Операция прошла быстро и гладко, но киста так и не обнаружилась. По женской части у Вероники все оказалось в порядке. На всякий случай взяли биопсию, но, по мнению врача, не было никаких причин, не позволяющих Веронике зачать ребенка.

Новость была, безусловно, приятной. Вот еще бы знать, с кем реализовать этот проект! Миллер не звонил. Вероника каждый вечер ждала его звонка и из-за этого ужасно на себя сердилась.

«Вот в чем отличие женщины от мужчины! – думала она, в очередной раз перемывая полы, лишь бы не сидеть возле телефона. – Если женщина хочет расстаться с мужчиной, то обязательно устроит ему сцену и во всех подробностях объяснит, что даже такой ангел, как она, больше не в силах его, гада, терпеть. А потом еще позвонит, чтобы проверить, хорошо ли усвоено сказанное. Мужчины же предпочитают покидать сцену по-английски – не прощаясь. Миллер не звонит уже столько времени, что это вполне можно считать уведомлением о разрыве!»

Но все равно, поднимая трубку телефона, она каждый раз надеялась услышать Димин голос.

Одиночество тяготило, и чем дальше, тем сильнее.

На работе Вероника ловила себя на мысли, что ей хочется спуститься в кабинет заместителя по АХЧ и попросить у него кофе в чашке с красными цветами. Но она понимала, что момент душевной близости с Громовым был лишь моментом, ведь тогда он честно сказал, что не стремится к серьезным отношениям с женщинами. А в клуб «просто друзья» не верила сама Вероника.

* * *

Рабочий день уже закончился, когда Громов появился в ее приемной сам. Услышав его голос, Вероника приоткрыла дверь кабинета: Лука Ильич любезничал с ее секретаршей и пытался пристроить в углу коробку с люстрой.

– Ах, зачем вы еще здесь? – так приветствовал он Веронику. – Я хотел сюрпри-и-из! – Последнее слово он гламурно протянул. – Вот пришли бы завтра на работу, а люстра уже висит.

– Ага! Чуть-чуть повисит, а потом – хрясь! – и прямо мне на голову! Вот тогда это будет настоящий сюрпри-и-из! – Она не удержалась, чтобы не передразнить его.

– Ладно вам! – обиделся Громов. – Так что, вешать или как?

– Если вас не смутит мое присутствие. Мне бы надо еще поработать.

– Ваше присутствие меня только вдохновит, – заверил он и куда-то ушел.

Как потом выяснилось, он отправился за стремянкой.

Но когда Громов, торжественно неся стремянку перед собой, вернулся в кабинет…

Наверное, они были похожи на школьников, внезапно оставшихся наедине и плохо представляющих, что им теперь делать. Громов больно прижимал ее к себе, она бестолково гладила его по начинавшей седеть голове. Как пионеры восьмидесятых, они прижимались друг к другу плотно стиснутыми губами, и так же, как в юности, им мешали носы. Сначала Громов прислонил ее к стенке, потом, опрокидывая стулья, потащил к столу.

Но, достигнув цели, он все так же беспомощно цеплялся за ее плечи, пряча лицо у нее за ухом.

Едва не опрокинув вазу для цветов, Веронике удалось нашарить трубку местного телефона.

– Можете идти домой, – простонала она секретарше. – Люстра – это долгая история, неизвестно, сколько еще он будет ее вешать. Кабинет и приемную я закрою сама.

Оба понимали: происходит что-то очень естественное и неизбежное, противиться этому так же глупо, как пытаться задержать восход солнца. А уж размышлять об этом и вовсе бессмысленно.

Так яростно они обнимались потому, что оба чувствовали: им нужно стать родными людьми…

Осторожные пальцы, расстегнувшие верхнюю пуговицу блузки… Лицо, уткнувшееся в живот… Руки, наслаждающиеся прикосновением к шее…

– Поедем к тебе? – пробормотал Громов в перерыве. – Или ко мне? Купим маме билет в кино, а потом, когда она вернется, все вместе будем пить чай с пирожными…

– Нет уж, давай не будем ее беспокоить. Едем ко мне.

На этот раз Громов вел машину спокойно, не ввязываясь ни в какие авантюры. На сидевшую рядом Веронику он почти не глядел, а она ежеминутно косилась на его сосредоточенный профиль в мерцающем желтом свете фонарей.

На мосту Лейтенанта Шмидта они попали в пробку, и Веронике захотелось, чтобы они остались тут навсегда. Ей было так уютно – на этой планете, в этом темном городе, где такое низкое небо, не выше потолка ее квартиры… на этом мосту, где сидящие в соседних машинах люди наверняка злятся, что не могут попасть домой, ведь дома их ждет ужин на кухне с красными занавесками в белую клетку…

Ей уже казалось, что она прожила с Громовым всю свою жизнь… Они вместе так давно, что им не нужны слова… И страсть, толкнувшая их сегодня в объятия друг друга, родилась не вчера, а много лет назад. Поэтому они так спокойно едут сейчас, то есть не едут, а стоят в пробке, зная, что, как бы там ни было, скоро они вместе поужинают, посмотрят телевизор, а потом по очереди примут душ – никаких совместных омовений, это такая пошлость! – и лягут в постель, где случится то прекрасное, что происходит с ними уже очень и очень давно…

Пытаясь стряхнуть наваждение, Вероника без спросу закурила.

«Если бы мы много лет жили вместе, я знала бы, как он относится к курению в своей машине!» – зло подумала она.

Громов, в ожидании момента, когда можно будет тронуться, взял ее руку и легонько сжал. Жест был таким уютным и домашним, что у Вероники закружилась голова.

– Лука Ильич, – сказала она и не узнала собственного высокого голоса. – Вы ведь не имеете в виду на мне жениться?

– Но я же говорил уже, что не могу…

– Тогда зачем мы едем ко мне?

– Вероника, милая…

– Никакая я вам не милая! – отрезала она и вдруг, несмотря на переполнявшую ее горечь, рассмеялась: так ее речь была похожа на речи непробиваемых героинь советских фильмов. – Лука Ильич, если у вас нет серьезных планов… Тогда ничего не нужно.

Громов смотрел на нее долгим грустным взглядом… Когда машины в пробке начали понемногу двигаться, он даже не услышал их резких сигналов.

– Вероника, поверь, если бы я мог, я бы женился только на тебе. Я чего-то люблю тебя, – сказал он себе под нос.

– Мне от этого не легче! – зло выкрикнула она. – Я хочу быть с тобой! Я хочу разделить с тобой жизнь… и твое безумие, если оно вдруг, не дай бог, наступит. Или мы вместе, или врозь. Решай.

Он молчал до самого ее дома. Она сидела рядом, затаясь как мышка, стараясь не спугнуть его мысли, не сделать ненароком что-то такое, что помешало бы Громову выбрать женитьбу на ней. Наконец они подъехали, он остановил «Ауди» и выключил зажигание.

– Я не могу, – сказал он глухо. – Я не знал, что ты так серьезно ко мне относишься. Наоборот, я был уверен, что тебе и в голову не придет рассматривать электрика в качестве кандидата в мужья. Ты достаточно настрадалась в жизни, чтобы теперь еще я мучил тебя… Наверное, лучше прекратить все это прямо сейчас. Прости меня или, наоборот, злись, если тебе так легче.

– Но почему, почему мы не можем быть вместе? – простонала Вероника, забыв о женской гордости. Громов нравился ей, и это был ее последний, самый распоследний шанс устроить личную жизнь! Чтобы не упустить его, она готова была на любые жертвы и унижения.

– Я уже все объяснял. В любой момент у меня может поехать крыша, – грубо сказал он, и Вероника подумала, что Громов специально разговаривает с ней таким тоном, чтобы она обиделась и сама отказалась от него. – Ты хочешь быть со мной, – продолжал он, – но что будет, если я перестану быть собой? Я мужчина, и у меня есть гордость. Я не хочу, чтобы женщина, которую я люблю, видела мое ничтожество.

Вероника почувствовала дикую тоску. Счастье было так близко… И вот она опять его лишается из-за дурацкого упрямства этого человека, который неподвижно сидит сейчас рядом с ней, уронив руки на руль.

– Послушай, – осторожно начала она, – но ведь может случиться и так, что ты сохранишь рассудок до глубокой старости. В конце концов, я тоже могу свихнуться, от этого никто не застрахован.

– Ты – другое дело. Ты – женщина. Любой женщине нужна опора в виде мужчины.

– Вот я и предлагаю тебе стать опорой для меня…

– Да пойми же, что я ни для кого не могу быть опорой! – выкрикнул Громов. – Вместо этого я могу зарезать тебя в припадке безумия!.. Помнишь, недавно был случай, о нем все газеты писали? Полковник, прекрасный семьянин, застрелил из табельного оружия женщину, ехавшую рядом с ним в трамвае, хотя она ему даже слова не сказала. Последствия черепно-мозговой травмы.

– Ну и что? – тупо спросила Вероника.

– А то, что перестань мучить и себя, и меня! Ты красивая молодая женщина, ты еще встретишь свое счастье.

– Но я хочу счастья с тобой!

– Я тоже хочу. Но не все в жизни бывает так, как мы хотим…

Дальше она слушать не стала – открыла дверцу и, не попрощавшись, вышла из машины.

В своей прихожей она чуть не переломала ноги в горах стройматериалов. Прошла в спальню и прямо в пальто рухнула на кровать. Она почти физически ощущала, как жизнь по каплям покидает ее. Не все бывает, как мы хотим, надо же!.. Но хоть что-то! Хоть малую толику! Просто узнать, что это за штука такая – исполнение желаний!

Неожиданно ей пришло в голову, что зря она принимает речи Громова за чистую монету. «Наверняка эти сказочки про внезапное безумие придуманы специально для таких дур вроде меня! Это же шикарная причина, чтобы не жениться. А я оказалась такой бесцеремонной – завела разговор о браке еще до того, как мы оказались в постели! Чудовищная бестактность в наши свободные времена!» Вероника вспомнила американский фильм «Отпетые мошенники», в котором Стив Мартин изображал безумного братца главного героя перед дамочками, стремящимися выйти за него замуж. «Вот и Лука Ильич Громов туда же… Травма у него, скорее всего, на самом деле была, но теперь он выжимает из нее дивиденды!»

Чем больше Вероника думала обо всем этом, тем меньше ее убеждали резоны Громова. И как врача, и как отвергнутую женщину.

Первый приступ отчаяния прошел, а лежать в пальто было жарко и неудобно. Она сняла его, без малейшего сожаления заметив, что испачкала подол цементом.

«Да разве могло быть иначе? – горько думала она, разыскивая аптечку. Там должно было остаться несколько таблеток феназепама, которые сейчас Вероника намеревалась употребить, чтобы лечь и немедленно уснуть. Иначе ей не пережить очередной крах своих надежд и унижение! – Разве небеса могли допустить, чтобы я обрела счастье? Конечно, нет! Мне это нельзя! Все могут жить, рожать детей, просыпаться рядом с мужем, все, только не я! Господи, хоть бы знать, за что ты меня наказываешь? В чем я так провинилась, что мыкаюсь уже двадцать лет!»

Она не сразу осознала, что рыдает и богохульствует вслух. Наконец аптечка обнаружилась, но феназепама в ней не было. Она чуть не завыла от отчаяния.

Что было делать? Оставалось только снова надеть запачканное пальто и отправиться в магазин за красным вином. Спиться – это тоже выход для того, кто, понимая, что жизнь кончена, не находит сил покончить с собой. Алкоголизм – не что иное, как медленная смерть.

Вернувшись домой, она даже не стала утруждаться поисками бокала и приготовлением закуски – пила прямо из горлышка. «А завтра я протрезвею, и мне будет еще хуже! Чем, чем заполнить эту страшную пустоту, которая образовалась в моей душе? Работой? Но зачем мне работа? Какую радость я могу от нее получить, если знаю, что у меня никогда не будет мужа? А это уже точно. С Миллером я вела себя почти идеально, и все равно не смогла его удержать. Теперь Громов. С ним, конечно, было бы непросто, но я ведь чувствую, что мы могли бы стать близкими людьми. Но на что я ему сдалась? Я, кажется, уже готова пойти за первого встречного, мне, очумевшей от одиночества, сгодится любой мужик, но я для них словно не существую! Почему?»

Она схватила телефонную трубку:

– Алло, будьте добры Дмитрия Дмитриевича.

Невидимый собеседник – как быстро она разучилась определять его соседей по голосам! – швырнул трубку на тумбочку, и через минуту она услышала «алло» бывшего любовника.

– Это я.

– Здравствуй. – Голос был настороженный и немного раздраженный.

– Не нервничай, я по делу.

– Ты пьяная?

– Нет, просто устала. Дима, скажи, если человек очень много лет назад, допустим, двадцать пять, получил черепно-мозговую травму, может он сейчас сойти с ума?

Только тут она сообразила, что Миллер может расценить ее вопрос как бестактность: ведь она лишний раз напомнила ему о душевной болезни его матери.

– Может, – безапелляционно ответил профессор. – Ты знаешь, что подростков, хоть немного занимавшихся боксом, не берут в летные училища? Больше того, черепно-мозговые травмы могут провоцировать не только безумие, но еще и бесплодие у женщин.

– А я думала, наоборот. Чем меньше мозгов, тем выше половая активность.

– Это верно для врожденных дефектов психики. Но я говорю не о либидо, а о способности зачать ребенка. Это разные вещи.

– Кстати, еще неизвестно, почему я не беременела, – заявила Вероника, почему-то приняв последнюю фразу на свой счет. – Может, это у тебя проблемы, мы ведь не проверялись.

– Спасибо, я учту твое замечание. Ты звонишь, чтобы получить от меня научную справку или чтобы выяснить, почему мы не завели ребенка?

– Извини. Но неужели у человека может поехать крыша даже через двадцать пять лет после травмы?

– Даже через пятьдесят.

– Ну тогда это будет обычным старческим маразмом… Скажи, а возраст в момент травмы имеет значение?

– Разумеется. Чем моложе человек, тем меньше риск отдаленных последствий. Но это правило справедливо для любых частей нашего организма.

– А если он получил травму в восемнадцать лет?

– Я так понял, что тебя интересует не проблема в целом, а какой-то конкретный человек. В таком случае ты можешь сказать мне его возраст, точный диагноз, чем его лечили, но, наверное, я все равно отвечу, что внезапное помешательство не исключается.

– А я надеялась, вдруг ты скажешь, что если человек за двадцать пять лет не свихнулся, то дальше может жить спокойно…

– Извини, если разочаровал.

Значит, Громов не врал. Вероника думала, что ей станет легче, если она убедится в том, что их браку действительно препятствуют серьезные обстоятельства, но легче не стало. Зато стало мучительно жалко Громова.

Она с отвращением допила бутылку и легла в постель. К счастью, заснуть удалось сразу.

* * *

Давненько она уже так не горевала. Привычные в последние годы злая скука и зависть сменились острой тоской. По молчаливому соглашению они с Громовым избегали друг друга, но она все равно никак не могла сосредоточиться на работе. Утром она проходила мимо секретарши, не поворачивая головы, чтобы та не увидела отчаяния в ее глазах. Она не вызывала сотрудников для бесед, не ходила с обходами, опасаясь, что в самый ответственный момент упадет на пол и безобразно завоет на глазах у всей больницы.

Вероника тупо копалась в бумагах, не понимая, что там написано. Потом приказывала секретарше никого не пускать и начинала раскладывать на компьютере пасьянсы. Она понимала, что если в ближайшее время ей не удастся взять себя в руки, придется писать заявление об уходе.

«Все могло быть иначе! – подло нашептывал ей внутренний голос. – Сейчас ты готовилась бы к свадьбе и летала как на крыльях. Вы как школьники скрывали бы свои отношения, встречаясь после работы в условленных местах…

Ты просто очень маленького роста, Вероника. Есть люди высокие, им достаточно руку протянуть, чтобы сорвать плод с дерева удачи, а ты стоишь под деревом, подпрыгиваешь, но никак не можешь дотянуться. Падаешь, больно ушибаешься, но снова прыгаешь и разбиваешься в кровь».

…А чем занять вечера? Не будешь же каждый день ходить в гости! Ее семейные приятельницы жаловались, что у них нет ни секунды свободного времени, а ей было некуда его девать.

Чтение не занимало ее, всю классику она уже перечитала, а в современных романах раздражал неизбежный счастливый конец. «Вас бы носом ткнуть в реальную жизнь, – думала она о героинях, – тогда бы вы узнали и про брюнетов с ярко-синими глазами, и про то, как «его губы опускались все ниже и ниже» (кстати, довольно смелое заявление с точки зрения анатомии)». Да, ее зависть зашла так далеко, что она жалела счастья даже для литературных героинь.

Готовясь к пожизненному одиночеству, Вероника купила себе огромный плоский телевизор, но во время первой же рекламной паузы чуть не разбила его. Везде были женщины. Молодые красавицы расчесывали блестящие пышные волосы, хлопали удлиненными ресницами и складывали бантиком сияющие губки. Они легко справлялись с месячными и в целом вели активный образ жизни. Дамы постарше были образцовыми домохозяйками, они с ласковой улыбкой склонялись над ангелоподобными детьми, потчуя их ядовитыми шоколадками или йогуртами. Они ждали с работы усталых мужей, чтобы накормить гидролизным бульоном, а при мысли о том, что рубашка мужа быстро теряет свежесть, на их лицах появлялась гримаса отчаяния. Самой большой трудностью в их жизни были пятна, а самым злободневным вопросом: «Может ли черное стать белым?» Телевизор был царством этих рекламных женщин. Все товары предназначались именно для них, мужчины появлялись в кадре только в роли бессловесных мужей или потребителей пива.

…В детстве Вероника читала все подряд. Однажды в «Новом мире» ей попалась повесть Виля Липатова, в которой одна из героинь жаловалась подруге: «Ты не представляешь, как иногда хочется выстирать мужские носки!» Юная Вероника долго хихикала над таким странным желанием, но фраза почему-то запомнилась. Да, тогда она смеялась, зато теперь… Ведь этой фразой писатель выразил всю суть страдания одиноких женщин!

Глава 11

Вероника сидела на работе за очередным пасьянсом, когда позвонила оперировавшая ее гинеколог из Надиной больницы и пригласила на беседу.

Предложив Веронике сесть, гинеколог сообщила, что гистология показала рак яичников.

– А… – сказала Вероника тупо, – я ожидала чего-то в этом роде.

– Вероника Васильевна, я просто поверить не могу! – сокрушалась врач. – Никаких макроскопических изменений, я даже сомневалась, брать ли биопсию, и вдруг такой ответ! Я сначала думала, что произошла ошибка, и консультировала стекла в другом стационаре, ваша сестра даже возила их на Песочную…

– Она что, знает? – ужаснулась Вероника. Это обстоятельство огорчило ее едва ли не больше, чем известие о болезни.

– Эта информация не могла пройти мимо нее, – виновато сказала гинеколог. – Я еще надеялась, вдруг стекла перепутали, но при нашей организации это практически исключено. В тот день ваша лапароскопия была единственной. Но, голубушка, рак – это не конец жизни. Я договорюсь на Песочной, у меня там хорошие знакомые. Пройдете курс лечения и будете жить как жили. Слава богу, мы захватили болезнь в самой начальной стадии, у вас нет ни отсевов по брюшине, ни лимфоузлов.

Врач еще долго утешала ее, а Вероника с нетерпением ждала, когда она наконец замолчит и можно будет уйти.

«Вот и все. Во всяком случае, одинокая старость больше не угрожает мне. Зачем только Бог создал меня женщиной, если не дал проявить своей женской сути? Так недолго мне удалось побыть любимой, я не испытала материнства, а теперь сама моя женская сущность наносит мне удар исподтишка. Она мстит мне за то, что я не дала ей проявиться…

Лечиться? Мне сделают операцию, потом проведут химию, и я навсегда перестану быть женщиной. Навсегда, ха! На несколько месяцев. С моим диагнозом долго не живут.

А бегать по врачам, брр! Договариваться о консультации, заглядывать в глаза в надежде увидеть там шанс на излечение, слышать равнодушное: попробуем еще эту схему. Могут предложить протокол, и тогда врачи будут смотреть на меня, как на подопытного кролика».

Ну хорошо, она все-таки отправится на лечение, перенесет операцию и химию, после которой у нее выпадут волосы и вообще она станет похожа на мумию. Ради чего? Чтобы прожить не шесть месяцев, а двенадцать? И десять из этих двенадцати болтаться по больницам, переносить боль, мучительную тошноту, слабость. Нуждаться в уходе посторонних. А кто будет ухаживать за ней? Только Надя.

Но лучше сразу наложить на себя руки, чем терпеть Надину заботу. Да и ради чего терпеть ее и все остальное? Надежды на полное выздоровление все равно нет. Вероника имела медицинское образование и знала, что лекарства от рака, несмотря на уверения фармацевтических компаний, не существует.

А еще невыносимые мучения причиняла мысль, что все узнают о ее заболевании. Вероника была знакома со многими известными в городе врачами и не хотела терпеть их фальшивое сочувствие.

Никто не будет переживать из-за нее, известие о том, что у нее рак, послужит для коллег лишним поводом порадоваться жизни и тому, что у них-то рака нет.

Даже Колдунов в первую очередь подумает: хорошо, что заболела она, а не моя Катя.

А уж Надя! Счастлива, наверное, что снова можно превратиться в героическую мать Терезу, спасающую сестру от смертельной болезни.

«Как хорошо было раньше, когда больным не говорили, что у них рак! – думала Вероника закуривая. – Ведь надежда на выздоровление очень много значит. Да и врачам несладко сообщать людям такие новости».

Она представила себя на месте онколога. Да, тут либо уходить, либо огрубеть душой до невозможности. Вероника вспомнила, как много лет назад утешала в кабинете Колдунова молодую женщину, его дальнюю родственницу. Когда у той нашли онкологическое заболевание, Колдунов сразу устроил ей консультацию в Песочном. «Три-четыре года жизни, а что вы хотите с таким диагнозом?» – холодно сказал ей врач, после чего женщина отказалась там лечиться. Колдунов сам оперировал ее, и, кажется, она прожила дольше, чем ей обещали в Песочном.

Нет уж, Вероника не будет выпрашивать помощь, как нищенка на паперти. Прожила жизнь плохо, так хоть умрет достойно. Поживет, сколько поживется, потом пара месяцев на наркотиках, и все… Не позволит она кромсать свое тело, вводить себе сомнительные препараты, проходящие клиническую апробацию. Западные фирмы испытывают на наших больных свои лекарства, а мы только рады: на лицензионные препараты деньги есть у единиц, так пусть лучше лечение экспериментальными средствами, чем вовсе никакого.

Конечно, следуя лучшим традициям медицины, она, врач, должна стремиться испытать непроверенные средства на себе. Но она не будет, пошли все к черту. «Я не хотела жить, так пусть хоть это мое желание исполнится!»

Теперь каждый вечер к ней без звонка приезжала Надя и требовала, чтобы она начала лечиться. Эти визиты так измучили Веронику, что она уже подумывала снять номер в гостинице и перебраться туда. Однажды Надя даже собралась переночевать в ее квартире, и тогда Вероника закричала, что сейчас вызовет милицию.

– Ты неадекватна! – в ответ закричала Надя. – А я не могу спокойно смотреть, как ты себя губишь, я твоя сестра!

– Я сама имею право распоряжаться своей жизнью. Сейчас не советское время, когда слово врача было законом! А если мне будет нужна твоя помощь, я сама тебя позову.

Надя по-хозяйски расхаживала среди строительного мусора, заваривала чай, пеняла Веронике, что у нее нет супа.

– Тебе уже нужна моя помощь, потому что ты не в состоянии нормально соображать! Я устрою тебя в онкологический институт, да у тебя и самой прекрасные связи, ты легко попадешь на протокол.

– Я не могу себе это позволить. Всю жизнь я работала, чтобы обеспечить людям нормальный уровень медицинской помощи, я за это зарплату получала, и теперь не имею права лечиться лучше, чем другие.

– Что ты городишь! Есть такая вещь, как корпоративная солидарность!

– Она есть у практических врачей. Я к ним не отношусь.

– Ну и что ты будешь делать?

– Отстань, а? Если вдруг мне придет в голову отравить себе последние месяцы жизни, я пойду к районному онкологу, возьму направление… Ну и так далее. А если вдруг мне скажут, что есть чудесный химиопрепарат, который действительно поможет, то я куплю его за собственные деньги.

– А ты хоть представляешь себе цены на нормальную химию? Двенадцать тысяч за ампулу, и это далеко не предел!

– Ну и что? Я состоятельная женщина.

– Ты ведешь себя, как подросток, готовый пожертвовать жизнью ради того, чтобы кому-то что-то доказать. Доверься мне, и я устрою тебя к лучшим специалистам. Ты ведь недавно в Питере и не знаешь, куда надо обращаться.

Так продолжалось изо дня в день. Надя никак не хотела угомониться и признать, что младшая сестра не хочет вступать в борьбу с болезнью. Но хуже всего было то, что она сообщила о Вероникином диагнозе многим коллегам и некоторые потом звонили Смысловской, чтобы предложить помощь.

– Я привлеку тебя к ответственности за разглашение врачебной тайны! – однажды пригрозила ей Вероника, измученная Надиной назойливостью.

– Неблагодарная дрянь! – взвилась Надя. – Я всю жизнь положила на тебя, а ты меня ненавидишь! Как я ни повернусь, тебе все плохо! Но знай: я все равно тебя вытащу! Не позволю тебе умереть, пусть ты за это еще больше меня возненавидишь!

– Отправляйся домой, Надя. – Вероника решила, что раз у нее нет будущего, то она может и не соблюдать вежливость в общении с сестрой.

И, покричав еще немного, Надя удалилась.

Слава богу, пока весть не дошла до ее больницы.

Вероника вновь обрела интерес к работе, поскольку ей хотелось, чтобы после ее смерти у сотрудников сохранились о ней хорошие воспоминания. Она пыталась выбить в ГУЗЛе деньги на ремонт и наседала на Колдунова, чтобы он поспешил с открытием центра сосудистой хирургии. Вдруг ей удастся прожить еще года полтора и она увидит расцвет несчастной больнички?

«Хоть что-то останется после меня…»

Следовало распорядиться и личным имуществом. Наследство после нее оставалось большое. «Ах, как прогадали и Миллер и Громов! – думала она злорадно. – Всего-то нужно было потерпеть меня несколько месяцев и получить за это две квартиры – в Москве и Петербурге, дачу и коллекцию картин».

Миллеру она все-таки позвонила, сама не очень понимая зачем. Глупо было надеяться, что он по голосу поймет, что с ней что-то происходит, и начнет расспрашивать… Как обычно, он был прохладно-вежлив, но сразу согласился на встречу и даже выразил готовность приехать к Веронике домой. Но она предложила нейтральную территорию: так было меньше риска, что она потеряет над собой контроль, разрыдается и станет умолять бывшего любовника скрасить ей последние денечки.

Договорились увидеться в кафе на Васильевском. Вероника долго готовилась к свиданию и перемерила почти все свои наряды, прежде чем остановилась на строгом жемчужно-сером костюме, лиловых туфлях на шпильке и лиловой же сумочке. Официальность облика смягчалась белоснежной блузкой с многочисленными кружевными оборками, а также несколькими кольцами с крупными камнями.

Вообще, узнав о своей скорой кончине, она утроила усилия, чтобы выглядеть красивой и такой остаться в памяти окружающих. Теперь она с каким-то грустным наслаждением облачала свое тело в шикарное белье, обтягивала ноги самыми дорогими чулками и проводила часы перед зеркалом, наводя макияж. Всю жизнь Вероника очень умеренно употребляла косметику – чуть-чуть теней, тушь для ресниц и помада, – и на макияж ей хватало пяти минут, а теперь она по десять раз смывала краску, лишь бы выбрать тон, оптимально подходящий к одежде.

Душиться она тоже стала крепче, чем обычно, не в состоянии избавиться от мысли, что раз она больна, значит, от ее тела исходит неприятный запах, которого она сама не ощущает.

В кафе она первым делом зашла в туалет, чтобы поправить костюм и прическу. Зеркало отразило очень красивую женщину, Вероника даже удивилась. Что ж, тем лучше, пусть такой ее и запомнит Миллер.

При ее появлении он встал и отодвинул ей стул. Вероника потянулась к меню, но он сказал, что уже сделал заказ, пока ждал ее.

– Напрасно. Я не голодна и собиралась только выпить кофе.

– А я не обедал. Поехал сюда, как только закончил операцию, – недовольно сказал Миллер.

– Ты мог позвонить мне и перенести встречу, если устал. Или ты хотел поскорее сбросить с себя неприятную повинность меня видеть?

Веронике стало грустно, что она начинает последний в своей жизни разговор с человеком, которого она любила, с мелких склочных уколов.

– Прости, Дима.

– Ничего. Дома все равно есть нечего, и пообедать с тобой мне очень приятно. Правда, Вероника, – вдруг улыбнулся он, – хорошо, что ты позвонила. Мне есть что сказать тебе.

Подошла официантка с водой и закусками. Вероника машинально отметила, что Миллер заказал ее любимый греческий салат.

– Извини, что все так получилось, – сказал он, когда официантка ушла, – я был дурак. Я всегда думал, что ты просто развлекаешься со мной. А тут вдруг сообразил недавно, что ты была единственным человеком на свете, кто помог мне! Страшно подумать, как бы сложилась моя жизнь, если бы не ты.

– Ну, тут правильнее благодарить покойного Смысловского.

– Но это же ты просила его за меня. Почему я не хотел видеть твоей искренней заботы?

– Ты меня спрашиваешь?

Не обращая внимания на ее иронию, он продолжал:

– Оставшись с матерью и сестрой на руках, я будто оказался в каменном мешке. Каждый раз, когда я, фактически мальчишка, просил родственников о помощи, я натыкался на каменную стену. «Это твоя мать и твоя сестра!» – с пафосом говорили они, стыдя меня за то, что я хочу переложить свои обязанности на других. А у меня выпускной класс, нужно готовиться в институт. Я всегда был отличником и должен был получить золотую медаль, но тут все это случилось… И я пошел к директрисе и попросил по-человечески помочь. Медаль была очень нужна мне для поступления. А в ответ услышал: «Да, ты должен заботиться о своих родных, но никто не обязан тебе за это натягивать оценки. И вообще, Дима, подумай, нужно ли тебе поступать в институт, имея на руках двух иждивенцев. Лучше приобретай рабочую профессию и корми семью». Кроме того, до несчастья я был активным комсомольцем, а после, естественно, всю общественную работу забросил. Так мне в характеристике написали, что я социально неактивен. В общем, в институт я чудом поступил, от злости, наверное. Я постоянно слышал слова – «ты должен…» И не было на свете ни одного человека, которому я мог бы сказать то же самое. А потом мой дядя лишил нас квартиры. Благодаря ему и его жене мы вынуждены были переехать в коммуналку.

– Как такое возможно? – поразилась Вероника.

– Они все очень хорошо продумали. Дядя оформил опекунство, прописался в нашу квартиру, а как только мне исполнилось восемнадцать, затеял обмен.

– Но разве закон допускает такие вещи?

– Представь себе, да… Для меня это был жестокий, но нужный урок. Я понял, что люди делают добро только тем, от кого ждут пользы для себя. Остальных они просто используют… Ты появилась в моей жизни, когда я уже готов был расстаться с мыслями об аспирантуре и похоронить все свои амбиции. Для меня ты стала доброй феей…

От неожиданности Вероника фыркнула. Во-первых, она никогда не представляла себя в таком амплуа, а во-вторых, слишком странно было слышать такие речи от суховатого Миллера.

– Да, именно феей, – повторил он. – Ведь раньше мне приходилось просить, даже унижаться. Я умолял дядю оставить нам квартиру. Я планировал сдавать одну комнату и на эти деньги нанимать для мамы сиделку. Но дядя ответил: «Я осуществляю свое право».

Веронике вдруг стало скучно. К чему эта запоздалая исповедь? Она даже не могла сочувствовать Миллеру, ведь все его несчастья давно уже были позади.

«Он чужой мне человек, – спокойно подумала она. – И мне уже неинтересно, почему он не смог полюбить меня. Даже если он сейчас сделает предложение, я откажу. И вовсе не потому, что мне скоро умирать. Просто мне скучно и холодно с ним. Как странно, что совсем недавно мое сердце рвалось из-за него на части, а выйти за него замуж казалось мне самым важным делом на земле».

– А тебя не надо было ни о чем просить. Ты лучше меня знала, что мне нужно. Только благодаря тебе я смог стать тем, кем стал, не предав мать и сестру. «Зачем она делает все это? – спрашивал я себя. – Какой ей резон тратить на меня деньги и время?» Ведь я не верил в человеческую доброту и участие. Я думал: стоит мне только довериться ей, как она сразу нанесет удар в самое больное место.

– Хватит, Дима, ладно? Что было, то прошло. Мы с тобой отыгрывались друг на друге за удары, которые нанесла нам жизнь. Это было глупо, конечно, но прошлого не изменишь. И вряд ли мы сможем начать все сначала. Правда?

Он молча кивнул.

– Нам обоим есть в чем себя упрекнуть, но я, Дима, постараюсь вспоминать о тебе только хорошее. И я от всего сердца желаю тебе счастья. Не провожай.

Она недолго радовалась, что так спокойно и с достоинством провела последнюю встречу с Миллером. Еще одна страница ее жизни оказалась перевернутой, а новых, непрочитанных, осталось немного.

Она съездила к нотариусу и по всем правилам оформила завещание. Квартиру на Васильевском она оставляла племяннику, Надиному сыну, московскую квартиру – Марьяшиной дочке, а дачу и картины – четверым колдуновским детям в равных долях. Украшения и ценную посуду она решила на всякий случай сразу отвезти Колдуновым – Вероника слишком хорошо знала свою сестру, чтобы думать, будто та способна добровольно отдать нигде не учтенные драгоценности законным наследникам. С коллекцией было проще – Смысловский тщательно атрибутировал все картины.

Вероника опасалась, что Надя сможет опротестовать ее завещание, и наняла юриста, который должен был после ее кончины отстаивать интересы Колдуновых и Марьяши.

– Нет, я не могу это хранить, – сопротивлялась Катя, когда Вероника привезла в ее коммуналку драгоценности. – Это огромное состояние! Я же спать теперь не смогу!

– Катя, пойми, у меня нет выбора. Ремонтникам своим я не слишком доверяю, – врала Вероника. – А у вас постоянно кто-то дома, ну кто к вам сунется? Да никто и не узнает, что драгоценности у тебя.

Но Катя все равно ужасно нервничала. Видя это, Вероника абонировала банковскую ячейку на Катино имя и правдами и неправдами вручила ей ключ.

Прошел месяц, ремонт в квартире закончился: в комнатах пахло свежей штукатуркой, сияла чистотой обновленная ванная комната. Оставалось все окончательно вылизать, разобрать коробки, разложить вещи по своим местам да докупить кое-какие мелочи, но теперь Вероника не видела в этом никакого смысла.

Понемногу она привыкала к своему диагнозу. Иногда ей даже удавалось не думать о том, что у нее рак и она скоро умрет. Колдунов больше не донимал ее расспросами, что случилось и отчего у нее такое кислое настроение. Наверное, она вновь обрела способность нормально общаться с людьми. А в общении со страховыми компаниями даже приобрела солидный бонус: пользуясь привилегией человека без будущего, она уже не скрывала того, что думает. Это не спасало больницу от штрафных санкций, зато приносило моральное удовлетворение и уважение сотрудников.

«Теперь я свободна и могу делать все, что считаю нужным. Все самое страшное со мной уже произошло, а то небольшое время, что мне осталось, я могу потратить так, как мне заблагорассудится».

Надя, разумеется, считала иначе. Скандалы становились ежедневными.

– И не лень тебе ездить сюда? – спрашивала Вероника, впуская сестру в квартиру. – Ты же мать семейства, тебе есть чем заняться.

– Я бы и занималась, если бы не твое упрямство.

– Только не спрашивай меня в сотый раз, почему я не хочу лечиться! Это мое право!

– А мой долг спасти тебя!

Вероника едва сдержалась, чтобы не вытолкать сестру за дверь.

– Ты же понимаешь, Надя, что от рака нет спасения. Просто тебе нужно знать, что ты боролась за мою жизнь, не сидела сложа руки, глядя, как я умираю. Но поверь: лучшее, что ты сейчас можешь для меня сделать, – дать мне умереть спокойно.

Надя поджала губы.

– Хочешь коньячку? – У Вероники появилась надежда, что на этот раз скандала удастся избежать.

– Нет уж, спасибо. Но ты хоть на учет встала в онкодиспансере?

– Зачем?

– А как же иначе? Лечиться ты не хочешь, значит, болезнь будет прогрессировать и тебе понадобятся наркотики. Или ты собираешься покупать их на черном рынке? А самое главное… – тут Надя осеклась, даже покраснела немного, но Вероника Смысловская, администратор от медицины, поняла, что сестра имеет в виду.

Когда она умрет, понадобится свидетельство о смерти. Получать его будет Надя. Если к тому времени Вероника будет состоять на учете в онкодиспансере, процедура окажется простой и необременительной. Приедет «Скорая помощь», констатирует смерть, а потом Надя отправится к онкологу и быстро получит врачебное свидетельство. Гистология имеется, так что вскрытия никто назначать не станет.

А вот смерть тридцативосьмилетней женщины, не состоящей ни на каких учетах, это совсем другое дело. Тут Наде придется побегать, и без вскрытия не обойдется. Мало ли от чего могла умереть сравнительно молодая и, как тут же выяснится, состоятельная дама?

– Ты права. Я встану на учет, как только будет свободное время.

– Вероника, умоляю тебя, брось дурить! Давай лечиться.

– Не хочу. Я прекрасно себя чувствую, даже удивительно. Слушай, а может, это врачебная ошибка?

– Да ты что, с ума сошла? – зло закричала Надя. – Как страус, прячешь голову под крыло, убаюкиваешь себя, вместо того чтоб искать выход из ситуации. Смирись с тем, что это никакая не ошибка!

– Почему же я так хорошо себя чувствую?

– Вариант раковой интоксикации. В начальных стадиях опухоль выделяет факторы роста, эндорфины. Это тонизирует организм. Если ты не хочешь поверить в то, что больна, давай сделаем компьютерную томографию. Вот увидишь, за этот месяц, пока ты валяла дурака, опухоль выросла на несколько сантиметров. Ты странная женщина, думаешь, что так и будешь бегать здоровенькая до самого конца. Но рост опухоли принесет тебе больше мук, чем операция и химиотерапия.

– Это так, – вздохнула Вероника. – Хорошо, давай сделаем томографию.

На сегодня у Вероники был запланирован обход операционного блока. Она переоделась в хирургическую робу и специальный халат и проверила, есть ли в кармане шапочка и маска. По этикету ей следовало взять с собой главного хирурга больницы или начмеда по хирургии, но сейчас она не могла ни с кем разговаривать. Компьютерная томограмма, сделанная Надиным мужем, показала очень плохие результаты. Опухолевые узлы распространились в забрюшинное пространство, так что теперь, даже если бы Вероника захотела, вряд ли бы кто-то взялся ее оперировать.

«Какой быстрый рост! – завороженно думала она, будто речь шла не о ней самой, а о постороннем человеке. – Значит, полгода жизни – это максимум, на что я могу рассчитывать. Вряд ли найдется такая мощная химия, которая могла бы сдержать этот рост.

Может быть, потратить последние денечки на путешествия? Нет, удовольствия обычно не спасают от горя. Помочь может только труд, как ни банально это звучит…»

Первым человеком, которого она увидела в коридоре оперблока, оказался Громов – он сосредоточенно копался в электрощитке. Сердце Вероники предательски екнуло. «Боже, неужели я, почти труп, еще способна на любовные переживания?» – горько подумала она и стала исподтишка наблюдать за электриком. Спецодежды для работы в операционной у Громова не было, поэтому он трудился в брюках и майке. Она разглядывала его кряжистую шею, худые руки с сильными мышцами, треугольники шейных позвонков…

Он, не замечая ее жадного взгляда, работал и что-то напевал себе под нос.

И вдруг она так ясно ощутила, что между ними пропасть! Он, конечно, немолод, но полон сил. Он зрелый и сильный самец, а она… Внешняя оболочка еще ничего, а внутри смерть.

«Господи, если бы только прикоснуться к нему, скрыться от смерти в этих сильных и умелых руках! Задержаться среди живых хоть на час, напоследок почувствовать себя женщиной, а потом разжать руки и лететь в пропасть!

Я вызову его к себе, вот что. Спрошу: как вы насчет случайной связи? Месяцев на шесть, не больше… Если он будет рядом в последние дни моей жизни, я уйду примиренной и почти счастливой…»

Тут дверь на лестницу хлопнула, и в коридоре появились две миниатюрные медсестры, с видимым усилием толкающие каталку, на которой громоздилось женское тело внушительных габаритов. Вероника поздоровалась с наконец заметившим ее Громовым и пригляделась к пациентке. «Наверняка острый холецистит», – решила она и достала из-под подушки историю болезни. Чутье не обмануло ее, и от этого неожиданно стало приятно. Девочки завезли каталку в операционную и в растерянности остановились. Им ни за что не удалось бы переложить больную с каталки на операционный стол, а та, одурманенная успокаивающими препаратами, не смогла бы перелезть самостоятельно.

– Сейчас! – крикнул Громов. – Чип и Дейл в моем лице спешат на помощь.

– Ой, Лука Ильич, вы нас всегда так выручаете, – пропели сестрички хором, и Вероника ощутила укол ревности. «Вот козявки, от горшка два вершка, а кокетничают!»

Громов вытер руки о штаны и направился к каталке. Смысловская на всякий случай подошла поближе.

– Помочь? – спросила она, но он царственным жестом отстранил женщин, легко взял пациентку на руки и перенес на операционный стол.

Та, отчаянно смущаясь, стремилась натянуть рубашку на ноги и верещала:

– Ой, мне так стыдно!..

– Болеть не стыдно. – Громов ободряюще улыбнулся. – Но ты давай поправляйся скорее.

«Болеть не стыдно? А ведь это правда, – вдруг подумала Вероника. – Что ж я столько времени дурака-то валяла? А теперь, наверное, уже поздно…»

Вернувшись к себе, она попросила секретаршу разыскать Громова.

– Вызывали? – Он появился минут через пятнадцать, которые Вероника провела, расхаживая из угла в угол кабинета.

– Прошу тебя, поехали ко мне! – с трудом выговорила она.

– Что случилось, милая? – Громов помог ей снять пальто. – Ты кинулась в мои объятия, будто хотела спрятаться от демонов, бегущих за тобой. Расскажи мне, что с тобой происходит.

Она так и сделала. Во время ее рассказа они сидели, обнявшись, на диване, и Громов выпустил ее из рук только для того, чтобы потянуться за пледом, – он заметил, что Веронику знобит. Света не зажигали, и от этого ей было легче рассказывать. И о болезни, и о собственной гордыне, из-за которой она отвергала помощь, и о том, что скоро для нее все кончится…

– А вот это ты выбрось из головы, – прошептал Громов, прижимая ее к себе. – Я хочу увидеть, какой ты будешь лет через двадцать.

– Но это абсолютно невозможно!

– Возможно. Ты не умрешь. Кому из хирургов города ты больше всего доверяешь?

– Не знаю. Наверное, Колдунову.

– Значит, завтра мы вместе пойдем к нему. И все будет хорошо, не сомневайся. А сейчас скажи: где у тебя постельное белье?

– Если бы это не звучало как цитата из дешевой мелодрамы, я бы сказала: теперь можно и умереть, – прошептала Вероника, когда они закурили.

– Ну уж нет! Только я встретил женщину, предназначенную мне судьбой, как она умирать собралась. Не допущу. – И он крепко обнимал ее, не боясь обжечься о горящую сигарету.

Она верила, что не допустит. Что ей еще оставалось?

Глава 12

На следующий день Колдунов узнал о ее болезни. Когда она рассказывала, в кабинете присутствовал Громов, но это почему-то нисколько не удивило Яна. Как все оказалось просто, когда Лука был рядом!

«Почему так? – недоумевала Вероника. – Почему, когда я была совершенно одинока, мне казалось стыдным и почти невозможным рассказывать о своей беде? Да потому, что я была никому не нужна! Зачем бороться за жизнь, если не было на свете ни единого человека, которому мой уход причинил бы настоящее, глубокое горе? За такую никчемную жизнь действительно стыдно было цепляться. А теперь у меня есть Лука, и мы будем бороться вместе…»

Колдунов расстроился сильнее, чем предполагала Вероника.

– Прости, но я не могу реагировать только как врач, – глухо сказал он. – Я слишком хорошо отношусь к тебе, чтобы сейчас сохранять спокойствие. Дай мне тайм-аут две минуты.

Он распахнул окно и высунулся на улицу чуть ли не по пояс, угрожая свернуть горшки с цветами.

– Эй, осторожнее с геранью, – предупредил Громов.

– Это не герань, – сказала Вероника.

– Не важно. – Колдунов сел за стол, оставив окно открытым. – Что ж ты сразу не пришла ко мне, балда?

– Ян, не ругай меня. Даже если бы я прибежала к тебе через десять минут после установления диагноза, это мало что изменило бы. Ведь опухоль растет такими бешеными темпами, нож и химия вряд ли сдержали бы ее. Прооперировалась бы я, допустим, а сейчас был бы ранний рецидив. Я же знаю, что рак лечить пока еще не научились.

Колдунов постучал себя по лбу.

– Дорогая Вероника, когда вы говорите, впечатление такое, что вы бредите. Ладно, спишем на нервный шок. Ругать я тебя не собирался. Сейчас мы все немного успокоимся, покурим, а потом я посмотрю тебя и данные компьютера и обязательно что-нибудь придумаю. А уж твой тезис о том, что рак неизлечим, вообще не выдерживает никакой критики. Говорить так на современном этапе развития медицины – все равно что утверждать, будто Земля плоская.

– Ян, ну кому ты это говоришь! Я же сама врач! Этими речами ты мог бы вернуть веру в жизнь какой-нибудь библиотекарше, но уж мне-то…

– А ты хуже библиотекарши! Ты – организатор здравоохранения, следовательно, смыслишь в медицине даже меньше, чем она. Тебе по долгу службы требовалось думать, что рак – абсолютно смертельное заболевание, вот ты и думала. Конечно, лечение злокачественных опухолей – дело затратное. Но эффективное, черт возьми! Знаешь, сколько я оперировал больных с четвертой стадией? С настоящей четверкой, когда и метастазы, и местное распространение? И примерно каждый четвертый из них живет больше пяти лет! Это только после оперативного лечения. А химия, а лучевая терапия, биотерапия! У меня одна пациентка ребенка родила, после того как я ей здоровенный метастаз из печени удалил! Уже десять лет прошло, и она прекрасно себя чувствует. Так что учти, Вероника, рак – это не смертный приговор. Но ты, как бывшая чиновница, привыкла думать иначе. И я объясню тебе почему. Просто наше здравоохранение, черт его дери, сейчас живет по законам военного времени, хотя уже скоро семьдесят лет как мир. Задача здравоохранения – не обеспечить каждого человека необходимой ему медицинской помощью, а вернуть в строй максимальное количество бойцов. Вот тебе и ответ, почему рак у нас до сих пор смертельное заболевание. Просто невыгодно с этими больными возиться. Вбухивать в них кучу денег без гарантий, что потом они эти деньги государству отработают. Да и практические врачи тоже не все хотят с таким контингентом иметь дело. Операции тяжелые, длятся иногда по десять часов, без переливания крови не обойдешься. А послеоперационный период… Антибиотики нужны хорошие, специальное питание, антиоксиданты. В среднем на полторы тысячи в день. Государство ничего нам не дает, все из личных средств больного. И кому охота с этим возиться?

– Колдунов, бедственное положение нашего здравоохранения не отменяет истину, что рак вылечить невозможно.

– Послушай, кто из нас профессор, а? – рявкнул он. – Я тебе ответственно заявляю, что даже четвертая стадия рака – еще не приговор. Ну сама подумай, стал бы я тебя уговаривать на тяжелое и болезненное лечение, если бы не верил в успех?

– Стал бы… – забормотала Вероника. – Чтобы у меня была надежда на выздоровление… Надежда нужна человеку…

– Ох, как все запущено, если у нас такие безграмотные главврачи.

– Ничего, недолго терпеть осталось!

– Посмотри мне в глаза. – Выйдя из-за стола, Колдунов подошел к Веронике и взял ее за подбородок. – Запомни: когда я говорю, что рак можно вылечить, и ты, если будешь лечиться, проживешь еще лет тридцать, я не лгу и не успокаиваю тебя. Это медицинский факт, объективная реальность, и то, что ты не в курсе современных достижений онкологии, дела не меняет. И вообще, стыдно, Вероника. Главврач должен хоть что-то знать о медицине, кроме средней стоимости койко-дня. Блин, ну ты меня и разозлила! Ладно, давай я тебя посмотрю.

Громов вышел, она легла на диван. Колдунов долго мял ее живот, фыркал, снова мял, потом задумчиво разглядывал томограмму и опять принимался пальпировать живот.

– Странно… Ну-ка, покажи ноги. Отеков нет… Так, повернись на бок.

Вероника повернулась, и докторская рука погрузилась ей глубоко под ребра.

– Теперь на другой бок.

– Ты что, тренируешься на филиппинского медика? – огрызнулась она. – Мне же больно!

– Извини, увлекся. У тебя есть хороший гинеколог?

– Только она в Москве живет. Марьяша, ты ее знаешь.

– Ага. Понимаешь, Вероника, какая странность… Ты не спортсменка, брюшная стеночка у тебя довольно мягкая. Все органы брюшной полости для пальпации доступны, а вот узлов, которые видно на компьютере, я не ощущаю, хотя и должен.

– Но они же не могли рассосаться.

– Всякое в жизни бывает… Скорее всего, они очень мягкие, значит, легко удалимы. Конечно, я возьмусь тебя оперировать, только мне в помощники нужен опытный гинеколог. Уберем всю эту пакость, потом путевую гистологию сделаем, знаешь, теперь операционный материал проводят через специальные тесты и таким образом подбирают нужный вариант химиотерапии. Несколько курсов пройдешь в течение года, и все, ты здоровый человек. Ну что, звоним Марьяше?

– Звоним.

Еще вчера Вероника скорее наложила бы на себя руки, чем призналась Марьяше, что у нее рак яичников. А сейчас она радовалась тому, что есть человек, который наверняка захочет ей помочь.

Колдунов включил на телефоне громкую связь.

– Алло! – раздалось из телефона.

– Марьяша, привет. Это профессор Колдунов из Петербурга.

– Здрасьте, профессор.

– Веронике Смысловской нужна твоя помощь.

– Она что, от тебя залетела? Ну вы даете!

– Нам не до шуток, Марьяша. Вероника серьезно больна.

– Господи…

– Короче, когда ты можешь приехать? Предупреждаю, дело не терпит.

– Ради Вероники я брошу все, – отчеканила Марьяша, – сегодня выезжаю.

– Вот и славно. Учти, тебе придется задержаться дня на четыре. Подробности не хочу по телефону рассказывать. Приедешь, тогда и поговорим.

– Хорошо. А сама Вероника далеко?

– Рядом.

– Вероника, ты, пожалуйста, не волнуйся! – зачастила подруга. – Приеду, и все поправим. Не переживай, прошу тебя.

– Да я особо и не переживаю. Зачем, когда рядом такие люди?

– Умница.

– Марьяша, я все оплачу. Покупай билет на «Сапсан». Ты будешь жить у меня или в гостинице? Скажи, я тогда сниму номер прямо сегодня. И как только купишь билет, позвони, я встречу тебя на вокзале.

Но Марьяша сказала, что в Питер приедет на машине, ее привезет муж, и, если Вероника не против, они вместе поживут у нее.

А вечером ее ждал сюрприз: Громов не только решил переехать к ней, но и привез свою маму. Это была полная женщина лет семидесяти, с надменным лицом, которое, правда, часто озарялось улыбкой. Звали ее Наталья Соломоновна, и она сразу обратилась к Веронике на ты.

Увидев, что квартира толком не убрана после ремонта, Наталья Соломоновна сказала:

– Пока ты будешь в больнице, мы с Лукой наведем тут порядок. Раз вы с ним решили быть вместе, то будет неприлично, если он на это время вернется ко мне. Но кормить-то его надо. Ты не возражаешь, если я тоже пока поживу у тебя?

– Конечно, нет.

– Скажу тебе по секрету, что мне тоже делали такую операцию. Первые дни после операции, конечно, было тяжело… Но с тех пор прошло двадцать лет, а я, как видишь, жива и здорова!

Глядя на то, как Наталья Соломоновна тут же начала суетиться по хозяйству, Вероника подумала: до чего же странная женщина! Сын нашел себе умирающую бабу, которая никогда, даже если вдруг и вылечится от рака, не подарит ему наследника, а она, вместо того чтобы вопить «Выбрось эту дурь из головы!», принимается невозмутимо готовить ужин.

А на следующий день приехали Марьяша с мужем, и Вероника ощутила себя в центре внимания… Так хорошо ей было среди близких, переживающих за нее людей! Жаль только, что эта идиллия продлится совсем недолго, скоро ей придется ложиться на операцию… Но все равно, уезжая в больницу, она не запрет пустой дом, нет, в квартире останутся люди, которые будут гладить для нее свежий комплект белья, варить клюквенный морс и готовить паровые котлеты – Вероника знала предстоящее ей меню, поскольку слышала, как Наталья Соломоновна обсуждала его с Марьяшей. А Марьяшин муж был твердо убежден, что лучшее лекарство на все случаи жизни – красное вино, и обещал обеспечить Веронике бесперебойные поставки.

Вообще-то Вероника была уверена, что не перенесет операцию. Но это будет смерть без мучений, под наркозом. К тому же она, пусть в самом конце жизни, пусть всего несколько дней, но успеет побыть счастливой!..

В эти дни она часто вспоминала Костю. Он умер, будучи гораздо моложе ее нынешней, и умер в муках. Правда, он не знал, что смертельно болен, но разве двадцатилетний человек может поверить в свою скорую смерть?..

За два дня до операции она уехала из дома – ей захотелось погулять в окрестностях Военно-медицинской академии. Общежитие, где они с Костей были так счастливы, давно снесли. Зато учебный класс, где они впервые были вместе, остался почти таким же, как тогда, и Вероника долго сидела за партой, вспоминая свою первую ночь любви… А потом она пошла в бар гостиницы «Санкт-Петербург», заказала бокал вина и кофе…

Наверное, виновато было вино, но она вдруг отчетливо увидела на соседнем стуле Костю.

– Скоро мы встретимся, – еле слышно прошептала она, – и больше никогда уже не расстанемся.

Костя улыбнулся, но покачал головой отрицательно.

Галлюцинация исчезла.

– Вдобавок к онкологии я еще сошла с ума, – весело сказала Вероника вслух.

Официант, решив, что она зовет его, подошел к столику.

– А не так уж плохо все и было! – сказала она ему и попросила принести еще вина.

За дверью, кажется, ругались. Она прислушалась.

– Ты не будешь сидеть с Вероникой! – кричал Громов. – Выкинь эту блажь из головы, ты же сама больная женщина.

– Я? Больная? Спасибо, сынок!

– У тебя желчный пузырь вырезан!

– Вот без тебя наука не знала, какую важную роль играет желчный пузырь в нашем организме! Без него, оказывается, ни в магазин сходить, ни занавески повесить, ни с невесткой посидеть!

– С Вероникой буду сидеть я.

– Но как же… Она ведь женщина.

– И что дальше?

– Она будет стесняться тебя.

– Ой, мама! Думаю, не будет.

Вероника хихикнула и поскорее нажала на кнопку звонка. Это тоже было новым ощущением – звонить в собственную квартиру.

– Наконец-то! Где тебя носит, интересно знать? – накинулся на нее Громов. – Ужин давно готов.

Наталья Соломоновна захлопотала, Вероника пошла мыть руки и присела на край ванны – от счастья у нее внезапно закружилась голова.

Эсфирь Давыдовна говорила: если хочешь быть счастливой в браке, запомни – мужчина не добыча, а друг! Но слова «брак» и «семья» всегда были для Вероники синонимами. Строить семью значило для нее строить отношения с мужчиной. Свое совместное существование с Надей и отцом она никогда не считала семьей. Она была сама по себе, а Надя с отцом – по другую сторону баррикад, хотя оба любили порассуждать о семейных ценностях. Впрочем, возможно, они-то как раз и были семьей. Но Вероника к их семье не принадлежала.

Так что же такое семья? Это содружество людей, готовых утешать и поддерживать друг друга. Наталья Соломоновна так деликатно заботилась о ней, что Вероника думала: интересно, почему считается, что детям лучше жить отдельно от родителей? «Допустим, сейчас она возится со мной, потому что я больна. Интересно, а если бы я была здорова, она что, придиралась бы ко мне, требовала готовить только те блюда, которые любит ее сын, и заставляла бы класть полотенца в строго отведенные для них места? А даже если и так! Главное не это, а то, что в трудную минуту я могу на нее положиться… Для того чтобы жить мирно, нужны всего-то две вещи – уступать и заботиться друг о друге. Ну пожалуй, еще одна – не вести счет своим уступкам. Все. Этого достаточно, чтобы людям всегда хотелось домой. В свою семью».

Вероника вспомнила, как однажды Катя Колдунова разоткровенничалась с ней о сложных отношениях со своей матерью.

– Представляешь, я как-то заехала к ней, а у нее на столе лежит книга «Психопатический круг в семье».

– С подзаголовком «Как его создать и поддерживать»? – засмеялась Вероника.

– Типа того. И знаешь, я так ярко себе представила – вот семья сидит за столом, а над ней такой круг, вроде нимба, и он весь гудит от напряжения. Но ведь надо очень много злой энергии, чтобы питать этот психопатический круг! А выключи питание, и он сам собой погаснет…

«Если я вдруг выживу, то никогда не буду питать своей энергией психопатический круг, – пообещала себе Вероника. – Я найду для нее лучшее применение».

По молчаливому соглашению никто не напоминал ей о предстоящей операции, но срок ее неумолимо приближался. Благодаря тому, что рядом с Вероникой постоянно находилась Марьяша, ей разрешили беспрецедентное – ночевать накануне операции дома. А еще днем к ней заехала Саня, любимый анестезиолог Колдунова и Миллера. Саня оказалась в Питере по важному делу – ей не терпелось показать отцу недавно родившегося внука. Веронике неловко было отвлекать ее от семейных забот, но, узнав, что Смысловской требуется помощь, Саня безапелляционно заявила, что наркоз даст она, и никто другой.

– Но ты же кормишь грудью, – возражала Вероника. – А препараты для наркоза попадают в молоко. Это может повредить ребенку.

– Ты отстала от жизни! – смеялась Саня. – Я дам такой наркоз, который не повредит ни моему ребенку, ни тебе.

Она оставила ей таблетки и объяснила, как их принимать. В восемь утра Вероника должна была приехать в больницу, где для нее приготовили отдельную палату.

Следуя своим принципам, Смысловская не хотела использовать служебное положение и пыталась требовать, чтобы ее, как обычную больную, поместили в общую палату хирургического отделения. Но Колдунов жестко пресек эти порывы.

– Что за легкомыслие? – возмутился он. – Тебе предстоит серьезная операция, и послеоперационный период будет тяжелым. Считай, что отдельная палата необходима тебе по медицинским показаниям.

«Он не хочет, чтобы я умирала на глазах у других пациентов, – догадалась Вероника. – И он, конечно же, прав».

…А пока она не могла надышаться неожиданно свалившимся на нее счастьем и смаковала каждую его секунду.

* * *

Марьяша, объявив, что ей надо отдохнуть перед завтрашней операцией, вместе с мужем удалилась к себе в комнату, захватив горку оладий с яблоками, приготовленных Натальей Соломоновной. Сама Наталья Соломоновна уехала домой, в сотый раз напомнив Веронике, где лежат вещи, которые завтра надо взять в больницу.

Вероника с Громовым сидели на кухне, курили и беззаботно болтали о разной ерунде.

Внезапно раздался звонок в дверь.

– Кто бы это мог быть? – спросил Громов.

– Думаю, это моя сестрица, – предположила Вероника и не ошиблась.

В последнее время Надя перестала мучить Веронику своими визитами, довольствуясь разговорами по телефону. После того как стали известны результаты компьютерной томографии и выяснилось, что время для операции упущено, она продолжала настаивать на химиотерапии. Разговоры неизменно заканчивались вопросом, встала ли Вероника на учет у районного онколога, и Вероника каждый раз обещала сделать это при первой же возможности. О предстоящей операции она не сообщила Наде из суеверия. Кроме того, она сама считала операцию авантюрой и знала, что Надя, конечно же, не может ее одобрить.

«А если я умру, никто не помешает ей написать на Колдунова жалобу! – вдруг сообразила Вероника. – И еще неизвестно, чем это для него закончится. Нет, пожалуй, мне умирать нельзя».

В прихожей Надя разделась и пошла на кухню, где мирно дымил в форточку Громов.

– Будем знакомы. Меня зовут Лука Ильич, – вежливо представился он. – Вы будете пить чай?

– Вероника, объясни мне, что здесь происходит! – В голосе сестры моментально зазвенел металл. – Почему на кухне посторонний мужчина? Ты что, вместо того чтобы лечиться, ударилась в разврат?

– Это моя кухня, Надя, а это мой муж. И я не должна ничего тебе объяснять.

– Что значит – муж? По-моему, совсем недавно ты собиралась замуж за другого!

– Собиралась за другого, а вышла за этого! – Вероника опасливо покосилась на Громова, но, кажется, упоминание «другого» не произвело на него никакого впечатления.

– Но как ты не понимаешь, в твоем положении нельзя выходить замуж! Тебе надо лечиться! Я надеюсь, что ты одумаешься…

– Поздно, – улыбнулась Вероника и наступила под столом на громовскую ногу.

Надя внезапно побелела как полотно.

– Что значит – поздно? Может, ты скажешь, что вы официально расписались?

– Да, именно это я и скажу. – На всякий случай она еще и ущипнула бедного Громова, чтоб он не вздумал опровергать ее слова.

– Это правда? – строго спросила у него Надя и получила подтверждение, что да, правда. – Ты с ума сошла! – заорала она на Веронику. – Ты хоть понимаешь, что натворила? Ты ему-то сказала, что у тебя рак яичников в последней стадии?

– А вот это уже криминал, дорогая. Разглашение врачебной тайны. Но мой муж все знает.

– Еще бы! Поэтому он на тебе и женился. Неужели ты не видишь, что это проходимец, охотник за приданым! Что ты наделала!

– Надя, остановись. По-моему, это ты сошла с ума. Ничего плохого я не сделала.

– Не сделала? Конечно, ты всегда думала только о себе! Паразитка, ты готова на все, лишь бы удовлетворить свои желания. А ты подумала, что теперь этот мужик будет претендовать на квартиру и на все? Да какого черта! Нет уж, ничего у вас не выйдет! – Надя повернулась к Громову, и Веронике показалось, что она готова вцепиться ему в волосы. – Хозяином этой квартиры вы не будете. Я обращусь в суд, ваш брак признают недействительным…

– Вы как-то упускаете тот момент, что Вероника жива, – сказал Громов. – И я надеюсь, проживет еще много лет. Мы с вами несколько преждевременно вступаем в борьбу за ее имущество.

– Вот именно, не надо со мной бороться! Вам ничего не достанется!

– Слушайте, перестаньте наконец кричать. – Громов все еще сохранял завидное спокойствие.

Зато Вероника уже начала выходить из себя.

«Нет, ни в коем случае не нервничать, а то таблетки не подействуют и наркоз пройдет плохо. В сущности, что нового я сейчас узнала? Что она спит и видит, когда я умру и можно будет прибрать к рукам мое имущество? Мне это давно известно. Она еще не знает о завещании, бедная женщина».

– Как же ты, дрянь, посмела так поступить со мной! – надрывалась Надя. – Но ничего, Бог тебя накажет!

После этой фразы Громов решил, что время светских разговоров прошло. Он аккуратно взял Надю за талию и без видимых усилий вынес на лестничную клетку. Вслед за ней отправились ботинки и пальто.

Некоторое время звонил звонок, потом раздавались удары в дверь… Наконец наступила тишина.

– Что это было? – В прихожую выглянула Марьяша. – Прибежала, разоралась… Слушай, а что же ты мне не сказала, что вы поженились?

– На самом деле мы еще не успели пожениться… – смутилась Вероника и посмотрела на Громова: неизвестно, как он отреагирует на эти слова. Да, он говорил, что они будут вместе, даже привез свою маму. Но ведь он так и не сделал официального предложения.

– Мы поженимся, как только Вероника выпишется из больницы, – пообещал он Марьяше.

– Понятно. А что это за тетка?

– Моя сестра.

– И она, значит, расстроилась, что наследства не получит. Дело, конечно, житейское, но, надеюсь, ей еще долго придется ждать… О, уже десятый час. Давай-ка, Вероника, принимай таблеточки, и спать. Завтра трудный день.

…Проснувшись в палате, Вероника прислушалась к себе. Ее не тошнило, не знобило, голова не болела. При этом она понимала, где находится, и помнила, что с ней произошло.

Рядом с ее кроватью сидел Громов в белом халате.

Она не спешила признаваться, что проснулась. Сквозь ресницы она видела, как он напряженно наблюдает за капельницей, видимо, боясь пропустить момент, когда ее следует перекрыть. Живот почти не болел, а за окном был светлый солнечный день. Окно палаты выходило на ту же сторону, что и окна ее кабинета. По положению солнца Вероника сообразила, что было часов двенадцать, не больше…

«Значит, не получилось, – поняла она. – Открыли и зашили, поражение оказалось таким большим, что они не стали рисковать. Теперь одна надежда – на химию. Что ж? Если бы рискнули, я умерла бы на операционном столе, а так у меня будет еще несколько недель, и я проведу их с Громовым».

– Привет! – Она открыла глаза и улыбнулась.

– Привет… – Громов не улыбнулся ей, посмотрел сосредоточенно и строго. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– А голова? Ты хорошо соображаешь?

– Прекрасно.

Еще некоторое время он вел с ней разговор на тему самочувствия, и ей это надоело.

– Ты меня утомил! Давай-ка лучше покурим.

– Успеем накуриться, – зловеще пообещал Громов и достал из кармана мобильник. – Она проснулась, – мрачным тоном сообщил он кому-то.

Через минуту в палате появились Колдунов, Марьяша и доктор, делавшая Веронике лапароскопию в Надиной больнице. Лица у всех были самые серьезные.

– Ладно, не трудитесь подбирать слова. – Вероника попыталась улыбнуться, но поняла, что улыбка получилась не очень. – Я знаю, что большая операция не могла закончиться так быстро. И дренажей у меня нет. Слишком поздно, да?

Доктора переглянулись.

– Вероника, дело не в этом… – начал Колдунов.

– Конечно, не в этом! – перебила она и улыбнулась почти нормально. – Ведь я еще жива, и это – тоже жизнь. Мне осталось мало, значит, теперь я буду ценить каждую секунду. И давайте не будем омрачать все бесполезными разговорами.

– Омрачить все-таки придется! – жестко сказала Марьяша. – Потому что мы должны разобраться в ситуации и выяснить истину.

– Ох, ну что тут еще выяснять? – Забыв, что только что перенесла хирургическое вмешательство, Вероника попыталась сесть, но тут же ойкнула от боли.

Вокруг нее немедленно засуетился Громов – стал поправлять постель, взбивать подушку.

На правах смертельно больной Вероника решила покапризничать и потребовала, чтобы ей дали сигарету.

Колдунов протянул ей пачку и щелкнул зажигалкой.

– Может, потом поговорим? – спросил он у коллег. – Дело-то серьезное, а она еще от наркоза не отошла.

– Прекрасно отошла! Но еще раз прошу, не надо больше о моей болезни. Ведь это еще не финал, правда же? Я пройду мощную химию, узлы уменьшатся в размерах и станут операбельными. Тогда вы мне все удалите, и я буду здорова.

– Дело совсем не в этом, Вероника, – сказала Марьяша. – Мы столкнулись с такой странной ситуацией… Ян считает, что это досадная случайность, а мы с Галиной Антоновной думаем – криминал.

Она попыталась сесть на Вероникину постель, но Громов не позволил. Он с важным видом закрутил колесико у системы для внутривенного вливания и пошел звать сестру. Пока та меняла бутылку, в палате висело тяжелое молчание. Поведение коллег казалось Веронике совершенно непонятным, и она никак не могла сообразить, при чем тут криминал. Медсестра уходить не торопилась: она проверила, как закреплена игла в вене, и сделала Веронике замечание за курение. «А еще главный врач», – сказала наглая девчонка и попросила Громова проветрить палату.

Наконец она удалилась.

– Короче, Смысловская, ты, кажется, никогда не болела раком, – с заметным усилием выговорила Марьяша.

– Вот только этого не надо, а? – Вероника не на шутку рассердилась. – Если вы считаете, что никакое лечение мне уже не поможет, так и скажите! Я все уже пережила, со всем свыклась. А вы мне ложные надежды пытаетесь навязать.

– Произошла чудовищная ошибка, Вероника, – тихо сказал Колдунов. – Когда мы сделали тебе лапаротомию, то при ревизии не обнаружили ничего похожего на опухоль. Вообще ничего, понимаешь? У тебя абсолютно здоровый организм.

Вероника переводила взгляд с одного лица на другое. Врачи смотрели на нее очень серьезно, только побледневший Громов опустил глаза и глядел в пол.

Наконец до нее дошло, что только что сказал Колдунов.

– Но почему вы называете эту ошибку чудовищной? – пробормотала она. – Если все так, как вы говорите, ее надо назвать прекрасной.

– Ян, давай я расскажу, – вмешалась Марьяша и все-таки уселась на кровать.

* * *

Посоветовавшись, Марьяша с Колдуновым пригласили на операцию гинеколога из Надиной больницы, Галину Антоновну. План вмешательства был им в общих чертах ясен, но с помощью Галины Антоновны они собирались уточнить темпы роста опухоли. При лапароскопии она могла не заметить измененных лимфоузлов, приняв их за анатомические особенности, и теперь должна была оценить, сильно ли изменилась картина.

Пока открывали живот, Галина Антоновна все сокрушалась, как это она могла пропустить такую серьезную патологию. Ведь она провела очень тщательный осмотр, и состояние брюшной полости не вызвало у нее ни малейших подозрений.

Компьютерные томограммы прикрепили к окну пластырем, она то и дело косилась на них, тяжело вздыхала и называла Колдунова с Марьяшей авантюристами. И это было справедливо: никто другой не взялся бы оперировать такое огромное поражение.

А потом они увидели совершенно здоровый живот!..

Колдунов долго пальпировал забрюшинное пространство в поисках патологии, несколько раз пересмотрел все органы, но так ничего и не нашел. Марьяша, с трудом сохраняя хладнокровие, подошла к окну и стала внимательно изучать снимки.

– Ребята, это не ее компьютер! – сказала она наконец. – Просто подсунули снимки другой женщины.

– Не может быть! – ахнули Колдунов с Галиной Антоновной.

– Смотрите сами. Здесь редкий вариант развития желчного пузыря – внутрипеченочное расположение, а у Вероники он совершенно обыкновенный. Или вот мечевидный отросток. У Вероники вон какой большой, а здесь, наоборот, маленький. Как в детской игре – найдите пять отличий… Допустим, узлы могли рассосаться, но желчный пузырь не мог же у нее забраться в печенку? Если приглядеться, то брюшные полости совершенно разные.

– А гистология? – воскликнула Галина Антоновна. – Ведь я, когда получила ответ, своим глазам не поверила. Может быть, ее тоже перепутали?

– Не слишком ли много ошибок для одной пациентки? – возразил Колдунов.

Началась жаркая дискуссия над раскрытой брюшной полостью. Если гистологический диагноз был верным, то все медицинские каноны требовали удалить матку с придатками.

– Я не верю этому диагнозу! – категорически заявила Галина Антоновна.

Марьяша с сомнением качала головой.

– Хотел бы я знать, какая сволочь так напортачила с томографией! – Колдунов грубо выругался, а Галина Антоновна вдруг удивленно уставилась на него.

Несмотря на остроту ситуации, Марьяша хихикнула – она решила, что на докторшу так подействовал колдуновский мат.

На самом деле та вспомнила, что Надин муж делал Веронике УЗИ и выявил кисту яичника. Надя настояла на лапароскопии, Галина Антоновна никакой кисты не обнаружила, но взяла биопсию. А гистологический анализ показал рак. Теперь все это казалось ей очень странным, и она поделилась своими пока неясными подозрениями с коллегами.

Услышав имя Нади и вспомнив, как та вчера орала на Веронику, Марьяша быстро сложила два и два и предложила Колдунову зашивать брюшную полость.

– Я уверена, что она хотела тебя уморить, – говорила Марьяша. – Недаром же она так бесилась, узнав, что ты вышла замуж. Столько трудов псу под хвост! А план вообще-то был гениальный. Сначала подменила препарат, ей, патологоанатому, это было раз плюнуть, а дальше, как говорится, были возможны варианты. Допустим, ты сразу начала бы лечиться и прооперировалась. Пусть в операционном материале ничего бы не нашли, но тогда решили бы, что повезло, захватили рак в самой начальной стадии, и принялись бы тебя химией долбать. Ну а дальше, я думаю, сестрица бы тебе помогла: инсулинчик бы вколола или хлористый калий струйно ввела. Если человек с такой историей болезни умирает дома, то вскрытие не назначают, а если в стационаре, то она отказ бы написала, как родственница.

Громов смотрел на Марьяшу с ужасом.

– А даже если бы и сделали вскрытие, она ничем не рисковала, – продолжала Марьяша. – Да, следы инъекций, но их бы у тебя столько уже накопилось… Опухоли не обнаружили? Так это химиотерапия помогла! Прекрасно подобрали препарат, только, вот беда, сердце не выдержало. Ты, Вероника, продлила себе жизнь тем, что отказалась вставать на учет и лечиться! Во-первых, ты не получала химиопрепаратов, действием которых можно было объяснить твою кончину, во-вторых, у тебя не было путевых документов, на основании которых можно было выписать свидетельство о смерти.

– Не продлила жизнь, а, можно сказать, спасла, – мрачно сказал Колдунов. – Но какая же ты все-таки балда, Вероника! – неожиданно взорвался он. – Ну почему, почему ты сразу не пришла ко мне?!

– В следующий раз буду умнее, – смущенно пробормотала она. – Хотя, конечно, лучше бы следующего раза не было… Слушайте, а зачем она мне эту липовую компьютерную томограмму впаривала, что-то я не поняла.

– Прав Колдунов: ты действительно балда! – сердито сказала Марьяша. – Ты не соглашалась лечиться, но твое самочувствие не ухудшалось. Конечно, ты не практический врач, – при этих Марьяшиных словах Колдунов хихикнул, – но в конце концов даже ты могла бы заподозрить ошибку, пройти обследование в другом месте, и тогда бы все Надины планы рухнули. Но она сделала очень умный ход! С одной стороны, данные компьютера сразу отменяли операцию. Без ложной скромности скажу, что только такие придурки, как мы с Колдуновым, ввязываются в подобные авантюры. С другой стороны, при таких данных твою смерть прекрасно можно было бы объяснить раковой интоксикацией.

– Господи! – прошептала Галина Антоновна и закрыла лицо руками.

Колдунов молча смотрел в окно.

В лице Громова не было ни кровинки.

– Слушайте, так это что, я не больна? – вдруг спросила Вероника. – Неужели у меня впереди долгая жизнь?

Громов взял ее за свободную от капельницы руку.

– И надеюсь, счастливая жизнь. Во всяком случае, я буду стараться сделать ее такой.

– Но этого не может быть! – жалобно сказала она. – Со мной никогда так не бывало, чтобы все оказывалось лучше, чем я ждала. Вы разыгрываете меня, да, Марьяша? Ты вчера оказалась свидетельницей Надиного визита, вот и придумала сказочку, чтобы меня успокоить?

– Неужели я похожа на человека с настолько извращенной фантазией? – возмутилась подруга. – Но чем больше я думаю об этом диком нагромождении событий, тем больше убеждаюсь, что другого объяснения твоему чудесному исцелению нет. Главное, у твоей сестрицы все бы получилось, если бы ты не доверилась Яну.

– Да уж, одну бы меня она одолела…

– Поэтому, как ни банально это звучит, дамы и господа, люди должны держаться вместе, – нарочито высокопарным тоном произнес Колдунов. – А что касается меня, то я, пожалуй, съезжу вечерком к твоей сестрице. Ну очень хочется потолковать с ней и ее муженьком. Дам ему в глаз, то-се…

– Готова оказать тебе моральную поддержку, – сказала Марьяша. – Потому что официальным путем действовать бесполезно. Никогда не докажешь, что она собиралась тебя убить.

– Охота вам с ними разговаривать? – задумчиво протянула Вероника. – Нет, мы пойдем другим путем. Лука, дай-ка мне твой мобильник.

– Зачем?

– Сейчас узнаешь… – Она быстро набрала номер. – Надя? Это я, здравствуй. Знаешь, я решила подарить тебе квартиру. В ближайшее время я оформлю все бумаги, и ты сможешь переехать. Нет, не надо меня благодарить.

Щелкнув крышкой мобильника, она обвела взглядом изумленные лица друзей. Галина Антоновна вытирала слезы.

– Люди должны получать то, что они хотят, – весело объявила Вероника в звенящей тишине палаты. – А уж будут ли они счастливы, получив желаемое, зависит только от них.

– Я восхищен, – тихо сказал Громов, крепко сжал Вероникину руку и вдруг засмеялся. – Правильно, ну ее на фиг, эту квартиру, в ней даже рояля нет! Переедешь ко мне, у нас с мамой пятикомнатная на Петроградской стороне, от тесноты страдать не будем. Даже когда пойдут дети.

Content

Мария Воронова
Апельсиновый сок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12