Андрей Курпатов

Татьяна Девятова

5 судьбоносных вопросов

Мифы большого города

Вместо введения

от доктора Курпатова

В своих книгах я уже не раз поминал это старое китайское проклятие: «Чтоб вам жить в эпоху перемен!» Но о том, что это такое – жить в эпоху перемен (с психологической точки зрения), – еще не рассказывал. Все собирался с силами и думал, как это правильно сделать, поскольку тема ух какая непростая.

Все мы вместе пережили очень страшное и непростое время – пресловутая горбачевская перестройка, развал Союза, последующая эпоха «дикого капитализма» в современной России. При внешней банальности и уже даже привычности, случившееся – самая настоящая психическая травма. Травма, которую мы получили, но так и не осмыслили, а значит, и не залечили должным образом. И она продолжает ныть, как в плохую погоду плохо сросшаяся кость. Хотя кажется, что уже «все хорошо»… В общем, настало, мне думается, время подвести психологические итоги последних двадцати лет, осмыслить происшедшее, залечить раны и понять, как нам жить дальше.

За эти два десятилетия мы многого насмотрелись и видели разное – еще помним первомайские демонстрации и парады на Красной площади «в ознаменование Великой Октябрьской социалистической революции» (мне даже довелось, будучи нахимовцем, в таком параде участвовать), но помним и баррикады во время путча ГКЧП (три ночи я тогда провел перед зданием Ленсовета), помним приватизацию с ваучерами и пирамиду «МММ» с Леней Голубковым. Помним Андрея Сахарова на трибуне cъезда Советов и Ельцина во время последних его выборов – «Голосуй сердцем!» Мы все это помним. Всю эту «эпоху перемен».

Но дело не в этом, не в том, что поменялось во внешнем мире, а в том, что переменилось в нас самих. А в нас самих – постепенно, незаметно, но необратимо – изменились мы сами. Изменилось наше представление о жизни, о себе, о своей стране, о семье, о нравственности, о вере, о работе, о деньгах и успехе. Были мы-прежние – с одними представлениями, а теперь уже мы-другие – у нас иные представления. Мы переродились и сами того не заметили. Но, как показывают специальные научные исследования, такое перерождение – это как болезнь. Травма.

Так что об этой книге я думал уже давно. Очень. Сколько мне задают три следующих вопроса, столько и думал. Первый: «Больна ли психически наша страна?» – об этом меня, как правило, бизнесмены спрашивают (симптоматично – не находите?). Второй: «Зачем вы занимаетесь популяризацией психотерапии?» – это классический вопрос журналиста (странно, что журналистов это удивляет). Третий: «А здоровые у нас вообще имеются?» – этот вопрос задают уже все, невзирая на чины и званья, а также профессиональную ориентацию. Тоже симптом, как ни крути.

Отвечая на эти вопросы, всякий раз, если по-хорошему, следовало бы начать с объяснения феномена, который получил в научной литературе, благодаря профессору Ю.А. Александровскому, название «социально-стрессовые расстройства» (это наш с вами общий диагноз, если кто еще не догадался…). Но объяснить неспециалисту, что такое «социально-стрессовое расстройство» (ССР – сокращенно), – смерти подобно. Какая-то вода получается – невнятно, масса слов и ноль определенности. Вроде бы и понятно, и смысла много, но как-то он все струится по древу и в рот не попадает. Ну хоть убейся!

Сейчас, ради интереса, заглянул в руководство по диагностике и лечению пограничных психических расстройств. Думал – приведу определение ССР для большей понятности. Вдруг кому-то в такой форме будет интересно прочитать… Посмотрел. Три страницы текста – одна только расшифровка этой аббревиатуры из трех букв, а определения, как положено в медицине, и вовсе нет. В общем, трудно объяснить, что это такое – «социально-стрессовое расстройство». Трудно. А мы все им болеем. Вот такая закавыка, гигантская… Очевидно, что разъяснение вопроса на целую книгу тянет, а то и не на одну. Так что я усмиряю свое наивное желание сразу поставить все точки над «i» и надеюсь, что все станет понятно в процессе дальнейшего повествования.

Впрочем, тут сразу возникает несколько сложностей… А главная, наверное, в том, что от «эпохи перемен» мы пострадали все вместе, скопом. Когда кто-то один сходит с ума – это не может остаться незамеченным. Вокруг есть здоровые, и они тебе на твое состояние укажут и скорую психиатрическую помощь для тебя вызовут. И врачи не будут в недоумении, что их, понимаешь, потревожили. Но совсем другая история, когда чуточку «того» становится сразу вся страна – от первого до последнего ее гражданина: и ты сам, и окружающие, и даже врачи, которым, казалось бы, уж совсем не пристало с ума сходить. И теперь расскажи о такой болячке, чтобы все поняли, о чем речь. Да еще так, чтобы никого не обидеть…

Как это сделать? Только в рамках «сократического диалога» – то есть когда ставится проблема, выдвигаются разные версии, случается дискуссия и сам собой рождается вывод. И хотя мне не слишком импонирует аристотелевская фраза, что, мол, в споре рождается истина (мне почему-то кажется, что истина все-таки рождается в голове, а не в споре), другого пути нет. Поэтому мне нужен был собеседник, который бы, с одной стороны, осознавал проблему, внутренне переживал ее, но с другой – имел бы несколько иное о ней представление, привык разглядывать ее с другого ракурса. И такой собеседник, к великому счастью, у меня нашелся – Татьяна Девятова.

Мы познакомились с Татьяной случайно – один психологический журнал попросил ее сделать со мной интервью. Хотя Татьяна уже долгое время работает в области, как она говорит об этом, «менеджмента психологических услуг», наши пути до этого напрямую не пересекались. Только несколько раз, как потом выяснилось, косвенно – при составлении Татьяной справочников «Психология и психотерапия в России» и «Психологи Петербурга». И еще мне довелось много сотрудничать с всероссийской «Психологической газетой», первым главным редактором которой тоже была Татьяна (впрочем, к тому времени она уже перешла на другую работу).

Жизнь Татьяны – это, по-моему, образец по-настоящему небезразличного, искреннего, открытого и, я бы сказал, прочувствованного отношения к тому, что происходит вокруг. Когда случается цунами (а по нашей стране в вышеупомянутые годы прокатилось нечто подобное), большинство людей пытаются спрятаться в каком-нибудь панцире, забиться куда-нибудь в угол и переждать катастрофу, надеясь, что вся эта разбушевавшаяся стихия когда-нибудь успокоится и можно будет вернуться к нормальной жизни. А другие – нет. Они не прячутся, не выжидают, они выходят навстречу волне (вероятно, не всегда понимая, насколько это опасно) и пытаются ее «оседлать». Татьяна Девятова – именно такой человек.

Когда подули сначала теплые, потом промозглые ветра перестройки, Татьяна «пошла в народ». Получала высшее образование, успела поработать ночным сторожем, землекопом и проводником (как она мечтательно вспоминает: «Стройотряды, стройотряды…»), няней в доме ребенка и учительницей математики. Потом начался период «хиппования» – уход из дома, попытки спасти юных наркоманов, работа с трудными подростками. Ну и интеллектуальный труд, разумеется: работа редактором в журнале «Юность», издательская деятельность – последняя книга А. Володина «Записки нетрезвого человека», «В ожидании Нобеля» Саши Соколова (эту книгу Татьяна ценит намного выше его легендарной «Школы для дураков», которой зачитывалась тогда вся страна), последние прижизненные сборники стихов Виктора Кривулина и Иосифа Бродского (тот самый, в котором впервые было опубликовано стихотворение: «Посмотрим в лицо трагедии, увидим ее морщины, // Ее горбоносый профиль, подбородок мужчины…»).

А потом крутой поворот – обращение в сторону психологии. Но не в практическом смысле, а в смысле организационном – то есть в роли менеджера, что в России и так занятие непростое (если работать серьезно), а в области психологии – и вовсе нечто сверхъестественное, на мой взгляд. Попробуй организовать то, что находится в состоянии затяжных, перманентных и крайне непростых родов… Задачка. Но результаты впечатляют – основаны первое в России независимое периодическое профессиональное издание и первая российская профессиональная психологическая премия «Золотая Психея», подготовлены потрясающие справочники, создан свой частный психотерапевтический центр и психологический портал www.mental.ru. Как результат – номинация на премию «Профессиональный успех» журнала Cosmopolitan. В общем, картинка с обложки – успешная женщина, умница и красавица…

Татьяна изнутри знает всю психологическую «кухню», лично знакома и работала со многими известными российскими психологами и психотерапевтами. Но лишь в этой книге она впервые решилась поговорить с психотерапевтом не о работе, а о том, что волнует ее саму. Почему? Потому что на смену «успеху» пришло разочарование. Как написала мне Татьяна в электронном письме, «добровольная социальная смерть после драматического осознания того, что на наемной работе я исполняю не свои, а чужие желания и борюсь не за свои, а за чужие интересы. А где же мои?.. И долгий – затянувшийся по сей день – поиск своего: своих желаний, интересов и смыслов, своего истинного предназначения. Прислушивание к себе, к слабым, атрофированным собственным “тягам”. Попытки отличить собственное от чужого, наносного, заданного родителями, социумом, другими людьми…»

Переживая этот кризис, Татьяна попробовала, кажется, все: и найти свое женское счастье, и создать свой бизнес, и поработать на ниве общественно-политической деятельности, и построить домик в деревне – чтобы сбежать туда из города и стать «ближе к земле». «Пожалуй, – говорит Татьяна, – я не была только шахтером и нефтяником… А если объединить всех разнорабочих, рыбаков, владельцев бизнеса, членов партии, учителей, менеджеров, психологов, литературную и СМИ-богему и добавить к этому неполностью счастливых женщин, а также тех, кто не удовлетворен своей жизнью, точнее, ее качеством, – точно больше половины страны получится. Так что я – полноправный и яркий представитель абсолютного большинства населения РФ. И муляж его основных проблем…»

В общем, лучшего собеседника на тему «Что такое жить в эпоху перемен?», а главное – как жить после того, как они случились, мне не найти никогда. Вот мы и начали собеседоваться… Сначала собирались назвать эту книгу «Психология большого города», потом передумали, решили, что «Мифы большого города» – это будет более правильно. Назвали «Мифы», стали говорить о наших российских «мифах», а наговорили столько, что в одну книгу – ну никак не помещается. Не знаю, то ли я был слишком обстоятелен в своих объяснениях, то ли Татьяна была настолько дотошна, но одна книга превратилась в две: «Мифы большого города» и «Психология большого города». В первую отошли главы, посвященные «справедливости», «родине», «работе, успеху и деньгам», «образованию» и «свободе». Во второй – в «Психологии большого города» – разговор продолжается, но идет уже о «семье», о «поколениях», об «одиночестве», о «культуре», о «психологии», о «счастье».

Вот и все, что мне хотелось сказать в начале нашего вынесенного на публику разговора с Татьяной. Впрочем, есть и еще одно… Просьба.

Эта книга кажется мне очень важной, и я искренне надеюсь, что она кому-то поможет, кого-то приободрит, кого-то заставит задуматься. Но, к сожалению, это не практическое руководство по лечению «социально-стрессовых расстройств». В ней нет однозначных ответов и прямых рекомендаций. Я даже не уверен, что все изложенные здесь мысли правильны, абсолютно точны и вообще доказуемы. Поверьте, на это есть объективные причины. В конце концов, авторы этой книги – такие же «пострадавшие» от «эпохи перемен», как и все мы, вместе взятые. Так что, пожалуйста, не судите строго… И приятного вам чтения!

Андрей Курпатов

Пролог

Когда Андрей Курпатов предложил мне написать с ним книгу – я испытала очень противоречивые чувства. Этих чувств было так много, что понадобилось время, чтобы отделить их друг от друга, опознать и поименовать.

Честно скажу – я не испытала никакой гордости от такого предложения и меня совсем не порадовала участь покрасоваться лицом на одной обложке с известным человеком. Скорее наоборот. Амбиции мои лежат совсем в другой области, и человек я не публичный.

Есть и еще одна причина. Почти 15 лет я работаю в сфере практической психологии, но не как практик, а как менеджер, организатор, и постоянно общаюсь с представителями «помогающих профессий» – психологами, психотерапевтами, наркологами, психоаналитиками, психиатрами. В свое время мы с коллегами даже организовали для них «Психологический клуб», куда специалисты могли прийти и поболтать друг с другом да и просто «оттянуться» вдали от клиентов-пациентов.

В общем, я знаю эту «кухню» изнутри. И поэтому навсегда потеряла способность восхищаться и гордиться знакомством с известными в этой области людьми. Более того, скажу по секрету: ко всем психологам и психотерапевтам, даже очень статусным, я отношусь с сочувствием, а иногда – с состраданием. И вижу в них прежде всего людей.

Людей, оказавшихся с этой непростой, но очень нужной людям профессией в стране, у жителей которой напрочь отсутствует адекватное, взвешенное представление о ней, о ее возможностях и ограничениях. Вот и приходится им выслушивать каждый день мучительную чушь. Или придыхания: «Ой, вы же психолог, вы меня насквозь видите, так скажите, как мне дальше жить?» Или бредовый страх: «Сейчас вы поманипулируете моим сознанием». Или откровенное пренебрежение: «Болтуны и мошенники, только на бабки разводят…» Незавидная доля, ничего не скажешь, ни в какой другой профессии такого ужаса нет.

А известность, популярность только добавляют проблем. Знаю, что многие относятся к Андрею Курпатову как к «звезде экрана», восхищаются и даже творят из него кумира. Что мне, признаться, не очень по сердцу, а иногда становится просто обидно за человека, который искренне пытается донести до людей нужные, полезные знания, поделиться своим опытом, а ему: «Ой, а можно автограф? И еще мы вместе с вами сфотографируемся!»

А вот в профессиональной среде – другая крайность. Чего только я не слышала о нем в «кулуарах цеха». Он и шарлатан, и пишет как Дарья Донцова (вот такое ругательство; интересно, как его воспримут миллионы поклонников творчества Донцовой – сразу побегут скупать все его книги?), и много о себе мнит, и выпячивает свое «я»…

Что это? Профессиональная ревность? Отголоски советских времен, когда не принято было говорить «я», все прятались за безликим «мы»? Обесценивание чужого труда? Или простое человеческое нелюбопытство, нежелание взглянуть пристальнее на деятельность коллеги, оценить ее не на основании слухов и чужих мнений, поверхностных знаний – «прочитал две страницы, мне не понравилось». А оценить по существу и непредвзято? А может, они в чем-то правы?

В итоге главным аргументом в решении поучаствовать в написании этой книги стало для меня желание узнать Андрея получше, и не только как профессионала, но и как человека, если хотите – гражданина своей страны.

И рассказать об этом тем, кто пока не взял на себя труд оценить его работу не по внешним атрибутам успешности, а по содержанию и результатам.

А еще меня заинтриговала сама идея – посмотреть, как изменились за эти годы перемен наша психология, наши представления о жизни, о самих себе. Понять, какие из этих представлений мешают нам жить. Ну и что с этим делать, конечно.

Собственно, эта книга обо всех нас – людях, живущих в России, со всеми нашими достоинствами и заморочками.

Но начнем мы с главного. Правда, не с главного достоинства, а с главной нашей иллюзии.

Татьяна Девятова

Глава первая

Главная иллюзия россиянина

«Главное – нАчать!» Эта крылатая фраза первого рулевого перестройки никак не хотела выходить из головы. Наверное, потому, что других мыслей, обрамленных в слова, там не было. Самих-то мыслей, конечно, вился целый рой, но вот слов… А я уже шла на первую встречу с Андреем Курпатовым, и надо было с чего-то начинать.

Интересно, а понимал ли сам Михаил Сергеевич, что получится в результате этого начинания, какие метаморфозы произойдут со страной за последующие двадцать лет? Представлял ли масштаб изменений не только в экономике и политике, но и масштабы перестройки мировоззрения, психологии всех своих сограждан?

Думаю, вряд ли. И не потому, что был недальновиден. А потому, что этот опыт перемен оказался уникальным. И вряд ли мы до конца его осознали.

Я шла по Суворовскому проспекту, всматривалась в витрины магазинов и лица прохожих, стараясь найти и зафиксировать эти изменения. Вот салон элитной мебели «Олигарх», фотосалон иностранной корпорации «Canon», с помощью услуг которого мы останавливаем мгновения сегодняшней жизни. Лощеное здание банка и напротив – обшарпанный винный магазинчик, у которого привычно кучкуются уже изрядно повеселевшие безработные и бомжи. Но тем не менее не забывают поклянчить у меня мелочь. Середина рабочего дня…

А по проспекту мчатся машины. Много машин. Ну, «Жигули» – это мы видали и до перестройки, а иномарки – да, новый штрих к портрету большого города. В них – вполне обеспеченные граждане, они смогли «перестроиться» и заработать себе на такую жизнь, какой до перестройки никто и помыслить себе не мог.

Почему одни люди смогли измениться, «вписаться» в новые экономические условия, а другие остались на обочине жизни? Что мешает огромному количеству россиян жить так, как они мечтали об этом в юности? Или как мечтают жить сейчас?

Почему? Мы же все, ну или почти все – добрые, хорошие, мы были честные и щедрые. Были? И еще мы – особенные. И остаемся особенными. Эти особенности были причиной многих наших прошлых побед. Не стали ли они же источником нынешних поражений?

До Клиники психотерапии Андрея Курпатова на Таврической улице я дошла с твердым желанием отыскать особенную и главную причину наших проблем и неудач.

* * *

Ну, первую отличительную особенность нашего народа я могу назвать и без обращения к психотерапевту: это – грандиозные задачи, которые мы любим перед собой ставить. Повернуть реки вспять, выполнить пятилетку за три года, устроить мировую революцию, принести коммунизм всему миру… Идея поставить диагноз всей стране – примерно из этой же оперы. Но все же не совсем. Действительно, самое важное в любом деле – цель, которую ты перед собой ставишь. И конечно, средства, с помощью которых планируешь ее достичь. В истории с мировой революцией мы преследовали странную цель – сделать ИМ хорошо, осчастливить все человечество. Правда, исходя из собственных представлений об этом «хорошо», но сейчас не об этом речь. Взявшись за эту книгу, мы поставили перед собой цель более приземленную и домашнюю – разобраться, как сделать хорошо НАМ самим. И достигать ее собрались ненасильственными методами.

Поэтому и сформулируем цель иначе: в этой главе мы будем искать главную психологическую проблему, которая мешает нам жить. Хотя, как ни называй, аналогия с врачебной практикой все равно остается. В карточке больного сначала пишется основной диагноз и только потом – сопутствующие.

– Андрей, давайте вначале расставим акценты. В этой серии уже вышли книги «Секс большого города» и «Деньги большого города» и выйдет еще несколько. О чем вы уже успели рассказать подробно в других книгах и какие «мишени» определили для себя в этой?

Кстати, слово «мишень» – это не только термин из военного дела. В психотерапии так называют самые глубокие, базовые, корневые проблемы человека, на которые накручиваются все остальные, внешние его неурядицы. И именно с ними работает специалист. Помните анекдот про мастера, который кувалдой корабль чинил? Потребовал за работу 100 долларов, подошел к кораблю, походил, посмотрел и – ударил разок по корпусу. И корабль тронулся с места. А когда возмущенный заказчик спросил: «И что, я должен платить 100 долларов за один удар кувалдой?» – мастер ответил: «Нет, за удар я беру один доллар, а 99 – за то, что я знаю, куда ударить». Вот это «куда ударить» – и есть психотерапевтическая мишень. Кстати, гонорар психотерапевта тоже на 99% состоит из того, что он правильно определяет эти «мишени».

– Первая книга в этой серии – «Секс большого города». Она о том, как современные женщины ощущают себя в отношениях с современными мужчинами. А ощущают они себя неважно… Мы не слишком об этом задумываемся, но женская эмансипация, начавшаяся почти полтора века назад, уже сделала два полных круга и зашла на новый, на третий. Первый круг был очень важным – женщины обрели социальные права и перестали именоваться «вторым полом». Успех!

Второй круг, или, если хотите, виток, на который зашла женская эмансипация (теперь уже, точнее говоря, это феминизм, а не эмансипация), на мой взгляд, принес женской половине человечества весьма спорные победы и трофеи тоже весьма сомнительного качества – произошла самая настоящая девальвация мужественности, а «мужчина» превратился в вид хиреющий и вымирающий. Самим женщинам от этого стало не по себе, они исполнились негодованием и попытались силой выбить из мужчин мужественность – высечь, так сказать, огонь из камня. Но получили, как, впрочем, и следовало ожидать, обратный результат. И ситуация благополучно зашла в фатальный тупик. Третий виток…

В общем, по этому вопросу у меня есть несколько соображений, но книгу я адресовал не теоретикам, а практикам и рассказывал в ней не о том, что и как случилось в процессе внутри– и межполовых трансформаций последних полутора веков, а о том, как теперь женщинам жить со всем этим безобразием. Признаюсь, сделал это по необходимости. Уж слишком часто у меня спрашивают: «Как выйти замуж?» А тут все неправильно, начиная от самой постановки вопроса. Сплошные фантазии и очень мало здравого смысла, стремления разнообразные и ноль осмысленности. Вот, собственно, к этой осмысленности своего женского существования в пространстве мужчин я и призывал моих читательниц со страниц «Секса в большом городе».

Вторая книга серии – «Деньги большого города». Деньги – это по большому счету только бумажки, средство взаимообмена между людьми, производителями товара. Но мы относимся к ним очень лично: мы их любим, ненавидим, стыдимся их, презираем, временами способны даже восхищаться ими. Все эти реакции слишком сильны и личностны, чтобы можно было адресовать их неодушевленному предмету. Почему? Потому что деньги давно стали для нас не просто предметом, но идеологической конструкцией.

Мы соизмеряем себя, других и вообще все вокруг с деньгами. Они стали мерой вещей, и не только вещей, но и мерой человечности, что уж, конечно, ни в какие ворота… Количество комплексов и предубеждений, связанных в нашем сознании и подсознании с деньгами, неприлично велико. Насколько это правильно? И как выработать в себе ровное, спокойное, взвешенное отношение к деньгам? Об этом мы и говорили с Шекией Абдуллаевой, когда писали эту книгу – «Деньги большого города».

Вообще же вся эта книжная серия в каком-то смысле – разговор о господствующих в нашем обществе взглядах, о наших представлениях о самих себе, о нашей так называемой ментальности. А проще говоря, о социальных мифах. Все книги серии – это дискуссия с существующими в обществе установками, которые, скажу вам как психолог психологу, страшная сила. Сеансы черной магии с последующим разоблачением… Мне кажется, об этом очень важно говорить. Ведь именно эти установки, социальные мифы – выступаю сейчас от лица доктора – провоцируют наши психологические проблемы, по сути культивируют и создают их. А как гражданин своей страны я считаю, что именно они – эти установки и социальные мифы – мешают нам развиваться, двигаться вперед, содействовать улучшению качества жизни огромного количества россиян.

– С какими человеческими иллюзиями вам чаще всего приходится сталкиваться во врачебной и консультативной практике? Они присущи человеку вообще или возникли в эти последние пятнадцать-двадцать лет?

– Вы правы, тут надо разделить – национальные, или, если угодно, социокультурные мифы и мифы (или лучше сказать – психологические иллюзии) общечеловеческого употребления. В свое время, когда я задумывал книгу «Самые дорогие иллюзии», то в оборот были взяты именно эти – вечные общечеловеческие иллюзии, можно сказать – «архетипические» мифы. А писал я эту книгу в следующем режиме: собирал группу пациентов Клиники неврозов им. И.П. Павлова и рассказывал им об этих иллюзиях, каждый раз о какой-то новой. «Сегодня я расскажу вам про эту иллюзию, завтра – про другую…» Всего получилось 15 таких лекций. Но потом, при сведении текстов, при выявлении принципиальных, узловых психологических заблуждений человека, у меня неожиданно получилось всего четыре основные иллюзии. Остальные, как выяснилось, лишь производные от этих базовых заблуждений.

Первая иллюзия – это иллюзия счастья. Суть ее в следующем: у человека есть ощущение, что счастье находится «где-то», что оно прячется за неким горизонтом, в тридевятом царстве-государстве, что к нему надо совершить какой-то особенный прорыв, после чего искомое счастье и наступит, причем окончательно и бесповоротно – только бы добраться. Но, как всем нам хорошо известно, за каждым очередным таким прорывом обнаруживается, что счастье все еще за линией горизонта. Линия горизонта, вообще говоря, она всегда вдали, и идти к ней можно до бесконечности. Собственно, с этой иллюзией боролись многие философы, по крайней мере восточного происхождения, ну и в особенности – психотерапевты: «Секундочку, – говорили они, – счастье только здесь и сейчас. Если вы сейчас не умеете его испытывать, то идти вам, собственно, некуда. Вы его все равно нигде не найдете, поскольку, если вы уже сейчас не испытываете счастья, его пока еще просто не существует в природе. Как можно его в таком случае найти?» Но в нас существует такой мотор, некий биологический механизм, который понуждает человека вечно куда-то бежать, ставить перед собой новые цели, достигать их, разочаровываться и заходить на новый круг. Поэтому мы постоянно испытываем неудовлетворенность и тем сильнее мечтаем об этом несбыточном, виртуальном, придуманном нами счастье. Впрочем, в книге это все яснее и понятнее, на мой взгляд, изложено.

Вторая иллюзия, которую я определил в качестве такой архетипической, базовой, – это иллюзия опасности. Если коротко, то тут такое дело: мы, по самой логике своего внутреннего устройства, все время предполагаем, что в будущем случится что-то плохое, какое-то несчастье. Будущее неизвестно, а жить в неизвестности ужасно, поэтому наша психика вынуждена рисовать себе будущее. Но рисовать она его может, лишь основываясь на своем прошлом опыте. А что значимо в нашем прошлом опыте? Нейтральные моменты жизни или, может быть, счастливые минуты? К сожалению, ни то и ни другое. Инстинкт самосохранения вынуждает нас помнить вещи неприятные – на всякий случай, как предупреждение, мол, бывает и такое, поберегись! И вот мы этот свой прошлый опыт проецируем в будущее и видим там неисчислимое количество самых разных опасностей. Но реальная опасность, скорее всего, придет откуда-нибудь из другой точки, будет иной по содержанию. Если какого-то несчастья нет в нашем опыте, то мы и не думаем о том, что это может с нами случиться. А несчастья бывают разными… В общем, как шутит доктор, любовь, равно как и прочие неприятности, нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь.

Третья иллюзия – иллюзия страдания. Суть ее такова: мы стремимся к роли слабого и беззащитного существа, поскольку, пребывая в этой роли, мы надеемся, что кто-то «сверху», увидев наши страдания, начнет нас опекать и защищать. Это, вообще говоря, такая стайная конструкция. В стае ты или вожак, или подчиненный. Если ты подчиненный – ты должен всячески изображать страдание, слабость, в этом случае ты с большей вероятностью находишь некие выгоды, преимущества, защиту со стороны сильных. Проявляя свои амбиции, ты, напротив, нарываешься на конфликт, подставляешься под удар и будешь бит. В общем, усмири гордыню и страдай, а за то тебе будет Царствие небесное иже еси на небеси. Относительно социальной выгодности страдания целые научные работы написаны и всяческие исследования проведены. Так что это не мои фантазии.

И последняя иллюзия – иллюзия взаимопонимания. Тут такая логика: за нашими словами скрываются некие значения (смыслы), которые у каждого из нас разные. Значения слов, которыми мы оперируем, рождаются из нашего собственного, личного опыта, который, несмотря на универсальность понятий, у каждого свой. Мы же этого не понимаем и никак не учитываем. Когда мы кому-то рассказываем, например, о своих чувствах и ощущениях, мы передаем эту информацию знаками. Мы говорим: «Мне больно. Я страдаю». Но «больно» бывает по-разному: если один человек испытывал в своей жизни только боль от занозы или от того, что стукнулся лбом о низкий потолок, а другой пережил боль значительно более острую, непереносимую, до крика, то они просто не поймут друг друга. Да и страдание бывает ох какое разное…

В общем, как ни крути и ни упражняйся, все равно получается классическая триада мыслительных конструкций, о которых я рассказывал уже во многих своих книгах и научных статьях[1] – «требования» (иллюзия счастья), «прогнозы» (иллюзия опасности), «объяснения» (иллюзия страдания). И собственно отношения знак – значение (отношение между ощущениями и образами подкорки, с одной стороны, и знаками, обитающими в сознании, – с другой) создают четвертую иллюзию – иллюзию взаимопонимания. Никаких других мыслей в наших головах нет, только «требования», «прогнозы» и «объяснения», вот и вылезают эти наши «автоматические мысли» (как называл их Арон Бек) в виде классических «иллюзий».

Это архетипические иллюзии, с которыми имеем дело мы все – независимо от исторического, так сказать, контекста и страны проживания.

Ну, насколько я понимаю, эти химеры преследовали еще древних римлян. Хотя вот так, по большому счету, у всех моих знакомых эти иллюзии присутствуют в полном комплекте, и совершенно точно портят им жизнь. Да и себя я узнала в этом описании, как в зеркало посмотрела повнимательнее… Но, наверное, это еще полбеды: жило же как-то человечество с этими иллюзиями испокон веков. Кажется, кроме «вечных» иллюзий за время этих глобальных социальных изменений мы заработали ряд своих, можно сказать, национальных.

Одна нога там…

– Андрей, у меня иногда возникает такое ощущение, что часть меня «перестроилась», а часть заржавела и осталась на месте. Смотрю на старшее поколение, на молодых – то же самое. Одни никак не могут выбраться из тумана холодного прошлого, другие уже барахтаются в горячем тумане настоящего. Но большинство – где-то посередине. Точнее, ни там ни сям. Одной ногой в прошлом, другая занесена над будущим. Очень неудобная поза, надо признаться. В общем, нет какого-то умиротворяющего соответствия человека и времени. Мы чего-то «не догоняем», чего-то не воспринимаем и делаем «криво»? Что?

– А так и есть: одна нога здесь, другая – там. И это вполне естественно: мы сформировались в одной культуре, а жить приходится в другой. Причем подчеркиваю – мы не просто были в одной культуре, а потом волею судеб оказались в другой. Нет, мы именно сформировались в другой культуре, делались другой культурой. А жить приходится в той, которая, кроме нескольких внешних признаков, ничем на нее не похожа.

Для жизни в воде животному необходимы жабры, плавники, определенная конструкция позвоночника, обтекаемая форма тела, чешуя и так далее. И, приспосабливаясь к этой среде обитания, эволюционные предки нынешних рыб формировали у себя эти самые жабры, плавники и прочие необходимые для жизни в воде органы и структуры тела. Формировали и сформировали. Но теперь рыбы, как бы они того ни хотели, не могут жить на суше. А млекопитающим, которые по земле бегают, будет, в свою очередь, плохо на дне морском. Причина та же – они для другой среды обитания формировались, под другие условия жизни «заточены».

Люди, в отличие от других животных, имеют две среды обитания: одну – биологическую (или физиологическую, если хотите), а другую – психологическую (или социальную, если угодно). В биологической среде нашего обитания за последние пятнадцать-двадцать лет изменилось немногое (говорят, что из-за падения производства экология в России стала лучше, но и все вроде бы). А вот с точки зрения психологической, социальной – среда нашего обитания совсем другая.

Ведь что такое эта психологическая (или социальная) среда обитания?

Во-первых, информационная составляющая. Она изменилась кардинально! И дело не только в том, что информации стало больше, намного больше, а в том, что она стала теперь принципиально другой. И другой не только в смысле ее содержания, но и в том, как она структурируется, подается, анонсируется, кем и как транслируется, какие значения и коннотации приобретает, как осмысляется и интерпретируется.

Тут же черт знает что такое! То, что мы всех слушаем и никому не верим, то, что мы все понимаем, но ничему не удивляемся, – это не случайность, это наш нынешний формат отношений с информацией. Она девальвировалась, лишилась внутренней структуры, единой, интегрирующей ее логики. Мы живем в информационном хаосе – не прислушиваясь, не вникая, не интересуясь по-настоящему, не озадачиваясь, не вопрошая, не анализируя. Мы жуем информацию, совершенно не ощущая ее вкуса, то есть – смысла.

Не удержусь от того, чтобы бросить камень в огород журналистской братии: их перья к этому явлению приложились основательно. За редким и счастливым исключением нынешние журналисты-ремесленники складывают слова в статьи исходя из особенностей «производственного процесса», опираясь при этом на самые примитивные потребности будущего читателя и слушателя. Без ответственного подхода к тому, чем отзовутся эти слова, без неотступных дум о цели и смысле того, что пишут. Их, конечно, можно понять: журналистика – это тоже производство, это поток, это конвейер. Но в результате… мы, читатели, постепенно устаем воспринимать этот белый, а чаще, черный шум и «отключаемся». Кстати, об этих издержках ремесла с горечью упоминает Шекия Абдуллаева – другой соавтор Андрея в этой книжной серии.

И к первому тут же примыкает второе…

Во-вторых, психологическая (социальная) среда обитания – это жизненные ценности человека и культуры в целом, приоритеты, смыслы – пресловутая «дихотомия добра и зла». И тут все у нас встало с ног на голову. Что «хорошо», а что «плохо» – богатство или бедность, равенство или успешность, любовь или здравый расчет, предприимчивость или восторженный романтизм, дружба или партнерство, развитие или приспособление, жизнь человека или цели общества? И вообще, в чем смысл жизни? Зачем? Откуда? Куда? С кем? Как? А верить во что?

Мы с колес меняем ценности и жизненные приоритеты, приспосабливаемся к новым смыслам и ностальгируем по старым. Одно порушено, другое – времянка с новорусским размахом. В общем, это сумасшедший дом какой-то! Но мы это даже не фиксируем, не отдаем себе в этом отчета.

И в-третьих, психологическая (социальная) среда нашего обитания – это еще в каком-то смысле и внутренняя структура общества. Во всяком обществе есть определенные касты, сословия, кланы, слои и прослойки. Есть система отношений между ними и способы взаимодействия представителей разных групп. Есть и четко структурированное, внятное отношение между поколениями – кого за что уважаем, что от кого и почему ждем и как проявляем эти чувства. Есть во многих обществах и то, что называется «общественным договором» между поколениями. Все это есть, но не у нас. У нас – было.

А еще в большинстве обществ, не переживающих, как мы, эпоху глобальных перемен, есть авторитеты (в хорошем смысле этого слова). Это некие люди тире «культурные ориентиры» (где-то это политические лидеры, например в Китае, где-то представители собственно культуры, как в Западной Европе, где-то религиозные деятели, например в Иране. У нас все это тоже было. Причем ух как было! Кто начальник, кто дурак – было известно всем и каждому. Даже сомнений не возникало. «Вы не согласны с центральной линией партии?!» А сейчас?..

И вот мы как те рыбы, выброшенные на берег: психологически сформировались в одной культуре, в одном обществе, в одной социальной среде, а жить приходится в другой – чужеродной. Нам кажется, что мы хорошо умеем приспосабливаться, но кто такие – «мы»? Формирование личности человека завершается к 16–18 годам. Дальше никаких принципиальных изменений в структуре нашего внутреннего устройства уже не происходит, сама эта структура приспосабливается. И если изменения среды серьезные, кардинальные, то и приспособление имеет лишь внешний характер. А вот внутренние противоречия остаются, внутреннее несоответствие этой внешней – социальной (психологической) – среде сохраняется в полной мере. К возрасту ранней взрослости рельсы в нас уже проложены, осталось только ездить. Никаких капитальных перестроек в нас уже не будет, только развитие, умеренная реконструкция и реставрация того, что есть в наличии.

Невеселый вывод психотерапевта. А ведь многим людям, и мне в том числе, кажется, что мы способны к кардинальному изменению себя в любом возрасте, именно на этом убеждении часто строятся мечты о лучшей жизни. Вот стану веселым и жизнерадостным – и люди ко мне потянутся. Вот увеличу работоспособность в два раза – и добьюсь больших успехов. Изменю в себе это качество, стану другим человеком – и сразу будет у меня другая жизнь, другая судьба. Оказывается, это тоже иллюзия?

Поэтому действительно: одна нога здесь, а другая – там. Так и живем. Одна нога на одной стороне (CCCР), вторая – на другой (РФ), а тело повисло над пропастью. И щель увеличивается, разверзается, я бы сказал, с каждым днем, с каждым часом. Была бы у нас вера в некие идеалы или в Бога, она дала бы нам возможность держаться, не ощущать этой ужасной внутренней паники, потерянности и растерянности. Но мы ведь и верить-то по-настоящему потеряли способность! И вовсе не потому потеряли, что мы какие-то плохие, недоразвитые или проклятые до скончания веков, а потому что нельзя ТАК уверовать дважды. Как-то, конечно, можно и во второй раз, после разочарования, уверовать, но истинно – как оно может быть – это только один раз в нашей жизни случается.

Раньше, в СССР, мы искренне и истинно верили. У нас был «Бог», самый настоящий, со всеми чертами и атрибутами. Звали его – Владимир Ильич Ленин. Как сейчас помню, в гимне нахимовцев (когда я был этим самым нахимовцем) так и значилось: «Вперед мы идем, с пути не свернем, потому что мы Ленина имя… в сердцах своих… несем!» Трам-пам-пам! И разумеется, это не только нахимовцев касалось. И были, кстати сказать, у этого нашего секуляризированного «Бога» свои «апостолы» – большевики, чьими именами назывались города (Свердловск, Куйбышев, Калинин, Фрунзе, Горький и т. д.), и своя «Церковь» была (коммунистическая партия – КПСС) во главе с «папой» (генсеком) и «архиерейским собором» (ЦК, Политбюро), был и «Рай», кстати сказать, «загробная жизнь», «второе пришествие» – маячащий на горизонте коммунизм и разрекламированное на все лады «светлое будущее».

В общем, это была вера самая настоящая. Полный комплект признаков. Ни для психолога, ни для психиатра сомнений никаких. А вера – психологически – штука, которая возникает по механизму импринтинга: один раз возможно и накрепко, а второй раз – как ни старайся, толку не будет, лишь некое подобие. И так мы, еще в молодые годы, усваиваем некий «объект» веры (сначала неосознанно принимаем как некую данность, не требующую обоснований), а дальше включается определенная внутренняя механика нашей психики, на этот «объект веры» направленная, он закрепляется, и формируется вера. В ней, может быть, и здравомыслия не много и логики никакой, но если мы поверили, то нас потом не переубедишь и за уши не оттащишь…

Впрочем, если переубедишь (а нас в лихие годы перестройки сильно переубеждали, с фактами на руках уговаривали – помните эту новость о том, что Ленин расстрельные листы подписывал? – ух!), то второй раз заставить нас во что-то поверить по-настоящему не получится. Не поверим мы, и баста! Импринтинг уже был, второго Бога не предвидится. Пленка засвечена. Новый снимок сделать, конечно, можно, но вот только ни того, что было на этой пленочке раньше, ни того, что теперь отпечаталось, уже не разобрать. Каша и грязь. Что-то подобное раньше люди в связи с религиозными вопросами испытывали: «Стыдно мне, что я в Бога верил // Горько мне, что не верю теперь» (это по Сергею Есенину), а мы – в связи с крахом марксизма-ленинизма. И хотели бы сейчас во что-нибудь уверовать, и стараемся, а как ни рядимся, получается одна профанация.

И вот на фоне всего этого безобразия и культурологической неопределенности, в состоянии потерянности и катастрофического несоответствия своей внутренней структуры внешней среде (социально-психологической, разумеется) живет и пытается быть счастливым человек – постсоветский и новороссийский. Так возможно ли для него счастье?

Как, например, он ощущает сейчас семью и брак? Что это для него теперь? Это для него то же самое, что было двадцать или, например, сорок лет тому назад? Нет, конечно. Мой папа, например, когда делал предложение маме, выразился следующим образом: «Как ты насчет того, чтобы создать новую ячейку общества?» Разумеется, это только оборот речи, кажется, что простая формальность. Но давайте задумаемся, что за ним – за этим «оборотом» – стоит? Совершенно особое отношение не только к себе и партнеру, но прежде всего к обществу, которое конституирует эту связь между мужчиной и женщиной. Общество не только узаконивает их связь официальной регистрацией брака, но и определяет роль и место появившейся «ячейки» в своей структуре, присваивая ей определенные права, обязанности, статус, ответственность и так далее. Причем не общество это делает. Это делают сами люди, движимые тем императивом, который в них это общество укоренило.

А что сейчас такое – «брак»? Мы его «для кого-то» заключаем? Или уже только для самих себя? Только для самих себя. Современный мужчина, надумавший наконец вступить в брак, решает это для самого себя. Современная женщина, получившая наконец заветное приглашение, решает это для самой себя. Общество и государство лишь формально фиксируют их отношения. Точнее, молодожены не воспринимают больше свое решение как «социальный акт». Заключение брака стало для людей теперь личным актом, личным выбором, личным событием, фактом, как говорится, личной биографии. А потому с такой легкостью и в таких безумных количествах происходят разводы, процветают внебрачные связи, пышным цветом растет двоеженство (когда мужчина живет на две семьи).

О новых форматах и проблемах современной российской семьи у нас с Андреем еще разгорится жаркая дискуссия на страницах другой книги – «Психология большого города». И не во всем мы сойдемся во мнениях.

Брак настолько перестал быть существенным социальным институтом, что даже формат «любовницы», «любовника» вышел из употребления. Люди не говорят сейчас: «У меня появилась любовница», «Я тайно встречаюсь с любовником». Нет, они говорят: «Я встречаюсь с женатым мужчиной», «Моя партнерша официально замужем». В период моей работы на кризисном отделении Клиники неврозов им. И.П. Павлова чуть не в половине случаев в графе «семейное положение» амбулаторной карты значилось – «формально замужем». Попытайся здраво кому-нибудь объяснить, что это значит – «формально замужем»… Ничего ведь не получится.

«Любовницы» и «любовники» были всегда, но был и «брак». Поэтому, даже если на каком-то уровне существование любовницы (любовника) обществом допускалось, брак все равно стоял превыше всего и определял роли участников соответствующей драмы. А потому измена была событием, неким актом. Так что в процессе измены психологически, вольно или невольно, страдали обе стороны – и изменяющая, и та, которой изменяли. И это, безусловно, было фактором, психологически скрепляющим брак, делающим для конкретного человека «добросовестное» пребывание в браке более психологически ценным, более позитивным явлением. А сейчас – нет. Страдает только тот, кто оказался выброшен на обочину, – страдает, терпит, боится сопротивляться происходящему, смиряется. А изменяющий угрызениями совести уже не мучается и под осуждающие взгляды окружающих не попадает. Свобода! И пошло-поехало…

Какое отношение к этому имеет смена ценностей в обществе? Тут все очень просто… Государство отступилось от брака, а ценность «свободы», в том числе и половой свободы, мы приняли быстро и без особых дебатов. В результате брак (подразумевающий супружескую верность) потерял статус «священной коровы». Не могу сказать, плохо это или хорошо, что так случилось. Не мое это дело – высказывать подобного рода суждения… Но я знаю, что в этой ситуации действительно плохо. Плохо то, что сексуальную свободу мы восприняли как ценность, а вот о ценности человеческой жизни не подумали.

Причем речь идет именно о жизни, а не о биологическом существовании. А ценность человеческой жизни в истинном значении этого слова – это не только ценность жизни как таковой, но и то, как человек живет. Иными словами, речь идет о ценности качества человеческой жизни, о ценности внутреннего мира другого человека, значимости его чувств и переживаний. Но это у нас как-то не закрепилось… Секс – закрепился, а ответственность перед другим человеком – нет. И не возникло естественного противовеса ценности сексуальной свободы. В результате брак перестал быть общественно-ценным (мы ни на кого не оглядываемся – хотим и женимся, хотим и разводимся, а хотим – вообще в «гражданском браке» живем, в «гостевом браке» или «свингерами»), сексуальная свобода пошла «в разгуляево», а то, что кому-то больно, потому что ему изменяют, – на это нам наплевать. Тут, в этом пункте, у нас в мозгу ничего не ёкает. Мол, перетопчется.

Вот и разговор о ценностях. Начинаем с общего, а приходим к частному – к конкретному человеку. Именно он в результате всех этих трансформаций страдает, и страдает по-настоящему, без дураков.

В общем, сексуальная революция в каких-то очень непонятных формах и видах в России случилась (можно нас с этим «поздравить»), но при этом здорового представления о том, что такое брак и как нужно к нему подходить – пока у нас не сложилось. Для нас брак – это по-прежнему все та же языческая фата, лимузин как демонстрация купеческой роскоши и застолье с массовиком-затейником из времен советской юности. А то, что брак – это ответственное партнерство двух взрослых людей, – это у нас в головах пока как-то не отложилось. «Я в брак уже сходил – ничего интересного», «замуж выскочила и обратно», «сошлись да разбежались» – вот и весь брак, прости господи.

Когда одну из моих книг переводили на немецкий язык, обсуждались и другие мои книги – «Как пережить развод?», «Секс большого города с доктором Курпатовым». Я сказал, что они не подойдут для немецкой аудитории, но переводчица потом несколько раз перезванивала и взволнованно сообщала: «Вы знаете, а у нас ведь тоже очень много разных психологических проблем, у нас тоже женщине очень сложно выйти замуж». Нет, не «тоже»! Там другие причины, совершенно! Потому что там совершенно иное представление о том, что такое брак, семья. И это отношение к браку формировалось долго, на фоне весьма определенных экономических и других обстоятельств. Другая история!

Развод в Германии – это же не просто событие, это гигантское событие. Если мужчина инициировал развод, он потом по гроб жизни своей бывшей жене обязан – там какие-то страховки, раздел имущества, пенсии и так далее. Конец света! И они очень серьезно подходят к этому. И тут дело не в юридических особенностях. Просто есть ценность человеческой жизни, ценность ее качества, чувств человеческих, а потому если ты нарушил обещание, то закон, соответственно, принуждает тебя компенсировать нанесенный человеку ущерб. И это уже психология. Так что, если я гражданин ФРГ и строю семью, я это делаю основательно, а не для того, чтобы иметь на стороне любовницу. А если я американец, то для меня брак и вовсе – коммерческое предприятие (в смысле ответственности, распределения обязанностей, кредитной платежеспособности и так далее). Я заключаю брачный контракт не для того, чтобы отправляться «налево» и получать за это штраф…

Так что сексуальная свобода может быть – пожалуйста, но она должна быть как-то компенсирована, уравновешена, введена в рамки. Она не может быть – «одной только сексуальной свободой, и только». Ценности не существуют сами по себе, в отрыве от людей и их психологии, и каждая из них не существует отдельно от других ценностей. Они все взаимосвязаны, и эта взаимосвязь должна отстроиться, выстроиться, гармонизироваться. За десятилетие этого не происходит. На это нужны поколения.

Сейчас положение немца или американца может показаться нам ужасным – «Боже мой, никакого права “налево”!» Но ничего ужасного в этом нет: если ты внутри этой культуры, то ты и чувствуешь по-другому, учитывая все составляющие, все нюансы, все моменты. Ведь когда у тебя с супругом настоящий контракт, настоящие партнерские отношения, то и в семье все принципиально иначе. Нет жены, которая транжирит мужнины деньги (а он в результате считает, что все свои долги ей уже отдал и с чистой совестью ходит «налево»), супруги вместе зарабатывают. Нет и мужа, которому наплевать на здоровье своей жены. Такого просто не может быть! Ее здоровье (равно как и его здоровье) – это их совместная ценность, причем измеримая в цифрах. Это серьезно! И это не значит, что они друг друга в деньгах мерят, нет. Просто условия таковы, что они думают друг о друге по-другому. У нас же отношение к здоровью супруга наплевательское, никому даже в голову не приходит охранять его, холить и лелеять. Пока «Скорую» не надо вызывать, до тех пор – «все нормально».

А ведь это правда. Горькая, но правда. Хотя, честно говоря, я раньше вот так, глобально, об этой нашей особенности не думала. У нашей соседки по квартире муж пьющий был. Ну обычное дело, шофер, дальнобойщик, все после рейса выпивают. Потом стал пить больше и чаще, начались запои, прогулы, проблемы на работе. Соседей по ночам стал будить – «стрелять» на пиво. Мы говорили соседке, что дядю Сережу надо спасать, что это болезнь, что ее лечат и пора уже к доктору. Но ей почему-то казалось, что это он просто из вредности да от распущенности, да потому что друзья такие, и больше волновал вопрос, как бы он всю зарплату не пропил. В конце концов она осталась вдовой с несовершеннолетней дочкой – дядя Сережа возвращался пьяный домой и замерз в сугробе. Если бы тетя Наташа вовремя поняла, что ее супруг просто болен и ему нужна врачебная помощь, если бы по-другому отнеслась к этому – может, и не случилось бы этой трагедии?

– То же самое касается отношений с детьми. Раньше у нас дети были – кто? Ну там – «отпрыски»: «Я тебя породил, я тебя и убью!» «Общество требует, чтобы я тебе внушил, как жить правильно, и мне боязно перед обществом. Так что и я тебя заставлю быть каким надо, введу, так сказать, в рамки приличия», – вот логика размышлений родителя.

Если просмотреть какое-нибудь советское пособие по воспитанию детей, то внутри ведь прямо похолодеет! С одной стороны, все вроде бы правильно, но с другой – как-то не по-людски, не по-человечески. Стройбат. Или даже штрафбат.

И тем не менее у нас были очень четкие представления о воспитании детей, об отношениях с ними. Хорошие или не очень – это другой вопрос. Но твердые. Системные. Не подкопаешься: «Взрослый – старше, его надо уважать, он всегда прав», – и так далее. Сейчас все изменилось. Какой-то Армагеддон между поколениями… Родители продолжают функционировать в прежней парадигме, а детям в телевизоре говорят, что, мол, вы на все имеете право, можете делать все, что угодно. «За-жи-гай!»

Посмотрите музыкальные телеканалы, сериалы для подростков или радио послушайте, кумиров молодежи – Бачинского со Стиллавиным. Это по окрепшим-то мозгам взрослого удар ниже пояса – несчастные смущаются и морщатся. А по детским?.. И это ведь еще «цивилизованные», прошедшие некую «цензуру» формы взаимодействия с детьми. А что уж происходит в так называемых «референтных» группах подростков – в компаниях сверстников (в школе, во дворе, в ночных клубах). Об этом, как говорится, лучше и не думать… Хотя, конечно, следовало бы крепко задуматься.

В России средний возраст начала половой жизни ее гражданами – 14 лет 8 месяцев, а каждый четвертый школьник хотя бы раз в жизни пробовал наркотики (по Ленинградской области, например, есть исследования – каждый третий). Это как себе представить? В голове не укладывается! И как мы на это реагируем? Глаза закрываем (от ужаса, вероятно). Делаем вид, что вообще ничего не происходит, – наши дети ангелы и херувимы, а мы слепы и глухи. Аля-ля, аля-ля… Ничего не слышу, ничего не знаю, моя хата с краю… Но это наши дети!

Андрей приводит данные научных исследований, уже одни эти цифры способны привести в ужас. А у меня дом в деревне в этой самой Ленинградской области, и эту статистику я ВИЖУ собственными глазами. Пятнадцатилетние девочки-проститутки, шестнадцатилетние мальчики, которым на вид можно дать не больше двенадцати-тринадцати: их физическое развитие остановилось из-за приема алкоголя и дешевых наркотиков. Смотреть на это действительно трудно…

Хотели в школах уроки сексуального просвещения ввести. Предприняли рисковую попытку. Какая у всех истерика массовая случилась – это же не передать словами! Наших половозрелых херувимов развращают! Я даже участвовал в такой комиссии по «разбору полетов». Впрочем, не в комиссии как таковой (я бы этого не выдержал), а в диспуте по анализу результатов ее работы. Сами уроки, конечно, я вам честно скажу, носили юмористический характер. Все как в анекдотах про Вовочку, которому папа пытается половые отношения разъяснить на примере цветочков и жучков. Выходит такая солидная дама с начесом и в костюме – классическое РОНО – и давай десятиклассникам про любоff рассказывать… Особенное приключение, конечно.

Но дело не только в этом (хотя, конечно, над формой следовало бы подумать). Дело в том, что у нас все это сексуальное просвещение запретили категорически – мол, не просвещение это, а «растление малолетних» в особо тяжкой форме. А в Дании и Голландии (то есть там, где эти программы действуют уже десятилетия и являются обязательными для школьников) за период соответствующего просвещения средний возраст вступления в половую жизнь подростков изменился с 15 лет до 17–18. А у нас – 14, и мы сидим – про цветочки детям рассказываем, на уроках биологии, между делом. Закрываем глаза на детскую и подростковую сексуальность, словно если глаза закрыть, то ее сразу и не станет. Нет, не исчезнет она никуда. Дудки. Без присмотра дети сами будут образовываться. А с учетом нынешних возможностей можно не сомневаться, что процесс этот пойдет быстро и, мягко говоря, не самым лучшим образом.

В общем, дети у нас существуют в мире, который по причине своей тотальной неорганизованности уже предоставил им все права на все. А родители детей так и не поняли, что случилось. Соответственно, продолжают свою шарманку крутить: «Мы старше, мы знаем, как правильно, нас надо уважать» и прочее, и прочее. Дети же на это вполне резонно (со своей точки зрения), но молча вопрошают: «А за что, собственно, уважать-то?» Родители, словно слыша это, в ответ сбиваются на нервный, надрывный крик: «Мы работали, спину гнули, горбатились, добились всего своим трудом!» Ну, а это для детей уж и вовсе – сплошная высшая математика: «Не олигарх? Тогда чего добились? Спину гнули? Ну, а это потому, наверное, что дураки. Известно же, что “нормальные” люди (в смысле не “лохи”) все получают быстро и даром – места хорошие знают. Горбатились? А кто вас просил? А то, что работали… Да, кстати, а что такое работа?» Вот и поговорили.

Они ведь – дети наши – в той культуре живут, в которой они живут. Им про важность и ценность труда непосильного да беззаветного никто и ничего в этой жизни не рассказывал (кроме родителей, которые, разумеется, для детей никакой не авторитет). Я вот, например, про Стаханова в учебнике истории читал и Любовь Орлову помню, которая идет по ткацкой фабрике, одна выполняя работу за целый цех прядильщиц. И все это воспринималось-то с восторгом. А сейчас? «У меня есть “бумер”, он всегда со мной» – вот и весь сказ. А еще к нам в школу приводили героя соцтруда, который, сидя перед всем нашим классом, со звездочкой на лацкане пиджака, рассказывал детям про свои трудовые подвиги. Причем со вкусом рассказывал! Аж зависть брала! А нашим что сейчас показывают и рассказывают? Совершенно другая история…

И тут вдруг: «Уважайте нас за то, что мы работали!» Да для них – современных детей – это наше с вами такое прочувствованное заявление о труде и уважении как песня на тарабарском языке звучит. Слово «уважение» они не понимают, поскольку ветераны, победители в самой страшной, великой войне, никому не нужны – за чертой бедности живут. О каком уважении речь?.. Где оно?

Да и слово «работа» они не чувствуют должным образом, потому как это понятие с недавних пор и вовсе химера какая-то, ведь работа и вознаграждение (достаток) в современном российском обществе перестали соприкасаться друг с другом. У нас ведь бедность – это во множестве случаев удел работающего населения, чего во всем более-менее развитом мире не сыщешь, хоть с фонарем посреди бела дня бегай. Если на Западе у человека есть работа, то это уже автоматически означает, что он не бедный, а у нас и с высшим образованием человек – врач, учитель, инженер – может быть бедняком.

А чтобы ребенок понял, что такое «уважение», он должен его на себе почувствовать, иначе – никак. А чтобы ребенок понял, что есть «работа», «поступки», «ответственность», – эти ценности родитель не декларировать должен, а на своем примере демонстрировать. Причем не факультативом, а так, чтобы это ребенку было понятно, чтобы он это видел, чтобы это ему становилось, в процессе созерцания процесса, интересно. В противном случае нужных представлений и социальных навыков у него просто не сформируется и винить потом будет некого. Сами виноваты – не показали, не научили, не дали почувствовать.

Психологам-то все это понятно. Но одно дело понимать, другое – уметь донести до собеседника. А донести, как правило, не получается. Приходят родители с «проблемными детьми» к психологам и слышат про свое чадо: «Вы должны проявлять уважение к ребенку! Он же личность!»

Но для конкретной родительницы эта рекомендация звучит как полная ахинея и бред сивой кобылы. «Да какая он личность?! – восклицает обескураженная мамочка, пред тем как зычно хлопнуть дверью. – Личность бы так себя не вела! А он то-то не делает и там-то нарушает! Здесь, что ему сказали, не выполнил, тут поленился. А еще врет, ворует и дураком прикидывается! Тоже сказали – личность!»

Ей: «Нет, вы не понимаете, он личность!» А она: «Ага! Щас, конечно! Да он мне на шею сядет, ножки свесит и поедет! Дудки!»

И права в принципе мама. Поскольку сама она не слишком хорошо представляет себе, что такое «личность», что такое «уважение», что такое «партнерские отношения с другим человеком», которым, как ни крути, все-таки является ее ребенок. Не представляет, потому что не было у нас таких ценностей прежде. «Общество» было, «равенство, братство» – было. А вот «партнерства», например, не было. Да и «уважением» называлось не уважение, а пиетет – мол, кого сказали, того и уважаем, восхищаемся даже, на транспарантах носим. Не было в этом нашем уважении должной осмысленности, именно поэтому и ветеранов теперь позабыли. Уважали бы по-настоящему, как на Кавказе стариков уважают или в Японии, ничего бы подобного не произошло. Но, видимо, неправильно уважали, раз так быстро вычеркнули их из списков. «В списках не значился…»

В общем, тяжело нынешним родителям воспитывать современных детей, когда у них у самих, у родителей, никаких навыков жизни в обществе новой формации нет. Только теория, и то – в лучшем случае. Если же с ребенком с самого начала не строить партнерских отношений, если сразу не предоставить ему возможность быть личностью (не номинально, а по ощущению), то перспектива действительно угрожающая.

Да, с родителями родом из советской эпохи у нас вообще беда. Недавно была в гостях у школьной подруги. Конечно, за 20 лет с момента окончания школы мы сильно изменились. Внешне – это понятно, но и взгляды на жизнь тоже поменялись кардинально. Разговаривать со Светланой мне было легко и приятно, «наш» человек. Либеральные ценности, демократические принципы, свобода слова, вероисповедания, терпимость к инакомыслящим – просто готовый депутат Госдумы от правой партии. И тут на кухню, где мы гоняли кофеи, зашел ее сын-подросток сообщить маме, что идет гулять. И тут Свету подменили: жутким жестяным голосом она потребовала от сына, чтобы он не смел общаться с Вовчиком из соседней парадной, потому что тот подонок, и чтобы пришел домой не позже девяти, и чтобы не пил «колу», так как это отрава. А парню 15 лет. И все это – при мне, чужом человеке.

Не знаю, что чувствовал в этот момент ее сын, но мне захотелось найти поблизости какой-нибудь блиндаж и спрятаться от этого артобстрела. Или уменьшиться в размерах и уползти в ближайшую щель.

И уж точно расхотелось беседовать на тему о свободе личности.

Еще хуже дело обстоит с «производственными отношениями». У нас ведь потрясающе дефектное отношение к работе! Работать в СССР было необходимо, обязательно даже, за тунеядство статья действовала, а зарабатывать – нет, нельзя. Только «получать». И не то «получать», что ты заработал, а то, что тебе «дают», по странной схеме «насчитывают», «трудодни» какие-то и «человекочасы». И вот в результате всего этого безобразия у нас понятия «работа» и «деньги» как-то не срослись, развелись даже. Причем забавно: «халтура» и «деньги» – это в нашем сознании почти синонимы. Мол, пошел на «халтуру» – значит, что-то да заработает. Даже как пить дать заработает! А вот пошел на «работу» – и не надейтесь, оставь надежду всяк сюда входящий. В общем, «работа» и «деньги» – они у нас как «да» и «нет».

И получается, что «работа» – это для нас просто некое место, куда нам дают «пристроить» трудовую книжку и провести некие, полумистические, на мой взгляд, бумажные мероприятия с пенсионным фондом. При этом нам заранее, уже где-то даже на уровне подсознания, абсолютно ясно, что мы здесь – «на работе» – никогда хорошо зарабатывать не будем. Априори это понятно. И мы сознательно идем на это! Ну где еще в цивилизованном мире возможна такая история, что человек приходит на работу, ему говорят: «Ты будешь получать сто долларов», а он: «Ну, сто долларов так сто долларов». При этом все прекрасно понимают, что на сто долларов не прожить и поэтому он будет «свои деньги» зарабатывать «по-левому» – халтурами, воровством, дополнительными нагрузками и так далее, а значит, свою работу нормально никогда не выполнит. Или основная часть зарплаты в конверте… Работаешь и чувствуешь себя преступником.

Это катастрофически неправильное отношение к работе.

Ну, в этом смысле ситуация у нас в стране потихоньку меняется. Друг мужа недавно сообщил нам с превеликой гордостью, что специально перешел из одной компании в другую на такую же должность и даже чуть меньший оклад только потому, что зарплату там платят «по-белому». Правда, принципиальности здесь было, на мой взгляд, чуть меньше, чем трезвого расчета: через несколько месяцев он смог взять в банке ипотечный кредит и успел въехать с беременной женой в отдельную квартиру. Вот что значит «бытие определяет сознание», а экономика – психологию…

Мне кажется, это чистой воды катастрофа – наш ментальный переход от одной формы социального существования к другой. Все меняется: другие приоритеты, другие ограничения в виде экономических факторов, совершенно новые информационные потоки, способы работать с информацией. Всего этого раньше и близко не было. А человек – все тот же, прежний, со старыми, нажитыми «в прошлой жизни» установками и ценностями. Как это все согласовать? А нормально и бесконфликтно – никак. Так что имеем, сами того не понимая, совершенно уродливые и чудовищные формы брака, отношений между поколениями, работы и так далее.

Мне должны! Миф о справедливости

– Андрей, а я все о своем. Так, может, все-таки есть что-то общее – неправильное – в голове, из чего вытекают и дефектные отношения человека в семье, с супругом, с детьми, и уродливое отношение к работе? Есть какой-то общий дефект системы под названием «Человек», из которого следуют, вытекают все эти мифические представления?

– У меня есть очень простой, хотя и абстрактный ответ на этот вопрос. Всего одна фраза из популярной песенки: «It's my life!» Ее ведь можно услышать, прочесть в двух вариантах: первый – «итс май лайв, джага-джага», а второй – «это моя жизнь, я это хорошо понимаю и собираюсь с этим что-то делать». Вот у нас пока в основном первый вариант – «джага-джага» и «ла-ла-ла». А предпочтителен был бы, конечно, второй…

Не привыкли мы так думать о своей жизни, что это наша, моя жизнь, и все зависит от того, как мы ею распорядимся. Нет ответственного отношения к тому, что такое «моя жизнь». Понимания, что вот она, выдана мне. Что родился я и умру, и должен провести этот промежуток времени так, чтобы быть счастливым. Все остальные идеи о том – почему мы, откуда мы и зачем, являются, к сожалению, абстрактными и базируются только на вере. Можно верить в то, можно в это, но все это только гипотезы, допущения. А из ощутимых, фактически существующих факторов, определяющих качество и ценность нашей жизни, это только вопрос удовольствия – в самом широком смысле этого слова (то есть это далеко не только физические удовольствия, но и эмоциональные, душевные, духовные). Удовольствие, которое мы получаем от нашей жизни. Удовольствие, которое, кстати сказать, нам никто не обязан давать.

В общем: «It's my life!» Это твоя жизнь. Живи и распоряжайся ею. Не думай, что кто-либо сделает это за тебя. Займись ею. Сделай ее такой, какой ты хочешь ее видеть. Ощути счастье этого факта – ты хозяин своей жизни! «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» – эту фразу надо переделать. «Я другой такой жизни не знаю, где так вольно я могу дышать» – акромя моей собственной, разумеется. Так будет правильно. Да, в этом мире есть лишь один человек, который способен нас контролировать, который распоряжается нашими возможностями, резервами и свободами. Этот человек – мы сами. И это право контроля – есть личная привилегия и личная ответственность каждого из нас.

Но мы как-то совсем не радуемся, когда вдруг осознаем, что, кроме нас самих, наша жизнь никому особенно не нужна. Что, кроме нас самих, никто не будет заниматься улучшением ее качества, ее пространства и глубины, ее продолжительности. У нас же самый гигантский, самый главный миф состоит в том, что мы живем в некой огромной, очень богатой стране и потому, соответственно, нам кто-то что-то за это должен, но не дает. Да, мы живем в огромной и богатой стране, но эта огромность и это богатство находятся «в потенции». Все это еще надо освоить, превратить из возможного в действительное. И для этого необходим труд. Иными словами, у нас по сравнению, может быть, с другими странами, больше возможностей, но и для реализации этих возможностей нужны соответствующие – очень значительные – вложения с нашей стороны.

Но мы – нет. Вкладываться не готовы, а получать – всегда пожалуйста. И дальше начинаются странные разговоры про справедливость. Когда началась приватизация и каждому за его ваучер абстрактно пообещали автомобиль, никому и в голову не пришло, что этот автомобиль должен кто-то произвести. Причем не просто кто-то, а мы же сами и должны это сделать. Нельзя поделить шкуру неубитого медведя, но мы не только ее делили… Мы в мечтах уже и примерили ее на себя, и тепло ощутили в собственном воображении, а потом впали в негодование, потому как нам показалось, что с нас эту шубу стянули. А ее никто не стягивал! Более того, заветный медведь еще из бора шишкинского не вышел – жив-здоровехонек. Мы делили то, что только возможно, а вовсе не то, что уже есть в наличии.

Что такое абстрактная справедливость? Фантазия и бессмыслица. Не бывает абстрактной справедливости. В этом случае я часто привожу пример с крокодилами. Крокодилы – сильные животные, мы на них смотрим и ужасаемся, думаем, что они хищники и людоеды. И вот кажется, повезло же им – сильные и зубастые, и все у них хорошо. Но при этом никто не задумывается над очевидным фактом: из ста маленьких крокодилят, вылупившихся из родительской кладки, до взрослого, половозрелого состояния доживут только три малыша, а 97 – умрут. Вот такая цена жизни этих сильных животных, у которых «все хорошо». А теперь можно поговорить о справедливости, но только с точки зрения крокодилов… В США из сотни открываемых «дел» (бизнесов) успешными оказываются не более пяти – и то когда экономика на подъеме. Справедливо это или нет? Или все крокодилы должны выжить, а все вновь открывшиеся малые предприятия должны принести баснословные состояния? Ну нет, наверное.

Но в нас прочно засел миф о некой справедливости. При этом давайте попытаемся понять, какой такой смысл мы вкладываем в это слово? Здесь главная конструкция – МНЕ ДОЛЖНЫ. Почему – они богатые, а я бедный? Почему – кто-то здоров, а я болен? Почему – кто-то родился красивым, а кто-то не очень? Несправедливо! То есть справедливость – это желание, чтобы у меня было все, чего я хочу. Никто же не хочет быть бедным, больным и некрасивым в этой конструкции! Все хотят в момент рассуждений о справедливости быть богатыми, здоровыми и прекрасными необыкновенно. Вот это, мол, было бы справедливо…

А здесь, мне кажется, Андрей слишком хорошо думает о людях. Пару лет назад моему знакомому сожгли любимую машину – «Плимут». Это было громкое дело – в Питере начали гореть дорогие иномарки. Как выяснилось позже, когда эту группу молодых поджигателей поймали, они таким образом радели за социальную справедливость и «выравнивали» благосостояние бедных и богатых, только с другой стороны. Так что констатирую факт – это чудное желание немножко поэкспроприировать экспроприаторов или, по крайней мере, сделать их чуть беднее, на мой взгляд, не умерло в нас окончательно.

Вообще, это ощущение – что Андрей судит о людях лучше, чем они есть на самом деле, – будет преследовать меня все время работы над книгой. Почему? Ответ на свой немой вопрос я получу в самом конце, в главе о свободе.

– Эта установка, требование – «МНЕ ДОЛЖНЫ» – присуща в той или иной степени каждому человеку, но в России она имеет трагическую судьбу и трагические же масштабы. Это просто какая-то навязчивая национальная идея – идея справедливости, которая кем-то когда-то была вероломно попрана. Почему так получилось, я думаю, понятно. У нас отняли родину, люди потеряли и моральные ценности, и материальные (я имею в виду доперестроечные накопления и прежние, какие-никакие, социальные гарантии). Но ведь это не вопрос причины – почему мы оказались в такой ситуации, это вопрос реакции – как мы повели себя в ней. Не думаю, что положение немцев после Второй мировой войны было лучше нашего, но они взялись за дело и сейчас являются мировыми лидерами. А мы – нет. Мы расклеились.

Эпоха застоя породила своеобразное иждивенчество. И это объяснимо: ведь когда действует абсолютная уравниловка, совершать подвиги бессмысленно. Если, что бы ты ни делал, результат будет все равно одинаковым, одним и тем же, то легче вообще ничего не делать. А когда ты привыкаешь ничего не делать (а к «хорошему», как известно, привыкают быстро), но при этом хоть что-то получать, то и возникает это пресловутое – «мне должны». И это, возможно, самый опасный, самый зловредный миф нашего массового сознания, и из него все вытекает. Ведь если я не понимаю, что это моя жизнь, что я в ней действующая сила и полновластный хозяин, а поэтому сам должен с ней что-то делать, – я не построю нормальные отношения с детьми, у меня не будет счастливой семьи, не будет работы, которую бы мне хотелось. У меня вообще ничего не будет.

А такой миф у нас существует. Потому что у нас, в нашем замечательном советском обществе, была установка: за нас все решают, не высовывайся. Если партия сказала: «Надо», – ты ответил: «Есть», и без вопросов. У нас было все определено – хочешь ты этого или не хочешь. Но при этом система гарантировала определенный «соцпакет», а она у нас действительно очень много чего гарантировала. Играя по правилам, ты мог рассчитывать на стабильную и вполне себе вольготную жизнь. Это был такой достаточно честный договор между человеком и властью. И в целом система не глумилась над людьми, которые играли по ее правилам. За исключением, конечно, тридцатых годов, когда какие-либо правила перестали действовать. Массовая паранойя внесла в этот договор свои коррективы… Но там ведь одна война была, затем другая. Далее порядок был установлен.

И вот из этой прошлой советской жизни осталась у нас эта установка про «справедливость». «Справедливость» была коньком советской идеологии, у нас вообще была страна справедливости: «СССР – оплот мира», «Всем равные возможности», «От каждого по способностям, каждому по труду» и так далее. И мы так уверовали в свою собственную, генетически присущую нам, буквально наследственную справедливость, что совершенно позабыли, что справедливость – это не манна небесная, а то, что мы можем сделать, если очень постараемся. Вообще социальная справедливость обеспечивается «общественным договором» – когда работающая и более успешная часть нации принимает на свои ответственные поруки тех, кто в силу тех или иных причин не может обеспечить себе достойный уровень жизни. Социальную справедливость надо делать, она – результат труда. Но нет, мы об этом даже не задумались. У нас в головах все еще какая-то абстрактная, эфемерная, но при этом Высшая справедливость!

Общественный договор – это великая штука. Есть люди, которые просто по состоянию здоровья не могут обеспечить себе достойную жизнь, есть дети и старики, которые в силу своего возраста не способны обеспечивать себя. И нам эти люди, во-первых, не посторонние – они наши дети, родители, друзья; а во-вторых, это и мы сами – все мы были детьми, большая часть из нас доживет до престарелого возраста, каждый из нас может заболеть, лишиться здоровья, получить инвалидность и так далее. И учитывая все это, мы – те, кто сейчас работает и создает материальные ценности, – берем на себя обязательства помогать тем, кто не в силах сам позаботиться о себе.

Отсюда из наших заработков и отчисления в бюджет – на образование, на здравоохранение, на пенсии и социальные пособия (сюда же примыкают культура и фундаментальная наука). Одна часть общества фактически содержит и себя, и другую часть общества, потому что та – другая – не может этого сделать. Работающие, условно говоря, содержат тех, кто не работает (или не производит материальных благ). А деньги на пенсии, зарплаты бюджетникам, образование и так далее – они не из воздуха берутся. Их зарабатывают и отчисляют из своих заработков те, кто производит материальные ценности.

Сейчас мы платим пенсии старикам, через тридцать лет наши дети, которых мы сейчас содержим (опять же – разного рода пособия, отпуска по уходу за ребенком для матерей, бесплатная медицинская помощь, образование и т. д.), будут платить нам, потому что мы уже не сможем заработать на себя. Сейчас мы платим больным и инвалидам, а завтра мы будем больными и инвалидами, и нам тоже будут помогать. И не по абстрактной справедливости, а по условиям нашего общественного договора.

Общественный договор (или социальный договор – как угодно) – это на самом деле и есть самая настоящая, сделанная нами, нашими руками справедливость. Не какая-то маниловщина – «мир во всем мире», «свобода, равенство и братство», а фактическая, осязаемая, верифицируемая справедливость цивилизованного общества. Вот такая справедливость может быть. А абстрактной справедливости, где есть некая Высшая Сила, которая, собственно, эту справедливость и производит, – ее нет. Ну не существует такой справедливости!

Очень похоже на правду, до озноба. И я уже готова везде развешивать транспаранты с фразой: «Единственный человек, который тебе должен, – ты сам!»

Но от общего согласия с «диагнозом» Андрея до реального изменения поведения в конкретных жизненных ситуациях – пропасть. Все равно чувство «несправедливости» остается внутри и всплывает время от времени. Что с ним делать? Оно же очень глубоко сидит и проявляется в мелочах. Вот чиновник коттедж-дворец себе отгрохал, а рядом сарайчики простых людей разваливаются, вот пенсионерка треть своей мизерной пенсии на рынке отдает восточному товарищу, который эти помидоры явно сам не выращивал. Вот олигарх проехал на «Хаммере», купленном на деньги от «прихватизированного» государственного завода… Ну задевает ведь, разве не правда? Злит, вызывает «праведный гнев», социальную и даже национальную ненависть. Ненависть – слишком сильное и разрушительное чувство, о ней надо расспросить подробнее.

Лебединая песня о ненависти

– Я с уважением отношусь к богатым людям, считаю достаток их заслугой. Но у меня есть знакомые, которые убеждены в том, что ВСЕ богатые – воры и неправедно нажили свои капиталы.

Справедливости ради стоит отметить, что таких знакомых у меня до последнего времени не было. Но я затеяла «стройку века» – домик в деревне, и вокруг сразу появилось много людей строительных специальностей, рабочих.

Вообще друзья и близкие очень часто говорят мне с явной укоризной и даже издевкой: «Таня, тебе нравится пролетариат», демонстрируя вольное обращение с цитатой из «Собачьего сердца». На что я им, теряя чувство юмора, вполне серьезно и с вызовом отвечаю: «Нет, мне просто нравится русский народ». И я очень искренне и сильно хочу, чтобы все люди вокруг меня были благополучными – во всех смыслах, в том числе и материальном. И поэтому пытаюсь разобраться, почему одни, спокойно работая, могут обеспечить себе безбедную жизнь, а другие вроде бы и работают не покладая рук, но никак не могут вылезти из своей бедности. В чем тут фокус?

Наверняка Андрей скажет, что все проблемы этих людей находятся у них в голове. Похоже, так и есть. Достаточно послушать, что человек говорит, чтобы понять, КАК он думает. С некоторыми из моих новых знакомых у меня установились добрые отношения, меня «допустили» к привычным в этом кругу разговорам, и у меня волосы встали дыбом: сколько ненависти! Постоянные «терки» о том, что все работодатели – сволочи, плюс еще «хохлы» и «чурки», которые русским работягам нормально заработать не дают, и это несправедливо. Еще и «еврейский вопрос» всплывает: «жиды разворовали Россию», «жид-хозяин мало платит, где справедливость?!»

И никакие мои логические доводы и объяснения о том, что это, мягко говоря, не совсем так, никто даже слышать не хочет!

Ну почему когда речь заходит о несправедливости, то «виноватыми» обычно оказываются люди других национальностей, вероисповедания, социального и материального статуса: политики, олигархи, «хозяева»? Задам-ка я Андрею и этот вопрос, меня он по-настоящему волнует.

– Вот раньше мы все были в каком-то смысле одинаковыми. Мне кажется, что реальная заслуга советского режима заключалась именно в этом: он уравнял всех и таким образом нивелировал, например, национальный вопрос – мы были советскими людьми, советским народом. И вдобавок все были примерно одинаково бедными. Не стало понятия «советский человек», и тут же проявилось другое отношение к иным – представителям других национальностей, людям, исповедующим другие религии, имеющим больший достаток…

– А вот это как раз архетипическая конструкция, присущая любому человеку – кем бы он ни был и где бы он ни жил. Ведь что такое «иной»? Иной – это НЕПОНЯТНЫЙ, а если непонятный – то возникают страх и оборона в виде агрессии. Когда же он становится «понятным» – никаких проблем нет. Советская власть решила этот вопрос просто – переназванием. Всех людей – вне зависимости от их национальности, происхождения, вероисповедания – она разделила на пролетариев и непролетариев. Русский он или поляк, друг степей калмык или негр (чернокожий) преклонных годов – неважно. Пролетарий! Переназвали – отличия стерли, новый видовой признак выдумали – и все «понятно»: рабочий человек – значит, хороший. А если понятно, то нестрашно, а если нестрашно, то можно и общий язык найти. Мы боимся всего нового, всего непонятного. И пока я не понимаю, кто со мной рядом находится, друг он мне или враг, – я его опасаюсь.

Теперь прежние названия перестали действовать, а новым названиям мы качества не присвоили. В Китае, например, как поступили? Разрешили предпринимательством заниматься, но предварительно всех предупредили – предприниматели работают на нашу, китайскую экономику, а следовательно, они хорошие люди, бить и ненавидеть их не надо. А у нас бизнесмены появились – и как прикажете к ним относиться? Вопрос неоднозначный… И кроме прочего, конечно, «появились» представители разных национальностей. У нас ведь «парад суверенитетов» случился, страны по национальному признаку из СССР благополучно дезертировали, и вот на повестку дня вылез национальный вопрос. Причем дезертировали элиты, а национальный вопрос они просто как знамя впереди себя выкинули и все – мол, мы эстонцы, и что вы от нас хотите? Мы будем сами по себе. И все прочие тоже.

А как национальный вопрос (или конфессиональный, не дай бог) встает на повестку дня, тут уже совершенно другие механизмы включаются. Ведь что здесь скроешь: люди разных национальностей – разные. Генотип – это же вам не шутки. И было бы странно думать, что генотип цвет кожи кодирует, разрез глаз кодирует, прочую антропометрическую информацию кодирует, а психику – нет, не кодирует. Конечно, кодирует. Куда деваться? А к генотипу еще и культуральные вещи добавляются. Если в определенной культуре из поколения в поколение одни и те же императивы действуют, это же на психологии каждого отдельного представителя данной культуры сказывается. Не может не сказаться.

Вот возьмем, например, иудаизм. Отличается эта культура от христианской? Разумеется, отличается. В иудаизме главное – строгость исполнения предписаний: шаббат, и баста, кошерная пища, и будьте любезны. Бог сказал так-то, значит – так-то. И никаких дискуссий. А в христианстве? У нас Бог вовсе не так уж конкретно выражался, у него все притчи, все иносказательность сплошная.

Давайте просто базовые принципы посмотрим… В иудаизме: «не убий», «не укради», «не прелюбодействуй», а в христианской традиции: вместо «не убий» – «всякий гневающийся на брата своего напрасно подлежит суду; мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним», вместо «не укради» – «кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду», вместо «не прелюбодействуй» – «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с ней в сердце своем; если же правый твой глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя; и если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя». Ну чувствуется ведь разница?

И вот теперь мы переходим к «великому греху» иудея – ростовщичеству. Занимается человек банковским делом – дает в долг, в рост, получает проценты. С точки зрения иудаизма какой в этом грех? Да никакого! Не украл же. Наоборот – дал в пользование и лишь попросил разделить с ним прибыль. Это работа такая! Никакого воровства! А с точки зрения христианской культуры – должен же был так дать, то есть даром. Ведь сказано же: «отдай и верхнюю одежду». Но это христианам сказано, а иудеям – нет, им другое говорили. Вот и весь конфликт. Для христиан банкиры – «барыги», для иудеев русские – «дармоеды». И разберись тут, кто прав, а кто виноват.

В христианской культуре деньги автоматически превращаются в «зло» (одно слово «стяжательство» чего стоит!). И как тут объяснишь благоверному христианину, что деньги – это по сути своей просто инструмент. Я дал кому-то молоток, он построил с его помощью дом, создал с помощью моего молотка новую ценность. И я прошу денег за пользование моим молотком. Для христианина – дикость, для иудея – норма вещей. «Я кому-то дал деньги, он их использовал, и я прошу часть денег от того, что он заработал (или мог заработать, если бы их не профукал)» – вот и вся логика этих «ужасных евреев». Но нам до сих пор непонятно, что они ТАК думают. Не «барыжничают», не «наживаются на чужом горе», а просто так думают.

И мне кажется, что пора уже как-то включать мозг и начинать понимать, как кто думает. Но мы – нет, не даем себе этого труда: вникнуть, понять, разъяснить самим себе, что к чему. У нас все иллюзия взаимопонимания – мол, понятно, почему он деньги в рост дает: наживается, барыжничает. В общем, «своею мерою мерим», чего, в общем-то, положа руку на сердце, нас наши же собственные религиозные авторитеты и просили не делать. Но… Короче говоря, имеет смысл подключать уже аналитические центры головного мозга к работе в этом направлении. Дико это как-то в XXI веке продолжать довольствоваться одними лишь «благородными чувствами», в особенности – протеста.

У каждого народа, нации, этноса свои собственные, в чем-то уникальные смыслы и значения одних и тех же вещей. Каждое сообщество людей живет в своем мире – у них другие практики реализуются, у них другое представление о себе и о мире сформировано. Причем это представление внутренне абсолютно логичное, стройное, адекватное, непротиворечивое. И если мы начнем так думать, если мы просто принимаем это в расчет, мы будем понимать этих «страшных» иных. А будем их понимать – перестанем и бояться. Что делать – история подняла сейчас и национальный, и религиозный вопросы… Надо уметь отвечать этим «вызовам», но без истерики, мозгами.

Развитые общества, надо сказать, по большей части через все это уже прошли. Совершили во многом эту работу. Это касается не только расовых и национальных различий, но и экономических, социальных, половых, возрастных. И в Японии, и в США отношение к богатым людям – хорошее, почтительное, они уважаемые люди. Их не ненавидят, им не завидуют черной завистью, у них учатся их успешности. В Америке существует, можно сказать, целый культ self-made человека – человека, сделавшего себя, добившегося большого успеха своими личными усилиями и стараниями. А у нас?.. «Олигарх» – слово ругательное.

Впрочем, про «олигархов» вопрос особый. Вот спросите меня: «Справедливо ли, что несколько людей, кучка какая-то, горстка – воспользовались ситуацией в стране, царившим хаосом и распределили между собой ценности, которые, по большому счету, к ним никакого отношения не имели и были достоянием всего народа?» Отвечу: «Несправедливо». Мне было 18 лет, когда ваучеры раздавали, я был военнослужащим. Как я мог в таких обстоятельствах своим ваучером правильно и эффективно распорядиться? Всей семьей отдали в какой-то фонд, и до свидания. Несправедливо. Обман. Чистой воды.

Но после этого спросите меня: «А был ли другой путь? Могло ли все произойти иначе?» И я отвечу, не дрогнув ни единым мускулом: «Нет, не могло». Почему? Потому что история не пишется в сослагательном наклонении. Не пишется – ну хоть ты тресни! Случилось то, что случилось. Такие были обстоятельства, такая была ситуация. Да, какие-то люди оказались, как говорят в таких случаях, «в нужном месте и в нужное время». Да, они сориентировались и воспользовались моментом. Да, они получили то, что им не предназначалось. Но были бы не они (данные, конкретные персонажи), были бы другие. В этом жестокая-жестокая правда.

«А могло ли случиться в принципе по-другому?» – вот вопрос. И я отвечу: «Нет, потому что мы такие». Мы не китайцы – мы не знаем, что такое «поступательность развития», мы не так высоко ценим авторитет, чтобы слушать его завороженно и подчиняться каждому его призыву внутренним движением души. Мы вообще этого не умеем, нас только если напугать ужасно, то мы готовы, а так, при хорошей-то конъюнктуре да на свежую голову, – и не уговаривайте! «Кто был ничем, тот станет всем» – вот это наш размерчик! «До основанья, а затем…» – вот это по-нашему! Аж дух захватывает! Но так, чтобы постепенно, поступательно, последовательно, скучно и нудно – это не про нас, увольте. Наступит смутное время – одни голову в песок, а другие – вперед и с песней: «Грабь награбленное». «Плохо лежало», так что, извините, я не виноват. «Мимо проходил…»

В общем, справедливости во время приватизации никакой не было. Это правда. Но другой формы распределения «народного хозяйства» в нашей стране, в нашей культуре быть и не могло. И я говорю об этом совершенно уверенно. Потому что если бы могло быть по-другому, то было бы по-другому. Но было так, как было. И именно данный факт, а вовсе не доктор доказывает это.

Кроме того, даже если допустить, что и могло быть иначе, то ведь все уже случилось. Совершенная глупость махать кулаками после драки. Другое дело – извлечем ли мы для себя уроки из происшедшего, будем ли мы постепенно превращать сложившуюся в эпоху хаоса экономическую систему в нечто более здравое и верное, добьемся ли мы более оправданного с точки зрения здравого смысла распределения материальных благ между гражданами страны… Вот это вопросы, на которые нам следовало бы ответить, причем самим себе. А ответив – идти на выборы. Другого пути, как бы мы к этим выборам ни относились, нет.

В отношении же случившегося остается утешаться двумя вещами. Во-первых, наша буржуазная революция, а у нас в 1991 году именно буржуазная революция случилась, была вовсе не самой ужасной. Вспомните, что французы во время своей буржуазной революции отчебучили, и сразу станет понятно, что наши национальные особенности не так уж плохи. По крайней мере, мы не гильотинировали всех направо и налево. Да и Чаушеску не расстреливали. А во-вторых, первые «олигархи», которые никуда не годились, были экономической эволюцией выбракованы – или разорились, или на тот свет отправились. Оставшиеся, как ни крути, оказались вполне себе неплохими управленцами. «Зарплаты», правда, у них завышены – тут и говорить не о чем. Но то, что они с задачей своей справились и смогли в целом, худо-бедно, удержать экономику страны на плаву, – это, несомненно, результат.

А ненавидеть их… Дурное дело, конечно, нехитрое. Толку-то? Ну, допустим, мы благородно ненавидим их, но они за это примерно так же ненавидят нас. Симметричный, казалось бы, ответ… Но не будем забывать – ценности-то и рычаги у них. Захотят ли они делиться своим благополучием с теми, кто их ненавидит? Не думаю. Захотят ли они думать о «социально ответственной политике», если общество в массе своей их презирает? Сомневаюсь. Да и вообще, как они будут думать о тех, кто их ненавидит? «Народ – быдло», – так они и будут думать. И в целом их тоже можно понять. Они-то не считают, что они в чем-то провинились. Они работают, рабочие места создают, экономику развивают. В результате всем может стать лучше. За что их ненавидеть? В общем, станет лучше только в том случае, если мы от ненависти своей сможем избавиться.

Где справедливость?

– Вопрос в том, как нам ко всему этому прийти. Хотя бы как захотеть думать в эту сторону? Ну не желают люди разбираться и прилагать даже крошечные усилия к тому, чтобы понять других!

И я рассказываю Андрею свою грустную историю.

Ко мне приехали дальние родственники из глубинки на заработки, несколько месяцев не могли нигде устроиться – везде их то зарплата, то жесткие условия работы не устраивали. Все это, конечно, сопровождалось соответствующими комментариями на тему: «Кто виноват?» Я им организовала жилье, поддерживала морально, да и материально. Наконец устроились на стройку, зарплата очень приличная, если нормально работать. Но после второго рабочего дня слышу ту же песню: «денег мало платят», «опять надрываться, надоело все», «а этот жид-хозяин и не вспомнит нас потом». Ничего не изменилось…

Как-то встретила одного из них, как раз собиралась ловить такси и ехать по делам. Но при нем постеснялась, знала, что у них даже на хлеб денег не хватает. Пришлось идти в метро, где у меня тут же украли деньги, паспорт и водительские права. А в нашей стране это настоящая катастрофа – документы восстанавливать. Получается, что я попыталась не теребить «пролетарских» чувств, как-то деликатно отнестись к нынешнему финансовому положению человека, постаралась не напоминать о нем еще раз таким образом, – и вот серьезно поплатилась за это. В прямом смысле слова.

– А вот сейчас мы говорим не об иных – «страшных» и «непонятных», сейчас мы снова говорим о справедливости. Потому что вы же побоялись…

– Андрей, ну я же все на самом деле понимаю! Я понимаю, что каждый человек стоит ровно столько, сколько он зарабатывает. Всем нам дано по-разному, но всем даны и какие-то возможности по улучшению своей жизни. Я понимаю, что имею то, что заслуживаю, и каждый имеет то, что сам заслужил. В этом смысле понимания справедливости все нормально? Тем не менее мне вдруг стало неловко перед ним ехать на такси, и еще: я не хочу лишний раз пробуждать ВОТ ЭТО.

– Да, вы боитесь столкнуться с негативной эмоциональной реакцией людей, которые, как вам кажется, будут осуждать вас за ваше буржуинство: «Наши люди в булочную на такси не ездят!» Но эта их эмоциональная реакция является неправильной, они не имеют права вас за это осуждать, вы не за их счет на такси едете. Вы едете на свои, кровно заработанные деньги. Вам удобней воспользоваться этим видом транспорта и заплатить таксисту, нежели потратить время и нервы на метро. Это вам даже экономически выгоднее, ведь вы приедете домой и сядете за работу. В этом смысле реакции человека, который «запрещает» вам (условно говоря и в больших кавычках) ехать на такси, – это неправильное поведение. Давайте примем это.

Не запрещает, я знаю, что лично про меня он ничего плохого и не подумал бы. Ну разве что пошутил бы как-то в соответствующем ключе. Может, это и есть тот самый «запрет» в кавычках, о котором сказал Андрей, – такая реакция, такие слова?

– Давайте поймем, как вы об этом думаете. Это стало травмой для вас, а не для этого вашего родственника. Вы побоялись спровоцировать его негативные чувства своей финансовой состоятельностью – вот механизм вашего поведения в данной ситуации. Так? Так. А почему такая «неудобная» ситуация вообще возникла? Потому что у этого человека неправильные представления о справедливости. Он считает, что если он ездит на общественном транспорте, то, значит, и все должны ездить на общественном транспорте. И никто в целом мире не может зарабатывать денег больше, чем зарабатывает он, потому что он, как ему кажется, тратит все возможные усилия на улучшение своей жизни, а у него при этом денег на такси нет. В общем, отсюда вся эта логика. Точнее, «оттуда».

А теперь давайте разбираться… Если кто-то сует пальцы в розетку, вы, по большому счету, не имеете права запретить ему делать это. В конце концов, это его жизнь, его пальцы. Но, наверное, вы не будете поступать так же, желая составить ему компанию. Кроме того, вы вряд ли будете агитировать его поступать подобным образом и, надо полагать, не станете молчать, когда он все-таки предпримет такую попытку. Короче говоря, если человек делает что-то неправильно, а вы об этом знаете, то вы, как минимум, не будете его поддерживать, как максимум – попытаетесь ему в этом деле воспрепятствовать. Но почему в случае с розетками нам все понятно, а вот в случае с неправильными, ложными убеждениями мы поступаем иначе? Мы это делаем потому, что радеем за душевное здоровье нашего визави, или же потому, что мы боимся за самих себя? Я думаю, что все-таки последнее. А он продолжает совать пальцы в розетку, ни о чем не подозревая… Вот такая забота о ближнем.

Впрочем, я не думаю, что из каждой такой ситуации надо устраивать показательное выступление. Но необходимо помогать людям менять их мировоззрение. Они нуждаются в этом. Они нуждаются в такой помощи. Не навязчивой, но доброжелательной и вполне себе активной. А вот отгораживаться, уходить в тень, пытаться что-то там замалчивать без конца и края – это никому пользы не принесет. И вот таких идиотских ситуаций будет не избежать еще лет «…дцать». Так и будем подобным, странным образом лукавить, чтобы не навлечь на себя агрессии и никого не травмировать, идти по какому-то странному сценарию, ущемляющему наши интересы. Когда, например, мы не можем надеть любимый, но дорогой костюм, собираясь в гости к малообеспеченным друзьям детства. Когда мы стесняемся пойти с менее успешным коллегой в ресторан, который нам по карману. Кстати, в книге «Деньги большого города» мы с Шекией Абдуллаевой очень подробно разбираем эту тему – почему мы так стыдимся иногда показывать свой достаток.

– По-моему, это вообще неразрешимая задача – изменить мировоззрение, какие-то устойчивые представления в обществе, тем более за короткий промежуток времени.

– Но мы должны об этом говорить. Заполнять своей речью пространство. Другого пути нет. Люди – это в определенном смысле психические агенты, живущие внутри той идеологической среды, которая их формирует, конституирует. Но ведь эту идеологию можно и реформировать, и создавать заново.

Наверное, я по натуре своей – делатель, а не «говоритель». И поэтому с некоторым недоверием отношусь к совету «говорить».

Для меня гораздо понятнее была бы рекомендация о том, что нужно СДЕЛАТЬ, точнее, что я могу сделать для того, чтобы как можно больше людей вокруг меня стали относиться к жизни и другим «правильно», то есть поняли, что никто не обязан устраивать им безбедное существование. Я ведь не только из благородных побуждений, я просто не хочу, чтобы подобные ситуации повторялись. Андрей читает мои мысли и, кажется, начинает объяснять на пальцах прописную истину о том, что Слово – это тоже Дело.

– Для этого мы, собственно говоря, и пишем книгу: хотим, чтобы как можно больше людей задумались о том, что происходит в нашем обществе. А еще для многих эта, озвученная нами, позиция станет свидетельством того, что они не одиноки в своем представлении о мире. Ведь многие сталкиваются с ситуациями, которые мы описываем. Многие переживают, испытывают неловкость, не знают, как себя вести и что делать. Но мы начинаем говорить, и появляется внутренняя уверенность. Вот мы с вами уже вдвоем так думаем, а потом и другие люди к нам присоединяются. И в результате мы меняем жизнь вокруг себя, меняем в ту сторону, в которую нам хотелось бы ее изменить. В общем, с одной стороны, просто говорим, а с другой – занимаем активную жизненную позицию.

Вот вы описали ситуацию, которая будет понятна огромному количеству людей: неловкость, связанная с диспропорцией в материальном достатке. Не сомневаюсь, что ваши переживания, когда вы рассказываете о людях, которые недовольны работой, положением, судьбой, но палец о палец не ударят, чтобы изменить свою жизнь, тоже многим будут понятны. Человек ничего не делает, а хочет, чтобы у него все было. Для нас это нонсенс, а для этих «трудяг» – нет, ведь они уверены, что их достойную жизнь им должен обеспечить кто-то другой. Когда же они будут слышать со всех сторон, что такая позиция – нонсенс, они уже задумаются: настаивать ли и дальше на своей идее «справедливости» или все-таки надо как-то изменить свое отношение к жизни.

Помню, пришло ко мне на программу одно очень трогательное письмо. Писал его восьмилетний мальчик. Мол, подскажите, доктор, что делать. «Есть у нас одноклассник, который всех лупит направо и налево. Родители на него никак не воздействуют, а у нас все ходят в синяках. Я даже записался на секцию дзюдо, чтобы дать ему сдачи». Мой ответ состоял из двух частей. Первая: дорогой друг, не хочется тебя огорчать, но на этом примере ты должен понять и запомнить на всю оставшуюся жизнь – мир так устроен, что в нем всегда найдутся люди, которые будут вести себя неправильно. Мы всегда будем сталкиваться с ситуациями, в которых другие люди ведут себя «неправильно». Это неизбежность, с этим ничего не поделать. И нужно просто принять тот факт, что такие люди есть. Мы внутренне не должны делать наличие таких людей и ситуаций в мире своей личной трагедией.

Кажется, эти слова Андрей говорит не мальчику, он говорит их лично мне. Потому что это именно моя проблема. Я не могу, я до сих пор категорически не могу принять «неправильное» поведение других людей и страшно переживаю по этому поводу. Когда я вижу, как продавщица в магазине хамит покупателям, как пьяные подростки бьют бутылки на детской площадке, как чиновник измывается над людьми, заставляя их унижаться и выпрашивать то, что им дать обязаны, или как люди бездарно распоряжаются своей жизнью, – мне просто становится дурно, хочется разнести все в пух и прах, взять за ухо и сказать: «Что же ты делаешь?!» Часто примерно так я и поступаю, конечно, в более цивилизованной форме, только проку от этого все равно мало.

Можно, конечно, назвать это красивыми словами – неравнодушием или даже активной жизненной позицией, но по большому счету это все равно глупость. Потому что такими способами вряд ли что-то изменишь, а вот нервы себе попортишь точно. Наверное, есть менее травматичные способы, и я очень надеюсь, что наша с Андреем беседа поможет их найти.

– А второе, что я тогда сказал в ответ на письмо моего юного телезрителя, – это напомнил ему, что, кроме «я», есть еще и «мы». Слово такое – «мы». Коллектив! Вот класс, и этот товарищ мутузит каждого по отдельности. То есть я так себе это представляю: он одному всыпал, другие стоят в сторонке, платочки в руках теребят. Потом подошел ко второму, ему тоже попало. Остальные в сторонке, ждут, видимо, кому следующему достанется. Никто не высовывается. Нормальное дело? По-моему, ненормальное. Если есть у вас позиция по определенному вопросу, то не надо стоять и молчать. Вы коллектив, вас много. У вас есть ваше общественное мнение.

И это хорошая вещь – общественное мнение! Особенно если это мнение, а не предрассудок и не массовая истерика. Именно мнение – то есть подумали, оценили, оценками обменялись, все позиции выслушали, консолидированное мнение приняли и высказались. Это нормально, и это правильно. Но детей этому, видимо, никто не научил. Раньше учили, теперь – нет. И вот этот «герой» теперь безобразничает безнаказанно, полагая, что это норма жизни. Но если вы, все побитые, собираетесь и определяете, что это неправильно, что вы этим недовольны, вы же – сила. Вы можете принять решение более не поддерживать контакт с этим товарищем, совместно реагировать на его выходки, поддерживать друг друга, вставать стеной. И ему придется изменить свое поведение. Придется. А куда деваться?.. Он не сможет и дальше противопоставлять себя группе, которая организовалась и имеет общий взгляд на происходящее.

И мы точно так же должны консолидироваться. Мир взрослых в данном случае ничем не отличается от мира детей. В обществах, где в целом преодолены проблемы националистических настроений, это случилось только за счет того, что сначала появились люди, которые говорили, что так нельзя. Потом они нашли людей, которые их стали поддерживать в этом, а в результате такая позиция стала законодательной практикой и притеснения по национальному признаку прекратились. Соответственно, единственный способ – начать говорить об этом.

Когда вы думаете молча, вы не можете узнать, вы одна так думаете, или я тоже так думаю, и еще двадцать людей так думают, и еще сто пятьдесят. Когда мы не говорим о том, о чем мы думаем и как мы думаем, мы не можем узнать, сколько нас – думающих таким образом. И мы уверены, что нас мало. А полагая, что наше мнение эксклюзивно, что единомышленников у нас нет, мы не можем изменить ситуацию, которая нас не устраивает. Но когда я точно знаю и понимаю, что огромное количество людей думает так же, как и я, что я не сумасшедший, то получается, что, отстаивая свою позицию, я вовсе не демонстрирую свой эгоизм, я отстаиваю мнение большой группы людей. И одно это дает мне ту внутреннюю уверенность, которая позволяет мне значительно более конструктивно вести мой разговор с оппонентами, с людьми, которые пока меня не понимают.

Причем я здесь не имею в виду ситуации, когда человек говорит: «Я, от лица всех пенсионеров, хочу сказать…» Боже упаси! Никто не может выступать от лица «всех пенсионеров», равно как и «всех работников бюджетной сферы», «всей молодежи» и так далее. Каждый из нас выступает от своего собственного, личного, глубоко индивидуального лица. В общем, каждый из нас говорит сам за себя. Но просто, когда мы знаем, что это наше мнение разделяют другие люди, мы перестаем чувствовать себя ущербными, а свое мнение воспринимать каким-то неполноценным и не стоящим внимания. Мы получаем силу. А сила необходима. Особенно если направлена она на защиту интересов других людей.

Яды и противоядия

– Андрей, вы сейчас говорите очень правильно с точки зрения логики, исторической логики. С другой стороны, этот совет похож на предложение диктора метро «равномерно распределяться по краю платформы». Непонятно, как это может сделать группа не знакомых друг с другом людей. Ну как это может происходить в реальной жизни? Как, например, люди, которые не приемлют национализм, могут «подумать вслух» и показать националистам, что их в России гораздо больше?

– Я не вижу ничего сверхъестественного в этой просьбе «дежурного по платформе». Он – дежурный по платформе – отвечает за нашу с вами безопасность. Мы все заинтересованы в том, чтобы с нашей безопасностью все было в порядке. И наверное, не слишком жаждем, чтобы пострадала чья-то чужая безопасность, пусть даже и не знакомого нам человека. И вот нам говорят: «Товарищи, распределяемся, а то сейчас будут жертвы». Мы это слышим, оглядываемся по сторонам, смотрим друг на друга, понимаем, как нам следует разместиться, чтобы с безопасностью все было в полном порядке, и, желая сделать себе и другому приятное, размещаемся приемлемым образом. Другое дело, когда мы этого не делаем. Перед входом в вагон метро просто битва происходит. Не на жизнь, а на смерть! Дело принципа – отжать ближнего, но своего добиться! Ну не глупость? Глупость.

Но я все-таки верю, что в какой-то момент здравый смысл восторжествует. «И до того я в это верю…» Ведь, в конце концов, это наша с вами жизнь. При этом я не отношу себя к разряду идеалистов и романтиков. Нет. И вы, Татьяна, это прекрасно знаете. Но я, как материалист, так думаю. Ведь на самом деле это очень приятно – делать что-то хорошее для постороннего человека, особенно если тебе это ничего не стоит. У нас это эволюционно закреплено в психике – получать удовольствие от такого рода активности. А «очень приятно», удовольствие – это положительное подкрепление, которое фиксирует новую модель поведения. Главное – начать делать, а потом будут подкрепления и сформируется новая модель поведения. Цивилизованная. Даже в метро.

А в отношении группы незнакомых людей я вам так скажу. Вот мы узнаем, что послезавтра на такой-то площади будет проходить митинг националистов и туда сойдутся две тысячи человек. Те, кому не все равно, те, кто не разделяет подобный взгляд на «национальный вопрос», собирают митинг на другой стороне этой площади. Объявляют об этом через газеты и телевидение. Их собирается две тысячи, нас – двадцать тысяч. Это аргумент. А когда собирается на той две, а на этой два человека, – это, конечно, не аргумент. И поверьте мне, рассказы о том, что на телевидение не пробиться, что все СМИ ангажированы и никогда не будут публиковать то, что мы скажем, – это тоже миф. Все это вполне возможно и представляет собой некий элементарный набор действий, который просто нужно не лениться совершить.

– И все-таки мне кажется, что надо начинать с себя и тех, кто рядом. Как я могу объяснить лично одному-двум знакомым, а не стенка на стенку, например, про эту пресловутую справедливость? Пока у меня это плохо получается.

– Здесь вы дискутируете с человеком не по какому-то конкретному вопросу, а с его способом думать. А это совсем не одно и то же. Вы можете объяснить мне, что дважды два не пять, а четыре. И это достаточно легко сделать. Но это конкретная вещь, осязаемая, можно сказать. Когда же вы затрагиваете «национальный вопрос» или тему «справедливости», на кону уже вовсе не конкретные вещи, не национальности обсуждаются, не богатство и не бедность. Сомнению подвергается сам тот способ, каким этот человек привык думать о себе и об окружающем его мире.

У националиста вся его самооценка любовно выстроена на его «национальной идее». Как он может отказаться от своих взглядов? Это разрушит его собственное представление о себе. Камня на камне не останется. Когда он «герой, потому что он русский», он герой. А когда принадлежность к нации не делает его героем, а больше ему в жизни гордиться нечем, то возникают проблемы с геройством. Кто он теперь? Ужас!

Точно такая же ситуация складывается и в том случае, когда вы говорите, что абстрактной справедливости не существует, адресуя свои слова человеку, чья самооценка зиждется на тезисах: «мы бедные, но гордые», «мы не ради денег живем», «мы о душе думаем» и так далее. Он вас не поймет. И не потому что он глупый, а потому что если окажется, что вы правы, то получается, что он всю свою жизнь жил неправильно. Поэтому, конечно, он и слушать вас не хочет. Для него ваш тезис о «неправильности» «справедливости» прочитывается однозначно: вы обвиняете его в том, что вся его жизнь устроена неправильно, а он сам – дурак. Когда вы говорите ему, что эта его идея – идея ложная, вы не с идеей боретесь, вы пытаетесь изменить представление этого человека о самом себе. А это сизифова задача. Впрочем, может быть, вы и не пытаетесь, но он ТАК слышит.

Способ думать может измениться только под воздействием обстоятельств, а убеждать и переубеждать – гиблое дело.

Ох, Андрей и обо мне думает лучше, чем я есть на самом деле. Я ведь говорю своим знакомым именно это, открытым текстом – что они не умеют думать. И не только это, еще и похуже: я добавляю, что у них логика даже не женская, а «тещина», но это уже от отчаяния.

– Татьяна, проблема как раз в вашем отчаянии. Вот уже и аргументы «ниже пояса» пошли в дело – про тещу. Именно из-за этого своего отчаяния вы и теряетесь. Ведь умом понимаете прекрасно: они – эти другие люди – имеют право так думать! Но как-то об этом не вспоминается в нужную минуту, правда? И это не вопрос какого-то вашего смирения, поражения, капитуляции, нет. Когда вы оставляете за другим человеком право думать так, как он считает нужным, вы тем самым проявляете не слабость, а силу. Да, сейчас вы осуществляете своего рода гуманитарную миссию – боретесь с чужими заблуждениями. Это хорошо. Но ваши «благие намерения» не дают вам права требовать от человека, чтобы он принял другую точку зрения. Правило человеческих отношений – это уважение любой иной точки зрения.

Другое дело, что, если человек не соглашается с вами, вы оставляете за собой свободу мыслей и действий на его счет. «Ты можешь думать как угодно, это твоя позиция. Я не могу с тобой спорить. Я просто хочу тебе сказать, что если ты сделаешь вот это, то, скорее всего, эффект будет вот таким-то, а сделаешь вот это – вот таким. А дальше – тебе решать. И конечно, ты должен сам выбрать». Разумеется, таким образом мы не сможем никого переубедить, но, с другой стороны, только так мы можем передать человеку ответственность за происходящее. Теперь не вы его силком тянете в «светлое будущее», а ему самому предстоит принять то или другое решение, а соответственно – и последствия этого решения. Так что дальше ему уже будет винить некого.

А сейчас у него целый список виноватых: бери любого, кто так или иначе имеет касательство к твоей жизни. Там, на скамье подсудимых, огромное количество персонажей и даже не персонажей сидит. И руководство страны, и работодатель, и массовая несправедливость, и времена, и вы, разумеется. А куда без вас? Вы же его жизнь пытаетесь устроить, а она не устраивается. Конечно, и вы тоже виноваты. Он, правда, вас не слушает и того, что вы ему говорите, не делает, но вы участвуете, а лучше ему не становится, так что виноваты – по-лю-бо-му.

Когда же вы говорите ему: «Есть такой способ поведения, и есть такой. Этот способ поведения приводит к таким последствиям, а этот – к таким», – ситуация меняется. Тебе не нравится работать на «плохого дядю»? Хорошо, я твое мнение уважаю. Но тогда ты должен работать сам на себя, а для этого ты должен сделать то-то и то-то. Ты готов? Если да, то вперед и с песней. Если нет, то надо будет какое-то время поработать «на дядю», иначе у тебя никогда не появится возможность начать свое дело, создать собственное производство, где ты будешь трудиться исключительно на себя – дорогого, любимого. И виноват кто-то в чем-то или не виноват, это теперь значения не имеет. У тебя есть вот такой набор возможностей – и все, на этом дискуссия заканчивается. Бери и пользуйся, воплощай эти свои возможности в жизнь. И помни: твое личное решение определяет последствия, с которыми тебе придется столкнуться.

Таким образом вы возвращаете ему ответственность, потому что противоядие от сверхценной идеи справедливости – это вопрос ответственности. Это твоя жизнь, и ты или занимаешься ею, или не занимаешься.

Однажды ко мне на телепрограмму пришла замечательная бабушка, тоже врач, кстати сказать. Пришла с внуком. Жалуется, что его нужно постоянно контролировать, хотя ему уже 14 лет, потому что иначе он ничего не делает – уроки не учит, книжки не читает, один компьютер на уме. При этом парень явно толковый, не дурак. Я его спрашиваю: «Слушай, дружище, а почему ты не учишь уроки, если тебя не контролировать?» Он говорит: «Неинтересно». Я говорю: «Хорошо. Я готов с тобой согласиться в этом пункте. Я тебе честно скажу – и нам с твоей бабушкой тоже было неинтересно. Мы с ней оба учились в медицинском вузе и изучали фармакологию с анатомией. Так вот, более неинтересных дисциплин в нашей жизни не было. А ведь это были самые сложные и одновременно самые ответственные дисциплины во время нашего обучения. Правильно, бабушка?» Бабушка подтверждает чистосердечно: «Честное слово, так и было».

И тут я снова обращаюсь к внуку: «Солнце мое ясное, ты имеешь полное право человеческое выбрать – учиться тебе или не учиться. Это твой личный выбор. Но выбираешь ты на самом деле не то, учиться тебе или нет, а свое будущее. И если ты не хочешь учиться, то надо прямо так себе и сказать: “Я учиться не буду, уроки делать не буду, в институт поступать не стану. Мне это неинтересно. Я выбираю жизнь человека без образования, без возможностей карьерного роста, без перспективы. В общем, ничем не примечательную и малообеспеченную жизнь разнорабочего, которому никакое образование не нужно. Жизнь же можно строить, а можно плыть по течению”. В результате, правда, у тебя будет не та жизнь, которую ты хочешь, а та, которая сама собой по итогу у тебя сложится. Но что поделаешь? Хозяин – барин. Сам выбираешь. Ты, кстати, компьютеры любишь?»

«Да, люблю компьютеры», – говорит мой юный герой, слегка, правда, ошалевший от этих незамысловатых, но, судя по всему, услышанных им впервые текстов. «О'кей, – говорю я. – Должен тебя огорчить: не будет у тебя компьютеров, а будет скучная, неинтересная работа или, при хорошем раскладе, пособие по безработице. Уважения со стороны других людей, это понятно, можно не ждать сразу же. Успехи? Это, конечно, нет. Не стоит даже закладываться. Вот то, что у тебя будет, – вернее, не будет. Только выбери это сознательно. Вот сейчас прямо возьми и выбери, скажи нам с твоей бабушкой: “Друзья, мне учиться неинтересно, я выбираю себе то будущее, которое мне сейчас нарисовал доктор”. Скажи. А мы с тобой согласимся. Примем любое твое решение. Агитировать и мучить не будем – ты же уже взрослый человек, паспорт имеешь. В общем, выбери. Да, бабушка?» Ну, бабушка кивает, разумеется, головой, поскольку поняла уже, куда доктор клонит. А парень сидит такой, словно воды в рот набрал, и вдруг говорит: «Нет, если с будущим, то тогда все понятно. Я, конечно, не хочу разнорабочим. Надо образование получать. Буду учиться».

Видите, я здесь не дискутировал с его установками, напротив, я с ними даже был согласен. Но мы ведь не философский вопрос решаем: «Что есть истина?» Мы решаем вопрос сугубо практический – каким будет наше будущее. Нам кажется, что мы выбираем поведение, а на самом деле мы всегда в таких случаях выбираем будущее, поскольку оно зависит от нашего поведения, от того, что мы делаем сейчас. Вот эту простую мысль, я думаю, всегда донести до собеседника можно. А как уж он распорядится этим знанием – его дело. Но ведь это его будущее. Имеет право.

– Мне кажется, что подросткам иногда гораздо легче объяснить какие-то вещи, чем взрослым, у которых уже есть представление о том, что они взрослые, умные, все знают и понимают. Гордыня, одним словом.

– А я понимаю человека, который не хочет работать «на дядю». Это мало кому понравится. Но есть набор поступков, которые мы можем совершить и прийти к другим результатам – начать работать на себя, а не «на дядю». Всегда, выбирая свое поведение, свои поступки, мы на самом деле выбираем не то, что будем делать сейчас, а результат, который получим в будущем. И когда ты начинаешь так думать, то понимаешь, что нет никакой катастрофы в том, чтобы какое-то время поработать «на дядю», потому что никто не лишает тебя возможности в другой, более выгодной для тебя ситуации принять другое решение и начать работать на себя.

Пример же, который я приводил, это вовсе не пример убеждения человека в чем-то. Я просто «вернул» подростку его ответственность, которую он неосознанно пытался переложить на окружающих – мол, вы за меня волнуйтесь, устраивайте мое будущее, а я тут пока дурака поваляю, в компьютер поиграю. Мне было важно показать ему, что ответственность за свою жизнь нельзя передать другому, не получится. И если результаты твоей собственной жизни тебя интересуют, решение ты должен принять сам.

Молодому человеку можно было сказать: «Учись, паренек, а не то дураком будешь». Бабушка это ему всю дорогу транслировала, чем, конечно, никакой мотивации в юноше на учебу не формировала, скорее наоборот. Но я же ему это не сказал, я ему сказал: «Дружище, выбери свое будущее, посмотри – у тебя оно может быть или таким, или таким. Если ты не хочешь то будущее, которое я описал, – бедность и социальную маргинальность, то я расскажу тебе, как такого будущего избежать… Нужно учить уроки, осваивать те дисциплины, которые тебе придется сдавать в институте. И в институте у тебя будет очень непростая жизнь (это надо честно ребенку говорить), потому что там тебя вообще никто не будет контролировать, полная твоя ответственность. Преподавателям безразлично – учишься ты или не учишься. И поэтому только если ты сам для себя решишь – да, мне нужна эта дисциплина, мне нужно это образование, потому что я хочу вот такое будущее, – будет нужный результат. А не решишь, ну будет другой, тоже вполне понятный результат…» И это вопрос сознательного выбора, а не принуждения со стороны взрослых.

Невозможно принудить к цивилизованному мышлению, к цивилизованной жизни, к цивилизованным системам отношений, это может быть только сознательным выбором каждого конкретного человека. Поэтому борьба с «несправедливостью» (в больших кавычках) – это возвращение нам чувства нашей собственной ответственности за нашу, сугубо личную жизнь. И никаких других средств победить миф о «справедливости» не существует.

А теперь проанализируйте ваши поступки. Вот вы выписали себе родственников из глубинки, проявили инициативу. Дали им крышу над головой, субсидии выдали, снабдили инструкцией – мол, идите, работайте. Но они не пошли. Сидят сиднями, ничего толком не делают. Выпивают и ругают жизнь за несправедливость. Вот результат инициативы «сверху». Да, вы помогли людям, предоставили им какие-то возможности, облегчили им жизнь. Вы осуществили инвестицию. Но понимают ли они, что это была именно инвестиция? Вы даете им возможность найти работу, помогаете материально. Но деньги – это молотки. До тех пор, пока ты не собираешься ничего приколачивать, наличие молотка ни на что не влияет.

Вы же приняли на себя очень большую ответственность, когда взяли этих товарищей на поруки, а их судьбу под собственное попечение. Подобный шаг можно делать только в том случае, когда вы по-настоящему уверены в том, что человек, которому вы помогаете, использует все предоставленные ему возможности. Если он эти возможности не использует – это вопрос его личной ответственности. И он должен об этом знать. И он должен знать, что на буксире его всю жизнь тащить никто не станет: хочешь – заводись и езжай дальше сам. А не хочешь, глохнешь – твое дело. Это, конечно, жестко звучит, но зато как мы любим – справедливо!

Это правда жизни: мы можем конструктивно взаимодействовать только с теми людьми, которые подтверждают свои слова действиями. Если человек говорит, что он хочет хорошо жить, но при этом отказывается от любой работы, он просто вводит нас, а возможно и самого себя, в заблуждение. Здесь обнаруживается категорическое несоответствие слов делам. И после того как вам такую позицию продемонстрировали, дальше уже вы сами решаете – как быть и что делать.

Вы можете сказать себе: «О'кей, я буду помогать им дальше». Но тогда это ваша ответственность. Вы должны понимать, что берете на себя соответствующие обременения. Сами берете, по собственному желанию и волеизъявлению. Вы так решили. Но потом на этих товарищей и сетовать будет нельзя. Вы, зная, что к чему, сами принялись выхаживать симулянта. Имеете право. На словах он, конечно, очень хочет вылечиться, но болезнь для него настолько выгодна, что «выздоравливать» ему категорически нежелательно, он будет сопротивляться всеми силами. Знаете, людей лечат условия, а не благотворительность. Условия, в которых человек оказывается, являются для него или терапевтичными, или не терапевтичными. А слова остаются только словами.

Вот и Андрей признался, что Слово тоже не всесильно. И, словно уловив мои мысли, продолжает размышлять о его ограниченных возможностях.

– Что такое мотивация – это столь модное нынче слово? Можно ли мотивировать человека пламенной речью? На три минуты хватит. В лучшем случае. А так – нет. Если эта пламенная речь затрагивает его желания, его амбиции, его страхи, мы получим «энтузазизм», который поломается ровно в ту секунду, когда человек столкнется с первыми жизненными трудностями, которые надо преодолеть, чтобы получить желаемое. А обстоятельства, внешние условия, в отличие от пламенных речей, продолжают действовать изо дня в день, изо дня в день. И они помогают человеку перебарывать самого себя, достигать результатов и двигаться дальше.

И необходимо отдавать себе отчет в том, что подчас все дело в наших собственных установках, в том, как мы привыкли о себе думать. Часто мы потакаем иждивенчеству просто потому, что думаем – «мы не можем отказать», «мы не должны отказывать, если нас просят о помощи», «мы не жадные и должны делиться». Установки хорошие, согласен. Но и в этом случае имеет смысл думать о результатах своих действий.

Есть люди, например, которые не могут не дать милостыню. В результате они фактически поощряют эксплуатацию инвалидов, стариков и младенцев, даже животных. Содействуют развитию этого криминального бизнеса. Но послушайте, если это вам действительно важно, если вы хотите помогать нищим – создайте общественную организацию, фонд, который их будет поддерживать, или найдите такую организацию и выдайте ей деньги, которыми вы готовы поделиться с обездоленными людьми! Но подавать на улице, на мой взгляд, – категорически неправильное мероприятие. Таким образом мы просто содействуем этой индустрии.

В который раз за сегодняшнюю встречу слова Андрея вызывают во мне чувство стыда. Признаюсь, я иногда подаю милостыню. Правда, только тогда, когда вижу «хорошую игру». У меня даже был любимый нищий, он работал в очень денежном месте, на углу Фонтанки и Невского, подходил к машинам, когда те стояли перед светофором. Я обязательно останавливалась возле него, чтобы дать денег и поболтать «за жизнь», несмотря на то, что уже включался «зеленый» и машины сзади возмущенно клаксонили. Я узнала, что у него обычный уклад жизни, есть семья и дети, есть своя квартира, правда, в спальном районе. Единственное, о чем мы никогда не говорили, – о его доходах и о том, сколько он отдает хозяину.

Просить милостыню – это ведь тоже работа, причем не самая легкая. Не верите? Попробуйте сами. Бьюсь об заклад, что у вас не получится. В этом деле нужен такой уровень профессионализма, актерского мастерства, что мне иногда хочется взять такого нищего за руку и отвести в труппу Большого драматического театра. Правда, ловлю себя на мысли о том, что не слишком хорошо усвоила «уроки» нашей беседы с Андреем. Эти люди сами выбрали себе такую жизнь, это их выбор.

Но самым отвратительным в этой работе я считаю совсем другое. Не то, что эксплуатируют инвалидов, а то, что эти люди сами эксплуатируют наши добрые чувства.

– Человека лечат обстоятельства. У меня на разных работах было много сотрудников, и с определенного момента я стал пользоваться одним правилом: не надо продолжать инвестировать в человека силы и средства, если ему были предоставлены какие-то возможности, а он ими не воспользовался.

Появляется у меня новый сотрудник – человек хороший, но я ему дал задание, а он его не выполнил. У него нашелся миллион причин, почему он этого не сделал. Эти причины могут быть разными, они могут быть вполне объективными, но тогда он должен сказать: «У меня была такая-то причина, я не успел. Но я сделаю. Убьюсь, но сделаю. Это сделаю вот в такие-то сроки, а вот это вот с такими-то поправками, а недостаток компенсирую вот такими-то действиями». То есть он занимает активную позицию моего партнера в решении некой задачи. И мы работаем дальше.

В ситуации же, когда он ничего не делает, объясняя свою бездеятельность разными благовидными предлогами, он просто не получает второго задания. Ну потому что у меня всегда есть кому его выполнить должным образом… И мне кажется, что это единственный правильный путь. Таким образом мы помогаем тем, кто работает, а тем, кто не работает, создаем условия, при которых они будут вынуждены работать. А это, поверьте, самая настоящая, реальная помощь.

Реальный выбор

– Как показать эти альтернативы? Когда я разговариваю с людьми, недовольными своей жизнью, то предлагаю разные варианты выхода из сложных обстоятельств: можно сделать вот так, можно начать с этого… И только сейчас, после вашего рассказа, поняла, что некоторых вот эти предложенные альтернативы не устраивают в принципе: «И так не нравится, и так плохо, не хочу». Вот в чем дело.

– Боюсь, что в этой ситуации вы не можете ничего. Поэтому я вам и говорю, что наш главный миф – это вопрос о справедливости, а главная проблема – отсутствие ответственности за свою собственную жизнь.

Такому человеку кто-то должен предложить что-то такое, что ему понравится. «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно покажет кино…» То, что для этого перелета вертолета необходим бензин, да и кино еще, собственно говоря, нужно снять, а это дело затратное, плюс не обойтись и без денег на аренду кинозала, – это все у него в голове как-то не укладывается.

Вы даете человеку шанс, делаете предложение, сообщаете альтернативы, а дальше это уже вопрос его личной ответственности, его выбора – пользоваться или нет. Но если он выбирает «нет», а вы обращаетесь к нему со следующим предложением, то создаете ситуацию, когда он начинает думать, что проблема не в нем, а в волшебниках – просто пока не те волшебники прилетают, но в какой-то момент обязательно налетит тот, который нужен. И продолжает сидеть ровно, ждать счастья «сверху».

Вы совершенно правильно сформулировали: проблема в том, что человеку не нравится такая альтернатива. Но вы не можете предложить ему другую! Значит, это проблема его выбора, а не вашего предложения. В любой альтернативе есть «да» и «нет», а третьего не дано. Ну вы же не можете родить ему его другую жизнь! Это вопрос его ответственности. А у нас ее нет! О нас должны позаботиться, нам должны платить зарплату, нам все всё должны! Вопрос – кто, почему и за счет каких средств?

Нам «должны», например, бесплатную медицинскую помощь. А я вообще не понимаю смысл этого словосочетания – «бесплатная медицинская помощь». Ее не существует в природе – этой «бесплатной медицинской помощи». Кто-то за эту помощь все равно платит. Для того, чтобы обеспечить медицинскую помощь, необходимы врачи, которые обучены, а на образование нужны деньги, потому как никто не будет их просто так обучать, им нужно платить зарплату, потому что, есть клятва Гиппократа или нет этой клятвы, им на что-то надо жить. Необходимы медикаменты, которые нужно еще изобрести, исследовать, начать производить; лаборатории, научные центры, заводы и так далее. Нужно, кроме того, построить медицинские учреждения, где будет вестись прием больных, а на это тоже, как ни странно, нужны деньги: на стройматериалы и зарплату рабочим, далее – на оборудование, которое должно быть закуплено. Электричество, вода, отопление и так далее. На все это требуются деньги. Медицина в принципе не может быть бесплатной. Это вообще – очень дорогое удовольствие!

И когда государство говорит: «бесплатная медицинская помощь» – оно неправильно формулирует свою позицию, вводит людей в заблуждение. Государство способно оплатить своим гражданам определенный объем медицинской помощи и определенное ее качество. Насколько богато, настолько и способно. В конце концов, богатство государства – это не какие-то секретные тумбочки с деньгами, это наш ВВП (внутренний валовой продукт), производителем которого мы с вами и являемся. Если же вы хотите получить медицинскую помощь в большем объеме и лучшего качества, государство, к сожалению, помочь вам не может. Дальше только из своего кармана. Помереть от аппендицита государство вам, конечно, не даст, но вот пересадку сердца вряд ли обеспечит. «Скорая помощь» – это пожалуйста, потом еще чуть-чуть, а дальше – «думайте сами, решайте сами – иметь или не иметь». И еще государство сказало: «Понимаете, мы не хотим эпидемий, мы не хотим сонма сумасшедших на улице, поэтому мы без страха и упрека оплатим борьбу с инфекционными болезнями и психиатров в больницах. Ну еще что-нибудь по акушерству-гинекологии – мы заинтересованы в детях». И привет…

Конечно, совсем не в духе нашей беседы обвинять какие-то внешние силы и обстоятельства во всех смертных грехах. Но все же, на мой взгляд, наше государство не только не борется с этими массовыми заблуждениями наподобие «бесплатной медицинской помощи», но только закрепляет их в сознании своих граждан. «Бесплатная медицинская помощь», «бесплатное среднее и высшее образование» – все эти казусы речи не дают разглядеть, как обстоят дела на самом деле – «Откуда дровишки?»

Если бы вся эта механика финансирования «бесплатных» мероприятий государством озвучивалась, если бы об этом говорили открыто, внятно и честно, то, возможно, многие люди давно задумались бы о том, что пора уже кончать болеть хроническим детством. У нас же никто не думает толком ни о своем здоровье, ни о своем образе жизни, ни о профилактике болезней. Есть, правда, отдельные индивиды, которые мочу пьют для подъема жизненного тонуса. Но это, простите меня, ни к медицине, ни к здоровью никакого серьезного касательства не имеет.

Я понимаю, что сейчас Андрей говорит о том, что «наболело» у него, ведь он сам – врач. А я вспоминаю об одной женщине из нашего подъезда, которая на скамейке у дома болтала с другими старушками только на эту тему – про бесплатную медицинскую помощь. И все время возмущалась – то ей анализы бесплатные не делают, то за рентген деньги требуют, то бесплатного лекарства в ближайшей аптеке нет. Потом я от соседей узнала, что эта женщина за всю свою жизнь не проработала ни одного дня. То есть не отдала ни одной копейки государству на обустройство этой самой «бесплатной» медицинской помощи. Ну почему люди, которые меньше всего имеют прав на что-то условно бесплатное, громче всех на это претендуют?

А вот мысль о том, что наше государство «опростоволосилось», ошиблось в терминологии и это повлекло за собой сумятицу в мозгах, – была для меня новой и показалась очень мудрой. Обязательно надо после выхода книги из печати послать ее в Кремль – президенту и правительству. Авось да поможем родному государству определиться с формулировками.

Знал бы Андрей об этих моих мыслях государственного масштаба… Впрочем, то, что я уже витаю в облаках, он заметил и вернул меня на землю, то есть к моей проблеме.

– Но вернемся к вашей ситуации. Я думаю, что здесь очень важно понять одну вещь. Вы можете входить в положение других людей, помогать им. Но вопрос в том, насколько они сами готовы принимать реальные выборы жизни? Если они их не принимают – это их священное право! А вы с этим спорите! Понимаете, Татьяна, вы спорите с их священным правом выбрать «нет». Вы не можете заставить другого человека быть богатым, знаменитым и счастливым. И еще – вы не имеете на это права. Это нарушение его личного жизненного пространства. Вы ему вменяете некие альтернативы, которые его не интересуют. И это его личное право – выбрать другую жизнь.

То, что такой человек говорит, что хочет работать и зарабатывать, но при этом ничего не делает, – это обычное дело. Это ведь просто высказывание – «я хочу, чтобы лето не кончалось». Речь, вообще говоря, – это зачастую лишь некий буфер между мной и реальностью – способ «заболтать» реальность. А реально, по факту, этот человек выбрал себе другую жизнь – без работы и, соответственно, без зарплаты. И это его священное право – ее выбрать, такую жизнь. И лишь столкнувшись с ней нос к носу, и только ощутив, что она – такая жизнь – никуда не годится и ему не подходит, он скажет: «О-о! Я, конечно, всех вас тут ненавижу, но, видимо, я все-таки буду делать то-то и то-то, потому как надо». Вот та точка на экспоненте его мировоззренческих трансформаций, когда, наконец, у него появляется реальный шанс на новую жизнь.

А вы рассуждаете о нем как о ребенке, в вашем голосе звучит интонация опеки. Но он взрослый человек.

Если речь идет о нашем ребенке, то тут все понятно: мы действительно определяем его жизнь, весь график его существования. Весь. В 14 лет, например, паспорт у гражданина есть, а вот жениться он может еще только с согласия родителей. Мы определяем в жизни своего ребенка абсолютно все, это вопрос нашей личной ответственности. Но после того как он становится совершеннолетним, он имеет право с 21 года пить водку, курить и заниматься вообще чем угодно. Даже преступления совершать, за что, впрочем, будет наказан государством. Наступает время его священных прав и священных обязанностей, но обязанностей не перед «дядей», а перед самим собой, ведь речь идет о его собственной жизни, о том, как она сложится. И он или почувствует, что дело серьезное, или не почувствует, продолжая пребывать в своей инфантильности – настолько, насколько его хватит. Стоит ли потакать этому делу? Сомневаюсь. Искренне.

– И что же делать дальше в ситуации, когда все твои попытки помочь другому человеку не обернулись ничем?

– Знаете, многие люди занимаются подобным бесполезным инвестированием своих родственников, близких и знакомых. Те, в свою очередь, проявляют чудеса балбесности. И потом доктор должен ответить на вопрос: помогать им дальше или не помогать? А что я на это отвечу? Ну, во-первых, вы должны понять, что это вопрос вашего личного решения. Я не могу вам сказать: инвестируйте в кого-нибудь или не инвестируйте. Просто инвестирование может быть эффективным, а может быть неэффективным. И надо понять, с каким именно видом инвестирования вы имеете дело в данном конкретном случае. Если вы готовы помогать своим близким, не рассчитывая на результат, просто скажите себе, что готовы инвестироваться в убыточный проект. Это нормальная ситуация, когда состоятельный человек инвестирует свои средства в дело, которое ему дорого, но никогда не принесет дохода.

В этом нет ничего чрезвычайного, но главное – вы не будете больше внутренне винить своих близких за то, что они не ценят ваших усилий и плевали на те возможности, которые вы им предоставили. Ситуация перестает быть для такого спонсора эмоционально-драматичной, он просто назначает кому-то определенную пенсию, и все на этом. Каждый российский гражданин имеет право начислять пенсию кому бы то ни было. Но он – этот гражданин – должен понимать, что в данном случае он не дает деньги «в рост», а платит пособие и не ждать от другого человека ни благодарности, ни творческих успехов, ни сверхъестественного уровня социального развития. Нет. Вы просто платите пенсию, а он ее проедает, поскольку не воспринимает ее как инвестиционный капитал. Но это – ваше личное решение, а то – его личное решение. И это, кстати, довольно частая ситуация, особенно по отношению успешных родителей к своим непутевым великовозрастным чадам.

Это то, что я думаю по данному частному вопросу. А в более общем смысле я думаю вот что: мы должны научиться говорить о наших проблемах со справедливостью и ответственностью (именно в такой спайке) открыто и спокойно. Вообще у меня большая просьба: давайте все об этом говорить. Нас же много – тех, кто так думает! А гражданское общество, которое есть по сути своей огромная сила, рождается только в тот момент, когда люди начинают говорить. Давайте скорее становиться таким обществом, говорить об ответственности каждого за свою собственную жизнь вне зависимости от исторических обстоятельств, политических систем и экономической ситуации, создавая тем самым общественное мнение, которое, в свою очередь, поможет нам настроить самих себя.

Впрочем, на тему общества и общественного мнения Татьяна, насколько я понимаю, собирается «допросить» меня для отдельной главы книги.

* * *

Признаюсь честно. После этого первого интервью я чувствовала себя очень несчастной. Тихо вышла из Клиники Андрея Курпатова на Таврической, свернула на Суворовский, тоскливо посмотрела на Смольный собор и побрела в противоположном направлении, напряженно вглядываясь в лица прохожих в поисках утраченной иллюзии.

Слишком неожиданным получился поворот сюжета, и слишком грустными и горькими в первый момент показались мне откровения этого разговора. Потихоньку приходило осознание того, что я наломала кучу дров, напоролась на классический сюжет «Благими намерениями…» и вовремя не узнала классику. Вместо доброго дела получилось бог знает что. Как говорится, причинила добро и нанесла непоправимую пользу…

А ведь многие «добрые» дела в своей жизни я делала по сходному сценарию. Это значит, что часть моей жизни была потрачена бездарно. Да, с такими мыслями впору развернуться и галопом нестись обратно на прием к психотерапевту – с приступом острой депрессии.

Потом в памяти начали всплывать другие сюжеты из прошлого. Как я сама искренне думала, что в злоключениях моих близких виновато государство, как списывала свои неудачи на обстоятельства, как возмущалась несправедливостью гаишников в ситуации, когда явно сама была виновата, как уповала на авось, как проклинала чиновников потому лишь, что сама небрежно заполнила документы, как надеялась на выигрыш в лотерею, как пыталась переложить ответственность за семейные проблемы на супруга, как обвиняла во всех смертных грехах начальника… Да, всего несколько лет назад у меня еще были начальники. И решение уйти с наемной работы и отправиться в свободное плавание, стать предпринимателем и открыть Свое дело далось мне ох как нелегко. А если совсем честно – долго и тяжело. Слишком много рабского в себе пришлось найти и выкинуть, слишком много неоправданных и абсурдных ожиданий выбить из головы. Потому что с такими установками никакое дело не может быть успешным в принципе.

Теперь я думаю по-другому, действую по-другому, смотрю на мир совсем по-другому, не жду милостей от природы и тем более от, страшно сказать, государства. Хоть и отношусь к нему с симпатией. Ничего себе у нас государство, не блеск, конечно, но не хуже, чем у некоторых. Стараются как могут.

И ведь этот сдвиг в мировоззрении произошел не в одночасье, не за миг. Так чего же я жду от других?! Глупо. Но эта же мысль меня и вдохновила. Значит, не все потеряно! Если я смогла измениться, перестать обвинять обстоятельства, страну и других людей в своих проблемах, значит, и другим, в общем, не заказано. Только у них будет свой особый путь – по траектории и по длительности. И здесь мой номер не шестнадцатый, конечно, но явно не первый.

А ведь были и в моей жизни люди и ситуации, которые вовремя подсказывали мне правильные вещи, но многое я «услышала» только спустя время. Хорошо, что самые близкие люди, самые лучшие друзья не ленились это все мне многократно повторять, все ждали – когда дойдет. Дошло.

Значит, это все-таки очень важно – говорить. Даже несмотря на то, что пока тебя не слышат. Повторять, не уставая и, главное, – не отчаиваясь!

Если вы родитель и ваш ребенок-переросток никак не может повзрослеть – не отчаивайтесь. Говорите с ним чаще и честнее.

Если вы начальник и ваши подчиненные готовы найти самые невероятные оправдания для плохо сделанной работы – терпеливо повторяйте. Но не больше одного раза. Шутка.

Если близкие вам люди углубились в поиски виновных в зигзагах своей непутевой биографии – будьте рядом и попробуйте своими словами рассказать о том, что прочли только что. Если, конечно, вы согласны с поставленным диагнозом. А если не поймут с первого раза – повторите.

Повторю и я главные выводы этой главной главы:

– Самый главный миф россиянина – миф о Высшей справедливости. Которой нет.

– Самый главный должник человека – он сам.

– Если уж без слова «справедливость» жить непривычно и скучно – давайте договоримся по-взрослому, кто кому чего должен и что ему за это будет. Это называется общественным договором.

– Человека «лечат» обстоятельства. Которые можно создать.

– Главное – не перепутать и не соорудить своим близким лазарет, в котором так приятно находиться, что выписываться не хочется.

Ну и, конечно, надо как-то научиться не только думать, но и внятно говорить о том, что ты думаешь. Говорить честно, но деликатно, искренне, но уважительно. А эта задачка посложнее остальных будет…

Глава вторая

Мифы о Родине. Россия, которую мы не потеряли

Само понятие Родины, ощущение принадлежности к родине, этносу, народу – оно, с одной стороны, такое расплывчатое, эфемерное, не имеющее четких границ. С другой – проявляется реальными большими чувствами, эмоциями и вполне конкретными серьезными поступками: взял и неожиданно бросился на амбразуру вражеского дзота. Или расплакался, когда наши футболисты проиграли…

После исчезновения на карте великого Советского Союза мы узнали реальные исторические факты и пережили крушение многих иллюзий о прошлом своей страны – той, которой мы так гордились. А еще мы теперь имеем возможность узнать, что на самом деле думают о Великой России и ее жителях люди во всем мире, и это мнение сильно отличается от нашего представления о самих себе.

Очень многое изменилось во всех сферах нашей жизни – как внешней, так и внутренней. Но самые тектонические сдвиги, на мой взгляд, произошли именно в этом ощущении Родины, принадлежности к стране, гордости и горести, которые мы испытываем, чувствуя эту принадлежность.

* * *

Я с нетерпением и, признаюсь, некоторым страхом ждала разговора с Андреем на эту тему. Вообще, когда поднимаются вопросы национальности и веры – это чревато серьезными последствиями. Они затрагивают самые глубинные пласты в душе человека. А может, разрушают самые стойкие иллюзии и мифы о самих себе? И человек готов встать на их защиту, даже с оружием в руках.

Поэтому я чувствую большую ответственность. Но, на счастье, я беседую с психотерапевтом и есть гарантия, что наш разговор с Андреем получится «психотерапевтичным» и не оскорбит ничьих чувств. Наоборот, поможет разобраться в том, кто мы, какие мы и кто находится рядом.

– Андрей, что, на ваш взгляд, изменилось внутри нас в связи с утратой старых географических ориентиров? А ведь сильно изменилось, и иногда это причиняет серьезные неудобства.

– Сразу стоит оговориться, что у нас это состояние тотальной и хронической внутренней неудовлетворенности связано не столько с мировоззренческими вопросами, сколько с реальной неорганизованностью жизни в России. А жизнь в России, чего греха таить, сейчас крайне неорганизованна. Мировоззренческие вопросы – это только плацдарм для отработки нашего внутреннего напряжения, связанного с этой нашей внутренней неудовлетворенностью жизнью и самими собой в этой жизни. В общем, ищем повод, как бы проявить свое недовольство, и с легкостью пускаемся в мировоззренческий спор, причем не на жизнь, а на смерть.

Механика тут нехитрая. Вот, например, плохо у меня с работой, не ладится личная жизнь, да и вообще – все не так. И я просто обязан найти какую-то причину, желательно – вселенского масштаба, чтобы объяснить себе происходящее. Простые объяснения – мол, а ты на работе «выкладываешься» или «отбываешь», ты с женой по-человечески разговариваешь или «звериным голосом», а у тебя вообще есть цель в жизни, которую ты достичь пытаешься, или ты просто на месте стоишь и от тоски чахнешь? Нет, такие вопросы-объяснения нас не устраивают. Нам надо что-нибудь эдакое, чрезвычайное!

Отыскивая подобное оправдание своим несчастьям, человек просто пытается списать свои неудачи со своего жизненного счета на чужой. Например, на государственный. Да, у нас с государством действительно не все в порядке, и мы сейчас будем об этом говорить. Но я хочу сразу предупредить – наша психика любит выкидывать разные фортели. И когда человек объясняет свои несчастья какими-то внешними, не зависящими от него процессами, которые протекают где-то там, над его головой, неконтролируемо, – это только подсознательная уловка, и не более того. Искушение оправдать личные неудачи некими геополитическими причинами – это, конечно, ход. «Моя неудавшаяся жизнь – есть осколок великой империи, которая развалилась», и дальше – большой список тех, кто ее развалил. Красиво. Слеза наворачивается. Только бессмысленный это текст.

В действительности, разумеется, каждый человек сам организует собственную жизнь, поэтому обвинять некого. И мы знаем две вещи. Во-первых, далеко не у всех в России дела плохи, значит, в смысле возможностей наша страна не безнадежна. А во-вторых, такое огромное количество людей переезжают в другие страны, мигрируют, получают новое гражданство, изучают другие языки, начинают жизнь с нуля. И ничего – справляются. Правда, у них, в таком случае, нет возможности обвинить, например, Соединенные Штаты, куда они переехали, в том, что что-то в их жизни не ладится. Сам решил, сам переехал, будь любезен работать и играть по правилам. Кто-то, конечно, из мигрантов винит приютившую их страну, но сам, по крайней мере, осознает, что это достаточно глупо. Остальные же, хотя это и очень непросто дается, и большого труда требует, ассимилируются.

Теперь относительно империи. Тут очень много вопросов – больших и маленьких. Но один из существенных моментов заключается в том, что мы привыкли отстраивать свою самооценку исключительно за счет противопоставления себя другим. То есть мы чувствуем свою ценность именно в системе противопоставлений. В этом, надо полагать, заключается одна из типических психологических особенностей нашего этноса.

– Разве это не у любого народа так? Немцы, французы, американцы…

– У любого. Но тут вопрос не в самом механизме, а в том, как именно он реализуется. Андрей Бильжо – психиатр, доктор наук и вообще очень толковый дядька – как-то очень точно подметил это отличие. Вот он говорит: возьмем, например, художника (а можно и любую другую профессию наугад). Если два русских художника сядут вместе и выпьют, то после второй рюмки один другому скажет: «Знаешь, Вася, ты, конечно, человек хороший, но я тебе честно скажу: художник ты – никакой, малюешь, брат. Это я тебе по дружбе говорю, честно». Если же два итальянца выпьют пару бокалов вина, то один другому скажет: «В нашем городе много хороших художников, но есть один великий. И это ты, Джованни!» На что тот ему ответит: «Нет, Франческо, лучше тебя нет художников в мире!»

Противопоставление есть и в том и в другом случае. Но здесь вопрос качества этого противопоставления. Мне один из мэтров телевизионного жанра как-то сказал: «Скверную вы программу делаете, доктор. Кому это интересно, что другие люди вылечиваются? Никто это смотреть не будет. Если вы хотите, чтобы у вас был рейтинг, вы должны самые-самые трагические истории человеческие показывать, чтобы зритель посмотрел на них, ужаснулся и сказал себе: “Слава тебе господи, у меня, оказывается, все совсем неплохо. Бывает и хуже!”». Прямо радует чужая беда!

И при том что с предложением этого мэтра от телевидения я категорически не согласен, суть психологии российской он ухватил верно. К великому сожалению, нам хорошо не когда нам хорошо, а когда у других хуже. И вот как только мы скажем себе, что у всех других все плохо, сразу нам наше болото начинает казаться райским садом. И вместо того чтобы засучить рукава и осушать его, мы сидим сложа руки и наслаждаемся. Нам это надо обязательно говорить, что «у них там все плохо», в противном случае ощущение собственной состоятельности у нас как-то не возникает, не формируется.

Даже когда мы говорим о «великой русской литературе» – мы это не в том смысле говорим, что, мол, какие у нас хорошие были писатели, а в том смысле, что, мол, какая у вас там – на Западе и на Востоке – может быть литература? Бумагомарание одно! И это всего касается – работы, семьи, чего угодно. «Да ты на себя посмотри!» – это же любимая формулировка. Словно бы если он хуже, то у тебя все хорошо. Вот не вижу я в этом логики. Может быть, вполне себе плохо и у того и у другого. И то, что у одного плохо, это другого и не извиняет, и жизнь его лучше не делает.

А так да, вы правы, конечно. Англичане недолюбливают французов, французы – англичан, но все это носит некий культуральный характер национального стеба. А у нас же на этом идеология построена.

А ведь верно подмечено. Сразу вспомнились все те эпитеты, которыми мы обычно награждаем представителей других национальностей во время досужего трепа – ни одной более-менее приличной формулировки. И американцы у нас «с одной извилиной в голове» (а мы, естественно, – умище девать некуда), и улыбка-«чиз» у них не настоящая, а деланная (а у нас – душа нараспашку), и невежественные они – Иран от Ирака отличить не могут (а мы – самая читающая страна в мире). И немцы – педантичны до тошноты, а уж про финнов и напоминать не буду, даже неловко становится. И кто нас за язык тянет? Надо спросить.

– А откуда взялась эта дурная привычка – говорить про другие национальности гадости?

– По всей вероятности, эта особенность имеет давние исторические корни. Мы же очень молодая культура и относительно поздно влились в общую мировую «тенденцию». От язычества мы официально отказались всего тысячу лет назад (по факту, понятно, это даже не за сто лет случилось, а несколько веков происходило), а рабства на Руси нет всего только полтора века, прошу прощения.

Вы вспомните, как описывает русская православная церковь крещение Руси, когда князь Владимир решал вопрос – что делать со своей страной, какую веру ей принять? Я хочу, чтобы вы поняли: речь идет о девятисотых годах! Запад к этому времени уже две жизни свои прожил. И вот Владимир посылает своих дипломатов, которые едут в разные епархии – кто в синагоги, кто в православные храмы, кто в католические, смотрят служения и выбирают, какое больше понравится. Мы были некой дамой на выданье и могли многое себе позволить – и покапризничать, и поскандалить. Впрочем, к нам и относились соответственно.

Потом татаро-монгольское иго. Тоже нельзя сказать, чтобы была государственность сильной, раз такое безобразие могло случиться. Потом то, что мы почему-то считаем своей историей, а на самом деле это не наша история, а история Киевской Руси, и вовсе отвалилось. Дальше собственно наша, российская история начинается – на севере: Новгород, Московское княжество. Все это постепенно как-то организуется. Причем тоже не скажешь, что бойко. Единичные всплески в рамках тотальной междоусобицы – Иван Калита, Иван Грозный… Но у нас поляки в Москве всего каких-то четыре века назад заседали, и никаких вопросов к ним не было – правят себе, и слава богу. Смутное время было по-настоящему смутным, и не потому, что государственность вдруг ослабла, а просто потому, что она толком еще и не возникла.

Потом появляется Петр Великий, который по сути дела превращает наконец Россию в государство – регулярная армия, флот, судебная система, первый полноценный законодательный орган, первый университет и так далее. А это всего триста лет назад! Причем превращает механистически, подлинные изменения в сознании происходят намного позже. Если вы почитаете воспоминания иностранцев, которые приезжали в Россию в XVIII веке, то будете немало удивлены. И дело не в том, как они оценивают состояние общественной и политической культуры в России на тот момент, а в самих «зарисовках из жизни», которые они представляют на беспристрастный суд своего читателя. И эти зарисовки впечатляют! А можно, на худой конец, почитать Дмитрия Мережковского – роман «Христос и Антихрист (Петр и Алексей)», например. Безусловно ангажированное произведение, но фактологическая атмосфера книги, если так можно выразиться, вполне объективна. Мережковский в этом смысле был больше скрупулезным историком, нежели писателем, и образ в сущности языческой России начала XVIII века, нарисованный в романе, вполне достоверен.

Да, а вот дальше, после Петра, нами начинают править иностранцы – наши венценосные особы и всякие Бироны и иже с ними. А сколько иностранцев приехало тогда в Россию! Огромное количество – и не сосчитаешь! И хотя мы должны быть им благодарны, ведь именно с иностранцами в Россию пришли и наука, и искусство, и градостроительство, и медицина, например (тут с уверенностью могу сказать, поскольку много изучением этого вопроса занимался). А наши ученые (я уж не говорю про художников и музыкантов) вплоть до XIX века проходили обучение и стажировку за рубежом, то есть получали иностранное образование. Западная школа и российский талант – вот что делало нашу культуру. По факту же отношение к иностранцам было в народе не слишком позитивным, поскольку собственно сам народ ничего хорошего от этих иностранцев не видел. Достаточно вспомнить, какой была реакция на попытки Павла I реформировать российскую армию на немецкий манер.

Думаю, что большую роль сыграло еще то, что наше дворянство всегда было ориентировано на Запад, и у простого народа дворяне ассоциировались с чем-то чуждым, «зарубежным». «Жонема пасижур», и все тут. От них не были в восторге ни крестьяне, ни тем более рабочие, которые затем благополучно этих экспроприаторов и экспроприировали. То есть, по сути, внутри одной страны существовали две культуры, две категории людей, одна из которых иногда даже плохо разговаривала по-русски (юный Пушкин осваивал русский язык как иностранный; в его семье говорили по-французски, поэтому его-то он первым и выучил), но при этом данная – в сущности иноземная – культура командовала другой, собственно русской. «И на кого батрачим?!» – спрашивается. И социалистическая революция потому у нас состоялась, хотя нигде в мире такого «эксперимента» проделать не удалось. Слишком сильны были противоречия между «низами» и «верхами», и противоречия эти – прежде всего культурного, а вовсе не одного только экономического свойства.

В общем, если учесть все нюансы и посмотреть внимательно на то, что происходило в России за последние несколько веков, то станет понятно, почему мы испытываем огромное чувство собственной неполноценности в отношении Запада. Он наш в каком-то смысле отчим. Но, как известно, и с отцом-то не всегда хорошие отношения построишь, а с отчимом – и тем более. С одной стороны, мы вроде бы обязаны Западу, ведь в смысле культуры он нас выкормил. С другой стороны, мы от него настрадались не на шутку, и мы никогда не были для него уважаемой персоной. Поэтому мы, с одной стороны, все время хотели дистанцироваться от Запада (славянофилы), противопоставить себя ему. Но с другой – слишком иногда льнули к нему, как к старшему (западники), теряя свою природную самобытность, свое лицо.

И как итог этого детского комплекса – необходимость возвысить или просто начать ощущать свое «Я» за счет унижения или отрицания «Я» другого человека (известный психологический феномен – так называемый «кризис трех лет», по Л.С. Выготскому). В общем, как писал Зигмунд Фрейд, «только убив своего отца, мальчик может стать героем». Вот и убиваем странным образом – то ли в себе, то ли свое отношение к нему. Мы – молодая нация и культура (хотя, возможно, это и странно звучит). И с Западом потому у нас такие – натянутые отцовско-сыновние отношения. В любую минуту мы готовы увидеть в иностранце злонамеренного врага и спеть «Вставай, страна огромная!..» Но с другой стороны – с трепетом ждем, когда же он о нас отзовется положительно – похвалит ли, увидит ли, каких успехов мы добились? Классическое отношение сына к отцу – постоянное ощущение, что тебя не ценят, не уважают, ни в грош не ставят, и столь же отчаянное желание, чтобы оценили, любили и понимали. Вот такой русский путь развития: назвать Запад дураками, а потом изо всех сил стараться, чтобы заслужить его похвалу.

Подростковые комплексы

Похоже, эта национальная особенность распространяется не только на другие страны и континенты, на представителей других национальностей… До смешного доходит. Мой знакомый так рассуждал об одной своей заказчице – директоре кафе-ресторана: «Ну что там у нее за работа, не бей лежачего – сидит и только бумажки перебирает, меню и накладные всякие. Вот у меня действительно…» Это о владелице бизнеса в сфере общепита! Почему нельзя гордиться своим трудом просто так, потому что он полезный и результаты качественные? Без вот этого пренебрежения ко всему, что делают другие. Почему не сказать «моя работа лучше, чем у других», а надо обязательно «у них работа хуже, чем у меня» или «у нее работа легче, чем у меня»? Может, потому, что эта моя работа на самом деле не такая уж и хорошая и не такая уж и трудная? Действительно, комплекс неполноценности какой-то. Андрей словно читает мои мысли.

– Тут вообще прямая зависимость: чем больше человек хорохорится, тем меньше, на самом деле, он уверен в себе. И с нацией та же самая история – если какая-то нация слишком собой кичится, значит, у нее серьезные проблемы с самоидентификацией. Только от комплекса неполноценности у человека возникает желание унижать другого. Тут на воре, что называется, и шапка горит.

Повторюсь, мы – достаточно молодая культура, и нужно отдавать себе в этом отчет. По сравнению с европейской цивилизацией, с Дальним и Ближним Востоком, мы очень молоды. И у американцев, кстати сказать, очень молодая культура, и они тоже противопоставляют себя всему миру. Они «вторичны» на рынке наций и вот теперь пытаются самоутвердиться – принести свою демократию всему миру. Тогда как старушке-Европе, например, глупо хорохориться, а нести кому-то свою демократию и в голову не придет. Европейцы и так вполне самодостаточны. В нашем случае этот комплекс неполноценности в свое время выразился в паранойяльном стремлении разнести по всему миру коммунистическую революцию.

И я не думаю, что нам стоит стесняться своей молодости. Молодость, как известно, не порок. Кроме того, у нас огромное количество преимуществ в связи с нашей молодостью. Мы более пластичны, мы способны усваивать новое, меняться, развивать инновации. И кстати сказать, именно благодаря своей молодости – мы самые настоящие интернационалисты. Если нас не бить долго электрическим током надуманных национальных конфликтов и не инфицировать псевдонациональными идеями, то наше отношение к другим нациям – просто роскошное!

Количество народов, племен, этносов и культур, что мы смогли в себе соединить, – это же просто уму непостижимо! И это замечательно с точки зрения потенциала нации, в которой намешано такое количество кровей. Так что, на мой взгляд, это гораздо более адекватный и правильный подход к самим себе – не отрицать свою молодость и не говорить, что мы необыкновенно древны и стары. В общем, признать данность и извлечь из этого факта максимум положительных составляющих с прицелом на будущее.

Честно говоря, я впервые слышу такое мнение о «возрасте» России. Гораздо чаще приходится слышать рассуждения о «великой русской истории», «великом русском народе».

По телевидению, в прессе разные ученые спорят о судьбе и пути русского народа, русской нации, русской государственности. Я слышу два противоположных мнения. Первое – потише, потому что оно грустное. О том, что у любого государства, у любого народа есть какой-то пик развития. Был свой пик у Франции, у Германии. Потом в каком-то смысле идет спад, и народ с первых ролей уходит на вторые или даже в массовку этого исторического театра. И русский народ свой пик уже прошел – как раз в период построения коммунизма. А если посмотреть сейчас на русского человека и великий русский народ – какой же он великий? Он вырождается, вымирает, спивается, и вообще – русского народа нет!

Второе мнение полярное, и оно озвучивается громче, потому что тешит самолюбие. Что грядет эра Водолея, эра России, что великий русский народ – это надежда всего человечества, носитель особой духовности, и только Великий русский народ может указать миру путь выхода из вселенского кризиса.

Рассказываю Андрею об этих своих «знаниях», полученных из телепрограмм и прессы. Как к ним отнестись, кому верить?

– Просто эти ученые слишком долго жили в Советском Союзе и до сих пор не избавились от идеи распространения коммунистической идеологии на весь окружающий мир. Теперь, правда, коммунистическая идея приказала долго жить, но запал-то остался, вот они и принялись с тем же энтузиазмом русофильство пропагандировать.

Впрочем, утверждение, что мы, мол, прожили свой пик, мне тоже кажется странным. Был «пик» или не было «пика», а если был, то когда – все это понятно только после прохождения трассы, а во время движения – не разберешься. Пока мы как культура живы, что было или будет нашим пиком – неизвестно. Про пики все с Древней Грецией понятно, и с Древним Римом. А наш пик – это пока, к счастью, только теория. Но и эти товарищи тоже, видно, долго жили в Советском Союзе, так что теперь мучаются комплексом пораженчества. Отсюда и такие идеи. А на мой взгляд, никакого поражения не было. Было поражение идеологии, но не страны и не народа. У немцев тоже было поражение идеологии, у японцев. И что? Обе страны – мировые лидеры. Совершенно не вижу никакого повода для молитвы за упокой.

В общем, я бы не вдохновлялся ни пессимистической, ни оптимистической формулировкой. Делом надо заниматься. Российский народ есть, у него есть свои особенности, мы отличаемся от других. Есть у нас и свои тараканы. А у кого их нет? Вопрос в том, что мы с ними делаем, со своими тараканами, – раскармливаем или выводим. Я категорически не люблю две вещи: яростный национализм и – другая крайность – когда мы не понимаем, что все люди разные и все народы, состоящие из людей, тоже разные. Это надо понимать, принимать и уважать. Ну и действовать соответственно.

Русский народ есть, но что такое «величие» русского народа – это мне, убей бог, непонятно. Я вообще не понимаю, почему надо себя с кем-то сравнивать, тем более в такой странной дихотомии – «величие» и «ничтожество». Я не понимаю – с кем сравнивать, кого именно сравнивать и по какому критерию. Мне кажется, эта позиция совершенно неформулируема. В общем, не обсуждается по причине невнятности задаваемого вопроса, да и за отсутствием состава преступления тоже.

Впрочем, может быть, со мной что-то не так, потому что я и по поводу какой-то нашей особенной «духовности», честно скажу, тоже ничего не понимаю. О качестве литературы речь идет, о качестве философии? Немцы лучше пишут музыку. Французы лучше рассуждают. Англичане лучше анализируют. Итальянцы лучше поют. Китайцы и индусы лучше медитируют. С этим невозможно спорить. Ну а как? Никто не пишет музыку лучше немцев, просто возьмите и посмотрите, какие фамилии стоят в антологии, и успокойтесь на этом. Точно так же и относительно мыслителей: просто посчитайте, кто у вас будет в сотне лучших. Там будет немного американцев, человек пять, и то – все неамериканского происхождения, и россиян там будет тоже очень немного. Было самостийное такое направление в русской философской мысли – слабое, молодое, состоящее из двадцати сподвижников и никак не повлиявшее на развитие мировой философии. Вот и вся философия. Вообще никак, как будто и не было. Поэтому, я думаю, нет критерия, который позволяет оценить наше пресловутое величие.

А народ есть. Давайте вообще не будем смотреть на вещи с позиции величия, а просто подумаем о том, какие у нас есть качества, возможности, ресурсы, способности. Именно в этом направлении я бы и двигался, потому что оно значительно более конструктивно.

Представить себе некую национальную идею? Тоже совершенно непонятно – что это такое. Я полагаю, что может быть политическая сила, которая приходит к власти в стране и формулирует некие идеи, а большая часть людей эти взгляды разделяет и присоединяется к их воплощению в жизнь, – это что-то вроде национальной идеи, наверное. Есть партия, которая говорит: «Мы будем бороться с бедностью». Есть партия, которая говорит: «Мы будем бороться за всеобщее благосостояние». Есть партия, которая говорит: «Мы будем бороться за мир во всем мире» и так далее. Дальше просто: надо пойти и проголосовать за ту партию, чьи задачи вам кажутся более важными. Вот вам и национальная идея на один избирательный срок. А дальше будет видно.

Пока же у нас какая-то странная история происходит. Государство сделало ставку на человека, который, что называется, сам с усам – сам организует свою жизнь, сам себя делает, сам достигает успеха. Но коли так, почему об этом не сказать честно? Мол, так-то и так-то, господа хорошие, мы, находящиеся у власти, рассчитываем на активность людей – занимайтесь бизнесом, стройте экономику страны, она в этом нуждается. Вполне понятная политика, ничего предосудительного.

По факту ведь сейчас каждый сам по себе: ты или самостоятельно добиваешься чего-то, или, второй вариант, – находишься на иждивении у государства. Других вариантов нет. И если государство не может содержать на своем иждивении бесконечное количество людей, если ему важно, чтобы люди начали заниматься каким-то делом и сами себя кормили, да еще накормили тех, кто у них находится на иждивении, – ну так как-то сообщите уже об этом. Громче, честнее. Скажите о том, что это хорошо, когда человек сам добивается успеха, что флаг ему в руки плюс контроль и поддержка. Но у нас до сих пор большие проблемы с «успехом» – то, как мы его оцениваем, как понимаем, как к нему относимся. Абсолютное безобразие. Обширная тема. Видимо, для нашего дальнейшего разговора…

Во второй раз мне хочется написать письмо президенту и правительству или послать им эту книгу: «Опять у вас, господа-товарищи, ошибочка в формулировках вышла». Но вопрос о «величии» продолжает меня мучить. И я продолжаю мучить по этому поводу Андрея.

Тоска по величию

– Меня не удовлетворяет объяснение причин всех наших страстей одним только комплексом неполноценности, комплексом нации-подростка в историческом контексте. Все равно очень хочется чувствовать, что живешь в великой стране, великой державе. Вот давайте сейчас на улицу выйдем и спросим десять прохожих, есть у них такое желание?

– Это в нас просто говорит иерархический инстинкт. Есть собаки, а есть кошки. У собак есть иерархический инстинкт, у кошек он практически отсутствует, не явлен. Что такое иерархический инстинкт? Это когда нужно, чтобы и «сверху», и «снизу» у тебя кто-то был. «Внизу» – тот, на кого ты можешь рявкнуть, кто тебя слушается, а «наверху» – тот, кто на тебя может рявкнуть и кого ты слушаешься. Поэтому собаки стаями бегают, а кошки – сами по себе. И в зависимости от того, насколько силен в представителях той или иной культуры этот – иерархический – инстинкт, они – эти культуры – так себя и ведут. Та культура, в которой у ее представителей потребность в «верхе» больше, разумеется, изобилует мечтами о «великом».

Если мы возьмем исламский мир, где иерархический инстинкт развит до предела, то мы увидим, что… там Бог даже никогда не являлся! Им и в голову такое не могло прийти, что Бог снизошел на Землю. Он же – Бог! Только Пророк Его приходил. И то – это счастье огромное! Эта культура нуждается в том, чтобы Высшее начало было таким высоким, что как рявкнет – ух, мало никому не покажется. Если Пророк рявкнет, то все умрут сразу от ужаса, а что же тут говорить про самого Господа Бога?.. А у нас другая история: у нас Бог пришел, объяснил, что к чему, а Его взяли и распяли. Совершенно так легко все это случилось… А вот в исламе и не могут понять, как такое может быть. Поэтому говорят: «Да, был такой божий человек – Иисус. Добрый человек, не спорим. Но не Бог!» – и считают христианство ересью. Прямо так и говорят: христианство – ересь чистой воды.

В общем, чем сильнее развит иерархический инстинкт у представителей той или иной культуры, тем больше в ней потребность в некой довлеющей сверху силе, в некой жесткой идеологии, неких принципах и установлениях. В исламском мире все «сверху» довлеет, все предписано. Если возьмем нашу культуру, то у нас, конечно, что-то сверху предписано, но при этом иерархический инстинкт менее развит. Впрочем, менее – это только в сравнении. А так он хорошо на самом деле развит. Крепенько. В наших жилах и монгольская кровь течет, и южной крови намешалось значительное количество, так что мы значительно больше европейцев нуждаемся, чтобы нас объединили под каким-нибудь знаменем, определили нам место в некой общей пирамиде, а мы уж встанем в ряды, встроимся, можете не сомневаться. И будет нам хорошо, это по нашему типу.

В этом смысле европейцы – они значительно более «кошки», чем россияне. Нет у них нашей страстной тяги встать в какие-нибудь ряды и восторженно смотреть на трибуну Мавзолея. Не увлекает их подобная перспектива – шагать колоннами да с песнями. Ни трепета они не испытывают от этого дела, ни восторга. С недоумением смотрят. Для них это в каком-то смысле даже дико. Но мне кажется, что это в большей степени связано не с уровнем развития культуры, а с присущими нам национальными особенностями. Что, у китайцев или корейцев недоразвитая культура, что ли? Нет, намного старше нашей. Но как они зато маршируют! Загляденье! А какие у них там празднества устраиваются в честь разных Мао и Кимов? Закачаешься! Даже нам такое не снилось.

И я, кстати, не собираюсь утверждать, что в этом смысле позиция европейцев лучше, чем наша, – отнюдь. Она просто другая. Поэтому я не стал бы удивляться нашему желанию чувствовать свою принадлежность к чему-то «великому». Здесь вопрос инстинкта – не плохого и не хорошего. Нравится нам, когда есть порядок – эти «сверху», эти «снизу». Главное, кроме инстинктов еще и голову на плечах иметь, и будет все нормально. То есть предлагается с легкой критикой к себе относиться и с самоиронией, а дальше – все что душе угодно!

Авторитеты. Откуда им взяться?

Что-то не замечала я за собой такой мечты – стать кирпичом в пирамиде Хеопса. И к начальникам в своей рабочей биографии относилась, мягко скажем, не очень лояльно, постоянно спорила с ними. В общем, мне всегда было неуютно под чьей-то «крышей». А вот быть частью великого народа – хочу. Просто хочу – и все, мне это важно. Может, это во мне те самые «кошка» с «собакой» сцепились? А может, просто не понимаю, что имеет в виду Андрей, когда говорит про это «сверху»? Но он, кажется, как раз и собирается это прояснить.

– Вы знаете, что в седьмом поколении все жители территории бывшего СССР, Российской империи, находятся друг с другом в родственных связях? Это, конечно, парадоксальная штука, но так и есть. Просто, как правило, мы знаем своих родных лишь до третьего колена. Но вот взять меня для примера, во мне половина русского (и то – один русский из Сибири, а другой – со Псковщины), четверть бурята и четверть белоруса. А уже в моих кузенах и троюродных братьях течет (только не пугайтесь) – помимо этого, и чеченская, и немецкая, и армянская, и азербайджанская, и еще бог знает какая кровь. А у жены моей – и корейцы в роду есть, и китайцы, и немцы с итальянцами. Что уж говорить про мою дочку… Но так у нас у всех значится в документах – «русские».

Так что не все так просто у россиян с иерархическим инстинктом, поскольку намешались в нас и западные крови, и южные, и восточные. Мы такая адская помесь – «собак» с «кошками». Может быть, поэтому мы тех, кто совсем «сверху», всегда любим немилосердно, а тех, что «сверху», но не очень высоко, мягко говоря, на дух не переносим. Поэтому вечные у нас проблемы с начальниками да с чиновниками средней руки. Но стоит в пространстве появиться губернатору или, не дай бог, самому президенту, сразу же благоговейный трепет и всяческое восхищение. Уж как Михаила Сергеевича ругали в конце 80-х – начале 90-х… Но стоило ему появиться на улице, в массе народной – и тут же восторги и тихие обмороки. Только что чепчики в воздух не летели. А если жаловаться, так мы же не кому-нибудь, мы же прямо президенту пишем – мол, рассуди, отец родной. И так всегда было. Вспомните «Капитанскую дочку» – правду только у царственной особы найти можно. Причем это ведь почти декабрист писал, надо заметить.

В общем, есть у нас свои особенности «национального характера». И есть свои проблемы. Вот раньше у нас «сверху» всегда было что-то определенное – то цари были, то генсеки. Серьезное дело! А сейчас президент. Он, во-первых, выборный, то есть получается, что не «верх», а «верх» через «низ». Во-вторых, мы выбираем его на ограниченный срок. В-третьих, сам по себе – он не олицетворяет собой какую-то масштабную идеологию. И мне кажется, что это хорошо – и первое, и второе, и даже третье. Но к этому нам надо привыкнуть. Нам надо понять, что это хорошо.

Впрочем, с идеологией, точнее, с ее отсутствием возникают сейчас серьезные проблемы. Мы ведь всегда жили в идеологическом обществе – то ли православного толка, то ли коммунистического. И образ вождя всегда у нас сопрягался с этой идеологией. Царь был богопомазан на царство, генсек – при жизни овеян вечной славой КПСС, а после смерти захоронен у Кремлевской стены рядом с главным саркофагом страны. А сейчас? Сейчас – нет. И понятно, что мы по этому поводу испытываем дискомфорт.

Сама же эта идеология – это «сверху» – ниоткуда не возьмется. Мы должны пережить психологически очень тяжелый период разочарований в авторитетах как таковых. Период, надо признать, более чем травматичный для нашей психики. И только после этого появится нечто, во что мы не то чтобы уверуем… Нечто, что станет для нас авторитетом – воплощением священной для нас идеологии. Просто же авторитетов – не в криминальном и не в идеологическом, а просто в общечеловеческом смысле – в России не было уже я даже не знаю сколько времени. Общих, национальных, народных. Вот Дмитрий Сергеевич Лихачев… И на нем у меня список как-то закончился.

Да, мы не только идеологию потеряли. Мы потеряли веру в авторитеты, которые раньше у нас с идеологией были всегда неизменно связаны. При этом потребность иметь некую авторитетную фигуру в национальном сознании никуда не делась, имеется, так сказать, в наличии. Но проблема в том, что ее – авторитетной фигуры – в этом сознании не появится еще очень долго, потому что мы сами пока к этому не готовы. Оскомина разочарования не прошла. Мы боимся снова обжечься. А поэтому не верим никому. Мы всех, кто на это, святое для нас место, будет претендовать, станем обязательно проверять, испытывать и экзаменовать самым отчаянным образом. Под микроскопом будем рассматривать! И теперь представьте себе: авторитет – и под микроскопом… Нонсенс!

Авторитет ведь прекрасен не тем, что он безукоризнен, идеален, безгрешен. Нет, он прекрасен тем, что ему верят. Понимаете? А мы в связи с идеологическим крахом коммунизма потеряли способность верить. Потеряли и испытываем в связи с этим постоянный дискомфорт. Мы неизбежно будем проверять всякий авторитет на ценность, на качественность, на состоятельность. Мы будем ожидать, что каждый новый – ложный, «подстава», что король-то голый. Да, ближайшее время (не знаю, правда, какое) мы будем с параноидальной настойчивостью разрушать собственные авторитеты, при этом остро в них нуждаясь. Вот такой парадокс вырисовывается.

И это тоже связано с нашей психологической структурой: нам равный не так интересен, как тот, кто сверху.

Так, я снова не понимаю Андрея. И на всякий случай не соглашаюсь. Потому что, на мой взгляд, это одна из проблем, с которыми мы столкнулись после развала Союза Республик свободных – стало не очень понятно, кто теперь «свои». Как определяет Андрей – «проблемы с самоидентификацией». Мне кажется, обострилась именно эта потребность в определении своих, близких, то есть как раз равных.

– Андрей, а мне кажется, что все как раз наоборот. Теперь перестало быть ясным, кто такие «свои», и это иногда мучительно. Как сказал один из персонажей фильма «Мне не больно», «главное в жизни – найти своих и успокоиться».

– Татьяна, одна из главных наших проблем заключается в том, что мы не государство потеряли, мы общество потеряли! Это очень существенное уточнение, потому что для человека необыкновенно важно – принадлежать к какому-то обществу, сообществу, группе. Изоляция – смерти подобна. В фактической изоляции люди сходят с ума, а в культурной, идеологической – просто на глазах деградируют. А мы ведь действительно потеряли общество как социальную структуру. Раньше у нас был и ближний круг, и дальний круг. Все было в целом понятно – где брат, где сват, были понятны и критерии, которые наш круг определяли. А сейчас вот профессор, например, это кто?

– Ну, смотря какой профессор…

– Правильно, вы пожали плечами. А в сформировавшемся, зрелом, устоявшемся обществе, в обществе с отработанной внутренней структурой то, кто такой профессор, понятно сразу, без оговорок. Это человек, стоящий на определенном уровне социальной лестницы, имеющий определенный уровень доходов, занимающийся определенным родом деятельности. В общем, сказали: «профессор» – и с ним сразу все понятно. Мы знаем о его финансовом достатке, каким уровнем знаний он обладает, чем он занимается, как отдыхает, какое к нему отношение в обществе. Конечно, в каждом отдельном случае есть «нюансы», но мы знаем их диапазон.

Когда же мы с вами, будучи на российской почве, говорим: «профессор» – мы искренне не понимаем, о ком идет речь. Может быть, о городском сумасшедшем, который отдался науке настолько, что от него одни только рожки да ножки остались? А может быть, о преуспевающем человеке, который купил себе это звание для имиджа или статуса? Может быть, о карьеристе, который не способен по-другому реализовать свои амбиции? А может быть, это и «серая мышь», которая вовремя ходит на работу, кивает головой, где это необходимо, и постепенно движется по иерархической лестнице научных званий? А может быть, речь идет и о реальном сподвижнике, который перебивается с хлеба на воду, с трудом содержит семью, но продолжает работать в избранной области просто потому, что считает это важным?.. В общем, за словом «профессор» в России может скрываться кто угодно. Так что когда звучит слово «профессор», мы теряемся и пожимаем плечами. Образ не рисуется. Ни мотивы, ни положение в обществе, ни финансовое положение этого человека нам непонятны. Как к нему нужно относиться? Неизвестно. В этом смысле мы потеряли социальную структуру, и, конечно, самоидентифицироваться в таком обществе очень и очень сложно.

То же самое можно сказать и о близких отношениях. Что такое семья? Раньше все было понятно – семья организовывала жизненное пространство человека, это была ячейка общества в прямом и переносном смысле этого слова. Если ты состоял в браке, ты был немыслим без своей семьи. А сейчас?.. «Формально замужем», у него «две семьи». Или вот вопрос: «Кто твои родители?» – полагаю, более чем понятный для граждан бывшего СССР. Сразу в сознании всплывает графа анкеты – «социальное происхождение». А сейчас что там записано в этой твоей графе?.. Это ровным счетом ни о чем не говорит. Если твои родители успешны – это еще кого-то интересует; если неуспешны, то это не интересует совершенно никого. И ни на что не влияет. Общество рассыпалось, потерялись линейные связи: кто, с кем, как, в каких отношениях и почему состоит – непонятно. А если непонятно, то кто может стать авторитетом? Кто самим фактом своего присутствия в пространстве будет вызывать у нас уважение?

Даже «звезды»… Ну уж казалось бы – «навершине-навершине», народные любимцы. Ага… Три раза. «Купленные», «продажные», «сделанные», «пустышки», под «фанеру» поющие. Я, конечно, не одобряю поведение Филиппа Киркорова в отношении «розовой кофточки». Но все ли поняли, что тогда случилось?.. Его реакция была не реакцией нападения, а реакцией защиты! Просто этой «розовой кофточке» досталось за всех нападавших скопом, вот и возникло ощущение асимметричного ответа. А на самом деле была ли эта асимметрия? Его затюкали, завозюкали, ну вот он и выступил. Хорош, конечно. Ничего не скажешь… Но вполне себе объяснимое поведение. Не по форме, разумеется, тут стопроцентный ужас, а по сути. В общем, очень знаковым было это событие, если кто не понял. Отражающим общую картину времени…

Я помню, как впервые увидел съемку этой достопамятной пресс-конференции. Генеральный продюсер одного из каналов заметил меня идущим по коридору и закричал: «Доктор, идите сюда скорее, что я вам покажу!» – так его распирало, что не мог он не поделиться хоть с кем-нибудь своим восторгом. Я захожу, он включает на компьютере видеозапись, ну и там – пресс-конференция, Киркоров, мат-перемат…

«Вот дает! Вот молодец! Вот их как надо всех! – комментирует генпродюсер. – А то ведь сколько это можно! Совсем заели! Ничего не соображают, вопроса нормального задать не могут, ничего не знают, потом еще полную ерунду напишут, а ведь судят-судят! Она хоть раз в жизни так работала, как он?! Она хоть понимает, что такое работать, как он работает?! Ни черта не понимает, сидит в своей газетенке и думает, что она центр вселенной!»

Причем, замечу, сам этот оратор без особого восторга, мягко говоря, относился к Киркорову. Но здесь ведь он не конкретного певца поддерживал. Он поддерживал войну «звезд» против «незвезд». Одни их – «звезд» то есть – на кухне полощут, другие – в газете; а те – то есть «звезды» – тихо ненавидят своих полоскателей. А иногда и не тихо. Вот Киркоров, например, не сдержался. А потом, кстати сказать, эти «звезды» и «генпродюсеры» – с таким-то отношением к потребителям своего продукта – будут делать «массовую культуру». Можете себе представить, что получится? Впрочем, можете даже не представлять. Достаточно включить телевизор.

Это все к вопросу авторитетов. Откуда им взяться-то? Небо упало на землю, все перемешалось, и где теперь кто – непонятно категорически.

– Все равно не понимаю. Объясните на конкретном примере, какие психологические законы ответственны за то, что, когда наши наконец-то на Олимпиаде обошли всех и встали на первое место по золотым медалям, мы с мужем начали обниматься от радости? А когда канадки наших хоккеисток обнесли 12:0 – было такое ощущение, будто тебя самого в подъезде избили. Что это?

– Вы гимн в этот момент хотели слушать? Или вам было достаточно того, что они победили?

– Наверное, достаточно. Хотя и гимн послушать тоже приятно…

Вопрос про гимн меня смутил, вызвал какую-то тревогу. Кажется, это не простое любопытство Андрея.

– Я просто хочу разобраться в этой вашей потребности. Если бы страна победила – вы бы гимн хотели услышать?

– Я хотела, чтобы победили НАШИ. Кто такие – «наши»?

– «Наши» – это то, что рождается в противопоставлении. Если мы с вами сейчас начнем играть в подкидного дурака, у нас будет еще пара компаньонов, играющих против нас, то мы будем друг за друга радеть, за «наших», против «них», «других», «чужих», «не наших», «врагов наших». «Наши» – это самая простая штука. Находим общего врага, и вмиг появляются «наши», а как только появляются «наши», сразу нам счастливо и спокойно, поскольку мы не одни, мы – «банда». Впервые особое значение «нашим», кстати сказать, придал Ф.М. Достоевский. В романе «Бесы» у него собственно «бесы» – компания заговорщиков – и есть «наши». Даже одна глава так называется – «Наши». Бандитствующая группировка…

А что касается современного российского спорта, то тут, мне кажется, заслуги страны и государства несколько преувеличены. Думаю, всегда так было, но, с другой стороны, государство, по крайней мере, идеологией наших спортсменов обеспечивало – мол, вы великое дело делаете, когда советское государство выводите на первое место! А сейчас российский спорт – это же не спорт страны, это спорт отдельных россиян, причем значительная часть их и в России-то не живет, потому что и некомфортно, и тренироваться негде. В общем, наш спорт – это теперь не история страны, это человеческие истории. Когда Евгений Плющенко выступал на последней Олимпиаде, я не страной восхищался, а самим фигуристом. У него перед этим травма была серьезная, его оперировали, ничего не заживало. Во время тренировок кровь прямо на лед капала. Вот это, мне кажется, настоящий подвиг – его личный, Женин, – профессиональный, спортивный, личностный, человеческий. И все это вне зависимости от того, какое место он занял и прозвучал ли наш гимн.

Думаю, что сейчас мы бы должны были прежде всего гордиться своими героями, а не страной. Страна – это мы с вами. Но как мы с вами поспособствовали тройным тулупам Плющенко? Конечно, приятно разделить его победу и сказать: «Вот мы даем! Россия – чемпион!» Но чемпион, я прошу прощения, конечно, Евгений Плющенко, а не Россия, не мы с вами. И когда мы поймем, что он чемпион, мы начнем им гордиться и мы сами захотим совершенствоваться и побеждать. А пока нам вроде как и не надо напрягаться – Плющенко за нас понапрягается, а мы потом разделим его лавры и будем в полном восторге от себя. Но это же странно… Не находите? При этом я нисколько не умаляю важности сопереживания нашим спортсменам и не подвергаю сомнению искренность чувств болельщиков. Но все же, мне кажется, было бы более правильно говорить: «Какой все-таки Плющенко молодец! Герой!» – а не так: «Ай да мы! Утерли нос китайцам!» Пока, судя по всему, китайцы нам нос утирают, по крайней мере в области легкой промышленности…

Но это наследие прошлого – партия, правительство, советский спорт. И гимн звучал обязательно! Если советский спортсмен первое место занимал, то уж гимн транслировался – можно было не сомневаться. И все сидели, слушали. Ждали награждения. И сейчас некоторые ждут, чтобы пережить триумф страны-матушки. Но может быть, постепенно и произойдет это смещение акцентов, постепенно начнем мы ценить то, что обладает фактической ценностью, а не виртуальной. Ведь фактическая победа фактического спортсмена, прошу прощения за казенность языка, это куда лучше виртуальной победы виртуальной идеи (в нашем прошлом – советской). Да и государство, надо признать, это все-таки тоже идея, а побеждают люди. И на самом деле на данной территории – государства – делают свою жизнь конкретные люди; свою, а в сумме – общую, нашу, если угодно. Так вот я думаю, что, если сместить акцент с «наших» да с «государства» на конкретных людей, это будет правильно – и честно, и для развития полезно.

Кажется, я поняла, зачем Андрей спрашивал про гимн. Мы готовили эту главу во время зимней Олимпиады, и как раз после этой беседы, уже ночью, по телевизору показывали выступление Плющенко. Вообще на последней Олимпиаде фигуристы много и жестоко падали. Смотреть на это было больно, но выступление Жени я не смотрела по другой причине. Я ЗНАЛА, что он не упадет и победит. Поэтому спокойно расшифровывала запись интервью, а после завершения всех выступлений включила полный звук у телевизора. И во время исполнения нашего гимна обнаружила себя стоящей…

Да, Андрей был прав, а я тупо упиралась и не желала признать и принять реальность: в нас это есть, во мне это есть!

И еще. Когда собственные успехи меркнут перед успехами других – ох уже эти противопоставления, – усиливается желание «примазаться» к чужим и испытать гордость от побед великой страны, частицей которой ты являешься. Но это действительно – не твои личные успехи. Это не хорошо и не плохо, но об этом стоит вспоминать почаще.

Где Великая Русь?

– Согласна, со спортом, может, не совсем удачный пример. Но и в других областях так приятно быть «впереди планеты всей», чувствовать, что мы не зря столько места на глобусе занимаем.

– Вот что я скажу: чем быстрее мы откажемся от желания без конца описывать свою роль и свое место в истории, от «соцсоревнования» с другими странами, тем быстрее и качественнее мы в эту историю войдем. Роль и место государства в истории определяет история. А история делается не лозунгами, а каждодневной работой каждого конкретного человека, теми выборами, которые мы совершаем. Делайте то, что вы можете, не оглядываясь на других, и все получится.

Над нами же довлеет какая-то патологическая реминисценция к некоему «великому прошлому», которое отчасти додумано, отчасти – просто оборот речи, а в значительной части – просто идеализировано совершенно необыкновенным образом. Советский Союз победил в Великой Отечественной войне. Это была по-настоящему великая победа, и нашими ветеранами можно только гордиться – это была победа со слезами на глазах. Петр побил шведов, но там и король на тот момент был безумцем. Суворов, Ушаков, Нахимов… Но каких-то судьбоносных войн эти военачальники не вели. А татаро-монголы, как известно, сами развалились. Наполеон хоть и встретил серьезное сопротивление в России, но по факту стал, как и Александр Македонский в аналогичной ситуации, жертвой собственной самонадеянности. Про экономику – тут и вовсе грех вспоминать. Был один, и кстати, очень короткий, период, когда экономика России вышла на достойный уровень – перед Первой мировой войной. Впрочем, и тут с натяжкой, ведь на 90% страна оставалась аграрной (странно было бы в такой ситуации зерно не экспортировать), а основная масса населения жила натуральным хозяйством.

И я не могу понять, откуда у нас такие романтические представления о нашем прошлом. Может быть, потому, что мы вытесняем свои поражения, не хотим о них помнить? А их было множество – мы проиграли войну Японии, весь флот погиб, и саму Первую мировую войну проиграли, нас били то турки на чем свет стоит, то поляки страшным образом, позорный Брестский мир… Мы проиграли даже войну с Финляндией накануне Великой Отечественной. У нас было множество поражений, как, впрочем, и у любой другой страны. Но и моменты величия тоже у других стран были – чего стоят огромные империи Англии и Испании, они же полмира завоевали. Но мы как-то странно: тут помним, тут – не помним. Бородино помним, Аустерлиц – нет. Одно-единственное сражение на Чудском озере представляется нам чем-то беспредельно великим, а Александр Невский – чуть не божеством. Будто бы тысячи тысяч крестоносцев провалились под лед. Ну не было там тысячи тысяч. Сотни были, а тысяч – нет. При этом опричнину мы не помним, по поводу сталинских репрессий несколько лет повспоминали и забыли благополучно. Мне кажется, что нам не хватает тут адекватности.

Разумеется, я не историк, но в олимпиадах побеждал, членом общества историков медицины был, работы научные по истории писал, а вот представить себе Россию, например, 1657 года не могу. Может быть, кто-то может мне объяснить, что там происходило на самом деле? Чтобы в деталях, чтобы картинка нарисовалась. Чтобы вот так, вышел на крыльцо и – вот она, Россия-матушка образца 1657 года! Я не могу этого сделать. И сомневаюсь, чтобы это было возможно – не в описательном жанре, разумеется, а во внятно-фактологическом. Наша история – лоскутное одеяло, которое шилось и тачалось многократно. У нас есть более-менее внятное представление об истории России с петровских времен, – последние триста лет, и все. А что там, в Древней Руси было, куда Ермак ходил, какие племена завоевывались, как это все присоединялось и в связи с чем Аляска наша? Нет, не знаем. Вот давайте теперь выйдем на улицу и спросим у десяти прохожих – почему у нас великая история? Попросим перечислить факты. Как думаете, что получится?

Я сразу живо представила себе возможные последствия такого опроса и, честно говоря, съежилась. Как хорошо, что мы никуда не пошли.

– Мы не знаем своей истории. Точнее, «знаем» на уровне словосочетания «великая история». Причем и знать-то нам, честно говоря, сложновато… Мало достоверных источников. Обрывочные, отрывочные, весьма тенденциозные подчас сведения. Вот есть, например, «Слово о полку Игореве». Но это больше художественное произведение, нежели исторический документ, ведь там самый заурядный эпизод половецких войн, не имеющий никакого серьезного значения в исторической перспективе, представляется ни много ни мало событием мирового масштаба. Если бы не это художественное произведение, о его существовании вообще бы никто не знал. И вот так один незначительный исторический эпизод приобретает огромное значение, а что там происходило на самом деле – о чем писали, о чем не писали, – это неизвестно.

У нас нет и, наверное, не может быть ясных и полных представлений о нашей истории. Но у нас нет и необходимости восстанавливать некие порушенные и поруганные «святыни отечества» необыкновенные, «великую историю». Нам незачем растить в себе представления о том, что кто-то как-то осквернил нашу «святую честь» и «великую историю». И не надо нам срочно эту честь восстанавливать всеми правдами и неправдами. Да, молодая страна, она растет, она совершает экспансию, она интегрирует в себя соседей – и территориально, и генетически, и культурно. Очень живой, подвижный, развивающийся этнос. Да и не нужно нам никакой сверхъестественной истории. Мы и так в общем-то очень неплохи. Потому что, несмотря на то что мы очень молоды, у нас большие территории, которые мы сами себе каким-то образом все-таки умудрились застолбить в мировом пространстве. Есть у нас и то, чем в культуре, в науке мы совершенно обоснованно можем гордиться.

Свои и наши

Сегодня я проявляю чудеса тупости и упертости. Мне кажется, что проблема поиска национальной идентичности существует. И ответ на вопрос – кто такие «мы»? – он важный. Русские, русскоязычные, россияне… Вот у американцев же есть такое определение: «афроамериканец – это американец африканского происхождения». Ну, что-то подобное можно сказать про нас?

– Андрей, но десятки миллионов людей в России идентифицируют себя как русские, называют себя русскими. И что-то под этим понимают. Что?

– Меня очень смущает попытка найти какую-то чистую особенную русскую нацию. Она с какими будет глазами? Ну ответьте, цвет глаз у них какой будет? Мы не знаем. Цвет волос какой? По идее – они должны быть какие-то русичи, то есть русые?

– Ага, белобрысые и голубоглазые…

– Да, какие-то сплошные немцы выходят, а то и скандинавы. Смешно. Поэтому мне кажется, что это тупиковая история – искать русского. Нам надо становиться русскими.

– Вот! Кто такой русский? Вы говорите, что у нас есть национальные особенности. Если у нас такой психологический ракурс, давайте определим «настоящего русского» по психологическим приметам.

– У нас, как я уже говорил, такая странная помесь «кота» с «собакой». Нам очень важно, чтобы над нами «сверху» кто-то был. Но при этом мы будем его слегка недолюбливать. В отличие от самурая, который ради своего императора харакири себе сделает, и ни один мускул на лице у него не дрогнет. И уж точно ему в голову не придет про своего императора анекдоты рассказывать. А у нас же нельзя без анекдота. При этом в отсутствие руководящей руки тоже ничего не получается. Мне кажется, что это и есть внутреннее противоречие нашей «национальной психологии». С одной стороны, мы очень нуждаемся в том, чтобы было «сверху» что-то великое и могучее, которое нами будет руководить. А с другой стороны, мы совершенно не умеем подчиняться. У нас если подчинение, то при полной утрате инициативы – такой внутренний саботаж: мол, хотите, чтобы мы подчинялись, мы подчинимся, только головы «выключим», будем как куклы, а вы делайте с нами что хотите.

Впрочем, может быть, эта психологическая особенность – как раз достоинство нашего «типа»? Только бы вот нам мозги не «выключать», когда мы встраиваемся в систему, и было бы замечательно. Ведь когда ты работаешь в системе, но при этом сохраняешь за собой индивидуальную креативность, это дает тебе огромные возможности для творчества. В восточной культуре подчинение происходит вместе с мозгами: слова начальника не подвергаются сомнению и не обсуждаются, как в армии. И это большая проблема восточной культуры. Кстати, японцы, например, уже осознали эту трудность, и там существует государственная программа, рассчитанная на сто лет (вы только задумайтесь – на сто лет!), по переустройству нации, выработке у нее – в противовес к безоговорочному подчинению – способности к креативному мышлению. То есть чтобы юные японцы не падали ниц перед авторитетом, но могли высказать свое мнение, привносили в общее дело что-то свое, свой взгляд, свою индивидуальность.

Итак, японское правительство ставит перед собой задачу воспитать через сто лет людей, которые спокойно и с некоторой критикой относятся к давлению авторитетов. Как шутил в подобных случаях выдающийся психолог Лев Маркович Веккер, «гений – это не тот, кто не совершает ошибок. Но наш долг перед гением – их исправить». В общем, гениев следует признавать, видеть в них авторитет, но нельзя останавливаться на достигнутом, надо двигаться дальше. Мы же, слава богу, избавлены от слепого чинопочитания японца, мы достаточно легко свергаем авторитеты. Но при этом, в отличие от западного человека, в них очень нуждаемся.

И мне кажется, мы способны найти некую сбалансированную позицию: с одной стороны, не впадать в какое-то абсолютное восхищение или восторги по поводу кого-то или чего-то, но с другой стороны – понимать, что мы должны иметь и уважать авторитеты, по крайней мере в каких-то областях (в науке, культуре, политике или экономике). Без фанатизма, но с пониманием того, что другие люди способны делать удивительные вещи, что у них можно учиться этому, что можно продолжать и развивать их достижения. В общем, учиться объективной оценке – не ниспровергать авторитеты только потому, что они авторитеты, но и не превращаться перед ними в слизеобразную, ни на что не похожую массу.

А ведь у нас как дела обстоят, например, с начальниками? Их или боятся до физиологических реакций разного рода и качества, или плюют на них с высокой колокольни, потому как – «тоже мне умник выискался». И постоянно несчастных начальников проверяют на вшивость. Назначили нового начальника, и тут же собирается весь коллектив, чтобы обсудить план-стратегию: как они будут его сейчас проверять, экзаменовать, трамбовать, устраивать ему «темную» и так далее.

Сразу вспомнился школьный вариант: молоденькую учительницу довести до слез. Какими же мы, дети, были жестокими! Изменилось ли что-то, когда мы выросли?

– Мы проверяем любой авторитет на состоятельность: достаточно ли ты сильный руководитель для того, чтобы все-таки прекратить наши попытки тебя свергнуть? Но неужели мы только под железной пятой можем работать? Неужели мы только такого начальника примем и уважать будем, который нас физиономией об стол будет воспитывать? И мы должны понимать за собой эту склонность – искать себе деспота и все-таки научиться подчиняться не деспоту, а просто талантливому человеку, видя, понимая и ценя его талант. Ведь истинный авторитет – это талантливый, а не просто властный человек. Но умеем ли мы уважать талант? И не стоит ли нам в этом направлении над собой поработать? Ведь только с появлением таких авторитетов в нашем массовом сознании мы сможем эффективно развиваться. Короче говоря, авторитетом для нас должен стать не тот, кто дал нам по шее, и мы начали его бояться, а тот, кто добился результатов в своем деле, и следовательно, у него можно и нужно учиться.

Добрее, еще добрее…

У меня грустные переживания по поводу этого «диагноза». Ну конечно, это здорово – со страниц ста газет сообщить читателям, как надо. С одной стороны – иметь авторитеты, а с другой стороны – свободное художество. Да, может быть, какие-то отдельные личности и проникнутся. Но как одними разговорами изменить ситуацию? Непонятно.

А с помощью государства рихтовать национальные особенности – и вовсе тупиковый вариант. Уже крылатой фразой стало высказывание одного крестьянина, его сейчас все политики-аналитики цитируют: «Нам свободу давать вредно, мы тут же хулиганить начинаем». А если чуть «повертикальнее» – у либералов асфиксия, задыхаются. В общем, поворачивая сверху туда-сюда рубильник демократии, ничего не сделать.

Вот такие кухонные рассуждения о большой политике. Тоже своеобразная национальная особенность. Делюсь ими с Андреем.

– Разумеется, эта задача таким образом не решается. И рассказывать со страниц газет надо не о том, что у нас каким-то особенным образом иерархический инстинкт устроен, а о том, что нужно уважать труд людей, их талант, способности. Но и этому нужно учиться. Не знаю, быть может, это проблема языка, но если мы начинаем о ком-то положительно отзываться, у нас тут же хвалебная песнь получается – «О великий гуру!»…

– С припиской – «На правах рекламы».

– Да. А как только попытка «объективности» осуществляется, то сразу сплошное ехидство вылезает, которое у нас почему-то «иронией» называется. Вроде бы и хорошо о человеке пишут, но обязательно вставят какой-нибудь пассаж язвительный, чтобы принизить, дезавуировать, дистанцироваться. Обязательно какие-нибудь оговорки сделать – мол, «но вообще-то…», «по сравнению с…», «лучше уж так, чем…» и так далее.

– Иначе люди не поверят, а то и обвинят в подкупности.

– Правильно, подумают – «заказуха», «джинса». Есть у меня одна знакомая журналистка – очень талантливая и вообще большая умница. Она ведет колонку в одной «знаковой» газете, рассказывает там про новинки в мире искусства. И прямо плакалась мне – говорит: «Это просто непонятно. Напишу статью про какой-нибудь спектакль – ну очень хороший, замечательный! Мне все понравилось, и хочется, чтобы больше людей его посмотрело, потому что действительно стоящий. Приношу сдавать материал, а мне редактор: “Ну нет, так не пойдет. Так нельзя. Очень положительная рецензия. Надо как-нибудь это исправить”». Вот теперь и думай, что мы читаем в СМИ, – позицию журналиста узнаем или позицию журналиста, адаптированную, цензурированную по принципу: «Никогда и ни о чем не говори хорошо. Только о мертвых».

Да и вообще, боятся у нас люди высказывать свое мнение, когда им что-то нравится. Ведь тут риск большой – вдруг тебе нравится, а это не так хорошо, как тебе кажется, и смеяться будут… Ужас-ужас! Позор немилосердный! Легче всего охаять. Высказался, ноги вытер – и тут всегда ведь аргументы найдутся для доказательства «своей позиции». Поэтому в лучшем случае мы напишем так, чтобы было непонятно – нравится нам что-то или не нравится. И не придерешься. Помню, брала у меня одна дама интервью, а потом снабдила его какими-то ужасными комментариями – глупыми и, как говорится, «не по теме». А дальше забавная ситуация получилась – одни говорят, что это статья «анти-Курпатов», другие – «Курпатов +». Законспирировалась… Талантливая…

В общем, нужно, мне кажется, нам над этим поработать. Научиться подчиняться, проявлять уважение, не теряя при этом лица, но, с другой стороны, не пытаясь доказать свою состоятельность в отношении этого авторитета лаем крыловской Моськи. Научиться объективности – спокойной, взвешенной, аргументированной. И не бояться высказывать свое мнение, даже если оно положительное.

Программа «Детали»

– Андрей, я как раз хочу попросить вас дать не просто общий совет «будьте уважительнее к авторитетам» или «научитесь говорить о людях хорошо», а привести какое-то конкретное упражнение: как потренироваться в изменении своих, так сказать, национальных изъянов? В общем, произвести работу над ошибками природы и истории.

– По этому поводу у моей жены, когда она смотрит какие-то рецензии, есть замечательная присказка: «Книгу не читал, но скажу. Фильм не смотрел, но выскажусь…» Начать, мне кажется, надо с того, чтобы взять себе за правило – сначала «вникну в вопрос», составлю собственное мнение, а затем уже буду что-то говорить. Но тут у нас что-то не срабатывает. Любим мы «блеснуть»: «А вот великий философ Шопенгауэр…» Сразу хочется спросить: «А вы его, собственно, читали, этого великого философа, или все только в пересказе? А если читали, прошли ли дальше “Житейской мудрости”?» Когда говорят о ком-то – «великий ученый», мне всегда интересно – а они вообще знают, что именно он открыл, написал, чем велик? «Плохой поэт»? А чем плох, собственно? Какими критериями пользуемся? Ну нельзя, мне кажется, высказывать суждение, не приложив труда к изучению предмета. А с этим у нас проблемы. Мы как-то совершенно разучились отвечать за свои слова.

Второе правило – оно как раз об этом. Сейчас есть такое модное сокращение в Интернете – «IMHO», что значит в дословном переводе: «по моему скромному мнению». Причем далее следуют высказывания, как правило очень далекие от скромности. Но дело не в этом. Дело в том, что смысл данной аббревиатуры, если она появляется в сообщении, в основном сводится к следующему – «я вот так думаю, и все на этом, и отвалите». Мол, имею право, мое же мнение, что хочу с ним, то и делаю. С одной стороны, хорошо, что мы перестали стесняться высказывать свое мнение (не сильно, правда, перестали, ведь в противном случае не нужны были бы эти странные оговорки из четырех букв). Но с другой стороны – у нас при таком подходе вместо диалога «выкрики с места» получаются. Базар-вокзал – одним словом. А если базар начался, то про авторитеты можно забыть, они в духоте бесконечных «IMHO» не выживают.

И третье – умение видеть событие в контексте. Ведь не существует вещей вне исторического, культурного, социального, психологического и еще многих других контекстов. И важно составить мнение, не просто опираясь на спонтанную эмоцию, а составить его, понимая, в каком контексте находится то или иное событие (вещь, явление). Что оно значит? С чем соотносится? К чему отсылает? Что отрицает, а что, напротив, выводит на первый план? Картины Поля Сезанна вряд ли смогут потрясти современного зрителя, но если ты знаешь, что без Сезанна не было бы сезаннистов, что перед тобой родоначальник импрессионизма, который дал совершенно новое, совершенно неожиданное для своего времени художественное восприятие объектов, то, наверное, твое отношение к нему изменится. И нет Сезанна без этого исторического, культурного, искусствоведческого контекста. В «чистом виде» его просто не существует.

А у нас все из контекста повырывают и давай размахивать во все стороны. Покажут по центральному каналу сериал «Идиот» по Ф.М. Достоевскому, и на следующий день у половины населения страны это любимая книга. А там, в книге у Федора Михайловича, – при всем уважении к создателям фильма – вообще другая история рассказана. Текст, может быть, и аутентичный, но смысл совсем другой. Но ведь это только из контекста можно понять, только зная – что для Федора Михайловича этот роман значил. В общем, контекст…

Ну и детализация, детализация и еще раз детализация. Вот что делает в культурном контексте какой-то художник? Юрий Грымов, например? Слышать о том, что «он сделал интересный спектакль», «снял скандальное кино» – это невыносимо. Мне кажется, нужно говорить предметно: «В этом спектакле вот так использована форма, такова суть, так переработано содержание. Вот так этого никто еще не делал, это ново. А вот это – режиссерский ход, отсылающий к Мейерхольду. Тут некоторые заимствования, которые, впрочем, в такой-то оригинальной манере преподнесены зрителю». Абстрактная схема, конечно, но разговор зато предметный. После такого – предметного – суждения для меня, как для стороннего наблюдателя, Грымов перестает быть просто «брэндом», который может быть и купленным, и ненастоящим, и пустым, и «сделанным». Он становится для меня художником. То есть фактическим представителем своего дела, авторитетным в этом деле человеком.

«У нас есть замечательные театральные режиссеры…» Слушайте, я с этим не спорю, но чем они замечательны? Вы смогли бы рассказать, что вот этот спектакль прекрасен именно потому-то, потому-то и потому-то? И чтобы это было внятно, понятно. А этот кинофильм? Эта книга? Потому что, если поставить перед собой задачу так воспринимать и так рассказывать, то начинаешь уважать автора, он становится авторитетом. А мы в лучшем случае говорим: «А давайте будем что-нибудь уважать, восторгаться этим и говорить: “Клево!”, “Круто!”, “Отпад!”» Но напрячь мозги для того, чтобы понять – в связи с чем все это клево-круто-отпад, – это мы пока и не привыкли, и не научены, и еще уверены почему-то, что «не барское это дело» – разбираться, анализировать, представлять свою точку зрения.

– Потратить время и, как говорится, подчитать литературу.

– Да. И мне кажется, что все это в значительной степени происходит от совершеннейшего нелюбопытства к другому человеку, к тому, чем он, собственно, занимается. На мой взгляд, это высшая степень неуважения. Понимаете? Что вот это такое: «Ой, вы такой знаменитый, такой замечательный! А чё вы делаете?» А это же сплошь и рядом! Даже с актерами. Знаменитый актер? А в каком фильме его лучшая роль, вот скажи? Нет ответа.

У нас нет этого внимания к судьбам, к творчеству, к тому, что конкретно человек делает, чем он замечателен, что он привнес в мою жизнь. Когда вручают Нобелевскую премию, то обязательно формулируют «за что». «Его исследования имели большое значение в развитии полупроводников» и так далее. Точка. А дальше расшифровывают для непрофессионалов: «Без этого была бы невозможна мобильная связь». И я понимаю, за что ему дают Нобелевскую премию. Потому что вот он, у меня в руке, – сотовый телефон.

Нечто или некто оказывается авторитетом не просто потому, что он «велик», а потому, что труд человека или некая идея отразились на моей жизни так-то и так-то. Если какой-то кардиохирург разработал особенный способ проведения операции на сердце, что позволяет спасти жизнь большому количеству людей, – это для меня внятная и понятная история. Если какой-то психотерапевт разработал технологию, которая реально позволяет лечить вегетососудистую дистонию, которой страдает каждый пятый человек, пришедший в поликлинику, для меня тут тоже все ясно.

А просто «замечательный психотерапевт» – мне недостаточно. Просто «замечательный хирург» – мне недостаточно. Просто «замечательный физик» – мне тоже недостаточно. Надо потратить силы, но нужно понять, что эти люди умеют делать, что они придумали, создали, разработали, внедрили. Когда я это понимаю, то и уважаю их за это дело, а не потому, что «должен» уважать. Если у меня случится эта болезнь, мне поможет именно этот хирург, именно разработанный им метод. Если мне надо позвонить жене и предупредить ее, что буду во столько-то, я говорю большое спасибо данному конкретному лауреату Нобелевской премии, благодаря которому стала возможна мобильная связь. Но мы же этого не делаем!

Особый путь

– Андрей, самый идиотский вопрос. Вот смотрите: сейчас вы фактически дали некий рецепт – как скорректировать свои национальные особенности.

– Да, вникнуть в детали!

– Давайте представим, что весь русский народ, так сказать, в едином порыве начнет исправлять свои национальные особенности «по Курпатову». И во что же он превратится без своих «первичных признаков», пусть даже неудобных и мешающих жить лучше?

Наверное, не от хорошей жизни, но у нас еще есть склонность гордиться даже тем, чего другие стыдятся. Не просто «зато у нас песни хорошие», у нас же половина населения будет испытывать гордость от того, что мы, по статистике, обошли Америку, например, по приему алкоголя на душу населения. Но ведь это и есть та самая «загадочная русская душа». Если мы станем более цивилизованными – не потеряем ли мы эту свою «загадочность»?

– Вот об этом, пожалуйста, не волнуйтесь. Мы никогда не потеряем свое национальное лицо – лицо огромного этноса, объединенного единой культурой, едиными дискурсами, историей и общим языком, что очень существенно. Если мы начнем как-то меняться, мы все равно не потеряем своей уникальности, это все равно будет наше.

– Вы выделили две психологические особенности, которые являются в некотором смысле проблемными. А какие, на ваш взгляд, национальные черты являются ресурсными, хорошими, полезными?

– Этот замечательный, не реализованный нами ресурс как раз в этих чертах и состоит! Умение принимать начальника как руководителя, как авторитетную фигуру – это очень хорошее качество. Это потенциально дает нам прекрасную возможность работать в коллективе, в команде, эффективно распределять ответственность и производственные силы. На этом стоит вся восточная культура, и, как мы видим, подобная тактика может быть весьма и весьма эффективной.

Способность быть индивидуалистами, как европейцы, – это уникальная особенность. Она дала возможность развиваться потрясающей европейской культуре, а может помочь и нам, потому что и в нас этот ген индивидуализма сидит. Мы можем быть креативными, яркими, оригинальными, только не надо этого бояться и не надо быть креативным и ярким наперекор всему, даже здравому смыслу, и тогда жизнь наладится. В общем, нам очень важно извлечь плюсы и из того своего качества, и из другого.

Есть поговорка: наши недостатки – продолжение наших достоинств. А нам надо пройти обратный путь: преобразовать в достоинства свои недостатки. Если мы хотим восхищаться кем-то – давайте будем восхищаться, но не слепо. Изучим вопрос, поймем, что тут есть такого восхитительного, и тогда уже – айда восхищаться. Если же мы примемся развивать свой индивидуализм – замечательно, только без противопоставления себя другим – «все дураки, я один умный», и все начнет меняться в лучшую сторону. Пусть каждый стремится сделать что-нибудь выдающееся или просто очень хорошее, чтобы потом стать авторитетным лицом.

– Путь исправления понятен, не ясен пункт назначения. Где стоит притормозить, чтобы не пришлось потом преобразовываться обратно?

– Очень просто – не следует торопиться с выводами. Как говорил мой профессор по судебной медицине, «все гении – тугодумы. Это глупость сказать ничего не стоит, а чтобы что-то умное сообщить – тут надо подумать». А уж судебно-медицинские эксперты, поверьте мне, знают толк в человеческой природе! Так что – думать и не торопиться. А потом уже и «газ», и «тормоз». Мы, вообще-то сказать, если кто не знает, никуда не опаздываем. Так что – размеренность и предметность суждения.

Мне кажется, что нам надо объединяться по делу, а не вокруг абстрактных идей. В одном из испанских городков стоит памятник повару, основателю целой династии поваров. Земляки поставили памятник человеку, чей род на протяжении трехсот лет готовил в этом городе каким-то особенным образом жареного поросенка. Он так и стоит на пьедестале – с ножом, с поросенком, в поварском колпаке. И сегодня в этот ресторанчик тоже можно зайти, а там прапраправнуки этого человека готовят эту волшебную отбивную. По-моему, просто высший класс уважения к чужому труду! Умеют люди готовить свинину и делают ее замечательно и кормят нас этой свининой, и им ставят памятник.

А мы только вспоминаем, какой был замечательный раньше зефир, печенье овсяное, какой потрясающий был ржаной хлеб – круглый, с запеченными краями, по двенадцать копеек. И неизвестно даже, кому теперь претензии предъявлять? Было… и нету. Что ни смена строя, то сразу потеря всего, что было прежде. До основанья, а затем! Но овсяное печенье – оно-то в чем виновато? Почему мы каждый раз жизнь словно бы заново начинаем? А потому что у нас не дело впереди, а идея. Вот ударила нам в голову новая идея, и мы давай все рушить в порыве энтузиазма. Но идеи приходят и уходят, а дело – оно должно жить. Как странно смотрятся сейчас памятники Ленину, расставленные по всей стране, а вот в каком-то ресторанчике люди трудятся из поколения в поколение, и за это им ставят памятник – настоящий, бронзовый, без всякой карикатуры. Не за большую идею, а за маленькое, но очень нужное людям дело. Одни трудятся, а другие им за это благодарны.

Когда мы научимся уважать других – тех, кто способен создать что-то ценное, за то, что они делают, – тогда и нас будут уважать за то, что мы делаем. А как результат – мы будем уважать других людей, а другие люди – нас. Человек, который смотрит на картину художника-примитивиста или Пикассо и говорит: «Да так любой нарисует! У меня еще лучше получится! Да за такие деньги я еще не то могу!» – никогда не будет уважаем и никогда не сможет никого уважать по-настоящему. Потому что уважают за дело, а чтобы уважать за дело, нужно понимать, в чем его ценность, и знать цену этому делу – о чем мы начинаем догадываться, когда сами пытаемся сделать что-то, чем мы сможем гордиться и за что нам не будет стыдно. И вот вам тут и индивидуализм, и коллективизм, и загадочная русская душа, если хотите. И авторитет есть, и лоб не разбиваем. И уважение к отдельному человеку, и житие в иерархически организованной группе.

Только тут надо разбираться, в чем ценность, уникальность, важность того или иного труда. Уважение не может быть слепым, если слепое – то это не уважение, уважение может быть только вдумчивое. А как только появится эта вдумчивость, изменится и наше отношение к нашей собственной работе, после чего и у других людей появится возможность уважать нас.

В общем, можно, мне кажется, и авторитет иметь, и не самоуничижаться: уважать себя за свой труд и другого человека за то, что он делает. Пусть это будет нашей особенностью – не индивидуализм Запада, не коллективизм Востока, а наше – отечественное. «Произведено в России!» А то ведь мы привыкли со всеми себя сравнивать и, как результат, – рассуждаем о себе в терминах некой вторичности: «мы – не Запад, потому что…», «мы – не Восток, потому что…» Смешно выглядели бы европейцы, которые говорили бы, что они не китайцы – «потому что…», и китайцы, которые говорили бы – «мы не европейцы, потому что…» Не надо нам сравниваться, у нас есть свои особенные черты, и довольно этого. А если мы с кем-то сравниваемся, то сразу получается, что мы как будто какой-то неудачный сиквел…

Ну вот, снова вопросы и проблемы языка, правильных формулировок. Насколько, оказывается, это важно – то, КАК мы называем одно и то же явление, событие.

– Мы можем быть едиными, потому что у нас есть тяга к чему-то общему – «одна на всех, мы за ценой не постоим». Да, в этом смысле мы на Запад не похожи. Но, с другой стороны, есть в нас и креативное, творческое начало, то есть способность придумать, создать что-то принципиально новое, нестандартное, неординарное. Этим восточные культуры похвастаться не могут, там господствует традиционализм. Как результат, мы способны создавать творческий, интеллектуальный, духовный и какой угодно еще продукт. И мне кажется, что это замечательно! Хотя осталось, конечно, в нас огромное количество доставшихся нам неправильных установок… Но с ними надо бороться. А как еще?.. Например, мы уважаем за статус, а не за то, что человек сделал. А еще мы как-то подсознательно не верим в то, что человек может делать что-то хорошее просто потому, что ему хочется делать хорошее. Во всем ищем подвох, «разводку» и двойной смысл.

Это точно! Вспоминаю грустную историю. Когда мы устанавливали в парадной домофон, я обходила все квартиры и в одной из них – коммуналке – познакомилась, а потом подружилась с одной удивительной бабушкой. Ей было 83 года, участница войны и больше 50 лет – инвалид II группы по зрению, практически ничего не видит, катаракта глаз. Понятно, что в таком возрасте и других болезней накопилось – явно еще на одну группу хватит. А значит, по закону, – и на отдельную квартиру. Но заниматься этим некому – дочь и внук сами из одной житейской драмы в другую сваливаются. В общем, я решила взять над бабушкой шефство и «выбить» для нее эту квартиру. Но для этого нужно ее возить по всяким учреждениям, документы разные оформлять, в общем – нужно было просто ее желание. А она неожиданно перестала отвечать на звонки, открывать дверь. Сначала я испугалась, что с ней что-то случилось, но потом соседи сказали, что она решила, что я собираюсь у нее отнять комнату. Она не смогла поверить в чужое бескорыстие… Было не обидно, было горько. Ну почему мы думаем, что только в нас самих есть добрые чувства и порывы, а другие люди их лишены начисто, ну вот детали такой не прикручено?

– Андрей, давайте подытожим – что же мы все-таки потеряли, утратили в связи с распадом великой империи CССР?

– У нас есть странное, мифологическое чувство, что мы потеряли какую-то великую страну. Но мы не теряли страны. Это бред какой-то. Она на месте. Вот она, под ногами. Кто не верит – встаньте на землю, пощупайте, поцелуйте. На месте! Родина не потеряна. Потеряна прежняя идеология, но в этом нет ничего страшного, естественный процесс эволюции. Если идеология не подтверждает свою состоятельность в деле улучшения качества жизни людей, рано или поздно, какой бы замечательной эта идеология ни была, она отмирает.

Еще разрушилась социальная структура – система отношений в обществе между различными его слоями, группами и кастами. Да, это случилось. Потеря существенная, но в целом любое общество, переживающее нечто подобное, в конце концов каким-то образом восстанавливает эту систему своих внутренних взаимоотношений, поскольку без нее просто невозможно. Поэтому тут время, время и еще раз время… Мы обожглись на авторитетах, они у нас, так сказать, опростоволосились. И теперь мы никак не можем найти новые авторитеты, всех и вся дискредитируем, подвергаем сомнению любые рецепты и невротично ищем свой собственный путь.

Мы вообще большие любители искания собственного пути, взять хотя бы саму эту концепцию «русской идеи» – чистой воды стремление к индивидуализму. Но при этом нам еще обязательно надо, чтобы эта наша «идея» была Богом осенена, благословлена и желательно еще лично Им и провозглашена. Это уже проявления нашего желания быть коллективистами – объединиться под знаменем чего-то великого и могучего.

В общем, никакой катастрофы со страной не случилось. Идеология, система социальных связей и господствующие авторитеты – это внутренняя структура любого общества, любой культуры. Своего рода лабиринт, по которому мы бегаем – туда-сюда, создавая движение жизни в данном конкретном обществе. А сейчас у нас этот лабиринт (наше светлое советское прошлое) взяли, подняли и убрали насовсем. Осталось чистое пространство… Что делать? Как жить дальше? Одни пытаются бегать по прежним маршрутам. Но путаются, с пути сбиваются, всех клянут… Привыкли: тут коридор, тут поворот, тут закоулок, тут тупик… и вдруг нет ни закоулка, ни тупика, ни выхода. Вот и бегают по открытой площадке как безумные. Другие, ошалев от таких перемен, сели тихо на пятую точку и смотрят по сторонам с изумлением. Таких большинство, кстати сказать. Поэтому и на выборы никто идти не хочет (когда в обществе не сформировано представлений о том, куда нам следует двигаться и зачем, то выборы, конечно, становятся в чистом виде профанацией). Третьи пытаются какой-то новый лабиринт выстроить, но общего плана опять же нет. И потому на первых порах Вавилонская башня получается – одни одно строят (демократию, например), другие – другое (социально ориентированное государство), третьи – третье (номенклатурную бюрократию). Всё вместе не лабиринт, а какая-то каша-мала получается…

В целом картинка, конечно, не слишком оптимистичная. Это я понимаю. Но никто ведь никакой радужной живописи и не обещал. В конце концов, у нас тут давеча революции были… Но при этом страна-то – вот она, никуда не девалась. Земля-то – вот, пожалуйста! Тоже на месте. И мы сами – вот, присутствуем. Все тут. Может, ряды и поредели (кто в СНГ оказался, кто дальше эмигрировал, многие просто умерли), но если учащиеся выбывают, это еще не повод отменять уроки.

Мы должны понять, что сейчас этап строительства. И не страны, а общества – его внутренних связей и отношений. Если нам, в соответствии с особенностями нашей психической организации, нужны авторитеты – давайте будем их создавать, будем их сознательно делать. Вот приносит человек пользу конкретную стране и обществу, давайте его выдвинем на первый план и будем его ЗА ЭТО уважать. Не просто потому, что он хороший Иван Иванович, а потому, что он вот это и вот это делает.

И такое же отношение к самим себе. Если мы хотим быть индивидуалистами – прекрасно! Давайте делать себя сами – «селф-мейд». Начать надо с простого – взять на себя ответственность за все то, что с тобой происходит. Плохо тебе – ты сам виноват, хорошо – тоже. В общем, тут надо жизненную стратегию поменять – мол, все, больше не жду у моря погоды, ни на кого не рассчитываю, обременения и риски, связанные со свободой, на себя принимаю, то, что потребуются большие усилия и вложения, понимаю и готов соответствовать. Право на индивидуальность, на собственный путь есть у каждого. Пожалуйста, реализуйте. Только аплодисментов не ждите и на государственную премию не рассчитывайте. Поддержки не будет. Сначала – результаты, а потом уже и разговор.

Пора уже, мне кажется, перестать морочить себе голову этим загадочным «третьим путем». Разговоры о нем уже давно превратились в пространство для спекуляций тех, кто ничего не хочет делать. Ну это уже, право, просто глупо. У нас никогда не получится как у японцев – можете поверить… И как у европейцев – тоже никогда не будет. У нас, хотим мы этого или не хотим, будет свое лицо, своя индивидуальность, своя уникальность, свой путь. Он будет! Только давайте перестанем о нем говорить и его искать. Его еще нет, найти его невозможно, его можно только сделать, и тогда уже будет понятно – какой он, этот северный олень.

Невозможно от нашей этнической, психологической, социально-культурной инаковости отказаться – она есть. Но зачем мы вечно декламируем это дело? Ну странно смотрелся бы европеец, который без конца говорил бы: «Я европеец. Посмотрите на меня – я европеец! Я самый настоящий европеец!» Глупо. Это ведь и так понятно. А вот японец говорит: «Я – японец». Ну, по-моему, тоже понятно, зачем бесконечно ходить и повторять: «Нет, а я все-таки японец… Я японец. Японец я!» Ну а кто же еще, господи… Конечно, японец! А мы всё суетимся – то ли мы европейцы, то ли азиаты, то ли русские?.. Мы есть мы, всё! И это уже никто не подвергает сомнению, не волнуйтесь.

Просто мы пока не знаем, кто для нас сейчас авторитет, на кого нам равняться и кем гордиться. Мы не понимаем, что хорошо, что плохо и как одно с другим сочетается. Не верим, что, если мы чего-нибудь добьемся, к нам будут хорошо относиться и не станут закидывать мочеными яблоками. Вот это – проблемы! Давайте ИХ решать. Находить тех, кем можно гордиться, не кидаться в них мочеными яблоками, вникать в суть вопроса. По-моему – хороший вариант! И главное – не требует от нас никаких особых усилий. Только реформирование языка. Есть проблема: надо каким-то образом найти язык для того, чтобы говорить о других людях хорошо, так чтобы не получалось «О-о, ибн Хасан!», ну и чтобы в издевку не превращалось, в злорадную иронию, как у нас теперь любят.

Сколько вешать в граммах?

Да, с языком у меня, например, большие проблемы. И хочу сказать человеку что-то доброе, сделать комплимент, похвалить, а получается сплошной сарказм. Сколько раз уже на меня люди за мой ядовитый язык обижались!

– Интересно, можно ли как-то натренировать доброжелательное отношение к другим людям, научиться находить слова для его выражения? И на ком тренироваться?

– Это тот редкий случай, когда тренироваться можете на ком угодно. А главное правило здесь такое: говорите не о том, какой он – этот человек – хороший, а перечислите то, что хорошего он сделал. Понимаете: не обобщать, а припомнить конкретные поступки. Совет, может, и странный на первый взгляд, но проверьте – получится то, что надо!

Вот представьте, что вам надо высказать свое отношение к близкому родственнику. Не подыскивайте ему определения, скажите, что хорошего он сделал… Например, вспомните, как он первый раз в жизни отвел вас в цирк или на аттракционы и как вы были рады. Как он вас поддержал, когда вы получили двойку по математике в третьем классе. Как он замечательно рассказывает истории про людей… Как он кошку спас из пожара, а на заводе грамоту получил, по ходатайству трудового коллектива. Ну, какие-то очень простые вещи.

И вот сказали вы это хорошее, перечислили заслуги этого человека, составили, так сказать, реестр его побед и свершений – поздравляю! Вы высказались о человеке, но обошлись без оценки: «такой-сякой» и «пятое-десятое». Вы смогли передать свое хорошее отношение к человеку, не впадая при этом в истерическую ажитацию. А главное, вы и сами теперь понимаете, почему этот человек хороший! Мы же обычно хвалим не по внутреннему почину, а по требованию, под давлением обстоятельств. Хвалим, сами не разобравшись в том – кого, почему и зачем?

В общем, нехитрая процедура, но с большим может быть эффектом… Проведите ее, например, на своих сотрудниках. Подумайте о каждом, что хорошего он сделал. И вы удивитесь, насколько сами станете лучше к ним относиться, и главное – как эффективность труда увеличится, потому как после такого осмысления реальности каждый получит именно то задание, с которым у него больше всех шансов и способностей справиться. Тут уже сама психика нам начинает подсказывать: если он хорош в том-то, то понятно, что с определенными делами и заданиями он справится, а с другими – нет. Ну вы и дадите ему то задание, которое лучше всего подходит его способностям и личностным качествам. Это я по собственному опыту говорю! Работает! И уважение, и интенсификация производственного процесса!

– В нашей культуре, конечно, есть какие-то традиционные форматы говорения хорошего о человеке. К сожалению, я вспомнила всего два: тосты и поминки. А больше, кажется, и нет ничего.

– Совершенно верно! Особенно – поминки. Ведь «плохо» – нельзя… И понеслось! Все постепенно в такой восторг приходят, что потом уже и не поймешь – то ли свадьба, то ли похороны.

– А какие могут быть новые жанры, традиции, ситуации, в рамках которых будет принято по существу, предметно говорить хорошо о людях, об их конкретных делах?

В этом году у меня был, наверное, самый трепетный День святого Валентина. Мучительно долго придумывала презент супругу, рассматривала в канцелярском магазине «фабричные» сердечки-валентинки, какие-то пошлые и одинаковые. Скучно. Но что тогда? И тут мой взгляд упал на стену с образцами разных почетных грамот, дипломов и свидетельств, сколько же их сейчас выпускают разных – с российским «триколором», двуглавыми орлами, водяными знаками и прочими орнаментами – глаза разбегаются. И тут же в голове вспыхнула идея подарка. Я выбрала бланк самого загадочного назначения – похвальный лист. На этом листе было пятнадцать незаполненных строк. Дома я села его заполнять и каждую строчку начинала обращением к мужу: «Хвалю тебя за то, что…»

Скажу вам честно: я просидела над этим листком два часа, покрылась испариной, выкурила полпачки сигарет и устала так, как будто всю ночь разгружала вагоны! Оказалось, это такой труд – сформулировать и написать то хорошее, что я могу сказать предметно о своем собственном муже! И это при том, что я могу сказать о нем только хорошее, это вообще самый удивительный человек в моей жизни, он состоит из одних достоинств!

Зато мне воздалось сторицей. И дело даже не в том, что супруг был искренне тронут таким подарком. Самый большой подарок я в результате сделала себе. У меня что-то изменилось, потеплело внутри, я по-другому взглянула на наши отношения, прочувствовала их, и их ценность для меня сразу увеличилась неимоверно. Я стала ими гораздо больше дорожить, стала больше следить за собой – не задену ли его нечаянно какими-то своими словами и поступками, я чаще вспоминаю о том, чтобы купить ему какие-то приятные мелочи…

Но День святого Валентина бывает только раз в году. А как быть в будние дни?

– Прекрасный пример! А поводы и искать не нужно. Надо сделать такое отношение к людям, которые тебя окружают, нормой жизни. Видеть в них хорошее не абстрактно и в общем, а конкретно и в частностях. Предметность – самое важное дело. Из нее, как это ни странно, все и рождается, а из общих фраз – ничего…

И при этом еще очень важно, чтобы мы не только называли это хорошее, но и «взвешивали» его. То есть соизмеряли ценность поступка человека с его возможностями. Это легче понять на примере: когда маленький ребенок рисует дом, этот дом, конечно, не Моне и не Шемякина, но мы же и не ждем от ребенка шедевра. Дом, нарисованный ребенком, тоже шедевр, но для ребенка. В общем, нужно не только отмечать хорошее, но и видеть его ценность в связи с возможностями конкретного человека. Да, мы, конечно, можем сказать: «Он делает то-то, то-то и то-то». Но если не «взвесить» – все пустое… Здесь, знаете, даже не столько перечисление важно, сколько понимание того – а что нужно, чтобы все это совершить. Каким должен быть человек, чтобы этот поступок стал реальностью?

Вот что нужно для того, чтобы получить «золото» на Олимпиаде? Я вам честно скажу: когда я смотрю спортивные соревнования, то думаю только об этом – что нужно для того, чтобы пробежать самым первым во всем мире? И я понимаю, что даже тот, кто прибежал пятым и даже двадцать седьмым, – он герой из героев. Сколько у нас миллиардов людей живет на планете? Шесть. А он бегает быстрее, чем шесть миллиардов!

Очень важно научиться «взвешивать», и это касается всего. Например, материнский труд – сколько он «весит»? Мы же его совершенно не умеем «взвешивать»! А он огромный. У нас нет ни Дня матери, ни достойного отношения к материнскому труду. Но если мы его «взвесим», то сразу поймем: не сделать Дня матери, при том что у нас есть День дипломатического работника и День работника авиапочтовой службы, – это просто безумие. Но это можно понять только тогда, когда мы начнем взвешивать.

Поэтому мне кажется, что, составляя свой «хвалебный лист», мы должны четко понимать, что в каждом конкретном случае требовалось от человека – какой талант, какое усилие.

– А мне кажется, что одно – следствие другого. Не умеем хвалить, потому что не умеем ценить.

– В общем, да, только я боюсь этого слова – «ценить», поэтому и говорю «взвешивать». Может быть, это нестандартное употребление слова, но нужно, мне кажется, не оценивать, а именно взвешивать, сколько вложено труда, усилий и всего остального. Почему hand made – вещи, изготовленные своими руками, – ценятся выше, чем фабричные? Потому что в них вложен «осязаемый», реальный труд, он физически ощущается в предмете.

В юности я совсем не понимал, в чем прелесть Ван Гога. Ну рисует человек странным образом, и что дальше? Никаких исключительных художественных талантов у меня не обнаруживается, и проникнуться прелестью изобразительного образа мне сложно. Но потом мне вдруг случайно попались в руки дневники и письма Ван Гога. Начал читать… Как Ван Гог рассказывает о цветах и красках, как он описывает перспективу, значение изображения! Это же просто волшебство настоящее! И потом смотришь на эту картину и думаешь: «Елки-палки, действительно!» Но мне надо было вникнуть, мне должны были объяснить, потому что я соответствующим художественным восприятием не обладаю. Но понять-то я могу, могу разобраться. И это надо делать, причем прежде, чем высказывать суждение. И многое сразу же начинает «весить» иначе. О-о-очень весомо весит! А мы – нет, разбираться не хотим, вникать не хотим. «Ван Гог?.. Кого он там нарисовал? А-а-а, мазня! У меня сын лучше рисует». Высказались, прости господи…

Так что вешаем! В граммах!

* * *

«Перестать беспокоиться и начать жить» – так, кажется, называется одна из книг американского гуру от психологии Дейла Карнеги, универсальный совет всех времен и народов.

Да, после общения с психотерапевтом становится особенно очевидным, что все проблемы имеют «прописку» в голове. Оказывается, уже очень давно, со времен фильма «Мимино», для всего остального человечества «все эти русские на одно лицо». А мы этому до сих пор не можем до конца поверить. И никак не можем «перестать».

Перестать противопоставлять, принижая достоинства других. И это не только к другим нациям и странам относится.

Перестать гадать на кофейной гуще – мы Евразия или Азиопа. Все равно от этих рассуждений наш материк никуда не передрейфует – ни на восток, ни на запад.

Перестать искать собственное величие и ограничиться просто хорошими делами. Тогда и другие нас будут за них уважать и «величать».

И научиться наконец говорить и думать о других хорошо. Понимать и взвешивать то, что хорошего они делают.

Глава третья

Работа, успех, деньги. С ног на голову

Моя подруга, а если быть совсем точной – мой самый злейший друг, – бизнес-консультант. Представляю, как достается ее заказчикам-бизнесменам: у Анны есть чудесная привычка всегда и везде говорить правду в лицо, без оглядки на приличия, на статус человека, на то, что от него зависит ее гонорар, в общем – наотмашь и без разбора. Может, поэтому она и преуспевает в своей профессии: когда речь идет о деньгах, о прибыли, о повышении доходов компании, все-таки лучше горькая, но правда, чем приятная, но ложь.

Но, по ее мнению, в рабочих отношениях люди с завидным упорством лгут самим себе. Причем обманывают себя в самом главном. Вот считается, что бизнесмены и начальники только и думают о деньгах – как бы их заработать побольше. А их подчиненные озабочены другими мыслями (наверное, о душе думают). Оказывается – ровно наоборот. Вопрос денег неотступно преследует как раз наемных работников. А что считают главным в работе предприниматели?

Консультирование организаций Анна обычно начинает с выяснения ценностей и мотивации главных персонажей – директоров, совладельцев, топ-менеджеров: ради чего эти люди работают? Деньги с завидным постоянством не попадают даже в первую тройку причин пламенного труда. А если и упоминаются, то Аня привычно начинает «проверку на вшивость». Есть такой очень простой тест на правду – вопрос: «А есть ли в вашей области более денежные, прибыльные виды деятельности?» – «Да, есть». – «А почему же вы ими не занимаетесь?» – «Ну да, наверное, деньги все-таки не самое главное…» Вот так и всплывает эта голая правда: деньги – не главное. А что же тогда главное, что стоит на первом месте? Люди произносят разные слова: «самореализация», «успех», но каждый понимает под успехом что-то свое…

Пора и нам разобраться, какими незримыми узами связаны сегодня работа, успех и деньги? Как изменились наши представления о них за последние годы, какие из этих представлений мешают найти работу своей мечты, достичь успеха и заработать достаточно денег?

* * *

Когда мы говорили о мифах, связанных с Россией, я начала с пафосного заявления о том, что самые серьезные внутренние изменения за последние годы произошли у нас в ощущении чувства Родины. А сейчас подумала – ничего подобного! С представлениями о работе в сознании людей произошли еще более глобальные сдвиги, изменилось все, просто государственный переворот сознания какой-то!

Андрей слушает меня и согласно кивает. Мы уже расположились в его кабинете в клинике на Таврической, и ничто не нарушает рабочую обстановку. Кроме администратора, которая время от времени врывается в кабинет и приносит «срочные» депеши от правительства Российской Федерации. Я стараюсь не обращать внимания на эти помехи и настойчиво отвлекаю Андрея от государственных дел. В конце концов, разобраться с мифами о работе – тоже, можно сказать, дело государственной важности. Нам же еще ВВП удваивать предстоит!

– Я застала «доперестроечные» времена и хорошо помню, что тогда все относились к работе примерно одинаково, вплоть до мелочей. Существовали такие понятные, бесспорные вещи, как нормированный рабочий день, были натоптанные маршруты: с утра на работу на троллейбусе, вечером – с работы. Свободный график могли себе позволить единицы, ну разве что композиторы и сценаристы в кино. Даже поэтов сажали за тунеядство, если они нигде официально не работали.

Сейчас же такая палитра способов работы, в которой даже молодые люди не успевают разобраться, не говорю уже о представителях старших поколений. Хотя надо сказать, что «старый стиль» – подъем в пять утра, на троллейбусе на работу… – тоже остался.

– Ну, тут проблема не только графика как такового, – прерывает мои воспоминания Андрей. – Тут проблема смысла работы вообще, ее ценности в обществе. Вы правильно вспомнили о тунеядстве: сейчас это не то что кажется странным, диким, а просто непонятно, как вообще может быть, что людей как-то наказывают за то, что они безработные? Потому что часто это не от хорошей жизни – и хотели бы, да не могут.

Сейчас какие представления? Хочешь – работай, не хочешь – не работай. Но сразу возникает вопрос: «На что живешь?» Мы смотрим на человека, нам просто непонятно и любопытно. А в советском государстве все жили на то, что им давало государство. Государство обеспечивало нас «необходимым» и зорко следило за тем, чтобы это «необходимое» было в наличии, а поэтому – работать, работать и работать, товарищи! Но сейчас такой задачи государство перед собой не ставит. Какие есть в бюджете деньги, такие оно на социальную сферу и направляет. Мало денег – мало направляет, больше стало – направили больше. А хватает или не хватает – это не слишком его заботит. Кому не нравится – сами зарабатывайте!

И если раньше работа была обязательным атрибутом жизни, то теперь она стала способом выживания. Право на жизнь нам выдали, а уж как мы с ней обойдемся – это никого не интересует. И хотя нам иногда кажется, что настоящий труд был только тогда, в советские времена, – соцсоревнования, трудовые почины и пятилетки за три года, – в действительности отношение к труду как к способу выживания для огромного количества людей именно сейчас стало определяющим. Наказание за тунеядство – это, конечно, для современного россиянина нонсенс, но потерять работу для многих теперь смерти подобно – так это ощущается, воспринимается. «Уволят? Сократят? А что я буду делать?.. Как жить?!»

Я не говорю сейчас о тех людях, которые решили выйти в аутсайдеры, опустились и маргинализировались на периферии социального пространства, я говорю о тех, кто будет читать нашу книгу. Для них работа стала значительно более актуальной и болезненной проблемой, нежели это было в Советском Союзе. И раньше, естественно, было страшно, если тебя увольняли, но в целом было понятно, что без работы ты не останешься. А сейчас? Сейчас никаких гарантий. По крайней мере, со специальностью можешь легко попрощаться… Самая активная, передовая часть населения, конечно, всегда найдет себе занятие, но много ли таких передовых и активных? И откуда у человека, который всю свою трудовую жизнь жил по инструкции Госплана, возьмется эта активность?..

Так что первое существенное изменение – это изменение в ощущении работы. Раньше она была обязательной, а теперь нет – она совсем не обязательна. Только от этого стало еще тревожнее… И как результат – подсознательно ждем от всякой работы, что она будет вечной и с пенсией в финале, как раньше: 50 лет на одном заводе. А работать «по контракту», «над проектом» – это для нас что-то невыносимое. Словно нам за эту работу не заплатят. Заплатят. Но мы думаем: «Ну заплатят… А что дальше?!» И снова в голове ужас безработицы и страшные мысли о том, что придется работать бог знает кем и как. В общем, нет прежнего чувства определенности, стабильности, гарантированности – и тревожно… На кону, по ощущению, ни много ни мало – вопрос выживания.

Понимаю, о чем говорит Андрей. Но не могу с ним согласиться полностью. Мне кажется, что сейчас любой человек в России может выжить, вообще не работая. Если у него, конечно, нет каких-то особенных – материальных и тем более нематериальных притязаний. Всегда найдутся друзья родственники и знакомые, которые накормят-напоят, оденут-обуют и кров предоставят.

Я хорошо помню тот период жизни, когда ушла с высокооплачиваемой наемной работы, ну просто потому, что она себя исчерпала, и… Остановилась, чтобы подумать, а что же мне самой хочется делать в этой жизни? Сначала было очень тревожно, был страх – а что я буду есть, когда деньги совсем кончатся? Очень сильный страх. Правда, просто животный. Но потом я обнаружила удивительную вещь. Хоть я и объявила всем, что не буду работать, пока хорошенько не помедитирую на тему смысла дальнейшей жизни, все равно ко мне постоянно обращались за помощью друзья и коллеги. Кому-то нужно было издать новый психологический журнал, кто-то не успевал отредактировать к международной научной конференции тезисы, кто-то мучился с текстом рекламного буклета для своего психологического центра. Отказать людям в помощи я не могла, в конце концов, это для них проблема, а я все это умею делать и у меня это получится быстро, легко и хорошо… В общем, к концу каждого месяца такой не-работы я с удивлением обнаруживала, что простая, походя, помощь друзьям и коллегам оценена в сумму, превышающую мой доход на должности наемного директора. И вопрос выживания тут действительно не стоял – даже отдохнуть за границу в то время смогла съездить. А вот вопросы «какую работу выбрать?», «что делать в этой жизни?» – продолжают оставаться для меня актуальными.

– Второе изменение в отношении к работе, – продолжает Андрей, – это то, что мы стали искать в ней смысл. Не все, конечно, но многие стали думать о работе как о средстве самореализации. Почему это произошло – понятно: раньше у нас в жизни был некий «высший смысл». Верили мы в «светлое будущее», обещанное коммунистической партией, или не верили, у нашей жизни – каждого советского гражданина – был смысл: почему мы живем, зачем мы живем, для чего и ради чего. Когда же этот смысл совсем выветрился – случился, так сказать, массовый экзистенциальный кризис, СССР развалился.

А какие у нас могут быть смыслы взамен прежних? Может быть религиозный смысл, но поскольку, как я уже говорил, сам институт веры в нас – в постсоветских людях – подорван и дискредитирован, в этой части мы имеем не слишком радужные перспективы. Еще у нас может быть смысл личной жизни, индивидуальной. Когда высшая ценность и высшее благо – это «быть собой» (то есть жить не «по совести», как у нас в свое время было принято, а по внутреннему почину, по собственному хотению, в согласии со своими личными ценностями и желаниями). Быть собой и умудриться при всем при этом быть счастливым. Непростая задача. Европейцы ее решают с разной степенью успешности. Не знаю, насколько это практически осуществимо, но теоретически – хороший план.

Ну и третий смысл – ради чего жить – это работа. Поскольку в СССР труду придавался статус почти священный – «Мир, труд, май!», то такой вариант решения вопроса о смысле нашей жизни очень россиян занимает. Не всех, конечно, но многих. И тут возникла проблема: чтобы твой труд ощущался тобой как «священная корова», он должен быть востребован. Почти невозможно верить в значимость и ценность своего труда, если общество и конкретные люди к нему равнодушны. А мы, как уже говорилось, уважение к чужому труду то ли утеряли, то ли и вовсе не имели – неизвестно, но факт остается фактом: уважать за труд не умеем, ценить чужой труд – не ценим. И вот результат: стоят люди на распутье, думают, чем им заняться, чтобы не было у них ощущения, что жизнь зря проходит, и понять не могут. Куда ни кинь – или деньги зарабатывать, или денег не зарабатывать. Никакой другой альтернативы нет. Тупик.

И наконец, третья позиция… Наше отношение к работе изменилось еще и потому, что работа перестала быть для нас просто работой. Теперь она напрямую связана в нашем сознании с деньгами. Раньше такой жесткой взаимосвязи между работой и деньгами не существовало. Мы ведь деньги «получали», а не зарабатывали. Были, конечно, работы, которые позволяли именно «зарабатывать», но таковых было немного. В самом распространенном варианте – это «северные деньги», многие ехали за Полярный круг именно на заработки. «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…» Дальше – это работа, в которой был хоть какой-то элемент «сдельности» труда. И третье – это уже «серые» деньги, прежде всего в торговле и, может быть, в сфере услуг, – всяческие «халтуры». Уберем мы эти группы, и вопрос о связи работы и заработка в сознании советского человека снимается. Работа в одном месте, деньги – в другом. Как это ни странно и ни парадоксально… Есть ставка, а сколько ты трудишься и как ты трудишься – это уже вопрос риторический. Получите, распишитесь.

Мы не рабы, рабы не мы

И тут Андрей сделал резкий и неожиданный для меня поворот темы, задав вопрос, который, честно говоря, поставил меня в тупик.

– А теперь я хочу, чтобы мы с вами ответили на вопрос – что такое рабство?

– Это… «прикованность» к работе физическая и, наверное, психологическая?

– Вот! Принципиальная ошибка. Рабство – это когда тебе платят за то, что ты есть, а не за то, что ты делаешь.

– Мне кажется, рабам вообще не платили.

– Угу, конечно… А кормежка, а крыша над головой, а медицинское вспоможение, если потребуется?.. Это и есть плата, только не деньгами, а натурой. Причем тебе платят в любом случае – сработал ты что-то дельное и ценное или не сработал. Твоя жизнь имеет материальную ценность, и поэтому ее берегут. Тобой будут заниматься, следить, чтобы ты ел, спал, чтобы не простудился и не умер. Твоя жизнь нужна не только тебе, но и твоему хозяину, а поэтому ты, в значительной степени, от тягостной ответственности за собственную жизнь освобожден. О тебе будут проявлять всю необходимую степень заботы, и неважно, делаешь ли ты при этом что-нибудь или не делаешь: если ты раб, то тебе платят.

Вот эти сто или сто двадцать рублей, которые давало советское государство своему среднестатистическому работнику, – оно давало ровно с тем расчетом, чтобы этот среднестатистический работник не умер. Человеку платили за то, что он есть, а не за произведенный продукт. У нас были работы, на которые люди приходили и не знали, чем себя занять. Все мы помним замечательный фильм «Служебный роман». Чем там люди занимались на этой работе, кто-нибудь может вспомнить? Чем вообще занималась эта организация? Невозможно сказать абсолютно, потому что люди ничем не занимались. У них в столах лежали журналы «Иностранная литература» или «Работница», шитье, вязание и прочее вышивание.

Я прекрасно помню, как моя мама так же мучилась на своей работе – простого советского инженера. Просто изнывала от ничегонеделания. И весь ее отдел изнывал. Несчастные работники этой госконторы в Михайловском замке сами себе придумывали всякую деятельность, потому как если не придумать, то с ума сойти можно. Ведь нельзя же восемь часов сидеть без всякого дела! Невыносимо! И вот они бегали по производствам и искали «русских левшей», чтобы патентовать их «ноу-хау». А поскольку особенно патентовать было нечего, они сидели вместе с этими «левшами» и придумывали всяческие «усовершенствования»: болт заворачивается в обратную сторону – уже открытие необыкновенной важности! Но, по крайней мере, хоть какая-то занятость… А деньги?.. Оклад.

В общем, в основной своей массе была в нашей стране такая работа, где тебе платили за то, что ты приходишь и занимаешь рабочее место, за то, что высиживаешь свои часы, присутствуешь, а не за то, что ты что-то производишь. А сейчас – нет, все поменялось. За высидку тебе уже нигде не заплатят, даже в государственных учреждениях. Везде надо что-то производить… Поэтому второе тотальное изменение в нашем отношении к работе – это дефис, возникший между проделанной тобою работой и деньгами, которые тебе за нее платят.

Мои родители тоже были инженерами. Причем у мамы была самая ответственная в КБ должность: она была последней инстанцией между конструкторским бюро и цехами, в которых чертежи превращались в сотни тонн металла. Мама всегда очень сильно переживала из-за того, что конструкторы так безответственно относятся к своей работе: женщины совершали кучу ошибок в чертежах «по недомыслию», мужчины – по небрежности. А один раз из-за такой небрежности у них чуть не произошла большая производственная трагедия. Кто-то из конструкторов перепутал какие-то допуски в чертеже, и чертеж уже пошел в цех. Как думаете, о чем шла речь? Это был многотонный вал турбины. Экономику страны спасли случайность и неравнодушие одного из рабочих. Впрочем, Андрей прав: даже если бы случилось непоправимое – с горе-работника, допустившего ошибку ценой в миллионы рублей, взять было бы нечего, кроме тех самых ста – ста двадцати.

Но дело ведь не только в экономической системе, в системе оценки труда. Если у человека есть своя, внутренняя ответственность за дело, которым он занимается, если есть внутренняя потребность делать то, чем можно гордиться, – он на любой работе при любом режиме будет это делать. Наши с Андреем мамы были именно такими, неравнодушными и ответственными, и я уверена, что таких людей в нашей стране было очень много. Несмотря на «систему».

– Работа изменила свой статус, она перестала быть рабской. Вот это самое главное, чего многие из нас пока так и не поняли. У нас сейчас есть огромное счастье – возможность выбирать работу, иметь работу, менять работу. И мне платят за то, что я делаю, а не за то, что я есть, и поэтому я, по крайней мере в этом смысле, больше не раб.

В целом само по себе это потрясающее обретение – то, что у нас есть эта абсолютная свобода иметь работу и свобода не иметь работы. Мы, правда, своего счастья не поняли, потому что сразу были напуганы безработицей – все эти ужасные сокращения, закрывающиеся предприятия и учреждения. Огромное количество людей пережили увольнения, были какое-то время без работы. Это создало панику. На первое место в мире по числу самоубийств наша страна вышла именно в 1994 году – как раз на фоне этих бесконечных «сокращений».

Но здесь важно все-таки с этой паникой справиться и понять: ситуация на самом деле выгодная, даже замечательная. Во-первых, избавление от рабства, что само по себе – подарок, а во-вторых, поскольку тебе перепоручается твоя собственная жизнь, ты становишься активным деятелем, перестаешь быть зависимым и можешь делать что-то, что считаешь для себя важным. Но для этого нужно включить интеллектуальную функцию…

И вот: самая большая проблема, с которой мы столкнулись, потому что «сокращенный» человек не включает свою интеллектуальную функцию, он ищет, где бы спрятаться от безработицы. Однажды я переживал что-то подобное. С детства я собирался быть военным врачом, и вся жизненная перспектива рисовалась передо мной удивительным образом – четко и однозначно. Где я получу образование, где буду служить после окончания академии, как поступлю в адъюнктуру, буду работать на кафедре, защищу диссертацию – одну, потом другую, как потом стану профессором и буду руководить кафедрой. И наконец, выйду на пенсию – военную. Будет у меня машина, дача, квартира и счастливое семейство. Для меня все было абсолютно понятно, потому как вот два моих деда – уже на той самой военной пенсии, вот мой отец, дядя, другой дядя – на флотах да на кафедрах… Все было понятно. Мысль, что может быть как-то по-другому, показалась бы мне тогда просто абсурдной. А что получилось?

Ну академию я, положим, закончил. А дальше? Дальше меня по болезни уволили. Даже не в запас, а в отставку. Старший лейтенант в отставке – ни много ни мало. И вот я оказался без работы, и не только без работы, но и вообще – в другом мире. Потому как что такое гражданское здравоохранение – я не знал в принципе. Я в поликлинике детской никогда не был. А что люди ходят в какие-то больницы, где врачи без погон, – это была для меня и вовсе необыкновенная новость. Это примерно то же самое, как когда человек, который двадцать лет отработал на одном каком-то предприятии, вдруг оказывается на улице. И у него в голове одна мысль: он не может жить без своего завода. А сколько целых городов с градообразующими предприятиями? Закрыли завод – все, конец. Жизнь закончилась. Но почему, собственно, закончилась?.. Как так? Она закончилась только потому, что вы ничего не стали делать после того, как закрылся завод. А для того чтобы начать что-то делать, надо включить эту самую мозговую функцию.

Существуют государства, которые безбедно живут, не имея совершенно никаких полезных ископаемых – ни нефти, ни газа, вообще ничего. Но они же как-то живут и умудряются в целом неплохо существовать, причем не продавая, а покупая у других стран для собственных нужд и нефть, и газ… Поэтому то, что ты теряешь работу и становишься безработным, – это исключительно психологическая проблема. Это вопрос того, что ты начинаешь делать, понимая, что работа тебе нужна и ты должен себя каким-то образом найти в новых, изменившихся обстоятельствах жизни. И надо сказать, что огромное количество очень богатых ныне людей обязаны своим успехам именно тому, что в свое время они были благополучно уволены с работы.

Смысл работы – зарабатывать

– А я вот могу понять этот ужас и растерянность людей более старшего поколения, причины их неприспособленности к новым экономическим условиям. Несколько поколений наших людей выросло на другой идеологии, они были приучены к одному стилю жизни, способу мыслить и не приучены к другому. Они успели проработать десятки лет «по-старому». Понятно, что у них эта шестеренка в голове не сработала, и понятно, почему она не смогла сработать. С чего? У них нет опыта думать в эту сторону!

– Это самая большая проблема.

– Но и сейчас много, даже очень много молодых людей, недавно закончивших школу, которые мечтают о наемной работе «от звонка до звонка». А ведь они не застали социализма, не успели пожить в нем. Но они не видят этой радости и новых возможностей творить, выбирать работу – вот так, как вы говорите. Они не хотят творить, они хотят социальных льгот и требуют себе хорошую зарплату. И куда они идут? Правильно, в те профессии, где сохранилась эта государственная опека, фактически доперестроечная, например в милицию. А если они не могут встроиться в бизнес, то озлобляются, ищут виноватых. Отсюда и эти «жесткие» молодежные течения. Эти люди не успели побыть рабами, но фактически этого ищут.

– Это же естественно! И происходит это по той простой причине, что мы так и не изменили статуса работы в пространстве жизни и свои представления о работе.

– Мы – это кто?

– Общество. Изменилась сама работа – по умолчанию, а представление о ней осталось прежним. У нас до сих пор в языке осталось это словосочетание – «получать зарплату». Не зарабатывать деньги, а именно «получать плату». Во множестве стран даже в армию люди идут, чтобы заработать. Другое дело, что там они зарабатывают не только деньги, но и медицинскую страховку, возможность бесплатного обучения в вузе, какие-то еще дополнительные льготы. Но для западного человека медицинская страховка, образование – это вполне себе «живые» деньги.

А у нас как не было понимания, что на работу ты идешь зарабатывать, так и нет. Ну нигде с такой настойчивостью не задают вопрос психотерапевту: «Доктор, мне обязанности увеличили в три раза, а оклад не повысили… Как просить о повышении?» Вообще-то говоря, это банальность: у тебя увеличивается круг функциональных обязанностей, значит, тебе должны поднять зарплату. Вообще это должны сделать автоматически, но если кто не понял или забыл – просто напомните. Ну это, по крайней мере, логично. Человек раньше на такую-то сумму производил продукт, теперь на другую, в три раза большую, – «где деньги, Зин?»

Нам же это и в голову не приходит. Мы себя неловко чувствуем… Боимся вопрос поднять. Видимо, продолжаем думать, что имеем дело с каким-то абстрактным государством, которое само знает, сколько кому давать, а не с конкретным бизнесменом, который за счет труда своих работников увеличивает свои прибыли и должен, соответственно, со своими работниками этими прибылями делиться. Но нет, мы ждем, что нам с широкого барского плеча… Да не будет никакого «плеча», если мы не поймем, что работа – это не отсидка, а способ производства ценностей. А следовательно, если мы производим ценности – по сути деньги, – они, какой-то своей частью, нам принадлежат.

Смысл работы – заработок. Это так, и от этого никуда не деться. Все остальное, не за деньги, – развлечение. Зачем я буду ходить на работу, если я ничего не зарабатываю? Я лучше в футбол погоняю, в лес съезжу, на природу… Потому как если это не вопрос денег (потому что мне их все равно не платят), то лучше уж, наверное, я придумаю сам, как мне мое свободное время провести, так ведь? Но нет, понятие «заработка» так в нашей культуре и не оформилось.

У нас до сих пор работа – отдельно, деньги – отдельно. «Дайте нам денег, повысьте зарплату» – типичное требование. А напротив сидит начальник и считает убытки на производстве. Деньги же не с неба берутся. Их или рабочий коллектив зарабатывает, и тогда можно претендовать на часть прибыли. Или не зарабатывает, и тогда повышения зарплаты просто не может быть. И неважно, восемь часов ты высиживаешь в офисе или двадцать четыре, вопрос не во времени, вопрос – в количестве произведенных ценностей.

У нас в головах все еще господствует эта странная идея – что деньги где-то печатают, а потом они распределяются по мере работы печатного станка. Это, мягко говоря, фантазия. Деньги – это эквивалент ценностей, которые производятся человеком на производстве. Производите и требуйте свою долю. Только понимайте, что вы производите, сколько это стоит и, соответственно, на что вы при такой производительности можете рассчитывать.

Про все бесплатное

Когда я пошла в наш уважаемый Университет за вторым высшим образованием, то столкнулась с очень странным отношением к деньгам у преподавателей. Лекции у нас были вечером, мы приезжали после работы уставшие, но настроенные решительно: мы ведь деньги за учебу заплатили, и немалые. Мне вообще кажется, что мы были самыми благодарными студентами – «жадинами»: мы хотели взять от преподавателей как можно больше знаний, нужных и ценных. А что нам «давали»? Один из лекторов был просто великолепен. Обычно он опаздывал на занятия минут на десять, а потом еще полчаса жаловался на то, что его труд в вузе смехотворно оценивается государством, и поэтому он ВЫНУЖДЕН, чтобы свести концы с концами, заниматься с нами, «платниками».

Самое забавное: если мне не изменяет память, он читал нам курс по инженерной психологии и психологии труда. После знакомства с психологией такого труда я быстро забрала документы с этого спецфакультета и поступила на другой, преподаватели которого имели более понятные мне представления о своем труде и его оплате. В общем, проголосовала рублем.

Но все-таки эти представления – о том, что твоя работа и жизнь никак не связаны с тем, что тебе «положено», – еще остались. Конечно, здесь мы с Андреем не смогли не вспомнить о наших пенсионерах.

– Вот возьмем наши пенсии. Откуда они берутся? Идея повысить пенсии – она прекрасна, слов нет. Но откуда возьмутся деньги на пенсии? Деньги берутся из пенсионного фонда, а средства пенсионного фонда образуются за счет отчислений работающих граждан. Вот я работаю, отчисляю средства в пенсионный фонд, а из этих средств моей маме – пенсионерке – платят пенсию. Иными словами, работающие граждане производят некий объем ценностей, от которых часть отделяется и передается в пенсионный фонд и потом распределяется между теми, кто ценностей не производит – по возрасту или по болезни.

То есть если мы переведем все это в некое натуральное хозяйство, то это будет выглядеть примерно следующим образом. Я произвожу 10 чанов какого-нибудь варенья в единицу времени, а есть пенсионеры, которые не производят варенья, но им тоже надо что-то есть. И вот мы все вместе (общество) договорились, что каждый по чану того, что он производит – кто чан варенья, кто чан крупы, кто чан творога, – будет отдавать в пенсионный фонд, а там уже это добро будут распределять между неработающими гражданами.

И теперь – что такое «повысить пенсии»? Это значит, что пенсионерам будут давать больше, чем дают сейчас, и это автоматически означает, что у меня должны взять больше чанов. Не один чан с вареньем, а два или даже три. А больше неоткуда, потому что сколько мы произвели чанов (я – варенья, кто-то – крупы, кто-то – творога) – это все, что у нас есть. На всех! Причем из моих чанов еще часть я должен буду отдать – на оборону (армия), на охрану правопорядка (милиция), на образование юных граждан моей страны («бесплатное» образование), на «бесплатную» медицину и так далее. Это все налоги – «социальный», «подоходный», всякие «НДСы» и так далее. Из них получаются зарплаты врачам, учителям, ученым, военнослужащим, МВД, ФСБ, ФАПСИ, зарплаты чиновникам, «оборонный заказ»… Вы считаете? У меня уже четыре чана осталось, а то и три, а то и два. И вот я со своими оставшимися у меня чанами выхожу на улицу и говорю: «Кто поменяет чан варенья на чан мяса? Мяса хочу…» Разгуляево! И ни в чем себе не отказывайте…

У нас сейчас есть иллюзия, что с экономикой все замечательно, потому что нефть только дорожает на мировых рынках. Но ведь это все дело случая… Как только нефть падает до себестоимости ее добычи (что и случилось в конце девяностых) – а в России достаточно высокая себестоимость добычи нефти, – налоги от нее в бюджет резко сокращаются, и привет… Оказывается, что в России работающих граждан (не бюджетников), производящих некий продукт (чаны), – с гулькин нос и на их отчисления в бюджет, в пенсионный фонд невозможно ни пенсии нормальные выплатить, ни бюджетников содержать, ни в армии порядок навести. Все – до свидания! Дефолт. Поминай как звали.

Сейчас мы тупо проедаем свои природные богатства (именно эти средства составляют в настоящий момент львиную долю государственного бюджета), по сути – воруем их у будущих поколений. А так-то бюджет складывается из прямых отчислений от наших заработков, от того, сколько и каких ценностей мы произвели. В общем, сколько мы произвели продукта на всех, столько и будет. А просто так, ниоткуда, деньги не возьмутся. И это – то, что мы произвели, – мы должны будем разделить на всех: пенсионеров, инвалидов, а также – на образование, на здравоохранение, на детей бездомных, на государственное обеспечение, на защитников отечества. Это все будут мои и ваши – работающих граждан – «чаны». Мы их производим и ими делимся.

Деньги – вещь очень понятная и осязаемая, только надо понимать – откуда они. И их надо зарабатывать, а если ты хочешь чего-то бесплатно, то должен понимать, что это будет только за счет кого-то – или чьих-то «чанов», или за счет нефти, то есть за счет твоих детей. Если я хочу «бесплатную» медицину, то должен быть готов к тому, что государство в ответ на это мне скажет: «Хорошо, только с тебя теперь – в счет “социального налога” – два чана твоего варенья вместо одного». Если кто хочет бесплатное образование и улучшение его качества, то извините, пожалуйста, еще «чан». Тут все просто как дважды два.

Но мы до сих пор совершенно не готовы перестроить свое мышление. Не понимаем, что мы все находимся в одной лодке. Причем у нас есть те, которые гребут, те, которые не могут грести по объективным причинам, и те, кто филонят – дурака валяют. И в целом можно, мне кажется, понять, что те, кто гребут, не прочь выкинуть из лодки тех, кто филонят. А когда они гребут за тех, кто болен или стар и потому грести не может, то последние должны сказать им за это – «большое спасибо», а не плевать вслед, как у нас часто случается.

Ненавидеть богатых, не любить успешных, не дорожить талантами – это рыть себе могилу. Богатые, успешные и талантливые как-нибудь без этой нашей «любви народной» обойдутся, но, ощущая негативное отношение к себе, они вряд ли сделают для этого народа хоть что-нибудь. Вылезут из нашей общей лодки, пересядут в лайнер океанский, и до свидания. А вы уж тут – радеющие за «социальную справедливость» – барахтайтесь как придется. Причем надо сказать, что гребут эти богатые, успешные и талантливые далеко не в идеальных условиях – тут и волны, и шторм, и цунами… Производство, бизнес – это же не курорт никакой. Если кому-то так кажется, то он, мягко говоря, заблуждается.

– Про отношение к успеху мы еще поговорим. Я вот чего опять не поняла. Вы говорите о том, что у нас общество не сформировало изменения отношения к работе и деньгам. Именно общество не рассказало про это и не показало – на пальцах, на яблоках, на чанах – так, чтобы все поняли. У общества нет лица, я не знаю, что это за персонаж – «общество»? Кто именно это должен был сделать, но не сделал и как это представление должно было формироваться?

Я более-менее представляю себе, что такое государство. Сейчас не на общество, а на государство модно всех собак вешать.

Кстати, с обеих сторон. И у пенсионеров претензии к государству – мало дают, и у предпринимателей претензии к государству – много отбирают. Государство – это такое чудище, монстр из фильма ужасов: одним не дает работать и отнимает последнее, а другим хронически недодает. Знаете, мне в этом смысле очень жалко наше государство: никто его не любит, но все с него требуют. Незавидная доля.

И все-таки мне кажется, что именно государство можно обвинить в очередном смертном грехе – именно оно должно было объяснить, но не объяснило… Я не понимаю, как общество, в котором это представление не сформировалось, может объяснить что-то самому себе? Вытащить себя за волосы из болота? Ну это какая-то странная конструкция, парадоксальная как минимум.

– Я вот как раз считаю, что это общество должно было делать, а не государство. Государство (если понимать под государством органы «власти») – наемный работник, менеджер, управляющий, по-старому. Ему что дали, тем он и управляет. Не нравится – раз в четыре года можно поменять. «Власть» приходит и уходит, в этом смысле с нее взятки гладки. Сами выбрали, сами и кушайте. А нам с вами тут жить… Обществу.

– Упорствую в своем вопросе: что такое общество?

– Сейчас расскажу. Общество, в отличие от любого другого социального образования (не будем уточнять, чтобы никого не обидеть), – это большая группа людей, которые уважают мнения, высказываемые другими членами этой группы, и вообще интересуются тем, что думают их сограждане. Если мы начнем слушать людей, которые что-то понимают и более-менее здраво разъясняют, как организована жизнь, то эта самая жизнь достаточно быстро будет организована самым что ни на есть неплохим образом! Поверьте, то, что я вам сейчас рассказываю, говорилось множеством людей и неоднократно. Просто НИКОМУ НЕ ИНТЕРЕСНО слушать. «Дайте зарплату, и все тут! Чё вы там болтаете?!» У нас же вообще любимый тезис: «Вы долго говорите!» Обычное дело, когда даешь интервью, – мол, вы долго говорите, нам уже надоело это, уберите…

– Да, «в двух словах, только покороче»…

– Помню замечательную историю. Мне позвонили из одного раскрученного глянцевого журнала с таким текстом: «Вы бы не могли в двух словах рассказать, как бороться со стрессом?» Я им на это ответил, что если бы я мог в двух словах рассказать о том, как бороться со стрессом, то давно бы уже получил Нобелевскую премию и эти два слова были бы напечатаны во всех СМИ. Должен сказать, эта журналистка была жутко мною разочарована. Обиделась даже… Но ведь у нас всегда так: в двух словах скажите, мы из этого что-нибудь сляпаем, а дальше пусть эти лохи читают. Но мы же не лохи…

Общество – и отрицать это было бы большой ошибкой – на самом деле реально существует. И если в этом обществе большинству неинтересно, что говорят другие люди, которые здраво рассуждают и предлагают что-то дельное, ну как бы извините. Не хотят слушать – будут жить как придется, а не так, как они хотят. Вот и все. Государство – это только зеркало: посмотритесь в него и поправьте прическу, всё! Вот что такое государство. А есть общество, которое или слушает и интересуется, или не слушает и не интересуется. И качество жизни людей напрямую зависит от того, насколько они заинтересованы в том, чтобы понять, разобраться, как, с помощью чего можно сделать свою жизнь лучше.

Почему я все время говорю о психологической культуре? Психологическая культура – это когда тебе интересен собеседник. Это первое правило. Настоящий собеседник, кстати сказать, частенько дело говорит и умные мысли предлагает для осмысления… В общем, имеет смысл людей все-таки слушать. Хотя бы иногда… Кстати, знаете, как понять – умная мысль или нет? Если ты слушаешь человека и все, что он говорит, подтверждает твои собственные соображения – это, скорее всего, не очень умная мысль. А если он рассказывает так, что тебе приходится думать над его словами, проворачивать в голове эту информацию, придумывать все эти разные «чаны с вареньем» и тому подобные образы, чтобы самому себе объяснить, что тебе только что сказали, – он умный, этот твой собеседник. Возможно, он даже и не прав, но умный. Но – прав или не прав – это нужно проверить. А для этого тоже надо совершить действие. Кто гарантировал, что он будет говорить все не только умно, но и правильно? В общем, и тут тоже работа требуется.

Ловлю себя на мысли о том, что в беседах с Андреем очень часто погружаюсь в это состояние, когда приходится напрягаться и «осваивать» необычные, новые для меня мысли, «ломать голову». Значит, с умным собеседником разговариваю. Правда, это было известно с самого начала. Зато теперь я знаю универсальный способ диагностики качества чужих мыслей.

– Короче говоря, кивки на государство – это самое нелепое, что только можно себе придумать. Нелепое и неправильное. Ну сами же, в конце концов, выбирали и выбрали. Кому претензии высказывать? Мне обычно возражают – мол, нет, именно мы не выбирали. Мол, есть некие «мы», а есть какие-то – «они», которые неправильно голосуют. А теперь давайте подумаем о таком факте: согласно исследованиям 25% людей, приходящих на избирательные участки, еще в принципе не знают, за какую партию или кандидата они будут голосовать. Двадцать пять процентов! И вот скажите мне, что можно решить на избирательном участке? Что там можно узнать такое, что позволит тебе принять взвешенное решение? А принимают и голосуют! Причем в конечном итоге именно эти 25% и решают дело! Не 50%, а эти 25%…

– Это как блокирующий пакет акций?

– Примерно. Но почему это происходит? Этих людей не смогли заинтересовать. А кто будет заинтересовывать? Ну, мы и должны это делать. «Мы не голосовали…» Не голосовали. Понятно. Тоже гражданская позиция. А «они», которые не «мы», пойдут и проголосуют – как бог на душу положит. Вот и получим то, что получим.

Итак, работа – это вопрос выживания, работа – это заработок, а успешный человек – это человек, который за счет вложения своих сил и талантов дал возможность большему количеству стариков получать пенсии и большему количеству служащих получать бесплатную медицинскую помощь, бесплатно учить детей, содержать армию… Еще раз прошу – не забудьте сказать ему за это «спасибо».

Риск и ответственность

– Андрей, простите мне такое социальное невежество, я хочу, но не могу себе представить одну вещь. Вот мы уже все поняли про важность авторитетов. Но как может выглядеть такой авторитет, который внятно объяснит нам и про работу, и про правильное к ней отношение? Это некий представитель общественности, или бизнесмен, или рабочий в шахтерской каске? Как ему стоит об этом говорить, в какой форме и каком жанре? Это что: лекция для читателей, выступление на площади, диспут в лектории общества «Знание»? Вот я пытаюсь представить себе эту картинку, и не получается.

– На площади, на конференции, на творческой встрече – где угодно.

– Такие люди сейчас есть, на ваш взгляд?

– Я бы назвал фамилии, но тут мы сталкиваемся с еще одной проблемой: наше общество перестало доверять обществу. Не государству, а обществу! «Человек – государство», «государство – человек» – эту конструкцию вообще пора забыть. Общество перестало доверять самому себе. Кто такие мы? Вы можете себе представить партию «Мы»? Не партию «Наши», а партию «Мы»? Партия «Мы» – это кто? Снова вопрос самоидентификации. Общество само себе не доверяет. Оно не понимает – кто оно такое, что оно такое и так далее.

– А я еще не понимаю, как это исправляется.

– Исправляется это тем, что мы наконец признаем тот факт, что ситуация, в которой мы находимся, – результат наших собственных усилий, что никто за нас ничего не сделает, что никогда государство не будет бегать за нами с носовым платком и вытирать наши слезы да сопли. И единственный путь – это кооперация с другими людьми. Только это дает тебе силы, только это делает тебя состоятельным.

– Андрей, мне кажется, что все-таки одно, условно скажем, «обвинение» в сторону государства прозвучало и у вас. Вы сказали о том, что государство не потрудилось объяснить народу, сказать открытым текстом, а не «как-нибудь так», что сейчас, ребята, мы приветствуем тех, кто сам себя обеспечивает, у нас ставка на это.

– А у нас и государство народу не доверяет. Вы что думаете? Если народ не доверяет государству, государство будет доверять народу? Это же нонсенс! Вот и разговаривают с нами эзоповым языком, чтобы чего худого не вышло. А то кто его знает, этот народ? Поймет что-нибудь не то, и что потом делать?.. Кризис доверия – всегда кризис системный. Но в такой ситуации важно смотреть, что государство делает, а не на то, что оно говорит. А оно содействует укрупнению компаний, лоббирует интересы этих компаний на Западе и на Востоке. И в целом это разумно. Чем лучше эту работу произвести, тем больше шансов у российской экономики. В общем, вполне себе буржуазная политика в эпоху глобализма…

– Да уж, поддержка малого бизнеса в реальных действиях государства не очень просматривается.

Я тут же вспоминаю обо всех своих злоключениях в отношениях с государством. Больше всего, конечно, удручают бухгалтерские отчеты. Когда твою бухгалтерию ведет аудиторская фирма, то этого как-то не ощущаешь и особо не задумываешься. А когда довелось присутствовать при распечатке квартальных отчетов, я чуть не расплакалась от обиды за наши российские леса, которые так бездарно гибнут. Две пачки бумаги! И «убитый» картридж. Безумные «простыни», какие-то таблицы и на каждом листе дай бог одна строчка информативная. И когда, наконец, наше государство перестанет таким изощренным способом убивать родные березы? А заодно – и наше желание создавать бизнес и платить налоги…

А еще справки от СЭС и пожарников, идиотские правила получения разных лицензий, добровольно-принудительные подарки проверяющим органам…

Так, я, кажется, увлеклась перечислением бизнес-невзгод малого бизнеса. А Андрей уже начал объяснять их главную причину.

– Проблема-то скорее психологическая и в каком-то смысле историческая. Мелкий бизнес – это история ответственных людей. Не рисковых, а именно ответственных. Понимаете разницу? У нас же до сих пор стойко живет миф о некой рисковой подоплеке этого мероприятия – мол, кто не рискует, тот не пьет шампанское: айда в малый бизнес! Вспомните, какие истории чужого успеха вы обычно слышите от знакомых? Одни вот рискнули, квартиру продали и пошли в фермеры, а эти рискнули – квартиру заложили и свой ларек открыли. Сплошные «риски». Прямо мифология риска! А бизнес – это не рисковые люди, бизнес – это люди ответственные.

Причем тут и размер бизнеса не важен. В большом бизнесе кто был слишком рисковый – того убили, в прямом или переносном смысле этого слова. А тех, из этих рисковых, кто выжил, сейчас можно увидеть выезжающими из шикарных лимузинов на инвалидных колясках. А мелкий и средний бизнес – это бизнес ответственный, когда, прежде чем ты принимаешь решение, ты должен очень многое понять, просчитать, предвидеть. Ты должен понять потребителя, пути доступа к этому потребителю, предвидеть сверхлимитные траты, просчитать, сколько за твои услуги готовы платить, а сколько не готовы, как тебе представить свой продукт, чтобы его захотели купить, каналы распространения информации о тебе и так далее, далее, далее. Количество и объем вопросов, которые должны быть решены, – огромные. И это проблема огромной ответственности, а не риска. А ноу-хау, которые лежали на поверхности, все реализовались. То славное время простых решений прошло.

Знаете, как сеть магазинов «Пятерочка» возникла? Я когда узнал доподлинно историю этой идеи – она меня поразила своей незатейливостью и гениальностью. В свое время были очень популярны открытые рынки с ларьками, например на Сенной площади у нас такой был. Вся она была уставлена палатками, и там продавали макароны, горошек, крупу… Товарищи подсмотрели, что продается в таком вот большом универсаме под открытым небом, и все это собрали под одной крышей. Вот вам и «Пятерочка» получилась. Приходите, пожалуйста! Какие там западные супермаркеты! Просто пришли в наше сельпо и подсмотрели, что там люди берут пачками. Бабушки на такие рынки съезжались со всего города, затаривались оптом, а потом с трудом добирались обратно. И тут им эту «Пятерочку» выдали в каждом микрорайоне. Понятно, что она пользовалась огромной популярностью у населения! Но, увы, время таких простых решений, лежащих на поверхности, прошло.

– Зато остались самые интересные.

– Да, но при этом повышается степень ответственности при подсчете всех возможных рисков. В развитых странах – и то совсем непросто начать новый бизнес, а там ни тебе жутких пожарников, ни кошмарной СЭС, ни налоговиков с сотней проверок за год! Просто люди чего-то не учли и прогорели. А в нашей стране, где нет пока ни отлаженных каналов сбыта, ни профсоюзов, ни ассоциаций разного рода производителей, – тем более непросто. И если во всем этом хаосе мы еще и рискуем – для меня это, знаете ли, сюрреализм какой-то. Мало того что человек идет по канату и должен был бы руками и ногами за него цепляться, он еще и сальто на нем делает без страховки. Поэтому в наших условиях в бизнесе нужна не просто ответственность, а гиперответственность.

А пока даже обыкновенной ответственности нет. Мы привыкли, что все сваливается откуда-то сверху. Удача у нас приходит откуда-то «сверху», финансирование – «сверху», даже заказы, и те с этого «верху» должны прийти. И именно в этом проблема малого бизнеса – отсутствие должной ответственности. А то какое у нас сейчас представление о малом бизнесе? Кто-то «срубил», понимаешь, денег и говорит: «А вложу-ка я их в какое-нибудь дело, найму персонал, а сам буду в потолок плевать». Безумие.

Если ты собираешься затеять некое предприятие и хочешь, чтобы оно качественно работало, ты должен сам там от зари до зари присутствовать. Ведь это ты вложил деньги, это твои деньги, а не персонала. И когда персонал начнет халтурить, дуракавалянием заниматься и посылать клиента на три буквы – все это он будет делать на твои деньги. Это будет праздник непослушания в рамках отдельно взятого малого предприятия, которое по этой причине благополучно и загнется.

Во всем мире хозяева лавок, магазинчиков, салонов, галерей ни на шаг не отходят от своего детища. Они будут сами стоять за прилавком, работать с vip-клиентами, ходить по территории и контролировать, контролировать и еще раз контролировать. Держать руку на пульсе. И это не фантазия – американский миллионер, занимающийся выращиванием кукурузы, который с упоением рассказывает российскому «коллеге» про свой бизнес, стоя по колено в грязи посреди кукурузного поля и с восторгом демонстрируя ему початки. А наш бизнесмен глядит на это дело с дороги в своем костюме от «Гуччи» и никак не может взять в толк, почему миллионер залез в какой-то навоз, извините, и там копошится. Ну, потому что он этим занимается, это его дело, это его имя, это его жизнь! Где у нас такое отношение к делу? А ведь оно у нас было. Посмотрите на старые дома на Невском проспекте, на дореволюционные фотографии. Люди ставили свои имена на фасады домов, которые построили, на стены своих магазинов, аптек, мастерских. Они гордились тем, что они делали. Мне интересно, у кого сейчас хватит смелости вот так погордиться тем, что он делает? Из тех, кто что-то действительно хорошо делает.

– Разве что Тиньков. Но он у нас такой один.

– Да, теперь у нас, как это ни парадоксально и ни ужасно, стыдно гордиться своим делом, своим успехом. Ну, как-то совестно. Мол, выпендрился. Мол, богатый, и все можно? А коли богатый, у кого утырил?..

Почему не любят успешных людей

– Андрей, вы очень живописно описали этого типичного персонажа: «Ага, значит, богатый? Говори, у кого утырил!» Вот такое отношение к успешным людям мне противно до глубины души, просто коробит. И я не понимаю, откуда это идет. Почему у людей возникает раздражение, когда просто мимо проходит человек уверенный, улыбающийся, хорошо одетый… в общем, явно успешный в жизни. Вот почему он вызывает такие эмоции?

– Сейчас я как врач порассуждаю. Из вашего описания я делаю вывод, что тот, кто смотрит и испытывает раздражение, – он неуверенный, переживает какие-то стрессовые события, у него нет чувства защищенности, он находится в состоянии внутреннего напряжения и апатических представлений о действительности. Так? Я все правильно пока о нем говорю?

Я согласно киваю.

– Он говорит, что в настоящем все плохо, он не видит никаких перспектив в будущем… Я все правильно понимаю и перечисляю?

– В общем, узнаваемо.

– Поздравляю, Татьяна, мы с вами перечислили все симптомы депрессии. Это очень важно и очень серьезно. Наш народ переживает тяжелейший и системный стресс. Мы в целом находимся в нездоровом психическом состоянии. И то, что мы мало улыбаемся, – это не потому, что мы слишком замкнуты, а потому, что нам впору антидепрессанты распылять с самолета в виде аэрозолей, чтобы люди их вдыхали и им становилось чуть-чуть легче в этой жизни. Шучу.

Такая агрессивность в отношении людей успешных, состоятельных связана с тем, что население России травмировано, и такая массовая раздражительность – это просто один из симптомов психического нездоровья. Журналистка, которая работает в одной из газет, где выходит моя колонка, и сортирует письма читателей с вопросами к доктору, после первого месяца работы позвонила мне и сказала: «Андрей, я просто в шоке! Столько писем! Просто горы! И такие проблемы – хоть плачь! Господи, какая же у нас большая страна!» «Ну, а вы думаете зачем я пошел на телевидение делать программу о психотерапии?» – спросил я. И на самом деле, после всего, что с нами случилось, мы не можем быть «огурцами». Мы себя неважно чувствуем. Вот откуда эта раздражительность, это напряжение, это неприятие всего нового. Все это во-первых.

Во-вторых, на мой взгляд, тут не вопрос зависти, как обычно думают, тут вопрос внутренней позиции. Мы, раздражаясь на преуспевающих людей, по большей части не верим в то, что и у нас все это может быть. Но при такой позиции у нас действительно ничего и никогда не будет. И надо отдавать себе в этом отчет. Потому что если вы говорите себе: «У меня никогда этого не будет», – то после этого вы не сделаете ни одного шага в том направлении, чтобы у вас это было. А если у меня этого никогда не будет, рассуждаю я, а я нормальный, то, следовательно, эти «успешные» достигли своего успеха каким-то неправедным путем. И дальше появляется идеология неправедного пути, которая уходит своими корнями в начало девяностых, когда обогащение и вправду было, мягко говоря, не особенно праведным. Но я прошу прощения, при чем тут начало девяностых? «Иных уж нет, а те далече» – это по поводу тех, кто тогда так обогатился. Сегодняшний успешный человек – это уже другая генерация.

Поэтому в нашем случае я на самом деле поставил бы диагноз «депрессия». Вот честное слово! Я не преувеличиваю, потому что люди реально травмированы. И если потом вы продолжите идти по улице с этим человеком, который так «неправильно» среагировал на успешного бизнесмена, и заговорите с ним, то он вам выдаст всю клиническую картину тяжелейшего депрессивного состояния. И такому человеку вообще сложно что-то объяснить, за него думает депрессия, а не он сам. Депрессия же ничего хорошего ни о ком не думает, ни о самом человеке, ни о мире, ни о людях, его окружающих.

Если вы помните этот ажиотаж, когда выдавали ваучеры, – все уже в мыслях были миллионерами. Каждый гордился тем, что у него есть свой ваучер, с помощью которого он в скором будущем станет магнатом. И все были уже абсолютно готовы быть успешными и богатыми людьми, ни у кого никакого отторжения по этому поводу не возникало. Правда, без приложения каких бы то ни было сил… Проблема в том, что вот если так выдать «народное достояние» народу, то ведь это не «достояние», а только фантики. А как иначе? Конфеты же надо делать! Где поставщики чанов с вареньем и шоколадом?

Поэтому мне кажется, что в подобных ситуациях мы видим не ненависть или зависть к богатым, хотя и они, понятное дело, существуют, а проявление общего депрессивного состояния. Сначала разочарование было – пообещали блага неземные, а при дележе собственности российской ничего не дали. Потом последовала утрата всех финансовых гарантов (сбережения сгорели, пенсии в фикцию превратились), инфляция, мошенничество в особо крупных размерах – «МММ», «Чара»…

Эх, повезло Мавроди: его имя войдет в школьные учебники истории: он уже стал вехой, которая изменила сознание и психологию целого народа.

– Мавроди, вообще-то говоря, заставил людей задуматься, что это все серьезно – вопрос денег, вложений, заработка. Что все в капиталистическом мире иначе и посложнее, а не как прежде – «все равно через месяц зарплату дадут». Могут, оказывается, и не дать. И то, что Мавроди своими действиями напугал значительную часть населения страны, в каком-то смысле было даже положительным моментом. Он снял вот этот флер романтизма, что, мол, у нас тут свобода, страна богатая, а поэтому живи – не хочу, денег – во! Не «во». Напугал и заставил задуматься. Впрочем, и отрицательную сторону всех этих пирамид, конечно, нельзя преуменьшать. В массовом сознании закрепилась мысль, что, мол, никому нельзя доверять, что богатые делают все нечестным путем. Так что завидовать Мавроди не приходится.

Ну и потом, большое количество людей присутствовало при реальном переделе собственности. У нас ведь на самом деле за нее воевали, реально убивали, «крышевали» и так далее. Сколько у меня было пациентов, для которых это не россказни, а факты личной биографии? И не со-счи-та-ешь! Есть, разумеется, люди и кроме Мавроди, которые в этом смысле несут моральную ответственность за то, что народ не доверяет богатым, считает их «неправильно» богатыми. Но многие из них уже все – ушли, так сказать. Криминальные авторитеты, с которыми иногда ассоциируются современные бизнесмены, новые русские в малиновых пиджаках, черных очках и с цепями, – вы что думаете, они в Государственной Думе сейчас сидят? Нет. И крупными компаниями другие люди руководят. Революция, как известно, пожирает своих героев.

– А кто эти люди? И как они добились такого успеха?

– Есть разные пути. Вы знаете, я категорический противник идеи, что есть некие время и место, где судьба тебе улыбается. На переломных этапах истории, допускаю, могут быть такие места с огромным количеством возможностей. Но с одним условием: ты должен их использовать. Если ты был директором огромного металлургического комбината в момент его приватизации, ты потом можешь оказаться в топке этого комбината, можешь оказаться на улице потому, что тебя уволили, а можешь превратиться в его хозяина. И это уже не вопрос везения или случая. Надо просто двигать локтями и мозгами в этот момент. Да, было тогда много страшных вещей, и трупы были, и все на свете. И то, что кто-то тогда оказался директором этого комбината, – в целом случайность. Но вот то, что потом стал его хозяином, – уже нет. Но это бывает только на переломных этапах. Вот сейчас если будет еще революция – шучу я, – то все переделится снова. Только где мы будем в этот «счастливый» момент находиться?

А в остальном успех – это плод долгих усилий. Мне приходилось про себя читать – мол, вот, вылез на «Первый канал», и сразу книжек целые полки, на него «негры» литературные работают! Смешно. У меня все эти книжки еще до «Первого канала» были и до «Домашнего», за исключением, может быть, четырех или пяти, которые я за последние два года написал. Но, я так понимаю, эти очаровательные в своем роде «свидетели» моего «успеха» в книжных магазинах редко появляются, а то бы они об этом знали. И это показательно – вот сколько раз я давал интервью зарубежным журналистам, никто ни разу не спросил меня, как вдруг мне удалось стать таким успешным. Западному человеку понятно, что «вдруг» никакого успеха не бывает. А наши – это что-то с чем-то! «Признайтесь, кто вложил деньги в доктора Курпатова? Почему вы оказались на телевидении?» – и тому подобная вакханалия наивности. А потом выходят материалы с сенсационными заголовками: «Оказывается, до телевидения доктор Курпатов проделал большую работу!» Боже-боже! А разве могло быть иначе?..

Всего и сразу

– Тогда следующий вопрос логичен. Я недавно до хрипоты спорила с одним молодым человеком, который сейчас как раз обдумывает свое профессиональное житье, на тему «У кого больше возможностей преуспеть, – у них сейчас или у нас тогда?» А как бы на него ответили вы?

– Ответ прост: сейчас возможностей гораздо меньше… Но это если ты не собираешься работать. Раньше, конечно, тебя все равно бы устроили на работу и ты бы там успешно тунеядствовал, занимаясь творческими перекурами за свою символическую зарплату. Сейчас такой номер, скорее всего, не пройдет. Но для людей, которые хотят работать, для которых работа – это способ самореализации, – возможностей больше. Это правда.

– Работать – это да. А ЗАработать?

– О, вот это вообще большая проблема! Мы, наконец, на нее наткнулись. Дело в том, что у нас в головах витает странная мысль, что хороший заработок – это много и сразу. То, что хороший заработок – это долго, постепенно, последовательно и не всегда стабильно, – ну это мы как-то, наверное, понимаем (абстрактно), но внутренне не принимаем категорически. Вот много и сразу, так чтобы разбогатеть до неприличия и навсегда, – это нам понятно, это мы согласные, принимаем всецело. «Что бы было, если бы у тебя был миллион? А лучше – десять!» – вот такая примерно у нас система размышлений.

Точно! Именно это и имел в виду мой знакомый, когда жаловался, что золотые деньки закончились и сегодня очень сложно придумать что-то такое, что приведет к быстрому обогащению. А вот в «мутные» девяностые у нас была гора возможностей на чем-то «приподняться» и стать миллионерами в одночасье.

– Если молодого человека интересует работа, которая сразу сделает его богатым, то это большая ошибка. В действительности большая часть работы поначалу – это работа в долг. В смысле, что это еще ты должен приплачивать за то, что тебя учат профессии, учат работать. То, что тебе за твое обучение еще и платят, – это в общем благотворительность в надежде на то, что ты это потом как-нибудь вернешь. Некий аванс доверия.

А зарабатывать «много и сразу» – это фантастика. Потому как кто ты такой, чтобы много и сразу? Количество тех, кто за такую зарплату, за возможность заработать бьется насмерть, преогромно. Больше чем предостаточно! И они уже столько прошли раундов, тренировок, что лучше не соваться, потому что размажут по стенке и даже не заметят. А настроенность на работу, которая даст тебе профессию, которая сделает тебя уважаемым и состоятельным гражданином, но не сразу, а после нескольких (подчас многих) лет профессионального ученичества, – о таком наши молодые люди действительно мечтают нечасто.

Может быть, все это потому, что им об этом не рассказывали? Поколение, которое их воспитывало, было разочаровано в профессии, в том, что она может человека прокормить. Мы же все лишились профессии, реально – все! Журналистам пришлось стать другими журналистами. Ну совершенно! У них все должно было в голове поменяться, чтобы они могли продолжать работать по специальности. Учителя должны были ого-го как поменяться, у врачей произошли существенные изменения в характере работы. Я уж не говорю про инженеров, биологов, физиков, химиков, математиков, юристов и экономистов. Ну что такое советское экономическое образование по сравнению с нынешним? День и ночь! По крайней мере то, которое сейчас нужно, а не то, которое зачастую преподают.

Вот и получилось, что поколение, которое их воспитывало, – оно как бы транслировало низкую ценность профессии и профессионализма. И вот молодые люди собираются зарабатывать, не обладая навыками ни в какой области. Не верите? Вы у них просто спросите: «Хорошо, я согласен – беру тебя на работу. Только ты скажи, за что конкретно я буду тебе платить?» Вот такой разговор: «Конкретно что ты будешь делать?» Если вы с ним начнете говорить предметно, зная отрасль, то через три минуты сможете прекратить дискуссию, потому что, в общем, дискутировать уже будет не о чем. Они не понимают, что нужно производить и как зарабатывать – конкретно. Поэтому покажите ему деньги, достаньте пачку из внутреннего кармана и спросите: «Как?» И пусть скажет, понимаете? Пусть подумает хорошенько и скажет. Это – единственная возможность объяснить так, чтобы он понял, что такое профессия на самом деле.

Я могу сказать, что я буду делать, если мне такой вопрос зададут. Вы сможете ответить. Пусть и он ответит… Тогда все будет понятно. Я могу сказать: «Знаешь, дружочек, у тебя шанс – один из пяти, – что ты заболеешь клинической депрессией. Один из двух – что будешь страдать болезненной зависимостью. Один из трех – что у тебя появятся нарушения сна. Один из четырех – что ты подхватишь психосоматическую болезнь. Один из десяти – что у тебя будет фобия…» И сразу состоится у нас понятный разговор, ведь то, что я могу предложить – лечение этих болезней, – имеет ценность и вес.

Своим горбом

– Кстати, Андрей, по сравнению с советскими временами у нас произошло серьезное изменение представлений о «денежных» профессиях. Раньше специальности, связанные с физическим трудом, ценились государством гораздо выше. То есть строитель или слесарь на заводе получал 300 рублей, а инженер с высшим образованием на том же заводе – 120. Сейчас же – ровно наоборот, и появилось мнение о том, что своими руками, «своим горбом» много денег не заработаешь…

– Так и есть. В капиталистической экономике невозможно быть богатым человеком просто потому, что ты механически выполняешь какую-то работу. С тобой конкурирует огромное количество людей и машин. Они могут тебя заменить, а если твой труд не уникален, он – дешевый.

Тут логика примерно такая: если ты не делаешь ничего особенного и творческого – ты ленишься. А если ты ленишься – с чего тебе много платить? Не хочешь за эти деньги работать – пожалуйста, мы другого наймем. Белорусы к нам приедут, молдаване, узбеки… и будут строить, копать, дороги класть. За копейки. И еще будут благодарны за эту работу, за то, что они теперь могут обеспечить свои семьи, своих детей.

Если ты заменяем, ты никогда не будешь получать много. Все. Конец дискуссии. Поэтому важно, чтобы твое дело приобрело личное, особенное, индивидуальное, качественное звучание. Если ты движешься по этому пути – будешь богатым. Нет – будешь бедным. А если еще кого-нибудь научишь и организуешь – то будешь очень богатым.

Мир так устроен. Возможно, это надо объяснять? Если ты делаешь то, что легко повторит любой другой, – извини, пожалуйста, ты никогда не будешь получать много. Таковы правила и законы жизни. Поэтому, если хочешь стать богатым, будь добр, подумай сначала над тем, что ты можешь сделать такого, чего другой не может. Стань «ноу-хау». И твои шансы сразу повысятся.

Переход количества в Качество

– Андрей, а давайте посмотрим на новые возможности работы и заработка с психологической точки зрения?

Меня этот вопрос очень интересует. Сейчас появились разные новые стратегии построения профессиональной карьеры, новые моды и веяния. Я иногда «примеряю» их на себя и понимаю – нет, не пойдет, тесновата кольчужка. Как-то по душевному складу не подходит. Например, современное экономическое образование – программа MBA[2].

«Корка» MBA на рынке труда уже больше нашего диплома ценится. А по данным статистики, в 2005 году только соцпакеты у выпускников МВА были на 15% выше, чем у тех, кто в обычных вузах учился. Я не говорю уже о зарплатах! Но мне этот профессиональный путь не близок. Кто же тогда эти люди с психологической точки зрения – то ли новые наемники, то ли новейшие русские? И вообще – за какими работниками будущее?

– Мне кажется, что есть два направления, по которым развиваются компании и корпорации. Выпускник MBA хорош для корпораций, у него мозги специально для такой системы «заточены». Он все время обучения имел дело с разного рода тестами, а корпорация – это такой своего рода сложноорганизованный тест.

Для компании, куда «корпоративный дух» еще не пробрался, выпускник MBA – зачастую самая настоящая головная боль. В компании надо быть, что называется, «на подхвате», держать «нос по ветру», быстро включаться в новые проекты, подчас кардинально менять свою профессиональную направленность, быть, так скажем, разнопрофильным многостаночником. «Корпорация» – это слон, который размеренно шествует по саванне, а «компания» – мелкий хищник, который ориентируется по ситуации и подстраивается под вечно меняющиеся обстоятельства.

Coca-Cola – она, знаете ли, и в Африке – Coca-Cola. А если ваша компания какую-нибудь целлюлозу производит или цистерны пластиковые, то тут надо уметь «вертеться» на рынке. И для того чтобы вертеться – МВА не нужен. Смекалка нужна и живость ума. Креатиff, понимаешь! Нужно держать в голове всю систему организации своего производства, понимать все линии внутренних и внешних связей, включая «человеческий фактор» – Федора Петровича и Ивана Иваныча: кому в какой ситуации позвонить, кому что и как сказать, где достать, куда сбыть, какие оборотные средства откуда выдернуть и куда всунуть. А в корпорации – у тебя твой уровень, твой отдел или «департамент» даже. Ты что-то придумал, а потом идешь в отдел маркетинга, в отдел рекламы, потом в коммерческий, потом в отдел по связям… И они уже там – в этих отделах – каждый в рамках своего разума решают, почему то, что ты придумал, никуда не годится. Скукота. Это правда. Но многим нравится.

Это два разных пути. Карьера в «корпорации» – это одна история, в «компании» – другая. Первая в чем-то сродни военной системе. Здесь люди ходят на службу, выполняют свои уставные обязанности в четко очерченном сегменте. На этой работе, конечно, бывают нештатные ситуации и даже войны. Но главное психологическое отличие работы в «корпорации» в том, что работа никогда не будет для тебя личным мероприятием, фактом твоей жизни, а не «личной биографии». Ты не болеешь за работу, и этот путь в профессии не приносит баснословного дохода. Но, с другой стороны, он делает жизнь стабильной и понятной. После того как ты наработал послужной список в нескольких крупных корпорациях на серьезных должностях, ты можешь вообще больше не думать о зарплате, а спокойно кочевать из одной корпорации в другую, и везде тебе будут платить высокую зарплату – за своеобразную «выслугу лет». Такие персонажи тоже встречаются.

Что касается нашего родного, аутентичного, так сказать, российского бизнеса, не испорченного западной корпоративной культурой, – тут нужны работники принципиально иного склада. Любовь сотрудников к делу, которым они занимаются, к продукту, который они производят, к тому, что у них получается в результате их действий, – это и есть самый важный критерий качества развития компании, но не корпорации. Здесь очень важна преданность делу, которым ты занимаешься. И в этом смысле, мне кажется, это вообще единственный возможный вариант для России. В корпорации же вы иногда вообще не понимаете, что именно производит махина, которой вы из своего отдела в меру должностных обязанностей управляете. Вы, по большому счету, производите бумагу, а все остальное происходит на каких-то низовых уровнях, которые и рассмотреть-то «сверху» трудно, а исчисляется происходящее в каких-то законах больших чисел, которые представляются почти метафизическими, переложи их на жизнь обычных людей.

Вообще, мне кажется, каждый из нас должен научиться гордиться тем, что он производит. Вот ты производишь какие-то булки – гордись этим! Просто бей себя кулаком в грудь, что ты производишь эти самые лучшие булки в мире! И если ты так к своей работе относишься, то, завидев в цеху крысу, ты такой порядок там наведешь, что никому уже мало не покажется. Если ты производишь какую-то услугу, например у тебя парк такси из десяти машин, ты должен так чувствовать: у тебя лучшие машины в мире, лучшие водители, которые так знают город, как никто его не знает. Потому как если будет такое отношение, то и вложения будут соответствующие, а если вложения будут достойные, то и результат не заставит себя ждать. Если я произвожу журнал, то это такой замечательный журнал, что прямо хоть стой хоть падай. У меня лучшие журналисты, лучшие фотографы и дизайнеры, и мы делаем для своего читателя такой журнал, что он оторваться не сможет, пока от корки до корки не прочитает.

Вот если каждый из нас начнет с гордостью, с любовью говорить о том, что он делает, у нас появится КАЧЕСТВО. А пока мы как-то странно понимаем «качество»: у нас качественная машина – это та, которая не ломается, поэтому она дорогая, а дешевая – это та, которая ломается. Но качество машины, вообще-то говоря, не в том – ломается она или не ломается (если ее кто-то кому-то продает, то она по определению не должна ломаться, иначе это брак и торговать этим нельзя), а в том, каков объем ее дополнительных возможностей, прибамбасов, так сказать, – и все это поверх того, что она не ломается. Поверх! То, что она не ломается, – это не качество, это обязательное условие, а качество уже поверх этого. В общем, как-то не ощущается у нас такой параметр – качество. Качество услуги, качество продукта. Вот почему в мире львиную долю национального валового продукта производит мелкий и средний бизнес.

Кажется, понимаю, к чему клонит Андрей. Когда-то давно, на южном рынке, я подошла к палатке с чебуреками и спросила продавца: «А вы туда внутрь много мяса кладете?» Пока тот молча переваривал мой вопрос, из подсобки высунул голову хозяин чебуречной и с гордостью произнес: «Дэвушка, да мы в них ДУШУ вкладываем!»

– Совершенно верно, в свое дело нужно вкладывать душу. И когда так, то это и купить хочется. Да, корпорация Nestle развивается, получает прибыль, но чтобы я вот так сорвался и побежал покупать Nescafe – это вряд ли. Ну куплю, конечно, но, знаете, без особых эмоций. А с удовольствием мы купим и выпьем какой-нибудь ароматизированный, специальным образом обжаренный и приготовленный кофе, который выпускает маленькое производство. Где люди вкладываются в продукт, обеспечивают его качество, гордятся им.

И надо научиться гордиться результатами своего труда. Сделал ты замечательную вещь – гордись этим! «А вы пробовали мою сметану? Попробуйте, не пожалеете!» – и я буду искренне это говорить, потому что вкладываю в свою сметану душу и уверен поэтому, что моя сметана – самая лучшая сметана в мире. Вот когда так будет – что-то начнет меняться.

А пока вопрос к работнику: «Тебе самому-то нравится, что ты сделал?» – странным образом повисает в воздухе. Почему? Потому что этот самый работник даже не задумывался о том, нравится ему то, что он сделал, или нет. Он просто сделал, чтобы сделать или чтобы отвязались, и самим этим фактом доволен. Не тем, что он сделал, а тем, что он сделал и поэтому больше может не делать.

Портреты трудящихся в интерьере

– Андрей, но и госсектор у нас тоже никуда не денется, бюджетники наши. Не стоит о них забывать. Можете нарисовать психологический портрет работника, сотрудника каждой из сфер, которые мы уже обозначили?

– Что касается работников бюджетной сферы, то тут в капиталистической экономике работает такой принцип: бюджетные ставки в целом занимают люди с низким уровнем социальной активности, то есть с низким уровнем личностных амбиций и притязаний. Наверное, это вполне естественно, ведь каждый из нас в какой-то момент жизни, согласуясь со своими потребностями и умонастроениями, совершает этот выбор – или стабильность при отсутствии больших перспектив (и тогда это бюджет), или большие перспективы, но никакой гарантии стабильности (и тогда это частный сектор). Одно и то же образование, но разные способы его употребления…

– Есть исключения? Ну, например, гениальный ученый, которому в КБ или НИИ будут платить миллион?

– Государство никогда не будет платить сверхъестественных денег, будь ты семи пядей во лбу. Но ты получишь гарантированную зарплату, статус, а в ряде случаев – как, например, с этими КБ – возможность заниматься тем, что тебя по-настоящему интересует. В коммерческой сфере от тебя будут требовать то, что пользуется спросом. И фундаментальной наукой в конструкторском бюро, конечно, не позанимаешься. Впрочем, корпорации, надо полагать, гениальность, употребленную для потребительских нужд, оценят достаточно высоко.

– Но в каком смысле вы говорите о «низком уровне социальной активности»?

– Тут все очень просто. Задумайтесь над тем, какое количество деловых контактов ожидает человека в бюджетной сфере и в коммерческой деятельности. Условно говоря, сколько надо произвести звонков, деловых встреч, переговоров, договоров и так далее – в одном случае (бюджет) и в другом (коммерция)? Очевидно, что от бюджетника не требуется такой социальной напряженности – базовые вопросы за него решены, дальше он только выполняет свои обязанности в рамках определенного ему государством коридора. А в коммерции – нет, тут постоянное движение, поиск новых ниш, новых возможностей, способов употребления своих знаний. Поэтому множество контактов, партнеров, соглашений, что, конечно, далеко не каждому под силу да и не каждому по нутру.

– Вы имеете в виду количество задач, где надо принимать самостоятельное решение?

– Да, и принятие решений в том числе. Новый контакт, новый проект, какая-то внештатная ситуация, изменение определенных значимых показателей в сфере деятельности, вообще всей ситуации в экономике и бизнесе. В государственном секторе редко когда раздается телефонный звонок с какой-нибудь «новостью», требующей принятия неких экстраординарных решений. Редко. А так – проведут в лечебном учреждении конференцию врачей (обсудят какую-нибудь новую инструкцию, которую «сверху» спустили), педсовет в школе организуют (согласуют планы и программы), планерку на каком-нибудь гособъекте… Причем это происходит раз в полгода или раз в месяц, редко где раз в неделю.

Теперь берем малый бизнес. Бизнесмен хочет договориться с некой сетью магазинов по поводу реализации своего нового продукта, ему необходимо найти оптовиков, которые сделают ему какие-то ощутимые скидки по запчастям и по расходным материалам, он думает, как оптимизировать расходы на рекламу и так далее. Это огромный объем действий, которые производит представитель малого бизнеса для того, чтобы получить прибыль, увеличить возможность распространения своего продукта, его рекламы. Сколько звонков в день он получит и сколько раз сам позвонит?

– Десятки.

– Ну, хотя бы пять раз в день он точно будет очень серьезно разговаривать. Теперь возьмите крупную компанию. Там телефон вообще не перестает звонить! Поэтому вопрос в социальной активности, в постоянной готовности человека к новым и новым социальным контактам. На самом деле я поражаюсь руководителям корпораций, крупным бизнесменам, представителям топ-менеджмента. Их способность и готовность в любое время суток говорить на любую рабочую тему впечатляют. Они всегда готовы заниматься работой, всегда. У них нет такого понятия, как «выходной». Выходные, конечно, есть, но так, чтобы ты ему позвонил, а он тебе сказал: «Извините, у меня выходной», – такого не бывает. «Нет, нет, давайте!» – такой ответ. И вперед, и с песней!

При этом такой человек сам активно ищет новые социальные связи – назначает встречи одну за другой, генерирует идеи, привлекает новых людей. Количество активности, которое он производит, – запредельное. Я просто знаю таких своих клиентов… Смотришь на них, и возникает ощущение, что у них батарейка просто не садится. Никогда! У него работа уже закончилась, он двадцать пять встреч сегодня провел, на пятьдесят звонков ответил, три десятка писем составил, пять контрактов подписал, и кажется: сиди уже себе не шевелясь и смотри в потолок! Не-е-е, он давай еще что-то делать, кому-то звонить, с кем-то общается, обсуждает что-то…

– Андрей, а это не патология? Может, вы просто описываете классического работоголика?

– Нет, болезнью это назвать никак нельзя. Хотя соглашусь, что это и не норма, – если понимать норму как нечто среднее. Таких людей по сравнению с общей массой, конечно, немного. В этом смысле их поведение «ненормально», но и не болезненно. Просто от природы мы разные – есть те, кому других людей не хочется видеть никогда, а есть те, которые готовы с этими людьми горы ворочать день и ночь, и ничто их не останавливает. Это биологическая детерминанта.

Кому-то такой «социальный тонус» от природы достался, кому-то – другой. Сказать, что кому-то повезло, а кому-то нет, – нельзя, потому что счастье – это соответствие твоих индивидуальных особенностей твоей (организованной тобою) социальной действительности. Поэтому для одного счастье – миллион контактов, для другого – пассивность и наблюдение за цветением сакуры. И ничего с этим не сделать, а как результат: один счастлив на бюджетной ставке, другой – на вольных хлебах рыночной экономики.

И последние так активны не потому, что им «денег мало», или «им больше всех надо», или потому что они «психи». Не мало, не надо и не психи, просто они нуждаются в таком объеме такой работы. Это как с обменом веществ – один ест и ест, а весит всего чуть-чуть, другой же чуть съел – уже два килограмма набрал. Кому-то надо десять часов в сутки спать, а кто-то и четырьмя обходится. Ну, особенности…

Поэтому если вы меня спрашиваете, что лучше: быть активным и деятельным бизнесменом или работником бюджетной сферы – размеренным и неторопливым, то я вам так скажу: если у тебя нет готовности двадцать четыре часа в сутки быть социально активным, но при этом ты точно знаешь, что есть в жизни такое счастье – лежать на диване и плевать в потолок, то десять раз подумай, нужен ли тебе пост президента компании и свой бизнес…

Успех – это то, что бывает с другими

Об успехе мы с Андреем условились поговорить отдельно. Ну просто потому, что успех как термин, в который люди вкладывают какой-то свой смысл, живет сам по себе. Он каким-то образом связан с работой, деньгами, но явно не самым прямым.

Что считали успехом в жизни при социализме, а что вкладывают сейчас в это понятие? Из-за чего люди чувствуют себя успешными и, наоборот, неуспешными? И приходят на прием к психотерапевту: «Доктор, помогите мне, я неудачник, я не могу добиться успеха в жизни». Доктор Курпатов снова удивляет меня нетривиальным вопросом.

– А вы видели людей, которые говорят, что они успешные?

– Я знакома с людьми…

– …которых вы готовы назвать успешными.

– От них просто разит успехом, другого слова и не подобрать.

– Вы знаете, довольно сложно определить «качество», которым ни один человек себя обозвать не в силах. Люди обычно говорят: «Я неплохой бизнесмен», «я неплохой артист». Но никто не скажет: «Я – успешный артист» или «я – успешный коммерсант». Я – «хороший коммерсант», я – «отличный коммерсант». Я – «необыкновенно хорош». Это пожалуйста. Но сказать о самом себе: «Я успешный» – это как-то странно.

Успех, мне кажется, – это некая оценка, в которой есть некое пропорциональное соотношение, с одной стороны, вложенного труда, неких усилий, а с другой – результата этих усилий. Поэтому человека, который так сам себя оценивает, трудно себе представить. Очевидно, что он вкладывал труд. Ему это и так понятно. Как и то, что достигнутый им результат – есть результат его труда. Это ему тоже очевидно. В этом смысле понятие «успеха» не является личным. Оно оценочное, внешнее, стороннее.

– То есть как у Бродского: «Смерть – это то, что бывает с другими»?

– Да-да. И успех – это то, что бывает с другими. В этом смысле психологическая ценность такого понятия не слишком велика.

Проблема в том, что мы еще не научились восхищаться успешными людьми – не умеем, не научились, не знаем как. Вы подумайте, ведь раньше не успех ценили как таковой, а то, что человек двадцать лет на производстве отработал. Медаль давали не за то, что ты хорошие половники выпускаешь, а за то, что ты это делаешь долго и мучительно: «За многолетний труд». И «Героя социалистического труда» давали за то, что ты сделал о-о-о-очень много половников, а не за то, что ты их как-то особенно хорошо сделал.

В свое время, когда я еще и года не отработал руководителем оргметодотдела по психотерапии города, мне дали грамоту «За многолетний труд по организации медицинской помощи…» Я на это говорю: «За грамоту, конечно, спасибо, но многолетний труд – это не про меня. Я меньше года в должности!» А мне говорят: «Ну так у нас других грамот нет, а как-то поощрить считаем нужным». То есть даже формы поощрения такой нет – «за хороший труд», «за успешный труд».

Мы еще просто психологически не готовы к «успеху». У нас это понятие до сих пор несет в себе какой-то негативный оттенок. В советской стране не было успешных людей, успешные – были там, на Западе. А у нас – нет, у нас – все равные, о каком «успехе» может идти речь? И до сих пор этот оттенок некой испорченности, ложности, неправедности «успеха» – последствие всеобщей уравниловки – дает себя знать. Мы не принимаем успешных людей, не ценим их, подозреваем во всех тяжких. Так что тут понятная историческая ретроспектива… И люди стесняются быть успешными, производить такое впечатление, именоваться такими. А если стыдно быть успешным, то о каком личном «успехе» как о национальной идее можно говорить?

В США идея self-made – люди, которые сами себя сделали, – является своего рода национальной, неким остовом всей культуры. Государство безусловно поддерживает тех, кто делает себя сам – себя, свою карьеру, свое дело. И ему это выгодно: просто хвалишь человека за то, что он креативно работает, а он в ответ работает в два раза креативнее и вообще в два раза больше работает. Просто хвалишь и поддерживаешь, а результат – экономический рост и увеличение общего благосостояния. Очень выгодно! Так сказать, «за спасибо».

А у нас пока национальная идея – Золушка. Несчастная, горемычная, страдала-мучилась, и воздалось ей сторицей, с неба упало. А то, что она много работала, перебирала всякие бобы да розовые кусты сажала, – это ведь со счастливым результатом никак не связано. Принц девушку не за это полюбил, а за красоту ее неземную и характер ангельский, то есть не за труды праведные, а за здорово живешь. И вот – мечта! Встречайте: пришла фея – птица счастья завтрашнего дня прилетела, крыльями звеня… В общем, таким странным, сказочным образом – по щучьему веленью – мы счастье допускаем, а «нажитое непосильным трудом» – это, извините, у нас реплика негативного героя.

Никаким «селф-мейдом» даже не пахнет. А от «успеха» – разит… Читай – плохо пахнет. Оговорочка по Фрейду.

Ну, я имела в виду не приятность, а силу запаха, силу ощущения. Это как нашатырный спирт – в чувство приводит… Кажется, я начинаю оправдываться. А значит, все-таки чувствую себя немного не правой.

– Ну-ну, и давайте теперь сравним – запах нашатырного спирта и запах розы, кстати сказать, тоже очень сильный. Понятно, что у нас в ассоциативном ряду успех оказался рядом с нашатырным спиртом, а не с розой. То есть это что-то такое «ядреное», «дерет» и «продирает». Может, и полезное, конечно, но в общем и целом – не из приятного. Вот такой милый образ… В результате же мы не формируем очень важное для общества представление о self-made-людях, о людях, которые сами себя сделали.

У нас есть, правда, люди-герои… Но герои они не потому, что много сделали для отечества, а потому, что необыкновенные трудности преодолели, несмотря ни на что. У нас есть такой герой – Маресьев, например. «Повесть о настоящем человеке»! А вот self-made нет. А на чем держится государство, страна, общество?

Знаете, Венеция стоит на своеобразных сваях. Брались бревна и забивались в эту их непонятную почву, под водой. Со временем деревяшки просаливались и становились жесткими, прочнее металла. Мне кажется, что в этой аналогии каждый успешный человек, self-made – это очередная свая, вбитая в основание города, которая позволяет ему быть крепче. Венеция стоит на этих сваях. А каждое здоровое государство стоит на этих людях, потому что они привносят свой успех в общую копилку, потому что чем успешнее отдельные граждане страны, тем успешнее страна. Это правило. Такие люди повышают запас прочности общества, увеличивают его возможности. Но пока мы будем – вольно или невольно – отбрасывать тень негатива и сомнения на этих людей, успеха России не видать. Это как пить дать…

Человек и работа

– Андрей, у вас вышло уже очень много книг, и каждая посвящена особенностям психологии людей, каким-то типичным проблемам, взаимоотношениям человека с собой либо с какой-то частью внешнего мира. Но почему-то я не нашла среди них книг про работу, про психологические правила трудовых взаимоотношений, про взаимоотношения начальника и подчиненного.

– В книге «Флирт глазами эксперта» ровно половина посвящена успеху в работе. В предыдущей книжке нашей серии – «Деньги большого города» – мы с Шекией, конечно, тоже никак не смогли обойти тему производственных отношений. Но вообще вы правильно заметили этот «пробел».

Хотя я, наверное, и не могу написать такую книгу. Обычно в книгах я определяю некую цель и показываю, как до нее добраться. Но для конкретного описания пути нужна карта, на ней должны быть обозначены дороги. Если дорог нет, если речь идет о пересеченной местности, полях и целине – я не могу показать, как доехать, я могу только дать человеку компас и сказать: «Двигайся на юг» или «Иди на север». Вот и весь рассказ. На книгу не тянет.

Почему? Потому что все, что у нас касается работы, не представляет собой сеть неких дорог, где есть понятные перекрестки, где действуют правила движения, где есть большегрузный и гужевой транспорт, есть развязки, некие автобаны, узкие улочки. У нас этого нет. У нас – «Поле, русское поле… Светит луна или падает снег…» И поэтому написать какую-то именно деловую инструкцию – не получится.

Все, чем я могу быть полезен в этой части, – это изложение принципов, главный из которых – изменение отношения к работе, изменение отношения человека к самому себе как к человеку работающему. То есть как нужно относиться к работе, чтобы она была тем, что тебе нужно, и как ощущать самого себя, чтобы быть эффективным в этом пространстве.

Работа и жизнь

– Последний вопрос – о месте работы в ряду других значимых для человека вещей. Каково гармоничное соотношение в жизни человека работы и не-работы?

Считается, что наша жизнь делится на три равные части: треть жизни занимает сон, треть – работа, и треть – все остальное: семья, дети, любовь, друзья, хобби… Вот об этой последней трети, не-работе, о личном пространстве, о близких взаимоотношениях Андрей пишет и говорит гораздо больше. Интересно, это отражает реальные или желаемые приоритеты? И еще: какое место занимает работа в этом комплексном «успехе в жизни»?

– Нельзя сказать, что работа должна занимать главное место в жизни человека. Но по факту это именно так, нужно отдавать себе в этом отчет. Что бы с тобой ни происходило – есть у тебя родители или они уже умерли, женат ты или развелся, обзавелся ты детьми или нет, есть ли друзья или не водится таковых, – ты в любом случае будешь хотеть есть, а значит, придется работать.

Работа – вещь обязательная и неизбежная. Этим я не хочу сказать, что она важнее дружбы, любви и заботы о ближнем. Но нужно понимать: в твоей жизни может происходить все что угодно, а работать ты будешь несмотря ни на что. За исключением, конечно, случаев утраты трудоспособности – по болезни или по старости, – и все. Ну или кто-то должен тебя кормить, если найдутся желающие. Но и это, посмотрим правде в глаза, задаром тоже не бывает. Какую-то плату с вас все равно потребуют. Если женщина не работает, то она трудится по дому, воспитывает детей, если мужчина не работает, то, например, секс-услугами расплачивается, альфонсом трудится. В общем, какая-то есть в этом своя логика.

Дальше вопрос – насколько это важно для качества жизни? Ответ однозначный – важно. Если человек не работает – он рано или поздно сходит с ума. Это действительно так, человек должен работать, у нас должна быть занятость. Возьмем в качестве примера жену богатого бизнесмена, которой не нужно работать и не нужно ничего делать по дому. Она все равно находит себе работу: занимается декорированием квартиры, производит некие телодвижения, чтобы выглядеть соответственно своему статусу, ищет себе деятельность в виде каких-то курсов, танцев, какого-нибудь особенного фитнеса, похудания. Это такая очень странная работа, но тоже работа. И чем она более нормированная, жестко организованная, чем она, прямо скажем, более вынужденная, тем, как ни странно, лучше. В нас есть сила, энергия, и если это добро не растрачивать на работу, то мирный атом превратится в военный. Это будут скандалы в семье, вечная неудовлетворенность собой и окружающими, будет огромный внутренний дискомфорт, чувство потерянности, ненужности и так далее. В этом смысле работа является биологически необходимой.

И если уж нам не избежать работы, то нужно правильно отстроить с ней отношения. Какие тут могут быть варианты? Первый: да, работа – это неизбежность, я не очень этим доволен, но и не собираюсь сильно из-за этого напрягаться, а на многое и не рассчитываю. Тут работа, там – свободное от работы время: рыбалка, пивасик, то-другое, пятое-десятое, дети, хозяйство… Надо понимать, что у тебя всегда есть такая возможность – минимизировать трудозатраты, сократив при этом уровень своих притязаний. Пожалуйста…

Но есть и второй вариант. Тут мы рассуждаем примерно следующим образом. Работа неизбежна, то есть ты понимаешь, что работать, хочешь или не хочешь, все равно придется. Но коли так, то ты решаешь, что лучше уж чтобы работа тебе нравилась, чтобы она тебя по-настоящему увлекала, чем отбывать восьмичасовую повинность пять раз в неделю. И в этом случае работа становится не только средством заработка, но и способом самореализации.

Можно, конечно, самореализовываться и в свободное от работы время – вышивание, игра в боулинг, беседы светские… А можно и на работе найти применение своим талантам и способностям. И в этом смысле ты автоматически ставишь перед собой задачу быть успешным, пусть и косвенно. Здесь важно, чтобы ты любил свое дело, занимался им так, чтобы можно было им гордиться, чтобы в любой момент ты мог сказать: я, мол, делаю то-то и то-то. И так сказать, чтобы при этом у тебя ничего внутри не дрогнуло и не ёкнуло: «Я вот так зарабатываю на жизнь. Я вот это сделал, у меня вот такие есть результаты».

Вот два варианта. И мне кажется, что серединной позиции здесь быть не может. Потому что в итоге все равно ерунда получится. Сами по себе деньги не являются долгоиграющей мотивацией для развития. То есть на первом этапе тебе такой мотивации, может быть, и достаточно: человек хочет заработать на дом, на машину, на бытовую технику, на шубу для жены, и это делает для него любую работу, приносящую деньги, увлекательной. Но в какой-то момент «обязательная программа» будет выполнена, все, что казалось «потолком» и «пределом мечтаний», будет достигнуто – дальше только звезды, но нам туда не надо. А работа – неинтересная, не увлекает, не позволяет развиваться, не занимает мозг… И что тогда? Ничего хорошего. Начинается всякое безобразие, что называется, пуститься на старости лет во все тяжкие, потому как невмоготу так жить…

Так что правильно, наверное, принять для себя это решение – мол, на работе только зарплата, никаких амбиций, самореализовываться буду по индивидуальной программе, и оставьте меня в покое. Или другой вариант – нет, работать я хочу с огоньком, я хочу, чтобы работа меня занимала, чтобы мне хотелось ее работать. При этом, конечно, и такая работа «с огоньком» – это труд, это усталость, ненавистный будильник по утрам, несчетные сверхурочные, это желание подчас все бросить и уже отправиться куда-нибудь полотером или фасовщиком дегтярного мыла. Но по сути это именно та работа, которая тебе нужна, чтобы ты чувствовал, что ты занят по-настоящему, что ты делаешь что-то, что позволяет тебе совершенствоваться, развиваться, в общем – твоя работа.

И тут еще важный момент: любая компания, любое производство, если оно не помирает, конечно, оно – растет. Взрослеют люди, которые находятся на нижних ступенях иерархической лестницы, их подпирают молодые. Но если человек просто отсиживает свое рабочее время, то у него даже естественного карьерного роста внутри компании не произойдет. Его просто спишут со счетов, не будут рассматривать его кандидатуру при появлении вакантных должностей на более высоком уровне. Сидел он на своем рецепшне сто лет назад, и хорошо, пусть сидит дальше. Ему уже сто двадцать, а рядом двадцатилетние девчонки крутятся и смотрят с недоумением: «Что здесь делает эта рухлядь?»

Нужно просто отдавать себе отчет в том, что время идет и ты должен расти. Ты не можешь, находясь в развивающейся системе, не претендовать постоянно на более высокую должность, чем та, которую ты занимаешь. И это нормально. Так должно быть. Иначе, скорее всего, тебя ждут неприятные разочарования. Придут молодые, и ты будешь чувствовать себя совершенно не в своей тарелке. И об этом лучше думать заранее. Поэтому и существование – работать как придется, особо ни на что не рассчитывая, мол, у меня другие ценности и приоритеты, я вот в церковь Свидетелей хожу, или на рыбалку, или пью исправно – не пройдет.

В общем, возможны оба варианта. Но ты должен сделать сознательный выбор. Работа в твоей жизни неизбежна. Выбери свое отношение к ней.

Понимаю, что Андрей показывает альтернативу, а в этом деле главная задача – ясность, и нет места полутонам и оговоркам, перечислению исключений из правил. Но все-таки что-то меня смущает. Речь идет об амбициях только в сфере работы? Или о жизни в целом? А если твоя жизнь разворачивается не в развивающихся, а в стагнирующих или разрушающихся системах? Например, антиглобалисты и члены «Гринписа» абсолютно уверены в том, что сам мир со всеми его развивающимися компаниями катится в тартарары, и реализуют свои амбиции, изо всех сил сдерживая это «развитие». А можно ли вообще рассуждать о жизни, например, религиозных деятелей или профессиональных диссидентов в терминах карьеры и амбиций?

Да, серединной позиции быть не может. Но могут ли сами амбиции лежать в другой сфере, отличной от производственной?

Работа и удовольствие

– У меня сильный внутренний протест против ваших слов.

– О, это самое интересное!

– Раньше у нас действительно было так: работа без удовольствия – это для денег, а удовольствие – это за деньги. А если, не дай бог, получаешь удовольствие от работы, то и деньги тебе тогда особо платить не надо. Именно поэтому в советские времена у нас работники физического, тяжелого и неинтересного труда получали много, а работники творческих профессий – копейки. «А неча! У тебя и так работа как хобби, сам приплачивать должен». Отсюда и «надбавки за вредность».

В наше время есть возможность выбирать. Работу наемную и свободную. Работу любимую и нелюбимую. Здесь даже выбора-то нет никакого – разве может быть выбор между худшим и лучшим?!

И вообще: человек не рожден для работы, работы в нашей жизни быть не должно, вот так! А должно быть любимое дело, которым ты занимаешься с удовольствием. И деньги, доход являются просто сигналом: то, что ты делаешь, нужно людям. И чем более полезным делом ты занимаешься, тем больше в результате у тебя будет денег. Потому что будет много людей, которым нужно то, что ты производишь, и которые готовы за это заплатить.

– Доктор наблюдает некоторое передергивание фактов… Получать постоянное удовольствие от работы? Это невозможно, это я вам как врач ответственно заявляю. Потому что удовольствие как психофизиологическая реакция не может быть связано с напряжением. Есть напряжение, а есть разрядка. Напряжение уходит, ощущается удовольствие…

– Примерно как в сексе?

– Ну, примерно… Когда утром надо вставать и идти на работу, на встречу какую-то, на совещание, человек сидит и думает: «И зачем я родился на этот свет?..», «За что мне все это?!», «Какого черта я этим занимаюсь?..» Хотя у него любимая работа! И проклинает все на свете, и стоит в ванной комнате и уговаривает свое отражение в зеркале: «Вася, ну пожалуйста, это надо сделать, надо идти на работу. Надо идти на работу. Надо идти на работу…» И, поверьте мне, это происходит с каждым, кто потом с пеной у рта будет вам рассказывать: «Как замечательно заниматься любимым делом!!!»

Это ложная установка – про перманентное удовольствие от работы. И лучше вообще не повторять ее лишний раз, а то, не дай бог, кто-то поверит. И что потом делать?.. Вот придет потом молодежь на работу к начальникам своим и скажет: «Я тут пришел за удовольствием! Какого лешего я встаю в шесть утра?! Почему я делаю работу, которая мне ну нисколечки не интересна?», ну и так далее.

Какое удовольствие? Сидеть и улыбаться? А у него поставки срываются, партнеры подводят, недостача, станок сломался, оборудование не завезли, с клиентами проблемы – это тоже в удовольствие? Или мы эти пункты сразу вычеркиваем, садимся и улыбаемся?.. Я понимаю, что ему нравится пышки выпускать, но есть огромное количество вопросов, которые связаны с этими пышками лишь косвенно, но они требуют своего решения, в противном случае – кранты пышкам. И это ему не в удовольствие! Хотя пышки он вообще-то любит.

«Я работаю в удовольствие» – это лирика. Когда я учился в школе, было у нас такое мероприятие – «производственная практика» называлось. В частности, мы ходили в универсам и фасовали продукты. Кто-то масло фасовал, кто-то овощи, я фасовал куриные яйца – по десятку в пакет. И получал гигантское удовольствие от этой работы. Сейчас вспоминаю об этом как о необыкновенном удовольствии, честное слово. Вы себе не представляете, это медитация высшего, лучшего качества! И если бы за фасовку яиц платили столько же, сколько за мою врачебную и прочую деятельность, то я бы уж точно выбрал фасовать яйца. Это, кстати сказать, тоже напряженный труд – не просчитаться, не разбить, вовремя успеть…

Мне кажется, Андрей здесь тоже лукавит. Я тоже с огромной нежностью вспоминаю свои «дзен-яйца» – это была заклейка конвертов. Когда любимая работа исполнительным директором и главным редактором газеты доводила меня до полного изнеможения, я спускалась в наш производственный цех и присоединялась к подготовке почтовых рассылок – Direсt mail.

В этой работе было все! Изгиб интеллекта и восторг красивых решений: как – лицом или оборотом – сложить рекламные листовки, как разложить их на столе таким образом, чтобы сэкономить доли секунды на сборку? Как быстрее и сноровистее вложить их в конверт, как одним движением заклеить сразу десять конвертов? Как быстрее и экономнее распечатать наклейки с почтовыми адресами? Но клеить конверты всю жизнь?! Ни за какие деньги!

– А к чему я об этом рассказываю? Да к тому, что удовольствие можно получать от любой работы! Только не потому, что она приносит тебе удовольствие, а потому, что ты решил получать от нее удовольствие. Выбрал то дело, которым бы ты хотел заниматься, такое, чтобы оно согласовывалось с твоими ценностями и приоритетами, и дальше – вперед и с песней, не забывая себе время от времени напомнить, что ты еще и удовольствие от всего этого получаешь… Когда выдохнешь в промежутке.

Если работа не только увлекательна, но и согласуется с твоими ценностями, отвечает каким-то твоим внутренним потребностям – это, конечно, важно. Тут дополнительный повод остановиться и прочувствовать удовольствие. Вот я занимаюсь медициной, психотерапией. Дело в том, что мне лично очень важно, чтобы люди вокруг меня жили лучше, более качественно, я физически тягощусь чужим страданием и испытываю счастье, когда понимаю, что это можно исправить. Мне это важно, это вопрос моих ценностей и приоритетов, и в этом смысле моя работа доставляет мне огромное удовольствие.

Но здесь такой нюанс… Мне часто говорят: «Боже-боже, доктор! Какая у вас замечательная профессия! Вы делаете людей счастливыми! Прекрасно! Мы тоже пойдем в психологи и будем делать людей счастливыми! Видеть, как люди улыбаются, – это же такое наслаждение!» Тут я, к сожалению, вынужден остановить это буйство фантазии: «Стоп, господа хорошие! Минуточку внимания. Кажется, кто-то чего-то не понимает…» К психотерапевту люди приходят с болью, со страданием, со слезами и отчаянием. И пока ты с человеком работаешь, он тебе сообщает свое страдание, ты для него как страдание-приемник: он выливает, а ты принимаешь, он выливает, а ты принимаешь. Ты пациенту нужен. Потом ему становится легче, он улыбается, потребность в докторе отпадает, и пациент уходит, оставив психотерапевту «улыбку Чеширского кота». Это нормальная практика. Доктор не является приемником счастья, он приемник страдания. Счастье потом будут принимать от твоего бывшего пациента другие люди.

Поэтому я бы не путал молодых людей рассказами о работе, которая доставляет кому-то какое-то огромное, несказанное прямо-таки удовольствие. Молодежь это воспринимает слишком буквально и потом скажет вам: «Удовольствие? Я пришел. Где удовольствие? Почему я должен переделывать то, что сделал, двадцать пять раз? Это не удовольствие. Мне обещали удовольствие! Не буду!»

– Но можно же, по крайней мере, сократить время на работу при сохранении качества и количества результата. В том числе денег. Андрей, ведь это неправильно и несправедливо: треть жизни – на работу и столько же – на ВСЕ остальное, которого в разы больше, – любовь и секс, семья и дети, общение с друзьями, кошки-собаки, книги, театры, кино, выставки, музеи, вышивание крестиком, собирание марок, охота, рыбалка, секция айкидо…

Ну как же Андрей не понимает! На дворе XXI век! Уже десятки и сотни тысяч людей в нашей стране – а это очень много – работают в сфере высоких технологий и пользуются новыми возможностями для сокращения своего рабочего времени. Я уже боюсь упоминать о том, что они занимаются только тем, что им действительно интересно. Но они вкладывают в работу свои мозги и имеют возможность работать всего два-три часа в день. И при этом очень неплохо зарабатывать. Это бизнес в Интернете, дистанционный бизнес, продажа информационных и интеллектуальных продуктов. Поставил программу – и иди гуляй. Понятно, что когда гуляешь – тоже думаешь, но назвать это работой…

– Татьяна, вы снова ошиблись, но только теперь – в арифметике. «Гулять и думать» – это точно такая же работа, и это время тоже надо учитывать. Когда я пишу книгу – я с ней просыпаюсь, я с ней засыпаю, я все время думаю, как лучше объяснить какие-то сложные вещи, какие подобрать примеры и метафоры, какие дать заголовки и так далее. Я что, над ней в этот момент не работаю?

– У меня язык не поворачивается назвать тот процесс, который вы описали, работой, потому что он творческий.

– Он – работа! Во-первых, когда ты занимаешься, как вы выразились, чистым творчеством – то есть что-то ходишь и придумываешь, – это ужас как тяжело и утомительно! Когда ты уже все придумал и сидишь только записываешь – это, можно сказать, отдых. Во-вторых, я же это придумываю не потому, что хочу получить таким образом удовольствие, я это делаю потому, что должен это сделать. Да, потом я получу удовольствие – когда у меня получится то, что я задумал. Вот сейчас вышла книга «Брачная контора “Рога и копыта”», я ее открываю и думаю: «Вот молодец, вот хорошо!» Я получаю удовольствие от результатов труда, а в процессе труда – помилуйте! Вот сегодня я в три часа ночи лег, в семь встал, какое, к черту, удовольствие, в каком месте оно случилось?..

То, что касается интеллектуального труда, – тут работа ненормированная и без особых перерывов на обед и ужин. Такие работники вынуждены думать все время, пока задача не решена, пока не найдено идеального решения, пока они создают некий продукт, например, какую-то программу, дизайн сайта, сюжет рекламного ролика, финансовую схему, сценарий фильма, книгу. Вот появляется начальная идея, потом они эту идею будут часами, сутками, неделями доводить до ума. И в этих часах и неделях, в общем, не будет ничего очень уж увлекательного. Поэтому, мне кажется, нет такого труда – «чистое удовольствие», это просто иллюзия.

Деньги как воздух

– Деньги в нашей жизни – тема вообще необъятная. И жутко деликатная. Особенно для тех, у кого они водятся. Помню, один раз на семинаре для психологов, посвященном вопросу интимных отношений и сексуальных проблем, Лев Моисеевич Щеглов сказал, что есть только одна вещь, которая интимнее всякой интимности, интимнее секса, это – деньги: откуда их человек берет и сколько их у него?

Но появилась целая книга «Деньги большого города», посвященная деньгам, и в ней все, кого интересуют деньги, найдут ответы на все свои вопросы. Поэтому в нашей книге я предлагаю закончить соприкосновение с «грязью» – это я пытаюсь шутить очень диагностично – одним-единственным вопросом: что самое существенное можно сказать о деньгах в связи с успехом и работой?

– Лейтмотив книги, которую вы упомянули, – это избавление от комплексов и нелепых фантазий, связанных с деньгами. С одной стороны, от странных идей о том, что все приходит само собой, с другой стороны – от двуличности, двойного стандарта в оценке денежных вопросов. Пока что ситуация весьма уродлива: мы все готовы с возмущением осуждать «барышничество», но при этом сами при первой возможности метнемся по этому пути.

Надо формировать честное отношение к деньгам, и это должно быть осмысленным, взвешенным личным решением: я не буду рассматривать деньги ни как средство уничижения людей, ни как средство их возвышения, я не буду оценивать себя в этой логике – мол, я хороший, потому что отказался от больших денег, или – я плохой, потому что мало заработал. Ну и так далее, далее, далее.

Деньги – это просто воздух: он существует, он не плох, он не хорош. Он необходим, но и на две жизни вперед не надышишься. Деньги не заслужили какого-то особенного отношения к себе. Люди – заслужили, а деньги – нет. Ну так давайте их сначала отделим от себя, с собой разберемся, а там уж и деньги перестанут быть проблемой.

* * *

Так и не получилось у меня уверовать в исключительную роль работы в нашей жизни…

Да, мы перестали быть «рабами» в определении Андрея. Мы получили свободу выбирать. Свободу работать или не работать, свободу выбирать работу без амбиций или с амбициями.

Но все-таки мне кажется, что есть и другой дарованный нам уровень свободы. Выбирать – или мы сначала работаем для заработка, занимаясь поисками удовольствия, пользы и смысла в любой работе, или мы сначала выбираем Смысл, а потом подбираем к нему соответствующий вид деятельности. И тогда деньги становятся не причиной, а результатом твоего труда.

А может, у нас с Андреем проявилась та самая иллюзия взаимопонимания, та проблема языка, о которой он подробно рассказывал в первой главе? И мы просто вкладывали в слово «работа» разный смысл?

В любом случае я ухожу после беседы с Андреем Курпатовым с целым чемоданом новых мыслей и знаний.

О том, что бизнес – это не риск, а прежде всего огромная ответственность.

О том, что хороший заработок – это долго и постепенно, последовательно и стабильно. Хотя если у кого-то хватит мозгов и таланта заработать много и сразу – честь ему и хвала, потому что он сумел включить на полную мощность свою интеллектуальную функцию.

Но если ты не делаешь ничего своего, особенного, творческого – ты ленишься, ты заменяем, а значит, никогда не будешь богатым и успешным.

Что надо обязательно гордиться тем, что ты делаешь хорошо, и чаще говорить об этом. Именно эта гордость предвосхищает успех, является его частью и приближает то счастливое время, когда все мы будем уважать успешных людей.

Потому что успешный человек – это человек, который за счет вложения своих сил кормит не только себя, но и тех, кто не может этого делать самостоятельно. И если вас до сих пор раздражают успешные люди – ну что ж, пора собираться на прием к психотерапевту.

Глава четвертая

Образование ниже среднего

…И он, почему-то немного стесняясь, признался, что ушел со второго курса института, чтобы заняться бизнесом… Он – это Стас, владелец одного из самых крупных российских издательств.

Мы, как обычно, сидели на кухне и пытались тихо и мирно справить чей-то день рождения. Правда, когда Стас бывает у нас в гостях – спокойно посидеть и поболтать на обычные полупустые темы никому не удается. Он заполняет собой весь «эфир», он всегда в центре внимания, горит и просто «поджигает» других какими-то новыми идеями, проектами, у него всегда наготове десятки смешных историй из своего увлекательного бизнеса – о писателях, поэтах и художниках, об особенностях нашего книжного рынка, о своих иностранных и российских партнерах. Дух захватывает.

У него все время звонит телефон, он сам то и дело вскакивает и бросается кому-то звонить… «Мысль пошла» – понимающе и с легкой завистью киваем мы и почтительно замолкаем. И вот выясняется, что у человека, сумевшего достичь такого успеха в одной из самых интеллектуальных и сложных сфер бизнеса, нет высшего образования.

Зато есть высшее образование у тех, кто сейчас покупает и читает книги его издательства – умные и познавательные, качественно оформленные и без единой орфографической ошибки.

И большинство этих «образованных» людей – только привычные потребители знаний, у которых нет такой интересной работы, у которых нет и десятой доли достатка, какой есть у Стаса.

А если бы Стас тогда не бросил институт и доучился – достиг бы он того положения, которое занимает сейчас? У меня почему-то есть сомнения на этот счет. То, что отсутствие высшего образования никак не влияет на качество бизнеса и выпускаемого продукта, – очевидно, вот он – пример – перед моими глазами. А если бы в свое время Стас выбрал не практическую деятельность, а сидение на лекциях и заучивание ненужной теории – успел бы он сделать в жизни то, что привело его сегодня к очевидному успеху?

* * *

Перед тем как начать разговор с Андреем о ценности образования и о том, как оно связано с успехом в жизни, я решила сесть и подсчитать, сколько у меня этих «образований». А заодно – какими полезными умениями я обладаю, чем зарабатываю на жизнь. И сравнить эти знания и умения.

Разложила на столе все свои дипломы, квалификационные свидетельства и, конечно, венец всему – трудовую книжку. Так, дипломов о высшем образовании целых два – один красный, другой зеленый. Даже не помню точно, как сформулированы в них названия моих профессий. Подсмотрела, констатирую факт: по специальности не работаю. Хотя кто спорит, студенческие годы – время чудесное, волшебные преподаватели, с которыми можно поговорить за жизнь, факультетская стенгазета, конкурсы самодеятельности, турпоходы, выезды на картошку… Учебный процесс, конечно, тоже в это время тихо шел и был отчасти интересен. А вот насколько полезен – это вопрос.

О, вот веселый документ о том, что я маляр-штукатур IV разряда, полученный в стройотряде. Правда, в реальности мы там ничего не красили, мы рыли траншеи. И один раз чуть не погибли всей бригадой, когда весело орудовали ломами над кабелем, по которому уже пустили ток 10 000 вольт. Ну почему нас тогда на электриков не подучили?

Вот оно – единственное свидетельство, которое пригодилось в жизни: я – водитель категории В. Но по большому счету водительскому мастерству я научилась не в автошколе, а за следующие десять лет ежедневной практики. Выходит, это тоже было обучение «для корочки»?

Пробую подсчитать, сколько лет потрачено на то, чтобы получить образование, которое не пригодилось в реальной жизни. Грустная статистика получается. Может, я одна такая? Вспоминаю своих знакомых. У большинства – то же самое, образование никак не отразилось на их профессиональных успехах. Всему приходилось учиться на практике или доучиваться конкретным умениям на разных курсах.

Когда мы говорили с Андреем о работе, меня поразили две его мысли. Первая – о поколении, которое нас воспитывало, но само было сильно разочаровано в профессии, в том, что она гарантирует некую стабильность и благополучие. Те же слова можно смело отнести и к образованию. Интересно, почему до сих пор родители палками загоняют своих детей в вузы, если их собственные дипломы пылятся на антресолях и счастья в жизни им, очевидно, не принесли?

Сейчас, на мой взгляд, ситуация только ухудшилась. Больше половины выпускников вузов, а по некоторым данным, до 80%, не идут работать по полученной специальности. Кажется, это полный бред.

Вторую мысль Андрея, зацепившую меня, я уже напоминаю ему лично. Мы сидим в Клинике психотерапии доктора Курпатова, и передо мной – один из немногих специалистов, профессиональная деятельность которого соответствует записи в дипломе.

– Андрей, вы говорили о том, что в государственный сектор экономики идут наименее социально активные люди. А это, между прочим, наши учителя и преподаватели. Чему за 10–15 лет могут научить детей самые социально неактивные люди, многие из которых так и не смогли приспособиться к условиям современной жизни?! Да еще и учат чему-то, на мой взгляд, абсолютно бесполезному, не применимому в реальной жизни. Нужно ли вообще такое образование?

– Татьяна, давайте мы сразу определим, о каком образовании идет речь, иначе у нас получится путаница. И сначала факт, который меня поразил. Не из нашей жизни… Когда мы были с женой в Париже, у нас была там экскурсия, где туристов знакомили с Сорбонной. И вот что поразило меня до глубины души. Экскурсовод заунывным голосом рассказывает, что, мол, вот Сорбонна, здесь могут учиться все кому угодно, поступить сюда не проблема и учиться можно сколько захочешь. Хоть двадцать лет учись, если нравится – пожалуйста. В общем, факультатив такой – «для общего развития».

Я, честно говоря, поначалу даже не понял, о чем речь. Шутка?.. Для меня, в моем восприятии, Сорбонна, Коллеж де Франс – это нечто такое космическое, недосягаемое. И я так сбивчиво говорю гиду: «Простите, любезнейший, может, я ослышался, но там же, насколько я знаю, такое образование дают, что, понимаешь…» Тот даже бровью не повел, так только, посмотрел на меня с некоторым недоумением и говорит: «У нас ценятся только выпускники институтов. С дипломом Сорбонны шансы устроиться на работу невелики. Ну только если на какую-нибудь непрестижную».

Как так?! Доктор ошеломлен прямо. А мне так спокойно объясняют, что в Сорбонне, мол, дают академическое образование – всякие там лекции и семинары для развития мозга, а в институтах дают профессию, которая позволяет зарабатывать деньги. И если устраиваться куда-то на работу, имея при этом диплом Сорбонны, то лучше его не показывать вовсе. Можешь вот в Россию приехать и тут показать. У нас сейчас много выпускников подобного рода иностранных университетов. Да и наши все институты, словно по команде, университетами стали.

В развитой экономике ценятся не «образованные люди», а «люди профессиональные», то есть специалисты, которые квалифицированно выполняют определенный круг обязанностей, производят некий продукт, готовы работать в системе и, по совокупности этих данных, ценны на рынке. В этом смысле институт, который готовит инженеров, специалистов по компьютерам, профессиональных менеджеров, врачей, психологов, – он готовит рабочие кадры. А Сорбонна – это, так сказать, «общее образование», академическое. Которое люди получают из большой любви к познанию.

В России же у нас одна сплошная Сорбонна. И та далеко не в лучшем подчас исполнении. Обучение у нас, как правило, никак не сопряжено с освоением профессии. Мы не профессию в своих университетах осваиваем, а знания, что само по себе прекрасно, но в ряде случаев мало чем отличается от изучения мертвого языка – знания есть, а толку немного. Потом выпускник приходит на рабочее место и, по сути, должен обучаться специальности по ходу дела. Думаете, это какой-то прибабах у российских работодателей, что они берут к себе людей только с опытом работы? Нет. Просто никто не хочет заниматься обучением «молодых специалистов», вот и все. А образование у нас дает только «опыт работы», но не образовательное учреждение.

У выпускника есть объем академических знаний, а теперь ему предстоит узнать – что делать, как делать и так далее. И это касается практически всех областей. Вплоть до военных. Ты закончил военное училище, а потом приходишь, смотришь на реальную подводную лодку или на реальный взвод десантников и думаешь: «О-о-о, я теперь здесь командир. Что бы это могло значить и что мне с этим делать?» И чешешь репу по этому поводу, вспоминаешь, где про это в конспектах написано. То же касается и медицины. У нас шесть лет «проходят» медицину, но только тот, кто понимает, что ее надо осваивать, а не проходить, тот становится врачом – за счет «сверхурочных», дежурств в больницах, работе на кафедрах и так далее; в общем, исключительно за счет собственной инициативы. А кто этого не делал – САМ, тому еще учиться и учиться, причем уже на живых людях и с колес, или чем-нибудь другим заниматься, что тоже часто случается.

У нас до сих пор нет этой задачи в высших образовательных учреждениях – готовить профессионалов, а проще говоря – работяг, и системы соответствующей не сложилось. Раньше происходило как? Закончил человек институт, потом его по распределению отправляют куда-то работать. А там никто от тебя и не ждет, что ты будешь работать на результат. Как говорил главный герой кинофильма «Служебный роман», «я хожу на работу потому, что она меня облагораживает». Были, конечно, энтузиасты – они и учились, и учили на производстве, потому как – почему бы не поучить молодого специалиста, если все равно все в этой жизни даром? Но энтузиасты – это исключение. В противном случае не рухнула бы наша экономика в одночасье. Просто не смогла бы. А она рухнула… Делайте, что называется, выводы.

И вот парадокс! Сейчас в западных компаниях – если ты молод, только закончил институт и имеешь профессию – то ты котируешься выше, чем человек, который проработал на предприятии десять лет. От тебя ждут активности, от тебя ждут творческого подхода и знают, что ты будешь работать сразу, тебе не надо перед этим долго рассказывать – чем мы тут вообще на производстве занимаемся. А у нас до сих пор в государственных НИИ, КБ и вузах есть чудесная должность – «младший научный сотрудник». Только вдумайтесь в название! В переводе на русский язык это значит – секретарь. А у нас после институтов и университетов люди на этой должности по десять лет с гордостью штаны протирали. Это просто сюрреализм какой-то! И так было во всех областях: прежде чем тебя допустят до чего-то серьезного, ты должен много лет ходить на службу, чтобы просто облагородиться.

Сейчас в России тоже нужны только специалисты, а не люди «с высшим образованием» и не «молодые специалисты» (в советском понимании этого слова). Нужны те, что хватко возьмутся за дело. Нужны те, кому не нужно объяснять, что к чему. Те, кто сразу начнет работать с высоким уровнем качества и надежности. Российские компании живут в системе борьбы за выживание – хищники на арене! Они нападают на новые производственные ниши, осваивают новые сферы услуг, двигают локтями – мало не покажется. Поэтому, если ты, мягко говоря, немножко не в курсе дела, ты компаниям не интересен. Нет ни времени, ни средств на твое обучение.

А кто у нас готовит «специалистов» в вузах? К сожалению, все наши преподаватели, за редкими и счастливыми исключениями, – это люди, которые знают только теорию (не всегда, кстати сказать, современную), а практику не видели никогда в жизни, тем более – нынешнюю практику, которая день ото дня меняется. И при всем огромном уважении к тому объему знаний, которым обладают преподаватели, нужно понимать: они могут подготовить только теоретиков, а не практиков, тогда как на рынке есть потребность именно в практиках. А за преподавателя «из бизнеса», чтобы практик передавал подрастающему поколению свои знания, надо платить, как в бизнесе. Но где же вы видели такие зарплаты у преподавателей российских вузов? И дальше, конечно, никто уже не хочет брать молодых специалистов, они даром никому не нужны. И это парадокс, потому что как раз молодые, собственно говоря, и нужны, это свежая кровь, это живые мозги, это энергия.

– Повторяю свой вопрос. А зачем вообще нужно такое высшее образование? Андрей, ведь это серьезная психологическая проблема: молодые люди пять лет чему-то учатся и надеются, что диплом им поможет в жизни. А потом эти иллюзии в одночасье разбиваются, но при этом тебе не 17–18 лет, а уже 22–23. И потраченное время не вернешь. При этом люди без высшего образования оказываются в выигрыше, получают, так сказать, конкурентное преимущество. Ведь они за эти пять лет успевают на реальной работе научиться многим вещам, которые имеют реальную ценность и за которые реально платят.

Не идет у меня из головы еще одна история. Недавно Питерский Клуб Своего Дела – есть такая общественная организация, которая помогает людям создавать бизнес «с нуля», – организовала творческую встречу с одним серьезным предпринимателем, владельцем всероссийской сети книжных магазинов. Молодой симпатичный паренек долго и с увлечением рассказывал о том, как он строит и реализует планы развития своего бизнеса, как справляется с разными задачами и проблемами.

Вопрос из зала: «А какое образование вы получили?» Дима, смущенно улыбаясь, признался, что после окончания школы хотел поступить в институт, но надо было кормить семью, и он стал заниматься продажей книг с лотков на улице. А когда его сверстники вышли из вузов, испуганно озираясь – куда бы пойти приложить полученные знания, – он уже открывал свой первый книжный магазин. И сейчас, когда ему необходимы знания в какой-то области, он просто выходит из своего кабинета в торговые залы СВОЕГО магазина и берет с полки нужную книгу…

– Не могу с вами согласиться. Если студент понимает, что ему нужна профессия, а не простой набор знаний, он сам будет в этом направлении двигаться. Если же он сидит и иждивенчески ждет, что его всему научат, то, разумеется, ничего не получится. Надо хотеть получить профессию, а у нас часто рассуждают: мол, я же учусь, хожу на лекции, сдаю экзамены, мне за это должны дать профессию. Неправильно. Может, и должны, но не дадут. Все это происходит, с одной стороны, от непонимания ситуации, которая сложилась в профессиональном образовании (поэтому я и считаю нужным об этом говорить), а с другой стороны – оттого, что мотива нет, нет желания стать профессионалом, есть только желание деньги зарабатывать. Поскольку же в массовом сознании до сих пор между трудом и заработком – пропасть, вот и получается: деньги дайте, а работать я буду «как-нибудь так»…

Не знаю, мне во время обучения в Военно-медицинской академии было совершенно очевидно, что хотя и учат меня неплохо, но все мои знания, полученные в процессе этой учебы, совершенно недостаточны, чтобы затем смело войти в палату, сесть у кровати больного и с пылу с жару начать его лечение. Поэтому я «поселился» в клинике. Участвовал во врачебных конференциях, в профессорских разборах, вел больных на отделении, занимался индивидуальной и групповой психотерапией, работал как с младшим медицинским персоналом, так и с профессурой – с одними, извините, уколы в полупопие обучался делать, а с другими – научные работы писать. А к занятиям «по основной программе» готовился в общественном транспорте. Получалось – шесть часов учебы, потом работа в клинике или исследования (библиотеки, лаборатории и т. д.), а по дороге домой и на работу, то есть – на учебу – учебники и конспекты лекций. Очень все хорошо получалось совмещать. И все мои однокурсники, которые хотели быть врачами, поступали ровно так же. Хотя, не спорю, таких было подавляющее меньшинство. Остальные ждали у моря погоды, но это их личный выбор.

– Вы сейчас рассказываете о процессе, который называется самообразованием. И о реальной практической деятельности. В этой связке (о, богохульство какое!) очное образование – самое слабое звено, вполне можно обойтись первыми двумя. И в результате тоже получить отличного специалиста.

– Профильное образование дает тебе целостное понимание о той области, в которой ты собираешься работать. Это очень важно! Чтобы ты мог творить, а не воспроизводить чьи-то идеи, нужна база. Психотерапевт, например, просто обязан иметь медицинское образование. Потому что в этом случае ты имеешь общее представление о том, как сложно устроен человек, – гистология, анатомия, биофизика, биохимия, физиология, патофизиология, фармакология, внутренние болезни… Дальше, когда ты начинаешь заниматься психотерапией, этот объем знаний дает понимание объемности проблемы, это принципиально иное качество работы. Поэтому я бы здесь не стал сбрасывать высшее образование со счетов, важно – как учиться, вот и все. В общем, надо просто к «высшему» образованию осмысленно добавить «специальное», и будет полный комплект.

– Но ведь эта задача отлично решается с помощью краткосрочных курсов, а еще лучше учиться чему-то, просто работая под началом опытного специалиста, мастера своего дела. Выработало же человечество эту уникальную технологию подготовки кадров «мастер – подмастерье»!

Ну, здесь я немного лукавлю. Я тоже считаю, что психотерапевты, все врачи в целом должны иметь «высокое» образование, учиться как можно больше и дольше, прежде чем начать производить манипуляции над нашими телами и душами. Вот только факт остается фактом: мы и врачей выбираем не по диплому о высшем образовании – он ничего не гарантирует, а по совершенно другим критериям, не имеющим к нему никакого отношения.

– Поэтому я и считаю, что нашему замечательному академическому образованию надо придать практическую направленность. Есть теория – лекции, на которые ты ходишь, ты сдаешь зачеты и экзамены. И есть практика, которая делает тебя специалистом. Параллельно и одновременно! Вот учишься ты на журналиста, почему ты не работаешь «подмастерьем» в одной, другой, третьей газете, на телевидении и радио? А если работаешь, да с первого курса – пусть на самой низкой должности, – тебе понятно, как это все работает изнутри, ты понимаешь, как это делается, какие теоретические знания из тех, которые тебе дают, важны, и как ты их можешь применять.

Ну снова, что ли, о себе рассказывать? Вот я изучал медицину, но хотел быть психиатром. И что делать? Кажется, что 90% всех знаний – лишние. И что я сделал? Кроме общего курса, я изучал психическую составляющую каждой болезни. Мы проходим кардиологию, и я изучаю психические реакции кардиологических больных на эту их патологию, психосоматические заболевания в кардиологии. Мы проходим хирургию – я изучаю психические реакции людей на операцию, на травму, их переживания по этому поводу.

При этом я изучаю предмет, но я его изучаю очень специальным образом, потому что у меня есть практика. Потому что я знаю, что сейчас приду на отделение и там у меня лежит конкретный пациент – например женщина, которая считает, что у нее вот-вот случится разрыв аорты. И я должен очень хорошо понимать симптоматику этого заболевания, чтобы редуцировать ее невротические страхи. И я должен знать, как ведут себя разные больные. Вот сейчас я вам четко могу сказать, что по поведению каждого человека можно определить – болен он или это невроз, у него психосоматическое заболевание или собственно соматическое. Поверьте, без такой параллельной деятельности я стал бы гораздо менее квалифицированным ученым и тем более – практиком.

– Согласна, эта конструкция обучения профессии эффективна. Но в той же медицине снова получается парадокс. В нашей стране медицинское образование может быть только очным. Значит, совмещать его с полноценной практикой невозможно.

– Почему? Все можно совмещать. Например, главный врач моей клиники – Геннадий Геннадьевич Аверьянов – во время учебы работал по ночам медбратом в городской больнице. Заодно зарабатывал себе на жизнь.

– Забавно. И при этом с утра спал на лекциях о том, что для сохранения здоровья человеку необходимо спать не меньше 8 часов в сутки? Вы пробовали оценить, насколько такая работа на износ подорвала его собственное здоровье и насколько хорошо усваиваются знания после бессонной ночи?

– Думаю, что в итоге все нормально усвоилось. Причем если ты работаешь и учишься одновременно, ты понимаешь, что тебе надо знать и насколько важно тебе это знать. Если ты овладеваешь профессией, а не диплом зарабатываешь, то совсем другая направленность в голове формируется. Мозги, так сказать, поляризуются нужным образом.

Хотя в целом не могу с вами не согласиться – «цена» у такого образования не маленькая. Я и сам после подобного эксперимента, совмещая работу и учебу, перенес «легкое» заболевание с параличом конечностей. Поэтому мне и кажется, что российское образование должно изменяться в эту сторону: чтобы практика была не «сверх», не вопреки, не по личному почину студента, а чтобы она была встроена в учебный процесс. И мы получим специалистов другого уровня и качества, причем здоровых. И работодатели к ним по-другому станут относиться.

Повторю: в конечном итоге мы получаем образование для того, чтобы потом быть востребованными на рынке труда, и ни для каких других целей. И уж точно не для получения диплома.

Путевка в жизнь

– А у нас сейчас в основном люди идут как раз за дипломом. Даже если они вам будут яростно возражать, что это не так. При том что сейчас многие работодатели на диплом даже не смотрят, они смотрят на реальную активность человека, его опыт и способности, которые обучение в вузе не дает и не развивает.

– Я говорю о цели – о том, как должно быть. Сейчас мы действительно получили ситуацию, когда диплом перестал быть информативным, он не сообщает работодателю о твоих знаниях и возможностях. У него функция, так сказать, символическая: он у нас – «путевка в жизнь». Ты получаешь некий диплом и потом вроде как – человек. «Без бумажки я букашка, а с бумажкой – человек».

– Относишь этот диплом в отдел кадров, с него снимают ксерокопию, и на этом его славный путь заканчивается. По-моему, слишком дорогая цена за такое короткое удовольствие.

– И все-таки это пропуск. Вы собрались на бал? Прихватите входной билет…

– Андрей, вы говорите сейчас о стереотипе общественного сознания, правильно? Которого уже нет в голове у большинства предпринимателей, бизнесменов, работодателей. А у тех, кто чему-то – непонятно еще, нужному или бесполезному, – усиленно учится, – он остался.

– За общественными стереотипами кое-что стоит. Наличие образования как такового, безусловно, существенно расширяет кругозор человека. Но если изменить саму логику образования, то есть отказаться от идеи диплома и встать на сторону профессии, то результат самого образования, разумеется, будет куда лучше. И тогда уж точно нельзя будет говорить о выброшенных годах. Но это внутреннее решение должны принять сами студенты. В конце концов, это им жить и работать, а их преподаватели худо-бедно свою жизнь уже организовали.

Да, общественные стереотипы – штука серьезная. У меня несколько знакомых – долларовые миллионеры, владельцы своего бизнеса. И все как один сразу после тридцати пошли получать высшее образование – кто первое, кто второе. Причем не обязательно по профилю деятельности, а тоже просто так, «для корочки». Наверное, еще и потому, что бизнес у людей налажен, появляется свободное время на разные хобби. И получение высшего образования становится таким занятием. Сорбонна, да и только.

Странно – все эти люди почему-то стесняются того, что они такие богатые и успешные, но вот – без высшего… Вероятно, именно общественные стереотипы диктуют такое поведение. А почему те, кто получил высшее образование, не стесняются быть бедными? Парадокс? Или соответствующий стереотип общественного сознания еще не сложился?

Но, конечно, самые забавные вещи у нас происходят в отношении школьной успеваемости…

Высший балл – «тройка»

– Теперь разберемся со средним образованием. Я думаю, что у вас, известного и успешного психотерапевта, большинство клиентов – это люди богатые, статусные, бизнесмены, добившиеся некоего уровня, планки в обществе. Вы не интересовались, у скольких из них есть высшее образование и кто из них в школе был отличником, а кто – троечником? Есть какая-то статистика?

– Оговорюсь, что среди моих пациентов были и бизнесмены из русской «десятки» журнала Forbes, и, как у всякого врача муниципальной больницы, самые малообеспеченные граждане, каких только можно представить. Я работаю с разными людьми. Что касается моих самых «благополучных» клиентов, то могу сказать, что подавляющее большинство, конечно, имеет высшее образование. Но то, что многие из них левой ногой его получали, – это тоже правда. Никто из них не может похвастаться тем, что крупным бизнесменом их сделало хорошее образование. И количество троечников среди них достигает запредельных цифр. Я и сам могу «похвастаться», что был троечником всю свою сознательную жизнь до момента поступления в Нахимовское училище.

«Похвастаться»… Вот так, приехали. А я в школе была отличницей и уже начинаю стыдиться этого факта своей биографии. Остается утешать себя тем, что хоть с поведением все было в порядке – на грани «неуда», то есть не совсем безнадежная ситуация: может, что из меня и получится дельное. Да уж, с ног на голову…

– Нет во всем этом ничего странного. Школа не слишком любит оригинальность, поэтому случаются и неплохие в сущности троечники. Но зато она любит усидчивость, поэтому и отличные оценки – это вовсе не крест на будущей карьере. Ну, я шучу, разумеется. В целом же мне кажется, что школьные оценки и жизненные перспективы – это вообще вещи, друг с другом никак не связанные. В конце концов, человек может быть не слишком удачен как ребенок, но оказаться вполне себе успешным взрослым. И наоборот. Тут же еще и фактор развития имеет место быть – кто-то рано стартует, но быстро финиширует, кто-то, напротив, поздно и поздно, кто-то хорошо бежит дистанцию жизни от начала и до конца. В общем, тут больше вопрос личностных качеств, нежели образования.

– Андрей, это абсурд. Один из самых мощных институтов государства – школа – тратит пятую часть сознательной жизни КАЖДОГО своего гражданина… на что? Посмотрите вокруг, миллионы седеющих отличников, бедных и несчастных, ходят и жалуются на жизнь, а троечники добиваются успеха. То, что считалось хорошим в школе и поощрялось пятерками, оказалось плохим в жизни, а то, что было плохо, что порицалось и наказывалось двойками и тройками, «неудами» по поведению, в современной жизни оказалось преимуществом, начальным капиталом человека. На черта такая школа?

– А на черта такие оценки? – я бы лучше спросил. Вот этот вопрос принципиальный, а школа – куда без нее? В действительности показательно как раз то, что оценки ставятся неправильно. Не за то ставятся оценки!

– Все равно картинка сюрреалистическая получается: не те учат, не тому и не за то оценки ставят. Так в этом и есть вся школа!

– В этом и есть вся школа. Мы же совершенно не задаемся очень важным вопросом – зачем школа? Какую роль она выполняет, чему служит? К чему готовит, какие задачи выполняет? Мы как-то совсем об этом не думаем. Понимаем – нужна. А зачем? Вот если задуматься над этим вопросом, тогда бы и увидели главное, и все бы на свои места постепенно встало.

Умение думать

– И что же это «главное»?

– Главное, что вообще должны давать и школа, и высшее образование, – это умение думать. А также, в более широком смысле, – умение использовать собственные человеческие, психологические ресурсы. Школа же, к сожалению, тренирует одно-единственное наше качество: память. «Буря мглою небо кроет…» До сих пор помню это стихотворение.

Она тренирует память, но НЕ тренирует разные способы думать – вширь, ввысь, вправо, влево, наискосок… Есть просто некий набор правил, которые ты должен запомнить. И не только по математике, но даже по истории и литературе. Не научиться думать, а научиться воспроизводить некие шаблоны.

Знаете, я очень благодарен учительнице литературы, которая учила мою жену, замечательную нынче писательницу… Она на Лилечку посмотрела и сказала: «Не читается по программе? Ну, тогда на тебе другие книжки». И дала ей возможность читать книги, которые не имели к школьной программе ровным счетом никакого отношения. Куда более «взрослые» книги. Результат превзошел, на мой взгляд, все возможные ожидания.

– То есть опять вопреки «системе».

– Да, вопреки системе мы имеем сейчас отличного писателя. Но я думаю, тут проблема в том, что мы толком и не знаем, что значит – научить ребенка думать. Нам кажется, что если мы учим ребенка применять некую формулу «2а + 2b», а он впоследствии сможет применить ее там, где вместо «а» и «b» встают «х» и «y», то мы таким образом научили его думать. На самом деле – нет. Это вовсе не умение думать, это абстрактное умение оперировать абстракциями. Учить ребенка думать – это учить его принимать решения, брать на себя ответственность, искать альтернативные пути решения. Но ничего подобного в школе нет. Нет этого и в воспитании.

Воспитание – это в основном тоже набор шаблонов, которые необходимо освоить. Мы говорим ребенку, что он должен быть «добрым», но при этом не объясняем ему, почему он должен быть добрым, почему он должен быть внимательным к окружающим, почему он должен проявлять уважение к другим людям и к тому, что они делают. Остановите на улице человека и спросите его: «Зачем быть добрым?» Он потеряется, он не сможет вам ответить на этот вопрос. Или оскорбится. А ведь у каждой из перечисленных человеческих черт есть свой глубокий смысл, своя внутренняя логика. Потому что, когда мы уважаем другого человека, мы, во-первых, с большим вниманием относимся к тому, что он говорит, и поэтому больше узнаем для себя; во-вторых, мы создаем социальный контакт, и в результате нас тоже начинают слушать и лучше слышать. И так далее. Это нам, грубо говоря, просто выгодно.

Зачем быть добрым? Гениальный вопрос! И очень сильная мысль, меня она потрясла и тут же вдохновила. Оказывается, МОЖНО объяснить и показать, ПОЧЕМУ быть добрым, вежливым, уважать чужое мнение и чужой труд – выгодно тебе самому. И этому еще можно научить! Причем лучше в детстве, а то переучиваться дороже получается. Ну как после этого не задуматься об уроках психологической культуры в средней школе?

– Что такое – научить думать? Учить ребенка думать – это вовсе не значит тренировать его память (хотя тренировать ее тоже нужно). И это вовсе не навык использования шаблонов (и животное в цирке воспроизводит шаблоны). Нет. Умение думать – это умение задаваться вопросом. Когда ребенок читает задачу в учебнике математики, он сам должен хотеть понять, как узнать, с какой скоростью доедет этот злосчастный поезд из пункта «А» в пункт «Б». Ему самому это должно быть интересно. То есть чтобы не учебник его спрашивал: «С какой скоростью?» – а у него самого рождался такой вопрос: «А как же понять эту скорость, если…» И если у него возникает эта озадаченность, если он испытывает этот зуд познания, если ЕМУ ВАЖНО понять, как это там все произойдет с этими поездами, – он начинает думать над задачей. А у нас как? Читаем про «А» и «Б». Какая скорость? Время на дистанцию? Хорошо, подставляем. И все, конец ученью. Ученик не думает, он просто механически применяет формулу.

Не задача школы – рассказать о том, что амеба размножается митозом, гидра – вегетативным способом, а куст – каким-нибудь почкованием. Ее задача – учить человека задаваться вопросом: «Почему?» А так это просто информация: эти делятся так-то, эти размножаются так-то, а эти вообще сексом занимаются – о! И вот ученик сидит такой ошарашенный, и, собственно, ему уже только один вопрос интересен – как доучиться до восьмого класса, чтобы поглумиться над этим драматическим учебником со всеми обстоятельствами данного человеческого дела?

У меня была учительница по биологии, которая дала мне задание подготовить доклад, кажется, по беспозвоночным. В общем, помню, что там в числе героев присутствовали какие-то улитки. Я пошел в библиотеку, взял книги, начал читать и… вдруг понял, что улитки – это целый вид в каком-то классе и в этом классе еще бог весть какие другие существа наличествуют, которые совершенно не похожи на улиток, но относятся к этому классу, потому что… И у меня было такое незабываемое ощущение открытия! Я вдруг осознал, какая это мощная наука – биология! Общие признаки обнаруживаются у совершенно не похожих друг на друга существ! Но ведь перед этим на уроке мне та же учительница все об этом рассказывала, а я не задумался. Не задумался, потому что передо мной такой задачи не поставили – задуматься. А когда мне поставили задачу прочитать доклад – я задумался. Это было какое-то решающее, эпохальное событие в моем образовательном процессе, потому что я понял – то, что я изучаю, имеет какой-то смысл. И что, по крайней мере, это значительно интереснее, чем кажется на первый взгляд.

Привычка подчиняться и страх ошибки

– Андрей, современная российская школа, как и бывшая советская, делает, на мой взгляд, другую ужасную штуку. Ладно она не учит думать. Но она автоматически воспитывает привычку к низкой социальной активности. Десять лет люди с низкой социальной активностью чему-то учат маленьких детей. И в результате мы массово «воспроизводим» таких же людей – с привычкой подчиняться и действовать только по указке, с боязнью совершать ошибки, ставить себе задачи самостоятельно, делать что-то не так, как написано в учебнике…

Вот она – эта психология: я боюсь сделать ошибку, поэтому я вообще боюсь действовать, активно строить и изменять свою жизнь! Откуда, скажите, возьмутся у нас self-made-люди, если все школьное образование тренирует противоположные качества? Если у детей пред глазами – только пример школьных учителей, которые уж точно не «селф-мейды» в подавляющем большинстве своем?

Понятно, почему так была устроена советская школа. Она была инструментом этого государства и фактически выполняла госзаказ – делала «винтики». А сейчас-то что?

– Я бы здесь, конечно, сделал существенные оговорки. Нам нужна авторитетность образования. Не эффект власти (а учитель – это власть: он владеет оценками, за которые ученику достается от родителей), но эффект авторитета учителя. В ребенке необходимо воспитывать не готовность подчиниться, а чувство уважения к авторитету. Вот это очень большая разница, потому что я могу подчиняться из-за того, что боюсь, что мне поставят двойку, и потом накажут, а могу подчиняться потому, что знания, опыт и человеческие качества преподавателя вызывают у меня щенячий восторг. И еще, конечно, статус преподавателя, статус учителя… Чего, конечно, и близко нет.

– Вокруг авторитетов люди собираются сами, по своей воле. Авторитетность подразумевает добровольность, то есть вы сейчас рассказываете не о системе обязательного среднего образования.

– Мы же имеем в виду детей. Тут о «добровольности» говорить достаточно странно. Ребенок, разумеется, не способен оценить важность образования, поэтому за него это решение принимают родители. Мы не можем сделать образование добровольным, иначе дети не будут учиться. Я бы, например, не ходил в школу, если бы ее посещение не было бы обязательным. Да и вы бы, уверен, не пошли. Никто бы не пошел.

– Но, по крайней мере, можно не делать обязательным пребывание в школе.

У меня есть знакомые, которые хотят учить своих детей сами. Программа известна, есть учебники, энциклопедии, бери и читай, а если чего не понял – спроси у «Яндекса»!

Сейчас это по закону вроде бы и можно, но фактически знакомым грозят лишением родительских прав, если они откажутся «сдавать» своих детей в школу, которая их не устраивает, с учителями, которых они не выбирают.

– Я боюсь, что мы пока не созрели до того, чтобы устранить обязательность школьного образования. Ведь подобные правила падут не только на самых замечательных родителей, но и на самых незамечательных родителей тоже, которых, к сожалению, у нас очень много.

– Здесь же может быть дифференцированный подход, в каждом случае решение принимается отдельно.

– Да, только для этого должна существовать эффективная система надзора за детьми, как в развитых странах. У нас этого пока нет. Беспризорников по стране – сотни тысяч, по некоторым данным, даже больше миллиона. Что уж тут говорить?..

Но давайте не будем демонизировать школу. Демонизировать школу – это рубить сук, на котором сидишь. Ведь тут что получается? Мы начинаем критиковать школу, учителей, а в результате высочайший на самом деле статус учителя оказывается сведен до абсолютного нуля. А я лично не хочу, чтобы мой ребенок учился у учителя, которого общество не уважает. И я думаю, никому этого бы не хотелось.

Поэтому, мне кажется, нам надо сделать над собой некое усилие, поумерить критику и проявить, наконец, уважение к учителю. А иначе наши дети никогда не будут знать, что такое авторитет. Если же они не будут этого знать, то они вообще ничего не будут знать, потому что по-настоящему можно учиться только у тех, кто обладает авторитетом, а авторитет нужно уметь чувствовать, соответствующий «чип» в мозгу у человека должен быть, он должен в нем – в этом мозгу – по механизмам социального научения сформироваться.

А механизм социального научения состоит в следующем: я смотрю, как ведут себя мои родители, и начинаю себя вести так же. Если мои родители распекают школу, я уже физически не могу относиться к учителю в этой школе с уважением. Если продолжать линчевать учителей, будет просто катастрофа. Мы уже вырастили поколение на руинах авторитетов и теперь удивляемся – что ж они такие бестолковые, учиться не хотят, амбиций не имеют, только водку давай им пьянствовать. Ну а если нет самого понятия авторитета, к чему еще стремиться?.. Вот и пьянствуют… в лучшем случае.

Учиться ощущать «авторитет» ребенку просто необходимо. Если не научиться этому в детстве – потом тормозов нет, а без торможения не будет продуктивного возбуждения. Это, кстати, закон из учебника физиологии. Покажу важность процессов торможения на простом примере, его еще Ухтомский приводил. Сидит в реке щука, а вокруг нее плавают мальки, ее потенциальная добыча. Если бы у щуки над процессами торможения преобладали процессы возбуждения, то она бросалась бы в погоню за первой попавшейся рыбешкой. И металась бы в результате за ними, как ошпаренная, по этой заводи. На ловлю ушло бы больше энергии, чем дала бы ей добыча. Поэтому щука должна тормозить свое возбуждение, не бросаться на всех, кого заметит, дать рыбешкам подплыть поближе и уже только после этого атаковать. Вот для чего нам нужен процесс торможения, он необычайно важен. Он дает нам возможность создавать условия для того, чтобы возбуждение могло продуктивно реализовываться.

И вот еще раз вопрос о том, зачем они нужны – авторитеты? Если для тебя существуют авторитетные фигуры, ты имеешь возможность в какие-то моменты жизни притормаживать – сличаясь, сравниваясь, сопоставляясь с авторитетами – и после этого вырабатывать какие-то более конструктивные стратегии реализации собственной активности.

Поэтому я бы не отказывался от идеи обязательности среднего образования, но при этом сама идеология внутри школы должна меняться, и наше отношение к школе тоже должно меняться. Постепенно это будет происходить, но это случится не сразу.

Социальная активность – выход в никуда

– А пока мы будем каждый год выпускать в жизнь сотни тысяч молодых людей, не умеющих думать и проявлять социальную активность для организации своей собственной жизни…

– Я не думаю, что можно привить привычку к низкой социальной активности. Если у ребенка есть потребность в социальной активности – он будет ее проявлять. Другое дело, что это будет происходить вне школы и, скорее всего, в какой-то неблагоприятной среде. То есть это будут какие-то группы сверстников хулиганствующих… любители разбиваться на скейтах, граффити рисовать и так далее. Социальную активность не задушишь, не убьешь. Но от природы у нас разный заряд «батареек». Мы рождаемся разного роста, разного веса. У кого-то он большой, у кого-то слабый, у кого-то аккумуляторы малой емкости, но зато долго держатся. Поэтому социальную активность мы не задушим, даже если очень сильно постараемся.

Кстати, я не вижу ничего ужасного и в том, что учителями становятся люди с меньшей социальной активностью. Это может быть даже оправданно, потому что, если у человека очень высокая социальная активность и при этом он работает в школе, он может просто «разнести» своей активностью хрупкую детскую психику, что, мягко говоря, тоже не очень правильно.

– То есть, по вашему мнению, вопрос только в том, чтобы направить детскую активность в нужное русло?

– И в этом тоже. В свое время у нас была пионерская организация, разные кружки были, факультативы, школьные театры, которые в значительной степени компенсировали ребенку этот недостаток возможностей самопроявления. Пионерская организация поддерживала инициативу детей, и сегодняшние реальные политики, крупные бизнесмены сплошь и рядом – бывшие комсомольские и пионерские вожаки. Не многие тогда задумывались о карьере и выбирали себе красивую биографию для предвыборных листовок. Просто в каждом возрасте эти люди находили соответствующий времени выход для своей повышенной социальной активности. Только и всего.

Сейчас же школа подчеркнуто занимается только образованием – мол, учим, и все, а остальным пусть родители занимаются. Ага… У родителей, конечно, других забот нет, они на работе не живут, можно подумать. И вот родители с учителями в конфликте, учителя с родителями, а ребенок остается один на один со своей социальной активностью, и никуда от этого не деться. И если она хоть чуть-чуть выше среднего, то в школе она уже вся не может растратиться, а потому выплескивается в окружающую среду, где для нее, как мы понимаем, сейчас ничего не подготовлено. Вот это проблема.

По какому пути сейчас идет школа? Она увеличивает объем образования – просто вводит дополнительные задания, дополнительные уроки, дополнительные дисциплины, надеясь, что таким образом компенсирует активность детей. А эта активность совершенно другого свойства! Она не может быть вся заполнена только тем, что человек зубрит и осваивает новый материал. Эта активность должна быть распределена в социальных контактах, во взаимодействии со сверстниками, это обязательно должно быть что-то практическое, что ребенок делает руками, чем он потом будет гордиться на выставке, когда это повесят, поставят и так далее. Это должно быть что-то, что востребует его таланты и творческие способности. Пока же эта активность проявляется тем, что он находит банду, в которой они руками и творчески изображают граффити на стенке лифта. Ребенок выплеснул всю свою социальную активность – и в социальных контактах, и творческую, и что-то сделал руками – попортил, правда, при этом лифтовое оборудование. И попутно, кстати сказать, стал маргиналом – есть чем гордиться. Каждому человеку жизненно необходимо чем-то гордиться, но других поводов для гордости у нашего «любителя живописи» не образовалось.

– Мне все-таки кажется, что изнутри школы поддержки ждать бессмысленно, там нет нужных ресурсов. По крайней мере, сейчас.

В школе, где учится дочка моей подруги, учителя придумали странный способ задействования социальной активности детей. Они организовали конкурс, так сказать, «в духе времени» – «Мисс Школа». Все участницы должны были показать себя во всей красе, прочитать стихотворение, придумать рассказ «Мой кумир», станцевать. Подготовка к конкурсу стала для нас настоящим праздником: мы всем миром подбирали костюмы и музыку, сюжет танца и макияж, вместе репетировали, радовались и волновались…

Вся красота и радость закончились на самом конкурсе. Девочка победила и стала Мисс Школа… Как вы думаете, что было дальше?

А дальше у детей проявилась настоящая взрослая зависть, и девочке устроили «реалити-шоу», тоже в духе времени: подруги перестали с ней общаться, начали строить какие-то козни, распространять слухи и сплетни. Яна была в шоке, она перестала ходить в школу, у нее несколько недель держалась высокая температура, резко упало зрение… Родителям пришлось обращаться к врачам, чтобы вывести ее из тяжелого депрессивного состояния и восстановить здоровье.

Вместо того чтобы дать детям возможность что-то сделать руками, проявить свои умения и лучшие человеческие качества, учителя придумали соревнование по внешним данным! Может, потому, что сами дезориентированы и немножко не в курсе, что происходит сейчас в той самой реальной жизни?

Конечно, кто-то может сказать, что в этой истории есть положительные стороны, ребенок «узнал правду жизни». И если когда-нибудь Яна все-таки решится пойти в мир шоу-бизнеса, то не будет слишком шокирована, потому что уже узнала, что быть красивой и успешной – это очень больно! Только будет ли она после такого опыта ставить перед собой высокие амбициозные цели?

– Я в этом смысле настроен, как бы это сказать, очень эволюционно. Я просто думаю, что единственное, что может заставить школу измениться, – это родители. Больше никаких шансов нет. Да, родители и в школе все чаще голосуют рублем. Но поскольку иначе никак не проголосуешь, то почему не рублем? В любом случае образование стоит намного дороже, чем за него платят родители, осуществляя разного рода взносы. По сути это лишь надбавка учителям за хороший труд, субсидия на какие-то текущие расходы. Не более того. Этими своими двумя тысячами в месяц родители не платят – ни за коммунальные услуги, ни за то, что этих учителей учили, ни за здание, которое не само, как мы понимаем, выросло и так далее. Государство делает свой взнос в образование этих детей. Хотелось бы больше, но для этого мы должны больше отдавать государству.

В ситуации, которая сложилась сейчас в общеобразовательной школе, кратно повышается ответственность самих родителей. Теперь их безусловная обязанность – быть авторитетом для своих детей. Раньше родители могли вести себя как угодно, ведь ребенок приходил в школу, и хотя бы там для него существовали некие авторитетные фигуры. Все-таки учитель – это была уважаемая профессия и в школах работали очень достойные люди. Если же сейчас школа не справляется с этой функцией – это обязаны дать родители. Второе – они должны научить ребенка думать. И третье – найти способы задействовать его избыточную социальную активность в неком конструктивном русле.

Пока же мы все эти функции «сгрузили» школе, но саму школу не укрепили, не поддержали, не усилили. И что? Снова ждем «халявного» результата? Вряд ли дождемся. Надо действовать – в отношении своих детей быть настоящими родителями, а в отношении школы – ее «попечительским советом», в самом лучшем смысле этого слова.

* * *

Да, жаркая у нас получилась дискуссия. И на самом деле Андрей меня не очень убедил в полезности высшего и среднего образования – такого, какое мы имеем сегодня.

Правда, мы все-таки говорили о разных вещах. Я – о тех издержках образования, с которыми мы столкнулись. Андрей – о том, что можно сделать при существующем положении дел. И кажется, это более конструктивная позиция.

Да, средняя и высшая школа должна выполнять наш «заказ», ведь мы платим со своей зарплаты налоги на образование. Но по факту выполняют его не самым лучшим образом. Даже за дополнительные деньги. И что теперь?

«Нам должны» – это отголосок из первой главы книги… Да, должны, но не выполняют. Это же не значит, что нужно сидеть и ждать, когда что-то само изменится. Ведь результатом образовательного «брака» могут стать исковерканные судьбы наших собственных детей. А для учителей и преподавателей это никогда не станет их личной трагедией. Значит, сейчас нужно просто взять и самим сделать для своих детей то, что не успела и не смогла сделать школа. По крайней мере, это логично. И как-то «по-взрослому».

А исправить ситуацию в целом сможет только наше неравнодушие и голосование рублем. Яна вместе с мамой решили перейти в другую школу. Это же сделали еще несколько родителей и детей из их класса. Я очень надеюсь, что таким образом плохие школы и учителя скоро останутся не у дел. А хорошие, авторитетные преподаватели автоматически станут более обеспеченными людьми. По праву.

Глава пятая

Неосознанная свобода

Прошло почти двадцать лет со дня его смерти, но все билеты – баснословно дорогие – были проданы за два месяца до концерта «Памяти Александра Башлачева». Значит, помнят… В первые годы перестройки, когда русский рок выплеснулся из подполья, Башлачева называли последним русским поэтом, потом – уже посмертно – «самым ярким представителем рок-поколения 80-х», «певцом свободы». А его песня «Время колокольчиков» стала гимном уходящей эпохе: «Долго шли зноем и морозами, все снесли и остались вольными…»

Я почти бежала по Лиговке к концертному залу, предвкушая встречу с самыми любимыми певцами, со своей юностью. Афиши обещали что-то неординарное: «Будут все!» И… не сдержали свое слово. Было очень неловко за устроителей и очень обидно. Мне казалось, что публика не возмущается и не освистывает организаторов только потому, что волею обстоятельств именно ей выпало «держать» эту чистую ноту – «памяти Башлачева».

На сцену, в череде занафталиненных парубков-рокеров 80-х, вышел «легенда русского рока» – Артемий Троицкий. Как всегда, хмур и чем-то недоволен. Чем – объяснил: «Вы не понимаете, снова возвращаются старые времена, в стране строится полицейское государство, власть глушит свободу слова…» Не дословно, но примерно так. Зрители в зале недоуменно переглядывались.

Понимал ли вообще этот уважаемый человек, что он говорит о том, что у нас в стране нет свободы слова, в микрофон Большого концертного зала «Октябрьский» аудитории в несколько тысяч человек без всякой боязни быть «репрессированным»?

А что же тогда означает эта пресловутая свобода слова? Как быстро мы успели забыть, что раньше подобные разговоры велись, если велись вообще, только на коммунальных кухнях и то шепотом и с оглядкой! Или мы вообще не понимаем смысла слова «свобода», уже разучились ее различать? Или еще не научились ею пользоваться?

* * *

Сколько раз мы уже упомянули в книге слово «свобода»? Примета нашего времени…

Но употребляли мы его в разных контекстах, иногда довольно странных, и почти всегда Андрей использовал это слово с большой иронией – «свободы всякие разные». А в предисловии к книге написал, что новое время привело к тому, что опьянение свободой стало пьянством. Мне кажется, что это не просто метафора. Ослабление позиций государства, полной зависимости человека от государства, возможно, привело к тому, что многие начали искать эту зависимость в других сферах. В стране действительно, по статистике, сильно возросло потребление алкогольных напитков, наркотиков, пышным цветом расцвели казино. На языке психологов и психиатров это уже называется не просто игроманией, а каким-то вполне заморским термином: гемблинг. Правда, государство уже спохватилось и начинает закручивать гайки, вводит ограничения на рекламу и продажу алкоголя и табака, недавно взялось обеими руками за игорный бизнес…

Не пойму я, что это – неизбежные издержки свободы или мы просто еще не научились ею пользоваться приличным образом? И что еще, кроме государственных институтов, может удерживать человека от разрушительного поведения?

– Андрей, а увеличение степени свободы всегда оборачивается тем, что некоторое количество людей оказывается не в состоянии научиться им пользоваться во благо себе и другим? Или мы и в этом – какие-то особенные?

– Знаете, знаменитая фраза, что, мол, раб, уставший от свободы, потребует цепей, – это вовсе не художественный образ. Это наблюдение, причем весьма и весьма меткое. Почти универсальный принцип: падение тоталитарного или даже просто автократического режима знаменуется каким-нибудь десятилетием «свободы», а затем она вновь благополучно сменяется «реставрацией». Вспомните Великую французскую революцию – Бурбоны казнены, власть передана Национальному собранию, а через несколько лет коронуют Наполеона, и не просто коронуют, а императором делают! У нас та же самая история: монарха свергли, расстреляли, через несколько лет получили уже даже не царя даже, а самого настоящего диктатора – Иосифа Виссарионовича. Та же самая история и с Юлием Цезарем случилась, и с Фиделем Кастро.

Дело в том, что, когда гибнет конструкция (властный институт, тоталитарная система, государственная машина), привычка – внутренняя готовность людей к подчинению – никуда не девается, не рассасывается. Если человек привык подчиняться, то, как бы ни была мила ему свобода, он, привыкший к «руководящей линии», подсознательно ждет какой-нибудь команды сверху. В общем, если мне в соответствии с особенностями моей психической организации нужен начальник, то я себе этого начальника вытребую, можете даже не сомневаться. Иногда можно, правда, и перестараться – тогда монарх сменяется на диктатора. Иногда, напротив, происходит «мягкая реставрация» – то есть, как и положено, появляется лидер (в этом смысле «тоталитаризм» возвращается), но лидер вполне себе либеральный, а потому и завоеванная свобода не утрачивается полностью.

А процесс редукции привычки к подчинению происходит очень долго. Подчас мучительно долго – должно смениться несколько поколений, чтобы вытравить из нас эту внутреннюю тягу к подчинению, чтобы мы смогли наконец ощутить себя свободными гражданами свободного гражданского общества. По мановению волшебной палочки это нигде не происходило. Даже в Европе при демократии (не при формальной, конечно, а при демократии – демократии) живут на самом деле не так уж давно. Может быть, лет сто? В Англии, Франции – чуть дольше. В Германии, Испании – наоборот, меньше. Они коронованных особ на диктаторов еще в XX веке меняли по полной программе. Институты гражданского общества – тоже не быстро формируются. Они ведь на то и институты гражданского общества, что из граждан состоят, а не из подчиненных – «чего-с изволите?..»

Поэтому нет ничего странного в том, что пока огромному количеству людей в нашей стране нужны какие-то начальники – «те, кто знают как», «те, кто могут», в общем – харизматичные лидеры (причем харизма чаще всего важнее здесь всего остального). В общем, кроме наших национальных особенностей тут и просто психологические особенности дают себя знать. Слава богу, что прежний тоталитарный режим – прежде всего сталинский – настолько себя дискредитировал, что возможность его реставрации представляется весьма сомнительной. Да и время прошло. Сначала хрущевская «вольница» – «оттепель». Потом снова попытка реставрации, потом застой, бессильные генсеки, внутреннее разложение власти. В общем, волны в соотношении «власть – подчинение» шли, к счастью, по затухающей, в нас все сильнее формировалась готовность к тому, что можно было бы назвать «гражданской свободой». Впрочем, опьянение свободой начала девяностых обернулось желанием «порядка». Мы в каком-то смысле зашли на новый виток, но его качество зато – уже совсем другое.

Как бы там ни было, нам со своими цепями еще предстоит прощаться и прощаться. Слишком долго мы жили в Советском Союзе…

– И что, у нас теперь полностью, абсолютно свободных людей еще лет 50–70 не будет, эту человеческую «породу» надо «вывести»?

– Возможно, вы будете смеяться, но такая порода действительно должна «выводиться». Можно сказать, селекционная работа требуется. Ведь власть – это не президент и не правительство, власть – это готовность людей к слепому подчинению (причем не обязательно к страстному и подобострастному, достаточно и просто пассивного подчинения – мол, вы там решите, а мы тут как-нибудь…). А это опять же не президент в людях формирует и не правительство, а родители, воспитатели, учителя. То есть мы с вами. А каких детей мы можем воспитать, если мы и сами-то еще внутреннюю свободу не чувствуем, не понимаем ее, не оберегаем и ищем – признаемся себе в этом честно, – за какой бы авторитет спрятаться? Ну не слишком, наверное, мы внутренне свободны…

Если же все это очень упростить, то свобода, с психологической точки зрения, – это свобода человека от его же собственного страха. Если человек не испытывает страха, не боится последствий своих поступков, то он способен открыто высказываться, готов отстаивать свое право жить так, как он хочет, поступать так, как он считает нужным. Это и есть свобода – в психологическом смысле. Несвобода же – это, напротив, наличие внутри человека этого страха: страха быть не таким, как все, иметь свой взгляд на мир, требовать уважения к себе, к своему мнению, к своей позиции. А страхи передаются от поколения к поколению, мы их, сами о том не подозревая, транслируем своим детям.

Мы все, например, смертельно боимся ответственности, боимся проявить инициативу, опасаемся признаться в том, что мы что-то сами сделали (у нас даже в научных работах ученые пишут: не «по моему мнению», а «по нашему мнению», даже если автор у этой работы один; или еще есть дипломатичный прием – автор пишет: «По мнению автора настоящей работы»). Я прекрасно помню, как на высказывание, начинающееся со слов «я считаю», у меня в школе учителя говорили: «“Я” – последняя буква алфавита». Да и вообще в нас этих страхов – тьма. Начиная со странного родительского заверения, что если мы не будем их слушаться, то нас заберет дяденька милиционер (чистый ГУЛАГ, конечно!), и заканчивая «ужасом», что если ты, не дай бог, будешь плохо учиться, то непременно станешь дворником… Апокалиптические, конечно, перспективы!

Но что поделать?.. Нас так воспитывали, и все эти ужасы сидят в наших головах. А как следствие – ответственности боимся, инициативу проявлять боимся, личное мнение, от греха подальше, иметь не рискуем. Еще «дяденек милиционеров», мягко говоря, опасаемся и с ужасом думаем о том, что «не дай бог, что-нибудь случится» – и будешь работать дворником… Вот такой универсальный набор. И теперь попытайтесь сами сделать этот прогноз – скоро ли мы будем готовы к свободе в высоком и благородном ее понимании? Скоро ли она появится в нас? А она ведь только внутри нас и может появиться. Пока, надо признать, у нас – по основному закону страны, то есть по Конституции, – прав куда больше, чем мы способны принять к реализации. Велика пока нам наша Конституция, мы в ней как младенец в родительских сапогах. Но зато на вырост…

Страхи передаются из поколения в поколение. По мере трансформации общества меняется и структура страхов, достающихся следующему – подрастающему – поколению. И можно не сомневаться, что год от года количество людей, свободных от страхов, связанных с проявлением активности, самостоятельности, индивидуальности, личностных прав и амбиций, будет расти. Но пока, конечно, фраза – «Что ты делаешь?! На тебя люди смотрят!» – вне конкуренции. В сотую долю секунды она способна отменить и Конституцию, и Международную конвенцию по правам человека да и вообще всякие права личности на что бы то ни было. «Люди смотрят!.. Срамота-то какая!..»

Что люди скажут? Общественное мнение наизнанку

– О, я вас как раз хотела пристрастно допросить про общественное мнение. Оно очень тесно связано с темой свободы, точнее, с ограничениями этой свободы.

В свое время меня эта фраза – «А что люди скажут?» – просто выводила из себя. Ее очень любят произносить люди старшего поколения. Ну ладно когда ты был ребенком и что-то такое дурацкое пытался на улице отчебучить, а тебя таким образом одергивали. Но они же это сами себе до сих пор говорят! И не совершают подчас какие-то очень естественные и полезные для себя поступки на основании вот таких химер: «А что люди скажут?» Или еще почище перл: «А что люди подумают?» Вот не понимаю, что изменится в твоей жизни, если прохожие на улице что-то подумают и пойдут себе дальше? Мания величия какая-то – все люди про тебя что-то думают, проходя мимо.

Выходит, общественное мнение – это один из серьезных факторов несвободы. То, что мешает проявлениям твоей свободы, твоим действиям. Я не говорю, конечно, о действиях криминальных. Но Андрей сам приводил в нескольких своих книгах показательные результаты психологического эксперимента, в котором изучалось, по каким причинам люди оказывают или не оказывают помощь на улице. Одной из причин, которые сдерживали людей, был страх показаться нелепыми в глазах окружающих. И только из-за этого они не приходили человеку на помощь!

– В ситуациях с «прохожими» проблема кроется не в общественном мнении как таковом, а в невротическом страхе. Так что это, как правило, чисто психотерапевтическая задача. Задумаемся: ведь общественное мнение не запрещает людям помогать друг другу. Но люди действительно боятся прийти на помощь к человеку, лежащему посреди дороги, – стесняются, им неловко, они боятся, что будут выглядеть глупо и так далее. То есть проблема не в общественном мнении, а в индивидуальном страхе – выглядеть нелепо, смешно, проявить некомпетентность.

У классических невротиков этот страх и вовсе приобретает гротескные формы. Вот представьте себе человека, который считает, что он страдает тяжелым заболеванием, которое может проявиться приступом, а этот приступ может случиться на улице. Причем приступом вплоть до потери сознания и скоропостижной смерти. Представили? А теперь попробуйте ответить на вопрос: чего в такой ситуации человек боится больше всего – смерти или того, что прохожие решат, будто он бомж и алкоголик? Ну по идее, конечно, он должен был бы сильнее бояться смерти, но парадокс в том, что большинство невротиков боятся именно того, что о них (замечу – умирающих!) подумают плохо – мол, пьян, валяется и тому подобное. Это для них важнее, чем сама смерть. Ну бред…

И при чем тут «общественное мнение»? – спросите вы. Да ни при чем! Есть мамин крик в голове: «Перестань! Что о тебе люди подумают?!» – и все. Ничего больше. Воспитание запугиванием – вот вам и все пресловутое «общественное мнение». Ну, может быть, бабушка какая-нибудь проворчит что-нибудь… Так они же по любому поводу ворчат. А в головах разросся некий миф фантастический о каком-то страшном и ужасном «общественном мнении»… Прямо зверь о трех головах – живет на открытых просторах, что-то себе постоянно о каждом из нас думает и категорически запрещает людям падать в обморок на улице, а также помогать тем, кто упал в этот самый обморок, и вообще исследует нас всех на предмет некой компетенции. Вот такой страшный зверь – «общественное мнение», а по сути его просто нет.

– Ого! Это серьезное заявление. А почему же тогда все думают и говорят, что оно есть? Целые социологические институты и центры по изучению общественного мнения его измеряют, а результаты печатают в уважаемых журналах.

– Ну тут не надо передергивать. Я не говорю о статистике, я не говорю о социологических опросах. Эта мифология – статистики и опросов – вообще говоря, тема для отдельного разговора. Я говорю здесь о том «общественном мнении», на которое все мы привыкли ссылаться – мол, люди подумают. Такое «общественное мнение», как мы его себе представляем, действительно отсутствует (в том смысле, что им никакое «общество» не обладает) и является скорее плодом запуганного детского сознания, нежели результатом социологического опроса и последующих аналитических процедур.

Впрочем, сказать, что у нас и вовсе нет «общественного мнения», – было бы неправильно. У нас оно есть, и оно, надо сказать, пугающее. В общем, если все своими именами называть, прямо катастрофа какая-то.

Конечно, то, о чем я сейчас буду говорить, опросами не измерить, но тут куда более серьезные доказательства налицо. Есть, например, такое «мнение» в нашем обществе, согласно которому нет ничего зазорного в воровстве. И это именно – общественное мнение. И если бы это было не так, то известие о том, что некий чиновник ворует, встречало бы всплеск негодования и решительные действия по его выдворению из органов государственной власти. А мы – нет, мы имеем в своем сознании на этот счет примиряющую конструкцию: «Ну да, конечно, ворует. А зачем еще туда люди идут?» И идем на выборы со словами: «Ну, эти уже наворовались, за них можно голосовать. А новые – по-новому воровать начнут». Вот, например, что есть в общественном мнении. И это, на мой взгляд, просто катастрофа.

Да, совершенно верно, так и говорим. Уже без особых эмоций, привычно, обыденно. Я как-то пробовала повозмущаться по этому поводу в компании, и мне на это сказали очень обидную вещь: ты же сама, если депутатом станешь, так же поступать будешь. И даже гулкие звуки ударов моего кулака в собственную грудь – «Никогда!» – никого не убедили…

– У нас это же самое общественное мнение утверждает, что правоохранительные органы никого не защищают, что медицина никого не лечит, что образование ничего не дает, и далее по списку. В нашем «массовом сознании» есть огромное количество таких отрицательных, деструктивных установок, с которыми мы находимся в абсолютно примиряющей позиции – мол, оно так, с этим ничего не поделаешь и даже гоношиться по этому поводу глупо. После чего у нас создается соответствующий «социальный фон».

Что я имею в виду?.. Дело в том, что если вы действительно думаете о всяком чиновнике, что он вор – воровал, ворует и воровать будет, то вы его таким образом фактически вынуждаете злоупотреблять своим «служебным положением». Потому как вы ему фактически сказали: «Дружок, ну ты же все равно будешь воровать». То есть это чистой воды презумпция виновности – уже не отмыться, не оправдаться, не защитить свое честное имя. А если тебя и так уже смешали с грязью – что, в нищете сидеть прикажете? А ради кого? Ради чего? Ради тех, кто тебя вором назвал без всякого на то основания? Нет, это какая-то глупость.

В обществе, где господствует мнение, что воровство чиновников – это неизбежное зло, чиновники не могут не воровать. Мы фактически вынуждаем их поступать таким образом. Мы не даем им права на то, чтобы быть честными. Мы им все равно не поверим, и потому все усилия чиновников в направлении непротивления взяткодательству будут благополучно похоронены.

Точно по такому же механизму мы создаем милицию, которой абсолютно на нас наплевать. Потому что мы считаем, что милиционеры – это люди в форме, которые только тем и занимаются, что пользуются своим служебным положением в своих корыстных целях, а нас защищать и не думают. В результате что остается делать милиционерам? Нас защищать? Чтобы при этом мы смотрели на них исподлобья и всю дорогу подозревали, что это они каким-то образом для личных нужд стараются?

Ничем не отличаются и ситуация в медицине, и ситуация в образовании. У нас до того дошло, что мы думаем, что, если мы взятку врачу или учителю не дадим, то он ни нашим здоровьем, ни нашим ребенком заниматься не будет. Мол, не дали ему денег – и пусть помирает пациент, пусть неучем будет школьник. А фактически мы таким образом развращаем людей.

Мы создаем ситуацию, когда платный больной – это выгодно, а бесплатный – «только работать мешает». Школьный урок – это необходимое зло, а на репетиторстве можно и включиться, и поработать. Мы сами сначала плохо думаем о людях, потом начинаем вести себя так, словно они действительно так плохи, как мы о них думаем. И потом всем миром удивляемся тому, что они – эти люди – ведут себя так, как мы о них думаем.

Этим своим невысказываемым, существующим по умолчанию «общественным мнением» мы и создали себе ту жизнь, которая сейчас так нас раздражает своей неправедностью. Но праведность и неправедность – они ведь не с неба нам на голову падают. Они создаются силой нашего намерения: хотим быть праведными – одно получается, не верим в праведность – принципиально иное.

В общем, есть оно – это «общественное мнение». Только совсем оно не такое, как мы обычно о нем думаем, и не такое, как мы себе его представляем. И наивно полагать, что существует какое-то «общественное мнение», которое жестко определяет то, как мы должны себя вести, что предосудительно, а что нет, что правильно, а что неправильно. Нет, такое «общественное мнение» у нас только в самом зачатке находится. И нам еще предстоит его формировать. Но чтобы добиться успеха в этом предприятии, мне кажется, прежде надо определиться с главными ценностями нашей культуры, а уже после этого обращаться к деталям. Мы должны начать договариваться по принципиальным вопросам – совместно, обществом. Это и положит начало формированию нормального «общественного мнения», без которого, конечно, ни обществу, ни государству, ни каждому из нас в конечном итоге не обойтись.

А пока у нас какое-то странное общественное мнение – «по умолчанию». И в нем, к сожалению, господствуют чрезвычайно деструктивные установки. В нем нет никакого уважения к личности – ее правам, ее индивидуальности, никакого доверия к власти, ни уважения, ни чувства благодарности к старшему поколению. Мы ведь с вами о чем угодно можем говорить, но молодые люди не уважают старших, считают их «лузерами», проигравшими. Вот что такое для молодого поколения поколение старшее, и с этим – вот так просто – ничего не поделать, и это – значимая составляющая общественного мнения.

Причем все это безобразие мы сами и сотворили. Это нам было наплевать на молодых – что вырастет, то вырастет. Мы другими вопросами были заняты. И с властью та же самая история – мы сначала думали, что достаточно хороших людей выбрать и они уж нам хорошую жизнь устроят. А выясняется, что просто «хороших» недостаточно, что надо еще разбираться в том, что они говорят, сопоставлять это с тем, что они делают, контролировать все это и так далее. И старшее поколение мы не защитили – а должны были. Но мы в порыве разрушения «старого» принесли в жертву этому порыву наших родителей, родителей наших родителей. Мол, они жили неправильно, а мы теперь знаем, как правильно. Но как выясняется, и мы-то, мягко говоря, не особенно в курсе… Правда, признаться себе и другим в этом мы не смогли.

И, как результат, чиновники у нас – не исполнители законов, а мздоимцы, политики отрабатывают вложения своих «спонсоров», а не интересы избирателей представляют, учителя отбывают наказание, а не учат, милиционеры крышуют, вместо того чтобы защищать, врачи… Как там у нас говорят?.. «Лечиться даром – даром лечиться». Вот-вот! Мол, за бесплатно тебя никто лечить не будет. И вот сидит врач, о котором мы думаем, что он за бесплатно лечить не будет, и… Он будет лечить за бесплатно?

– Ну, наверное, самые ответственные будут пытаться…

Это я уже от безысходности добавляю. Все-таки должна оставаться надежда, что если меня сегодня, не дай бог, конечно, на «скорой» куда-то повезут, то не дадут помереть бесславной смертью. Даже при таком ужасном, с точки зрения общественного мнения, здравоохранении. Жить-то хочется! Андрей разрушает мои слабые иллюзии…

– Нет, если о нем все будут думать, что он за бесплатно лечить не будет, то и самый ответственный в конце концов сломается. Вообще, я вам скажу, нельзя думать о людях плохо, а то они в конечном счете такими становятся. Так что правило простое: хочешь проблем – нарисуй в своем сознании отрицательный образ всего, с чем тебе приходится иметь дело, – власти, государственных органов, учреждений, самого себя. Потому что сначала ты рисуешь это дело, а потом нарисованный тобою образ начинает диктовать тебе твою собственную природу.

И на выходе мы получаем коррумпированных чиновников, которые вообще иначе не могут существовать, государственную медицину, которая постепенно становится коммерческой, образование, которое… А кто пойдет в образование, если все считают, что среди учителей одни неудачники? Какой-нибудь здравомыслящий человек туда пойдет? Нет. И кто будет учить наших детей? А что из них вырастет, если их так учить?.. Вот и думай теперь, на кого «бочку катишь». Прошу прощения за оборот речи… Так что пора уже, мне кажется, унять этот благородный пафос треволнений начала перестройки.

Костюм свободного покроя

– Да, Андрей, пейзаж получился – не из приятных. Вспахали поле, хотели зерно вырастить, удобрили непонятно чем, а в рост одни сорняки пошли… И что порекомендуют «агрономы»?

Я пробую иронизировать, но на самом деле мне не до шуток. До меня потихоньку доходит смысл слов Андрея, становится очевидным разрушительный потенциал моих собственных речей об образовании…

– Мы должны начать это менять. Сейчас общественное мнение нужно нам как никогда, потому что общественное мнение – это, как ни странно, единственный реальный гарант нашей защищенности, понимаете? Если общественное мнение считает, что унижать человека неправильно, то не может быть такой ситуации в суде, когда судья измывается над подзащитным.

Если общественное мнение говорит, что это зазорно, что человека нельзя унижать, что ему нельзя говорить гадости, оно ограничивает подобные проявления гораздо мощнее всех официальных законов! Если же общественное мнение, кроме того, считает, что законы справедливы и продуманны, то чиновник уже не позволит себе их передергивать или игнорировать. Это просто невозможно будет сделать, понимаете?

Я хочу ТАКОЕ общественное мнение, которое во главу угла поставит человека с его правами. Я хочу общественное мнение, которое говорит: у человека есть право жить так, как он хочет, если эти его желания не травмируют окружающих.

– Андрей, я тоже хочу иметь доверие к государству, чтобы как-то осмысленно голосовать, чтобы это не было каким-то скоморошеством вопреки всему. Я очень хочу довериться врачам, если заболею. Я очень хочу чувствовать себя человеком в суде… Но ведь не получается!

Я пробовала, честное слово, и не раз, и у меня ничего не получилось. Вот, например, прихожу в суд – разбираться, почему у меня права водительские забрали. Не согласна я с решением сотрудника ГАИ, ну имею же право! А госпожа судья и говорит, точнее, кричит мне в лицо, цитирую дословно: «С чего вы взяли, что я поверю вам, а не сотруднику ГАИ?

Ну почему как рабочий или колхозник, так сразу все понимает и платит (это про штрафы), а как с высшим образованием или начальник, так начинается (а это уже про мое несогласие, плюс в этот момент она пробегает глазами анкету с моими данными и вот так их комментирует)! Вы что, самая принципиальная?! Ага, еще и на “Мерседесе”…»

Пару дней я пыталась оправиться от услышанного, в первый раз все-таки, потом решила обратиться в районный суд и сообщить (а то, может, они не в курсе?), что у них профнепригодные сотрудники служат: «Ребята, у вас тут немножко оскорбление граждан и ущемление свобод, дискриминация по социальному признаку, статья Конституции РФ номер девятнадцать». А мне с возмущением: «Как вам не стыдно жаловаться на судью, идите отсюда!» Ну и что делать после этого? Президенту письма по Интернету писать?

Согласитесь, мы все хотим, чтобы медицина была хорошая, чтобы суд был честный и уважал наши права, чтобы гаишники были джентльменами. Мы же ВСЕ этого хотим? Покажите хоть одного, кто не хочет! А как мы можем это изменить? Я не понимаю.

– Я думаю, что мы должны просто начать по-другому думать. У меня нет здесь другой рекомендации, кроме как начать по-другому думать.

– Да, объявим в метро: «Товарищи, давайте начнем все думать по-другому». И что, на следующий день мир изменится?

Кажется, я уже начинаю сердиться и даже раздражаться. А что делать, если совет такой неконкретный? Надеюсь, Андрей простит мне эти «неправильные» эмоции.

– Нет, если повесить объявление, то не изменится. Но мы же сами и есть все эти учителя, врачи, милиционеры, чиновники, мы все – «они»! Знаете, меня всегда очень смущают пациенты, которые десять лет вворачивались в свой невроз, причем основательно так вворачивались, с самоотдачей, а потом хотят за час все исправить. Ну мы за час сможем только какую-то определенность получить в сложившейся ситуации, а еще за час – пути выхода рассмотреть. Но увидеть путь и пройти путь – это не одно и то же. Если неврозу десять лет – то год придется выходить. Если год – то как минимум пару месяцев. А как иначе?..

И мы же непозволительно долго вкатывались в ту жизнь, которая так сильно нам теперь не нравится. За день исправим или за месяц? Много лет потребуется! И это естественно. А хватать себя за космы и сокрушаться – мол, давайте сейчас все это возьмем и враз переменим! – это наивно и несерьезно. Мы сформировали ложное мнение о самих себе: с одной стороны, мы – «великие», с другой стороны – у нас «все плохо» и «все плохие». Может, уже будем реформировать свое черно-белое мышление? Избавимся от ярлыков и подумаем о том, как бы нам увидеть во всем этом безобразии конкретного человека. И увидев его – то есть себя! – начнем его уважать, ценить, видеть в нем личность и признавать права этой личности.

Минус ярлыки, плюс уважительное отношение к каждому человеку – вот дорога, которая гарантирует нам те изменения, на которые мы уповаем. И в добрый путь! Это способ формировать ПОЗИТИВНОЕ общественное мнение, и другого способа получить искомое у нас просто нет.

Мы должны начать активно позиционировать наши права. Мы имеем право так думать, так высказываться, принимать такие решения и так действовать. Мы имеем право. И вот тогда мы все начнем это чувствовать: что имеем право на достойную жизнь, на достойное обращение с самими собой, на то, чтобы нас принимали в расчет, чтобы с нашим мнением считались; и чем большее количество людей будет это чувствовать, тем скорее трансформируется и наше общее «общественное мнение». Конечно, все это по щелчку, по звонку, по команде не случится. Но мы должны понимать, что, увы, произошла огромнейшая трагедия, мы пережили утрату объединяющего нас мировоззрения, и как результат – стали заложниками негативного мировоззрения.

– Абсолютно негодного для носки и травмирующего нас самих.

– Да, которое только ухудшает нашу и без того непростую ситуацию. А сейчас нам предстоит кроить и шить новое. И если возникает вопрос ко мне как к доктору: «На кого шьем?» – то я отвечаю просто: «Давайте сразу шить на свободного человека, словно бы у него нет перечня всех этих страхов, которые сейчас его ограничивают». Мы должны шить этот «костюм» на человека, который понимает, что он живет в обществе и уважает общество, в котором он живет, но не за просто так, а за то, что общество уважает его – конкретного человека.

Давайте сразу шить на человека, который имеет право на защиту своей личности и достоинства. Давайте шить на человека, который никому ничего не должен, но он может и хочет делать что-то для других просто потому, что он имеет такую возможность и обладает такими человеческими качествами, которые побуждают в нем это желание. Давайте шить вот на такого человека! Пусть пока это будет платье на вырост и мы некоторое время будем выглядеть в нем слегка нелепо или даже комично. Но, в конце концов, мы вырастем, и этот костюм нам будет впору. Но мы должны иметь эту перспективу – направление роста.

Как осуществить эту кройку и это шитье? Очень просто: надо начать говорить о том, что такой человек, на которого мы шьем, есть. Что он есть в каждом из нас, может быть, он и не явлен еще в должной мере, «скрыт» в нас, но он есть. Да, пока в нас и плебейства много, и люмпенства, и иждивенчества, зависти, халтуры… Но мы сейчас НЕ БУДЕМ говорить об этом. Поскольку нас интересует не перечень недостатков, а перечень потенциальных возможностей и достоинств.

Так что говорить мы будем о том, что внутри каждого из нас живет человек, которого можно и должно уважать; человек, который способен на благородные и социально ответственные поступки, у которого есть права, и в том числе – право жить так, как он считает нужным. Мы будем говорить, что мы – каждый из нас – это человек, который осуществляет сознательный выбор – жить в соответствии с этим внутренним императивом свободы – и лично несет всю полноту ответственности за принимаемые им решения. И когда мы начнем об этом человеке говорить как о данности, он станет данностью. У нас просто другого пути нет!

Мне кажется, что этим отличаются все мои книги от другой литературы психологической тематики, с которой я знаком: я рассказываю о человеке, который… в общем, о хорошем человеке я рассказываю.

– То есть не о человеке, который есть, а о человеке, который будет? Или должен быть?

– Который УЖЕ есть в каждом из нас.

* * *

Я, конечно, понимаю, что Андрей Курпатов – психотерапевт и его рекомендации относятся прежде всего к тому, что у нас в головах, а не снаружи. Но как можно говорить только о хорошем и молчать о плохом? Не замечать этого плохого? А если это относится лично ко мне? Если мне именно сейчас, при сегодняшнем общественном мнении, нужно, например, ехать к областным чиновникам и собирать документы на оформление дома и участка в пригороде? Да еще и все знакомые как сговорились – наперегонки советуют дать эту пресловутую взятку. Без нее, говорят, или ничего не получишь, или будешь три года пороги обивать. Подруга Наталья – агент по недвижимости – призналась, что недавно только в кадастровую палату этой области две тысячи долларов отдала. А в деревне подсказали, кому из чиновников какими «борзыми щенками» давать: кто весь свой улов из Вуоксы им отвозит, кто дичь, собственноручно подстреленную. Неужели без взяток совсем никак?

И тут во мне проснулся исследовательский инстинкт. И азарт бешеный: а попробую-ка я без взяток, вот так! Будь что будет. И я ринулась в бой. Конечно, пришлось пройти самой все эти кабинеты не по одному разу. Да, иногда я натыкалась на «специальные» взгляды и фразы. Но – о чудо! – я не заплатила ни одной копейки мимо кассы! (Если, конечно, не считать бутылки шампанского перед Новым годом.) Более того – я своими глазами увидела и убедилась в том, что, во-первых, если ты не собираешься давать взятку, то в половине случаев чиновники ее от тебя и не ждут, и тем более не требуют. А если ты еще и относишься к ним приветливо, с пониманием, по-человечьи, то готовы войти в твое положение и сделать даже то, что не относится к их прямым обязанностям. И теперь мне еще кто-то будет говорить, что без взяток у нас никак?!

Да, не все то правда, что общественное мнение!

И еще я на практике убедилась в правоте слов Андрея о том, что хороший человек находится в каждом из нас. Если ты искренне считаешь чиновника, к которому обращаешься, честным и профессиональным, если ты пришел за своим, без задней мысли и желания что-то «вымутить», если ты сам ведешь себя уважительно, то в ответ на такое отношение отзывается его хорошая часть, честная и человечная. Та, на которую мы будем шить костюм…

Вместо заключения

от доктора Курпатова

Вот и закончились «Мифы большого города», но мы с Татьяной продолжим этот разговор в следующей книге – «Психология большого города». Поэтому подводить черту пока рано. Впереди психология современной семьи, психология отношений между поколениями, психология одиночества, психология счастья, психология культуры и рассказ доктора о том, что он имеет в виду, когда говорит – «психологическая культура».

Здесь же мы с Татьяной говорили о «нас», о «мы», то есть о самоидентификации людей, переживших системный мировоззренческий кризис. А наше состояние иначе и не назовешь – кризис, да и только. История выдернула у нас из-под ног почву, и мы, естественно, растерялись, потерялись, дезориентировались. Не в географическом значении этих слов, разумеется, а в смысловом, общечеловеческом, личностном.

Хотелось бы найти какую-то определенность, почувствовать некую надежность, стабильность, осмысленность своего существования. Мы стараемся, но получается не бог весть как. Оглядываемся на жизнь и ощущаем примерно то же, что герой в финале фильма «Кин-дза-дза»: вроде все то же самое – дом, жена-муж, работа, но что-то не то, совсем не то. А мы судорожно ищем некое, почти бесценное, но в целом совершенно бессмысленное «кэце».

И это надо пережить, с этим надо справиться. Но как? Простого ответа нет. Нужен разговор – предметный, серьезный, осмысленный. Наш, общий. Именно так мы и пытались говорить с Татьяной. Возможно, где-то вышло резковато, но смеем надеяться, что не безапелляционно и что мы никого не обидели. По крайней мере, у нас не было такого намерения. Но если все же обидели – простите великодушно.

В конце концов, нам всем еще только предстоит научиться правильно говорить о тех проблемах, с которыми мы сталкиваемся и которые нас объединяют, а без ошибок в учении не бывает. Беда – если мы так и не научимся говорить, обсуждать, находить приемлемые решения. Это наша жизнь, и не хотелось бы, чтобы кто-то другой решал за нас, как нам жить, а также не хочется, чтобы этот вопрос вообще никак не решался.

Сейчас, заканчивая эту книгу, мне почему-то вспоминаются две истории. Думаю, одна – из-за главы, посвященной образованию, другая – из-за главы о нашем «величии».

Однажды, года три назад, мне довелось присутствовать на лекции в Тартуском университете. Лекцию читал заезжий американский профессор, на английском языке. Лекция была о счастье – результаты большого кросскультурного исследования: как его ощущают люди в разных странах, с чем связано это самоощущение счастья и так далее. Исследование очень интересное. По его данным, Россия занимала, если мне не изменяет память, где-то сороковое место по уровню субъективного ощущения счастья на душу населения и была последней или предпоследней в общем списке. Кстати, и по уровню открытости и социальной доброжелательности, вопреки нашим представлениям о самих себе, мы были на той же «почетной» замыкающей строчке.

Впрочем, я вспомнил об этом случае не из-за предмета лекции, но из-за атмосферы, которая царила в лекционном зале. Помню, как доклад подошел к концу, лектор сказал, что, мол, материал исчерпан, спасибо, теперь он готов ответить на вопросы слушателей. И… посыпались вопросы. Я не знаю, может быть, пятнадцать, двадцать вопросов! Вдумчивые, серьезные, где-то просто уточняющие, где-то провокационные. Сейчас на лекции философского факультета Университета в Петербурге (а где, казалось бы, еще говорить, как не на философском факультете?!) один или два вопроса лектору – это уже событие. А там в десять раз больше! Я смотрел на происходящее завороженно… Они обсуждали тему, они думали, они высказывались!

И вторая история. Мне действительно довелось участвовать во время августовского путча 1991 года в обороне (если так можно выразиться, поскольку до боевых действий тогда, к великому счастью, не дошло) Мариинского дворца – здания Ленсовета, оплота юной российской демократии. Сейчас все это уже воспринимается несколько иначе, нет былого восторга, понятны многие ошибки и заблуждения, но осталось главное ощущение. Не знаю, как это объяснить, как пересказать…

Очень хорошо помню и первый, и второй, и третий день. В первый царила растерянность, какой-то истерический хаос. Помню написанные от руки плакаты, бутылки с зажигательной смесью. Помню третий день – это уже фактически было празднование победы. Глыбы бетона на подъезде к площади, десятки троллейбусов, которыми перегородили близлежащие улицы. Но более всего запал в память второй – самый страшный и напряженный день, точнее – вторая ночь… В город вот-вот должны были ввести танки.

Огромное, по всей площади, живое кольцо обороны – мужчины, женщины, даже дети. Тысячи и тысячи. И какое-то особенное, удивительное внутреннее спокойствие на лицах. Спокойные, уверенные, без всякой суеты и паники глаза, открытые, доброжелательные, просветленные лица. Я шел вдоль всего кольца, мимо этих людей, принявших решение защищать свою свободу, чего бы им это ни стоило, но мирно рассевшихся на асфальте, словно бы они собрались на пикник, и вглядывался в их глаза… Вглядывался и не мог то ли понять, то ли поверить – в этом было что-то по-настоящему великое.

К чему эти истории?.. Просто когда я думаю о «нас», о «мы», я вспоминаю о том живом кольце вокруг здания Ленсовета в 1991-м. А когда я думаю о том, чего нам не хватает, – я вспоминаю ту, в целом ничем не примечательную, лекцию в Тартуском университете, ту атмосферу заинтересованности, открытости и готовности высказываться. Мне кажется, нам надо поверить в себя и, главное, в тех, кто рядом, – поверить, что с ними можно говорить, общаться, что в них можно найти искренних, заинтересованных, понимающих и неравнодушных собеседников. И тогда все получится. У нас все получится…

Искренне Ваш,

Андрей Курпатов

Примечания

1

В частности, в книгах «Человек Неразумный» и «Средство от страха», а также в монографии «Руководство по системной поведенческой психотерапии». – (Прим. ред.)

2

Master of Business Administration. – (Прим. ред.)

Content

Андрей Курпатов
Татьяна Девятова
5 судьбоносных вопросов
Мифы большого города

Вместо введения от доктора Курпатова

Пролог

Глава первая Главная иллюзия россиянина

Одна нога там…

Мне должны! Миф о справедливости

Лебединая песня о ненависти

Где справедливость?

Яды и противоядия

Реальный выбор

Глава вторая Мифы о Родине. Россия, которую мы не потеряли

Подростковые комплексы

Тоска по величию

Авторитеты. Откуда им взяться?

Где Великая Русь?

Свои и наши

Добрее, еще добрее…

Программа «Детали»

Особый путь

Сколько вешать в граммах?

Глава третья Работа, успех, деньги. С ног на голову

Мы не рабы, рабы не мы

Смысл работы – зарабатывать

Про все бесплатное

Риск и ответственность

Почему не любят успешных людей

Всего и сразу

Своим горбом

Переход количества в Качество

Портреты трудящихся в интерьере

Успех – это то, что бывает с другими

Человек и работа

Работа и жизнь

Работа и удовольствие

Деньги как воздух

Глава четвертая Образование ниже среднего

Путевка в жизнь

Высший балл – «тройка»

Умение думать

Привычка подчиняться и страх ошибки

Социальная активность – выход в никуда

Глава пятая Неосознанная свобода

Что люди скажут? Общественное мнение наизнанку

Костюм свободного покроя

Вместо заключения от доктора Курпатова

Примечания