Андрей Курпатов

Татьяна Девятова

5 наболевших вопросов

Психология большого города

Вместо введения

от доктора Курпатова

Признаюсь – иногда у меня случаются приступы малодушия. В такие минуты я начинаю думать, что, может быть, я все преувеличиваю, что большинство людей живет в радужном мире, где нет тех проблем, о которых я обычно рассказываю, что все на самом деле значительно лучше и прекраснее, нежели я привык об этом думать. В конце концов, понятно, что к доктору люди со своим счастьем не «ломятся», а все больше с проблемами, страданиями да невзгодами приходят. Так, может быть, у этого доктора глаз замылился, вот он все и видит в черном цвете? Вот такое малодушие… Каюсь.

Но длятся эти «приступы» недолго. Поскольку понятно, что кого-кого, а доктора Курпатова заподозрить в недостатке оптимизма сложно, а его, выражаясь научным языком, «выборка» слишком разнообразна, чтобы думать о возможности серьезной ошибки. У меня на приеме были люди и очень бедные, и очень богатые, и бесправные, и власть имущие, и успешные, и неуспешные, и «звезды», и те, о существовании которых знают только их близкие да статистические агентства. Были… И я могу сказать с уверенностью, что какого-то «волшебного счастья» нет нигде – ни в коммуналке, ни за фасадом глянцевых обложек. Всюду жизнь с одними и теми же психологическими проблемами.

Журналисты очень любят задавать мне этот вопрос: «Доктор Курпатов, вот вы лечите звезд… А скажите, пожалуйста, чем их проблемы отличаются от проблем обычных людей?» И очень удивляются, когда я, хорошо подумав, отвечаю: «В принципе – ничем». Во-первых, потому, что люди – они всегда люди, степень известности или финансовой состоятельности не делает их больше или меньше людьми (со всеми вытекающими отсюда последствиями). А во-вторых, тот бульдозер перемен, который укатал нашу страну за годы перестройки, буржуазной революции и становления суверенной российской демократии, не разбирал, кого ему давить, кого – нет. Он давил всех подряд, и последствия налицо. С одной стороны, психическое нездоровье, когда у нас, по статистике, на одну голову приходится полтора психических расстройства. С другой стороны – общий негативизм и ажитация, перемежающаяся тотальной апатией.

Кто-то, правда, испытывал это давление из-за финансовых трудностей, а кто-то в большей степени из-за трудностей психологического свойства, ведь быть известным и/или богатым человеком в стране, которая голодна, озлоблена и нетерпима, – это то еще, надо сказать, удовольствие. Да, бутерброд может быть и с икрой, и с маслом, но, как у Леонида Филатова в «Федоте», «и икра не лезет в горло, и компот не льется в рот». И здесь я ничуть не преувеличиваю. Почему, вы думаете, наши звезды настолько закрыты и ничего хоть сколько-нибудь правдивого о себе публике не рассказывают? А они боятся. Да, они живут в самом настоящем ужасе. Не из-за того, что у них денег не будет, чего боится большинство россиян (хотя и их этот страх стороной не обходит), а из-за того, что уверены – скажи они правду или хотя бы полуправду, то тут же окажутся у позорного столба, и камни с помидорами полетят в них вперемешку одно с другим. Причем без каких-либо серьезных на то оснований…

В «Психологии большого города» продолжается наш разговор с Татьяной Девятовой о том, что мы пережили за эти годы и, главное, во что нас эти годы превратили. Портрет получается нелицеприятный, но – что поделаешь? Как там говорят про зеркало?.. Не пенять на него, да? Вот и не будем. Разумеется, любой сводный портрет, суммарный образ – это как средняя температура по больнице – вроде и цифра, но в каждом конкретном случае, как говорится, есть нюансы. Но и спорить с тем, что эта цифра имеет место быть, – бессмысленно. И если в среднем по больнице 40 вместо желанных 36,6 – это, наверное, заставляет задуматься. А кричать в этот момент: «Нет, но у меня-то 35!» – не аргумент в дискуссии такого рода.

Татьяна, конечно, постоянно спрашивает меня о том – что делать и как это исправить? Я со своей стороны честно пытаюсь ответить, хотя понятно, что единого, некого универсального спасительного рецепта при такой постановке вопроса не существует в принципе. В этом и отличие наших с Татьяной подходов: она думает о практическом приложении выводов, которые кажутся закономерными при психологическом анализе современной российской жизни (мне они с такой точки зрения как раз не очень интересны), а мне кажется важным понимать сущность происходящего, некий «тренд», направление движения, куда мы все движемся и где, вероятно, окажемся, если все оставить как есть (Татьяна со своей стороны этим интересуется в меньшей степени). Но для читателя, я полагаю, именно такая двойственность и подходит лучше всего.

В «Мифах» мы говорили о «справедливости», о «национальном величии», о «работе» и «образовании», а также о «свободе». В «Психологии большого города» речь идет об одиночестве, о семье и браке, о поколениях, о счастье и культуре. То есть о системе отношений. Об отношениях человека с самим собой, с другими людьми (отдельное место здесь занимают «вторые половины» и поколения – старшее и младшее), а также отношениях человека с миром (культура, в частности, и особенно – психологическая культура). Наконец, Татьяне удалось вытянуть из доктора и главу о психологах и психотерапевтах (хотя он долго сопротивлялся), которую она шутливо назвала – «глава-бонус». Вот такой круг вопросов, вполне, мне кажется, значимый для всех нас.

Не могу сказать, чтобы я был абсолютно доволен результатами своей работы – ответами, выводами, классификациями и так далее. Мне хотелось указать на некие общие закономерности, и мне кажется, что в этом смысле все удалось. Хотя по большому счету важнее тут все-таки сам факт такого разговора, что мы вообще об этом, точнее, о нас с вами говорим.

Спасибо!

Андрей Курпатов

Пролог

Думаю, это известно всем: самое последнее, что пишет автор перед сдачей книги в печать, – это предисловие. Правда, я уже в ходе работы над книгой начала делать некие наброски вступления, собирать для него мысли, идеи, реплики. Но когда мы, наконец, приблизились к финалу – безжалостно их выкинула. Потому что поняла, о чем – самом важном – нужно сказать обязательно.

Почему люди читают психологическую литературу? Почему вообще интересуются психологией? И что отличает этих людей от тех, кто книжку по психологии за километр обойдет, приговаривая «чур меня, чур», и уж точно никогда не возьмет ее в руки?

Думаю, что на меня не обидятся те, кто чурается психологической литературы, за нелестное мнение о себе. Поскольку они никогда его не прочтут. А именно: эти люди не думают, не чувствуют и не знают, чего они не знают. То есть не то чтобы совсем не думают, думают, конечно. Думают, например, что во всех их бедах виноват кто-то другой или что-то другое, из недружественного внешнего мира. Чувствуют, что что-то в их жизни не так, вкривь-вкось, но источник этого дискомфорта, его локализацию почувствовать уже не могут: что-то там жмет, где-то давит, а вот что и где – непонятно. Или попросту не знают, не догадываются, что жить-то можно гораздо лучше – веселее, полнее, насыщеннее, счастливее, чем привыкли жить они. Как лягушка, прожившая всю жизнь в болоте, не может представить себе море.

Людей же, ищущих в психологии ответы на пусть иногда размытые, плохо сформулированные, но очень важные для них вопросы, отличают противоположные качества.

Они чувствуют. Чувствуют, что что-то в их жизни не совсем идеально, и за это, скорее всего, ответственны не только окружающие, звезды и правительство.

Они думают. И понимают одну простую истину: если продолжать жить, думать и действовать по-прежнему, то ожидать, что получишь другой, лучший результат, по крайней мере, нелогично, а по большому счету – глупо. Значит, нужно что-то изменить в своей привычке жить, начать как-то по-другому думать и действовать. Конечно, и в этом случае результат не гарантирован, но пробовать все равно надо, ведь это – единственный наш шанс что-то улучшить.

И они знают, что не знают чего-то важного, что позволило бы им это сделать. И активно ищут эти знания.

«Они» – это, собственно, и есть вы, наши читатели. И я – собеседник Андрея. Мы.

Если бы нас все в жизни, наконец, устроило – наверное, мы бы тоже переключились на детективы. Но мы читаем, слушаем и пытаемся понять, разобраться в устройстве себя, других, мира. Для чего? Кто-то – более смиренный – для восполнения дефицита, кто-то – более жадный – для обретения большего, чем есть сейчас, даже если уже есть в его жизни много чего хорошего и замечательного.

Когда-то, между прочим, не так давно, всего двадцать-тридцать лет назад, у нас было общество тотального дефицита. И сегодня, несмотря на изобилие продуктов и товаров, мы так и остались обществом тотального дефицита. Только дефицит этот ощущаем в совершенно другой сфере.

Меня не любят те, чья любовь мне необходима. Я одинок, и не находится на всем белом свете ни одной родственной души. Мною не восхищаются те, чьи восхищенные взгляды я мечтаю увидеть. Меня не уважают те, чье мнение мне небезразлично. Меня не понимают родные – те, от кого я жду понимания. У меня не получается достичь того, чего хочу. У меня нет таких интересов, которые не оставили бы места скуке, которые влекли бы меня вперед, придавали сил и жажды жизни…

Если вы когда-нибудь видели полностью, окончательно и бесповоротно счастливого человека – поздравляю, вы обознались. Но людей, которые, как нам кажется, счастливее нас, безусловно, встречал каждый. И ведь была при этом, уж признаемся самим себе, была такая мимолетная белая зависть и обязательно мелькала мысль: «Эх, мне бы так…» Независимо от того, по какому критерию этот встречный был более счастлив – или внешностью удался, или талант ему какой волшебный свыше даден, или способности предпринимательские, или просто характер веселый, и поэтому люди к нему тянутся, или энергии – хоть на троих дели, или друзья хорошие, или родители золотые… ох, долго могу перечислять. Да вы, наверное, не хуже меня этот список продолжите.

Все это – наши собственные мечты о себе самих, о том, какими нам хотелось бы быть, как жить, чтобы чувствовать себя более счастливыми.

А ведь человеку для счастья надо совсем немного: любимый человек рядом, дружная семья, хорошие дети, верные друзья, ну и чтобы было куда с ними со всеми скопом сходить развеяться и отдохнуть. В общем-то, и весь набор. Про хорошую работу и материальный достаток специально не упомянула – мы про них очень подробно говорили в книге «Мифы большого города». Да и не является работа для всех светом в оконце, и не заменит она собой эти «сердечные» радости. А если по факту заменяет семью, друзей, любимых, отдых – это уже, извините, к психотерапевту.

И вот про все эти «слагаемые» счастья – книга, которую вы уже начали читать, и каждому такому «кирпичику» в фундаменте счастья отведена отдельная глава. Точнее, сказ не просто «про них», а про то, какие поправки внесли в эту формулу счастья последние двадцать лет нашей удивительной жизни в этой удивительной стране.

Увы, мы, россияне, за последнюю пару десятилетий по уровню «счастливости» скатились в самый конец списка стран-участниц гонки за счастьем и теперь плетемся в арьергарде планеты всей. И пусть кто-то уехал тренироваться счастью за границу, большинству-то придется достигать своих вершин здесь, на родине. А значит, нам просто необходимо разобраться с тем, что стало с нашими представлениями обо всех этих абсолютно необходимых для каждого человека вещах.

Вот, пожалуй, и все… Нет, не все.

Еще, именно в прологе, я хочу немного рассказать о «писательской кухне» и поделиться своими впечатлениями о работе с Андреем.

Книги по психологии бывают разные. К некоторым, признаюсь, я бы тоже на версту не подошла. Ничего не поделаешь – болезнь роста, издержки бурного развития новой отрасли знания и сферы услуг. И пока у нас в стране укомплектуется профессиональная армия опытных, квалифицированных психологов и психотерапевтов, умеющих, что архиважно, писать ясно и нескучно, да еще и дельные вещи, – читателям придется немного помучиться. И поучиться отделять зерна от плевел в этой области.

Но, слава богу, у нас уже есть качественные научно-популярные книги психологической тематики. Я искренне считаю, что «производственная проза» Андрея – один из лучших образцов хороших изданий по психологии. Сейчас постараюсь объяснить, почему я так думаю.

Но сначала немного истории, а точнее, той самой «кухни». Все книги этой серии пишутся двумя авторами, которые сначала ведут устный «сократический диалог», как почти пошутил Андрей в предисловии к первой нашей книге «Мифы большого города». Конечно, это нельзя назвать сеансом психотерапии, и это не привычное психологическое консультирование. Но это и не обычное интервью, это именно диалог – терапевтичный диалог (кстати, возможно, сейчас, в этот самый момент, я становлюсь автором нового научного термина), в котором один из собеседников – давайте я назову этот персонаж «человек, который хочет жить лучше» – в результате осознает, ПОНИМАЕТ, какие заблуждения и неверные установки мешают ему в достижении этой благородной цели, и, главное, еще понимает, каким образом ему к ней теперь двигаться.

Лишь потом аудиозапись этих интервью расшифровывается, затем несколько раз поочередно редактируется, дописывается и переписывается обоими авторами. Так происходит трансформация беседы в письменный текст, в литературное произведение.

И здесь мне кажется очень важной одна деталь. Андрей как-то признался, что все редакторы, с которыми ему приходилось работать – в издательствах, в СМИ, на телевидении, – сетовали на то, что у него много «повторов».

А это, скажу я вам по секрету, совсем не повторы. Дело в том, что обычный редактор подходит ко всем текстам как к литературным и, естественно, оценивает и правит их, опираясь на правила русского языка. Но у языка и у человеческой психики законы разные!

Психологи, например, знают, что есть такой железный психологический закон, особенность человеческой психики, которую Андрей в своей книге «Самые дорогие иллюзии» назвал «иллюзия взаимопонимания». Любое слово имеет для каждого человека свой смысл, отличный от того, который вкладывают в него другие люди. Парадокс, да? Но это действительно так: у каждого из нас свой уникальный жизненный опыт, свой уровень знаний, культурная и социальная среда. И когда мы пытаемся сообщить другому какую-то мысль – тот слышит не нашу мысль, а сочетание слов, каждое из которых имеет для него другое значение. В результате мы очень часто друг друга или не совсем верно понимаем, или не понимаем вообще.

Психологи и психотерапевты не просто знают об этом законе – они обязаны учитывать его в своей работе. Ибо в этой профессии ответственность за понимание несет не только тот, кто внимает, но и тот, кто говорит. А главная цель психотерапевтического контакта – не сообщить что-то клиенту, а сделать так, чтобы тот это ПОНЯЛ, прочувствовал. И при этом еще удостовериться в «приемке» мысли. Именно поэтому квалифицированный специалист повторяет одну и ту же мысль разными словами, с опорой на различные культурные контексты, с учетом образования, возраста, предполагаемой эрудиции клиента, с привлечением метафор, литературных, исторических и бытовых примеров – до тех пор, пока не увидит на лице клиента «радость узнавания».

Поэтому так часто психотерапевтическая сессия превращается в диалог полиглота с туристом из неизвестной страны: «Ду ю спик инглиш?», «Парле ву франсе?», «Шпрехен зи дойч?», «Чи размовляете вы украиньскою мовою?», наконец, «Говорите по-русски?»

К сожалению, психотерапевт, пишущий книгу, лишен возможности смотреть в глаза «человеку, который хочет жить лучше» – своему читателю. Но обязанность «донести» свои мысли при этом остается. А значит, остается и этот принцип донесения – разными словами, на разных языках.

И если вам вдруг покажется, что автор повторяется и «сколько можно, все уже и так всё поняли», вспомните про этот феномен: нет, пока не все! Одновременно с вами эту книгу читают тысячи человек, и кто-то поймет мысль автора сразу, кто-то – на втором примере, до кого-то она «дойдет» на третьем… Но и вы не потеряете время – у вас есть отличная возможность сравнить эти «повторы» и лишний раз проверить себя, уточнить – а все ли вы правильно поняли? Более того, наличие в книге по психологии таких «псевдоповторов» чаще всего свидетельствует именно о высокой квалификации специалиста.

Ну вот, теперь вы знаете один из основных признаков качественной профессиональной прозы.

А в самом конце пролога я поделюсь неожиданными результатами своих изысканий смысла самого этого слова. Практически все образованные люди уверены, что слово «пролог» – греческое, синоним слова «вступление». И только один знакомый филолог-востоковед сообщил мне о том, что, оказывается, это слово имеет и славянские корни. Так назывались древнерусские сборники кратких житий, поучений и назидательных рассказов, расположенных в последовательном порядке по годичным праздникам.

А программисты знают, что Прологом назван один из языков программирования. Его отличие от других состоит в том, что это так называемый «непроцедурный» язык: в нем не нужно шаг за шагом прописывать все необходимые формулы, достаточно просто определить разные значимые факторы и установить отношения, связь между ними. А потом с помощью процедур, заложенных в самом языке, автоматически получить необходимые логические выводы. Эта особенность делает Пролог удобным для написания экспертных систем.

Плохие психологические книги иногда очень напоминают такие «сборники поучений и назидательных рассказов», они пестрят советами типа «делай вот так» или «не делай так», призывами и рассуждениями, абсолютно неприменимыми в реальной жизни (Почему? В силу психологических же законов!). А хорошие психологические книги написаны на языке, похожем по структуре и функциональности на Пролог. Они не навязывают жестких алгоритмов действия в каких-то конкретных жизненных ситуациях, но показывают общие принципы, опираясь на которые, человек может уже самостоятельно выделять в любой ситуации важные факты и факторы, находить связи между ними, понимать, какие процессы происходят, и самостоятельно делать правильные выводы. Другими словами, после прочтения книги человек может сам создать и заложить в себя эту внутреннюю, психологическую «экспертную систему» и потом использовать ее на практике в самых разных ситуациях.

Мне думается, что эта книга как раз из таких.

Татьяна Девятова

Глава первая

Одиночество среди людей

Когда я поведала Антону, своему брутальному другу из силовых структур, о работе над книгой «Психология большого города», он тут же презрительно протянул: «А, небось про одиночество в большом городе». Хоть и было обидно такое небрежительное отношение, но в общем и целом он угадал с первого раза. Конечно, не только об одиночестве эта книга, но волею первых читателей рукописи тема эта перенеслась из середины книги в ее начало. По степени важности.

Ты, одиночество святое,

Своим богатством, чистотою

Проснувшийся напомнишь сад.

О, одиночество! Пред сердцем

Захлопни золотую дверцу

К желаньям, что за ней стоят.

Так воспел одиночество немецкий поэт Райнер-Мария Рильке в конце девятнадцатого века. А в конце двадцатого ему уже подпевали российские барды: «Холодный взгляд любовь таит, и красота гнетет и дразнит… Прекрасны волосы твои, но одиночество прекрасней» – одна из самых популярных и любимых народом песен Дольского. Одиночество не имеет века приписки, не имеет географических границ. И обязательно окружено неким неземным светом, а люди, страдающие этим святым недугом, склонны почитать себя великомучениками. Любовь и одиночество – вот самые востребованные презенты от муз, поставщиков вдохновения поэтов и писателей.

В реальной жизни одиночество – не так поэтично, иногда совсем не эстетично и всегда – больно. Почему? Вопрос этот вполне логично адресовать психотерапевту.

Странная эта тема – одиночество. И парадоксальная. Тем более в большом городе. Я провела опрос среди знакомых питерцев и москвичей о том, какая у них самая «ноющая» проблема. То есть не острая, а хроническая, так сказать. Знаете, что ответило абсолютное большинство? ОДИНОЧЕСТВО.

Что удивительно: все, кого я опрашивала, с моей точки зрения, люди вполне благополучные, у всех интересная работа, с личной жизнью порядок – ни разводов, ни измен. То есть вроде бы внешне все в норме. И вот тут-то они начинают мучиться от одиночества.

– Что это вообще такое – «одиночество»? – свои рассуждения я продолжаю уже в Клинике психотерапии доктора Курпатова. Мы с Андреем выбрали местом разговора об одиночестве его тихий, уединенный кабинет. – Вот у филологов есть такой специальный термин «семантическое поле» – поле смысла, которое лежит под тем или иным словом, понятием у каждого человека. Такое ощущение, что у разных людей под словом «одиночество»…

– Это чистая правда. За словом «одиночество», как правило, никакого фактического одиночества не стоит. Есть чувство одиночества, но это не одно и то же. По большому счету, это слово – просто способ обозначить свои переживания, связанные с внутренней неудовлетворенностью. Но речь, разумеется, не идет о реальном одиночестве – когда человек один: на необитаемом острове, в одиночной камере…

Мой учитель Олег Николаевич Кузнецов многие годы занимался изучением феномена одиночества. Большая часть его исследований касалась психологии космонавтов, он пытался понять, что происходит с психикой человека, заброшенного, так сказать, на космическую орбиту в полном одиночестве в некоем подобии консервной банки. Проводились специальные эксперименты по герметизации: человека закрывали на продолжительный период (неделя, месяц) в специальном отсеке и наблюдали за его поведением.

И надо сказать, что собственно «одиночество» – это тяжелейшая драма, настоящее испытание для психики. Мы, как выразился Аристотель, «социальные животные», мы нуждаемся в социальных контактах, в общении. Но если это общение есть, а человек чувствует себя одиноким?.. Это я называю «социальным одиночеством» и рассказываю об этом феномене в монографии «Индивидуальные отношения (теория и практика эмпатии)». Но, подчеркиваю, это разные вещи, потому что, если тебя окружают люди, ты уже не можешь быть «объективно» одиноким. Проблема в том, что нам недостаточно социума как такового, нам надо каким-то особенным образом чувствовать себя в этом социуме.

Иными словами, мы говорим о том дискомфорте, который испытывает личность, находясь в социуме, не будучи в него должным образом интегрированной. То есть я как бы и в социуме, но, с другой стороны, не ощущаю, что этот социум принимает меня. Или… я сам не принимаю этот социум. Последнее уточнение – самое важное. Ведь если разобраться, то мы увидим, что сам по себе «социум» играет на самом деле в этой пьесе лишь вторую роль. Главную играет сама личность.

Но все же какую-то играют – и социум, и внешние обстоятельства. Недавно знакомая поведала мне грустную историю одного юноши, который в течение почти десяти лет «бегал» от призыва в армию и вынужден был практически не показываться на улице, в общественных местах. Со временем единственным источником общения для него стал Интернет, он создал свой сайт с форумом, в котором проводил сутки напролет. Интернет-знакомства удавались ему легко. Но когда ему «стукнуло» двадцать восемь и появилась возможность выйти из подполья, он так и не смог начать нормально общаться с живыми людьми и оказался в изоляции, даже с девушками не мог познакомиться. И только в последние месяцы благодаря одной «матери Терезе» – очень альтруистичной и жертвенной девушке – эта стена одиночества, которой он себя окружил, стала потихоньку разрушаться.

– Но почему именно в больших городах люди жалуются на одиночество? Удивительно, но в деревне на десять домов люди находят себе и друзей, и жен, и мужей, и к кому в гости вечером сходить. Приезжают в большой город – и вокруг них никого, тишина, они потерялись. Хотя в этом городе, кроме них, живет еще миллион, два, а то и десять миллионов других людей.

– Трагедия большого выбора… Когда в магазине один вид печенья, то проблем с выбором не возникает. Пришел, увидел и купил. А если на прилавке сотни сортов, человек стоит, думает, а потом и вовсе машет рукой – мол, и без печенья обойдусь. Почему так происходит? Дело в том, что, имея большой выбор, мы начинаем сравнивать, мысленно пробуем то, другое, третье и вдруг, словно бы пресытившись, теряем всякий аппетит. То есть мы еще не поели, а ощущение переедания уже возникло. Кроме того, за этим длиннющим прилавком с печеньем есть еще и следующий – с чем-то другим, но, несомненно, тоже вкусным. И возникает иллюзия, что, может быть, не за этим прилавком, а за следующим мы найдем именно то, что нам действительно нужно. Там, разумеется, повторяется то же самое – всё мысленно попробовали и разочаровались.

Возможно, вы скажете, что я не прав, потому как сейчас все равно в супермаркетах покупают больше, чем при прежнем дефиците в советских магазинах. Но я же не говорю об объеме покупок, я говорю о внутреннем ощущении человека от приобретенных благ. Раньше, когда советскому гражданину удавалось «отхватить» что-нибудь в универсаме или в магазине одежды, он был счастлив до потери сознания. При том, что качество этой покупки, по сравнению с нынешними-то товарами, явно не было замечательным. Но он был счастлив и светился восторгом! А сейчас выходит из супермаркета с полной телегой продуктов и рассеянно качает головой: купил вроде бы много, а радости – никакой.

Та же ситуация и когда человек перед телевизором сидит, два десятка каналов… Перескакивает с одного на другой и ни на одном остановиться не может. Раньше после программы «Время» фильм какой-нибудь покажут, детектив советский, «Следствие ведут…» – счастье необыкновенное! А сейчас и то тебе, и другое, но абсолютное ощущение, что «смотреть нечего». Прямо так и говорим: «Смотреть нечего!» Но там масса всего посмотреть. Только вот внимание не задерживается. Надо потрудиться, сделать над собой усилие, чтобы вникнуть в происходящее на экране – что за фильм, о чем говорит этот человек в сером пиджаке? А сил нет, желания трудиться нет, и все… Смотрим рекламу – спокойно, с чувством, с толком, с расстановкой.

И вот ровно то же самое происходит и в системе наших социальных связей. Человек в большом городе, разумеется, имеет куда более широкий круг общения, нежели житель деревни. И выбор потенциальных собеседников у него огромный! Тут даже говорить не о чем! Конечно! Но что это за связи, что это за общение?.. «Привет-пока»? «Пересечемся-по-делу»? «Созвонимся-отэсэмэсимся»? «Спишемся-сайсикьюшнимся»? В этих бесконечных встречах «накоротке» мы растрачиваем весь запал своего социального интереса, своей потребности в социальных контактах. Запас растрачен, а ощущения полноценного общения не возникло. Вроде бы и должен быть доволен – ведь столько людей вокруг и такое общение насыщенное, а ощущение социального голода… и хоть ты тресни!

– Возможностей познакомиться – куча! А одиночества просто МНОГО.

– Снова поправлю вас – не одиночества, а некого чувства, которое мы называем одиночеством. Я вынужден это уточнять, в противном случае мы не поймем главного. Когда вы говорите о деревне в 25 человек, вы говорите о том, что ее жители не испытывают чувства одиночества (или испытывают, но меньшее, чем в городе). И мы не имеем в виду субъекта, который уже третий год подряд заперт в одиночке, сидит там и с тараканами разговаривает. Поверьте мне, рассказ последнего об одиночестве поверг бы нас в ужас! То, что он испытывает в одиночной камере, и то, что мы испытываем, ощущая свое «одиночество» в большом городе, – это абсолютно разные вещи. Послушав такого очевидца реального одиночества, вам бы и в голову не пришло назвать свое состояние неудовлетворенности миром этим словом.

А в остальном вы абсолютно правы. Однажды я совершенно случайно услышал по радио весьма примечательное интервью с Земфирой. Сейчас уже я, конечно, не вспомню всех подробностей, не помню и вопроса, который ей задавали, но ответ ее звучал примерно следующим образом: «Иногда я беру свою телефонную книжку и начинаю просматривать все номера – кому бы я могла позвонить? У меня в телефоне больше двухсот номеров. И когда я дохожу до последней буквы списка, я понимаю, что позвонить мне некому. Хотя я, несмотря на то, что обо мне пишут, девочка хорошая, культурная, и если мне кто-то позвонит ночью и будет рыдать, я его, конечно, выслушаю. Но мне позвонить – некому».

Ситуация, я думаю, понятна. При этом нам ведь с вами абсолютно очевидно, что на самом деле количество людей, готовых с замиранием сердца выслушать ночные откровения Земфиры, измеряется если не сотнями тысяч, то, по крайней мере, десятками тысяч! И все они с огромным удовольствием сидели бы ночи напролет и выслушивали ее горести, поддерживали, говорили, что она лучшая, а все, кто ее подвел, – враги народа и вздернуть их надо вверх ногами… Но она говорит: «Нет, некому мне позвонить». Почему так? Потому что ей не нужно, чтобы ее просто выслушали! Ей нужно, чтобы ее выслушал кто-то конкретный… Точнее, даже не конкретный, а некий абстрактный человек, к которому она – Земфира – испытывала бы определенные чувства. Иными словами, речь идет не о том, что соответствующих людей в ее окружении нет, а о том, что она сама не испытывает к другим тех чувств, которые бы хотела испытывать. Вот в чем дело.

Понятно я объяснил? Ну или так еще можно сказать. Нашей условной Земфире важно, чтобы ее не просто выслушали, а как-то по-особому выслушали. И чтобы это был какой-то особенный человек, который будет ее слушать и что-то ей говорить. То есть, иными словами, речь идет не об одиночестве, а о запросе к людям, с которыми она, собственно говоря, хочет или не хочет вступать в соответствующее взаимодействие. И у нее такого человека нет. Но правильнее было бы сказать – ее внутреннее состояние не позволяет такому человеку появиться. Да, она хочет, чтобы он появился, но она сама не готова чувствовать этого человека так, как чувствуют подлинного своего собеседника. Она будет подсознательно требовать от него быть каким-то, каким он не является. То есть она представляет себе некий идеализированный образ, к которому она будет испытывать некие, опять же идеализированные, чувства.

В поисках родственной души

– «Я искала тебя ночами темными…» Ну, с Земфирой этот парадокс очевиден. А с простыми смертными – та же история?

– Надеюсь, вы понимаете, что я говорю сейчас именно о простых людях, а пример с Земфирой я привожу просто для наглядности – даже такой востребованный человек мучается одиночеством. Представьте себе: она приходит в какой-нибудь клуб или еще куда-нибудь и по громкой связи сообщает, что ей тоскливо и она хочет с кем-нибудь поболтать по душам… У нее же очередь выстроится в три ряда! У нее выбор будет огромный! Кого хочешь – оприходуй и разговаривай хоть до потери сознания! Но не в этом же дело. Не в «одиночестве», а во внутреннем состоянии – во внутренней, то есть нашей собственной, готовности, или неготовности, к этому разговору.

То есть речь идет о наших внутренних проблемах, а не о том, что пустота вокруг. Когда же мы произносим слово «одиночество», то сразу возникает ложное ощущение, что, мол, в этом «моем одиночестве» виноваты – они, окружающие, которые меня бросили, оставили, предали и так далее и тому подобное. Потому что мне НЕКОМУ позвонить. Пребывая в этом не явном, но вполне очевидном состоянии обвинителя окружающих, я как бы снимаю, слагаю с себя всякую ответственность за тот дискомфорт, который я испытываю. По сути же речь идет о каких-то моих особенных требованиях к этому миру, к этим людям. Я не говорю, что человек не вправе иметь вот такое, особое ощущение от своего бытия и своих отношений с другими людьми. Но я говорю о том, что надо сначала очень четко определить корень проблемы, первопричину, источник этих тягостных для себя ощущений. Я ясно сформулировал?

– В общем, да. Но давайте все-таки разберемся с этим запросом к миру: «Нет такого человека». А кто это – «такой человек», которого люди ищут и отсутствием которого тяготятся, называя это одиночеством?

Мы устроили мозговой штурм с главным редактором журнала «Психология на каждый день» Галиной Черняевой: пытались понять, что именно люди понимают под словом «одиночество». Сделали «контент-анализ» – есть такое модное словечко у маркетологов и психологов – и вынули на свет божий устойчивые словосочетания, которые встречались в ответах большинства людей: «нет родственной души», «нет родной души». Эта загадочная «родственная душа»… Люди ищут и не находят именно «родственные души».

Мне несколько раз снился один и тот же сон. Какая-то непогода, темно, дождь-снег-вьюга, звонок в дверь, я открываю: на пороге стоит какая-то девушка, вымокшая насквозь, продрогшая, замерзшая, волосы на лицо налипли. Я ее впускаю в дом, даю сухую одежду, отогреваю, начинаю поить чаем, кормить, мы с ней начинаем разговаривать о чем-то, и тут я начинаю чувствовать что-то «неладное». Мне очень-очень хорошо с ней, по-особенному тепло и светло – так хорошо, как я не чувствовала себя ни с одним человеком, даже странно. Меня начинают терзать смутные сомнения, я начинаю спрашивать, как ее зовут. Она говорит: «Татьяна», мои подозрения только усиливаются, я спрашиваю, какая у нее фамилия, а она отвечает: «Девятова»…

По этому сну я поняла, что мне до боли хочется найти человека по-настоящему близкого, родного, ту самую пресловутую «родственную душу». Но Андрей, похоже, не очень-то приветствует романтические описания психологических процессов и понятий.

– Я, Татьяна, каюсь, лириков не особенно жалую, мне физики как-то ближе по системе внутренней организации – чтобы все четко, конкретно, определенно и по делу. «Родственная душа» – название, конечно, красивое. Я бы, как говорится, и сам бы не отказался… Но психологи частенько любят использовать красивые понятия, не имея под ними никакой внятной структуры. Вот есть понятие, вот есть от него ощущение – и довольно им. А мне не довольно. То есть у них это подчас просто слово, звук даже, а не концепт. Ощущение есть, но ухватиться не за что.

Поэтому, раз уж зашла об этом речь, давайте прямо сейчас попробуем создать некий концепт этой «родственной души», то есть определим внутреннюю структуру этого, такого милого нашему сердцу понятия. Разберемся, собственно говоря, в генезе этого чувства: «у меня нет родного человека», «родственной души», «по-настоящему близкого человека». Можно, наверное, долго приводить синонимы. Какой еще, например?.. «Человека, с которым у меня было бы что-то настоящее, глубокое, подлинное» и так далее.

Все правильно я пока излагаю? Ага, киваете, идем дальше. А дальше у доктора Курпатова есть несколько монографий – «Философия психологии (новая методология)», «Теория личности (психология и психотерапия)», «Индивидуальные отношения (теория и практика эмпатии)» (они написаны в соавторстве с доктором медицинских наук, профессором А.Н. Алехиным). Там последовательно излагается теория личности человека. И там я на все эти вопросы отвечаю, мне кажется, достаточно подробно. В том числе и о том феномене, о котором сейчас собираюсь вам рассказать…

Вот когда вы встречаетесь, например, со своей мамой, вам нужно что-то делать для того, чтобы… Ну, вы же с ней не такая, как со мной? Согласны. Какая-то другая. А вам нужно что-то специально делать с собой, чтобы стать такой, какая вы обычно с ней? Как-то перестраиваться определенным образом, настраиваться? Нет? Правильно, это происходит само собой. А когда вы встречаетесь с кем-нибудь из своих сотрудников или с вышестоящим начальником, авторитетным человеком, вы же ведете себя не так, как со своей мамой, и не так, как со мной? Правда? И не так, как с человеком, у которого вы спрашиваете на улице: «Который час?» или «Как пройти в библиотеку?»

То есть всякий раз, в зависимости от того, в какой ситуации вы находитесь, вы автоматически превращаетесь в какого-то другого человека. Вы превращаетесь в «дочь» в отношениях с мамой, в «прохожего» в общении с другим прохожим, в «начальника» в отношениях с подчиненным. Вы превращаетесь в «ученика», общаясь с корифеем от науки, вы превращаетесь со мной в «собеседника», «соавтора», «интервьюера». В отношениях с детьми мы все автоматически становимся «родителями», в отношениях с представителями противоположного пола – в «представителей противоположного пола» (своего собственного) и так далее. И все это нескончаемая череда, масса, можно сказать, – неисчислимое количество ВАС.

А ведь правда! То, что я бываю разной в общении с разными людьми, – это как раз не новость, особенно если люди эти «чужие», а отношения – прагматичные: партнеры или подрядчики, например, и я веду с ними переговоры. Каждый раз в таких ситуациях я вполне сознательно строю свое поведение. А вот то, что я автоматически, неосознанно «меняюсь» в общении с близкими людьми, родственниками или, наоборот, совершенно незнакомыми людьми – с продавцами в магазине, официантами в кафе, – это как-то не приходило в голову. Но кажется, так и есть.

– И вот эту череду наших ролей, которые мы играем неосознанно, и не играем даже, а прямо ощущаем себя в них, можно назвать я-отождествленными ролями. Мы тождественны этим ролям. Вы отождествлены с ролью дочери, жены, сотрудника, любой другой. Нигде нет наигрыша, нигде нет ощущения, что такой я – это не я, и я только «притворяюсь» сыном (в вашем случае – дочерью) для своих родителей, учеником для своих учителей, прохожим для прохожих. Нет, это все – вы. Или все же где-то вы – это не вы? Нет, вы в данном случае – везде вы! Самоощущение себя в этих ролях для нас естественно и органично.

Но теперь встает вопрос, а где вы, Татьяна, НАСТОЯЩАЯ? Когда вы общаетесь с мамой? Или когда вы со мной разговариваете? Или с Борисом Дмитриевичем? Или с Владимиром Ивановичем? Или с прохожим на улице? Где настоящая Татьяна, «та самая»?

– Не знаю, может быть, это – тоже иллюзия, но я бы дала такой ответ на этот вопрос: только в по-настоящему близких отношениях.

– А-а-а, мы до этого еще не дошли! Вперед забегаете… Мы пока только о я-отождествленных ролях говорим, то есть о тех, где мы привычно являемся теми, кем привыкли быть в тех или иных отношениях. А о других ипостасях нашей личности мы еще сказать не успели. Так что не по сценарию реплика! Мы пока лишь размечаем структуру собственной личности, к ощущениям и переживаниям перейдем позже. Впрочем, уже здесь можно заметить, что если бы вы могли испытывать искомое чувство «родной души» в описанных я-отождествленных отношениях, то вы никогда в жизни не пожаловались мне на чувство одиночества. Потому как если вы в своих привычных социальных контактах находите «родную душу», то для вас ощущение «родной души» было бы привычным. А много вы видели таких людей, для которых это привычное чувство? Боюсь, ни одного. И это как раз вполне естественно. Ведь если бы «родная душа» превратилась в привычное ощущение, то потерялся бы элемент спонтанности (живости, жизненности, если хотите) в отношениях, а без этого никакой «родной души» нет и быть не может.

Но мы забежали вперед, и я возвращаюсь к своему вопросу. В какой из своих я-отождествленных ролей человек является настоящим? В роли ребенка, родителя, воспитуемого, воспитателя, учителя, ученика, товарища, сотрудника, подчиненного или начальника транспортного цеха? В какой?.. Нет, на самом деле ни в одной из этих ролей мы не являемся настоящими. Мы, конечно, во всех этих случаях являемся собой, но только частью себя, а поскольку часть не есть целое – мы чувствуем, что мы не до конца востребованы, не восприняты во всей своей полноте, в общем – в гости ходили, а остались незамеченными.

И это происходит при любой формализации отношений!

Допустим, юноша и девушка влюбляются друг в друга. Но они же сразу вольно или невольно начинают играть! Прямо-таки целая пьеса в голове раскручивается! Там вся великая русская литература XIX века встает, понимаете, и раскланивается. Там грезится все на свете! Мужчина «фильтрует» свой… речевой поток. Девушка думает, что бы ей такое сделать и как – как голову повернуть, ножку поставить или улыбнуться, чтобы он – возлюбленный – это заметил и восторгся ею. Восторгся и наконец-то уже к ней проникся. И вот она эту юбочку надевает уже второй час, прикладывает и прикидывает – достаточно ли она привлекательна в ней будет, покорит ли его и вызовет в нем желаемые чувства… Можно ли назвать ее в такой ситуации настоящей? Да, она руководствуется настоящими чувствами, но при этом не является самой собой, а пытается быть какой-то… Любые наши отношения с другими автоматически превращаются в какую-то часть нас. И мы уже не можем это контролировать, мы ничего не можем с этим сделать.

Супруг, который по идее должен быть самым близким человеком, в результате оказывается жесткой моделью. Да, мы какие-то вопросы обсуждаем, какие-то не обсуждаем, какие-то дружеские связи акцентируем, какие-то, наоборот, уводим в тень, потому что ему это неприятно, неинтересно и так далее. Мы решаем массу всяческих вопросов, у нас деловое взаимодействие… А на самом деле – спектакль с четко прописанными ролями.

Стараюсь внимательно вслушиваться и вдумываться в слова Андрея. И это приносит неожиданные и иногда неприятные открытия. Считала свои отношения с супругом очень теплыми, глубокими, искренними, но вот – узнала в этом описании пару ролей, которые мы все же играем друг для друга…

– Но при этом есть же тот, кто, загримировавшись, исполняет каждую роль?! Невидимка, который входит в те или иные я-отождествленные роли и каждый раз надевает на себя разные костюмы: дочери, матери, сотрудника, прохожего – кого угодно. Невидимка, который на каждый свой очередной спектакль надевает соответствующий наряд. Когда вы в театре выходите играть Офелию, вы надеваете костюм Офелии и ждете Гамлета, а не Отелло. Потому что если, по сценарию, выйдет Отелло, то надо одеться по-другому и надо платок обязательно при себе иметь, чтобы его потом куда-то передать, чтобы затем его выкрали и подсунули, правильно?

И это происходит автоматически, это лежит внутри самой структуры нашего социального поведения. А этот невидимка постоянно находится в ситуации перепрыгивания из одного костюма в другой. Но! Есть этот момент его полета!!! Перелета! Когда он еще не в том костюме, но уже не в этом. Он может во время беседы взять и вдруг дистанцироваться, выскочить из ситуации, подняться над ней и воскликнуть: «Боже мой, и это – мои родители! Ну ничего не понимают вообще!» Невидимка вышел, костюм остался – держится, не падает, не оседает. А невидимка походил где-то, вернулся в костюм «ребенка» и сказал: «Да, мама, хорошо, папа, все, как вы скажете… Ну, я пошел. До свидания!»

И у нас проблемы, собственно говоря, с этим невидимкой. Именно он в нас ноет, воет и плачет. Уставший, измученный от этих бесконечных спектаклей, которые, с одной стороны, и составляют его существование, а с другой – не дают того ощущения жизни, в котором он нуждается. И это ведь со всеми так происходит, со всеми людьми, ВООБЩЕ со всеми! Нет ни одного человека, который бы не переживал чего-то подобного. Да, одни это переживают как развернутый драматичный экзистенциальный кризис, другие – как хандру, что, мол, никто меня не любит, никому я не нужна и так далее. То есть одни в области духа экзальтируются, а другие просто брюзжат, ворчат, пьют и ипохондризируются. В общем, кто-то глубже это чувствует, объемнее воспринимает, а кто-то попроще. Но суть одна и та же: плач невидимки… Вроде и есть он, а вроде и нету. И очень ему от этого плохо.

Исключение из данного правила – редкость: люди, которые находятся на самом высоком уровне личностного развития, небольшая компания святых – мать Тереза, может быть. Не знаю… Мой список закончился. Впрочем, я не слишком верю, что и «невидимка» Терезы была всем и слишком довольна. Я видел очень интеллектуальных, одухотворенных, гениально одаренных людей, но каких-то святых, как о них рассказывают: пришел, сел перед ним, и тепло тебе сразу стало, и все твои маски сняты, и сразу твой «невидимка» освободился и наслаждается безмятежностью блаженства, и счастье есть, его не может не быть, – нет, таких не встречал.

Еще хочу заметить, что вот этот «невидимка» (в монографии он у меня «сущность» называется), который мигрирует, в зависимости от состояния окружающей среды, из одного костюма в другой, – он же бессодержателен. У него есть только нота чувства, нота переживания. Он как звук камертона: «Тун-н-н-н-н-н…» В нем нет ничего, какой-то там ширины, глубины, длины, он просто это «ун-н-н-н…» И весь мир – это огромное количество вот таких одиноких камертонов. Поэтому и у супруги моей – Лилии Ким – роман, посвященный одиночеству, так и называется – «Я не один такой один».

Но к чему я это все говорю об этой бессодержательности, неспецифичности нашей исконной, внутренней сущности? Да к тому, что если внутри все мы по сути своей одинаковы, то чтобы ощутить в другом «родственную душу», нам нет нужды в каком-то специальном человеке, в определенном лице с неким заданным количеством черт. Нет, нам нужен просто тот человек, который не побоится с нами и перед нами «раздеться». Фигурально выражаясь, разумеется… То есть человек, который не будет с нами в каких-то определенных, пусть и прекрасных, но формализованных, привычно-отработанных отношениях. А будет «голым», как есть, без всяких попыток быть каким-то… Не будет ни ощущать себя, ни воображать себя каким-нибудь доктором, например, в отношениях с нами, или учителем, или учеником, или родителем, любовником, женой, сыном… он не будет находиться ни в какой роли.

И мы получим то, что я называю «индивидуальными отношениями». Это когда друг с другом взаимодействуют не «личности» с их «богатым жизненным багажом», а сущности. Это отношения, в которых особенно и говорить-то не о чем. Это отношения, в которых время течет как-то неопределенно, есть или нет – непонятно. Отношения, где все красиво, при этом ты не можешь назвать ни одного формального критерия этого прекрасного. Это индивидуальные отношения – глубокие, проникновенные, отношения двух людей, которые не предполагают развертывания никакой социальной пьесы. Они лишены всякой цели и хороши оттого просто, что они есть. Как цветы, знаете…

И страшно, и больно, и некому руку пожать…

– Пытаюсь осмыслить то, что вы сейчас сказали. Удивительно! Выходит, близкие отношения возможны, и, соответственно, проблема одиночества снимается с повестки дня, когда другой человек перед тобой «разденется»?

– В целом, да.

– Для того, чтобы и ты мог, наконец, это сделать?..

Когда я пыталась понять, почему люди, которых я расспрашивала об одиночестве, не могут избавиться от этого чувства, то нашла одно общее слово, которое звучало в ответах на вопрос: «Почему не могу найти родственную душу?» – СТРАХ. Страх близких отношений. Получается парадокс: мы очень хотим и одновременно страшно боимся близких отношений. И испуганно ждем, когда пусть вон он сначала «разденется», чтобы и я мог, но чуть позже, потом.

Так почему ждем, когда другой начнет, почему страшно «обнажиться» первым, ну опять же – в рамках этой метафоры?

– Вы совершенно правы. Но чтобы максимально точно ответить на ваш вопрос, надо прояснять еще кучу самых разных деталей. Дело в том, что «индивидуальные отношения», о которых мы говорим, могут сформироваться только на очень высоком уровне развития личности (в классификации, которую я привожу, – это третий уровень). А до него доходят очень немногие – чем выше в гору, тем население меньше…

Если же личность находится на первом уровне своего развития (а на этом уровне находится подавляющее большинство людей), вы такому человеку можете сто раз объяснять, что он находится в роли мамы и совершенно не разговаривает с вами по-человечески, а он – ваша мама то есть – будет смотреть на вас в искреннем недоумении и тревожиться, полагая, что, видимо, вы немножко не в себе сегодня или съели что-то не то. Она же мама! Она за вас волнуется! «Что значит – я не разговариваю по-человечески?! А как я разговариваю?! Нет, я тебе русским языком говорю – надень шапку и перестань встречаться с Лешкой!» Понятно я объясняю психологическую конструкцию?

На этом уровне развития личности, когда нет различения между моей «одёжей» и «мной» (моей сущностью), по-настоящему близкие отношения между людьми в принципе невозможны. Конечно, все люди хотят чего-то такого глубокого и проникновенного, но при этом большинство из них приходит к вам «в полном обмундировании» и запрашивает с вашей стороны весь объем необходимого костюмированного шествия, в соответствии с их собственным нарядом. Они оделись в эти свои платья, например: «У нас широкая душа, и мы добры ко всем и уважаем всех». Это – «одежда», имидж, роль. Это не их сущность, не их «невидимка». Оделись, приходят к вам и ждут от вас, что вы точно так же будете всех уважать, принимать и так далее – по списку четко определенных критериев. А если ты вдруг не сделал этого или уважил того, кого не надо было, то явно ты уже подлец и должен быть луплен.

В этом смысле данный тип людей, вероятно, нельзя подозревать в том, что они боятся по-настоящему – психологически – интимных отношений, вот с этой внутренней «обнаженностью». Нет, они не боятся. Они просто не понимают, о чем речь. «А что такое близкие отношения? – спросят они вас. – Это когда мы смеемся над одними шутками?» И вы, растерявшись, скажете: «Ну, вообще да, но это не самое главное…» Тут они дополнят сами себя: «А, понятно! Это когда мы уважаем друг друга, да?» Вы ответите: «Ну да, уважаете, но вы как-то об этом не думаете в этот момент». «Не думаем? – удивятся они и добавят неуверенно: – Ну, не думаем. А чего думать-то? Когда уважаешь – уважаешь. Что тут думать-то?..» – «Видимо, это не то», – резюмируете вы. «А! Понятно! – воскликнут они. – Это когда нет секретов! Когда готов рассказывать все как есть!» – «Секретов?.. – печально задумаетесь вы. – Нет, секреты, пожалуй, могут и быть. Только это совсем в таких отношениях не интересно».

Не знаю, насколько я понятно это изложил… Но суть в том, что человеку, который не пережил еще этого внутреннего кризиса, когда ты осознаешь, что в шекспировской, а на самом деле монтеневской фразе о том, что «весь мир – театр, в нем женщины, мужчины – все актеры», значительно более глубокий смысл, нежели намек на двуличность и лицемерие людей. Нет, в ней много большее… И смысл ее глубже.

Играя дочь в отношениях с матерью, вы не то что не лицемерите, вы не играете даже! Вы просто не можете быть настоящей, самой собой. Вот в этом дело! И на каком-то этапе своего внутреннего развития человек вдруг понимает, осознает, что кроме его стандартных функций, социальных ролей, есть еще и он сам. Ну или не понимает, не осознает. Но тогда он и одиночество чувствует как-то вяло, как общую дисфорию, без экзистенциального переживания и соответствующих прозрений, и то, что такое «индивидуальные отношения», тоже понять не может. Поэтому и не боится…

При этом я хочу подчеркнуть: экзистенциальная жажда нашей «невидимки» близких отношений есть у каждого, вне зависимости от уровня развития личности. Но если мы говорим о начальных этапах этого развития, сам этот «невидимка» еще настолько в скорлупе, что добиться от него некого звучания – этой ноты нашего камертона – невозможно.

На втором уровне развития личности ситуация существенно меняется: человек начинает чувствовать свою сущность, осознавать наличие этого своего внутреннего «невидимки», но вот другие «невидимки» (сущности других людей) ему пока не видны, словно бы скрыты от него. Вот тут ощущение одиночества зашкаливает страшным образом! Причем этот наш герой не просто «невидимка», он у нас прямо-таки воинствующий «невидимка»!

Он ненавидит окружающих за то, что вынужден играть эти свои роли, носить эти свои наряды. Ему претит то, что он должен играть роль матери в отношениях с ребенком, роль ребенка в отношениях с отцом, роль подчиненного в отношениях с начальником, роль начальника в отношениях с подчиненными… Его от этого просто мутит, ему от этого плохо. Почему? Потому что он уже чувствует, что можно по-другому… Но как с ними-то со всеми, дураками, быть настоящим?!

И совершенно ему невдомек, что проблема не в окружающих, а в нем самом. Потому как никто не вынуждает его играть эти роли и быть ненастоящим. Он просто боится быть настоящим, не умеет быть настоящим – в этом все дело, а не в других людях. И вообще, он сам находится в плену каких-то своих нелепых фантазий – «как оно все должно быть», у него для всех уже инструкции заготовлены. Вся философия Ницше создана на этом трагическом изломе.

При этом человек, находящийся на втором уровне развития своей личности, не отдает себе никакого отчета в том, что эти его фантазии и инструкции – не что иное, как его собственные, причем воинствующие, требования в отношении окружающих людей: «Будьте искренними! Будьте настоящими! Будьте открытыми!» Ага… Три раза. Словно бы к этому огнем и мечом можно понудить… Дудки. Нельзя. Но наш герой (на втором уровне развития личности находящийся) этого не понимает. Ему кажется, что истина ему уже открылась, и он, на правах, так сказать, правообладателя истины, сейчас всем все расскажет, как они должны жить и действовать.

В общем, себя видим, себя живым ощущаем, а других – нет. Вокруг наблюдаем не живых людей, а только объекты, перед нами не люди, а манекены. Они воспринимаются как некая «толпа» тех, которые не понимают, не видят, не чувствуют, но, наверное, могут, если выдать им соответствующие инструкции. Вот такая наивная, эгоцентричная и вместе с тем очень важная фаза личностного развития…

Понятно, что такой воинствующий, осуждающий других людей (хоть и под благовидным предлогом) запал делает «индивидуальные отношения» невозможными. «Невидимка» нашего героя начинает всех проверять, подчас неосознанно экзаменовать – так будут развиваться отношения или не будут? Наш герой очень болеет душой, терзается, переживает. Эта его экзистенциальная тоска – она становится «у-у-у-у-у…» – как набат. Он словно выброшен из мира, он потерялся, запутался, но ни за что не сдастся.

Он борется за право быть собой, не понимая пока, что собственно собой он может стать только благодаря другим людям, людям, которые помогут ему проявить его истинную индивидуальность, его сущность в отношениях с ними. И вот это вселенское одиночество – точь-в-точь как у Блеза Паскаля. Одиночество внутреннее, психологическое, эта экзистенциальная тоска по «родной душе». Он трагически оглядывается то направо, то налево. Направо и налево… Их там океан – родственных душ, но он их не видит, а если и видит, то не верит. Почему не верит? Просто потому, что не имеет соответствующего опыта – никогда не чувствовал себя через Другого, не испытывал этого счастья.

Отсутствие опыта близких отношений – это всегда травма. А у нас есть наработанные роли, многие из них уже перестали быть отождествленными, но сознательно отыгрываются человеком. То есть он уже не чувствует, например, себя подчиненным, но изображает подчиненного. Он не ощущает себя «рядовым обывателем», но пытается им казаться, чтобы не вызвать осуждения. На этом уровне развития личности человек уже виртуозен в надевании тех или иных социальных «одежд», потому что понимает, что все-таки это некий спектакль, правда, для дураков, но надо все-таки «одеваться», и у него эти автоматизмы срабатывают.

Близость и страсть. Две большие разницы

– Мне кажется, я помню это чувство, это ощущение звучащего камертона – такое, как вы описываете. Это была моя первая большая любовь…

– Скорее всего, так и было. Но, вообще говоря, существует еще одно неправильное соотнесение, такая типичная ошибка восприятия, ложная трактовка. Мы можем легко спутать «индивидуальные отношения», в которых проявляются наши сущности, эти два звучащих камертона, с любовными… Как это называется?.. Амок, если я не ошибаюсь. У Цвейга есть такой рассказ замечательный. То есть с состоянием влюбленности, любовной страсти. Это ошибка. Индивидуальные отношения – это не отношения желания, наслаждения, вожделения. Нет, это ощущение, что ты на месте и что с тобой все в полном порядке. Страсть – это дефицит, это жажда. Индивидуальные отношения – это насыщение. Если в страсти наступает насыщение, пресыщение, страсть уходит. Индивидуальные отношения – они начинаются как раз с насыщения.

В любовной страсти наш партнер не существует, он нам только чудится, мерещится, он воображаем. Его рисует наша жажда по объекту, эта жажда по собственному удовольствию. Разумеется, себе мы в этой жажде никогда не признаемся (или, по крайней мере, будем объяснять ее как-нибудь очень возвышенно), но она есть, и она определяет наше поведение. Вот женщина ложится в постель, закрывает глаза и думает о его прикосновениях, обнимает его подушку, гладит его одеяло, прижимается к нему… Она жаждет объекта. Да, он – этот объект – насыщен ее романтическими переживаниями, но от этого он не становится живым. Он виртуозно раскрашен, но он не личность, не человек. Он источник ее наслаждения.

Да, влюбленный с жаром будет убеждать нас, что он готов отрешиться от всего ради своей любви, что готов любить на расстоянии, что он примет свою любовь какой угодно – в инвалидной коляске, душевнобольной: мол, пусть будет предателем и убийцей, я все равно буду любить. Прекрасные слова, но кто стоит за ними? С кем этот наш влюбленный поддерживает связь? Он же никого не видит перед собой, только собственную жажду. «О-о-очень хочу, больше всего на свете, больше жизни!..» Страстное желание объекта – ничего больше. И в этом случае, конечно, ни о каком «невидимке» речи не идет в принципе. Влюбленный – это не «невидимка», это бронепоезд. Влюбленный – это огромный бронепоезд, который мчится, и не дай бог кому-нибудь оказаться на рельсах! Как сказал Иван Михайлович Сеченов: «Мужчина любит в женщине свое наслаждение». С женщиной чуть иначе – она любит в мужчине свое чувство. Ну, это в качестве афоризма, разумеется.

А если серьезно, во влюбленности действительно присутствует предельная степень обнаженности личностной, человеческой. Когда я готов через все переступить, когда мне становится на все наплевать – на все условности, рамки, законы, роли, – я люблю, и все, и мое чувство выше всего, оно все оправдывает. Но есть большое «но» – эта самая жажда объекта, то есть сугубо эгоистическая цель. Дайте, и все, или упаду на пол и буду сучить ногами – то, что делают дети, когда им не дают то, чего они хотят.

В индивидуальных отношениях, о которых я говорю, нет этой жажды объекта. Скорее наоборот – есть некое охранение суверенности другого человека, очень бережное отношение к нему. Вот вы рассказали свой сон, он, если пользоваться терминологией Юнга, архетипический. В нем вы повстречались не с «родственной душой», как вам показалось, а с собственной сущностью, с собственным «невидимкой». Подумайте о картине сна, вспомните, что вы там делаете? Дождь, слякоть, ужас какой-то, и вы рассказываете: ее надо одеть в сухую одежду, накормить, напоить, разговоры с ней поговорить и так далее. Вы это делаете в отсутствие жажды объекта, для вас это такое абсолютное бережение. А в любовной страсти, в этой классической упоенности собственной любовью, обязательно присутствует желание заполучить объект, привязать его, сделать своим.

И вот когда думают, что индивидуальные отношения – это и есть такая влюбленность, допускают серьезнейшую ошибку. В любви действительно может быть и это чувство обнаженности, это ощущение, что нет преград, препятствий и условностей. Но все это сопряжено с изломом, с болью, с надрывом, с некой патологической трансгрессией установленного порядка. Страсть – это хищное переживание. В ней влюбленный сгорает, а объект влюбленности сжигается. Рогожин и Настасья Филипповна – классическая пара такого дуэта. Объект – возлюбленный/возлюбленная – автоматически становится жертвой любящего, он должен «пасть» и быть затянутым в существование влюбленного/влюбленной. Но никто из нас не готов отдаться другому человеку просто потому, что тот нас любит. И возникает эта агрессия.

Иллюзия, что страсть, влюбленность и индивидуальные отношения – это одно и то же, может возникнуть лишь на момент взаимности чувства. Но в таком – редком – случае происходит своеобразный обмен телами, каждый берет себе тело другого и наслаждается им. Но в целом это хрупкое равновесие, оно держится только на силе полового чувства, которое живет по своим, сугубо физиологическим законам, и поэтому после периода напряжения неизбежно следует период спада. Кто-то неизбежно охладевает, и в конечном итоге такая любовь приносит огромное страдание участникам драмы.

Опыт любовных отношений сопряжен с болью. Всякий, кто любил, а затем терял любовь, знает это чувство. Всякий, кому приходилось пережить охлаждение любимого человека, запоминает эту боль на уровне подсознания. Она фиксируется психикой как условный рефлекс. И далее человеку кажется, что стоит ему «обнажиться» перед другим, как тут же придет черед страданию. Эта «открытость» ассоциируется с мукой, с ощущением раздавленности, ненужности, внутренней пустоты. Но! Но когда мы говорим об «индивидуальных отношениях», а не о болезненной и роковой страсти, нет риска быть раздавленным и выброшенным за борт. Нет. Потому как ваш партнер в таких отношениях не пытается вас «заполучить». Благодаря вам, благодаря вашему к нему отношению и благодаря его собственной, взаимной открытости навстречу вам он «заполучает» самого себя, потому что такие отношения позволяют ему чувствовать себя в таких отношениях с вами настоящим. Вот почему эти вещи нельзя путать…

Ирина, моя бывшая сотрудница, очень светлый и правильный человек, вернувшись с семинара по йоге, с воодушевлением рассказывала о том, что и как они делали, о людях, которые съехались туда со всей страны. Оказывается, мужчин у них в группе было в три раза больше, чем женщин, и все как на подбор – родом из секции айкидо: красивые, мускулистые, умные, мудрые, как Будда… Съезд принцев, одним словом.

«Ну и как?» – деликатно спрашиваю взглядом. Она отвечает: «Да, мужское внимание было. Но мне не дал проявить инициативу негативный опыт. К сожалению, он накапливается с каждой неудачной попыткой построить близкие отношения. Не выношу фальши и игры в отношениях, не могу понять измены…»

Я поймала себя на крамольной мысли: в следующий раз самой поехать на этот семинар. Уж я-то не побоюсь! И не так важно – сложатся эти «камертонные» отношения с мужчиной или женщиной. Для меня уже страшнее – упустить такой шанс встретиться с хорошими, внутренне красивыми людьми, да еще в такой высокой концентрации!

– Вы спросили – почему люди боятся близких отношений? В зависимости от уровня развития личности – причины разные. Я привел один из механизмов образования этого страха – поскольку такие отношения ошибочно идентифицируются с любовью, у человека возникает страх повторения его прежних страданий, связанных с любовными разочарованиями. Но, с другой стороны, именно такая – предельная, заостренная и надрывная – любовь УЧИТ человека снимать все его социальные «костюмы». В каком-то смысле такая любовь – это опыт сбрасывания масок.

Пусть и не чистый опыт… Пусть одна маска – маска влюбленного (прекрасно, кстати сказать, описанная Ролланом Бартом в книге «Фрагменты речи влюбленного») – на влюбленном остается, опыт некого внутреннего очищения любовь все равно дает. Сжигает, так сказать, в своем горниле все лишнее и наносное. И в этом ее великая роль. И она вполне может проторить дорогу процессу развития личности – для перешагивания с первого уровня на второй, со второго на третий, то есть в конечном счете навстречу по-настоящему близким – индивидуальным – отношениям.

Матрица. Третий уровень

– Первый и второй уровни развития личности вы уже описали. Вы дадите инструкции – как выйти на третий уровень, на котором проблемы одиночества не существует?

– Инструкции?.. Это вряд ли. Нет тут никаких инструкций. Это поведение можно изменить с помощью психотерапевтических методик, какие-то чувства можно с помощью них подкорректировать, а собственно себя с помощью доктора изменить невозможно. Да и вообще, стать другим по заданию невозможно. Психолог, психотерапевт может стать неким инициирующим звеном в этом процессе, но не более того. А будет человек развиваться или нет – это уже его выбор, а зачастую даже не выбор. Это в определенном смысле идет как-то само собой, изнутри, спонтанно, неконтролируемо. Даже, возможно, и сам человек этого не желает, но меняется.

Понимаете, это как научить быть «добрее»… Можно, конечно, помочь человеку справиться с его раздражительностью, научить иначе думать о других людях, по-другому воспринимать их, но вообще генетическая заданность «доброты» у конкретного человека – она константна. У одного такой потенциальный уровень, у другого – другой. Это как с умом. Интеллект тренировать можно, а ум – сколько тебе дали от природы, столько и есть. Причем я говорю именно о потенциальном уровне. То есть многое, конечно, зависит от того, насколько этот потенциал явлен, возможно, там еще в душе целые рудники «добра», «ума» и так далее, а на поверхности – все по мелочи. Но как «ум» разовьешь упражнениями? Что-то я сомневаюсь в такой затее.

Точно так же и с развитием личности. Дело в том, что у каждого из нас разная интенсивность потребности в индивидуальных отношениях. Кто-то в большей степени предуготован к ним, кто-то в меньшей. В буддийской и индуистской традиции есть представление о перерождении души – рождение, жизнь, смерть, новое воплощение. «Круг сансары» так называемый. Кстати, и у древних греков была такая теория, Платон об этом прекрасно пишет. В чем ее суть? Суть ее в том, что каждый из нас приходит на эту землю неоднократно. И приходим мы не просто так, а для внутреннего совершенствования, для своего духовного развития. С одного раза до состояния Будды, конечно, не дотянуть, поэтому приходится возвращаться и проходить в очередном воплощении очередную часть пути.

И что в соответствии с этой теорией получается? А получается, что одновременно на земле живут, то есть «воплощены», души с разной степенью своей «продвинутости»: кто-то больше развит, кто-то меньше, кто-то еще в самом начале пути, а кто-то без пяти минут Будда. К чему я об этом рассказываю? Вовсе не потому, что я верю в эту теорию. Нет. Я рассказываю об этом только потому, что любая теория (религиозная, философская, научная) имеет своей целью максимально корректно объяснить и систематизировать объективно наблюдаемые факты. И если такая теория вообще возникла, а она возникала, хотя и в разных трактовках, но чуть ли не во всех частях света, значит, есть некий объективный факт, который заставляет людей ее придумывать.

И факт этот, на мой взгляд, состоит в том, что одни из нас от природы производят впечатление неких аутсайдеров в пространстве духа, а другие – напротив, кажется, что без пяти минут Будды, в общем, святые и праведники. Это не значит, что жизненный путь никак на степень духовного (внутреннего, личностного – как угодно назовите) роста не влияет. Напротив. Но должны быть некие «задатки». Как с музыкальным слухом. Вот мой музыкальный слух – развивай, не развивай, Паганини не получится никогда, хоть убейся. В лучшем случае – уровень хоровика-затейника достичь можно. Это мой потолок. А у кого-то – он от природы блестящий, и есть возможность развивать его дальше. Так и личностный рост – его развивать можно, конечно, но в рамках, заданных матушкой-природой. Вот я, собственно, к этому все и рассказывал…

В общем, огромному количеству людей вполне комфортно и так, как они живут. Они не испытывают какой-то сверхъестественной потребности в индивидуальных отношениях, не испытывают тягостного одиночества, тоски по «родственной душе». Да, они тоже тоскуют, тоже мучаются, тоже хотели бы чего-нибудь такого родного и близкого. Но эта их тяга никогда не превращается в тот разрушающий гул, который способен взорвать внешнюю оболочку личности, чтобы, наконец, бабочка, таящаяся в их душе, выскользнула из своего кокона. Из какого яйца птенец вылупится, а из какого не вылупится – это науке неизвестно. В любом случае, намеренно и преднамеренно мы этого сделать не можем, оно или происходит, или не происходит.

Другое дело, что если человек этим вопросом серьезно и обстоятельно задается, то, скорее всего, у него уже произошел процесс некоего дистанцирования от той социальной пьесы, в которой он, как и все мы, автоматически отыгрывает свои роли: «Я хорошая мать», «Я плохая дочь», «Я прекрасный сотрудник и за 25 лет на производстве собаку съел». Значит, был перед этим тот внутренний дискомфорт, та неудовлетворенность «привычным», «налаженным» бытием, которая и заставила его искать нового себя. А как я уже говорил, нового себя можно найти лишь через Другого. Поэтому я и называю эти отношения «индивидуальными». В них каждый проявляет свою сущность, и потому эти сущностные отношения уникальны. Как доктор Курпатов писал в своем психософическом трактате: «Себя я узнаю, узнавая неузнаваемость Другого».

И здесь происходит этот переход на третий уровень развития личности. В чем его отличительная черта?.. Трудно сформулировать это в словах, но я попробую. А вы попытайтесь понять, ладно? Это ситуация, когда человек понимает, что единственной ценностью в этой жизни является очень странная вещь – наличие в ней людей, с которыми счастье молчать. Не потому, что «он молчит, и слава богу», а потому, что «он молчит, и все понятно». Когда человек понимает, что это является на самом деле системообразующей ценностью, а все остальное – лишь суета сует, он становится коллекционером в определенном смысле… Он коллекционирует эти звуки камертонов других человеческих душ.

– Коллекционеры тоже разные бывают…

В памяти почему-то сразу всплыл персонаж культовой книги Фаулза «Коллекционер». Бедные филателисты и нумизматы! Теперь этот нейтральный термин стойко ассоциируется с этой книгой и явно не добавляет ему приятного звучания. Но слово-то не виновато! Оказывается, Андрей употребил это слово намеренно.

– Я использую здесь, как кажется, не очень подходящее слово – «коллекционер». Но намеренно – чтобы снять налет нездорового романтизма со всего происходящего. Потому что сейчас я говорю вовсе не о тех экзальтированных персонажах, которые сходятся друг с другом, сплетают руки в едином порыве, широко раскрывают глаза и, восторженно озираясь, беспрерывно щебечут: «Ах, боже ж мой, прЭкрАсно!»

Нет, речь идет о естественных, спокойных, нормальных, здоровых, настоящих человеческих отношениях. Это не надрывная экзальтация, не разыгрывание социальных спектаклей (начальник – подчиненный, родитель – ребенок, супруг – супруга), это просто настоящие человеческие отношения. Другое дело, что на такие отношения готовы, к сожалению, немногие. И в своей жизни мы встречаемся с людьми, которые нам предлагают свободу этих отношений. Эти люди становятся нашими истинными друзьями.

К сожалению, наши настоящие друзья – они, как правило, из детства. В детстве все как-то проще. Мы легче сходимся – в нас нет еще целого эшелона социальных ролей, и пресловутый «жизненный опыт» не давит своей мертвой массой, нет и прагматической заинтересованности, столь свойственной для взрослых отношений. Это единение, которое возникает на уровне еще не созревшей, не выстроившейся окончательно личности. В детстве социальные роли еще не сформированы окончательно, их сравнительно мало, и поэтому наши «невидимки» легче из этой крепости выходят и чаще встречаются. Разумеется, такие отношения еще нельзя назвать индивидуальными в том смысле, о котором мы с вами говорили, но они очень близки им по сути.

Вот почему приятели с детства остаются ими, что бы дальше ни происходило. Один потом стал президентом, другой стал… не президентом – они совершенно счастливо себя могут вместе чувствовать. Почему? Потому что у них есть это базовое ощущение того, что все это наносное. Да они его, собственно, и не видят.

Наверное, Андрей тоже смотрел репортаж о юбилее первого президента России. К Ельцину приехали друзья детства, и, действительно, никакого особого пиетета они к своему товарищу не выказывали, общались запросто и очень сердечно, искренне, это было очень хорошо видно.

– Нет, этого репортажа я не видел, но и не в этом дело. Просто, когда я встречаюсь со своими однокурсниками, мне очень странно думать, что вот этот уже стал подполковником, этот – доцент, у этого трое детей, этот уже два раза развелся, а Лешка, погибший на «Курске», не приедет. Есть ощущение, что я с ними вчера расстался и что на самом деле ничего не изменилось. А оно и впрямь не изменилось. То, что мы становимся старше, не меняет нас сущностно. И если мы вместе стояли в нарядах, дежурили по камбузу, мыли гальюны – какая разница нам, кто мы сейчас?

И во взрослой жизни нашими друзьями становятся именно те люди, с которыми мы находим возможность такого несодержательного общения. Вы не можете определить такого человека: кто он вам – сотрудник, потому что у вас с ним какое-то совместное дело? Или, может быть, школьный друг жены? Вы не можете понять – кто он, у его роли нет названия. Это просто «твой человек», из твоей жизни. Интенсивность этих отношений может быть разная, с кем-то они становятся по-настоящему такими… ну, становятся определенным жизненным вектором. С другими – нет, ты просто знаешь, что всегда можешь с ними встретиться и счастливо помолчать.

Мне думается, важно начать искать… Точнее, не искать, а просто отслеживать собственные ощущения от разного рода отношений. Это самое главное – наличие так называемой рефлексии, то есть осознания собственного ощущения в подобного рода отношениях. И когда вдруг наш «невидимка» начинает ощущать свой объем, массу, рост, вес, когда он вдруг понимает, что его видят, что он нравится, что с ним все благополучно, – это те самые отношения. И уже одеваться в «костюм» необязательно. Более того – как-то глупо. И не страшно. А почему ему должно быть страшно? Что ему такого могут сделать? Плюнуть в него? И что?.. Просклизнет, понимаете. И не заметишь! Костюм испачкается, если на него плюнуть, другой придется надевать. А «невидимке»-то – в чем риск?

Поиск по критериям

– Я все-таки попробую сформулировать вашу мысль в виде совета. Итак: если уж «припекло» и ты страстно пытаешься избавиться от одиночества и даже записал себе эту цель в ежедневнике на первой странице, то главный совет – при каждом контакте с новым человеком, или с хорошо забытым старым, просто прислушиваться к своим ощущениям и «ловить» то, насколько в тебе откликается…

– Не думаю, что мы сможем дать какой-то универсальный совет, поскольку, как я уже говорил, многое зависит от уровня развития личности, от собственной способности человека к этим отношениям. Но в целом вы, конечно, правы. Важно понимать, насколько тебе комфортно в отношениях с человеком, насколько они естественны и непроизвольны. Ты задаешь себе вопрос: «А что я тут делаю? Зачем поддерживаю эти отношения?» И если оказывается, что никакой прагматической цели в этом общении нет – ты не решаешь с помощью него никаких специальных задач, не удовлетворяешь свое любопытство или какую-то другую психологическую нужду, а тебе просто уютно, комфортно, светло, – это именно индивидуальные отношения. Это ощущение некой синхронистичности, некой взаимности, некоего, как бы это сказать… сосуществования «на одной волне».

И никогда не требуйте большего! Знаете, здесь самое опасное – это начать наступление. Вот вы попадаете с человеком на одну волну, и дальше – «О! Какой прекрасный человеческий экземпляр!» И давай, значит, «углублять», «расширять» и «совершенствовать». Мол, мы сейчас такую волну замутим, закрутим, погоним!.. Нет, подобный энтузазизм вызовет скорее обратную реакцию, потому что… слишком быстро «разделся». И слишком надсадно начал «раздевать», что тоже важно.

Это обоюдное, взаимное поступательное движение. Начинается все с верхней одежды – шляпа, трость, шарф, пальто… Это очень такое неспешное поступательное мероприятие. Мы постоянно, шаг за шагом, открываемся навстречу друг другу, показывая себя не стесняясь и рассматривая без хищного любопытства. Если ты внутренне ощущаешь, что эти отношения – огромная ценность, то все получается. Когда ты понимаешь, что близкие, по-настоящему искренние отношения с человеком являются для тебя наиважнейшей ценностью, ценностью большей, чем любые твои страхи, тогда ты перестаешь эти страхи испытывать. А страх – это то, что и заставляет тебя одеваться, кутаться во все твои роли, костюмы, маски и маскхалаты.

Чем больше ты «одеваешься» во все это, чем больше ты закрываешься, защищаешься, эшелонируешься, тем меньше у тебя шансов, что кто-то с тобой по соседству обнажится. Нет, этого не будет. И это абсолютно логично. Если на пляже появятся сто человек в костюмах, то те, кто там загорают, по крайней мере, закроются полотенцами. А то и маечку на себя накинут…

Близкие отношения – это больше и ценнее, чем все мои страхи… Выбираю эту фразу-формулу для аутотренинга! Она действительно «убивает», волшебным образом выключает внутренние страхи «сближения».

– Прислушиваться к своим собственным чувствам, понимать ценность этих отношений как таковых, не торпедировать их, самому быть готовым «снять» с себя чуть больше, быть более открытым, дав таким образом человеку «знак», что вы ему доверяете, – это очень важно. Тотальное недоверие друг к другу особенно интенсивно проявляется на втором уровне развития личности. Такой человек всех проверяет без перерыва – искренен ты с ним или нет. Он даже и верит, но все равно не доверяет, находит в защиту собственных сомнений и подозрений массу дополнительных аргументов. Вообще это очень мучительно. И надо быть готовым к тому, что если человек еще не на третьем уровне развития личности, а только на втором – он в принципе способен к индивидуальным отношениям, он хочет их, он мечтает о них, но при этом он будет давать вам по мордасам, пока совсем не истощится.

– Можно ли каким-то образом повлиять на процесс поиска, организовать «приток» потенциально близких людей, увеличить вероятность возникновения близких отношений?

А помните, мы в детстве в «бутылочку» играли, на желания? Это был такой легальный способ сделать то, что без игры сделать было неловко и вообще невозможно, например поцеловаться…

– Думаю, искусственно это невозможно подстроить. Эти люди или появляются, или нет. И если они появляются, то это значит, что ты готов к таким отношениям. А если они не появляются, то… нет, не потому что их физически нет рядом. Просто ты пока сам к этому не готов. Будешь готов, будешь открыт, будешь не жажду испытывать, а научишься поить, вот тогда они и появятся. Тут же в чем хитрость… Когда ты хочешь этих отношений, потому как у тебя жажда, ты, получается, реципиент. А надо быть донором. Желающих напиться – множество. Способных утолять чужую жажду, причем безвозмездно, то есть не ожидая взамен вознаграждения, – единицы. И они друг друга видят как рыбак рыбака.

Впрочем, у каждого человека есть в той или иной степени потребность в самоактуализации, то есть к личностному росту, к проявлению этого нашего «невидимки». Но есть и другой процесс, процесс самореализации. И если первое – самоактуализация – это процесс внутреннего развития, то самореализация – это процесс развития своих талантов, способностей, задатков. На самом деле эти процессы не увязаны жестко между собой, но они, как правило, взаимодополняют друг друга. И люди, которые претерпевают личностное развитие, как правило, все время пытаются что-то делать, что-то созидать, то есть самореализовываться. Поэтому в компании людей созидательных, создающих какой-либо продукт – материальный, интеллектуальный, какой угодно, – «наших» людей, как правило, оказывается больше.

Выделить же какие-то особые качества личности, готовой к индивидуальным отношениям, ее черты, некий формальный перечень опознавательных характеристик невозможно. «Академических» критериев нет. Но в целом это люди, которые жаднее живут. В них есть эта потребность – создавать, творить, быть полезным. У них больше любопытства к жизни – любопытства в очень хорошем смысле и качестве этого слова.

Так что у меня нет рецепта. Но я искренне верю, что таких людей много.

– Верите или уже проверили?

– Верю, что они не только в моей жизни встречаются. Что они живут и ходят рядом и что для встречи с ними в общем-то совершенно не обязательно быть доктором Курпатовым. Они есть, и я понимаю, что они точно так же, как и любой другой, хотят этих отношений. А если этого все хотят, то я не вижу никаких проблем в этих отношениях. Проблемы начинаются, когда такие отношения пытаются формализовать, и здесь очень важно держать эту ноту – «да, мы что-то делаем вместе, потому что нам это интересно, но мы вместе не поэтому».

Если эта нота держится, то все внутренние напряжения, которые возникают у этой пары, аккуратно кладутся на одну чашу весов, а то, что между ними есть, – такие очень глубокие, настоящие человеческие отношения – всегда лежит на другой. В общем, на одной чаше – главное, а на другой – то, что сегодня у кого-то шлея под хвост попала, пчела укусила, и кто-то кому-то что-то не то и не так сказал. И становится совершенно очевидно, какая чаша весов перевешивает.

От общего к частному

– Изменилось ли наполнение, переживание чувства одиночества в «советские», доперестроечные времена и сейчас? Чувствуете ли вы эти изменения в своих пациентах?

– Важное отличие, на мой взгляд, вот в чем. Когда мы писали книгу «Мифы большого города», я уже рассказывал вам, что вера запечатляется в психике человека по механизму импринтинга. То есть истинно, беззаветно и безотчетно уверовать можно лишь однажды, а дальше – один раз разуверишься, и уже начинаются всякие интеллектуальные спекуляции, то есть – умом понимаешь, а сердцем нет, принять до конца не можешь. То есть вроде бы и веришь, а вроде бы и не веришь.

Почему я сейчас об этом вспомнил? Дело в том, что мы – бывшие граждане СССР – пережили тяжелейшее разочарование в объекте веры. Мы верили в «светлое будущее» и величие своей страны, в величие коммунистической идеи. Мало кто понимал, правда, в чем именно эта идея состоит, но ведь для веры это не так и важно – просто верили во что-то хорошее под названием «советская власть», и все. А потом, под натиском фактов, разочаровались. По сути же, мы были внутри особой социальной пирамиды: наверху вечно живой Ленин, внизу – мы все остальные. И вдруг эта пирамида развалилась…

Теперь вы спрашиваете меня о чувстве одиночества тогда и сейчас. Разумеется, и тогда это чувство встречалось. Его всякий испытывает, кто от неразделенной любви страдает или кризис среднего возраста переживает. Ничего странного, необычного и сверхъестественного. Но в остальном – мы жили в коллективе и чувствовали его в своей жизни. Вот всю эту пирамиду. А теперь что случилось? Пирамида «советской власти» благополучно рассыпалась, и мы, привыкшие, понимаешь, к плечу товарища, вдруг оказались на пустыре, да еще в окружении этих обломков.

В социальной пирамиде удобно, комфортно. Это не хаос, где каждый бегает по какой-то своей хаотической траектории, энтропия такая в квадрате, нет. Это порядок: мы – пирамида! Когда ты встраиваешься в пирамиду, тебе там становится в целом очень хорошо, потому что вокруг тебя люди, которые не чужды тебе, а, напротив, родственны – ведь вы же все в пирамиде и, соответственно, разделяете общие ценности, и цель у вас одна, и приоритеты. Наверху Ленин стоит с красным знаменем, Великий Октябрь, и все прекрасно. Такая единая конфессия.

В рамках советской системы мы были, как бы это сказать… подогнаны друг к другу, а что такое эта «подогнанность», как не ощущение единства. В нашем обществе были решены все базовые вопросы – о добре и зле, о цели, о смысле. У нас могли возникнуть какие-то частные разночтения с «линией партии», какие-то нюансы вылезали, разумеется, что-то нас смущало (пусть мы и не всегда это осознавали), но мы понимали, что это отклонение какое-то, что это такие мимолетные мыслишки. А в целом было ощущение того, что есть нечто абсолютно правильное, верное. «Учение Маркса и Ленина всесильно, потому что оно верно» – и было нам хорошо от этого.

Точно так же и с религиозной моделью, когда мы воспитываемся в православном, например, католическом или протестантском обществе. Вокруг нас ценности, которые разделяют все вокруг, где нет такого, что кто-то неожиданно ворвется и скажет вдруг, что, мол, Бога нет. Обращение к Богу, молитва и святые таинства становятся неким «форматным элементом» жизни, способом «решения» каких-то наших внутренних трудностей и проблем. Я хорошо это помню, как в детстве у меня была книжка с портретом Ленина, и когда случались какие-то несчастья, я брал эту книжку и рассказывал Владимиру Ильичу обо всех своих невзгодах. Ну а как же?.. Он же самый умный, он все поймет. И Господь Бог по такой же модели – Он умный и добрый, Он все поймет.

Но это может случиться только один раз, в такой общественной пирамиде можно оказаться лишь один раз. После того как пирамида вдруг взрывается, дорога обратно невозможна. В России православная пирамида взорвалась на стыке XIX и XX веков, а советская – в конце ХХ. Моя прабабка, например, выросшая при царе-батюшке и бывшая женой унтер-офицера царской армии, всю жизнь верила в Господа Бога Иисуса Христа и тайно от моих бабушки и дедушки крестила внучек, праздники православные втихаря справляла. А вот мои бабушки и дедушки – ровесники революции – были уже совершенно из советского времени. Они могли скептически относиться к чему-то, но в целом они были «советские люди». В общем, прабабка моя советскую святыню не приняла внутренне, а мои бабушки и дедушки – современность, когда, в свою очередь, разрушилась советская пирамида. И я тоже уже не смогу во что-нибудь поверить так, как я в детстве верил во Владимира Ильича. Пленочка засвечена…

В общем, тяжелая у нас ситуация. Неоригинальная, конечно, но от этого не менее тяжелая. Мы успели взрасти в советской пирамиде, благополучно в ней и под нее выстроились, запечатлели, так сказать, в системе своей внутренней организации ее отпечаток, а потом – бах, и все рассыпалось. И во второй раз уже невозможно поверить, что есть что-то непререкаемое, вечное, чистое, светлое. И тут возникает такой феномен. Когда ты интегрирован в жестко структурированный социум, когда ты элемент своей пирамиды, твои «костюмы» (социальные роли) тебе не жмут. Тебя ведь самого сшили по этим лекалам – «заточили», можно сказать, так что тут полный порядок. Соответственно, и желания отказываться от этих ролей у тебя тоже не слишком-то много.

Но в переломные эпохи, хочешь ты этого или не хочешь, эти прежние социальные маски с тебя сдергивают, костюмы прямо на тебе рвут в клочья. То есть, ты вдруг становишься голый, и, разумеется, возникает желание найти что-то такое близкое и родное, спрятаться в нем. А с другой стороны, в тебе еще, ко всему прочему, сохранилась и привычка быть в группе, чувствовать себя ее частью, а не получается. Есть в тебе еще и желание приобщиться к чему-то великому, а приобщиться не к чему. И в результате человек еще сильнее испытывает чувство одиночества: его не поддерживает пирамида, в которой он находился прежде, и желание близости у него заострено до предела. И в сумме все это для него, конечно, драма.

А вот новое поколение, молодые люди, появившиеся на свет в постперестроечные времена, этого уже не чувствуют. Они вообще не знают, что такое пирамида, жесткий социальный порядок, «стая», иерархия, нет у них такого переживания в психологическом опыте. И они, соответственно, не очень этим тяготятся и не ищут постоянно, как мы, в какую бы пирамиду встать. Социальная потребность у них, конечно, тоже есть, поэтому как-то они тоже «общества» ищут, но так, достаточно угловато, на уровне «Давай-ка покурим-ка!» Но сказать, чтобы какое-то серьезное и осмысленное стремление сбиться в «стаю» у них было, – нельзя. Не знают они, что это такое и чем прекрасно…

– А если знали бы – стремились?

– Конечно, стремились бы. Иерархический инстинкт в нас есть биологически – и не важно, в какую эпоху мы появились на свет. Нам комфортно, когда существует понятная иерархия – кто сверху, кто снизу, кто справа, кто слева. Некоторый дискомфорт, конечно, возникает, потому как кто-то на тебя «давит», но этот минус компенсируется наличием определенности, ощущением стабильности, надежности. Ты занял свое место в системе, и тебя элегантно со всех сторон подпирают. Да, в какие-то моменты, может, чуть давят, но зато не упадешь. Я сейчас говорю не о намеренном и агрессивном социальном давлении, а просто об ощущении плеча, локтя, ощущении порядка. Это в любом здоровом обществе есть. Есть общество, должна быть структура.

У человека, находящегося в такой социальной структуре, экзистенциальный кризис тоже может возникнуть, но в этом случае он возникнет в связи с его собственным личностным, внутренним ростом. Мне навязывают некие общие шаблоны, а я чувствую, что они не совсем мне подходят, не согласен я. И как результат, я начинаю это свое внутреннее «я» ощущать, свою индивидуальность, инаковость. И начинается рост. Таким образом, давление социальной системы (в умеренных дозировках, разумеется) не препятствует внутреннему росту человека, а напротив, ему способствует (если, конечно, сам человек к такому росту вообще способен). И в этом благо репрессивной, как кажется на первый взгляд, общественной системы, социального порядка. На меня давят – я сопротивляюсь и, как результат, – внутренне расту. Да, это болезненный зачастую процесс, но он идет, и это хорошо.

А сейчас, в условиях утраты структуры общества, социального давления нет (что, на первый взгляд, вроде бы и хорошо), но и ощущения плеча, ощущения некой команды – тоже нет. То есть я, с одной стороны, не расту внутренне, поскольку нет препятствия (социального давления), которое бы мне можно было преодолеть с пользой для своего личностного развития, а с другой стороны – экзистенциальный кризис переживаю – чувство одиночества, ощущение пустоты, бессмысленности своего существования и так далее. То есть и роста нет, и кризис присутствует. В общем, ерунда какая-то. Если кризис ради роста, то, хоть он и неприятный, его перетерпеть можно, оправданно. Но если кризис, то есть боль и страдание, вхолостую – кому оно надо?.. В таких условиях экзистенциальный кризис не выполняет роль некого горнила, в котором сгорает лишнее, наносное и кристаллизуется главное, нет. Он – лишенное смысла душевное страдание.

И тут еще есть одна «хитрость», о которой я не могу не сказать… Недавно у меня состоялся такой разговор: мой собеседник посетовал, что, мол, не надо было разваливать пионерскую организацию, комсомол; идеология, конечно, в этих организациях устарела и требованиям времени не соответствовала, но сами организации были хорошие и их следовало оставить. И хотя я с этим внутренне согласен, подобные «планы» и «прожекты», к сожалению, не могли быть исполнены.

Вне идеологии, вне «пирамиды» (и не важно, кто там наверху – Господь Бог, Ленин или конституция) человек не способен состояться в какой-либо организации. Впрочем, формально он состоять в ней, конечно, может, только вот толку от этого – никакого. Человек не способен почувствовать себя элементом социальной системы, если система лишена «смысла», а этот смысл ей придает идеология. И вот новые поколения в России, которые были лишены идеологии, в принципе не могли состояться как члены сообщества, они в лучшем случае являются теперь членами той или иной группы, но не со-общества.

Посмотрите на Китай. Мы все сетуем, что у нас, понимаешь, не случилось «китайской модели». Конечно, не случилось! И не могло случиться! Перестройка подвергла сомнению идеологию, а не систему организации общества. Мы реформировали идеи, а не себя и не способ взаимоотношений друг с другом. Китай же пошел по принципиально другому пути – идеологию (конечные цели и базовые смыслы) там никому и в голову не придет подвергать сомнению! Они стали менять организацию, общественную систему, логику взаимодействия членов общества, но не тронули при этом идеологию.

«Да, плановая экономика – неэффективный инструмент, – объявили советским гражданам Китая. – Пусть люди зарабатывают, становясь предпринимателями, бизнесменами. Дело же не в этом! Дело в том, что они своим трудом служат строительству коммунистического общества!» И все, заработало. Ход конем! Идеология осталась, пирамида, соответственно, тоже, а структура общественных отношений подверглась изменению – незаметно, исподволь, посредством магического экономического фактора. И вот вам «китайское чудо» – езжайте полюбуйтесь, а можете и не ехать никуда, просто зайдите на ближайший вещевой рынок, и все вам станет понятно.

Это, разумеется, я не к тому говорю, что мы должны следовать опыту КНР. Во-первых, уже поздно, во-вторых, могли бы – последовали бы и так. Я говорю это к тому, что нашей внутренней потребности в социальных контактах должна сопутствовать идея, маячащая на линии горизонта абстрактная цель. Абстрактная, но в которую мы верим. И если она есть, то мы все быстренько собираемся, выстраиваемся дружной колонной и, слегка наступая друг другу на пятки, благополучно ощущаем себя членами со-общества. Как там Мартин Лютер Кинг начал свою историческую речь?.. «У меня есть мечта!» – вот как он ее начал. И тут же возник остов пирамиды, который быстренько заполнился людьми. Потому как «пирамида» нам нужна, но без «мечты», как бы ни хулили «идеологию», она существовать не может.

В общем, возвращаясь к нашей основной теме, в кризисные эпохи, когда рушатся эти социальные «пирамиды» («структура организации общества»), лишенные своей «души» («идеологии»), мы ощущаем себя исторгнутыми из общества (на самом деле, правда, не мы исторгнуты, а само общество как система преставилось). Когда же мы ощущаем себя исторгнутыми из общества (а точнее говоря – не интегрированными в общество, за его отсутствием), наша потребность в другом человеке (в его «невидимке»), способном нас понять, принять, поддержать, усиливается необыкновенно. А поскольку все раненые и все ждут помощи, но не способны ее оказывать за неимением сил, возникает тотальный дефицит ощущения «человеческого участия» в твоей судьбе. Как результат – чувство одиночества.

Прежние «одежды» у нас остались, но они настолько вышли из «моды», что появиться в них на улице – стыдно, кошмар и ужас. А новых «костюмов» (подходящих случаю социальных ролей) не пошито, социальные роли не определены. И в результате родителям современных детей непонятно, как с ними взаимодействовать, а быть современным ребенком в отношении «старомодных» родителей – и вовсе сущее наказание. От всего этого безобразия чувство тотального одиночества захлестнуло каждого – мы не только внутри собственного поколения не можем найти общего языка, мы своих детей-родителей не ощущаем как родных и близких.

Интересным наблюдением поделился со мной Вячеслав, один из друзей нашего психологического портала www.mental.ru. Сам недавний выпускник факультета психологии, сейчас он занимается репетиторством, готовит к экзаменам выпускников школ и студентов-психологов. И не перестает поражаться разнице между «молодым» поколением и своим. Даже вывел некую закономерность, формулу.

Если главным вопросом «по чернышевскому» для старшего поколения является вопрос: «Почему?» – почему с ними и со страной произошло ТАКОЕ, среднее поколение мучается вопросом: «Как?» – как успеть улучшить свою жизнь за оставшееся время, его поколение волнует вопрос: «Что?» – что сделать такого, чтобы заработать и иметь финансовые возможности воспользоваться своей молодостью, то у подростков, нынешнего молодого поколения, к жизни вообще вопросов нет! У них нет ценностей, убеждений, ориентиров и даже желаний. Они толком ничего не знают и поэтому не хотят, просто не знают, чего можно хотеть. Они пронзительно одиноки, у них даже не находится достойного повода сбиться в стайки и всем вместе убежать от этого одиночества.

Разные одиночества

– Как переживают одиночество люди разного возраста? Кажется, существует даже такой научный термин «одиночество стариков». А молодые люди – психологи выделяют такой особый возрастной кризис, – чувствуя себя безвыходно одинокими, могут даже покончить жизнь самоубийством…

– Да, они разные – эти одиночества, это правда. Механизмы формирования этого чувства разные. Старики потеряли свою «пирамиду» окончательно и бесповоротно. У нас, людей среднего возраста, остается хотя бы какая-то иллюзия, надежда на то, что мы еще успеем найти, во что нам встроиться, в какую-нибудь другую «пирамиду», получше. А постперестроечное поколение – оно и вовсе не в курсе, что такое социальная «пирамида», поэтому, с одной стороны, они не так переживают по этому поводу (ностальгировать не о чем), но, с другой стороны, они себя «уместными» не чувствуют, как перекати-поле какое-то.

Вдобавок к этому люди пожилого возраста, как правило, уже успели пережить реальную, физическую утрату нескольких близких людей, своих сверстников, и эта утрата невосполнима. Они похоронили и своих родителей, и нас не воспринимают как «живых». Мы же с ними мало общаемся. Они нас «грузят» нашим общим прошлым, а мы от этого прошлого пытаемся откреститься, поскольку, если начать в него нырять, в новой жизни ничего не поймаешь. В общем, это такой системный поколенческий кризис. Мы же, со своей стороны, с молодыми людьми не чувствуем близости. Они для нас какие-то все непутевые, поверхностные.

Молодые люди, которые не помнят никакой «пирамиды», испытывают неосознанную, не пережитую прежде и, соответственно, не оформленную в переживании тягу к какой-то социальной общности. Поскольку же действительного эмоционального объединения на базе той или иной социальной «платформы» не происходит, они тяготятся не меньше уже зрелых людей и стариков, но просто не способны этого понять и осмыслить. У них сердце не замирает, когда они слышат словосочетания «пионерский лагерь», «собрание актива», «утреннее построение для подъема флага». Не могут они понять, как это вообще может кого-то воодушевлять. А воодушевляться хочется, вот и тоска-печаль накатывает.

Если же ты не можешь реализовать свою социальную потребность в коллективе, то надсадно ищешь близкого человека – мол, если нельзя со всеми, то, может быть, с кем-то одним получится? Такова логика рассуждений. А где его найдешь-то, если вас опять же ничего не объединяет, нет общей платформы – целей, ценностей, смыслов, ориентиров… Надолго таких отношений, как правило, не хватает. Все держится на одной только межличностной симпатии, которая, к сожалению, если нет никаких дополнительных факторов, скрепляющих пару, имеет срок годности.

– Именно в такой последовательности – сначала человек ищет себя в социуме, а лишь затем обращается к отношениям «с глазу на глаз»? То есть что важнее?

– А вы на маленьких детей посмотрите – они сразу друга-не-разлей-вода ищут, родственную душу? Или сначала пытаются в группе функционировать, затвердиться в ней, место свое в ее иерархии определить? Второе, конечно. И лишь затем, когда не получается в группе получить искомое, когда взаимные конфликты и трения в ней возникают, дети делятся на парочки. Ну или страдают поодиночке, мечтая о «настоящем друге»: «Мама, купи собаку!» В целом для нас группа, социум, конечно, важнее. Хотя, возможно, взрослый человек с этим и не согласится. Но это так. Просто хроническое разочарование в отношении социума, разочарование в возможности быть счастливым в большой группе уже вызвали у взрослого человека стойкую неприязнь к «массовости». Вообще, когда мы ищем одного из тысячи тысяч, как говорит где-то Ницше, – это, с одной стороны, свидетельство разочарования в «обществе», с другой – симптом внутреннего роста.

Так что изначально, как это ни парадоксально, важнее социум. Но потом, когда мы понимаем наконец, что со всем социумом нам никогда не договориться, что он никогда не примет нас целиком – то есть такими, какие мы есть, мы начинаем искать человека. Диоген это хорошо иллюстрирует. Однажды он говорил на площади о чем-то весьма серьезном и важном, но никто не обращал на него ни малейшего внимания, потом мудрец защебетал по-птичьи, и вокруг собралось множество людей. Диоген прекратил свое пение, посмотрел на собравшихся и сказал: «К серьезным вещам вы относитесь пренебрежительно, а слушать всякую чепуху готовы всегда!» Ну и ходил потом по городу среди бела дня с зажженным фонарем, выкрикивая свою знаменитую фразу: «Ищу человека!» По-моему, весьма симптоматично.

– Мне кажется, успех в группе и искреннее общение тет-а-тет – это вещи невзаимозаменяемые.

– Конечно, незаменяемые. Но я рассказываю о динамике внутренних чувств человека, о том, как трансформируется его социальная потребность. Если бы вы жили в обществе, которое бы абсолютно разделяло ваши взгляды, а количество людей, которые вас поддерживают, было бы значительным, то вы бы не испытывали такого острого чувства одиночества, как это может быть в обществе, которое вас не принимает или игнорирует. Разве это не очевидно? И соответственно, не было бы этой, такой уж надрывной тяги найти «отдушину» в образе «родной души».

В прежние времена рабочий коллектив был, при удачном стечении обстоятельств, еще одной семьей советского гражданина. Почему? Потому что в этом коллективе все разделяли общие ценности, ну или большую их часть. И базовая потребность человека в социальной группе была хотя бы отчасти удовлетворена. А сейчас подобные ситуации возникают крайне редко, потому что, когда каждый придерживается своих ценностей, группа не организуется. Социальная потребность, как следствие, оказывается неудовлетворенной, и начинается та самая тоска одиночества.

Конечно, бывают исключения, и раньше они были, и сейчас случаются. Например, коллектив, который работает над моей телевизионной программой, настоящая команда – один за всех и все за одного. Мы отдаем себе отчет в том, что эта работа не объединяет нас навеки, но, поскольку каждый из нас считает работу над программой о человеке важным и настоящим делом, у нас есть общая ценность. Мы болеем не только за результат, но и за значение этого результата. Можно сказать, что у нас на двадцать человек есть одна общая ценность, которая, хотя бы и отчасти, придает значение и смысл жизни каждому из нас. Разумеется, мы относимся к своей работе без надрывного пафоса, но мы так чувствуем, и именно это – соответствующее чувство – превращает идею в идеологию.

Проблема для нас заключается в том, что у каждого есть (у кого осознанная, у кого – нет) потребность в том, чтобы фактически, а не номинально относиться к какой-то действительной общности людей. Ощущать себя членом какой-нибудь необыкновенной общности, чтобы всем вместе слезы ронять, когда мишка взлетает со стадиона. Но сейчас таких общностей нет. И сначала мы пытаемся удовлетворить свою потребность найти себя в социальной группе, а когда это не получается, мы начинаем искать хоть какой-нибудь общности. Когда вас не приняли в классе, вы ищете еще одного такого же непринятого, с кем вы объединитесь по важному общему признаку, а затем найдете и еще какие-то важные для вас двоих ценности. У вас будет на двоих что-то общее, и вам станет лучше.

Но когда человек выходит на третий уровень развития личности, то содержательные отличия между людьми отступают на второй план, а на первый план выходит сущностное сходство. В конце-то концов, какими бы разными мы ни были, мы в каком-то сущностном смысле очень похожи. И душа – вот эта наша сущность – она есть у каждого. И она вполне может зазвучать эдаким «камертоном», прислушиваясь к «звуковым волнам», исходящим от других. Сначала, правда, человеку не совсем понятно, что ему с этим «камертоном» делать и о чем «поют» соседние. Поэтому возникает какой-то страх, неуверенность, напряжение. Неловко стоять голым перед теми, кто укутался в шубы. Но постепенно человек, ощутивший себя самого, начинает понимать, что в этой эмоциональной, сущностной близости нуждаются все люди. Приходит понимание, что на самом деле это нормальная форма существования по-настоящему зрелых людей. Понимание, что для истинной общности, для истинной близости друг с другом нам даже не нужны некие формализованные «общие ценности». Чтобы чувствовать себя вместе счастливыми, нам достаточно просто… побыть вместе. Зачем, в таком случае, нам какие-то общие ценности, идеология, интересы? И какие они могут быть, если мы объединились не по какому-то общему признаку, а по причине синхронистичности друг другу?..

Долой романтику!

– После всего сказанного я совсем по-другому взглянула на стихи, которые привела в самом начале главы. Они потеряли для меня свою «звонкость»…

– Как раз хотел сказать, что ни в коем случае нельзя формировать в своем сознании лирический образ одиночества. Когда оно кажется нам лирическим объектом, становится элементом поэтического мировосприятия – это катастрофа. «Ничто так не пьянит, как вино страдания», – говорил Бальзак, а нам остается только добавить, что страдание одиночества – самый верный и самый быстрый способ «спиться» окончательно и бесповоротно. «Я один», мне «целый мир – чужбина», «белеет парус одинокий» и «ой, цветет калина в поле у ручья». Это же какая поза! Боже правый! Роняйте, граждане, слезы!..

Потому что, если говорить серьезно и без обиняков, одиночество – это или от глупости, или от инфантильности, или от претенциозности крупномасштабной, или, прямо скажем, от узости души. Ну, к сожалению, это так… Если ты уже повзрослел, то должен понимать: вокруг тебя тысячи людей, и среди них есть хорошие, настоящие, замечательные, и если ты, при таких-то вводных, до сих пор один-одинешенек, значит – делаем вывод, – ты что-то не так делаешь в этих своих отношениях с другими людьми. Ну или они подлецы все? Так получается? Но если они все подлецы поголовно, что ж ты страдаешь от одиночества? Радоваться должен, что они тебя не принимают в свою компанию!

Я здесь намеренно все заостряю, потому как каждый взрослый, умственно здоровый человек должен понять: когда речь заходит об одиночестве, перед ним жесткая альтернатива – или признать собственную личную неуспешность в деле устроения межчеловеческих отношений (то есть признать собственные ошибки и недоработки на этом поприще), или согласиться с бессмыслицей, что кругом одни моральные и душевные уроды (что, разумеется, далеко не так).

И надо сделать этот внутренний выбор – сознательно, серьезно, вдумчиво, без истерики. Если ты действительно согласен с тем, что кругом одни подлецы и душегубы, а ты тут единственный благородный рыцарь, можно заниматься этим моционом – страдать от одиночества, ходить туда-сюда по крепостной стене и ждать, когда же тебе призрак твоего папаши явится. На здоровье! Но если человек не готов пойти на такое неоправданное обобщение, то ему самое время стукнуть себя по голове, выбить из нее эту романтическую идею одиночества и начать что-то делать со своим способом коммуникации.

Есть, конечно, и еще одна составляющая этой проблемы, такая полусознательная, что ли… Часто за чувством одиночества, за соответствующим страданием скрывается банальная сексуальная неудовлетворенность. Например, человек живет в браке, а страсти ко второй половине уже не испытывает – каким будет его душевное состояние? Не из лучших. И возникает у него потребность пойти «налево». Потребность возникает, а он не идет, потому как «нельзя» или не ждет его никто.

И вот начинается идея одиночества – мужу или жене объявляется, что, мол, тебе на меня наплевать, что я чувствую себя лишним и так далее. Человек сам себя накручивает, драматизирует, встает в героическую позу. А на самом деле просто ищет какого-то внутреннего оправдания своей предстоящей, гипотетической, возможной супружеской измене. Вот и весь пафос одиночества.

На деле же тут ни о каком одиночестве речи не идет. Просто супругов связывал преимущественно эротический компонент, интенсивность которого до поры до времени создавала иллюзию взаимности на уровне личностном, человеческом. Но когда эротизм пошел на убыль, берега оголились и стало понятно, что особенно-то наших супругов ничего не связывает вместе, нет единства между ними настоящего, один секс был, и тот – сплыл.

Но это не вопрос одиночества. В этом случае, как и в том, что был приведен выше, роль одиночества (этой романтической идеи собственного трагического одиночества) – самооправдание. Правда, в первом случае человек таким образом оправдывал свою коммуникативную несостоятельность, а во втором случае – свой грядущий адюльтер. Чувствует ли он одиночество на самом деле? Да, чувствует, специально не наигрывает. Но вопрос не в том, что он чувствует, а в том, каковы корни, истоки этого чувства… А порывшись в «корневой системе» этого чувства, мы обнаруживаем, что никаких признаков одиночества в том романтическом ключе, в котором мы привыкли его рассматривать, нет и близко. Сплошная буффонада.

Короче говоря, нужно отдавать себе отчет в том, что, когда речь заходит о чувстве одиночества, тут, как правило, гордиться, мягко говоря, нечем. А у нас это ведь до гордости какой-то доходит! «Боже-боже, как я одинок! Какая трагедия! И никто-то меня не понимает и не любит! Мир – зол!» А мир не зол. Он просто такой – непростой, требует, так сказать, над собой работы. Кругом есть люди, они точно так же нуждаются в тебе, как и ты нуждаешься в них, но какие-то твои «заморочки», какая-то твоя «ерунда в голове» не позволяют тебе дать другим людям то, что тебе самому позарез от них нужно, – понимание, поддержку, принятие, внимание, одобрение, заботу, эмоциональное участие, теплоту, нежность, любовь, искренность, открытость, неформальность, внутреннюю силу. Вот и весь сказ…

– Выходит, что и «непризнанный гений» – дурак?

– «Дурак» – это оценочная категория, а потому толку в ней нет никакого. То, что мы несчастны, потому что мы сами себе такие условия организовали, – факт непреложный, и доктор Курпатов тут никакой Америки не открыл. Дело обстоит таким образом – ничего с этим не поделаешь. Поэтому тут кидаться какими-либо обвинениями или ругательствами сыпать – отчаянная глупость. Если человек хочет быть несчастным – он не дурак, это его собственный, внутренний выбор, последствия которого достанутся ему лично. Хотел и добился. Если же он не хочет быть несчастным – нужно взяться за ум и привести себя, а также и свою жизнь в порядок. После чего будет тебе и вознаграждение в виде разного рода счастливых чувств. При чем здесь – «дурак»? Непонятно. Нет, это вопрос выбора. Что называется – наше дело предложить, ваше дело отказаться. Хочет страдать и мучиться – пожалуйста, не хочет – милости просим!

Как психотерапевт, осуществляющий процесс сопровождения личности, я все прекрасно понимаю – и внутренние мотивы человека, и его терзания, метания, сомнения, страхи. Все понимаю. И справиться с этим непросто, и большой внутренний труд для этого требуется – работа внутренняя, кропотливая, не одного дня занятие. И у кого получается – тот герой настоящий и заслуживает самого большого к себе уважения, потому как он внутренних демонов победил, а большей победы в жизни человека нет и не может быть.

Но если по большому счету, то позиция моя, касающаяся одиночества, состоит в следующем: «Так, секундочку, а теперь давайте здраво на все это посмотрим. Выключили весь этот паноптикум эмоциональный, за голову взялись, посмотрели со стороны… И видим, что вокруг огромное количество замечательных людей, хороших, внутренне одаренных, которые нуждаются в нас не потому, что мы можем им какую-то услугу оказать, а потому, что мы можем им дать ощущение, что они востребованы сами по себе, а не в своих многочисленных социальных ролях. И мы сами хотим быть востребованными не потому, что мы там хорошие журналисты, психологи, врачи и сантехники, а потому, что мы просто сами по себе такие… ничё себе». И мне кажется, что это важно – перестать романтизировать одиночество. Никакой романтики в нем нет.

– То есть диагноз непризнанного гения – недостаток его собственной психологической культуры?

– Ну, если без обиняков – да.

Эта беседа с доктором Курпатовым повергла меня в шок. Я вышла на крыльцо его Клиники на Таврической. У меня пылали щеки. Я сгорала от стыда…

Это надо же! Сколько было в моей жизни моментов тягостных переживаний по поводу собственного одиночества. Сколько грустных мыслей стучало по темечку – и почему мир не сталкивает меня с людьми, близкими по духу да по системе ценностей, да по уровню душевной широты и долготы, да по взглядам «на» и «о»?! Внутренний скулеж о том, что не с кем поговорить «по душам», некому поведать, что тебя волнует и тревожит…

Я с новым чувством и особой нежностью вспомнила всех своих друзей, любимых, вспомнила «моменты истины», когда мы понимали друг друга без слов, когда достаточно было одного взгляда, чтобы понять и поддержать. Эти моменты сразу показались мне настолько ценными, что невозможно передать словами. Но с другой стороны… повторимыми, что ли. Я поняла, что ЭТО можно пережить еще не раз, а много-много-много раз и на самом деле близость – это просто. А одиночество – это от глупости.

А если кто-то до сих пор считает, что несправедливо одинок и обижен судьбой, недодавшей шансов для встречи с «родственными душами», – ну что ж, перечитайте эту главу еще раз.

Глава вторая

Отцы и дети нашего времени, или «поговори со мною, мама…»

По одному из телеканалов показали документальный фильм, посвященный композитору Владимиру Мигуле, автору знаменитой песни «Поговори со мною, мама…» Фрагменты видеозаписи одного из концертов, проникновенное исполнение Толкуновой, камера показывает зрительный зал… Подпевали абсолютно все, и не было ни одного человека, у которого в глазах не стояли бы слезы.

Так получилось, что этот фильм мы, не сговариваясь, посмотрели все, и одной из тем очередного девичника неожиданно стали взаимоотношения с родителями. Оказалось, что у всех моих подруг мамы неизменно плачут, когда слышат – в который раз – эту песню. И моя мама – тоже. А если уж быть совсем откровенными – и у нас, дочек, комок в горле встает и слезы на глаза наворачиваются. О чем это мы? О чем на самом деле плачем, о чем вспоминаем, о чем грустим, слушая эту песню? О том ощущении безбрежного счастья, которое было в детстве, но незаметно улетучилось с возрастом? Или, наоборот, о детских обидах, горечь которых до сих пор бередит душу? Или о том, что так и не успели, не смогли сказать своим родителям?..

Мы, конечно, считаем себя женщинами современными, «перестроившимися» под новые реалии и порой снисходительно и с иронией воспринимаем «советскость» наших родителей. Да, мы уже совсем другие, а они – прежние. И это иногда так мешает взаимопониманию.

Хотя есть и исключения. У Татьяны, например, мама-учительница после выхода на пенсию устроилась агентом по недвижимости. И у нее началась новая «капиталистическая» жизнь – напряженная, связанная с риском, ответственностью, необходимостью проявлять активность, быстро принимать важные решения. Случилось почти чудо – она почувствовала преимущества, которые дал новый «строй». Теперь она зарабатывает деньги, о которых и мечтать не могла совсем недавно, любит свою работу, с азартом бросается на новые дела, а один раз даже бесстрашно приняла участие в криминальной «разборке». А папа-энергетик остался прежним: дадут работу – хорошо, не приглашают – сидит дома, не «шевелится». И вот результат – конфликт мировоззрений в отдельно взятой семье с тридцатилетним стажем. Зато Таня сейчас разговаривает с мамой на одном языке, чему она очень и очень рада.

Конечно, совсем безоблачных отношений между детьми и родителями никогда не было, нет и не будет. Но «облака» бывают разными…

Мне кажется, поколение нынешних 30–40-летних уникально. Хотя, наверное, каждому человеку его поколение кажется не похожим на другие, исключительным. Особенность среднего поколения россиян в том, что начало перестройки совпало с началом их сознательной жизни, юностью, молодостью. И сейчас становится особенно видна разница между теми, кто остался человеком из прежней, советской эпохи, и теми, кто сумел «перестроиться». И у тех и у других еще живы родители – люди из того, советского времени, и у тех и у других подрастают дети, которые уже не застали Советский Союз, а это совсем другие люди. Какие особые проблемы возникают в отношениях между такими разными поколениями, которые разделила эта демаркационная линия?

Поколения без времени

– Я бы начал с того, что у нас собственно поколений получилось больше, чем должно было бы быть, – Андрей Курпатов любит точные и ясные определения, «концепты», и кажется, сейчас собирается предложить новую классификацию поколений. – Обычно поколения формируются естественным биологическим фактором: родители произвели на свет детей, те выросли, потом у них появились свои дети, через определенное время следующее поколение. Так и шагают в интервале 20–30 лет.

При этом конфликт «отцов и детей» между поколениями неизбежен. Младшее поколение всегда подвергает сомнению жизненный уклад старшего, старшее, в свою очередь, всегда в той или иной степени недовольно младшим.

Существует несколько теорий, которые так или иначе объясняют этот феномен. Например, согласно Зигмунду Фрейду (в частности, его работе «Тотем и Табу»), младшее поколение самцов имеет претензии на всех самок, включая и старших, поэтому между отцами и сыновьями конфликт предрешен. Отцы будут всячески доказывать сыновьям их несостоятельность, сыновья, в свою очередь, эту состоятельность демонстрировать. И дальше мордобитие. Классический «Эдипов комплекс». Примерно такая же ситуация и между самками: мать чувствует, что дочь уже выросла и готова принадлежать вожаку (отцу), а допустить это – значит для нее лишиться своего важного статуса. Ну и конфликт, понятное дело.

Вот за что я иногда не люблю психологов – так это за их научный цинизм. Любят они потоптать ногами хрупкие цветы романтики и вместо возвышенного сюжета «из Шекспира» предложить передачу «В мире животных». Правда, они же утверждают, что если какая-то мысль вас «зацепила» – это верный знак: наблюдение попало в точку. Самое, конечно, неприятное в этой истории – то, что они правы.

– Другое объяснение, возможно, более здравое, принадлежит моему любимому Конраду Лоренцу, который анализирует работу инстинкта внутривидовой агрессии и буквально на пальцах показывает, что отношения между поколениями просто не могут быть идеальными. Птицы заклевывают своих детенышей до смерти, если те вдруг решаются остаться в родительском гнезде, преодолев определенный возрастной рубеж. Примерно то же самое происходит и среди большего числа животных видов (за исключением тех, что живут большими группами). Как показывает Лоренц, без внутривидовой агрессии, то есть перманентного конфликта внутри одного вида, выживание этого вида оказывается под угрозой. Животные должны конфликтовать и расселяться, осваивая новые территории и ареалы обитания, только это гарантирует виду выживание. То есть родители, выдворяющие детей из своей жизни, решают важную эволюционную задачу. Понятно, что подобная политика со стороны родителей не может происходить без конфликта между поколениями.

Если же мы спроецируем эти выводы Лоренца, сделанные при анализе поведения животных, на жизнь людей, то можем сказать следующее: да, чтобы убивать друг друга физически (родители – детей, а дети – родителей) – до этого, как правило, не доходит (хотя «квартирный вопрос» – сами знаете…), но убивать ментальное пространство соседних поколений – это пожалуйста, в каждой семье происходит. Мысль – это ведь тоже своего рода форма жизни (она движется, действует, размножается даже). И тут конфликт территориальный возникает не на шутку – чье мнение победит, чья позиция возобладает? Мировоззрение родителей в одной ситуации сформировалось, мировоззрение детей – в другой. А бытие, как говорил классик, определяет сознание. И потому они разные и конфликтуют поэтому. И соответственно, поколения бьются друг с другом насмерть на идеологическом фронте: борются за победу своего мнения, пытаются отстоять, так сказать, свою правоту и заодно интеллектуальную функцию.

В общем, тут на биологическую конструкцию наслаивается историческая. А иногда и перенаслаивается. Это случается как раз в переломные эпохи, когда время как бы обгоняет естественную смену поколений. В результате конфликтуют уже не родители и дети, а личности, сформировавшиеся в принципиально отличных друг от друга исторических условиях. Фактически, по крайней мере в ментальной сфере, поколений оказывается больше, чем должно было бы быть по биологическим меркам. И сейчас мы имеем возможность наблюдать именно такой случай – у нас «исторических поколений» больше, чем «биологических»…

– И сколько же их – этих внеплановых поколений – у нас в итоге получилось?

– Хотите наперечет?

– Было бы неплохо…

– Это вы меня на высшую математику сподвигаете, Татьяна. Ну попробуем…

Во-первых, в России еще, к нашему великому счастью, живет поколение людей, которые прошли войну или, по крайней мере, хорошо ее помнят. И «к счастью» – это здесь не случайная оговорка. К счастью, потому как эти люди, как никто другой, самим фактом своего присутствия в социальном пространстве обеспечивают так называемую «историческую память» нации.

Мы едины пока только потому, что живы ветераны, которые связывают нынешнюю российскую неразбериху и суету с величайшим знаковым событием уходящей, почти уже ушедшей эпохи – победой в Великой Отечественной войне. Как только эта война окончательно станет для нас фактом из учебника и среди нас больше не будет носителей этого знания, этого опыта, очевидцев и участников тех событий, мы окончательно отшвартуемся и уйдем в открытое море, где нет ничего – ни ориентиров, ни оснований. Только на себя придется рассчитывать. Но мои бабушки и дедушки – ветераны Великой Отечественной – уже умерли. Так что…

Поколение довоенного и военного времени – люди, пережившие войну, которые впитали в себя удивительную, непонятную нам способность к реальной, полной самоотверженности. Своего рода вынужденный, приобретенный, подсознательный стоицизм. Они у нас самые настоящие стоики – героическое поколение, которое полностью отказалось от себя, от примата личных благ, личных удовольствий, если хотите. Они принесли в жертву государству, системе свои индивидуальные, человеческие помыслы и желания. Почему так сложилось? Много факторов, я думаю. Не последнюю роль сыграла и система тоталитарного управления, подсознательный страх перед силой властной машины. Но в большей степени, конечно, тут другая причина – они постоянно решали какие-то задачи, которые были «сверх» них, надличностные: создать страну, защитить страну, а затем восстановить ее.

При этом о чем мечтал каждый из этих людей в отдельности – они и сами-то толком не знали. Не позволяли себе в этом направлении думать. Они готовы были жертвовать, жили в состоянии этой готовности. И эта их жертвенность трансформировалась сейчас в то базовое требование, которое они предъявляют ко всем следующим поколениям: «Вы должны научиться отказывать себе в удовольствиях!» Таков главный тезис, который исходит от этого поколения. И его представители смотрят на все последующие поколения и не любят, не могут принять в них именно это – то, что личное для их детей и внуков стало выше общественного.

Они не понимают, о каком вообще таком удовольствии для себя, любимого, может идти речь. Есть некая зона комфорта – и ладно, и достаточно. Вот достался блокаднику дополнительный паек – и то счастье, спасибо большое. Это зона, с позволения сказать, «комфорта», которая располагается в пространстве отсутствия вообще какого-либо удовольствия. И поэтому поколение, о котором мы ведем речь, никогда не поймет, что значит получать удовольствие от жизни, что значит «делать СВОЮ жизнь». У этих замечательных людей просто нет такого жизненного опыта, они не ощущают своего права на удовольствие. Удовольствие, которое они могли себе позволить, – это делать что-нибудь для своей семьи, своего предприятия, своей страны.

Причем надо заметить, что и само понятие «семья» тогда было другим, «семья» включала в себя не просто три-четыре поколения отцов и детей, к ней относились и семьи сестер и братьев – а рожали тогда куда более активно, чем сейчас, – и семьи их детей и внуков. У моей бабушки было три сестры и три брата, у дедушки – брат и сестра, у всех – дети, тоже уже с зятьями, невестками и собственными детьми. Жили все в разных городах и селах, и почти каждый месяц у кого-то что-то случалось – свадьба, похороны, болезнь, финансовые трудности, ремонт, переезд… И вся многочисленная родня тут же бросалась на выручку. А знаете, только сейчас начинаю это осознавать так ясно: это ведь была очень счастливая суета, хоть и в виде такой семейной повинности, якобы вынужденной и связанной порой не с самыми приятными событиями.

– Однажды у меня на программе была героиня – женщина-блокадница (по официальному статусу – «ребенок блокадного Ленинграда», я так понимаю). Она рассказала, как умер ее младший брат – в одной кровати с ней в блокадную зиму, от голода. Она проснулась утром, а он холодный. Она давай его греть, а он не отогревается. Она зовет взрослых, а те говорят – мол, пусть еще поспит. А потом вдруг обнаруживается, что ребенок умер. И какова реакция? Бабушка бросается в свою комнату, встает на колени перед иконой и, крестясь, кричит: «Господи, спасибо Тебе! Еще один рот забрал!»

Ну и с какой проблемой ко мне могла обратиться женщина, в опыте которой было ТАКОЕ?.. Она до чувства стыда, до состояния внутренней паники обеспокоена тем, что «неправильно тратит деньги». Как тратит? Покупает себе «слишком много еды». Я спрашиваю: «Всю еду-то эту съедаете?» – «Да, всю». – «А у вас что-то портится в холодильнике?» – «Нет». – «Вы можете меньше покупать еды?» – «Нет…» Но она… получает удовольствие от того, что она может есть столько, сколько хочет! И ей стыдно, ей совестно за это, понимаете?! За удовольствие от еды ребенку блокадного Ленинграда стыдно!

Она никогда не смела себе этого позволить, и только на пенсии у нее случайным образом появилась возможность тратить на еду… Вы не поверите, о какой сумме идет речь! О четырех тысячах рублей! Понятно, что там и близко никаких разносолов нет – ни икры заморской, ни баклажанов отечественных, если не сезон. Но это до сих пор в ней – стыд за невинное удовольствие не быть голодной. И я, конечно, ей говорю: «Дорогая вы наша, золотая! Ради всего святого, разрешите себе радоваться возможности есть столько, сколько вы хотите! Пожалуйста, ради нас всех, просто прошу, лично: есть у вас сейчас возможность кушать, сделайте это!» И для нее это было откровением: «И что, вы считаете, что я могу вот так просто покупать и есть?! И получать удовольствие???» – «Да, можете! Пожалуйста, по личной просьбе доктора!»

Я смотрела эту передачу – тогда еще не на Первом канале, а на Домашнем. Этот сюжет меня поразил. И это действительно был шок для женщины – такой взгляд на ее проблему! То, что происходит у человека внутри, часто остается незаметным чужому глазу. Но здесь даже телезрителям было ясно видно, какое потрясение пережила эта женщина, какой переворот произошел в ее сознании от такого открытия.

Психологи и психотерапевты считают, что работа с пожилыми людьми – самая сложная и неблагодарная, ведь эти люди слишком многое пережили, у них сложились устойчивые привычки, жесткие стереотипы, и им очень сложно взглянуть по-иному на какие-то свои поступки и ситуации. Но после этой истории я поняла, что весь вопрос – только в квалификации специалиста.

Как говорил один мой знакомый, «это не комплимент, это констатация факта». Но… вернемся к классификации поколений.

– Следующее поколение – это люди, которые родились во время или после войны. Часть из них стали так называемыми шестидесятниками, то есть своего рода «протестным электоратом» советской власти (это был в каком-то смысле поколенческий ответ за годы сталинских репрессий), и сделали возможным то, что мы сейчас именуем «горбачевской перестройкой».

А часть – стала обычными гражданами советской страны, принявшими на себя, с одной стороны, веру в нерушимость системы, с другой стороны – знание о том, что у этой системы есть двойное дно, своеобразным олицетворением которого стала пресловутая советская «показуха». И именно поэтому они были той «массой», которая обусловила возможность «застоя». Они, как любят шутить в таких случаях, «колебались вместе с линией партии». То есть их эти колебания, с одной стороны, не слишком «коробили», но, с другой стороны, и сделали пассивными в общественно-политическом (а впоследствии и экономическом) смысле. Это была такая «политически лояльная» среда СССР – мол, делайте что хотите, мы вас поддерживаем, но у нас и своих забот полон рот.

Послевоенное поколение, к которому, например, относятся мои родители, впитало в себя атмосферу жизни в условиях хронических ограничений. И теперь оно в целом ждет наличия этих самых ограничений для себя и для других. Им просто необходимы эти ограничения для ощущения внутреннего комфорта! Смотрите, они уже могут получать некие удовольствия от жизни, потому что есть такой опыт. Родители где-то «доставали» им дополнительный кусочек колбасы, какую-то «консерву», которым они радовались в детстве и могут радоваться сейчас.

В нас же, более молодом поколении, им непонятно именно это – как мы живем без рамок? И если для ветеранов это вопрос отказа от удовольствия – «Как вы смеете его получать?! Это какой-то ужас, вы не должны этого делать!», то для следующего, послевоенного – «Как вы можете жить без рамок?! Ведь они же есть – рамки! Вы можете получать удовольствие. Но рамки! Пожалуйста, вот здесь поставьте рамки!» И они нам об этом постоянно говорят: «Где рамки? Давайте, наконец, соберем какой-нибудь комитет Государственной Думы и поставим хоть какие-то рамки! Как же мы без рамок будем жить-то?»

Точно, и ведь «рамки» не только на уровне идеологическом, так сказать, а на любом, вообще на любом. На бытовом – особенно жесткие. Помню, какие словесные баталии у нас – хиппи последней волны – разворачивались с водителями, которые подвозили путешествующих по стране автостопом. Часто они брали попутчиков только затем, чтобы выяснить, как это вообще мы можем ехать не поездом или рейсовым автобусом, а вот так, без «страховки», без уверенности, что прибудем из пункта А в пункт Б по расписанию. Им это было совсем непонятно. Как и то, что мы едем, например, в Тарту, к студентам-филологам, хотя никого из них не знаем. Как так?! У человека должно быть место, в которое он едет, – или гостиница и командировочное удостоверение, или родственник с квартирой… А вдруг на улице или вообще в лесу ночевать придется?! Ну, придется, ничего страшного, туристы ведь ночуют. Ну, это если в рамках туристического похода – тогда понятно, но… Чувствуете? И ведь таких внутренних ограничений – «должно быть» и «не положено» – у нас был вагон и маленькая тележка.

– И еще: в этом поколении сохраняется ориентация на «государство как систему». Это существенная деталь! Государство для этого поколения – отец родной. Да, с изъянами, конечно, да, с недостатками, но – отец! От него ждут, на него уповают, его боятся. Оно дает и оно забирает – вот что такое государство для этого поколения. Психическая структура этой части общества формировалась в условиях жесткой организации, в условиях монополии на право силы. Они более упорядоченны, но менее предприимчивы. Готовы брать на себя ответственность, но только в условиях присутствия «руководящей силы». В общем, опять я скатился к своим «рамкам»… Так что идем дальше.

Мы – это следующее поколение, ныне 30–40-летние. Тут, правда, уже начинается петрушка… Есть все-таки разница между тридцатилетними (30+) и сорокалетними (40+), теми, кто в 70-х родился, и теми, кто в 60-х. Последние успели пожить в СССР, будучи во взрослом состоянии, а первые СССР помнят, но вот финал формирования их психики пришелся уже на перестроечные времена, а это, конечно, особая история.

В результате пресловутая «свобода» воспринимается в этих группах по-разному. Сорокалетние живут с внутренней убежденностью, что свободу надо «заработать», а тридцатилетние считают, что свобода дается «по праву рождения». Деталь незначительная на первый взгляд, но в поведении она имеет далеко идущие последствия. Впрочем, сам факт, точнее, сама идея «свободы» принимается и теми и другими. Тогда как послевоенное поколение, собственно предыдущее, в ответ на слово «свобода», возможно, и кивнет доброжелательно, но после этого церемониального кивка тихо втащит через заднюю дверь какие-нибудь свои рамки. А мы – 40–50-летние – нет. Нам «свобода» дорога «как память».

Кроме того, тут надо отметить еще одну деталь. Сорокалетние успели к шапочному разбору, когда СССР «пилился» на чем свет стоит: «Пилите, Шура, пилите! Они золотые!» А тридцатилетние – нет, бог миловал. Поэтому сорокалетние поделились на две группы – на участвовавших в «пилке» и на проспавших счастливые моменты «пилежа». Поэтому у сорокалетних есть конфликт внутри общности, поделились они на «состоявшихся» и «обиженных», а тридцатилетние в этом смысле такого разлома внутри своей группы не имеют. У тридцатилетних с плюсиком шансов отличиться в этой «битве за урожай» не было, поэтому если они чего и добились, то, как говорится, своим трудом, и нечего на них обижаться. И в общем все это в среде тридцатилетних хорошо понимают.

Поэтому уже вместо одного поколения, как должно было бы быть, у нас тут уже обнаруживается два. Два, но объединенных пластичным, если так можно выразиться, отношением к «рамкам». Мы считаем, что «рамки» – это не метод и не богом данное. Для нас «рамки» – это не часть жизни, это инструмент. Это нечто подвижное… И многое зависит от условий, от обстоятельств и так далее. Но именно этого нам старшее поколение и не может простить. Впрочем, прощай нас или не прощай – ничего не попишешь: мы с этими «рамками» боролись. Для нас разрушение рамок, ограничений, стереотипов является уже неким стилем жизни. Мы – поколение революционеров, условно говоря. Даже если мы и не участвовали в революции, не стояли сами у Белого дома – в нас это есть.

Женя, мой друг юности, как раз принимал непосредственное участие в одном из таких революционных событий начала девяностых. И ему даже «баррикадой отдавило ногу», о чем он до сих пор любит вспоминать и очень этим гордится… Его слушатели делятся при этом на две категории. Те, кто помладше, говорят «клево» и… всё, просто забавная байка в нескучной компании, а вот сверстники – немножко завидуют, ведь для нас «боевые заслуги» – не пустой звук. В наших душах осталось место для подвига, и если оно ничем не занято, то этого чего-то недостает. Вот такой получается неуют от отсутствия революционных баррикад…

– Мы натерпелись и слово «рамки» уже слышать не можем. Но разрушать эти рамки тоже можно по-разному. Можно делать это «созидательно». В этом случае мы расширяем границы, но лишь по мере увеличения освоенного нами жизненного пространства. Мы не претендуем на то, на что мы не способны, на то, что нам не по силам, на то, где мы в себе не уверены. Но там, где мы состоятельны, – мы не понимаем, почему должны существовать ограничения. Границы могут быть – да, но не те, что спущены нам откуда-то сверху, а те, которые определяют, закрепляют и конституируют, если так можно выразиться, пространство возможного. Возможного и одновременно безопасного. Если мы можем сделать вот это и вот это, рассчитывая на результат, если мы уверены, что мы с этим совладаем и справимся, если, наконец, мы уверены, что это не приведет к нежелательным последствиям, то мы не видим никакого смысла в границах. Но граница ради границы, просто «чтобы было» – нас это никогда не устроит. Это я называю «созидательной» стратегией.

Но есть и другая – «люмпенская» стратегия устранения всяких границ: «Все плохие, нам на всех наплевать, ни у кого ума нету, страной управлять не могут, все воруют» и так далее и тому подобное. Это, как ни крути, тоже стратегия. Люди отказываются от границ, от рамок, от авторитетов… но при этом ничего не делают. Они как путники, сбившиеся с пути в бескрайней пустыне: в какую сторону идти – непонятно, а потому они садятся на пятую точку и чего-то ждут или уже ничего не ждут. То есть рамок уже нет, но ничего нового не предлагается и не создается. Такая вот нехитрая позиция: давайте все обхаем – все, что только можно, и еще желательно все, что нельзя, а потом напьемся в зюзю, обколемся, надебоширим, устроим погром или грабеж и будем чувствовать себя героями из героев, эдакими победителями на танках.

Впрочем, подобная беспринципность свойственна не только самым низам нашего поколения, но зачастую и верхам тоже. Революционеры (включая и революционеров экономического толка) живут не по тем законам, которые они пишут на своих знаменах, у них же «революционная ситуация», а на войне как на войне… И еще, как известно, победителей не судят. Поэтому и среди олигархов, я уверен, можно найти тех, которые вот так же, подобно классическим неудачникам, предлагают закрыть глаза на «химеры» добра и зла, вспомнить, что существуют рыночная экономика и главный, по крайней мере на их взгляд, закон эволюции – «побеждает сильнейший». Это тоже такая защитная позиция – да, я понимаю, что я безобразничаю и запредельничаю, но поскольку мне на всех наплевать, то я и не особенно из-за этого переживаю.

Интересный тезис. Оказывается, олигархи и «люмпены» связаны незримыми узами – у них одна «стратегическая линия». Правда, направления противоположные. Любопытно, кому из них больше не понравится такое сравнение?

– А дальше с поколениями начинается и вовсе уже абсолютный кавардак. Сейчас я говорил о поколении «революционеров». Это те, кто успел или мог успеть стать комсомольцами. И если это «биологическое поколение» состоит из двух «исторических», то следующее уже из трех. Причем интервал между «революционерами» и следующими историческими генерациями – десятилетие, а не 20–30 лет, как следовало бы, если бы мы вели речь о «биологических поколениях».

Какие же это три поколения конца 70-х и 80-х (то есть пока без тех, кто уже родился в 90-х)? Во-первых, это те, кто еще успел стать пионерами. Во-вторых, те, кому красного галстука не досталось, но выпало счастье поносить октябрятскую звездочку. И наконец, в-третьих, те, кому не досталось никакой детской коммунистической символики. Разумеется, эти исторические генерации людей отличаются не идеологической бижутерией, а временем и его обстоятельствами. Просто так легче всего определять «своих» и «чужих»: с помощью элементарного вопроса – ты пионером был или только октябренком?

Смех, конечно, но все это абсолютно серьезно. Доктор Курпатов, например, кроме того, что он был комсомольцем, перед этим заведовал пионерской дружиной школы, а также был по совместительству председателем совета Ленинского зала, членом районного пионерского совета, делегатом слетов и проходил специальную подготовку как представитель «комсомольского и пионерского актива». А его супружница – замечательная российская писательница Лилия Ким – хоть и была в пионерах, но ее из них выгнали, как раз под занавес упразднения самой организации. И, как вы понимаете, остается только догадываться – какой такой ужас нужно было вытворить, чтобы тебя турнули из умирающей организации?! Лиля, как оказывается, разрисовала весь свой пионерский галстук какими-то вызывающими надписями (кажется, логотипами группы KISS, или что-то в этом роде) и заявилась в таком виде в школу. Причем это стало просто последней каплей, которой предшествовало активное протестное поведение. И я вам должен сказать, что, несмотря на пять лет нашей возрастной разницы, я и моя супруга – два мира, две системы.

А дальше к нам, например, примыкает моя младшая сестра Полина, которая успела всего каких-то пару лет провести в «октябрятской звездочке». У них с Лилей три года разницы, со мной – семь. Сразу скажу, что она у меня замечательная – моя сестренка. Но… В свои шестнадцать лет она с удивлением узнала, что Чапаев – это не только герой анекдотов, но и герой Гражданской войны. А перед поступлением в вуз она пыталась уточнить у меня: «А Великая Отечественная – это какие годы?» Я совершенно машинально ответил: «Сорок первый – сорок пятый», а уже через секунду в ужасе уставился на нее…

То, что для меня – неотъемлемая часть жизни, потому как рассказы ветеранов о той войне для меня не «исторические свидетельства», а именно часть моей жизни и никак иначе, я это переживал, для нее – это абсолютная история, примерно то же самое, что и Куликовская битва, а также эпоха правления царя Гороха. Ну, где-то так же я воспринимаю Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Да, я читал об этом в учебниках и знаю «годы», но я не переживаю этот исторический факт, это для меня что-то вроде мифа, литературного произведения. В детском возрасте, правда, я однажды, при личной встрече, слышал рассказ об Октябрьском вооруженном восстании из уст очевидца и участника событий, но я уже не смог впитать это в себя, это не стало моей частью.

Вот так и они – «вечные октябрята» – о том, что Великая Отечественная была, – знают, а вот переживать – не чувствуют. В тот момент, когда они должны были внутренне соприкоснуться с этим опытом, с этим знанием, государство, которое защищали ветераны той войны, умерло. Актуальность, значимость этого события тут же упала, как котировки обанкротившейся компании на бирже, – бах, и никакого интереса, никакого эмоционального отклика, ничего. Да, была война такая большая… Какие, говорите, годы?.. Да, точно: сорок первый – сорок пятый. Спасибо за информацию. Вот примерно в таком ключе.

И я надеюсь, понятно, что речь сейчас идет не об отношении к конкретному историческому событию, просто это очень наглядное отношение, которое говорит о том, кто такие мы – «вечные комсомольцы», «вечные пионеры» и «вечные октябрята». Возрастная разница между нами – плёвая, а мы – совсем разные. И если для меня фашиствующий национализм – дикость, то для тех, кто младше меня на каких-нибудь пять-десять лет, – или пустой звук, или даже забавная штука, «в негров пострелять из обреза». И речь опять же не об отношении к фашизму как таковому – речь о том, что мозги разные.

А вот и еще один ответ на мой вопрос об истоках националистических настроений у молодежи. Мы очень подробно говорили об этом в книге «Мифы большого города», и тогда Андрей описал один из глобальных психологических механизмов возникновения в головах людей подобных мыслей, для меня так же непонятных и просто невозможных. А сейчас Андрей привел и «исторический аспект» этой проблемы.

– Как такое стало возможным, с учетом столь небольшой разницы в возрасте? Из-за феномена возрастной тропности к информации… Есть существенное отличие в том, что я слышу, узнаю и переживаю в свои десять и тридцать лет. То, что я узнаю в свои тридцать, «ложится» на то, что я узнал в свои десять, оно всегда вторично, оно автоматически сравнивается с неким незыблемым эталоном, чем-то, что уже долгое время было частью меня. А то, что я узнаю в десять, это как раз тот самый «эталон», потому что данная информация «ложится» в основание меня, на пустое место. Потом все остальное «ляжет» сверху, поверх этого и никогда уже не будет тем, что «лежит» в моем основании. Таким образом, чем старше я становлюсь, тем меньший удельный вес обретает то, что я узнаю или воспринимаю, это имеет для меня меньшее значение, меньшие последствия для моего мировоззрения и моей психики.

Так что хоть разница между указанными возрастными группами ничтожна, однако различия меж ними – гигантские. Наши школьные годы – это время принципиально важное для психики человека, точнее, даже не для психики как таковой, а для мировоззрения, мироощущения, миропонимания, для системы ориентации в социальном пространстве. Как это все сложится и сформируется в нем в школьные годы, так дальше работать и будет. Именно в эти годы ребенок научается ответственности, узнает на собственном опыте, что такое хорошо, а что такое плохо, определяется и со своими жизненными приоритетами, формируется его система ценностей, его внутренняя идеология. И здесь важно все: какие фильмы и мультфильмы он смотрит, о чем говорят его сверстники во дворе, сколько времени ему уделяют родители, о чем беспокоятся его учителя и так далее и тому подобное.

Те, кто прошел пионерскую закалку, еще смотрели замечательные, добрые советские мультики про социальную справедливость, патриотические фильмы, а интимные сцены из художественных фильмов, которые им довелось видеть, были аккуратным образом изъяты. Те, кто так и остался октябренком, – нет, они воспитывались на Диснее и «Уорнере Бразерсе», а в третьем классе уже смотрели фильмы самого откровенного содержания. Да и родителям, учителям в горячке конца 80-х – начала 90-х было не до детей и их воспитания. Более того, все средства массовой информации производили на свет одну-единственную мысль: все, что было раньше, – неправда, ничему не верьте!

А чему может научить мистер Скрудж МакДак? Что такое секс, лишенный ауры потаенности, запретности, осуществляемый без чувства какой-либо ответственности за себя и партнера?.. Что такое, наконец, тезис: «Ничему не верьте, вас семьдесят лет обманывали!»?.. Это же ужас какой-то, а не тезис! Ведь если это первое, что ты услышал, когда только начал соображать (то есть это легло в твое «основание»), то как затем ты будешь относиться ко всему, что тебе будут рассказывать об этой жизни?.. И ведь это не кто-то будет рассказывать, а те самые люди, которые, как оказывается, всю дорогу всем врали, сами жили во вранье, верили вранью и теперь еще у разбитого корыта очутились. То есть они не только лжецы, но еще и «лузеры»…

Мы просто не очень это понимаем, но есть то, что мы говорим, а есть то, что слышат те, кому мы это говорим. И это совсем не одно и то же. А зачастую и вовсе – взаимоисключающие вещи. Поэтому у нас частенько возникает иллюзия, что, когда мы обращаемся к юным поколениям с «правильными словами», они игнорируют наши «убедительные доводы». А они их не игнорируют. Вовсе нет. Они просто их не слышат или слышат, но прочитывают в наших словах что-то совсем другое, а вовсе не то, что, как нам кажется, мы им сказали. Понимаете, вы им про героя Гражданской войны Чапаева, а они слышат о герое анекдота про Петьку и Василия Ивановича… И вы друг друга вроде бы понимаете, головой качаете совместно, а речь вообще идет о разных вещах! И даже если они знают, что он герой Гражданской войны, что для них Гражданская война – вы это не пробовали уточнить? А вы уточните… Узнаете много для себя интересного.

В последние годы Сергей Петрович Капица работает, как известно, над механикой прогнозирования будущего (прежде всего в историческом и социально-демографическом аспектах). И в своих исследованиях ученый показывает, в частности, как за счет принципиальных изменений в системе обмена информацией идет стремительное «сжатие» исторического времени. Проще говоря, исторические эпохи сначала перешли на рысь, а теперь и вовсе летят галопом: общественные и исторические системы, которые формировались раньше за тысячи лет и разрушались столетиями, сменились теми, что формировались столетиями, но разрушаются уже за десятилетия, и те, что теперь формируются за десятилетия, готовы разрушиться чуть ли не мгновенно. Мир не поспевает за собственной скоростью, и это чревато его полным фиаско – влететь на полном ходу в поворот и не справиться с управлением.

Все это кажется почти фантастикой. Но вот наша недавняя, еще живая история… Есть Михаил Сергеевич Горбачев – генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, который объявляет перестройку, и это слышат, стоя под Мавзолеем, вечные теперь уже комсомольцы. Есть Горбачев – президент СССР, вещающий с демократической трибуны Съезда Советов, которого видят и слышат вечные теперь уже пионеры. Есть Горбачев, которого захватывают в заложники и низвергают, и это видят и слышат вечные теперь уже октябрята. И, наконец, есть Горбачев… «А кто такой Горбачев?» – это уже поколение 90-х. Для них Ельцин – это и то не более чем пьяный дядька, танцевавший когда-то на рок-концерте на Красной площади. Все!

Вы представляете себе эту динамику силы?.. Одни формируются в системе всесильного Политбюро, другие – в эпоху реформы, третьи – демократической революции, четвертые – в безвременье. И все они живут теперь вместе – бок о бок, пытаясь о чем-то друг с другом договариваться… Время схлопнулось – античность, Средние века и буржуазный мир в одном флаконе.

Так получилось, что поколение 90-х формировалось в условиях, когда дискредитировано было уже абсолютно все. Но дело не в том, что власть куда-то «рассосалась», рассосалась система, порядок, структура общества – верх, низ, право, лево. А как расти в невесомости? Куда расти? И как следствие – хаотическое движение, регулируемое лишь системой биологических потребностей, получением удовольствия.

Так и получилось: наши бабушки и дедушки во внутреннем плане имели все, кроме удовольствия, а современная молодежь – ничего, кроме удовольствия. Вот и думай теперь – что хуже и не потеряли ли мы больше, чем приобрели…

– Ну, виданное ли это дело в начале 80-х, чтобы значительная часть пятнадцатилетних мальчиков и девочек вела более-менее регулярную половую жизнь? Советские подростки в этом возрасте вообще слабо себе представляли, каким образом детей делают. Они смущались от невинного поцелуя в щеку и думали, что дружба – это основа основ межполовых отношений. Современные подростки в лучшем случае задаются вопросом о том, как бы предотвратить нежелательную беременность.

Может быть, еще какой-нибудь факт? Например, такой: каждый третий современный старшеклассник в Ленинградской области пробовал или регулярно употребляет наркотики. А помните, чем был наркотик в «колыбели трех революций» лет 20 назад? Скорее всего, не помните, потому что особенно нечего помнить. Почему такое легкое отношение к подчас совсем не «легким» наркотикам? А потому что нет понимания ценности собственной жизни, нет ощущения ответственности перед другими. Думаю, Фрейд пережил бы тяжелое потрясение, узнав, что «принцип реальности» настолько непрочен – достаточно убрать иерархическую структуру общества – и все, приехали.

Или вот еще одна небольшая деталь, так сказать, штрихи к портрету. Чем было прежде образование для молодого человека? Обязательное, ответственное, очень важное дело. От факта получения или неполучения вузовского диплома зависела вся будущая жизнь советского гражданина. А что теперь? Теперь подросткам хорошо известно следующее: во-первых, любой диплом можно купить и учиться для этого совершенно не обязательно; во-вторых, чтобы получать хорошие деньги, на самом деле ни диплома, ни образования не требуется. Зачем в таком случае вообще учиться? Какой смысл переживать из-за оценок и несданных экзаменов?

Нам раньше стыдно было писать с ошибками. А сейчас настолько чудовищное падение грамотности, что в приемных комиссиях вузов преподаватели даже не знают, как и реагировать, когда в слове из трех букв абитуриент умудряется сделать четыре ошибки. Вы почитайте посты в Интернете… Хотя бы вот «живые журналы» «доктора Курпатова», которые ведут от моего имени какие-то сумасшедшие. Ну ни одного предложения без орфографической ошибки. И главное, никого это не смущает – ни то, что они под чужим именем врут всем, что они «доктор», ни то, что пишут, словно это третий класс школы для умственно отсталых. А эта культура – «красафчегов»… Мне кажется, ее специально выдумали, чтобы уже вообще ни о какой орфографии никто даже не задумывался – мол, чего даром напрягаться? Как слышится, так и пишется: «медвед», «адцкий сотона», «афтор жжот», «пасибики» и так далее.

Да, уже практически полностью сложился этот странный кривой полурусский полуязык – язык печатного и непечатного общения на интернет-форумах, в sms-переписке. Иногда, конечно, довольно забавные и «говорящие» получаются искажения слов, но в целом… не могу спокойно читать это безобразие, бросаю на пятой строчке – безграмотность глаза мозолит. Как сказали бы в таком случае «носители языка» – «ниасилил»…

– О чем это говорит? Современные подростки абсолютно не обеспокоены тем фактом, что кто-то будет оценивать их незаурядное творчество. Мы всю жизнь прожили с ужасом: «А что люди скажут?..», а здесь – «афтор жжот», и «прэкрасно»! Нет ни верха, ни низа, ни «права», ни «лева» – вот и результат: молодые люди по своей внутренней организации подобны крупному млекопитающему, у которого есть все, кроме скелета. Вроде бы необходимые «детали» на месте – и голова есть, и туловище, и лапы, а вот костяка нет, и движение потому невозможно.

Почему нет костяка, скелета? Потому что структура рождается только в процессе сопротивления внешним факторам. Это непременное условие. С одной стороны, сопротивление позволяет тренироваться. Вы не нарастите мускулы, не тренируясь, а тренировка вне сопротивления внешней среды – чистой воды профанация. С другой стороны, сопротивление усиливает желание и одновременно с этим заставляет нас искать новые пути, новые формы, новые возможности его осуществления. Решая вопрос – «как добиться желаемого при наличии внешних ограничений?», мы развиваемся, становимся сложнее, изобретательнее, а сталкиваясь с непреодолимым препятствием – глубже и тоньше. Иначе просто ничего не получится. Сопротивление – залог прогресса.

Но если сексуальная потребность может быть удовлетворена, едва обозначившись, по первому требованию, и никаких тебе тут ни физических, ни моральных ограничений? Это что ж с человеком-то станется? Ни тебе терзаний внутренних, ни тебе мучений сердечных. Никакого развития! «Вы хороши собой, я чертовски привлекателен – что нам даром время тянуть?» Живенько так, в ритме вальса… А не хочешь, так я другую найду – невелика хитрость.

«Я к вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать…» – сложно представить себе, какую огромную внутреннюю работу должна была проделать пушкинская Татьяна, чтобы, преступив все писаные и неписаные нормы своего времени, обратиться напрямую к предмету своей страсти. Чтобы девушка первой написала мужчине, раскрылась ему в своих чувствах – это же, боже мой, какой чудовищный моветон для XIX века! Татьяна на позор идет ради любви! Вся горит, стенает и мучается, но идет, совершает поступок. Для нас это, конечно, анахронизм чистой воды – мол, если любишь, говори прямо и не вводи в заблуждение. Но для своего времени – это же ужас какой внутренний подвиг!

А Данте, который всю жизнь сублимирует свою страсть к Беатриче! Борется с собой, трансформирует свое физическое влечение к женщине в духовное служение ей, обожествляет объект своей страсти и таким образом окончательно и бесповоротно запрещает себе всякую «похоть». И каковы результаты этой внутренней работы? Кроме очевидного для самого Данте внутреннего самосовершенствования, очевидная всем нам «Божественная комедия» – одно из величайших произведений мировой литературы.

Вы только представьте себе, что у Данте были бы нравы современного гражданина… Он бы подошел к милой девушке и предложил бы ей встретиться вечером на сеновале. Вся «Комедия» этим бы и окончилась. Но Данте испытывает это внутреннее препятствие, осуждает плотские утехи (тем, кто предался чувственной страсти, в дантовском аду отводится отдельный «круг») и превращает любовь в творческую силу: «О божество любви, в тебе начало. // Когда б тебя не стало, // Благих бы помыслов не знали мы: // Нельзя, картину разлучив со светом, // Среди кромешной тьмы // Искусством восхищаться или цветом».

Ну вот, Андрей призвал меня представить себе Данте, а в голову полезли совершенно другие мысли и образы. Я вспомнила об издержках бесполо-романтических идей о женщине и представила себе типаж «ботаника», сублимирующего ВСЮ свою сексуальную энергию в «души прекрасные порывы». К великому, надобно заметить, неудовольствию дамы его сердца… Андрей, кажется, тоже заметил, что мое лицо посетило скептическое выражение, и сделал существенную оговорку.

– Разумеется, доктор в своем уме и не предлагает ввести подобные ограничения в структуру повседневной практики гражданина РФ, тем более что это и невозможно… Просто это два экстремума – с одной стороны, полная доступность, полная свобода в осуществлении своих сексуальных желаний, а с другой – абсолютное ограничение. В одном случае – «Божественная комедия», а в другом – «муси-пуси» и «джага-джага». Мы не можем не отдавать себе в этом отчета. И мы не можем не признать, что в отсутствие внутренних ограничений (интроецированных, разумеется, субъектом из внешней социальной среды) человек уплощается. Оговорюсь: интроекция – это когда мы неосознанно перенимаем из внешнего мира некие установки, и они становятся нашими, то есть мы внешнее и чуждое неосознанно делаем своим. А молодому поколению интроецировать было нечего, да и не у кого, потому как авторитеты отсутствовали, те же, что появились, как раз «джагу-джагу» и пропагандировали.

С одной стороны, я как психотерапевт прекрасно понимаю, насколько трагичными могут быть подобные внутренние ограничения. Особенно если они превращаются в болезненные психологические «комплексы», в неадекватные предрассудки и болезненные «принципы». Более того, я с ними борюсь регулярно – в каждом отдельном случае, если они есть и когда это необходимо. Но, с другой стороны, я не могу не признать и того очевидного факта, что отсутствие этих ограничений (а зачастую не столько отсутствие, сколько их неструктурированность) приводит к некому выхолащиванию или недоиспользованию душевных возможностей человека.

Наконец, амбиции. Это то, что, в свою очередь, могло бы позволить человеку развиваться, усложнять себя, становиться глубже или, по крайней мере, разностороннее. Но амбиции хороши при наличии трудолюбия, готовности терпеть неудачи и умении стойко переносить поражения, при желании работать и ждать, не рассчитывая на немедленный результат от вложенных усилий. Если же этого нет, если в мозгу амбиции и ничего больше, то толку от них никакого, напротив – вред один. В общем, тут без комментариев…

А подводя итог и заглядывая в будущее, поглядывая на своих детей… Дело, конечно, не в коммунистической символике. Конечно, советское воспитание – это советское воспитание, хорошего мало. Но речь ведь не о том, какой государственный строй лучше, вопрос в том, при каких обстоятельствах формируется здоровая личность, способная противостоять трудностям, преодолевать препятствия, отказываться от сиюминутных удовольствий ради стратегических целей. И как это ни парадоксально, но даже плохая система воспитания лучше, чем никакая, а информированность, если сравнивать, то лучше минимальная, чем избыточная. Психика ребенка готова на все, но вот только ребенок готов далеко не ко всему.

Знаете, было бы очень хорошо, если бы новое поколение выбрало «Пепси» или какой-нибудь другой газированный напиток, главное, чтобы оно имело эту способность – выбирать. Выбирать осмысленно, фиксироваться на объекте своего выбора и двигаться дальше, совершенствуя и развивая последствия своих решений. Но насколько мы отдаем себе во всем этом отчет? Насколько хорошо мы осознаем, сколь велика та пропасть, которая разделяет нынешних «отцов и детей»? Расхожая фраза – «Дети – наше будущее». К сожалению, в отношении целого поколения людей теперь действует обратная формула: «Отцы – будущее своих детей». Невнимательность, которую проявляют нынешние родители по отношению к своим детям, уже наделала беды, а к чему приведет завтра? Можно только догадываться…

Разумеется, я говорю о ситуации и о тенденции, а не о конкретных людях. Все-таки большое значение имеют личностные особенности человека, его потенциал. При прочих равных один пишет «Божественную комедию», другой – спивается. Это абсолютно понятно. Кроме того, немаловажную роль в формировании личности человека играет родительская семья, система отношений в ней. Наконец, условия жизни – один в масле катался, другого в военное училище отдали, третий по друзьям мыкался, от родителей-алкоголиков прятался. Так что нет одного лица у поколения, у него столько лиц, сколько людей. Но тренд… Тренд имеет место быть. В 30-х один был, в 70-х – другой, в 90-х – «один из».

И что-то неуловимое, необъяснимое отличает нас друг от друга. Вроде тем же языком пользуемся, но вот друг друга не понимаем. В общем, понимаем, конечно, но…

Тяжелая утрата авторитетов

Мы с Катей погодки, и ее сыну в этом году исполнилось шестнадцать. Меня всегда удивляла ее позиция в отношении воспитания детей – ничего не запрещать, не ограничивать, приветствовать все инициативы ребенка и спокойно объяснять, ПОЧЕМУ каких-то вещей делать не стоит. Кажется, в педагогике этот стиль воспитания называется попустительским, в отличие от авторитарного. Она никогда не ругала сына за двойки, а просто садилась и выясняла в каждой конкретной ситуации, что произошло и кто на самом деле виноват. Если видела, что это учителя «мракобесят», – искала сыну другую школу, в которой к детям относятся с большим уважением и вниманием.

Поэтому рос Семен парнем интересным, оригинальным, у него было много увлечений, и он всегда имел свое, очень взрослое, аргументированное мнение по многим вопросам. Что не могло не умилять родителей.

Но такая красивая картинка маслом недавно смазалась. На Катин последний день рождения сын опоздал на пять часов и пришел изрядно нетрезвый. Потом были какие-то таблетки, «экстази» всякие разные, и уже никакие разговоры, рациональные доводы не помогают. Сын продолжает иметь на все свое аргументированное мнение и требует не производить над ним родительского насилия: запретов он не выносит. Получается, что отсутствие рамок обернулось для ребенка недостаточным иммунитетом к разным соблазнам жизни?

– Ваша знакомая как раз принадлежит к тому поколению, для которого эта трансгрессия – преодоление границ, рамок – была самоцелью. И можно констатировать, что эти рамки были успешно ею преодолены, и более того, теперь мы можем посмотреть, что из этого вышло. Разумеется, здесь повинна не только воспитательная стратегия, на формирование личности человека действует множество факторов – от генов до, как мы уже знаем, исторических трансформаций в обществе, совпавших с периодом его взросления. Но все же модель воспитания – это очень важная вещь. И когда мы ее формируем в отношении собственных детей, мы должны, если так можно выразиться, корректировать то воспитательное воздействие, которое на ребенка оказывает общество, система его организации.

Что я имею в виду? Определяя свою воспитательную модель, мы должны давать ребенку то, чего ему не дадут в существующей социальной среде. Допустим, мы живем в тоталитарном обществе. На ребенка оказывается огромное психологическое давление – идеология, СМИ, правила поведения в обществе, в школе и так далее и тому подобное. И мы делаем выводы. Не хватает ребенку чувства свободы – нужно компенсировать этот недостаток в семье, поощрять в этом ребенка. Не хватает оригинальности, все ходят по одной линейке? Необходимо поддерживать в ребенке его способность быть нестандартным, креативным и так далее. Не хватает в идеологической модели общества такой позиции, как «забота о себе», всюду пропагандируются «общественные ценности» – родитель должен учить ребенка радеть за собственную жизнь. То есть мы, как родители, должны дать ребенку то, чего ему не дает и не даст окружающая среда.

В этом примере попустительский стиль воспитания как раз подходит идеально. А сама мысль – принцип подхода к выбору воспитательной стратегии – кажется мне очень «сильной» в практическом плане. Не бороться с существующими в обществе установками, не объяснять ребенку, что «за окном» что-то неправильное творится, и вносить тем самым смуту в его сознание, а просто дополнять, компенсировать то, что «за окном» – в школе, во дворе, в обществе, в государстве…

– Но возьмем другой пример, и это как раз случай вашей знакомой. В обществе все вожжи отпустили, и главный тезис – делай что хочешь и будь что будет. Общество совершенно не занимается тем, чтобы структурировать человека определенным образом, оно не дает ему никаких внятных ориентиров, не формирует в нем должной амбициозности, с одной стороны, и чувства ответственности – с другой. Спрашивается – что делать, как себя вести с ребенком? Ему необходимо додать то, чего ему недодает общество. Помогать ему формировать систему ценностей и жизненных ориентиров, учить ответственности и способности, преодолевая трудности, двигаться к цели. У него, наконец, необходимо сформировать понимание того, что есть авторитет, умение внимать ему и ценить его. И конечно, ребенка обязательно необходимо учить тому, что выражается в коротком слове из трех букв (и это святая родительская обязанность, вне зависимости от ситуации в обществе), – он должен понимать, что такое «НЕТ».

У одного из замечательных психологов – Альберта Бандуры – есть такое понятие «самоподкрепление». Почему человек способен в течение очень длительного времени осуществлять какую-то деятельность в отсутствие внешних подкреплений? Как Леонардо мог двадцать с лишним лет рисовать портрет Джоконды? Как тот же Данте или, например, Гёте могли десятилетиями писать одну книгу? Как, наконец, Эйнштейну хватило настойчивости заниматься «единой теорией поля» на протяжении сорока лет? По идее, не получая быстрого подкрепления результатом или восторгами окружающих, они должны были охладеть к соответствующему занятию и оставить его. Но нет, не оставляли, трудились и трудились… Хотя, например, «единая теория поля», во-первых, не имела особенных шансов быть завершенной, а во-вторых, так, надо сказать, и не была завершена Эйнштейном. В общем, почему не бросили гении свое занятие?..

Бандура отвечает на этот вопрос термином «самоподкрепление». Мы способны устанавливать для себя какую-то внутреннюю планку, некую цель, к которой мы стремимся, и дальше, в зависимости от достигнутого результата, мы или хвалим себя, если у нас что-то получается, или порицаем в случае неуспеха, то есть или поощряем, или наказываем.

Задумайтесь, совершая то или иное действие, мы постоянно это делаем: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын! Ну какой же ты молодец! Как хорошо получилось – любо-дорого посмотреть!» или «Фу ты, черт! Что же это такое?! Ничего не получается! Что ж я такой бестолковый?!» Это некий внутренний голос, который звучит в нас словно бы сам по себе – сидит такой контролер в мозгу и выдает нам то пряники, то кнут. По идее, это должен быть внешний голос: у нас получается – нас хвалят, дают пряник, у нас не получается – нас ругают, получаем кнут. И поначалу так и есть – мы поощряем малыша, когда у него что-то получается, и сетуем, когда у него это не выходит. Мы выдаем ему положительные и отрицательные подкрепления. Но с течением времени наш родительский голос начинает звучать в нем сам, выражаясь научным языком – интроецируется ребенком. И подросший малыш уже без нашего участия руководит тем или иным своим процессом – то похвалит себя, то поругает – и в результате выходит на нужную дорогу.

Если бы этот внутренний голос не звучал в голове Леонардо, Данте, Гёте или Эйнштейна, то не было бы ни «Джоконды», ни «Божественной комедии», ни «Фауста»… А «единой теории поля» так и нет, но ведь сорок лет ей отдано – тоже большое дело! Короче говоря, мы должны научить ребенка вознаграждать себя за собственные успехи и порицать себя за неудачи. Если мы не сделаем этого, он не будет успешным. Юного Эйнштейна родители, как известно, считали чуть ли не умственно отсталым, поэтому можно себе представить, сколько подкреплений на его детскую голову сыпалось… Но каков результат! Кроме двух теорий относительности, сорок лет борьбы с единой теорией поля!

К чему я об этом рассказываю? Кроме вот такого опыта подкрепления, превратившегося затем в систему самопоощрений и самонаказаний, ребенку необходимо получить от своих родителей и опыт слова «нет». Ребенок должен знать, что есть то, что нельзя, то, что запрещено. Запрет, разумеется, не должен распространяться на все на свете, и он не может быть мерцающим – то «да», то «нет». Хорошее настроение у мамы, тогда все – «да», плохое – и тут же одно сплошное «нет». Такого быть не должно. Существуют некие вещи, которые подпадают под запрет, ограниченный список, а все остальное – воля вольная, пожалуйста, развлекайтесь.

Но то, что «нет» вообще существует, ребенок должен знать. И этому его должны научить родители. Если же они его этому не учат, то в финале такого «демократичного» воспитания мы имеем катастрофу под названием «спасайся, кто может». Если же мои родители дали мне этот благословенный опыт, научили меня этому переживанию, то я в последующем смогу себя, когда это нужно, тормозить. А без торможения успеха в жизни быть просто не может. Никакого. Вообще. И это тот единственный опыт, который поможет мне защитить себя, когда это потребуется, – умерить свои желания, вернуть себя на правильную дорогу, если я с нее сбился. Короче говоря, великое это дело – внутренний опыт «нет».

И еще одна важная вещь, о которой следует сказать, – это авторитет. Что поколение «революционеров» разрушило до основания, так это феномен авторитета. Об отсутствии авторитетов было заявлено во всеуслышание – памятники демонтировали и ломали, а новых, как вы, наверное, заметили, не появилось. Ну, за исключением нескольких – «политкорректных»: Пушкину и Петру I – работы Зураба, а все остальное – тихонько так, без помпы, в садике каком-нибудь. Советская власть в свое время тоже «зачистила» памятники, но она тут же принялась ставить новые, причем на каждом углу. А революционеры 90-х – нет. Порушить порушили, а замены никакой не предложили.

Но общество не может жить без авторитетов, без общественно значимых фигур, на которых можно равняться, которыми можно гордиться. Мы нуждаемся в том, чтобы в нашем пространстве были люди, к которым хочется прислушиваться, чьи заветы хочется исполнять! Не может общество жить без таких людей, чахнет, сохнет и дохнет. А у нас даже на деньгах – «виды» вместо «лиц». В США – великие президенты, в Великобритании – королева, на национальных валютах Европы, пока их не упразднили, тоже были лица людей, которыми каждая конкретная страна гордилась, которые олицетворяли ее, с которыми она самоидентифицировалась. А у нас ведь, даже если референдум по этому вопросу провести, договориться невозможно. Кого на рублях печатать? Загадка! Нет авторитетов. А если нет авторитетов, всех посвергали, а новых не создали, то как вообще обществу и каждому из нас в отдельности, внутри самого себя, организовываться?..

– Выходит, мы наступили на свои же собственные грабли?

– Да, и как результат – наши дети живут при полном отсутствии авторитетов. А мы – не просто социальные, мы еще и стайные животные. Если кто-то этого до сих пор не понимает… Мы живем стаями, у нас маленькие стаи есть, а есть и большие. У кого-то, правда, не стаи, а своры, впрочем, это отдельный разговор. А в отсутствие авторитетов невозможно быть в стае – передерутся все и поубиваются. Нужен авторитет, нужен порядок.

Вот для кота, например, не существует авторитетов, но он и не стайное животное. Тогда как собака – стайное. Кот – он сам по себе, и вы ничего не можете с этим поделать. Его можно ограничить, но его невозможно воспитать. Поэтому, если вам не хочется, чтобы он разбился, вы просто не пускаете его на балкон. Вы не можете надрессировать его не выходить на этот балкон, потому что вы для него не авторитет. Если же собаке хозяин скажет: «Пойдешь на балкон, я тебя… В общем, советую не ходить!» – то собака будет сидеть себе смирно под дверью и в полном довольстве собой, потому что хозяин – вожак его стаи.

А сейчас получилось, что мы своим попустительством превратили своих детей в «котов»: ими никто толком не занимался, вот они и выучились «гулять сами по себе». Но при этом психобиологическая-то в них сущность осталась, она в них есть, никуда не делась – мы «собаки». Им авторитет все равно нужен, а его нет. Когда я шел из школы домой с двойкой – я чего боялся? Меня мама не ругала, я просто знал, что она расстроится. А она для меня была и остается человеком значимым, которого я не могу и не должен расстраивать. Меня не ругали, не пороли розгами за неуды, но я понимал, что есть мама – авторитетная для меня фигура, для которой то, что я сделал, неприятно и больно. И я пытался «соответствовать».

Глупо, конечно, что я в детстве безоговорочно верил в доброго дедушку Ленина. Но я очень благодарен судьбе за то, что в моей жизни все так сложилось. Потому что благодаря этому наивному детскому опыту веры в «великого человека» я натренировался понимать, что в этом мире есть люди, которые лучше меня, умнее меня, краше меня, и потому мне есть к чему стремиться. А современные дети, которые ничего подобного в своем опыте не имели, – все сплошь пупы земли и центры вселенной. Но без внутреннего развития, без самосовершенствования, которое еще надо осуществить, человек, какие бы права мы за ним ни признавали по факту рождения, не пуп, а пупик.

И если бы я так искренне не верил в гений Ленина, то я бы потом просто не смог бы понять-почувствовать, насколько потрясающе талантлив Иван Петрович Павлов, пронзительно талантлив Алексей Алексеевич Ухтомский, виртуозно талантлив Лев Семенович Выготский, изощренно талантлив Жак Лакан, предельно талантлив Людвиг Витгенштейн, искусно талантлив Мишель Фуко… Этот список гениев, которыми я восхищаюсь – искренне и по-настоящему, – можно продолжать. Но дело, разумеется, не только в том, что я готов признать за ними их гениальность, могу ее чувствовать. Нет, разумеется. Дело в том, что, поскольку я ощущаю их гениями, я и читаю их работы соответствующим образом – во мне есть должное смирение, чтобы, прежде чем рискнуть возразить талантливому человеку, сделать все, что в моих силах, чтобы понять и вникнуть в проблему, в то, что он пытался сказать своей работой. Если автор – гений, он не мог написать ерунды, ведь так? Так. А значит, если ты читаешь и тебе кажется, что это ерунда, значит, скорее всего, ты прочел не совсем то, что было написано. Прочел, но не понял.

И дальше следует труд истинного, глубокого, всестороннего изучения предмета. Конечно, и гений может ошибиться. И ошибаются, разумеется. Но заметит ли это тот, кто не умеет ощущать гениальности другого человека и преклоняться перед ней? Нет. Его критика будет лишь свидетельством его глупости, и не более того. По верхам проскакал, ничего не понял, какую-то банальность изрек – и в полном довольстве от себя. Вот что получается, когда из-за недостатка личного опыта у тебя внутри нет умения ощущать чужой авторитет, нет соответствующего «чипа».

Это умение, по большому счету, – способность принять начальника. «Начальника» не в смысле «диктатора», но в том смысле, что он знает лучше меня, понимает лучше меня, несет ответственность большую, чем я, и вообще – по-настоящему красив в своем деле. Вот что такое авторитет.

В моей стае есть вожак, и это очень важно – и для дел сиюминутных, и для куда более значительных… Ведь если у меня нет этой внутренней готовности принять авторитет, если она во мне не развита, то я и в Бога поверить не смогу. Бог ведь тоже такой авторитет. Если мы не учимся правильному отношению к авторитетным фигурам, если семья этому не учит, то это грозит в потенции как общей жизненной неуспешностью, так и экзистенциальным раздраем с ощущением бессмысленности своего существования.

И наши дети выходят из этого сложного положения как могут. Одни примыкают к каким-нибудь странным, зачастую маргинальным группам, другие находятся в состоянии перманентной внутренней растерянности (у нас подростковая смертность в результате самоубийств за последние годы выросла в четыре раза!), третьи не могут реализовать себя, потому что нельзя развиваться, если у тебя нет авторитета, который есть твоя планка. А некоторые решают: «Раз у меня нет авторитета, то я сам буду авторитетом». Но вожак без стаи – это страшная история. Вожак без стаи становится мародером.

– Что же все-таки делать, если уже все вот так драматично сложилось? Не пенять же на вашу типологию поколений, тут спасать ситуацию нужно, это уже сигнал SOS!

– Сыну вашей знакомой шестнадцать, он уже взрослый человек, и мы уже не имеем никаких ресурсов воздействия. Все ресурсы воздействия заканчиваются в «пубертате», то есть в 11–13 лет. После этого возможно только такое, знаете… легкими пассами избежать безумного крена.

В подростке уже есть взрослое существо. Оно еще не зрелое, но уже взрослое. У подростка уже есть своя позиция. В детстве у ребенка есть его «хочу – не хочу», а дальше, в подростковом возрасте, – уже позиция. И есть разница между «хочу вот эту одёжу», как моя дочка требует, и позицией. Сонечкино «хочу – не хочу» – это еще не позиция, а вот через десять лет…

Поэтому единственное, что мы можем здесь рекомендовать (и почему так нужны психотерапевты и профессиональные психологи), – это совместную или индивидуальную работу со специалистом. По всей видимости, тут уже некие акцентуации характера вылезли, и простой рекомендацией это «не лечится».

– Но ведь и взрослые люди могут стать друг для друга авторитетами, правильно? Вы говорите о том, что в шестнадцать лет человек уже взрослый. Значит, мама и папа подростка могут просто начать общаться с ним «как взрослый человек со взрослым человеком»?

– Это вы, конечно, правильно заметили. Но я не зря так подробно рассказывал о том, что проблема не в авторитете как таковом. Проблема в конкретном человеке, который или умеет (потому что его научили) относиться к чужому мнению как к авторитетному, или не умеет. И этот навык, эта способность воспринимать другого в качестве авторитета или сформирована до пубертата, или не сформирована. Поэтому, конечно, общаться «как взрослые» родители с подростком могут, и им, по правде сказать, больше ничего не остается, но это уже не вопрос авторитета. Тут – проехали… Сейчас это вопрос «челночной демократии» – шаг за шагом, взаимными претензиями и уступками формируем формат отношений и достигаем каких-то договоренностей.

Только при этом очень важно, как именно родители осуществляют эту свою «челночную дипломатию» во взаимодействии с подростком. Ребенок должен чувствовать, что в системе родительской мотивации, подтолкнувшей их к такому поведению, нет одолжения – мол, ладно, если так хочешь, то будем с тобой по-взрослому разговаривать. Нет, такого не должно быть. Вы ведь настоящему взрослому не оказываете такую «услугу» – разговаривать с ним как со взрослым, вы с ним прямо как со взрослым и взаимодействуете, без всех этих оговорок – «ну ладно», «если тебе так хочется». Если взрослый – то взрослый. Как нельзя быть наполовину беременным, так и взрослым нельзя быть понарошку.

И еще: «взрослый» – это не значит негативный, это не ругательство. А для многих родителей призыв – «ведите себя с подростком как со взрослым человеком» выливается в истеричный гвалт: «плати за квартиру», «сам себя обеспечивай», «домой пьяный не приходи, потому что это жилье общее» и так далее. Нет, это никакое не взрослое общение – взрослого со взрослым, это просто родитель, измученный происходящим, берет своеобразный реванш, имея на это, как ему кажется, некий мандат. На самом же деле, по факту – он просто унижает подростка и использует давление силой. За это подросток ему и ответит, в меру своих способностей. Но мало не покажется в любом случае…

Знаете, важно не то, что у тебя некий мандат есть – право руководить ребенком, приказывать ему, важно то, можешь ли ты этим своим правом правильно распорядиться. У родителей право руководства, разумеется, есть, только вот пользоваться им умеют, к сожалению, совсем не многие.

Бабка за дедку, дедка за внучку…

В детстве меня отвозили на летние каникулы к бабушке и дедушке. Так было принято в большинстве семей Советского Союза. Это были, наверное, самые счастливые месяцы моей жизни. А вот сегодня многие родители стараются ограничить общение детей со своими «старшими» родителями. Мои приятели Аня и Слава приехали покорять Питер из разных городов страны, здесь отучились, поженились и остались жить и работать, встали на ноги, обзавелись квартирой и машинами. У них чудесная семья и двое замечательных детей, старший сын уже пошел в первый класс.

Когда дети были младше, ребята, как и положено, летом совершали визит вежливости к родителям, оставляли детей там, а сами неслись к морю. Сейчас они перестали это делать. Говорят, что дети очень сильно «портятся» после того, как проводят время со «старшими» родителями. Те транслируют им «старорежимные» ценности, установки, правила, и потом слишком долго и мучительно приходится объяснять детям, почему все не совсем так или совсем не так.

Сейчас у них назревает «конфликт поколений»: бабушки и дедушки рвутся к ним в гости, стараются остаться надолго и «помогать в воспитании внучков, а вы, дети, идите отдохните». Ребята же предпочитают в таких случаях приглашать няню. И хоть они понимают, что нельзя травмировать мам и пап, лишать общения с внуками, но все это меркнет по сравнению с возможной травмой для их собственных детей.

– Понятно, что в данном случае я не могу дать никаких конкретных рекомендаций, а тем более наставлений – мол, встречайтесь с родителями, вы должны предоставлять старикам право видеться с внуками и так далее. Это вне сферы моей компетенции. Мне просто кажется, что в целом нет ничего страшного в том, что дети общаются со старшим поколением. Напротив, такой плюрализм важен, особенно если вы можете обсуждать это с ребенком и помогать ему классифицировать в его детском сознании эти, прошу прощения за термин, дискурсы. В общем, если это единственная мотивация – защитить ребенка от «неправильного» идеологического влияния, то мне кажется, запрет на общение – мера чрезмерная.

Дети, которые сейчас живут в России, в целом должны себе представлять, как думают их бабушки и дедушки. Понимаете, о чем я говорю? Родительская идеология в любом случае значительно ближе ребенку, она ему понятнее и органичнее, нежели идеология «советская», военная, послевоенная, аскетичная. И тут бояться, что твоего ребенка перекуют в какую-то иную идеологическую формацию, не нужно. Но то, что ребенок получит представление о том, что есть разные взгляды на одни и те же вещи, что одна и та же реальность может совершенно по-разному восприниматься разными людьми, – это скорее плюс, чем минус. Только этот психологический опыт ребенка необходимо сопровождать соответствующей – дополняющей, поясняющей, зачастую критической – информацией.

Один из моих дедов имел целый ряд убеждений идеологического характера, с которыми я совершенно не мог согласиться. Но зато теперь я, с одной стороны, понимаю людей, которые подобную идеологию исповедуют, а с другой – возникавшие в моей голове дискуссии на эту тему (деда по мере возможности я старался этим не травмировать) сделали меня человеком убежденным в тех ценностях, которых я придерживаюсь. Я, если так можно выразиться, стал внятно их осознавать, они мною прочувствованы и прожиты. Но те аргументы, которые я слышал от деда, я бы никогда не услышал ни от кого другого. В общем, это хорошая школа – диалог между поколениями.

Мы же часто путаем две вещи: есть идеология, а есть привычка жить. Чувствуете разницу? Ну например… «Мы всегда должны говорить правду» – это идеология. При этом мы жили в советском государстве, и все прекрасно знали, что врут у нас на каждом углу. Показывают первомайскую демонстрацию, диктор говорит о том, с каким воодушевлением трудящиеся проходят мимо трибун, а все прекрасно знают, что идти на демонстрацию надо было по разнарядке, что никаких особенных восторгов нет и так далее. Врали. И это уже была привычка жить, абсолютно противоположная господствовавшей идеологии.

И вот прививки разных идеологий, которые мы получаем, общаясь с людьми, исповедующими другие ценности, на самом деле не так страшны, если у человека при этом параллельно формируется привычка жить правильно. Напротив, подобные «прививки» – это увеличение спектра моего сознания, благодаря этому оно интегрирует в себя большее количество мнений. И чем их будет больше, тем я буду более цивилизованным и культурным человеком. Ведь культура – это не когда я просто думаю и поступаю правильно, культура – это когда при всем при этом я вижу дальше и шире собственного носа с его, пусть даже и безукоризненной, правильностью.

Но привычка жить – она формируется именно самим устройством жизни, а вовсе не пропагандой, несмотря на все ее значение для неокрепшей психики. Фуко блистательно это показывает в своих работах, описывая так называемые «практики» и «техники себя». А Бурдье говорит об этом менее, на мой взгляд, элегантно, зато весьма и весьма развернуто и дидактично. Суть этих феноменов – «техник себя», «габитуса» (это термин Бурдье) – заключается в следующем: есть идеология (то, что люди о себе думают, если их спросить об этом абстрактно – мол, расскажите о себе…), а есть способ существования, то, как в мельчайших деталях устроена жизнь человека, то, как он привык действовать в тех или иных ситуациях, и именно он – этот способ существования – определяет действительную природу человека, его истинное лицо.

Парадоксально, но способы жизни и то, что я называю здесь «идеологией», могут в реальности вообще никак не пересекаться: один пишем, триста тридцать три в уме. Поэтому очень важно, мне кажется, давать своим детям правильную привычку жить, которая рождается не из деклараций в духе «как надо жить», а из непосредственной практики жизни, где установки и ценности обнаруживают себя в конкретных поступках, в определенной системе поведения – в отношении, в действии, в общем – в самой жизни. Другой мой дедушка был патологическим молчуном, я вообще не помню его говорящим, только несколько фраз, и все. Но то, как он проявлял заботу о нас, то, насколько он умел быть внимательным к нуждам других, то, как он умел показать пример действием, – поверьте мне, было самой настоящей вершиной педагогики! Идеологию, имея такой фундамент, всегда можно «навертеть» любую. Но фундамент должен быть, иначе все бессмысленно.

В остальном же чем больше мы узнаем и понимаем чужие «идеологии», тем мы становимся более толерантными, более внимательными, более информированными и, как следствие, более успешными. Потому что успех – он ведь всегда в диалоге, а диалог возможен только в том случае, если ты можешь принять своего собеседника таким, какой он есть, со всеми его «идеологиями», не проявляешь в отношении него агрессии или нетерпимости. Только в этом случае…

Существенными же в данном конкретном случае являются только воспитательные стратегии – такие, как «Да» и «Нет», «Можно» и «Нельзя» и «Мы детей не запугиваем». Есть такая воспитательная стратегия – «запугивание» ребенка, многие родители почему-то думают, что это очень эффективно работает, хотя это совершенно не так. Так вот, если по этим базовым позициям вы со своим старшим поколением можете договориться, и они готовы играть по этим правилам – очень хорошо. Для ребенка же самое страшное, когда ему что-то разрешают дома, но не разрешает бабушка, и наоборот. Вот это, поверьте мне, для детской психики реальная проблема. А то, что бабушка постоянно говорит «меньше денег зарабатывай – больше о душе думай», на мой взгляд, не является серьезным риском. Ребенок сам разберется, как в будущем заработать, о душе не позабыв. Если, конечно, родители у него привычку так жить сформируют.

Не сказала об этом Андрею, но сама из его слов поняла одну важную вещь. Оказывается, ребята допустили еще одну из классических ошибок: они не договорились как раз по воспитательной стратегии «Да» и «Нет». Аня рассказала, что, когда они в очередной раз привезли детей от бабушки, те начали падать и биться головой об пол, когда им родители что-то запрещали или не давали.

Эту технологию «испрашивания» они выработали так: когда бабушка один раз им что-то запретила, сначала один ребенок упал на пол, и бабушка тут же испугалась и сменила свое «Нет» на «Да». Потом, когда она упорствовала в своем «Нет», дети стали ее брать на измор – дочка тоже скопировала тактику брата. Сначала бабушка не выдерживала и пяти минут этой психологической атаки, потом – десяти… В результате дети могли валяться на полу по полчаса и в конце концов все-таки получали желаемое.

Когда Андрей вот так «по полочкам» раскладывает сложные жизненные ситуации – таким простым и ясным все кажется! Может, когда я покажу Ане со Славой рекомендации психотерапевта, они увидят пути выхода из своего конфликта и мирно договорятся со своими родителями по всем базовым позициям?

Как доставить родителям радость

– Не могу сказать, что у меня идеальные отношения с мамой. Иногда мы друг друга не понимаем и даже обижаемся. Самое непонятное для меня – то, сколько разных вещей в жизни ее огорчает, вызывает недовольство. Вроде бы глядим в одни и те же окна, ходим по одним и тем же улицам, телевизор один смотрим, но она видит в этом мире больше плохого, несправедливого и очень огорчается по этому поводу, а я… я вижу и то, и другое, и плохое, и хорошее, и очень много того, что может радовать.

У людей старшего поколения есть какая-то внутренняя готовность страдать, испытывать отрицательные эмоции по большему количеству поводов. Можно ли как-то это изменить?

Я очень хочу, чтобы моя мама прожила оставшиеся годы более счастливо, чтобы у нее было больше радости в жизни. Но как это сделать? То, что доставляет радость и удовольствие мне, – ее не радует. А иногда я просто не могу ей позвонить. Я понимаю, что это мой дочерний долг, я очень хочу узнать, как у нее дела, как здоровье, но… как представлю, что она мне будет рассказывать только о чем-то плохом, негативном… откладываю звонок на потом.

Никто из моих знакомых не может назвать отношения со своими родителями идеальными. Более-менее спокойные они у тех, у кого родители живут в других городах, и общение происходит в основном по телефону. Они делятся со мной своим опытом и «наработками»: а ты слушай вполуха, родители – они же все жалуются! На жизнь, на высокие цены, на грубых продавщиц в магазине, на соседей, на других родственников, на правительство…

Вот такой совет – пропускать все мимо ушей, только кивать согласно, не вдаваясь в подробности. А честно ли это? Мне кажется, не совсем. Это скорее позиция, оберегающая больше самих себя, чем близкого человека. Могу ли я что-то реально сделать для того, чтобы мама перестала огорчаться по пустякам и стала большему количеству вещей в жизни радоваться? Ведь на одно и то же событие можно смотреть по-разному и разные эмоции при этом испытывать.

Я мечтаю о том, что вот звоню я маме, а она мне сообщает о чем-то радостном, рассказывает о каких-то хороших людях, делах, ситуациях в своей жизни…

– Можем ли мы «переучить» ветеранов, нынешних пенсионеров? Можем ли мы, их дети и внуки, научить их получать удовольствие от жизни, если у нас есть возможность обеспечить им более комфортные условия жизни, субсидировать это мероприятие? Я думаю – вряд ли. Это не значит, что этого не надо делать! И нашу помощь они, конечно, примут. Но при этом надо понимать, что, к сожалению, наши субсидии, какими бы они ни были, не изменят психологию стариков. Они точно так же при любой возможности будут делать свои «заначки», экономить на всем, на чем только можно, тревожиться, что деньги не туда утекают и все стоит этих самых «бешеных» денег, даже если вопрос уже далеко не в деньгах. Еще они, принимая нашу финансовую помощь, будут сокрушаться, что мы «не тем занимаемся», и «все в стране неправильно», и вообще… К этому надо быть готовыми и не нужно вставать ни в какую позу или, что тоже часто бывает, чувствовать себя виноватыми.

Как это ни странно, но умение получать удовольствие и безмятежно радоваться этому удовольствию – это целая наука, которую в зрелом возрасте осилить нереально. Но любой человек, включая и ветеранов, способен хоть от чего-то получать удовольствие, пусть даже от той же самой экономии. И очень важно понять – от чего наши родители способны его получать, и дать им именно это.

Этим удовольствием для них может быть и просто человеческое участие, внимание к тому, что они пережили. У нас же в практике совершенно нет этого отношения к пожилым людям! Мы не умеем и не чувствуем. А они уже даже стыдятся того, что они – ветераны – «столько пережили, а так живем»… Слова «ветеран» и «пенсионер» фактически стали синонимами слов «бедный» и «нахлебник». Вот такой ужас. Но если мы проявим интерес к пожилым людям, будем уважительны к тому, что они сделали, это уже очень большое дело. Ведь то, на что они положили свою жизнь, являлось их ценностью, а сейчас по известным причинам обесценилось, было низвергнуто и дискредитировано. Нам кажется, что мы только транспаранты посрывали, а мы на самом деле людям всю их жизнь перечеркнули. И если мы сейчас одобрим их и поддержим, если мы сделаем это искренне, если мы проявим при этом свое эмоциональное участие, то у них возникнет ощущение, что все происходит правильно. Знаете, это ведь самое важное в жизни – ощущение, что все происходит правильно.

– Андрей, все именно так, как вы описали в своей классификации поколений. Способность к самопожертвованию ради семьи, ради детей и внуков, готовность заботиться о них, забыть о собственной жизни и удовольствиях ради других, даже не очень близких людей, – эта готовность, конечно, присутствует у многих людей старшего поколения. Моя мама, например, готова помогать всем своим подругам, она ухаживает за старенькой соседкой и тратит на это почти все свое время. Но я не вижу, чтобы она и от этого радость какую-то испытывала. Там ведь тоже сразу находится куча поводов для огорчений.

В одной из программ Андрея Курпатова, уже на Первом канале, было сразу две героини – дочка и мама. Одна из трудностей, из-за которых дочь решилась прийти на передачу и привести туда свою маму, как раз заключалась в том, что вроде и очень хотелось матери после выхода на пенсию пожить в свое удовольствие. Но вот эта готовность встретить плохое в отношениях, какой-то подвох, неискренность со стороны, в том числе, дочерей – «мне кажется, они меня используют только как няньку для внуков», – не позволяли ей избавиться от одиночества и доставляли настоящие страдания.

– И вот эту готовность к страданию я не готова поддерживать. Не готова в этом соучаствовать, потому что вижу, что человек своими собственными негативными эмоциями портит свое же здоровье. А потом еще и на него жалуется. Порочный круг какой-то…

– Вас здесь смущает, что человек вроде бы делает то, что хочет, а в результате сам на это жалуется?.. Помню, мы – внуки – говорили про нашу бабушку: «Мы сделаем все, как она хочет, но она все равно будет недовольна». Это обычная история, психология этого поколения. Люди с такой «закалкой» и этой «закваски» получают удовольствие не от удовольствий, а от того, что они отказываются от удовольствий.

Я часто в своих книгах привожу в пример мировоззрение стоиков. Стоик получал удовольствие не от того, чем баловались обычные римляне, а от того, что запрещал себе удовольствия, отказывался от них. В этом, вообще говоря, вся психологическая подноготная любой аскезы – навык получать удовольствие не от того, что ты балуешь себя, а от того, что ты овладеваешь собой и своими желаниями. Кстати, этот механизм хорошо понимают и больные анорексией – когда девушки ради достижения идеальных, как им кажется, форм почти полностью отказываются от еды. От того, что они вдруг перестали есть, они получают странное, ни с чем не сравнимое удовольствие – положительное подкрепление фактически деструктивного действия, идущего вразрез с витальными потребностями человека.

С биологической точки зрения это, конечно, абсолютный нонсенс – получать удовольствие от неудовольствия. Но Иван Петрович Павлов наглядно продемонстрировал в экспериментах, что на отрицательный раздражитель у животного можно выработать положительную ответную реакцию. В этом опыте собаку кололи иголкой и наблюдали, как после серии последовательных подкреплений пищей оборонительная реакция животного менялась на пищевую: собака начинала в ответ на укол выделять слюну и весело вилять хвостом. Поэтому на самом деле никакого парадокса тут нет – можно натренироваться получать удовольствие и от того, что ты от него отказываешься. А поколение, о котором мы говорим, другого «рефлекса», по всей видимости, сформировать у себя и не могло. Оно в принципе запретило себе удовольствие.

Впрочем, какая-то форма эмоционального реагирования у представителей этого поколения все равно должна быть. И такой формой реагирования становится… недовольство, раздражение и даже страдание. Весь вопрос в том, как мы это воспринимаем. Потому что если мы начинаем рассуждать, исходя из требований формальной логики («Ну ты же вроде сама этого хотела – помогать родным, близким, соседям и подругам? И ты это делаешь… Так радуйся!»), то получается бессмыслица. Что, впрочем, вполне закономерно, ведь психические реакции – это не логические законы, это сложившийся порядок вещей. А сложившийся порядок вещей здесь следующий: человек, по его внутреннему ощущению, не имеет права на удовольствие, запрещает его себе, поэтому, если даже он делает что-то, что ему хочется сделать, он или намеренно идет на неудовольствие, или заставит себя испытать неудовольствие в связи с тем, что он делает. В общем, в конечном итоге все получается вполне логично. Человек получает удовольствие (пусть и достаточно странное) от того, что он обрекает себя на переживание неудовольствия. Поставленная цель достигается – удовольствие устраняется. И в самом этом факте достижения поставленной цели есть своеобразное удовольствие. Деструктивно, но внутренней психической механикой вполне оправдано.

– Ваш совет – принимать участие в этих, с вашей же точки зрения, деструктивных устремлениях?

– Не принимать участие… Здесь самое главное – не обижаться и не раздражаться. Проблема-то в чем? В том, что мы, следуя своим «блистательным» логическим умопостроениям, начинаем раздражаться на стариков. А ведь можно и не раздражаться, а просто принять это как факт, внутренне принять.

Например, мы заядлые кошатники, а у какого-то нашего друга аллергия на кошачью шерсть, мы же просто принимаем это как данность. И когда этот друг появляется в нашем доме, мы свою кошку прячем, пылесосим ковры и так далее. Мы не раздражаемся на него и не думаем про себя: «Вот какой подлец! Сейчас придет и будет тут кашлять надсадно!» Не раздражаемся, да?

Но почему там, где это касается физиологии, мы готовы все понять, а там, где речь идет о психофизиологии, мы понимать отказываемся? Нам почему-то кажется, что человек может взять и сам себя переделать. Глупость. Физиологию куда легче переделать, чем изменить психологические константы! Ведь большую часть действительных изменений психики инициируют не слова и даже не внутренние решения человека, а внешние обстоятельства. Единицы способны сами увидеть свои психологические ошибки и исправить их.

Быть может, Дмитрий Сергеевич Лихачев и не стал бы требовать от нас отказываться от удовольствий, хоть он и принадлежал к старшему поколению. Впрочем, я в этом совсем не уверен, но, по крайней мере, те гуманистические ценности, которые он исповедовал, оставили бы за нами, я думаю, некую свободу выбора в этом вопросе. Андрей Дмитриевич Сахаров, вероятно, тоже был бы вполне демократичен – позволил бы нам самим решить, быть или не быть удовольствию. Но это единицы – уникальная история, когда человек живет вопреки истории.

А вот Солженицын, например, предложил бы нам, вероятно, повременить с нашими удовольствиями, отложить их до поры до времени, до момента торжества той великой цели, которая кажется ему более ценной, чем наше конкретное удовольствие. ГУЛАГ канул в Лету, Сталин – опозорен, свобода выдана, гласность восторжествовала, Нобелевская премия получена… Но нет, недоволен, причем – всем. Дитя своего времени – отказ от удовольствий и служение эфемерной «великой цели». Даже те, кто ненавидели Советский Союз, жили в Советском Союзе и как следствие – впитали в себя систему его внутренней организации. И хоть по содержательной «начинке» они отличаются от «верных ленинцев», по структуре – абсолютно им идентичны.

Мы ничего не можем с этим поделать, мы должны принять это как факт. Не осуждать, не пытаться с этим каким-то образом бороться, основываясь на убеждении, что это неправильно. Это для нас – неправильно, а для них – норма. Принимая другого, мы должны принимать его во всей этой его внутренней логике. Нельзя иначе. Нельзя принять в человеке половину, а вторую отправить на переделку. Если это дорогой, близкий нам человек, мы можем улучшать условия его жизни, помогать ему в каких-то делах, которые он на себя добровольно взваливает. Но осуждать нельзя. Наша праведная борьба не приведет ни к чему, кроме как к разрушению его и наших с ним отношений. А это не созидательно. Нам же все почему-то кажется, что вот сейчас мы как-то напряжемся, откроем ему глаза, он все поймет, тут же переменится и скажет нам: «Елки-палки, я же всю жизнь жила неправильно! Спасибо, дочка! Я все поняла – зря я себе отказывала в удовольствиях, зря положила на тебя и твоего отца свое здоровье и молодость свою проворонила! Зря! Спасибо! Сейчас все брошу и буду жить в свое удовольствие!» Конечно…

– Мне кажется, что люди старшего поколения не только не умеют получать удовольствие от жизни – они не очень хорошо понимают, от чего, от каких вещей его можно получать. Как правило, их интересы очень ограничены.

Я по-настоящему завидую западным пенсионерам. Вот идут они по нашим историческим улицам, осматривают наши достопримечательности – вроде бы совсем старенькие, но с такими молодыми горящими глазами!

Мы же безошибочно определяем иностранцев, и давно уже не по одежке, а по выражению лиц. Смотрю на них и завидую: они ЗНАЮТ, как залихватски жить после выхода на пенсию, и умеют это делать.

Наверное, дело не только в том, что у европейцев, американцев, японцев есть деньги на путешествия по миру, а у наших пенсионеров – увы, нет. Мне кажется, что просто у них шире спектр интересов, они умеют увлекаться многим, и поэтому им просто интереснее жить.

У нас же обычно у людей интересов ближе к пенсии остается совсем немного. Копаться на своем садовом участке, собирать на книжных полках русскую классику и протирать там пыль, иногда перечитывать исторические романы, смотреть какое-то кино и сериалы. Да, грибы-ягоды. Ходить в театры и музеи – это было принято и положено в советские времена, и вот осталась некая ностальгия по театру, Третьяковке и Эрмитажу. А что еще? И может ли появиться это «что-то еще»?

– Могут ли сформироваться в зрелом, пожилом возрасте, «за пятьдесят», какие-то новые интересы, хобби, которые приносили бы нашим родителям радость? Как сделать так, чтобы эти интересы возникли?

– Если вашим родителям или другим близким людям 40–50 лет – можно, потому что это уже люди, которые так или иначе приспособлены к «разрушению границ». А вот если им за 60 и, как говорится, все в этом смысле «запущено», то, думаю, уже нельзя.

– Андрей, ну это почти приговор, честное слово. Вы говорите о том, что после выхода на пенсию каких-то новых интересов у человека появиться не может?

– Может, но все равно это будет некая отсылка к чему-то прошлому, что было там, в их предыдущей жизни. Чего-то принципиально нового, скорее всего, не возникнет. Интересы – они ведь тоже тренируются, как обычные навыки и умения. Если нам в детстве не рассказали, как замечательна живопись, то в зрелом возрасте у нас будет не так много шансов стать поклонниками изящных искусств. Эстетические потребности тоже необходимо развивать, прививать, говорить о них. Чтобы это случилось «вдруг» в преклонном возрасте – такое явление скорее исключение, чем правило.

Возможны отсылки к прежней жизни. Причем, скорее всего, это будет что-то практичное, они не будут делать ничего, что бы не имело некого практического выхода: если вязать, то – носочки. Есть, конечно, отдельные вещи, которые делаются исключительно «для красоты», ведь длительное время мы существовали в условиях жуткого дефицита красоты. Пожилые люди, у которых от природы есть эстетическое чувство, будут, конечно, его реализовывать. Правда, зачастую весьма специфическим образом. Например, моя бабушка все время делала какую-то «красоту» у себя дома – бесконечную и аляповатую. Какие-то рамочки, вазочки, цветочки, вязались разные салфеточки. Не было красоты в их жизни, а ей всегда этого хотелось, вот на пенсии и реализовалась мечта.

Мне кажется, что в целом человеку может быть вполне комфортно, если он имеет возможность просто делать то, что ему хочется делать, не встречая при этом негативной оценки. Если же пожилой человек слышит: «Ну зачем ты это делаешь?!», то он начинает сердиться, и его вполне можно понять. А если уже в ответ на эту его реакцию мы добавляем: «А чего ты сердишься, я же дело говорю!», то таким образом мы бьем сразу по двум позициям, по его действиям и по его реакции, которая нам тоже кажется «неправильной». Так что зачастую это наша, а не их проблема. Наша, а не их ошибка.

А вот наше стремление навязать пожилым людям свои увлечения, свои способы получения удовольствия – это, знаете, из оперы «благими намерениями…» Это как гетеросексуал, который рассуждает о гомосексуальном человеке: «Ну что же он с женщинами-то не спит?» Ну не получает он от этого удовольствия, что с этим поделаешь?! И вы ему никогда не объясните, что он устроен неправильно и все на самом деле по-другому. Ну расскажете вы ему, как здорово с женщиной. Он вас послушает внимательно, покивает головой и… все, спасибо за ценную информацию.

Мы уже говорили с вами об одиночестве. Весь драматизм этой ситуации в том, что когда вы говорите своей маме: «Я не могу этого принять, потому что я хочу, чтобы тебе было лучше», а она вам отвечает: «Ты говоришь какую-то ерунду, потому что мне тут надо идти помогать подружке или соседке», – вы друг друга не слышите. И в этот момент увеличивается ощущение одиночества. У обеих…

Для того чтобы пережить конфликт с родителями, нужно понять, что вы не можете их изменить. У вас никогда не будет другой мамы, только та мама, которая есть, или та мама, которую вы любите. Я могу скептически относиться к каким-то взглядам своих родителей, но при этом я прекрасно понимаю, что это мои родители и хорошо, что они именно такие. Были бы они другими, я был бы другим. Хотел бы? Нет, и так нормально.

На самом деле, тут все достаточно просто: выйти из состояния конфликта – это наш сыновний и дочерний долг, а вот искать развлечений для своих родителей – это уже не наша обязанность. Наш долг – принять их такими, какие они есть. Это не значит, что мы должны потакать им в том, что кажется нам глупостью, но это и не повод строить своих родителей в соответствии с нашим личным представлением о жизни. Всегда можно найти разумный компромисс.

Наши родители хотят, чтобы мы звонили им просто так, а не по делу. Они не знают, что сейчас такая жизнь, что не по делу друг другу не звонят. И очень хорошо, когда есть некое дело к другу, товарищу, родственнику, потому что это повод оставить другие заботы и провести какое-то время с ним под благовидным предлогом «дела». Ну не знают они. И если мы звоним «по делу», они обижаются – мол, я тебе только для того-то и того-то нужен, а так тебе на меня наплевать и так далее. Допустим. Но вы знаете это о своих родителях. Что вам мешает позвонить им два раза? Сегодня – «просто так», а завтра – с тем делом, которое у вас к ним возникло позавчера. Ничего не мешает, но вы находите форму, не травмируя их, не пытаясь переделывать и переучивать, привести ваши отношения с ними в счастливое состояние.

– Такое ощущение, что включаешься при этом в какую-то игру, в которой теряются настоящие человеческие чувства…

– Для любого родителя важно, чтобы мы звонили ему «просто так» (если, конечно, он не аутист и не интроверт-шизоид по типу личности). Нашим родителям хочется чувствовать, что их дети о них беспокоятся, что их детям интересно, как у них идут дела, что у них со здоровьем все в порядке, какие у них домашние хлопоты и заботы. Ну хочется! Хочется чувствовать, что у них есть сын или дочь – настоящие, живые, внимательные и заботливые, такие, какими их хотели воспитать. И это родительское желание – абсолютно искреннее, настоящее.

Возможно, мы с вами как-то иначе представляем себе счастье родительской любви. Возможно, мы хотим, чтобы нас любили иначе, другое в нас видели, иначе нас понимали. Возможно, мы хотим, чтобы наши интересы ими тоже учитывались и они понимали, что нам действительно скучно слушать мамин рассказ о том, что она где-то купила какую-то ерунду, сэкономив при этом три копейки, а папа выступил на собрании домоуправления с разгромной речью. А интересует нас, например, чтобы они, наконец, уже сходили к врачу и сделали электрокардиограмму, как мы договаривались, чтобы мы поняли – надо нам уже их госпитализировать немедленно или еще время терпит и можно на время об этом забыть и заняться насущными делами. Да, возможно, мы хотим, чтобы нас любили и понимали иначе. Но!

Но мы, их дети, искренне хотим, чтобы у наших родителей было хорошее настроение, чтобы у них все было в порядке. Нам хочется, чтобы они не волновались, не тревожились и радовались тому, какими они нас воспитали. И мы делаем так, чтобы они это чувствовали. И мы делаем это, потому что нам эти их чувства очень дороги. И что в этом такого? Смущает, что нас не любят так, как бы нам того хотелось?

– Честно говоря, да. Раньше мне даже иногда казалось, что мама любит не меня, а мои фотографии и статьи о моих успехах, которые можно прикрепить на рабочий кульман. Это действительно присуще нашему старшему поколению – воспринимать и оценивать своих детей по тому, как они «проявились» в социуме, как о них думают и что про них считают и говорят другие люди. Вот такое социальное «кривое зеркало» между нами…

– Да, есть такое дело… Но ведь она радуется этим статьям – о вас, о ваших успехах. Пусть даже она думает, что это именно ее заслуга. Но она радуется. Иногда мне кажется, что настоящий поступок – это когда мы способны радоваться чужой радости, не рассчитывая на то, что с той стороны в аналогичных обстоятельствах поступят так же.

Так давайте же поступим следующим образом: мы переступим через то, что родители любят нас не такими, какие мы есть, но зато мы принимаем их такими, какие они есть, и поможем им быть счастливыми – в том коридоре, который они сами себе позволили. Это ведь совсем несложно…

О другом бы подумать надо, сделать для себя правильные выводы из этой беседы с Андреем Курпатовым, но не дает мне покоя мысль о том, «куда катится мир», гипотеза Капицы. Если, действительно, каждое следующее поколение приходит на смену старому быстрее, чем предыдущее, время «схлопывается», то уже в самом скором будущем каждые пять, три года, год мы будем свидетелями явления в мир совершенно новых людей, с которыми непонятно как и разговаривать-то надо, а не то что воспитывать.

Впрочем, Андрей, кажется, предложил универсальную воспитательную стратегию «для всех времен и народов»: давать ребенку то, чего ему не дают в существующей социальной среде. И этот совет дорогого стоит.

А если вернуться к настоящему и недавнему прошлому, то приходится констатировать факт: у нас нарушилась не только «связь поколений», плавный, естественный ход их смены. Старшие и более молодые поколения сегодня разделяет не столько идеологическая пропасть, сколько разная ПРИВЫЧКА ЖИТЬ. А это – конструкция с психофизиологическими корнями. А привычки меняются сложно. Если вообще меняются. И трудно ждать этого от зрелого человека.

У каждого поколения есть своя «правда». Она не перестает быть их внутренней правдой – вне зависимости от разных исторических разоблачений. И если мы пытаемся доказать и показать, что эта правда – совсем не правда, мы тем самым перечеркиваем их жизнь. Стоит ли овчинка выделки?

Старшие поколения – они такие, и их не переделаешь, хоть это иногда и звучит как приговор. И вот в который раз звучит это главное «психотерапевтическое» слово – ПРИНЯТИЕ.

А я снова под занавес выдвину нахальную гипотезу об эксклюзивности поколения 30–40-летних. У «среднего» поколения, кажется, есть уникальный шанс – понять и принять как своих детей, так и своих родителей. Умом и сердцем.

Глава третья

Семья на новый лад

«Как-то все у них слишком спокойно, без надрыва, без душевного трепета, без романтики. Они не пишут стихи, крепко спят по ночам, не сидят сутками у телефона. У них все гораздо проще, любые отношения – это проект, или долгосрочный, или некий мини-проект, – проведение досуга для получения удовольствия». Вот так, задумчиво и то ли с неявным осуждением, то ли с легкой завистью, охарактеризовал любовные взаимоотношения современной молодежи мой друг Кирилл, между прочим, преподаватель одного из творческих вузов Санкт-Петербурга. А ведь знает, о чем судит: по долгу службы он постоянно общается с молодежью, причем не со «среднестатистической», а с самой трепетной и романтичной – будущей творческой элитой и богемой. Что же тогда происходит в нетворческих вузах, неэлитарных школах, нестолицах?..

Мы сидели в кафе и, по давней традиции, отчитывались друг перед другом на тему «Как я провел лето». Кирилл был на море с супругой (второй) аж два месяца – ну очень длинный отпуск у преподавателей и учителей, даже завидно. Вместе с другом и его новой кандидаткой во вторые жены. А там – привычная для нашего поколения «Санта-Барбара»: после развода с первой долгие поиски той единственной, с которой хорошо и покойно. За последние пять лет – уже третья попытка. И все – никак. Вроде и мужик крепкий, с удовольствием пашет на работе, напахал уже на новую квартиру и машину, готов дальше пахать и сильно любить, озарен идеей создать новую семью, но… после отпуска разошлись как в море корабли. А женщина вроде симпатичная, дельная, душевная и хозяйственная, ребенок уже взрослый. И, как это присуще нашему поколению, накал страстей и море романтики. Что же помешало, почему не срослось?

Мы уже довольно далеко отошли от тех времен, когда старики привычно причитали: «Не та молодежь нынче пошла, один ветер в голове». «Молодежь» успела повзрослеть, возмужать и доказать отсутствие ветра в головах. Но теперь уже ей самой мерещится, что нынешняя молодежь «не та». О разной психологии разных поколений мы подробно говорили в прошлой главе, но интересно другое: это присущие возрасту иллюзии или действительно в сегодняшних взаимоотношениях мужчин и женщин произошли качественные изменения – как внутри, в трепетаниях чувств, так и снаружи, в построении семейных отношений? Да и не только у молодежи, а еще и у повзрослевших, изменившихся нас…

Многие книги Андрея Курпатова посвящены взаимоотношениям мужчины и женщины. И в каждой – невыдуманные истории, конкретные примеры того, как «устроены» мужчина и женщина, как они взаимодействуют, как они не знают друг о друге чего-то важного и как из этих неверных представлений вытекают многие проблемы и конфликты. Ну и, конечно, ответы на вопрос: как этого можно избежать.

После того как я прочла книгу «Красавица и чудовище», я стала совсем по-другому воспринимать мужчин, правда. Теперь я гораздо более спокойно отношусь ко многим вещам – их словам, поступкам, – которые раньше меня как минимум удивляли. Потому что лучше понимаю, ПОЧЕМУ они так себя ведут.

Но в этой книге – другая история. История изменения представлений о любви, семье и браке в нашей стране, у наших людей. Мне кажется, что они сильно изменились. А моя приятельница Анна утверждает, что все осталось таким же: и чувства, и стереотипы восприятия друг друга, и проблемы. Кто прав? Приглашаю Андрея на роль судьи.

После секса и любви

– Андрей, так все-таки изменился характер отношений – эротических, любовных, семейных – между мужчинами и женщинами в последние годы? И если изменился, то как?

– Изменился. Но я бы предпочел не разделять эти отношения на любовно-эротические, супружеские, детско-родительские и так далее. Это все-таки системный вопрос, и надо говорить об этом в комплексе. Разумеется, брак – это область особенной, я бы сказал – заостренной проблематизации. Но лишь по той простой причине, что с увеличением благосостояния и степеней свободы каждого отдельного человека в нашем обществе брак все больше стал рассматриваться людьми как система ограничений, а не приобретений. То есть если раньше брак больше давал человеку, чем требовал от него, то теперь вроде как получается наоборот.

Раньше брак определял социальный статус гражданина, и это было очень важно как для мужчин, так и для женщин, он являлся своеобразным экономическим инструментом, с ним была связана тематика «продолжения рода», «семейной традиции», он являлся сферой «добропорядочной» сексуальности и так далее. А сейчас – нет. Все это уже не так важно и не так нами ценится. Сейчас сексуальная свобода на гребне волны, «красивая жизнь» и ее «зажигание-прожигание». Но под таким «гребнем», который располагается на поверхности и поэтому более очевиден наблюдателю, глубины мирового океана. Этого никто не отменял.

В нашем подсознании, в том, что мы, как говорят, впитали с молоком матери, есть мечта о счастливой семье, о счастливой «ячейке общества» и, как это ни покажется странным, о патриархальной организации брака. Причем не только у мужчин такая греза в подсознании, но и у женщин она имеет место быть – «рыцарь», «каменная стена» и так далее. В общем, мы в новые одежды переоделись, а внутри – все те же. Как результат: здесь – жмет, тут – болтается. Неудобно. Вроде бы хочется новому наряду соответствовать – больно он нам нравится, а не получается. Отсюда напряжение, недовольство, разочарование и хронический стресс. Кому ни скажешь: «Брак!» – и сразу стресс…

– Неожиданное мнение. Я бы его даже назвала консервативным. Хотя, конечно, подсознание более консервативно, чем сознание, – это психологическая аксиома. Но мне казалось, что в современном обществе – и в России, и в мире в целом – в сфере взаимоотношений мужчины и женщины все изменилось и внешне, и внутренне. Люди знакомятся по-другому, по-другому проявляют чувства, по-другому принимают решение жить вместе и даже по-другому расходятся. Кстати, к браку, к семье это часто не имеет прямого отношения.

– По поводу «мира в целом» – это я не готов рассуждать, а то, что касается России… Тут у меня такая аналогия напрашивается: это как с желанием бросить курить или начать бегать трусцой с понедельника. Человек вроде бы для себя все решил – мол, все, с понедельника здоровый образ жизни! И весь он уже в восторге от принятого им решения, и прямо уже видит себя необыкновенно оздоровленным. А наступает понедельник, и что-то вдруг ломается. Почему? Потому что одно дело – решить, другое – реализовать. Одно дело – думать определенным образом, другое дело – жить определенным образом.

Понимаете, есть то, что на поверхности, а есть то, что внутри. Есть то, что легко поменять, есть то, что поменять трудно. Представление о себе поменять несложно, тем более если оно нам льстит и открывает какие-то дополнительные возможности для реализации наших потребностей. Тут мы всегда готовы, всегда – «за». Но поменять представление о себе и измениться – это разные вещи. И сейчас именно такая у нас история – представления о себе и о браке мы изменили, а внутренне к новой системе устроения брачно-семейных отношений не готовы. Пока все идет нормально – это не слишком заметно, а когда возникают трудности – все и вылезает наружу.

В середине девяностых и мужчины, и женщины теряли работу, были вынуждены менять профессию, идти на менее престижные должности и так далее. Но лавинообразным стал рост мужских суицидов, а не женских. В 1994 году мы вышли на первое место в мире по числу самоубийств за счет именно мужского, трудоспособного населения. Мужчины сводили счеты с жизнью «всего лишь» из-за того, что потеряли работу, а следовательно, оказались нахлебниками у своих жен. Одно осознание изменения своей роли в семье было для мужчин достаточным поводом, чтобы залезть в петлю.

Или каким-то другим образом себя медленно убивать, разрушать… У моей сокурсницы в то время случился волшебный роман с юношей со старших курсов, любимцем всего факультета. Они в итоге поженились.

После окончания института он остался в аспирантуре и стал преподавать на родном факультете, заставляя тайно вздыхать по себе уже не только ее сокурсниц, но и своих студенток. У ребят была настоящая любовь, хоть и первая для обоих, мы все им очень завидовали, а им было хорошо вместе, и самые голодные годы перестройки они прожили счастливо. Тем более что до начала девяностых аспирантам платили большую по тем временам стипендию, а преподавателям – зарплату.

Но так продолжалось только до тех пор, пока Ольга была студенткой. А после окончания института она устроилась в частную компанию, где быстро пошла наверх, получила руководящую должность с приличной зарплатой. Зарплаты же преподавателей на фоне дикой инфляции съежились до смешного. В результате она стала получать больше мужа сначала в 2, 3, 5, а потом в 10–20 раз. Он не смог выдержать этот дисбаланс, начал выпивать, потом больше и больше, пришлось уйти из вуза, он стал безработным и весь день маялся дома, а она по 12–14 часов работала на износ… Этот мучительный период их жизни закончился драматически, разводом. Большую любовь доконали финансовые сложности и, наверное, молодость и неопытность, просто неумение стойко выдерживать такие испытания для семьи.

– Если бы мужчины действительно переменились внутренне, то, лишившись работы, они бы просто стали «домохозяевами»: может женщина больше зарабатывать – пусть зарабатывает, а я возьму на себя домашние заботы. Но мужчина привык иначе себя чувствовать – главой семейства, добытчиком, его начальственный статус в семье был неразрывно связан с его положением в «полисе». А тут – бах, и все. Казалось бы, просто думай теперь об этом иначе – жена имеет возможность больше зарабатывать, так пусть, а ты будь ей помощником. Но нет. Думать, положим, так можно попытаться, но стать другим – это труд адский и зачастую непосильный.

То есть идеология может меняться как угодно – мол, это рыночная экономика, кто более успешен – тот пусть и будет добытчиком, сейчас все равны. Ага… Конечно… Мужчина по-прежнему испытывает потребность быть лидером – «умывальников начальник и мочалок командир». Причем он и сам в этом внутреннюю потребность испытывает, и женщина – сознательно или неосознанно – именно такой роли от него ждет.

И мы можем сколь угодно долго рассуждать о том, что все мы теперь самостоятельные и «самы с усамы», и каждый – независимый экономический субъект и личность самоценная. Но вот сойдемся в тандемчик – и сразу, бах, откуда-то из глубин подсознания: «Мужчина – добытчик, женщина – хозяйка дома». При этом женщина, например, и не хочет быть этой хозяйкой, и довольна, что не обязана ею быть, а внутри кошки все равно скребут – «нехорошо это, что я не хозяйка, нехорошо, как-то неправильно…» И когда это переменится в нас? Лет через триста?..

И дальше же вообще начинается бог знает что! Степень женской самостоятельности, действительно, увеличилась. Женщины преуспевают. Они более адаптивны, они лучше приспосабливаются, они более трудоспособны, усидчивы и терпеливы, они не чураются никакой работы – легко пойдут на нижнюю ступеньку в компании, а потом уже, глядишь, в совете директоров порядок наводят. Это прекрасно! Но что делать мужчине?.. Он же должен продолжать быть для своей женщины олицетворением мужественности, что включает в себя и то, и другое, и третье. Как этому в современных условиях соответствовать?

Раньше мужчине нетрудно было быть мужественным в глазах женщины. Если женщина не работает, социального веса не имеет, если она домохозяйка и прав у нее особенно никаких нет, если деньги ей не принадлежат… Легко быть солнышком в оконце. А если она сама по себе вполне состоятельна, получается, что надо быть более состоятельным, чем она. То есть если раньше мужественность давалась мужчине почти автоматически, то теперь ее надо зарабатывать дополнительными, подчас чрезмерными усилиями. И ради чего? Чтобы просто быть мужчиной для своей женщины?..

Мотивация неплохая, но явно недостаточная. И мужчины предпринимают ход конем… Они отказываются от вступления в брак, саботируют это мероприятие. Что это им дает? А вот что… Во-первых, нет единого хозяйства и объединения капиталов, а следовательно – нет уже и шансов с ним помериться в этом. Во-вторых, женщина хочет в брак (а женщины в целом продолжают хотеть этого не меньше прежнего), а он отказывает, и в этой модели он сильный, а она – слабая. То есть он мужественный, потому как от его желания, решения и воли зависит положение женщины. Наконец, в-третьих, не вступая в законный брак, мужчина в целом представляет собой «сексуально свободного» субъекта, не обремененного никакими обязательствами перед женщиной. То есть женщина не может думать, что он должен быть ей верен, а коли так – то его «демонизм» чертовский и потому привлекательный в ее глазах необыкновенно увеличивается. В общем, опять же – рост мужественности.

Ну разумеется, любой частный случай – это частный случай. Я надеюсь, это понятно. Как, впрочем, и то, что невступление в брак для мужчины в сложившихся обстоятельствах стало самым удобным способом быть более «мужественным» в отношениях с женщинами. Таким вот странным образом устраняется этот внутренний разрыв между новой реальностью, где женщина стала активной и самостоятельной, и прежней, но сохранившейся в нас потребностью в наличии мужской, руководящей функции. Нарушение всех устоявшихся параметров отношений не лишило женщину потребности в том, чтобы любить настоящего мужчину, а мужчину не лишило потребности быть неким начальником, поводырем женщины. Эти потребности не пропали. А вот соответствующие возможности и у тех и у других на нуле.

А тем временем объем требований, предъявляемых к мужчине, растет необыкновенно. Соответствовать этим завышенным требованиям все сложнее и сложнее, и как следствие – многие мужчины просто сходят с дистанции. Мужчины существенно упрощают формат своих отношений с женщиной… в целях самосохранения. Никаких взаимных обязательств, ничего серьезного, все сводится к примитивной модели – просто секс или секс и быт, пока не надоест. А еще мужчины упрощают эти отношения и в объемах «человечности»: «А чё с тобой разговаривать-то? Ты вообще кто такая? Ты мне что, мать или, может, жена?» Мужчина дискредитирует женщину, ее способности и потенциал, тем самым субъективно повышая свою собственную значимость.

Поэтому многие современные браки – это действительно что-то такое без знака качества, именно «браки». Ценность брака становится несущественной, ценность отношений, в общем, тоже уменьшается. И, вообще говоря, это общемировая тенденция. Помню, у меня был в качестве пациента юноша лет пятнадцати, который с шести лет жил за границей, учился там в самых престижных колледжах. Я его спрашиваю: «У тебя девушки были?» Он уточняет: «Долго или нет». Я не понял: «Что значит “долго или нет”?» – «Сейчас нет, а один раз была долго», – отвечает. И я пытаюсь понять, что значит это «долго». Ну откуда в пятнадцать лет взяться этому «долго»? То есть если два года, например, то, выходит, это в тринадцать началось? «А “долго” – это сколько?» – я спрашиваю с недоумением. «Почти месяц», – отвечает. Это, чтоб вы были в курсе, у них «долгий роман» называется – «почти месяц». Я уже не понимаю, что тогда «недолго». Что там было «коротко» и как это называлось? И какие отношения между людьми вообще могут за такое «долго» сформироваться, чтобы иметь право называться «долгими» в смысле серьезности дела?

И у нас в этой части то же самое происходит – снижается качество отношений между партнерами, их, так сказать, глубина и объем. Они выхолащиваются. Потребность в серьезных отношениях, в обретении пары, «своего человека» сохранилась – это вне всяких сомнений. Но нового «формата», адекватного современным реалиям, новых принципов того, как это должно происходить между людьми, не сформировалось. То есть где-то там внутри у них что-то такое клокочет, но на уровне сознания – а чего делать-то?! И в результате: встречаются два таких персонажа, у которых внутри что-то там клокочет, но на уровне сознания – полная прострация: «Чего делать? Зачем делать? Куда бечь?» И вот они пытаются что-то такое создать, наподобие отношений. И даже если брак между ними случается, то разводятся они уже на первом году жизни. Тут статистика ужасающая, сейчас львиная доля разводов приходится на первые годы совместной жизни.

При этом надо понимать, что сам институт брака в новой России был дискредитирован самым чудовищным образом. Вы вспомните, какая отводилась роль семье в советское время – «молодая семья», «ячейка общества», «член партии не может разводиться» – и какая теперь отводится. Точнее – не отводится. Все, кому не давали – прямо или косвенно – разводиться в СССР, мигом развелись в начале 90-х. Количество разводов доходило до каких-то немыслимых цифр. Были годы, когда количество заключенных браков равнялось количеству разводов. Количество детей, воспитывающихся в неполных семьях, превысило все возможные пределы, а если семья неполная, то у ребенка и не формируется необходимой настроенности на создание брака.

Кажется, «время собирать камни» для этого поколения – детей 90-х – настанет уже лет через пять-десять…

– Брак перестал быть ценностью, семья – ориентиром. И если раньше роман почти автоматически предполагал некую перспективу, некую нацеленность на будущий брак, то теперь – ничего подобного. Роман – это пожалуйста, но какое это имеет отношение к браку? Мы просто встречаемся… А ради чего жениться-то? По любви? Но, во-первых, любиться-то и так можно, а во-вторых, годик-другой полюбились вне брака, и потому уже как-то совсем не тянет. Любовь нечаянно нагрянет, а потом точно так же ведь и отойдет. Да и потом, если это только любовь и нет по-настоящему у партнеров серьезного отношения друг к другу, чем все это закончится? А ничем. На пятом году брака вспомнят, что можно «Гюгу» или «Муму» почитать для общего развития.

– Так поздно? Мне-то казалось, что совместные интересы могут существовать и с самого начала – знакомства и зарождения близких отношений. Или сейчас это тоже скорее исключение, чем правило?

– К пятому году брака, ну или к седьмому, эротическое влечение между супругами неизбежно меняет свое качество. Да и дети уже, как правило, есть, и привыкли к ним, как к чему-то естественному. И тут встает вопрос – а что мы, собственно, вместе-то делаем? Ну и ищут какие-то общие занятия – вот, например, «Гюгой» пробуют заниматься. Типовой сценарий: сначала у молодых была любовь, влечение сексуальное, потом они вступили в брак (готовились к нему, деньги копили, гостей приглашали), потом как-то решили квартирный вопрос – с кем жить, как жить, потом еще что-то по хозяйственным делам, быт, работа, потом беременность, роды… Годы прошли на бегу, просвистели, оглянуться времени не было, а на пятый-седьмой год оглянулись и давай искать новых взаимных впечатлений – или разводиться.

– С театральной фразой: «Между нами нет ничего общего, кроме детей».

– Да, если Гюго и «Муму» не помогли или до них просто руки не дошли. В общем, есть специфическая динамика чувства, основанная опять же на нашей психофизиологии. Если не слишком романтизировать человека и согласиться с тем, что любовь – это все-таки нечто иное, как некое, пусть и очень сложное производное сексуального влечения, а сексуальное влечение – физиологическая реакция, то мы увидим, что изменение любовного чувства есть вещь неизбежная. Другое дело, что мы можем руководить этим процессом и трансформировать любовь в по-настоящему серьезные, глубокие, необыкновенно ценные для человека межличностные отношения, а можем пустить дело на самотек, дождаться абсолютного эмоционального фиаско в браке и затем благополучно разбежаться.

Не нужно романтизировать человека – мы такие, какие мы есть, со всеми нашими достоинствами и недостатками, возможностями и слабыми местами, и всего этого в сумме вполне достаточно. По крайней мере, ничего более удачного и успешного природа не придумала. И надо отдавать себе отчет в том, что на одном только пламени взаимной влюбленности долгого семейного счастья не построишь. Если человек не ставит перед собой такой цели – построить свое семейное счастье, несмотря на весь перечень предстоящих проблем и неурядиц, если он искренне не заинтересован в своем партнере, не испытывает потребности делать его счастливым, ничего не получится.

Кто там из классиков писал: «Всем хорош, да вот только ленив и нелюбопытен»? Это в целом про нас, родимых. Так что хотите счастья – надо задаться целью ставить семью и счастье в ней во главу угла и еще уметь нести на своих плечах счастливый груз ответственности за детей, которых мы произвели на свет, понимая, что тяжело нам это дается или нет, но мы обязаны дать им счастливых маму и папу. И это должно быть нашей общенациональной задачей. Мы все должны начать думать об этом, думать, делать и говорить. Не стесняться, а говорить: семья – это благо и это очень большое счастье, если над ним предварительно хорошенько потрудиться. Если же мы сейчас этого не сделаем – я не знаю, что будет происходить дальше.

А если отвечать на вопрос – зачем он нужен, этот брак, в современных реалиях конкретному человеку? То тут ответ один: да, социальная, экономическая, сексологическая и какая угодно другая функция брака – это теперь уже исторический рудимент, главная и неоспоримая ценность брака – это то, что у тебя появляется «твой человек». А в современном мире, с его гонкой, информационной передозировкой и, как следствие, формальностью социальных связей, самое страшное – это то самое чувство одиночества, о котором мы с вами говорили. Не успевает человек задержаться и сконцентрироваться на личности другого человека, все мелькает, куда-то несется… И нет истинной близости.

Нас друг с другом объединяют дела, а не взаимные симпатии – в этом горькая правда о современном мире. И единственный человек в этой жизни, который «ваш», с которым вас объединяет не ситуативный интерес, а взаимное чувство, – это ваша вторая половина. Тот самый человек, который поможет вам не чувствовать себя одиноким, потому что он перед вами настоящий и вы перед ним – настоящий. Вы два прижимающихся друг к другу существа, стремящиеся согреться взаимным теплом. Два существа, обогревающих друг друга в мире, который, к сожалению, холоден по отношению к человеческой душе и весьма агрессивен. Впрочем, я об этом уже написал целую книжку – «Брачная контора “Рога и копыта”».

Девушка, что вы делаете сегодня вечером?

С тем, что характер, сценарий знакомств сегодня изменился, вряд ли кто будет спорить. А вот как именно – это интересно. Поэтому перед разговором с Андреем на эту тему я дотошно расспросила несколько десятков молодых людей возраста «первой большой любви» о проблемах, которые они испытывают при знакомстве с противоположным полом. Результаты меня сильно удивили. Складывается впечатление, что современные девушки внутренне изменились гораздо меньше, чем юноши, даже по сравнению с тем, что было всего двадцать лет назад.

Практически все юноши сразу заявляли о материальных проблемах: «Иногда мне не на что ее сводить куда-нибудь, в кафе или на дискотеку, поэтому даже не подхожу знакомиться». Но когда я спрашиваю у девушек: «А что для тебя самое важное, ну вот то, после чего ты готова в него влюбиться?» – ни одна не говорит: «Когда он сводит меня в кафе и на дискотеку», то есть когда проявит свою финансовую состоятельность.

Понятно, если речь идет о легком флирте – девушка с удовольствием посмотрит, как юноша на нее потратит деньги. Но ведь не это главное! Я помню, как будущий муж водил меня в Летний сад, причем мы пролезали туда через ограду – романтично и никаких денег не нужно. И это было такое счастье – бродить по этим дорожкам, держась за руки, сидеть, прижавшись друг к другу, на скамейке, нести прекрасную чушь, глядя на статуи и вековые деревья… А сейчас юноши даже не догадываются предложить девушке прогулку по Летнему саду!

– Раньше на район было по пять кафе в лучшем случае, а сейчас – на каждом углу, причем места свободные в них не всегда есть. И давно ли вы бывали в Летнем саду?.. Там сейчас, окромя иностранцев и мамочек с колясками, никого не увидишь… – Андрей явно не поверил моей статистике и, похоже, собрался опровергать мои выводы.

– Да были, были и у нас всякие кафе в сценарии ухаживания! Я говорю о другом: для девушек все это представляет гораздо меньшую ценность, для них есть в отношениях нечто поважнее «кофе хаусов». Знаки внимания, которые могут не иметь никакого денежного выражения: восхищенный взгляд, комплимент, цветочек с клумбы, а не веник древовидных роз из ларька, мимо которого прошли. И эта потребность со временем не изменилась и не ослабла!

– Я все это прекрасно понимаю, но когда они будут проходить мимо кафе, а он туда ее не поведет, хотя холодно, слякотно и надо где-то согреться, перекурить, неизбежно возникнет легкая фрустрация. Фрустрация – это ведь что? Это невозможность получить ожидаемое, желанное удовольствие, невозможность удовлетворить наличествующую потребность. Отрицать же, что такая потребность у девушки, впрочем, как и юноши, существует, – по крайней мере, нелогично.

Вообще же ритуал ухаживания – это ритуал обмена некими «дарами». Это всегда так было и будет. А сами эти «дары» должны быть адекватны существующему «курсу». Тут как с чаевыми: если вы поели в ресторане на тысячу, неловко оставить три рубля чаевых, в таком случае лучше вообще ничего не оставлять. Так и с «подношениями» даме сердца: предложить прогулку по Летнему саду – это прекрасно, особенно если до или после будет предложено зайти в кафе, в которое эта девушка и так привыкла ходить – с родителями, подругами, друзьями.

Понимаете, тут мы входим в систему соответствий. Мужчина должен соответствовать тому образу жизни, в котором привыкла жить или даже о котором привыкла думать его женщина. В противном случае она будет разочарована, она испытает фрустрацию. А сами девушки, конечно, будут говорить, что это «не главное». Потому что это действительно «не главное», это «обязательное», это предварительное условие. А так-то, конечно, важна любовь, морковь и так далее. Но прежде мужчина должен, что называется, сдать «обязательный минимум», в который входит его способность принести девушке «дары», отвечающие «установленному курсу».

Недавно у меня на программе была женщина, которая руководит брачным агентством для женщин. То есть у нее есть некий батальон мужчин, которые хотят познакомиться с женщиной в целях создания семьи, и вот моя гостья этих мужчин предлагает своим клиенткам на выбор. Я ей задал вопрос: «Чего ждут от мужчины ваши клиентки?» Как вы думаете, каким был ответ?.. На первом месте – финансовая состоятельность. Это как пропуск – если ты финансово обеспечен, если у тебя есть работа и собственное жилье, пожалуйста – начинаем разговор о наших возможных отношениях. Если нет – извините. Поэтому этот вопрос о кафе неизбежно встанет.

– Конечно, вопрос о финансовом обеспечении встанет неизбежно, но – потом, после свадьбы. Мы же сейчас говорим о начале отношений – знакомстве, периоде ухаживания, «покорения» девушки…

– Это все, к сожалению, романтизм сплошной… Я недавно беседовал с руководительницей одного из отделов ВЦИОМа. Она рассказывала мне об исследованиях, которые они проводили в последнее время. В частности, речь шла об изучении мужских предпочтений в одном пикантном вопросе – чего мужчины ждут от своей супруги и чего они ожидают от своей любовницы, то есть: какими должны быть женщины, занимающие подобные «должности» в жизни мужчины. Ну, там, разумеется, выяснилось, что от жены мужчина ждет – хозяйственности, надежности, готовности переносить тяготы и лишения семейной жизни. А от любовницы, конечно: легкость характера, сексуальность, эмоциональность и так далее. В общем, чего-то удивительного в данных этого исследования обнаружить не удалось.

А потом я сказал моей собеседнице: «Но это ведь все мечты, мечты… Мужские романтические фантазии – как было бы хорошо, если бы… Реальные жены и любовницы, мягко говоря, не соответствуют этим ожиданиям». Она только улыбнулась. Ответа не требовалось, это и так понятно. И то же самое можно сказать об этих романтических ожиданиях женщин или девушек – «с милым рай в шалаше», но при хорошей погоде, с душем и санузлом, с супермаркетом через дорогу. Когда юноши вам признались в том, что для них роман – это финансовое предприятие, сопряженное с большими трудностями, они же вам не теорию рассказывали, а «как оно было».

Девушка хотела в кафе и на дискотеку, а ему пришлось занимать у родителей. Да, она не сказала ему: «Или в кафе, или убирайся вон из моей жизни!» Она сказала куда прозаичнее: «А мы сегодня куда-нибудь пойдем?..» Вот и все. Она просто сказала, потому что ей скучно. Но для него-то это звучит как руководство к действию, ведь получается – это он виноват, что ей скучно.

Вы зайдите в кафе и в Летний сад и сами посмотрите и сравните. Я в Летнем саду гулял в этом году и ни одной девушки там не видел. А в любом кафе за пустыми столиками сидят барышни одинокие, «дым сигарет с ментолом…» Или парочками – без кавалеров.

– Да потому, что юношам это даже в голову не приходит! А многим девушкам наверняка было бы очень приятно. И совсем не скучно.

– Если их так увлекает Летний сад, то они бы туда и одни ходили, и с подругами. А так – одна случайная залетевшая птаха на весь Санкт-Петербург с его, считая туристов и гостей города, почти пятью миллионами. Хотели бы – были бы в Летнем саду и юношу своего туда бы притащили. Разве нет? Как меня смущает всегда эта лирика – мол, было бы прекрасно! Ерунда. Конечно, девушки хотят большого, чистого, светлого. Никто в этом не сомневается. Но одно дело – то, что я хочу «вообще», и другое дело – что мне нужно в конкретной ситуации и какие я имею представления о том, как оно должно быть.

Причем я не думаю, что что-то принципиально новое во всем этом появилось. Вспомните фильм «Москва слезам не верит». Всегда вопрос финансовой состоятельности и перспективности молодого человека был для женщины важен, даже в «бескорыстное» советское время. Конечно, ей ведь от него детей рожать! Конечно, он должен быть состоятельным. А как иначе? Есть только одно существенное отличие, которое, кстати сказать, никак не связано с человеческой природой: диапазон возможностей необыкновенно расширился.

Если раньше молодой человек конкурировал только с «парнем из соседнего двора», то теперь у него в конкурентах олигарх из пентхауза. Разлет – колоссальный! И любой молодой человек, если он, конечно, не представитель «золотой молодежи», в целом изначально в списке проигравших. Опять же, повторюсь, не потому, что девушки какие-то меркантильные пошли, но потому, что девушки видят уже и то и другое. Если же они видят и то и другое – ты, будучи «из соседнего двора», где при таком сравнении оказываешься? Правильно, в сад, товарищи, в сад. А тут же такая история – если тебе ставят планку, которую ты в принципе взять не можешь, ты вообще перестаешь прыгать в указанном направлении. А если не прыгать, то ничего и не будет. В общем, это проблема.

А в целом, мне кажется, принципиальных изменений в структуре ухаживаний не произошло. Куда более существенен и интересен другой вопрос – увеличение степеней свободы при построении этих отношений.

Гражданский брак. Со штампом и без

– Кажется, мы выходим на тему брачных, добрачных и внебрачных союзов мужчин и женщин.

– Угадали. Недавно у меня брали интервью, спрашивали по поводу гражданских браков: что это – норма или не норма и как это должно происходить? Гражданские браки – это, вообще говоря, примета нашего времени. Институт брака поделился на институт «ответственного брака» и институт «просто брака», когда люди живут вместе, рассчитывая, что поскольку сейчас все хорошо, то и дальше будет хорошо, а если не будет – то ничего их не сдерживает, можно легко разойтись.

– Минуточку. Какой брак вы называете ответственным – тот, который со штампом в паспорте?

– Тот самый, со штампом. Я вообще в этом смысле известный консерватор. Тут причины какие? Во-первых, положение женщины. Женщине в целом нужна определенность в этой жизни. Желание определенности, внятности и стабильности в ней биологически заложено. Возможно, для кого-то это и не очень существенно, но для большинства – да, существенно, даже очень. Неудобно это – быть «наполовину замужем», не в том смысле, что неловко (хотя и не без этого), а в том, что именно – неудобно. Хочет женщина или не хочет, но она все равно о детях своих так или иначе думает, есть они или нет – думает. Если же у тебя не брак, а какая-то сплошная «зона неопределенности», то как же дети?..

Мужчины же – существа по природе своей ветреные, поэтому когда мужчина не делает этого шага, который характеризует серьезность его намерений (а этот шаг – предложение облагородить паспорта супругов штампами), то ощущение неопределенности у женщины имеет место быть. А поскольку неопределенность для нее тягостна, у нее – стресс. И я подчеркиваю, что для женщины, живущей в гражданском браке, официальное предложение от мужчины – это не только и не столько вопрос юридических гарантий, это вопрос серьезности отношений, серьезности намерений. Это вопрос уважения, в конце концов.

Во-вторых, отношение к отношениям. Если ты подходишь к своим отношениям с партнером так, что они у тебя до гроба будут продолжаться, что вы вместе с ним стариться будете, то иначе относишься к этим своим отношениям. Ну, это, правда, разные вещи… А гражданский брак, он – психологически я имею в виду – как билет с открытой датой. Тебе вроде бы и не надо туда, куда этот билет. Но с другой стороны – ты всегда знаешь, что билетик у тебя есть, припасен и поэтому ты в любой момент – махнул, и будь здоров, счастливо оставаться. А с таким подходом нет мотива вкладываться в эти отношения по полной программе – ведь это все равно что ремонтировать съемную квартиру.

Если же совсем грубо сказать, то штамп в паспорте создает у человека эффект «обреченности» – мол, все, приехали. С одной стороны, это, конечно, ужасно – боже-боже, все, теперь навеки обручен, катастрофа! А с другой стороны – когда ты знаешь, что теперь – все, поиски закончились, теперь без вариантов, у тебя и метаний внутренних нет. Вот – это твое, навсегда, полностью – занимайся! Очень полезное дело для психики. Короче говоря, и для психики это хорошо, и в целом – как раз то, что надо! Особенно если у тебя голова на плечах имеется и ты понимаешь, что все в твоей жизни – результат твоих собственных усилий, а поэтому, вступая в брак, ты осмысленно и серьезно приступаешь к работе по созданию у тебя в семье взаимного счастья.

Ну и, наконец, чисто прагматические соображения – а куда без них? В официальном браке есть дополнительный мотивирующий фактор, скрепляющий отношения партнеров, – это вопрос, связанный с общими материальными ценностями. Знаете, когда в середине девяностых большинству людей в нашей стране уже нечего было терять, это одно дело. Но сейчас, в середине нынешнего десятилетия, штамп в паспорте – это еще и вопрос экономический. Почему я считаю это важным? По одной простой причине: кризисы случаются в любой семье – это неизбежно, поскольку все мы, как известно, живые люди, но одно дело кризис в гражданском браке, а другое – в официальном.

В гражданском браке супруги воспринимают кризис как сигнал, что пора разбегаться, воспользоваться, так сказать, своим билетиком с открытой датой. Не получается?.. Так зачем друг друга мучить?! Пойдем каждый своей дорогой – мы ведь свободные люди. А в браке официальном иначе, кризис в браке – это не повод для расставания, потому как «у нас семья, дети, совместное имущество» и так далее. И соответственно, супруги делают над собой усилие, наступают на горло собственной кризисной песне и пытаются этот кризис преодолеть. Да, пусть и меркантильные причины, но они заставляют людей попытаться найти общий язык, понять друг друга, возможно, простить и сделать для себя выводы на будущее. Правильно пережитый семейный кризис укрепляет отношения в паре. И вот, казалось бы, корысть – жалко расставаться с половиной нажитого, но это «жалко» держит в момент кризиса, и человек не бежит от проблемы, а вынужден искать пути ее решения.

Здесь я, конечно, имею в виду те ситуации, когда супруги у нас – люди здравые, по-настоящему друг к другу небезразличные, хорошо воспитанные и вообще хорошие люди. Потому как, разумеется, часто люди кризис в браке переживают, но не делают для себя из этого никаких выводов, не изменяются, не ищут пути решения проблемы, не пытаются улучшить отношения, осознав допущенные ошибки. Тогда, конечно, лучше бы их и не связывало ничего, а бежали бы они друг от друга в разные стороны, причем до канадской границы. Потому как жить вместе, ненавидя друг друга, просто потому, что у вас квартира, которую разменивать жалко, – это катастрофа. Это я понимать отказываюсь. Тогда лучше развод. Однозначно.

– Андрей, сейчас будем спорить. Я – сторонник гражданского брака и считаю, что институт официального брака в его прежних очертаниях умер еще в двадцатом веке. Кстати, по данным недавнего опроса, проведенного Левада-Центром, более 50 % россиян положительно относятся к гражданским бракам. А в больших городах этот процент значительно больше, в Москве, например, – 78 %. И живут в гражданском браке 25 % людей в возрасте до 25 и после 40 лет и 45 % – 25–40-летних. Так что сейчас с вами будет дискутировать добрая половина населения России.

Приведу конкретный пример – разговор, после которого моя приверженность к гражданскому браку укрепилась стократ. Лето, кафе в Таврическом саду, рядом за столиком сидит мужичок, который в конце концов начинает ко мне приставать со стандартными разговорами. В простонародье это называется «клеить». Потом он объяснил, почему пересел именно за мой столик: у меня на руке не было обручального кольца, и это было для него сигналом к действию. Через это пресловутое кольцо мы и вышли на тему официальных и неофициальных браков.

Я его спрашиваю: «А зачем вам штамп в паспорте?» – «Ну как, ты что, не понимаешь?! Вот смотри, я сейчас с тобой знакомлюсь, и у меня мысли всякие, а был бы у меня штамп в паспорте – я б два раза подумал, подсесть к тебе или нет». – «Так что, штамп в паспорте вас ограничивает?» – «Конечно, если он есть, то это меня ограничивает от пакостей».

Честно говоря, мне его стало жалко – человека, поступками которого управляет чернильная клякса. На мой взгляд, докладывать государству подробности своей сексуальной жизни – глупо. Это вообще не дело государства, у него что, других забот не хватает? Во-вторых, если людей удерживает от измен чернильное пятно своей синей магией, если люди без этого разбегаются или начинают творить «пакости», то тем более мне такой брак даром не нужен. Мне кажется, что ответственный человек выполняет свои обязательства перед семьей, перед любимым и детьми без всякого штампа. И спокойно обходится без маскарада в ЗАГСе, когда незнакомая тетка с необъятным бюстом и кичкой читает вам псалмы. А человек безответственный, поверьте, и в официальном браке найдет способ уйти налево, и при официальном разводе – ходы для «увода» своей собственности из-под раздела, особенно если она значительная.

Когда один из моих сотрудников подошел к нашему бухгалтеру и попросил в справке о зарплате для оформления алиментов указать маленькую сумму – я поняла об этом человеке все. Самое обидное – в это время в нашей фирме разворачивался служебный роман с его участием, а второй участницей была руководитель отдела, очень-очень хорошая девушка, симпатичная, порядочная, но… ослепленная большим чувством. Я тогда не смогла придумать какой-то адекватный способ предупредить ее о возможных последствиях, опасное это дело – лезть в чужие отношения с советами, тем более с такими. Они поженились, потом наши пути разошлись, и только недавно я узнала о бесславной кончине этого союза. Официального, между прочим.

А моя подруга с гордостью рассказывает о том, что ее гражданский муж каждый месяц отвозит в бывшую семью больше тысячи долларов. Несмотря на то, что давно уволился с работы с официально большим доходом. Сейчас их семья испытывает серьезные материальные трудности, а супруг имеет полное право платить гораздо меньшие алименты, но она понимает, что этот поступок – гарантия того, что с ней он тоже никогда не поступит непорядочно. Как бы ни сложились их дальнейшие отношения…

– А пусть дискутируют – эта «добрая половина населения России». Хоть всего мира! Я же не говорю, как им «надо» жить или как они «должны» жить. Я говорю только о плюсах и минусах той или иной формы брачных отношений. Все. А дальше каждый уже сам для себя этот вопрос решает. У нас действительно страна свободная – кто хочет себе шишки набить, а то и у разбитого корыта остаться – пожалуйста! Не возбраняется. Теперь давайте пройдемся по вашим примерам, абсолютно, на мой взгляд, замечательным.

Я согласен с тем, что если единственный аргумент, почему мужчина не изменяет женщине, – это штамп в паспорте, то это, конечно, безобразие. Согласен. Это должно быть его внутренним решением – я сохраняю жене верность, потому что я так решил. При чем тут паспорт?

И романтические переживания по поводу «свободного выбора» мне тоже понятны – мол, все должно быть от сердца и так далее. Прекрасно! Но при этом надо учитывать, что романтические рассуждения – это все из области «больших чисел», а те или иные события в рамках «малых чисел» происходят – то есть конкретных обстоятельств и живых людей.

Романтические рассуждения исходят из некой идеологии, а фактические действия – из обстоятельств. 90 % людей уверенно заявляют, что если они увидят лежащего на улице человека, нуждающегося в помощи, то они подойдут к нему и помогут. Но по факту таких – считанные проценты. Это доказано в многочисленных экспериментах. И дело не в том, что люди плохие и врут постоянно во время психологических опросов, дело в том, что есть некие наши представления о себе, а есть минутная слабость, неловкость, «не подумал», «бес попутал» и так далее.

Поэтому замечательно, конечно, ссылаться на «свободный выбор» и так далее, но, по-моему, измена – это разновидность насилия, и если есть хоть какие-то средства и способы, которые помогают человеку не доводить себя до греха, – это надо поддерживать. И если штамп в паспорте ему в этом помогает (в чем я, кстати сказать, сильно сомневаюсь), пусть помогает и дальше.

А то, что касается остальных примеров из вашей обоймы про официальный брак, где мужчина на алиментах собственным детям экономит и так далее, – это, извините, вопрос человеческого фактора и материала, а вовсе не довод в дискуссии о том, хорош или плох официальный брак. Не надо это путать – социальный институт и поведение отдельных граждан.

Вот, например… Мужчина жену действительно любит, но вот не сдержался – приглядел, понимаешь, себе какую-то красавицу, припомнил жене какие-то свои обиды и изменил, он же потом угрызения совести будет испытывать, раскаиваться, и будет ему нехорошо от того, что он сделал. Это из-за штампа, что ли? Или все-таки потому, что он свою жену любит? Я думаю, штамп чувств раскаяния вызвать никак не может…

Если, допустим, мужчина влюбился до состояния умопомрачения и ушел к другой женщине – тут паспорт, штамп и прочая ерунда вообще не в счет – считай, что это чистой воды «свободный выбор». А если он живет с внутренней убежденностью, что изменять – это нормально и вообще дело чести каждого уважающего себя мужчины, то паспорт для него и штамп в нем – не препятствие, а руководство к действию. И женщина уже сама должна для себя решать – жить ей с таким существом или не делать этого.

В общем, по этой части я не понимаю, какие могут быть претензии к официальному браку. А то, что касается работниц ЗАГСа, – это советский пережиток. Надо было священника и ритуал венчания заменить чем-то, вот и заменили пышной «государственной регистрацией», как Рождество на Новый год. Мы с женой, когда женились, приехали в ЗАГС на трамвае и категорически отказались от всего этого светопреставления, чем, помнится, вызвали благородное негодование работниц ЗАГСа. Нам даже угрожать стали – мол, не хотите праздника, мы вам его устроим! Я стал кипятиться, а Лиля проявила женскую сноровку, отвела в сторону эту работницу и говорит ей: «Вы не понимаете, он же (в смысле я) сейчас уйдет! Расписывайте быстро!» В общем, навела там панику, и нас расписали без «напутственных речей молодым». После чего мы вдвоем с Лилей уехали на дачу, потому как считали, что это наше личное – на двоих – дело. А государство мы просто в свидетели взяли, зарегистрировались у него, так сказать. Ничуть не жалеем, кстати.

– Значит, вы считаете, что суть и вес официального брака в жизни «нашего» человека ничуть не изменились?

– Я же говорю – это не брак изменился, это мы изменились. А поскольку мы изменились, то вместе с нами и все поменялось в нашей жизни: и представления о браке, и способы любить, и отношения между поколениями. Все. И брак в этом списке, надо сказать, оказался в наименее выгодном положении, потому как ошибочно воспринимается нами в качестве института репрессии – мол, ограничивает двух людей, лишает их свободы, диктует им, что и как делать. Но это неправда. Это ерунда. Брак помогает структурировать жизнь и определить приоритеты, это как пометка маркером, чтобы ничего не напутать во время очередной жизненной неразберихи.

«Официальный брак», по большому счету, действительно только штамп в паспорте, а штамп в паспорте – это не более чем показатель серьезности наших намерений. Все. Но мы, видно, настолько боимся друг друга и настолько самим себе не доверяем, что нам надо обязательно кого-нибудь загодя в наших неизбежных конфликтах с партнером виноватым назначить. И назначается ничем не примечательная клякса в документе, удостоверяющем личность. Ну бред же…

Вот почему, мне кажется, нам бы следовало сейчас всем миром, как говорится, формировать новые, позитивные представления о семье и браке. Опьяненные разрушением «старого мира», мы низвергли брак как признак и пережиток некой тирании, поставили на его место странную замену в виде брака «гражданского» и глубокомысленно ведем речи о свободном выборе свободного человека. Но давайте будем говорить об ответственном выборе свободного человека… А почему нет? И психике – определенность, и нам – на радость. Взрослые же мы люди, в конце-то концов.

Да, мир изменился. Ну так давайте думать о том, каким теперь должен быть брак в современных условиях. Это вполне закономерный вопрос. Давайте подойдем к нему здраво – без надрыва, без истерики, без заламывания рук – боже-боже, меня свободы лишают! Не надо этого. Сам принцип устроения брака уже меняется, так что нам даже не надо ничего «из головы» придумывать. Достаточно просто зафиксировать те положительные трансформации, которые уже случились.

Брак больше не предполагает определенного распределения ролей – мол, один работает, а другой домохозяйничает. Нет больше этого, супруги теперь сами решают, кто у них кто и как. Брак больше не дает права на государственное жилье (формально, может, и есть такая возможность, но все же всё понимают…), квартиры принадлежат тем, кому они принадлежат, и покупаются теми, кто их покупает. Так что и извечная тема «квартирного вопроса» тоже из проблематики брака на самом деле уже выскочила. Людей в браке должны объединять (а так и будет в скором времени) не квадратные метры, а общие ценности, общность самой их жизни. Чем все это плохо?

Давайте будем говорить о ТАКОМ браке и давайте будем говорить о том, какой он хороший. Больше позитива, товарищи! Нам все равно никуда не уйти от института брака. Ну хотя бы потому, что нам биологически нужна наша «малая группа», которую никакой другой современный общественный институт дать нам не может, и чем дальше, тем меньше надежд на это. А если нечто неизбежно, то имеет смысл просто чуть перестроить свою голову и начать относиться к этому неизбежному – хорошо.

И что бы мы ни говорили об институте «гражданского брака», думаю, имеет смысл все-таки отдавать себе отчет в том, что, по крайней мере в нашем обществе, это пока лишь некая уловка, условно-легитимная форма редукции, обмана нашего собственного, еще советского стыда и страха, что вроде как мы вместе, а штампа нет. Не случайно же на Западе гражданским браком называют только такие отношения, когда стаж совместного быта и проживания партнеров превышает два года, а у нас на третьей неделе знакомства уже случается «гражданский брак». Что, конечно, забавно…

В общем, как бы мы ни романтизировали гражданский брак, в нем не так уж много романтики. И в значительной степени это просто некий «компромисс в мозгах»: в подкорке сидит – стыдно, если живем без штампа, в сознании – мы же свободные люди в свободной стране! Это конфликт традиционного отношения к супружеству, с одной стороны, и императив свободы «революционеров» и «детей революции» – с другой. А гражданский брак – замечательный компромисс: мы вроде и в браке, но он у нас гражданский. И овцы сыты, и волки целы.

– Э-эх, снова тянет поспорить. На мой взгляд, гражданский брак – хороший инструмент «окультуривания» брака в целом. Это ведь не просто прелюдия к браку официальному, это люди, живущие вместе, проходят все стадии изменения отношений, перечисленные вами. Период острой влюбленности, сексуального влечения – физиологическая часть сонаты. Сыграли – посмотрели, что осталось. Через год трансформировались отношения – остановились и посмотрели, что осталось. У меня, по крайней мере, четыре знакомые семьи, которые минимум год и максимум шесть лет жили вместе, вели общее хозяйство, складывали зарплаты в один конверт и оттуда их вместе тратили, и все это без всяких штампов. И только после того, как вся эта шелуха, все этапы трансформации взаимоотношений прошли и люди увидели и трезво оценили, что осталось в сухом остатке, тогда они заключили официальный брак. Как правило, приурочивая это мероприятие к рождению ребенка. Так что и дети в этой ситуации в выигрыше остаются. Мне кажется такой подход очень взвешенным и зрелым.

– Не буду с этим спорить. Во-первых, потому, что институт брака как таковой в России, и я об этом говорю, оставляет пока желать лучшего. Не сформировалось у нас пока новой идеологии брака, нового представления о нем. Люди вступают в брак, и в них на автомате начинают срабатывать прежние, устаревшие, привитые в родительских семьях установки «патриархального типа». Что, конечно, не соответствует реалиям времени, а потому вредно и губительно для отношений. В этом смысле то, что мы называем в России «гражданским браком», действительно может стать некой ступенью, некой переходной формой к браку официальному.

Не буду спорить и по другой причине. Уверен, что существуют люди, которым присуще такое серьезное, рачительное отношение к браку. Они дают себе такой гигантский испытательный срок, после этого проверяют сухой остаток и констатируют: мы прошли испытание, мы готовы. Но должен вас огорчить. Существует статистика, согласно которой у пар, которые жили гражданским браком, а потом оформили свои отношения официально, риск развода выше, чем в парах, где период совместной и неофициальной жизни был недолгим. Этому есть, как ни странно, психофизиологическое объяснение, которое я даю в своей книге «Брачная контора “Рога и копыта”».

И есть у меня большое внутреннее сопротивление самой этой позиции – распишемся, когда дети пойдут. Я логику понимаю, и более того, если дети уже пошли, а вы не расписались, это, конечно, безобразие чистой воды. Но меня ужасно смущает сама эта увязка – детей и заключения официального союза между двумя взрослыми людьми. Брак – это отношения двух взрослых людей, они должны вступать в брак, если они решили, что это ИМ двоим нужно. А так получается, что дети как бы загоняют своих родителей в брак. Они выступают как своего рода «внешний», принуждающий фактор. И отводить такую роль своему ребенку – это неправильно. Хотите жениться – женитесь, а заставлять детей нести некий груз ответственности за этот ВАШ шаг – несправедливо. «Скованные одной цепью…» Решили сковаться – отнесите паспорта в ЗАГС, а ребенка не надо своей цепью назначать. Он ни в чем не виноват.

Ну, здесь мне нечего возразить. Разве что привести слова самого Андрея по поводу его визита в ЗАГС: «А государство мы просто в свидетели взяли, зарегистрировались у него, так сказать». Поскольку причинно-следственная связь здесь, на мой взгляд, именно такая: не будущий ребенок «вынуждает» родителей зарегистрироваться, а государство такие правила игры прописало, что без этих формальных бумажек у родителей и самого ребенка будут реальные проблемы.

– В любом случае легкость в отношении к браку – это не то, за что будет ратовать доктор. Легкость чревата. Знаете, сначала легонько съехались: «А давай вместе поживем? – Давай поживем». Потом легонько зарегистрировались: «А давай распишемся? – А давай». Потом с трудностями столкнулись и легонько: «А давай разведемся? – Давай разведемся». Разве не глупо?.. По-моему, глупо. И хотя мы не дадим здесь однозначного ответа на вопрос – какой брак лучше, поскольку каждая судьба уникальна, давайте признаем, что у нас нет никаких оснований рассматривать гражданский брак как обязательную ступень к браку официальному.

Кузница человечности

– Мы начали наш разговор с тезиса о том, что в наше время существенно снизилось качество предбрачных и брачных отношений. Раньше мужественность было проявить просто, а сейчас сложно, поэтому либо по чуть-чуть, но со многими, либо обедняются сами отношения…

– Тут, мне кажется, дело в следующем. Поскольку институт брака девальвировался, подвергся, так сказать, обструкции и больше не является ценностью, молодые люди предпринимают недостаточно усилий для того, чтобы меняться для улучшения самих себя в качестве будущих супругов. А это очень важно. Это вообще центральный пункт. Если у тебя есть определенные требования к партнеру, но при этом и сам брак является для тебя ценностью, то ты готов снизить, уменьшить свои требования к будущему супругу. Понимаете этот психологический механизм?

Я считаю, что это вообще соответствует гуманистической традиции – не требовать от других людей, чтобы они стали другими, изменились в соответствии с твоими ожиданиями. Да и здравая часть религиозной традиции это постулирует: каждый имеет право проживать свою жизнь. В итоге, конечно, если будешь делать глупости, то, вероятнее всего, переродишься в лягушку или тебя в ад отправят за все твои прегрешения, но в общем и целом ты сам принимаешь это решение. Проповедник только предупреждает – мол, может, поостережетесь, а то зачем вам в лягушку, в ад?..

Когда ценность брака высока, то люди будут с большей охотой и вероятностью развиваться в структуре этих отношений как личности. Потому что, когда ты боишься что-то потерять, ты прилагаешь усилия, чтобы этого не случилось. А усилия здесь какие? Ты пытаешься лучше понять своего партнера, ты анализируешь собственное поведение и стараешься уменьшить число своих ошибок, ты, наконец, готов в какие-то моменты наступить на горло собственной песне и перетерпеть обиду, справиться с искушением и так далее. В общем, все это в конечном итоге делает тебя самого лучше.

Возникает мотивация работать над собой. Возможно, ты по характеру человек раздражительный, вспыльчивый, но ты в браке, и твой партнер страдает от этих твоих недостатков. Если ты не воспринимаешь брак как ценность и партнер не слишком заботится о его сохранении, то дальше звучит: «Знаешь что, иди-ка ты куда подальше! На небо за звездочкой!» – и вы благополучно на этом расстаетесь. Но если же ценность брака для вас велика, то начинается диалог.

Например, она ему объясняет: «Знаешь, дружище, ты, конечно, можешь раздражаться, но я в результате становлюсь фригидной. Это чтобы ты был в курсе. Может быть, попробуем как-нибудь иначе взаимодействовать?» И он будет думать: «Сейчас, наверно, я ее обидел, это чревато, надо меняться». И будет бороться со своей раздражительностью. Раздражительность, кстати, может быть легко изничтожена, потому как это просто привычка. Если же она раздражительна, то он может ей сказать: «Не знаю, насколько это для тебя интересно, но когда ты так реагируешь, первая мысль, которая в моей голове выскакивает, причем абсолютно автоматически, – это пойти переспать с какой-нибудь красоткой. Тебе оно надо?» И она тоже начинает думать, меняться…

В общем, если брак представляет для нас ценность, мы начинаем с собой бороться, менять себя, становиться лучше. И в результате брак становится своеобразной кузницей нашей человечности, а ведь у нас ее больше теперь нигде не воспитывают. Нас не учат этому в семье, потому что родителям некогда, нас не воспитывают в этом плане в школе, потому как воспитательная нагрузка снята с учителей, на них теперь только образовательная функция. Коллектив будет нас воспитывать? Тоже нет. Ведь работу так легко поменять – здесь не сложилось, пойду в другое место. Да и работ таких нет, которые бы давали ощущение, что за них стоит побороться, потому как перспектива ясна, прекрасна и неизбежна.

Поэтому брак, как это ни парадоксально, – единственный институт современного общества, где мы можем делать себя лучше без отрыва, так сказать, от производства. И если человек через это своеобразное горнило проходит, он действительно многое приобретает в личностном, в общечеловеческом плане. Его амбиции становятся адекватными, оплавляется снобизм, выгорают избыточные требования к другим, да и вообще – увеличивается способность к понимаю, соучастию, навыки заботы формируются. Люди становятся лучше в браке, если, конечно, все происходит в нем правильно. У них появляется опыт – принятия, взаимной поддержки, управления своими страстями и порывами. Брак дает нам этот неоценимый опыт.

У нас же что сейчас получается? Молодые люди, и это, наверное, от какой-то сверхкомпенсации внутренней, настолько претенциозны, что иногда приходишь в ужас от того, как они общаются друг с другом. «Ты – эгоист!», «Ты – эгоистка!» – бросили это друг другу и разошлись. А кто они еще? И как вообще такое можно сказать партнеру?! Это какая-то, по-моему, последняя стадия уже, критическая. А они с этого начинают… «Он эгоист, потому что не хочет делать, как я хочу». «Она эгоистка, потому что хочет, чтобы все было по еёному». О чем они разговаривают? Что вы вместе делаете вообще? Почему вас еще до сих пор водой не разлили? Должны были прибыть пожарные и разлить из брандспойта, потому что вы совершенно случайно оказались вместе!

И вот за счет того, что личность выпятилась, а брак девальвировался, укатился так далеко, что не видно, получается полный кавардак. А личность мы сейчас действительно выпятили каким-то совершенно нездоровым образом. Видимо, в счет всех ее прежних притеснений…

Личность – это не только свобода безудержная и отсутствие критики к собственному состоянию, личность – это социальный элемент. Качество, состоятельность личности в значительной степени определяется тем, как ты взаимодействуешь с другими людьми – уважают тебя в этом обществе или не уважают, доверяют тебе или не доверяют, – это важно. А у нас сейчас: на всех наплевал и думает, что стал от этого личностью. Почему? В связи с чем? И все ходят такие обиженные, оплеванные, несчастные, зато каждый с личностью необыкновенной! Но личность – это совсем другая история, личностью ты становишься за счет положительных социальных качеств, которые позволяют другим видеть в тебе эту самую личность.

И вот у нас, с одной стороны, такие, мягко скажем, скороспелые личности, а с другой – брак девальвированный, и как молодым при таких вводных ужиться? Вступают в брак и давай плеваться – кто сильнее и дальше. Детский сад! Счастье наступило, потом развод и девичья фамилия…

Никогда не думала о такой роли семьи в жизни человека… Сразу вспомнила невеселую историю молодой перспективной сотрудницы моего мужа. Красавица-умница, угораздило ее влюбиться без ума в такого же блестящего юношу, в свои неполные 25 уже топ-менеджера модельного агентства. Свадьбу, конечно, сыграли на пароходе, чтобы красиво и громко и чтобы все запомнили. А когда она забеременела, Максим стал вести себя просто изумительно. Сначала удалился из дома на два месяца, «чтобы подумать над предстоящей ролью отца», потом вернулся и сразу ушел… жить гражданским браком с дочерью своей начальницы и владелицы бизнеса. Причем у него было сразу два объяснения этого поступка: «ты покушаешься на мою свободу посредством своей беременности» и «мне нужно обеспечить достойную жизнь ребенку, а для этого нужно стать совладельцем бизнеса, а для этого нужно поддерживать хорошие отношения с родственниками хозяйки». «Вернулся в семью» он через полгода после рождения сына, после того как додумал все свои философские мысли. А о том, что испытывала его жена и мать его ребенка в этой ситуации, – по всей вероятности, подумать так и не успел. Времени не хватило…

– Для чего еще, на ваш взгляд, нужна семья кроме как для самовоспитания и для воспитания детей?

– Собственно, самое главное… Почему я так часто говорю о ценности малой группы для человека? Наличие близкого человека, который тебя поддерживает, который тебя одобряет и которого ты поддерживаешь, о котором ты проявляешь заботу, – это необходимое условие счастья. Если такого человека рядом нет – мы страдаем. Кто этот второй человек? Твоя вторая половина, со штампом.

– Ученые и у нас, и за рубежом проводили много исследований качества и продолжительности жизни в супружеских отношениях. Давно установлено, что жизнь в браке продлевает жизнь мужчины. А вот согласно последним научным данным – сокращает при этом жизнь женщины. Дискриминация какая-то получается.

– Подобная статистика не дает нам представления о качестве изучаемого предмета и о причинах того или иного явления. В этом смысле это абсолютная ерунда. И потом, когда я рассказываю вам о браке, я говорю не о среднестатистическом браке, как социолог, я говорю о хорошем браке, потому как я психотерапевт. Меня большие числа не интересуют. Но что здесь существенно – взаимосвязь старости и брака. Знаете, об этом имеет смысл думать… Одно дело – стареть с человеком, с которым ты жизнь прожил, которого ты любишь, который тебя поддерживает, о котором ты искренне заботишься. И совсем другое – одинокая старость, или не одинокая, но в браке, полном обид, ненависти и взаимной неприязни – всего этого добра, что накоплено за долгие годы супружеской жизни.

Гарем по-русски

– А какие сейчас появились новые семейные сценарии?

– Конечно, возникли какие-то новые форматы супружеских связей, но мне кажется, что все это не носит системного характера. Сейчас все чаще заключаются браки, где наличествует то, что принято называть «мезальянсом», – то ли возраст у супругов разный, то ли образование, то ли социальный статус, то ли финансы, а бывает, что и все в комплекте – то, другое, третье. Мы с Шекией об этом писали в книжке «Секс большого города с доктором Курпатовым», а про финансовый мезальянс – в «Деньгах большого города».

Но самая, конечно, показательная история – это когда успешные мужчины средних лет женятся на молодых женщинах. Появилась форма брака, при которой жена продолжает официально числиться женой, но при этом мужчина живет на две семьи. Это такая уже восточная история: он может себе позволить иметь двух жен, и он их заводит. Раньше тоже были двоеженцы – основная семья и дополнительная. Но раньше это было связано преимущественно с банальным дефицитом мужчин. Сейчас другая причина главная – просто состоятельные люди могут себе позволить такое безобразие.

Конечно, все эти рассуждения выглядят формальными. Понятно, что в любых отношениях есть чувства, есть целый веер мотивов. Мужчине, может быть, по-настоящему жалко женщину, с которой он прожил 20 лет жизни, ведь она лишается всего и сразу – всей своей жизни, начиная от официального статуса и заканчивая самим родом деятельности, – она уже не «жена» и «хозяйка дома», теперь ей надо искать себя в жизни – работать, зарабатывать. Мужчина, возможно, испытывает к ней и уважение, и чувство благодарности, но жить с ней как с женой ему не особенно хочется, вот он и принимает это странное, половинчатое решение – отсюда вроде не ушел окончательно, там не прибился. В общем, какая-то «раскоряка»… Именно так мужчины, оказавшиеся в подобной ситуации, свое состояние и характеризуют. А женщины все это терпят, что в общем-то и развязывает мужчинам руки, и потому они поступают, как им удобно.

– Как раз хотела расспросить об этом феномене и предложить другой взгляд на сегодняшнее многоженство. Один мой знакомый – да, он действительно состоятельный человек, но его двоеженство исходит, на мой взгляд, не из этого факта биографии. Он официально развелся с первой женой, но де-факто она женой осталась. И ребенок, и квартира, и 2–3 дня в неделю он в этой семье проводит, и они друг другу до сих пор интересны. Вторая жена – классическая блондинка, моложе его, и здесь у него тоже прекрасная настоящая семья, с домом, бытом и ребенком, гражданский брак. То есть фактически он настоящий отец и муж, глава двух семейств. При этом одна жена – яркая, выразительная, порывистая, экстравагантная, другая – домашняя, ласковая, спокойная, хранительница домашнего очага. И оба эти образа являются для мужчины одинаково притягательными. Он таким образом обрел гармонию. Да еще и официально холостым при этом остался.

– Мужчины, побывав в браке, не хотят вступать во второй брак – это правда, и это как раз та самая статистика. Но меня другой вопрос волнует: а о женщинах в этой истории кто-нибудь подумал? Они все там счастливы?

– Андрей, ну только вы, пожалуйста, не объясняйте мне, что каждой женщине хочется быть единственной и неповторимой, – знаю, знаю, сама такая. Но мы же взрослые люди и понимаем, что в наше время это уже что-то из области сказок несбыточных. А если выбирать из реальных вариантов, то это по большому счету лучший и для женщин. Потому что таких мужчин – богатых, умных и красивых принцев – единицы, и лучше уж он будет наполовину «твой», чем совсем чужой.

– Он ничей. Понимаете, в чем дело?.. Он ничей! Он купил себе свободу и создал комфортные для себя условия жизни. Причем это ведь все временно, бесконечно так продолжаться не будет. А что там дальше будет – никому не понятно. И кстати, есть риск, что женщины найдут-таки и воспользуются возможностью поквитаться с ним за все. Слава богу, если женщина, оказавшись в такой ситуации «гарема», находит в себе силы не саморазрушаться. Поверьте моему врачебному опыту, многие женщины в аналогичных обстоятельствах просто саморазрушаются, буквально выедают себя изнутри. Ведь ситуация осложняется еще и тем, что, став половинчатой женой одного мужчины, ни одна из этих женщин уже не имеет шанса на полноценные отношения с кем-то другим. Теперь только ждать, что он тебя окончательно выбросит за борт, и уж тогда как-то начать грести.

– Мне кажется, что единственное, чего они не могут в этой ситуации, – это получить иллюзию полного обладания мужчиной. «Ну, теперь ты мой!» – «Сама мой!» Но человека «присвоить» себе невозможно ни при каких обстоятельствах, и штамп в паспорте этого тоже не гарантирует. У нас нет права собственности на другого человека, в принципе нет!

– То, что вы здесь называете чувством собственности, собственничеством женщины, в действительности никакая не прихоть. Это в определенном смысле психологически, подсознательно некая гарантия ее существования. Пусть иллюзорная гарантия, но действенная. Ведь когда муж живет с женой и ей не изменяет – это совершенно другое качество жизни для женщины. Конечно, мы можем всех женщин отправить на какой-нибудь психологический тренинг и обучить их некой волшебной мантре – мол, все прекрасно, плевать – изменяет или не изменяет, я живу счастливо и люблю его, несмотря ни на что… Но не уверен, что мы многих сумеем таким образом «перековать».

– И все-таки, на мой взгляд, здесь плюсов больше, чем минусов. Если хороший, сильный, добрый человек чувствует, что у него финансов, душевной щедрости, энергии, силы личности, наконец, хватает больше, чем на одного человека-супруга, почему бы не поделиться этим еще с кем-то?

– Во-первых, если «хороший», то почему твои женщины страдают? Как ты это допустил? Во-вторых, если много энергии – иди работай, приноси славу и блага отечеству! В-третьих, щедрый душевно… Открой приют для детей бездомных. Миллион беспризорников в стране! Душевной щедростью Россию орошать и орошать – много никогда не будет. В общем, если есть в тебе жизненные силы, найди социально приемлемую форму их реализации. Зачем тебе для этих целей вторая семья? Что это за благотворительность такая, прошу прощения?

– Я имею в виду то, что можно дать женщине в качестве супруга…

– Ну что это такое – «что можно дать женщине»? Ну, для беженок что-нибудь сделай – обучающий центр, например, организуй женщинам или гостиницу построй для них «домашнего типа». В этой истории только со стороны все кажется милым. А потом приходит ко мне на консультацию такая женщина, у которой вроде бы «все хорошо» в жизни благодаря такому замечательному, щедрому мужчине, а через пять минут разговора выясняется, что совсем даже и не хорошо. Даже плохо, откровенно говоря, а если начистоту – то просто катастрофа как отвратительно.

О какой такой душевной щедрости идет разговор, я, честно говоря, не понимаю в принципе. Сначала захотелось мужичонке разнообразить свою жизнь на старости лет и на свои кровно нажитые. В результате «внезапно» две семьи образовалось. Нежданно-негаданно… Потом вдруг обнаружилось, что такая ситуация ни одну, ни другую женщину не устраивает. Далее паника у многоженца – как быть и что делать?! И тут вдруг женщины пугаются, что он сейчас действительно к другой уйдет, и тогда все – пиши пропало. И обе от ужаса становятся – что шелк, что бархат. Мужчина тут же смекает, что, пока они обе в таком подвешенном положении находятся и обе от него зависят, он может жить припеваючи, не тужить и в свое удовольствие. А они в рот ему смотрят любящими глазами и восхищаются. А что им остается? Потому как если они перестанут это делать, то он бросит их окончательно, к другой уйдет, и тогда уж точно – разбитое корыто.

Ну и что это такое? Это же безобразие, если разобраться. Ну так-то, по большому счету…

Да, с такой точки зрения я на многоженство не смотрела. Может, потому, что подобного опыта собственного нет и не понятна глубина этих переживаний? Зато другая проблема появилась: показывать ли комментарии Андрея своему знакомому? Все равно ведь, даже если поймет, что в чем-то не прав, не захочет ничего менять в своей жизни, а значит, и в жизни своих женщин. А вот отношения с ним я точно испорчу. Или все-таки стоит попробовать?

Безответная любовь

– Андрей, вы однажды сказали о том, что к вам часто обращаются с проблемой «неразделенной страсти», «безответной любви». Можно задать совсем идиотский вопрос: что лучше – быть любимым или любящим?

Оказывается, сейчас этот вопрос волнует многих. Ирина, подруга юности, просто извела меня этим знаменитым вопросом: «Что делать? Выходить мне замуж или нет? Вроде есть все: и человек хороший, и состоятельный, и любит меня без памяти, но я его – нет…»

Андрей уже говорил о том, что в наше время материальная составляющая в отношениях, в выборе спутника жизни стала значительно более весомой. Но чувства будущих супругов друг к другу могут быть разные по силе. Или вообще односторонние. Как же все-таки поступать в таких ситуациях?

– Открою вам один большой секрет: симметрии в этом деле вообще нет и никогда не было. Это факт. Таких браков не бывает в принципе.

– Андрей, это не секрет, это – атомная бомба. Я вам не верю. Не может такого быть! Вы утверждаете, что в нашей жизни не встречается взаимной любви?

– Взаимные чувства – да, бывают. Но ведь в вашем вопросе речь идет о симметричности отношений, а вот с симметричностью всегда возникают проблемы. В отношениях между двумя людьми всегда есть некоторая неконгруэнтность: у одного, например, больше эротический компонент, а у другого – преобладает личностный, или у одного больше «родственные чувства», а у другого «романтизма» больше. Мужчины вообще иначе любят, чем женщины, зрелые люди – не так, как молодые. Наконец, мы столько говорили об исторических поколениях… Формально у влюбленных возрастная группа может быть одинаковой – подумаешь, какие-то семь или десять лет! Но генерации разные, а потому и фактура чувства, которое испытывают влюбленные, неуловимым образом отличается одна от другой.

Кажется, что разница в этих сравнениях несущественная, но она несущественна на уровне слов, а на уровне отношений становится настоящей проблемой. Чувства могут быть и одинаковыми, если измерять их величину, количественно, но если мы разложим их на компоненты, то окажется, что они разные, совсем разные. У двух людей чудный прибор «силомер» показывает одну и ту же величину, но у одного мизинец сильнее, а у другого – указательный палец. Полной симметрии в природе не бывает в принципе. Более того, полная симметрия, как показывают специальные эксперименты, вызывает у нас подсознательное отторжение. Чтобы чем-то увлечься, чтобы что-то показалось нам интересным или прекрасным, оно должно быть хотя бы чуть-чуть асимметричным, как я говорю – «немножко неправильным».

Ну и, наконец, сама структура мужской и женской сексуальности – это ведь вообще разные вещи! Об этом я подробно рассказывал в книге «Красавица и чудовище». Биологически они идеально дополняют друг друга, но сексуальность человека идет дальше физиологии, она переходит в сферу чувств, переживаний, мысли. И то, что не вызывает конфликта на уровне биологии, трансформировавшись в систему отношений, превращается бог знает во что…

– Уф, успокоили. Хорошо, будем считать, что взаимная любовь – это когда сила чувств одинаковая «по сумме компонентов». А если есть серьезные расхождения? Если страсть неразделенная, а все остальное полностью устраивает. Что делать – принимать или не принимать решение о вступлении в брак?

– Я снова возвращаюсь к вопросу об этой палитре чувств, которые в сумме могут быть и одинаковы, но в своем спектре они неизбежно разные. Почему я повторяюсь? Потому как чувства существуют в динамике. А вы спрашиваете меня, что делать женщине в настоящий момент времени – когда у нее, например, нет чувств, но есть ощущение, что было бы комфортно жить с этим человеком, а у мужчины, напротив, есть, видимо, некое сексуальное влечение, а о комфорте совместного проживания он и не думает. Понимаете, к чему я веду?

Страсть стихает быстрее, чем сходят на нет человеческие отношения между людьми, а человеческая привязанность – к сожалению, проходит быстрее, чем некие финансовые обстоятельства, связывающие партнеров. И теперь посмотрим на то, что происходит в «идеальном», как кажется, случае. Вот люди женятся по взаимной страстной любви, но у мужчины страсть пропадает через год, а у женщины – через три года (условные, но почти точные цифры). Соответственно, на втором году мы имеем брак, в котором она продолжает пылать страстью, а он уже по-человечески хорошо к ней относится. При этом она ждет от него ответной страсти (она-то ее испытывает), а он ей этого не дает. Она, естественно, злится, а он, как результат, охладевает и в своем человеческом хорошем к ней отношении. Потом он «холоден как лед», ее страсть благополучно преставилась, но на смену пришло человеческое отношение. В конце концов все финализируется материальной зависимостью, связывающим партнеров совместным имуществом, а также всесильной и непобедимой привычкой. «Нет повести печальнее на свете»… А то, что Ромео и Джульетта умерли молодыми, – несчастье, но зато никаких проблем его измены ей в сорок лет и ему ею в пятьдесят. Но это я, конечно, драматизм рассказываю. В целом, при здравом подходе и здравом же рассуждении печального финала избежать можно.

Но вернемся к вашему вопросу. Женщина жалуется на несимметричность отношений. Ее треволнения понятны, но в целом рано или поздно, как мы могли заметить, эта асимметрия все равно в любом случае возникнет. Впрочем, если изначально взаимной любви нет, то ситуация, конечно, все равно более проблематичная…

Романтическая и страстная любовь – это ведь что? Это своего рода биологическое топливо, которое помогает партнерам найти в себе силы построить отношения на долгосрочную перспективу. Любовь помогает мне где-то переступить через себя, где-то дать себе труд быть более внимательным и способным входить в положение, проявить понимание, оказать поддержку. Если бы этого «топлива» не было – и не заставили бы! А так есть это «топливо», есть внутренняя мотивация, и я прикладываю усилия. Если же прикладывать к чему-либо усилия, то из этого толк может выйти. Не прикладывать – ничего и не будет.

В истории, где у одного из партнеров, условно говоря, не хватает этого «топлива» (нет страстности, чувственности, любовного горения), но при этом наблюдается искушение вступить в брак, будучи любимым, возникают сложности. От того, кто меньше любит, как это ни странно, потребуется больше усилий, гораздо больший объем душевных вложений в отношения, чтобы они отстроились. Принято думать наоборот, считается, что в таких отношениях сложнее любящему, потому как ему не отвечают той же монетой – страстностью. Но на деле любящему проще, ведь им движет сила его чувства. И она будет толкать его на то, чтобы перестраивать себя, отстраивать ту форму отношений с партнером, которая будет для этой пары по-настоящему комфортной. А ты вступаешь в брак не только с качественно, но с количественно несимметричным чувством, и такой естественной мотивации, чтобы построить эти отношения, у тебя нет. Ну, просто меньше внутренних сил. Сознательной настроенности, может быть, и столько же, но эмоциональных сил меньше, а эмоциональные, как правило, всегда сильнее.

Позиция: «Ты меня любишь, а я тебя – нет, поэтому терпи такой, какая я есть!» (так, к сожалению, часто бывает, причем на самом деле предлагают терпеть не ту, какая есть на самом деле, а ее худший вариант) абсолютно деструктивна, потому как все закончится позицией противоположной стороны: «Ты меня не любила, а я любил, ну и получай же!» Если вы не любите, но решили строить отношения с любящим вас человеком – это ваш ответственный выбор, который, как я уже сказал, сопряжен с большими трудностями и напряженной работой. Если вы не любите и не готовы так тратиться – просто откажитесь от этих отношений. Но «ездить верхом» на том, кто вас любит, просто потому, что он «все стерпит», и подсознательно вымещая на нем таким образом собственную обиду (ему, мол, повезло испытывать любовь, а вам – нет), это неправильно. Ну и, как я уже сказал, – просто плохо кончится.

В общем, если ты решился на такие отношения, помни – от тебя потребуется большое количество эмоциональных, душевных, человеческих вложений в построение этих отношений. И сразу себе скажи: «Понимаю, что это потребует от меня усилий. Понимаю, что будет нелегко. Но при всем при этом я никогда не буду иметь право обвинять своего партнера за то, что ему хорошо – он по любви, а мне плохо, потому что я не по любви, а по рассуждению». И если ты готов пойти на все эти жертвы и при этом не чувствовать себя жертвой – это просто замечательно. В дело и с песней! Потому как, если тебя любят, это, вообще-то говоря, очень большое счастье. А если ты не понимаешь, насколько это драгоценное мероприятие, – ты просто идиот. Поэтому если ты решил это для себя – «да, строим», то прекращай все терзания и метания, а просто работай над собой, над отношениями, и без претензий.

– Вот теперь ответ ясен: гораздо лучше и легче быть любящим.

– Ну, я бы не делал таких уж однозначных заключений, ведь у этой истории есть другая сторона и свое продолжение. Любовь, как известно, зла, и на самом деле не так уж велика вероятность, что предмет твоего чувства сразу поймет, как это замечательно, что у тебя есть такое большое и светлое чувство по отношению к нему. Не сразу поймет, не сразу оценит. Если это вообще случится… И еще он будет попрекать тебя, что в брак ты его затащил на аркане. И не факт еще, что он будет меняться. Вероятнее, к сожалению, он будет пытаться менять тебя, встраивать в свою систему, понимая, что ты любишь и готов встраиваться и тебе это, грубо говоря, «больше нужно».

– То есть если брак изначально держится на любви только одного из супругов, то гораздо быстрее можно оказаться перед лицом отсутствия отношений, у разбитого корыта?

– По срокам я ничего сказать не готов. Поскольку можно и по большой взаимной страсти сойтись, а через полгода разбежаться. В любом случае нужно понимать – вы или строите отношения на перспективу, или живете так, как будто бы перспективы для вас не существует. В этом случае любимый считает себя вправе мучить любящего. Но история сделает круг (именно поэтому лучше всегда видеть перспективу), и когда чувство любящего ослабнет, тот, кого все это время любили, уже будет в разного рода зависимости от него, так что возникают идеальные условия для своеобразного реванша: «Теперь, дорогая (дорогой), мои чувства к тебе изменились, я больше тебя не люблю, но жить дальше вместе мы можем, только сейчас ты у меня будешь плясать как черт на сковородке». Эту ситуацию неизбежно готовит себе человек, который вступает в брак, меньше любя и при этом эмоционально измываясь над тем, кто его любит. В конце концов, любящие (точнее – некогда любившие) отольют кошке мышкины слезки по полной программе.

Держите брак!

– Что остается, когда пламенная страсть проходит?

– Тут начинается самое интересное. Сложности.

– Вы уже обрисовали перспективу – что происходит в обреченном на развал браке: через год, через два, через три и пять лет. Сначала страсть и эротика, потом свадьба, какая-то суета, быт, квартира, обустройство, рождение детей. И через пять-семь лет брак распадается, потому что людей больше ничего не связывает.

Что же делать, чтобы эта связь осталась, чтобы брак не распался?

Большинство моих друзей – люди семейные, с солидным стажем брака, гораздо больше этих пяти-семи лет. И для них самое трудное и, может быть, самое творческое – это удержание отношений в браке.

Одна из моих подруг замужем тринадцать лет, первые пять они жили без детей, в свое молодое удовольствие, потом с детьми и сейчас, чтобы не надоесть друг другу, делают перерывы в общении, причем не совсем обычным способом, но по обоюдному согласию. У них выработался такой график семейной жизни: он приходит с работы около восьми вечера, спит часок и затем бурно занимается детьми, играет с ними, купает, укладывает спать и… в одиннадцать уходит играть в бильярд, до трех ночи. И так четыре-пять дней в неделю. Прошу мужчин не ухмыляться, я лично проверяла: он действительно играет в бильярд, ну, хобби такое есть, хуже рыбалки. Но при этом два вечера в неделю они целиком посвящают друг другу, придумывают разные культпоходы, развлечения, часто вместе ходят в гости и приглашают к себе друзей.

Муж считает, что для того, чтобы семья была крепкая, супруги не должны постоянно находиться рядом, «мозолить друг другу глаза», тогда и конфликтов не будет. Поскольку по факту семья очень крепкая и дружная, то нельзя ли такую стратегию предложить для общего пользования?

– Я сразу оговорюсь, что, после того как прошли горячие годы, полные страсти и забот, очень важно, чтобы оба партнера остановились, очень внимательно друг друга рассмотрели – без претензий, а с желанием, собственно говоря, разглядеть перед собой человека. Начав разводиться, они все равно начнут друг друга разглядывать, пытаясь понять, что же теряют, но в этот момент уже будет поздно, поскольку запустится страшный маховик взаимных обид и претензий. Так что разглядывать все равно придется, и поэтому лучше сделать это «до», а не «после».

Второе, что нужно сделать, – это определиться с общими целями. Ответить себе на вопрос – «зачем мы вместе?» Понимание того, зачем два человека живут вместе, делает возможным продолжение их отношений. Если же вы не понимаете – «Зачем? Ради чего?» – получится одно сплошное безобразие. Если цели нет, то движение становится бессмысленным, все, что лишено хоть какого-то смысла, моментально становится скучным и неинтересным, соответственно, появится эмоциональный дискомфорт, который целиком и полностью ударит по голове супругов. Тут без вариантов – все плохо. Поэтому определитесь с тем, ради чего вы вместе, а после этого вы уже можете договориться о чем угодно – и по поводу бильярда, и по поводу всего остального.

Да, желательно не договариваться по поводу измен, это тупиковый путь. Точнее, даже не тупиковый, а как раз понятно куда направленный – к разрыву. Но какие-то послабления, касающиеся режима, системы отношений, вполне могут возникнуть. Но, еще раз повторю, это должно происходить только после того, как два человека определили общие цели совместного существования. Причем не просто формально обсудили и констатировали, а внутренне приняли для себя эти цели. И эта цель не должна быть утилитарной – ведем совместный быт, воспитываем детей и так далее. Она должна быть личностной. У нас с супругой такая «позиция»: мы живем вместе, чтобы делать друг друга счастливыми. Лиле хочется делать меня счастливым, мне хочется делать счастливой ее. Мы находимся вместе, потому что мы нужны друг другу, чтобы чувствовать себя счастливыми.

И дальше, если это прочувствовать и если желание этой цели неподдельное, то вы, конечно, при необходимости можете позволить друг другу какие-то люфты в свободе, в графике передвижения или в структуре отношений. Хотя мне кажется, что, если общие цели определены, в этом даже особой потребности не возникнет.

– И все же: когда страсти схлынули и оказалось, что вы разные, вас интересуют разные вещи, у вас разный темперамент, разные представления о правильном и неправильном, ну вообще все разное, – как быть? Натужно пытаться что-то склеить или уже пора расставаться?

У меня всего одна «удаленная» подруга – Марина, очень дорогой мне человек. Мы переписываемся по электронной почте и обязательно несколько раз в год ездим друг к другу в гости. Мы тоже – абсолютно разные, просто день и ночь, но это не мешает нам оставаться друзьями, наоборот – наблюдая эту разницу, слушая ее такие непривычные и необычные для меня рассуждения, я начинаю лучше понимать мир и себя.

Другое дело – отношения семейные. В последнее время они у нее очень напряженные – настолько, что Марина решилась передать через меня свой вопрос доктору Курпатову. Марина второй раз замужем, уже десять лет, ей скоро сорок, от первого брака дочь-подросток. Развод в таком возрасте чреват для женщины известными рисками. Хотя, думаю, что одна она не останется – выглядит просто потрясающе, интересная и яркая, любимица екатеринбургской богемной тусовки. Но сама она переживает эти трудности очень сильно – ну сколько еще можно пробовать?!

А трудность в том, что они с мужем слишком разные по… душевной организации. Самое главное, что ее тяготит, – у них разное отношение к людям: «Меня интересуют люди, а его – нет». Она пишет и о том, что ей очень не хватает в супружеских отношениях эмоциональной общности, для нее это очень важно, а вот ему – всего хватает. На то, что она воспринимает как непроявление внимания, он говорит: «Так ты мне скажи, чего надо – я сделаю». Ей, естественно, хочется, чтобы он сам захотел что-то для нее сделать, а этой инициативы нет и в помине. Марина – человек «продвинутый» в психологии и уже столько предприняла попыток улучшения отношений, столько раз пыталась объяснить мужу, что именно ее не устраивает и чего ей хочется от совместного бытия, столько предлагала разных решений, что и не счесть. А проблема остается.

Причем человек она интеллектуальный, чувствующий, думающий, и она понимает, что «вроде бы это проблема моя, это я желаю того, чего он дать не может, это я не принимаю человека таким, какой он есть, а он меня вроде бы принимает целиком, поэтому, по идее, именно мне надо над этим работать». Работает, работает, но результата нет. Отсюда и вопрос – как быть дальше, что еще можно сделать? Или шансов никаких?

– Ответить на вопрос – «зачем мы вместе?» Обоим. Понимаете, если у вас есть некая общая цель, у вас возможно конструктивное взаимодействие. А до тех пор, пока ее нет – выхода не разглядеть. Тут что получается? Он говорит: «Мне удобно», а она говорит: «Мне неудобно». Если у нас есть общая цель, то я понимаю, что не могу быть в браке счастлив, если у меня жена несчастлива. Что же это будет такое?.. Я осознаю, что и я буду несчастлив, если она будет несчастлива. Но она несчастлива настолько, что хочет его бросить! А у него вообще ничего не «щелкает»: «А меня все устраивает»…

– Да, он такой, спокойный, как дзен-буддист.

– Это не буддизм, это отсутствие общей цели. «Я хочу быть счастлив оттого, что я в браке» – тогда смысл есть в нем быть. Не «мне удобно», а потому что я там счастлив. Если супружеская пара действительно хочет сохранить брак – это тот вопрос, на который она должна себе ответить.

Если мужчина чувствует прилив счастья во время игры в бильярд или просто из-за того, что у него дом и крыша над головой есть, – это не то. Они должны быть заинтересованы друг в друге, общие интересы для этого совершенно не требуются. У нас с женой, например, разные интересы. Вообще! Чтобы меня увлекло то, что ее увлечет, – я вообще не понимаю, что должно произойти. Равно как и наоборот – на то, что меня увлекает, она смотрит по диагонали и в лучшем случае говорит: «О, прикольно».

У нас с Лилей нет «общих интересов». Но у нас есть эмоциональный контакт, который для нас является абсолютной ценностью. И поэтому я хожу с супругой на любые фильмы, но я не «на фильм» иду, а «с женой». Это же разные вещи! Конечно, от фильмов ужасов я могу и отказаться, поскольку это уже противоречит всем моим представлениям о добре и зле. В этих случаях она пойдет в кино с нашими друзьями и не лишится этой возможности посмотреть то, что ей хочется.

Но при этом, я хочу заметить, она не ждет от меня восторгов по поводу очередного голливудского шедевра. Она знает, что мне приятно просто с ней побыть, пусть и в кинозале. А ваша подруга, насколько я понял, ждет от него именно эмоционального участия в том, что для нее интересно. Но это, на мой взгляд, неправильно.

Вот я только что прочел «Использование удовольствий» Мишеля Фуко. В полном восторге от книги. С юмором зачел Лиле фрагмент о том, как древние греки воспринимали «макияж», если его делают жены: что, мол, жена, которая «красится» для мужа, подобна мужу, который рассказывает жене о тех богатствах, которыми не обладает. Мы оба посмеялись, хотя, конечно, книга о другом, и прекрасно в ней, на мой взгляд, совершенно другое, а именно вопросы «проблематизации себя как субъекта желания». Но я не чувствую Лилю обязанной интересоваться этим. Почему ей это должно быть интересно?..

Не удержусь от реплики на второстепенную тему. Великая Женщина и Жена Галина Вишневская в одном из интервью призналась, что до сих пор каждый день встает на полчаса раньше своего великого супруга для того, чтобы сделать макияж, прическу и быть «в форме» к тому моменту, когда он проснется. И право, такой подход к вопросу «покраски» мне кажется более симпатичным, чем у древних греков. Ведь по сути это – желание доставить радость и удовольствие своему супругу, способ показать, что он до сих пор самый лучший, самый привлекательный, самый желанный – настолько, что женщина готова ради него пойти даже на такие хлопотные мероприятия и на такую серьезную жертву, как полчаса здорового сна.

В конце концов, сколько семейных лодок спустило паруса по «мелкой» причине мятых халатиков и стоптанных войлочных тапочек…

– Какие еще советы я могу дать вашей подруге? Чтобы она смирилась с ситуацией? Не могу дать такого совета. Не знаю – надо смиряться или не надо. Мне кажется, надо просто посмотреть, что стоит за словами, причем не просто «за словами», а «за-за-за словами». За ее словами стоит то, что ее не устраивают эти отношения и что ей жалко их терять. Иначе бы она давно сказала: «Все, меня это не устраивает. До свидания!»

И вопрос, который она задает мне как психотерапевту: «Доктор, как мне продолжать насиловать себя, чтобы не раздавить его бульдозером?» Но я не хочу участвовать ни в том, ни в другом процессе. Давить и насиловать – это не в моем репертуаре. Поэтому я говорю: «Слушайте, а давайте просто поймем, ради чего вы вместе. Какой у вас взаимный интерес? Причем сейчас, а не пять лет назад». И если он есть, если есть эта эмоциональная составляющая, которая делает вас друг другу нужными, и если вы способны это друг другу давать, и вам важно, что ваши субъективные чувства счастья зависят от того, насколько счастлив или несчастлив ваш партнер, то у вас есть общее счастье. После этого можем все – и в бильярд, и в боулинг, и на рок-концерты, и в филармонию. Все будет прекрасно!

А то как в анекдоте… Столетние старик со старухой приходят в ЗАГС на развод подавать. Там все сотрудники, разумеется, ошарашены и спрашивают: «Не поздновато ли? Может, не надо уже?» А те говорят: «Нет, мы это уже 80 лет собираемся сделать». – «А зачем же вы столько мучались?!» – «Не хотели детей травмировать. Ждали, пока помрут».

– Это очень типичная история: мужчина как муж женщину не устраивает, но зато он прекрасный отец, она видит, как дети расцветают рядом с ним, понимает, что он может им многое дать, и – они продолжают жить вместе. Все-таки это немножко другая история.

– И что?

– Счастье женщины напрямую зависит от того, насколько счастливы ее дети. И здесь через звено получается, что все-таки это устраивает именно женщину.

– Нет, детей надо оставить в покое. Во-первых, потому, что их вообще не надо вмешивать в отношения между родителями: отношения между родителями – это отношения между родителями, а отношения ребенка с каждым из родителей в отдельности – это его с ними отношения. Во-вторых, тут есть такой нюанс… Понимаете, тут ложность посылки: если женщина начинает говорить, что ее муж хороший отец и поэтому она с ним живет, то она уже не воспринимает его ни как мужчину, ни как человека в своей жизни. Она нашла для себя такую удобную объяснительную модель: объяснила себе, почему она живет с мужем, и успокоилась. При этом она уже больше ничего не делает в том направлении, чтобы ей самой было хорошо с ним жить, хотелось этого.

И сейчас я скажу одну очень важную вещь, о которой многие супруги просто не знают: при возникновении какого-то непонимания, взаимного напряжения первое, что вы должны сделать, – увеличить ваш эмоциональный контакт. То есть не дистанцироваться, не уходить в себя, не брать «тайм-ауты», а увеличить степень и качество эмоционального контакта. Поверьте, если вы последуете этому совету – у вас сразу уйдет большая часть обычных конфликтов и внутрисемейных ссор. Чем больше мы увеличиваем степень эмоционального контакта, тем лучше. Уход – это удар мимо цели, это проигрыш.

А у нас типичная реакция на любую трудность – уменьшение эмоциональных контактов. Это просто сюрреализм какой-то! Мы отходим в сторону, отдаляемся, отворачиваемся оскорбленно и удаляемся в другую комнату. Или в Таврический садик… Что происходит дальше? Голова-то же вспучилась от дурных мыслей, чуть-чуть отдалились, и уже в голове начинается: «Жизнь не устроилась, не сложилась… С кем я живу?! Ради чего?!» И сразу ей вспоминается красавец писаный из соседнего отдела, а ему – продавщица красоты немыслимой из бакалейного. И сразу – мечты-мечты… А потом поворачиваются они друг к другу, и в глазах пустота. Теперь они друг для друга такие, что только под микроскопом разглядеть можно.

Так что наступила у вас трудность какая-то, непонимание, ссора – увеличьте эмоциональный контакт! Скажите своей второй половине лишний раз, как вы ею дорожите, как вы ее любите, что она вам дорога, что вы боитесь ее потерять, что она – замечательная! И еще, что если сейчас плохое настроение – ну ничего, пройдет, «мы вместе это переживем», потому что другого нам и не дано, и «все будет у нас хорошо». Понимаете? И не важно, кто прав, кто виноват. Важно, что вы проявляете заботу…

Не надо делать никакой паузы. Это самое ужасное! Ужасно, когда супруги делают такие паузы в общении. Ужасно, когда родители начинают делать такие паузы в общении с ребенком. Не надо делать вид, что вас «нет», если вам что-то не нравится. Не тешьте себя иллюзией – вы есть, вас видят и о вас думают… Думают, что вам наплевать, что вам все равно, что вы думаете только о себе. И ваше молчание в эту минуту – знак согласия.

«Знакомьтесь, дети, это ваш новый полупапа»

– Последняя тема этой главы – о детях. Точнее, об их отцах. Сейчас, особенно по сравнению с пуританскими советскими временами, появилось такое разнообразие отцовства, полуотцовства, четверть-отцовства! Раньше ведь действительно люди разводились только тогда, когда сил больше не было терпеть, когда у них не просто ничего общего не оставалось, а вот если срочно не развестись, то поубивают друг друга через минуту!

Но теперь люди расходятся гораздо легче, сохраняя зачастую спокойные, уважительные и даже дружеские отношения. И сходятся в новые союзы. Поэтому у детей появился, если можно так выразиться, свободный рынок более-менее приличных отцов.

Я сама – из неполной семьи, помню таких же ребят из класса и отношение их разведенных мам к папам. Мне было «разрешено» встречаться с отцом, а в некоторых семьях отцам вообще запрещали видеться с детьми. А если у мамы появлялся новый муж, то лучше уж отчим: «Вот, дети, это ваш новый папа». То есть папа должен был быть один, других мнений и не было.

Сейчас же у женщины может быть семеро детей от трех мужей. Живет с третьим, остальные приходят, каждый забирает своих, прихватывает парочку чужих и мирно идет с ними в зоопарк. Поэтому у многих детей появилась возможность иметь двух «полуотцов» одновременно. Может, я привожу нетипичный пример, но только потому, что в нашей стране совершенно нетипично иметь семерых детей. Просто недавно по телевизору репортаж о такой семье показывали.

– Интересно, как чувствуют себя дети, воспитанные двумя папами? Что, на ваш взгляд, происходит в этих отношениях нового, плохого или хорошего?

– Ничего принципиально нового и хорошего в этой истории, на мой взгляд, не происходит. У людей, которые так или иначе занимаются воспитанием ребенка, должна быть детально согласованная позиция по всем ключевым пунктам, чтобы не оставлять ребенку шанса для маневра и он не превратился в манипулятора. Для ребенка такая родительская тактика хороша во всех смыслах – есть определенность, есть некая внятность происходящего, формируется чувство ответственности, в общем – лучший способ сберечь его нервы. И у меня есть большие сомнения, что два полупапы способны выработать согласованный воспитательный алгоритм.

Кроме того, я снова возвращаюсь к понятию авторитета. Авторитетная фигура, с одной стороны, дает очень важное для ребенка ощущение защищенности, с другой – жизненный ориентир. Авторитет – это тот, на кого хочешь равняться. Так что в конечном счете это вопрос жизненной перспективы. К сожалению, «приходящий папа» лишается этих двух очень важных функций, которые самим фактом своего существования он должен реализовывать в отношении ребенка. Вообще, есть такие вещи, где «альтернатива» – это не лучший вариант. Впрочем, нужно исходить из обстоятельств, а не из теории. Даже если у мамы возникли серьезные отношения с другим мужчиной, ребенок должен иметь нормальные, здоровые отношения с отцом.

– Давайте идеальный вариант, когда все вместе, счастливо и до могилы, не рассматривать. Супруги действительно разводятся. Папа, который два-три вечера в неделю приходит пообщаться с детьми, водит их в кружки и на секции, в кино – разве это не лучше, чем ничего?

– Конечно, лучше, если родители, разводясь, нашли в себе силы, каждый по отдельности, отстраивать хорошие отношения с ребенком. Вы перестали быть мужем и женой, но вы не перестали быть мамой и папой. Пожалуйста, не забывайте об этом и соответствуйте. Мне кажется, лучше, если есть реальный папа, твой собственный, со всеми его тараканами и заморочками, но с которым у тебя отстроены некие отношения, – и он чувствует себя папой, и ты чувствуешь себя его ребенком. А у твоих родителей есть их собственная личная жизнь. Чужой человек – он все-таки чужой человек, даже если он очень хороший. Хотя, конечно, честь и хвала тем мужчинам, которые способны по-настоящему заменить ребенку отца.

– А если ребенок не помнит своего биологического отца, то как лучше – говорить ему, что тот папа, которого он считает папой, совсем на самом деле ему не папа?

– На этот вопрос сложно однозначно ответить. Здесь много нюансов. Но мы должны, конечно, понимать, что этот странный, загадочный «зов крови» – он присутствует. Мы можем всячески ненавидеть своих родителей, но при этом понимать, что он нам родной человек, и даже сила, избыточность, болезненность этой ненависти – она как раз и связана с тем, что он твой родной человек. А другой человек – он другой человек, как учителя в школе. Бывают прекрасные учителя, которые и понимают, и поддерживают, и заботятся искренне. Но любви-то ждешь все равно от своих родителей. Поэтому хорошие люди в жизни ребенка – это, конечно, хорошо, но отношения родитель – ребенок должны сохраняться.

Есть, конечно, исключения, и такие случаи в моей практике были. Когда, например, отец или какой-то отчаянный безумец, или наркоман, или вор и бандит, и мать хочет защитить ребенка просто потому, что с отцом жизнь ребенка подвергается риску. Такие ситуации бывают, и иногда сокрытие правды может быть оправдано. Но в целом, если между родителями не решен вопрос – кто кого из них предал, кто кому изменил, кто кому чего там натворил в жизни и так далее, через это надо переступить. Мы не имеем права лишать ребенка его кровного родителя просто потому, что наши отношения с нашим супругом (супругой) по тем или иным причинам не сложились. В конце концов, наши личные отношения – это только наши личные отношения.

Понимаете, узнать в 18 лет, что твой отец – неродной, а таких ситуаций мне как раз приходилось наблюдать множество, – это тяжелое испытание. И вообще, мне кажется, мы должны стараться меньше детей обманывать. И с правдой жизни они должны знакомиться постепенно, но неуклонно, по мере, разумеется, собственной готовности (я имею в виду зрелость детской психики).

Ужасно, когда ребенку говорят: «Если ты будешь себя плохо вести, я отдам тебя в милицию». Это вранье. А ребенку не надо врать. Вот не надо этого! Если вы ему говорите, что он должен чего-то там съесть, иначе вы его выставите из-за стола, а он не слушается, так и приведите свою угрозу в исполнение или, если вы не способны, не угрожайте этим. Должна быть честность в отношениях с ребенком, это повышает ответственность всех присутствующих. Если будет ответственное отношение родителей к своим словам, то и ребенок будет иначе себя вести. Нельзя научить ребенка уважать самого себя, если при этом его постоянно обманывают, «подставляют», дают ему слово, а потом тут же его забирают, ссылаясь на какую-то тут же придуманную «поправку».

И если ребенок видит, что папа у него «непостоянный», – это проблема, но с этой проблемой можно жить. Как иначе? Женщине отказаться от своего права на личную жизнь? Не думаю, что это правильно. Да, ребенок ревнует к «чужому дяде», но надо говорить с ним об этом. «С ним» – это с ребенком. «Ты ревнуешь меня к дяде, который приходит. Я понимаю, я тебя не осуждаю, я бы тоже ревновала на твоем месте. Но ты пойми, что это будет происходить. Прими это как факт. Я тебя люблю как сына (дочь). Ты у меня один (одна). И ты самый важный человек в моей жизни. Но дядя будет приходить». – Тяжело, конечно, но это честно, и ребенок эту честность оценит.

– Давайте завершим сегодняшний разговор «апрельскими тезисами». Введем такую конструкцию «Психологическая культура семьи и брака» и перечислим ее азы.

– В этом году я должен написать «Пособие для Фрекен Бок», как раз по детскому воспитанию, и моя недавно уже вышедшая книга «Брачная контора “Рога и копыта”» целиком посвящена семейным отношениям. Задача этих книг – как раз в рассмотрении типичных ситуаций, в конкретных рекомендациях. А ценность нашей книги, на мой взгляд, не в конкретных советах, но скорее в подробном описании происходящего, в размышлении над тем, как отразились на нас, на нашей психологии изменения, проиcшедшие в стране за последние годы. Как мы можем преодолеть негативные последствия этих перемен (в человеческом плане) и не только не страдать от «новых реалий», но даже использовать их для того, чтобы стать лучше, счастливее.

В отношении семьи и брака я очень хочу, чтобы мы отдавали себе отчет в следующем:

1. Институт брака никуда не пропал и не пропадет. То, что он куда-то денется, – это ложная установка. И поскольку он неизбежен, давайте начнем к нему относиться хорошо. Уже пора… Дискредитировать его дальше все равно уже невозможно.

2. Однако прежний формат брачно-супружеских отношений уже устарел, это правда. Поэтому брак надо поднять с пола, отмыть его и очистить. А потом, пораздумав серьезно, придать ему новое, серьезное значение. Найти в нем цель, понять, зачем, если по большому счету, он нам нужен.

3. Мы должны понимать, что у нас есть свобода не вступать в брак, в этом смысле мы абсолютно свободны. Никто не принуждает. Поэтому вступление в брак – это твой свободный выбор. И если ты понимаешь, что это так, ты становишься сильнее и лучше. Осуществляя свободный выбор, ты идешь на некое самоограничение, а это и есть настоящее внутреннее воспитание.

4. Тоже нужно зарубить себе на носу: в брак мы вступаем не с половым партнером, а с другим человеком, у которого есть чувства, эмоции, переживания. И это важно, и это приоритетно, и от этого нельзя отмахнуться. А половые партнеры могут обойтись и без брака. Брак – это не место свиданий, брак – это место жизни.

5. Брачные отношения должны отстраиваться, потому что от штампа в паспорте они не возникают, у них другой генезис, другое происхождение. Но если у вас есть общие цели и эти цели связаны с чувством вашего личного счастья – я не понимаю, какие могут быть препятствия к затрачиванию неких усилий на это мероприятие. Шутка доктора: сколько может стоить билет в рай, особенно если это билет на двоих? Не важно, сколько ты вкладываешь усилий в то, чтобы ваши отношения состоялись, если итог тому – настоящее семейное счастье.

6. Любовь – это то, что изменяется, в каком-то смысле, в какой-то своей части неизбежно угасает. Но любовь – это замечательный источник сил для того, чтобы организовывать строительство себя и своей семьи. И так ее нужно воспринимать, и таким образом ее нужно использовать.

7. И наконец, нужно четко понимать, что дети – это совершенно самостоятельные люди, на которых ни в коем случае нельзя навешивать родительские проблемы.

В общем, мне кажется, что чем оптимистичнее мы будем воспринимать идею брака, тем лучше. И чем быстрее мы поймем, что пресловутый штамп в паспорте – это не клеймо беглого раба, а сертификат качества, тем тоже лучше. Я, например, горжусь своим штампом в паспорте. Я им горжусь, потому что у меня есть такое счастье. И то, что у меня есть штамп в паспорте, – это просто супер, я так считаю.

Конечно, после этой беседы на многие вещи в отношениях между мужчинами и женщинами я взглянула по-иному, но если честно – относительно гражданского брака Андрей меня не совсем переубедил. Возможно, потому, что говорил он не о частных случаях, а о неких закономерностях, о тенденциях, которые появились в нашей стране недавно. Да и сложно признаваться в том, что ты не прав: я ведь сама живу в гражданском браке и искренне считаю, что у меня самый лучший в мире муж, да что там «самый лучший» – просто идеальный!

Кстати, об идеале. Мы все время говорили о реальных и совсем не идиллических ситуациях, о трудностях, перекосах во взаимоотношениях. Интересно, а какой брак считают для себя идеальным сами люди, мужчины и женщины, молодые и зрелые?

Я решила спросить у них самих. Пожалуй, эти ответы надо цитировать. Привожу самые типичные. Итак:

Вадим, 22 года. «Идеальная жена – красивая и умная и чтобы родила мне пятерых детей. Идеальная семья – в которой все понимают, чего кому хочется».

Жанна, 32 года. «Идеальный муж – равный, партнер. А идеальный дом – крепость, открытая для друзей».

Виталий, 40 лет. «Идеальный брак – тот, в котором компромиссы, из которых состоят любые отношения между людьми, устраивают обе стороны и даже не ощущаются как компромиссы. Идеальная жена? Есть две группы факторов. Во-первых, ее отношение ко мне. Когда человеку нравятся мои положительные личностные качества и он готов мириться с отрицательными, относиться к ним терпимо. Во-вторых, ее собственная личность, ум, чувство юмора и, конечно, внешняя привлекательность».

Елена, 58 лет. «Идеальный муж – не невежественный, не дурак, аккуратный, спокойный и рассудительный, негрубый, добросовестный во всем. Глубоко порядочный – честный перед собой и другими. Главное – человеческие качества, мне нужно сначала принять человека сердцем и только потом телом. Хотя, конечно, нужна определенная сексуальная совместимость. Идеальная семья – когда все доверяют друг другу, родители никогда не ссорятся при детях, не оскорбляют друг друга. Семья – это особое отношение к родне, взаимопомощь».

С одной стороны, ответы людей перекликаются с описанием психологии разных поколений, которым мы посвятили прошлую главу. Но я услышала в них и другое. Меняются не только поколения, с возрастом меняемся мы сами, наши жизненные ценности и приоритеты, а вместе с ними меняется отношение к семье и браку, к тому, кто рядом с тобой.

Но если в течение жизни меняется сам человек, и меняется он не в безвоздушном пространстве, а в паре – супругу тоже, как ни крути, приходится меняться. Если эти изменения синхронны, если люди «растут» вместе, то и проживут они вместе долго и счастливо. А ведь это и есть идеальные супруги, идеальная семья. Для меня.

Глава четвертая

Счастье вдруг…

«Птица счастья завтрашнего дня / Прилетела, крыльями звеня. / Выбери меня, выбери меня…»

В общем-то, вот и вся онтология счастья советского периода. Здесь есть все: указание на ареал обитания и способ передвижения (полет в небесах), и на время прибытия этого самого счастья (завтра), и даже на принцип социалистического распределения. Сама, конечно, в руки не дастся, да и ловить как-то неловко – в Красной книге небось. А для того чтобы стать осчастливленным, надо принять участие в конкурсе. Впрочем, довольно пассивное, так, на подиуме постоять, на глаза попасться. Ну, разве что еще эту песенку ему (ей – птице) спеть. Может, и выберут. «И БУДЕТ тебе счастье!..»

Немножко смешно. Немножко грустно. Но ведь это наши реальные представления о счастье. Вчерашние. Что стало с ними сегодня?

Я устроила пытку своим друзьям, а заодно нескольким прохожим, и попыталась клещами выудить у современников – что они считают для себя счастьем? Как говорится, «разброд и шатания». А один ответ меня просто сразил, но люди вокруг согласно закивали. Вот оно, это волшебное определение: «Счастье – это то, что БЫЛО».

Впрочем, товарищ Даль считал немного иначе. Счастье – «благоденствие, благополучие, земное блаженство, желанная насущная жизнь, без горя, смут, тревоги; покой и довольство; все то, что покоит и доволит человека, по убежденьям, вкусам и привычкам его». Другими словами – все, о чем мы мечтаем и к чему стремимся, по большому счету.

Так как же изменились наши представления о счастье по сравнению с советскими временами?

Чем серьезнее и важнее для тебя тема разговора, тем сильнее хочется ее «зашутить», показать, что тебе это ну почти не интересно. «Я гналась за вами три дня, чтобы сказать, как глубоко вы мне безразличны». Примерно это происходит сейчас со мной, когда мы с Андреем собрались говорить о счастье.

Сегодня я решила замучить его стихами. А что делать, если о том, что люди считали счастьем тогда, я могу судить только по литературным источникам – поэзии и песням? Хорошо хоть петь не пытаюсь. Вот еще одно определение, более развернутое и подробное:

«Что такое счастье: соучастье

В добрых человеческих делах,

В жарком вздохе разделенной страсти,

В жарком хлебе, сжатом на полях.

Да, но разве только в этом счастье?

А для нас, детей своей поры,

Овладевших над природой властью,

Разве не в полетах сквозь миры?»

Недавняя история хранит следы того, как и где тогда люди искали счастье. На самом деле никакой точности и ясности! А если пристальнее глянуть – путаница страшная.

Вот удовольствие, напротив, штука понятная. Это то, что получают: «получил удовольствие». Вот так сидишь или лежишь с пультом на диване, включил, «пощелкал» каналами и – получил. А вот за счастьем люди встают с дивана и гоняются. При этом счастье – это то, что все время ускользает. И устремляется к месту приписки – в будущее.

Что же такое счастье с психологической точки зрения: то, что будет, или то, что было? И существует ли вообще счастье, которое ЕСТЬ? Какое оно? Где и как его искать?

А теперь без шуток. Я направилась на встречу с Андреем Курпатовым с твердым намерением найти ответы на все эти вопросы. Почему? Потому что я очень хочу быть счастливой!

Одно на всех, мы за ценой не постоим

– «Я хочу быть счастливым!», «Я хочу быть счастливой!» – так говорят или тихо, про себя, мечтают все люди, исключений я не встречала. Но существует ли вообще это чувство или состояние – счастье – для отдельно взятого человека? Такое, знаете, «простое человеческое счастье». Которое искали-искали, за которым гнались и, наконец, все-таки догнали. А потом еще смогли удержать.

– Хороший философский вопрос… Отвечу афоризмом: счастье – это не то, что было, и не то, что будет, и даже не то, что есть, это то, что случается. Или еще точнее – эпизодически нам удается, если мы научились его переживать и умеем его делать. В любом случае счастье не может быть постоянным или даже протяженным. Жизнь – это вечная борьба с обстоятельствами, это постоянное согласование потребностей с возможностями; подстройка одних под другие – потребностей под возможности и наоборот – возможностей под потребности. Когда это удается, случается счастье.

Думаю, счастье – это когда мы, стремясь к нему – «в небо», «за горизонт», «на кудыкину гору», останавливаемся и обозреваем то, что нами уже пройдено и достигнуто. Идея «счастья» – это некий экстремум: то, что невозможно достичь, но то, к чему можно вечно стремиться. А переживание счастья – это не то, что мы получаем в финале, а то, что мы можем переживать на дистанции, когда мы останавливаемся и обозреваем мир вокруг себя и себя в нем. Останавливаемся, смотрим на достигнутое и переживаем… счастье. Понимание, что тебе довольно того, что у тебя уже есть, и дает человеку ощущение счастья.

Тут важная вещь. Если бы счастья можно было бы достичь, заполучив что-то определенное, то это было бы, с одной стороны, величайшим несчастьем (потому как что делать дальше – абсолютно непонятно), с другой – не было бы никакого развития. Залог развития именно в том, что «счастье» относится к числу идей, фантазмов – «полетели, птичка, там много вкусного». Нужно, мне кажется, просто понимать это и не расстраиваться из-за того, что в этом забеге нет финиша, в нем важнее другое – само движение и, разумеется, та дистанция, ее продолжительность, которую ты смог пройти.

У Фридриха Ницше есть стихотворение про идеал, которое заканчивается словами: «Когда бы мы пришли к его вершине, то все б мы умерли, тоскуя о святыне». Это правило распространяется на «химеру» счастья. Так что недостижимость счастья есть, как это ни странно, условие того, что мы время от времени способны его переживать.

– Хорошо, Андрей, а у счастья есть какое-то «национальное лицо»? Можно ли сказать, что у нас больше или меньше шансов, нежели у других, испытывать эти моменты счастья?

– Как, наверное, вы знаете, в России не стыдно страдать, быть несчастным, но как-то неловко, неудобно быть успешным и счастливым. Я слышал множество версий, почему это так. Кто-то говорит, что это элемент православной культуры. Кто-то считает, что это связано с тем, что, будучи счастливым, ты становишься предметом зависти, а потому это небезопасно. Кроме того, с тебя еще и больше спрашивают – мол, ты счастливый, так что давай помогай нам – сирым и убогим. Ну и так далее в этом же духе. Все это, наверное, имеет значение. Но есть у всех этих рассуждений и собственно психологическая часть.

Дело в том, что в переживании счастья есть один очень важный ингредиент – осознание этого счастья как твоей собственности: «я счастлив», «в этом мое счастье», «только так я могу быть счастливым». Счастье – есть соотнесенность между тем, о чем ты мечтал, и тем, чего ты достиг. Это такая – в хорошем смысле – эгоистическая конструкция. Мы должны осознавать себя, свою жизнь, свои достижения, сопоставляя их с возможностями, трудностями, затраченными усилиями и так далее. Только в этом случае переживание счастья и появляется на свет. Причем сейчас я говорю не о моменте счастья, не о некой вспышке чувственной экзальтации (подобное может случиться и вполне спонтанно), а именно о более-менее продолжительном переживании счастья. В общем, для такого счастья необходима рефлексия.

А в России дискурсы счастья, разнообразные рассуждения о счастье, его понимание и, выражаясь научным языком, его проблематизация никогда прежде не были связаны с личностью. Счастье в нашем массовом сознании не имеет индивидуального лица, оно не связано с конкретным человеком. Счастье у нас всегда было овеяно ореолом некого коллективизма: «Через четыре года здесь будет город-сад!» – это некое общее счастье. Счастье «второго пришествия» – это тоже счастье коллективного разума, а не личное. А как может быть какое-то личное счастье – мы даже как-то не очень себе представляем, личное счастье – это у нас всегда что-то меленькое, хиленькое, бледненькое, невзрачное и еще стыдное: «Вон, ходит, понимаешь, довольный!»

В общем, мы заложники идеи «коллективного счастья». При том, что счастье – это ведь некое чувство, а любое чувство может испытывать только конкретный человек, его не может испытывать масса, группа или организация. Да, мы подчас испытываем счастье именно от того, что помогли другому человеку или даже группе людей. Но с чем бы ни было связано твое переживание счастья, ты должен осознавать это событие как твое личное благо, ты не можешь радоваться «коллективом». Когда радуется коллектив – то это просто сразу несколько людей, знакомых тебе, переживает чувства, сходные с твоими, и повод у вас формально один и тот же.

Но мы привыкли именно так: «личное счастье» – это нечто неприличное и запретное, бессовестное и меленькое, а «общественное счастье» – мечта поэта. И в этом парадокс: мы внутренне настроены на «мир во всем мире», то есть на «общее счастье», а поскольку счастье может быть только личным, ничего не получается. Можно ли оказаться в булочной, если ты идешь в молочный магазин? Ну, наверное… Правда, только по случайности, в результате неконтролируемого стечения обстоятельств. Если же тебе хочется хоть каких-то гарантий результативности твоих действий, то надо стремиться к тому, что ты хочешь получить, а не к тому, что может случиться только само собой и вне зависимости от прикладываемых тобою усилий.

В общем, если ты хочешь счастья – ты должен мечтать о личном счастье, о своем, для себя. Но мы все привыкли грезить об общественном… «Люди мира, на минуту встаньте! Слышится, слышится… Звучит со всех сторон!» – это мы, по заложенной в нас ложной установке, должны, как нам кажется, всей массой переживать – и свои горести, и свое счастье. Только вот такого не бывает. И в результате – ни того (общественного), ни другого (личного) счастья в нашей жизни нет. «Ну, что ты тут счастливый такой? Там дети в Уганде голодают и коммунизм еще не построили в Западной Европе, а ты, значит, в счастье уже пребываешь?!»

Нам стыдно быть счастливыми, а стыдясь своего счастья, нельзя ему научиться, нельзя его построить. Оно неизбежно будет получаться «противозаконным», а потому не будет в нем того светлого переживания, без которого оно невозможно. Впрочем, быть абсолютно несчастным нам раньше тоже возбранялось: «Как ты можешь страдать, когда живешь в стране Советов, в лучшей стране мира?!» Сейчас, правда, ничего подобного нам с экранов телевизора не говорят, однако сохранились важные рудименты: «Как тебе не стыдно: мать впахивает, как лошадь ломовая, а ты палец о палец не ударил и еще несчастный! Совести у тебя нет!» Причем это ведь звучит не только в тех случаях, когда ребенок ничего не делает, но и в том случае, когда ребенок уже не ребенок совсем, а, например, руководитель крупной компании, замученный стрессами. И вот он приезжает на дачу, где его мама вспахала десять грядок, и ему в целом грустно-грустно: на работе бедлам, подрядчики подводят, инспекции изводят, да и мама, которой врачи прописали лежать смирно, носится по огороду как угорелая, огурцы поливает. Но нет, не имеет он право поддаваться унынию, ибо… Ибо мама его очень долго жила в Советском Союзе.

– Но с удовольствием в нашей стране дела обстояли еще хуже. Стремиться к удовольствию было однозначно зазорным. Оценка «живет в свое удовольствие» – это же ругательство пообиднее мата! Помните, в одном из старых советских фильмов звучала такая формула: «Человек живет не для радости, а для совести». А ведь счастье и удовольствие как-то связаны между собой…

– Да, связаны. С физиологической точки зрения, какое же может быть счастье без удовольствия? Если человек испытывает какое-то неудовольствие, например, не удовлетворены какие-то его базовые потребности, не достигаются жизненные цели, – в этом случае он однозначно несчастлив. А если он получает удовольствие от «А» до «Я», то, по идее, он должен быть счастливым. Но наличие удовольствий, со своей стороны, не делает человека счастливым.

– То есть удовольствие – это только какая-то часть счастья, его необходимое условие?

– Удовольствие – да, без него счастья не бывает. Но вот счастье далеко не всякий раз оказывается попутчиком удовольствия. Тут опять же надо иметь в виду и физиологию, и психологию процесса.

То, что касается физиологии, проблема в следующем. Если мы представим себе удовольствие и неудовольствие на отрезке, то получится… Вот у нас точка «неудовольствие» (какая-то наша неудовлетворенная потребность), дальше мы движемся к точке «удовольствие». Посередине этого отрезка, когда мы начинаем понимать, что удовольствие нам не только приснилось, но и может случиться, мы из «зоны неудовольствия» переходим в «зону нарастающего удовольствия». Пик этого удовольствия будет в точке «удовольствие». Но что дальше? Потребность удовлетворена, дефицит, так сказать, устранен и… Мы снова оказываемся в «зоне неудовольствия». Так что это какой-то замкнутый круг: удовлетворение потребности сменяется состоянием неудовлетворенности, а стремление к удовольствию неизбежно приводит нас к неудовольствию. В общем, мало тут счастья.

Теперь к психологии процесса. Счастье – относится к чувствам высшего порядка, а удовольствие как физиологическая реакция – напротив, к самому низкому уровню психической организации. Ланцетник и дождевой червь – и те уже знают, что такое удовольствие или неудовольствие, но то, что такое счастье, – знает только человек. В этом переживании, поскольку оно относится к числу высших, как в капле воды отражается вся психическая организация человека. Сознание – то есть наши мысли, наши мировоззренческие установки – занимает огромное место в этом сложном переживании под названием «счастье». В общем, между удовольствием и счастьем такая же примерно разница, как между нехитрым сексуальным влечением – «понравилось и захотелось» и любовью, как говорят в таких случаях – «большой и настоящей».

В общем, для переживания и возникновения чувства счастья большое значение имеют наши представления о самом этом счастье. Это как с любовью – у нас же масса критериев, признаков, по которым мы определяем – любят нас или не любят: понимают – значит, любят, не понимают – не любят, поддержали на дипломатическом приеме – любят, а не заставили родственников замолчать – значит, не любят. Все эти, с позволения сказать, «установки», конечно, рудименты каких-то детских переживаний, но они живут в нас и во взрослом состоянии. Вот точно такая история – и наши представления «о счастье», они где-то попрятались в глубинах нашего подсознания. Хотя в целом есть и некий, почти универсальный, «джентльменский набор» представлений о счастье. У кого-то на первом месте семейный уют, а кто-то грезит о социальном внимании – когда все смотрят на тебя, рвут на части и восхищаются. У кого-то грезы об эротических переживаниях – «была б моей Мадонна…» и так далее.

В общем, есть у каждого из нас некие «формальные критерии» счастья, но это такая – как бы это сказать? – теория, что ли. Мол, теоретически я буду счастлив, если случится то-то и то-то. Но свершение этих событий не сделает человека счастливым, с другой стороны, если они не свершатся, то у него мало шансов почувствовать себя счастливым (или ему надо будет поменять свои «признаки» счастья на что-то более осуществимое). В общем, тут как с удовольствием: и удовольствие, и представление о том, какое оно – счастье, необходимы для переживания счастья, но сами по себе удовольствие и соблюденные формальные признаки счастья счастья нам не гарантируют…

Удовольствие может быть разным по качеству. Физиологическим – от того, например, что ты вкусно поел или имел какую-то прекрасную сексуальную связь. А еще ты можешь получать удовольствие от того, что реализовал какой-то общественно значимый проект, достиг своих жизненных целей, понял, зачем ты живешь, и обрел в связи с этим внутреннюю гармонию. Это все – удовольствия, просто они разные. Известный американский психолог Абрахам Маслоу выделял разные типы человеческих потребностей, от примитивных до самых сложных. А что такое потребность? Это то, что заканчивается ее удовлетворением, то есть удовольствием. У Фрейда же вся концепция построена на принципе удовольствия и неудовольствия, и вообще другого счастья нет.

Мы сейчас рассматриваем категории удовольствия и счастья с физиологической, с психологической точки зрения. Все это так или иначе присутствует в работах Павлова, Фрейда, Маслоу – бихевиористов, гуманистов и психоаналитиков. В целом это одно и то же – удовольствие, неудовольствие и так далее. Другое дело – это проблема внутренней насыщенности понятия счастья, что, как я пытался показать, очень важно. Принципиально важно, поскольку «счастье» без этой внутренней компоненты невозможно. Тут же, в этом направлении, никаких серьезных разработок не велось, и это то, чем следовало бы, на мой взгляд, заняться. Поскольку в этой плоскости, как мне кажется, масса перспектив – в смысле возможностей увеличения способности человека к переживанию счастья.

У меня есть книга «Счастлив по собственному желанию». Там я пишу о том, что счастье на самом деле – это не вопрос удовольствия или неудовольствия, счастье – это результат нашей способности руководить собственными эмоциями. С помощью нехитрых способов свои эмоции можно достаточно легко оседлать, а дальше, в зависимости от надобности, регулировать: минимизировать ощущение неудовольствия и интенсифицировать ощущение удовольствия. Но дело не в том, что благодаря твоим усилиям удовольствия в твоей жизни стало больше, а неудовольствия – меньше. Дело в том, что ты, практикуя эти методы, в какой-то момент отчетливо осознаешь, что твое состояние определяется тобой: хочешь – будешь несчастным, не хочешь – не будешь несчастным, и это решаешь ты сам, «по собственному желанию».

– А можно ли сказать, что существуют «разные» счастья, или у счастья всегда одно лицо?

– С одной стороны, конечно, счастье всегда одинаково, на то оно и счастье. Но, с другой стороны, есть в этом царстве и разные подцарства. Например, мы уже много с вами говорили о том, что, поскольку мы существа социальные, нам необходимо, чтобы нас принимали, одобряли, поддерживали, чтобы нами восхищались и чтобы нам было кем восхищаться. И если это есть – это счастье «с социальным уклоном». Это и счастье дружеского общения, и тот случай, когда вы приходите на спектакль и восхищаетесь игрой актеров, талантом режиссера, сценариста, декоратора. «Счастье – когда тебя понимают» – тоже из этой плоскости.

Однако мы не только социальные существа, но еще и индивидуальные существа. Да, в России пока эта потребность – заботиться о себе – не сформировалась в должной мере, но будем надеяться, что и это счастье не за горами. Речь идет об осознанности жизни, о бережном отношении к своему здоровью, о заботе о своем психологическом состоянии, о том, чтобы окружать себя людьми, которые тебя любят, которым ты небезразличен, отношение с которыми дает тебе чувство защищенности, надежности, уверенности.

Запад в этом смысле куда более индивидуалистичная культура, нежели наша. И вот мы видим, как западный человек, добившийся индивидуального успеха и счастливый по этому поводу, не останавливается на достигнутом и идет дальше. Он занимается благотворительностью, борется с распространением СПИДа и наркотиков, беспокоится о том, чтобы дети в Африке не голодали и так далее. Таким образом, он реализует свои общечеловеческие, гуманистические ценности, и он может быть совершенно счастлив по этому поводу.

Эти индивидуальные ценности непосредственно связаны или с тем, что я делаю как профессионал, или с тем, что я делаю для общества. Посмотрите, вот есть Нобелевская премия мира, там по 100 номинантов каждый год. А много ли в их числе представителей России?.. И не сосчитаешь! Потому как считать нечего. Это так, для справки, на всякий случай. А за что эту премию дают? За то, что люди реализуют какие-то свои общечеловеческие ценности, которые являются значимыми для них лично. Вот, например, значимо для меня, чтобы люди гепатитом не болели, и я создаю организацию, которая будет с этим злом бороться, какое-нибудь «Гепатиту – НЕТ», и это, собственно говоря, реализация моих человеческих планов.

У нас в стране тоже очень много таких людей – озаренных интересными или нужными обществу идеями. Только отношение к ним совершенно другое, к сожалению. Если человек пытается сделать что-то хорошее и организует благотворительный фонд – все сразу бросаются искать, как он деньги собирается оттуда «качать». Если не организует и сам все делает – ну, юродивый, что скажешь. Или нагрешил, или наворовал много, а теперь грехи замаливает… Грустно. Хотя все равно я таким людям по-хорошему завидую. Потому что они… да, да, счастливые!

– А есть еще и «философское» счастье – гармония с огромным набором различных данностей, с которыми нужно уметь примиряться. Это гармония с собственной грядущей смертью или даже просто со своей слабостью (а мы все не железные, как известно). Это гармония с тем, что тебе не все удастся сделать, что задумал. Это гармония с тем фактом, что ты никогда не сможешь переделать других людей и мир в соответствии со своим «видением», а можешь лишь каким-то образом улучшать его, свои отношения с ними, не рассчитывая, впрочем, на абсолютный и сокрушительный успех.

В психологии есть такое понятие – «должен». Разные психотерапевтические техники работают со словами «должен», «долженствование» и помогают человеку примириться с неизбежностью. Нам ведь на самом деле не следует требовать от жизни того, чего не может быть. Это просто глупо. Только обрекать себя на разочарования. Не требуй, чтобы другие люди придерживались твоей точки зрения, они имеют право на свою точку зрения. Не требуй от жизни, чтобы освободила тебя от всех неприятностей, невзгод, болезней и смерти. Не требуй от самого себя, чтобы тебе все удавалось «на пять баллов», чтобы ты везде и всегда достигал поставленных целей.

Мне кажется, в такой очень сбалансированной и адекватной позиции, особенно когда она внутренняя, а не наигранная, заключено счастье. Когда все твои «должен» превращаются в «довольно», но ты при этом не перестаешь жить и действовать – это счастье.

«Счастье – это когда тебя понимают» – очень хорошо. Но не рассчитывай, что тебя будут понимать все без исключения, или конкретно те, кого ты выбрал для этих целей. Довольно уже и того, что кто-то меня понимает. Кто-то меня ценит, кто-то мною дорожит, для кого-то я важен – этого довольно. Для меня тоже кто-то ценен и важен, и это хорошо. Довольно, что мне дали жизнь, и то, что у меня ее отберут, это тоже неплохо. Я доволен уже тем, что у меня есть возможность что-то делать, что-то создавать, чего-то добиваться. Хотя, в общем, понятно, что эта возможность для каждого из нас находится в неком пределе вероятности. Все никогда не будут кумирами миллионов и президентами мира. И с этим тоже, как бы это ни было смешно, надо смириться.

Очень похоже на молитву…

– Я очень люблю античность, в частности – стоиков и эпикурейцев. И хотя я люблю и тех и других, между собой представители этих философских течений ужасно конфликтовали. Для римлян греческое эпикурейство было символом упадничества и разложения. Для греков стоицизм римлян был чванливой идиотией буйствующих головорезов. В общем, не понимали они друг друга. Естественно, возникали стычки… Но я не вижу в их подходах никакого сущностного противоречия. И мне кажется, что счастье – оно как раз в неком совмещении этих двух в свое время враждовавших философских учений.

Эпикур учил людей испытывать удовольствие от жизни, но более всего учил избегать неудовольствия, а для этого – соблюдать умеренность в удовольствиях. Когда вы едите, не переедайте, поберегите желудок. Решили выпить? Ради всего святого, не напивайтесь до дурноты. Он предлагал это слово «довольно» – спокойное, взвешенное, гармоничное.

Стоики предлагают занять более активную позицию: боритесь за свое личное благо, но будьте готовым к вызовам судьбы, а для этого заведомо откажитесь от всех благ, которые вы завоюете. Болезни, бедность, потеря близких и смерть – вещи неизбежные, и это надо изначально принять как данность: ты умрешь, заболеешь, потеряешь родных… В общем, прими это сразу, загодя, а когда это случится, не теряй самообладания.

Самообладание стоиков и умеренный гедонизм эпикурейцев – это то, что нужно для мировоззрения счастья.

Каждому – свое… счастье

– Итак, формула счастья…

– Вот эти три главных ориентира в достижении счастья. Во-первых, наше психическое здоровье, за которое необходимо бороться. Во-вторых, это наше социальное окружение, которое нужно организовывать, создавать, поскольку само по себе оно не станет таким, каким мы хотим его видеть. В-третьих, наши индивидуальные цели – когда мы понимаем, что у нас есть что-то, ради чего мы собираемся на работу, ради чего мы что-то делаем, ради чего мы двигаемся вперед, берем на себя новые нагрузки.

Но, конечно, счастье – это не сам акт борьбы за все эти замечательные вещи, а радость от осознания (вот почему так важен здесь когнитивный, сознательный компонент), что у тебя получается создать вокруг себя такой мир, о котором ты мечтаешь, мир, в котором ты чувствуешь себя счастливым. Пусть не идеальный, пусть не на сто процентов, но настоящий и твой. Ты умеешь регулировать свой душевный настрой, ты окружен людьми, которые рядом с тобой, потому что им это в радость, у тебя, наконец, есть цель – зачем ты живешь и работаешь. Все это надо осознавать, отдавать себе в этом отчет, постоянно напоминать себе: то, чего ты добился, – есть вознаграждение со стороны жизни за потраченные тобою усилия.

И четвертый, дополнительный пункт к первым трем, но он очень важный. Такой, в хорошем смысле, философский подход: понимание, что в жизни есть место удовольствию, хотя она дана нам и не для того, чтобы мы получали одни только удовольствия и получали их бесконечно. При этом количество нашего удовольствия определяется не количеством приятных вещей вокруг, а тем, насколько мы сами способны настраивать себя на нужную волну – волну удовольствия.

Если весь этот набор приоритетов, ценностей, позиций, мировоззренческих установок будет нами усвоен, то, я думаю, мы будем вполне счастливыми.

Очень стройное и четкое определение счастья получилось у Андрея. С одной стороны, простое и понятное, с другой… Сверяю по пунктам все необходимые условия с тем, что уже есть в моей жизни, – вроде бы я должна уже быть вполне счастлива, но ощущения такого нет. Почему? Чего-то еще не хватает в этом определении? Или я чего-то не понимаю? Андрей добавляет масла в огонь своей следующей репликой.

– Хотя, в общем, счастья, как о нем обычно думают – ну, вот этого состояния абсолютного удовольствия, – не существует. Потому что, если мы возьмем физиологов, из которых я в каком-то смысле вышел, вполне очевидно, что удовольствие – это снятие дискомфорта. Дискомфорт связан с наличием потребности. Таким образом, до тех пор, пока есть потребности, вы будете испытывать неудовольствие, которое будет сниматься удовольствием реализации этой потребности. Но дальше наступает очередь другой потребности, и на повестке дня следующие неудовольствия.

Это как если вы, поднимаясь на каждую новую ступеньку, вынуждены убирать мусор, которым она захламлена, – какие-нибудь там банки-склянки. Вы освобождаете ступеньку и поднимаетесь на нее. Следующая ступенька опять замусорена, там снова стоят какие-то банки-склянки, ведра или еще что-нибудь. И чтобы подняться, справиться с этим неудовольствием, нужно предварительно затратить усилия, расчистив себе дорогу. Так и получается: неудовольствие – действие – удовольствие.

Мы будем постоянно сталкиваться с неудовольствием, потому что это – единственный способ получить удовольствие. А удовольствие – это то, что умирает. Удовольствие – это сорванный лист, вы на него смотрите, он для вас прекрасен, вы его срываете, и он гибнет, потому что потребность удовлетворена. Вы получили удовольствие, и все, до свидания. Потребность была, да вся вышла, финита ля комедия. Будьте любезны покинуть зал, не мешайте, следующие зрители торопятся на сеанс, все свободны, все в сад.

Таково мое мнение об удовольствии, оно не блещет никакой экстравагантностью и в этом смысле очень консервативно. Но я еще раз подчеркиваю: удовольствие и счастье – это не одно и то же.

– Андрей, мне показалось, что вы вывели такое объемное, структурное, функциональное определение счастья, апеллируя к западному индивидуальному мышлению. Ну, я так услышала. Какой-то американский акцент у этого счастья получился.

Но если у нас такая коллективистская страна, может, нам не совсем подходит это определение личного счастья? Может, в России люди испытывают счастье от чего-то другого?

– Должен вам сказать, что хотя наша страна и коллективистская, но есть нюансы. У нас хорошо вместе пойти что-нибудь порушить. А вот насчет посозидать… Тут возникают проблемы. Мы вообще-то плохо работаем в коллективах, не идет это у нас. Мало по-настоящему хороших команд. Думаю, что любой специалист по групповой работе скажет вам, что создать команду на производстве – это архисложная задача.

Мы сталкиваемся с огромным сопротивлением каждого члена коллектива, чего никогда не будет в восточном обществе (собственно коллективистском), там они сразу же начинают совместно функционировать и совершенно в связи с этим счастливы. А у нас на стрессе – экзальтация единства, а потом все на глазах начнет разваливаться. Помните, был мультик «А я солнышко нашел»? Вот мы так обычно и ломаем на куски – каждому по своему куску счастья.

Поэтому идея «счастья для всех» в «городе-саду» да в «светлом будущем», я думаю, была ложной. Когда страну после двух мировых войн нужно было поднимать из руин, такая идея может быть плодотворной. Но скорее – как иллюзия, которая манит. Ничего больше. Россия дважды в XX веке возрождалась из небытия – выстояла в Первой мировой, победила во Второй. Какая еще страна может этим похвастаться? Никакая, только Россия. И надо было делать это на «Ах!», на «Гоп!», на «Ухнем!» и так далее. Поэтому и формировалась такая идеология всеобщего счастья – как способ выживания.

Но при этом каждый втайне мечтал о каком-то своем – личном, человеческом счастье, урвать его где-нибудь потихоньку, хоть чуть-чуть, хоть самую малость, и хранить как зеницу ока, за пазухой.

Все, поняла, что меня смущало: какое-то слишком тихое, негероическое, непривычно приватное счастье получилось у Андрея. Не буйное, не искрящееся. И правда какое-то «не наше».

– Вы и даете определение такого тихого личного счастья, которое в общем-то заимствуете – с большим уважением в этом смысле к западному институту индивидуализма. Но вот что меня смущает. Я, конечно, не знакома со всей статистикой, где, в какой стране люди больше или меньше счастливы. Косвенно, методом «от противного» об общем уровне удовлетворенности людей жизнью и собой можно судить по количеству суицидов в стране. Суицид – яркое свидетельство того, что человек не просто счастья – он смысла никакого в жизни не находит. И как раз в развитых странах, в тех, в которых вроде бы должно быть это тихое счастье на каждом углу, число суицидов гораздо больше.

– У нас уровень суицидов выше. И даже когда мы в официальных сводках не на первом месте, дело не в том, что у нас с ними «плохо обстоит дело». К сожалению, очень «хорошо» обстоит. Просто в России не существует системы учета суицидов, значительная их часть проходит под вывеской «несчастный случай».

– Я видела статистические данные, в которых по числу суицидов первые места занимают, например, скандинавские страны…

– Во-первых, Скандинавия – это, по сути, пандемический район по суицидам. Может быть, это странно звучит, но это так и есть. А во-вторых, если бы вы знали, какие у них системы мониторинга отработаны! Они учитывают все суициды, они занимаются их превенцией, они помогают родственникам погибших в результате самоубийства… Сравнивать наши и их статистические данные – это все равно что сравнивать замеры, проведенные с помощью самых современных измерительных приборов и на глаз.

– А это аномальная зона?

– Национальная особенность. Скандинавы в целом в большей степени интровертны – более замкнутые, не умеют и не считают возможным проявлять свои эмоции. По крайней мере, по сравнению с нами они очень сдержанные. И такая аутоагрессия (то есть агрессия, направленная на самого себя) – это обратная сторона этой сдержанности, подавления своих аффектов. По этому поводу много научных исследований проведено и работ написано. Кроме того, имеют место и особенности традиции. Нам, наверное, не придет в голову, поссорившись с соседом, пойти и у него в сарае повеситься. А в некоторых скандинавских странах такой способ «выяснения отношений» практикуется. Поэтому, наверное, нам не надо сравниваться со скандинавами. Во-первых, не самый лучший пример для подражания; во-вторых, статистика у нас хромает в этом отношении на обе ноги, тогда как там все наоборот; а в-третьих, сами механизмы суицидального поведения в России и у балтов разные.

Если же мы возьмем мировую статистику в целом, если мы посмотрим на данные по объединенной Европе, Северной и Южной Америке, то мы, конечно, лидируем по числу самоубийств со страшной силой. Вы аварии на дорогах часто видите? Часто. То, как у нас водят машины, – это ужас. Ни своя жизнь водителей не беспокоит, ни жизнь окружающих. Количество жертв ДТП ежегодно превышает в России 30 тысяч. А от суицидов, только по официальным данным, ежегодно гибнет еще больше. Просто аварию видно – вот она, на трассе, проезжаешь на автобусе и лицезреешь. А самоубийцу находят дома, родственники. И еще не говорят об этом никому из знакомых, потому как стыдно, если твой близкий на себя руки наложил. Поэтому ссылки на то, что, мол, у них там тоже не все хорошо, не принимаются. Это софистика и передергивание фактов.

В целом я бы не стал оценивать «уровень счастья» по критерию количества суицидов на душу населения. Это и так, и не так. Проблема суицидов слишком сложная, слишком многоплановая, чтобы говорить: на Западе растет количество суицидов, значит, со счастьем у них проблемы. При этом я не отрицаю – действительно растет, во всем мире растет. В своих книгах «С неврозом по жизни» и «Средство от депрессии» я объясняю причины и особенности такого роста суицидов в странах «золотого миллиарда».

– Значит, вы все-таки считаете, что в целом европеец или американец более счастлив, чем россиянин?

– В «Мифах» я уже ссылался на исследование, согласно которому уровень доброжелательного отношения к другим людям, уровень готовности к взаимной поддержке и помощи, уровень субъективного ощущения счастья в России крайне низки. По набору всех этих характеристик мы безнадежно болтаемся в конце списка. Вопреки нашему мнению о самих себе, что мы, мол, самые доброжелательные и самые отзывчивые. Это не так.

– Да, душа нараспашку…

– Нараспашку! Вы по улицам нашим прогуляйтесь… Недавно мне попалась выдержка из юмористического справочника для европейцев, оказавшихся в России. Там есть инструкция, как сойти за русского: «Сдвиньте брови к переносице, улыбайтесь только на четыре зуба, а никак не на 32, и желательно, стоя в стороне, бурчите себе под нос что-нибудь недовольное, лучше про правительство и Государственную Думу. Вас обязательно примут за русского». Это, конечно, шутка, но уж очень точно подмечено.

Да, идеализировать западных людей – бессмысленно. У них, разумеется, огромное количество своих собственных проблем, сложностей и стрессов. Но, как бы там ни было, они к самим себе относятся куда более рачительно, чем мы с вами. Бережно они к себе относятся, заботятся о своем душевном состоянии и, как результат, чаще и объемнее переживают чувство счастья. С этим невозможно поспорить. Каждый второй американец хотя бы раз в жизни побывал на приеме у психотерапевта. Разумеется, это они не от хорошей жизни делают. Стрессы, напряжение, усталость, ощущение бессмысленности жизни – все это есть в любой стране мира. Но они идут к психотерапевту, а не на фонарных столбах развешиваются. Они борются за свою жизнь, потому как считают ее ценной. А мы спиваемся в масштабах страны, нам на свою жизнь – наплевать. И это еще один наш национальный способ самоубийства. О каком субъективном уровне счастья мы говорим? Нет, в этом пункте нам точно гордиться нечем. К великому сожалению…

В целом то, что европейцы, американцы тоже сводят счеты с жизнью, не найдя в ней смысла и тем более счастья, – это, увы, закономерный исторический процесс. Цивилизация выходит на такой уровень, когда мы перестаем сталкиваться со стрессами, требующими от нас активной мобилизации, и то внутреннее напряжение, которое должно было бы пойти на эту мобилизацию, остается нерастраченным. Энергия как бы запирается внутри человека, дальше все это накапливается и в какой-то момент выливается в совершенно непредсказуемые реакции. От пристрастия к наркотикам до расстрела учеников в школе.

В сложно организованной системе, а психика именно такая – сложно организованная система, – начинается своего рода хаотическое движение, верх берут энтропийные процессы. Система теряет стабильность, включаются защитные механизмы, которые сначала помогают человеку выправиться, а затем, напротив, усугубляют ситуацию, забивая последний гвоздь в гроб, где покоится его психическое здоровье. Много маленьких ошибок в работе психического аппарата способны привести к серьезному коллапсу внутри системы. Это то, что происходит с западным человеком. И то, к чему, к сожалению, неизбежно подойдем и мы с вами, когда столкнемся с ужасом социально-экономического «благоденствия». Впрочем, я надеюсь, что мы к этому вызову цивилизации уже будем готовы и он не застанет нас врасплох.

Я не говорю, что мы входим в культуру, цивилизацию или эпоху, когда у нас все будет плохо. Я говорю, что XXI век – это век психиатров, психотерапевтов, психологов. Это так. В скором будущем нас ожидает катастрофический, лавинообразный рост психических расстройств, личностных кризисов и прочих несчастий подобного рода, будет расти количество суицидов – это неизбежно, потому что мы входим в такую эпоху. Но это не связано с тем, что культура наша какая-то неправильная. Это связано, с одной стороны, с усложнением среды нашего обитания, а с другой – из-за банальных генетических аберраций. Мы научились неплохо лечить психическую патологию, и как результат – гены этих заболеваний передаются и аккумулируются в генофонде. Это правда, это издержки медицины как таковой.

– То есть медицина нарушила естественный отбор?

– А как иначе?.. Разумеется, нарушает. Но это лишь один из факторов. Другой, не менее важный, как я уже сказал, – это наша «среда обитания». Во-первых, информационное давление, которое мы все на себе испытываем, как правило, совершенно не осознавая этого. Испытываем и будем испытывать дальше. Во-вторых, огромные и систематические нагрузки, связанные с дезадаптацией, с нарушением привычных стереотипов жизни и деятельности. Например, уже сейчас люди в западных компаниях меняют работу каждые 3–5 лет, а это – серьезнейший стресс, который явно или неявно дает о себе знать.

Появилось огромное количество таких стрессов, которые мы не считаем стрессами, а поэтому и не пытаемся их снижать, не предпринимаем усилий в данном направлении. Тут возникает парадокс: мы испытываем стресс, но отреагировать на него как на стресс естественный, органический, биологический мы не можем. Просто в силу того, что он разворачивается не в биологической, а в социальной и информационной среде. Как результат – увеличение напряжения, деструктивные процессы в работе психики и последующий взрыв.

Мы входим в очень сложную эпоху, и нам предстоит своего рода испытание на прочность. Понятно, что страны, которые первыми пришли к «благополучию», встречаются с этими вызовами раньше. Их берут врасплох. У нас же есть возможность подготовиться, но только если мы будем думать об этом и работать в соответствующем направлении. Учиться на чужих ошибках. И как вы заметили, я же не предложил нам американскую модель счастья… Я ни слова не сказал о том, что счастье сопряжено с пресловутой «американской мечтой» – угробить жизнь, но добиться успеха. Нет. Напротив, я даже отговаривал от этого. Хорошо, если человек «делает себя сам», но что приоритетно?.. Приоритетно наше душевное здоровье, наш социальный круг и личностно значимые для меня цели. Можно быть «селфмейдом», а можно и не быть им. Уровень счастья зависит не от этого.

Там счастья нет!

– Давайте пожелаем западным людям еще больше счастья в работе и личной жизни и вернемся к своим. А как россиянину достичь счастья? Особенно в такой неблагоприятной обстановке.

– Первое, что всем нам нужно понять, – это то, что счастья нет ни за каким горизонтом. В книге «Самые дорогие иллюзии» я как раз описываю эту психологическую ошибку – иллюзию счастья. У нас подсознательно есть эта иллюзия, что мы, мол, сейчас как-то соберемся необыкновенным образом, эх-ухнем, и через четыре года тут будет город-сад, а аккурат в 1984-м коммунизм в стране наступит. Мы как-то очень искренне и в то же время наивно приняли на веру этот сомнительный тезис – прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете. И еще что лучше три дня потерять, а потом за час долететь. Лететь, как это ни прискорбно, придется всегда, потому как рая на земле нет и не предвидится. Так что придется летать – туда, сюда, туда, сюда – всю жизнь. А три дня потерять нужно просто потому, что без этого вообще никаких полетов не будет.

– Андрей, но сейчас, и ответы моих респондентов это показывают, настроения меняются и некоторые уже не ищут счастья в будущем, находят его в прошлом: счастье – это то, что было. По прошествии двадцати лет человек понимает, что когда был молод и что-то делал – вот именно тогда он был счастлив. И вряд ли это повторится.

– Ну, это лукавство, я вам скажу! Оценить себя со стороны невозможно, это самая необъективная из оценок. Изнутри себя оценивать без толку, а со стороны – вообще полное безобразие. Вот давайте подумаем… Если бы счастье в жизни человека закончилось окончательно и бесповоротно, он должен был бы, как порядочный человек, лечь в гроб и помереть. Если он действительно думает, что в его жизни, как в анекдоте, «все уже было», то в целом надо с этой жизнью заканчивать. Точнее, сначала к психотерапевту, а за тем в аптеку – за антидепрессантами.

– Ну, надежда умирает последней…

– Поэтому я и говорю, что есть в этом ответе на ваш вопрос определенное лукавство, которое я не поддерживаю только по той причине, что оно глубоко пессимистического свойства и ни к чему хорошему не приведет, а к плохому – сколько угодно. В действительности мы все живем надеждой на счастье, на то, что станет лучше, что все еще наладится. «Счастье будущим живет», как писал Пушкин Александр Сергеевич. Люди верят, надеются, ждут: «Вот разведусь со своей женой ненавистной, найду себе женщину, которая меня полюбит и будет родной душою, и наступит мне счастье. Вот поменяю свою рухлядь, которая глохнет на каждом перекрестке, на новую машину и буду счастлив абсолютно. Вот будет у меня работа, где я смогу реализовываться на 100 %, и будет мне счастье». Живет счастьем…

Так что предложите ему: «А давай, дружок, прямо сейчас по SPA-программам всяким разным пройдемся, будет тебе полное восстановление жизненных сил организма. Потом подыщем тебе девушку мечты твоей незаурядную, новую машину приобретем, новые дом-квартиру-дачу. Да, еще сразу отпуск на Канарах! Ну и дальше работу распрекрасную организуем, на которую ты приходишь, а там все от тебя в восторге, тебе все подчиняются, и ты рулишь там по полной программе, всего добиваешься…» Где, он скажет, у него счастье? Вот тут, где мы ему нарисовали. У него оно сразу появится «в будущем», понимаете? Это психологический закон.

Но и то и другое – лукавство. «Счастье в будущем, счастье в прошлом»… Теория одна! Счастье – это не «полный комплект всего для полного счастья». Счастье – это специфическое переживание, которое вы или натренировали в себе, или не натренировали. Если ты не умеешь чувствовать себя счастливым, если навыка соответствующего у тебя нет, если ты сам – одно сплошное брюзжание и жалобы на несправедливость жизненных обстоятельств, то счастье тебе заказано. И все твои реминисценции в прошлое – это только жалобы, а все твои проклятия, предпосланные будущему, – саморазрушительные действия, ничего больше.

Есть такой замечательный режиссер и актер Антон Адасинский, руководитель театра «Дерево», и он как-то раз замечательно по этому поводу высказался – мол, надо в один какой-то момент остановиться, наконец, и понять, что линия горизонта – это то, что у тебя под ногами, а небо начинается от земли. Это – правда. И там вдали линия горизонта, и линия, что у тебя под ногами, – та же самая линия горизонта, только если смотреть на нее из другой точки. А небо действительно начинается от земли. Поэтому ты уже, в общем-то, в небе. И счастлив, если ты это понимаешь: счастье – это не какое-то неимоверное достижение, счастье – это нехитрая способность оглядываться по сторонам.

В общем, я бы предложил закончить всю эту ахинею с попытками добраться до некоего счастья за границей канадской и понять: счастье – это, во-первых, результат твоих собственных усилий, во-вторых, это просто такое переживание (умеешь его чувствовать – хорошо, не умеешь – прости, пожалуйста, никакими средствами тебе не поможешь) и, в-третьих, это навык, привычка, умение замечать и ценить то хорошее, что всегда есть в жизни. Вообще же, по моему глубокому убеждению, счастье – это привычка так себя чувствовать. Умеешь – в любых обстоятельствах сможешь чувствовать себя счастливым, хотя бы чуть-чуть, но по-настоящему. А не умеешь, то что с тобой ни делай, как над тобой ни колдуй, какие блага неземные к ногам твоим ни клади – тоска зеленая и спасите-помогите.

Мастер-класс счастья

– Даже вредные привычки – они обычно с человеком «случаются» как-то непроизвольно, то есть неожиданно: «бах» – и ты уже двадцать лет как курильщик. Ну, так получилось. А что же тогда хотеть от полезных?

Вы во многих своих книгах пытаетесь обучить этой привычке – быть счастливым. Предполагаются какие-то осознанные, планомерные занятия, домашние задания. Но я, извините уж, что за всю Одессу говорю, уверена, что у многих наших сограждан понимания того, что счастье – это работа, это кропотливый ежедневный труд, – нет. Счастье – оно «вдруг в тишине постучалось в двери». Это то, что приходит случайно. И его можно только терпеливо ждать. А вот работать, выпиливать свое счастье лобзиком – это непонятно.

– Вот, не слушают доктора и сидят потом горюют! А я говорю: «Лобзиком! Лобзиком!» А если серьезно, то никакого особого труда в этом нет. Нужен с умом труд, и все получится.

– Просто сесть и начать его – это счастье – ощущать?

– Просто сесть и начать его выпиливать. Нам же хочется всего и сразу, поэтому и счастье должно упасть откуда-нибудь – сразу, готовое такое, с бантиком и поздравительной открыткой. В действительности счастье достигается постепенно, формированием этого пространства – психологического, социального, общественного – вокруг себя. Это дает результат, а к результату нужно формировать отношение – отношение счастья. А потом надо проникнуться этим чувством и быть с ним. И если мы не научимся этому чувству, то мы не почувствуем счастья даже тогда, когда нам, наконец, дадут все то, о чем мы мечтали.

Счастье – это ощущение, переживание, состояние, иными словами – психологическая реакция. Если вы не умеете ощущать счастье, простое появление в вашем жизненном пространстве каких-то, пусть даже сногсшибательных внешних факторов, ничего не изменит и ничему не поможет. Если вы дальтоник и не можете видеть зеленый цвет, то сколько зеленых вещей вокруг вас ни раскладывай, вы их не увидите как зеленые. Дело не в зеленых вещах, дело в зрении. И со счастьем – так же: дело не в мире, который окружает человека, а в самом человеке. Поэтому сначала надо работать со «зрением», тренировать, так сказать, свой воспринимающий, реагирующий, чувствующий аппарат.

И еще проблема, я думаю, в том, что у нас почему-то считается, что счастье – это что-то такое необыкновенное, огромное, бесконечное, такое пронзительное – до щенячьего визга, до мозга костей, до мурашек по спине и конечностям.

– Конечно. А разве не так? Комета! Молния! Ослепило! Сразило наповал! – Я, наконец, поняла последнее, что меня смущало в определении счастья. Счастье всегда представлялось мне очень сильным переживанием, самым сильным.

– Это ерунда, это все выкиньте. В действительности счастье – это в целом достаточно спокойное, умеренное по интенсивности переживание. УМЕРЕННОЕ! Нет тут никакого экстаза. И не надо путать экстаз и счастье – это ошибка. Экстаз не может быть долгим, а будет долгим – вы перегорите, как лампочка, через которую пустили избыточное напряжение, на которое она не рассчитана. Вы – это психический аппарат, у него определенная есть мощность. Поэтому это очень условно, метафора. Можно и перегореть невзначай. Я все время говорю: «Если вы хотите понять, что такое ужас-ужас, – представьте себе оргазм, который продолжается сутки». Вот это будет пытка! Все умрут. И это никакое не счастье.

Счастье – это тот коридор самоощущения, в котором вы не испытываете выраженного дискомфорта, а комфорт, который вы испытываете, не превращает вас в жареную котлету. Вот навык к такому самоощущению и надо выпиливать. Лишнее – отпиливаем! Причем все лишнее – от передозы восторгов до перегретых нашей собственной неадекватностью трагедий и треволнений. То, что увеличивает ваши переживания комфорта и удовольствия, напротив, следует оставить или даже приклеить. В общем, формируем в себе, с одной стороны, привычку не испытывать негативных эмоций, а с другой – привычку испытывать позитивные эмоции.

Как лечить отсутствие счастья в жизни

Неловко в этом признаваться, но такие рекомендации я пока принимаю со скрипом. Как НЕ испытывать негативные эмоции, если вокруг столько плохого, если каждый день видишь чужие трагедии, несправедливость, боль и страдания людей? Закрыть на это глаза? Отвернуться? Пройти мимо? Сделать вид, что этого нет? Моя мама, когда слышит похожие советы или читает что-то карнегиподобное, заявляет еще более решительно: «Не хочу всю жизнь, как китайский болванчик, с идиотской улыбкой на лице ходить!» Надо разобраться, может, Андрей имеет в виду что-то другое?

– Андрей, вам, видимо, придется мне, как первокласснице, арифметику счастья на счетных палочках показывать. Вот к вам на консультации, например, счастливые люди не ходят, это понятно. Жалуется кто-то на дефицит счастья: «Хочу быть счастливым, а счастья – нет». Были ли у вас случаи, когда вы давали какие-то советы, человек следовал данным рекомендациям, а потом пришел к вам и сказал: «Черт побери, я, кажется, счастлив»?

– Приходят, действительно, с дискомфортом. Но вы допускаете ошибку, когда так передергиваете рекомендации доктора. То, что доктор предлагает избавиться от привычки раздражаться, – это не значит, что он предлагает быть индифферентным, равнодушным, этим китайским болванчиком. Нет. Я не говорю, что вы не должны реагировать на то, другое, третье. Вопрос в том – как вы на это реагируете. На одно и то же событие можно реагировать истерикой, сдержанным гневом, простым недовольством… А можно – делом. Спокойно, рассудительно, делом.

Вот сидит себе доктор в травмпункте, привозят к нему человека со сломанной ногой. Как ему на это реагировать? Начать биться в конвульсиях: «Боже-боже, горе-то какое! Что ж это деется-то! Как же такое могло случиться?! Караул!»? «Зайчик бежал по дорожке, ему перерезало ножки!» Ну нет, наверное. Причитания доктора ничем не помогут больному. И точно так же ваше раздражение на близкого человека ничего не изменит, по крайней мере, в лучшую сторону. Ваше благородное негодование никому не нужно, если только это не способ воздействовать на зарвавшегося субъекта. Ваши призывы к небесам по поводу восстановления попранной справедливости – только нагрузка на голосовые связки. Небеса склонны, вообще-то говоря, игнорировать подобного рода обращения. Нужно дело делать.

Ко мне, как и к любому психотерапевту, люди приходят на прием со всеми скорбями земли русской. И что мне с этим делать? Начать впадать в депрессивный транс? Реветь в тридцать три ручья на пару с моим пациентом? Нет уж, увольте. У меня есть привычка правильно на это реагировать – делом! Реагировать делом – это способ реагирования на негативные события. Я сопереживаю человеку, который обратился ко мне за помощью, но я не ныряю в пучину его трагедии, я его из нее вытягиваю. При чем тут китайский болванчик?.. Просто некоторым кажется, что если мы забились в истерике при виде какого-нибудь чужого несчастья, то, значит, мы хорошие люди, а не забились – значит, бессердечные и вообще – дрянь-человек. Это абсолютно не так. Потому как истинное сострадание заключается в помогающем действии, а не в артистичных позах.

– И как же надо реагировать, когда человек говорит: «Я несчастлив!»?

– Как это лечится?.. Тут все до банальности примитивно и просто. Сначала мы осваиваем нехитрые техники коррекции собственных эмоциональных состояний, и тут человек начинает понимать, что все его негативные эмоции – его же собственных рук дело. В общем, читайте, что называется, книжку «Счастлив по собственному желанию». Это первая составляющая счастья, о которой мы с вами уже говорили.

Далее переходим к более сложным «упражнениям»… Люди счастливы, когда они сами любят и когда чувствуют, что их тоже любят. И я утверждаю, что есть способы научиться любить больше, «чем обычно», и способы увеличить свою собственную чувствительность к любви другого человека (научиться чувствовать, что тебя любят, – это, я вам скажу, целая наука!). Кроме того, всегда есть ресурс повысить в отношениях с близким человеком само– и взаимоуважение. Все это, как мы помним, второе условие счастья.

Наконец, третий пункт, о котором мы с вами говорили, – это личные цели. Те мои пациенты, которым за время психотерапии удавалось найти какие-то важные для себя цели и приступить к их реализации, в целом чувствовали себя значительно более счастливыми, чем те, кто филонил в этой части работы. Это жестокая правда жизни – мы вынуждены заниматься делом, в противном случае мы перегреемся и умрем. Но заниматься делом без радости от того, что ты им занимаешься, – это уже другая форма самоистязания. Поэтому лучше делать то, что ты считаешь важным и нужным. И получится лучше, и самоощущение будет совсем другое.

И есть пациенты, которым я бы скорее философский курс проводил, нежели психотерапевтический. Это, как вы помните, четвертый, дополнительный элемент – составляющая счастья, венчающая всю его психологическую конструкцию.

– А были такие люди, которые после курса психотерапии говорили вам: «Доктор, кажется, я наконец счастлив!»?

– Это даже забавный вопрос… Человек, который избавился от двадцатилетней агорафобии (страха открытых пространств), например, и получил возможность вернуться к нормальной жизни – без страха выходить из дома, гулять по площадям, ездить в общественном транспорте, спускаться в метро… Он безмерно счастлив! Вы не можете себе представить, что это такое – увидеть его глаза после того, как он проезжает всю ветку метро, возвращается и говорит: «Я проехал! Я смог!!!» Вряд ли тот, кто не испытывал ничего подобного, сможет понять интенсивность и пронзительность такого счастья, но, поверьте мне на слово, оно – огромно. Избавившись от страха, человек обретает свободу. Понимая, что он может контролировать свои эмоции, он становится хозяином своей жизни. Мне кажется, осознание этих истин, переживание этих состояний – это абсолютное счастье. И я всегда говорю своим пациентам в такие минуты: «Запомните это состояние! Прочувствуйте его! Сохраните в себе!»

В последнее время всем, кто пытается жаловаться мне на свою несчастливую жизнь, болячки да проблемы, я советую хоть раз посмотреть альтернативные Олимпийские игры. После этого, по идее, достаточно одного только факта, что ты жив и у тебя есть две руки и две ноги, чтобы испытать прилив настоящего счастья. Правда, одновременно становится мучительно стыдно, что ты до сих пор не потратил и сотой доли тех усилий, которые совершили эти люди, чтобы выбраться из полосы своих «несчастий».

– Люди, которые, пережив кризис в отношениях, смогли восстановить атмосферу доверия и любви в семье, необыкновенно счастливы, – Андрей продолжает перечисление. – Да, они не стали благодаря терапии неуязвимыми для несчастий, но если вдруг снова что-то случится, у них уже есть инструмент, они знают, как им быть в такой ситуации и что делать. Кроме того, им значительно легче избежать ошибки.

Но все равно, как гравитационная сила притягивает нас к земле, так же всякие разные несчастья будут все время тянуть нас в зону несчастья. И если мы хотим учиться летать, нужно понять, каким образом эти многотонные махины под названием самолеты «странным образом» способны держаться в воздухе. А для этого нужно изучить соответствующие законы физики. Точно так же нужно изучить законы психики, которые позволяют нам минимизировать несчастья.

Это не значит, что самолеты не падают, это не значит, что они не сталкиваются при ошибке диспетчера, которую не способен контролировать пилот, это не значит, что самолетам нет нужды в топливе, это не значит, что можно начихать на требования техники безопасности и наплевательски относиться к взлету и посадке. Труд, лобзик, постоянное внимание – все это необходимо, и, к сожалению, даже этого недостаточно, потому как форс-мажорные обстоятельства никто не отменял. Но если вы действительно хотите научиться переживать счастье, у вас есть все шансы. В этом я уверен.

Смысл жизни. Счастливый диагноз

– Вы говорили, что ваши клиенты часто жалуются на ощущение бессмысленности жизни, на непонимание смысла собственной жизни. Не знаю, по окладу ли вопрос, но уж если мы решились дать определение счастья и даже научить быть счастливыми, то и о смысле жизни…

– Знаете, человек, который приходит на прием к психотерапевту с вопросом о смысле жизни, – это первый кандидат в очереди на получение рецепта с антидепрессантами. Я не иронизирую. Почти… Ощущение утраты смысла жизни – это один из симптомов депрессии. Если вы изучите медицинский справочник, то обнаружите этот вопрос в соответствующем списке симптомов. Поэтому первое, что должен сделать врач, – это понять, не страдает ли его пациент депрессией.

Вообще же, мне кажется, что вопрос о смысле жизни перед человеком стоять не должен. Я, наверное, говорю сейчас какую-то ужасную вещь… Но мне кажется, что этот вопрос никому не по окладу. Нет ни у кого такого оклада, чтобы решать подобные вопросы. Смысл жизни – это не та позиция… Понимаете, для того, чтобы ответить на вопрос о смысле жизни, нужно сначала ответить на вопрос – «А что такое жизнь?» Случайная метаморфоза «первичного бульона» или «высший промысел»? Мы, к сожалению, ответа на этот вопрос не имеем и никогда иметь не будем.

Нас произвели на свет, и мы живем. А производить нас на свет или не производить – мы этот вопрос не решали, и нашего мнения никто не спрашивал. Зачем? Не ты себя произвел, и не тебе решать. Произвели – значит, надо, я так думаю. Жизнь ставит перед нами определенные задачи и дает нам определенные возможности. А наша задача, я так полагаю, – использовать те возможности, которые дала нам жизнь, для решения тех задач, которые она перед нами поставила. Она зачем-то все это сделала… Реализовать то, что в тебе есть, то, что в тебе заложено, – это твой долг. Хочешь не хочешь – будь добр, иначе жизнь накажет. Это я совершенно серьезно говорю. Она накажет. Век счастья не видать!

Такова здесь логика, на мой взгляд. Просто здравое рассуждение. А говорить о том, что есть какой-то там абстрактный смысл жизни, – это вы меня увольте, я не готов. Жизнь ставит перед нами задачи, мы их реализуем. Сказать, что эти задачи – смысл нашей жизни… Это, я думаю, тоже неправильно. Ведь, если у нас такую задачу отобрать, мы же не помрем сразу и на месте. Не станет этой, будет другая. Пока есть задачи – решай, пока есть в тебе возможности и потенциал – используй. И если так подходить к жизни, то вопрос – есть в ней смысл или нет в ней смысла – нейтрализуется сам собой.

– Есть такое понятие, как «жизненное предназначение», которое у каждого свое. Именно его реализуют.

– Это, прошу прощения, категория не из психотерапевтической плоскости, а следовательно – не к психотерапевту вопрос. Но я думаю, что жизнь дает нам некие возможности, а дальше уже будь любезен подумать и решить, как найти им достойное применение. На каждом следующем этапе твоей жизни будет появляться что-то, что является следствием твоей прежней работы. То есть, реализуя свои возможности, ты фактически создаешь для себя новые ситуации, получаешь, можно сказать, новые задания. Получил? Вперед!

Мне, например, дан от природы определенный способ думать. Хороший или плохой, правильный или неправильный – не мне судить, но он позволил мне сформулировать некий методологический инструмент, создать методологическую систему. Посредством этой системы я смог структурировать знания о психике таким образом, как я смог это сделать. Получилась вполне себе эффективная модель психотерапии. Теория и практика…

В результате всей этой деятельности я оказался востребован в огромном количестве областей, кроме той, где я мог применить свою методологию и психотерапию. Теперь, например, я знаю, как устроено телевидение, СМИ в целом, что такое «издательский бизнес» и бизнес, который называется у нас «шоу-». Все это доктор разглядел в непосредственной близости просто потому, что последовательно и со свойственной ему занудностью использовал те возможности, которые выдавала ему жизнь.

Теперь, когда я стал публичным лицом, я получил новую возможность – заниматься общественной деятельностью. Буду? По всей видимости, да. А как иначе? Возможности есть, а значит – должен. Мои идеи и ценности разделяют люди, большое число людей. Если жизнь дала мне возможность представлять эти идеи и ценности, я должен это сделать. И моя задача, мне кажется, делать это, думая не о том – зачем я это делаю, а о том, как это сделать максимально хорошо.

– Андрей, мне кажется, что вы лукавите. Вы описываете сейчас ОСМЫСЛЕННУЮ жизнь, вот свою жизнь – она осмыслена! Когда вы описываете ее – я вижу, чувствую, что она осмыслена. Я не знаю точно, что такое «осмысленная», но точно знаю, что это слово к вашему рассказу подходит.

Все-таки мы как-то внутри, не знаю как, но измеряем степень осмысленности жизни. Ну есть же такое! Мы все примерно одинаково понимаем, что если человек всю жизнь подличал, помогал фашистским оккупантам, тунеядствовал, спился, под забором валялся, там и умер как собака – это бессмысленная, никчемная жизнь, никчемушная. Никому не сделал добра, ничего не сотворил своими руками, ничего не оставил потомкам… Понятно, что все-таки эта жизнь бессмысленная. И наоборот. Сейчас снимают много передач об известных людях – красивых, талантливых, интересных своей творческой и просто биографией. Недавно смотрела фильм о Георге Отсе. ВИДНО, что это цельная жизнь, и жизнь осмысленная. А иначе чего было пленку тратить? То есть какие-то внутренние критерии оценки смысла в нас есть.

– Сейчас вы почти дословно процитировали текст какой-то из моих книжек – кажется, «Счастлив по собственному желанию». Там я говорю, что нет смысла, но есть осмысленность. Примерно так… В общем, не надо стремиться найти смысл жизни, надо стремиться к осмысленности жизни. Если вам кажется, что я в этом преуспел, приятно.

Честное слово, не читала. Но тоже приятно – хоть об этом мы с Андреем думаем одинаково.

– А в отношении смысла… Знаете, есть какой-то особенный смысл в этой жизни или его нет, можно его найти, определить, формализовать и доказать, что это действительно он, или нельзя – это все лирика. Но если у нас нет ответа на такого рода вопросы, это не значит, что наша жизнь не может быть осмысленной. Может. И я даже предлагаю этим заняться, начать так жить – осмысленно и так ее ощущать. Если кто-то идет какими-то другими путями, не использует возможности, которые дает ему жизнь, не реализует свой потенциал – ну, это его личный выбор, у нас же свобода выбора. Мы можем выбрать, под каким забором умрем, и под забором ли. И мы же выбираем – быть нам счастливыми в этой жизни или быть несчастными. Мы. Сами.

Если бы я была кинокритиком и мне заказали анонс к фильму Эмира Кустурицы «Жизнь как чудо», то я не стала бы описывать место и время действия картины, как-то характеризовать ее чудаковатых героев. Ни про войну в Боснии, ни про изгибы биографии мужа-инженера, жены-певицы, сына-солдата, а также других действующих лиц и исполнителей. Даже про любовь к заложнице-мусульманке не упомянула бы. Написала бы просто: «Этот фильм – самоучитель по счастью». Вопреки всему, несмотря ни на что. В любые, даже самые трагические моменты жизни и истории.

Кажется, достаточно всего один раз прочувствовать, воспринять жизнь как чудо, и практически все вопросы этой главы отпадут сами собой. А остальные – снимутся с повестки дня после того, как мы научимся относиться к своей жизни как к СВОЕМУ рукотворному чуду. Которое мы можем, а значит, должны творить каждый день. Должны сами себе.

Глава пятая

Среда обитания, или Разные лики культуры

«Это неправда, что у нас народ ничего не понимает в искусстве. Ставим в сетку какое-нибудь авторское кино, он смотрит первые пять минут, понимает: искусство – и… переключается на другой канал». Цитата по памяти из Константина Эрнста.

А кто-то до сих пор продолжает считать, что мы – самая читающая страна в мире, хотя это, увы, уже далеко не так. Да и сама литература стала своеобразной, на полках книжных магазинов все больше «легких» книг – для метро, «для Турции», для отдыха мозгов после тяжелого трудового дня.

Давным-давно, в юности, я часто ходила в театры, кино, музеи, много читала. Сейчас «встречи с искусством» происходят гораздо реже. Мои друзья тоже сетуют на этот дефицит – и времени, и того, что хочется смотреть и читать. Только ли в возрасте дело? «Совершенно некуда сходить, сплошная развлекуха и кич», – обиженно заявила двадцатилетняя подруга моего племянника, студентка одного ну очень гуманитарного вуза, отвечая на дежурный вопрос о том, как они предпочитают проводить свободное время. Права ли она?

И вообще, как изменились наши представления о культуре и искусстве за последние пару десятилетий? Говоря экономическим языком – какова структура спроса и предложения на культурные ценности? Как они влияют на нашу психологию? Какие преимущества может получить человек культурный сегодня? И что вообще представляет сегодня этот «человек культурный», какой именно культурой он должен обладать? Неплохие темы для беседы с психотерапевтом.

Мы с Андреем с самого начала решили посвятить последнюю главу книги культуре психологической. Но обойти стороной культуру в целом было бы совсем неправильно. Потому что она… паровоз. Впереди которого не побежишь.

Именно в рамках культуры создается, сохраняется и передается из поколения в поколение все самое лучшее, что есть у человечества, самые красивые мысли и образцы достойного поведения – культурные ценности. Благодаря приобщению к культуре люди становятся лучше, чище и добрее. Вроде бы банальности, точнее, прописные истины? Но – истины же!

Андрей не устает повторять, что человек – существо социальное, даже стайное, что он не может существовать вне социума. Но точно также человек не может существовать и вне культуры своей страны, своего народа. Мы живем внутри этого пространства. Замечая или не замечая это, пользуясь достижениями культуры или проходя мимо, мы существуем в ее контекстах. А значит – это наша среда обитания. И изучить ее повнимательнее стоит. Тем более что за последние два десятилетия в ней очень многое изменилось.

Настоящее искусство. Первичные признаки

– Правда, что такое культура вообще, я с трудом себе представляю, – беседу с Андреем я начинаю с чистосердечного признания. – А с ее современными разновидностями вообще иногда теряюсь в догадках – это еще культура или уже нет?

– Да, понятие «культуры» очень размыто. Если без каких-либо приставок, я бы использовал его только в связи с некими художественными и интеллектуальными ценностями. Но как раз тут и возникают в последнее время большие проблемы. Сложилась парадоксальная ситуация: критерием в этом отборе – что считать художественной ценностью, а что нет – все меньше оказывается качественная оценка произведения искусства (вдумчивая и аргументированная), и все большее значение приобретает ее положение на рынке.

Причем это происходит как через непосредственное соотнесение с ценой, так и вопреки процессу ценообразования. С одной стороны, ценность произведения все чаще определяется аукционной стоимостью, то есть, по большому счету, модой. Тут цена и ценность – синонимы. Но, с другой стороны, существует тенденция разделять востребованное на массовом рынке «искусство» от невостребованного и считать последнее культурным достоянием только на том основании, что, мол, если «пипл хавает», то это в принципе не может быть искусством, а если ты аутсайдер и тебя не покупают – то это красота писаная.

Очень сомнительная, на мой взгляд, позиция: если не «хавает», то, значит, это высокое искусство, «просто им не понять». Даже если это в чем-то и так, нет никаких оснований думать, что всякая невостребованная на рынке творческая активность имеет ценность. Скорее из невостребованного на рынке большая часть – никакое не искусство и к культуре никакого отношения не имеет. И только отдельные авторы, произведения, не востребованные современностью, действительно чем-то замечательны. В общем, так сейчас получается, что истинными лидерами и представителями современной культуры некоторые авторы признаются только на том основании, что они аутсайдеры. Мол, Ван Гога не признавали, он при жизни ни одной картины не продал, и мы такие же. Сомнительно… Думаю, что это такая своеобразная психологическая компенсация за отсутствие славы – мол, нас не принимают, денег нам не дают, но зато мы творим великое, мы – Культура. Вот такой переворот в сознании.

Наблюдение «в яблочко». От знакомых художников и писателей я слова доброго о более успешных коллегах не слышала. «Крусанов? Да он просто хорошо устроился на работу – редактором в издательство, вот и получил возможность много печататься…»

А недавно и вовсе курьез случился. Пришла в гости к знакомой, начала рассказывать о поездке в Испанию и посещении музея Сальвадора Дали. А ее супруг тут же устроил мне показательную порку, поскольку сведущ в области изобразительного искусства. Дали оказался полным бездарем, не владеющим техникой рисунка и сыгравшим роковую роль в развитии целого направления в живописи, ибо захламил своей мазней всю Европу и тем самым не дал проявиться целой плеяде более талантливых и блестящих художников. Уф, вот так, ни больше, ни меньше.

Правда, обошлось без драки, мы примирились на том, что Дали – гениальный менеджер по маркетингу и рекламе собственных товаров народного потребления. Все-таки зачатки психологической культуры в нас уже есть. Но о ней нам с Андреем еще предстоит говорить.

– Вообще же, когда экономический фактор начинает «рулить» в наших оценках чего-то, что по определению субъективно, – это страшное дело. Вот возьмем все это наше «прогрессивное человечество». Ну прямо бьется оно в падучей, что на прилавках Дарья Донцова, а в телевизоре «Аншлаг». А чего биться-то? – доктор интересуется. – Вы посмотрите на происходящее и поймите – что да как вам делать в сложившейся ситуации. А то сидят – и сокрушаются: «Село! Понаехали тут! Семечки лузгают! Где наши чудные интеллигенты да диссиденты?!» и так далее.

После бурных и, мягко говоря, непростых перестроечных лет, голодных лет начала девяностых, людям захотелось чего-нибудь простенького, незатейливого и желательно живенького, чтобы глаз цепляло. Тогда-то и сформировалась эта мода на глупости по ТВ – пошленькие «гэги». Дарья Донцова появилась после кризиса 98-го года: «уткнуться в книжку и забыться» – называется. Массовое искусство стало оцениваться не с позиций «хорошо-плохо», «красиво-некрасиво», а с точки зрения некой его «неспецифической психотерапевтической функции»: помогло забыться, отключиться, выпасть из жизни хоть на какое-то время – и прекрасно!

Сейчас ситуация меняется – у людей больше энергии, шире интересы, но мы разобщены. 5 процентов хотят что-то о политике посмотреть, 5 – о социальных проблемах, 5 – об искусстве, 5 – о внутреннем мире человека, 5 – о научных достижениях. А «гэги», как и в любом обществе, стабильно набирают в России 20 процентов. И телевидение пока идет по пути наименьшего сопротивления – вместо того чтобы объединять общество, заинтересовывать, просвещать, формировать вкус и систему ценностей нации, зарабатывает свои стабильные 20. У нас любят говорить, что это, мол, бизнес – телевидение рекламу продает, а поэтому «вынуждено»… Но, на мой взгляд, это не проблема «рынка», это проблема тотального недоверия нас друг к другу и недостатка воли, и отсюда – отсутствие смелых решений. Ну и бедность идей, видимо, не в последнюю очередь сказывается.

И с книгами нечто похожее происходит. В России, вообще-то говоря, очень мало читают (на страну, где сто миллионов уж точно способны читать, средний тираж современной прозы колеблется в районе полутора тысяч экземпляров – это даже не смешно), а покупательная способность у населения – низкая (то есть цена у книжек не может быть большой), в результате автор получает за свою книжку каких-нибудь двести долларов. И на что ему жить, прошу прощения?

Но вот эти лидеры нашего книжного проката… Во-первых, их раз-два и обчелся. Во-вторых, и их тиражи вовсе не запредельные – ну, сто тысяч экземпляров, ну, двести, триста-четыреста – это край. На сто миллионов потенциальных читателей! Это ведь те же самые 20 процентов «гэгов» с телевидения – «Аншлаги» в письменном виде. А где еще 80?! Что они читают? Это же гигантская масса на самом деле! И то, что эта гигантская масса способна читать, – очевидно. Это показали перестроечные годы с их полумиллионными и миллионными тиражами. Так где вы? Ау!

В общем, диагноз тот же самый: мы разобщены, у нас нет авторитетов, к которым мы готовы прислушаться, – мол, почитайте или посмотрите вот это, это действительно интересно; и наконец, нет системы качественной оценки продукта культуры, когда нам не просто говорят, что это, мол, «хорошо», но еще и подсказывают – почему хорошо, а это важно объяснять. А эти рассуждения, что у нас страна отсталая, потому что все Донцову читают и «Аншлаг» смотрят, – ерунда. Не все, не надо передергивать. А вот где все? – это вопрос.

Ну, читает 20 % населения Донцову, ну, смотрит тот же самый процент людей «Аншлаг», «Улицы разбитых фонарей» и какой-нибудь «Марш Турецкого», и что? Вполне эти произведения могут претендовать на свои 20%. Это не вопрос экономики, культуры или даже «массового сознания». Может быть, проблема в том, что высоколобые господа не смогли заинтересовать собой и своим творчеством оставшиеся 80 %, которым «Аншлаг» тоже не очень нравится. В том ли дело, что эти высоколобые господа чересчур авангардны?.. Сомневаюсь. Да и как вообще получилось, что между «Аншлагом» и этим авангардом такая гигантская мертвая зона образовалась? Целых 80 %! А может быть, дело в том, что эти высоколобые господа сами ничего и не читают? Поклонники «низкого жанра» – хоть читают, голосуют за своих любимцев рублем! А вы-то где? Почему молчит ваш читательский голос? Или вас полторы тысячи на всю Россию? Что-то я сомневаюсь опять…

Короче говоря, я бы вообще отказался от этого противопоставления: тут – «Аншлаг», там – «Авангард»; вы, мол, дебилы, а мы светочи мысли. Есть сомнения, что все так однозначно… Я бы даже отказался от разделения на массовую культуру и на элитарную. Сейчас, мне кажется, есть культура, которая хороша как «продукт потребления», – и не важно, Донцова это или Зюскинд, а есть культура, которая требует от человека серьезных душевных вложений, интеллектуальной работы и так далее. Сейчас во всем мире бум на философскую литературу, а детективы, наоборот, падают ниже некуда. Там возникла потребность потрудиться головой. И у нас она возникнет. Когда-нибудь…

Но то, что ты аутсайдер, – это вовсе не значит, что ты создаешь настоящие произведения искусства. И если тебя не выставляют – это не значит, что ты хороший художник. И если тебя не публикуют – это не значит, что ты хороший писатель. Равно как и наоборот.

– То есть, по вашему мнению, сейчас вообще нет никакой связи между талантом и успешностью – ни прямой, ни обратной?

– А каким образом, посредством чего они могут быть связаны? Гений часто бывает чудовищно неусидчив, он зависит от своего состояния, настроения, вдохновения, а бездарность, напротив, дотошна и, как результат, плодотворна. Гений может совершенно не уметь ладить с людьми, а бездарность, наоборот, – ладить прекрасно и благодаря этому многого добиваться. Бывают гении, которые никогда не станут «подстраиваться под аудиторию», под ее вкусы, интересы и настроения, а бездарность вполне может выполнить «госзаказ». Логично? Логично.

Но, с другой стороны, если так рассуждать, то у гения вообще нет никаких шансов быть успешным… А это полная ерунда. Бывают, кстати сказать, гении и весьма усидчивые, и умеющие общаться с людьми прекрасно. И как тут отличишь – где гений, а где посредственность, выдающая себя за гения? А где, кстати сказать, гений, который не только о себе думает и своих личных драмах, но и о людях, а поэтому и беспокоится о том, чтобы его работы дошли до «конечного потребителя», были им восприняты благосклонно? Беспокоится, работает в этом направлении и, как результат, достигает успеха.

А теперь давайте зайдем с другого конца – может быть, публика не может принять гения, а потому только бездарность достигает безумного успеха? Но кто более популярен – Моцарт или Шостакович? Моцарт Вольфганг Амадей – вне сомнений. Он меньший гений, нежели Дмитрий Дмитриевич? Ну тоже, наверное, вряд ли. Просто музыка Моцарта, по крайней мере ее часть, куда более приятна слуху, нежели основной массив музыки Шостаковича. Ее легче, ее приятнее воспринимать. Она не требует усилий со стороны слушателя. Ну или в меньшей степени требует, нежели музыка Шостаковича. Вот и вся разница. Естественно, что у Моцарта больше шансов на успех у публики, нежели у Шостаковича. И теперь ваш вопрос – как связан талант с успехом? Нет прямой связи. Тут множество нюансов…

В конечном итоге мы переходим из сферы субъективной оценки в сферу, где есть критерий – простое или сложное, требующее затрат усилий со стороны слушателя, зрителя, читателя или не требующее. То, что сложнее, разумеется, имеет больший воспитательный компонент: то, что сложнее, в отличие от простого и понятного, заставляет нас производить некую работу, а работа всегда хороша для внутреннего развития человека. Если совсем просто, где нет изысканности простоты (а «простота» может быть изысканной, как, например, у Моцарта), это, скорее всего, в меньшей степени относится к явлению культуры. Хотя сложность как таковая тоже не может являться единственным и несомненным признаком культуры, произведением искусства.

То, что точно не является искусством, не дает нам ничего, кроме удовольствия. Если же кроме удовольствия мы получаем еще что-то – или совершаем какой-то внутренний труд, или изменяемся сами, или переживаем вдохновение и желание, в свою очередь, совершать какую-то творческую работу – это, скорее всего, искусство. Хотя тут опять же появляется Его Величество «Вкус» и Его Высочество «Предпочтение». Тут уже психофизиология. Кто-то просто по своим внутренним, психологическим особенностям более склонен восторгаться зрелищем, кто-то звуком, кто-то цветом. И дальше тоже дифференцировка – для кого-то динамичное зрелище просто в силу скорости реакции психического аппарата зрителя предпочтительнее, нежели зрелище «в рапиде».

Но там, где одно только развлечение и ничего больше, – это точно не вопрос культуры в том высоком смысле, в котором мы привыкли о ней думать. Можно смотреть программу «Аншлаг», можно смотреть программу «Кривое зеркало», я не вижу к этому никаких противопоказаний. Знаете, я сам сначала относился с легким снобизмом к такому юмору, очень специфичному: о пьянках-гулянках, о конфликтах в семье, о всяческих скабрезностях – вот весь набор юмора, который обнаруживается в такого рода программах. Но как-то раз поздно вечером, почти ночью уже, после монтажа шел по коридорам Останкино и услышал гомерический хохот. В бесконечных останкинских коридорах он звучал просто как сирена! Это было что-то из ряда вон выходящее. Я заглянул в комнатку, откуда раздавался этот звук. Там сидела пожилая вахтерша и смотрела одну из этих программ. И я понял, что у этих программ есть своя, более чем благодарная аудитория, и заставлять ее смотреть симфонический концерт было бы и странно, и неправильно, и даже жестоко.

А искусство… Оно потребует от нас труда, мы будем переживать напряжение, нам, скорее всего, придется совершить некую работу, но при этом мы будем получать удовольствие как от самой работы, так и от тех изменений, к которым нас данное произведение подтолкнет. Если же вы совершили усилие, а удовольствия никакого не получили, это вас никак не обогатило, то, скорее всего, это не было произведением искусства. Впрочем, придется сделать скидку на особенности своей психической организации… Никто из нас не является эталоном, по которому можно производить замеры – подлинное искусство перед нами или подделка. Вот такое у меня отношение к культуре.

Впрочем, все это хорошо и действенно лишь в том случае, если мы находимся в постоянном контакте с тем, что есть искусство или претендует на эту роль. Без систематических упражнений в этом деле – выставки, спектакли, кинофильмы, концерты, литература – все это предприятие под названием «приобщение к прекрасному» теряет всякий смысл. А если будет этот систематизм, то у творцов будут и заслуженные ими гонорары. Что важно. В противном случае все наше искусство благополучно перекочует на ближайшие кладбища и мы будем изучать одну только «историю искусства» в разделе «Как это было».

Правовая культура. Вводный курс

Да, похоже, слово «культура» настолько неопределенное, что является просто фоном для каких-то более очерченных понятий. Вы заметили, когда Андрей начал говорить о чем-то определенном, то сразу заменил слово «культура» на слово «искусство»?

Наверное, имеет смысл говорить о культуре только в приложении к чему-то: правовая культура, психологическая культура… И здесь слова «правовая» и «психологическая» – ключевые, несущие основную смысловую нагрузку.

– «Тварь я дрожащая или право имею?» Андрей, очень хочу задать вопрос о правовой культуре. Это ведь тоже культура! Правда, такого понятия в советском обществе не было вовсе. А ведь это не только юридический термин, это не просто знание параграфов разных законов, но и уровень осознания – чувства, что у тебя есть права. С уважительного отношения к собственным правам начинается уважение прав другого человека, а значит, и другой статус нашего сосуществования, нашего общения друг с другом.

– Я думаю, что правовая культура – это прежде всего знание своих прав, своей ответственности и внутренняя готовность защищать и то, и другое. К сожалению, в массе своей эта готовность у россиян категорически отсутствует. Мы не верим в то, что можем себя защитить. И прежде всего потому как мы не понимаем, что именно в таком случае мы должны защищать. Защищать кого-нибудь другого – это пожалуйста, тут мы, что называется, и «пасть», и «моргалы». А самих себя – нет, не умеем, не можем, не понимаем. Мы вообще живем с каким-то странным чувством… словно черепаха, у которой украли панцирь. Вот так живет целый народ, живет и чувствует себя беззащитным.

Зачем нужны законы, зачем они создаются? Если мы уйдем от обсуждения деталей, то увидим, что главная задача закона – защитить законопослушных, порядочных граждан. На первый взгляд это какая-то тавтология, но так и есть: законы нужны для того, чтобы защитить тех, кто не ворует, не мошенничает и не насильничает, от тех, кто всем этим занимается. То есть главная цель закона – защитить гражданина от всех возможных напастей, которые могут встретиться в обществе, во взаимоотношениях между людьми. Кроме того, законы призваны защищать тех, кто оказывается обездоленным перед лицом обстоятельств, чтобы они – эти обездоленные – не перешли в разряд тех, с кем закон вынужден бороться.

В любом случае закон – это то, что должно защищать. Это инструмент защиты. Но почему мы все поголовно впадаем в панику, когда слышим это ужасное слово из пяти букв – «закон»? В нашем массовом сознании закон ассоциируется с наказанием, а не с чувством защищенности. Вот это и есть правовое бескультурье, наследие тоталитарного прошлого. В тоталитарном государстве у его граждан формируется подсознательное чувство вины: «Страна столько для тебя сделала! Партия вся находится в перманентной заботе о тебе! Вождь ночами не спит, все думает, как твою жизнь улучшить! А ты?! Тунеядец и проходимец!» В общем, привыкли мы паниковать при слове «закон». И это то, что мы должны в себе изжить, выдавить, так сказать, по капле. Только когда отношение к закону в обществе изменится, только когда в законе перестанут видеть инструмент наказания, а будут видеть средство защиты, только в этот момент правовая культура и пойдет в гору.

Мы должны понять, что мы имеем право на защиту, что мы должны защищать себя сами, согласуясь с нормой закона, используя закон, чтобы отстоять свои права. Это моя жизнь, моя семья, мой дом, и я буду защищать все это где угодно. Понадобится – в суде, не в суде – так выйду на улицу и перегорожу дорогу (получив на то разрешение, разумеется). Вот когда появится в нас эта готовность защищать себя, это станет днем рождения нашей правовой культуры. Скажу вам по секрету: мне очень нравится, когда демонстранты перегораживают дороги, хотя это и доставляет мне как автомобилисту ряд неудобств. Люди реализуют свое право защищать свои права – по-моему, это замечательно. Они вышли на улицу, и я ими горжусь, они проявили эту готовность. Мне кажется, что правовая культура эволюционно формируется только таким образом.

А я обычно испытываю, мягко скажем, досаду, когда из-за разных демонстраций и митингов дороги перекрывают. Праведный гнев закипает и ярость благородная опять же: они что, не понимают, что ограничивают мою свободу передвижения?!

Может, действительно стоит как-то различать – ДЛЯ ЧЕГО, во имя чего люди решились причинить такие неудобства согражданам? Или это футбольные фанаты после матча от растрепанных чувств другим нервы треплют, или, действительно, это люди, которым что-то небезразлично, которые видят какую-то серьезную проблему и пытаются сообщить об этом мне и всем-всем-всем. Важна ПРИЧИНА, по которой тебя потревожили.

– И только когда я начинаю относиться к закону как к инструменту моей защиты, я начинаю им интересоваться, я начинаю его изучать. «Что он мне предлагает?», «Какими правами я располагаю?», «Как я могу поступить?» и так далее – вот все эти вопросы. Я хочу защитить свой бизнес, поэтому я изучаю налоговое законодательство, другие нормативные акты, определяющие работу бизнеса в России. Я начинаю эти документы читать, но главное – как читать! Предметно и пристрастно!

Мы имеем право на защиту, и мы будем защищаться. Мы звери мирные, мы не хищники в этом лесу, но если появляются волки, мы будем защищаться, и у каждого будет своя рогатина. Этой рогатиной является закон, который надо изучать, который нужно понимать, изменения которого, если это необходимо, надо требовать от депутатов. У нас же кандидат в депутаты не может сказать: «Я иду в Госдуму, чтобы внести такую-то поправку к такому-то закону». Его никто не поймет, решат, что он болен. А он-то, такой кандидат, как раз самый здоровый. Он предлагает нам улучшить закон, то есть наше средство защиты!

Мне кажется, сейчас ни один закон вот в таком смысле не воспринимается. И получается порочный круг: мы в закон не верим, поэтому не изучаем, поэтому не можем пользоваться, поэтому не можем его поправить, поэтому он нас не защищает, поэтому мы в него не верим. В каком же месте эту конструкцию можно разорвать? Андрей указывает на самое слабое звено.

– Мы не верим в то, что имеем право на защиту наших прав, – в этом проблема. У нас нет внутренней готовности защищаться, и поэтому нам все эти «рогатины» до лампочки. В результате приходят волки, и поминай как звали. Мы даже не сходили, не справились, в каком состоянии инвентарь! Но если ты понимаешь, что волк может напасть, если ты понимаешь, что ты будешь защищаться, – ты идешь и проверяешь рогатину. Так в правовом государстве человек идет и сверяется с законом: «Что там у нас в законе говорится? Какие у меня права? Чем они защищены?» А потом к депутату: «Товарищ, чини рогатину, а то я тебя другой рогатиной!» В общем, конструктивный разговор может получиться…

Психологическая культура. Основной курс

– О психологической культуре вы говорите очень часто – и в своей телепередаче, и в разных книгах, статьях, иллюстрируя поведение людей в разных ситуациях, давая конкретные рекомендации. Но если бы вы действительно начали писать учебник по психологической культуре – как бы вы объяснили, что это вообще такое, в первом параграфе? Пусть он называется, как и положено, – «Основные термины и понятия».

– Боюсь, тут дело не совсем в терминах… Знаете, я какое-то время пытался проанализировать разницу своего самоощущения в разных частях планеты. Вот я в России – в Петербурге, в Москве, в Самаре, в Екатеринбурге, а вот я в Париже, в Риме, в Бангкоке, в Хельсинки, в Тунисе. Я просто хотел понять собственное самоощущение в разных обществах, в разных культурах. Мы ведь где-то же прямо холкой чувствуем, как люди к нам относятся. И вот самый главный принцип психологической культуры, который, мне кажется, можно сформулировать так – это личная заинтересованность каждого из нас в том, чтобы помочь человеку, который рядом. Понимаете, о чем я говорю? Речь не идет о жертве или о вселенской любви, речь идет о заинтересованности в том, чтобы помочь…

Лучше, наверное, на примерах. Вот вы идете по улице, останавливаете прохожего и спрашиваете, как вам пройти туда-то и туда-то, а он вам объясняет – заинтересованно, с желанием помочь вам добраться туда, куда вам нужно, беспокоится, а напоследок желает удачи, чтобы вы нашли то, что ищете. Мне кажется, что психологическая культура проявляется именно в таких мелочах. Он понял, что вы заблудились, что вам плохо, что вы нуждаетесь в помощи. И он не просто сказал: «Ну, милок, иди прямо-прямо, потом налево и еще раз прямо», а он захотел вам помочь. Вот именно это искреннее желание помочь другому человеку, потому что тебя это не обеднит, а другого – по-настоящему выручит.

Или вот вы сидите в каком-нибудь кафе, разбираетесь с меню, не можете там чего-то понять, и дальше появляется официант… Он может кисло смотреть на вас – мол, пришли тут дебилы всякие, в трех пунктах разобраться не могут, сами не знают, чего хотят, а еще по ресторанам шляются! Но может среагировать и по-другому: понять, что у вас действительно проблема – ну не понимаете вы, что там такое написано или что это значит! И он волнуется, потому что вам предстоит потратить деньги, и жалко, если вы потратите их не на то, на что хотели бы, да к тому же вы еще и голодный, и у вас, возможно, аллергия на какие-то продукты и так далее и тому подобное. И он хочет вам помочь выйти из того затруднительного положения, в котором вы оказались. Ему это ничего не стоит, а вам он может помочь, и он хочет…

– Хотя бы для своего кошелька! Ладно, просто так, за ответ на вопрос «Как пройти в библиотеку?» – тебе 50 рублей не дадут, а в ресторане-то почему?

– А этого методом финансового вознаграждения добиться невозможно. Ну правда! Человек, может, и понимает, что в результате оказываемых услуг у него есть шанс заработать неплохие чаевые. Но плевал он на чаевые! Он себя не на помойке нашел! Понимаете, о чем говорю? Он НЕ хочет помогать, не испытывает соответствующей внутренней потребности. И вот именно наличие этой внутренней потребности – и есть признак наличия психологической культуры. И потому мне кажется, что вся она – в одном этом правиле.

Вот вы – врач, к вам приходит человек, и вам небезразлично, что он страдает. К вам миллион таких больных приходил и еще один миллион придет, но вы ему, данному конкретному человеку, хотите помочь, потому как у вас есть такая возможность, а он – нуждается в этой помощи. Не «должны», не «обязаны», не «привыкли», а хотите… Это психологическая культура. Я не говорю, что так происходит, я говорю, что если это так происходит, то это – психологическая культура во всей ее красе. От врача ждут, разумеется, что он должен хотеть помогать людям. Но понимаете, профессия не может заставить человека чего-либо хотеть. Профессия в лучшем случае должна привить ему чувство ответственности, но не желание. Нельзя по требованию влюбиться, нельзя по требованию захотеть. Человек или хочет, или не хочет. Психологическая культура – когда хочет, сам.

А вот вы обращаетесь к милиционеру. Думаю, он догадывается, что вы это делаете, потому что нуждаетесь в помощи, а вовсе не потому, что у вас такое распрекрасное настроение, чтобы о всяких безделицах с милиционером поболтать. Нет, наверное, он понимает, что у вас проблема, я так думаю. Но как он реагирует?.. «Ну что там у вас еще?!» – такое ощущение, будто он был занят каким-то архиважным делом, а ты его отвлек какой-то ерундой. И это не просто дефект профессионализма, это дефект психологической культуры.

Почему я называю эту культуру «психологической», а не, например, просто «хорошим воспитанием»? Потому что речь идет об эмоциональном участии. Пожилому человеку можно уступить место в транспорте, потому что «так положено» или потому что «не хочется нарываться на скандал», а можно по желанию это сделать – потому что ты смотришь на него и понимаешь, что ему тяжело, что тебе ничего не стоит стоя проехать пару остановок, а для него это работа, причем не из легких. Вот это «по желанию» может только изнутри идти, его нельзя директивным методом вызвать, его даже нельзя привить. Это должно идти изнутри, от ощущения, что рядом живые люди, и одни нуждаются в помощи, а другие могут ее оказать без всяких существенных затрат со своей стороны.

Кто-то оказался в затруднительном положении, и я ему в этом затруднительном положении оказываю помощь, причем по факту – сугубо психологически. Вас спрашивают: «Как пройти туда-то?» Вы отвечаете: «Сейчас попробую разобраться. Не гарантирую, что найду эту улицу, но у меня есть карта и можно посмотреть». Это не вопрос каких-то безумств – мол, а давай мы тебя отвезем, куда тебе надо, красную дорожку постелим, духовой оркестр организуем в честь перевозки… Я говорю не об объеме помощи, я говорю об объеме заинтересованности. Потому что это неправильно – продолжать помогать, когда уже заинтересованности в твоей помощи нет.

А в советском обществе существовала даже такая традиция: если уж помощь, то какая-то чрезмерная, а иногда и против воли самого человека. В кинофильме «Служебный роман», который Андрей так любит вспоминать, был очень яркий персонаж «из профкома». А «управдом – друг человека» в исполнении Нонны Мордюковой в «Бриллиантовой руке»?! Парткомы же вообще на божественный промысел замахивались, решали вопросы уровня «Как вернуть мужа в семью»…

– Да, «я тебя сделаю счастливым, даже если ты этого не хочешь». И «железной рукой загоним человечество в светлое будущее».

– С другой стороны, есть много людей, которые просят о помощи постоянно. Это отличный способ переложить ответственность за свою жизнь на других. Получается, что и отдавать помощь у нас пока не научились, и просят иногда не по делу.

– Все логично. Но психологическая культура – это когда вас ни о чем особенно и не просят, но вы просто сами понимаете, что тут у человека проблема, а у вас есть решение, и никакого труда от вас не потребуется. В случае вопроса «Как пройти в библиотеку?», наверное, многие подскажут. Но я же сейчас не об этом говорю – я говорю о том, что это можно сделать заинтересованно, желая помочь, а можно сказать, «чтобы отвязался».

– Есть ли специальная глава в учебнике по психологической культуре, – если, конечно, Андрей когда-нибудь его напишет, например для учащихся средней школы, – посвященная культуре обращения за помощью? У нас ведь действительно люди не умеют просить о помощи, сплошные крайности. У одного уже все, стихийное бедствие, но он героически молчит, барахтается и тонет сам. Попросил бы помочь вовремя, и не дали бы долететь до дна колодца, откуда вынимать – МЧС вызывать надо. Обошлось бы дешевле и без трагедий. Вам наверняка знакомы такие случаи: пришла бы семья к психотерапевту, когда проблемы только начались, разобралась с ними тихо-мирно, и не дошло бы дело до поножовщины.

С другой стороны, действительно есть люди, которые своим несчастным видом заявляют о том, что им требуется помощь, и с ними все носятся как с писаной торбой.

– Мы говорим о психологической культуре… Например, попросить о помощи, пытаясь занять денег – мол, дай мне в долг, перекрутиться до следующей зарплаты, – это против правил. Вы в таком случае не входите в положение человека, у которого испрашиваете деньги. А у него сложное положение, потому как отказать ему вам неудобно (по самым разным причинам), дать – тоже (по тем же самым разным причинам). Это против правил. Это нарушает главный принцип психологической культуры: мы в этом обществе находимся не для того, чтобы создавать проблемы другим людям, а для того, чтобы в меру сил и возможностей помогать им справляться с проблемами. Поэтому не надо просить людей дать вам в долг, а надо пойти и взять кредит в банке. Потому что нельзя ставить людей в неловкое положение, эксплуатировать свои дружеские отношения, заставлять других идти на какие-то риски и ограничения в собственной жизни. В конце концов, ты можешь помереть, а долги за тобой останутся. В общем, так нельзя. И это тоже можно назвать элементом психологической культуры.

Поэтому по поводу просьб о помощи, об этой психологии попрошайки я хочу поговорить отдельно, поскольку это очень большая и больная для нас тема. Мне кажется, что вообще-то это не очень правильно – просить о помощи. И для западного человека это как-то странно. Там вы можете задать вопрос, и люди вам ответят, причем с желанием. Это один из признаков психологически здорового общества. А заниматься попрошайничеством, «выжимая слезу», – это уже другая история. Когда ты о чем-то просишь другого человека, психологическая культура требует от тебя понимания, что ты ставишь его в неудобное положение. И даже если это какая-то мелочь! Человек должен остановиться, отвлечься от своих мыслей, заняться твоими проблемами, потратить на тебя свое время и так далее. Поэтому ты должен быть предельно тактичен, деликатен, уважителен и так далее. Но вот это все: «Люди добрые, помогите кто чем может, сами мы не местные…» – безобразие.

Психологическая культура – это когда ты входишь в положение человека, с которым взаимодействуешь. Если у него какая-то трудность – ты обеспокоен по этому поводу. Если у тебя какие-то проблемы и тебе требуется помощь – ты тоже волнуешься по поводу того, что ставишь человека, к которому обращаешься, в психологически неловкое положение. Вот что такое психологическая культура.

А то, что у нас с помощью такая беда… Знаете, самое ужасное – говорить с операторами «Скорой помощи».

О, у нас уже есть новейший ужас – это служба «01», которая худо-бедно существовала как пожарная, а теперь по Первому каналу идет реклама такая назойливая: «Потому что мы первыми приходим на помощь». Но, вероятно, они забыли об этом пожарных предупредить, а те делом занимаются и телевизор не смотрят.

Звонишь «01», и снулый оператор говорит: «Ну, пожарная». Кстати, я позвонила туда, когда у меня угнали машину, и, в общем, понятно, в каком плачевном душевном состоянии я находилась. А мне – бесцветным голосом: «Машину угнали? Ну так и звоните “02”».

– Думаю, что в данном случае это как раз проявление низкой психологической культуры конкретного оператора. Ты звонишь с реальной проблемой, ты звонишь по телефону, который тебе дали официально. И если бы девушка-оператор была психологически грамотной, то она на автомате определила бы по тону голоса на том конце провода степень вашей «озадаченности» и сказала бы: «Ой, вы знаете, мы пока по этой службе не работаем. Извините за неудобство. Позвоните, пожалуйста, “02”». Причем это ведь даже не вопрос просьбы. Вы спрашиваете о том, что вам положено, ведь вы гражданин государства, и государство обязалось вас защищать. Понимаете, это не просьба о помощи. Государство взяло на себя эту функцию, поэтому у него прокуратура, милиция, суды и так далее. И все это для вашей защиты, если, конечно, вы добропорядочный гражданин. И вот вы им звоните, по сути, чтобы поставить в известность, что у них есть работа. Звоните и сообщаете: «Государство, у вас там кое-что случилось – мою машину угнали!»

– Ага, ребята, у вас там проблемы. Честно говоря, представляю себе эту картинку с трудом. Ну как минимум на том конце провода сильно удивятся!

– Но это – правильный подход. Потому как не вы и не я, а именно государство отвечает за снижение преступности в стране. И если у меня украли машину, это государство плохо работает, а не я растяпа и «помогите мне кто чем можете». Это государственные органы позволяют преступникам разгуливать по стране и совершать преступления. Это они – государственные органы и структуры – должны были изловить имеющихся преступников, создать систему, предотвращающую нарождение нового «преступного элемента», и обеспечить безусловный приоритет законопослушного гражданина перед всяким, кто имеет наглость пытаться благополучие этого гражданина нарушить. В общем, это они не подготовились, и это не ваши проблемы, по большому счету. Вы здесь не просите о помощи, вы здесь говорите: «Товарищи, сигнализирую – тут надо что-то делать!»

Это примерно то же самое, что и с негосударственной системой страхования. Когда я сам плачу за медицинскую страховку, я звоню туда и говорю: «Знаете, господа хорошие, выезжайте! У меня тут температура нарисовалась!» Я не прошу свою страховую компанию о помощи, я сигнализирую ей, что настало время исполнения ее обязательств. Государственное медицинское страхование, на самом деле, в этом смысле ничем не отличается. Только в данном случае средства за меня внесло государство, оно заплатило своей – государственной – медицине за мои возможные болезни. Оно взяло эти деньги из налогов, которые я плачу ему – государству – из своей зарплаты. Другое дело, что девушка-оператор, скорее всего, не виновата в том, что государство нас плохо застраховало или правоохранительную систему не вышколило. Скорее, это мы виноваты, что так получилось, – мы выбрали себе такое государство. Поэтому, наверное, мы будем с ней деликатны, потому что входим и в ее положение тоже. Мы говорим: «Нам, конечно, очень неловко отрывать вас от важных дел, но тут такая оказия приключилась…»

Живо вспомнила свой поход в налоговую инспекцию. Что-то они у себя напутали и прислали извещение о том, что я им должна заплатить налог за транспортное средство, проданное года два назад. А потом прислали еще одно, где кровожадно начислили еще и пени за несвоевременную уплату налога.

Пришлось ехать разбираться – кто их знает, может, в следующий раз еще приставов пришлют квартиру опечатывать. Просидела в коридоре два с половиной часа, в «очереди» из одного человека, оплакивая пропавший рабочий день. Но они в приемные часы были чем-то сильно заняты и гневно одергивали всех, кто осмеливался приоткрыть дверь. И еще у них были каждый час «проветривания» по 15 минут, когда они дверь просто запирали. А еще… рабочий день заканчивался в 17:00, а последнее проветривание по графику начиналось в 16:45. Ничего не скажешь, «все на благо человека».

И вот в 16:40 я, наконец, не выдержала и решительно зашла. Чего я только в свой адрес и адрес «таких, как я» не услышала! Но тут произошло чудо, и тетка произнесла фразу, которую я не забуду никогда: «Ну ладно, так и быть, я вас приму, но запомните, я это делаю не потому, что это моя обязанность, а просто мне вас жалко». Это в рабочее-то время!

– Сетовать на организацию нашей жизни можно сколько угодно. Но она не вчера возникла, и ее не дядя нам сделал – мол, на, берите, пользуйтесь, дареному коню в зубы не смотрят. Нет, это наша страна, наши люди, наш уровень психологической культуры. Но если бы все с ним было в порядке, то разве стал бы я сейчас говорить об этом? Вряд ли. И поэтому я говорю о том, что психологическая культура – это вещь важная и нужная. Говорю, потому что нам ее недостает. Когда же мы поймем, что это такое – психологическая культура, и когда мы поймем, что с ней будет лучше (нам всем и каждому в отдельности), мы начнем ее делать. А пока не поймем, будем мучиться – и главное, ничего не изменится.

Психологическая культура – это наша готовность, наши желание и умение войти в положение другого человека. Быть ему не «волком», а другом. Человек человеку – кто? Он ему вообще-то друг. Правда, мы об этом как-то совсем позабыли. Вижу ваши сомнения… Разумеется, это «вхождение в положение» может быть только обоюдным, потому как если один человек входит в положение другого, а другой в этот самый момент – нет, то это свинство какое-то, а не психологическая культура. Но кто эти люди, которые или входят, или не входят в нужное положение? Это мы сами. А кого мы ждем? Почему не войдем в положение ближнего первыми? Боимся, что нам в ответ плюнут в лицо? Что ж, может, и плюнут. Не стану спорить. Но это будет частный случай. Если же мы будем продолжать бояться, то гарантированно простоим вот так – оплеванными с головы до ног – еще очень долго.

Каждая беседа с Андреем привносит в мою жизнь что-то новое: новые мысли, новые ощущения, новый взгляд на какие-то события, явления, поступки других людей.

Разговор о психологической культуре произвел во мне маленький переворот. Вроде бы мелочи, но из них-то, оказывается, и составляется наше настроение, наше мироощущение.

Вот, например: у меня номер домашнего телефона отличается всего на одну цифру от номера самой известной юридической конторы Санкт-Петербурга. Представляете, сколько приходится каждый день выслушивать просьб, жалоб и претензий «не по адресу»?! Сейчас остается только локти кусать, что не догадалась все эти сюжеты записывать – Зощенко с Довлатовым такой «фактуре» позавидовали бы. Но вообще-то это не столько забавляло, сколько раздражало и мешало работать. Ну не догадываются некоторые люди, что сначала можно спросить, туда ли они попали, да и вообще поздороваться, обязательно нужно начать с крика, что ты им не ту справку выдал. А сейчас я… просто понимаю, что это они не мне лично хотят жизнь и настроение испортить, а просто ошиблись, им неправильно продиктовали телефон, и у них есть реальные проблемы, которых стало на одну больше: они еще и номера телефона, оказывается, не знают. А я им вполне могу помочь – подсказать правильный номер, и это отнимет у меня всего несколько секунд. И знаете, раздражение как рукой сняло, а если тебе потом еще говорят растроганным голосом: «Ой, спасибо вам, девушка!» – то и вовсе настроение подскакивает.

Или магазин на углу Суворовского и 5-й Советской. Там работают замечательные продавцы, кассиры и охранники. Наверное, многие это видят и понимают, раз возвращаются сюда каждый день за покупками. Но никто же им об этом не говорит! И даже не улыбается. А я теперь говорю. И улыбаюсь от уха до уха, потому что меня по-настоящему восхищает профессиональная, четкая и быстрая работа. Теперь поход в магазин доставляет мне гораздо больше удовольствия хотя бы потому, что мне тоже радостно улыбаются в ответ. И еще я очень надеюсь на то, что после общения с довольными покупателями продавцам и кассирам рабочий день покажется короче, а сама работа – не такой тяжелой.

Вот так мы можем, оказывается, «заводить», передавать друг другу не только плохое, но и хорошее настроение. И ведь это может делать каждый человек. Каждый день…

Глава-бонус

Зачем нужны психологи и психотерапевты?

– Андрей, а зачем вообще нужны психологи и психотерапевты? Я знаю, как профессионалы определяют сами себя, это в учебниках написано. Но видите, ставлю вопрос по-другому: суть этой профессии с точки зрения потребителя, потенциального клиента? Для чего «в быту» пригодятся психологи и психотерапевты, чем они смогут помочь конкретному, обычному человеку?

– Надо сразу же оговориться и покаяться. Мы проводили в Клинике неврозов имени И.П. Павлова научное исследование, мы хотели узнать, кто из пациентов лучше относится к психотерапии и психологии – те, что уже имели прежде опыт взаимодействия с этими специалистами, или те, которые еще ни разу не обращались за соответствующей помощью. Как вы думаете, какие мы получили результаты?

– Теряюсь в догадках. Одно из трех…

– По сравнению с теми, кто знает о психологии и психотерапии лишь понаслышке, те, кто с ней уже сталкивался, относятся к указанным дисциплинам и практикам в два раза хуже. То есть тот, кто уже «имел счастье» испытать на своей шкуре работу специалистов соответствующего профиля, скорее всего, другому такого «счастья» не посоветует. К сожалению, пока мы имеем именно такой уровень организации психологической и психотерапевтической помощи в стране. В массе своей психологи и психотерапевты пока разочаровывают своего потенциального потребителя. На мой взгляд, это безобразие, и все то, что я делаю, я делаю с одной-единственной целью – бороться с такой ситуацией, когда профессия, которая нужна людям как воздух, сама себя дискредитирует. Это первое.

Мне кажется, что Андрей сгущает краски. Либо это исследование проводилось несколько лет назад, либо касалось только государственной системы здравоохранения. В последние десять лет я «свела» больше сотни знакомых и незнакомых людей со специалистами, которых знаю лично и уверена в их квалификации. Поэтому могу достоверно свидетельствовать: практически все люди успешно решали свои жизненные проблемы, были воодушевлены полученным опытом обращения к психотерапевтам и охотно советовали их своим знакомым, когда те оказывались в сложных ситуациях.

– Татьяна, секундочку! Вы лично свели этих людей с теми психологами и психотерапевтами, которые уже зарекомендовали себя – по крайней мере, перед вами – как хорошие специалисты. Кроме того, я могу представить круг ваших знакомств в нашей сфере… Вы выбирали лучших из лучших, когда давали свои рекомендации! А если бы вы посылали человека «просто к психологу», «на деревню дедушке», я думаю, ситуация получилась бы отнюдь не столь радужной. Скорее, печальной. У нас в стране, к сожалению, еще долго будут ходить к психологу «по наводке», ну или на свой страх и риск ориентируясь на «бренд» учреждения, в котором этот специалист работает. В России пока нет системы организации психологической и психотерапевтической помощи, а соответственно, и доверия к ней. Есть доверие к отдельным людям-специалистам, а дальше уже «сарафанное радио» – этот извечный лучший друг лучших врачей, ну и психологов, разумеется.

Теперь второе – почему психотерапевтическая помощь нужна как воздух? Как воздух она нужна просто потому, что жизнь любого человека полна стрессов – как внешних неприятностей, которые сыплются на нашу голову, так и внутренних напряжений. И нужно уметь справляться с этим «добром». Для того чтобы переплыть реку, нужно уметь плавать. Для того чтобы перепрыгнуть через овраг, нужно уметь прыгать. Для того чтобы жить, не испытывая психологических перегрузок, необходимо знать, как работает наш психический аппарат. Психологические перегрузки – это не просто количество стресса, это скорее умение или неумение переживать его. В общем, хотим мы этого или нет, но для того чтобы жить хорошо, нам нужны соответствующие знания. Поэтому я искренне считаю, что «практическую психологию» нужно преподавать уже в школе – учить элементарным, простым способам коррекции собственного психологического состояния, адекватной оценке поведения других людей, навыкам рефлексии в отношении собственного поведения, образа мысли и действий.

То, что касается «взрослой жизни», у нас здесь возникают проблемы, условно говоря, двух видов: с одной стороны, проблемы, которые связаны с самим нашим психическим состоянием, с другой – проблемы, которые обусловлены незнанием того, как могут быть правильно и эффективно решены те или иные субъективно сложные ситуации. Это два разных вопроса.

Вопрос психического состояния – это, по большому счету, вопрос эмоциональных реакций. Если я в печали, грусти и тоске, если я все время плачу, если я тревожен, чего-то панически боюсь, внутренне напряжен, нахожусь в полном раздрае, если я агрессивен, вспыльчив, недоволен, обидчив, если у меня нарушен сон, если у меня проблемы сексуального характера и психосоматические заболевания… На повестке дня вопрос психического здоровья. И здесь необходим врач-психотерапевт, который умеет со всеми этими драконами справляться и учит этому своего пациента.

Второй пункт – это ситуации, требующие от нас психологических усилий. Ни один человек в мире не может принять за вас то или иное решение, сказать, как следует поступать в той или иной ситуации, что вам делать. Но он может вам дать более или менее объективную оценку происходящего, возможно, некие прогнозы того, как ситуация будет развиваться дальше.

Татьяна, у вас в руках книга «Как пережить развод». (Андрей как раз перед нашей встречей получил в издательстве авторские экземпляры и один презентовал мне. Приятно. Жаль, что тема для меня не актуальна.) В ней я рассказываю тем, кто никогда не переживал развода, о том, как это будет происходить – что человек будет чувствовать, как он будет себя вести, какие мысли у него будут в голове и как все это с течением времени будет меняться. Об этом я могу сказать заранее, потому как тут все, что называется, наперед известно. И давать подобные консультации – прояснять, помогать, поддерживать – это функция психолога. Лечить затяжную депрессивную реакцию, вызванную разводом, – прерогатива психотерапевта, консультировать – проясняя, помогая и поддерживая – это вотчина психолога.

Психолог должен заниматься такими ситуациями, где человеку нужны некие объективные знания о человеческой психологии и о жизни. Но если его клиент при этом испытывает выраженные чувства тревоги, страха, беспокойства, сильного нервно-психического напряжения, сниженного настроения, то в дело должен вступить врач-психотерапевт, это уже сфера его компетентности. Помимо тех знаний, которыми обладает (должен в идеале обладать) психолог, он понимает еще и внутреннюю механику психической организации человека, поэтому, если тут возникает сшибка, устранять неполадки должен врач-психотерапевт. В этом принципиальное различие этих двух специалистов.

К сожалению, впрочем, пока это только теория. И на деле у нас кто во что горазд… Встречаются психологи, которые и тучи разведут руками, и на все вопросы ответят, и все советы дадут, и все на свете организуют. В результате – дискредитация профессии. Другая крайность – это очень пассивная позиция психолога: знаний серьезных нет, умения формировать у клиентов те или иные навыки поведения тоже отсутствуют. И как результат – сидение с умным видом да абстрактные советы «из Юнга» вперемешку с выводами из собственного житейского опыта. Психотерапевтов, к сожалению, у нас просто объективно мало. Впрочем, и те, что есть, не всегда понимают, что они врачи и что на них лежит ответственность врачебного характера.

А хороший психолог – это примерно то же самое, что хороший метеоролог. Чем больше у него «вводных», тем точнее будет его оценка ситуации и тем точнее будет прогноз, а также рекомендации – брать, выходя из дома, зонт или каску и спасательный жилет. Зная ситуацию – где в данном конкретном случае локализуются «зоны низкого давления», где «высокого», откуда и какие идут «фронта», а также законы их взаимодействий друг с другом, – он может дать достаточно точный прогноз развития событий, предложить верные рекомендации, объяснить человеку, почему на данный момент в его жизни все происходит так, а не иначе. Впрочем, если его клиент скрывает какую-то информацию от своего психолога, то точность прогноза страдает и качество рекомендаций тоже не лучшее. Кроме того, есть риск и форс-мажорных обстоятельств – мало– и труднопредсказуемых явлений. «Погоду», например, он предскажет правильно, а «землетрясение» – нет, упустит. Но это жизнь. Психолог, к сожалению, не Господь Бог.

Кроме того, у хорошего психолога есть большие возможности как у «профессионального переговорщика». Допустим, он консультирует семейную пару. Жена жалуется на мужа: «Ему на меня категорически наплевать! Вы знаете, как он выдавливает зубную пасту из тюбика?! Это же ужас! Я ему сто раз говорила! А он слышать меня не хочет! Ему на меня наплевать!» Вопрос мужу: «Что вы думаете по этому поводу?» Муж: «Я думаю по этому поводу, что пошла бы она со своим тюбиком куда подальше, как выдавливал, так дальше и буду!» И психолог должен объяснить: «Понимаете, в чем дело, господа хорошие, для нее вопрос с пастой важен необыкновенно, потому что в детстве ее этой пастой третировали, заставляли именно так ее выдавливать. И у нее сформировалась такая привычка. Теперь, когда вы, распрекрасный муж и глава семейства, выдавливаете пасту иначе, у нее возникает тревога, что что-то в этом мире катастрофически неправильно. И это связано с пастой, с ее невротической привычкой, а не с вами. Вы же, однако, не разобравшись в сути вопроса, воспринимаете ее негодование на свой счет, потому что вам кажется, что она таким образом покушается на ваши права, что не соответствует действительности. Ваша задача в такой ситуации, мне кажется, обсудить с ней этот вопрос – что для нее значит эта паста? И если для вас это не очень принципиально, а она не хочет избавляться от этой своей привычки думать о пасте как о том гвозде, на котором держится мир, вы можете пойти ей навстречу, оказать ей такую услугу. И я хочу, чтобы вы, – обращается психолог к жене, – понимали, что если он пойдет на это, то он сделает очень большую уступку вашему невротическому конструкту, а вовсе не потому, что он там какой-то подлец и сволочь, а теперь вот одумался и перевоспитался. И если вы будете ему искренне благодарны за то, что он станет так обходиться с тюбиком зубной пасты, а он это сделает только потому, что вас любит, то в вашей семье еще все может наладиться. Счастья вам!»

Вот, мне кажется, что должен делать профессиональный семейный психолог-консультант – разъяснять коллизии отношений внутри семейной пары.

– А как отличить хорошего специалиста от плохого?

– Вообще, я надеюсь, должны наступить такие времена, когда обращение к любому сертифицированному специалисту уже будет гарантией качества. Ну, по крайней мере, определенного, неплохого уровня качества. Но для этого должны формироваться настоящие профессиональные ассоциации. На Западе это происходило естественным путем – объединение шло вокруг лидеров того или иного направления. Но у нас, как известно, нет пророков в своем отечестве, поэтому, боюсь, этот путь нам заказан. Ну не так, значит, как-нибудь иначе это состоится. Не может не состояться.

Главное, что человек должен понимать – это то, что хорошие, профессиональные психологи и психотерапевты существуют в природе, они уже есть в России. Да, проблема в том, что их не так-то просто найти. Но что остается? Только искать. Если вы сталкиваетесь со «специалистом», который не способен оказать ту помощь, на которую вы рассчитываете, нужно помнить – проблема не в том, что ваше состояние «неизлечимо», проблема, скорее всего, в специалисте.

Частенько психологи, оценивая состояние человека и его ситуацию, говорят: «Ну, тут надо смириться. Научитесь жить с этим». С одной стороны, действительно есть вещи, с которыми ничего не поделаешь, надо смириться, но с другой стороны – то, что касается психофизических и эмоциональных реакций, – специалист должен уметь оказать помощь. Последние поддаются коррекции вне зависимости от тяжести внешних обстоятельств. И если он капитулирует, значит, надо менять специалиста.

И не стоит судить обо всех специалистах, исходя из опыта одного неудачного визита к психологу или психотерапевту. В любой профессии есть специалисты высокого класса, есть ремесленники, а есть люди, которым там нечего делать, но они еще этого не поняли. Или им еще не указали на дверь. С любыми врачами, кстати, так: есть врачи от Бога, а есть врачи – прости господи…

Но в целом, мне кажется, тут еще и наша природная леность сказывается: мол, пусть будут – и все сразу хорошие, потому как нам надо. Но ведь «сразу и хорошо» ничего не бывает, даже если очень надо. Мы должны отдавать себе отчет в том, что отрасль пока молодая, поэтому неизбежно в ней и профессионалы есть, и дилетанты. А раз так, то, значит, перед потребителем стоит задача самому неплохо разбираться в вопросе. Изучать, принимать к сведению, разбираться, а потом уже делать сознательный выбор. К счастью, сейчас много литературы, программы телевизионные появляются… Ну, не фонтан, положим, но, по крайней мере, есть информация. При желании можно многое понять и затем уже довериться специалисту, понимая, что он с тобой будет делать.

– Действительно, достоверную и доступную информацию о психологах и психотерапевтах найти безумно сложно. Поэтому мы и задумали проект всероссийского каталога этих специалистов: www.mental.ru. И я до сих пор не могу понять этот парадокс: почему многие психотерапевты сами себя плохо рекламируют?

Сталкиваюсь с этим постоянно. Высококлассные специалисты, с огромным опытом работы – и не умеют. Даже не хотят! Считают, что их профессиональный долг – говорить людям только правду, не врать, поэтому в рекламных модулях, например, они пишут о том, что не могут гарантировать результат, обещать излечение, потому что результат работы с психологом во многом зависит от клиента. Это, конечно, истинная правда и правдивая истина, но именно поэтому люди к ним не идут! А идут по рекламе из соседней колонки в газете – к специалисту низкой квалификации или вообще шарлатану, которому хватает, мягко скажем, авантюрности характера написать «гарантированное лечение всех проблем за один сеанс». И получается порочный круг.

– Потому что кроме профессиональной честности, что, конечно, замечательно, нужно еще и не забывать о «разъяснительной работе». Вам понятно, что многое зависит от клиента. А клиенту? А кто ему это объяснил? Психологи и должны были это сделать. Но нет, они это считают ниже своего достоинства: мол, не понимаете – ничем вам помочь не можем. Это как я приезжаю в автосервис, и мне начинают там вопросы задавать… Тарабарский язык, я прошу прощения, ни одного слова не понимаю. Колеса, руль – это мне понятно, а какой-нибудь инжектор… Есть такой? Не знаю я про него ничего. НО… могу понять, если мне объяснить. А как на меня смотрит автослесарь?.. «Вот, понимаешь, наехала тут деревенщина! Что такое инжектор – не знает, а еще за руль сел!» Ну не знаю, каюсь. Застрелиться теперь? Может, просто расскажете в двух словах – я толковый, я соображу, о чем речь… И психолог может объяснить, спина не переломится, – кто он, зачем он, как он, почему он и так далее. Не надо вот этого снобизма: «У нас тут так все сложно, все сложно…» – мол, дуракам не понять. А может, дуракам объяснить не удается? Не понимает твой клиент – расскажи, не понимает общество – обратись к обществу.

Хорошо быть профессионально честным и сидеть… в углу со своей профессиональной честностью, когда твоя страна по числу самоубийств лидирует. Чудная честность, скажу я вам! Да, люди не понимают, что результат психотерапии есть результат их собственных усилий, осуществленных, правда, под бдительным руководством и с помощью психотерапевта. Да, но это, по большому счету, не их проблема, а проблема того, что мы слишком гордые, чтобы пойти и людям это объяснить. Это просто беда, что психотерапевтическое сообщество сидит со своими знаниями замечательными и не считает это благородной работой – рассказывать людям о том, что такое психология. Получается, что люди сами должны как-то все это себе сообразить и восторгнуться. С какой стати? Каким образом? По-моему, это какой-то мозговой дефект, ну и просто неуважительное отношение к человеку. Если вы некую услугу предлагаете – будьте любезны рассказать, что это за услуга, как она организована, что вы можете, чего не можете и так далее.

Вот Фрейд, на которого все ссылаются теперь где надо и не надо, он же не сидел снобом в углу и не плевался на мир окружающий, что, мол, все дураки, а он такой умный, никем не понятый и не признанный. Нет, он пропагандистом работал! Может быть, в этом с него пример брать?.. Когда Фрейда погнали из всех научных сообществ, куда он пытался поначалу сунуться, он издал книжечку – «Толкование сновидений» – с расчетом на широкую публику, где все красочно расписал, рассказал, разобъяснил. Потом натянул улыбку на уши и отправился читать публичные лекции. Публичные, не для специалистов. Затем еще книжки пошли (причем все это не научные монографии были, я замечу, это именно «книжки»). Его работами заинтересовались художники, писатели, поэты, философы, политические деятели, врачи, наконец. А он продолжал и продолжал – пишет книжку, читает лекцию, пишет книжку, читает лекцию. И так до потери сознания. В конце жизни, кстати сказать, он искренне признался в том, что был не столько ученым, сколько талантливым публицистом. И именно в этом его истинная заслуга перед человечеством. Он нас повернул лицом к психологии как таковой. А каким был практический результат этого его «хождения в народ»? Люди поняли, о чем речь, и вперед да с песней ринулись к психоаналитику. А тот вообще никакого результата гарантировать не может. Но таки даже к нему ходят! Так, может быть, дело в том, что просто объяснять надо по-человечески?..

Психология не очень большой страны

– Наши книги в этой серии называются «Мифы большого города» и «Психология большого города», но фактически мы попытались проследить, как изменилась психология людей всей нашей страны в основных, главных сферах жизни за последние пару десятков лет. А что будет с нами, как изменится наша психология еще через двадцать лет?

– Что будет через двадцать лет – не знаю. Но, наверное, нужно думать о «сейчас», а не о «через двадцать». «Сейчас» делает те «через двадцать». В целом же, я думаю, в обозримом будущем никакого рая нас не ожидает. Все будет, надо полагать, очень не просто, тяжело и даже драматично. Мы входим в эпоху, переполненную вызовами самого разного свойства и характера – биологического, социального, психологического, культурального, религиозного, экономического, энергетического. Количество кризисов, которое нас ждет… И не со-счи-та-ешь!

Поэтому предлагаю для начала расслабиться, ведь у нас, по большому счету, счастливый тысяча девятьсот тринадцатый год… Энергии много, возможностей много, предстоящие катастрофы пока неведомы. Самое время вложиться в самих себя. Человеческий фактор – это то, что определит будущее. И чем лучше будет этот «фактор», тем лучше, надо полагать, будет наше будущее. Ничего само собой в этом мире не случается и не складывается, поэтому насколько каждый из нас будет готов противостоять вызовам грядущего времени, настолько успешной и состоятельной будет наша жизнь в целом.

Готовить «на всякий случай» нам надо не дрова, сахар и спички, а себя – свою психику, свою личность. Чем именно нас «порадует» будущее, все равно неизвестно. Что там будет – потоп, пожар или голод? Мы не знаем. Но совершенно точно там будем мы, а поскольку нам важно то, как мы себя чувствуем (то есть наше психическое состояние), на это нам и следует обратить самое пристальное внимание.

* * *

Все «наши люди» уже информированы: одной из базовых конституционных свобод является свобода слова. Смею предположить, что большинство читателей не так часто штудирует наш основной закон и поэтому даже не подозревает, что эта статья 29 Конституции звучит совсем по-другому: «Каждому гарантируется свобода мысли и слова». Видите разницу? Во-первых, предполагается, что мы будем сначала думать, а потом лишь свободно говорить то, что надумали. И во-вторых, свобода мысли стоит на первом месте, она признается более важной. А есть ли она в нас – эта свобода? И что она означает? «Отстаньте от меня, что хочу, то и думаю»? Или свободно мыслить – означает быть свободным от страхов и предрассудков, от влияния чужих представлений и предписаний, ограничивающих наши возможности?

Психология как наука убедительно доказала, что качество жизни человека во многом зависит от того, как он мыслит. От того, как он воспринимает разные события, ситуации и поступки других людей. От того, какие именно мысли у него преобладают. То есть человек может мыслить «правильно», и тогда его жизнь складывается так, как он этого хочет, а хотим мы все для себя, конечно, самого лучшего. Или мыслит «неправильно», и это неминуемо оборачивается конфликтами с близкими, одиночеством, нереализованными делами, несбывшимися мечтами и надеждами.

Мы привычно употребляем выражения «я так думаю», «я считаю, что»… И мы уверены, что это именно МЫ так думаем. Но действительно ли это наши мысли? Или это мысли родителей или учителей, друзей или соседей, мысли из мудрых книг или не очень умных газетных статей, незаметно ставшие нашими? Герой Евгения Леонова в «Обыкновенном чуде» был более честен в отношениях с собой, он сразу заявлял, что его слова и поступки продиктованы дурным влиянием родственников: «А это во мне тетя родная проснулась…»

Хотим мы этого или не хотим, но приходится констатировать факт, кстати, доказанный теми же психологами: наши мысли во многом остались несвободными. Мысли-шаблоны, которые мы воспроизводим примерно так же, как начинающий водитель совершает типичные неправильные действия, даже не подозревая об этом. И они нас тормозят, ограничивают, мешают жить и быть: быть веселыми и жизнерадостными, понимающими и понятыми своими близкими, жить насыщенной жизнью, в общем – жить счастливо.

К сожалению, «изнутри системы» очень сложно увидеть, что именно в ней «сбоит», какие наши мысли ставят нам подножки. Смысл же профессий психотерапевта, психолога как раз и заключается в том, чтобы «диагностировать» эти мысли-паразиты и показать их нам. А заодно потренироваться вместе в других, более продуктивных способах мыслить. В общем, выступить в качестве «инструктора по вождению».

Знаю, многие люди еще с опаской относятся к психологам. А некоторые – с явным недоверием к возможностям самой психологии. Наверное, иногда эти опасения зиждутся на каких-то фактах, но, возможно, на все тех же предрассудках и страхах, не имеющих рациональной основы. Вроде страха перед компьютером и неумения воспользоваться всеми его ресурсами у пожилых людей.

На Западе, а теперь и у нас любят повторять: «Демократия – штука иногда неприятная, но это пока лучшее общественное устройство, которое придумало человечество». То же, думаю, можно сказать и о психологах и психотерапевтах. Да, у нас их пока объективно мало, а большинство из тех, которые есть, только учатся, набираются опыта. Да, сам процесс психотерапии часто сопряжен с достаточно тяжелыми переживаниями. Но… все-таки с психологами лучше, чем без них. Лучше для нас самих.

Вместо заключения

от доктора Курпатова

Примета нашего времени – поверхностность. Когда ты вечно опаздываешь, а количество дел и не думает уменьшаться, то, хочешь не хочешь, приходится скакать по верхам. Сначала от этого устаешь, расстраиваешься, но постепенно привыкаешь. А привыкнув, начинаешь думать, что эти верхи – это оно самое: «все, что есть». Изучение сменяется беглым ознакомлением, понимание – условным узнаванием («Да, где-то видели что-то подобное…»), а смысл, суть – они и вовсе выветриваются. Не до них, честно говоря. У нас, извините, на дворе информационная цивилизация… Так, кажется, именуется это странное время.

Мы уже много раз наступали ровно на эти грабли: человечество достигает чего-то нового, наслаждается успехом, а затем… бах, и приехали – ужас-ужас. В начале XX века экономика пошла на подъем, случилась научно-техническая революция. Все были в восторге от происходящего, грезили прекрасным будущим. Но именно эти экономические и научно-технические «мускулы» сначала спровоцировали одну мировую войну, потом вторую, затем создание атомной бомбы и, наконец, войну «холодную». Не было бы прогресса, не было бы у нас и этого «счастья». Сейчас другая «напасть» – успехи в сфере обмена информацией. Прогрессия геометрическая…

Чем все это обернется? Перегрузками, истощением, но главное, как я уже сказал и как мне кажется, – поверхностностью. Это пугает больше всего. И дело, разумеется, не в том, что мы станем какими-то малообразованными и, приученные заполнять тесты, выбирая один из трех вариантов ответа, разучимся думать. Это неприятно, но, наверное, не трагично. Трагично другое – в результате мы внутренне, по-человечески опустеем, выхолостимся, упростимся. Психика ведь подобна парашюту – если не пустить в него под давлением воздух, он так и останется смятым куском материи в рюкзаке. Она должна претерпевать нагрузки, трудности, это единственно возможный механизм ее развития – преодоление препятствий.

В каком-то смысле это, конечно, парадокс, но давление (подавление), с которым мы столько лет и так отчаянно боролись, делало нас глубже, сложнее и даже, возможно, ценнее. А вот информационное изобилие и отсутствие границ, напротив, делают нас поверхностными, пустыми, легковесными – какое-то перекати-поле. Мы читаем Достоевского в комиксах, а с Евангелиями знакомимся в экранизации, слушаем классическую музыку, когда звонит мобильный телефон, и признаемся друг другу в любви между делом, по sms. Вступить в дискуссию, не зная предмета, – это стало нормой. Высказаться о чем-то, опираясь лишь на первое собственное впечатление, – это кажется нам естественным. Вырвать фразу из контекста и «глубокомысленно» порассуждать о чем-то вокруг да около – это обычное дело. Никого ничего не смущает. Это в порядке вещей.

Нечто похожее происходит и на уровне межличностных, межчеловеческих отношений. Связи между нами перестают быть глубокими, искренними, они все больше и больше обретают черты какой-то техничности, прагматизма, расчета. В нас стало меньше чувствительности, нас все меньше и меньше «хватает» на внимание, заботу, эмоциональное участие. Причем не только к «дальним», но и по отношению к самым что ни на есть ближним. Этот наш дефицит человечности затрагивает уже и друзей, и членов семьи – наших собственных супругов, детей, родителей. Мы теперь и самими-то с собой больше «не дружим», у нас нет контакта со своим внутренним миром. Он словно бы выдвинут на обочину автострады и стоит там сиротливо. А по ней тем временем с бешеной скоростью несутся гоночные машины – «деловые» и «по делам».

В голову приходит такая аналогия… В лаборатории И.П. Павлова часть экспериментов проводилась на собаках, которым предварительно была произведена следующая, мягко говоря, неприятная операция – пищевод животных перерезался и выводился наружу, поверх кожи. После этого собака могла жевать и глотать пищу, но, едва попав в пищевод, та вываливалась наружу. То есть никакого переваривания, усвоения, только жевание, глотание и – ах. Деятельность есть, а никакого проку, все бессмысленно.

И мы, мне кажется, очень напоминаем сейчас такого покалеченного зверя. Мы жадно хватаем, жуем и глотаем все подряд – информацию, отношения, людей. Но не насыщаемся. А наш внутренний, неосознанный голод в результате только усиливается. Мы с еще большим остервенением бросаемся на свою «пищу» и испытываем все большее и большее разочарование. А главное – мы не можем понять, в чем причина, ведь мы же едим – хватаем, жуем, глотаем… Почему голод? Откуда голод?!

Одиночество, ощущение бессмысленности жизни, душевная усталость, пустота, тоска, недовольство всем и вечное раздражение – вот наш «голод». И если мы сами не изменим свою «структуру питания», то умрем от этого голода. Недаром ученые уже сейчас называют XXI век «веком депрессии», авторитетно заявляя, что к 2020 году смертность от самоубийств потеснит смертность от рака и выйдет на вторую строчку в этом печальном списке, оставив впереди только инфаркты и инсульты. Это не шутки, это проблема, которую нам всем вместе надо решать.

Так что если говорить о «психологии большого города» в целом, то самая главная, самая серьезная, самая большая проблема, последствия которой настигнут нас очень и очень скоро, – ощущение пустоты в переполненном мире. Но, быть может, совместными усилиями мы сможем предотвратить эту грядущую внутри нас самих «мировую войну»?..

Признаться, я очень на это рассчитываю!

Искренне Ваш,

Андрей Курпатов

Content

Андрей Курпатов
Татьяна Девятова
5 наболевших вопросов
Психология большого города

Вместо введения от доктора Курпатова

Пролог

Глава первая Одиночество среди людей

В поисках родственной души

И страшно, и больно, и некому руку пожать…

Близость и страсть. Две большие разницы

Матрица. Третий уровень

Поиск по критериям

От общего к частному

Разные одиночества

Долой романтику!

Глава вторая Отцы и дети нашего времени, или «поговори со мною, мама…»

Поколения без времени

Тяжелая утрата авторитетов

Бабка за дедку, дедка за внучку…

Как доставить родителям радость

Глава третья Семья на новый лад

После секса и любви

Девушка, что вы делаете сегодня вечером?

Гражданский брак. Со штампом и без

Кузница человечности

Гарем по-русски

Безответная любовь

Держите брак!

«Знакомьтесь, дети, это ваш новый полупапа»

Глава четвертая Счастье вдруг…

Одно на всех, мы за ценой не постоим

Каждому – свое… счастье

Там счастья нет!

Мастер-класс счастья

Как лечить отсутствие счастья в жизни

Смысл жизни. Счастливый диагноз

Глава пятая Среда обитания, или Разные лики культуры

Настоящее искусство. Первичные признаки

Правовая культура. Вводный курс

Психологическая культура. Основной курс

Глава-бонус Зачем нужны психологи и психотерапевты?

Психология не очень большой страны

Вместо заключения от доктора Курпатова