Антон Кротков

Штрафбат. Миссия невыполнима

Не верь тому, кто говорит, что смерть – финальная точка. Скорее это многоточие… Путь воина не имеет ни начала, ни конца…

Из речи командира эскадрильи специальных атак капитана первого ранга Накадзимы Татсуя перед молодыми пилотами-камикадзе. Филиппины, 26 октября 1944 года.

Глава 1

Пожалуй, это была самая опасная работа в мире. Передовые авианаводчики на лёгких самолётах кружили над джунглями, выслеживая партизанские базы и тропы снабжения, помогая правительственным войскам «обрезать» транспортные коммуникации противника. После того как воздушный разведчик обнаруживал врага (а зачастую противник обнаруживал себя сам, открывая огонь по назойливо кружащему над ним крылатому шпиону), пилот вызывал ударную авиацию и обозначал место бомбардировки пиротехническими средствами (обычно дымовыми ракетами).

Повстанцы быстро разобрались, кто насылает на их головы «бомберов» и головорезов-охотников на партизан из специальных команд зачистки, и начали охотиться на неказистые аэропланчики. По некоторым данным, за сбитого «воздушного соглядатая» в некоторых повстанческих группировках полагалась даже более крупная премия, чем за двухмоторный бомбардировщик В-25.

«Вот уж не думал, что на старости лет вновь окажусь в штрафниках», – размышлял Борис Нефёдов, разглядывая самолёт, на котором предстояло работать.

Это была лёгкая Cessna L-19 Bird Dog с тонкими бортами из стеклопластика и поршневым двигателем, мощности которого явно было недостаточно для работы в африканскую жару. Опытнейшему асу, которому приходилось поднимать в небо суперсовременные реактивные самолеты, забираться на пятнадцатикилометровую высоту, носиться на умопомрачительных скоростях, предстояло сесть за штурвал тихоходной «табуретки с пропеллером». Впрочем, сейчас Бориса больше смущало другое. В случае вынужденной посадки поднять снова машину в воздух с короткой, неподготовленной площадки представлялось задачей весьма непростой. Относительно слабый мотор требовал слишком длинного разбега.

К тому же «стрекоза» была совершенно безоружной, если не считать личного пистолета её пилота.

Обстановка в кабине была самая спартанская: пилотское кресло без набивки и регулируемой спинки, никакой бронезащиты, из удобств только опускающийся солнцезащитный щиток над приборной доской.

В определённом смысле это было место отсроченной казни. Кто-то будто в насмешку приклеил к приборной доске мультяшную фигурку Микки-Мауса. Невольно представилось, что когда осколки прошьют тонкий борт и ты будешь умирать, накрепко пристёгнутый ремнями к своему эшафоту, перед глазами станет злорадно дёргаться диснеевский фигляр…

Правда, на самолёте имелось неплохое радиооборудование, с помощью которого воздушный наблюдатель мог поддерживать связь с наземными войсками и экипажами штурмовиков. Из-за этого эту машину ещё иногда называли «летающей радиостанцией».

К плюсам данной Cessna также можно было отнести высокорасположенное крыло, а также остекление кабины большой площади, которое обеспечивало хороший обзор пилоту и наблюдателю на правом кресле, который теоретически должен был входить в экипаж. Однако на практике для увеличения времени патрулирования вместо второго сиденья в кабине был установлен дополнительный топливный бак на сто шестьдесят литров. Об оборотной стороне такого рационализаторства никто почему-то не подумал. А ведь иметь под боком внушительных размеров ёмкость с керосином, которая может рвануть от любой шальной пули или осколка, это всё равно, что летать на складе ГСМ. И всё же надо было признать: в целом самолёт вполне отвечал тем задачам, для которых он был предназначен. А что до чрезмерного риска, то как-то само собой подразумевалось, что если ты приехал в эту страну работать, то жизнь тебе не слишком дорога.

* * *

Первые прибывшие в страну пилоты-наёмники чувствовали себя в относительной безопасности, так как у антиправительственных группировок не было серьёзных зенитных средств. Но в последнее время ситуация стала меняться. Наладив контрабандные каналы переброски наркотиков и алмазов через границу, полевые командиры начали активно закупать за рубежом на вырученную валюту самое современное вооружение.

Впрочем, первоклассное армейское снаряжение из заграницы можно было получать и бесплатно. Достаточно было объявить себя последователем учения Маркса-Ленина и через некоторое время над условленным районом (обычно ночью) появлялся Ан-12 без опознавательных знаков, который сбрасывал на парашютах сотни контейнеров. Маркировка «Сделано в СССР» на автомате или полевой аптечке первой помощи быстро стала привычной в этих местах. Всего за несколько лет туземцы с копий и мачете перешли на автоматы Калашникова и переносные зенитно-ракетные комплексы.

Но даже взяв в руки самое современное оружие, местные воины не спешили отказываться от проверенного веками арсенала чёрной магии. Среди лётчиков-наёмников ходили слухи, что местные колдуны проводят специальные ритуалы заклинания ящиков с боеприпасами, как раньше заговаривали колчаны со стрелами, и этим, мол, и объясняется поразительная меткость безграмотных солдат. Практически каждую неделю на базу не возвращался с задания самолёт из какой-нибудь эскадрильи.

Особенно гибли те, кто занимался поиском целей и корректировкой огня над полем боя. Низкая живучесть делали лёгкие пластиковые самолётики вполне реальным трофеем даже для обычного автоматчика. Передовым авианаводчикам фактически отводилась роль крылатой приманки, которая должна длительное время кружить над полем боя, мозоля глаза вражеским солдатам и отвлекая их внимание на себя, чтобы ударные машины могли отработать без помех.

Чтобы выполнить боевую задачу, пилотам часто приходилось опускаться ниже допустимой с точки зрения безопасности высоты. Джунгли надёжно скрывали дороги, людей и лагеря повстанцев, что наряду с умелой маскировкой, на которую местные партизаны были большие мастера, зачастую сводило на нет все усилия экипажей бомбардировщиков. Задача «воздушных ищеек» как раз и заключалась в том, чтобы, фактически припадая к самой земле, «вынюхать» добычу и сообщить о ней приближающимся эскадрильям штурмовиков. Но чтобы разглядеть под густой кроной тропического леса цели, ты должен был буквально цеплять плоскостями верхушки деревьев, чуть ли не на каждом шагу нарушая одно из главных правил фронтового пилота: «Никогда не летать ниже ста метров», ибо за этой критической отметкой даже реактивные машины становятся уязвимы от огня из малокалиберного пехотного оружия, не говоря о современных зенитных ракетах.

Неудивительно, что лётчики-наёмники, мягко говоря, не горели желанием записываться в эскадрилью смертников. Одно дело быстро отстреляться-отбомбиться с высоты три-пять тысяч метров и поскорее уносить ноги. И совсем другое – целый час, а то и дольше барражировать на лёгком самолёте над насыщенным средствами ПВО районом, зная наверняка, что тебя ждёт лютая смерть, если вдруг не дай бог единственный моторчик твоей «летающей оранжереи» заглохнет.

Так как добровольцами укомплектовать эскадрилью передовых авианаводчиков не удавалось, в неё стали ссылать проштрафившихся лётчиков. Командование Африканского воздушного легиона – так пышно именовались наёмнические ВВС президента самопровозглашённой Демократической всеафриканской Республики Моргана Арройи, – обзавелось собственным воздушным штрафбатом. Впрочем, иногда сюда направляли и новичков, чтобы проверить уровень их квалификации.

* * *

В качестве испытательного срока Нефёдову был назначен месяц службы в эскадрилье передовых авианаводчиков. Правда, редко кому везло уцелеть после первых трёх вылетов.

Если бы у Бориса Нефёдова имелся выбор, он бы, конечно, ни за что не согласился играть в подобную «русскую рулетку». Не случайно эскадрилья, в которой он теперь служил, называлась «Чёрные авианаводчики». Это была работа для смертников. Но только таким образом можно было продолжать поиски пропавшего без вести сына. Статус же пилота-наёмника позволял находиться в закрытой для внешнего мира, раздираемой гражданской войной стране столько, сколько потребуется на то, чтобы выяснить: где теперь находится Игорь, и попытаться вызволить его из плена. В своих поисках Борис очень рассчитывал на обещанную помощь старого знакомого и нынешнего командира Макса Хана.

А пока надо было буквально на ходу учиться науке выживания в местных условиях, взяв на вооружение кредо всех авантюристов, которое гласит, что: «Побеждает лишь тот, кто умеет рисковать тотально». С некоторыми своими новыми сослуживцами Борис вскоре сошёлся, что называется, на короткой ноге. Вечером за кружкой пива после полётов они учили нового товарища некоторым премудростям местной войны.

Борис, как губка, впитывал чужой опыт, анализировал его и уже на следующий день пытался применять заинтересовавшие его приёмы.

Обычно в ходе вылета Нефёдов занимался тем, что большинство его коллег из цивилизованного мира посчитали бы сумасшествием. Ведь любой нормальный лётчик старается не летать на малой высоте и с небольшой скоростью. Но для крейзи-пилотов из «африканского штрафбата» это являлось нормой. На малых высотах лётчику грозила не только опасность быть изрешечённым осколками взорвавшейся рядом ракеты, но и мощная турбулентность, столкновение с естественным препятствием вроде высоких деревьев или с птицами, стаи которых постоянно шныряли над кроной леса.

Очень быстро Борис сделал для себя и некоторые приятные открытия. Выяснилось, что слабости его самолёта одновременно являются его важными преимуществами. Тихоходные самолёты авианаводчиков летали так низко, что их, оказывается, было не так-то просто сбить над джунглями, поскольку стоящий на земле стрелок не мог увидеть тебя до тех пор, пока ты не оказывался прямо у него над головой. Вероятность этого была не слишком велика. Обычно услышав издали гул приближающегося самолёта, но не видя его за высокими деревьями, партизан с трубой переносной противовоздушной ракеты на плече или расчёт спаренного зенитного пулемёта пытались примерно определить, откуда должна появится цель, и разворачивались в нужную сторону. Но если ты шёл трудно предсказуемым противозенитным зигзагом, постоянно меняя направление, то подловить тебя было ой как не просто.

Одно было плохо: иногда всё же приходилось делать подскоки, чтобы оглядеться и выбрать новое направление для «чёса». Вот тут-то и наступала самая опасная фаза любого вылета, ибо зенитчики только этого и ждали. По меткому выражению одного из лётчиков, в этот момент самолёт становился «магнитом для ракет».

Уже в ходе второго рейда Нефёдова чуть не сбили. Утром он вылетел на разведку в относительно спокойный район приграничной реки. Но затем в эфире прозвучал условный сигнал «Сломанная стрела» – попавшему в засаду пехотному батальону срочно требовалась поддержка с воздуха. Нефёдову поступил приказ отклониться от первоначальной цели и следовать на выручку окруженцам.

Хотя это война была совершенно чужда Борису, в нём проснулось чувство естественной солидарности с теми, кто попал в тяжелейшее положение. Измотанные и окружённые противником солдаты, направленные правительством для уничтожения опиумных плантаций и подпольных лабораторий по производству наркотиков, были окружены боевиками одного из крупных местных наркобаронов. Борис уже знал, что в плен тут не берут, за исключением тех редких случаев, когда за высокопоставленное лицо можно было получить хороший выкуп. Не менее половины рядового состава обычных пехотных (негвардейских или специальных) частей правительственной армии составляли несовершеннолетние подростки. По-отцовски Борису было жаль напуганных мальчишек, лежащих в наспех вырытых окопах под огнём беспощадного врага. Авиация была их последней надеждой на спасение.

Прибыв в район боя, передовой авианаводчик начал с небольшой скоростью прочёсывать местность, стараясь вызвать огонь на себя и тем самым давая возможность экипажам штурмовиков нанести прицельные удары по скоплению вражеских солдат и зенитным позициям. В это время Нефёдов представлял собой отличную мишень. Вскоре в правом крыле его «Cessna» появились осколочные пробоины – над самолётом разорвался малокалиберный зенитный снаряд…

Вернувшись на аэродром, Борис насчитал на фюзеляже своей машины аж 14 пулевых и осколочных пробоин.

– Ну и работёнка! – размышлял вслух старый лётчик, рассматривая сквозную дыру в борту чуть позади кабины, в которую легко входил кулак. – Прям цирковой номер: «Ловлю пули зубами!»

– Зато заработаете, – подпустил сарказма небритый механик, язвительно взглянув на очередного смертника, приехавшего сюда за большими деньгами.

– Хотелось бы, – без особого энтузиазма согласился Борис. – Только как бы в итоге не оказаться на месте того бедняги фокусника, застреленного по ошибке собственным ассистентом, которому клоун ради хохмы заменил бутафорские заряды в револьвере боевыми…

Но оказалось, что новичок ещё хорошо отделался. На соседнюю стоянку зарулил самолёт, на котором буквально живого места не было. Этот хиленький аэропланчик просто язык не поворачивался назвать боевой машиной, даже несмотря на то, что аппарат был покрашен зелёной автомобильной краской под армейский камуфляж.

Рядом с этой букашкой даже нефёдовская «Cessna» выглядела суперсовременной «Чёрной молнией» SR-71.

В Америке подобные ультралёгкие самолёты часто строят в собственных гаражах из специальных наборов для взрослых моделистов-конструкторов. Их можно запросто припарковать на стоянке для малолитражек у какого-нибудь супермаркета и заправить на обычной бензоколонке. Видимо, грузоподъёмность этой «летающей блохи» ограничивалась её тощим пилотом и минимальным пилотажно-навигационным оборудованием в кабине.

Самолёт назывался «Бич», что можно было перевести с английского как «пляж» или «пляжный». Он принадлежал к так называемому туристическому классу и был создан для выездов на пикник в стране, где многокилометровые автомобильные пробки по уикендам легко могли превратить в кошмар увеселительную прогулку. Но если вы имеете лицензию пилота-любителя и пять-семь тысяч долларов в банке, то вполне можете выбрать по фирменному каталогу воздушную малолитражку в любой комплектации вплоть до набора всего необходимого для барбекю…

Однако прилетевший на этом ажурном творении матёрого вида бородач совсем не напоминал вернувшегося с пикника туриста, хотя и был одет в шорты и пляжные сандалии на босу ногу. Они уже были знакомы. Бородача все здесь звали Паном Поручиком. Похоже, он был поляк, хотя по-английски говорил почти без акцента.

Невозможно было понять, как пилот умудрился уцелеть внутри фюзеляжа, напоминающего снаружи решето. Даже в прикрученных к дверям кабины стальных листах накладной брони зияли крупные отверстия с рваными краями.

Другой бы на радостях, едва выбравшись из самолёта, принялся целовать землю или хотя бы озадаченно поскрёб пятернёй затылок, удивляясь своему удивительному везению. Поляк же с абсолютно невозмутимым видом окинул взглядом изувеченный самолёт, деловито дал указания механикам и вразвалочку зашагал в направлении лётной столовой. По пути бородач с приветливой улыбкой откликнулся на приветствие Бориса:

– А это вы… Полюбуйтесь: враги снова окружили нас… бедолаги!

Борис знал эту старинную фронтовую шутку британских коммандос и понимающе ухмыльнулся в ответ.

Похоже, вместо нервов у поляка были стальные тросы, а его пульс никогда не превышал эталонные 64 удара в минуту.

Бывший командир фронтового штрафбата уважительным взглядом проводил долговязую фигуру с огромной револьверной кобурой на боку. Он уже знал, что сразу после войны поляк воевал в Индокитае в составе Иностранного легиона. А до этого, кажется, служил в британских ВВС.

– Такому орлу и мотор без особой надобности, – Борис уважительно кивнул на бородатого супермена и его почти невесомый самолётик своему механику. – Он запросто может парить на восходящих потоках – на одном кураже.

Механик подтвердил, что мистера Замбаха неоднократно подбивали на этом самолёте. С некоторых пор повстанцы целенаправленно охотились на сильно досаждающего им лётчика. За его голову даже была объявлена гигантская по местным меркам премия в десять тысяч долларов. Его неоднократно сбивали. Но каждый раз благодаря лёгкости своей машины поляку удавалось уйти планированием из района боя. Замбах один из немногих наёмников с удовольствием летал и на тяжёлых штурмовиках, и на сверхлёгких разведчиках.

Это был весьма необычный человек. Одно время он работал агентом по продажам в компании «Америкэн фрут». В память об этом коротком эпизоде из его биографии на самолёте Бороды – так некоторые звали никогда не бреющегося поляка – красовался странный девиз «Отдай банан!».

Кстати, судя по эмблемам, на самолётных фюзеляжах среди здешних лётчиков хватало бравых парней. Например, один из передовых авианаводчиков изобразил на борту своего одномоторного «Пионера» симпатичного кролика-бейсболиста, который ловил в перчатку-ловушку летящие в него ракеты и зенитные снаряды…

Слушая механика, Нефёдов поймал себя на мысли, что теперь даже гордится своей принадлежностью к авиаэскадрилье, в которой летают такие отчаянные сорвиголовы, как когда-то гордился службой во фронтовом штрафбате. Вообще Борис часто в последнее время ловил себя на ощущении, будто заново переживает собственную военную молодость.

Операция по спасению угодивших в ловушку правительственных солдат продолжалась в течение нескольких дней. Передовые авианаводчики наводили самолёты огневой поддержки и спасательные вертолёты от рассвета до заката, сменяя друг друга, лишь когда в баках начинало заканчиваться топливо. Для отдыха и серьёзного ремонта потрёпанных машин отводилось всего несколько ночных часов. Но уже в половине пятого авиамеханики начинали прогревать моторы.

Ежась на утреннем холоде, лётчики дежурной смены, ночевавшие в щитовых коттеджах прямо на аэродроме, торопились в столовую. Чудесное утро! Пожалуй, здесь, в Африке, это лучшее время. Свежесть дурманит голову и легко верится в то, что день сложится хорошо.

Возле столовой пахло провинциальным зоопарком. Кто-то из лётчиков уже пил утренний кофе на веранде столовой в компании стаи обезьян неизвестной Борису породы. Молодая обезьянка ловко вытащила из кармана одного из лётчиков пачку сигарет и, устроившись на ветках дерева, тут же стала пробовать на вкус её содержимое. Крупный самец с видом гурмана подносил к носу горлышко забытой на веранде бутылки бурбона и очень уморно жмурился от удовольствия, подражая подсмотренным повадкам какого-то выпивохи. Лёгкость, с которой хвостатые разбойники проникли на строго охраняемый военный объект, наводила на неприятную мысль, что и для более опасных непрошеных гостей из джунглей такой визит не является проблемой.

Одни лётчики тянули свой кофе на ходу, погружённые или в изучение карты района предстоящей работы или в собственные мысли. Другие обсуждали два трагических эпизода, случившихся с их товарищами накануне. В ожидании своего кофе и яичницы Нефёдов удивлённо слушал рассказ про то, как накануне сгорел живьём парень из соседней эскадрильи. Почему-то он об этом узнал только теперь. Оказывается, бедняга успел выпрыгнуть из подбитого самолёта, но зажигательная пуля попала в капроновый купол его парашюта… Перед глазами многоопытного ветерана возникла яркая картина бесшумно покачивающегося в небе огромного факела. От такой участи не был застрахован никто из них. И свыкнуться с этим было невозможно.

Второму пилоту подбитой машины поначалу повезло больше. Он благополучно приземлился на землю и даже сумел уйти от преследования партизан, хотя и был тяжело ранен. Одно плохо: дело было в сумерках. Спасательную операцию пришлось отложить до утра, несмотря на то, что сумерки – самое опасное время в африканском буше. Львы, леопарды, гиены выходят на охоту, и человек, тем более ослабленный, становится их лёгкой добычей. С первыми лучами солнца за сбитым лётчиком выслали поисковый самолёт. В нужном квадрате экипаж спасателя заметил большое тёмное пятно на рыжей траве, возле которого отдыхал после трапезы львиный прайд. По обрывкам окровавленной одежды удалось опознать пропавшего офицера.

«Нынешний год – год неспокойного солнца. Всё может случиться», – вспомнился Борису заголовок одной парижской газеты, которая ему попалась на глаза по дороге сюда. В этой проклятой стране действительно с каждым из них могло случиться всё что угодно.

Чтобы окончательно не портить себе настроение, Борис отошёл в сторону. Вскоре он получил свою порцию картофеля с поджаренным луком и глазуньей, а также большую чашку хорошего кофе.

Вскоре по аэродрому разнёсся клич командира «По машинам!». Он прогнал последние остатки сна. Экипажи первой лётной смены бросились к стоянкам самолётов, на ходу с помощью механиков влезая в обвязки парашютов. Вскоре мимо оставшихся ждать своей очереди пилотов прокатилась к старту хрупкая «бабочка» в воинственной леопардовой раскраске. Оторвавшись от полосы, она подняла облако красной пыли. Начался очередной рабочий день…

* * *

К обеду эскадрилья лишилась одной машины. Её пилот погиб, столкнувшись с высоким деревом во время полёта на бреющем. Произошло это скорее всего из-за крайней измотанности лётчика. В ставшем для него роковым вылете сорокатрёхлетний пилот провел за штурвалом три с лишним часа.

Часам к семи вечера сражение достигло своего апогея. Начался сущий ад. Борис находился над полем боя. В работе бомбардировочных эскадрилий наступила необъяснимая пауза. По странному стечению обстоятельств это случилось именно тогда, когда нужда в них стала чрезвычайно острой.

По одному радиоканалу Борис обменивался данными с коллегами из ударных эскадрилий, а по другому вёл переговоры с землёй. Уже несколько дней удерживающие круговую оборону пехотинцы из 4-го армейского батальона, словно парящего над ними ангела, молили лётчика-наблюдателя поторопить помощь с неба. У них заканчиваются боеприпасы.

– Если вертолёты для эвакуации не прибудут в течение получаса, – кричали они, – мы погибли. Повстанцы отрезают головы нашим раненым…

От передового авианаводчика действительно многое зависело. Владея оперативной обстановкой как никто другой, он, словно диспетчер, руководил всеми действиями авиации в этом районе. В конечном итоге за ним, а не за высокими чинами из Центра управления полётами с авиабазы оставалось последнее слово. Офицеры на командном пункте это понимали. Вскоре в воздухе над местом боя находилось уже так много ударных самолётов, что офицеры поста управления передали все свои функции Борису. Теперь он эшелонировал бомбардировщики и штурмовики по высотам от трёхсот метра до шести тысяч. По команде авианаводчика лётчики очередной группы пикировщиков снижались и сбрасывали свой смертоносный груз. Однако оказалось, все эти удары не наносят существенного урона повстанцам, которые мастерски скрывались в чащобах тропического леса. Как сообщал по радио с земли командир окружённого батальона, небольшие группы партизан постоянно стремительно перемещались под кроной джунглей, стремительно выскальзывая из зоны воздушного поражения.

Понимая, что другого способа спасти гибнущих солдат нет, Нефёдов не стал протестовать, когда командование решило бросить в мясорубку боя то, что у него оказалось в данный момент под рукой. С севера появились два выкрашенных в чёрный цвет вертолёта из так называемой службы Pony Express по заброске и эвакуации рейдовых групп спецназа. При свете солнца чёрные как уголь «вертушки» представляли собой великолепную мишень. Огромные чёрные «стрекозы» сели на опушке леса. Не глуша двигатели, начали принимать на борт уцелевших и раненых солдат.

Кружащий над полем боя корректировщик терялся в догадках, почему противник пропустил их. Вскоре коварный замысел врага раскрылся. Когда винтокрылые машины снова поднялись в воздух, к ним с разных сторон устремились дымные стрелы ракет и оранжевые пулемётные трассы. Жутко было видеть, как люди в окровавленных бинтах выбрасываются из горящих вертолётов с километровой высоты. Борис сам вернулся из того вылета с «сувениром» в виде застрявшего в крыле, неразорвавшегося снаряда, выпущенного из реактивного противотанкового гранатомёта. Судя по маркировке он был произведён в социалистической Чехословакии.

Но это были пустяки по сравнению с тем, что ожидало экипаж вскоре прибывшего в район боя ганшипа – старого бомбардировщика В-26 Ivander, переоборудованного в воздушную канонерку, вооружённую большим количеством крупнокалиберных пулемётов и скорострельных пушек разного калибра. Для почти отчаявшихся солдат президентской армии появление в небе большого самолёта с торчащими из борта фюзеляжа пушечными стволами означало спасение или во всяком случае отсрочку смертного приговора. Напичканный огневыми средствами ганшип был способен в течение длительного времени вести ураганный огонь с высочайшей точностью вплоть до поражения отдельного человека. При необходимости экипаж ганшипа был способен пробить просеку во вражеских позициях, по которой окруженцы могли попытаться вырваться из кольца.

Встав в правый вираж, самолёт непосредственной огневой поддержки начал буквально выкашивать джунгли вокруг позиций дружественной пехоты. Больше часа ганшип надёжно прикрывал горстку бойцов, оставшихся от батальона (из 453 солдат выйти из проклятого леса удастся всего 27). Но с наступлением темноты командиру В-26 было приказано возвращаться на базу. Однако видя, в каком удручающем положении находятся пехотинцы, тот принял решение остаться ещё на несколько часов – пока в баках будет оставаться достаточно горючего.

Борис не был непосредственным очевидцем событий, ибо с наступлением темноты передовые авианаводчики приостанавливали работу. Он узнал о том, что произошло дальше, от Макса Хана. Благодаря секретным поставкам ЦРУ экипаж ганшипа имел в своём распоряжении новейшие экспериментальные средства, применяемые экипажами американской ночной авиации во Вьетнаме. Благодаря тепловизору, с помощью которого можно было с высоты по тепловому излучению человеческих тел обнаружить прячущихся под кроной леса партизан, системе, позволяющей пеленговать работу любой электротехники вплоть до автомобильных свечей зажигания и очкам ночного видения, экипаж ганшипа так же эффективно действовал безлунной ночью, как и днём.

И всё-таки около полуночи самолёт сбили ракетой ПЗРК. По какой-то причине ганшип не спасли выпущенные его пилотами тепловые ловушки и дипольные отражатели. Все девять человек экипажа погибли. Страшно изуродованное тело одного из лётчиков привезли на аэродром на следующий день. Его нашли заброшенные в тыл к мятежникам парашютисты и опознали по нашивке на комбинезоне. Скорей всего страшные увечья наёмник получил ещё будучи живым.

После этого случая в стане наёмников заметно прибавилось недовольных условиями службы и павших духом. Кое-кто воспринял случившееся с коллегой, как зловещее предупреждение. Легионеры снова зароптали, что им недоплачивают за такую проклятую работу. Масла в огонь подлил попавший в руки одному из пилотов журнал «Солдат удачи», в котором австралийский пилот, перебрасывающий через границу контрабандные грузы для одного из крупных повстанческих полевых командиров, откровенно рассказывал, что ежемесячно получает за свою работу почти пять тысяч «зелёных», не считая различных премиальных надбавок. Президент Арроя платил своим пилотам только полторы тысячи, да и то нерегулярно. Борис видел, как недовольны многие его новые сослуживцы. Снова появились заводилы, подбивающие «солдат удачи» к мятежу.

Нефёдов старался держаться подальше от всего этого, ведь он приехал сюда не за золотом. К тому же получив, наконец, свои первые стажёрские восемьсот долларов, Борис почувствовал себя богачом. В стране, где жалованье офицера туземной армии составляло в переводе на главную мировую валюту всего сто долларов, а средняя месячная зарплата не превышала двадцати, выданная Нефёдову сумма выглядела целым состоянием. А тут ещё за успешную работу командир эскадрильи щедро наградил приглянувшегося ему новичка недельным отпуском.

Глава 2

Жизнь белого наёмника была устроена таким образом, чтобы он как можно меньше соприкасался с окружающим миром. На службе лётчики и механики находились в окружении сторожевых вышек. Вне аэродрома тоже. Им категорически не рекомендовалось посещать местные рынки и вообще выходить без особой нужды в город. За исключением нескольких престижных районов, Морганбург был поделён между уличными бандами. Помимо уголовников, серьёзную опасность представляли проникающие в столицу террористы.

Поэтому квартал, где наёмники квартировали и развлекались, тщательно охранялся от проникновения извне. Но дело было не только в безопасности. Местное общество представляло собой два полюса. На одном богатое и влиятельное меньшинство вело абсолютно обособленную жизнь, утопая в роскоши. На другом – прозябали в страшной нищете миллионы обычных граждан, не связанные узами родственного или племенного родства с обитателями великолепных особняков, расположенных в особом квартале, вход в который охраняли бронетранспортёры республиканской гвардии.

Но и внутри элитарной резервации полицейским и частным охранникам работы хватало. При входе в любое заведение, будь это ресторан, супермаркет или бордель, дежурили громилы, бдительно следящие за тем, чтобы какой-нибудь проныра из местных не просочился в запретный рай. Поражало, что так гордящаяся освобождением от колонизаторского ига местная элита фактически возродила прежние порядки, разве что вместо расистских вывесок «Собакам и неграм вход запрещён» появились более политкорректные «Вход только по пропускам и приглашениям».

Впрочем, даже богатство не всегда являлось пропуском в элитарные заведения, зато светлый цвет кожи автоматически открывал все двери. У гостиничных швейцаров и полицейских на генетическом уровне сохранилось почтение к лицам европейской внешности. Борис несколько раз становился свидетелем унизительных сцен, когда счастливого обладателя чиновничьих привилегий чуть ли не за шиворот хватали у зеркальных дверей и требовали доказать свое право находиться в «заведении для белых». Да, да! Самое комичное, что захватившие власть в стране представители нескольких местных племён явно ощущали себя «новыми белыми». Они изо всех сил старались копировать подсмотренные ими «из-за забора и с обочины» замашки чиновников и офицеров из прежней колониальной администрации. Всё это оставляло неприятный осадок на душе. Тем более что практически в каждом своём выступлении президент страны Морган-Зубери Арройя рассуждал о построении в стране общества равенства и всеобщего процветания. Макс Хан однажды саркастически прокомментировал очередную речь президента так:

– Вот у кого надо учиться искусству демагогии! При рекордном государственном долге страны и ужасающей нищете подавляющей части населения наш «первый демократ Африки» потратил львиную долю полученной от Запада гуманитарной финансовой помощи на перестройку бывшей губернаторской резиденции. Теперь даже англичан ослепил бы имперский блеск президентского дворца.

Что и говорить, президент Арройя использовал на полную катушку «полезных идиотов». Так на Ближнем Востоке и в Африке называли идеалистически настроенных американских и европейских политиков, которым можно было запудрить мозги россказнями про построение демократии в собственной стране, а также клятвами позаботиться о бедствующем населении, а под эти байки получить хорошие деньги на личные нужды. Пока его народ страдал от нищеты, Арройя утопал в роскоши и предавался разврату. Эта свинья сутками развлекалась сразу с десятком своих жён и наложниц, большинству из которых не было и пятнадцати лет…

Отдыхали наёмники так, словно находились где-нибудь на Гавайях или Сейшелах. Все свои выходные Борис проводил на пляже. Свободных от службы лётчиков маленький самолётик Queen Air рано утром относил к океанскому побережью, чтобы вечером доставить их обратно. Безопасность курортной зоны обеспечивала её удаленность от мест боев. Отряды повстанцев не решались форсировать широкую полосу безлюдной раскаленной пустыни, к тому же тщательно патрулируемую правительственной авиацией.

Так что можно сказать, Борис получил отпуск в безопасный тыл. Всего полчаса лёта, и можно до вечера, забыв о войне, нежиться на великолепном пляже с белым коралловым песком, лениво потягивать коктейль в бунгало или резвиться на мощных прибойных волнах. Желающие могли также выйти в океан на моторной яхте на рыбалку. В прибрежных водах в изобилии водились огромные марлины.

На VIP-пляже Борис не без удовольствия обнаружил, что, несмотря на все строгости, находятся отдельные проныры без пропусков и приглашений или раздобывшие их неведомым образом, которым никакие препоны не страшны. Симпатии Нефёдова целиком были на стороне сообразительных смельчаков, успешно противостоящих несправедливой системе.

Правда, Борис не сразу обратил внимание на этого щуплого паренька в шортах и пластмассовых шлёпанцах. Вначале он принял его за обслугу – уборщика мусора или подсобного рабочего с ресторанной кухни. А потом они познакомились… Произошло это при довольно необычных обстоятельствах, которые заслуживают того, чтобы о них рассказать…

Это случилось во второй день его отпуска. Утром Борис решил заглянуть в пляжное кафе.

– Хотите выпить? – с мягкой улыбкой встретил его вопросом бармен в белой рубашке и красном жилете при бабочке.

– Пожалуй, – неуверенно отозвался Нефёдов, обводя глазами ровный строй бутылок.

– Могу предложить наш фирменный коктейль, сэр, – «Взрыв в пороховом погребе».

Название напитка говорило само за себя. Борис демонстративно взглянул на часы:

– Десять минут одиннадцатого – для меня рановато.

– Даже в выходной? – изобразил удивление элегантный юноша за барной стойкой. Видимо, он не привык к подобной щепетильности.

Борис собрался уйти, но молодой бармен явно был не из тех, кто просто так проигрывает битву за чаевые.

– Что скажете о коктейле «Грешница и святая»?

Борис заинтригованно задумался. Не дожидаясь ответа, парень начал смешивать уже приготовленные компоненты: лимонный и апельсиновый соки, шоколадный ликёр, ангостуру, водку, итальянский вермут. Он ловко хватал специальными щипцами кусочки льда и забрасывал их в высокий бокал.

– Заходите ещё вечером, у нас отличная концертная программа, – не отрываясь от священнодействия, посоветовал чернокожий маэстро своего дела. При этом он чрезвычайно артистично жонглировал бутылками и встряхивал коктейль в шейкере. Готовый напиток должен был обойтись посетителю в тридцать долларов. Для страны, большая часть населения которой жила в домах, сделанных из мусора, – огромная сумма. Месячная зарплата в десять баксов считалась здесь почти благоденствием.

В ожидании, когда бармен закончит колдовать над своим творением, Борис огляделся. Кроме него и официанта в кафе находился ещё один человек. Это был толстяк в расстёгнутой спортивной рубашке с коротким рукавом. Он ничего не пил и не ел, а только барабанил пальцами по отполированной столешнице. В какой-то момент он подошёл к бару и сердито буркнул на бармена:

– Снова ты, Гарсо, навязываешь клиентам свои коктейли. Когда гости хотят затуманить свой мозг спиртным, они так и говорят. А мсье явно предпочитает сохранять непогрешимую логику и кристальную ясность мысли. Разве это не видно? А потому сделай-ка мсье кока-колу со льдом.

– Я вас правильно понял, мсье? – Толстяк обернулся к Нефёдову, желая удостовериться, что он верно истолковал его истинное намерение. Затем, извиняясь, пояснил: – Что поделаешь, наша профессия держится на чаевых.

– Мне кажется, вы играете в шахматы?

Глаза его заблестели надеждой и непонятной Борису страстью.

Когда посетитель скромно признал, что немного знаком с данной игрой, хозяин кафе радостно засмеялся, потирая руки. Бармен тут же сбегал за шахматной доской. Кто бы мог предположить, что эти толстые короткие пальцы привычны к обращению с изящными шахматными фигурками!

Хозяин ресторанчика оказался заядлым шахматистом и был вне себя от счастья, заполучив хорошего партнёра. По его словам, среди местных только один старик немного смыслил в древней игре. Да и то весь его игровой потенциал сводился к умению отличить слона от пешки. Поэтому шахматному наркоману приходилось удовлетворять свою страсть в поединках с самим собой.

Хозяин кафе играл в блестяще наступательном стиле. Одно было плохо – он презрительно считал быстрые шахматы американской забавой, компрометирующей великую игру. Каждый свой ход партнёр Нефёдова обдумывал очень основательно и долго. В первый день знакомства они проиграли почти безостановочно шесть часов. Борису даже пришлось сделать несколько слабых ходов, чтобы не откладывать партию на завтра. В его планы совсем не входило провести весь драгоценный отпуск за шахматной доской. Однако дорвавшегося до серьёзной игры фаната уже было не остановить.

Едва завидев на следующий день «господина гроссмейстера», хозяин кафе чуть не подпрыгнул от радости. Схватив доску, он помчался навстречу Нефёдову. «И кто меня только за язык тянул! – с запоздалым сожалением думал он. – Надо было выпить пороховой коктейль и никто не заподозрил бы меня в избытке интеллекта».

Вместо того чтобы большую часть времени проводить в море или на пляже, Борису приходилось часами просиживать за обдумыванием очередного хода или ждать, пока это сделает его противник. И так продолжалось три дня кряду! Борис и представить себе не мог, что после столь скучного дебюта его ждёт многообещающий миттельшпиль с перспективой на блестящий эндшпиль.

Но пока с завистью глядя на сражающихся на волейбольной площадке мужиков, вырвавшийся на недельку из адского колеса боевой работы лётчик обдумывал, как бы ему в следующий раз вежливо отшить хозяина бара, чтобы не слишком обидеть в общем вполне симпатичного толстяка. Задумчиво пуская из зажатой в зубах сигары вверх кольца синего дыма, ресторатор с ностальгией вспоминал советских военных специалистов, которые тоже отдыхали здесь от службы. Это было, когда президент страны Морган Арройя пытался дружить с СССР.

– Русские – лучшие игроки, с которыми мне приходилось иметь дело. Жаль, что их так грубо выдворили.

Похоже, чудак был убеждён: свой брат-шахматист на него не настучит. Немного наивно, но весьма трогательно. Борис даже улыбнулся, встретив после многих дней наблюдения одной звериной агрессии столь симпатичный пример идеалистического отношения к миру.

– Кстати, вы играете, как русский! – радостно встрепенулся хозяин кафе. Столь неожиданный комплимент смутил живущего здесь под чужой легендой, отставного советского лётчика. Щёки Бориса обдало жаром. Он невольно оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости подозрительных ушей. «Вот так фокстрот! – подумал Анархист. – Не хватало ещё, чтобы этот котлетный гроссмейстер вывел меня на чистую воду».

– Я играю, как профессиональный солдат, – севшим голосом пояснил Борис. – Стратегически и тактически шахматы являются моделью боя, впрочем, равно, как и политики.

Чернокожий мужчина одобрительно закивал головой и ухватился за данную мысль:

– Полностью с вами согласен, мсье!.. Жаль, что наш президент не знаком с этой игрой.

Чернокожий диссидент сожалеюще выпятил огромные губы. Его более светлые ладони описали в воздухе широкий полукруг, что означало у местных несогласие с кем-то.

– Иначе Морган Арройя никогда бы не поссорился с русскими. А вы знаете, почему это произошло?

Так как Борис признался в своём неведении, собеседник тут же поведал ему свою версию событий. По его мнению, это произошло потому, что из Москвы Арройе прислали не только военных советников, разных гражданских специалистов, но и личную обслугу – медицинскую бригаду в составе разных врачей, медсестёр, массажистов во главе с профессором.

– А ещё Хрущёв прислал нашему Большому Папе повара. Говорят, Папе очень понравились русские пельмени и блинчики, но он велел заправлять их мясом особого сорта. Когда русский повар узнал, что за «свинина» и «говядинка» идут на его кулинарные творения, он бросился в советское посольство и потребовал первым же самолётом отправить его домой. В тот же день он улетел обратно в Советский Союз, а Папа затаил обиду на русских. И я считаю, что в данном случае мой коллега был не прав. В нашей профессии существует своя профессиональная этика, как и в любой другой. Нельзя навязывать клиенту свой вкус и осуждать его за то, что он воспитан на других традициях.

Хозяин кафе, сам когда-то, оказывается, служивший поваром в парижском ресторане, а до этого успевший побывать гостиничным боем, консьержем, официантом и портье, принялся рассуждать об особенностях национальных гастрономических традиций. Он со знанием дела поведал Борису о французской национальной кухне, потом перешёл к итальянской…

В этот момент в кафе появился невысокий худенький паренёк в выцветших штопаных линялых шортах и пластмассовых шлёпанцах. Вначале Борис решил, что это чернорабочий с кухни или какой-то уборщик. Но уж больно по-хозяйски визитёр направился к бару, и никто не посмел его остановить. Напротив, местный персонал, включая самого хозяина заведения, с почтением встретили гостя. Нефёдова это удивило. Парень не был похож на отдыхающего здесь по праву высокопоставленного чиновника или генерала.

Новый посетитель заказал чашку зелёного чая с лимоном, мороженое и присел по соседству с шахматистами. Он терпеливо просидел там до конца партии, не произнеся ни единого слова. И лишь когда партнёры пожали руки и хозяин удалился по делам, парень обратился к Борису:

– Извините меня, сэр. Но не могли бы вы научить меня этой игре?

– А почему бы вам не попросить об этом здешнего хозяина? – удивлённо ответил Борис.

– Он бывший лакей, – скривил губы в презрительной мине парень, у которого из-под застиранной джинсовой кепки пучками гнилой соломы торчали крашенные перекисью водорода под «европейца», курчавые волосы. Подобное заявление прозвучало нелепо из уст того, кто сам выглядел как бродяга. Однако чтобы не тратить время на долгие уговоры, странный проситель вытащил из кармана и внушительно припечатал к столу три стодолларовых купюры. С подкупающей откровенностью он пояснил, что мечтает со временем переехать в Америку и сделаться там настоящим джентльменом. А для этого непременно надо заранее обучиться хорошим манерам, чтобы стать своим в высшем обществе. Интеллектуальная игра же, по его глубокому убеждению, входила в обязательный «джентльменский набор» и являлась своеобразным пропуском в закрытый клуб миллионеров. И хотя парню, похоже, было не привыкать пробираться на закрытые вечеринки, в мире своей мечты он видел себя полноправным членом высшего общества.

– Я уже научился теннису, нанимал тренера по гольфу и модным танцам. Вам я тоже заплачу любые деньги за уроки.

Борис объяснил, что у него осталось всего несколько дней отпуска, которые он хочет потратить исключительно на себя.

Однако на следующий день на пляже к Нефёдову вновь подошёл вчерашний знакомый и как ни в чём не бывало повторил свою просьбу. В руках он держал маленькую шахматную доску – дорожный вариант с фигурками на магнитах. Бориса рассердила такая бесцеремонная прилипчивость.

– Вы далеко пойдёте, дорогой друг, – с холодной улыбкой ответил Нефёдов.

– Я не хочу нарываться на оскорбления, просто вы должны меня понять, – миролюбиво пояснил паренёк, глядя на Нефёдова искренними глазами. – Когда я увидел вас, то сказал себе: «Парень! Вот он человек, который может помочь тебе сделать важный шаг к заветной мечте».

– В Америке я дам им хорошее образование и, наконец, смогу по-настоящему развернуться. У меня много полезных для любого нормального общества идей, которые умрут среди местной коррупции. В этой стране можно зарабатывать только на войне и прочей мерзости. Поверьте, сэр: мне от души противно этим заниматься. Но иначе я и мои близкие просто умрём с голоду. Поэтому когда какой-нибудь высокопоставленный взяточник, задыхаясь от слишком обильного ужина, суёт мне несколько купюр за пару доставленных ему из бедного района малолетних девочек, я скрепя сердце беру эти грязные деньги. Потом меня полночи мучает стыд оттого, что благодаря мне два чистых создания будут в итоге превращены в бесстыжих животных, которые быстро обучатся выделывать разные унизительные штуки, чтобы разжигать в богатых самцах похоть и получать с них хорошую мзду. И всё это благодаря мне! Невольно я являюсь сообщником растлителей. Зато в Штатах или в Европе я, наконец, смогу делать чистые деньги…

Покаяние этого невзрачного на вид африканца с хилой фигурой подростка казалось столь искренним и благородным, что он даже стал казаться Нефёдову более высоким и красивым.

Борису на удивление легко удалось представить себе собеседника в так страстно желаемом им образе джентльмена в безукоризненном европейском костюме. Он явно был волевым решительным парнем. Его целеустремлённость не могла не вызывать уважение. Поэтому Борису ничего не оставалось, как прямо здесь, на песке, преподать ученику первый урок шахматной игры.

Когда весьма довольный ученик ушёл, к Борису приблизился и сел рядом на горячий песок его командир и старый знакомый Макс Хан. Командующий наёмническими ВВС был в одних плавках. Оказывается, он ещё час назад прилетел из Морганбурга – на денёк, «стряхнуть с себя аэродромную пыль». Появившись на пляже, немец сразу заметил Бориса, но не подходил к нему, только наблюдая за ним и его собеседником:

– А ты, я вижу, времени зря не теряешь, – похвалил Нефёдова старый наёмник. – Я тут с ног сбился, чтобы крупицы хоть какой-нибудь информации о его пропавшем сыне намыть по высоким кабинетам. А он тут пикник прямо на золотой жиле устроил, и невдомёк ему, простоте славянской, какие богатства у него под ногами лежат. Да знаешь ли ты, что информация, можно сказать, сама к тебе притопала на этих тощих ножках-спичках?!

Прочитав в глазах русского искреннее непонимание, Хан пояснил:

– Ты только что играл в шахматы с самим Гермесом. Не знаю, что ему от тебя нужно. Но если тебе требуется что-то продать за хорошую цену или купить, в том числе информацию, то лучше всего обращаться прямо к нему. Это местный бог коммерции. Для него не существует линии фронта и внешних границ. Парень работает со всеми, но не для всех. Если он тебе понадобился, ещё не факт, что ты сможешь выманить этого лиса из норы, будь ты хоть сам президент Арройя. Другое дело, если заинтересованность исходит с его стороны… А ты, как я успел заметить, чем-то всерьёз зацепил Гермеса.

Хан предположил, что, видимо, этот ловкач прилетел сюда «зайцем» вместе с обслугой, работающей в местном отеле и ресторане-казино в вахтовом режиме. Примерно раз в неделю чартерный рейс доставлял на побережье несколько десятков крупье, поваров, горничных, официантов, сотрудников службы безопасности.

Гермес имел много фальшивых паспортов и всегда жил на нелегальном положении. Местная полиция и контрразведка давно охотится за ним. Правда, безуспешно, скорее всего принимая регулярные и щедрые подношения от объекта охоты. За Гермесом числилось много грехов: его подозревали в торговле оружием и «живым товаром». Высокопоставленные чиновники из окружения президента Арройи считали, что именно он являлся тайным организатором нескольких похищений родственников крупных функционеров из правительства, разжиревших на коррупционных сделках и взятках, с целью выкупа. Но настоящим его коньком были наркотики.

– Я слышал, – продолжал Хан, – что самой заветной мечтой этого дельца является перебраться в Европу или в США, чтобы организовать там новые рынки сбыта для героина с подконтрольных ему плантаций.

Борису стало ясно, что любой гроссмейстер выглядел бы наивным ребёнком рядом с этим субтильным персонажем в застиранных шортиках с голыми коленками, который двигал по доске нужных ему людей, как пешки. Борису вспомнились недавние высокопарные рассуждения талантливого актёра, который, по его словам, мечтал делать деньги в другой стране на благородных делах. Это напомнило Нефёдову известный исторический эпизод с одним американским механиком, который начинал с изобретения экономных моделей электрических лампочек накаливания, а также придумал ментоловый ингалятор для лечения астмы, остроумно назвав его «трубкой мира». А ещё этот механик мечтал построить идеальный город солнца, где не будет нищеты и голода. А так как дело было на заре авиации, то, чистый сердцем, мечтатель-технарь не ограничился одними призывами и даже начал конструировать аэропланы собственной конструкции, чтобы перевозить в свой город мечты всех желающих.

Но не этими благими делами и планами он запомнился потомкам и не за мирные приборы был произведён королевой Викторией в 1901 году в рыцари. «Если желаете самым верным способом сделать состояние, изобретите что-нибудь такое, что позволит… европейцам быстрее убивать друг друга», – говорят, что именно эта фраза, изречённая в присутствии не слишком удачливого американского предпринимателя и инженера Хайрема Максима, вдохновила его на создание своего легендарного пулемёта.

Борис вдруг осознал, что судьба и в самом деле послала ему человека, который, возможно, один в состоянии помочь ему найти сына. Однако внезапно, ещё до окончания срока отпуска, Нефёдова отозвали в часть. Положение на фронте ухудшилось настолько, что командиру эскадрильи передовых авианаводчиков срочно понадобились все его лётчики.

В последний перед отлётом день Борис предложил Гермесу продолжить шахматные занятия в Морганбурге.

– Блестящая идея, учитель! – радостно воскликнул парень и энергично затряс протянутую ему на прощание руку.

Глава 3

Уже на следующий день после возвращения из отпуска Борис должен был отправиться на боевое задание. Правда, командир эскадрильи назначил Нефёдова во вторую лётную смену, чтобы «курортник» успел немного освоиться во фронтовой обстановке.

Утром Борис вместе со всеми приехал на аэродром на служебном автобусе. В столовой он обратил внимание на нового человека. Это был совсем молодой парень лет восемнадцати. Несколько дней назад новобранец приехал из Европы и его назначили в эскадрилью передовых авианаводчиков для прохождения испытательного срока. Сегодня парень оказался в числе тех, кому предстояло идти в бой в числе первых. Непонятно, каким ветром занесло сюда этого птенца. Похоже, за то время, что Борис отсутствовал, обстановка на фронте стала совсем скверной, если вербовщики вместо профессионалов стали присылать подобное «пушечное мясо».

На парня было жалко смотреть. Белый, как лист бумаги, он испуганно озирался по сторонам. Есть бедняга не мог. Зрелище изрешечённых самолётов на стоянках, обыденные разговоры старожилов о том, кто и как погиб накануне, подействовали на него отрезвляюще. Мальчишка больше не думал о лёгких деньгах, которые обещали ему вербовщики. Весь романтический бред мгновенно выветрился из его головы, как только он понял, что не проживёт и недели в этом аду. Нефёдову было знакомо это ощущение противной мелкой дрожи перед опасным вылетом.

Вскоре прозвучал приказ вылетать первой смене. Но паренёк не сразу осознал, что происходит. Все уже бежали к самолётам, а он всё продолжал сидеть. Тогда к новичку быстрым злым шагом подскочил командир эскадрильи передовых авианаводчиков майор Робин Иглз и рявкнул на оробевшего подчинённого:

– Разве ты не слышал приказ, тупица?! Хватит хлюпать носом, салага! Давай шевелись, пока у меня не кончилось терпение.

Свирепый вид огромного головореза с засученными по локоть рукавами и крупными мышцами, перекатывающимися под тканью комбинезона, окончательно ошеломил мальчишку. Стажёр испуганно вскочил и побежал в указанную ему сторону. Майор погнал новобранца, то и дело рявкая ему в спину: «Убей врага! Убей! Убей!» Майор придерживался того принципа, что «начальник должен быть силен и свиреп. Если же он уговаривает, пытается убеждать, то это очень скверный, ненадежный начальник. Может быть, даже не начальник вообще…»

Когда Борис подошёл к стоянке самолёта, у сидящего в его кабине мальчишки уже была разбита губа. От всего произошедшего с ним молодой пилот совсем перестал соображать. Майор Иглз кричал ему, что необходимо делать:

– Запускайся ещё раз, дубина! Оставить! Ключ поверни, я тебе говорю! Закрылки на пятнадцать градусов.

Стажёр пытался дисциплинированно выполнять приказы, но из-за того, что мысли в его голове путались, он не мог даже запустить двигатель и привести все системы самолёта в состояние готовности к взлёту. Вскоре деморализованный молодой лётчик вообще перестал реагировать на вопли офицера.

При появлении Нефёдова майор недовольно стащил с правой руки чёрную перчатку и раздражённо буркнул:

– Что вам?

– Разрешите мне лететь вместо мальчишки. Пусть он придёт в себя.

Майору явно было неприятно, что кто-то из подчинённых поймал его на том, что он пустил в ход кулаки против новобранца. Чтобы скрыть своё смущение, он, прежде чем ответить, вынул пачку сигарет. Вскрыл ногтем целлулоидную обёртку, затем картонку, щелчком выбил сигарету, взял губами, вытащил зажигалку – и так далее. И всё нарочито неторопливо. Так прошло минуты три, не меньше. Затянувшись и выпустив кольцо синего дыма, майор посоветовал заступнику:

– Не лезьте не в своё дело! Парень уже взял аванс, пусть отрабатывает.

– Послушайте, разве вы не видите, что в таком состоянии он ни на что не годен. И потом я слышал, что у него всего-навсего лицензия пилота-любителя. Он глупо угробит и себя и машину. Вы должны отправить его домой, майор. Это в ваших же интересах.

Борис спокойно выдержал враждебный взгляд командира. Наконец, Иглз отвёл глаза.

– Да вы правы, сэр. – Гнев комэска обратился в сторону командования: – С каждый разом они присылают мне всё менее качественный материал. Это же девчонка, а не солдат. Он приволок с собой целый чемодан косметики и пользуется лавандовой водой после душа. И я не удивлюсь, если в итоге этот неженка окажется голубым. Наши боссы, видимо, считают, что раз у меня в эскадрилье самый высокий процент потерь, то мне можно посылать невесть кого.

Майор хотел ещё что-то сказать, но замолчал, заметив кого-то. Борис оглянулся. К ним подходил сам главный президентский советник по авиационным вопросам. По роду своей должности он изредка наведывался на аэродром. Визит южноафриканца Хенка ван дер Вольфа по прозвищу Хенк-бомбардировщик не сулил ничего хорошего ни новичку, ни тому, кто посмел вопреки местным обычаям за него заступиться.

Первым делом юаровец пожал руку и улыбнулся Нефёдову, как старому знакомому, затем поздоровался с командиром эскадрильи. Располагающее выражение лица у него было отработано до автоматизма. Вот только с глазами Хенк ничего не мог поделать. Они были похожи на глаза хищника, прибежавшего на запах крови и решающего, кого тут можно сожрать.

– В чём дело, господа? – поинтересовался он у майора Иглза.

– Да вот, новичок отказывается выполнять задание. Наложил в штаны со страху.

Хенк сочувственно взглянул на сжавшегося в кабине паренька:

– В чём дело, сынок? Не можешь побороть волнение? Ничего, это часто бывает в первый раз. А ты думай о том, что тебя ждёт хорошая награда впереди. Как тебя зовут?

– Магнус.

– Сразу видно, ты славный парень, Магнус, – поощрил Хенк. – Ты хочешь получить обещанные деньги и через пару месяцев вернуться домой героем с приличной суммой?

Со страхом покосившись на комэска, молодой пилот кивнул головой, явно больше желая поскорее убраться отсюда, чем заработать обещанные тысячи.

Хенк довольно талантливо продолжил психологическую обработку молодого лётчика. Однако все попытки вдохнуть уверенность в стажёра так ни к чему и не привели. Тот затравленно взирал на южноафриканца из глубины кабины, а потом вдруг попросил слабым голосом:

– Позвольте мне уехать, пожалуйста! Я верну все деньги, как только приеду домой.

Сорокапятилетний мужчина с благородной проседью на висках обречённо махнул рукой и, повернувшись к командиру эскадрильи, тихо, но жёстко произнёс:

– Это ЧП… Раз мокрохвостого щенка нельзя использовать по прямому назначению, устроим показательную акцию устрашения… Давно пора это сделать. Я распоряжусь, чтобы комендант авиабазы арестовал дезертира. А вечером его казнят здесь же. Пусть каждый знает, что его ждёт, если он попробует выйти из игры раньше времени.

Однако даже давно ожесточившемуся сердцем командиру эскадрильи передовых авианаводчиков такое решение южноафриканца пришлось не по душе. Играя желваками, майор Иглз возразил, что это уж слишком.

– Хорошо, что вы предлагаете? – деловито поинтересовался тот, кого приятель Нефёдова Макс Хан назвал самым ядовитым пауком Африки.

– Я возьму его в напарники, – решительно вступил в разговор Нефёдов. – В эскадрилье есть несколько двухместных машин, я воспользуюсь одной из них в качестве учебной.

Майор с явным облегчением поддержал Нефёдова:

– Эрнест (это имя Борис недавно взял себе в качестве псевдонима) прав. Надо попробовать натаскать парня в связке с более опытным профи.

Хенк сделал вид, что рад найденному компромиссному решению. Южноафриканец с симпатией, как и при первой их встрече, посмотрел на Нефёдова:

– Вы нравитесь мне всё больше. Не часто в наше время можно встретить в ком-то такое сочетание благородства и мужества.

Борис вспомнил, как его товарищ Макс Хан предупредил его, когда обсуждался вопрос о зачислении Нефёдова в наёмнический легион: «Поздравляю! Только что ты подписал себе смертный приговор. Теперь Хенк-бомбардировщик знает, что ты мой человек. И этого он тебе никогда не простит, будь ты хоть трижды первоклассный лётчик».

Сегодня Борис перешёл дорогу злопамятному и коварному буру[1], посмев оспорить его решение. Майор Иглз, словно прочитав его мысли, сказал, кивнув на удаляющегося визитёра:

– Представляю, как он взбешён. Вы только что вырвали у него почти заглоченную добычу. Хенка не зря за глаза зовут Глотом. Хотя у него много имён: некоторые знают его как респектабельного бизнесмена мистера Райдера, другие – как южноафриканца Хенка Ван Дер Вольфа, третьи – как безжалостного палача Глота… Он прибежал сюда на запах крови, а уговаривал мальчишку только для вида. Такие, как Хенк, делают карьеру на человеческих костях. Кстати, вы уже выдели радиатор его джипа, украшенный настоящим человеческим черепом? Его патрону – президенту явно понравился бы рапорт о том, что одного из наёмников привязали к столбу возле взлётной полосы, облили бензином и подожгли, чтобы заставить остальных безропотно ходить в безнадёжные атаки, когда партизаны подойдут вплотную к его столице.

Майору Иглзу пришлось повоевать во Вторую мировую войну. Он вспомнил, как в самом её конце немцы предприняли подобную атаку против американской авиации, в которой он тогда служил. Это случилось 7 апреля 1945 года. Группа истребителей «Фокке-Вульф-190» и «Мессершмиттов-109» – всего 183 самолёта из так называемой зондеркоманды вервольф Elbe – предприняла фактически самоубийственный рейд. Ведомые фанатиком полковником Отто Кенке пилоты взлетали под звуки транслировавшихся по радио торжественных вагнеровских мелодий. Похоже, под аккомпанемент третьей части оперного цикла «Кольцо Нибелунгов» – «Гибель Богов» предводитель германских камикадзе ощущал себя самим Зигфридом. А перед этим все лётчики дали письменную клятву таранить вражеские самолёты после того, как будет израсходован весь боезапас. Поэтому брать с собой парашюты им было запрещено. В итоге обратно на аэродром вернулось всего несколько десятков деморализованных пилотов, которые так и не сумели выполнить данное обещание. Как трусов и дезертиров их тут же арестовали гестаповцы и после короткого суда расстреляли… В числе немногих выживших оказался и сам организатор атаки, который умудрился благополучно пережить войну. Впоследствии Кенке даже командовал эскадрой возрождённых люфтваффе западногерманского бундесвера…

Уже через несколько часов вместе со своим курсантом Борис вылетел на задание. В первом и во втором вылете, когда лес под крылом извергал в небо десятки пулемётных трасс, мальчишку почти непрерывно бил колотун. Магнус каждую секунду ожидал, что вот-вот их хрупкий самолёт вспыхнет, как спичка, или разломится пополам. Поэтому вместо штурвала перепуганный юнец сжимал в побелевших руках карманную Библию. Однако их всё не сбивали… Да, бедняге-самолёту каждый раз крепко доставалось, но сидящим в нём лётчикам пока везло. Трижды они тянули к базе, оставляя за собой в небе дымный след. Один раз зенитный снаряд взорвался внутри фюзеляжа. Сидящие бок о бок пилоты слышали, как оглушительно хлопнуло у них за спиной. Однако установленный механиками позади бензобака двадцатимиллиметровый дюралевый лист прекрасно справился с ролью импровизированной брони. Конечно, бронебойный снаряд прошил металлическую перегородку, но она заставила раньше времени сработать его взрыватель. И вместо того чтобы рвануть непосредственно в бензобаке, осколки лишь вспороли несколько слоёв алюминия и понаделали дырок в фюзеляже…

Мальчишке несказанно повезло, что перед лицом опасности он оказался не в одиночестве, а в компании закалённого в тысячах боях воина. Постепенно Борис приучал Магнуса к мысли, что на этой войне вполне возможно выжить, если придерживаться нескольких правил. Главное из которых гласило: «Не давай волю собственным страхам и не лезь на рожон».

– Если запаникуешь – ты покойник! Но и не стоит также при виде врага «грызть щит», изображая боевое безумие викинга-берсеркера. Даже в самый критический момент схватки воин должен сохранять хладнокровие. Если же поддашься собственным эмоциям, наверняка совершишь непоправимую ошибку.

Многие навыки, полученные Магнусом при обучении на гражданского пилота, оказались теперь бесполезны и даже опасны. Добровольному инструктору пришлось фактически заново учить мальчишку азам. Например, тому, что в бою нельзя долго держать один курс и делать плавные развороты – это неминуемо приведёт к гибели. Все манёвры необходимо выполнять энергично, с хорошими перегрузками. Если чувствуешь, что всё идёт «не в масть», без колебаний нарушай существующие правила пилотирования, чтобы не позволить противнику просчитать свой следующий ход. Жалобы же ученика на то, что при таком зверском маневрировании ему сложно удержать обед внутри, инструктор оставлял без ответа.

Парень был так неопытен в бою, что часто не видел цель даже у себя под носом. Но вскоре Нефёдов сумел основательно подкрепить растущее в ученике чувство уверенности в своих силах. Они вылетели на свободную охоту в район, который контролировало крупное бандформирование.

Нефёдов намеревался покарать истинных мерзавцев. От знакомых лётчиков он слышал, какие зверства творили боевики местного повстанческого командира. Захватив неделю назад родовое селение президента Моргана Арройи и перебив полицейских и правительственных чиновников, мятежники начали резать ни в чём не повинных обывателей. После рейда неприятельского отряда осталось только дымящееся пепелище и пустынные улицы, усыпанные мёртвыми телами. Жертвами этнической зачистки стали более семисот человек. Чтобы зарыть горы трупов, потребовались бульдозеры. Бандиты отходили, прикрываясь заложниками из числа родственников президента. Поэтому акция возмездия была отложена начальством до окончания переговоров о выкупе пленников.

Вместе с экипажем Нефёдова вызвался лететь поляк Ян Замбах. Когда-то он служил во Французском иностранном легионе – самом подготовленном в мире подразделении для действий в тропиках и являлся очень полезным компаньоном в подобных операциях. На этот раз Борис приказал механикам подвесить на свой самолёт комплект неуправляемых авиационных ракет (НАР).

Вскоре после прибытия в район, где недавно видели большой отряд партизан, пара передовых авианаводчиков разделилась. Ян Зумбах отправился на поиски неприятельской базы, которая, по некоторым сведениям, должна была находиться где-то в лесном массиве к северо-западу от крупной реки, которая на карте была обозначена как Оранжевая. В лучах белого утреннего солнца река выглядела широким серебряным потоком с вкраплениями десятков больших и малых островов.

Борис же решил пройти вдоль грунтовой дороги, пересекающей весь квадрат. Минут десять им не попадалось ничего интересного: только велосипедисты, повозки и явно фермерского вида грузовички. Но вот впереди показалась колонна крытых машин. У опытного фронтового лётчика сразу возникло предчувствие успеха. Но прежде чем открывать огонь, следовало убедиться, что под удар по ошибке не попадут невинные. Борис сделал крутую горку и спикировал на конвой. По ним тут же открыли огонь. Особую опасность представлял грузовик, превращённый бандитами в самоходную зенитную установку. В его кузове была установлена 20-мм автоматическая зенитная пушка. По привычке в пекле боя Борис непрерывно матерился, распевал похабные песни.

Конвой сразу свернул с наезженного просёлка на узкую боковую грунтовку и на максимальной скорости помчался к лесу. Его отход прикрывал расчёт самодвижущейся зенитной установки. Прежде всего следовало заставить её замолчать.

Борис снизился до минимальной высоты, чтобы затруднить артеллиристам прицеливание, и пошёл на медленно двигающийся по дороге грузовик. Возле земли лётчику грозила очень сильная турбулентность, ему приходилось постоянно избегать столкновения с отдельно стоящими, высокими деревьями и линиями электропередач. Но в награду за риск он сразу получил подтверждения правильности избранной тактики. Красные шары снарядов проносились выше кабины. Когда требовалось развернуться, опытный воздушный боец делал это не слишком красиво – «блинчиком» над самой землей. Зато вражеский наводчик никак не мог поймать скользящий над самым бушем[2] самолётик в перекрестие прицела. На этой войне Нефёдову не единожды приходилось наблюдать, как сразу убивали тех, кто при штурмовке наземных целей раньше времени «взбухал», то есть набирал высоту. Здесь требовалась железная выдержка и умение «чувствовать» землю, вовремя уворачиваясь от попадающихся на твоём пути объектов. Сидящему рядом с Нефёдовым обладателю любительских прав такой пилотаж очень не нравился. Он нервно ёрзал на сиденье и мяукающим тоненьким голосом умолял, чтобы инструктор немедленно поднялся выше. Однажды, когда стажёру показалось, что они сейчас заденут крылом дерево, он даже попытался дёрнуть Нефёдова за локоть руки, которой мастер держал штурвал. Борис мгновенно перехватил ручку управления левой рукой, а правой несильно, «в педагогических целях» ткнул паникёра кулаком в ухо.

– Хватит скулить! Лучше врежь по этой коробочке.

Парень нажал на кнопку стрельбы. Но Борис сразу понял, что выпущенные из правого подкрыльевого контейнера ракеты пройдут мимо. Поэтому перед уходом на разворот он незаметно для напарника выпустил вдогонку первой порции реактивных снарядов вторую. Вскоре на дороге за их спинами вырос столб пламени, над которым поднялся чёрный гриб дыма. Цель была поражена, с чем инструктор и поздравил ученика.

Магнус долго не мог поверить, что это он уничтожил мобильную огневую точку.

– Наверное, это произошло случайно? – растерянно улыбаясь, домяукал паренёк, не веря своим глазам.

– Только сперматозоиды случайно попадают в цель, – заверил его Борис. Не давая мальчишке времени на сомнения, командир приказал ему «раздарбанить» остальную колонну. На этот раз Магнус порадовал учителя, с первого же захода накрыв остальные грузовики с бандитами кассетными бомбами.

Очень важно было заставить поверить не уверенного в себе тихоню, что в нём дремлют задатки удачливого воина. Многие асы в истории мировой авиации начинали с сомнительных результатов. В среднем первые три победы у молодых лётчиков относятся к числу трудно подтверждаемых. Но если командование всё-таки записывало их на счёт новичка, это обычно давало ему уверенность в своих силах. И дальше дело уже шло бодрее.

Поэтому командуя фронтовым штрафбатом, Нефёдов не поощрял занудной системы учёта побед с поиском тушки заявленного «мессера» в лесной чаще или среди болот, если речь шла о молодом лётчике. Когда выяснялось, что якобы сбытый фриц на самом деле ушёл со снижением за линию фронта или вывел свой беспорядочно кувыркающийся самолёт у земли, это обычно становилось сильным психологическим ударом для начинающего истребителя. Напротив, нарисованная на борту его машины метка о сбитом неприятельском самолёте окрыляла парня, придавала ему боевого задора. Он начинал сам искать встречи с парнями из люфтваффе, более уверенно маневрировать. Не животный страх перед неизвестностью затаивался в его сердце, но азарт охотника, выискивающего жертву. Вчерашний курсант становится полноценным пилотом-истребителем. Именно такое преображение вскоре произошло с Магнусом. Он перестал бояться идти в бой, и Борис всё чаще стал доверять ему штурвал. Однако за такую науку он отплатил учителю чёрной неблагодарностью.

В это утро на рассвете Борис в последний раз отправился на задание в одном самолёте со своим уже оперившимся учеником. Немало удивлённый переменами в характере уже фактически отбракованного им пилота, командир эскадрильи своим приказом уже назначил Магнуса на самостоятельные полёты. Итак, Нефёдову предстояло принять своеобразный выпускной экзамен у своего курсанта.

Им было дано задание выследить крупного наркобарона, который пытался оторваться с небольшим отрядом от преследующих его по пятам правительственных коммандос. Пилоты настигли тех, кого искали в буше – лесистой саванне, поросшей высокой травой и кустарником. Бросив автомашины, на которых до этого ехали, бандиты пытались запутать следы в труднопроходимой местности.

Авианаводчик стал описывать в небе широкие круги над неприятельским отрядом. По рации Нефёдов вызвал бомбардировщики.

Через пятнадцать минут к месту охоты подоспела странная парочка – старенький «Дакота», переделанный аэродромными умельцами из пассажирского самолёта в бомбардировщик. И не менее древний бомбардировщик В-26 «Мародёр», купленный агентами шефа наёмнических ВВС на свалке авиахлама где-то то ли в Аргентине, то ли в Перу. После войны самолёт одно время использовала какая-то частная компания как корпоративный лайнер. Для этого в борту списанного из американских ВВС бомбардировщика даже были прорезаны иллюминаторы. Кто бы мог подумать, что оправленному последним владельцем на слом авиараритету ещё предстоит вновь тряхнуть стариной.

Здесь, в Африке, в условиях острого дефицита хороших самолётов и отсутствия нормальных условий для их эксплуатации неприхотливые и выносливые «Мародёры» ценились весьма высоко и считались универсальными машинами, пригодными фактически для любой работы. Внушительная батарея пушек в носу делала В-26 фактически идеальным штурмовиком в условиях отсутствия угрозы быть перехваченным реактивным истребителем. Так что можно представить ужас людей внизу, заметивших приближающуюся к ним крылатую смерть.

Первым начал работать экипаж «Дакоты». Борис находился поблизости и видел, как в его борту открылась пассажирская дверь и из неё полетели обрезки труб, из которых в последнее время из-за перебоев с поставками нормальных боеприпасов в кустарных условиях изготовлялись самодельные бомбы.

По радио было слышно, как кто-то из лётчиков «Дакоты» иронично осведомился у партизан:

– Доброе утро, джентльмены! Вместо кофе можем предложить полтонны фугаса.

Правда, эффект от такой бомбардировки оказался не слишком впечатляющим. Отряд противника почти не понёс потерь, ибо бомбы разлетелись на большом расстоянии. Правда, внизу началась паника. Нефёдов видел, как разбегаются во все стороны солдаты героинового князька. Впрочем, опустившись пониже, лётчик заметил, что ядро отряда, видимо, состоящее из телохранителей криминального авторитета, не распалось. При приближении самолёта один из автоматчиков вытолкнул вперёд человека в белом одеянии священника и поднёс к его голове ствол автомата. По всей видимости, священник был захвачен бандитами в плен и использовался ими в качестве живого щита.

– Они взяли заложника! – крикнул Борис уже выходящему на боевой курс экипажу В-26. – Постарайтесь не попасть в попа.

На это, видимо, командир «Мародёра» невозмутимо ответил:

– У меня девять стволов, и я не в тире.

Судьба отдельного человека, если он не являлся крупной политической или финансовой фигурой или хотя бы родственником влиятельного лица, здесь никого не волновала. Борис невольно подумал о томящемся в плену сыне. Если здесь так поступают со слугами божьими, то с пленённым вражеским лётчиком уж точно обращаются без всяких церемоний. Нефёдов бросил свой самолёт наперерез «Мародёру», прежде чем его пилот нажал на гашетку….

На следующий день Нефёдова вызвал в свой кабинет командующий воздушным легионом Макс Хан.

– Ты крупно подставился. Мой осведомитель в секретной службе сообщил, что уже выписан ордер на твой арест. Может так случиться, что я не смогу тебя прикрыть. И почему только ты не позволил Хенку-бомбардировщику поджарить гадёныша на медленном огне.

Оказалось, что это Магнус настрочил донос на своего инструктора, обвинив Нефёдова в том, что он специально позволил уйти наркобарону, так как перед этим получил от его человека крупную взятку.

– Зачем ему это понадобилось? – непонимающе взглянул на рыжего немца Нефёдов.

– Ему пообещали за иудство билет домой до истечения контракта и без финансовых вычетов. Вот он тебя и продал Хенку, от которого ты его всего неделю назад спас.

Хан поднялся из-за стола и подошёл к старому знакомому. Скорее с сочувствием, чем с упрёком сказал:

– Разве ты ещё не понял, что в этом диком мире каждый сам за себя. Ископаемые, вроде нас с тобой, таскающиеся с такой старой рухлядью, как долг чести, дружба, моральные принципы, выглядят в глазах наших противников сентиментальными болванами.

Макс выдержал паузу. Борис понял, что сейчас услышит главное, ради чего высокий покровитель вызвал его.

– Однако тебе, можно сказать, повезло. Два часа назад взбунтовался батальон республиканской гвардии, – неторопливо продолжил Хан. – Периодически здесь такое случается. Местные преторианцы уже перерезали своих командиров и в данный момент под командой нескольких сержантов прут через весь город к президентскому дворцу. По дороге пьяная солдатня грабит лавки, насилует и убивает попавшихся на пути горожан. Это немного тормозит их продвижение…

Хан подошёл к карте Морганбурга на стене и ткнул в неё пальцем:

– Вот их казармы, а вот маршрут, по которому движется колонна мятежников. Через какие-нибудь полчаса они возьмут штурмом резиденцию президента. Хотя думаю, что моего приятеля Моргана Арройю его «верные» гвардейцы там вряд ли застанут. За несколько минут до того, как мятежники возьмут «виллу Бабу-Шау», он сядет в танк, стоящий в его гараже среди «ягуаров» и «мерседесов» и всегда заправленный для такого случая, и рванет на авиабазу, где уже готовят его личный самолёт.

Хан решительно повернулся к Нефёдову и с металлом в голосе поставил задачу:

– Вам надлежит остановить распространение чумы по городу. Приказ ясен?

Глава 4

Игорь Нефёдов находился в плену всего несколько месяцев, но ему иногда начинало казаться, что он уже полжизни является узником каземата в старой крепости. Время как будто остановилось за этими толстыми стенами, сложенными из гигантских валунов. Воспоминание же о том, как самолёт, в котором он прилетел, сбили в здешнем небе, казалось словно наполовину стёртым.

Брошенный в каменный мешок без предъявления какого-либо обвинения, не видевший судебного приговора, двадцатиоднолетний мужчина чувствовал себя заживо замурованным. Неопределенность срока освобождения порождала у него ощущение, что его заточение продлиться вечно, пока милосердная смерть не позволит выпорхнуть его душе на свободу.

Но всё изменилось с появлением в жизни Игоря юной туземной принцессы. Вначале Корбо навещала плененного «русского медведя» из любопытства. Затем в её душе, похоже, проснулся личный интерес к чужеземцу, который на её глазах вдруг преобразился из грязного опустившегося доходяги в стройного широкоплечего атлета с удивительными глазами небесного цвета.

После того как Корбо начала регулярно наведываться в тюрьму, условия содержания пленника заметно улучшились: прежде всего Игоря стали каждый день выводить на прогулку в тюремный двор, лучше кормить. Теперь узника регулярно осматривал тюремный врач. К нему, наконец, допустили цирюльника. Но важнее всего, что эта девушка пробудила в отчаявшемся пленнике почти погасший интерес к жизни.

А однажды в голову своенравной принцессе пришла идея забрать заинтересовавшего её мужчину из тюремного форта! И ей удалось быстро подавить сопротивление местной администрации.

В последний момент Корбо также решила прихватить с собой и французского банкира, который несколько лет томился в тюремном подвале.

– За сладкий воздух свободы! – задорным голосом объявила девушка, поднимая бокал с игристым вином, когда компания покинула мрачное заведение. Один из членов её свиты разлил по бокалам шампанское, и все присутствующие осушили фужеры в честь новых членов их молодёжной «крысиной стаи».

На нескольких открытых джипах они приехали на небольшой аэродром. Там весело галдящая молодёжь загрузилась в вертолёт, который отнёс их на океанское побережье, где компанию ожидала великолепная белоснежная яхта. Вечер прошёл превосходно. На закате молодые люди купались, прыгая в море с борта яхты, танцевали и дурачились до рассвета, придумывая разные забавы.

Особенно всех веселил второй новичок. Хотя французу было только 36 лет, выглядел он немощным старцем. За несколько лет заточения в тюремном каземате в его душе произошла важная переоценка ценностей. Впрочем, возможно, речь шла о душевном помешательстве. Бывший крупный финансист от долгого пребывания в полуподвальной камере-одиночке заболел манией величия особого рода. Когда одна из девиц спросила француза, чем он занимался в жизни до того, как оказался за решёткой, тот небрежно ответил, что когда-то занимал пост вице-президента одного из крупнейших банков Европы

– Зато недавно старший надзиратель, которому я очень искусно чешу пятки по вечерам и рассказываю разные интересные истории, обещал назначить меня помощником коридорного, – похвалился этот выпускник высшей школы экономики Сорбонны. – Теперь несколько раз в день меня будут выпускать из камеры, чтобы я помогал надзирателю раздавать пищу другим заключённым и выносить параши из камер. Теперь другие узники будут отчаянно завидовать мне и плести интриги.

Окончание фразы бывшего миллионера потонуло в общем хохоте. Не смеялся только Игорь. Признание товарища по несчастью не показалось ему забавным. Долгое пребывание в камере-одиночке прививает особый взгляд на жизнь. Многое из того, что в прежней жизни являлось большой ценностью, из крошечного оконца туземной тюрьмы выглядело несущественным…

Вслед за первой отлучкой из тюрьмы последовали ещё «самоволки». Новые друзья стали регулярно забирать узника на пикники, парусные прогулки, закрытые молодёжные вечеринки. Благодаря знанию нескольких европейских языков, в том числе французского и английского, а также лёгкому приветливому нраву Игорь быстро стал для всех своим парнем.

По просьбе Нефёдова Корбо всегда брала из тюрьмы и его товарища по несчастью. Правда, бывший банкир сразу занял в компании роль шута, который забавлял всех своими уморительными рассуждениями. Как-то Игорь слышал, как один из приятелей Корбо с усмешечкой сказал:

– Возьмём француза снова, а то нам без дураков скучно.

Но сам бедняга не ощущал ущербности и с удовольствием наслаждался свободой, будучи уверен, что это довольный его услугами надзиратель устраивает ему «отгулы». Когда бывший финансист высказал эту версию вслух, все просто повалились от смеха. Минут десять никто не мог перестать хохотать.

– Уверяю вас, я так хорошо умею чесать пятки, – с наивной улыбкой на лице продолжал убеждать всех блаженный, – что мсье Уго всегда остаётся весьма доволен. И конечно, в его власти позволить мне провести этот прекрасный день с вами, друзья.

Вскоре Игорь уже знал, что Корбо является любимой дочерью родного брата президента этой страны – Жана Батисты, губернатора крупной провинции. Поэтому вокруг девушки увивалось много искателей выгодной партии. Между тем с каждой новой встречей Нефёдов-младший видел, что Корбо уделяет ему всё больше внимания. Он явно интересовал принцессу гораздо больше других её приятелей-мужчин. Хотя сам Игорь старался поддерживать с африканкой чисто дружеские отношения. Эта гибкая стройная молодая девушка легко могла вскружить голову любому мужчине. От отца-африканца она унаследовала иссиня-черные шелковистые волосы и большие, сверкающие страстью глаза. От матери-англичанки – врождённый холодный аристократизм и едва заметные, золотистые веснушки. Лёд и пламя причудливым образом уживались в этом совершенном теле.

Вначале Игорь списывал продолжительные «особенные» взгляды новой подруги, её якобы случайные прикосновения на естественный интерес африканки к нему как к человеку, чьё появление в этой стране наверняка было окутано для неё ореолом таинственной романтики. Чудом спасшийся русский лётчик должен был казаться ей почти инопланетянином, пережившим крушение своей летающей тарелки. Однако если тебя любят всерьёз, душа безошибочно это поймёт без всяких слов. Тем более что привыкшая получать желаемое принцесса вскоре бесцеремонно стала демонстрировать, что считает русского своим новым парнем.

Игорю и самому нравилась эта мулатка с тонкими чертами лица и точеной фигуркой. Но у него в Москве осталась невеста, к которой пленник мечтал вернуться, если, конечно, останется жив! Долгая разлука лишь укрепила чувство Игоря к любимой. Теперь он часто вспоминал, как они вдвоём летят по улицам на мотоцикле. Он – в кожаной куртке, воротник поднят, как у знаменитого американского актёра Джеймса Дина. К его спине трогательно прижалась девушка в лёгком платье. Басом рычит двигатель мотоцикла. Пахнущий луговыми травами и близкой рекой встречный ветер обдувает их лица и ласкает светлые волосы Марины…

Прежде чем объясниться с Корбо начистоту, Игорь размышлял всю ночь. Он прекрасно понимал, что, возможно, готов совершить самую большую и непоправимую ошибку в своей жизни. Только благодаря неожиданному визиту Корбо обречённый заживо сгнить в сыром подвале старого форта пленник получил возможность время от времени покидать своё узилище. Тот, кто недавно как о величайшей милости мечтал о пятиминутной прогулке по внутреннему тюремному дворику, затянутому сверху металлической сеткой, получил настоящий подарок судьбы! Это было всё равно что, долгие годы едва сводя концы с концами, внезапно выиграть миллиард. И все эти привилегии были только началом ожидающих его впереди счастливых перемен. Игорь чувствовал это.

Корбо в будущем могла организовать ему побег или же уговорить отца помиловать понравившегося ей парня. Своей любимой дочери второй человек в здешнем государстве вряд ли откажет. От подобных перспектив у Игоря захватывало дух.

И всё-таки он решил рассказать девушке правду. Вряд ли она могла понравиться взбалмошной и капризной наследнице огромного состояния. Чувствовалось, что за ангельской внешностью Корбо прячется молодая львица. Игорь отдавал себе отчёт в том, что реакция новой знакомой может быть самой непредсказуемой. Но и расчётливо изображать ответное чувство в то время, как дома его ждёт невеста, молодой мужчина считал недостойным.

А главное, он не любил Корбо. И никогда бы не смог её полюбить. Да, она была красива, но ее красота не трогала его сердце. Когда рядом была Марина, от одного только запаха её волос и неуловимого аромата тела у Игоря кругом шла голова. И дело тут было не в духах. Корбо пользовалась самыми дорогими духами, которые ей присылали из Парижа и Милана. Некоторые эксклюзивные ароматы были созданы специально для богатой африканской заказчицы парфюмерами с мировым именем. У нее имелась и огромная коллекция афродизиаков, предназначенных специально для обольщения мужчин. Но вся эта «тяжелая артиллерия» не шла ни в какое сравнение с сигналами, которые взаимно притягивают предназначенных друг другу любовников. Если браки заключаются на небесах, то на земле люди находят друг друга по запаху. Причём наука и тем более индустрия любви не в силах влиять на эти рецепторы, ибо речь идёт о клеточном запахе. Это древний величественный механизм продолжения рода.

Так что с волнением вдыхая шлейф духов, оставшийся в тюремной камере после очередного посещения Корбо, Игорь тем не менее не грезил о своей гостье как о женщине. Все его мечты были связаны с той, что осталась в Москве.

И вот наконец состоялся откровенный разговор. Игорь спал и не слышал, как тихо заскрипела дверь его камеры. Аромат духов оповестил Игоря о визите юной дамы. Она вошла и нежно улыбнулась возлюбленному. Игорь уже привык, что обожающая мотоциклы Корбо одевается, как пацанка, и полагал, что её гардероб состоит исключительно из кожаных курток и джинсов. Однако в этот вечер специально ради него Корбо изменила своей верности стилю «унисекс». На девушке было необыкновенно стильное бархатное чёрное платье, которое ей очень шло.

– Я собираюсь похитить тебя, – объявила она, таинственно улыбнувшись. – За воротами нас ждёт машина. На заднем сиденье костюм для тебя – сразу переоденься. Мы поедем на виллу моего отца. Там нас никто не потревожит. Прислуга приготовила для нас ужин и получила выходной. Во всём доме мы будем одни – только ты и я.

Игорь уже бывал в этом огромном доме, больше похожем на неприступную крепость. Двадцатикомнатный дом с бассейном и английским парком в гордом одиночестве возвышался на высоком холме. Из окон его северной стороны открывался живописный вид на долину, а с южной – на излучину реки. Его внутренние покои с резными деревянными дверями, скрадывающими шаги толстыми коврами и многочисленной рабски-предупредительной прислугой напоминали восточный дворец. Жилище было оборудовано сложной охранной системой. У въездных ворот висела табличка: «Въезд только по специальным приглашениям. По нарушителям охрана стреляет без предупреждения». Там их действительно никто не посмеет побеспокоить.

Глядя на африканку, Игорь вдруг понял, что Корбо и его невеста Марина характерами чем-то похожи. Обе они были независимыми, смелыми. Обе обожали мужской стиль не только в одежде, но и в поведении. Что та, что другая любили тусовки, разные увеселительные мероприятия. И всегда играли роль заводил в своих компаниях. Правда, Корбо признавалась, что дома она носит волосы строго забранными в косу по исламским обычаям, но зато, выходя на улицу, сразу распускает их. Марина же всегда оставалась собой, не идя ни на какие компромиссы.

Видимо, ему всегда нравились сильные женщины. В этом он пошёл не в отца. Ибо настоящий мужик ищет в женщине слабость… Всю жизнь Игорь старался преодолеть собственную робость, неуверенность, желая быть похожим на своего героического родителя. Ещё подростком он всегда носил в кармане подаренные отцом золотые крылышки военного лётчика. «Но видимо, природа всегда отдыхает на детях гениев и героев, и свою истинную натуру не переломишь», – усмехнулся про себя Игорь.

И всё-таки кое в чём он был настоящим Нефёдовым. Доводы выгоды никогда не могли заставить его поступиться принципами. Поэтому-то он и не смог обмануть Корбо, когда понял, что она всерьёз им увлеклась.

Игорь заранее заготовил целую речь. Но в нужную минуту всё вылетело у него из головы. Став от волнения жутко косноязычным, молодой человек с трудом подыскивал нужные слова:

– Я должен сказать тебе… Это важно… Уверен, ты поймёшь меня… Ну в общем, дома у меня осталась невеста, – словно ныряя в прорубь с головой, наконец, выпалил Игорь.

Корбо отпрянула, словно внезапно получив пощёчину.

– Но ведь ты больше не любишь её? – утвердительно спросила она, испытующе впившись в его лицо своими глазами, в которых теперь появился недобрый блеск.

«Она не простит мне предательства», – уже не сомневался Игорь и всё-таки, не пытаясь юлить, ответил как есть. Молодой человек даже вытащил из кармана и показал талисман на счастье – пивную крышку, который ему дала перед отлётом Марина. С некоторых пор он берёг его как зеницу ока, ибо этот кусочек металла хранил тепло рук возлюбленной.

На минуту в камере повисла нехорошая тишина, за которой последовала вспышка ярости. Корбо схватила кувшин с водой и швырнула в изменника. Молодой человек едва успел увернуться от летящего ему в голову снаряда.

– Ты ещё пожалеешь об этом! – крикнула девушка. Напоследок хрупкая на вид малышка с такой силой хлопнула тяжёлой дверью, что с потолка посыпалась штукатурка. Игорь слушал затихающий цокот её каблучков. Потом в камеру заглянул смущённый надзиратель.

Запах духов, созданных по специальному заказу знаменитым французским парфюмером, ещё долго напоминал узнику о недавнем визите африканской принцессы. На эти духи, помимо прочих ингредиентов, шли пять тысяч бутонов роз, собранных на рассвете девушками-девственницами… С детства привыкшая купаться в роскоши, принцесса, наверное, впервые в своей жизни не смогла получить желаемое. Поэтому теперь от неё можно было ожидать любой, самой дикой выходки. Она вполне могла повести себя как ребёнок, отрывающий голову кукле, которую родители подарили ему на день рождения вместо заказанной им железной дороги.

Но Игорь больше не думал о собственной незавидной участи. Он ругал себя за то, что не сумел найти пронзительные по нежности слова, чтобы хотя бы смягчить горькую пилюлю, утешить ту, которая сделала ему столько добра.

Глава 5

11 апреля, 1952 года, Жёлтое море в пятидесяти семи милях от корейского побережья

Жизнь, как утверждают философы, развивается по спирали: многие события, которые происходят с нами сегодня, являются повторением-развитием уже однажды случившегося. Отправившись в качестве наёмника в Африку ради спасения близкого человека, Борис Нефёдов лишь в очередной раз выполнил данное однажды маленькому сыну обещание. «Запомни, – сказал когда-то отец своему пятилетнему мальчишке, – у нас в авиации друзей не бросают. Мы ведь с тобой настоящие друзья. И так будет всегда. Если ты попадёшь в беду, я обязательно прилечу за тобой и заберу домой, где бы ты ни находился».

Впервые же отец всерьёз вступил в борьбу за жену и сына в начале пятидесятых годов во время войны в Корее. Тогда могущественный начальник фактически поставил Анархиста перед предельно жёстким выбором: или он добывает со своими лётчиками-штрафниками из бывшей отдельной авиагруппы целёхонький новейший «штатовский» истребитель F-86 «Сейбрджет» со всеми его техническими секретами, или… Если в начале операции сын всесильного кремлёвского вождя только намекал, что в случае неудачи Нефёдову и его людям лучше обратно в Союз не возвращаться, то в последнем разговоре Василий Сталин прямо заявил: «Учти, я дал отцу слово добыть этот самолёт. И если ты меня подведёшь, то лучше прямо в Корее пусти себе пулю в лоб». Жена и сын Нефёдова остались заложниками у Василия Сталина. Никогда ещё для одного из лучших асов советских ВВС ставки в боевой операции не были так высоки.

И вот несколько часов назад – всего за двое суток до истечения срока, данного ему Василием Сталиным, Нефёдов фактически сумел добыть ценный трофей.

Правда, ему не удалось пригнать «Сейбр» на свой аэродром. Запаниковавший вражеский пилот совершил вынужденную посадку на морском берегу. Сам лётчик, видимо, потерял сознание от сильного удара машины о землю и впоследствии утонул. Начавшийся прилив на время скрыл истребитель от поисковых самолётов и вертолётов противника. Необходимо было как можно скорее сообщить своим координаты местонахождения ценного трофея. Но прежде чем Нефёдов успел это сделать, его самолёт получил сильные повреждения, и Анархисту пришлось срочно покидать его с парашютом.

Всю ночь затерянный в штормовом море человек боролся за свою жизнь, а утром его обнаружил и взял на борт экипаж американского спасательного вертолёта. Однако пока неприятельские пилоты пребывали в уверенности, что они подобрали союзника – австралийского пилота майора Гордона, чей палубный «хоукер» «Си Фьюри» был накануне сильно повреждён зенитным огнём в районе крупного северокорейского железнодорожного узла и пропал с отметок радаров, не дотянув до легкого австралийского авианосца «Сидней». Ошибка произошла потому, что в первые часы своего купания Борис наткнулся на качающегося на волнах мертвеца и стащил с него спасательный жилет, на который была нанесена маркировка с фамилией лётчика и номером его самолёта.

Находящийся в составе экипажа медик без промедления приступил к осмотру поднятого на борт после продолжительного купания «австралийца». Этот же парень несколько минут назад отважно прыгнул к Нефёдову с борта зависшего над ним вертолёта и прицепил барахтающегося в воде лётчика к спасательной люльке подъёмной лебёдки. Борис слышал, что таких членов экипажей американских спасательных вертолётов готовят в специальной «школе суперменов» и что они действительно универсально подготовленные профи, в том числе являются большими специалистами по оказанию первой медицинской помощи. «Супермен» сделал ему какую-то инъекцию, потом предложил кофе из термоса с галетами…

Борис впервые оказался на борту вертолёта. Правда, внутри всё тряслось и дребезжало. Вибрация от главного редуктора шла такая, что, казалось, будто сидишь верхом на камнедробильной машине.

Тем не менее возможности нового летательного аппарата впечатляли. Нефёдов слышал, что у американцев и их союзников в Корее несколько тысяч винтокрылых машин. И в основном они применялись в поисково-спасательных и санитарно-эвакуационных целях. Недаром американские и английские лётчики и пехотинцы называли парней из вертолётных эскадрилий ангелами-хранителями. Те и в самом деле спускались с небес, когда пилота сбитого «Сейбра» или «Летающей крепости», казалось, уже ничто не могло спасти от гибели или плена.

К сожалению, нашим лётчикам-интернационалистам, в отличие от противника, в случае катапультирования в подавляющем большинстве случаев приходилось надеяться только на себя и помощь местного населения, в целом довольно благожелательно настроенного к русским защитникам. Если пилоту сбитого МиГа удавалось после катапультирования самостоятельно добраться до какого-нибудь северокорейского официального лица, тот обычно связывался с авиационным командованием и за лётчиком присылали машину.

Гораздо сложнее приходилось тем, кто приземлялся в труднодоступной местности, получал серьёзные ранения или становился объектом охоты специальных команд диверсантов, засылаемых американской разведкой специально с целью пленения советского офицера. Борис знал случай, когда ради того, чтобы вытащить из подобной переделки получившего во время вынужденной посадки тяжёлые травмы гвардии подполковника, был использован учебно-тренировочный Як-11. Находчивые однополчане спилили ручку управления во второй кабине и посадили туда парашютиста с ампулами. «Яшка» под прикрытием полка истребителей благополучно прибыл в труднодоступный горный район, и выпрыгнувший из него с парашютом фельдшер оказал раненому квалифицированную помощь и помог продержаться до того момента, когда к месту аварии пробилась с боями эвакуационная команда, укомплектованная бойцами с основательной альпинистской подготовкой. К сожалению, данный случай являлся редким примером со счастливым финалом. Гораздо чаще всё заканчивалось трагически.

А ведь будь в распоряжении каждого воюющего в Корее советского авиаполка хотя бы один вертолёт, сколько жизней можно было бы спасти! А сколько наших лётчиков уже в мирное время погибло в северных морях, пропало без вести в таежных, болотистых и других, недоступных для обычной авиации местах только потому, что им не была оказана своевременная помощь!

Нефёдов слышал, что американцы использовали в Корее машины конструкции талантливого русского инженера Сикорского, эмигрировавшего ещё в революцию из России. Это не могло не вызывать в нём чувство гордости. Плевать, что на фюзеляже красовались не красные звёзды, а белые. Всё равно охватывало волнение от осознания того, что чудо-аппарат создан русским гением.

Донёсшиеся из пилотской кабины громкие голоса заставили Бориса поторопиться с принятием решения. Говорили о нём, точнее о том, за кого он себя выдавал:

– Да, это майор Роберт Гордон из двадцатой авиагруппы, – по радиосвязи докладывал кому-то один из вертолётчиков. – Он с авианосца «Сидней»… Да, я уже получил предупреждение о приближающемся циклоне. Нам надо срочно где-то укрыться, поэтому мы следуем на авианосец «Оушн». Предупредите его диспетчерский центр и врачей. Правда, наш медик говорит, что парень в неплохой форме, но всё ещё может быть. Мы выдернули счастливчика из моря, когда вокруг собрались попировать десятка три акул. Не хотел бы я оказаться на его месте! После такого приключения обычно начисто отпадает охота даже к посещению общественных пляжей, не то что к боевым полётам над морем.

При этих словах Нефёдов невольно скосил глаза в сторону открытой двери. Пока они летели не очень высоко – в каких-нибудь двадцати метрах над волнами. Вполне приемлемая высота для прыжка в воду. Но, господи, как же не хотелось обратно в полное опасностей море, из которого его буквально за шкирку вытащили винтокрылые ангелы-хранители в красивых, ярко разрисованных шлемах! Но иначе плен. Это был как раз тот особый случай, когда выбора просто не было. Оставалось лишь точно рассчитать момент для прыжка. «С учётом скорости этой стрекозы и встречного ветра минут пять в запасе у меня ещё есть, но не больше, – анализировал положение Нефёдов. – Потом в любой момент на горизонте может показаться вражеская эскадра».

При этом лжеавстралиец старался даже намёком не выдать своих намерений и исподволь оценивал находящихся поблизости людей. Более всего его беспокоил мускулистый рослый матрос-спасатель у двери. Если у здоровяка отменная реакция, то он вполне может стать серьёзной помехой к бегству.

Развлекая пассажира, один из членов экипажа, видимо, бортинженер, рассказывал ему о крайне любопытном случае, который произошёл с ними позавчера. Молодой британский пилот, сам того не желая, выполнил трюк, достойный знаменитого американского иллюзиониста Гарри Гудини. Взлетев на своём «Файрфлайере» с борта лёгкого британского авианосца «Тезей», лётчик почти сразу потерял контроль над своей машиной. Неисправный ракетный ускоритель буквально швырнул самолёт, но не вперёд, а вверх. Двигатель заглох, самолёт перевернулся на спину и в таком виде ушёл под воду. Системой катапультирования самолёт устаревшей поршневой конструкции оборудован не был. Да и в подобной ситуации она бы и не пригодилась, нельзя же выстрелить своё кресло почти вертикально вниз с высоты нескольких десятков метров.

Лётчика спасла необычная привычка включать кислородное оборудование не на трёх тысячах, а сразу после взлёта. Он успешно выбрался из тонущего самолёта и был подобран вертолётом.

– Когда мы подняли его на борт, парень не мог сам взять сигарету, так у него тряслись руки.

Рассказчик засмеялся и отвернулся от «австралийца» к матросу-спасателю, попросив у него закурить. Тот поднялся с откидного сиденья у двери и неспешно направился в хвостовую часть грузовой кабины. «Теперь пора! – сказал себе Нефёдов и, схватив подвешенную на борту над носилками надутую кислородную подушку, бросился с ней к открытой двери. Внутри всё сжалось от распахнувшегося навстречу, безбрежного пространства. Ему показалось, что за последние минуты винтокрылая машина поднялась выше. Ну да теперь всё равно! Пути назад уже не было. И всё-таки на мгновение ужас парализовал его. Но лишь на мгновение. Переборов секундное замешательство, беглец шагнул в бездну.

Перед самым вхождением в воду Борис успел сгруппироваться, но всё равно удар получился очень сильный. На несколько мгновений Нефёдова оглушило. Сознание сузилось до инстинктивного стремления выжить, заставляющего тело ожесточённо барахтаться в тёмной глубине. Первое, о чём он подумал, вновь обретя способность соображать, это о вертолёте.

Вынырнув, Борис первым делом стал искать его глазами. Тот уже разворачивался! Это выглядело не меньшим безрассудством, чем поступок, на который решился он сам, учитывая огромное чёрное облако на горизонте. Приближался тайфун. Поражало, что в такой ситуации вертолётчики отважились на поиски явно жаждущего смерти «психа». Им ли было не знать коварство местного климата, который не прощает подобных ошибок. Для Юго-Восточной Азии стремительное изменение погоды – норма. Часто бывает так: под крылом или за бортом твоего корабля ласковое море, над головой безоблачное небо и ничто не предвещает беды. И вдруг за какие-то двадцать-тридцать минут окружающая идиллия сменяется кромешным адом.

Но в данном случае о внезапности говорить не приходилось, ибо пилоты «Сикорского» были заранее предупреждены об опасности, и тем не менее они разворачивались! Борис даже пожалел, что рядом нет какого-нибудь комиссара. Вот уж представитель этого болтливого племени был бы посрамлён. Сколько раз Нефёдову приходилось слышать в своей жизни, что в мире наживы никто не рискует бескорыстно и сверх того, что прописано в контракте. Эту аксиому начинали вбивать в голову каждому советскому человеку чуть ли не с детсадовских соплей. Выходит, по логике вещей «нормальные» граждане капиталистического мира должны были бросить такого «психа», как он. Ведь человеческое безумие – не их профессия. Но вместо этого винтокрылые архангелы шли наперекор здравому смыслу и встречному ветру, намереваясь снова спасти его.

– Да проваливайте вы ко всем чертям! – заорал Нефёдов вертолётчикам, будто те могли его услышать. Он свой выбор сделал от безысходности, а им-то зачем погибать!

Вместе с гулом вертолётного двигателя нарастал шум приближающегося урагана. Чёрная туча закрыла весь горизонт зловещим фронтом и надвигалась с большой скоростью, гоня перед собой обрывки разорванных в клочья, красных облаков. Там, на горизонте, то и дело сверкали молнии. Артеллирийской канонадой гремели удары грома. Свинцового цвета пенистые кручи становились всё выше и выше. Даже если бы вертолётчики сумели заметить среди огромных водяных гор человека, они всё равно были бессильны вытащить его во второй раз. Порывистый сильный ветер и гигантские волны исключали проведение спасательной операции. В конце концов ребята в кабине «Сикорского» это поняли. Сделав круг для очистки совести и не обнаружив чудака, «вертушка» стала удаляться. Когда хлопающий шум вертолётных лопастей стих, установилась странная тишина. Небо просветлело, и даже волны как будто улеглись. Однако это было обманчивое затишье. Нелепая живая песчинка оказалась в эпицентре бури, которую ещё называют «оком урагана». Через считаные минуты затишье обещало смениться настоящим кошмаром…

Провожая взглядом серую точку на горизонте, Борис мысленно желал удачи экипажу отважных и благородных рыцарей неба. Теперь уже было не важно, кто враг, а кто союзник. В конце концов, все они рабочие войны. И каждый делает свою работу в соответствии с собственными представлениями о долге и чести. Эти же парни были достойны высшего уважения и восхищения. И дай им Бог уцелеть!

Сам же Борис не слишком рассчитывал второй раз обмануть судьбу. Теперь он почти не сомневался, что легендарный Вольф Мессинг, предсказавший ему гибель в морской пучине, не ошибся и на этот раз…

Глава 6

Военный мятеж по-африкански – как правило, явление абсолютно стихийное, плохо контролируемое даже своими организаторами и чудовищное по своей разрушительной силе. Ещё накануне вечером ничто не предвещало, что город ожидает «ночь длинных ножей», за которой последует день ещё большего кошмара.

Расквартированный в столице элитный батальон республиканской гвардии восстал не несколько часов назад, как сообщил Нефёдову Макс Хан, а ещё накануне поздно вечером. Кто-то пустил слух, будто бы представители племени, к которому принадлежал президент, командующий сухопутными силами, глава правительства и большинство министров и генералов, решили вычистить из армии и полиции представителей других народностей. Как только этот слух распространился среди солдат, в расположении гвардейского батальона начались беспорядки.

Этнический конфликт в здешнем обществе тлел всегда. Армия и полиция тоже не являлись исключением. Для власти воинские части, в которых служили представители недовольных кланов, являлись той самой пороховой бочкой, которая могла рвануть в любой момент и разнести весь корабль. Однако полностью укомплектовать даже элитные подразделения солдатами-соплеменниками Арройя не имел возможности. Из-за многолетней войны и регулярно проводимых всеми противоборствующими армиями насильственных мобилизаций молодые парни призывного возраста были в большом дефиците. Зато все офицерские должности занимали родственники президента, родственники родственников и так далее. Неудивительно, что взбунтовавшиеся гвардейцы первым делом перебили своих командиров. До рассвета в казармах на окраине Морганбурга и в прилегающих кварталах происходила резня и разбой. Зачинщикам мятежа не сразу удалось уговорить увлечённо мародёрствующих сослуживцев идти в поход на власть. Когда им это, наконец, удалось, батальон погрузился на бронетранспортёры, грузовики и отправился брать штурмом президентский дворец. Солдаты были уверены: это президент Морган Арройя отдал тайный приказ истребить солдат-инородцев.

Для правителя страны ситуация становилась критической. Большинство частей столичного гарнизона и полиция взяли нейтралитет, ожидая, чем кончится дело. И только иностранные наёмники, которым Арройя в начале недели, наконец, выплатил жалованье, формально поддержали своего работодателя. Но на деле никто из «солдат удачи» не спешил садиться в самолёт и отправляться бомбить колонну, прекрасно понимая, что после этого может стать объектом мести. Среди аэродромной обслуги, солдат, охраняющих гостиницу, в которой жили «солдаты удачи», и даже среди ресторанных швейцаров и официантов немало было тех, кто имел родственников среди мятежников.

В этой ситуации сама судьба посылала Борису Нефёдову шанс реабилитироваться в глазах властей после истории с доносом Магнуса. Ведь в любой момент на аэродроме могли появиться люди из секретной полиции с ордером на его арест.

Принимая во внимание важность его задания, Хан лично привёз Нефёдова на аэродром. Недавно Борис, который был уже не молод, перенёс приступ малярии. И хотя ему удалось справиться с хворобой, он ещё был недостаточно силён, чтобы самостоятельно управлять таким тяжёлым самолётом, как В-26 «Мародёр». Хан вызвал по очереди нескольких пилотов-европейцев и американцев, но все они под тем или иным предлогом отказались участвовать в усмирении мятежников.

Только недавно вступившему в местные ВВС отставному кадровому офицеру Советской армии трудно было привыкнуть к особым отношениям между командиром и подчинёнными в этом специфическом подразделении. С одной стороны, наёмники всячески подчёркивали свою личную преданность завербовавшему их командиру. Его авторитет и удачливость до поры цементировали личный состав авиационного легиона. Но с другой стороны, периодически возникали ситуации, когда «солдаты удачи» не спешили выполнять приказы Хана.

Взаимоотношения легионеров со своим предводителем строились на специфической профессиональной этике, во многом напоминающей старинные пиратские традиции, когда члены команды подчинялись капитану лишь до тех пор, пока это не противоречило их интересам и условиям соглашения. В определённых ситуациях любой «джентльмен удачи» мог отказаться выполнять приказ главаря и даже поставить на голосование вопрос о его переизбрании, если капитан требовал что-то противоречащее контракту или его требование было не выгодно членам экипажа. Борису запомнился короткий разговор:

– Полетишь с ним? – кивнул на Нефёдова Хан.

Вместо ответа пилот-итальянец многозначительно поинтересовался:

– Как вы полагаете, господин Азам (таково было местное прозвище Макса Хана), в случае смены власти новому президенту понадобятся наши услуги?

– Вероятно, – потемнел лицом немец, быстро сообразив, куда тот клонит.

– Так, может, нам пока не стоит спешить брать чью-то сторону? – тут же предложил дальновидный «макаронник». И многие товарищи его поддержали.

Президент Арройя давно вызывал недовольство у лётчиков в первую очередь своей патологической скупостью. Он регулярно задерживал наёмникам жалованье, ссылаясь на экономические трудности в стране. Вместо долларов или иной серьёзной валюты мог расплатиться полуметровыми ассигнациями со многими нулями, собственным автопортретом и факсимиле подписи. Между тем наёмники придерживались простого правила: атаман без золотого запаса – не атаман.

Фактически командующий воздушным легионом оказался чуть ли не единственным пилотом, кто оставался верен президенту в критический момент. Правда, преданность эта была далеко не бескорыстной. Помимо личной дружбы с Арроей и благодаря ей немец имел серьёзные финансовые интересы в этой стране, которые могли быть реализованы только при сохранении власти нынешнего правителя.

Ещё плохо разбираясь в местной специфике, Борис тем не менее отдавал себе отчёт в том, что может оказаться слепым оружием в руках активно интригующего против своих явных и тайных противников командира. Но осознавал Нефёдов также и то, что без поддержки Хана ему долго не продержаться в этой банке с пауками и уж точно не спасти сына. Так что оставалось всецело довериться своему единственному союзнику и командиру и без колебаний принимать его сторону в самых критических ситуациях.

Между тем не найдя поддержки среди ближайших соратников, Хан решил усадить в кабину вместе с Нефёдовым кого-нибудь из сородичей президента. Дело в том, что, помимо выполнения боевой работы, наёмники пытались готовить кадры для местных ВВС. В составе легиона уже числились семь туземных лётчиков, которым, правда, до сих пор не доверяли самостоятельных заданий из-за крайне низкого уровня их квалификации. Но так как выбирать было просто не из кого, то для дела теперь мог сгодиться любой, кто умел держать штурвал.

Но тут выяснилось, что, едва узнав о мятеже, местные лётчики-офицеры быстро скинули с себя свою красивую форму (под ней у них оказались наготове цивильные шорты и маечки) – и по домам! Единственный же, ещё не успевший сбежать, чернокожий авиатор объяснил «белому генералу», что он не такой дурак лететь туда, где стреляют.

Конечно, этого умника можно было силой заставить идти в бой, но Борис сам отказался брать такого парника. Ничего, он как-нибудь справится в одиночку.

Уже перед самой посадкой в самолёт к Борису откуда-то из-под крыла подскочил юноша-механик из местных по имени Нэро. Впоследствии Нефёдов даже подружится с ним. Паренёк предупредил:

– Если не откажетесь, как другие, лететь, то вас убьют.

Фактически вручив лётчику чёрную метку, босоногий вестник бросился наутёк. Находившийся поблизости Хан всё слышал. Видя задумчивый взгляд Нефёдова, немец с упрёком бросил ему:

– Похоже, ты тоже собираешься взять временный нейтралитет.

Борис равнодушно пожал плечами. Сейчас не время стучать себя кулаком в грудь. Обходя самолёт, Нефёдов проверял исправность его основных систем. Хан шёл рядом и продолжал накачивать лётчика, как бойца перед решающим матч-реваншем:

– Разве ты не видишь, что это продёлки Хенка-бомбардировщика! Старый лис подослал провокатора, чтобы покончить с тобой и лишить меня верного человека… Не исключено, что это он организовал мятеж, чтобы посадить на освободившийся после бегства Арройи трон свою марионетку… Только учти, если ты в ближайший час не отрубишь голову гадине, что ползёт сейчас к президентскому дворцу, то ещё до захода солнца познакомишься с костоломами из службы безопасности. В местной тюрьме тебя будут медленно – сантиметр за сантиметром погружать на специальной лебёдке в бассейн. Вместо воды его наполняют серной кислотой. Когда крепкие подошвы твоих армейских ботинок зашипят и начнут таять, как снег под лучами яркого солнца, тебе впервые гуманно предложат подписать признание в том, что ты намеренно позволил уйти тому наркобарону. Потом ты ещё не раз услышишь это предложение, прежде чем… Впрочем, я не уверен, что тебя обвинят только в этом преступлении. Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что ты обязательно подмахнёшь всё, что тебе «шьют». У меня здесь приятели во всех учреждениях, так что я в курсе: даже самые крепкие мужики сдаются, когда их погружают в кислоту по яички. Или ты надеешься побить этот рекорд?

Пилоту ещё издали на фоне городской панорамы открылся путь, проделанный двигающейся к центру Морганбурга колонной мятежников. За собой взбунтовавшиеся гвардейцы оставляли дымы пожаров. Не встречая на своём пути серьёзного сопротивления, бунтовщики чувствовали себя хозяевами положения. Редко участвующим в серьёзных боях придворным солдатам было невдомёк, что положение их весьма уязвимо. Вместо того чтобы выбирать окольные маршруты с одноэтажной застройкой, где имелась возможность быстро рассредоточиться в случае возникновения воздушной угрозы, пьяные и уверенные в своей безнаказанности местные тон-тон макуты легкомысленно втянулись в старый город. На узких улочках меж четырёх– и пятиэтажными домами, оставшимися на память об европейских колонизаторах, колонна словно оказалась зажата в теснине горного ущелья.

Первым делом пилот «Мародёра» выпустил по противнику облако неуправляемых ракет, превратив в огромный костёр головную бронемашину. Вторым заходом он расстрелял из пушек с бреющего полёта два грузовика, замыкающих колонну. Мятежники оказались в ловушке. Борис действовал предельно агрессивно, не давая противнику опомниться и организовать оборону. Однако через некоторое время на земле несколько групп солдат сумели организовать оборону и начали огрызаться из зенитных пулемётов. Поэтому крылатый штурмовик появлялся всегда оттуда, откуда его не ждут – внезапно выскакивал из-за крыш то справа, то слева и поливал запаниковавших солдат разящим огнём. Атака длилась не более пяти секунд. Фактически это был короткий укол. Искушённый во всех видах воздушного боя мастер действовал по принципу «атакуй и беги». Такими наскоками можно было измотать врага, заставить его истекать кровью, избежав ранений.

Затем пришёл черёд сменить тактику. Теперь Анархист проходил над колонной в одном направлении, поливая её огнём из всех стволов, разворачивался и возвращался обратно. Только основательно обработав снарядами и бомбами один кусок забитой техникой улицы, переходил к следующему. Такой способ «зачистки» относительно небольшого участка территории напоминал своего рода «бинтование».

Все развороты многоопытный ас выполнял только против ветра, чтобы более точно выдерживать курс и исключить даже малейшую вероятность промаха. Главным теперь было попытаться избежать случайных жертв среди мирного населения, которое итак уже натерпелось страху в ожидании приближающихся головорезов, у которых не было никакой внятной политической программы, зато имелась неутолимая страсть к грабежу и насилию. Поэтому несколько раз, когда лётчик не был уверен, что его снаряды лягут точно в цель, он вообще не нажимал на гашетку…

Вернувшись на аэродром, чтобы заправиться и пополнить боекомплект, Нефёдов чуть не стал жертвой обещанного возмездия. Вставший рядом с самолётом автозаправщик внезапно вспыхнул вскоре после того, как началась перекачка топлива. В это время Борис сидел в кабине, но вовремя заметил в зеркальце заднего обзора горящий бензовоз у своего киля. Нефёдов не помнил, как он выскочил из самолёта. Пилот успел отбежать метров на тридцать от очага пожара, когда за спиной рванул взрыв. Сильный удар в спину бросил его на бетон. Быстро оглянувшись, старый лётчик увидел, как во все стороны разлетаются тысячи искорёженных стальных обломков; огнемётными струями брызжет горящее топливо из взорвавшихся самолётных баков и цистерны бензовоза. Пытающиеся спастись бегством люди за секунды вспыхивали и сгорали, словно спички. Загорелись самолёты на соседних стоянках.

Вокруг Нефёдова падали фрагменты, по которым не всегда можно было определить, что ещё минуту назад являлось самолётом, а что грузовиком. В результате диверсии погибло не менее десяти человек и втрое больше получили ожоги и ранения. Три боевые машины были выведены из строя.

Пока Борису искали другой самолёт на замену, пришло сообщение, что после нанесённого им воздушного удара мятежники решили больше не искушать судьбу и сложили оружие. Интересно, что обычно беспощадные к пленённым врагам, на этот раз власти проявили удивительную гуманность. Приехавший принимать капитуляцию гвардейцев Хенк в качестве наказания приказал солдатам… сто раз отжаться. Этот эпизод дан, чтобы показать необычные местные нравы. А кроме того, впоследствии выяснится, что это Хенк стоял за мятежами, и президентские гвардейцы давно с ним в сговоре. Борис воспринял эту новость без особого удивления. Тот, кто хотя бы неделю провёл в этой стране, неизбежно привыкал к местному театру абсурда.

Однако для Нефёдова работа на этом не завершилась. Вскоре стало известно, что хаосом в столице решил воспользоваться один из партизанских командиров, который двинул на город свою лесную армию. Срочно требовалось обнаружить приближающиеся к окрестностям столицы отряды противника и навести на них ударную авиацию. Майору Эрнесту было приказано выполнить задачу в качестве передового авианаводчика. Конечно, он мог отказаться, сославшись на усталость после утреннего налёта и полученные при взрыве своего самолёт лёгкие ожоги, но приказ, а точнее, просьба исходили лично от Макса Хана. Немец словно перестал замечать других своих лётчиков, видя в русском надёжного удачливого бойца, которому под силу справиться с любой проблемой. Поэтому Нефёдов ответил «есть», а про себя подумал: «Ладно, надеюсь, камрад[3], ты отплатишь мне той же монетой и поможешь вытащить сына из плена».

Под монотонное гудение самолётного двигателя тянуло в сон. Проплывающий внизу пейзаж уже стал почти привычен. Хотя нет-нет да ловишь себя на мысли: «А что там, под кроной таинственного и даже зловещего тропического леса? Какие хищники прячутся в его глубине?» До этой командировки Нефёдов был знаком с джунглями и их обитателями только по посещению ботанического сада и зоопарка, а ещё по репродукциям картин Анри Руссо. Как и этот талантливый художник-самоучка, Борис раньше представлял себе тропический лес фантастическим миром, где в гигантской густой растительности бродят люди и животные, выглядящие карликами, попавшими в странный мир великанов. Однако с высоты джунгли уже не казались такими величественными. Да и люди правили этим зелёным миром отнюдь не на карликовых правах. По сравнению с двуногими хищниками, напалмом испепеляющими целые гектары леса со всеми его обитателями, ягуары и анаконды не казались уже столь кровожадными созданиями…

Борис быстро обнаружил противника и пометил его местонахождение сигнальными ракетами, горящими белым фосфором. Остальное было делом пилотов-бомбардировщиков.

По возвращении на базу Макс Хан поздравил Нефёдова с тем, что он прошёл испытательный срок и больше не будет заниматься крайне рискованной работой передового авианаводчика. Отличившийся пилот переводился в другую эскадрилью.

История с подавлением мятежа выдвинула Нефёдова на особое место среди других лётчиков-наёмников. Когда через какое-то время в пригороде Морганбурга восстали кадеты полицейской академии, то подавить очаг возмущения сразу поручили проверенному в деле «специалисту» по таким операциям. На этот раз задачу Борису приехал поставить лично Хенк-бомбардировщик:

– Мы недавно получили из Штатов новый боевой вертолёт. На мой взгляд, теперь как раз представляется удобная возможность проверить его в деле.

Ван дер Вольф внимательно следил за реакцией Нефёдова.

– У меня недостаточно опыта пилотирования подобной техники, – ответил лётчик. На самом деле ему до сих пор вообще не приходилось управлять вертолётом.

Хенк, казалось, только этого и ждал. Он тут же переспросил, как показалось Нефёдову, с тайной надеждой:

– Значит, вы отказываетесь?

Хенк заговорил холодно и строго, словно заранее заполнял уведомление о смерти:

– Мне очень жаль, но мы заинтересованы в найме прежде всего первоклассных лётчиков-универсалов. Я думаю, командир легиона поспешил подписать с вами контракт.

– Хорошо, я полечу, – вынужден был взять под козырёк Нефёдов. Он уже понял, что угодил в очередную западню, из которой обязан выбраться самостоятельно, ибо Хан в это время находился в командировке где-то за границей. В его отсутствие Хенк исполнял функцию командующего ВВС. В его власти было объявить отказавшегося лететь лётчика дезертиром. А оправдания, что ты, мол, не умеешь управлять вертолётом, вряд ли будут услышаны судьями военного трибунала. Если к ним кто-то попадал, то живым уже не возвращался.

У Нефёдова было ровно сорок минут на изучение новой машины. Вторым пилотом Хенк назначил к нему туземного лётчика, от которого толку было немного. Поэтому первым делом Борис разыскал знакомого вертолётчика по прозвищу Напалмовый Джек и попросил его о коротком инструктаже.

Вертолёты оказались достаточно сложны в управлении. В полёте лётчику приходилось буквально сливаться с машиной, бдительно контролируя все фазы полёта. Знаменитый вертолётный ас вьетнамской войны Хьюго Редстоун по этому поводу сказал так: «Вертолёт надо ощущать, как собственное тело. Стоит перестать чувствовать машину, как продолжение своих ног и рук – непременно вскоре разобьёшься».

Но, к счастью, американская машина была оснащена несколькими передовыми автоматическими системами, предназначенными снизить рабочую нагрузку на пилота. В частности, в вертолёте имелась система обеспечения устойчивости (SAS), назначением которой было парирование внешних воздействий, например внезапного порыва ветра.

Это была «Кобра» AH-1 последней серии производства компании Bell. Под слоем свежей краски ещё можно было различить опознавательные знаки корпуса морской пехоты США.

Наставник с удивлением отметил уникальную обучаемость «курсанта»: «Тебя на табуретку с пропеллером посади, и ты через час начнёшь на ней петли крутить!» Борису в очередной раз пригодился опыт лётчика-испытателя. Когда-то ему приходилось много пилотировать самые разные машины, быстро обживаясь в незнакомой кабине. Так что он и в самом деле всё схватывал на лету, с полуслова понимая, как следует работать педалями, чтобы компенсировать вращающий момент, создаваемый несущим винтом вертолёта, как «вышивать» рычагами циклического и общего шага, управлять мощностью двигателя и прочее. Да и не было у него иного выхода, кроме как на ходу осваивать новую науку. В случае ошибки покинуть с парашютом вертолёт было невозможно, ибо вращающиеся лопасти винта сразу превратят тебя в мясной фарш.

Так что требовалось губкой впитывать все, что говорит инструктор. Сдавать экзамен Борису предстояло уже в ходе самостоятельного боевого вылета. Новоиспечённый вертолётчик довольно уверенно поднял машину в воздух и перевёл её в горизонтальный полёт. По пути с любопытством, свойственным испытателю, Нефёдов осторожно знакомился с возможностями машины – пробовал новые манёвры, внимательно следя за тем, как вертолёт реагирует на его действие. Большой опыт полётов на самой разной авиатехнике научил его тому, что машина часто оказывается мудрее пилота, подсказывая человеку, что делать можно, и предостерегая от фатальных ошибок.

Конечно, будь у него в запасе побольше времени, Нефёдов бы лучше подготовился к предстоящей работе. А так приходилось ходить по краю, больше спасаясь не чётким знанием того, как следует поступать в той или иной ситуации, а интуитивными ощущениями. Это было очень рискованное обучение. Тем более что в первом же вылете Борис понял – уличные бои не лучшее место для вертолёта, как, впрочем, и полёты над джунглями. В первом вылете машина получила множество повреждений. К счастью, защищающие кабину боковые панели фирмы Norton Co спасли жизни лётчикам. Броня Noroc уверенно выдерживала попадания пуль винтовочного калибра и сколков. Тем не менее всё шло к тому, что из второго вылета экипаж вряд ли вернётся.

– Ничего не поделаешь, дружище Эрнест, такова твоя судьба! – посочувствовал Нефёдову Напалмовый Джек, видимо, будучи уверенным, что даже такому талантливому самородку не пережить этот день, ибо искусству выживания в вертолётной войне надо учиться годами.

Но Анархисту приходилось бывать за свою долгую лётную биографию и не в таких переделках. Нефёдов и виду не подал, что подавлен тем, что мятежники, изрядно покромсали его «Кобру». Хотя ему действительно пришлось тяжко. Благодаря прибытию многочисленного подкрепления, мятежников не только стало на полторы тысячи штыков больше, у них появились зенитные ракетные комплексы, реактивные противотанковые гранатомёты и крупнокалиберные зенитные пулемёты. Дело в том, что на помощь восставшим кадетам полицейской академии прорвалась партизанская армия так называемых «Львов Иктамба». Она состояла из полутора тысяч бойцов, закалённых в боях с президентскими карателями и конкурентами из других кланов. Привёл армию вождь крупного северо-западного племени по имени Иктамба. По слухам, его солдат готовили кубинские инструкторы во главе с самим Че Геварой, которые прибыли из Анголы и Восточного Конго. Примечательно, что в этой «львиной армии» почти все были безграмотными, зато в ней не было рядовых – триста генералов, пятьсот полковников, остальные – майоры и капитаны.

Перед вторым вылетом Нефёдов распорядился загрузить меньше бомб и снять лишнее оборудование, чтобы облегчить машину и сделать её максимально манёвренной. Зато по приказу пилота механики зарядили авиационную пушку двойным комплектом 30-мм снарядов. Это скорострельное орудие револьверного типа позволяло вести чрезвычайно плотный огонь. А благодаря особому турельному станку угол обстрела составлял 360 градусов по горизонту и 50 градусов в вертикальной плоскости. Также Нефёдов взял с собой максимум ракет различной номенклатуры.

Теперь надо было придумать, как уменьшить вероятность поражения огнём с земли.

Вертолёт давал лётчику большую свободу в маневрировании. По сути, на нём можно было летать, как угодно – даже пятиться задом и смещаться боком влево-вправо, а при необходимости зависнуть на одном месте. И всё же профессиональный лётчик-истребитель решил попробовать действовать «по-самолётному». Так им была изобретена тактика «пикирующей атаки». Борис ястребом сваливался на цель под большим углом и мгновенно исчезал после удара. Таким образом время нахождения под обстрелом снизилось до минимума. Но работать приходилось с очень большими перегрузками в нарушении существующих ограничений. До сих пор считалось, что так вертолёт летать не может. Хотя прочный планер, композитные лопасти винта, мощная силовая установка и великолепная аэродинамика позволяли данной машине выполнять даже некоторые фигуры высшего пилотажа.

Впрочем, вполне возможно, что Анархист и в самом деле не позволил бы себе подобного экспериментаторства, если бы являлся профессиональным вертолётчиком. К счастью, его представление о границах дозволенного не закостенело под многолетним прессом уставов и технических регламентов. Не случайно, когда экипаж в очередной раз вернулся на базу пополнить боекомплект, второй член экипажа просто сбежал, объявив напоследок, что ему ещё дорога собственная жизнь, чтобы летать с таким сумасшедшим пилотом. В конце концов, Борис сам сел в переднюю кабину, чтобы работать и за пилота, и за оператора вооружения.

По крутой траектории «бешеный» вертолёт обрушивался на огневые точки противника и с большой точностью поражал их с минимального расстояния в 50–70 метров, после чего на предельно малой высоте выскальзывал из района атаки, чтобы в безопасности набрать высоту и перегруппироваться для нового выпада. Заходы на цель всегда выполнялись с разными курсами, чтобы не позволить противнику подготовиться. В первых атаках в дело шли только неуправляемые ракеты, затем началась обработка неприятельских позиций пушечным огнём.

При этом винтокрылый усмиритель не стремился нанести повстанцам максимальный урон в живой силе. Его целью было как можно скорее подавить их волю к сопротивлению. Нефёдову уже не раз приходилось видеть, как здесь уважают силу. Наглядно продемонстрировав противнику собственное превосходство, можно было заставить его уклониться от боя и таким образом избежать лишних жертв.

Поэтому Борис начал с того, что расстрелял два бронетранспортёра, припаркованные во дворе полицейской академии, и только после этого выполнил несколько боевых заходов на позиции мятежников. С удовлетворением Нефёдов услышал в радиоэфире, как кто-то из командиров повстанцев в ужасе воскликнул: «Эта “дьявольская колесница” выжжет здесь всё! Надо срочно прорываться из города!»

Когда сопротивление было почти подавлено, с командного пункта Нефёдову поступил приказ поддержать с воздуха пехотный батальон, который вёл бой с группой мятежников, прорвавшихся к элитному кварталу, где располагались особняки местной знати. Но когда Борис прибыл в район боя, неприятельский отряд уже был рассеян правительственными частями. «Не лететь же обратно с полным боекомплектом», – со злой улыбкой сказал себе Нефёдов и якобы случайно выпустил несколько неуправляемых ракет в особняк, принадлежащий южноафриканцу Хенку ван дер Вольфу. Новенький роллс-ройс за сто тысяч фунтов, подаренный южноафриканскому советнику президентом Арройей, разнесло вдребезги. Однако Хенку пришлось проглотить очередную обиду и даже публично объявить отличившемуся пилоту благодарность.

После полётов Борис Нефёдов отправился к Аллиет. Она стала ему другом. Ей одной он доверял многие свои мысли. Молодая бельгийка же получила в лице старого лётчика надёжного покровителя. Борис регулярно платил распорядительнице притона, негритянке Мэри, чтобы та не слишком загружала Аллиет работой.

Со временем Аллиет стала доверять Нефёдову.

– У меня есть очень богатые родственники. Они живут в Штатах.

Однажды она рассказала ему о своих американских родственниках-миллионерах.

– Почему же ты не попросишь их выкупить тебя из рабства? – удивился Нефёдов.

– Потому что если они откажутся платить, Глот станет посылать меня им по частям, – ответила Аллиет. – В первом конверте получатели могут найти мизинец, а с последней посылкой получить голову. Мои американские родственники – люди скуповатые, поэтому я не хочу рисковать. Уж лучше быть бесправной подстилкой, чем принять такую страшную смерть.

А Борис вдруг подумал: «А почему бы не завязать в один узел несчастную девушку, её состоятельных чикагских родственничков и способного мастерски провернуть любую сделку Гермеса?» Только сделать это необходимо было так, чтобы Хенк-Глот, Бомбардировщик, ни о чём не узнал. Лучше, чтобы он вообще не догадывался об их связи.

Однако вскоре события приняли такой оборот, что Борису пришлось обратиться к Ван дер Вольфу, чтобы помочь подруге. Однажды Аллиет вдруг обратилась к нему со странной просьбой:

– Не могли бы вы достать для меня сильнодействующий яд. Но только чтобы смерть наступила мгновенно, без страданий.

Борис удивлённо спросил, для кого предназначена отрава. Девушка призналась, что накануне в их заведение заявился Хенк, который контролировал выгодный бизнес. Он приехал с каким-то местным министром. Они взяли для забавы её и ещё одну девушку и всю ночь заставляли их заниматься самыми ужасными извращениями. В итоге вторая проститутка даже слегла после оргии.

– На прощание Хенк сказал, что я ему понравилась, и завтра он придёт снова с ещё двумя своими приятелями. Тогда я решила, что если это действительно произойдёт, то лучше покончу с собой.

Борис решил поговорить с Хенком.

– Позвольте мне заплатить выкуп за мою подружку! – обратился он к южноафриканцу.

Хенка не удивила такая просьба. Он только спросил, известна ли господину Эрнесту цена.

– Сейчас у меня нет серьёзной суммы. Но сколько бы она ни стоила, я буду отдавать вам своё жалованье, пока эта женщина вновь не станет свободной, – твёрдо заявил Нефёдов.

– Браво! – шутливо зааплодировал Хенк. – Вы остаётесь верны себе: быть благородным во всём. В прошлый раз вы заступились за мальчишку, который затем настрочил на вас донос, сегодня просите за падшую женщину. А кстати, почему вы до сих пор не отравили меня, как она вас просила?

Борис остолбенел. Он вспомнил, как в первую их встречу Аллиет уговаривала его покончить с проклятым сутенёром, издевающимся над своими рабынями. Об этом их разговоре не мог знать никто другой. Вспомнил Нефёдов и о предупреждении поляка Пана Поручика, что все местные проститутки являются тайными осведомителями местных спецслужб и уже погубили не одного доверившегося им мужчину. «Неужели Аллиет продала меня Хэнку?» Ответ был очевиден.

Тем не менее Борис повторил своё предложение. Ему было жаль молодую женщину. Если она и предала его, то, конечно, её вынудили к этому крайние обстоятельства. На долю бедняжки выпали такие страшные испытания, что неудивительно, что её душа дала трещину.

Увидев, что Борис не намерен идти на попятную, Ван дер Вольф вздохнул и приложил руку к сердцу. Против обыкновения он выглядел уставшим.

– Что-то в последние дни чувствую себя неважно, – пожаловался Хенк. – А что касается вашей просьбы, то успокойтесь: покупка обойдётся вам не слишком дорого. Я вижу, что маленькая леди скрасила вам фронтовые будни. Что ж, она будет ваша, если вы тоже поможете мне в одном деле.

Борис сразу догадался, что речь идёт о Максе Хане, и не ошибся.

– Мне нужен ваш приятель, – заявил Хенк. – За вашу услугу вы получите девчонку и полмиллиона долларов в придачу. Согласитесь, что я умею делать выгодные предложения.

Глава 7

Когда Корбо снова появилась в тюремной камере Игоря Нефёдова, она имела злой и решительный вид.

– Собирайся! – велела она с порога.

После их ссоры прошли всего сутки. Теперь это была другая Корбо – не нежная кошечка с мурлыкающим голоском, но не ведающая пощады, жёсткая амазонка. На этот раз африканка была одета в рваные джинсы, мотоциклетную куртку, из-под которой выглядывала «майка-алкоголичка». На голове её красовалась чёрная бейсболка с вышитым жемчугом изображением пиратского черепа со скрещенными под ним костями. Это был знак войны. Корбо явно пришла за тем, чтобы отомстить наглецу, посмевшему отвергнуть её любовь.

За воротами тюрьмы их ожидал покрытый грязью внедорожник. Игорь сел в пассажирское кресло, и они помчались неизвестно куда и не разбирая дороги. Вначале Нефёдов решил, что девушка пьяна, но от неё не пахло спиртным. Корбо ожесточённо крутила руль и переключала передачи. Она не сбавляла скорости даже на откосах. Они с ходу форсировали небольшие речушки, проскакивали болота, мчались по разбитому просёлку, как по скоростному хайвэю. Массивный джип постоянно влетал колёсами в дорожные колдобины, подскакивал, и только благодаря мощной подвеске обходилось без серьёзной аварии.

За всё время пути не было произнесено ни слова. Иногда на крутых виражах девушку бросало в сторону Игоря, её волосы касались его виска, и от них пахло чем-то странным: сладковатым и дурманящим.

В какой-то момент молодой человек, взглянув на свою спутницу, увидел, что её глаза закрыты. И это в то время, когда стрелка на спидометре подбиралась к отметке 120 километров! Первым импульсивным желанием молодого мужчины было перехватить руль, пока они не налетели на крупные валуны, окаймляющие края дороги. Однако, справившись с собой, Игорь решил не выдавать своего страха. «В конце концов, погибнуть вот так, на огромной скорости, чтобы больше не возвращаться в ненавистную тюрьму, – не такая уж страшная участь», – вдруг ворвалось в него. Игорь даже принялся насвистывать какой-то весёлый мотивчик. Правда, сердце в его груди стучало, как африканский барабан бата.

Но, как ни странно, они не разбились в машине, уцелели и в вертолёте, в который потом пересели. Оказалось, что Корбо первоклассный пилот.

Наконец, парочка оказалась на причале элитного яхт-клуба. Здесь их ожидал быстроходная моторная яхта. Тёмное ночное море за пределами ярко освещённой электричеством гавани выглядело враждебной территорией: оттуда, из-за волнореза доносился грозный гул набирающего силу шторма. «Всё-таки эта шоколадка явно тащит меня на тот свет, правда не самой короткой дорогой», – со странным равнодушием отметил Нефёдов, будто речь шла не о нём, а о ком-то другом.

В свете фонаря Игорь увидел глаза девушки и нашёл в них подтверждение своей догадки: зрачки Корбо были сильно расширены. Перед визитом к нему в тюрьму она явно накурилась какой-то «травки».

Взревел мощный мотор, и быстроходный катер рванулся к выходу из гавани, оставляя за собой широкую борозду белой пены. За бетонной стеной волнореза их встретили довольно высокие волны. Лодка взлетала на спину очередной водяной горы и прыгала с неё, словно с трамплина, зарываясь при приземлении острым носом в воду почти по самый козырёк ветрового стекла. В такую погоду в открытой кабине яхты ничто не могло укрыть от всех прелестей шторма. В лицо молодых людей летели брызги. Порывами налетавший ветер вызывал ощущение тревожного озноба

Вскоре Корбо начала лавировать между рифами, вокруг которых кипели водовороты белой пены. В море вокруг не было видно ни огонька. Похоже, что они удалились от берега миль на пять-семь. В свете луны были видны выглядывающие из воды острые камни, похожие на зубы гигантского морского дракона…

Неожиданно заглушив двигатель, пылкая мулатка порывисто повернулась к своему спутнику и попыталась поцеловать его. Но он мягко отстранился. Тогда африканка с размаху залепила мужчине пощёчину, а затем в порыве мстительной ярости обеими руками толкнула в грудь. Игорь только что отпустил поручень, намереваясь обнять и успокоить её. Из-за этого он потерял равновесие в качающейся лодке и упал за борт.

– Пусть тебя сожрут акулы! – крикнула Корбо. Вскоре белый силуэт катера скрылся за волнами, потом затих вдали гул его двигателя. Молодой человек остался один посреди штормового моря. Если до сих пор ему удавалось держать под контролем свой страх, то теперь ощущение смертельного ужаса заползало в душу. Чувство собственной беспомощности овладело им. Игорь даже не знал, где находится берег, чтобы хотя бы попытаться добраться до него вплавь. Но в тот самый момент, когда он сказал себе, что всё кончено и надежды, даже самой призрачной, нет, внезапно вспыхнул жёлтый глаз прожектора. Его луч немного пошарил по волнам вокруг пловца, и вот Нефёдов оказался в полосе слепящего света.

Описав на своём катере широкий круг, Корбо всё-таки вернулась за ним. Она подошла к тому месту, где сбросила в море своего пассажира, не слышно, на электромоторе, возможно, надеясь услышать крики о помощи перетрусившего гордеца.

– Я передумала тебя убивать, – мрачно пояснила девушка, когда Игорю с большим трудом удалось забраться на борт судна по спущенному штормтрапу. – Ты заслуживаешь медленной смерти. Но вначале я познакомлю тебя со своим женихом. Он будет ждать меня на причале. Нас ожидает свадебное путешествие в Европу, а тебя – самая сырая камера в тюремном подземелье.

Корбо с досады кусала губы. Она злилась на себя за то, что не решилась убить ненавистного мужчину, и за то, что не может скрыть своих чувств к нему.

На ярко освещённом фонарями причале возвращения катера ожидали какие-то люди. Они приехали сюда на трёх микроавтобусах. Корбо заглушила двигатель и поднесла к глазам бинокль. Однако лодка по инерции продолжала скользить в сторону пристани. Африканка выругалась, но без прежней злости, скорее растерянно. Бросив штурвал, она с видом полной безнадёжности направилась на корму.

– Что-то не так? – спросил, глядя ей в спину, Игорь.

– Тебя это не касается! – вяло огрызнулась Корбо. Тут Игорь заметил, как метрах в ста по корме появился другой катер, который запечатал им выход из гавани. Сомнений не осталось: они угодили в западню.

– Кто они?

– Это враги моего отца, – нехотя ответила девушка. – Они уже организовали несколько покушений на меня.

Нефёдов потребовал от девушки объяснений. Девушка нехотя рассказала, что враги её отца уже организовали несколько покушений на неё, чтобы отомстить за своих казнённых родственников. Происходящее теперь вполне могло оказаться новой попыткой свести счёты с её отцом.

– Значит, это твой жених тебя подставил? – спросил Нефёдов, рассматривая в бинокль крепкого вида мужиков на причале. Один из них держал в руках противотанковую базуку.

– Он такой же предатель, как и ты, – еле слышно прошептала маленькая смуглянка.

Игорь взглянул сбоку на ещё недавно полную огня, юную воительницу, которая теперь, совершенно безучастная ко всему происходящему, жалким воробушком сидела на палубе возле борта, обхватив ноги руками и уткнувшись подбородком в колени. Свет от приближающихся причальных фонарей скользил по её печальному лицу. Она неподвижно смотрела в пространство перед собой. Сердце Игоря заныло от жалости к этому, в сущности, трогательному, избалованному ребёнку, которого теперь некому защитить, кроме него.

Неожиданно со стороны причала послышался хлопок, и почти сразу что-то с глухим стуком ударило в носовую часть лодки. Катер содрогнулся от взрыва. Парень повалился ничком на палубу. Падая, он болезненно ударился затылком обо что-то металлическое. Кривясь от боли и потирая ушибленное место, Игорь первым делом посмотрел, обо что это он так долбанулся. Прямо перед ним выстроилась в специальных креплениях батарея ярко-синих баллонов с кислородом для аквалангов. Их вид подсказал Игорю выход. На их удачу в носовой части катера находилась какая-то ёмкость с мазутом, возможно, резервный топливный бак. После попадания в неё реактивного снаряда из гранатомёта она загорелась. Вскоре ту часть гавани, где находилось стремительно набирающее воду судёнышко, заволокло густой чёрной пеленой. И хотя от едкого дыма у пассажиров моторной яхты слезились глаза и першило в горле, зато на некоторое время они стали невидимыми для наёмных убийц. Прошло не менее получаса, прежде чем облако дыма рассеялось. Там, где только что находилась яхта дочери губернатора, теперь лишь плескались небольшие волны.

Когда всё было кончено, закрывавший выход из гавани катер подошёл к месту гибели девчонки, на которую так долго велась охота. Столпившиеся у его борта боевики возбуждённо рассматривали большое маслянистое пятно на морской поверхности и плавающие предметы с ушедшей на дно яхты. Широкоплечий морской волк ловко выловил багром из воды кепку с вышитым на ней жемчугом черепом.

– Это её вещь! – взяв намокшую бейсболку, сразу убеждённо заявил лысый бородач. Его суровое лицо расплылось в самодовольной улыбке. – Наконец-то мы достали сучку! Хозяин будет доволен. Так как она приходилась ему племянницей, босс оценил её хорошенькую головку в тройном размере.

Глава 8

Апрель 1952 года, Корея, побережье Жёлтого моря

Сознание возвращалось постепенно. Очень долго Борис вообще не мог понять, где он и что с ним. Он прекрасно помнил свой дикий прыжок из вертолёта и первые минуты после него. А вот что произошло дальше, было покрыто абсолютным мраком. Похоже, что каким-то образом ему и на этот раз удалось обмануть судьбу и выбраться живым из безнадёжной передряги. Конечно, если только он не на том свете…

Всё вокруг выглядело странным. Он лежал голый на полу какой-то хибары. Впрочем, ложе его было довольно мягким и тёплым благодаря подстилке и одеялу из звериных шкур. Его брюки вместе с лётными ботинками куда-то пропали.

Уютно потрескивали дрова в маленькой, но судя по всему толково сложенной печке. Мягкие, мерцающие отсветы пляшущего за железной затворкой пламени лишь слегка разбавляли непроглядную атмосферу чужого жилища. Дневной же свет не проникал сюда. По стенам в полумраке угадывались очертания каких-то бочек и продолговатых предметов, похожих на лодочные весла. Здесь пахло сырой землёй, а ещё морем и рыбой. Вскоре глаза привыкли к окружающей темноте, и Борис смог разглядеть больше. Сама форма помещения выглядела странной, перекошенной, словно он находился не в нормальном доме, а в прорытой без какого-либо плана норе. Но Борис списал это на оптический обман. Не мудрено всё видеть в искажённом свете, словно в кривом зеркале, если вначале ты сиганул из летящего вертолёта, а потом качался на волнах невесть сколько часов, а может, и дней.

Первое время мысли в голове Бориса проносились отрывистые и неспокойные, словно мозг заново учился соображать после многих суток воспалённого бреда: «“Сейбр”… спрятан в полосе прилива… надо срочно сообщить своим… где мой пистолет?… страшно хочется пить… что с ногами?»

Чьи-то заботливые руки перебинтовали его ступни и чем-то жирным и вонючим натёрли тело. Стоило Борису слегка пошевелить пальцами под повязкой, не гипс, а самодельная шина, наложенная знахарем, и он вскрикнул от острой боли. Однако эта боль окончательно пробудила разум. Мысли, перестав хаотично проскальзывать сквозь сознание, начали цепляться друг за друга, выстраиваясь в логические цепочки. Стало ясно, что ноги серьёзно повреждены при ударе о воду. Скорее всего сломаны. По крайней мере, правая. Просто из-за шока он не почувствовал этого сразу. Данная новость не слишком взволновала Нефёдова. За свою долгую жизнь он привык к травмам. Профессия военного лётчика учит терпеть боль. Труднее приспосабливаться к тому, что с годами периоды зализывания ран становились всё длиннее.

Мужчина сел и деловито принялся осматривать своё тело. Похожим образом, вернувшись из тяжёлого боя, он изучал после посадки свой самолёт, подсчитывая пробоины и прикидывая в уме, сколько времени механикам понадобится на то, чтобы залатать «старушку».

Но тут совершенно дикая ошеломляющая догадка пронзила Бориса раскалённым прутом: «А если это плен?!»

Он ужаснулся, ведь теперь – со сломанной ногой, да ещё и голому убежать будет крайне сложно. «Впрочем, и чёрт бы с ним, что голый. Скверно, что с голыми руками».

Мужчина поискал вокруг себя глазами в поисках подходящего предмета, который мог бы послужить ему костылём и оружием одновременно. Невозможно было даже в мыслях допустить, что его, старого вояку, могут вот так накрыть тёпленьким, подкормить-подлечить, чтобы потом предъявить мировой общественности как какое-нибудь с трудом добытое, редкое насекомое. Тут вопрос в том, что его подлечат и предъявят на всеобщее обозрение. И он окажется предателем. Ибо советская сторона скрывала, что её люди воюют в этом конфликте.

Хибара оказалась настоящей кладовой разного рыболовецкого имущества. Вскоре на глаза Нефёдову попалось то, что он искал. Короткое одноручное весло с Т-образной рукоятью почти идеально подходило на роль костыля. Достаточно было намотать на конец древка тряпку, и можно было сунуть деревяшку себе под мышку, чтобы наваливаться на импровизированный костыль при ходьбе. Тяжёлая же лопасть весла могла сослужить добрую службу и в драке. Борис осторожно перевернулся и вступил коленями на холодный земляной пол. На секунду он как бы увидел себя со стороны, крадущимся на четвереньках в своём естественном природном обличье, словно пёс к чужой миске. Наверное, он напоминал дикого предка людей, когда он только спустился с дерева. От дикой обезьяны его отличали разве что несколько пороховых татуировок. Хорошо ещё, что его сейчас не видит никто из знакомых…

Здесь же в сарае нашлась старая рыбацкая роба и прорезиненные матросские штаны. А вот от роскошных палубных сапог пришлось отказаться. Бинтами к ступням были примотаны деревянные дощечки, которые неизвестный местный лекарь использовал в качестве шин для сращивания сломанных костей. С ними ноги не могли пролезть ни в одну обувь.

И вот настал момент истины. Борис попытался лихим рывком подняться, держась за стену. Но случайно наступив на правую ступню, застонал от боли и повалился на пол. Перед глазами поплыло алое зарево. Казалось, правую ногу сунули в кипящую смолу. Переждав, когда боль немного стихнет, Борис сел и с тоской огляделся. Появилось противное ощущение, что сам себе стал обузой. «Как беспомощный инвалид-“самовар”, который без посторонней помощи даже по нужде сходить не может. Остаётся только ждать, когда тебя подхватят под ручки и перенесут туда, куда кому-то будет угодно».

Нет, такие мысли надо сразу гнать прочь, не давая им парализовать волю чувством безнадёжной апатии и сопливой жалости к самому себе. Переборов раздражение, Борис предпринял новую попытку. На этот раз он действовал без спешки, очень осторожно и осмысленно. Благодаря такому подходу сделал важное открытие: левая нога не так сильно покалечена, как правая. А значит, надо при ходьбе переносить большую часть веса тела на неё. Теперь движения Борис делал только после того, как предварительно тщательно просчитывал каждое мускульное усилие. И всё-таки каждый шаг обжигал, словно пламенем. Наверное, часа два он вышагивал по крохотному пятачку, учась орудовать костылём и своими покалеченными конечностями. Этот пробный побег его страшно вымотал. Стало понятно, что без длительного отдыха не обойтись и придётся отложить свой уход.

Едва Борис припрятал до следующего раза приготовленную амуницию, как где-то за стеной послышался чей-то отрывистый кашель и шорох шагов. Почему-то они доносились откуда-то сверху. Неожиданно в нескольких метрах над землёй возникла дыра, из которой повеяло свежестью холодного утра. Снаружи гудел ветер, сливаясь с грохотом близкого прибоя. Борис успел заметить, что от входа в глубь землянки ведут земляные ступени. Вошедший с улицы человек затворил за собой дверь и снова несколько раз кашлянул.

Явившийся старик принёс стакан молока и миску жареной рыбы с приправой из тушёных овощей. Поставив еду на пол рядом с ложем Нефёдова, старик первым делом осмотрел его ноги. Тут выяснилось, что он ни слова не понимает по-английски. Местный же язык Борису почти не был знаком. Тогда Нефёдов жестами попросил корейца принести ему перо и бумагу. Тот кивнул и удалился. Вскоре он вернулся с необходимыми гостю предметами. На этот раз вместе с ним пришла совсем юная девушка лет семнадцати. В руках она держала небольшой медный таз. Замедлив шаги, она в нерешительности остановилась у ложа мужчины. Поставила таз на пол. Словно пытаясь отсрочить неизбежное, озабоченно метнулась к печи, забросила несколько поленьев и тут же взялась за метлу. В разгорающемся свете пламени, пляшущем в открытой печной заслонки Борис смог хорошенько её разглядеть: миниатюрная, с детским ротиком и наивными глазами… Нежный тропический цветок, обречённый стремительно отцвести в этой глуши, не вызвав ничьего заслуженного восхищения.

Старик что-то приказал своей спутнице глуховатым надтреснутым голосом. Теперь её лицо выражало смятение и ужас. Застенчиво опустив глаза, девушка что-то тихо проговорила просительно. Но старик был неумолим. Он сердито взглянул на девушку, и она подчинилась. Обречённо присела рядом с Нефёдовым, принялась макать тряпку в тёплую воду и протирать его тело. И хотя всё выглядело вполне невинно, ничего более эротичного Нефёдову до этого ещё никогда не приходилось испытывать. Вскоре Борис заметил, что девушка исподволь поглядывает на него. То ли с испугом, то ли с любопытством. На щеках её загорелся румянец.

Покровы тёмной мешковатой одежды скрывали очертания юной девичьей фигуры. Но это ещё больше волновало. Распалённая фантазия без труда дорисовывала невидимое. Между тем нежная ручка быстро дошла до интимных мужских мест.

Борис растерялся. И это при его-то жизненном опыте…

– Спасибо, я сам! – Он смущённо и благодарно остановил явно осмелевшие нежные пальчики. При этом Нефёдов уже почувствовал призывное движение внизу своего живота.

Но тут старик недвусмысленными жестами дал понять гостю, что ему следует без всяких церемоний употребить этот живой символ гостеприимства. Великодушие местных обычаев поражало. Борис невольно представил, как юная обнажённая прелестница будет тихо вскрикивать и дрожать в его объятиях. Он готов был уже протянуть руку, чтобы взять предложенное. Попробуй сохранить остатки порядочности, если рядом девчонка, которая не знала до тебя мужчины! Но тут он увидел трогательную ямочку на пухлой, почти детской щёчке, и, подавшись вперёд, целомудренно поцеловал прекрасное дитя в лоб.

– Ступай с миром, – мужчина нежно хлопнул на прощание по упругой девичьей попке, чувствуя себя при этом редким идиотом. Девушка взглянула на мужчину, которому была предназначена в эту ночь, чуточку разочарованным взглядом. Это первобытная деревня, где царят непонятные европейскому сознанию нравы. А как объяснить обычай чукчей отдавать гостю свою жену? Её волосы были старательно заплетены во множество тонких косичек, видимо, по местной моде, и украшены какими-то голубыми цветами с нежными лепестками…

Но когда тебе под сорок, поздно менять жизненные принципы. Хотя… юная рыбачка действительно была удивительно хороша собой. Близость с ней могла стать раем, нирваной. И всего-то требовалось забыть о моральной стороне вопроса, и вот оно – райское наслаждение! Только протяни руку и возьми посланную тебе за все тяготы и волнения фронтовой жизни награду.

Когда-то давно, ещё во время событий на Халхин-Голе один монгольский командир, сделавший партийную карьеру на личном знакомстве с Сухе Батором, всерьёз уверял русских союзников, что «женщина не может быть человеком, ибо для мужчины она только источник наслаждения, как вино, чистокровный жеребец или хорошая баня». Разговор шёл под русскую водочку. Выпив, партийный борец против прежних феодальных порядков откровенно признался, что неофициально имеет трёх жён и двух наложниц, а недавно ещё купил за небольшой калым молоденькую «кобылицу» в отдалённом степном селении… Но Борис не мог подобным образом смотреть на женщину лишь как на вещь для телесной услады. Впрочем, он не говорил себе жёстко «нет». Просто что-то внутри мешало воспользоваться случаем. В подобных ситуациях Нефёдов руководствовался простым и честным правилом: слушать, что подсказывает собственное сердце. Или как сказал один английский писатель, прославившийся эротическими романами: «Мораль – это лишь инстинктивное движение души».

А ещё с годами Борис пришёл к убеждению, что настоящая сила, это когда ты можешь оставаться верен своему кредо: что бы ни происходило вокруг, плыть своим курсом вопреки самым сильным встречным течениям…

Нефёдов написал короткую записку, сложил её пополам и постарался знаками и отдельными, известными ему корейскими словами объяснить старику, что если он доставит это послание ближайшему командиру народной армии или чиновнику коммунистической администрации, то обязательно получит щедрое вознаграждение. Кажется, старик его понял. Во всяком случае, он радостно заулыбался и энергично затряс головой.

Теперь оставалось ждать каких-либо известий или приезда откомандированной за ним спасательной группы.

* * *

Его разбудил звук подъехавшей машины. Борис услышал громкую английскую речь, потом стук тяжёлых кованных ботинок у самой двери и понял, что старик обманул его. В землянку один за другим ввалились двое крепких парней в форме американской военной полиции. Не проронив ни слова, бульдоги в касках переложили русского на брезентовые носилки, набросили поверх его обнажённого тела принесённое с собой, грубое, солдатское одеяло и вынесли наружу. Погода стояла промозглая, неуютная.

Рыбачий посёлок, расположенный в ста метрах от берега, представлял собой унылое зрелище. Плоский берег в грязных разводах выброшенных прибоем водорослей у серой мерцающей глади воды. Несколько покосившихся дощатых сараев, три поросших хилой травой бугорка землянок с торчащими ржавыми трубами, из крайней лениво поднимался дым. На песке пляжа блестели свежей смолой перевёрнутые днищем кверху баркасы, рядом, словно гигантские птичьи ловушки, раскинулись длинными изгородями развешенные для просушки сети. Борис заметил знакомую девчонку, которая накануне чуть не стала его любовницей. Она вела на привязи козу. Их взгляды встретились. Борису показалось, что он увидел презрение в её глазах. Отказавшись вкусить её прелести, он нанёс оскорбление её красоте. Про её презрение можно убрать, если вы считаете, что это высосано из пальца…

У армейского джипа толпилось десятка полтора местных жителей в серых поношенных одеждах. В основном немощные старики и дети. Молодых мужчин и подростков заметно не было. Похоже, они находились на промысле в море.

Вытащившие на свет божий Нефёдова два здоровенных сержанта военной полиции строгими окриками быстро разогнали туземцев. Они забросили русского на переднее сиденье джипа, – не слишком грубо, чтобы не потревожить его пораненных ног, но и не слишком бережно. Всё-таки он был враг. После этого сержанты отошли покурить. Борис с сожалением вспомнил об оставшемся в землянке костыле, которым так и не успел воспользоваться. Вместо того чтобы ковылять сейчас где-нибудь в нескольких километрах отсюда, он сидит беспомощный во вражеской машине и безропотно ждёт, когда его повезут в плен. Всё складывалось по наихудшему сценарию. Борис чувствовал себя крайне скверно.

Но тут внимание Нефёдова привлекло нечто такое, что заставило сразу забыть о жалком весле. На приборной доске соблазнительно поблескивал красивым брелоком вставленный в замок зажигания ключ! В такую удачу трудно было поверить. Тут же мелькнула шальная мысль попробовать воспользоваться беспечностью американского водилы. Нефёдов машинально прикинул, сможет ли покалеченной ногой – Опс! Увлёкся, прошу прощения! – давить на педали. Конвоиры теперь стояли спиной к нему метрах в трёх и что-то оживленно обсуждали между собой. Они были так уверены, что русскому с переломанными ногами никуда не деться, что на время забыли о нём. Незаметно для болтающих охранников пленник перебрался на водительское место. Нефёдов решил попробовать поработать переключением передач. «Если почувствую, что справлюсь, медлить не буду!» – решил он. Однако вскоре Борис заметил, что на рулевом колесе есть рычажок ручного управления газом. Левой ногой он вполне мог выжать сцепление, а правой добавить газ. Такой шанс упускать было нельзя.

Но тут из сарая вышли пятеро. При их появлении сержанты прекратили разговоры и подошли к машине, демонстрируя служебное рвение. Они сразу заметили, что арестант переместился на водительское сиденье, и, кажется, всё поняли. Один из полицейских положил свою медвежью волосатую лапу и рукоять толстой дубинки и грозно посмотрел на Бориса. Но шума поднимать не стал. С его стороны было бы крайне глупо обнаруживать перед начальством собственное упущение.

Четверых американских офицеров сопровождал уже известный Нефёдову старик-кореец. Видимо, он занимал должность деревенского старосты. Лицо одного из американцев показалось Нефёдову знакомым. Он не сразу поверил, что это действительно его довоенный знакомый Макс Хан. Однако долговязого рыжего прусака просто невозможно было с кем-то спутать. Немец тоже узнал его и даже на мгновение ошарашенно остановился.

– Мать твою! – в сердцах буркнул старый ас, когда понял, что их фронтовые дорожки вновь самым непостижимым образом пересеклись. Правда, Хан как будто не стремится афишировать их знакомство. Он быстро напустил на себя невозмутимый вид.

Первым в группе шёл нелепого вида человек в форменной куртке, без знаков различия, нараспашку, в охотничьих бриджах в крупную клетку и сапогах для верховой езды. Вынув из кармана мятый носовой платок, он украдкой на ходу протёр ими пыльные сапоги. Выглядел этот чудак неряшливо. Штаны его на коленях лоснились, куртка тоже требовала чистки. Вместо фуражки на его лобастую грушевидную голову была нахлобучена неуставного вида кепка тоже клетчатого рисунка. Следующие за ним офицеры были одеты менее экзотично.

Человек в кепке первым приблизился к зябко кутающемуся на холодном ветру в верблюжье одеяло пленнику. На широком, из коричневой кожи, офицерском ремне «клетчатого» вместо кобуры висела здоровенная фляга, предназначавшаяся явно не для воды. Она сразу пошла в дело, ещё до начала разговора. Наполнив металлическую крышечку-стаканчик спиртным, американец протянул её Нефёдову. При этом он проводил рюмку жадным взглядом визионера, недавно вернувшегося из алкогольных странствий и с трудом привыкающего к унылой действительности. Облизнув пухлые мокрые губы, «клетчатый» обернулся к Хану и попросил перевести:

– Скажите ему, что это хороший бренди. Пусть сделает несколько глотков и сразу согреется.

У говорившего отвратительно пахло изо рта.

Борис опередил переводчика, ответив по-английски:

– Благодарю, сэр.

Нефёдов был подчёркнуто немногословен. Однако американцы за спиной «кавалериста» обрадованно затрещали… Не хочет ли он есть? У них с собой шоколад, галеты и сэндвичи… МиГ – чертовски хороший истребитель.

Только по скептическому выражению лица Макса Хана было видно, что тот не разделяет энтузиазма своих спутников, зная наперёд, что из этой вербовки ничего путного не выйдет.

– Ваш «Сейбр» тоже крепкий орешек, – сдержанно вернул американцам комплимент Борис.

Парень в кепке вежливо представился майором авиации таким-то там. Он мог врать это кому угодно, только не много чего повидавшему на своём веку недавнему штрафнику. Борис уже догадался, что перед ним разведчик, и именно он тут главный. Хотя внешне «клетчатый» совсем не тянул ни на бравого лётчика, ни на проницательного и неуязвимого «рыцаря плаща и кинжала». Было в его облике что-то жалкое. Его лицо напоминало собачье. Совсем не впечатлял безвольный подбородок, под которым перекатывалась дряблая складка жира. Небольшая грушевидная голова неуверенно сидела на цыплячьей шее. Цвет носа и воспалённые веки лишь подтверждали сразу поставленный Нефёдовым диагноз. На Бориса глядел комплексующий по поводу собственной ущербности порок в образе спившегося интеллигента. Подобные, избежавшие уготованной им гибели в блеске молодости и привлекательной трагичности Гамлеты изредка встречаются даже в весьма солидных учреждениях, что собственным примером и подтверждал одутловатый разведчик. Ему можно было искренне посочувствовать, ибо работать наутро с похмелья – это жесть…

«Клетчатый» вежливо обратился к Нефёдову:

– Как я вижу, вы ранены. Разрешите нашему врачу осмотреть вас.

Тут же на первый план вышел аккуратно причёсанный, солидный толстяк, авторитетно поблёскивая очками в тонкой золотой оправе. По контрасту с «клетчатым» он был сама элегантность, насколько это возможно в условиях театра военных действий. Привычно улыбнувшись пациенту, док энергично щёлкнул замками принесённого с собой медицинского чемоданчика. Блеснув позолоченными запонками, он нацепил на руки резиновые перчатки и принялся ловко и аккуратно разматывать грязные бинты на ногах Нефёдова. После беглого осмотра доктор изумлённо развёл руками. Совершенно озадаченный, промямлил:

– Не понимаю, как такое возможно в антисанитарии вне госпиталя.

Оказалось, что профессионального медика поразило искусство безграмотного лекаря, который умудрился так грамотно наложить шину и на правую ногу, что раны не загноились, и сращивание костей стопы шло абсолютно правильно и очень быстрыми темпами.

– Недели через две-три вам можно начинать делать восстановительную гимнастику, – объявил доктор.

– Вот и отлично, – оживился «клетчатый». Доктор посыпал рану каким-то вкусно пахнущим порошком, заново наложил чистую повязку. Как Борис и предполагал, левая нога не так сильно пострадала, как правая. Она только опухла впоследствии сильного растяжения.

Вслед за бренди Борису был предложен в качестве согревающего горячий чай из термоса, сэндвичи с тунцом и анчоусами. Пока американцы общались с ним по-приятельски. Но в воздухе витала некая напряженность, и беседа шла несколько натужно. Теперь разведчик больше молчал, а говорили его спутники. Он явно выбрал позицию «над схваткой», чтобы присмотреться к пленному и выбрать способ, как лучше выудить из него нужную информацию.

Капитан с авиационными петлицами стал рассказывать, что в тот день, когда Нефёдова сбили (он сказал это так, словно знал точное время, когда и где это произошло), русские потеряли 28 МиГов, а американцы же только один «Сейбр». Это была настолько очевидная ложь, что Борис даже развеселился и с иронией подыграл Мюнхгаузену:

– За ваши успехи, господа, надо бы выпить чего-нибудь покрепче. Чего уж там, надо честно признать, что здесь, в Корее, вы сбиваете вдвое больше наших самолётов, чем успевает производить вся наша промышленность. – Борис взглянул на «клетчатого»: – Не найдётся ли у вас ещё бренди, господин майор?

Разведчик понимающе улыбнулся и, с достоинством наполнив из заветной фляги следующую рюмочку, протянул её Борису.

– А кстати, не вы ли сбили тот единственный «Сейбр»? – уважительно поинтересовался он, пытаясь, словно сопливого лейтёху, поймать пленного на неудовлетворённом честолюбии. Борис понял, куда он клонит. И это его обрадовало. Похоже, американцы до сих пор не знали, что произошло с одним из их секретных истребителей.

– Нет, в последнее время мне не везёт.

Разведчик нахмурился. Он явно не поверил. Но развивать тему не стал. Он вообще не пытался давить на пленного. Похоже, понимал, что разговаривать с русскими с позиции силы бессмысленно. Его методу можно было назвать торгом.

– Я приехал сделать вам предложение, – объявил он. – Уверен, это самое выгодное предложение, которое вы когда-либо получали…

Достав из протянутого помощником портфеля голубую, как сама мечта, папку, разведчик вынул из неё несколько листков и протянул Нефёдову:

– Вот вам на выбор два пятилетних контракта. Один на должность консультанта в специальном центре тренировочного командования ВВС США с присвоением звания подполковника и аккордной выплатой в размере полумиллиона долларов. Второй вариант – работа гражданским пилотом в крупной американской авиакомпании. Обратите внимание на суммы зарплат… Вы даже сможете сделать у нас карьеру.

В ответ Борис начал дерзить, впрочем, пока не переходя дипломатических рамок. Жаль было упускать шикарную закуску и выпивку, да и провести встречную разведку боем не мешало. Один знакомый Нефёдова называл этот его стиль «почтительной фамильярностью»:

– Благодарю вас, сэр. Но я не честолюбив. Каждый из нас уже чемпион от рождения, если учитывать, что из стартовавших нескольких десятков миллионов сперматозоидов лишь один финиширует в женской яйцеклетке. Согласитесь, по сравнению с такой победой и таким призом даже Олимпийские игры выглядят заурядным местечковым турнирчиком, жалким фиглярством.

«Клетчатый» поглядел на русского с едва заметным раздражением, но кивнул:

– В какой-то мере вы правы. Я тоже за здоровый цинизм. Но жизнь сама по себе так прекрасна. Особенно когда есть деньги. Если вы примите моё предложение, то станете жить на берегу океана в Майами. Осуждения не бойтесь. У нас в Америке про таких, как вы, говорят: «Он выбрал свободу». Мы сумеем обеспечить безопасность вашей семьи. Наши агенты вывезут ваших близких из Советского Союза на Запад. Всё, что от вас требуется, это дать откровенное интервью американским журналистам.

Разведчик протянул Нефёдову цветную фотографию шикарного дома с застеклёнными террасами и голубым бассейном. Его руки непрерывно ободряюще жестикулировали, предлагая всё новые и новые доказательства ожидающей собеседника шикарной жизни.

– Стоит ли хранить верность стране, любой гражданин которой имеет немного шансов пережить этот год. Только у вас в СССР честных, преданных людей сотнями тысяч уничтожают без суда по надуманным обвинениям. Сейчас вы воюете за преступный сталинский режим. Так не честнее ли повернуть оружие против тирании?

– То есть предать? – уточнил Борис и рыгнул консервированным тунцом в сторону доктора. От такого хамства аккуратный толстяк перекосился лицом. Он нервно одёрнул на себе китель и снял очки, захлопал детскими невинными ресницами, сразу став похожим на перепуганного интеллигента, у которого в тёмном переулке уголовного вида неизвестный просит прикурить.

– Тогда хотя бы не участвовать, – дружески подсказал решение разведчик. – Ведь против вас в Корее сражается почти весь цивилизованный мир в лице стран – участниц ООН.

– М-да, заманчиво! – наконец согласился Нефёдов и озадаченно почесал затылок. Один из помощников «клетчатого» тут же услужливо подставил ему початую пачку сигарет с верблюдом на упаковке, щёлкнул зажигалкой. Борис задумчиво разглядывал фотографию своей будущей резиденции.

– Бассейн, конечно, шикарный… Сюда бы девочек в пёстрых купальниках.

– Будут, будут девочки! – обрадованно заверил «клетчатый». Склонившись к Нефёдову, он торопился развить свой успех: – Каких вы предпочитаете: брюнеток, блондинок, с пышными формами или спортивных худышек, а может быть, образованных студенток? – И тут же: – Хотите ещё выпить?

– Ладно, наливай свою таракановку, – милостиво согласился русский, – только вместо своих напёрстков дай мне настоящую стопку. Я рюмок не признаю.

Разведчик наполнил стакан до краёв и азартно протянул пленному, предчувствуя успех. Но неожиданно клиент заартачился.

– Не-е, господа хорошие, так дело не пойдёт, – обиженно насупился и гневно тряхнул он тяжёлой от хмельного зелья головой, – я один не пью! Что я, алкоголик какой! Наливайте себе тоже! Эх, воблы бы сейчас вместо этой собачьей закуски…

Ни с того ни с сего заностальгировавший мужик перешёл на родной язык, сделав вид, что больше не понимает английскую речь. Очевидно, желая, чтобы каждое его слово звучало более солидно, через толмача. Хан перевёл его пожелание своим спутникам. Нечего делать, американцам пришлось выполнить условие пленного и присоединиться к пьянке.

После второй рюмки разведчик заметно порозовел и оживился. Почти по-приятельски обсуждая условия соглашения, они пили снова и снова. Оказалось, что в джипе припасен НЗ из двух бутылок водки. Видимо, в предвкушении большой удачи в ход был пущен резерв. У Нефёдова возникло ощущение силы и безнаказанности. Оставалось увлечь американцев в старую добрую игру: кто кого перепьёт. Опытный выпивоха беззаботно провозглашал многообещающие тосты «за сотрудничество», «за деловой подход» и опрокидывал в себя очередной стакан, почти не закусывая. Немного разочаровывало, что другие американцы ведут себя очень сдержанно, лишь пригубливая свои стаканы. При этом они изумлённо переглядывались, когда русский дикарь залпом, не закусывая, опрокидывал в себя очередную стопку.

В какой-то момент, встретившись взглядом с Максом Ханом, Борис развязно ухмыльнулся и подмигнул бывшему инструктору: смотри, мол, как я сейчас уделаю твоего приятеля!

Впрочем, пока «без пяти минут завербованный агент» с удовольствием принялся разглогольствовать на тему высокой стоимости своих услуг:

– Я ведь не каждому по карману. Ко мне инд… – он запнулся, споткнувшись о незнакомое слово, но всё-таки после продолжительной пробуксовки осилил его, – индидд… индивидуальный подход необходим. Но тебе, Вилли (оказывается, таково было настоящее имя «клетчатого»), всё что угодно!

– Ты сделал правильный выбор, – ворочая ставшим не слишком послушным языком, похлопал Бориса по плечу американец. – Мне приходилось бывать в твоей стране. Я видел, в каких жалких бараках ютятся ваши офицеры. Но у нас тебя оценят по достоинству.

Нефёдов скосил глаза на возбуждённо дышащего ему в ухо соблазнителя, расправил плечи. Медленно свернув фотографию шикарного особняка в кулёк, он принялся стряхивать в неё пепел.

Разведчик некоторое время разочарованным взглядом следил за движением сигареты в руке Нефёдова. Глаза «клетчатого» потухли. Он стоял обессиленный и бледный. Потом устало махнул рукой. Отвернулся от обманувшего его русского. Пошатываясь, поплёлся прочь. И тут начался главный спектакль. Допрос дался разведчику слишком тяжело. Принятый в оперативных целях алкоголь превзошёл его возможности. Ноги «клетчатого» заплетались. Он затеял бесконечный философский монолог с морем и небом. Вскоре Вилли безвольно повис на руках вовремя подоспевших, крепких сержантов, которые бережно уложили шефа на расстеленное на песочке одеяло. Над ним тут же захлопотал доктор.

Вернувшись, сержанты подхватили Нефёдова и поволокли обратно в землянку. На этот раз они тащили его грубо, так что забинтованные ноги раненого волочились по песку. Напоследок солдаты с размаху швырнули пленного на его лёжку. У Бориса аж в глазах потемнело от боли…

Через несколько часов к нему в землянку заглянул Макс Хан. К этому моменту спиртное уже выветрилось из организма Нефёдова. Про его же собутыльника визитёр язвительно сообщил, что он ещё проспит часов двенадцать, не меньше.

– А ты, я вижу, всё не угомонишься? – уважительно усмехнулся Хан, глядя на забинтованные ноги старого знакомого.

– Ты, я вижу, тоже.

Хан пожал плечами:

– Я здесь как гражданское лицо. Завербовался пилотом в авиакомпанию TWA. Про Говарда Хьюза слыхал? Эксцентричный мультимиллионер и кинопродюссер, к тому же хорошо разбирается в самолётах. Хью сумел создать превосходный авиационный бизнес. Так что зарплатой и всем остальным я доволен. По контракту с военными раз в неделю перебрасываем на арендованном Пентагоном Boeing 307 Stratoliner грузы из Штатов и Европы, обратно забираем отпускников и иногда легкораненых солдат. Непыльная работка для бывшего истребителя… Вот по дружбе попросили перевести твой разговор с этим штатовцем. Представляешь, в их корейском офисе не нашлось человека, который бы сносно говорил по-русски! И они ещё считают себя лучшей армией в мире!

«Рассказывай кому-нибудь другому сказки про своё вегетарианское настоящее, – зло подумал Борис. – Нам известно, что таких хищников из бывших люфтваффе, как ты, американцы охотно вербуют в свои передовые истребительные части, воюющие в Корее». Борис вспомнил «Сейбр» с изображением чёрного рыцаря на борту, виденный им совсем недавно, а также скрывшегося в густом тумане неизвестного вражеского пилота с позывным «Хан», который на пару с неким «Чёрным псом» ловко организовали засаду. В том бою погиб старый фронтовой товарищ Нефёдова – Батур Тюгюмджиев.

Бориса так и распаляло прямо спросить визитёра: «А не тот ли ты Хан, что несколько недель назад, потеряв в тумане второй русский самолёт, призывал по радио своего напарника найти и добить его»… Но тогда бы разговора просто не получилось. А немец явно пришёл к нему с какой-то целью.

По тому, с каким пренебрежением Хан говорит о «клетчатом», Нефёдов заключил, что, похоже, немец с ним не заодно. Макс с удовольствием вспоминал, как Нефёдов уделал местного резидента американской разведки.

– А что, он действительно такая важная птица? – поинтересовался Борис.

– Ещё тот гусь! – охотно откровенничал немец. – Вообще-то ему по должности положено оставаться инкогнито для непосвященных, но уж больно широкая личность! Парень просто не умещается в рамках своей должности.

Хан поведал Борису, при каких обстоятельствах он познакомился с высокопоставленным американцем. Это произошло в баре около месяца тому назад. В этот день приехавшая в Корею голливудская звезда Мерилин Монро дала концерт. Все только и обсуждали её потрясающие женские прелести, подчёркнутые облегающим платьем с глубоким декольте. Монро исполнила свою знаменитую песенку «Бриллианты – лучшие друзья девушек», после которой станцевала довольно сексуальный танец. Секс-бомба произвела настоящий фурор среди джи-ай и их союзников. Поэтому настроены все были довольно благодушно, и ничто не предвещало жёсткого мордобоя.

Но тут какой-то напившийся до галлюцинаций парень поднялся из-за столика во весь рост и громко и отчётливо заявил, что все вокруг дерьмо и только ему одному ведома истина. Заведение было полно только что вернувшихся с передовой вояк, которые не собирались вникать в метафизический подтекст слов умника. В ответ на грубое требование объясниться этот чудак повёл себя как опасный сумасшедший, начав цитировать по-немецки Ницше…

– Меня его поведение позабавило, – со смехом вспоминал Хан. – Я даже подхватил забытую им строку. Так мы с ним познакомились. Он сразу стал что-то втолковывать мне про переселение душ и поиски высшего смысла бытия. Это была весьма специфическая философия с запахом гнилых зубов. Мы даже успели выпить на брудершафт до того, как началось главное веселье. Потом вместе с его подоспевшим адъютантом я тащил беспомощное тело нового приятеля к машине, отбиваясь от задетой за живое солдатни, которых взбесило таинственное слово «плебеи». В полубреду этот чудак шептал:

– Ликуйте, варвары! Перед вашей дикостью я беспомощен!

– Каким же ветром его занесло на войну? – удивился Нефёдов.

Хан пояснил:

– Его сослали сюда с хорошей должности в Вашингтоне после какого-то скандала. Но у парня есть связи на самых верхах. Так что он не рухнул на самое дно, а получил солидную должность резидента в Корее. Но он тут быстро всю работу развалил. Я слышал, что из-за каких-то махинаций с казёнными деньгами несколько ценных агентов, устав ждать обещанное жалованье, перебежали к врагу. В итоге вся агентурная сеть на вашей стороне оказалась проваленной. Местное командование обвиняет высокопоставленного офицера спецслужб чуть ли не в предательстве и саботирует работу его офиса. В Штатах новым резидентом тоже многие недовольны и делают всё возможное, чтобы дело кончилось для него трибуналом. Дошло до того, что у разведки не осталось парашютов для заброски новых шпионов и диверсантов во вражеский тыл, не говоря уже о самолётах. Знакомые лётчики рассказывали, что своими глазами видели, как вновь завербованных агентов из корейцев тренируют для воздушного десантирования на земле, заставляя на ходу прыгать из кузова мчащегося по рулёжным дорожкам аэродрома грузовика. Большинство из отправленных на задание агентов сразу убивают из-за плохой подготовки.

Хан замолчал, вглядываясь в лицо Нефёдова.

– Однако он не настолько глуп, чтобы упустить шанс, который сам идёт ему в руки. Он вцепится в тебя мёртвой хваткой. Можешь быть в этом уверен. Ты его последний шанс разом снести головы всем своим врагам и с триумфом вернуться обратно. Есть только одно средство, которое даже такое алчущее честолюбие заставит смущённо замолчать – деньги. Большие деньги. Они здесь часто выше политики и всего остального. Это как со здешними рыбаками, которые выловили тебя бесчувственного вместе с треской из моря. Им было всё равно, кому продать свой улов. Добытая треска пошла на рынок в соседнем городке. Там в этот день были лучшие цены. А тебя они «толкнули» американцам только потому, что мы платим лучше. Но они могут продать тебя и коммунистам, если кто-нибудь покроет эту разницу.

– Куда ты клонишь?

– Такой человек у меня есть. И у него к тебе выгодное деловое предложение. Завтра я тебя с ним познакомлю.

Хан, не прощаясь, вышел из землянки. Через некоторое время снаружи заработал мотор машины…

После этого разговора Борис долго не мог заснуть. Ему вспомнились выловившие его из воды после катапультирования американские вертолётчики. «Интересно, удалось ли им добраться до своего корабля?» Борису бы этого очень хотелось. Хоть они носили форму чужой армии, он чувствовал к ним симпатию. Пройдут годы, и в одном западногерманском журнале Нефёдов прочитает статью о действиях американских вертолётчиков в ходе Корейской войны. Будет там описан и загадочный эпизод со свихнувшимся австралийским лётчиком, выпрыгнувшим из спасшего его вертолёта. Финал этой истории оказался тоже весьма драматичным, но, к счастью, с хеппи-эндом. Тайфун всё-таки настиг вертолёт в открытом море. В какой-то момент его лётчики потеряли ориентировку. Машина врезалась в воду, которая начала быстро затапливать грузовую кабину. Но пилоты не растерялись. Им удалось каким-то чудом фактически из моря «вытащить» машину и дотянуть до ближайшего корабля эскадры. За этот подвиг все члены экипажа были награждены американскими боевыми наградами. А командир «Сикорского» получил британский крест «За выдающиеся лётные заслуги», так как американец сел на британский корабль…

На следующий день Хан вернулся с чернокожим офицером-лётчиком, которого он представил, как майора Эвереста. На лице негра были видны следы недавних ожогов. На нём была мягкая фуражка с лихо заломленными краями в стиле элитарного «Клуба 50-ти». Во время Второй мировой войны такую могли носить только пилоты, совершившие полсотни боевых вылетов. По меркам авиации союзников – абсолютный адреналиновый рекорд.

На левой стороне кителя майора имелась весьма внушительная пачка орденских лент. Борис не слишком хорошо разбирался в американских наградах. И тем не менее он заметил среди его «фруктового салата (так на жаргоне американских военных именовались орденские планки) знаки воздушного креста, двух орденов «Пурпурное сердце» и «Серебряной звезды».

На ногах у лётчика были «коркораны» – прыжковые ботинки парашютистов, лучшая обувь во всей армии США. Причём ботинки были чёрного цвета. Хотя в 1947 году вооружённые силы США приказом министра обороны перешли на чёрные ботинки, универсальные для всех родов войск, ветераны Второй мировой любили подчеркнуть, что они служили ещё в прежней армии «коричневых ботинок».

Майор был предельно конкретен:

– Я знаю, кто вы. Компании, на которую я работаю, нужна хорошая реклама. Я предлагаю вам честный поединок в условленный день, в условленном месте.

Борис не сдержал улыбки. Всё выглядело слишком театрально. Не хватало лишь сверкающих рыцарских доспехов и брошенной в лицо противника перчатки.

Макс Хан поспешил объяснить, что Бориса отпустят под честное слово, если он примет условия майора Эвереста.

Борис не верил своим ушам. Возможно ли такое! Дав потенциальному противнику время подумать, Эсла вышел из землянки. Он не хотел раскрывать своего имени будущему противнику, чтобы тот до последнего момента не знал, с кем имеет дело.

Как только за ним закрылась дверь, Борис спросил у Хана:

– Он что, действительно предлагает мне дуэль?

– Двадцать минут назад он выкупил тебя у разведки, а потом и у рыбаков за сумму, на которую можно купить небольшое ранчо в Техасе. Впрочем, это копейки по сравнению с миллиардами, которые собирается заработать на тебе его компания. Если ты, конечно, согласишься.

– У меня есть выбор? – поинтересовался Нефёдов.

Хан без колебаний ответил:

– Нет. Если ты ответишь Эвересту «нет», то через несколько часов тебя под усиленной охраной отправят в Штаты… Поэтому я тебе советую согласиться на бой. Ты хороший лётчик, так что шансы у тебя есть. Правда, сразу хочу предупредить: это будет самый опасный противник, с которым тебе когда-либо приходилось иметь дело… И не тяни с ответом. Майор отчего-то зол на весь свет и может засомневаться в твоей порядочности.

Несмотря на то, что всё складывалось в общем неплохо, Филипп Эсла пребывал в крайне скверном расположении духа. Накануне ему сообщили, что в его родном штате почётным гражданином выбрали лётчика-ирландца, который во время Второй мировой войны сбил всего пять самолётов противника (плюс два «вероятно уничтоженных»). Не бог весть какое достижение! Примерно такой счёт имели многие. Ныне этот отставник мирно торговал недвижимостью. Тогда как он, Эсла, до сих пор оставался в строю! И конечно, ирландец в подмётки не годился ему по количеству одержанных побед. После гибели в конце Второй мировой войны таких легендарных истребителей, как восьмикратный ас (40 побед) Ричард Айра Бонг, разбившийся 6 августа 1945 года во время испытаний реактивного Р-80, его близкого друга и конкурента в борьбе за корону «короля воздуха» Томаса Макгуайра, а также пропавшего без вести лучшего аса ВМФ Эдварда О’Хара, Эсла стал номером один в неофициальной иерархии ныне живущих легенд. Об асах же новой волны, например о восходящей «звезде» Корейской войны Джозефе Макконнелле, ещё только начинали говорить.

Эсла одним из первых в мире стал реактивным асом, добавив к внушительному списку сбитых поршневых самолётов пять «заваленных» в Корее джетов МиГ-15. Он имел очень внушительный набор боевых наград: помимо американских высших знаков отличия для офицеров ВВС – креста «За выдающиеся лётные заслуги» и Воздушной медали, также британский крест ВВС и французский орден Почётного легиона. На большей части территории США его чтили как «звезду» национального масштаба. Но только не в родном южном штате! Заправляющие всем местные расисты никогда не признают героем цветного. Для них он всегда оставался и останется грязным нигером, выскочкой, полуграмотным сыном рабочего с хлопковой плантации, зарабатывавшего всего несколько долларов в неделю за 12 ежедневных часов каторжного труда. Белым расистам было плевать, что портрет их земляка появлялся на обложке журнала «Life», а влиятельные вашингтонские сенаторы не чурались пожать чернокожему герою руку.

Они воспользовались первой же возможностью, чтобы прилюдно унизить его. И многим жителям южного штата это понравилось. Накануне Эсла получил бандероль с родины, в которую была вложена газета с репортажем о чествовании нового почётного гражданина штата, прославленного военного лётчика – того самого ирландца. Статья была снабжена фотографией: по запруженным народом улицам родного города Эслы вслед за открытым губернаторским «бьюиком» на специальной автоплатформе везут истребитель «Мустанг» героя, на котором он летал в годы своей службы. На платформе рядом с истребителем, у которого сняты крылья, чтоб его можно было провезти даже по самым узким улочкам, закреплён информационный щит с описанием подвигов, совершённых земляком-ирландцем на этом самолёте в годы войны. В общем, всё очень торжественно. Богатые меценаты из числа белой деловой элиты выкупили списанный со службы самолёт у военных, чтобы установить в музее славы штата.

В прилагаемой к фотографии статье рассказывалось, что лётчик-герой особым указом местных властей объявлен почётным гражданином штата… Об Эсле же в материале не было ни слова, будто один из самых результативных военных лётчиков-истребителей Америки родился не в этом самом городе, а на Аляске или в Аризоне.

Неизвестный человек, который прислал Эсле газету, снабдил опубликованный на её главной странице материал язвительной подписью: «Надеюсь, эта заметка вас порадовала, “Мистер Никто”». И подпись: «Благодарные земляки».

За последние годы Эсла уже так привык гордиться собой, ловить восхищение в глазах окружающих, что эта неожиданная пощёчина надолго выбила его из состояния душевного равновесия. Филипп даже подумывал при первом удобном случае заклеймить на весь мир порядки у себя на Родине, устроив откровенную пресс-конференцию.

С ним поступили как с известной чернокожей фотомоделью из Южной Каролины. Она была первой афроамериканкой, попавшей на обложку известного журнала мод. Но одно дело успех в космополитичном Нью-Йорке, и совсем другое – дома. Преуспевающая модель вообще не смогла вернуться в родной город из-за постоянных угроз в свой адрес.

Эта история с игнорированием на родине его заслуг растравила в душе Эслы другую, совсем свежую, душевную рану. Несколько недель назад Эслу вызвали в Пентагон на заседание Объединённого комитета начальников штабов. Его пригласили как эксперта по военно-воздушным делам. Это было очень почётно. Но в перерыве знаменитый лётчик пережил ужасное унижение. После ланча он отправился на поиски туалета. Неожиданно дорогу ему преградили два сержанта внутренней охраны. Невзирая на офицерские погоны нарушителя, сотрудники охраны объявили, что согласно действующему в штате Вирджиния закону, туалеты для белых и чёрных являются раздельными. Эсла был страшно оскорблён. Не помогло даже прямое вмешательство четырёхзвёздного генерала.

Взбешённый, Филипп покинул Пентагон, не дожидаясь окончания заседания комитета. Если ты успел привыкнуть к уважению и даже преклонению окружающих, то прежний оскорбительный окрик типа: «Эй ты, нигер, знай своё место!» действует как сильный удар по голове, на время парализуя все чувства. Как при отёке мозга.

Хороший друг Филиппа генерал Дэвис – единственный чернокожий генерал в армии США во Вторую мировую войну не раз грустно предупреждал купающегося в лучах славы лётчика:

– Не слишком обольщайся на этот счёт. Запомни: никакие заслуги не заставят большинство белых относиться к негру как к равному.

Дэвис знал, о чём говорил. Он начал служить ещё в испано-американскую войну 1898 года. Свои генеральские звёзды старый служака получил вместе с десятками шрамов от ранений всех видов. Зимой 1944 года Дэвис добился, чтобы негритянские части оказались на передовой. Когда первый противотанковый батальон, состоящий из негров, вошёл в состав 3-й армии, её командующий генерал Паттон, известный своими расистскими взглядами, сообщил личному составу: «Мне наплевать, какого вы цвета, до тех пор, пока вы будете продвигаться вперёд и убивать этих сволочных гансов». Батальон воевал отлично. Тем не менее ему принадлежит один из рекордов Второй мировой войны – несмотря на большие успехи в боях, первую благодарность эта часть получила только в 1950 году, то есть через пять лет после окончания войны. Ни один военнослужащий батальона не был отмечен боевой наградой…

Так что Эсла был не первым чернокожим героем, которому давали понять, что, несмотря на все его заслуги, он в этой стране человек второго сорта. Неудивительно, что Филипп пребывал в крайне скверном расположении духа.

Вдобавок его мучила травма руки, которую он получил во время одного из недавних боевых вылетов. Филипп торопился поскорее закончить все дела и на недельку выбраться на Гавайи, чтобы вдали от всех отдохнуть и подлечиться. В том что русский согласится на поединок, он не сомневался. У пленного просто не было другого выхода. Эсла уже разузнал по своим каналам, что ему посчастливилось встретить не просто аса, а супераса. На таком можно сделать потрясающую рекламу новому самолёту и, главное, новейшей ракете. Руководство компании, у которого в последнее время появилось немало претензий к своему ведущему тест-пилоту, теперь точно надолго заткнётся.

Эсла даже начал узнавать через друзей: нельзя ли сделать крупные ставки на предстоящий бой в букмекерских конторах Нью-Йорка, Сан-Франциско и Чикаго. Ведь информация о сенсационном бое непременно появится в газетах и в выпусках радионовостей. Ради такой рекламы работодатели Эслы и затевали это уникальное в своём роде шоу. В качестве подтверждения одержанной знаменитым лётчиком победы будут опубликованы кадры объятого пламенем, разваливающегося в воздухе на части МиГа, снятые кинофотокамерами, спаренными с пушками «Сейбра». Ролики победного боя станут крутить в кинотеатрах перед показом очередного голливудского блокбастера. К тому же компания-производитель нового американского истребителя и его ракетного чуда-оружия наверняка позаботится заранее откомандировать в район воздушного боя команду кинооператоров, которая уже на земле ещё раз «художественно» заснимет на плёнку догорающие обломки самолёта советского супераса. Назло всем своим недоброжелателям Филипп намеревался громко подтвердить свой титул звезды воздуха.

Как Эсла и ожидал, Нефёдов принял его вызов. Итак, им предстояло сразиться один на один в условленном месте и в условленное время через шесть недель. Правда, Эсла заявил, что так как у него травмирована рука, то необходимо уравнять шансы. Поэтому его противник должен взять на поединок на треть меньше боезапас снарядов.

Борис неопределённо хмыкнул.

– Да, я знаю, что у вас тоже повреждены ноги, – чернокожий ас выразительно посмотрел на забинтованные ноги лежащего перед ним русского. – Но мне сказали, что примерно через шесть недель ваши раны заживут. Мне же на восстановление требуется минимум три месяца. Отложить нашу следующую встречу на такой срок нельзя.

– А почему вы так уверены, что я прилечу на рандеву? – из озорства осведомился Нефёдов, насмешливо глядя на американца. Конечно, с его стороны было неосторожно затевать подобные шутки. Но не поиздеваться над серьёзностью заокеанского коллеги он не мог. Вся эта ситуация с дуэлью выглядела фарсом.

Впрочем, чернокожий майор тоже обладал хорошим чувством юмора:

– Если вы этого не сделаете, – по-прежнему, без тени улыбки ответил он, – мне придется навестить вас среди ваших русских медведей, и тогда уж мы будем стреляться через носовой платок… И потом, мой ведомый (при этих словах Хан, только что представившийся Нефёдову гражданским пилотом смутился) заверил меня, что вы настоящий джентльмен. Ваш друг так же сообщил мне, что вы потомственный дворянин. Признаться, меня удивило, что на стороне большевиков воюют аристократы. Но теперь я даже рад этому.

Эсла принялся рассуждать о традициях чести, которые ещё свято чтят некоторые «рыцари неба». Судя по всему, оратор намекал на себя. Хлопнула пробка шампанского в честь заключённого соглашения. Глаза чернокожего аса сверкали, впервые за весь разговор он улыбался. Хан нагнулся, чтобы наполнить свой бокал новой порцией шампанского, и тихо шепнул на ухо Нефёдову:

– Не верь ему, будь начеку…

На следующее утро рыбаки уложили спасённого лётчика в баркас и вышли в море. В условленном месте их встретил катер береговой охраны северокорейских ВМС. Передав спасённого советского лётчика морякам Ким Ир Сена, рыбаки получили за свой подвиг щедрую награду в виде нескольких дюжин картонных коробок со всевозможными ценными припасами.

Глава 9

В эти дни Нефёдов часто виделся с Аллиет. Так как Борис сделал вид, что готов принять предложение Хенка, тот предоставил проститутке из его борделя свободу передвижения. Столь широкий жест можно было истолковать как аванс в счёт будущей платы за предательство. И Борис воспользовался коротким затишьем перед неизбежным жестоким столкновением с опасным противником, чтобы помочь подруге…

Ему было очень легко общаться с бельгийкой. С того дня как они впервые познакомились в «Салоне Мэри», или, как ещё называли это заведение, в «Прорве удовольствий», между ними установились тёплые доверительные отношения, которые вскоре переросли для стареющего мужчины в нежное чувство. В ожидании, когда придут новости о сыне, Борис потянулся к её красоте и нежности. Нефёдов никогда не спрашивал Аллиет о прошлом. Она сама начала рассказывать о себе.

– У себя дома я никогда не хотела отношений с ровесником, – как-то призналась она. – Мне нравятся зрелые мужчины со шрамами и такими грубыми татуировками, как у тебя. Так что ты мужчина моей мечты.

Он не думал, что она говорит правду. И тем не менее он был счастлив, как мальчишка.

Борис снял для Аллиет комнату в городе. По утрам молодая женщина находила на своём подоконнике букет полевых цветов, на листьях которых еще не успела высохнуть роса. Вряд ли она догадывалась, какого риска стоило её другу и покровителю собрать их. Цветы росли в высокой траве вокруг аэродрома. Здесь любили устраивать свои лёжки партизанские снайперы. Поэтому охрана авиабазы устанавливала вдоль всего периметра безопасности мины-ловушки. Только сумасшедший и влюблённый мог сунуться сюда по доброй воле.

Когда после окончания ночных полётов Борис куда-то на время пропадал, его сослуживцам и в голову не могло прийти, что их бывалый сослуживец в данный момент как юный романтик ползает в запретной зоне и срывает цветочки…

Борис и в самом деле потерял голову от любви. Хотя подруга фактически донесла на него своему хозяину Хенку, передав в подробностях, о чём именно они разговаривали в первую ночь знакомства, а проститутка предложила Нефёдову ни много ни мало отравить Глота. Борис вспомнил, как в первое своё посещение местного публичного дома почти отчаявшаяся найти у кого-то защиту Аллиет с мольбой в голосе сказала ему: «Вы не такой, как все они. Я это чувствую. Вы обязательно должны убить этого подонка!»

Тем не менее Борис сумел простить и понять подругу. Ведь даже сильные духом воины порой ломаются под прессом сильнейшего психологического и физического воздействия. Чего уж говорить о молодой женщине, попавшей в рабство после благополучной жизни в Европе… Некоторых товарищей Нефёдова по войне в Испании в конце тридцатых годов специалисты из НКВД превращали из сильных гордых «сталинских соколов» в трясущихся от страха доносчиков. Его самого подобным образом не раз пытался завербовать в ссученные провокаторы и осведомители школьный дружок Артур Тюхис… Так что Борис не осуждал подругу. Напротив, он даже стал относиться к ней с большей нежностью – к чисто мужскому влечению примешивалась жалость и отцовское стремление закрыть своей широкой спиной напуганную девочку от всех невзгод и опасностей жестокого мира. Таким образом эмоциональная связь между ними только крепла.

Аллиет казалась Нефёдову воплощением мягкости и такта. Ему нравился её простой, лёгкий характер. Например, однажды она поинтересовалась, что за странное кольцо он носит на пальце, мужчина откровенно ответил, что эта самодельная вещь, скрученная из простой медной проволоки – память о жене, которая умерла несколько лет назад. И тут же в ответ услышал: «Это хорошо, что ты помнишь о ней. Я тоже часто вспоминаю отца. Он был сильный и благородный… совсем как ты».

Аллиет стала ему по-настоящему дорога. После смерти много лет назад жены это была первая женщина, возле которой он по-настоящему отдыхал душой. Борис всё чаще думал о новой подруге, хотя и не верил, что их отношения могут иметь какое-то будущее. Аллиет была молодой привлекательной женщиной. Наверняка до того, как она попала в рабство, у неё был кто-то… Спасти любимую от ежедневных издевательств сутенёра, сделать так, чтобы она вновь стала по-настоящему счастливой, – вот в чём Нефёдов видел свою задачу. Рассказы Аллиет о страшной жизни в борделе заставляли его торопиться.

* * *

В Морганбурге Гермес сам нашёл Нефёдова и предложил возобновить прерванные уроки. Однажды за шахматной партией Борис как бы между прочим рассказал дельцу, что у одной местной проститутки имеется влиятельная и богатая родня в Америке:

– Она попала сюда против своей воли. Круизный корабль, на котором девчонка путешествовала, захватили пираты. Потом через цепочку посредников пленницу перепродали в местный бордель.

Внешне Гермес почти не отреагировал на вложенную в его уши информацию. Он лишь слегка, будто только из вежливости к собеседнику кивал головой, не отрывая задумчивого взгляда от шахматной доски. Но если ты знаешь, чего ждать от собеседника, то, конечно, заметишь, как настороженно замерла его безмятежно покачивающаяся на протяжении последних пятнадцати минут нога в старом шлёпанце.

Борис продолжал. Как о чём-то забавном, не представляющем практического интереса, он предположил, что если бы сыскалось некое заинтересованное лицо, которое сумеет вернуть девчонку её родителям, то благодарные родственники наверняка сумеют щедро отблагодарить спасителя:

– Для них не будет проблемой сделать так, чтобы этот человек, которого на родине наверняка начнут преследовать за его подвиг, быстро получил американское гражданство как политический беженец.

После долгой паузы, на протяжении которой Гермес продолжал скользить задумчивым взглядом по шахматным фигурам, он наконец ответил:

– Я думаю, такой человек найдётся…

Оторвавшись наконец от шахмат, Гермес с улыбкой чеширского кота поинтересовался:

– Но что желаете получить лично вы за своё посредничество?

– Меня интересует судьба другого невольника – русского лётчика, которого сбили в здешнем небе несколько месяцев назад. Он мой сын…

На физиономии Гермеса появилось жёсткое выражение опытного дельца:

– Почему вы так уверены, что он здесь? Самолёт мог упасть в океан или по ту сторону границы.

– Я видел здесь нож, снятый с русского пленного лётчика. Значит, кому-то из членов экипажа сбитого самолёта-разведчика удалось катапультироваться над территорией, контролируемой властями. Этот пленный вполне мог быть моим Игорем.

– Этот нож… У кого конкретно вы его видели?

– Кличка наёмника Кураж. Он венгр. Сказал, что выиграл тесак в карты у какого-то местного рейнджера из антипартизанского охотничьего подразделения.

– Хорошо, я всё понял.

Африканец поднялся и сделал жест рукой, мол: «Пока! Я сам вас найду, когда что-то выясню». Ленивой походкой Гермес вышел из кафе, где происходил разговор. В душе Нефёдова затеплилась надежда. Этот торгаш точно своего не упустит.

В тот же день Борис убедился, что в таком маленьком городе, как Морганбург, трудно что-то скрыть от посторонних ушей.

После ужина в ресторане Нефёдов привёл Аллиет к себе в офицерское общежитие. Проснувшись среди ночи, Борис обнаружил, что постель рядом пуста. За стеной разговаривали:

– Да тише ты! – возбуждённо шептал мужской голос. – А то проснётся твой старик и тебе придётся ублажать сразу обоих. Ну что ты ломаешься, дурёха? Ты же профессионалка. Только раздвинь ножки и обещаю, тебе понравится… Если же будешь играть в «целку», я твоё хорошенькое личико разрисую вот этой бритвой. Ты меня поняла?

В ответ послышались сдавленные женские всхлипы. За стеной началась какая-то возня. Похоже, дело происходило в ванной. Хотя Борис помнил, что закрыл дверь изнутри, не было сомнений: пока он спал, в номер пробрался неизвестный.

Нефёдов сунул руку под кровать и сразу нащупал ребристую рукоять пистолета.

Стараясь двигаться бесшумно, Нефёдов встал с кровати и выскользнул из комнаты. Неизвестный голый мужик уже лежал сверху на извивающейся под ним женщине, зажимая ей рот рукой.

Борис приставил дуло пистолета к затылку насильника. Тот замер, словно парализованный. Испуганно воскликнул:

– Прошу вас, не стреляйте!

– Встать! – приказал Нефёдов. Когда мужик поднялся, Борис ткнул его пистолетом между лопаток. – Пошёл!

Он завёл негодяя в туалетную комнату, ударом пистолетной рукоятки в висок сшиб на колени. Затем сунул головой в унитаз и спустил воду. Нефёдов проделал эту процедуру несколько раз, пока насильник не начал захлёбываться. Тогда Борис вытащил его морду из толчка и начал жестоко избивать.

Этот мужик был моложе и крупнее Нефёдова, но бурлящая в Борисе ярость превратила его в силача.

– Похотливая тварь! – рычал Борис, нанося всё новые удары по окровавленному лицу мерзавца. – Порву!!!

Его противник практически не сопротивлялся, только продолжал умолять не стрелять в него:

– Не убивайте меня, господин майор! Я не хотел трогать вашу подругу. Но Хенк обещал уплатить мои долги в офицерском казино. Мне пришлось пойти на это дело.

– Отпустите его, прошу вас! – взмолилась Аллиет. По щекам девушки текли слёзы. – Я не хочу, чтобы вы его убивали! Ну, пожалуйста! Разве вы не видите, что он только орудие в руках Глота. Пока Хенк жив, он не оставит нас в покое.

– Да, да!!! – стоя на коленях, тряс головой мужик. – Ваша девушка права, господин майор. Я только орудие. Мне приказали…

Борис опустил занесённую для очередного удара руку. Еле живой, несостоявшийся насильник на четвереньках выполз из номера, оставив на полу размазанный кровавый след. Борис постепенно успокаивался. На смену гневу пришло чувство тревоги.

– Я совершил ошибку. Вчера я говорил о тебе с одним человеком, и кто-то подслушал нас. Видимо, надо было выбрать более безопасное место для встречи с ним… Теперь твой хозяин объявил нам войну. Поэтому ты больше не вернёшься в своё заведение. Я договорюсь с Ханом, чтобы тебя пока поселили на авиабазе в общежитии для вспомогательного персонала. Поработаешь пока в столовой официанткой или посудомойкой. Думаю, через несколько дней я сумею переправить тебя через границу… Скоро ты окажешься дома…

Эта стычка была только началом большой войны. Хенк уже понял, что Нефёдов водил его за нос, когда обещал подумать над его предложением сдать ему Макса Хана. Теперь Глот собирался уничтожить лгуна…

Глава 10

Счастливое решение воспользоваться аквалангами спасло им жизнь. С морского дна Игорь и Корбо видели, как тонула их яхта, как неторопливо кружило над головой подошедшее судно с убийцами, любующимися результатами своей работы.

Они решились воскреснуть, лишь когда в аквалангах почти закончился воздух. К этому времени киллеры уже покинули место «удачной ликвидации».

С этого момента для Игоря Нефёдова началась новая жизнь. Впрочем, поначалу он заявил спасённой подруге, что дал слово начальнику тюрьмы вернуться, и намерен его сдержать. Игорь даже вернулся обратно в сырой каземат, но пробыл там всего несколько часов. Вскоре в заведении поднялся страшный переполох. Запыхавшийся начальник тюрьмы лично прибежал, гремя ключами от дверей камеры Нефёдова, чтобы взволнованно сообщить узнику радостную весть:

– Губернатор объявил вас своим гостем. На улице уже ждёт его личный лимузин и кортеж охраны.

Выяснилось, что, узнав о случившемся, отец Корбо немедленно амнистировал молодого чужеземца. Недавний узник грязной камеры был с почестями принят во дворце правителя провинции.

Но главная награда была впереди. На праздничном ужине отец Корбо во всеуслышание объявил, что отдаёт свою дочь русскому герою, тем более что его девочка призналась, что любит этого парня. И ничего, что он белый. Мать Корбо – его четвёртая жена – тоже имела светлую кожу.

Для Игоря это была великая честь. И отказаться от неё означало, по местным обычаям, нанести смертельное оскорбление родственникам невесты. Да никому из присутствующих на приёме гостей и в голову не могло прийти, что кто-то способен добровольно отказаться от красавицы с миллиардным приданым.

Корбо считалась одной из богатейших невест Африки. Её отец, родной брат президента страны Моргана Арройи – Жан Батист Зубери Арройя контролировал одну из богатейших провинций. Находящиеся здесь месторождения урана, алмазов, углеводородов, морские и речные порты, в которых базировались многочисленные рыболовецкие флотилии, плантации хлопка – стабильно приносили уездному владыке миллиарды. Данная провинция была в наименьшей степени охвачена междоусобной войной по сравнению с другими областями страны. Это объяснялось тем, что на большей части её территории проживали соплеменники царствующих братьев.

Правда, между самими братьями мира не было. Чрезвычайно подозрительный Морган Арройя в каждом из приближённых видел потенциального предателя. Не был исключением и старший брат. Когда-то он отстранил его от руководства вооружёнными силами, а на последнем съезде правящей партии поразил даже ближайших соратников, заявив, что Жан Батист ему вовсе не родня по крови. По словам президента, их мать якобы недавно призналась ему, что тайно усыновила младенца чужого племени, чтобы скрыть от мужа смерть своего родного дитя при родах.

Никогда не посещая даже начальную школу, Арройя тем не менее неплохо знал мировую историю. В детстве он посещал миссионерскую школу и в отличие от многих своих соплеменников умел читать. В какой-то книге Арройя прочитал знаменитую фразу нацистского министра пропаганды Геббельса: «Кто в Германии еврей, решаю я сам». Морган запомнил эти слова и принял на вооружение. Объявив брата представителем презренного народа, он фактически начал процедуру его отстранения от всех государственных постов, чтобы в конечном итоге обезоружить и без труда уничтожить опасного конкурента.

Но и отец Корбо не терял надежду в скором времени сесть в президентское кресло. На открытый конфликт с братом Жан Батист пока не решался, однако через подставных лиц оплатил услуги швейцарского пиар-агентства. Пиарщики организовали масштабную кампанию по дискредитации федерального правительства. В крупнейших газетах многих стран мира практически одновременно появились статьи, в которых корреспонденты рассказывали о страданиях мирного населения Всеафриканской Республики, которое «тысячами гибнет под бомбами правительственной авиации и от специально организованного властями голода».

Новости ведущих европейских телеканалов начинались с «красочных» репортажей, в которых во множестве фигурировали документальные свидетельства преступлений преступного режима Моргана Арройи, – изможденные младенцы, изувеченные трупы и прочие ужасы войны.

Происходила странная метаморфоза. Всего пару недель назад никому и дела не было до того, что творится в самом центре Африки. Лишь несколько экзальтированных одиночек-правозащитников пытались бить в набат по поводу преступлений, ежедневно творимых всеми участниками конфликта в охваченной гражданской войной, далёкой, экзотической стране. Но это был «глас вопиющего в пустыне». Всем было наплевать на тысячи жертв бомбёжек, пухнущих от голода детей, толпы беженцев на границах. Для американского и западноевропейского делового и политического истеблишмента играло значение лишь то, что Морган Арройя разорвал отношения с Советским Союзом и пытается строить отношения с западным миром. А то, что в его богатой сырьевыми ресурсами стране происходят разные гнусности, – так этого дельцы от политики и владельцы транснациональных корпораций предпочли бы и дальше не замечать. Обыватель же был готов поглощать только те блюда, которые для него готовили средства массовой информации. И как только мощная машина пропагандистской раскрутки была запущена, неизвестная чужая война вдруг стала чуть ли не новостью номер один в мире. А надёжный деловой партнёр западного мира Морган Арройя превратился в мегазвезду, излучающую жутковатое сияние.

Один впечатлительный американец, накачанный новостями, даже сжег себя перед зданием ООН в Нью-Йорке в знак солидарности с уничтожаемым народом далёкой африканской страны. Американцы вообще народ чрезвычайно эмоциональный и сентиментальный и легко поддается всяческой пропаганде. Так что превратить их в активных борцов против очередной «Империи зла» не так уж и сложно.

Вскоре после этого трагического случая ООН ввела санкции против Морганбурга. По всему миру начался сбор гуманитарной помощи для страдающего населения Всеафриканской республики. Дело дошло до того, что кандидат в президенты Ричард Никсон в своем выступлении в ходе избирательной кампании 1968 года заявил: «То, что сейчас происходит во Всеафриканской республике, – это геноцид. И происходит этот геноцид с попустительства нынешней администрации, которая тайно спонсирует Моргана Арройю – этого африканского Гитлера. Это не просто грубая политическая ошибка. По моему глубокому убеждению, это преступление! Между тем в стране, о которой идёт речь, имеются конструктивные демократические силы, которые должны стать объектом всяческой поддержки со стороны США». Никсон имел в виду именно Жан Батиста.

Во многом благодаря талантливой работе пиарщиков Морган Арройя приобрёл в глазах мирового сообщества облик «африканского монстра», а его брата, напротив, стали считать на Западе оппозиционером-демократом. И хотя американцы продолжали тайно помогать Арройе по каналам ЦРУ, они одновременно начали тайные переговоры с его братом, считая Жан Батиста более перспективным партнёром в этом регионе и планируя в недалёком будущем помочь ему прийти к власти.

Жан Батист всячески стимулировал американцев скорее помочь ему свергнуть родственника-«узурпатора». При этом заговорщик понимал, что, пока брат находится у власти, он очень опасен. Поэтому отец Корбо предпринимал меры, чтобы обезопасить себя и свою семью. Для этого-то ему и понадобился русский пленник. Им можно было шантажировать братца, не позволяя ему нанести разящий удар. Ведь русский лётчик являлся законной добычей американцев, которые сбили советский разведывательный самолёт. А между тем президент Арройя заявил резиденту ЦРУ, что ему ничего не известно о судьбе экипажа советского самолёта. Хотя именно его люди захватили вражеского пилота. Горделивые янки вряд ли простят своему клиенту Моргану подобное мошенничество. Так что Жан Батист рассчитывал использовать русского пленника как аргумент в игре против родственника, который очень нуждался в американской помощи.

Но теперь у него появилась более интересная идея. В том что покушение на его любимую дочь организовал братец, Жан Батист не сомневался. У самого Моргана Арройи родных детей не имелось. Из-за ранения, полученного ещё во время службы во французской армии, он был бесплоден. Морган страшно завидовал плодовитому брату, имевшему 17 наследников от законных жён и ещё сорок от наложниц. Убив самую любимую дочь брата, Арройя рассчитывал нанести ему удар в самое сердце. Он будет взбешён, когда узнает, что, поспешившие доложить ему об успешном покушении, наёмные убийцы снова потерпели неудачу. Но был способ, как вывести его из себя и заставить совершить роковую ошибку…

Зная взрывной завистливый характер брата, Жан Батист намеревался заманить его в хитроумную ловушку. Для этого он решил изобразить, притвориться, что ищет примирения с братом, – послать ему приглашение на свадьбу дочери, да не с кем-нибудь, а с русским лётчиком, которого его люди вначале сумели взять в плен, а потом при странных обстоятельствах «потеряли».

«Он обязательно приедет, наплевав на осторожность, – потирал руки от предвкушения долгожданной встречи Жан Батист. – Я-то его знаю лучше, чем кто-либо ещё! Коротышка не стерпит унижения и лично захочет подсыпать яду в бокалы молодожёнов, а потом полюбоваться, как прибывшие с ним головорезы из его личной охраны перебьют моих людей и поднесут хозяину на подносе мою отрезанную голову. Представляю, как у братца потекут слюнки, когда он решит попробовать котлет из моего мяса».

Несколько лет назад, когда отношения между ними внешне ещё не были откровенно враждебными, пятидесятитрёхлетний Морган предложил брату выдать за него свою дочь. Вообще-то браки между родственниками не считались в их племени чем-то необычным. Таким способом влиятельные вожди клана укрепляли свою власть. Но обладавшая независимым свободолюбивым нравом девушка подняла дядюшку на смех: она не для того училась в Европе, чтобы следовать диким местным обычаям; и потом, какой из престарелого дядюшки муж! Жан Батист только развёл руками, в душе насмехаясь над незадачливым женишком.

После этого Морган при первом удобном случае отстранил брата от командования армией и отдал тайный приказ убить оскорбившую его отказом племянницу. Весть же о том, что брат нашёл ему замену в лице русского лётчика, его окончательно выведет из себя и заставит совершить фатальную ошибку…

Естественно, Игорь не знал о сложных закулисных причинах удивительной благосклонности отца Корбо. Молодой человек собирался выразить ему свою искреннюю признательность за освобождение из тюрьмы и конечно за предложение стать его зятем. Правда, Нефёдов твёрдо решил объяснить отцу Корбо, что не может жениться на его дочери, так как должен вернуться домой к своей невесте. Но встретившись лицом к лицу с губернатором, парень призадумался. Игорь быстро сообразил, кто в приближающейся многочисленной группе людей главный начальник. Он был единственным из мужчин, кому официальный мундир заменяла длиннополая рубашка свободного кроя с причудливой вышивкой из голубого сияющего шёлка. Перед Игорем был одновременно искусный политик и грозный властитель, не прощающий нанесённых обид. Это был большой человек с густым низким голосом и грубоватыми манерами.

– Здравствуйте, господин Лио Фань! – при встрече хлопнул он Игоря по плечу, так что молодого человека повело в сторону. – Или, может быть, вас зовут товарищ Мао?

Громоподобный хохот хозяина дворца сразу и целиком наполнил просторный зал приёмов. Но удивительное дело, даже во время смеха и шуток лицо этого человека оставалось почти неподвижным. Даже огромные негритянские губы почти не шевелились. Подобным образом разговаривают эстрадные чревовещатели. И выпуклые глаза с жёлтыми белками тоже оставались стеклянными. Так смотрит акула на пожираемого пловца. Губернатор глядел прямо пред собой, не замечая многочисленную свиту. Но, как и положено, каждая оброненная хозяином фраза, тем более шутка, вызывала вежливое эхо одобрительных реплик, хихиканий и поддакиваний.

Обращаясь подобным образом к гостю, губернатор имел в виду удостоверение китайского военнослужащего, которое молодой офицер получил перед злополучным полётом. Игорь не нашёлся сразу, что ответить. Тогда губернатор ещё раз хлопнул парня по плечу и изрёк в насмешливом удивлении:

– Впервые вижу китайца с таким разрезом глаз. Надеюсь, сынок, ты хотя бы родственник того самого Мао?

Игорь неопределённо пожал плечами, мол, он человек военный, кем прикажут, тем и назовётся.

Губернатор выглядел тяжеловесно. Однако скорее его можно было назвать крепко сбитым, чем грузным. Широкоплечий, с короткой шеей, лобастый, с крупным приплюснутым носом и изъёденными оспой щёками. По местным меркам, он давно перешагнул черту старости, но сохранил крепкое здоровье и силу. Одно медвежье рукопожатие чего стоило! Папаша африканской принцессы производил впечатление дикой безжалостной силы, помноженной на хорошее знание жизни.

Игорь заколебался: стоит ли сейчас идти против воли такого вожака-носорога. Некоторое время он собирался с духом. Хотя обыкновенный здравый смысл требовал помалкивать, чтобы сохранить голову на плечах. Но Игорь знал, что если смолчит, то будет презирать себя. А этого он боялся даже больше сырого тюремного подвала и смерти. В это время все уже начали рассаживаться за столом, согласно официальному протоколу.

Вдруг на колено ему легла девичья ручка. Как молодожёны, они сидели рядом.

– Не огорчайся, – тихо шепнула девушка и мимолётным движением поднесла пальчик к губам. В печальных глазах Корбо Игорь увидел понимание и желание помочь.

Банкет по случаю предстоящей свадьбы продолжался уже восьмой час. Казалось, ему не будет конца. Команда вышколенных официантов работала чётко и почти незаметно для сидящих за столом гостей. Прислуга своевременно меняла грязную посуду на безупречно сверкающие голубоватой белизной тарелки и хрустальные бокалы с золотыми губернаторскими вензелями. Новые яства, изысканные десерты, вина появлялись перед вами неожиданно и без переходов, как исполняемые оркестром в режиме нон-стоп шлягеры. Игорь, наверное, единственный из присутствующих с непривычки замечал людей, которые для остальной публики являлись не более чем деталями обстановки, как тяжёлые бархатные гардины на окнах или поражающие лишь в первые минуты многопудьем старинного хрусталя и позолоты люстры над головой.

Вот двое официантов в красивой сиреневой униформе возникли за спиной оживлённо обсуждающих что-то мужчин. Один почти незаметно, молниеносными движениями «вытянул» из-под беспрерывно жестикулирующих рук спорщиков испачканные салфетки и тарелки с остатками трапезы. Без шума. Незаметно для сидящих. Другой с такой же хирургической точностью снайперски «метнул» на скатерть свежую посуду, после чего вежливо осведомился: что господа хотели бы ещё попробовать из еды и каким вином наполнить их опустевшие бокалы. Эти высокопрофессиональные манипуляции производили впечатление работы высококлассного циркового иллюзиониста. Правда, некоторые из подаваемых блюд у человека, незнакомого с местной кухней, могли вызвать тревожный вопрос: «Извините, а это тоже едят?»

– Отчего вы такой кислый, ваше превосходительство? – вдруг услышал Игорь женский голос. Он оглянулся. К нему обращалась лиловая негритянка цветущего вида. Её пышным женским прелестям было явно тесно в рамках приличия, и они рвались наружу из цветастого платья. В какой-то момент пышечка ослабила шнуровку и высвободила дынеобразную грудь. Любопытная дама была сильно пьяна. И ещё она почему-то считает русского парня своим в доску, так как интимно поинтересовалась:

– У вас проблемы?

– Никаких проблем, – немного раздражённо ответил Игорь, будучи не расположенным к разговору.

– Тогда я вас не понимаю, мсье. Разве можно грустить, когда тебя принимают в такую семью?! – восхищённо затараторила шоколадная пышка. – Вот увидите, вскоре вы тоже станете диктатором, – многозначительно добавила она, сделав страшные глаза.

– Но я не собираюсь становиться диктатором, – уже почти не скрывая своего нерасположения к перебравшей спиртного тётке, отрезал Игорь.

Пауза. Дама ошарашенно шарила взглядом по лицу сморозившего такую глупость чудака. И вдруг, взвизгнув подрезанной свиньёй, начала заливисто хохотать:

– Кто же откажется трахать и убивать кого хочется и сколько твоей душе будет угодно!

Остатки шнуровки на её огромном бюсте не выдержали сверхнагрузки и лопнули. Нефёдов с кислой улыбкой отвёл глаза от открывшегося его взору непристойного зрелища. Однако никто из соседей по столу не обратил внимания на эту сцену. Большинство гостей уже изрядно нагрузились алкоголем и вообще мало что замечали вокруг себя.

Между тем Корбо ещё полчаса назад куда-то ушла вместе со своим отцом. Ввернувшись, она сообщила, что у отца какой-то секретный разговор. Дальнейшие события разворачивались для Игоря лихорадочным бредовым сновидением, настолько они были неожиданны и необычны…

– Пошли! – Африканка с каким-то непонятным остервенением схватила возлюбленного за руку и, как обычно ничего не объясняя, потянула за собой в неизвестность. Они следовали куда-то запутанными дворцовыми коридорами, сбегали по мраморным лестницам; не останавливаясь, проскакивали посты охраны. Массивные двери сами открывались при приближении юной хозяйки. Лишь краем глаза Игорь замечал козыряющих им из тёмных ниш офицеров охраны и кланяющихся почти в пол слуг.

– Надо всё сделать, пока нас не хватились, – сердито и с пока непонятным молодому мужчине значением торопила девчонка.

Наконец, они остановились у тяжёлой двери с табличкой «Посторонним вход запрещён». Корбо с минуту смотрела на возлюбленного своими миндалевидными глазами. Это был взгляд обожания и ненависти. Благодаря макияжу а-ля Клеопатра и пылающему в её душе пожару ревности Корбо выглядела разгневанной восточной царицей. Игорь чувствовал себя так, словно снова играл с девчонкой в одну из разновидностей «русской рулетки». Там за дверью вполне может стоять кровать для прощальной ночи любви или притаиться человек с заряженным пистолетом, который через несколько секунд по приказу своей хозяйки выстрелит в её спутника. От темпераментной африканки можно было ожидать всего чего угодно. Нежный цветок в любой момент мог показать шипы. Руки хрупкой принцессы от запястий до плеч были увиты десятками резных браслетов из слоновьей кости. При малейшем движении кольца постукивают друг об друга, создавая воинственный шелест, как «переливание» чешуйчатых броневых доспехов при ходьбе. Чем не амазонка, вышедшая на тропу войны, точнее, на путь мести!

Корбо по-хозяйски распахнула ногой дверь в секретную комнату. Она оказалась незапертой! Внутри никого. По стенам железные ящики какой-то аппаратуры, на столах множество телефонных аппаратов разного цвета.

– Твой номер 8, – злым тоном сквозь зубы сообщила Корбо. – Поднимаешь трубку и говоришь: это майор Гвемба, браво септембер 4217. Соедините с Россией. Потом называешь свой город и номер телефона.

Игорь удивленно уставился на свою маленькую спутницу. В происходящее трудно было поверить. Мысли в голове перепутались: «Отсюда в Россию! Да возможно ли такое? Наверное, это глупая злая шутка вздорной девицы в отместку за неразделённые чувства».

Корбо выругалась, рассерженно схватила трубку и сунула медлящему мужчине в руку:

– Да звони же своей уродине, пока нас не хватились!

Оцепенение Нефёдова сразу прошло. Похоже, это всё-таки не было игрой. Игорь поднёс трубку к своему уху, Корбо тут же нажала на какую-то клавишу на аппарате. Несколько секунд ожидания, и вот в динамике зазвучал доклад оператора подстанции. В ответ Нефёдов чеканит нужные слова. И слышит по-военному чёткое обещание немедленно наладить канал связи.

– Им понадобится минут десять, – поясняет Корбо и предупреждает: – Только учти, разговаривать будешь через американскую военную базу по ту сторону границы.

Трубку поднял дядя Жора, отец оставшейся в Москве невесты Игоря.

– Здравствуйте, Георгий Иванович. Это Игорь. Можно поговорить с Мариной.

Конечно, после всего случившегося за последнее время стоило как-то иначе начать разговор. Но Игорь не хотел тратить драгоценные минуты на общение с человеком, которого давно перестал уважать и даже презирал.

В трубке воцарилось молчание. Генерал Скулов явно испытал шок, услышав голос с того света. После исчезновения в африканском «Бермудском треугольнике» разведывательного самолёта весь его экипаж на родине вычеркнули из списка живых. Искать лётчиков никто не собирался по политическим причинам. А так как местное правительство не сделало никаких официальных сообщений по поводу данного инцидента, значит, африканцы не сумели никого из пилотов взять живьём. Руководствуясь такой логикой, московское начальство поспешило поскорее сдать дело в архив. Родственники не вернувшихся из вылета военнослужащих получили официальные извещения на бланках Министерства обороны следующего содержания: «Ваш сын (или муж) пал смертью храбрых при выполнении особо важного государственного задания и т. д.». На основании этих документов в отделениях ЗАГСа по месту жительства всех членов экипажа пропавшего самолёта были оформлены официальные свидетельства о смерти.

И вдруг один из мертвецов не только воскрес, но и звонит своему бывшему шефу, словно из затянувшейся командировки!

Тягостная пауза затягивалась. Впрочем, надо отдать должное выдержке генерала: он сумел справиться с собственными чувствами. И даже сделал вид, что всегда ждал и верил, что бывший подчинённый и зять обязательно когда-нибудь даст о себе знать:

– Лейтенант! Игорёк! Сынок!!! Как же я рад тебя слышать! Где ты? Что с тобой произошло?

«Будто сам не знаешь, старый лис», – мысленно ответил шефу Нефёдов-младший. Он давно уже понял, что генерал с самого начала прекрасно понимал, чем должен закончиться запланированный им полёт, но даже пальцем не пошевелил, чтобы остановить готовящуюся авантюру. Теперь-то Игорю было очевидно, что Скулов назначил его в экипаж разведчика только для того, чтобы избавиться от него. Для дяди Жоры это была наверное единственная возможность устранить нежелательного ухажёра своей своенравной дочери, чтобы расчистить дорогу более достойному зятю. Впрочем, доказать этого Игорь никогда бы не смог. Но и изображать сыновью любовь по отношению тестюшке ему было противно.

– Я хочу поговорить с Мариной. Она дома?

– Да подожди ты с Маринкой! – радостно басил в трубку генерал. – Скажи вначале, где тебя искать, бродяга! Обещаю: я костьми лягу перед начальством, но пробью поисково-спасательную операцию. Ты ж меня знаешь… Кстати, я уговорил твоего батю пока отправиться к тебе на выручку. У него в этом Демократическом… мать их, всеафриканском сортире кое-какие связи имеются среди местных ублюдков.

– Как! Отец здесь? – с мальчишеским восторгом воскликнул Игорь. Он со счастливой улыбкой взглянул на не сводящую с него напряжённого взгляда Корбо. Африканка ни слова не понимала по-русски, но, увидев его радость, истолковала её по-своему.

– Пусть у твоей невесты все волосы и зубы в одну ночь выпадут! – с ненавистью выпалила она и резко отвернулась. Её волосы взметнулись в воздухе чёрной блестящей волной. Ещё выкрикнув что-то на местном языке, девчонка рассерженно выбежала из комнаты.

– Да, я сумел отправить твоего отца тебе на выручку, – самодовольно подтвердил генерал. – Правда, точных сведений о нём у меня пока нет. Ты уж извини за прямоту, но твой старик, как был Анархистом, так, видимо, им и помрёт. Мы с ним условились, что он, как прибудет на место, сразу свяжется с нашим резидентом, но пока никаких сведений о нём у меня нет.

Игорь вспомнил о предупреждении Корбо, что линия связи контролируется американцами, и поспешил прекратить разговор, который мог навредить бате.

– Позовите всё-таки Марину к телефону.

Голос Скулова как-то потускнел:

– Игорёк, ты уж извини, но у меня к тебе будет неприятный разговор. Одним словом, у Марины появился новый человек. И ты не должен её осуждать за это, ведь мы тебя похоронили.

Правда, я пытался ей говорить, чтобы она повременила с романами… пока остаётся хотя бы даже призрачная надежда на твоё возвращение. Уговаривал и так, и этак. Чего уж там скрывать, нравился ты мне…

Генерал кашлянул, сообразив, что зря говорит о собеседнике в прошедшем времени, как действительно о покойнике.

– Но разве Маринка меня когда-либо слушала. Всегда поступала как ей заблагорассудится… И потом она дивчина молодая, в самом соку. А современные молодки, они, знаешь, не то что в моё время бабы были, долго горевать после получения похоронки не станут. Вот и нашла себе удальца-гренадёра, косая сажень в плечах. Уже и свадьбу справили.

– Как свадьбу! – У Игоря дыхание перехватило, будто ему неожиданно врезали кулаком в поддых.

Генерал вздохнул и нехотя добавил:

– На сносях она, лейтенант. От мужа своего нынешнего, значит, беременна… Жизнь взяла своё… Но ты не отчаивайся. Скажи лучше, где тебя искать…

Игорь положил трубку. В коридоре с виноватым видом его ожидала Корбо.

– Ты злой на меня? Прости, я не хотела.

Игорь только равнодушно махнул рукой. Сейчас ему было не до выяснения отношений. После всего услышанного хотелось кому-то выговориться. Поэтому он вкратце передал африканке содержание телефонного разговора. По ходу рассказа Корбо буквально расцветала на глазах.

– Не жалей ни о чём. Она просто бешеная матка, иначе не поступила бы так.

– Дура ты! – не сдержался Игорь, и сам поразился себе. Прежде он не говорил такого ни одной девушке.

– Значит, ты всё-таки собираешься вернуться к ней? – брезгливо поинтересовалась креолка.

– Не знаю, – Игорь потерянно опустился на пол, прислонился спиной к холодной стене. На глазах выступили слёзы, совсем как в детстве, когда особенно остро ощущаешь предательство близких людей.

– Как же она могла! Как могла! Ведь обещала же ждать, – твердил он, словно заклинание.

Корбо присела рядом.

– А ты бы хотел, чтобы она своё счастье зажала между ног. Пойми: ты для неё погиб! У нас, когда умершего относят в селение мёртвых, то и все его вещи из дома принято убирать, чтобы покойник не мешал живым дальше жить… Наверное, она встретила классного парня, который помог ей пережить её горе. Хотя если бы я кому-то пообещала ждать, то лучше умерла бы девственницей, чем изменила своему слову.

«Молодые вдовы быстро утешаются в сочувственных мужских объятиях», – вспомнилось Игорю где-то прочитанное. – А может, и впрямь жениться назло предательнице? Впрочем, всё это вздор и обман. Любовь ничем не подменишь. А я, к сожалению, не люблю Корбо… Хотя, возможно, так было бы лучше всем».

Мозги соображали тяжело и болезненно, словно ошпаренные: «Эх, сейчас бы выпить и забыться». Игорю вдруг неудержимо захотелось обратно в тюремную камеру, лишь бы его оставили в покое. Корбо со своим фальшивым сочувствием сейчас была довольно обременительна. Но африканка не собиралась оставлять возлюбленного, который теперь безраздельно принадлежал ей. Она сидела рядом грустная. Ласково гладила Игоря по волосам. Гладила и повторяла:

– Бедный мальчик…. Бедный мальчик… Ничего. Зато я тебя больше никому не отдам… Теперь ты только мой – до самой смерти.

Глава 11

Со стороны Борис Нефёдов, наверное, напоминал сошедшего на берег американского моряка. Не хватало только белой шапочки, похожей на детсадовскую панаму. Вместо сумки он нёс свои нехитрые пожитки в перекинутом через плечо, большом парусиновом мешке по типу тех, что выдают во флоте США. Этот мешок подарил Борису на память один из пилотов эскадрильи передовых авианаводчиков, который был ему кое-чем обязан.

Нефёдову предстояли серьёзные перемены. После службы в передовых авианаводчиках его направили в эскадрилью с многообещающим названием «Skunk Works» – «Проделки скунсов». «Интересно, за какие подвиги можно удостоиться “великой” чести носить столь славное имя?» – помнится первым делом задался вопросом Нефёдов, получив новое назначение.

Борис шагал по бетонным плитам мимо длинного строя самолётов, большей части которых давно было пора ржаветь на свалках утилизированного авиахлама. Тем не менее здесь, в Африке, они пришлись вполне ко двору. В результате время словно остановилось и даже пошло вспять. В наёмнических ВВС ветеран словно вернулся в сороковые годы, во времена своей фронтовой молодости. В эпоху реактивной авиации, когда пилоты противоборствующих армий обменивались ракетными ударами за многие десятки километров, подчас видя друг друга лишь в виде отметок на экранах бортовых радаров, здесь в ходу по-прежнему были такие классические доблести, как выдержка перед маячащим в прицеле врагом, выносливость на виражах, скорость реакции… Что ж, такая работа была по нему…

Вскоре Борис заметил двоих молодцов, лениво перекидывающихся в картишки. Они сидели верхом на положенной набок бочке из-под краски. Подходя, Нефёдов услышал отрывок их разговора. Задрав майку, один из парней горделиво демонстрировал приятелю длинный багровый шрам у себя на боку:

– Это меня в прошлом году в Кении осколком зацепило. Мы тогда сильно с напарником погорели. Я-то успел выбраться из кабины и раскрыть парашют. А Альваресу не повезло… Но на этом мои приключения не закончились. Я приземлился на небольшой коралловый риф в пятистах ярдах от берега и вдобавок сломал ногу. Сам не пойму, как сумел добраться до суши. Потом шесть дней пришлось пробираться к своим. Хорошо, что у меня всегда с собой во фляге виски. Я поливал им рану, чтобы она не слишком гноилась. После этого ребята написали на борту моего нового самолёта «The Survivor» – «Выживший».

– Да-а… – уважительно протянул, разглядывая шрам, второй парень и веско заверил: – Такая отметина в нашем деле всё равно что солидный послужной список в резюме. Любая крейзи-компания, вербующая нашего чокнутого брата на очередную заварушку, с ходу подпишет с тобой контракт, как только ты покажешь им свои «нательные рекомендации».

– Ты ещё скажи «наскальные рекомендации»! – прыснул со смеху обладатель солидного шрама. – А что, согласись, неплохо было бы, если бы наши кости действительно были обтянуты чем-нибудь более прочным. Ведь ещё один такой шрам на шкуре – и придётся искать работу поспокойнее.

Дружок говорящего продолжал завистливо пялиться на красавец-шрам:

– Мои-то дырки против твоих что кошачьи царапины.

Завида уныло стащил с себя футболку, оставшись в шортах цвета хаки, и начал поигрывать хорошо развитыми мускулами, переливающимися под нежной, как у женщины, кожей. Торс его покрывали многочисленные цветные татуировки в основном эротического содержания. Намётанным глазом Борис сразу отметил две пулевые отметины на груди и плече позёра в районе ключицы, а также след от ожога на пояснице.

Нефёдов подошел к парням и спросил, как ему найти нужную часть.

– Ты ошибся с причалом, моряк, – внимательно взглянув на мешок на плече прохожего, лениво процедил сквозь зубы парень со шрамом на боку и неприязненно усмехнулся, – вонючки, о которых ты говоришь, приятель, сидят на другой части аэродрома – ближе к сортиру. Поэтому из других эскадрилий туда сливают всё дерьмо.

«Вот так фокстрот! – присвистнул про себя старый лётчик. – Ещё не хватало, чтобы моё новое место действительно оказалось “у параши”! Вот спасибо тебе, старина Макс, за протекцию. Удружил по блату!» Впрочем, Хан тут был ни при чём. В последний момент в дело вмешался южноафриканец Хенк-бомбардировщик и позаботился о том, что прошедшего испытательный срок пилота направили в самую худшую эскадрилью воздушного легиона.

– Постой, я тебя где-то видел, морячок, – наморщил лоб владелец живописных татуировок. – Точно, вспомнил! Ты ведь один из чокнутых камикадзе майора Робина Иглза. Летаешь в «Чёрных авианаводчиках», верно?

– Летал, – поправил Нефёдов. При этом он поймал себя на том, что смотрит свысока на тридцатилетних подвыпивших пижонов с их подростковой страстью к демонстрации внешних символов мужественности по типу: у кого длиннее и больше волос на груди, и не только потому, что он стоит, а они сидят. Настоящему мужику нет надобности заголяться, чтобы доказать свою состоятельность.

Парни явно почувствовали отношение чужака, и им оно не понравилось.

– Неужели ты сбежал от своих? – с издёвкой хохотнул тот, что воевал в Кении. – А ты, приятель, часом не дизентерийный дезертир? Тогда тебе действительно самая дорога в вонючую эскадрилью. Там полно засранцев вроде тебя, которые при сигнале тревоге сразу укрываются в сортире, благо он под боком.

Анархист почувствовал растущее раздражение. Он даже пнул носком ботинка пустую бутылку из-под скотча[4]. Какие-то сосунки, которые недавно только закончили дрочить, смеют подшучивать над ним! Его явно провоцировали, не воспринимая всерьёз. Такое не полагалось оставлять без последствий…

Можно было в педагогических целях устроить небольшую драку – быструю и стремительную. Без хамства и членовредительства: тому, что со шрамом на боку, резко ребром ботинка ударить в пах. Его напарника тут же срубить отработанным крюком справа. Чтобы старших уважали…

Впрочем, был и другой вариант: предложить детишкам одну из классических фронтовых забав, вроде забега на перегонки с гранатой, когда ты уверенно выдёргиваешь из «лимонки» чеку и сразу рвёшь с места, слыша за спиной оглушительный «ба-бах!!!» и следом стихающий шорох осколков…

Но с другой стороны, стоит ли поднимать шум и создавать угрозу стоящей вокруг технике и людям. Взрослому человеку не подобает столь радикально реагировать на кривлянье прыщавой шпаны. Порой разошедшемуся не на шутку фигляру, мнящему себя крутым чуваком, достаточно только указать его истинное место в социальной иерархии, и он без всякого принуждения вытрет собственной рубашкой то, что несколько минут назад сплюнул на твой ботинок. Да и вообще иногда бывает полезно, когда тебя вот так ни с того ни с сего вдруг окатят ненавистью или презрением. Бодрит, знаете ли. Даже настроение поднимается, как перед атакой.

Вместо того чтобы возмутиться, седовласый мужчина неожиданно для задир дружелюбно осклабился им, хищно сверкнув металлическими фиксами. Затем тоже начал неторопливо стаскивать с себя футболку. Попутно новый участник конкурса «Мистер самый большой шрам» показывал в лицах анекдот от лица «коллеги» по флоту:

Американский матрос, не заплатив денег, изнасиловал портовую проститутку и говорит ей на прощание:

– Гордись, детка, я подарил тебе лучший гонконгский сифилис.

На это проститутка отвечает, гнусавя:

– Посмотрим, чей сильнее…

Взглядам шутников открылось покрытое шрамами тело участника сотен «собачьих свалок» с самыми разными воздушными противниками. Помимо свежей татуировки в виде изготовившегося к прыжку тигра на правом плече, торс Анархиста покрывали старые, грубо сделанные пороховые наколки, которыми он начал обзаводиться ещё пацаном-курсантом. Один из парней, тут же сменив тон, участливо предложил проводить «мастера» в нужное ему место.

* * *

На следующий день Борис приступил к работе. Первой его «рабочей лошадкой» на новом месте стал списанный из американского флота бывший палубный торпедоносец-бомбардировщик «Эвенджер». Самолёт имел объёмные многоцелевые бомболюки, позволяющие пилоту сбрасывать бомбы любого калибра или баки с напалмом. Подкрыльевая же система подвески давала возможность использовать всю номенклатуру неуправляемых ракет и реактивных снарядов.

«Разгрузиться» на противника можно было либо сразу, с первого же захода, либо, если ситуация требовала множественных мелких ударов, поделить боевую нагрузку на нужное количество порций.

Самолёт отличала уникальная манёвренность и великолепная управляемость. Эти качества машины позволяли управляющему ей профи со спокойным ощущением уверенности работать над местностью с самым сложным рельефом – быстро снижаться почти «до нуля» для короткой «колющей» атаки и «с места» уходить на высоту, если у земли становилось слишком жарко.

Правда, вскоре из-за перебоев с поставками запчастей и загадочного исчезновения ремкомплекта, прекрасная машина встала на прикол – банальные поломки и нехватка запчастей являлись настоящим бичом местных ВВС. Какое-то время востребованный самолёт удавалось поддерживать в боеспособном состоянии за счёт разборки на запчасти других машин, но постепенно и этот «резерв» иссякал. И тогда великолепный самолёт просто забывали на стоянке до лучших времён.

Другой проблемой были механики. Правда, с помощью американцев удалось заменить абсолютно неквалифицированный местный технический персонал на крепких профессионалов из Старого Света, США и Австралии. Бригады техников работали «вахтовым способом». Многие лётчики даже стали завидовать технарям, которые получали немногим меньше их, зато не рисковали собственной шкурой и вообще не особенно перенапрягались: два месяца в зоне боевых действий, затем транспортный борт из-за кордона доставляет бригаду сменщиков, и этим же бортом ты летишь домой или на какой-нибудь фешенебельный курорт проматывать заработанные денежки. Райский вариант!

Тем не менее качество обслуживания машин постоянно снижалось. Трудно сказать, чем это было вызвано. Возможно, отсутствием серьёзного контроля за деятельностью аэродромного персонала, как в цивилизованном мире. Может быть, работавшие по договорам подряда механики просто не чувствовали себя чем-то обязанными нанявшей их швейцарской фирме. Получив свои деньги, они в любой момент могли разорвать контракт и не вернуться в Африку на новый цикл.

К тому же многие из завербованных инженеров и техников прежде работали в обычных гражданских авиакомпаниях и плохо знали большинство машин, которые обслуживали.

Одним словом, старая техника, отсутствие запчастей и общий бардак делали своё дело. Поэтому даже если тебе везло вернуться из боя «на честном слове и одном крыле» и чудом не сломать шею, плюхнувшись «на брюхо», следующей «волчьей ямой» становился ремонт твоего покорёженного «мустанга». Ремонт чаще всего производился небрежно, согнутые в вынужденных посадках винты не выправлялись, как следует, заделка пробоин проводилась неаккуратно, посадочные щитки, зализы крыла не подгонялись, покраска не возобновлялась. В результате после нескольких таких «починок» скорость самолёта снижалась на 40–50 км/ч. Ухудшались манёвренность и управляемость. В бою это запросто могло стоить экипажу жизни.

С «Эвенджера» Нефёдов пересел на старого знакомого – двухмоторный бомбардировщик «Бостон» А20. Правда, сам он во время Великой Отечественной войны на этих ленд-лизовских самолётах не летал, но от других лётчиков не раз слышал самые лестные отзывы о них. Особенно «бостоны» отличились в качестве торпедоносцев и бомбардировщиков топ-мачтовой авиации на Северном флоте при прикрытии следующих в СССР англо-американских морских конвоев с военной помощью. Вооружение у «Бостона» было впечатляющее – в носу две пушки и четыре крупнокалиберных пулемёта. И вдобавок к этой батарее ещё спаренный пулемёт на вращающейся турели сзади для самообороны от вражеских истребителей. К такому зубастому бультерьеру лучше с плохими намерениями не приближаться – пожалеешь!

Но и на «Бостоне» Нефёдов пролетал только три дня. Менять машины приходилось с удручающей частотой. То не оказывалось нужных запчастей, чтобы оперативно отремонтировать вернувшийся с повреждениями самолёт, то местный комэск, руководствуясь лишь одному ему понятными мотивами, вдруг решал пересадить тебя на другой аппарат. Такая чехарда чрезвычайно раздражала, мешала нормально работать. Ведь какой бы ты ни был опытный мастер, всё равно каждый раз требуется время на то, чтобы обжиться в новой кабине. Руки и глаза должны привыкнуть к расположению ручек, циферблатов, тумблеров.

После «Бостона» Нефёдов летал на уже освоенном здесь в африканском легионе В-26 «Мародёр». Но более всего ему пришёлся по душе Hellcat F6F. Действительно, большой и прочный самолёт. Лучшая машина для антиповстанческой работы! И что немаловажно – борта его кабины были отлично защищены накладными листами противоосколочной брони толщиной 8 мм. Очень приятное ощущение, когда знаешь, что за спиной у тебя шестнадцатимиллиметровый щит бронеспинки кресла, а затылок защищает боронезаголовник толщиной 25 мм. В таких «доспехах» не страшно было «ползать» над самыми верхушками деревьев, заглядывая в просветы леса под крылом в поисках ещё дымящихся кострищ свежих партизанских стоянок.

Почувствовав все преимущества работы на Hellcat, Борис вцепился в эту машину мёртвой хваткой. И когда в следующий раз командир эскадрильи попытался снова пересадить новичка на другой самолёт, Борис послал его самым грубым образом. Большую часть жизни вращавшийся среди специфической публики, старый штрафник не умел долго терпеть, когда им пытались помыкать, как дешёвым фраером. «Мы матом не ругаемся, мы на нём разговариваем», – обычно отвечали его бывшие сослуживцы и подчинённые разным столичным корреспондентам, случайно попавшим на аэродром особой авиачасти. Анархист же, в отличие от своих фронтовых товарищей, ещё и владел многими языками и мог при случае крепко приложить парой гремучих фразочек даже иностранца.

* * *

Работать-то приходилось преимущественно со сверхмалых высот, как и в передовых авианаводчиках. В то самое время когда бывший передовой авианаводчик с облегчением решил, что уж теперь-то он ниже пятисот метров над полем боя не опустится, в штабе наёмнических ВВС пришли к неожиданному выводу. Проанализировав тысячи аэрофотоснимков, штабные аналитики выяснили, что в борьбе с небольшими мобильными группами повстанцев бомбовые удары с больших и даже средних высот малоэффективны. В результате появился приказ: экипажам бомбардировочно-штурмовых эскадрилий наносить удары только с предельно малых высот, чтобы исключить бесполезное рассеивание боеприпасов.

Так что Борис рано обрадовался. Снова пришлось работать «в партере», рискуя при этом попасть не только под ответный огонь с земли… После сброса бомб с бреющего полёта требовалось как можно скорее уносить ноги, чтобы не поймать собственные осколки.

Вообще-то загружаемые в самолёты боеприпасы, как и положено, были снабжены замедлителями. Беда заключалась в том, что многие подобные механизмы оказались ненадёжны. Бомбы-то поставлялись старые. На самолёты наёмников часто подвешивали авиабомбы серии Mk времён Второй мировой войны с характерным крыльчатым оперением. Они поставлялись со складов длительного хранения ВВС и ВМС США. Многое приобреталось на «чёрном» рынке вооружений через длинные цепочки посредников. В Центральную Африку, словно в чёрную дыру, сплавлялось всё, чему нельзя было найти применение в так называемом «цивилизованном мире». Например, вопреки международной «Конвенции о кассетных боеприпасах», запрещающей использование где-либо это бесчеловечное оружие, оно в избытке поставлялось режиму Моргана Арройи.

Вообще с техническим снабжением наёмнических ВВС ситуация складывалась двоякая. С одной стороны, американцы по каналам своего ЦРУ поставляли многое: списанные боевые самолёты, запрещённые международной конвенцией кассетные бомбы и баки, заводским способом заправленные напалмом, специальные гербициды, предназначенные для рассеивания над джунглями, чтобы выкуривать партизан из их естественных укрытий.

Вашингтон обвинил лидеров повстанцев в связях с Москвой и Гаваной, а также в потворстве наркоторговле. Благодаря этому госдеп, с санкции сената, дал добро на ограниченные поставки режиму Арройи необходимых военных материалов. Правда, всё делалось по-прежнему тайно, ибо в отношении Морганбурга продолжали действовать санкции ООН, в том числе эмбарго на поставку в страну какого бы то ни было армейского снаряжения.

Впрочем, Арройя не слишком обольщался насчёт поддерживающих его американцев. Принимая их помощь, он не доверял янки, как когда-то не верил русским. Арройя подозревал, что именно обосновавшийся у него под боком – в одном из самых охраняемых (естественно, после президентского дворца) особняков Морганбурга резидент ЦРУ стоит за несколькими последними заговорами против него.

Несмотря на свою малограмотность, Арройя неплохо разбирался в международной политике и знал, что происходит в мире. В 1963 году США поддержали военный переворот против своего недавнего ставленника южновьетнамского диктатора Нго Диня Зьема. В Белом доме посчитали, что Зьем не слишком эффективен в борьбе с прокоммунистическими партизанами Вьетконга, коррумпирован и непопулярен даже в собственной армии… Арройя понимал, что всесильные союзники в любой момент могут предъявить ему те же обвинения.

Так что президент в любой момент был готов приказать головорезам из своей личной охраны прикончить представителя американской разведки. Но прежде чем это произойдёт, необходимо успеть как можно больше всего необходимого выкачать из супердержавы.

Помимо поставок оборудования, боеприпасов, топлива, нанятые ЦРУ через подставную швейцарскую компанию французские инженеры модернизировали состоящие на вооружении правительственных ВВС «харварды». В результате эти небольшие учебно-тренировочные самолеты получили возможность нести по восемь НУРов и четыре пулемета французского производства каждый…

С другой стороны, помощь поступала небольшими порциями и нерегулярно. Прибывающее из-за границы имущество не могло даже на треть покрыть запросов активно воюющих наёмнических ВВС.

В армиях Европы и других развитых стран уже давно применялось так называемое «умное» высокоточное оружие, а легионеры продолжали по старинке сбрасывать на врага обычные «тупые бомбы». И это в лучшем случае! Нередко из-за очередного «бомбового кризиса» в ход шли самопальные изделия, изготовленные в приаэродромных мастерских из обрезков труб. Поражающий эффект таких самоделок был ничтожным.

Впрочем, долгое время само появление над местом боя боевого самолёта производило на безграмотных бойцов повстанческих формирований сильнейший психологический эффект. Но со временем грозный гул моторов над головой перестал вызывать мистический ужас и панику в рядах мятежников. Многие группировки партизан, тоже поддерживаемые из-за рубежа, обзаводились современными зенитными орудиями, десятками получали контейнеры с новенькими комплектами ПЗРК. В их лагерях появились светлокожие инструкторы. Они обучали мобилизованных деревенских парней не бояться крылатых «небесных демонов», которым не страшны самые коварные колдовские заклинания, но которые беззащитны перед «духом-защитником», сидящем в трубе переносного зенитного комплекса.

Таким образом, угроза для отправляющихся на очередные боевые задания экипажей постоянно повышалась. Фактически с некоторых пор им противостоял почти столь же серьёзный противник, как и воюющим в это же самое время во Вьетнаме американцам. Но если Америка вела войну в Индокитае с использованием самых современных технологий, задействовала против партизан ужасающую огневую мощь, то большинство из тех машин, на которых летали пилоты-наёмники здесь, в Африке, не были снабжены современными навигационными средствами и РЛС, не говоря уже об управляемом оружии. Их оборонные комплексы оставались на уровне начала сороковых годов. А о таких средствах самозащиты от переносных зенитно-ракетных комплексов, которые являлись главной угрозой, как автоматы постановки дипольных отражателей, тепловые ловушки, станции предупреждения о радиолокационном облучении, системы радиоэлектронной борьбы, никто даже не мечтал. А между тем без всего этого невозможно было представить себе современный боевой самолёт.

Но чем ближе поддерживаемые СССР повстанцы приближались к столице страны, тем лучше шло дело со снабжением. Обеспокоенные тем, что в этом стратегически важном регионе «Чёрного континента» может установиться просоветский режим, американцы, наконец, зашевелились. Лётчики почувствовали это очень быстро по тому, как словно по мановению волшебной палочки в кабинах появились приборы, о которых они недавно и мечтать не смели.

Борис оказался в весьма щекотливом положении. Чтобы продолжать поиски сына, приходилось тянуть лямку авиационного ландскнехта. При этом отставной офицер ВВС Советской армии знал, что некоторые повстанческие группировки поддерживаются родной державой.

Однажды уже после посадки рядом с самолётом Нефёдова взорвалась мина – аэродром обстреляли из прилегающего леска. Осколки изрешетили борт кабины и в нескольких местах впились в дюралюминиевую спинку пилотского кресла. Из оставленного на сиденье термоса несколькими струйками выливалось кофе. Мина оказалась советского производства. Нефёдов слышал, что на заводах, где их изготавливают, окончательным монтированием готовых боеприпасов преимущественно занимаются женщины-работницы. В голове не укладывалось, что его чуть не убило изделие рук родной русской женщины…

Тем не менее факт есть факт: впервые в жизни Нефёдову приходилось идти против интересов собственной страны. Правда, вскоре его эскадрилью перенацелили на участок фронта, на котором действовали несколько криминальных банд.

Впрочем, практически все наступающие на столицу повстанческие группировки, вне зависимости от политической окраски, терроризировали мирное население не меньше, чем отходящие правительственные части. У партизан были заранее заготовлены списки тех, кто подлежит уничтожению. Причём, чтобы попасть в такой список, достаточно было просто работать в каком-нибудь правительственном учреждении, пусть даже на самой мелкой должности уборщицы или скромного клерка из бухгалтерии.

Казнили и тех, чьи дети учились в государственных школах, или кто хотя бы раз был замечен доносчиками при посещении больницы. У судей так называемых «народно-революционных трибуналов» подобные действия однозначно подпадали под страшное обвинение «Пособничество антинародному режиму». Борису это напоминало 1937 год. Правда, тогда он был молодым дураком и ни о чём не догадывался, пока за него самого не взялись лубянские костоломы во главе со школьным дружком Артуром Тюхисом. Но с наступлением хрущёвской «оттепели» у многих правоверных коммунистов и задурманенных пропагандой обывателей глаза открылись на людоедский сталинский режим.

Так что Борис не испытывал угрызений совести, отсекая бомбовым ударом лесных карателей от очередного населённого пункта или расстреливая из пулемётов нагруженных трофеями мародёров на выходе из разорённого села.

Да, это была не его война. Но если в тебе есть хоть что-то от нормального мужика, ты не сможешь сохранять нейтралитет, когда под знаменем борьбы за всеобщее равенство, социальную справедливость и прочие утопические идеалы пьяные от крови и разгульного грабежа двуногие скоты насилуют малолетних девочек и мотыгами рубят головы немощным старикам.

Впрочем, иногда его праведный гнев выходил из-под контроля. Почти в каждом человеке живут тёмные инстинкты. Кому-то везёт прожить целую жизнь, так и не узнав об их существовании. Но в некоторых обстоятельствах неприятное познание тёмных закоулков собственной души происходит очень быстро. На войне люди обычно раскрываются почти мгновенно и полностью. Так что Борис хорошо себя изучил и в определённые моменты следил за собой со стороны, не давая увлечься бойней. Ведь гильзы отстучат, а гарь в душе останется…

Если же предстояла явно грязная работа, Борис напрямую не отказывался её выполнять. Храбрость ведь не в том, чтобы лезть на рожон и пропадать ни за грош. Действуя по обстоятельствам, можно и обмануть. Для Бориса ещё была свежа история с его попыткой в открытую спасти взятого бандитами в заложники священника и последующим предательством Магнуса. Этот опыт научил его действовать хитрее.

Например, он мог «нечаянно» промахнуться мимо цели. Да так, что со стороны всё выглядело очень натурально, и никому и в голову не могло прийти обвинить пилота в том, что он намеренно позволил вражескому пополнению из трёхсот насильно забритых в солдаты мальчишек укрыться в системе подземных туннелей-убежищ, обозначенных на карте как «железный треугольник».

Другой придуманный им приём заключался в том, чтобы во время вылета на разведку сбросить над деревней несколько листовок – дабы предупредить гражданское население о грядущей бомбардировке. Прочитав сообщение, местное население со всем своим скарбом и скотом уходило из деревни на один из окрестных холмов, откуда наблюдало за работой налетевших штурмовиков, пилоты которых не могли понять, почему селение внизу выглядит обезлюдевшим… По завершении авиаудара крестьяне возвращались домой и приступали к ремонту своего нехитрого жилья.

Но однажды Нефёдов получил откровенно людоедский приказ. Хотя формально Борис теперь считался «скунсом», но ему время от времени доверяли ответственные задачи как первоклассному лётчику. Приказ отдал лично командир легиона Макс Хан. Макс не мог (а может, и не хотел) пока переводить Нефёдова в другую эскадрилью, играя в сложную и непонятную Борису игру против Хенка.

Немец был сложной личностью. Жестокость и прагматизм бизнесмена, зарабатывающего на войне, уживались в нём с сентиментальностью. Иногда в словах и поступках бывшего гитлеровского офицера чувствовались проблески доброты и сострадания. Однако прежде всего Хан считал себя командиром. А потому, бормоча себе временами под нос самые ядрёные немецкие ругательства, он чётко и деловито ставил подчинённым боевую задачу, двигая мягким карандашом по карте к целям, заранее обозначенным красными крестами:

– Идёте вот этим маршрутом. Высыпите эту мерзость здесь и здесь.

Когда Нефёдов узнал, какое задание ему предстоит выполнить, у него от гнева сами собой сжались кулаки. Его обветренные скулы свело, а с языка вот-вот должны были сорваться отборные ругательства.

Макс всё понял. Он неплохо помнил характер своего бывшего курсанта и понимал, что давить на него бесполезно. Поэтому немец не стал вдаваться в рассуждения, а просто велел подчинённому следовать за собой. Они пришли в служебный кабинет Хана.

– Садись, – холодно бросил хозяин, указав посетителю на стул. Он запер дверь на ключ, потом достал из сейфа бутылку «Смирновской», разлил водку по стаканам. Себе половину, Борису – полный. Всё это молча, со злой решительностью в движениях.

– Выпей! – сердито велел Макс и напомнил: – Я ведь предупреждал тебя, когда ты только появился здесь и просил взять тебя на работу, чем придется заниматься. Ты согласился ради сына… Так в чём проблема?

Борис осушил содержимое своего стакана и с удовольствием сообщил:

– Проблема в том, что в гробу я видел твой легион! Сам лети и разбрасывай это дерьмо.

Хан некоторое время озадаченно разглядывал обнаглевшего смутьяна, потом вдруг примирительно похлопал его по плечу:

– Ладно. Как говорят у вас в России: «Не лезь в бутылку». Ты нужен мне. И я обещаю при первой возможности перевести тебя в другую эскадрилью. Но сейчас надо выждать. Хенк только и ждёт обвинить меня в протекционизме любимчикам.

Немец конспиративно понизил голос:

– И потом моё дело отдать приказ, а как ты его выполнишь – это уж от тебя зависит.

Борис догадался, куда клонит командир, и кивнул.

Вместе с Нефёдовым ведомым должен был лететь уже хорошо знакомый ему Ян Замбах, или Пан Поручик, как его здесь звали. Слушая, что говорит командир на предполётном инструктаже, поляк с безучастным видом покручивал на большом пальце ноги шлёпанец. Мысли его, похоже, порхали далеко отсюда.

Однако стоило Хану осведомиться: ясна ли лётчикам задача, как Замбах в своей неторопливой манере задал несколько толковых уточняющих вопросов о погоде и возможных местах засад вражеских зенитчиков.

К своей работе Замбах привык относиться профессионально. Свою службу он начал практически в одно время с Нефёдовым. Но менее ярко. В училище его считали середнячком. Во время недолгой польской компании 1939 года Замбах ничем себя не проявил. После поражения Польши он бежал от немецкой оккупации вначале в Румынию, а потом во Францию. 12 мая 1940 года, сразу после нападения гитлеровцев на эту страну, Замбах вместе с другими пятью лётчиками-поляками был направлен в 346-й авиаполк ВВС республики. Воевал он на истребителе MS.406. Под натиском вермахта часто приходилось менять аэродромы и работать до полного изнеможения, совершая по шесть вылетов в день. Но и вторая война в боевой карьере поляка завершилась с нулевым счётом.

Когда над Дюнкерком ещё шли воздушные бои[5], Ян Замбах и несколько других польских пилотов по другую сторону Ла-Манша приступили к подготовке в учебном центре в Истчерче для полётов на истребителе Hurricane Mk I. Находящееся в изгнании в Лондоне, польское правительство, по соглашению с англичанами, начало формировать польские добровольческие части в составе королевских ВВС. После трёх недель интенсивных полётов и занятий теорией выпускника ускоренных курсов поручика Замбаха зачислили в 303-ю «польскую» эскадрилью. Это произошло 5 августа 1940 года. А уже 8 августа Замбах одержал свою первую победу в «Битве за Британию». Долгожданным трофеем стал «Мессершмитт» Bf 109 кавалера рыцарского креста обер-лейтенанта Эгона Лея. Удача отвернулась от удачливого немецкого аса всего через два часа после того, как товарищи по 2-й эскадре люфтваффе торжественно увенчали его лавровым венком в честь одержанной сотой победы и вручили соответствующим образом украшенного поросёнка с нарисованной на боку цифрой 100…

В эти жаркие дни англичанам часто приходилось сражаться в меньшинстве. Успевшие к этому времени завоевать почти всю Европу, немцы обладали громадным боевым опытом. На вооружении нацистских истребительных эскадр находился лучший на тот момент истребитель в мире «Фокке-Фульф-190». Но Замбах принадлежал к числу тех немногих гениев войны, кого осознание «безнадёжности ситуации» только заводит. Его организм был устроен таким образом, что чем сильнее был противник, тем увереннее поляк себя чувствовал. Кого-то страх парализует, а кого-то, напротив, мобилизует. Вскоре Замбах узнал нехитрую рецептуру победы над «бошами»: не принимай бой на вертикали, где у «фоккеров» и «мессеров» неоспоримое преимущество; навязывай им предельно жёсткий ближний бой на виражах; сразу старайся выбить лидера вражеской группы…

Всего в ходе «Битвы за Британию» польский доброволец сбил достоверно 13 самолётов люфтваффе и ещё три «вероятно». При этом один раз он был в миллиметре от гибели. В разгар одного из боёв неожиданно вспыхнул мотор «Харрикейна». Замбах сумел покинуть горящий самолёт и даже благополучно раскрыл парашют. Но сильный порыв ветра загасил купол. К счастью, до поверхности моря оставалось немногим более ста метров.

Ян приземлился примерно в 7 километрах от мыса Портленд-Билл. Лётчик оказался в сильной быстрине. Течение подхватило его и поволокло вначале к Шемблским рифам и далее в сторону острова Уайт. Дело было на закате. Вышедшее в море спасательное судно его сразу потеряло. Капковый спасательный жилет спас лётчику жизнь в бою, сыграв роль доспеха – защитив его от осколков. Но жилет помогал приземлившемуся в море пилоту продержаться на воде лишь первые два часа. Он был устаревшей конструкции без дополнительных воздушных карманов (по иронии судьбы более современную модель польская эскадрилья должна была получить буквально на днях). По прошествии четырёх часов жилет становился абсолютно бесполезным, поскольку капок набирал слишком много воды…

К счастью, раньше, чем это произошло, аварийный фонарик Замбаха случайно заметили с небольшой шхуны. Рыбаки вышли на промысел ночью, чтобы избежать атак рыщущих над проливом германских самолётов. Они и выловили Яна. К этому времени сбитый лётчик провёл в штормовом море почти четыре часа и успел получить сильное переохлаждение. К тому же он так наглотался солёной воды, что последующие несколько месяцев регулярно ощущал приступы тошноты.

Под конец войны Замбах получил звание груп-кэптен. Он был награждён несколькими орденами, в том числе польскими: крестом «Виртути Милитари» и Серебряным крестом (высший польский орден), а также английским крестом «За лётные заслуги» и пряжкой к нему (дважды), а также «Крестом доблести». Но из-за шероховатостей характера и прошлых прегрешений классической военной карьеры Замбах сделать так и не смог. Хотя уже через несколько недель после начала службы в польской эскадрилье его назначили сперва командиром звена. А потом, когда были тяжело ранены сразу оба командира части – скуадрон-лидер Келлет и майор Краснодебский (у части было два командира – от польских эмигрантских ВВС и от британских), именно Замбаху поначалу было решено доверить «303-ю». Но затем всплыла ещё довоенная история об обвинении Замбаха в какой-то тёмной истории, связанной с появлением поддельных злотых в самом фешенебельном казино Варшавы «Европа». В консервативных британских ВВС к подобным историям относились крайне щепетильно. Неудивительно, что в итоге вице-маршал авиации Кейт Парк, командир 11-й авиагруппы, назначил вместо Замбаха командиром польской эскадрильи Витольда Урбановича. А Замбах так и не поднялся по карьерной лестнице выше командира звена. Впрочем, он остался жив, несмотря на массу опасных приключений. И это уже было немалым достижением…

В 1942 году фронтовая судьба забросила Замбаха на Тихий океан. Вначале как харизматичную фигуру его командировали в США для агитации американцев польского происхождения вступать в возрождённые польские ВВС. Оттуда по специальному приглашению американского командования он отправился на Филиппины, чтобы провести несколько рекламных вылетов в рамках данной призывной кампании и затем планируя вернуться обратно в Великобританию. Но рекламный тур закончился для Замбаха пленом.

На рассвете 9 апреля 1942 года вопреки приказу генералов Дугласа Макартура и Джонатана Уэйнрата генерал-майор Эдвард Кинг, командующий лусонскими силами, отброшенными на Батаанский полуостров, сдал японцам свою группировку. Успевший совершить четыре боевых вылета и даже сбить японский истребитель Ki-43 Hayabusa, Замбах из-за проблем с горючим не смог вовремя покинуть обречённый гарнизон и оказался в числе 75 тысяч страдающих от болезней, истощённых американских и филиппинских солдат и офицеров.

Японские тыловики оказались не готовы к принятию такого огромного количества военнопленных, и это определило судьбу многих из сдавшихся. Хотя во время переговоров об условиях капитуляции Кинг просил японского командующего обращаться с его людьми удовлетворительно и даже подарил японцу свой пистолет вместо потерянного им меча. На это японский генерал галантно ответил: «Мы не варвары». Однако стоило американцам сложить оружие, как они немедленно были ограблены. У пленных отобрали личные вещи, в том числе фляги с водой и продуктовые пайки. Затем их погнали в лагерь военнопленных по разбитым дорогам с щебёночным покрытием в густой пыли. Этот почти стокилометровый отрезок остался в истории под мрачным названием «Батаанский марш смерти».

По дороге японские конвоиры без всяких причин убивали безоружных людей. Любое выражение недовольства каралось немедленно смертью. Для раненых, военнослужащих медицинских подразделений, имевших статус некомбатантов, подпадающих под защиту Женевской конвенции, и женщин из состава женского вспомогательного корпуса армии США никаких послаблений не делалось.

Видимо, конвоиры получили от своих командиров указания всячески сокращать толпу дармоедов, которые в лагере будут только объедать находящихся на передовой доблестных воинов императорской армии. Того, кто не мог идти, пристреливали или добивали прикладами. Несчастным рубили головы, перерезали горло. Но это были ещё наиболее милосердные действия по сравнению с закалываниями штыками, изнасилованиями, вспарыванием животов. Во время многочасового марша пленных не кормили и не давали пить. И это под палящим тропическим солнцем! Только во время остановки на ночь часть пленных получали жалкую горсть еды и несколько глотков вонючей тухлой воды из большой дубовой бочки. Вода была отвратительного качества. Грязно-бурого цвета. В ней плавали черви и долгоносики. Но обезумевшие от жажды люди били и топтали друг друга, чтобы пробиться к заветной бочке, прежде чем в ней кончится вода.

Тех, кто пытался сохранить облик цивилизованного человека и поддерживать слабого товарища, тоже убивали. По упавшим, но ещё живым людям проезжали японские танки. Мотоциклисты выставляли длинные винтовочные штыки-ножи на уровне шеи и мчались вдоль строя бредущих по дороге пленных, нанося им смертельные порезы.

По пятам колонны двигались стаи одичавших собак, которые без разбора набрасывались на живых и мёртвых. В небе над дорогой, обочины который были завалены трупами, постоянно кружили тысячи крылатых падальщиков. За первые три дня страшного марша колонна пленных сократилась примерно на две тысячи человек.

Оказавшись в колонне пленных, Замбах первым делом снял с себя форменную рубашку с нашивками в виде авиационных крылышек. Немногочисленные пленные лётчики вызывали особую ненависть конвоиров и их убивали первых и с особой жестокостью.

Но оставшись под безжалостным солнцем с обнажённым торсом, через несколько часов пути Ян сильно обгорел. Поэтому, когда во время короткой остановки рядом умер от обезвоживания капрал, Замбах сразу стащил с него гимнастёрку. На рубашке не было нашивки с фамилией её прежнего владельца, только шеврон на рукаве. Но в нагрудном кармане имелась зажигалка с гравировкой «Dear Uncle Sam» (каким-то образом при обыске конвоиры её не нашли). Прочитав надпись на блестящей вещице, Замбах, несмотря на весь трагизм ситуации, невольно улыбнулся. Теперь он знал, как зовут его спасителя. Это была популярная на Филиппинах кличка американских военнослужащих и вообще всех американцев. Брошенные на Батаане Соединёнными Штатами «батаанские битые ублюдки» (в смысле незаконнорожденные дети от местных женщин, которые часто отказывались от младенцев из-за невозможности прокормить их и чтобы избежать позора) вырастали и говаривали про себя: «Ни тебе мамы, ни папы, ни дяди Сэма (Uncle Sam – в переносном значении: Соединённые Штаты Америки).

На третью ночь Замбах и ещё двое пленных сбежали. Сделать это было не сложно. Во время ночных остановок японцы небрежно организовывали охрану, будучи уверенными, что пленные так обессилены и психологически подавлены, что не смогут бежать. К тому же вокруг на сотни километров простирались непроходимые джунгли и малярийные болота. Во мраке блестели сотни пар жадных глаз. Уже попробовавшие человечины псы нетерпеливо выли в ожидании нового дня и нового пиршества…

Напоследок беглецам удалось выкрасть из японской машины флягу с водой и трофейный американский рацион для джунглей, состоящий преимущественно из всякой сладкой ерунды. Когда шли напряжённые бои, «Джи-Ай»[6] обычно ели только сладости и жевали резинку, а всё остальное выбрасывали. Поэтому штурмовой рацион солдат, воевавших на Тихом океане, был составлен из этих предпочтений – в нём имелось 28 кусочков самых разнообразных твёрдых сладостей, сгущёнка, жевательная резинка, сигареты и немного «нормальных» продуктов в виде банки консервированного мяса, пачки галет, мешочка сухофруктов.

Продукты они разделили по-братски. Жадно наворачивая после нескольких дней голодовки тушёнку, Замбах с недоумением вспоминал, с каким презрением знакомые американцы относились к консервированному мясу, которое у них называлось «спамом». Он даже видел карикатуру в журнале «Янк», на которой два солдата-парламентёра с белым флагом говорят офицеру противника: «Нас послали сказать, что мы сдадимся, но при условии, что в плену нас не будут заставлять есть любимое американское лакомство “Спам”». Но это было до настоящего плена. Теперь многие сдавшиеся японцам американцы, получая на день лишь горсть риса, могли только мечтать о такой роскоши, как тушёнка…

Итак, кое-какая еда у беглецов имелась. А из-за воды у них почти сразу началась вражда. Поэтому Замбах решил, что не будет претендовать на содержимое фляги, чтобы не ссориться со своими спутниками: тридцатилетним занудой с большой плешью на темечке – каким-то штабным работником и совсем юным морпехом. Ян также уговаривал товарищей не есть сладости, которые только разжигают жажду, а питаться тем, что может дать лес. Он также показывал, как собирать с листьев росу и влагу, содержащуюся в некоторых растениях, чтобы утолить жажду. Но его не слушали.

Перед турне на Филиппины Замбаха, как и всех следующих в тропики военнослужащих, снабдили брошюрой «Как выжить в джунглях». Во время долгого перелёта Ян от нечего делать изучил инструкцию от корки до корки, не догадываясь, что скоро полученные знания ему очень пригодятся. Изданный армейским издательством буклет был написан очень толково, снабжён цветными иллюстрациями и содержал массу ценных рекомендаций. Благодаря полученным знаниям Замбах знал, что можно найти вполне пригодную для питья воду, просто наблюдая за птицами и насекомыми; что в джунглях можно не бояться голодной смерти, если ты будешь питаться насекомыми. Важно только уметь отличить пригодных для еды и богатых протеином гусениц и жуков от ядовитых.

Замбах пытался рассказать обо всём этом своим спутникам. Морпех шутливо отвечал, что лучше съест собственные ботинки, чем положит на язык таракана. А канцелярист раздражённо в ответ советовал поляку не слишком умничать.

Вообще штабной вёл себя очень заносчиво. Уверял, что год прослужил в генеральном штабе и вообще он, мол, большая птица и его обязательно станут искать: «Главное, суметь сообщить о себе, и вы увидите, что за мной обязательно пришлют спасательный самолёт или подводную лодку».

У него была невероятно длинная аристократическая фамилия, которую невозможно было запомнить. Ян не раз задавался вопросом и раньше, встречаясь с чудаками, именующимися столь пространно, к чему им такие сложности. Ведь всё равно за исключением специально подготовленных церемониймейстеров ни у кого не хватит терпения поприветствовать тебя по всем правилам. В любом случае всё ограничится обыкновенным: «Привет, Джэк!» или: «Как дела, старина Пол?»

В конце концов Ян решил, что таким образом лишённые талантов люди пытаются выглядеть более значительными, выпендриться. Видимо, те, в чьих жилах текла изрядная доля «голубой крови», стремятся изначально выделиться в любой среде, обозначить свои претензии на исключительное положение. Но штабисту его фамилия помогала мало, во всяком случае в их тесной компании. И мужика злило, что спутники не воспринимают его всерьёз, а мальчишка – тот и вовсе не признаёт ничьих авторитетов и норовит сделать лишний глоток из фляги.

Вообще штабист производил какое-то серое впечатление. Лицо у него было правильное, но какое-то слишком типичное, невыразительное, будто стёртое, – лишённое индивидуальности. Да и все повадки выдавали в нём человека мелочного, скучного и трусливого. Если в присутствии такого чистоплюя карманник стащит кошелёк у прохожего, он не бросится ловить вора, рискуя напороться на нож, а лишь подмигнёт полицейскому и тут же уйдёт, чтобы избежать мести дружков преступника.

Яну больше импонировал его молодой спутник. Замбаха очень впечатлило, как во время побега морпех, из мальчишеского лихачества, на прощание снизу, подобно бейсбольному игроку, швырнул камень в японского часового, и тот беззвучно рухнул на землю и больше не поднялся. Не было сомнения, что паренёк – настоящий герой и таким же образом не раз швырял гранаты в противника… Похоже, он был недавним молодым салагой из последнего перед сдачей гарнизона пополнения. Обычно новичков прямо после прибытия отправляли маленькими партиями на передовую. По странному стечению обстоятельств это почти всегда происходило вечером. Не имеющие друзей и навыков, необходимых для выживания в смертельной обстановке, новобранцы массами гибли в первом бою, не успев даже сообщить, как их зовут, более опытным товарищам по взводу. Выживали лишь самые приспособленные. К таковым и относился спутник Замбаха. Он никогда не унывал, быстро психологически и физически приспосабливаясь к самой тяжёлой обстановке. Он рассказал Яну, что при отправке на фронт получил скверные ботинки, не подходящие для жаркого влажного климата. Так что в джунглях из-за невозможности просушить обувь и одежду у него быстро развилась «траншейная стопа» – кожное заболевание ног, выражающееся в их гниении. В его взводе из-за того, что война затягивалась и верх начинали брать японцы, утвердилось мнение, что домой можно вернуться относительно целым, только если повезёт и ты получишь ранение на миллион долларов – Million dollar wound. Испорченные ноги тоже не подпадали под категорию особенно тяжёлых – при своевременном обращении в санчасть можно было избежать ампутации конечностей и инвалидности, зато почти стопроцентно гарантировали отправку в Штаты.

Но молодой десантник не спешил домой. Сперва он должен был заслужить пару медалей и сержантские нашивки. Поэтому когда вражеский снайпер подстрелил одного его сослуживца по взводу, парень сразу переоделся в его ботинки и продолжил воевать. Вот такой это был прирождённый солдат… И кто бы мог подумать, что вскоре он будет предательски убит своим же товарищем.

Во время ночного привала тыловой деятель, который при другом раскладе всю войну мог бы провести, занимаясь канцелярской работой, и который до службы в армии работал в бостонском музее изящных искусств, ударил палкой по голове спящего морпеха, чтобы больше не делить с ним флягу… Похоже, что убийство морпеха стало первым ярким настоящим поступком в его жизни.

Правда, наутро штабист выглядел потрясённым от осознания содеянного. Полный раскаяния, он плакал и предлагал похоронить убитого мальчишку, чтобы его тело не досталось падальщикам. Замбах промолчал, только выразительно посмотрел на говорящего. Время ли хоронить мёртвых, когда они сами имеют небогатые шансы далеко уйти от идущей по пятам смерти.

Когда вода во фляге кончилась, штабист наполнил её из какой-то лужи. Замбах принялся уговаривать товарища не сходить с ума. Он снова стал показывать спутнику, как можно собирать по каплям дождевую воду с широких листьев тропических растений, чтобы приглушить чувство жажды. Но бывший искусствовед только грязно ругался на советчика. Вскоре у него начались проблемы с животом, а потом он не смог идти. Замбах пытался тащить товарища на себе, но оказался слишком слаб для этого, так что через несколько километров они оба поняли, что дальше пойдёт только один из них. И тогда штабист совсем раскис. Этот взрослый мужчина плакал и вспоминал маму, когда Замбах уходил. Странно, но за всю дорогу он ни разу не вспомнил о какой-нибудь женщине – жене или хотя бы любовнице. Лишь однажды задумчиво заметил, когда разговор на привале зашёл о женщинах:

– Величайшее проявление любви – это герпес… – Затем вскинул испытующий взгляд на Замбаха, которого удивила странная фраза: – Вот вы смогли бы поцеловать дорогую вам женщину с отвратительной болячкой на губе или иным дефектом? Ведь принимать свою избранницу надо всякой. А иначе это не любовь, верно? Я же для этого слишком брезглив… Жажда помутила мой разум и заставила лакать воду из грязной лужи, но мысль, что мои останки будут разлагаться в этом лесу, сводит меня с ума.

Он явно предчувствовал свою смерть.

На прощание Ян предложил помочь товарищу умереть, чтобы звери не начали терзать его заживо, но штабист отказался…

Идти было мучительно трудно. Одежда Замбаха не спасала его от трудностей пути. Шорты, очень удобные в жарком влажном климате тропиков, если большую часть времени ты проводишь в кабине самолёта или в аэродромном баре, совсем не подходили для джунглей. На ногах постоянно появлялись всё новые волдыри и порезы. Оголённые части тела привлекали малярийных комаров. С ботинками дело обстояло ещё хуже: на вторые сутки пути подошва одного из них осталась в глубокой луже. Когда-то один приятель признался Замбаху, что война научила его любить удобную прочную обувь и мягкие воротники. Что ж, с этого дня Ян тоже с особым пиететом стал относиться к привилегии носить просторные прочные ботинки…

Он смутно помнил, как вышел к какой-то деревне. Ему фантастически повезло целых три раза. Во-первых, он не умер во время долгих блужданий по джунглям. Во-вторых, жители села считали японцев оккупантами и симпатизировали европейцам. До войны белые миссионеры и колониальные чиновники лечили их, учили их детей грамоте. И в-третьих, он оказался в нужном месте и в нужное время.

Замбаха спасли скауты из команды дальней разведки 1-й кавалерийской дивизии. «Следопыты» случайно оказались рядом – они искали пропавший транспортный самолёт с каким-то важным чином на борту, который, по всей видимости, перехватили японские истребители. Место падения «Дугласа» разведчики так и не нашли и возвращались на базу. Они захватили раненого лётчика с собой. Перед уходом к побережью Замбаху удалось уговорить командира разведгруппы послать двух бойцов к тому месту, где он оставил своего ещё живого спутника. Вечером рейнджеры вернулись. Они принесли только личный жетон штабиста, так называемый «собачий ярлык». Этот прямоугольник из нержавеющей стали с выбитыми личными данными военнослужащего было всё, что осталось от заносчивого аристократа, до которого добралась стая падальщиков. По дороге Замбах случайно услышал, как один из ходивших на поиски штабиста солдат с грустной иронией рассказывал сослуживцу:

– Говорят, что толщина наших «собачьих ярлыков» выбрана с таким расчётом, чтобы можно было просунуть эту стальную пластинку между зубов покойника или хотя бы легко прибить к стволу дерева над его могилкой. Но того парня так разметали по лесу, что у него ни зубов не осталось, ни других частей тела, которые можно было бы собрать для захоронения…

Ночью разведчиков взяла на борт летающая лодка Catalina ВМС США. На память об этом эпизоде своей короткой службы на Тихом океане Замбах получил «Американско-тихоокеанскую медаль» и увеличенную печень на память о перенесённой малярии. Через три месяца, проведённых в американском госпитале, Замбах вернулся в Великобританию и продолжил службу в 303-й авиаэскадрилье…

В январе 1943 года командование польских ВВС объявило набор добровольцев для формирования авиагруппы, направляемой в Тунис. В число 16 пилотов, отобранных для этой миссии, вошёл и Замбах. Так он впервые оказался в Африке. Потом успел повоевать в Сицилии. Две свои последние победы Ян одержал в «День Д» во время высадки союзников в Нормандии.

В последние месяцы войны Замбаха, несмотря на то, что он не занимал сколь-нибудь серьёзный пост, командировали на стажировку в комадно-штабной колледж США. Своими нетрадиционными взглядами на тактику воздушного боя и личной харизмой Замбах произвёл такое сильное впечатление на американцев, что бригадный генерал Эдмунд Клэйтон Линч предложил ему: «Одно ваше слово – и завтра вы станете американцем». Это было весьма своевременное предложение, ибо возвращаться всё рано было некуда. По итогам ялтинской конференции союзников Польша вошла в зону влияния СССР. Сослуживец Замбаха талантливый польский лётчик-истребитель, одержавший в период «Битвы за Британию» 14 личных побед и ещё две групповые, Станислав Скальский отклонил предложенные должности в ВВС Великобритании, США и Пакистана и вернулся на Родину. В 1948 году он был арестован по ложному обвинению в шпионаже в пользу Запада и приговорён к смертной казни. Такая же судьба ожидала и других «англичан», принявших приглашение вернуться на родину от президента Болеслава Берута – ставленника Сталина. Но дальновидный Замбах не вошёл в их число.

После войны переход к мирной жизни многим лётчикам давался с трудом. Некоторые так и не смогли найти нормальную работу и приспособиться к размеренному существованию. Несколько известных асов покончили жизнь самоубийством. Кто-то опозорил своё имя участием в криминальных историях.

Замбах тоже долго пытался найти себя на «гражданке». Несколько месяцев Ян проучился в Имперской школе лётчиков-испытателей в Боскомб Дауне. Но в привилегированном учебном заведении царили довольно строгие порядки, а Замбах за годы службы в армии успел порядком устать от казарменных взаимоотношений.

Оставив на время лётную профессию, поляк устроился торговым агентом в эквадорский филиал компании «Америкэн фрут». В то время он зарабатывал мало и носил пристёгнутые манжеты, ибо не мог себе позволить купить дюжину приличных сорочек, чтобы менять рубашки каждый день. У него не было лишних десяти долларов на оплату услуг прачки, и потому он стирал своё бельё сам. Но столь убогая жизнь не могла длиться долго. Авантюристы часто умирают молодыми, но зато они обладают великолепным чутьём на благоприятные возможности. За относительно короткий срок Замбах побывал ловцом жемчуга на Таити, вышибалой, автогонщиком. С его стороны это было паническим бегством от серой обыденности с топором вечного безденежья в замахе.

Затем на паях с одной знакомой американкой – вдовой спичечного короля со Среднего Запада, с которой он случайно познакомился, когда она отдыхала на Таити, отставной офицер решил основать собственную авиакомпанию, которая занялась бы грузовыми перевозками между Штатами и Европой. Взяв деньги у компаньонки, Замбах приобрёл у британских ВВС несколько списанных бомбардировщиков. Благодаря полезным знакомствам в армейской среде он получил большую скидку при покупке. Оставалось немного модифицировать самолёты для своих целей. Для этого требовалось немного: на скорую руку укрепить пол в грузовой кабине, прорезать более вместительную дверь в фюзеляже – и грузовой самолёт готов. Сертификаты лётной годности для своих «рабочих лошадок» от федеральной авиационной администрации Соединённых Штатов и соответствующего британского департамента Замбах получил в рекордные сроки, опять же благодаря нужным связям.

Бизнес сразу стал процветающим благодаря тому, что его основателям удалось первыми занять пустовавшую нишу. Вскоре Замбах даже стал подумывать об увеличении своего флота за счёт приобретения двух слегка подержанных DC-6C у компании Slick Airways, способных перебрасывать через Атлантику 13 тонн груза со скоростью 500 километров в час.

Всё шло без сучка без задоринки, пока не случилась беда. Стоит кому-то вообразить себя пупом вселенной, новым олигархом, как мир тут же щёлкает зарвавшегося крутышку по носу. Во время одного совершенно рядового рейса самолёт компании оказался в грозовом фронте. Обойти его не представлялось возможным. Турбулентные вихри внутри облаков стали швырять многотонную машину, как мячик для пинг-понга. Затем по неизвестным причинам на борту возник пожар. По одной из версий, в самолёт попала молния. Однако у экипажа было достаточно времени для спасения. Поэтому все, кто находился на борту летающего грузовика, успели спастись за исключением одного – совсем ещё юнца, который в злополучном рейсе исполнял обязанности радиста. Самолёт упал не в океан, а на ирландское побережье. Поэтому властям удалось достаточно точно установить причины трагедии. Расследование показало, что парашют погибшего находился в нерабочем состоянии.

А случилось, видимо, вот что: неопытный мальчишка повёл себя слишком самоуверенно. Перед полётом он не стал пристёгивать карабины парашютной сумки к кольцам ремней обвязок, как того требовала инструкция. Возможно, радист полагал, что успеет сделать это, если что-нибудь пойдёт не так. А ещё более вероятно, что, как и многие новички, он вообще не допускал мысли, что с самолётом может приключиться что-то нехорошее. В результате при внезапном возгорании машины паренёк скорей всего запаниковал и поэтому не смог быстро отыскать крючья карабинов и кольца, чтобы соединить их.

Налицо был нелепый несчастный случай. Но у погибшего радиста оказался дядя-журналист, который, не удовлетворившись заключениями проводившей дознание комиссии, начал собственное расследование. Замбах смог бы замять это дело, если бы не появился газетчик. Тот оказался очень настырным и раскопал, что на месте падения самолёта местные полицейские обнаружили контрабандный груз. Но почему-то их докладная записка была проигнорирована лондонскими следователями и не вошла в заключительный доклад комиссии. Замбаху это молчание ответственных лиц стоило тридцать тысяч фунтов. Но после публикации сенсационного материала на уличённых в серьёзном преступлении владельцев разбившегося «Ланкастера» ополчилась целая армия следователей и прокуроров, разных проверяющих.

Вскоре компанию «Замбах и Ко» лишили права заниматься авиаперевозками на территории Соединённого королевства. Затем лицензию отозвали и в США. Сразу вслед за этим фирма была признана банкротом, и компаньонша поспешила взыскать через суд с бывшего любовника и партнёра свои деньги. С помощью команды первоклассных адвокатов мстительная вдова буквально раздела героя-лётчика до носков. А то немногое, что у Замбаха ещё осталось, пришлось потратить на собственную защиту в суде, чтобы избежать тюрьмы. Так что обратно в Европу недавний авиамагнат путешествовал не в каюте, а в кочегарке ржавого закопченного парохода, отрабатывая лопатой свой круиз. Но он не унывал.

В середине 1950-х отставной лётчик обосновался в Париже, стал менеджером по закупкам продуктов в сетевой ресторанной компании. Затем выгодно женился и открыл собственное заведение. Причём венчание происходило на высоте трёх тысяч метров в открытой всем ветрам кабине старого самолёта времён Первой мировой войны, специально арендованного женихом для такого случая. Единственной проблемой стало отыскать падре, который согласился бы на столь необычную церемонию. Согласно сценарию венчания парашют полагался только священнику, ибо молодые сознательно доверили себя в этот знаменательный день Божьей воле. И хотя моторы древнего аэроплана давно выработали свой век и в любой момент могли скончаться, молодые были счастливы, словно их несли не латаные-перелатаные крылья, а сами ангелы. Сияющая и бледная невеста, отвечая на вопрос святого отца, согласна ли она выйти за этого мужчину, экзальтированно воскликнула: «Он мечта всей моей жизни!»

За невестой Замбах получил не только солидное придание, но и пропуск в высшее парижское общество. Но всё это не приносило ему настоящего удовлетворения. Прирождённый авантюрист не мог вести размеренную обеспеченную жизнь, развлекая себя посещениями великосветских салонов, скачек и кабаре. Всё это довольно быстро ему наскучило.

Замбаху, как воздух, нужны были сильные впечатления, адреналин, иначе он закисал. Услыхав про формирование в далёкой Катанге (провозгласившей независимость бывшей бельгийской колонии Конго в Африке) собственных военно-воздушных сил, польский легионер немедленно предложил свои услуги. Ему были рады. Кое-какой опыт по части наёмничества у Замбаха уже имелся. В 1948 году по личному приглашению полковника Анри Гибо он успел недолго повоевать в Индокитае в составе штурмовой эскадрильи Французского Иностранного легиона.

Теперь в Африке Замбах встретил нескольких своих сослуживцев по Иностранному легиону.

Вооружение катангских ВВС изначально состояло из шести учебных самолётов Havard, закупленных по случаю в Швейцарии. Причём каждая машина имела имя собственное: «Громобой», «Длинный дракон старого Динки», «Рыжая Лу» и т. д.

Служба в Катанге завершилась для Замбаха в январе 1963 года. Когда мятежная провинция была занята федеральными войсками, на лётчиков-наёмников была устроена настоящая охота. Замбах чудом успел унести ноги. А двое его товарищей по эскадрилье приняли мученическую смерть, заживо сгорев на костре под улюлюканье довольной солдатни.

Однако приключения продолжались: Замбах предпринял неудачную экспедицию в Руанду, где, по некоторым сведениям, бывший премьер-министр Катанги спрятал коллекцию бриллиантов и другие сокровища. Затем он подписал контракт с правительством Биафы (провинция Нигерии), также возжелавшей независимости. В Биафре Замбах объявился под псевдонимом Джон Браун, взяв имя известного американского бунтовщика. Там поляк летал на бывшем американском бомбардировщике В-26 Invander и прославился атакой эсминца «Нигерия», сбросив на корабль гроздь самодельных бомб. Потопить эсминец не удалось, но зато о загадочном лётчике с повадками камикадзе написали чуть ли не все крупнейшие газеты мира. Его ставки как наёмника резко взлетели вверх. Так что последующие контракты Замбах подписывал на эксклюзивных условиях, получая вдвое больше своих менее знаменитых коллег…

Борис симпатизировал бородачу. Хоть они и по-разному смотрели на многие вещи, но в чём-то были одного поля ягоды. Нефёдову импонировала внешне неторопливая, полная спокойного достоинства манера поляка вести себя. Голос его звучал не громко, но внушительно. Двигался этот долговязый жилистый мужик с ленцой. Но это была обманчивая расслабленность человека, обладающего молниеносной реакцией и скоростью чемпиона по боксу в лёгком весе.

И ещё Борис сразу почувствовал, что Пану Поручику можно доверять. У него было обветренное покрытое морщинами лицо мужественного конкистадора, привыкшего встречать опасность лицом к лицу. Встретившись взглядом с глубоко посаженными светло-голубыми глазами напарника, Борис колебался всего несколько секунд, прежде чем довериться ему. Поляку план понравился. Похлопав рукой по висящей на его широком ремне-патронташе огромной револьверной кобуре, Борода сказал так:

– Предложи мне это кто другой, я решил бы, что передо мной провокатор местной секретной полиции, и немедленно пустил бы ему пулю в лоб. Но тебе, Эрнест, я верю. Я много слышал о твоей работе здесь. Ты не трус и не будешь крысятничать, чтобы поскорее получить свои деньги и свалить с этой почти проигранной нами войны…

Потом словно тень прошла по мужественному бронзовому лицу поляка. Бесстрашный авантюрист вмиг помрачнел и задумчиво проговорил:

– Только надо всё сделать так, чтобы Хенк-бомбардировщик ни о чём не узнал, иначе с нас шкуру живьём снимут, выдубят её, как следует, и натянут на местные барабаны. Макс Хан другое дело! Он свой пан. С ним можно и шнапс дринкинг и откровенно мовить[7].

Некоторое время назад американцы доставили в Морганбург пробную партию новых боеприпасов. Это были мины-ловушки швейцарского производства, замаскированные под яркие игрушки, пакетики с леденцами, пластиковые часики и прочие привлекательные для детей безделушки и сладости. Это варварское оружие было запрещено международной конвенцией, но американские ВВС тайно применяли его во Вьетнаме. Кое-что перепало и дружественному африканскому режиму.

Едва узнав, что´ в контейнерах, Хан попытался сразу избавиться от этой мерзости, приказав водителю армейского грузовика по-тихому вывезти ящики с авиабазы и закопать в тихом месте за городом. Ведомость на получение груза Хан порвал и выбросил в первую попавшуюся урну. Взамен шофёр получил путевой лист на вывоз мусора.

Через час на аэродром примчался Хенк-бомбардировщик в сопровождении дюжины сотрудников тайной полиции.

Кто-то из тайных осведомителей на аэродроме «настучал» Глоту. Хенк продемонстрировал немцу тщательно склеенную из бумажных клочков ведомость на получение спецбоеприпасов и потребовал предъявить их для ревизии…

Хана едва не отстранили от командования ВВС и не отдали под суд по обвинению в саботаже. Как Макс ругал себя, что поддался чувству и так подставился. Мерзкий южноафриканский удав уже фактически обмотал его своими кольцами и начал душить. Макса спасла лишь выдержка водителя грузовика, который на допросах в секретной полиции упорно твердил, что господин Азам (местная кличка Макса Хана) велел ему вывезти мусор. Но по какой-то необъяснимой случайности в кузове его грузовика оказались злополучные ящики. Возможно, что-то напутали грузчики.

Шофёр признался, что отлучился пообедать, дав поручение рабочим из местных погрузить только то, что ему велел господин Азам. В ведомости на рейс действительно значился мусор в виде старых пустых снарядных ящиков, ветоши и прочего ненужного хлама, так что вскоре водителя выпустили. Хана наказали за халатность вычетом из его месячного жалованья пятисот долларов. Но гораздо хуже было то, что он фактически собственными руками вручил заклятому врагу сильный козырь против себя. На очередном заседании кабинета министров, на котором обсуждалось положение на фронтах, южноафриканец в присутствии президента Арройи и всего его кабинета устроил унизительный разнос Хану по поводу этого случая.

Естественно, эта история надолго отбила у Макса желание проявлять милосердие. Он специально поручил операцию Нефёдову, ибо в секретной полиции, конечно, знали, что именно командующий рекомендовал майора Эрнеста на службу. Таким образом, Хан демонстрировал свою принципиальность и окончательно снимал с себя подозрения в саботаже… Однако немец был вовсе не против того, чтобы Борис снял грех со своей собственной, а заодно и его души. А как он это сделает, это уж его проблема. Не случайно в ведомые к Нефёдову Макс назначил поляка Замбаха, которому тоже доверял.

После того как боеприпасы были загружены в бомболюк, два самолёта поднялись в воздух. Через 30 минут после отрыва от взлётно-посадочной полосы бомбардировщики оказались над огромным озером красивого ярко-зелёного цвета. Берега его были безлюдны. У местных озеро считалось проклятым. Говорили, будто на дне его живут духи смерти, которые охотятся на проходящих мимо людей. На самом деле озеро образовалось в кратере потухшего вулкана, и со дна его периодически вырывались облака ядовитого газа, которые и убивали рыбаков и случайных прохожих. Так что это было идеальное место для захоронения дьявольского оружия.

Борис снизился к самой воде и оглянулся на идущий с ним крыло к крылу самолёт Замбаха с надписью «Отдай банан!» на фюзеляже. Лётчики почти одновременно открыли бомболюки, дружно распевая рождественскую песенку про бородатого старика Санту, который мчится по звёздному небу на оленьей упряжке над заснеженными крышами и, распустив узел на огромном мешке с подарками, сыпет на улицы городка игрушки и сладости…

Глава 12

Весна 1952 года, Корея

Итак, неожиданно для него самого Бориса отпустили из американского плена под честное слово. Через шесть недель ему предстояло сойтись в условленный час и в условленном месте с чернокожим суперасом. Исход дуэли трудно было предугадать. Противник, судя по всему, был очень силён, а времени на подготовку оставалось в обрез. Что такое полтора месяца, если с тебя только недавно сняли гипс! Но таковы были условия, на которые он согласился. А значит, надо было попытаться за оставшийся срок обрести хоть какую-то боевую форму.

Поэтому Борис старался использовать каждую минуту, чтобы подготовить себя к поединку. Он поражал соседей по больничной палате и врачей своей неугомонностью. Постоянно придумывал новые виды тренинга, чтобы восстановить силу и мышечную скорость, подхлестнуть процесс заживления ран. От этого зависела его жизнь. Хотя, когда тебе под сорок, собственная смерть не кажется крушением вселенной. Но и погибнуть вот так, не вызволив сперва жену из тюрьмы, не забрав маленького сына у чужих людей, он не имел права. Так что Борис готов был голым танцевать на глазах у всех, если это поможет делу. Хотя многих его чудачества раздражали.

– Куда вы так торопитесь, голубчик? Мы и без всякой самодеятельности с вашей стороны поставим вас на ноги. Вот смотрите: ваши товарищи лежат спокойно, а вы… – увещевал буйного пациента врач, косясь на кем-то принесённые ему гантели и эспандер у кровати. – Летать вы всё равно сможёте не раньше чем через шесть-восемь месяцев. Вот немножко подлечим вас и отправим в Союз. Пройдёте санаторно-курортное восстановление. А уж потом, бог даст – на ВЛЭК[8]. Хотя возраст у вас для истребителя почтенный. Может, и не стоит дальше искушать судьбу? И на пенсии ведь тоже люди живут…

«Будет мне курорт с пенсией и казённым памятником над могилкой, если я сейчас хотя бы грамм не доработаю», – мысленно отвечал всем уговорщикам Нефёдов. Впрочем, ему легко было оставаться неуязвимым для насмешек, пропускать мимо ушей подобные «умные советы». Характер у Анархиста с детства был независимый, заводной, спортивный. Достать его так, чтобы он сорвался, послал всех и прекратил идти против течения, было невозможно.

Поэтому каждый день, помимо прописанной ему, строго дозированной лечебной физкультуры и физиотерапевтических процедур, Борис буквально истязал себя, наматывая километры на костылях по больничному коридору – туда-сюда, пока медсёстры и нянечки не начинали ругаться.

После интенсивной работы с гантелями и резиной Борис уставал так, что мгновенно проваливался в сон. Некоторые товарищи по палате тоже выговаривали Нефёдову, что он мешает им спать. Но всё же большинство поправляющихся после ранений ребят Анархиста поддерживали и даже откровенно восхищались им. Авторитет его личности в советских ВВС был чрезвычайно высок. Правда, никто не понимал, чего это знаменитый ас так истязает себя, если война фактически подходит к концу. Естественно, Борис не мог никому рассказать о предстоящем ему неофициальном поединке.

Ночью, когда все засыпали, Борис до звериного рефлекса отрабатывал координацию движений по пилотированию самолёта в стремительном манёвренном поединке. Представляя все возможные элементы предстоящей схватки, Нефёдов старался закрепить их в мышечной памяти. Ведь в чрезвычайно краткосрочном реактивном воздушном бою многое делается «на автомате». Обдумывать свои решения некогда, когда счёт идёт даже не на секунды, а на их сотые.

Мысленно Борис также рисовал себе картины нужного исхода будущего боя. Словно наяву, очень ярко, он видел падающий, вражеский самолёт. Он был объят пламенем. Ощущение восторга охватывало Нефёдова. Борис запоминал это чувство, и с каждым днём вызвать его было всё проще.

В результате такой работы тело наполнилось силой и бодрой энергией. В голове укрепилось твёрдоё чувство уверенности, что удастся побить противника. Даже кости уже немолодого мужчины, как показывали рентгеновские снимки, срастались с ошеломляющей врачей скоростью, как у ребёнка…

* * *

Американец тоже напряжённо готовился к бою. Филипп очень серьёзно отнёсся к информации Макса Хана об этом русском. Похоже, ему предстоял самый серьёзный бой за карьеру. Они оба являлись хищниками экстра-класса. Хотя в природе плотоядным, стоящим на самой вершине пищевой цепочки, не свойственно сходиться в поединках на смерть. Но так уж сложились обстоятельства…

Компания наняла для своего тест-пилота команду высококлассных специалистов по спортивной подготовке, боевой тактике, психологов. В случае успеха Эсле была обещана премия в семьсот тысяч долларов. О том, что будет с ним в случае неудачи, разговора не было. Но итак было понятно, что в этом случае компания может понести астрономические многомиллиардные убытки и, конечно, не простит того, кто нанесёт ей подобный урон. В последнее время из-за участившихся отказов от производимой компанией боевой техники и обострившейся конкуренции с другими авиастроительными гигантами её позиции на рынке вооружений США существенно ослабли. Поэтому фирма просто не могла допустить, чтобы бой закончился как-то иначе, кроме как однозначной победой её самолёта и её оружия. На карту была поставлена репутация компании, её имидж в стране и в мире. Необходимо было любой ценой вернуть пошатнувшееся доверие военных, вашингтонских политиков, кардинально повлиять на общественное мнение.

Поэтому-то члены совета директоров так ухватились за предложение мистера Эслы опробовать новую ракету в бою с одним из лучших советских асов. По выражению одного из боссов компании, предстоящий бой должен был стать лучшей пиар-акцией оружия американского производства со времён атомной бомбардировки Хиросимы. Команда нью-йоркских маркетологов и рекламщиков тут же принялась за дело. Была сформирована привлекательная легенда для прессы: знаменитый ас, почти супергерой из так любимых простыми американцами комиксов, этакий «чёрный капитан Свобода», прикрывает атакованный врагом санитарный самолёт, полный раненых американских, австралийских, греческих и южнокорейских солдат. Ему противостоит один из лучших стервятников мрачного гения коммунистического антимира Сталина. Коварного и безжалостного славянина не останавливают даже огромные красные кресты на фюзеляже атакованного самолёта. Его может остановить только бесстрашный и благородный рыцарь на лучшем в мире истребителе «Сейбр». Заранее было решено, что в финале показательного боя Эсла поразит русского негодяя новейшей секретной ракетой – «серебряной пулей» или «оружием для уничтожения русских асов»…

Вначале пиарщики сделали ставку на распространение слухов. С помощью специальных оплачиваемых агентов в целевые общественные аудитории небольшими порциями вбрасывалась информация о грядущем событии. Примерно через неделю о бое заговорили в курилках минобороны, коридорах конгресса и редакциях. Это должным образом подогревало интерес общественности, создавало интригу. Но заранее о бое прессе ничего конкретного не сообщалось, чтобы не спугнуть русского противника. Тем не менее ведущие журналисты и конгрессмены были заряжены на эту новость. На одном из заседаний совета директоров North American руководитель департамента рекламы сообщил, что уже договорился с редакторами крупнейших газет страны, чтобы накануне запланированного поединка они оставили пустые места на передовицах своих изданий для главной новости дня. На истребитель Эслы было решено монтировать дополнительные специальные кинокамеры и зарядить их не обычной чёрно-белой плёнкой, которая обычно используется в авиационных кино-фотопулемётах, а дорогостоящим цветным «Кодаком». Более того, в район боёв должна была заранее отправиться группа кинооператоров, чтобы снимать бой с земли и запечатлеть упавшие горящие обломки МиГа. Готовящееся шоу должно было показать всей Америке, что нация не проиграла эту войну…

Война в Корее заканчивалась не с лучшими для Америки результатами. Несмотря на колоссальную техническую мощь государства-лидера западного мира и поддержку многочисленных союзников по ООН, одержать важную, прежде всего в моральном отношении, победу над коммунистами не удалось. Фактически противники пришли к статус-кво. Ни одна из сторон не добилась цели, ради которой, собственно, и была развязана эта бойня. После нескольких лет кровопролитнейших боёв, бесчеловеческих бомбардировок линия фронта стабилизировалась в районе 38-й параллели, разделяющей страну практически пополам.

Но если в целом отношение к войне в американском обществе можно было охарактеризовать как усталость и апатия, то воздушный сегмент корейской кампании, где американские лётчики быстро набирали очки, по-прежнему вызывал интерес. «Сейбр» стал машиной, которая позволила янки на равных драться с сильными русскими противниками.

В то время как наземные сражения почти затухли, ожесточённые схватки над «Долиной МиГов» приобрели характер международного спортивного состязания. Среди лучших «спортсменов» числились: Джо Макконнел, Пит Фернандес, Джим Джа-барр. Их фотографии не сходили с первых полос американских газет. Их известность превзошла известность асов Второй мировой войны Доминика Джентиле, младшего лейтенанта Айры Кепфорда, Томаса Макгуайра, Френсиса Габрески, Джона Мейера или Робина Олдса. Ведь последние ни в коей мере ни считали войну детской забавой или спортом и не изображали из себя голливудских звёзд.

Для Эслы предстоящий поединок мог стать переломным моментом в карьере. В случае неудачи его отправят на свалку. Но если он проведёт успешный показательный бой, его акции снова взлетят. Произойдёт то, что иногда случается с тридцатилетними ветеранами спорта, для которых устраивают матчи «всех звёзд», чтобы довольный зритель мог задорно ткнуть соседа локтем, кивнув на арену: «Смотри-ка, а старичок ещё ничего!»

И всё-таки Филиппа напрягало, когда боссы компании и их наёмные пиарщики давали ему рекомендации «как зрелищней и в каком раунде ему следует нокаутировать своего противника». В такие моменты ему хотелось напомнить офисным болтунам, что воздушный бой – это не спорт, а жестокая кровавая война в своём самом дистиллированном виде, где скорость рефлексов и даже техническое превосходство решают не всё. Где любая случайность может стать роковой даже для признанного фаворита.

Это в профессиональном боксе недавние противники после боя могут лежать на соседних хирургических столах и по-товарищески обмениваться шутливыми репликами:

– Спасибо тебе от моей печени, Сэм! Ты классно её уработал сегодня.

– А тебе, Джонни, великая благодарность от моего сломанного носа. Он в восторге от твоего правого хука.

На войне так не бывает. Она гораздо ближе к гладиаторским боям древности. При всём уважении профессионалов друг к другу каждый понимает, что живым с арены может уйти только один из поединщиков…

В подготовке экспериментального «Сейбра» Эслы были задействованы очень серьёзные инженерно-технические силы. Из Штатов на зафрахтованном компанией «Скаймастере» прибыла многочисленная команда специалистов. Транспортник также доставил дополнительную аппаратуру для установки на истребитель. Однако стремление руководства корпорации навесить на флагманский «Сейбр» все, что только возможно, привело к парадоксальному результату. Новейшая электроника ломалась даже от недоброго взгляда. По некоторым приборам ещё не были завершены лабораторные испытания.

Эсла был в бешенстве. Главный инженер несколько раз гонял транспортный борт в Штаты за новыми комплектами оборудования. Когда же наконец тестирования на земле и в воздухе показали, что всё работает безукоризненно, самолёт до боя загнали в крытый ангар. И каждый день механики фирмы тестировали все его системы.

Примерно за два дня до боя Эсла обедал в компании специально прилетевших пожелать ему удачи топ-менеджеров своей фирмы. Один из них, указав на фиксирующую повязку на локтевом суставе правой руки лётчика, с тревогой спросил: не помешает ли ему травма послезавтра. На это Филипп самодовольно ответил, что никогда ещё не был так рад подобной проблеме, ведь благодаря ей в зарядных ящиках вражеского истребителя будет на треть меньше снарядов, чем полагается.

– Это ещё одно моё секретное оружие против русского! Он-то полагает, что, беря меньший боезапас, выиграет в пилотировании. Но перед самым вылетом врач обколет мой локоть новокаином, и благодаря заморозке я смогу орудовать рукой, не чувствуя боли. И никто не сможет обвинить меня в том, что я поступаю не по-джентльменски. Локоть-то у меня действительно разбит, а про уколы разговора не было…

* * *

Как только Борис Нефёдов вернулся из плена, он первым делом доложил командованию авиакорпуса о посаженном им «Сейбре», указав приблизительные координаты его местонахождения. Однако сразу эвакуировать самолёт в наш тыл не удалось. И тому были разные причины…

Нефёдова такая нерасторопность начальства выводила из себя. Столько сил было потрачено, несколько прекрасных лётчиков отдали свои жизни, чтобы выполнить важное государственное задание. И вот из-за бюрократических проволочек всё могло пойти прахом. В любой момент американцы могут отыскать «Сейбр» и разбомбить его вдребезги.

Однако, как оказалось, именно благодаря такой заминке Нефёдову представилась возможность лично отправиться за своим трофеем в составе спецкоманды технических специалистов. Руководил группой инженер-полковник Ефим Лазаревич Левин. Борис знал этого толкового вдумчивого офицера как прекрасного специалиста и тонкого интеллигентного человека и был рад, что именно ему поручили это дело. Это был очень примечательный персонаж. Он очень любил свою работу. Вместо офицерской формы на аэродроме полковник обычно носил простой синий технарский комбинезон без знаков различия. Причём, увлёкшись работой, часто не замечал, что не только одежда и руки у него испачканы машинной смазкой, но и лицо. Этот гений ремонта носил старомодные круглые очки на специальной резинке, которая дополнительно поддерживала дужки, чтобы во время сложного ремонта не было нужды постоянно поправлять съезжающие очки.

Была у Ефима Лазаревича ещё одна весьма редкая в армии черта, которая не могла не вызывать уважение. Он не боялся начальства. Или убедил себя, что не боится. Была у него присказка на тот случай, если командование вызывало его на ковёр или надо было за кого-то заступиться. Накачивая себя на разговор, полковник обязательно произносил: «Чего мне бояться, ведь я вступил в партию в 41-м в окружении, будучи евреем» (первый вопрос, который обычно задавали немцы очередной группе пленённых окруженцев был: «Комиссары, коммунисты, евреи есть?» Их расстреливали на месте).

Иногда, в особо опасных ситуациях, Левин произносил это омертвело, но заветная фраза, словно клич боевой трубы заставляла этого близорукого интеллигента, забыв про осторожность, бросаться в драку за справедливость. За это даже примитивные начальники-сатрапы часто в душе его уважали…

Самолёт находился примерно в километре от берега. Природа надёжно укрыла его. Лишь когда начинался отлив и море отступало, взгляду открывался странный «камень». Но если не знать наверняка, что именно ты ищешь, то запросто пройдёшь мимо, не заметив ничего примечательного на обнажившемся морском дне. Самолёт почти по самую кабину врос в песок и сплошь покрылся водорослями, став практически неотличим от прибрежной морской скалы не только с воздуха, но и с земли. В этом районе таких выглядывающих из песка горбатых огромных валунов было много. Именно поэтому, несмотря на проводившиеся широкомасштабные поиски исчезнувшего «Сейбра», американцам до сих пор не удалось обнаружить его. Хотя с того дня, как Борис вынудил вражеского пилота сесть здесь «на брюхо», по фронтовым меркам прошла целая вечность.

Неприятельский лётчик находился в кабине. Первым делом техники вскрыли ломами стеклянный колпак фонаря и достали его. У погибшего американского лётчика оказалась украинская фамилия Тарасюк. Документы убитого забрал себе приехавший с группой офицер особого отдела авиакорпуса, а тело закопали на берегу, предварительно стащив с него представляющий большой интерес для советских учёных противоперегрузочный высотный костюм.

Для начала работ погоду выбрали такую, чтобы облачность почти цепляла за землю. Правда, Борис предлагал дождаться темноты. Но офицер разведки пояснил, что ждать опасно, ибо вокруг шныряют вражеские диверсионные группы, которые могут что-то пронюхать и устроить нападение или навести вражескую авиацию.

– А у нас только три ТТ[9] и один ППШ[10] на всех.

Под руководством энергичного техник-лейтенанта «Сейбр» подцепили стальным тросом к «студебекеру» и попытались таким макаром вытащить на берег. Старый автомобильный двигатель захлёбывался, но не мог даже сдвинуть самолёт с места. Тогда входящий в эвакуационную команду корейский Санг-ви (капитан) отправил своего помощника за дополнительной рабочей силой. Через час на берегу собралась внушительная толпа из 500 жителей окрестных деревень. Корейский офицер без разбору пригнал всех, кто попался ему на глаза, – молодых и старых, женщин и подростков.

Бурлаки опутали самолёт морскими канатами и быстро вытащили его на берег. Теперь за дело взялись техники с инструментом в руках, которые начали разбирать истребитель и по частям грузить его на «студебекеры». В самом конце разборки американцы всё-таки засекли место проведения секретной операции. Вражеский самолёт-разведчик пробил облачность, едва не столкнувшись с землёй. F-84 очень низко пролетел над собравшимися на берегу людьми. Его пилот явно хотел получше разглядеть, что за странная суета происходит внизу. На втором заходе американец открыл огонь из пулемётов. Бомб у него не было. Но можно было не сомневаться: на зов разведчика быстро слетятся ястребы поопасней.

– Если не уберёмся немедленно отсюда, нам конец, – сказал командир, ни к кому персонально не обращаясь. Но после его слов механики, откручивающие у «Сейбра» крылья, заработали вдвое проворней. Сняв офицерскую тужурку и засучив рукава рубашки, инженер-полковник тоже взял гаечный ключ и принялся помогать подчинённым…

От побережья до аэродрома дорога шла через горные туннели. В них можно было укрыться, как в бомбоубежище, и дождаться наступления темноты. Когда грузовики уже отъехали от берега, американские корабли по координатам, сообщённым пилотом самолёта-разведчика, начали обстрел данного участка побережья из мощных дальнобойных орудий. Задержись группа с погрузкой трофея хотя бы на пятнадцать минут, и их накрыл бы артиллерийский огонь…

Но и вздыхать с облегчением ещё было рано. Неприятельские ударные самолёты уже наверняка находились в воздухе и на форсаже спешили настигнуть русских похитителей их военных секретов.

До первого туннеля группа добралась без приключений. Здесь дождались ночи и поехали дальше. Однако затемно добраться до следующего туннеля не успели. Уже начало светать, а до укрытия, судя по карте, оставалось ещё три километра. Командир группы начал подгонять водителей, умоляя, чтобы они прибавили газу. Шофера и рады были ехать скорее, но, как ни старались, не могли выжать дополнительных «лошадок» из старых ленд-лизовских двигателей.

– Это чёртово железо не зря упирается – своим подыгрывает, стерва! – зло философствовал сидящий рядом с Нефёдовым техник, в яростном запале зажёвывая папиросу в оскаленных зубах. Борис впервые подумал о том, что вот ведь действительно ирония судьбы: они везут фактически похищенный у американцев самолёт на американском же грузовике.

Машины уже подъезжали ко входу в туннель, когда на них начал пикировать В-26 «Мародёр», прозванный в Корее «ночным старшиной». Этот самолёт и вправду был великолепным ночным охотником. Но в этот утренний час американский экипаж и без специального оборудования мог видеть вражеский конвой и прицелиться по нему с большой точностью.

«Студебекеры» буквально ворвались в туннель, В-26 дал залп эрэсами им вслед. Но машины успели углубиться в гору метров на сто пятьдесят, а реактивные снаряды дальше тридцати метров в туннель не пролетают – ударяются о дорогу или о стены и взрываются. Так и произошло. Позади загрохотало так, будто гора вот-вот осядет и придавит всей своей невообразимой тяжестью прорытую людьми в её основании нору. Стены туннеля задрожали, с потолка посыпалась извёстка. Потом всё стихло. Конвой остановился, все вышли перекурить. В той стороне, где был вход в туннель, клубились облака пыли.

– Да, мужики, можно сказать, второй раз мы сегодня родились, – обвёл стоящих рядом солдат и офицеров умными мягкими глазами командир группы инженер-полковник Левин и печально улыбнулся, – а я уж решил, что не быть мне генералом. В белорусском местечке, откуда я родом, ещё не было ни одного генерала. А так хочется однажды прикатить на родину в отпуск в лакированной машине. Щёголем профланировать по главной улице в золотых погонах, отсвечивая лампасами, при генеральском кортике. И представлять, как знающие тебя с детства тётя Фрида и жена аптекаря мадам Гамельн, говорят у тебя за спиной: «Не может быть! Неужели это тот самый Фима, что не стал скрипачом, как его отец, и о котором все говорили, что он готовый шлемазл[11], ибо нельзя преуспеть в жизни, будучи последним в молитвенной школе при синагоге и не получив приличной профессии. Кто бы мог подумать, что, не умея даже драться, можно стать большим военным! И это с его-то музыкальными пальцами! Какой кошмар!!!»

Слушающие командира офицеры понимающе улыбались. Никто почему-то не подумал о том, что жители всех белорусских еврейских местечек были поголовно уничтожены гитлеровскими зондеркомандами ещё в 1941 году…

Когда «Сейбр» доставили на китайский аэродром, его сразу хотели отправить в Москву. Но Нефёдов уговорил командира корпуса ненадолго оставить американский истребитель на авиабазе, чтобы видевшие противника только в воздухе лётчики хорошенько рассмотрели «дракона» вблизи – полазили по нему, изучили устройство, посидели в кабине. Как только по полкам авиакорпуса распространился слух об удивительном трофее, в ангар, где хранился «Сейбр», началось настоящее паломничество летающей братии. Всем хотелось близко увидеть врага, пусть и в разобранном виде.

Ефим Левин первым делом слил с «Сейбра» пробу керосина и красной жидкости из какой-то латунной трубки. В амортизаторы МиГ-15 в то время заливали спиртоглицериновую смесь АШ-70/10, а в гидросистему – ГЗ-50/50, но они замерзали. Несовершенные были составы. Но через несколько лет появились новые смеси для заправки гидросистем и амортизаторов советских самолётов АМГ-10. Разработаны они были на основе той самой красной жидкости, что слил и в отдельной упаковке отправил в Москву инженер-полковник Левин. За эти разработки несколько учёных из головных столичных научно-исследовательских институтов получили потом Сталинскую премию и ордена. А Ефим Лазаревич Левин так и вышел в отставку полковником. Никто из участников операции по эвакуации трофейного «Сейбра» в СССР не был представлен к наградам, включая лётчика, который, собственно, и добыл ценнейший подарок для советской военной промышленности. Впрочем, Борис вскоре получит награду неизмеримо более дорогую…

Почти все, кто осматривал «Сейбр», давали ему очень высокую оценку. Особенно лётчикам нравилась кабина неприятельской машины – просторная, всё до малейших деталей продумано и выполнено так, чтобы сделать максимально удобной работу пилота. Такое впечатление после МиГ-15, что пересел в автомобиль более высокого уровня – из «Москвича» в «Кадиллак».

Только теперь многие пилоты, включая и Анархиста, поняли, почему так сложно в воздушном бою незамеченным подкрасться к «Сейбру». Помимо радиолокационной системы защиты хвоста, большую роль играл превосходный обзор из кабины. В МиГ-15 ты сидишь, как в глубоком корыте, по самые плечи скрыт в кабине, над бортами только голова торчит. Плюс толстый стальной переплёт фонаря мешает тебе видеть, что творится вокруг. Чтобы наверняка убедиться в том, выяснить, что коварный супостат не подкрадывается к тебе сзади-снизу, требуется положить самолёт на спину. Для того чтобы лётчик хоть что-то мог разглядеть в слепой зоне у себя за спиной, в кабине даже был установлен перископ заднего обзора.

На «Сейбре» же, прозванном советскими лётчиками за большой фонарь «горбатым», летчик сидит в стекле чуть ли не по пояс. Естественно, ему все прекрасно было видно.

Прицельное и навигационное оборудование «Сейбра» тоже оказалось более совершенным, чем на МиГе.

На МиГе впереди имелась головка прицела, о которую при вынужденных посадках лётчики часто разбивали лицо. В американской кабине впереди всё чисто, ровно, красиво. На приборной доске какой-то блок смонтирован с отражателем, который прямо на бронестекло высвечивал сетку прицела и самую необходимую боевую информацию. Фантастическая технология для ребят, многие из которых до последнего времени летали на самолётах с примитивными прицелами в виде круга, нарисованного на козырьке кабины!

Борису очень приглянулся также авиагоризонт. Он имел все степени свободы. Прибор был не только технологически удобен, но и красив. Небо на нём, как и положено, приятного для глаз голубого, а не серого цвета, как на МиГах. Миговский авиагоризонт ГК-47Б не шёл ни в какое сравнение с американским, ибо показывал положение самолёта в пространстве неточно, часто барахлил, а определённые режимы полёта вообще не отображал.

В общем, как и ожидалось, американский истребитель многому мог научить советских авиаконструкторов. Вскоре его отправили в Москву для детального изучения. Но вместо «спасибо» из НИИ ВВС пришло сердитое указание примерно наказать руководителя спецкоманды инженер-полковника Левина и других виновных (среди перечисленных провинившихся значилась и фамилия Нефёдов). Оказалось, что осматривавших «Сейбр» столичных генералов возмутило, что самолёт прислали грязным, в тине и иле. Распекавший по телефону командира группы высокий столичный чин грубо орал на него: «Вы что, не могли отмыть груз, прежде чем в Москву отсылать! Да за такое свинство с вас погоны снять мало. Прислали, понимашь, дерьмо, и уже дырки для орденов небось просверлили!»

В этот момент Борис находился рядом и видел, как Ефим Лазаревич поднялся со стула, расправил плечи. Он медленно снял очки, неторопливо убрал их в нагрудный карман гимнастёрки и застегнул на пуговичку. Затем спокойно произнёс:

– Рядом со мной сидит человек, который, рискуя жизнью, добыл для Родины этот самолёт. Поэтому я считаю в высшей степени оскорбительными ваши слова, товарищ генерал. И не желаю продолжать этот разговор. Извините.

Положив трубку, Левин повернул к Борису побелевшее лицо и устало сказал:

– Мой вам совет, Борис Николаевич: в следующий раз, когда вас отправят добывать царю реактивную жар-птицу, не просите снарядов сверх лимита или истребитель поновее. Просите побольше моющего средства. Как видите, начальство чистоту более всего остального уважает.

* * *

Назначенный день дуэли неумолимо приближался. Накануне поединка Борису позвонил лично Василий Сталин и, наконец, поздравил его с успехом. Только теперь генерал Вася удосужился это сделать. Заодно Сталин-младший сообщил Нефёдову радостное известие: его жену выпустили из тюрьмы и ей сразу привезли сына.

– Так что, как видишь, Борис, я своё слово держать умею, – самодовольно усмехнулся Василий. – Обещал тебя за это задание к Герою представить? Помню! Так и будет! Вскоре повесишь на грудь золотую звёздочку… Когда собираешься возвращаться? Ты мне тут очень нужен.

Это прозвучало как приказ, однако Нефёдов ответил:

– У меня тут ещё одно дело осталось…

Сталин недовольно хмыкнул и повесил трубку…

Назначенный срок приближался. Но к этому времени боевая активность авиачастей практически сошла на нет. Первые полки 64-го истребительного авиакорпуса начали покидать зону конфликта. Борис тоже получил теперь уже официальное предписание отбыть на родину. Через четыре дня ему надлежало явиться в отдел кадров Московского округа ВВС. Всё складывалось таким образом, что можно было со спокойной совестью махнуть рукой на данное американцу обещание, как на технически невыполнимое. Но для человека с дворянскими корнями и старорежимными взглядами на честь поступить подобным образом было просто немыслимо. Поэтому Борис стал думать над тем, как ему получить разрешение на полёт. И тут он узнал, что оставляют инструкторов для обучения корейских пилотов. Это была единственная возможность задержаться. Но командование корпуса без малейшего энтузиазма восприняла просьбу Нефёдова. Какой из него инструктор, если он продолжает числиться в госпитале! Тогда Борис обратился к знакомому командиру северокорейского штурмового авиаполка. В начале корейской командировки «штрафники» здорово выручили дружественные Ил-10. И корейцы это помнили. Вскоре к командованию 64-го авиакорпуса обратился лично генерал северокорейских ВВС с просьбой: позволить опытнейшему русскому лётчику месяц поработать инструктором, поучить молодых пилотов. Естественно, отказать в такой просьбе союзнику никто в штабе корпуса не решился. Правда, виновник дипломатической интриги получил грандиозный нагоняй от начальства. Так что о том, чтобы оставить ещё и своего личного авиамеханика Витю Барахольщикова, и заикаться не стоило.

И вот наступило утро того самого дня. Погода стояла морозная. Над головой прозрачная хрустальная глубина, в которой ослепительно сияло ледяной мёртвой звездой негреющее солнце. В его лучах истребитель ослепительно сверкал полированной сталью. Глядя на него, лётчик подосадовал, что из-за бюрократических проволочек самолёт не успели выкрасить в тёмный цвет, чтобы камуфляж сливался с фоном земли. Он предпочёл бы в этом вылете стать мухой на фоне ковра, которую очень сложно заметить и прихлопнуть.

Борис подошёл к самолёту в сопровождении своего любимца – пса по кличке Бифштекс. Предназначенная стать украшением стола, лопоухая дворняга лишь по счастливой случайности осталась жить. Со временем любимец и талисман особой авиагруппы «штрафников» стал персоной уважаемой и в других частях. Даже корейцы, с их любовью к собачьему мясу, считали Бифштекса исключением из правил. У пса с утра было игривое дурашливое настроение, что Нефёдов истолковал как хорошее предзнаменование. Ведь животные обычно предчувствуют близкую судьбу своих хозяев.

Возле двухместной учебно-тренировочной «спарки» Нефёдова уже ждал молодой курсантик или, говоря по-военному, ученик-лётчик – учлёт. Забрало шлема его высотного гермокостюма ещё было открыто, так что, когда паренёк докладывал инструктору о готовности к полёту, из его рта шёл пар.

По распоряжению инструктора курсант тоже облачился в экспериментальный высотный костюм. Таких в Корее было всего несколько штук. Благодаря покровительству Василия Сталина, Борис ещё в начале командировки сумел добиться, чтобы из Москвы для его группы прислали шесть комплектов экспериментальных скафандров ВСС-04 (высотный спасательный скафандр разработки группы А. Бойко), которые представляли собой удобный герметический комбинезон из прорезиненной ткани, к которым крепились несъёмные откидные шлемы и кислородные маски. Излишки давления на высоте стравливались специальным клапаном…

После курсанта к Нефёдову подошёл механик. По его словам, машина была под завязку заправлена топливом и снаряжена боеприпасами для полигонной стрельбы (выполняя условие поединка, Борис заказал урезанный комплект снарядов). Слушая техника, лётчик задумчиво косился на серебристую птицу. Вообще-то по своим летным качествам УТИ МиГ-15 почти не отличался от боевого одноместного варианта машины. Можно было сказать, что он сохранил все боевые возможности базовой модели. Так что Нефёдову ещё повезло.

Некоторых инструкторов сажали на поршневые учебно-тренировочные «спарки». Корейцы экономили ресурс ценной реактивной техники и допускали к ней только самых перспективных молодых лётчиков. Основная же масса новичков училась летать на экономичных «пропеллерах». А на малоскоростном и маломанёвренном двухместном Як-18, не говоря уже о допотопном «кукурузнике» По-2, не повоюешь даже с поршневыми американскими истребителями, такими как «Корсар» или «Мустанг».

Но, слава Богу, союзники всё-таки знали, кто такой Анархист. А такому лётчику экстра-класса, да ещё в чине подполковника, по статусу полагался отдельный коттедж в авиагородке, с прислугой, талоны в столовую для старших офицеров и реактивная машина в качестве рабочего места. Так что всё было бы ничего, если бы не второй человек в передней кабине учебного МиГа. Механик заметил сомнение в глазах лётчика и истолковывал его по-своему:

– Да нет, машина не убитая. Вы не сомневайтесь, товарищ подполковник. Всего шесть месяцев прошло, как её с завода перегнали. А местные инструктора и лётчики на штопор почти не тренируются, максимальных перегрузок, как огня боятся. Так что можно сказать: почти в новый самолёт садитесь.

Борис кивнул, а про себя подумал: «Новая-то новая, а всего из неё всё равно не выжать. Грузновата кобылка для сшибки один на один с серьёзным противником в чистом поле. Мне бы сейчас вместо этой школьной парты полноценный ястребок без стажёра в нагрузку. А так придётся одним глазом за неприятелем следить, а вторым, за детсадовцем в передней кабине, чтобы он чего не натворил… Эх, как бы мне втолковать мальчонке подоходчивей, чтобы он, когда дело дойдёт до мордобоя, примерно ручки на коленках держал и ничего не трогал. А то и сам пропаду, и ребёнка невинного погублю».

Как и полагается для учебной машины, система управления в кабине инструктора была дублирована на ученическом месте. Отключить курсанта от всех рычагов было нельзя. И это действительно могло стать большой проблемой в бою.

Поэтому, прежде чем забраться в заднюю кабину, Нефёдов по-отечески предупредил юного напарника на смеси русских и известных ему корейских фраз:

– Имей в виду: завтра годовщина смерти моей бабушки. Она была ведьма. По ритуалу я обязан посвятить этот полёт её неуспокоенной душе. Поэтому не дай бог тебе коснуться своими шаловливыми ручонками управления в задней кабине. Не миновать тебе и всей твоей родне бабушкиного проклятия!

Кореец вытаращил испуганные глаза на инструктора. Как Борис и предполагал, известие потрясло парня. В авиацию здесь набирали от сохи. Во главу угла ставилось рабоче-крестьянское происхождение. Многие молодые корейские и китайские лётчики не знали грамоты. Школьные знания им заменяли разные деревенские суеверия. Так что подростковую психику курсанта не сложно было впечатлить страшной историей про бабку-ведьму…

Ракетная атака с большой дистанции почти застала Бориса врасплох. Можно сказать, что это было идеальное нападение. Появившись в назначенный срок в оговоренном районе, Нефёдов ожидал от своего визави любого подвоха. Но то что вместо неприятельского самолёта его встретит летящая на огромной скорости воздушная торпеда, ломало все представления о возможной завязке поединка.

Всё начиналось очень и очень плохо. Проблемы нарастали каскадом. Аппаратура, которая должна была звуковым сигналом предупредить лётчика о том, что его самолёт облучается вражескими прицельными дальномерами, почему-то не сработала. Ракеты «воздух – воздух» являлись оружием загадочным для советских лётчиков. Много было разговоров, как можно от них уйти. Но всё это была не более чем теория. На практике же никто точно не знал, как поступать в ситуации, когда на тебя несётся со скоростью 110 метров в секунду начинённый тридцатью килограммами мощной взрывчатки крылатый снаряд.

По спине Бориса заструился холодный пот, во рту сразу пересохло. Хорошо ещё, что опыт участия в сотнях воздушных боёв научил Нефёдова важности хорошего обзора. Если бы он вовремя не заметил белый след за своей спиной, то погиб, даже не поняв, что произошло… Тем не менее ситуация оставалась практически безнадёжной…

Глава 13

Африка каждый день преподносила сюрпризы. Здесь шла война нового поколения – не такая, к которой всю жизнь готовили Бориса Нефёдова: без чёткой линии фронта против небольших мобильных повстанческих подразделений. Часто лётчики работали в режиме оперативного реагирования на действия противника. Совсем как бригада пожарных, поднимаемая по тревоге и спешащая на очередной вызов. Обычно на авиабазе принимали координаты цели от передового авианаводчика либо получали запрос о поддержке с воздуха от одного из наземных подразделений рейнджеров, и тут же в воздух поднималось дежурное звено штурмовиков.

Время от времени самые опытные бойцы эскадрильи, в число которых сразу вошёл майор Эрнест, отправлялись в одиночку или парами на «свободную охоту» над контролируемой повстанцами территорией. Все, что двигалось и было похоже на военный транспорт, атаковали. Но предпочтение отдавалось автомобильным конвоям и речным судам снабжения.

Если же разведке удавалось добыть ценные сведения о противнике, то ВВС наносили превентивные удары по районам сосредоточения крупных сил повстанцев, чтобы сорвать готовящееся мощное наступление. Подобным образом удалось временно ликвидировать угрозу для нескольких довольно крупных городов.

Обычно рабочий день, как в любой авиачасти мира, начинался с предполётного инструктажа. Офицер из штаба, а в особых случаях лично командующий легионом Макс Хан рассказывал с использованием фотопланшета о месторасположении и характере цели, по которой предстоит работать, оптимальных маршрутах подхода к ней и ухода после атаки… Но чаще докладчик просто показывал на карте деревни, захваченные противником, и выдавал что-то вроде «летите и расстреляйте всех, кого там увидите».

После постановки боевой задачи слово брал Хенк-бомбардировщик или кто-то из его подручных. Сам южноафриканец никогда на боевые задания не летал. Но великолепно умел планировать акции устрашения местного населения. В последнее время в связи с постоянно ухудшавшейся обстановкой на фронтах Хенк всё чаще лично присутствовал на предполётных планёрках. Он требовал безжалостно «калёным железом выжигать очаги заразы» и грозил всевозможными карами тем, кто не будет делать это достаточно рьяно.

Чуть ли не ежедневно по приказу Хенка стирались с лица земли мирные деревни, устраивалась охота на крестьянские обозы и рыболовные флотилии…

Примечательно, что этот садист прекрасно играл на скрипке и очень любил Моцарта, с трогательной нежностью относился к своему любимому псу – немецкой овчарке по кличке Нелли и был хорошим отцом своим маленьким детям, ждущим возвращения папочки из командировки дома в Йоханнесбурге…

Говорили, что заветной мечтой Хенка было заполучить в своё распоряжение какие-то новейшие газовые бомбы, чтобы уничтожать врагов, а их имущество забирать в качестве трофеев. Одним из кумиров Хенка являлся Джек Уэлч, легендарный американский топ-менеджер, который прославился своими безжалостными методами управления. Уэлч с такой лёгкостью тысячами увольнял переставших быть нужными работников, что получил устойчивую репутацию безжалостного человека и мрачноватое прозвище «Нейтронный Джек» – как известно, нейтронная бомба, в отличие от атомной, уничтожает только живую силу противника, оставляя целыми здания и оборудование.

Нефёдову грозные речи Хенка очень напоминали его прошлую службу в штрафниках. Там тоже особисты не уставали повторять пилотам, что за любой просчёт в бою виновного ждёт расстрел.

Борис проводил такие инструктажи на складном стульчике, который по случаю приобрёл на местной барахолке. Как только начиналась пустопорожняя говорильня, Нефёдов надевал солнечные очки и закрывал глаза. Следующие двадцать минут можно было спокойно подремать.

Но однажды случился конфуз. Нефёдов так глубоко заснул, что выдал себя храпом. Один из штабных чуть ли не на цыпочках подкрался к нему и с фальшивой участливостью громко поинтересовался:

– Выспались?

Резко разбуженный Борис, пытаясь восстановить ориентировку, ответил невпопад:

– Лично я – да.

– Ах да! – радостно воскликнул смуглый штабной и торжествующе посмотрел на патрона…

Этого итальянца все звали Партизан, что означало «сбитый лётчик». Говорят, что в воздухе его преследовал какой-то рок. Возможно, он и был когда-то неплохим пилотом, но, едва прибыв в эту страну, сразу был сбит. После второго парашютного прыжка из горящего бомбардировщика долго выбирался в одиночку из джунглей – «партизанил», как было принято говорить у легионеров. Что-то там нехорошее у него приключилось со здоровьем. В общем, хлебнул молодец лиха. После этого мужик сломался и покатился по наклонной.

В легионе было только два человека, которые не хотели и не могли летать. Иных отказников предавали страшной смерти за саботаж и дезертирство. А этот не только уцелел, но даже получал свои деньги, не летая на боевые задания. Оба они, помимо того, что занимались в штабе какой-то канцелярской работой, преданно служили Хенку. Такова была их плата за жизнь. Когда Борис только узнал этого итальянца, то решил, что перед ним больной или алкоголик: не летает и вообще ведёт себя как-то странно – куда-то вечно спешит, смотрит, словно исподтишка, здоровается отрывисто, всегда на нервах, будто настороже. Загадочный человек! А потом Борису объяснили, что это стукач. Он единственный из европейских наёмников носил полную форму местного офицера, очень гордясь чином полковника…

Застав Нефёдова врасплох, итальянец, словно охотничья псина, обнаружившая дичь, принял стойку, не сводя преданных глаз с хозяина. Хенк одобрительно кивнул своему холую, после чего многозначительно взглянул на командира легиона. Он уже мысленно обращался к Хану с официальной просьбой: «Господин Азам, подготовьте ваше предложение по строгому наказанию виновного в нарушении дисциплины». Однако следующая реплика провинившегося пилота смешала все эти планы.

– Хоть я и дремал, но всё прекрасно слышал, – лениво пояснил Борис, обращаясь через голову мелкой сошки напрямую к командованию. – Всё было сказано правильно… Но можно сделать дополнение?

Обескураженный, Партизан растерялся. Он был заурядный неловкий стукач без призвания. Тогда Хенк сделал ободряющий жест:

– Конечно, прошу вас.

Присутствующий здесь же Макс Хан сложил руки на груди. Сардоническая улыбка искривила его губы. Немец уже предвкушал очередной фортель своего старого знакомца.

– Одних бомб и напалма мало! – убеждённо отчеканил Нефёдов и обвёл присутствующих торжествующим взглядом фанатика, готового обрушить на головы неверных самое бесчеловечное оружие на свете.

– Что значит – мало?! – насторожился Хенк, ожидая от непредсказуемого типа очередного подвоха.

– Вот бы «иерихонские трубы» применить…

– Что?! – теперь уже повысил голос ошарашенный президентский советник.

– В смысле… самодельные сирены установить на самолёты, – самозабвенно играя дурачка, с энтузиазмом жестикулировал Нефёдов. – Их можно смастерить из пустых металлических банок. Необходимые чертежи я могу подготовить сам. Тогда бы партизаны и их деревенские пособники ещё издали слышали жуткий вой сирен и сходили с ума от ужаса, зная, что приближается крылатая армада – кара господня! Я где-то читал, что психологическая война наносит неприятелю не меньший урон, чем бомбы и снаряды…

Хенк не знал, как ему реагировать на столь идиотское предложение – заранее предупреждать противника о предстоящем авиаударе, давая ему возможность подготовиться. Публично назвать данное «ноу-хау» полным бредом стало бы грубой политической ошибкой, ибо майор Эрнест другими своими идеями, лётным мастерством и личной храбростью уже завоевал немалый авторитет среди лётчиков. Его имя даже упоминалось на совещании у президента.

Поэтому снова повернувшись к командиру легиона, южноафриканец с постной миной попросил Хана внимательно изучить перспективную идею и найти способ поощрить проявившего творческую инициативу офицера. Через несколько дней Нефёдову выписали премию и наградили местным орденом за «Храбрость и верность». Обычно его вешали на грудь тем, кто служил в элитных подразделениях. Борис был первым «скунсом», вообще получившим какую-то награду. Так что в какой-то мере это был достойный финал анекдотичной истории… А между тем служба Бориса после перевода из авианаводчиков проходила в не менее сложных условиях…

С первых же дней пребывания в новом коллективе Нефёдова неприятно поразило, как опасливо действуют лётчики эскадрильи. Не раз он становился свидетелем того, как сослуживцы изобретают всякие причины, лишь бы вообще не подниматься в воздух или чтобы вернуться с полпути на базу, бросив напарника на произвол судьбы.

Едва начав служить в новой эскадрилье, Борис стал свидетелем отталкивающей сцены. Один из самолётов эскадрильи потерпел крушение. Видимо, из-за усталости металла произошло разрушение его пропеллера. Это в свою очередь вызвало взрыв мотора. Экипаж пошёл на вынужденную. Но при посадке на поле фюзеляж бомбардировщика разломился. И всё-таки было заметно, что находящиеся в кабине лётчики ещё живы, хотя и получили тяжёлые травмы. В это время поблизости по просёлочной дороге двигалась колонна неприятельской пехоты. Борис попытался организовать спасение коллег. В воздухе помимо него находилось ещё три самолёта. Они могли встать в круг и держать под огнём вражеских солдат. А в это время Нефёдов собирался сесть рядом с разбившимся «Мародёром» и принять на борт его экипаж. Но, несмотря на все призывы Бориса по радио, остальные «скунсы» просто сбежали. «Мы не спасатели, – откровенно пояснил потом один из них Борису. – Этим ребятам в упавшей машине не повезло. Но это их судьба. Но почему кто-то ещё должен погибать за компанию с ними. Нам за дополнительный риск не платят…»

Ни о какой взаимовыручке и речи не было. Каждый был только сам за себя. От подобных повадок Нефёдова просто воротило. Эскадрилью не зря прозвали «Проделки скунсов». Правда, сами её лётчики утверждали, что название им дано в честь известного комикса – за независимость. Их, мол, недолюбливает начальство за то, что они частенько игнорируют его глупые приказы. Но зато, дескать, «крылатых скунсов» боится и ненавидит враг…

Все эти разговоры были ложью от начала и до конца. Лётчики эскадрильи действительно часто не выполняли или нарушали отданные им приказы. Но делали они это не из желания проявить творческую инициативу в решении боевой задачи, а только лишь из страха в подленькой надежде пересидеть в безопасности очередной день опасной командировки, пока кто-то другой с риском для жизни подчистит оставленное ими дерьмо.

Несмотря на все свои бравады, «скунсы» сами прекрасно осознавали собственное ничтожество. Если в других эскадрильях легиона активно экспериментировали с различными схемами окраски самолётов, придумывали воинственные эмблемы в виде грифонов на килях и фюзеляжах, а также других фантастических животных, мечей и молний, черепов с костями, тигров и львов, карточной символики, то машины «вонючей» эскадрильи были окрашены в обезличенный серый цвет. И это было весьма показательно. Ибо эмблемы и прочая «боевая раскраска» отражают дух и реальные ратные заслуги подразделения.

«Скунсы» без зазрения совести гадили всем, и за это их ненавидели в других эскадрильях. Поэтому небольшой коллектив эскадрильи, по сути, являлся изолированным от всех гадюшником на авиабазе. Остальные старались не общаться со «скунсами» без особой необходимости. Они являлись персонами нон грата в общем баре авиабазы и проводили послеполётное время в собственной пивнушке, презрительно именуемой соседями по авиабазе «кабинетом скунса».

Попасть в эскадрилью отверженных было большим унижением. Сюда обычно «опускали» за неоплаченные карточные долги и шулерство, воровство у товарищей, неоднократное дезертирство с поля боя и другие прегрешения, которые в любой военной среде равносильны потери чести.

Это было худшее подразделение легиона. Хенк-бомбардировщик надеялся, что, определив своего врага в местную секту отверженных, сумеет создать вокруг него вакуум. А презренного прокажённого-одиночку ликвидировать не сложно. Никого не возмутит любой произвол по отношению к нему. Даже Хану будет сложно заступиться за своего старого знакомого, не потеряв изрядной доли авторитета в глазах подчинённых.

Но Хенк в очередной раз просчитался с Нефёдовым. С первого же дня в новом коллективе Борис взялся за дело так рьяно, что даже в других эскадрильях впервые заговорили об одном из «скунсов» с уважением. В районе цели майор Эрнест не спешил поскорее разгрузиться, на глазок определив расположение неприятельских позиций. Он всегда старался действовать наверняка, проводя над целью столько времени, сколько позволяла ёмкость его топливных баков, или столько, сколько требовала боевая обстановка.

Несколько раз, несмотря на чрезвычайно высокий риск, Борис садился под огнём противника в расположении окружённых частей, чтобы эвакуировать раненых. Порываться в такие районы приходилось ломаным маршрутом, пытаясь миновать возможные места засад зенитчиков, заходить на посадку над головами неприятельских солдат. От таких рейдов волосы могли поседеть даже у самого закалённого вояки: пока шла погрузка раненых, вокруг продолжали рваться мины, пулемётные трасы проходили впритирку к крыльям. Ты не глушишь двигатели, готовый по первому сигналу стоящего перед кабиной офицера дать полный газ и пойти на взлёт. А за спиной у тебя в грузовом отсеке настоящая преисподняя: люди с выбитыми глазами, обожженные, с оторванными конечностями. Сплошное шевелящееся окровавленное мясо. Но никто даже не пикнет. Выносливые, черти!

После одного полёта, когда пришлось в нескольких проходах сбрасывать окруженцам грузы с минимальной высоты, Нефёдов вернулся на базу с пятнадцатью пробоинами. Затем последовали несколько довольно успешных рейдов, в результате которых удалось снять угрозу для города, в случае падения которого для повстанцев был бы открыт прямой путь на столицу, и они всего через сутки могли бы вздёрнуть Арройю и его министров на балконе президентского дворца, а заодно сжечь живьём тех наёмников, которые не успели бы улететь.

Вскоре самолёт Нефёдова в жёлто-зелёном камуфляже для действий над джунглями и с большой цифрой 15 на фюзеляже получил у чернокожих солдат прозвище Aardvark. Так местные называли мифическое существо, способное проходить сквозь стены и внезапно появляться из темноты над бивуачным костром, чтобы схватить душу жертвы. Подобным образом Борис ночами «проходил» сквозь стены партизанских ПВО, внезапно появляясь над лагерем повстанцев…

Напряжённая работа практически в круглосуточном режиме отнимала слишком много сил у уже немолодого лётчика. К тому же Нефёдов с трудом переносил местные погодные условия и чувствовал себя на вершине блаженства, лишь погрузившись в голубой бассейн, устроенный в тени апельсиновых деревьев. Этот райский уголок Хан пробил у самого президента в качестве профилактория для своих лётчиков.

В жарком экваториальном климате Центральной Африки даже самолёты долго не выдерживали из-за резких перепадов температуры, ужасающей жары и высокой влажности. Чего уж говорить о людях. Испепеляющая жара в этих краях давно стала легендой у тех, кто бывал здесь и сумел выбраться обратно в Европу. «Птицы садятся на телеграфные провода и тут же падают наземь уже зажаренными» – такая шутка стала навязчивой среди лётчиков.

Когда солнце в зените, аэродром становится адским пеклом: каучуковые подошвы ботинок прилипают к горячему бетону, а обшивка самолёта раскаляется так, что, дотронувшись до неё рукой, не защищённой перчаткой, можно получить самый настоящий ожог. И всё это при очень высокой влажности, которая изнуряюще действует на уже немолодое сердце. Поэтому в разгар рабочего дня было только одно желание: как можно скорее в кабину и на высоту, ибо там спасительная прохлада и дышится намного легче.

Ну и конечно, мощнейшие психологические нагрузки! Слишком часто за последнее время Борису приходилось заглядывать за ограничительную черту. Нервы его были натянуты до предела, организм напоминал выжатый лимон.

Одежда висела на нём как на вешалке. По привычке пытаясь с иронией смотреть на любые жизненные тяготы, Борис говорил про себя сослуживцам:

– Сейчас у меня идеальный жокейский вес. При моём небольшом росте я не утомлю коня. К нашим хилым крылатым «конягам» это тоже относится. Надо попросить начальство, чтобы мне прибавили жалованье за экономию ресурса двигателя и бензина.

От африканского загара и тяжёлой работы Борис почернел и высох, постарев лет на десять. Тем не менее когда после полётов старый солдат выходил в раздевалку из душа, то ловил на себе уважительные взгляды сослуживцев. В его широких плечах, крепко сбитой фигуре, небольших мускулах, быстрых движениях по-прежнему чувствовалась большая природная сила и неисчерпаемый запас выносливости.

Хотя примерно пятнадцать процентов лётчиков-наёмников (как ни странно, обычно это были самые молодые и физически крепкие парни) гибли или теряли работоспособность именно по причине профессионального выгорания. Некоторые из них из-за сильного нервно-психического истощения мучились от хронической бессонницы. Чтобы заснуть, парни сидели в баре до закрытия, напиваясь почти до бессознательного состояния. Но наутро у них тряслись руки и болела голова. Это только ускоряло трагическую развязку.

Других неделями донимал понос (известный всем фронтовым лётчикам, воюющим на износ, когда из твоего организма словно уходят все соки). Кто-то терял аппетит или впадал в полное безразличие. Были и такие, кто вдруг панически начинал бояться летать. Но твои личные проблемы никого не волновали. Всё равно до истечения контракта покинуть службу было нельзя.

Здесь не существовало такого понятия, как «операционный цикл» (короткие отпуска давались командирами только в виде награды особо отличившимся пилотам), когда лётчиков после выполнения определённого количества боевых вылетов отправляют в тыл для отдыха, прохождения медицинского обследования в госпитале. Так в годы Второй мировой войны воевали американцы, англичане и их союзники по демократическом миру с его уважением к человеческой жизни. А вот по другую сторону линии фронта работал совсем иной принцип: «Бейся, пока не погибнешь или не станешь калекой». Даже опытные германские, советские и японские асы часто не выдерживали сумасшедшего ритма фронтовой работы и совершали роковые ошибки…

Наёмники тоже оказались в подобном положении, когда надо любой ценой отрабатывать контракт, быстро зализывая раны и без отрыва от полётов пытаясь заглушить медикаментами болезни, полученные во враждебном европейцу климате. А для тех, кто ломался раньше срока, всё кончалось крайне скверно. Это был настоящий тропический ад. Сами пилоты со временем стали называть себя не иначе, как «африканским штрафбатом дядюшки Хо». Под «Хо» подразумевался командир легиона Макс Хан. Хотя справедливости ради надо было признать, что не немец устанавливал в своём подразделении подобные порядки. Обстановка на фронтах складывалась таким образом, что для президента Моргана Арройи и его клики наёмнические ВВС стали чуть ли не последней надеждой удержаться у власти. Вот они с помощью своих цепных псов из секретной службы пытались заставить лётчиков работать на пределе человеческих возможностей, используя привычные для себя методы запугивания. А главным вдохновителем самых зверских акций устрашения являлся советник президента по авиационным вопросам – южноафриканец Хенк-бомбардировщик.

Кого местная контрразведка ловила при попытке дезертировать, казнили с особой жестокостью на глазах у всего персонала авиабазы. Поэтому желающих сбежать было мало. Да и куда бежать? К мятежникам? Но ведь не было никакой гарантии, что партизаны отпустят дезертира домой или хотя бы предложат ему поработать на себя. У повстанцев имелись особые счёты к лётчикам центрального режима, которые безжалостно бомбили их, поливали напалмом, расстреливали почти в упор с бреющего полёта…

Нет, бежать к хозяевам джунглей означало подвергнуть себя слишком высокому риску быть убитым на месте.

Да и по ту сторону границы к крылатым ландскнехтам президента Моргана Арройи отношение было как к опасным преступникам. По слухам, члены нескольких перелетевших в соседние государства экипажей теперь заживо гнили на адской тропической каторге.

Понимая всё это, каждый старался доработать до окончания контракта. Не всем это удавалось. Несколько дней назад один лётчик погиб, заснув в полёте прямо за штурвалом. Самолёт ещё одного пилота совсем недавно по загадочной причине не вышел из крутого пике при штурмовке вражеской колонны…

А в прошлом месяце произошёл и вовсе дикий случай. Молодой канадец вдруг начал ни с того ни с сего палить из пистолета в бармена – чернокожего парня из местных. Свихнувшийся пилот уверял всех, что хотел пристрелить тайного агента партизан, так как якобы только что своими глазами видел, как бармен что-то подмешивал в коктейли посетителей и шептал над ними колдовские заклинания. Негра заставили выпить приготовленные им напитки, чтобы убедиться, что в них нет яда. Бармен спокойно выпил коктейли и остался жив. Зато на канадца вскоре пришлось надеть смирительную рубашку и отправить в местный дом для умалишенных, ибо после инцидента в аэродромном баре он заподозрил в измене нескольких сослуживцев. В местном «жёлтом доме» его сразу посадили на цепь, ибо квалифицированных врачей-психиатров, которые умели бы грамотно лечить душевные недуги, в стране давно не осталось. Потом многие вспоминали, что бедняга не раз жаловался, что дикая работа и проклятый климат вымотали его до крайности….

Каждый пытался бороться с усталостью и страхами своим способом. Кто-то заливал собственные фобии алкоголем. Кому-то помогал расслабиться секс…

После одного из вылетов Борис вернулся на базу особенно измотанный и морально опустошённый тем, что под его бомбы, кажется, случайно попала группа заложников, которыми вооружённые до зубов ублюдки прикрывались, как живым щитом. По пути от самолёта к раздевалке Борис встретил знакомого пилота-англичанина. Нефёдову надо было выговориться, и он рассказал коллеге о случившемся. В ответ британец равнодушно пожал плечами:

– Не понимаю вашего беспокойства, сэр. Таковы правила игры на этой войне: нам запрещено привозить бомбы обратно на базу, а значит, кто-то должен умереть… Советую отнестись к этому так, будто случайно задавили бросившуюся под колёса вашего автомобиля кошку. Жалко, досадно. Но вряд ли из-за этого вы станете долго переживать…

Многие профессионалы давно привыкли к тому, что любая воздушная война ведётся по бесчеловечным циничным законам, чтобы там не декламировали политики. После Второй мировой войны, например, стало известно, что британские пилоты, отстаивающие форпост демократии в битве со страшной гитлеровской диктатурой, тем не менее, не колеблясь, сбивали итальянские поисково-спасательные и санитарные гидросамолёты CAN 506 AIRONE и немецкие Henkel 59 у побережья Северной Африки. Большие красные кресты на их фюзеляжах только облегчали перехватчикам-англосаксам прицеливание…

После разговора с англичанином Борис встретил знакомого лётчика-венгра по прозвищу Серфер-Кураж. Он сам подошёл к Нефёдову, видя, в каком подавленном состоянии он находится, и предложил помощь в виде целлофанового пакетика с двумя разноцветными пилюлями всего за пятьдесят долларов за таблетку.

– Возьми. Выпьешь перед следующим вылетом и на целые сутки забудешь про усталость.

Таблетки назывались «скорость». Серфер рассказал, что когда долго не мог найти работу по специальности, перебивался тем, что копал могилы на кладбище. И благодаря этим пилюлям в одиночку успевал всего за два часа выкопать яму. Потом приезжали довольные клиенты, платили ему сто долларов, и он насыпал могильный холм.

– Я уже месяц только на них и держусь, – пояснил венгр, который был гораздо моложе Нефёдова, но скверно выглядел в последнее время. От мужественной красоты бывшего пылкого женского обольстителя осталось одно воспоминание. Лицо его страшно похудело, скулы выпирали острыми краями, а большие глаза сделались просто огромными и лихорадочно блестели.

Вскоре Кураж стал совершать неадекватные поступки. Однажды в нарушение всех правил при посадке венгр слил лишнее топливо, выпустив в небе за собой гигантский факел, отсалютовав таким образом, как он сам пояснил, «летящим вслед за мной неопознанным летающим объёктам». Только чудом самолёт венгра не сгорел. Не надо было быть провидцем, чтобы понять, что парень сам является таким факелом, и скоро от него останется лишь обугленный огарок.

При каждой встрече с Серфером Борис неоднократно делал попытки выяснить судьбу своего сына, ведь венгр лично знал спецназовца, который брал в плен русского лётчика из экипажа сбитого советского самолёта-разведчика. Серфер даже пообещал познакомить Бориса с этим рейнджером. Но однажды в баре у венгра вдруг пошла носом кровь, и он потерял сознание. Армейский доктор констатировал кровоизлияние в мозг. Беднягу отправили в госпиталь. Но когда Борис пришёл навестить его на следующий день, санитар показал ему пустую застеленную койку и пояснил, что пациент скончался ночью. Похоже, несчастного сгубила бешеная скорость злополучных таблеток, от которых Борис всё-таки отказался.

* * *

Благодаря высокому лётному мастерству и выносливости Нефёдову как-то удавалось выживать в здешних условиях. Смелость и порядочность обеспечили ему авторитет среди наёмников. Так что принадлежность к эскадрилье «скунсов» никак не отразилась на положении Нефёдова в местном обществе. Он по-прежнему мог спокойно посещать основной бар авиабазы, не рискуя нарваться на грубость со стороны его посетителей. У местных завсегдатаев заведение носило неофициальное название «Пиццерия». Это был один из немногих и желанных для каждого оазисов в местном пекле. Внутри пивной успокаивающе фурчали вентиляторы, между столиками сновали официанты в длинных, не очень чистых фартуках. И не было более желанного и уютного места для тех, кому приходилось ежедневно играть в азартную игру с костлявой старухой, имеющей дурную привычку передёргивать карту, чтобы в качестве выигрыша снести чью-то непутёвую голову остро заточенной косой…

С начала службы в легионе Борис успел неплохо изучить местное общество. К его плюсам можно было отнести отсутствие какой-либо кастовости. Имело значение лишь то, что´ ты представляешь собой на сегодняшний боевой день. Прошлые заслуги, чины, связи, благородное происхождение – всё было не в счёт. Это была довольно честная система. Ведь что такое, по своей сути, так почитаемый в обычном обществе статус? То же общее количество перьев на голове, как у индейских вождей, и не более того…

Здесь было много людей, которых жизненные обстоятельства и долги вынудили покинуть чинную Европу. Кто-то и дня не мог нормально прожить, не получив свою дозу адреналина от ощущения смертельного риска. Попадались и такие, кто руководствовался железным правилом: «Война войной, а обед по расписанию». Подобные дальновидные прагматики рассчитывали неплохо заработать на своём ремесле, чтобы при первой же возможности «завязать» и заняться чем-нибудь ещё более прибыльным и менее рискованным. Такие лётчики соглашались воевать только при условии, что им будет гарантирована медицинская страховка на случай получения тяжёлого ранения или увечья.

По вечерам заведение напоминало ковчег – плавильный котёл истории, в котором за одним столом могли сидеть недавние заклятые враги. Здесь бывшие полковники гитлеровских люфтваффе летали в одном экипаже с капитанами британских королевских ВВС и говорили друг другу «ты».

Нередко можно было видеть весело пьющую компанию, состоящую из бывшего эсэсовца и двух французов, один из которых в годы немецкой оккупации сражался в рядах Сопротивления, а второй, напротив, активно сотрудничал с гитлеровцами. И это ничуть не мешало «маки»[12] и коллаборационисту, забыв о прошлых счётах, мирно обсуждать закончившийся полёт или знакомую проститутку из «Салона Мэри», призывая в свидетели немецкого камрада[13]. Национальность, цвет кожи, политические пристрастия значения не имели. Важны были только профессиональный уровень и способность работать в команде.

В наёмнических ВВС служили десятка три кубинцев. Эти летчики имели богатый боевой опыт. Большинство из них участвовало в неудачной высадке контрреволюционеров на Остров свободы в 1961 году. Многие из тех, кто не был сбит, прикрывая десант в Заливе свиней, оказались затем не удел. Найти работу лётчику-эмигранту в США было не просто. Поэтому они хватались за любую возможность «подхалтурить». Один из кубинцев рассказал Борису, что во время неудавшегося вторжения на Кубу он командовал эскадрильей В-26. А сюда приехал, чтобы продолжить борьбу с коммунистами. Пусть даже у них здесь другое обличье. Ну, а кроме того, завербовавшее наёмника ЦРУ обещало ежемесячно начислять на его банковский счёт 800 долларов сверх того, что ему будет платить местный диктатор.

– Это очень выгодный бизнес. В Штатах же я в лучшем случае получу место разнорабочего на стройке или заправщика на бензоколонке. Мой отец был богатым землевладельцем. Но после бегства Батисты[14] и прихода к власти красных я лишился всего. Откровенно говоря, в Штатах я человек второго сорта – эмигрант, к тому же цветной. Но тут в Африке я уважаемый сеньор.

Кубинец многозначительно посмотрел на кубики льда на дне своего стакана с колой, слегка встряхнул ими и ухмыльнулся:

– Вся прелесть в том, что в этом адском пекле все мы для местных, как эти кубики льда, белые господа с севера, роскошь, которую они могут позволить себе за очень хорошие деньги…

Столь необычные встречи происходили у Бориса почти каждый вечер. Многие относились к нему с доверием. Нефёдов и в самом деле чувствовал себя своим в новом обществе. Быстро адаптироваться к службе в легионе ему помогло то, что он никогда не принадлежал к числу тех, кого принято называть «сапогами». То есть никогда не являлся узколобым фанатичным служакой. Будучи всегда готовым защищать интересы Родины, где она прикажет, Борис вместе с тем позволял себе свободно думать и анализировать происходящее. Случалось, что его мнение расходилось с линией руководства страны и партии. В таких случаях, не изменяя приказу и офицерскому долгу, Анархист старался минимализировать своё участие в неправедном деле. Такой менталитет позволял Нефёдову всегда гибко реагировать на перемены.

Наступил момент, когда Борис поймал себя на мысли, что перестал видеть в сослуживцах недавних смертельных врагов. Таково уж, видимо, свойство нормальной человеческой психики, что она в интересах быстрой адаптации к новой среде блокирует негативные воспоминания. Ведь если бы Нефёдов продолжал искать среди новых сослуживцах того фрица, что убил его закадычного дружка под Сталинградом или расстреливал с бреющего полёта толпы наших беженцев в Белоруссии и на Украине, то он просто не смог бы нормально работать, а думал бы лишь о мести.

Ради дела необходимо было разглядеть в бывших врагах что-то достойное уважения. Оказалось, что на уровне простых солдат разница между бывшими противниками была не столь уж принципиальной. В первую очередь каждый лётчик, будь он немец, француз, итальянец или американец, сражается за своих товарищей по экипажу, звену и эскадрилье, а уж затем за ордена, славу и, наконец, за навязанные ему политические цели. Большинство немецких пилотов, прошедших Вторую мировую войну, не являлись убеждёнными нацистами. Они просто выполняли свой долг перед Родиной, испытывая чувство гордости за принадлежность к элитному роду войск и прославленную эскадру. Всё это, как профессионалу, Нефёдову было вполне понятно.

Вообще ветеранов люфтваффе здесь, в легионе, было достаточно много. После войны сотни уцелевших в боях немецких лётчиков искали себе новое профессиональное применение. Возрождённые ВВС Западной Германии не могли предоставить работу всем желающим. Зато воздушных «экспертов» с удовольствием нанимало правительство стран третьего мира, комплектуя собственные ВВС первоклассными кадрами.

Даже ведущие германские авиаконструкторы, такие как Вилли Мессершмитт и Курт Танк, создатель знаменитого истребителя «Фокке-Вульф-190», после войны мотались по миру как странствующие пилигримы, предлагая свои услуги любому, кто готов заплатить. Мессершмитт нашёл работу лишь в Испании, которой продолжал править коричневый диктатор Франсиско Франко, которому нацистский «Легион Кондор» когда-то помог разбить красных республиканцев.

Танк же проектировал истребитель для аргентинских ВВС, потом создавал боевые самолёты для Индии и Египта. В родной же Германии ни одна фирма не хотела компрометировать себя связью с авиаконструкторами, запятнавшими себя работой на Гитлера.

У лётчиков были схожие проблемы. По-настоящему они были нужны лишь всевозможным «банановым диктаторам». С их приходом обычно класс местных военно-воздушных сил резко повышался. Поэтому опытных немецких легионеров очень ценили.

Борис тоже не мог не отдавать должное бывшим противникам. Они разительно отличались от мальчишек, которые после первого боевого вылета вылезают из искорёженного самолёта с зелёными лицами и мокрыми штанами, а через неделю куда-то испаряются и о них сразу все забывают. Поэтому вербовщики предпочитали нанимать старичков. Если ты в военных лётчиках 20–30 лет и жив-здоров, значит, ты тот самый один из десяти новичков, который доживает до зрелости и мастерства. Недаром во время Второй мировой войны у немцев был самый высокий процент лётчиков, погибших при обучении. Если в боях люфтваффе потеряли 70 030 (данные на 31 декабря 1944 года, потом начавшийся хаос отразился на архивах) членов лётных экипажей, то при обучении – 10 558. То есть на каждых семерых молодых выпускников лётных училищ приходился один погибший курсант. Как тут не вспомнить старую присказку прусских фельдфебелей: «Семерых новобранцев забей, но одного хорошего солдата поставь в строй». Но благодаря такой, крайне жестокой подготовке боевые эскадрильи большую часть войны получали качественное пополнение.

Правда, примерно за год до краха Третьего рейха ситуация резко изменилась в худшую сторону. Борис познакомился здесь с одним немцем. Ему было под сорок. В 1944-м, когда он прибыл из училища во вторую группу (полк) 26-й истребительной эскадры, у него был налёт только 200 часов, из которых на истребителе всего шесть часов непосредственно перед отправкой на фронт. Однако именно зелёного новичка командир эскадры обер-лейтенант Йозеф Приллер – знаменитый Пипс, на «Мессершмитте-109» которого красовался туз червей, взял с собой ведомым «прогуляться над пляжами Нормандии в “День Д”», когда началась широкомасштабная высадка союзников во Франции и произошло открытие Второго фронта (Пипс и его юный ведомый оказались чуть ли не единственными немецкими пилотами, кто рискнул появиться в этот день в районе высадки).

Вдвоём они «прошвырнулись» (именно такое словечко Пипс тогда употребил) над американскими участками высадки «Юта» и «Омаха» до британского сектора «Голд». Потом два «мессера» атаковали не менее полусотни американских «мустангов» P-51 и «корсаров» F4U. Они напоминали голодную собачью свору, которой подсунули на притравку двух кроликов. Как он тогда уцелел и сумел вернуться на искалеченной машине на свой аэродром в Лилль-Норд, собеседник Нефёдова не понимал до сих пор.

История войн не знала такого ужасающего превосходства одного противника над другим. К моменту высадки союзников в Нормандии в составе Второго воздушного флота люфтваффе, дислоцированного на аэродромах во Франции и в Бельгии, имелись всего 119 боеспособных истребителей. Они противостояли англо-американской армаде в 5400 современных машин. То есть соотношение было приблизительно 1 к 50-ти. При этом даже полученные немецкими частями накануне вторжения улучшенные Bf-109G-14 и Fw-190A-8 практически по всем параметрам уступали новейшим американским истребителям Republic P-47D-25R и Nort American P-51D-1NA и британским Supermarine Spitfire LF.Mk IX. В те дни американские и британские лётчики жаловались, что добычи на всех не хватает, и устраивали настоящие гонки за изредка мелькающими немецкими машинами, больше опасаясь не врага, а случайного столкновения с конкурентами по охоте…

Слушая такие рассказы, Борис не мог не восхищаться противником. Его также переполняла гордость за своих товарищей из советских ВВС и особой штрафной авиагруппы. Ведь что бы ни говорили теперь американцы и англичане, но именно на Восточном фронте был сломан хребет долгое время не знавшим поражений гитлеровским люфтваффе. Если бы немцы не потеряли к 1944 году в России десятки тысяч самолётов и лучших своих «экспертов», союзников мог ожидать в Нормандии совсем иной приём. И даже подавляющее численное и техническое преимущество им бы не помогло…

Глава 14

Занимаясь своими лётными делами, заходя после работы в бар выпить чего-нибудь холодненького, навещая работавшую теперь на авиабазе подругу Аллиет, Борис не забывал про южноафриканца Хенка-бомбардировщика – влиятельного и опасного Глота. Тот мог нанести новый удар в любой момент.

Однажды они даже случайно пересеклись на аэродроме. Хенк сделал вид, что ужасно рад их встрече. Он вёл себя с Нефёдовым как ни в чём не бывало, был очень любезен и сам вспомнил про недавний комичный эпизод на инструктаже.

– Зря этот Джованни вылез. Ну, подумаешь, заснул человек! С кем не бывает. А он, каналья, сразу выслуживаться. Только попал в глупое положение. Не с его крестьянским умишком тягаться с таким человеком, как вы.

Хенк добродушно рассмеялся. От этого смеха у многих здесь мурашки пробегали по коже.

– А знаете что! Мы заменим его прежнее прозвище Партизан Теренцио на Джованни Контадино, то есть Джованни-крестьянин. Это будет ближе к истине. Я переведу его на земляные работы. Пусть помашет лопатой да киркой на строительстве новой взлётной полосы. Там от него больше проку будет.

– Пожалуй, не стоит, мистер Ван дер Вольф. На таком пекле даже местные выносливые работники в обморок падают, – вступился за итальянца незлопамятный Нефёдов.

– Нет, отправлю, даже не уговаривайте, господин Эрнест. Всё, решено! Мне болваны в штабе не нужны. Он же меня чуть на всеобщее посмешище не выставил. Из-за этого идиота мог пострадать мой авторитет. Ведь умному человеку изначально было ясно, что вы не из тех, кого можно так просто прижать к стенке. Лично я всегда относился к вам с большим уважением, несмотря на некоторые шероховатости в наших взаимоотношениях… Откровенно скажу, господин майор, вы мне нравитесь. Я бы очень хотел иметь такого друга, как вы.

Хенк ещё битых десять минут продолжал расточать Борису любезности. И только под конец разговора как бы в шутку напомнил:

– И всё-таки жаль, господин Эрнест, что вы не согласились меня убить, как советовала вам ваша пассия. Это как в спорте: если не забиваешь ты, то вскоре обязательно мяч окажется в твоих воротах.

Хенк дружески положил Борису руку на плечо и участливо сообщил:

– Мне бы очень не хотелось, чтобы с вами что-то случилось. Вы прекрасный лётчик. Даже до президента дошли слухи о ваших достижениях. Но, к сожалению, мы с вами находимся в Африке. А это совершенно непредсказуемое место. Скажу больше: это не страна, а сплошная провокация, где может показаться: ну вот, теперь-то ты уже ко всему привык и приспособился, но проходит день-два, а иногда всего несколько часов, и ты вдруг попадаешь в ситуацию, повергающую тебя в шок.

На прощание Хенк подмигнул собеседнику, оскалил крепкие зубы и бодро зашагал дальше. А буквально через три минуты Борис уже разглядывал загадочные символы, которыми неизвестный злоумышленник разрисовал борт его самолёта. Чья-то враждебная рука налепила в нескольких местах на фюзеляж и крылья пучки грязи с травой.

Но самое неприятное открытие ожидало Бориса, когда он заглянул в кабину: на пилотском кресле восседала кукла, сделанная из соломы и каких-то тряпок; она была истыкана огромными иглами. На груди куклы кроваво-красной краской было выведено: «Эрнест». По лицам местных механиков было видно, что дело принимает нешуточный оборот.

Пока Борис, стоя на подножке кабины, разглядывал своего распятого двойника, к нему подошёл симпатичный чернокожий юноша лет семнадцати. Как и многие сотрудники авиабазы, набранные из местного населения, при поступлении на службу он получил упрощенный вариант обмундирования, состоящий из форменной рубашки и широких шорт. При этом техник не носил ботинок, ибо привык ходить босиком. Задубелой коже его ступней не был страшен даже разогретый до температуры раскалённой сковородки бетон. Звали юного механика механик Нэро. Осторожно приблизившись к самолёту, юноша несколько раз шумно втянул широкими ноздрями воздух, будто пытаясь по запаху вычислить неизвестного злоумышленника. Затем паренёк влез на крыло и перегнулся через борт кабины; некоторое время с интересом разглядывал куклу; даже потрогал свежую краску на груди соломенного болвана и поднёс палец к носу, словно желая убедиться, что это и в самом деле кровь. Наконец, повернувшись к лётчику, техник категорично заявил, округлив глаза:

– Лететь нельзя! На тебя навели порчу. Кто-то приказал духам мёртвых убить тебя. На одном из кладбищ уже выкопана могила для тебя.

Речь шла об одном из обрядов африканской чёрной магии. Механик Нэро утверждал, что, судя по символам на самолёте, здесь поработал известный ему опытный колдун или один из его ближайших учеников. Опять же, по словам техника, за свои услуги старик брал очень большие деньги. Поэтому обращались к нему только богатые люди.

Конечно, для Бориса не являлось тайной, кто именно его «заказал» местному шаману. Он только что разговаривал с этим человеком. Не то чтобы Борис особенно поверил и испугался колдовского покушения. Но когда видишь своё изображение, истыканное иголками, становится как-то не по себе. А главное, нельзя оставлять без ответа подобное.

Поэтому этой же ночью Анархист нанёс ответный удар. Под покровом темноты он прокрался к вилле Хенка и приколотил здоровенными гвоздями к её входной двери куклу, купленную по дороге в эту командировку. Прежний хозяин магической фигурки называл её Жахча и уверял, что этот матерчатый человечек может стать опасней пули или отравленной стрелы.

Борис успел сделать своё чёрное дело и скрыться в ночи раньше, чем дрыхнувшие в сторожке охранники проснулись. За спиной хлопнуло несколько выстрелов. К счастью, сторожевых псов в доме не держали…

Последующие события заставили Бориса с уважением вспомнить продавца, обещавшего, что любому обидчику нового владельца Жахчи отныне не поздоровится. Было ли это обыкновенным совпадением или же «контратакующая» магия оказалась более эффективной, чем происки нанятого Хенком колдуна, но на следующий день по авиабазе разнеслась новость: здоровяк-бомбардировщик этой ночью чуть не окочурился от приступа и в данный момент с трудом приходит в себя под наблюдением специально выписанной из-за границы бригады реаниматологов.

Однако южноафриканец сумел оклематься и буквально через неделю их заочный поединок продолжился…

Самолёт Бориса рухнул через несколько секунд после взлёта. Сначала остановился один двигатель, и тут же заглох второй. Лётчику чертовски повезло, что это произошло почти сразу после отрыва машины от полосы и что моторы скончались одновременно. Если бы один «движок» продолжал ещё какое-то время тянуть самолёт вверх, то машина рухнула бы на землю не с десяти метров, а с двухсот. Это самая мерзкая высота, на которой может произойти отказ, ибо прыгать ещё нельзя – парашют не успеет раскрыться, да просто не успеешь из кабины выбраться и двести метров – это вполне достаточно, чтобы того, кто находился внутри воткнувшегося в землю самолёта, пришлось собирать по частям. А так Борис отделался только ушибами и ссадинами. Однако разбившаяся машина нуждалась в серьёзном ремонте.

Разбираться в случившемся приехали представители секретной полиции. Почему-то они прибыли на аэродром под покровом ночи, хотя инцидент произошёл около полудня. Видимо, агенты более комфортно ощущали себя, когда, ослеплённые светом мощных фонарей подозреваемые, не могли разглядеть их лиц. Зато им хорошо был виден покрытый специальной, хорошо заметной в тёмное время суток люминесцентной краской горжет секретной службы. Эта металлическая табличка висела у полицейских на шее, благодаря чему их прозвали цепными псами Моргана.

При осмотре самолёта в находящемся в бензобаках топливе был обнаружен странный осадок неизвестного происхождения в виде крупиц белого порошка. На крышке бензобака полицейские агенты тоже нашли похожие частички. Такой же порошок был найден в кармане приятеля Нефёдова – молодого местного техника. Его и объявили злопыхателем. Борис пытался защитить юного товарища, даже обращался к Максу Хану, но ничего не помогло. Нэро увезли в тюрьму секретной полиции, о которой было известно, что живым из неё ещё никто не выходил…

А противостояние набирало обороты. На следующий день во время следования на самолёте в район цели Борис обнаружил, что по кабине бегает волосатый паук величиной с кулак взрослого мужика. Мохнатое насекомое неожиданно выползло из-под приборной доски. Нефёдов не знал, насколько паучище ядовит. Поэтому первым желанием лётчика было немедленно выброситься с парашютом. Но затем Борис вспомнил услышанный от одного приятеля из бара рассказ, что здесь водятся пауки, укус которых вызывает многодневную непроходящую эрекцию. «Может, эта плохая шутка кого-то из сослуживцев?» – размышлял Нефёдов, бдительно следя за ползающим по приборной доске «зверем». Конечно, Борису не улыбалось неделю расхаживать везде с «главным калибром» наперевес, но с другой стороны, не сигать же из-за этого из исправного самолёта, тем более что под крылом до самого горизонта простирались дикие джунгли. И ещё неизвестно, какая пакость поджидает тебя под их кроной. Только благодаря этим сомнениям Борис удержал себя от того, чтобы покинуть самолёт.

Между тем с приборной доски паук ловко молниеносным прыжком перемахнул на человека. Медленно и осторожно он продвигался от голени вверх. Отвлекаться от управления машиной Борис не мог. Да и рискованно было стряхивать с себя неизвестное насекомое – испугавшись, он мог применить своё ядовитое оружие.

– Стой, где стоишь! – предупредил Борис и ещё от волнения добавил матом.

Но восьминогий наглец проигнорировал его и продолжил свой путь. Он расположился на человеческом колене, и уже оттуда, словно полководец с пригорка, всматривался четырьмя своими чёрными бусинками-глазками в лицо Нефёдова, должно быть решая: стоит ли идти дальше.

– Не советую! – угрожающе произнёс Нефёдов и, обнажив зубы, поцокал металлическими коронками. – И учти: попытаешься меня укусить, пеняй на себя. Сколько бы в тебе яда ни было, я тебе успею лапы отгрызть. Насекомое!

В ответ паук тоже принял угрожающую позу: он поднялся на задние лапы, демонстрируя брюшко в «боевой» полосатой раскраске, и начал шевелить передними лапами. Его челюсти тоже бесшумно зашевелились. Это напоминало ответное матюгание.

– Но-но! Потише тут, не у себя в норе! Видали мы таких фраеров – боксёров-пижонов!! Нас угрожающей стойкой не запугаешь. Если на то пошло, мы похлеще могём.

Зажав ручку управления между коленями, Борис начал выделывать в воздухе перед собой угрожающие пируэты руками. Этот балет сопровождался катавасией звуков и лязганьем челюстей. В конце концов паук не выдержал психологической контратаки. Он вдруг резко развернулся и бросился наутёк.

– Эй, волосатый! Поучись хорошим манерам, приятель! – уже весело крикнул вдогонку «пассажиру» Нефёдов. – Невежливо поворачиваться спиной к тому, с кем разговариваешь.

Правда, на затылке у паука имелась ещё пара глаз, так что, даже улепётывая обратно под приборную доску, он продолжал бдительно следить за собратом, чей боевой танец его так потряс.

После приземления на аэродроме выяснилось, что паук действительно чрезвычайно опасен. Один миллиграмм его яда мог убить человека в течение всего одной минуты…

* * *

Борис направлялся на встречу с Гермесом. Коммерсант сам вызвал его на разговор, прислав своего посыльного с запиской, в которой было указано место и время рандеву. Встреча должна была состояться в лучшем ресторане Морганбурга.

Нефёдов очень надеялся, что именно сегодня ушлый коммерсант, у которого везде свои люди, сообщит ему что-то важное о сыне. Возможно также, что Гермес уже придумал, как переправить Аллиет домой.

Когда Борис уже подходил к ресторану, за спиной послышался нарастающий гул мотора приближающегося автомобиля. Профессиональный солдат быстро сунул руку в карман, где у него находился взведённый пистолет и замедлил шаг. Но в последний момент что-то помешало Нефёдову выхватить оружие и начать стрелять. Вскоре его обогнал раздолбанный грузовичок с развесёлой компанией. Борис перевёл дух и поблагодарил Господа за то, что он послал ему достаточно выдержки, чтобы не пролить невинную кровь.

«Маниакальный синдром, мания преследования в фазе обострения плюс вялотекущая шизофрения, – с натянутой иронией поставил себе диагноз Борис и даже мысленно посочувствовал своему небритому измождённому отражению в большом зеркале, что висело в фойе ресторана: – Мда-а, старина, выглядишь ты скверно… Прям затравленный зверь».

Тайное противостояние с Хенком и в самом деле расшатало нервы Бориса. Даже выбравшись из кабины самолёта после многих часов опасной работы, надо было оставаться начеку. Ведь тайный противник только и ждёт, чтобы ты успокоился, расслабился, чтобы нанести предательский удар из-за угла. Однако такая круглосуточная бдительность отнимала слишком много психической энергии…

Гермес уже ждал Нефёдова за столом. В ожидании прихода лётчика африканец поглощал самые изысканные деликатесы местной кухни. Любитель красивой жизни не экономил, делая заказ, ведь по негласной договорённости платить за обед должно было заинтересованное в услугах посредника лицо, то есть Борис.

Надежды Нефёдова оправдались. У Гермеса действительно были хорошие новости для него. Оборотистый делец уже знал о свадьбе любимой дочери брата президента Арройи с молодым русским лётчиком:

– Я узнал: его имя Игорь. Вы говорили, что вашего сына так зовут?

Борис кивнул, с трудом скрывая волнение. Он не сомневался, что речь идёт именно о его Игорьке. Правда, новость о свадьбе сына с дочерью какого-то местного князька удивила Нефёдова:

– Ты, наверное, что-то путаешь. У моего парня есть невеста в России.

Гермес жеманно приподнял бровь и чопорно поджал губы:

– Вы явно недооцениваете меня. Информация – мой бизнес. Поэтому я никогда и ничего не путаю. Через несколько дней Морган отправится на свадьбу этого русского. Хорошо бы вам попробовать попасть в экипаж личного президентского вертолёта. Тогда бы смогли взять к себе в кабину вашу подругу, а потом вместе с сыном и любовницей при первом удобном случае угнать вертолёт за границу. Это был бы идеальный вариант.

Но Борис его забраковал:

– У Арройи наверняка имеется личный пилот…. Да я даже не знаю, где президентский вертолёт находится. У нас на аэродроме его точно нет. Иначе обязательно бы в баре кто-нибудь проболтался. Возможно, «вертушку» держат где-то вблизи дворца…

– Хорошо, я наведу справки, – веско пообещал могущественный воротила местного теневого рынка и сообщил, что тогда отправит Аллиет морем, с рыбаками:

– При следующей встрече я дам вам необходимые пропуска и фальшивый паспорт для неё.

Гермес вытер лоснящиеся губы повязанной вокруг его цыплячьей шеи салфеткой и аккуратно взялся двумя пальцами за тонкую ножку бокала, наполненного дорогим вином:

– Хоть это и не в моих правилах заранее праздновать успех… Ну да ладно! Давайте выпьем за то, чтобы каждый получил желаемое – вы нашли сына и вернулись с ним домой, а я благодаря этой вашей знакомой и её влиятельным родственникам перебрался, наконец, отсюда в Штаты и занялся настоящим бизнесом…

* * *

Эту ночь Борис провёл вместе с Аллиет. Он рассказал ей, что вскоре снова собирается встречаться с человеком, который готовит её побег, и что возможно через пару недель она увидит своих родных.

Задумчиво положив головку ему на грудь, Аллиет принялась рассуждать о том, как здорово было бы, если бы любимый взял её с собой на эту встречу. Борис примерно рассказал ей, куда собирается ехать. И вот теперь Аллиет бойко рассказывала, что слышала от девчонок, будто бы где-то в тех краях живёт католический миссионер, древний старец, которого не коснулись войны и мятежи последних лет.

– Он мог бы нас обвенчать, ведь я католичка… Только нам потребуется свидетель. Возьми своего приятеля Хана. Я слышала, что он тоже католик.

Борис взволнованно размышлял над словами подруги. Аллиет истолковала его молчание по-своему:

– Извини, я, кажется, сказала непристойность. – Женщина подняла голову и вопросительно посмотрела на любовника: – Ты не думай, я не хочу, чтобы ты изменял памяти свой жены. Я знаю: ты всё ещё любишь её. Всё останется, как и раньше. Только, пожалуйста, возьми меня с собой. Для меня это очень важно. А Хан будет нашим свидетелем. Мои девчонки хорошо о нём говорят…

Борис пообещал поговорить с Ханом, как только Гермес назначит новую встречу. Но когда это произошло, выяснилось, что немец не может в этот день отлучиться с аэродрома. Аллиет это обстоятельство сильно расстроило.

Машину Нефёдову одолжил поляк Пан Поручик. Он же по карте показал Борису, как добраться до нужного места. Дорога заняла часа три. Вначале они медленно пробирались на внедорожнике по каменистой местности на краю гор. Приходилось постоянно останавливаться, чтобы свериться с картой. Потом они продирались через густые заросли акации. Местность выглядела совершенно дикой. Невдалеке над трёхметровым кустарником величаво возвышались жирафьи головы на длинных шеях. Они видели убегающих антилоп импала. Только серьёзная опасность могла заставить Гермеса покинуть город и забраться для новой встречи в такую глушь.

На этот раз африканец выбрал для встречи одинокую хижину, а точнее, сарай непонятного назначения. Хижина целиком была построена из природных материалов: стены сложены из бамбуковых жердей, крыша покрыта вязанками тростника и широкими листьями.

Возле сарая на корточках, держась за упёртые прикладами в землю, старые немецкие карабины, сидели двое разморённых жарой аборигенов – молодой парень и зрелый мужчина. Своим видом они напоминали пастухов. Тем более что рядом действительно паслись несколько коз. Да, сходство было сильным, если бы не винтовки в руках чернокожих мужчин. Один из сторожей – тот, что помоложе, окликнул Бориса. Нефёдов назвал себя. Охранник сделал вялый жест в сторону входа в сарай. Однако тут же поднялся его старший напарник и вскинул карабин на плечо. Хотя ствол ружья и не был направлен на визитёров, палец бдительного охранника теперь лежал на спусковом крючке. Борис также отметил, что оружие снято с предохранителя. Это можно было истолковать, как корректное предупреждение не идти дальше.

Борис и Аллиет остановились.

– Что будем делать? – испуганно шепнула Нефёдову девушка. Она с надеждой смотрела на своего защитника, который с невозмутимым видом принялся вдруг насвистывать себе под нос мотив старомодного фокстрота.

Стрелок исчез внутри сарая. Его не было минуты три. Выйдя, охранник спросил Нефёдова, почему тот явился не один, как было оговорено с его господином. Борис начал объяснять ситуацию, но неожиданно столкнулся с сопротивлением:

– Женщина останется здесь! – объявил охранник.

Тогда Борис, более не обращая внимания на живую преграду у себя на пути, громко крикнул – так, чтобы быть услышанным за стенами сарая.

– Со мной та, о которой пойдёт речь. Я посчитал, что она должна присутствовать при нашем разговоре. И вообще, это невежливо оставлять даму за порогом.

После короткой паузы из сарая прозвучал галантный ответ:

– Вы правы, сэр. Дама не должна оставаться на улице. Прошу вас.

Охранник посторонился.

Борис откинул полог из противомоскитной сетки и пропустил Аллиет вперёд, затем вошёл в хижину сам. Внутри царила предельно спартанская обстановка: сквозь крупные щели в стенах можно было в деталях разглядеть прилегающий к хижине пейзаж, по стенам был развешан ржавый сельскохозяйственный инвентарь, мотки верёвки. В центре хижины на непонятно каким образом попавшем сюда кресле-качалке вальяжно восседал Гермес. По сравнению с изысканной обстановкой дорогого ресторана, где проходила их прошлая встреча, контраст был разительным. Однако коммерсант, похоже, везде умел устроиться с комфортом. В ожидании гостя он курил дорогую сигару и сам с собой играл в маленькие дорожные шахматы.

Гермес некоторое время пристально разглядывал бельгийку.

– Ну, – произнёс он, – вы и есть та самая леди, у которой богатая родня в Америке?

– А вы, судя по всему, тот человек, которому я и мои родственники будем признательны по гроб жизни! – воскликнула Аллиет. Субтильный бизнесмен со снисходительным видом протянул женщине тонкую руку и вдруг, вскрикнув, отдёрнул её.

– Ты поранила меня, мерзкая гадина!

Растерявшись, Аллиет стала бормотать извинения. Она сняла с безымянного пальца левой руки простенькое серябряное колечко с крохотным зелёным камешком, встроенным в оправу в виде цветка. С расстроенным видом женщина показала шип в основании цветка.

– Я не думала, что им можно уколоться

Прежде Борис никогда не видел этот перстенёк на руке подруги.

– Я не виновата, – продолжала оправдываться Аллиет, – я только несколько дней назад получила его в подарок от подруги.

– Заткнись! – плаксиво огрызнулся Гермес. Его подбородок дрожал. Могущественный воротила местного теневого бизнеса превратился в жалкого юнца, готового потерять сознание от вида собственной крови.

Но женщина, не обращая внимания на проклятия африканца, опустилась перед ним на колени, осторожно взяла пораненную руку в свои ладони и стала нежно дуть на место укола. Аллиет принялась говорить, что, как только попадёт домой, немедленно сделает всё, чтобы по достоинству отблагодарить своего спасителя.

– У моих родственников большие связи и они очень богаты. Скажу прямо – вас ждут удивительные перемены.

Щедрые обещания немного успокоили Гермеса. К тому же боль от укола почти прошла. Он даже слегка улыбнулся. И хотя улыбка получилась вымученной, это был явный знак примирения.

Коммерсант достал пакет с подготовленными документами, попутно инструктируя девушку, как ей следует вести себя, что говорить при встрече с полицейскими, военными и пограничниками. Аллиет внимательно слушала и кивала головой. При этом она не сводила внимательного взгляда с африканца.

Внезапно с Гермесом начало твориться что-то странное. Африканец словно поплыл. Взгляд его затуманился, движения сделались пьяными. На щеках и лбу парня выступило множество капелек пота, черты его лица заострились. Уронив сигару себе на шорты, бедняга жалобно простонал:

– Что-то тяжко дышать, – после чего обмяк телом и сполз с кресла.

Борис бросился к нему. Глаза у парня закатились, изо рта шла пена. Всё тело несчастного сотрясали конвульсии. Вся эта пляска смерти продолжалась какие-то двадцать-тридцать секунд. Вдруг Гермес вытянулся в струнку и затих.

Потрясённый, Борис поднял глаза на свою спутницу:

– Похоже, он умер!

Неожиданно для себя Нефёдов столкнулся с холодным злым взглядом. Аллиет неторопливо извлекла из сумочки сигареты и удовлетворённо закурила, насмешливо поглядывая на офигевшего Нефёдова, который даже не подозревал, что подруга курит.

– О-ля-ля! – Она вызывающе облизала губы, пуская в лицо Нефёдова клубы табачного дыма.

– Наверное, не привык иметь дело с такими дрянными девочками. Разочарован, что принял подлую блудницу за святую Магдалину. Ну, конечно, мы же благородные! Полдня ради денег бомбим черномазых, полдня спасаем принцесс из пиратского плена. Тоже мне, Христосик!

Поражённый переменой в подруге, Борис не знал, что сказать.

Внезапно снаружи дуплетом грянули два выстрела. Истошно завопил человек, которому только что прострелили живот.

– А Хенк-то слов на ветер не бросает! – весело прокомментировала Аллиет. – Ехали на свадьбу, а попали на похороны.

Она вдруг кошкой метнулась к Борису. Но Нефёдов успел в последний момент отскочить, так что стальной коготь только слегка царапнул его по мочке уха.

– Всё равно ты теперь умрёшь! – досадливо пообещала Аллиет, поправляя убийственный перстень на пальце. – Хотя для своих лет ты действительно был недурён в постели. Я почти влюбилась в тебя и даже привыкла к своей роли невинной шлюхи. Ха, ха! Теперь-то я знаю, что это самый дорогой типаж продажной женщины – просто убойный для вашего брата. Невинность и распутство в одном флаконе – вот что, оказывается, больше всего возбуждает мужиков! Кстати, таких, как я, тут называют «наездницами», в честь одной местной осы, которая убивает после секса самцов, чтобы отложить в их мёртвые тушки яйца своих личинок…

Глава 15

Весна 1952 года, Корея

Ситуация была из разряда безнадёжных. Ещё даже толком не начавшись, бой уже был близок к трагической развязке. Смерть приближалась к самолёту Нефёдова со скоростью 110 метров в секунду. Хорошо ещё, что на такой высоте ракета оставляла за собой белый свет, который чётко был виден в почти безоблачном голубом небе. В лучах солнца Борис также заметил блеснувшую на горизонте крупинку вражеского самолёта. До него было километров – десять-двенадцать. Американец рассчитывал кончить дело с помощью «длинной ракетной руки», не подвергая себя ни малейшему риску…

Опыта ухода от ракеты у Бориса Нефёдова не было. Одно было ясно: убежать не удастся! Пытаться уклоняться от ракеты по классической схеме, как от неприятельского истребителя, означало подписать себе смертный приговор. В носовой части ракеты находился датчик, реагирующий на тепло, излучаемое реактивным двигателем самолёта-мишени. Пока аппаратура наведения крылатой убийцы держит сопло МиГа в прицеле, отвязаться от неё невозможно. Беспилотный снаряд обладал таким качеством, как сверхманёвренность и без труда «поймал» бы пытающийся уйти на вираж самолёт. Спастись пикированием или иной другой классической фигурой высшего пилотажа тоже было нельзя.

Оставался только один способ попробовать сбросить смертельный захват – сделать так, чтобы ракета тебя «потеряла». То есть надо было «обмануть» тупо выполняющую, заложенную в неё программу машину. До тех пор пока ракета находится в задней полусфере самолёта, её датчики «видят» разогретое сопло МиГа, и она не отстанет. А значит, надо круто развернуться на убойное жало, начинённое десятками килограммов сверхмощной взрывчатки, способной порвать самолёт в клочья. И идти навстречу воздушной торпеде, стараясь держать нос истребителя прямо на неё. Нельзя было показать даже минимальный отсвет излучения своего двигателя тепловым датчикам наведения ракеты. Таким образом, разойтись с собственной смертью предстояло всего в нескольких метрах.

Борису не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь исполнял такой смертельный номер! Ведь было неизвестно, как поведёт себя ракета при сближении на встречных курсах. А вдруг в головку самонаведения чёртовой дуры заложена какая-нибудь гадская программа как раз на такой случай?!

Все эти размышления вихрем пронеслись в голове Нефёдова. В это время по внутренней радиосвязи было слышно, как ни о чём не подозревающий курсант безмятежно мурлычет на своём языке песенку…

Первым делом Борис сбросил подвесной топливный бак, чтобы облегчить самолёт и повысить его манёвренные характеристики. Вслед за этим последовал удар правой ногой по педали и резкий рывок ручкой. «Забросив» руль направления вправо, Борис развернул машину на 180 градусов буквально «на пятачке». Земля накренилась, так что пилот повис на привязных ремнях. Далеко внизу под редкими облачками раскинулся безбрежный горный ландшафт, состоящий из тысяч складок и неровных выступов.

От резкого манёвра курсант ойкнул. В наушниках послышался стук, напоминающий удар головой о переплёт фонаря кабины. Хорошо ещё, что парень был в шлеме. Однако можно было себе представить, каково сейчас приходилось необстрелянному юнцу в передней кабине, который не может понять, что происходит. Но сейчас некогда было разъяснять напарнику обстановку.

Буквально через несколько секунд произошла рискованная встреча. Ракета прошла в каких-то пяти-семи метрах от заканцовки левого крыла МиГа. Прием сработал. Необычным маневром Анархисту удалось справиться с крылатой напастью. Теперь предстояло заняться тем, кто её запустил…

Эсла, будучи уверенным, что застал врага врасплох, и не ожидая, что противнику удастся избежать гибели от его «серебряной пули», оказался в невыгодной для себя позиции. Вскоре «Сейбр» уже плясал у Нефёдова в прицеле. Однако быстро разобраться со столь сильным противником Борису тоже не удалось. Американский ас ловко поворачивал свой самолёт, каждый раз находясь под таким ракурсом к преследователю, что в него крайне сложно было попасть. Между тем по условиям поединка Нефёдов взял с собой неполный боекомплект в 150 снарядов. Столько расходуется за семь с половиной секунд беспрерывной стрельбы. Даже самому экономному и опытному снайперу такого количества снарядов могло хватить всего на один-два хороших пушечных залпа. Поэтому приходилось сдерживать себя, ожидая подходящего момента, чтобы ударить наверняка.

Между тем опытный враг прибегал то к одной хитрости, то к другой. Вот он вдруг выпустил огромные тормозные щитки и закрылки в надежде, что увлёкшийся погоней русский проскочит вперёд. На истребителе «чернокожей звезды» была установлена очень мощная 30-мм пушка. Даже когда её снаряд проносился вблизи от неприятельского самолёта, тот содрогался, словно от удара гигантской кувалдой. Всего одного-двух таких снарядов хватило бы, чтобы покончить с МиГом и его экипажем. Так что ошибаться Борису было нельзя.

А вскоре Эсле удалось обмануть Нефёдова благодаря тому, что на днище его истребителя под настоящей кабиной была краской нарисована ложная кабина. В суматохе реактивного боя, когда события развиваются очень стремительно, даже опытный профессионал может купиться на подобную уловку. Приняв фальшивую кабину за настоящую, Борис неправильно истолковал намерение своего оппонента. Нефёдов решил, что американец уходит в правый вираж, и стал его отрезать, а Эсла ушёл влево. У американских лётчиков такой приём назывался просто «spoof» – обман. Похожим образом мошенники быстро меняют напёрстки у вас на глазах, чтобы в нужный момент убедить, что шарик находится вот под этим колпачком, хотя на самом деле его там нет…

Ловко финтанув противника, Эсла выполнил бочку с превышением и вскоре занял убойную позицию позади МиГа. Бойцы поменялись местами: охотник снова стал дичью. Теперь уже Нефёдову приходилось вертеться ужом на сковородке, чтобы не подставиться под расстрел…

…Обозначив разворот в одну сторону, Эсла ушёл в другую и пошёл за противником. Вскоре он оказался сзади и выше МиГа – идеальная позиция, чтобы поставить точку в затянувшемся поединке и отправить горящие обломки русского самолёта к земле, где их уже заждалась команда кинооператоров. До МиГа было чуть более ста метров. Победа, можно сказать, уже лежала у него в кармане – в красивой фирменной упаковке. Филипп уже мысленно видел, как на базе его встречают журналисты. Боссы компании тоже непременно будут там, чтобы под вспышки фотокамер пожать руку победителю и предложить ему новый контракт.

Чернокожий ас улыбнулся этим мыслям и отдал ручку от себя…

Однако прицельная марка все время оказывалась выше юркого маленького ястребка. Эсла не понимал, что происходит. Видимо, электронная аппаратура, создававшаяся инженерами с учётом ограничений воздушного боя, просто не срабатывала по цели, практически находящейся на земле. Современная электроника просто не была рассчитана на подобных крейзи-пилотов.

– Чёртов алкоголик! Только эти русские могут летать пьяными, – выругавшись, догадался Эсла. По спине американца заструился пот. Ему пришлось переключиться с автоматического прицеливания на ручной режим.

Два самолёта мчались над руслом высохшей реки. Высота была столь ничтожная, что реактивная струя, вырывающаяся из сопла МиГа, поднимала в воздух шлейф пыли и камней с речного дна и они стучали по обшивке самолёта-преследователя, грозя пробить стекло его кабины. Эсла нервничал. Он мог не экономить снаряды и поэтому то и дело жал на гашетку в надежде хотя бы случайно зацепить русского…

Борис увидел, как один из неприятельских снарядов, проскочивший над его правым крылом, попал в скалу впереди и поднял на воздух гигантский кусок камня весом несколько тонн. Столь исполинская сила вражеского оружия впечатляла. Надо было срочно выходить из-под удара. Чтобы сделать это, Борис закатил такую перегрузку, что у его самолета в нескольких местах полопалась обшивка и деформировались плоскости. Лётчику такой трюк тоже дался непросто: на какое-то время всё перед глазами заволокло красной пеленой, ныл позвоночник, из правого уха на шею капало что-то тёплое. Но зато чернокожий «охотник за скальпами» отстал…

Началась столь же древняя, как само искусство войны, борьба за позиционное преимущество. На протяжении сотен веков постоянно изобретались новые тактические приёмы. Во времена знаменитого сражения «Непобедимой армады» с английским флотом все шансы на победу получал тот, кто оказывался с подветренной стороны и благодаря этому получал свободу манёвра и право первым сделать бортовой залп из всех орудий… Ещё раньше целью полководцев было заманить противника на ровный участок местности, удобный для сокрушительной атаки боевых колесниц…

К середине XX века технический прогресс поднял искусство войны на заоблачную высоту. В реактивном воздушном бою схватки велись на скоростях в тысячу километров в час и выше в диапазоне высот фактически от нуля до стратосферы. Поистине, прежде люди только богов наделяли подобными сверхспособностями!

Тем не менее основные принципы вооружённого противостояния не изменились. В ходу оставались почти те же приёмы, что и у полководцев прошлого, – навязать противнику невыгодную позицию, заставить его допускать ошибки, использовать первый же удобный момент для перехвата инициативы и нанесения решающего удара.

Следующие три минуты противники применили всё своё мастерство, задействовали по максимуму весь свой громадный опыт. Тем не менее никому не удавалось снова получить позиционное преимущество. Между тем топливо было на исходе. Борис с опаской начал поглядывать на красную лампочку на приборной доске. Как только она замигает, это будет означать, что керосина осталось только на возвращение домой.

Однако так просто выйти из боя, просто отжав от себя ручку и врубив форсаж, вряд ли удастся. По своим скоростным характеристикам данный «Сейбр» немного превосходил миговскую «спарку». Чтобы вернуться на свой аэродром, надо было в оставшиеся пять-семь минут, пока в баках ещё достаточно топлива, разобраться с этим прилипчивым парнем.

И вскоре Борису представилась такая возможность. На какое-то мгновение «Сейбр» оказался у него в прицеле. Можно было стрелять. И тут Борис удивил сам себя. Вместо того чтобы обрушиться всей своей огневой мощью на подставившегося противника, Нефёдов демонстративно покачал крыльями и развернул свой истребитель, давая противнику возможность уйти с честью. «Мы по полной программе мутузили друг друга почти 20 минут. Но зачем доводить дело до убийства! Для нас обоих это чужая война, которая к тому же не сегодня, так завтра завершится. Так не лучше ли разойтись теперь миром?» – словно говорил противнику Анархист.

Эсла прочитал благородный жест русского и заколебался. Ему тоже не было чуждо рыцарство. Однако ставки в этом бою для него были слишком высоки. Если он не собьёт этот МиГ, то вся его жизнь рухнет. На карьере можно будет ставить жирную точку. Америка не любит неудачников. «К чёрту джентльменство! – мрачно выругался Эсла. – В этом мире можно выжить, только побеждая в конкурентной борьбе». Эсла дал длинную очередь почти в упор по благородно подставившему борт врагу. Но из-за сильного волнения промахнулся. Бой завертелся с ещё большей интенсивностью.

Вскоре Нефёдову вновь удалось предугадать манёвр врага и «выстрелить навскидку» по «Сейбру», проскакивающему на пересекающемся курсе. Американский самолёт задымил и начал круто разворачиваться для контратаки. Борис вдруг услышал в наушниках крик своего курсанта и грохот взрыва. Вначале он решил, что в переднюю кабину попал вражеский снаряд. Но по тому, как сразу потяжелел его самолёт, будто свинцом налилась ручка управления, Нефёдов понял, что произошло катапультирование. То, что он принял за разрыв снаряда, было срабатыванием пиропатронов отстрела фонаря кабины и пилотского кресла. Курсант-кореец просто сбежал в критический момент боя, воспользовавшись парашютом.

Без колпака задней кабины аэродинамика самолёта существенно ухудшилась. МиГ потерял в скорости и манёвренности. Шансы оставшегося пилота на выживание теперь выглядели весьма призрачными. Фактически он превратился в то, что охотники называют «сидячей уткой».

«А вечер перестаёт быть томным», – подумал Борис. Ему оставалось только отступать. Он начал уходить, зная наверняка, что теперь не сможет на равных драться с американцем. В таких ситуациях у проигрывающего схватку бойца остаётся лишь небольшая призрачная надежда, что ощущающий себя полным хозяином положения враг так увлечётся процессом добивания, что потеряет бдительность и совершит какой-нибудь промах. Правда, с настоящим профессионалом такого могло и не случиться.

Нефёдов перевёл машину в набор высоты, рассчитывая хотя бы на пикировании разогнать утратившую скоростную аэродинамику машину. Главным принципом, обеспечивающим возможность активной обороны, считается высокий уровень энергии самолёта, характеризуемый величиной избыточной тяги. Иными словами, только скорость является залогом победы. Потерял скорость – вбил первый гвоздь в крышку собственного гроба.

На высоте 13 780 метров «Сейбр» наскочил на нефёдовскую «спарку» сбоку, американский пилот открыл огонь. Осколки и пули изрешетили борт кабины МиГа. Нефёдов получил лёгкие ранения. Несколько осколков также вонзились ему в бок и спину. Но гораздо страшнее было то, что произошла разгерметизация кабины…

…Борис неожиданно получил резкий сильнейший удар в легкие. Инстинктивно он перевёл РУДы (ручки управления двигателями) на малый газ. Перевернул самолёт и обрушил его в отвесное пикирование. Состояние безразличия ко всему затуманило мозг. Бьющее в глаза солнце начало гаснуть…

Эсла торжествовал. Он прекрасно видел пробоины в борту кабины МиГа и понимал, что на такой высоте, даже если его противник не погиб от пуль и осколков, он всё равно мгновенно умрёт, ибо через несколько секунд после разгерметизации кабины кровь закипит в жилах того, кто в ней находится без специального снаряжения. Следуя за падающим врагом, Филипп надеялся увидеть и заснять на специально смонтированные на его истребителе, дополнительные кино-фотокамеры, как самолёт знаменитого русского аса врежется в землю.

Чтобы иметь возможность в полной мере насладиться зрелищем крушения русского истребителя, Эсла начал снижать скорость. В бою он бы никогда такого себе не позволил. Но ведь схватка-то уже была им выиграна! Так что можно было расслабиться и не заботиться о собственной безопасности. «Сейбр» по спирали, теряя скорость за счёт выпуска тормозных щитков, догонял МиГ. Филиппу не терпелось перед тем, как «спарка» врежется в землю и разлетится обломками на большой площади, заглянуть в её кабину, чтобы запечатлеть в памяти убитого им, прославленного, русского бойца. Вскоре он приблизился к русскому на расстояние всего 100 футов, но пока не мог видеть лётчика из-за ярких солнечных бликов на остеклении кабины МиГа.

Американец и не подозревал, что поторопился списать со счетов человека, которому за его долгую боевую карьеру не раз приходилось, подобно мифической птице Феникс, воскресать для похоронивших его врагов и друзей.

Нефёдова вновь спасли в почти безвыходной ситуации сильный организм, реакция, лётное счастье и… защитный скафандр, в который он на свою удачу облачился перед этим вылетом. Правда, Борис не сразу сумел привести в рабочее положение аварийное снаряжение. Это промедление едва не стоило ему жизни, но, к счастью, теряющий сознание лётчик успел плохо слушающимися пальцами подключиться к бортовой кислородной аварийной системе, закрыть забрало шлема и с помощью специального клапана стравить излишки давления.

Это на какое-то время отвлекло Бориса от управления самолётом. Поэтому со стороны поведение МиГа могло показаться неуправляемым падением, что вполне вписывалось в представление преследователя о происходящем.

…Краем глаза Борис заметил приближающегося противника. У него всегда было великолепное чутьё на ситуацию, интуитивное знание, когда откроется дверь. Кажется, наступал именно такой момент. Борис начал подбирать ручку управления на себя, одновременно энергично разворачиваясь в сторону «Сейбра». При этом Нефёдов затеял в своей обычной манере односторонний диалог с оппонентом в кабине неприятельского истребителя:

– Ладно, раз не захотел разойтись по-хорошему, поговорим по-плохому.

…Обнаружив, что враг, которого он считал мёртвым, вдруг ожил и разворачивается для атаки, янки шарахнулся в сторону. Однако запаса скорости, чтобы мгновенно разорвать дистанцию, у него не было. Находясь почти вплотную друг к другу, противники оказались в равных условиях. Никто из них не обладал позиционным или скоростным преимуществом, поэтому всё решала скорость реакции – кто первый сумеет поймать противника в прицел и нажать на гашетку, тот и победит.

– Последним смеется тот, кто стреляет первым, – сказал Нефёдов. После обстрела и разгерметизации электрический прицел в его МиГе не работал, поэтому, доворачивая самолёт в сторону цели, он готовился выстрелить «навскидку», как только силуэт «Сейбра» окажется примерно на середине лобового стекла. Едва это произошло, Нефёдов тут же нажал на гашетку и удерживал её, пока в зарядных ящиках что-то оставалось. Куда угодили его снаряды, Борис не видел. Неприятельский самолёт превратился в огромный огненный шар. Видимо, от попадания одного из снарядов сдетонировал боекомплект «Сейбра». Поэтому-то взрыв был таким мощным. Обломки американского истребителя разлетались во всех направлениях. С высоты было видно, как кусок крыла и часть кабины упали в воды горного озера. Борис огляделся, надеясь увидеть распустившийся купол парашюта, но небо вокруг было пустынно…

Глава 16

Москва, вторая половина 50-х годов

Блестяще выполненное задание Василия Сталина помогло Борису вытащить из тюрьмы жену, вернуть сына. Но обещанного генералом карьерного взлёта не последовало. Василию не понравилось, что строптивый подчинённый не вернулся из Кореи в Москву по первому его зову. Поэтому он приказал задержать уже заготовленный в его секретариате приказ о присвоении подполковнику Нефёдову воинского звания «полковник». Также было положено под сукно представление командующего округом отличившегося пилота к званию Героя Советского Союза. Впрочем, вполне вероятно, что вспыльчивый, но отходчивый Василий через некоторое время всё-таки вознаградил бы своего любимца по заслугам. Но в марте 1953 года умер его отец Иосиф Сталин. Вскоре после этого сын скончавшегося «отца народов» попал в опалу. Вначале по распоряжению министра обороны Николая Булганина Василию пришлось покинуть Москву, чтобы принять командование одним из провинциальных округов. А 28 апреля 1953 года Сталин-младший был обвинён в клеветнических заявлениях, направленных на дискредитацию руководителей коммунистической партии, многочисленных злоупотреблениях служебным положением и приговорён к восьми годам тюрьмы.

Так как Бориса Нефёдова считали человеком Василия Сталина, то и ему перекрыли кислород. Из армии пришлось уволиться. Военная прокуратура попыталась притянуть Нефёдова к уголовному делу о финансовых махинациях бывшего командующего столичным округом ВВС. И хотя следователи не смогли доказать, что Борис напрямую участвовал в афёрах своего шефа, тем не менее не него сделали крупный начёт. В погашение долга ежемесячно из подполковничьей пенсии отставника удерживалось примерно две-три суммы. Семья с большим трудом сводила концы с концами. Да что там говорить – они просто влачили нищенское существование. С казённой квартиры пришлось съехать, а чтобы нанимать приличное жильё, средств не хватало.

В этот сложный момент в жизни Нефёдовых появился их постоянный спаситель Лёня Красавчик. Однажды вечером одессит возник на пороге их тесной каморки с большим чемоданом в руках. Борис узнал этот чемодан. Лёня купил его в Китае по дороге на Корейскую войну. Наши лётчики метко прозвали такие чемоданы «Б-29» в честь огромных американских бомбардировщиков.

Скептически оглядев жалкую конуру, в которой ныне обитает его командир, Лёня печально изрёк:

– М-да, погляжу дела у вас, как в той задрипанной артели слепых до того, как я нанялся в неё директором. Ну, ничего, теперь всё будет в ажуре.

Лёня взгромоздил чемодан на обеденный стол и с загадочным видом щёлкнул замками. Чемодан оказался доверху набит толстыми пачками крупных купюр. В ответ на вопрос, откуда такое богатство, Лёне пришлось откровенно рассказать, что это «наследство» жены японского разведчика Мэй, которую они спасли в Китае от мафиози из Триады. Оказалось, Одесса ещё в Харбине на местном чёрном рынке обменял хранившиеся в чемодане Мэй акции на ювелирные украшения и золотые червонцы и прочие конвертируемые на Родине активы.

– Теперь вы сможете купить дачку в сосновом лесу и жить там припеваючи, – радуясь за командира, объявил Красавчик.

– Ты присвоил чужие деньги. Грязные деньги! На них же кровь! – брезгливо кивнул на содержимое чемодана Нефёдов.

Лёня сделал осоловелые глаза и непонимающе пожал плечами. В сложных для себя ситуациях он предпочитал переходить на иносказательный язык притч:

– В связи с шестидесятилетием сослуживцы преподнесли подарок Кацу – купленное в складчину место на еврейском кладбище, именуемом «Счастливого пути». Очень дорогой подарок, только именинник почему-то не рад…

– Хватит мне зубы заговаривать, – возмущение Бориса только возрастало. – Я же тогда приказал тебе сдать чемодан в особый отдел!

– Ой, вэй! – обиженно воскликнул одессит. – Что ви не знали, что я за деятель! Попасть в такую струю и сделать ручкой собственной Фортуне. Да после такого эта капризная девочка знаться со мной не стала бы. Разве ж Лёня мог добровольно сдать такое богатство обормотам из особого отдела. Это ж всё равно, что самому себя поиметь… С ума сдвинуться мозгами! Перестаньте сказать, батя, ваши нелепые речи. Лучше берите бабки и сделайте, наконец, своей семье хорошо…

* * *

С большим трудом, но Красавчику всё-таки удалось убедить командира, что хотя бы ради своей семьи ему стоит в этот раз проявить моральную гибкость. В конце концов они не крали этих денег, они свалились на них волей случая. Можно сказать, достались в наследство.

После этого дня жизнь семьи Нефёдовых наладилась. Они купили дом, завели кое-какое хозяйство. До 1955 года они не знали особых потрясений. Так продолжалось, пока однажды промозглым ноябрьским вечером к ним в дверь не постучал осунувшийся, неряшливо одетый мужчина в тёмных очках. Он постоянно озирался и напоминал загнанного волка. Впрочем, таковым он и являлся. Преследуемый по пятам, не имеющий ни одного человека, которому мог бы довериться, беглый чекист вынужден был просить убежища у людей, которым сделал так много зла…

Несколько лет назад Артур Тюхис добился высокой должности, к которой шёл долгие годы буквально по трупам, фальсифицируя громкие дела, по которым тысячи людей были расстреляны и погибли в лагерях. В итоге сам Лаврентий Берия лично рекомендовал Тюхиса на должность Председателя Комитета государственной безопасности Украинской ССР, что было эквивалентно рангу министра. Но после ареста и расстрела Берии над всеми его ставленниками завис топор репрессий.

Во время одного из служебных визитов в Москву Тюхис имел встречу с одним своим старым сослуживцем, который тоже принадлежал к числу выдвиженцев покойного Лаврентия Павловича. В застольной беседе у того на квартире погруженный в тяжелые раздумья и находящийся в состоянии депрессии сослуживец откровенно предупредил Тюхиса: «Мы свое дело сделали и больше не нужны. Думаю, как и мы в свое время, новые люди будут избавляться от ненужных свидетелей. Мы слишком много знаем, в том числе о Никитке. Он ведь тоже не безгрешен. А тебе особенно надо Хрущёва опасаться. Он в 1937 году, как тебе должно быть известно, являлся первым секретарём ЦК Украины и подписывал расстрельные списки на многих честных партийцев. Никита обязательно станет подозревать тебя, что ты у себя в Киеве собираешь на него компромат. Думаю, скоро он начнёт избавляться от ненужных свидетелей. Лично я, как только я почувствую, что дела плохи, – немедленно застрелюсь, чтобы не попадать в работу к костоломам в подвал родного учреждения».

Наутро Тюхис, не закончив дела в Москве, срочно вернулся в Киев. На следующий день он как обычно вызвал утром машину, чтобы ехать на службу. До вечера занимался текущими делами в своём служебном кабинете: принимал людей, лично производил допрос особо важных арестованных, просматривал следственные материалы, читал поступившую корреспонденцию. Как обычно, в половине шестого вечера генерал попросил секретаршу вызвать машину, чтобы ехать домой ужинать. «Через три часа вернусь, – бросил он на ходу фигуристой смазливой брюнетке, с которой два раза в неделю на сорок минут запирался в своём кабинете, чтобы справить мужскую нужду. Трудоголик по натуре, Тюхис не имел времени на долгие ухаживания за женщинами.

Около девяти часов вечера Тюхис вернулся в здание министерства. Отпустив водителя и личного телохранителя, генерал поднялся в свой кабинет. Он был в штатском с портфелем в руках. Проработав до пяти утра, Тюхис покинул здание министерства. Домой он пошёл пешком.

На следующий день в обычное для него время министр в своём департаменте не появился. Домашняя прислуга сообщила обеспокоенному секретарю, что вечером перед уходом на работу хозяин предупредил, что будет занят до утра, но до сих пор не возвращался. Подождав до обеда, секретарь и помощник решили открыть кабинет запасным ключом. На рабочем столе им бросилась в глаза записка, написанная рукой шефа. В ней говорилось: «Ухожу из жизни, чтобы не дать опорочить своё честное имя. Тело ищите на дне Днепра». В указанном в записке месте в кустах на берегу реки была обнаружена аккуратно сложенная одежда Тюхиса.

Из Москвы в Киев срочно была отправлена следственная бригада. Версия о самоубийстве, казавшаяся на первый взгляд правдоподобной, лопнула после того, как энергичные поиски трупа в реке, продолжавшиеся несколько дней подряд, оказались безуспешными. Между тем загадочное исчезновение главы КГБ Украины вызвало серьезное беспокойство в высшем эшелоне власти. Дело находилось на контроле лично у Никиты Сергеевича Хрущёва. Генсек опасался, что высокопоставленный чекист скрылся с подборкой компромата на него и намерен «вынырнуть» где-нибудь за границей, чтобы устроить грандиозный международный скандал. Поискам беглеца придавалось столь важное значение, что было признано необходимым создание во всех местных управлениях КГБ специальных розыскных групп. В центральном аппарате в здании на Лубянской площади был организован оперативный штаб, координировавший действия аналитических подразделений и поисковых команд в масштабе всей страны. Фотографии Тюхиса с описанием его примет были разосланы во все территориальные органы милиции, включая транспортную, а также в службы наружного наблюдения в центре и на местах. Все близкие и дальние родственники Тюхиса были взяты под контроль. Один из его двоюродных братьев, работавший на железной дороге в Саратове, обнаружив слежку и опасаясь, очевидно, ареста, повесился.

А Артур в это время скрывался на даче у людей, которым несколько десятилетий старательно отравлял жизнь. Но именно здесь его вряд ли станут искать – опытный чекист всё рассчитал верно. Правда, он боялся, что Нефёдовы откажут в убежище. И Борис непременно так бы вышвырнул негодяя за ворота, но жена уговорила мужа позволить всеми отверженному мытарю пересидеть несколько недель в подполе их дома.

– Ты посмотри на него, – кивая на своего бывшего мучителя, жадно уплетающего простую жареную картошку, – какой он стал жалкий. И куда только подевался прежний лоск. Помнишь, каким надменным красавцем он был в школе и потом… Всё-таки есть справедливость на свете…

Злой рок, очень напоминающий Божье наказание, действительно преследовал Тюхиса. Устав сидеть в подполе, он стал по вечерам выходить на короткие прогулки в сад. Потом решил уехать в Архангельск. Там на некоторое время «залечь на дно». А потом попытаться уйти в загранку с рыбаками. Жена Бориса съездила на Белорусский вокзал и купила ему билет на поезд. Но по дороге Тюхиса случайно узнала вдова расстрелянного военного инженера 2-го ранга Гланцберга, которую он самолично жестоко пытал в 1937 году на Лубянке. Тюхис поднимался на эскалаторе к выходу из метро, а она спускалась навстречу. В какой-то момент их глаза встретились, и женщина пришла в неописуемое возбуждение. Она подняла крик, признав во встречном пассажире своего мучителя. Быстро подоспевший милиционер задержал Тюхиса и препроводил его в отделение для разбирательства. Здесь Тюхис предъявил паспорт на чужую фамилию. Его отпустили. Но Артур почувствовал, что кольцо вокруг него сжимается и поспешил обратно на дачу к Нефёдовым.

И действительно, практически в эти самые дни секретарша исчезнувшего генерала вдруг вспомнила на допросе у следователя важную подробность, которая сразу сдвинула забуксовавшие было поиски высокопоставленной фигуры с мёртвой точки.

Как-то после очередного сеанса секса «без отрыва от службы», доставая из своего личного сейфа купленные любовнице дорогие серёжки, генерал случайно выронил пачку документов, из которых выпал и раскрылся новенький паспорт. Молодая женщина сделала вид, что не успела прочитать фамилию под фотографией. Но на самом деле она её запомнила.

Дальше все события начали выстраиваться для Артура самым роковым образом. Когда задерживавший его в метро милиционер получил новую ориентировку на особо опасного беглого преступника, он вспомнил про недавний странный случай. И хотя Тюхис сильно изменил внешность: отрастил бороду и усы, всегда носил тёмные очки, чтобы скрыть искусственный глаз, милиционер всё же вспомнил его по имеющейся в новой ориентировке фотографии. Далее оперативникам каким-то образом удалось проследить путь Тюхиса до подмосковной дачи.

Уже на следующий вечер в калитку дома Нефёдовых вошла грязная старуха. Никто бы не признал в этой опустившейся бродяжке бывшую звезду экрана Зинаиду Красовскую. Насильно отлучённая от любимой работы и нормальной городской жизни, сосланная своим куратором Тюхисом в дальний колхоз, где ей несколько лет пришлось выполнять самую грязную работу и пережить множество унижений, актриса тронулась умом. Артур успел позабыть о существовании переставшей быть ему нужной доносчицы, как о сломанной и выброшенной на помойку вещи. Её неожиданный визит был истолкован им как очень плохое предзнаменование.

Когда Красовская появилась, Тюхис впервые за день рискнул покинуть свою нору. Он стоял в глубине сада и жадно вдыхал свежий воздух. Только что прошёл дождь, и дышалось особенно лёгко. И вдруг прямо перед ним на ведущей от калитки, садовой дорожке, словно привидение из прошлой жизни, возникла свихнувшаяся актриса с дохлой вороной в руках. Она направлялась прямо к нему. Тюхис побледнел.

Потрясая дохлой птицей перед лицом человека, разрушившего её жизнь, бывшая актриса начала декламировать монолог из чеховской «Чайки»:

– Я – чайка… Нет… Я – актриса… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа…

Артур с ненавистью глядел на Красовскую. Вид этой дошедшей до маразма, кривляющейся старухи вызывал у него омерзение и ужас. Время как будто остановилось, тягучим жарким варевом оно обтекало вокруг него, каждая секунда длилась словно вечность. Ему захотелось выстрелить в её беззубый косой рот, чтобы она наконец заткнулась.

И тут Тюхис ощутил первые страшные симптомы приближающегося припадка – перед глазами замелькали золотые мушки, начало покалывать в районе затылка. У него оставались считаные минуты до начала приступа. Артур уже понял, что Красовская появилась тут не случайно. Конечно, где-то рядом находились его бывшие коллеги из органов. Он и сам любил в молодости импровизировать при арестах, чтобы сбить жертву с толку, ошеломить её и подавить таким образом волю к сопротивлению.

Но Артур страстно любил жизнь, чтобы безропотно позволить палачам взять себя и отвести на плаху. Он бросился в глубину сада. Вот и забор. По другую сторону ограды, словно из-под земли вырос широкоплечий парень. Артур дважды выстрелил из револьвера в его злые бесцветные глаза. Оперативник схватился за лицо, сквозь пальцы его сочилась кровь. «Этому каюк!» – удовлетворённо отметил Тюхис, перелезая через изгородь.

Он пересёк поле и углубился в лесную чащу. Когда на его пути возникла река, Тюхис без колебаний бросился в воду – это был шанс на отрыв. Течением его унесёт далеко отсюда, и если у преследователей есть натренированные на поиск людей псы, они потеряют его след. Только бы не утонуть, ох, вода ледяная…

Он плыл очень долго. Ноги сводило, но зато зловещие предвестники припадка вроде как отступили. И это очень обрадовало Тюхиса. Значит, его организм ещё не утратил волю к сопротивлению. Жажда жизни оказалась сильнее страшной болезни. И всё-таки надо было выбираться, а то сердце могло не выдержать. Артур вылез на берег, некоторое время лежал на песке, собираясь с силами. Прислушивался. Вскоре до него донеслись спокойные голоса. Охотники уверенно шли по его следу. Они не спешили, как будто точно зная маршрут дичи. Их спокойная уверенность потрясла Тюхиса и мгновенно изменила его психологический настрой. «Ну вот и всё», – уныло понял беглец, вдруг отчётливо и ясно осознав, что не самостоятельно выбирает свой путь, а идёт туда, куда его загоняют преследователи. Это был тупик. Бороться дальше не имело смысла. Артур зашвырнул в воду револьвер и понуро поплёлся на голоса… Его расстреляли по приговору военного суда через три месяца…

Глава 17

Аллиет извлекла из сумочки маленький пистолетик и направила его на Бориса. Но Нефёдов успел выбить из её руки оружие, прежде чем женщина успела нажать на курок. Подняв пистолет, Борис мрачно осмотрел убойную игрушку. Потом поднял глаза на женщину:

– Почему?! Я же хотел тебе помочь.

Аллиет затравленно смотрела на любовника из дальнего угла сарая. Едва Нефёдов нагнулся за пистолетом, она метнулась туда в страхе, что преданный ею мужчина сразу решит отомстить. Но видя только боль и растерянность на лице ухажёра, проститутка немного успокоилась и перестала дрожать.

– Ты всё равно не смог бы переправить меня через границу. А этот твой сосунок, – она презрительно взглянула на труп Гермеса, – просто дитя по сравнению с Хенком.

Все в этом ненадёжном африканском мирке, включая самого президента Моргана Арройю, давно находятся под колпаком у Глота. Он единственный кукловод, дергающий всех за ниточки. А эта страна – его законный бизнес. У него остался только один настоящий соперник – твой немецкий дружок. Поэтому-то Хенку и понадобилось разыгрывать весь этот спектакль с нашим романом. Он рассчитывает подобраться к Хану через тебя.

– Значит, все было ложью с первого дня знакомства?

– Бедняжечка! И как только ты раньше не почувствовал во мне подсадную утку. Ты думаешь, Серфер нас случайно познакомил тогда, в твой первый визит с Ханом в «Салон Мэри»? Наивный дурень! Ему велел это сделать Глот. Хенк вообще не любит случайностей, он их мастерски организует. Самое интересное, что на этот раз я говорю тебе чистую правду.

– Неужели?

– Да! Я предельно искренна с тобою. Несмотря ни на что, я хочу тебе помочь. Ты должен мне поверить, как бы тебе ни было сложно. Поэтому очень прошу тебя, любимый: прими предложения Хенка и помоги ему разобраться с Ханом. В конце концов, кто он тебе – брат, верный друг?! Ведь нет же. Ты сам рассказывал, что вы всю жизнь были с ним врагами. Так дай Хенку отомстить за твоих товарищей, которых этот фашист загубил. А он позволит нам с тобой покинуть страну и ещё даст денег, чтобы мы смогли открыть собственный ресторанчик где-нибудь на Французской Ривьере. Ведь ты по-прежнему любишь меня?!

В глазах Аллиет заблестели слёзы. Она шагнула к Борису:

– Я знаю, мой старичок – сентиментальная душа! Он простит своей девочке её прегрешения. Давай выйдем отсюда рука об руку. Я упросила Хенка позволить мне поговорить с тобой. Он там, ждёт у поваленного дерева. Я подам ему знак, чтобы он не стрелял…

– Стой, где стоишь, – велел Борис и поднял пистолет. – Какой у вас с ним условленный знак?

– Условленный знак? – изумлённо переспросила Аллиет.

– Лучше скажи, не доводи до греха, – предупредил Нефёдов.

– Чёрный платок. Это будет означать, что вы оба мертвы.

– Так доставай свой платок! А теперь иди к своему обожаемому Глоту, – Борис повелительно махнул рукой, в которой держал пистолет, в сторону двери.

Аллиет попыталась с усилием улыбнуться, но у неё ничего не получилось.

– Ты действительно отпускаешь меня?

– Я же сказал – убирайся!

– Значит, ты не выстрелишь мне в спину?

Борис выругался и с размаху зашвырнул блестящий пистолетик в другой конец сарай. Аллиет тут же выскочила наружу.

Торопливо направляясь к тому месту, где должен был находиться Хенк, женщина заранее подыскивала слова оправданий. У Хенка был редкий дар на расстоянии чувствовать фальшь. Обмануть его было почти невозможно. Даже чёрная вдовья косынка на голове Аллиет вряд ли введёт в заблуждение опытного охотника.

Странно, но перед глазами её вдруг возник образ хозяина, неспешно закуривающего сигару, и от ужаса у неё чуть не подкосились ноги… Однажды вскоре после их знакомства покровитель взял приглянувшуюся ему девочку с собой на сафари. В тот день они долго колесили на джипах по саванне в поисках подходящего зверя. Но безрезультатно. Даже опытные проводники, кажется, потеряли надежду угодить солидному клиенту. Однако последний не выглядел расстроенным. С невозмутимым видом Хенк отложил винтовку в сторону и полез в карман рубашки. Оказалось, у него есть примета на тот случай, если охота не складывается. «Стоит мне закурить, – с серьёзной самоиронией пояснил тогда Хенк, – как вскоре появляется, по кому стрелять. Но если даже он не появляется, я просто выкуриваю сигару. Что доставляет мне не меньшее удовольствие. Но так почти никогда не бывает. Думаю, Бог посылает мне знаки, чтобы я скорее избавился от этой вредной привычки».

Аллиет спешила поскорей увидеть Хенка, чтобы объяснить ему, что она старалась выполнить его приказ и даже ликвидировала одного из его врагов. Второй же по-прежнему находится внутри хижины, как в западне. И оттуда ему не выбраться живым. А главное, это ведь она заманила их туда.

Не прерывая мысленного диалога с ожидающим её Глотом, Аллиет приближалась к поваленному дереву, где тот должен был находиться. Но внезапно справа послышался тихий свист. Так хозяева подзывают своих болонок. Женщина повернула голову на этот звук и увидела своего покровителя. Не выпуская дымящийся сигарный окурок из пальцев правой руки, Хенк целился в неё из винтовки.

– Нет! – Аллиет в ужасе вскинула руку, пытаясь ладонью прикрыть лицо. Но что такое подобная преграда для пули самого мощного калибра, применяемого обычно при охоте на носорогов, львов и слонов! Через доли секунды череп запутавшейся интриганки разнесло вдребезги.

Сквозь крупные щели в стене сарая Борис видел, что произошло с Аллиет (правда, он не заметил вспышки выстрела или хотя бы малейшего движения веток, чтобы понять, откуда стреляли). Нефёдов уже жалел, что в гневе вытолкнул бывшую подругу навстречу собственной смерти. Хотя вряд ли, затеяв столь опасную игру, можно завершить свои дни как-то иначе.

Следующая разрывная пуля точно предназначалась самому Нефёдову. Борис ждал появления Хенка. Но осторожный бур не спешил показываться. В конце концов Борис сам решился покинуть сарай. Яд начинал действовать, внутри всё горело, горло пересохло, двоилось в глазах.

Борис перекатился через порог и где короткими перебежками, а где ползком поспешил к лесу. По дороге Нефёдов наткнулся на трупы охранников Гермеса. Позы погибших, застывшее на их лицах выражение паники, ужаса и боли указывали на то, что телохранители были хладнокровно истреблены, прежде чем смогли понять, что происходит.

Подгоняемый более чем реальной угрозой разделить судьбу чернокожих охранников, Нефёдов сумел очень быстро добраться да ближайших густых зарослей. Но когда опасность быть подстреленным на открытом пространстве, подобно токующему тетереву, миновала, Нефёдов почувствовал странное наваждение: его тело вдруг на короткий промежуток времени онемело, стало похожим на студень, по коже градом катился пот; его начинало трясти в лихорадочном ознобе; в животе как будто кто-то шевелил раскалённой кочергой горячие уголья. Потом живот вдруг свело ужасной судорогой, так что мужчина буквально рухнул на колени перед кромкой небольшого болотца. Его начало рвать. Глаза Борису застлал белый туман. Когда же белая пелена рассеялась, Нефёдов увидел нечто ужасное. Прямо на него из глубины болота злыми глазами зверя взирал чернокожий человек. Точнее, это был не совсем человек, а оживший мертвец.

Не в силах сдвинуться с места, Борис наблюдал за монстром. Вот болотная тварь выбралась на поверхность. Облепленное тиной, скользкое порождение самых диких кошмаров издавало странные булькающие утробные звуки. Правая часть лица исчадия ада была сильно изуродована. На этой стороне у него было минимум плоти, и когда оживший мертвец что-то вдруг резко и гортанно выкрикнул на непонятном Борису языке, перед взором лётчика во всех деталях проступил зловещий оскал его черепа. Через мгновение Нефёдов ощутил на своём горле холодные и сильные, как тиски, руки…

Борис тоже схватил монстра за горло и тут же получил сокрушительный удар в лицо. Нокаут и чёрная пустота…

В следующий раз Борис обнаружил себя лежащим на спине. Причём ложем ему служила не подстилка из листьев и лесного мха, а упругий матрац. Лицо приятно обдувал лёгкий ветерок вентилятора, чей монотонный гул звучал для пережившего необъяснимый кошмар, как гимн его чудесному спасению.

Борис почувствовал чьё-то близкое присутствие и разлепил веки. Постепенно размытое пятно перед глазами стало обретать чёткие контуры. Наконец, Нефёдов увидел личико склонившейся над ним юной девушки в белой шапочке медсестры.

– Вам уже лучше? – участливо осведомилась она.

– Где я? – кривясь от боли в разбитых губах, спросил Борис.

– В госпитале. У вас было сильное отравление, сопровождавшееся галлюцинациями, – авторитетно пояснила медсестра и посмотрела в чью-то сторону. – Скажите спасибо своему другу. Это он вас привёз. Один в лесу без сознания вы обязательно погибли бы.

Спаситель Бориса находился тут же в госпитальной палате. Он сидел в кресле в накинутом на плечи халате. Пан Поручик первым делом извинился:

– Пришлось утихомирить тебя, а то ты так разошёлся, что чуть меня не придушил.

– Так это твоя работа, – Борис потрогал ноющую челюсть. – Но как ты узнал?

Пан Поручик пояснил, как, помогая накануне Нефёдову уточнить маршрут по карте до того места, где у него была назначена встреча с Гермесом, заподозрил грозящую сослуживцу опасность и решил тайно последовать за ним. Он видел, как вначале были убиты из засады двое охранников коммерсанта, а затем убита проститутка из «Салона Мэри». Хенк стрелял мастерски. Так что поляк сильно рисковал, спасая друга…

– Мы с Ханом уже наведались в комнату твоей бывшей подружки.

Там друзья Нефёдова сделали мрачное открытие. Поляк показал Борису какой-то блокнот.

– Здесь почти не осталось пустых страниц.

Весь остальной блокнот был полностью исписан мелким убористым почерком. Это были доносы на тех, с кем Аллиет общалась в последнее время. Был также найден основной инструмент профессиональной провокаторши – портативный диктофон, который легко помещался в дамской сумочке. Его можно было незаметно положить под кровать или даже сунуть под подушку, предварительно нажав клавишу записи.

– Мы изъяли две дюжины кассет, на которых записаны ваши с ней откровенные беседы, в том числе о Хенке, – рассказывал Замбах. – Ты пригрел в своей постели гадюку, дружище. Не знаю, прижал ли её Хенк или она сама предложила ему свои услуги, но похоже, что эта твоя бельгийка играла свою роль очень старательно.

Борис вспомнил тело застреленной женщины, оставшееся лежать перед лесной хижиной. Одна нога её была неестественно подвёрнута, а вместо головы окровавленный черенок. И всё-таки ему было её жаль…

– Глот так просто не отвяжется, – уверенно сообщил поляк. – Готовься к продолжению. Ты видел, как он действует? Даже свою девку не пожалел. Он волк-одиночка. Матёрый и очень опасный.

Замбах достал термос. Открутил и наполнил крышку-стаканчик дымящимся кофе (хороший кофе был его слабостью) и протянул Борису. Но Нефёдов отказался. Его всё ещё подташнивало.

Пожав плечами, поляк с наслаждением принялся сам прихлёбывать из чашки. Он предпочитал кофе по-кубински. Сладкий, крепкий, жгучий, из отборных зёрен. В аэродромовском баре такой не подавали. Замбах не раз говорил, что там варят кофе из вчерашних окурков.

– Я давно присматриваюсь к этому Хенку, – покачал головой поляк, задумчиво разглядывая содержимое собственной чашки. – Когда-то он был заядлым альпинистом. Я тоже до войны увлекался горными восхождениями.

Замбах поведал, что однажды ему довелось иметь неформальную беседу с южноафриканцем. Это произошло случайно. За разговором у барной стойки вдруг выяснилось, что оба они когда-то увлекались альпинизмом. Разговор сразу зашёл о преимуществах разных стилей восхождений. Хенк оказался убеждённым индивидуалистом. Пожав плечами в ответ на доводы собеседника, он заявил: «Видите ли, когда я иду наверх вместе с другим парнем, то предпочитаю обходиться без связки. Я полагаюсь только на себя, как и все мы в этом мире. Тебя не связывает сила или слабость партнера. Его темп. Его раздражающая склонность то и дело останавливаться и делать снимки. Его техника. Я максимально быстро иду вперед. Если он отстает, это его личное дело. Почему я должен страдать или подвергать себя риску из-за того, что кто-то плохо дышит? Из-за того что кто-то оступился? Поэтому я всегда предпочитаю, чтобы термос с горячим кофе находился в моем рюкзаке. Термос – это вода, тепло, дополнительная энергия, которая так необходима на ледяной высоте. В конце концов, смерть – явление чисто индивидуальное, не так ли?» В том разговоре Хенк, естественно, умолчал об экспедиции на гималайскую гору Нанга-Парбат, в которой он когда-то участвовал, ещё будучи совсем молодым человеком. Но так получилось, что Замбах и так многое знал о Ван дер Вольфе, потому что одно время служил во время войны с человеком, который летал с южноафриканцем в студенческой эскадрилье в Кембридже.

На пару с одним университетским товарищем этот сын крупного южноафриканского скотопромышленника организовал экспедицию с целью покорить вершину 7850 метров. Однако попытка не удалась. И тогда промёрзшие до костей, страшно вымотанные, молодые люди в условиях резко ухудшающейся погоды просто отстегнулись от своих носильщиков-шерпов. Двадцатилетние альпинисты удрали вниз, бросив на произвол судьбы шестерых «человекомулов», затаскивающих на вершину их тяжёлое снаряжение. Молодые люди здраво рассудили, что верой и правдой служившие им шерпы сильно вымотаны и не смогут быстро идти вниз. В конце концов нельзя было ставить на одну чашу весов бесценную жизнь европейцев и туземцев. Наступали сумерки, повалил сильный снег, порывистый ветер выл так оглушительно, что даже находящимся в шаге друг от друга людям приходилось общаться, крича слова во всю силу своих лёгких. Неудивительно, что местные носильщики не сразу заметили, что белые господа исчезли…

Через несколько часов двое успевших вовремя покинуть склон до начала снежной бури «сверхчеловеков» уже приходили в себя в базовом лагере, согреваясь ароматным кофе в хорошо нагретой палатке. Потом с вершины три дня доносились душераздирающие крики умирающих шерпов, но никто так и не вышел им на помощь. Студенты поспешили домой к началу занятий, даже не сообщив властям о разыгравшейся в высоких снегах трагедии.

Для Ван дер Вольфа эта история не имела никаких последствий. В Британии тогда сильны были колониальные традиции, и офицера, бросившего в сложной ситуации туземных солдат, в худшем случае могли пожурить.

Вернувшись в Кембридж, молодой южноафриканец продолжил обучение полётам в университетской студенческой эскадрилье. Как одному из лучших пилотов привилегированного клуба ему была оказана честь оставить свою фамилию рядом с гербом университета на капоте тренировочного самолёта, на котором он учился летать. Получив диплом магистра экономики, выпускник престижного вуза неожиданно для всех, кто его знал, выбрал карьеру военного. В 1937 году молодой бур вступил в ВВС метрополии. В учебном полку летал на Avro 504. Для повышенной лётной подготовки перевёлся на Whitworth Siskin, приобретя навыки в тактике и стрельбе. И только после этого молодого офицера отправили в строевую часть, где Ван дер Вольф получил Havker Fury II. Пилоты этих бипланов накануне Второй мировой считались элитой королевских ВВС.

Во время Второй мировой Ван дер Ворльф вначале воевал в составе британских «ВВС Пустыни» на «Спитфайере». С января 1944-го он уже в 5-й эскадрилье южноафриканских ВВС воюет на «Мустанге». Mk IV – в Италии, Югославии, летает на сопровождение американских В-17, бомбящих румынские нефтепромыслы в Плоешти. Хороший пилот не раз был отмечен наградами, стал командиром эскадрильи, потом командовал полком. Грубоватый и решительный, «крепко сидящий в седле», он быстро делал карьеру.

Но в конце войны его внезапно отстранили от должности. Выяснилось, что полковник несколько месяцев подряд приказывал техникам своей части применять впрыск этила в авиационные двигатели, что на 50 км повышало скорость истребителей. Это позволяло лётчикам полка больше сбивать вражеские самолёты и снизило потери среди личного состава. Но в результате такое самоуправство приводило к преждевременному износу моторов десятков самолётов.

Но это было только начало крупных неприятностей. По стечению обстоятельств примерно в это же время всплыла одна грязная история. Она произошла почти в самом начале войны, когда южноафриканец ещё служил в составе британских ВВС, воюющих в Африке. Он бросил в пустыне раненого товарища, забрав все продукты и воду. Однако обречённый на верную смерть лётчик чудом уцелел. Едва живого его подобрали итальянские коммандос – «ардити» («отважные») из «Пустынной группы дальнего действия», совершавшие на специально подготовленных грузовиках SPA43 «Сахара» дальний рейд в тыл к англичанам. И до выхода Италии из войны лётчик, которого сослуживцы и родные считали погибшим, провёл в плену. Вернувшись фактически с того света, британец обвинил южноафриканца.

Вначале офицерский суд чести лишил Ван дер Вольфа наград и изгнал его из полка. Потом по приговору трибунала Хенк три года провёл в военной тюрьме. Домой в Южную Африку он вернулся с клеймом преступника. С такой репутацией практически не было шансов найти своё место в обществе богатых и преуспевающих людей.

Однако отвергнутый даже родственниками бывший офицер быстро отыскал собственную тропу к успеху. Он стал делать карьеру отличного головореза. По иронии судьбы, в молодости Хенк подрабатывал подручным мясника на бойне, принадлежавшей его отцу.

В 1947 году Хенк объявился с группой лётчиков-наёмников на Новой Гвинее и предложил свои услуги голландцам, не слишком успешно воюющим с повстанцами из национально-освободительного движения, борющегося за независимость Индонезии. Именно тогда Хенк прославился своими жестокими карательными операциями, которые помогли ему сделать успешную карьеру «короля» крылатых наёмников.

Во главе своих людей Хенк сражался на стороне свергнутого имама Йемена, отличился своими зверствами во время гражданской войне в Нигерии (там впервые пересеклись их пути с Замбахом). Он принял участие примерно в десяти военных переворотах.

Хенк занимался тем же, что и Макс Хан, но отличался от немца полным отсутствием каких-либо моральных ограничений. Если Макс хотя бы пытался найти себе какое-то оправдание, придумывая теорию «о великой цивилизаторской миссии белого человека», которому якобы одному под силу остановить террор среди диких аборигенов, справиться с голодом, одолеть тотальную коррупцию, то Хенка интересовало только одно: как выжать побольше прибыли из очередной «банановой республики».

В отличие от Макса Хана южноафриканец давно сам не летал на боевые задания, предпочитая рискованному промыслу «солдата удачи» прибыльный бизнес закулисного воротилы, благо полученное специальное образование позволяло ему свободно ориентироваться в экономических вопросах.

Хенку одному из первых в этом бизнесе удалось вырасти из мелкого полевого командира наёмных ландскнехтов в крупного магната, которому под силу делать миллионы на противоречиях между местными кланами.

Нередко он появлялся в какой-нибудь стране третьего мира ещё до того, как там начиналась большая бойня. Выйдя на одного из местных лидеров, Хенк предлагал: «Я могу помочь вам быстро разобраться с явными и тайными конкурентами, цена такая-то». А чтобы убедить президента или племенного вождя устроить своим родственникам, соседям или друзьям «ночь длинных ножей», гость приводил заранее подготовленные аргументы, которые очень напоминали правду.

Самый примитивный метод, который применялся «разорителем муравейников» (такое прозвище дал южноафриканцу один из прогрессивных французских политиков, долгое время занимавшийся расследованием его преступлений в разных частях света), – просто предложить заказчику с помощью нанятых наёмников отобрать у других то, что им принадлежит. Можно было также подсунуть клиенту сфабрикованные документы, «достоверно», «на фактах» подтверждающие, что презренные соседние народности «недочеловеков» вынашивают коварные планы внезапно напасть на его великое племя. Одна нация объявлялась высшей, а другие – ущербными. Это часто срабатывало.

Со временем Хенк вывел безотказную формулу разжигания войны в интересах собственного бизнеса. Она выглядела примерно так: в лесу на дереве висит пчелиное гнездо. Там живут дикие пчелы, которые добывают свой мёд, размножаются и, в общем, никому не мешают. Так вот, надо было, образно говоря, подвести клиента к этому гнезду и, опасливо ткнув в его сторону палкой, предупредить: «Учти, там живут дикие пчелы-убийцы, они очень опасны и только и думают о набеге на твой улей. Если хочешь выжить и править этим лесом, не мешкая, разори вражеское гнездо и перебей всех его обитателей… Не веришь? Смотри!»

Тут следовало хорошенько поворошить в гнезде палкой, то есть организовать несколько провокаций, и дело в шляпе. Пчелы вылетают и принимаются жалить колеблющегося аборигена, так что бедняга начинает истошно вопить от боли и ужаса и молить доброго советчика о заступничестве… А Хенк торжествует: «Теперь ты сам видишь, как они агрессивны!»

Ещё Замбаху было известно о южноафриканце, что он любит охоту на крупного зверя из засады и увлекается историей Древнего Рима. Цезаря Хенк считал излишне романтичным и непоследовательным в уничтожении своих политических противников. Другое дело первый военный диктатор Рима Луций Корнелий Сулла! Этот кровожадный правитель прославился, тем, что после захвата власти и фактической ликвидации институтов демократии выпустил обширные списки приговорённых к смерти – проскрипции, в которые попали многие уважаемые граждане. Эти списки можно было встретить везде – на римском форуме, на стенах домов, при входе в Колизей и в термы, даже в публичных домах и в общественных туалетах.

Убийцам «врагов народа», которые в качестве доказательства предоставляли отрезанную голову репрессированного, полагалась премия в два таланта (2 килограмма) серебра. Раб мог зарезать своего хозяина, обвинив его в антиправительственном заговоре, и обрести свободу.

Тех же, кто укрывал внесённых в списки, ждала смерть. Гражданства лишались жёны, сёстры, сыновья и внуки осуждённых, а имущество проскрибированных подлежало конфискации. На практике же самые жирные куски добычи доставались императору и его приближённым. Доносчикам тоже кое-что перепадало из конфискованных состояний богатых казнённых.

Вначале Сулла составил проскрипционный список только на семьдесят человек, не согласовав его с местными магистратами. Последовал взрыв всеобщего негодования, ведь к смерти были приговорены многие уважаемые граждане Рима. Тогда через день диктатор выпустил новые списки своих врагов, в которых уже фигурировали 220 имён. В третьем списке было уже пятьсот персон. Голоса возмущения смолкли, всех парализовал ужас. Римляне быстро отучались от демократической привычки открыто выражать своё несогласие с властью. А Сулла обратился с речью к народу, в которой откровенно заявил, что пока внёс в списки только тех, кого припомнил, а если кто-то ускользнул от его внимания, то он составит ещё и другие списки…

«Вот как надо расправляться с врагами – без всякой жалости, исповедуя тотальный террор!» – восхищался кровожадным императором южноафриканец…

Мало дорожа чужими жизнями, Хенк был просто помешан на собственном здоровье: регулярно принимал разные пилюли, занимался спортом, йогой и даже прибегал к услугам знахарей. Даже написал книгу о джоггинге – беге трусцой, которая имела успех даже в Америке.

Поговаривали, что Хенк панически боится умереть от рака, как его отец. Узнав, что никотин увеличивает риск заболевания раком лёгких, Хенк сумел почти избавиться от своей многолетней страсти к хорошим сигарам, сократив их курение всего до одной-двух в неделю.

По слухам, Хенк, будучи убеждённым, что рак заразен, свёл в могилу одну из своих жён, после того как у неё нашли онкологию. При очень странных обстоятельствах скоропостижно скончалась и любимая секретарша Глота. Во всяком случае, полиция долго (правда, безрезультатно) искала коробку конфет, которую заботливый босс подарил верной сотруднице незадолго до её кончины. У следователей возникло подозрение, что шоколад был отравлен. По версии полиции, Хенк узнал или заподозрил, что секретарша скрывает от него свой страшный диагноз. Причиной убийства могло стать нежелание бизнесмена иным способом увольнять свою ближайшую сотрудницу, которая, видимо, много чего знала о его делах. Вот босс и преподнёс помощнице её любимые конфеты, предварительно начинив их ядом. Сентиментально и чудовищно! Об этой истории много писали южноафриканские газеты. Но доказать вину Ван дер Вольфа не удалось, так как труп скоропостижно скончавшейся женщины был спешно кремирован её супругом. Уже много позже журналисты выяснили, что безутешный вдовец получил после смерти жены от компании, в которой она работала, крупную сумму – официально в качестве материальной помощи для организации похорон, – просто любитель носить термос в собственном рюкзаке ловко избавился от обузы…

Глава 18

Когда воюешь не первый месяц, то чувства неизбежно притупляются. Ты перестаёшь отличать один день от другого, тебя всё меньше трогают человеческие трагедии, что творятся у тебя на глазах. В конце концов, тебе становится наплевать даже на собственную жизнь, и ты просто отмахиваешься, когда тебе говорят, что твой парашют забыли вовремя доставить на старт из переукладки и придётся слетать так. А потом однажды ты вдруг осознаёшь, что превратился в машину для убийства, наподобие той, которой управляешь…

Борис хорошо знал все эти стадии по прошлому опыту и сумел избежать дороги в пропасть. Активная работа на износ не доконала его. Ежедневные полёты не стали рутиной. Более того, в какой-то момент у Нефёдова словно открылось второе дыхание. Благодаря этому майор Эрнест сумел проявить себя как думающий лётчик.

Большинство пилотов-легионеров действовали без всяких затей: несмотря на все приказы, старались держаться не ниже трёх-пяти километров, как огня боясь пикировать на противника, чтобы не попасть под огонь зениток. И всё равно потери среди экипажей были очень высокими. Подготовленные иностранными инструкторами партизаны чуть ли не ежедневно сбивали или сильно повреждали самолёт или вертолёт. Никакие меры не помогали устранить эту угрозу. Один из командиров эскадрилий даже заявил Максу Хану, что если так будет продолжаться и далее, то через неделю его часть прекратит своё существование.

В этот критический момент Нефёдов придумал способ, как достаточно точно поражать цель, вообще не подставляя себя под ответный удар с земли. Прежде чем опробовать свой трюк в бою, опытный фронтовик тщательно всё рассчитал. И лишь когда у изобретателя появилась полная уверенность в том, что у него получится точно положить бомбу в «копеечку», не задев находящиеся поблизости деревенские дома, и что у него хватит времени уйти на безопасную высоту, Борис сел в самолёт и отправился испытывать свой метод. До этого единственным известным способом «точечной», то есть прицельной бомбардировки являлось почти отвесное пикирование на цель, которое было сопряжено с большим риском. Борис же решил действовать с кобрирования. Он начал полого пикировать, когда колонна неприятельских грузовиков только появилась на пределе видимости. Не входя в зону поражения вражеским огнём, Нефёдов резко сделал горку, сбросив тяжёлую 250-килограммовую бомбу. Самолёт быстро ушёл из района атаки. Пусков вражеских ракет лётчик не зафиксировал. Бомба же пролетала по инерции ещё несколько километров. И по данным разведки, «легла» в самый центр вражеского конвоя. Это был полный успех.

В течение дня Борис ещё пять раз вылетал на штурмовку и каждый раз возвращался без единой пробоины. За это время на авиабазе не досчитались трёх машин, и ещё две едва дотянули до аэродрома и совершили посадку с покойниками в кабинах.

В последующие дни и другие пилоты начали применять «плевок кобры». И впервые за многие месяцы по вечерам в баре не пили за не вернувшихся из вылета товарищей.

Вскоре толкового лётчика пригласили на заседание главного штаба в президентский дворец. Впервые простой офицер, пусть даже белый, удостоился такой чести, ведь на заседании, помимо высшего генералитета, присутствовал сам Морган Арройя.

Видевший (и даже с некоторыми разговаривавший) многих диктаторов и мрачных злодеев XX века – Сталина, Берию, Гитлера, Геринга, Муссолини, Нефёдов был впечатлён обликом африканского Наполеона. Президент появился на совещании в обычной светлой рубашке с коротким рукавом и лёгких светлых брюках. На его голове была шапочка пирожком из леопардовой шкуры. В руках правитель страны держал знаменитую трость из эбенового дерева и слоновой кости. Эта трость являлась средством расправы с политическими противниками и людьми, вызвавшими гнев вспыльчивого и мстительного правителя. Президент убивал недругов, всаживая им в глаз острый металлический наконечник.

Морган Арройя сильно отличался от того плакатного лидера, который глядел на сограждан с обшарпанных стен. В реальной жизни Арройя выглядел не таким лакированным красавцем-бодрячком, как на цветных постерах. Жизнь, полная излишеств, давала о себе знать. Престарелого правителя можно было сравнить с дряхлеющим львом, в котором тем не менее ещё достаточно силы, чтобы убить неосторожно приблизившегося охотника.

Впрочем, гораздо большее сходство у него было с большой обезьяной: коренастая, приземистая фигура с неестественно широкими плечами; низкий покатый лоб, сильно развитая, выдающаяся вперёд, нижняя челюсть с крупными квадратными зубами; заросшие иссиня-чёрной, жёсткой щетиной мощные длинные руки и широкая грудь колесом. Плюс все повадки доминирующего самца.

Было известно, что в президентском гареме, помимо чёрных наложниц, есть и белые женщины из Европы и США, которых специальные поставщики «живого товара» обманом заманили в страну. Арройя коллекционировал в свой гарем по одной жене из разных стран и континентов.

И всё-таки по первому впечатлению было трудно поверить, что это тот самый ужасный и в чём-то великий Арройя. Двигаясь тяжело и с одышкой, он производил жалкое впечатление обессиленного старца, принуждённого помимо своей воли посетить данное протокольное мероприятие.

Но потом вдруг случилось преображение. В вялое лицо президента с обвисшими складками словно накачали энергию. Его речь начинала звучать властно и содержала немало умных свежих мыслей. Несколько раз за время совещания Борис имел возможность убедиться, какой мощной харизмой обладает Арройя, когда его что-то всерьёз трогает.

Президенту понравился план, предложенный Нефёдовым. Суть его состояла в том, чтобы для уменьшения потерь систематизировать доклады летающих на разведку и боевые задания экипажей об обнаруженных ими источниках излучения вражеских РЛС и стационарных позициях зенитных орудий, а также о наиболее ракетоопасных направлениях. По этим данным должна была быть составлена постоянно корректируемая карта наиболее опасных участков, которые экипажам следовало обходить или преодолевать на большой высоте. Это давало лётчикам шанс, отправляясь в нашпигованные зенитными средствами районы, буквально «проскакивать в игольное ушко».

Мало смыслящему в лётном деле Арройе тем не менее так понравилось простое и доходчивое выступление Нефёдова, что он тут же в шутку предложил назначить его на место своего ближайшего советника по авиационным вопросам. После таких слов Хенк побледнел.

Потом президент энергично заговорил о необходимости как можно скорее перехватить инициативу у противника. Свою речь он щедро сдабривал шутками, постоянно улыбался и выглядел помолодевшим лет на двадцать. Говорят, с германским фюрером происходила такая же метаморфоза на партийных митингах: подходя к трибуне немолодым уставшим человеком, Гитлер через несколько минут преображался в величайшего оратора, речи которого были пронизаны мощнейшей энергетикой.

Морган Арройя являлся главным кошмаром и одновременно главной достопримечательностью своей страны, да и всей Африки. Прожить здесь хотя бы неделю и не наслушаться разных историй о жизни Большого Папы было просто невозможно. Так что Нефёдову кое-что было известно о своём нынешнем верховном главнокомандующем…

Морган родился в семье сельского старосты, но отец его умер, когда мальчику исполнилось пять лет. Матери пришлось одной растить двенадцать детей, из которых до зрелых лет дожили лишь двое мальчиков и три девочки. Мать заменила своим детям отца. По её настоянию все они посещали миссионерскую школу. Общаясь с учителем-бельгийцем, выполняя за несколько монет хозяйственные поручения доктора-француза и его жены, Морган узнавал повадки белых людей, учился хорошо понимать их речь.

Но параллельно с этим воспитанием происходило и другое. Пройдя в 12 лет обряд инициализации, как и большинство юношей своего племени, Арройя подростком начал принимать участие в коллективных охотах наравне со взрослыми мужчинами. Это дало ему ценный опыт, который пригодился, когда в стране вспыхнуло антиколониальное восстание. По сути, это был мятеж примитивных неграмотных африканцев, считавших своей главной задачей физическое уничтожение всех белых и присвоение их имущества.

Главной ударной силой мятежников стали малолетние боевики, нападавшие из засады на жён и детей европейских чиновников и миссионеров (солдат и опытных стрелков из отрядов белой милиции они побаивались). Руководили юными головорезами деятели, чьё мировоззрение недалеко ушло от взглядов шамана из далёкой деревушки. Например, командиры учили юных солдат, что если долго пристально смотреть из засады на вооружённого врага, то можно парализовать его волю настолько, что он не сумеет воспользоваться своей винтовкой или револьвером для самообороны. Тогда же Арройя впервые попробовал мясо только что собственноручно убитого им человека. Это была жена того самого доктора-француза, которому он прислуживал после школы…

Но затем европейцы всерьёз взялись за истребление взбунтовавшихся туземцев. Многие соплеменники Арройи были убиты в лесах специально подготовленными солдатами из егерских команд, погибли от отравляющих газов, применяемых усмирителями; другие попали в плен и были в показательных целях расстреляны на базарных площадях рядом с рядами, торгующими фруктами и жареным обезьяньим мясом. Лишь немногим удалось сбежать из страны, и Морган был в их числе.

После долгих странствий бывший разбойник оказался в Америке. Молодой чернокожий эмигрант не обладал выдающейся физической силой; в ту пору он совсем не говорил по-английски и воспринимал многие стороны американской жизни с наивным детским восторгом. Да и где необразованной деревенщине было обучиться английскому языку, хорошим манерам и умению носить костюмы. Но зато у него были очень важные для начинающего гангстера достоинства – природный ум, звериная интуиция, отвага и безжалостность. Осталось загадкой, как чернокожий мальчишка попал на службу к одному из главарей нью-йоркской мафии. Но без сомнения, новый член банды быстро занял в ней заметное место.

Совершая убийства, юный дикарь мог обходиться без обычного киллерского инструмента. Одного заказанного ему клиента мальчишка подкараулил поздним вечером у его дома, прячась в густой кроне дерева. Когда мафиози вышел из автомобиля в окружении охраны, убийца сразил его наповал камнем, выпущенным из примитивной пращи. Натасканные реагировать на звук выстрелов телохранители атакованного столь необычным образом лица поняли, что произошло, лишь когда их хозяин резко вскрикнул и повалился на асфальт с проломленной головой. Телохранители открыли беспорядочный огонь. Но к этому времени убийца перемахнул через садовую ограду и был таков. За звериные стремительность и ловкость необычного бандита так и прозвали Чёрной Пантерой.

В течение года африканец отправил на тот свет нескольких крупных бандитов и ещё полторы дюжины гангстеров рангом ниже и помог своему боссу захватить контроль над интересующей его территорией. Но потом американского Дона, на которого Морган работал, упекли за решётку. А вместе с ним «копы» «закрыли» и его специалиста по «мокрым делам». Опасного арестанта отправили на «Скалу» – в знаменитый Алькатрас[15].

Эту тюрьму ещё называли «американской Сибирью», подразумевая, что сбежать из неё невозможно. Большую часть времени заключённые Алькатраса проводили в закрытых камерах. Территория тюрьмы контролировалась большим количеством прекрасно обученных и вооружённых охранников. Но главное, что от берега «Скалу» отделяли ледяные воды залива с очень сильным морским течением. А чтобы заключённые не могли натренировать своё тело к долгому пребыванию в холодной воде, каждый вечер заботливая охрана устраивала им тёплый душ. Среди обитателей тесных камер ходили слухи, что воды вокруг острова-тюрьмы патрулируют акулы-людоеды, которых персонал исправительного заведения специально подкармливает.

Тем не менее африканцу удалось бежать. Он сделал это чуть ли не первым за всю историю «Скалы». Правда, власти скрыли скандальную информацию от прессы, вероятно, чтобы избежать обвинений в халатности. Потом Морган хвастливо рассказывал в своих интервью, как сумел выбраться за внешние стены тюрьмы и вплавь добраться до берега. А его товарищ по побегу пропал – утонул или был растерзан акулами.

Скрываясь от возможных преследователей из ФБР, Морган перебрался в Европу и завербовался во французскую армию, французским языком он владел вполне сносно. После Первой мировой войны, в которой погибли миллионы молодых людей – цвет французской нации, республика переживала острейший демографический кризис. Между тем в воздухе витало предчувствие новой большой войны. Поэтому вооружённые силы страны в значительной мере комплектовались за счёт марокканцев, алжирцев, малагасийцев, сенегальцев и прочих «цветных» рекрутов. Поэтому на отсутствие у очередного кандидата в солдаты французского паспорта и вообще каких-либо документов вербовщики посмотрели сквозь пальцы. Главное, что у парня были крепкие мускулы и он мог понимать приказы своих командиров.

Вскоре новобранца направили на войну, и он быстро дослужился до чина сержанта в туземном 42-м малагасийском пулемётном батальоне. Правда, были и ранения. Из-за одного из них Арройя впоследствии потерял способность к деторождению. Зато командир роты регулярно представлял одного из лучших своих вояк к наградам. «Этот дикарь создан для военной службы, – не раз говорил лейтенант другим офицерам. – Вот увидите, он ещё станет генералом».

Однако армия, принявшая с распростёртыми объятиями беспаспортного бродягу, поспешила избавиться от него после одного «подвига» бравого африканца. Во время рейда в тыл к противнику сержант отбился от своего подразделения и остался один в лесу. Через день товарищи по взводу заметили в чаше дымок от костра. На поляне отдыхал их пропавший накануне сослуживец, а на огне жарилось… человеческое мясо. Во время разбирательства Моргану пришлось сознаться, что он убил и съел захваченного в плен солдата противника, чтобы «получить его храбрость и силу». Ритуальному каннибализму его научили прежние командиры по повстанческой банде.

Несмотря на то, что война была в самом разгаре и командованию был дорог каждый штык, от чернокожего людоеда было решено избавиться. Не получив обещанного французского гражданства, отставной сержант снова был вынужден скитаться в поисках еды и ночлега. Иногда сердобольные граждане давали немного еды бродяге в красной феске и френче с медалями, принимая его за уволенного из армии инвалида. Иногда получалось перебиться временной работой на разгрузке вагонов или убирая вокзальный туалет. Месяцами Морган держался на дешёвых бутербродах с джемом и арахисовым маслом, ночевал в спальном мешке около провинциальных вокзальчиков. Отставному сержанту было просто некуда ехать.

Затем война закончилась. С родины стали приходить удивительные новости о крушении колониального режима и приходе к власти партии национального освобождения. Арройя засобирался домой. Но только через два года изгнанник увидел родные берега с палубы старенького нигерийского углевоза. Морган вернулся на родину, чтобы прямо в порту быть арестованным. Конкретных обвинений ему не предъявили – просто зачитали указ о смертной казни. Скорей всего отставного солдата французской армии посчитали шпионом. За день до дня приведения приговора в исполнение Арройя побрил голову и отказался от пищи – он собирался встретить смерть, как подобает мужчине его племени.

Но казнить его не успели. В стране случился военный переворот – один из многих в длинной веренице больших и малых революций и мятежей.

Из тюрьмы Арройя вышел почти героем. Последующий его путь к власти оказался удивительно коротким и одновременно кровавым. Будущий президент расправлялся со своими временными союзниками-попутчиками и врагами мгновенно и очень часто собственными руками. Заняв пост лидера страны, амбициозный правитель тут же провозгласил себя ни много ни мало императором «всей Африки». Коронация новоявленного монарха была обставлена с размахом. На самолетах из Франции были доставлены 12 тонн цветов, 8000 ливрей и 700 фраков и смокингов, сшитых у Кардена, 27 тысяч бутылок бургундского, 30 тысяч бутылок шампанского, 9 тысяч приборов столового серебра. Корону для императора изготовил знаменитый парижский ювелир Клод Бертран, она была украшена драгоценностями, являвшимися главным достоянием государства, в том числе бриллиантом в 58 каратов. Морган Арройя пригласил на свое торжество президентов нескольких европейских стран и Папу Римского. Правда, столь высокие гости не приехали, но зато во дворце не было недостатка в белых и черных дипломатах, бизнесменах, звездах кино и спорта. А ещё на празднике коронации нового императора присутствовали полсотни заключенных из главной столичной тюрьмы. К большому удовольствию приглашённых дипломатов, Арройя заявил, что по случаю праздника амнистирует своих бывших политических противников. И действительно, обращались с этими людьми на удивление мягко. Император разговаривал со многими из них почти как с друзьями. Правда, после завершения банкета всех зеков по-тихому вернули обратно в тюрьму. Впрочем, и там их продолжали кормить как на убой, хорошо «выгуливали». Свой земной путь они закончили на дворцовой кухне в виде особых мясных деликатесов и были поданы к императорскому столу.

Через восемь месяцев необразованный деревенщина в королевской короне сообразил, что для его великих целей по созданию на карте континента огромного государства-монстра выгоднее пока поиграть в демократию. Морган упразднил своим указом монархию и объявил в стране республику. Став «всенародно избранным» президентом, Арройя выдвинул лозунг: «Одна Африка – одно государство». Раз в четыре года правящая партия, все руководящие посты в которой занимали родственники и соплеменники Арройи, с огромным перевесом побеждала на выборах. Попутно Арройя развернул активную подрывную деятельность в соседних государствах, тайно и явно помогая сепаратистским группировкам.

На Западе с самого начала многие понимали, что наблюдают не за процессом становления молодой демократии, а за циничным фарсом, которым руководит крайне опасный персонаж с замашками местечкового фюрера. Многих западных бизнесменов и дипломатов настораживало намерение Арройи одно время строить у себя социализм с помощью СССР. Но вскоре все встало на свои места: деловые люди поняли, что с Арройей вполне можно иметь дело. С момента его прихода к власти в стране не было построено ни одной дороги, города (за исключением нескольких привилегированных кварталов) превратились в огромные сточные ямы, люди умирали от тифа, малярии и неведомых науке вирусных инфекций. В крупнейшем алмазном центре страны, ежегодно выбрасывающем на мировой рынок до 50 миллионов каратов камней, не было электричества и питьевой воды. Лишь один из пяти молодых граждан «самой процветающей страны Африки» (как её именовали две единственные в стране газеты, издающиеся на государственные деньги) доживал до 30 лет, средний годовой доход рядового жителя не превышал 25 долларов. И это всё – в государстве с огромными запасами меди, кобальта, урана, цинка, титана, золота, алмазов, плодородной почвой и обильными водными ресурсами. Зато полезные Моргану западные бизнесмены до введения санкций ООН делали здесь отличные деньги. Все местные ресурсы и государственную казну Арройя рассматривал как свою собственность. «Государство – это я и мой клан», – любил повторять Арройя в узком кругу. Хотя на митингах для народа он любил порассуждать на тему всеобщего равенства и справедливости.

До поры официальный Запад, нуждающийся в стратегическом союзнике для борьбы с распространяющейся в регионе коммунистической угрозой, многое прощал одиозному диктатору. А Моргану требовались рынки сбыта для природных ресурсов и кредиты на свои амбициозные проекты. Позже, когда недовольство тираническим правлением раскололо страну на несколько враждебных лагерей, центральному режиму как воздух стали необходимы поставки из-за рубежа современных вооружений.

И всё так бы и продолжалось десятилетиями, если бы Морган не рассорился с цивилизованным миром. Его объявил в розыск Международный трибунал по военным преступлениям, Совет безопасности ООН ввёл против преступного режима строгие санкции. А тема людоедства Арройи стала одной из излюбленных в западноевропейской и особенно американской прессе. Со временем имидж каннибала и первого злодея современности так прочно прилип к Арройе, что по-другому жители США и Старого Света его уже не воспринимали, считая новой реинкарнацией коричневого германского фюрера. Хотя справедливости ради стоило вспомнить, что как раз тот величайший каннибал 20 века – Адольф Гитлер, уничтоживший сотни миллионов людей, как ни странно, вообще не ел мяса, ибо являлся вегетарианцем.

Одно за другим в самых рейтинговых изданиях стали появляться интервью бывших европейских друзей и сотрудников диктатора, в которых они открывали читателям массу леденящих кровь подробностей. Личный повар Арройи из знаменитого парижского ресторана рассказал журналисту, что был шокирован, когда впервые увидел части человеческих тел в холодильниках. Сам француз божился, что никогда не готовил диктатору блюда из людей, но зато часто общался с местным коллегой, который как раз на этом специализировался. И тот рассказывал шокированному европейцу немало интересного о кулинарных пристрастиях своего хозяина. Человечину Арройя называл «сахарной свининой». Во время зарубежных поездок личный кулинар обязательно брал с собой банки с маринованным мясом – искусник-повар придумал способ, который сохранял любимую пищу хозяина свежей по нескольку месяцев.

Кстати, личный президентский повар рассказывал французу, что одно время близко ладившему с русскими Арройе очень нравился их обычай дружеского поцелуя, во время которого Морган смог попробовать Хрущёва на вкус. «Я бы с удовольствием съел котлет из него», – шутил Арройя…

Если внутри страны необычные гастрономические пристрастия президента ни для кого не являлись тайной и никто уже не удивлялся исчезновениям по ночам людей, чаще всего молодых девушек и детей, то западные читатели с ужасом и жадным любопытством читали рассказы сбежавших на Запад бывших приближённых каннибала о том, что любой из его слуг и сотрудников мог оказаться на разделочном столе кухни мрачной президентской резиденции «Вилле Бабу-Шау». Одного из надоевших ему министров Арройя распорядился подать к ужину; провалившего наступление генерал а зажарить, нафаршировав рисом, – и пригласил за стол… его семью.

Со временем Арройя превратился в утончённого гурмана, полюбив коллекционировать свои ощущения от… поедания представителей разных профессий. Единственные в стране ученый-ботаник и врач-стоматолог закончили свою жизнь на разделочных столах дворцовой кухни. Такой же была участь победительницы первого в стране конкурса красоты. Даже своего личного психоаналитика-итальянца, который годами помогал Моргану справляться с приступами депрессии, он в конце концов велел подать к столу в виде изысканного кулинарного шедевра. Неудивительно, что вскоре из иностранцев здесь остались только военные наёмники, да и на них мрачная слава президентской резиденции наводила ужас.

Глава 19

Совсем не стремясь строить карьеру в наёмнических ВВС, Борис Нефёдов делал её помимо своей воли. Просто на весьма среднем фоне большинства местных лётных кадров выдающийся ас заметно выделялся. Командир легиона Макс Хан при встрече поглядывал на своего протеже с улыбкой. Похоже, даже всесильный южноафриканец Хенк не мог помешать неизбежному служебному взлёту своего недруга. А вскоре случилось событие, которое лишь всё ускорило.

Перед контрнаступлением правительственных войск Пану Поручику поручили сбросить ложный десант в тылу крупной повстанческой группировки. Военная хитрость удалась на славу. Повстанцы оттянули с фронта все резервы на борьбу с двумя сотнями мешков с песком. Но и лётчикам, устроившим весь этот цирк, досталось. Самолёт попал под сильный обстрел. В довершение ко всему при посадке бомбардировщик сошёл с полосы и угодил одним своим колесом в яму. Стойка шасси надломилась, самолёт на несколько секунд встал вертикально, затем рухнул, подняв тучи пыли. Из повреждённого топливного трубопровода хлынул керосин, который попадал на искрящиеся провода разорванной электропроводки. Когда к месту катастрофы подоспела помощь, большая часть фюзеляжа уже полыхала.

Бушующее пламя отрезало путь к кабине. Экипаж оказался в огненной ловушке. Никто не решался идти на выручку товарищам, которые из-за полученных ранений самостоятельно не могли покинуть самолёт. Некоторые наблюдатели даже благоразумно отходили подальше, опасаясь, что от высокой температуры могут вспыхнуть бензиновые лужи, образовавшиеся после крушения крылатой машины.

Подоспевшие огнеборцы начали заливать огонь из брандспойтов, но пожар только расходился. Ревущая оранжевая стихия стремительно пожирала самолёт, подбираясь к находящимся в нём людям. Взрыв топливных баков, в которых ещё оставалось прилично керосина, мог лишь ускорить страшную развязку.

Борис оказался на месте крушения одним из последних. Протолкавшись сквозь ряды зевак, сразу понял: медлить нельзя.

– Стаскивай свою сбрую! – Нефёдов повелительно ткнул локтем соседа. Тот сразу всё понял и беспрекословно снял с себя кожаную куртку. Борис обмотал ею голову и вскарабкался на крыло. По просьбе Нефёдова пожарные брандмейстеры направили на него свои шланги. И всё равно спину, ноги и ещё некоторые части тела сразу стало сильно припекать.

Борису вспомнился его первый настоящий учитель жизни – машинист Иван Степанович Купцов – Степаныч. Было это более тридцати лет назад. Времена тогда были суровые, ждать, когда паровозная топка остынет для срочного ремонта, было нельзя, ибо требовалось любой ценой гнать план. Вот старый машинист надевал на себя два ватника, две пары рукавиц, всячески закутывался и забинтовывал смазанное жиром лицо. Оставив только щёлочки для глаз, старик, перекрестившись, лез по просунутой в «шуровку» доске в самое пекло неостывшей паровозной топки – чистить её забитые колосники от плохо прогоревшего некачественного угля. Однажды юные помощники едва успели выдернуть Петровича за ноги из печи. Он уже начал терять сознание. Чтобы привести седовласого мастера в чувство, ребята вылили на него три ведра воды. Потом Борис быстро сбегал за пивом и оклемался старик, только брови обгорели… О столь лёгкой цене за своё лихачество Борис теперь мог только мечтать.

Когда он подобрался к кабине, одежда на нём горела в нескольких местах. Под прозрачным колпаком в облаках серого дыма Нефёдов увидел Замбаха. С перекошенным лицом, жадно хватая ртом остатки воздуха, тот пытался изнутри ногами выбить фонарь кабины. Но видимо, из-за ранения поляку не хватало для этого сил.

Сидящий за броневой перегородкой штурман-радист застыл в неподвижной позе, привалившись телом на борт и уронив голову на грудь. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы определить, что он отлетался. Борис много на своём веку повидал смертей и всё-таки не мог привыкнуть к тому, что людей сводит в могилу не неизлечимая болезнь, их не доканывает немощная старость. Полного сил здоровяка лишил жизни крохотный кусочек металла диаметром всего 15 миллиметров. Нефёдов разговаривал с погибшим лётчиком перед тем, как тот отправился на это задание. Балагур искрился жизненной энергией. И вот он – сидит, застывший в смертном окоченении… Нелепо!

Фонарь кабины был так раскалён, что, едва прикоснувшись к стеклу, Борис отдёрнул руку. Сдвигать колпак назад пришлось не руками, а локтями и подошвами ботинок. Сделать это оказалось очень сложно. Существовала опасность, что от высокой температуры подвижные части фонаря могло частично заварить. Если это действительно так, то шансов на спасения у поляка почти нет. Даже будь у Бориса с собой специальный топор, он не смог бы с его помощью быстро высвободить пилота. Авиационное стекло намного толще автомобильного. Оно многослойное и чрезвычайно крепкое. Оставалось пытаться изо всех сил сдвинуть колпак.

К счастью, пожарные сообразили, что надо направить струи воды на стекло. Благодаря охлаждающим стекло и металл потокам и отчаянным усилиям Замбаха вдвоём им удалось немного сдвинуть тяжелую панель. Тут выяснилось, что при крушении самолёта оказался повреждён находившийся в кабине баллон с кислородом. Из него вырывалось небольшое пламя, которое задымляло кабину. Замбах в любой момент мог погибнуть от удушья. Когда же фонарь удалось немного сдвинуть, дым сразу вытянуло сквозь образовавшуюся щель. Но проникший в кабину спасительный воздух принёс не только облегчение находящемуся там человеку. Он создал новую страшную угрозу его жизни. Атмосферный кислород начал подпитывать пламя из повреждённого баллона. Тесное пространство кабины быстро превращалось в доменную печь. У Бориса и Замбаха фактически не осталось в запасе времени на то, чтобы сдвинуть фонарь настолько, чтобы лётчик смог выбраться из раскалённой западни…

Наудачу в этот критический момент на помощь им подоспели ещё несколько смельчаков. Общими усилиями колпак был сдвинут. Перегнувшись через борт, Борис начал отстёгивать обвязки парашюта раненого пилота. Вместе спасатели выволокли Замбаха из кабины и перенесли его на ожидающие носилки. Они успели сделать это за считаные секунды до того, как взорвались топливные баки и самолёт превратился в огромный костёр. Запах горящего авиатоплива смешивался с ужасным запахом горелого мяса…

Борис был в числе тех, кто нёс носилки с раненым к санчасти. Поляк был весь в крови. Разрыв зенитного снаряда послал несколько шрапнельных пуль ему в спину, в бок и в бедро. К счастью, жизненно важные органы не пострадали. Правда, лётчик успел обгореть. После того как с Пана Поручика стянули лётный комбинезон, хирург извлёк пули, зашил раны и обработал ожоги. Анестезии не было. Пачки с нужными ампулами пропали. Это выяснилось перед самой операцией. Доктор подозревал африканскую обслугу. На здешнем «чёрном» рынке лекарства стоили баснословные деньги, и местные рабочие часто их воровали, даже сейф несколько раз взламывали.

Взбешённый доктор пообещал найти того, кто это сделал, и лично отрезать ему руку за воровство. А пока Борису и нескольким другим добровольным ассистентам пришлось удерживать раненого на операционном столе. В то время как хирург копался в его ранах инструментом, Замбах изо всех сил старался сдерживать стоны, продолжая травить похабные анекдоты. Потом он признался, что боль во время операции была сильнее, чем в момент ранения.

К счастью для Нефёдова, огонь не успел серьёзно подпалить его собственную шкуру. Хотя даже среди пожарных и зевак имелись получившие ожоги. Но смельчакам, как известно, везёт.

После всего испытанного Борис устроил себе баню в старой бочке из-под бензина. Он скинул с себя сильно обгоревший комбинезон и залез в металлический цилиндр с водой, установленный на костре. Всё было устроено примитивно, но действовало. Сидя разморенный в тёплой воде, Нефёдов любовался на заходящее солнце. Наступало его самое любимое время в здешних местах – сумерки. Окружающий пейзаж расцвечивался мягкими лирическими красками, даже птичьи голоса из ближайшего леса отдалённо напоминали неаполитанские серенады.

К бочке подошёл Макс Хан и коротко сообщил:

– Решено дать тебе эскадрилью. Поздравляю!

Через несколько дней к Борису в номер заглянул Замбах. Дело было вечером. Весь в бинтах и пластырях, прихрамывая на одну ногу, поляк тем не менее держался бодрячком. Вёл он себя с загадочной многозначительностью, словно узнал про Бориса нечто очень важное. С собой визитёр принёс бутылку скотча. Нефёдов достал из холодильника банку рыбных консервов, сыр.

Замбах разлил спиртное по бокалам. И неожиданно произнёс:

– Я сразу почувствовал в тебе русского. Вчера, вытаскивая меня, ты так матерился, что я удивляюсь, как остальные не поняли, кто ты есть таков.

Разговор сразу пошёл откровенный.

– Вообще-то большинство поляков не любят вас, москалей. Но я другое дело. Среди моих предков были русские казаки! Один из них был захвачен поляками и сожжён в медном быке вместе с полковником Заливайко. Другой же верой и правдой служил шляхтичам, за что получил от польского короля дворянство. Сохранилось предание, что один польский магнат, застав его со своею женой, приказал облить голого ходока дёгтем, обсыпать пухом, привязать верёвками к дикой лошади и пустить в степь. Неизвестно какой случай спас моего предка от неминуемой смерти, но, согласно преданию, охоту соблазнять чужих жён и дочерей это происшествие у него не отбило…

Замбах очень гордился обоими своими предками.

Борис же лишний раз убедился, что авантюристами случайно не становятся. Зов крови не позволяет им осесть на одном месте и повести размеренную жизнь. В каждом профессиональном искателе приключений присутствует пассионарный ген норманнов-завоевателей, «отцов-основателей», конкистадоров, золотоискателей и прочих искателей приключений, богатств и титулов.

– Как и мой прапрапрадед, я тоже люблю женщин, выпивку и деньги, – разъяснил Замбах. – Но даже за все деньги мира и за ночь с первой красавицей я не предам друзей… Вчера ты помог мне, и я этого не забуду. Возьми меня в свою эскадрилью, не пожалеешь…

Замбах пил, и Борис не отставал. В комнате плавал дым американских сигарет. Из приёмника лилась задушевная мелодия. Опьянев, Пан Поручик поднял на Бориса мокрые глаза и мрачно выговорил:

– И всё-таки не могу простить вам, русским, что вы отняли у меня Родину. Мало вам Украины, вы и Польшу подмяли…

Возникла неловкая пауза.

– Я понимаю, – согласился Борис, решив не обижаться за державу, которая и в самом деле вела себя не всегда по-джентльменски по отношению к соседним народам.

– Не можешь этого понять! – полез в бутылку разгорячённый алкоголем Замбах. – Для тебя иметь Родину так же естественно, как дышать воздухом. А я благодаря вам, русским, стал вечным мытарем без роду и племени. Понять меня способна только рыба, выброшенная на берег.

– Я понимаю, – сочувственно повторил Борис. – И всё-таки не спеши сплеча проклинать целый братский народ. Моя авиагруппа в 1945-м всего за несколько месяцев до окончания войны потеряла семерых отличных ребят. Они положили свои жизни за свободу твоей Польши… Мы тут с тобой хлеб преломили и горилку пьём, хоть и шотландскую. И ты говоришь, что все мы оккупанты? По-моему, дружэ, ты не прав. На межчеловеческом уровне все мы братья. А остальное политика. Глупо нам, честным солдатам, вспоминать старые национальные обиды. Я же не припоминаю тебе, как ваши поляки Гришку Отрепьева на московский престол посадили.

– Да, и у нас был звёздный час, – с ностальгической гордостью расправил плечи Замбах и повеселел.

– Действительно, а ну её к дьяволу, это продажную девку политику! Давай лучше вместо того, чтобы драть глотку и орать: «Вива Польска!», «Хай живе вильна Украина!» или «Боже царя Храни!» споём что-нибудь для души. А не то мы спьяну порежем друг друга.

И остаток ночи друзья пропели про степь раздольную, про русское поле, украинскую «Распрягайте хлопцы кони», польскую «Хей соколы» и тому подобный репертуар.

Своими поступками Борис давно завоевал уважение наёмников, поэтому многие хотели служить под его началом. Но Нефёдов сколачивал коллектив из проверенных людей, которым всецело доверял. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти их. Это в обычном обществе трудно понять, что по-настоящему представляет собой человек, как он поведёт себя в критической ситуации – «под нагрузкой»; можно ли на него положиться в трудном деле. На войне же всё происходит гораздо быстрее. Поэтому, если хочешь узнать человека до конца, проведи с ним хотя бы дней пяток в одной траншее на передовой…

Доверенные бойцы составили ядро новой команды. С остальными же лётчиками «эскадрильи скунсов» новому командиру предстояло что-то делать, ибо управлять этим сбродом так, как делали его предшественники, Нефёдов не собирался. У бывшего командира фронтового штрафбата имелись собственные методы насаждения дисциплины и боевого духа. Едва вступив в должность, Нефёдов собрал подчинённых за ангаром подальше от посторонних глаз.

– Вы говно, а не лётчики, – такова была его первая фраза. – Правильно вас называют вонючками. Но вы не просто вонючки, вы редкие засранцы! Сборище презренных трусов и неудачников.

– Нас назвали так незаслуженно, – крикнул один из слушателей.

– Глупости! – отрезал Нефёдов. – Такие прозвища просто так не дают, тем более на войне. Я уже почти месяц среди вас и убедился, что вы полные ничтожества.

Борис резал в лицо подчинённым чрезвычайно неприятные вещи, не собирался никого щадить. Перед ним были не те оступившиеся пацаны, которыми он командовал в 1942 году и которых можно было попытаться наставить на путь истинный. Ему предстояло добиться беспрекословного повиновения от сложившихся людей, многим из которых перевалило за сорок. Таких перевоспитывать поздно. Действовать предстояло где-то страхом, а где-то показать подчинённым их собственную выгоду.

– Запомните! Раз уж мне выпала такая сомнительная честь командовать подобными отбросами, как вы, я стану делать это так, как считаю нужным. Мне плевать на ваши контракты и страховки. У меня есть полномочия лично расстреливать каждого, кто трусливо сбежит с поля боя, бросив товарища на произвол судьбы, или положит бомбы куда попало, не разбирая, кто под ним – вооружённый враг или мирный деревенский обоз. Подобного паскудства я не потерплю. Запомните это!

И снова раздражённый голос прервал оратора:

– Не надо нас пугать, майор. Пусть вначале нам заплатят, как обещано, тогда посмотрим.

Борис подошёл к летчику и смерил его презрительным взглядом. Затем жёстко ответил:

– Вы плачетесь, что вам мало платят, а когда вы погибаете, хоронят как собак. Но разве вы достойны иного? По-моему, очень справедливо, когда трупы трусов и бесчестных подонков достаются лесным падальщикам. Я даже прикажу хоронить погибших членов экипажей, не выполнивших задачу, в мусорных мешках. Или нет, пусть лучше их станут бросать в выгребную яму, ведь вы дерьмо…

Убедившись, что его слова произвели на всех нужное впечатление, Борис обвёл присутствующих ледяным взглядом:

– И ещё у меня для вас плохая новость: больше вы не получите ни цента, пока эскадрилья не избавится от репутации сборища трусов и подонков.

Новость ошеломила аудиторию. Следующая реплика из рядов «скунсов» прозвучала как жалкая попытка спасти хотя бы что-то из прежних прав:

– Но, сэр, наш прежний командир…

– В задницу вашего прежнего командира! Он был полное дерьмо, раз не смог заставить вас уважать себя и товарищей по оружию. Теперь ваш босс я. Поверьте, мне приходилось принимать под командование сброд и похуже. И я всегда знал, как погнать его в бой. Правда, вначале обычно приходится пристрелить собственноручно пару паршивых овец, которые портят всё стадо, после чего дело налаживалось.

Борис впервые улыбнулся. Ухмылка получилась злая, с явным оттенком сарказма.

– Нет, вы не скунсы. Те хоть умеют постоять за себя, подняв хвост. Вы жалкие бараны. А я ваш пастух. Как я уже сказал, мне плевать на ваши контракты. Отныне вы моя собственность, и я заставлю вас работать. Я сделаю из вас волков. Те же, кто уже по привычке обделался от страха, могут проваливать на все четыре стороны, не дожидаясь завтрашнего утра. Ибо на рассвете для всех вас начинается новая адская жизнь. Я договорюсь с Ханом, чтобы он позволил желающим спрыгнуть с поезда дезертировать без последствий. Но тем, кто останется, я не завидую. Отныне эта эскадрилья называется «Адской».

«Скунсы» сидели притихшие и обескураженные. Замбах насмешливо поглядывал по сторонам на растерявшихся соседей. Ему было по душе то, как русский основательно сшиб спесь с этого трусливого стада.

Завершив своё выступление, Нефёдов раздражённо спросил:

– Вопросы есть?

Никто больше не решился подать голос. Тогда комэск перешёл к постановке боевой задачи:

– С завтрашнего утра всей эскадрильей работаем по Лаки Зекеле и его банде. Этот ублюдок три дня назад разорил три деревни. Живьём закапывал людей в могилы, сжигал в автомобильных покрышках и тому подобное. Я хочу, чтобы от его армии в течение ближайших трёх дней осталось одно воспоминание.

– Но он хорошо вооружен, сэр, – глядя на Нефёдова, не то с испугом, не то с уважением позволил себе усомниться в возможности выполнить задачу один из «скунсов». – Вторая эскадрилья потеряла три самолёта против него, а седьмая-пять.

На это Нефёдов пояснил, что избежать высоких потерь можно лишь одним способом – надо поступать вопреки правилам:

– Если не можете задавить противника огневой мощью, изменяйте правила под себя. Разрывайте шаблон, делайте то, чего от вас не ждут.

Так Александр Македонский, который имел при Фермопилах армию в четыре раза меньше персидской, тем не менее сумел наголову разгромить противника, с самого начала озадачив персидского царя Дария тем, что выстроил свою армию под углом к его армаде. Таким образом, Александр компенсировал угрозу собственным флангам. А затем великий полководец древности «потащил» персидскую кавалерию за собой на правый фланг, неожиданно развернулся и нанёс знаменитый косой удар в ослабленный центр персов…

– Мы тоже должны постоянно удивлять неприятеля, – пояснял командир. – Поэтому завтра выйдем в район атаки не с северо-запада, как остальные эскадрильи, а со стороны змеиных болот. Высоту держать минимальную. Утром над болотами поднимаются густые облака испарений. Они скроют нас. По пути всем соблюдать радиомолчание…

После инструктажа к Борису подошёл Замбах. Поинтересовался со снисходительной ухмылочкой на губах:

– Не слишком ли ты круто с ними? Вонючки ведь могут на тебя хвосты поднять: пасквиль какой состряпать, а то и шмыльнут в суматохе боя из пушечки, якобы случайно. Пойди потом докажи, что это было преднамеренное покушение. Они такие…

– Пусть, – серьёзно ответил Борис. – Даже гориллы совершают альтруистические поступки, без личной выгоды помогая друг другу. А эти хуже животных. Противно! Поэтому пока я здесь командир, каждый поддонок должен знать, что совершённое паскудство не сойдёт ему с рук…

На следующий день эскадрилья начала работать. И к удивлению многих, «скунсы» стали действовать более решительно и профессионально. Но мало кто знал, что скрывается за таким преображением. Разгадка же преображения трусов в храбрецов заключалась в том, что подчинённые Нефёдова гораздо больше боялись командирского самолёта с изображением колеса на фюзеляже, чем вражеских ракет. «Скунсы» говорили друг другу, что это пыточное колесо, которое ожидает всякого, кто нарушит приказ нового комэска. Борис только улыбался на такие разговоры: пусть думают так, раз хотят. Друзьям же он пояснял, что украсил свой самолёт колесом Фортуны:

– Это обозначение моего жизненного кредо. Дела и мысли, которые ты положишь на колесо своей судьбы сегодня, завтра принесут тебе радость или печаль…

* * *

Постоянная жизнь в банке с пауками приучила Нефёдова каждую секунду быть готовым к встрече с опасностью. «Надейся только на себя и постоянно будь готов ко всему!» – этот девиз стал для него правилом выживания. Даже после полётов Борис не позволял себе расслабляться. Возле входа в гостиницу Бориса окликнул из машины Макс Хан. По внешнему виду немца Анархист понял, что случилось что-то очень нехорошее.

– У тебя засада, – без всяких предисловий предупредил Хан. – Полагаю, что наш приятель-бур тоже там – всем заправляет. Ты превратился для него в большую проблему, особенно после того, как понравился самому президенту. Когда Морган подписывал приказ о твоём назначении на должность командира эскадрильи, он спросил меня, как я отношусь к тому, чтобы со временем ты занял место главного президентского советника по авиационным вопросам. Так что идёшь в гору. И Хенку это не может нравиться.

«А может, это провокация, – размышлял Борис. – Ведь до сих пор Хенк действовал более изощрённо».

– Нет, всё точно, – будто угадал его мысли Хан. – Они ждут твоего прихода.

Макс вручил Нефёдову достаточно лёгкий компактный автомат и сразу перевёл регулятор, расположенный над его спусковым крючком в положение стрельбы короткими очередями. Борис отметил, что немец надел перчатки, чтобы не оставлять отпечатки своих пальцев на оружии.

Нефёдов давно понял, что решающее столкновение между Глотом и Ханом неизбежно, и ему придётся участвовать в кровавой развязке этого затяжного конфликта…

Они вошли в гостиницу. С немцем был ещё чернокожий боевик, которого Нефёдову раньше видеть не приходилось. Макс общался с ним короткими приказами, как со своим рабом-телохранителем. По дороге немец инструктировал непривычного к подобным делам лётчика:

– Откроется дверь, сразу стреляй, – Хан показал, в какой стойке лучше вести огонь и как следует держать оружие. – Жаль короткими очередями влево и вправо. И ни в коем случае не входи внутрь! Лучше всего стрелять от самого порога. Так ты сможешь контролировать всю территорию прихожей и в то же время избежать непосредственного контакта с противником (видимо, имелась в виду вероятность рукопашного боя). Автомат всё время держи у пояса, чтобы его у тебя не выбили. Поворачивайся всем корпусом в ту сторону, куда стреляешь. Если дашь слишком длинную очередь, ствол может увести в сторону или задрать вверх. К тому же так можно быстро расстрелять все тридцать патронов, что заряжены в магазин. А пока будешь перезаряжать, схлопочешь пулю. У одного из твоих гостей мой человек видел «Стэн»[16]. Хорошая машинка! Его владелец похож на профессионального киллера.

Трое мужчин, ступая как можно тише, приблизились к двери номера, в котором проживал Борис. Хан сделал знак приготовиться.

– Они там, – шепнул немец Борису на ухо и добавил: – На нас не рассчитывай. Ты должен пришить их сам.

Старые знакомые посмотрели друг другу в глаза, и Борис недоумённо подумал: «Сейчас он чего доброго скажет, что по здешнему обычаю полагается, чтобы, убив Хенка, я вырезал ножом его сырую печень и съел её».

Напоследок немец вручил Нефёдову два запасных «рожка» к автомату и бесшумно отошёл в сторону. Его помощник встал за спиной хозяина.

У Бориса засосало под ложечкой. Он чувствовал сильное волнение, адреналин бурлил в крови. Поэтому прежде всего надо было постараться успокоиться. Нефёдову казалось, что люди за дверью могут услышать его учащённое дыхание. Немного уверенности ему придавал бронежилет, который Хан нацепил на него ещё на улице.

Немец с помощником с напряжённым интересом следили за разворачивающимся гладиаторским представлением. Борис осторожно вставил ключ в замок и несколько раз его повернул. Дверь приоткрылась без малейшего скрипа. Внутри ничего не было видно. Борис ещё раз бросил взгляд на своих соблюдающих нейтралитет спутников. Хан кивнул ему, мол, всё делаешь правильно.

Неожиданно темноту номера вспороли две вспышки пистолетных выстрелов. Мощный удар опрокинул Нефёдова на пол. Тело буквально парализовала острая «чёрная» боль, перехватило дыхание. Борис увидел бросившийся к нему из глубины номера мужской силуэт. Ему показалось, что это Хенк. «Сейчас он добьёт меня в голову!» – пронеслось в голове Нефёдова, и он нажал на спусковой крючок. Автомат в его руках грозно прогремел короткой очередью. Зазвенели падающие на пол гильзы. Силуэт исчез.

Борис поднялся, и, забыв про наставления Хана, бросился в номер, спеша поскорее завершить дело. По дороге он споткнулся о чьё-то лежащее на полу тело. Начал вставать. Но тут со спины на него набросился ещё один враг. По-звериному рыча Нефёдову на ухо, он принялся его душить. Каким-то чудом Борис сумел вырваться из рук озверевшего от страха и ярости киллера и выбрался обратно в коридор.

Несколько минут Борис не мог вдохнуть в себя воздух. Страшно болела грудь. Нефёдов сидел, скрючившись и прислонившись спиной к стене, не в силах разогнуться. Когда боль немного отпустила, Борис расстегнул жилёт, потом рубашку и увидел большую гематому на груди. На бронежилете тоже имелась вмятина. Если бы не эта защита, его тело сейчас бы сотрясали предсмертные судороги на окровавленном полу.

К Борису бесшумно приблизился Хан. Присев рядом на карточки, тихо спросил, кивнув в сторону открытой двери:

– Все готовы?

– Кажется, один ещё жив, – едва выдавил из себя Нефёдов. Ему было трудно говорить из-за тупой боли в груди. Немец придирчиво осмотрел товарища и вновь жёстко произнёс:

– Тебе придётся собраться. Ты должен его дожать. Он – твоя проблема… Таковы правила игры.

Но перед тем как отойти, Хан, всё же сжалившись над Нефёдовым, вручил ему гранату и дал совет, как проще прикончить оставшегося киллера.

– Вырви у гранаты кольцо и вкати её в комнату. Только не забудь вначале вставить в автомат полный магазин…

Борис приготовился так и поступить. Но пока возился с оружием и собирался с силами, из номера вдруг донёсся слабый хрипящий голос, который мог принадлежать только тяжелораненому человеку:

– Прошу вас, не убивайте меня! Я знаю, – вы здесь. Я хочу сдаться.

Нефёдову не следовало вступать в разговор с противником. Убивать врага намного легче, если воспринимаешь его как нечто абстрактное, а не как конкретную личность с её болью, страхами, мыслями о семье. А прикончить киллера было необходимо, ибо на этой войне пленных не брали.

– Я хочу сдаться полиции! – молил Бориса голос из чёрного провала. Нефёдов заколебался. Тогда к нему быстрой походкой приблизился Хан, взял гранату и небрежно швырнул через порог…

Полиция появилась на месте боя, лишь когда всё было кончено. Охрана гостиницы, а также другие постояльцы тоже не вмешивались, будто были предупреждены о том, что это не партизанский налёт, а внутренние разборки местных противоборствующих кланов.

Помещение номера было забрызгано кровью, на стенах зияли многочисленные дыры от пуль и осколков. Хан с помощником обыскивали убитых. Хенка среди них не оказалось. Борис испытал разочарование – пока Глот жив, война не закончена. Южноафриканец будет делать всё, чтобы помешать ему добраться до сына и вернуться с ним домой…

Между тем немец вытащил из кармана одного из убитых свернутую трубочкой пачку долларовых банкнот. Пересчитал и многозначительно показал Борису.

– Смотри! За твою жизнь он заплатил не местными «фантиками», а твёрдой валютой. Хенк оценил твою голову в сумму, эквивалентную трёхмесячному жалованью местного министра. Наш друг весьма щедр! За такие деньги здешние голодранцы мать родную не пожалеют, не то что бледнолицего чужака. Верно я говорю, Флако?

Хан обратился к своему чернокожему телохранителю. Тот застенчиво улыбнулся Борису, но согласно кивнул.

Потом, по пути к машине Макс пояснил, почему не мог лично разобраться с засевшими в номере Нефёдова головорезами:

– Если я убью Хенка, все решат, что я расчищаю себе дорогу к власти. Тебе же ничего бы не грозило, если бы тебе удалось пришить эту южноафриканскую собаку. Ведь он сам залез в твой номер со своими головорезами. Жаль, конечно, что не получилось. Впрочем, Глот слишком хитёр, чтобы самому загнать себя в ловушку.

Глава 19

Последующие шесть дней Борис Нефёдов с группой из шести проверенных лётчиков выполнял особо важное задание главного штаба. По данным агентурной разведки, несколько командиров крупных повстанческих группировок на секретной встрече договорились о совместных действиях против правительственных сил. Теперь они накапливали силы для решающего броска на Морганбург. Впервые за всё время гражданской войны вожаки самых сильных противоборствующих кланов создавали единый войсковой кулак. Ненависть к режиму Арройи пересилила личные амбиции каждого из них. Похоже, многолетняя гражданская война входила в свою завершающую стадию.

Необходимо было срочно выяснить, где происходит скрытое сосредоточение ударной группировки противника и откуда на столицу покатится смертоносная волна. Это дело было поручено лучшим лётчикам легиона.

Была срочно сформирована особая разведывательная авиагруппа, которая оснащалась самым современным оборудованием, получаемым от американцев. Группе были преданы самые лучшие самолёты, на которые были спешно установлены фотоаппараты с 300-мм линзой. Такие камеры как нельзя лучше подходили для плановой и перспективной съёмки с малых высот.

Борис назвал свою новую команду Truffle Snuffers – «Специалисты по вынюхиванию трюфелей». Как особым образом надрессированные свиньи, вынюхивающие дорогие деликатесные грибы, они искали партизанские базы. Боевым знаком группы стала летучая мышь. Это был лучший символ для ночных разведчиков и охотников, ибо эти зверьки с помощью своего эхолокатора видят жертву и хищника за десятки километров в полной темноте. Так и пилоты спецкоманды с помощью специальных подвесных контейнеров с тепловизионной аппаратурой и лазерными целеуказателями выслеживали противника ночью под покровом джунглей. Ночная разведка над партизанскими тропами требовала полётов на малой высоте и использования фотовспышки, что было крайне опасным занятием. Когда самолёт с работающими в приглушенном режиме двигателями проносился над самыми верхушками деревьев, его пилот ещё мог надеяться сохранить инкогнито. Но стоило пространству внизу озариться мощной вспышкой, как запечатлённые на плёнку против своего желания лесные солдаты без всякого приказа начинали палить из всех стволов по крылатому фотографу. При выполнении фотосъёмки группа потеряла два самолёта.

Затем Борис и его люди получили приказ начать ночные удары по противнику, чтобы замедлить его приготовления к наступлению. Небольшая эскадрилья тем не менее быстро стала для партизан ночным кошмаром. Все самолёты получили мощное дополнительное вооружение. Внезапно появляясь над скрытым в густой чаще вражеским лагерем, экипажи штурмовиков сбрасывали на парашютах осветительные ракеты и врубали мощные поисковые прожекторы. Для только что чувствовавших себя в относительной безопасности солдат врага начинался сущий кошмар. Пронзительный свет слепил им глаза, вокруг свистели пули и рвались бомбы и снаряды. Под устрашающий рёв сирен воздушные канонерки буквально выкашивали джунгли из своих пушечно-пулемётных батарей. Последним аккордом драмы обычно становился массированный залп ракет и сброс напалмовых контейнеров. Эти рейды оказались столь результативными, что Хан предложил Нефёдову переименовать своё подразделение в Banshee (баншьи). Так в кельтской мифологии называют плакальщиц, вопли которых предвещают смерть всем, кто их услышит…

Во время одного из разведывательных полётов Пану Поручику удалось осуществить радиоперехват важной информации: руководство соседней страны, находящейся в состоянии необъявленной войны с режимом Моргана Арройи, планирует в день начала решающего наступления повстанцев поддержать их авиацией. Эта новость произвела эффект разорвавшейся бомбы в штабе правительственных вооружённых сил. Генералы были в панике. Президент срочно созвал экстренное совещание со своими военными, на котором обсуждалась создавшаяся критическая ситуация. Большой Папа сразу заявил, что не потерпит паники:

– Я хочу видеть за этим столом только уверенные лица. Будем расценивать текущую ситуацию не как катастрофу, а как благоприятную возможность разобраться сразу со всеми нашими врагами – здесь и за границей.

Однако положение действительно было почти безнадёжным для Арройи и его хунты. До сих пор силам ООН, осуществляющим блокаду страны, удавалось удерживать внешних врагов Арройи от активных действий против него. Это позволяло диктатору сохранять силы для борьбы с собственными мятежниками. Но видимо, рейды его коммандос через границу переполнили чашу терпения соседей, и они решили нарушить свои обязательства перед мировым сообществом.

Учитывая же, что на вооружении ВВС сопредельного государства находились достаточно современные реактивные самолёты французского, английского и американского производства, такое вмешательство могло оказаться роковым для президента и его клана. Только боевая авиация, которой не было у повстанцев, позволяла слабеющему режиму Моргана Арройи как-то до сих пор отбивать все атаки противника. Но с появлением над полем боя неприятельских реактивных машин старенькие поршневые бомбардировщики сразу окажутся вне игры.

Таким образом, планы врага были частично раскрыты – «вуаль войны» (fog of war) сорвана. Но это не обрадовало президентских советников. Никто из них не знал, что предпринять в ответ на столь серьёзную угрозу. И тогда Макс Хан предложил единственно возможное в складывающейся ситуации решение:

– Мы должны не мешкая нанести превентивный удар!

Хан выдвинул чрезвычайно смелый, даже авантюрный план: на лёгких самолётах, следуя над самой землёй, чтобы избежать обнаружения вражескими радарами, пересечь границу и атаковать с первыми лучами солнца приграничный вражеский аэродром до того, как находящиеся на нём машины поднимутся в воздух.

– Если нам удастся вывести из строя самолёты врага и партизаны в условленный час не получат обещанную поддержку с воздуха, это деморализует их, – убеждённо заявил командующий наёмническим легионом.

– Полковник Азам говорит дело! – воспрянул духом президент Арройя и добавил: – Предлагаю одновременно с воздушной атакой вражеского аэродрома нанести мощный артиллерийский и авиационный удары по выявленным районам сосредоточения повстанческой пехоты…

* * *

Итак, кучке авантюристов предстоял фактически самоубийственный полёт в одну сторону. Задание очень напоминало рейд камикадзе. Встреча в боевой ситуации поршневого самолёта с вражескими реактивными перехватчиками могла завершиться только уничтожением первого – в этом были уверены почти все военнослужащие воздушного легиона. Было известно, что авиабаза, которую предполагалось штурмовать, защищена превосходной современной системой ПВО с радарными станциями и позициями зенитно-ракетных комплексов. Неудивительно, что немного нашлось добровольцев класть голову под топор. Даже обещанная Арроей гигантская премия для смельчаков не вызвала среди пилотов-наёмников ожидаемый взрыв энтузиазма.

И всё-таки добровольцы нашлись. Борис и поляк Ян Замбах тоже вошли в их число. Макс Хан приказал построить макет вражеского аэродрома и несколько дней тренировал на нём лётчиков. Использовать для операции решили сверхлёгкие самолёты. Несмотря на крайне низкую скорость и отвратительную живучесть, пластиковые самолётики обладали одним важным преимуществом: на них проще всего было остаться незамеченным для вражеских радаров. На каждый самолёт прицепили изготовленные в кустарных условиях самодельные контейнеры для выброса дипольных отражателей и тепловых ловушек на случай атак ракетами – американцы подобное оборудование поставить не успели.

Перед самым вылетом Хан предложил Борису навестить местного оракула. В последние дни немец явно пребывал не в своей тарелке.

Они нашли предсказателя, ухаживающим за цветами в садике своего уютного домика на окраине города. Вокруг творилось бог знает что: рушились империи, репрессировались целые народы, а этот чудак безмятежно ухаживал за своей личной планетой.

Это был аккуратный господин – очень старый и потому, видимо, очень мудрый. Одет он был опрятно, седая борода подстрижена. На больших хрящеватых ушах мудреца кудрявился тёмный нежный пушок, какой бывает на головках младенцев.

Выслушав визитёров, старик меланхолично заметил, что смерть – это лишь продолжение великого бесконечного путешествия, а не гибель сознания, как принято считать в западной культуре.

– Вы хотите сказать, что мы погибнем? – с каменным лицом уточнил Макс.

– Испугались? Ха-ха! – Весёлый предсказатель обнажил пеньки передних зубов. С живейшим интересом рассматривая гостя своими красными слезящимися глазами, он с сочувствием молвил: – Не расстраивайтесь.

Мудрец взял Хана за руку и принялся внимательно её рассматривать. Речи его звучали странно:

– Когда-то эта рука ловко управлялась с большим топором и длинным мечом, поднимала кубок за здоровье своего рыжебородого короля. Я слышу звон доспехов и рёв огромных труб… Вы погибали триста восемь раз и столько же воскресали для новых жизней. Так стоит ли бояться очередной смены поношенных телесных одежд?

Хан слушал, как завороженный. Борису даже показалось, что зёрна сомнения упали в его душу и могут дать всходы в виде самого неожиданного решения.

Когда они возвращались к машине, Хан был погружён в собственные мысли. Вид у него был очень озадаченный.

– Как думаешь, что мне делать? Кажется, старик напророчил мне скорый финал.

– Если хочешь, я сам вместо тебя поведу завтра группу, – предложил Борис.

– Нет, группу поведёт Хенк.

Нефёдова эта новость очень удивила. Хенк, который никогда не летал на боевые задания, вдруг решил принять участие в чрезвычайно опасной операции! Неужели это возможно? Но южноафриканец действительно решил возглавить группу в качестве пилота самолёта-лидера. Его конфликт с Ханом чрезвычайно обострился, и южноафриканец хотел показать президенту, что в случае устранения конкурента он вполне может лично возглавить легион.

– Нет, осторожничать не время, – играя желваками, рассуждал Макс. – Надо лететь. Если я сейчас дам слабину, Хенк своего шанса не упустит…

Уже подъезжая к гостинице, Макс вдруг сердито буркнул в ответ на собственные мысли:

– Чушь! Стоило тащиться через весь город, чтобы услышать этот бред выжившего из ума старого маразматика…

Первая часть операции прошла на удивление удачно: восемь лёгких самолётиков сумели подкрасться к цели на сверхмалой высоте двух-пяти метров необнаруженными вражескими радарами. Выпрыгнув из-за высокого лесистого холма, штурмовики застали врасплох персонал зенитных батарей. Это было нападение стаи оборзевших блох на собаку Баскервилей. Но кажется, набег удавался. Командование вражеской авиабазы просто оказалось не готово к тому, что будет атаковано летающими драндулетами, предназначенными для выездов на пикник…

На стоянки вражеских самолётов посыпались кассетные бомбы. Пан Поручик сразу сбросил две 70-килограммовые бронебойные бомбы на одну из двух взлётно-посадочных полос – чтобы ни одна птичка не улетела. Бомбы были оснащены детонаторами с 7–5-секундной задержкой, что позволяло им пробивать бетонное покрытие взлётно-посадочной полосы и взрываться ниже её поверхности. Правда, вторую полосу вывести из строя не удалось. Ответственный за её уничтожение самолёт был сбит охраной из стрелкового оружия…

Борис сразу выбрал в качестве цели большой ангар. Амбиции требовали выбрать самого большого лося в стаде и завалить его, чтобы если уж не повесить добытые рога над камином, то хотя бы потешить собственное самолюбие. Судя по внушительным размерам укрытия, в нём мог находиться тяжёлый бомбардировщик.

И тут приготовившийся открыть огонь пилот заметил знакомый силуэт внизу. Это был Ту-16. Присутствие советской машины обескуражило Нефёдова. А вскоре выяснилось, что аэродром буквально «кишит» техникой советского производства – «мигами», «сушками», «илами». «Обещанными» же французскими и американскими машинами тут и не пахло. Лишний раз приходилось убеждаться, что здесь, в Африке, нельзя быть заранее в чём-то уверенным. Местные режимы с лёгкостью меняют союзников и спонсоров. Не исключено, что обслуживали и пилотировали всю эту технику наши ребята. Конечно, о том, чтобы стрелять по своим и речи быть не могло. Борис поискал вокруг глазами и нашёл подходящий объект. Он выпустил весь запас 68-миллиметровых ракет по старенькому транспортному «Дуглас» DC-4, мирно ржавеющему на краю лётного поля.

Зато пилоты остальных легкомоторных штурмовиков поработали на славу. Даже бетонные заборы укрытий не спасали стоящие в капонирах машины от осколков и пуль. В считаные минуты почти все находящиеся на аэродроме самолёты и вертолёты противника были уничтожены или серьёзно повреждены. Прямым попаданием бомбы была разрушена диспетчерская вышка, загорелся склад горюче-смазочных материалов, превращены в чадящие остовы несколько грузовиков аэродромного обслуживания.

Зенитчики с опозданием открыли шквальный огонь из эрликонов по уходящим налётчикам. Благополучно избежав возмездия, «кукурузники» один за другим скрывались за окрестными холмами. Большая часть легкокрылой кавалерии нанесла удар и исчезла. Потери составили всего два самолёта. Борис и Хан замыкали группу. Им тоже уже почти удалось уйти, но внезапно Хан тревожно сообщил по радио:

– На семь часов ганфайтер!

Борис посмотрел в указанном направлении и увидел выруливающий по уцелевшей ВПП[17] на исполнительный старт Су-7. Это была прекрасная машина нового поколения советских реактивных истребителей-бомбардировщиков. Она была создана для выполнения серьёзных боевых задач, вроде прорыва мощной первой линии натовской ПВО в Европе и нанесения ударов (вплоть до ядерных) по целям, расположенным «где-то в Западной Германии»… Появление здесь грозной новинки стало для отставного подполковника Советской армии крайне неприятным сюрпризом.

Стреловидные крылья, двигатель, развивающий на форсаже тягу в 99,12 кН, способный выводить машину на скорость 2 «Маха» всего за 12 секунд, делали эту машину универсальным фронтовым самолётом, предназначенным как для завоевания господства в воздухе над передовой и в ближнем вражеском тылу, так и для подавления наземных целей. Даже смешно было сравнивать собственные возможности с теми, что имелись у коллеги, сидящего сейчас в гермокабине новейшего боевого перехватчика. Но так как ничего другого в голову просто не приходило, Борис предложил командиру продолжать бегство. Хотя смешно было осознавать, что они пытаются удрать на своих жалких 200 км/ч от охотника, который через считаные секунды после отрыва от полосы наберёт скорость в десять раз выше!

На сугубо гражданских туристических самолётах, конечно, не было возможности даже во имя собственного спасения выжать из мотора серьёзную скорость, как это предусмотрено на большинстве истребителей. Это военные двигатели имеют систему впрыска, которая вводит пятиминутный чрезвычайный режим работы на случай критической ситуации в бою, когда требуется догнать ускользающего врага или же, напротив, оторваться от преследующего тебя противника. Пилотам же мирных самолётов подобная «опция» вроде как и ни к чему.

Поэтому они с Ханом продолжали ползти с прогулочной скоростью в то время, когда внизу, у них за спиной, уже начал свой стремительный разбег вражеский перехватчик.

Неожиданно самолёт командира лёг на крыло, разворачиваясь в сторону авиабазы.

– Макс, куда? – крикнул Борис. – Не сходи с ума, он растерзает тебя с первого захода.

– Уходи, – прозвучал в эфире короткий ответ немца.

Чтобы прикрыть отход группы от уже поднявшегося в небо и разворачивающегося реактивного разрушителя, Хан устремился в отчаянную лобовую атаку на него. Его действия вызывали в памяти образ древних норвежских берсеркеров, которые, презирая смерть, мчались навстречу многочисленным недругам в одиночку без всякого защитного снаряжения, часто вообще голыми!

Конечно, Борис не мог оставить командира в такой момент. Он повернул вслед за Ханом и вскоре стал свидетелем его расстрела. Один из выпущенных Су-7 30-мм снарядов задел левую плоскость Beech Bonanza. Взрыва не последовало. Но даже лёгкого касания оказалось достаточно. Обладающий нулевой живучестью к повреждениям аэропланчик сразу беспомощно закувыркался в воздухе и начал терять высоту, как бабочка, которой ласточка на лету оторвала крылышко. Однако возле самой земли пилоту каким-то чудом удалось выровнять машину и посадить её «на брюхо».

У Бориса от сердца отлегло, когда он увидел, как из кабины упавшего в поле самолёта выбирается пилот. На войне не часто так везёт. На удачу поблизости появился ещё один самолёт из их группы – ярко-жёлтый Texan T-6 с большой цифрой «8» на руле направления. Это был самолёт-лидировщик Хенка Ван дер Вольфа – что-то задержало Хенка над атакованной авиабазой. Сейчас перед лицом внешней угрозы было не до взаимных счётов. Поэтому Нефёдов по радио попросил южноафриканца взять на борт Хана:

– Садитесь спокойно, я вас прикрою.

– Хорошо, я попробую, – отозвался Хенк и начал снижение.

Борис не думал о том, что совершает подвиг и что, попади он в прицел пилота перехватчика, будет убит. Так, как Хану – достичь земли живым, ему вряд ли повезёт. Однако оказалось, что в манёвренном бою реактивные машины почти бессильны поймать лёгкие тихоходные поршневые самолёты. Большая скорость мешала пилоту Су-7 как следует прицелиться. Пока он разворачивался и ложился на боевой курс, почти невесомая Cessna успевала пропасть из виду. Как юркий малёк на мелководье, аэропланчик проскальзывал между растопыренными пальцами кошачьей лапы, минуя огромные когти.

Оказалось также, что по не имеющим реактивных сопел винтовым пластиковым самолётам ракеты просто не наводились! И они легко «маскировались» от прицельной электроники на фоне земли. Несколько раз Борис проходил через полосы синего дыма, оставшиеся от двигателей безрезультатно пущенных в него ракет.

Однако противник Нефёдову попался настырный. Дав промах, он снова разворачивался, выходя в атаку. И так происходило не раз и не два. Борис сразу определил, что в кабине свой – советский. Уж больно задиристо он действовал, не боялся запредельных перегрузок. Поэтому старый лётчик, хоть и материл в сердцах гоняющего его пацана, но без злости, по-отечески. Где-то Нефёдов даже себе в ущерб сглаживал манёвры, чтобы мальчишка сгоряча не наломал дров и не свернул себе шею. Но даже многоопытному асу подобные поддавки могли стоить жизни. Как-никак подавляющее преимущество было на стороне земляка.

Когда реактивный самолёт с рёвом проносился вблизи «Цесны», Борис чувствовал себя, как в лёгком каноэ, оказавшемся на трёхметровых волнах, расходящихся от форштевня океанского лайнера. Ручка управления словно сходила с ума – начинала дёргаться и бить по ногам. С большим трудом Борису удавалось сохранять контроль над машиной. Однажды его даже опрокинуло. Хорошо ещё, что до земли было достаточно далеко, иначе всё могло закончиться весьма печально…

Каково же было Борису вдруг обнаружить, что все его усилия, игра со смертью оказались напрасными. Южноафриканец так и не сел, чтобы забрать Макса. Он лишь два раза прошёл низко над местом падения самолёта Хана и направился в сторону холмов. Это было то же самое, что нажать на спусковой крючок – хладнокровное убийство. К самолёту Макса уже бежали автоматчики. Солдаты стреляли, не обращая внимания на то, что пилот знаками показывает им, что желает сдаться в плен…

В отчаянной попытке отделаться от навязчивого преследователя и одновременно прикрыть командира Борис заложил несколько финтов. Это не помогло. Тогда он придумал нырнуть в полосу чёрного дыма, протянувшуюся от горящих нефтескладов через всю долину к лесистым холмам. Хитрость позволила на время отделаться от «сушки».

Вынырнув из дымовой завесы, Борис выпустил шасси и с ходу пошёл на посадку. Однако не успел. Трагедия произошла прямо у него на глазах. В расстегнутой рубашке, придерживая левой рукой правую, которая висела плетью, немец что-то кричал приближающимся цепью солдатам. Временами он поднимал свою единственную здоровую руку, то ли прося их не стрелять, то ли показывая, что безоружен и не намерен оказывать сопротивления. Потом Хан вдруг повалился навзничь, как от сильного внезапного удара в лицо…

Когда на базе механики увидели погибшего командира в кабине вернувшегося самолёта, они первым делом отдали честь. Потом помогли лётчику аккуратно вытащить окровавленное тело из самолёта. Убитого положили на бетон. Стали подходить ещё люди. Все снимали шапки и молча, подавленные, стояли, глядя на труп. Наёмники по-разному относились при жизни к своему вожаку. Но теперь, перед лицом смерти все обиды и претензии были забыты. Большинство искренне переживало смерть командира, который привёл их в эту страну и который никогда не бросал своих людей.

Вечером, зайдя в аэродромовский бар, Нефёдов застал там Хенка. Южноафриканец, как и все, пил за помин души Макса. Борис уже знал, что Хенк объявил, что собирается занять освободившуюся должность командира легиона. Борис чуть ли не с порога бросил негодяю в лицо серьёзное обвинение:

– Ваша привычка носить термос в собственном рюкзаке стоила Максу жизни.

– Что это значит? – угрожающе спросил Хенк. – Уж не хотите ли вы сказать…

– Да, вы правы, – жёстко перебил его Нефёдов. – Я хочу сказать, что вы трус. Вы находились в самой выгодной позиции для спасения Хана. Остальные лётчики группы уже были далеко. И на вашем самолёте имелось достаточно место, чтобы взять ещё одного человека. Но вы ничего не предприняли для спасения Хана. Поэтому я говорю вам при свидетелях: вы негодяй и трус.

– Ты ответишь за свои слова, мерзавец! – взвизгнул Хенк. – Это подлая клевета!!!

– Разумеется, отвечу, – спокойно усмехнулся Борис. – Можем прямо теперь решить это дело. Полагаю, что два заряженных пистолета в этих стенах найдутся.

Слова Нефёдова вызвали гул одобрительных голосов. Майора Эрнеста здесь уважали. К тому же всем было известно, что он с риском для жизни вывез из-под носа у врага тело погибшего командира и доставил его на базу для достойного захоронения.

– Я не собираюсь с тобой стреляться, негодяй! – заявил Хенк, злобно глядя на Нефёдова. – Мы поговорим в другом месте. В секретной полиции.

– И этот трус собирался нами командовать вместо Хана! – В словах Пана Поручика прозвучало удивление.

– Пошёл вон, трусливая собака! Убирайся!!! Здесь не место «скунсам»! – закричали со всех сторон президентскому советнику. – Не смей больше показываться в нашем баре! Не ты станешь нашим новым командиром, а Эрнест.

Хенк растерянно закрутил головой.

– Но я просто не мог там сесть, – начал оправдываться он. – У меня были проблемы с топливной системой. Хотите, спросите у техника моего самолёта.

Но Хенка уже не слушали. Со всех сторон он слышал оскорбления в свой адрес и требования убираться к чёртовой матери. Кто-то швырнул в лицо южноафриканцу шарик, скатанный из салфетки. Медля с бегством, Хенк очень рисковал оказаться битым, ибо помещение было полно подвыпивших мужиков, не привыкших сдерживать собственные чувства.

Хенк беспомощно повертел головой, увидел только глаза, лишённые сочувствия к нему, и выдавил хрипло:

– Хорошо, я ухожу… Можете избирать своим новым командиром, кого угодно. Всё равно президент не утвердит его кандидатуру без санкции главного советника по авиационным вопросам.

К южноафриканцу подошёл Напалмовый Джек. Он приблизился к нему вплотную и сказал что-то очень зло. Хенк затравленно попятился к выходу. Перед тем как выскочить на улицу, он выкрикнул:

– Вы все мне ответите! И я добьюсь, что клеветника вызовут на президентскую виллу, откуда он уже не вернётся!

Глава 20

– Господин майор, президент хочет видеть вас у себя сегодня вечером, – голос в телефонной трубке звучал искусственно-любезно, так что невозможно было понять, что сулит подобное приглашение.

– Зачем я ему понадобился? – попытался прощупать ситуацию Нефёдов. Но его собеседник не был уполномочен отвечать на такие вопросы. Сообщив время, когда господину Эрнесту надлежит явиться в личную резиденцию главы государства, он поспешил положить трубку.

– Всё в порядке, – услышав про приглашение, пояснил один из офицеров штаба. – Вам по должности положено часто там бывать. Ваш предшественник чуть ли не каждую неделю обедал или ужинал с Арройей. Президент предпочитает обсуждать важные дела в неформальной обстановке – за столом или гуляя по собственному саду.

Вот уже третий день, как Борис исполнял обязанности командира воздушного легиона. И всё это казалось ему нереальным и противоестественным: и то, что от него ждут приказа на вылет десятки экипажей, и то, что от одной его подписи зависит, будет ли стёрт с лица земли тот или иной населённый пункт со всеми его жителями, и то, что судьба преступного режима теперь фактически находится в его руках.

Ответственность перед своими подчинёнными и тысячами граждан этой страны была слишком высока. Все три дня Нефёдову как-то удавалось не отдать ни одного преступного приказа. Но это была очень рискованная игра, которая могла в любой момент оборваться обвинением в государственной измене и арестом. И главное, что в сложившихся обстоятельствах риск этот больше не был ничем оправдан. С гибелью Гермеса и Хана не осталось людей, которые способны были помочь отцу добраться до сына. Таким образом, его дальнейшее нахождение в этом городе теряло всякий смысл. Ситуация сложилась совершенно патовая, хоть угоняй самолёт и лети на свой страх и риск туда, где должен теперь находиться Игорь.

В конце концов Борис решил, что так и поступит. Конечно, впереди его ждала полная неизвестность. «Кто я для брата Моргана Арройи? – размышлял Нефёдов. – Отец жениха его дочери. Скорее он увидит во мне высокопоставленного офицера своего родственничка-врага, который вполне может оказаться подосланным шпионом или убийцей. А по здешним обычаям заподозренного в подлых намерениях чужака принято без колебаний убивать».

И всё-таки в сложившихся обстоятельствах единственным, приходящим на ум выходом из тупика выглядел побег. Так хотя бы был шанс повидаться с сыном перед смертью. И Борис приказал готовить свой самолёт. А тут этот непонятный вызов!

Нефёдов решил посоветоваться с Замбахом. Поляк сразу вспомнил про недавнюю угрозу южноафриканца отомстить публично оскорбившему его русскому.

– Это западня! – убеждённо заявил Пан Поручик. – Пошли их к чёрту, к самому главному. Впрочем, он и является хозяином виллы, куда тебя заманивают.

– Что же ты предлагаешь мне делать?

Поляк улыбнулся и ответил так, словно прочитал мысли приятеля:

– В жизни всегда есть место подвигу. Надо быть только подальше от этого места.

Борис задумался. В принципе через полчаса заправят его самолёт, и можно будет исчезнуть отсюда по-английски, на что ему намекает товарищ. Но что-то подсказывало Нефёдову поступить вопреки здравому смыслу – принять приглашение и отужинать в компании людоеда.

И вот Борис стоит на проходной «Виллы Бабу-Шау» – так на местном языке именовали вожака клана горилл. Впрочем, у этого мрачного места имелось и много других названий: «Вилла Большого Папы», «Нора старого льва», «Живодёрня» и т. д. Даже приближённые к президенту люди боялись получить сюда приглашение, ибо никогда не было известно наверняка – зван ты в качестве собеседника или «свининки» к столу…

Бориса встретил офицер личной охраны президента и повёл его через огромный сад, полный благоухающих цветов. Синий вечер стремительно переходил в чёрную непроглядную африканскую ночь. Но освещена была только та часть парка, куда они направлялись. Впереди между тёмными кустами и фруктовыми деревьями светился подсвеченный лампами, бирюзовый бассейн…

– Вам туда, – произнёс на прощание тенью двигавшийся за спиной Бориса охранник и исчез.

Хозяин поместья дружески помахал Нефёдову из воды, хотя до этого они виделись лишь однажды – на официальном совещании. Слуга предложил посетителю коктейль. Борису показалось, что, кроме немногочисленной челяди и невидимых сотрудников охраны в саду, они одни. Не было слышно даже голосов многочисленных наложниц Арройи.

Затем внимание нового человека привлекло странное сияние на дне бассейна. Борис даже подошёл поближе к срезу воды, чтобы разглядеть, что там внизу.

– Не хотите составить мне компанию? – позвал тяжело пыхтящий физкультурник. – Скидывайте с себя одежду и ныряйте!

Он кивнул на качающуюся доску для прыжков в воду.

– Уверен: вам ещё не приходилось плавать в бассейне, дно которого облицовано золотыми империалами.

– Вам не хватило кафельной плитки? – съязвил Борис.

Морган посмотрел на Нефёдова с любопытством и симпатией: немногие из тех, кто бывал здесь, решались на подобные шуточки.

– Нет, с плиткой всё в порядке, – хрипло усмехнулся коренастый крепыш, дряблое старческое тело которого покрывала густая седая шерсть. – Просто врачи прописали мне час плавания каждый день. А чтобы не было скучно мотаться от одного бортика до другого, я иногда разглядываю монеты на дне. На них отчеканен Наполеон, которого я очень уважаю.

Хозяин виллы с самоиронией продолжил:

– В молодости мне частенько приходилось ложиться спать голодным. И мой психоаналитик считал, что на этой почве у меня развилась нездоровая страсть к роскоши. Так что слухи, что у меня тут даже унитазы из чистого золота, являются совершенной правдой.

При упоминании о бедном психоаналитике, который, как утверждали те же слухи, закончил свои земные дни на одном из разделочных столов местной кухни, Борис испытал нехорошее чувство. Мысль об этих обитых жестью столах не покидала Нефёдова и тогда, когда по дороге в дом они завернули в гараж, где хозяин хвастливо демонстрировал гостю свою коллекцию дорогих лимузинов. Особую гордость владельца вызывал огромный зелёный «Мерседес» «Гроссер» – автомобиль для диктаторов. Живи рейхсмаршал Геринг в шестидесятые годы, у него обязательно был бы такой же.

И вот они в роскошном кабинете. На стене висит огромный (в натуральную величину) портрет хозяина. Морган позировал художнику в императорском мундире, щедро украшенном золотым шитьём и бесчисленными драгоценными орденами. Над головой живописного президентского двойника парящие в небесах смазливые ангелочки держали венец богочеловека из золотых листьях, испускающих божественный свет. Причём венценосец был выписан таким образом, что от его проницательного взгляда не могло укрыться даже малейшее, враждебное хозяину кабинета движение тела и души посетителя. Казалось, он видит тебя насквозь. Ощущение неуютное. Слабонервных это наверняка обескураживало. Даже если престарелый правитель выглядел рассеянным или погружался в дремоту, его портретный двойник не спускал с визитёра пристального взгляда. Можно было не сомневаться, что страж на стене спас Арройю не от одного покушения.

Прислуга почти мгновенно сервировала стол и удалилась. В огромном кабинете они остались вдвоём. Одна стена была полностью стеклянная, частично препотевшая из-за разницы температур. Воздух снаружи ещё не остыл после дневной жары, а внутри работали мощные кондиционеры. Сквозь прозрачную стену был хорошо виден сад и лежащий в долине город – дом располагался на высоком холме.

Арройя привычно заговорил о своей великой миссии спасения народа этой страны и всей Африки от многочисленных алчных и безжалостных искателей власти:

– К сожалению, простые люди не способны защитить себя сами, им нужен сильный защитник, великий воин, – вальяжно развалившийся в кресле престарелый правитель вдруг резким движением поймал пролетавшую мимо муху, самодовольно поднёс сжатый кулак к уху, чтобы послушать паническое жужжание.

– Но пока я у власти, мой народ в безопасности и у миллионов обездоленных Африки остаётся надежда, что наступит время всеобщего сплочения и благоденствия.

Морган выдержал паузу. Потом поинтересовался, что гость будет пить перед едой, и сам выступил в роли виночерпия.

Далее президент стал говорить, что восхищён Нефёдовым, как великолепным профессионалом:

– Вы лётчик от Бога. И станете прекрасным командиром. А тот, кто пытается убедить меня в вашей измене, на самом деле хочет лишить меня верных людей. И тем не менее я обрадовался, получив донос на вас.

– Почему? – вскинул голову Нефёдов.

– Обычно бывает сложно вычислить, в какой момент кто-то из ближайшего окружения задумал всадить тебе нож в печень. Ведь такие люди умеют втереться в доверие, чтобы предать профессионально. А действия профессионала трудно предсказать.

Морган не был бесхитростным бульдогом, который, наклонив голову и не разбирая дороги, бросается на врага. Он умел предпринимать обходные манёвры, если чувствовал, что противник опасен.

– Одного такого перевёртыша я успел разоблачить, – сообщил Арройя, – но не успел наказать. Мой личный пилот, который служил мне 12 лет, сбежал от справедливого возмездия со всей своей семьёй. Но тот, кто склонил его на путь предательства, всё ещё находится рядом… Подумать только, он требовал вашей головы и даже угрожал мне, если я не откажусь подписать вам смертный приговор! Наглец!!! Но он очень опасен…

Негодующе воскликнув, Морган сразу успокоился и внимательно взглянул на сидящего на другом конце стола человека. Прозвучавшая из его уст новость заставила Бориса пережить несколько очень неприятных минут.

– Поэтому мне пришлось дать ему то, что он просил. С условием, что прежде вы выполните несколько заданий особого рода. Так что в некотором смысле ваша голова сейчас в залоге. Она служит обеспечением моей безопасности, пока мы не устранили данную проблему.

Морган улыбнулся своей шутке. Пламя свечей в серебряном подсвечнике слегка дрогнуло.

Борис давно догадался, что речь идёт о южноафриканце Хенке. Президент, вне всякого сомнения, намекал ему, что хотел бы избавиться от своего советника. Конечно, это было очень неожиданно. Невозможно было сказать: действительно ли Глот посмел интриговать против своего патрона или же одержимый манией подозрительности диктатор лишь внушил себе угрозу со стороны своего авиационного советника. Хотя давно ходили слухи, что на самом деле Хенк с некоторых пор всем правит, а президент только озвучивает его приказы. Похоже, южноафриканский советник давно превратился для Арройи в тягостную обузу, от которой он решил избавиться. Что ж, Нефёдову это было только на руку.

На удивление всё складывалось так, что и бегство личного пилота Арройи, и неожиданная немилость главного врага могли спасти Борису жизнь и расчистить путь к креслу пилота президентского вертолёта. Но прежде чем занять его, Борису надлежало выполнить работу палача. В конце разговора Морган прямо заявил, что решил избавиться от своего авиационного советника. Причём сделать это надлежит так, чтобы опасный изменник ни о чём не догадывался до самой последней секунды.

– Свалим его трагическую гибель на террористов, засланных мятежниками. Такой человек, как Ван дер Вольф, достоин упокоиться в гранитном мавзолее.

Последние слова Морган произнёс с сардонической улыбкой.

В конце ужина хозяин вытер лоснящиеся жиром губы салфеткой, тяжело поднялся из-за стола – довольный сытной трапезой, распахнул на прощание объятия собеседнику, намереваясь расцеловать его. Арройя даже облизывался от предвкушения. Чтобы не дать людоеду попробовать себя на вкус, Нефёдов вежливо отстранился и козырнул, изобразив невинное непонимание любезных намерений гостеприимного хозяина…

– Странно, что он удержался от соблазна съесть тебя, – с самым серьёзным видом рассуждал Замбах. – У местных считается за честь сожрать человека, обладающего выдающимися качествами, особенно хорошего воина, победителя. Ведь все достоинства превращённой в котлеты персоны автоматически переходит к тому, кто её съел. Не понимаю, как этот обжора устоял перед соблазном сожрать на десерт такой героический экземпляр!

– Я ему просто оказался не по зубам, – отшутился Борис.

– Слишком костлявый, что ли?! – Замбах оглядел действительно исхудавшего за последнее время сослуживца. – М-да, пожалуй, старой говядиной и я не стал бы испытывать свой желудок на прочность.

На это Борис высказал собственную версию событий:

– Понимаешь, не всякого можно съесть. Если дух врага окажется сильнее, то у того, кто его слопает, запросто может случиться заворот кишок или он помрёт от запора.

Разговор происходил на лётном поле возле полностью подготовленного к выполнению секретного задания вертолёта. В ожидании приезда высокого начальства лётчики убивали время болтовнёй.

По легенде, Борис должен был ликвидировать одного из министров Арройи, заподозренного в измене, – так думал назначенный президентом лично руководить операцией Хенк. Ему и в голову не могло прийти, что подвешенные под крылом «Кобры» дистанционно наводящиеся ракеты предназначены именно ему. Южноафриканец лично выпросил месяц назад партию этого сверхсекретного оружия у резидента ЦРУ в Морганбурге и поштучно выдавал их со склада только под особо важные миссии.

Выйдя из машины, Хенк сдержанно кивнул Нефёдову. Он по привычке нацепил солнцезащитный пробковый шлем, несмотря на то, что был поздний вечер.

Хотя они и находились в состоянии открытой войны, но дело есть дело. Замбах предпочёл исчезнуть ещё раньше. Едва завидев вдали приближающийся джип советника, поляк хлопнул Бориса по плечу:

– Удачи! И поосторожней с Бомбардировщиком.

Пан Поручик опасался, что коварный южноафриканец заманит Нефёдова в какую-нибудь ловушку. Борис ничего не сказал ему. Только намекнул, что может вскоре занять должность личного пилота вертолёта, на котором «защитник угнетённых и обездоленных» сбежит из страны в случае резкого ухудшения ситуации на фронте, оставив другим расхлёбывать то, что заварил за десятилетия своего правления.

Южноафриканец собирался руководить всей операцией из своей машины. Его оборудованный всеми средствами связи джип являлся передвижным командным центром. Это было новое слово в тактике секретных операций. Только благодаря поставленной американцами современной технике и их советам тайная война могла вестись на столь высоком уровне. Разговаривая с Нефёдовым, Хенк постоянно принимал доклады и отдавал приказы по переносной радиостанции, называемой на армейском сленге «хватай-болтай». Он слушал, что ему говорили, небрежно держа трубку на некотором расстоянии от уха, словно брезгуя очередным собеседником. Но чувствовалось, что, опутывая этот город сетями своих агентов и перекупленных воинских частей, Глот ощущал себя почти хозяином положения.

Он сдержанно проинструктировал пилота о ходе выполнения задачи:

– Как только мои агенты из службы наружного наблюдения сообщат, что этот прохвост (имелся в виду приговорённый Арройей министр) со своей охраной покинул президентскую виллу и находится вне квартала правительственных зданий, я сразу сообщу вам координаты цели.

При всей своей самоуверенности, видимо, Хенк всё-таки чувствовал какое-то смутное беспокойство. Потому что он постоянно потирал шею у затылка вверх-вниз.

В последнее время его машину везде сопровождали два бронетранспортера с хорошо вооружённой охраной (одна из бронемашин была вооружена тяжелым зенитным пулемётом и 55-мм скорострельной пушкой). Даже разговаривая с Борисом, Хенк держался за спинами мускулистых парней с автоматами на изготовку. Это были те самые головорезы из батальона республиканской гвардии, которые чуть не свергли президента несколько месяцев назад. Не исключено, что Бомбардировщик действительно готовил государственный переворот…

Ещё в свиту Хенка входили два колдуна, защищавшие своего клиента от магических атак. Кажется, никакие земные и потусторонние силы были не в состоянии причинить ему вред. Видимо, кары небес старый безбожник не боялся…

Ликвидация Глота прошла совершенно буднично. Выехав с базы, его кортеж на некоторое время пропал из поля зрения пилота находящегося в небе вертолёта-убийцы. Даже с помощью очков ночного видения Нефёдов не смог обнаружить цель на дороге, ведущей с аэродрома в город. Похоже, опасающийся покушений южноафриканец решил возвращаться какой-то неизвестной Борису дорогой. Хенк вышел на связь с воздушным киллером примерно через полчаса, чтобы сообщить ему координаты цели. Борис тут же выпустил ракету, настроенную на частоты радиотелефона Хенка. Хотя расстояние до цели составляло почти девять километров, ракета точно попала в цель. Джип южноафриканца разнесло в клочья. Как потом стало известно, телохранители из охраны Глота решили, что угодили в засаду, и несколько часов держали круговую оборону, обстреливая всё вокруг из автоматов.

Борис настолько привык воспринимать Хенка почти неуязвимым, чрезвычайно хитрым врагом, что не сразу поверил в случившееся. Ведь Глот вполне мог перехитрить всех и только притвориться убитым, чтобы затем внезапно контратаковать.

Но потом, на похоронах советника, которые по распоряжению президента проходили очень торжественно, Борис увидел сильно обгоревший пробковой шлем. Эта штука лежала поверх гроба, в который собрали разбросанные на десятки метров вокруг воронки от взрыва останки погибшего. Несмотря на то, что шлем сильно обгорел, Борис узнал его. Именно этот головной убор венчал седовласую голову советника, когда он инструктировал Нефёдова на аэродроме. Это было за сорок минут до ракетной атаки. Только тогда до Нефёдова в полной мере дошло, что с «разорителем муравейников» покончено и вскоре он, возможно, увидит сына.

Глава 20

Борис пришёл в восторг, когда увидел, какую машину ему предстоит пилотировать. Новый президентский вертолёт являл собой последнее слово инженерной мысли в своём разделе авиационной техники. Впервые конструкторам удалось создать полноценную универсальную машину, предназначенную как для огневой поддержки наземных войск, так и для перевозки небольших подразделений спецназа. Авторы проекта учли просчёты предшественников – американских, французских и британских фирм, пытавшихся делать подобные проекты ранее, и сотворили шедевр, практически не имеющий недостатков.

Арройе удалось получить через резидента ЦРУ всего девятый по счёту серийный экземпляр новой машины.

Вертолёт управлялся экипажем из двух человек. Пилотом и штурманом. Лётчики сидели тандемом, как на двухместном истребителе. В задней кабине пилот-командир, в передней штурман-оператор вооружения. И точно так же, как на боевом самолёте, управление машиной было дублированным.

В последний момент, перед самым вылетом, штурмана арестовала секретная полиция. Его заподозрили в связях с оппозиционерами. В последнее время подозрительность Арройи приобрела маниакальный характер. Многие преданные ему люди из ближайшего круга исчезали.

Замену арестованному лётчику подобрать не успели, так что Борису предстояло работать и за пилота, и за штурмана. Впрочем, для лётчика-истребителя, привыкшего летать в одиночку, такая задача была не из разряда невыполнимых…

На свадьбу дочери своего брата президент отправился со свитой из нескольких сотен человек. Поэтому делегацию перевозил целый воздушный флот, для которого был выделен специальный воздушный коридор. Но Арройя, как обычно, перехитрил всех. «Борт номер один» с его превосходительством поднялся в небо совсем не в то время, как было оговорено с принимающей стороной, и проследовал к пункту назначения сложным обходным путём. Таким образом Морган подстраховался от возможных покушений со стороны родственничка. Впрочем, это не помешало братьям при встрече у трапа прослезиться и долго тискать друг друга в объятиях.

Вокруг на лётном поле уже стояли десятки самолётов и вертолётов, доставивших богатых и влиятельных гостей не только из других стран Африки, но и со всего мира.

Прибывшие с Морганом Арройей члены делегации начали рассаживаться по лимузинам и автобусам, чтобы ехать в резиденцию губернатора. Через несколько часов там должен был состояться торжественный приём в честь свадьбы губернаторской дочери. По регламенту членам экипажей президентской флотилии полагалось оставаться на аэродроме. Для лётчиков были приготовлены номера в местной гостинице и угощение. Но Борис проскользнул в один из автобусов…

При входе во дворец всех обыскивали. Очень тщательно. Даже одетых в соответствии со строгими мусульманскими традициями жён высокопоставленных гостей вежливо просили пройти в особую комнату, где их должны были проверить специальные сотрудницы службы безопасности.

Не было сделано исключение даже для президента страны. Услышав от офицера охраны предложение вывернуть карманы, Морган с оскорблённым видом посмотрел на брата. Тогда Жан Батист предложил стражникам вначале обыскать себя. Понятно, что это было фикцией, но тем не менее символический жест снял напряжение. Морган, а за ним его телохранители и прочие члены делегации нехотя стали сдавать оружие и проходить внутрь.

Только теперь Борис заметил невзрачного на вид старичка. Однажды покойный Макс Хан показал на него на улице и объяснил, что старикашка заведует секретной лабораторией ядов. И с его помощью Морган сумел отправить на тот свет докучавшего ему долгие годы президента одной соседней страны. Борис забеспокоился, как бы тайный отравитель не успел причинить вред его сыну раньше, чем он сможет предупредить Игоря о грозящей ему опасности.

Борис стоял в длинной очереди ожидающих личного досмотра гостей, когда к нему приблизился длинный парень в одежде официанта и тихо шепнул на ухо:

– Есть маска на лицо от слезоточивого газа. Всего за десять долларов.

Нефёдов пожал плечами. Зачем она ему. Длинный официант снисходительно пояснил:

– Вскоре узнаете.

Встретившись с многозначительным взглядом осведомлённого бизнесмена, Борис решил всё же купить маску – себе и сыну.

Как почти оптовому покупателю длинный официант дал ему на прощание совет:

– Когда они начнут вас бить, не пытайтесь возмущаться. Просто нагнитесь и закройте голову локтями. Если желаете, у меня есть также толстые перчатки. Всего за двадцать пять долларов. Они любят бить каблуками по пальцам…

Когда подошла его очередь, Борис предъявил стоящему на входе распорядителю пилотское удостоверение, и ему повесили на шею жёлтый пропуск на оранжевом шнурке, тогда как другим гостям доставались красные, зелёные и синие пластиковые бейджики. Что это значит, Борис понял чуть позже.

Затем Нефёдов тоже дал ощупать себя грузноватому молодому человеку в форме с пистолетной кобурой на боку и проследовал за вновь прибывающими гостями. Вскоре он наткнулся на строгую табличку. Размещённый на ней текст могли понять только те, кто хотя бы немного умел читать местную письменность: «На ковры, паркет и мебель не плевать! За нарушение штраф». Видимо, у организаторов мероприятия имелись все основания подозревать, что среди почтенной публики найдётся немало невоспитанных персонажей. Что ж, в этой стране, где последний университет был закрыт двадцать лет тому назад, и в самом деле даже высокопоставленным чиновникам негде было набраться культуры…

Дворец брата президента, конечно, не мог тягаться по богатству отделки и обстановки с величественным сооружением, выстроенным в центре Морганбурга. Но Жан Батист и не пытается переплюнуть брата в его поистине детской в своей непосредственности тяге к слепящей роскоши. Он не хотел выглядеть (во всяком случае пока) перед приглашёнными западными гостями нуворишем, швыряющим казённые миллиарды на ветер. Поэтому оформление торжеств было достаточно сдержанным.

Большой, украшенный национальными флагами и цветами зал полон народа. Здесь уже находилось человек двести. Какая-то профланировавшая мимо Бориса светлокожая дама в бриллиантах вполголоса язвительно говорила своему кавалеру в смокинге, что вряд ли стоило пять часов болтаться в самолёте, чтобы в итоге попасть на свадьбу, где гостей собираются потчевать с поистине деревенским размахом:

– Подумать только, всего пять сортов мороженого! А в качестве гвоздя программы простецкий омлет с шампиньонами и пиво. Такого убогого меню я не встречала даже в рочестерской богадельне для нищих, которую мне однажды пришлось инспектировать от парламентской комиссии по злоупотреблениям среди государственных чиновников.

– Не стоит обижаться на нашего любезного хозяина, дорогая Элизабет, – утешал разочарованную блондинку, по всей видимости англичанку, её рассудительный кавалер. Его вкрадчивый мурлыкающий голос сам по себе звучал, как успокоительное: – Наш мудрый африканский друг готовится провести важную рокировку и вынужден заботиться о собственном имидже «друга народа» и «неподкупного». В этой стране миллионы простых людей гибнут от голода. Пир во время чумы в такой ответственный момент ему только повредит в глазах ваших лондонских друзей и моих американских партнёров. Так что будем снисходительны к отцу, который даже свадьбу любимой дочери вынужден превратить в пропагандистское мероприятие…

Борис не дослушал этот разговор, ибо вдруг заметил сына! Хотя непросто было узнать его в красном генеральском мундире с золотыми эполетами на плечах. У пятидесятилетнего мужчины аж дыхание перехватило от охватившей его радости. Игорь стоял рядом с очень красивой девушкой в белом платье невесты. Было заметно, что она с удовольствием купается во всеобщем внимании и лести. Он же рассеянно отвечал на поздравления постоянно прибывающих гостей с таким видом, словно заблудился и по ошибке попал на чужое торжество.

Но все обращались к жениху как к восходящей политической звезде. В глазах собравшихся он выглядел принцем-консортом, ибо многие втайне были уверены, что совсем недалёк тот день, когда Жан Батист сменит провинциальный титул губернатора на трон правителя страны, отправив своего стремительно теряющего популярность даже в собственном клане братца в мир иной или заточив его в самый глухой подвал старой крепости.

Борис бросился к сыну. Но вдруг на его пути вырос хмурый громила с жетоном службы безопасности на чёрном пиджаке.

– Вам не разрешено приближаться к молодым, – строго сообщил он.

– Почему?! – взволнованно спросил Борис, пытаясь отпихнуть помеху.

– У вас нет допуска в VIP-зону, – сухо ответствовал истукан с жетоном. – Туда можно только с красными бейджиками. Гостям вашего уровня запрещено также переходить в следующий банкетный зал, где состоятся основные торжества.

Вскоре к первому охраннику присоединились ещё трое бдительных секьюрити. Не привлекая внимания других гостей, они взяли проблемного гостя в кольцо.

– Руки! – утробным голосом потребовал один охранник. – Вытяните руки.

Борис увидел внизу блеснувшие кольца наручников и гневно заорал:

– Да вы что, охренели! Личного пилота президента арестовывать!! По какому праву?!!!

Недоумённые взгляды обратились в их сторону. Находящийся в зале личный представитель германского канцлера, услышав из уст чем-то возмущённого мужчины знакомое «нах» (nach), решил, что тот выражает недовольство по поводу того, что обслуга неверно указала ему местонахождение буфета с закусками. На самом деле Борис действительно имел в виду направление движения, но в совсем другое место…

Не привыкшие работать публично, сотрудники секретной службы брызгами отскочили от Нефёдова. Через секунду их уже не было видно, они растворились в толпе гостей.

Борис же не спускал глаз с сына. Их взгляды встретились. В глазах Игоря усталое равнодушие сменилось замешательством, на смену которому пришло ликование.

Борис слегка покрутил головой, давая понять, что не стоит афишировать их встречу. Игорь всё понял и отвернулся. Между тем гостей в зале прибавилось. Лакеев тоже. Но даже в этой толпе отцу и сыну сложно было затеряться.

В это время на сцену выскочил элегантный джентльмен – известный французский певец, живой классик европейской эстрады и личный друг отца невесты. Из звёзд шоу-бизнеса мирового уровня только он один решился прилететь в раздираемую гражданской войной страну. Как артист заявил провожавшим его в парижском аэропорту журналистам, безвозмездно. На самом деле Жан Батист щедро компенсировал знаменитому приятелю все риски. Давно не пользующийся прежним спросом на родине, бывший «золотой голос Франции» не мог упустить такой шанс быстро и хорошо подзаработать. После этого вояжа ветеран эстрады мог в течение целого года позволить себе не выслушивать оскорбительные разглагольствования обнаглевших импресарио о том, что его звёздный час остался далеко позади и потому надо, смирив гордыню, выступать не там, где хочется, а там, куда ещё пока зовут…

При появлении звезды все взгляды сразу сфокусировались на нём. Гости зааплодировали. Певец сладко улыбнулся, принял элегантную позу и мягко затянул своё лучший хит. Этот шлягер кормил его последние пятнадцать лет. Тут же раздались аплодисменты и восторженные крики «Браво!». Оба Арройи, вызывая всеобщее умиление гостей, направились к сцене. Они держались под ручку, окружённые многочисленной свитой. Казалось, семейный мир восстановлен навсегда. Вскоре братья уже подпевали импозантному шансонье, шутливо подначивая друг друга. Получилась идиллическая картинка!

Пользуясь тем, что все взгляды направлены на сцену, Игорь подошёл к отцу, едва сдерживаясь, чтобы не расплыться в совершенно счастливой улыбке, и произнёс:

– Ну здравствуй, батя.

– Здравствуй, сын.

– Как ты нашёл меня?

– Долгая история. Потом расскажу. Главное, что я всё-таки вижу тебя. Ты представить себе не можешь, как мне хочется тебя обнять. Но сейчас нельзя. Главное, что мы наконец вместе.

Прочитав на висящем на груди отца пропуске, что он является личным пилотом прилетевшего президента, Игорь, естественно, очень удивился:

– Ну ты, батя, даёшь?!

– Признаться, ты удивил меня не меньше своим решением жениться на этой девушке. Конечно, она красива. Но как же Марина?! Ты больше не любишь её?

– О чём ты говоришь отец! – потемнел лицом Игорь. – Ей сказали, что я погиб. Понимаешь?! Она похоронила меня и вышла за другого.

– Кто тебе это сказал?

– Какое это теперь имеет значение, батя! – Игорь даже обречённо махнул рукой. – Главное, что там всё кончено. У неё ребёнок от другого мужчины.

– И ты поверил этому пауку Скулову! – догадавшись, откуда у сына такие сведения, с укором покачал головой отец. – Твой у неё ребёнок. Слышишь, твой!

Борис даже процитировал сыну слова, которые слышал от Марины перед самым своим отъездом сюда, в Африку: «Когда увидите Игоря, передайте ему, что мы будем встречать его вдвоём. Я беременна от него и буду его ждать, сколько бы ни потребовалось, хоть всю жизнь».

– Она верит в твоё возвращение. У твоей Марины настоящий характер. Если она так сказала, значит, так и поступит.

– Чёрт, какой же я дурак! – застонал всё понявший Игорь. – Значит, Скулов снова обвёл меня вокруг пальца, как глупого щенка.

– Да уж редкий болван, – усмехнулся отец. – И чего она в тебе нашла. Может, и впрямь оставить тебя здесь. Заделаешься местным королём, помимо жены гаремом со временем обзаведёшься. Не жизнь, а рай!

– Нет уж, батя, теперь только домой.

– Так я ведь комфорт в пути тебе не обещаю. Скорей всего с боем придётся прорываться.

– Да чёрт с ним, с комфортом. Хоть верхом на метле, лишь бы домой…

Неожиданно со стороны сцены донёслись странные звуки. Там творилось что-то необычное и явно нехорошее. Кто-то изумлённо ахнул, кто-то вскрикнул как будто от боли, но тут же замолк. Постаревший соловей на сцене перестал заливаться. Певец стоял совершенно обалдевший и растерянно смотрел куда-то вниз перед собой. Улыбка на его устах замерла и медленно сползала куда-то вниз под щегольскую бабочку. Борис вдруг увидел крупного мужчину, закрывшего обеими руками лицо. Между его пальцами текла кровь. Он шатался, как дуб, у которого подрубили корни и который вот-вот рухнет. По одежде и фигуре Борис узнал своего недавнего сиятельного пассажира – президента Моргана Арройю.

Пронзительно взвизгнула какая-то женщина, послышался треск ломающейся мебели, выстрелы – начался хаос.

– Бежим! – Борис схватил Игоря за руку и потянул к выходу. Но тут он вспомнил о девушке в подвенечном платье и остановился: – Постой, а как же всё-таки быть с твоей здешней невестой? Надо её найти. Как-то объясниться. Защитить.

– Не беспокойся о ней, отец. Я видел, как Корбо несколько минут назад куда-то увели охранники. Поверь, она прекрасно сможет постоять за себя.

– И ты не хочешь с ней проститься? Хотя, согласен, что в нынешних обстоятельствах хорошим тоном можно пренебречь.

Продираться сквозь обезумевшую толпу было непросто. За спиной гремели автоматные очереди – похоже, получившие заранее соответствующий приказ боевики Жан Батиста методично уничтожали безоружных телохранителей Моргана. Рядом бежавший грузный мужчина оглянулся на стрельбу и в бессильной ярости крикнул, почти плача:

– Он убил Папу! Лицемерная сволочь!!! Поцеловал, а потом прыснул серной кислотой из баллончика в лицо.

Сказав это, мужчина со всего маху швырнул в сторону сцены тяжёлый фотоаппарат. Борис узнал его. Это был один из высокопоставленных чиновников правительства, которого он вёз в своём вертолёте вместе с президентом. Лоб его был рассечён, из ушей тоже текла кровь. В следующий момент пуля угодила бедняге между глаз. Мужчина как куль повалился на землю.

Надо было скорее выбираться из этой бойни. Борис слышал чьи-то громкие деловитые команды:

– В голову стреляй, в голову! Добей, собаку!!! А этого штыками, ещё пули на него тратить!

Занявшие все выхода солдаты вылавливали приближённых Арройи и прямо на месте убивали их. Происходящее напоминало «Варфоломеевскую ночь».

Из вентиляционных отверстий появились клубы синего дыма. Борис ощутил резь в глазах и в носу и сразу понял: вот он, слезоточивый газ, о котором его предупреждал длинный официант. Клубы дыма плыли над головами людей, заставляя всех заходиться в диком кашле. Некоторые, сотрясаясь, как в конвульсиях, валились на пол. Отравившихся людей рвало – буквально выворачивало наизнанку.

Борис вручил сыну и надел сам благоразумно купленные маски.

Какая-то женщина, закрывая нос и рот платком, вдруг наскочила на Бориса, вцепилась в него мёртвой хваткой. В её расширенных зрачках плескались боль и ужас. С безумным видом она кричала, что не может терпеть адскую резь в глазах:

– Я слепну! Спасите!!! Моя голова!!!

Борис вдруг увидел тёмные пятна на её правом плече. Они почти сливались с тёмно-сиреневой тканью платья, поэтому сразу не бросились в глаза. Но тут женщина повернула голову, и стал виден её размозженный чем-то тяжёлым затылок. Непонятно, как она ещё оставалась в сознании с такой травмой.

Вдвоём с сыном Борис подхватили несчастную под руки. Они повели даму в единственное, находящееся поблизости относительно безопасное место – в женский туалет. Появление здесь мужчин не вызвало переполоха, как в иное другое время. В происходящем ужасе грань приличия и дозволенного временно стёрлась. Несколько прячущихся в уборной женщин сразу занялись потерявшей сознание окровавленной дамой.

У двери на специальных вешалках висели разноцветные мусульманские паранджи. Игорь схватил атласную накидку с сеточкой на лице и закутался в неё с ног до головы, чтобы не быть узнанным.

– Ты прям как Керенский во время бегства из Зимнего дворца, – не удержавшись от шутки, шепнул на ухо сыну Борис.

– Керенскому было проще, – посетовал сын. – У чёрного выхода его ожидал автомобиль американского посла. А у нас с тобой, батя, даже захудалой пролётки не приготовлено на такой случай. Так что следуй моему примеру.

Бориса порадовала находчивость сына. Благодаря такой «военной хитрости» им удалось неузнанными покинуть дворец в толпе перепуганных гостей. Сотни наглотавшихся отравляющего газа, ошеломлённых людей были озабочены поисками какого-нибудь транспорта, чтобы скорей добраться до аэропорта. Вскоре на прилегающих к губернаторской резиденции, вечерних улицах не осталось ни одной машины. Даже велосипеды без всякой торговли покупались по цене автомобилей.

Только через квартал Борис и Игорь наткнулись на владельца старенького мотороллера с крытым прицепом для пассажиров. Хозяин заботливо намывал своего железного коня, макая тряпку в пластиковое ведро с водой. Борис вытащил из бумажника все имеющиеся там деньги и, потрясая ассигнациями, бросился к рикше:

– Срочно на аэродром!

Ошарашенный таксист испуганно уставился на двух мужиков в женских накидках. И только близкий шелест крупных купюр вывел его из состояния ступора:

– Хорошо, садитесь. Только сейчас домою своего «Регандо» и поедем.

– Потом, дружище! Водные процедуры придётся отложить. Мы платим за скорость в тройном размере.

К хозяину мотороллера уже бежали другие желающие срочно попасть в аэропорт. Как обычно в таких случаях предстояла борьба за места в спасательной шлюпке. К счастью, таксист попался – не рвач. Получив деньги, он не стал даже слушать тех, кто предлагал ему заплатить больше за возможность уехать первому. Борис сам попросил «извозчика» взять в качестве дополнительного пассажира находящуюся на грани обморока молодую англичанку – ту самую, которая так переживала по поводу бедноватого свадебного меню. Теперь она готова была снять с себя бриллианты, лишь бы поскорей убраться отсюда.

При въезде в аэропорт беглецов ожидал опущенный полосатый шлагбаум и усиленный наряд солдат и полицейских. По ту сторону ворот въезд на лётное поле дополнительно перекрывали поставленные поперёк дороги два бронетранспортёра. Длинные, зелёно-оливкового цвета машины были похожи на двух выползших на берег крокодилов.

Прибывающую из города, перепуганную публику офицер в чине лейтенанта вежливо отсылал на соседнее КПП. Там, по его словам, проводилось «отфильтровывание» террористов, которые атаковали губернаторский дворец.

– Господа, вам нечего опасаться, – мягким голосом проповедника на прекрасном английском заклинал мечущуюся возле шлагбаума толпу офицер, держа у рта пластиковый мегафон. – После короткой проверки вас сразу проведут к самолётам. И вы сможете улететь… От лица губернатора хочу также принести вам извинения за случившееся.

Завороженно слушающая лейтенанта публика производила странное впечатление. Расхристанные джентльмены в разорванных, запылённых смокингах с красными слезящимися глазами и дамы в нелепо смотрящихся здесь вечерних туалетах выглядели пассажирами с затонувшего «Титаника».

После зверского погрома, учинённого сотрудниками тайной полиции во дворце, вежливый человек в форме выглядел миротворцем и защитником. Сам спокойный доброжелательный вид офицера успокаивал многих. Услышав, что их не собираются тоже перебить под горячую руку, многие облегчённо переводили дух и клялись про себя сразу по возвращении домой сделать богатое пожертвование на богоугодное дело в благодарность Всевышнему за своё чудесное спасение.

Между тем лицо офицера приняло скорбное выражение.

– К сожалению, повстанцы испортили всем нам праздник. Предательски был убит любимый нашим народом, первый, демократически избранный президент Морган-Зубери Арройя. И лишь чудом спасся при покушении его превосходительство губернатор, который пытался собою загородить брата от пули наёмного убийцы.

– Видал! – кивнул сыну на оратора Борис. – В итоге окажется, что президента погубили злые террористы. Братец устроит ему пышные похороны, а потом новый Арройя – ничем не уступающий своему убитому родственнику – продолжит политику личного обогащения… Да-а, в этой стране возможно всё! Только власть и сила имеют значение.

После этих слов отца приунывший было перед непреодолимой преградой Игорь встрепенулся и решительно направился к шлагбауму. При его приближении офицер строго поднял руку и предупредил, чтобы женщина остановилась, иначе по ней откроют огонь. Игорь остановился и вдруг резким властным движением скинул с себя паранджу, представ перед обалдевшими солдатами во всем блеске генеральских эполет. Его сразу признали как жениха губернаторской дочки. Путь был открыт.

Предполётная подготовка вертолёта должна была занять минут десять, не больше. Но Борис непрерывно подгонял механиков, чтобы они сократили и этот срок. Даже минута промедления могла иметь самые роковые последствия.

Осматривающий вертолёт Игорь обнаружил в его пустом салоне несколько больших металлических ящиков.

– Что в них? – осведомился он.

Борис и сам этого не знал. Но осмотрев гербовые печати, понял, что имеет на борту государственный золотой запас страны. Видимо, постоянно опасающийся потерять власть в результате военного переворота, Арройя везде возил с собой свои богатства (те, что ещё не лежали на тайных счетах в иностранных банках), чтобы в случае чего, не залетая домой, сразу рвануть в изгнание.

– Интересно, сколько там? – по-хозяйски поставив башмак на один из ящиков, азартно взглянул на отца Игорь.

– Да хоть миллиард! – сердито буркнул Нефёдов-старший, у которого голова сейчас была занята более важными делами. – Ну их к лешему!

– Не-е, батя, – не согласился Игорь и торжественно объявил: – Это судьба! Ты теперь богатый человек. Вот вернёмся в Союз, обменяешь свои доллары на чеки Внешпосылторга и купишь в «Берёзке» «Москвич-универсал-427». Ты же заядлый дачник. Тебе без такой машины никак нельзя… А что! Очень даже удобно: сложил задние сиденья и загружай в кузов четверть тонны картошки. И айда на рынок – приумножать капиталы! Любой воротила бизнеса тебе скажет, что деньги должны делать деньги.

– Хватит трепаться, губошлёп! В гробу я видел эти миллиарды! Дома за такие штучки, знаешь, что? Может, слышал, что за махинации в особо крупном размере «вышака» дают. Так что не быть тебе богатеньким наследником, сынок. Давай-ка лучше помоги выгрузить этот золотой балласт. А то с ним на борту нас до самой границы преследовать будут.

Мужчины начали выносить ящики из вертолёта. Внезапно вдали на фоне опускающегося за горизонт, огромного ярко-красного солнца появилось несколько мчащихся на огромной скорости автомобилей. Метрах в семистах от стоянки вертолёта путь кавалькаде преградил выруливающий на старт, транспортный самолёт. Из остановившихся машин начали выскакивать вооружённые люди. Борис толкнул сына в бок.

– Всё, пора сваливать отсюда!

Механики уже убрали стояночные башмаки из-под колёс шасси и запустили двигатели. Но при появлении солдат их как ветром сдуло.

Возглавляла отряд брошенная Игорем невеста. Правда, теперь на Корбо вместо свадебного платья был пятнистый камуфляж. Вид африканка имела очень воинственный. Ещё издали разъярённая принцесса указала на Игоря и крикнула своим телохранителям:

– Убейте ублюдка!

Борис оглянулся на сына. Тот смотрел на свою разгневанную подругу и даже не пытался спрятаться от нацеленных на него, оружейных стволов. Отец в прыжке повалил парня на землю. Несколько пуль, предназначенных Игорю, достались его родителю. Борис почувствовал, как что-то ударило ему в правое бедро и в спину. Стараясь скрыть от сына своё ранение, он шутливо спросил:

– Эта твоя милашка, что, приехала проводить нас, сынок?

– Похоже, что так… Видимо, рассчитывает на прощальный поцелуй.

Борис озабоченно взглянул на приближающихся автоматчиков, оценивая расстояние до них.

– К сожалению, церемонию проводов придётся сократить. Пошли ей воздушный поцелуй и марш в заднюю кабину. У меня уже есть два прокола в правах, могут отобрать первый талон, если ещё получу. Так что сегодня рулить тебе.

Наибольшие опасения у Бориса вызывала рана на бедре. Из-за неё в любой момент он может потерять сознание от потери крови. Поэтому старый лётчик принял решение передать управление машиной своему парню.

Игорь озадаченно взглянул на отца:

– Да ты что?! Мой вертолётный опыт ограничивается несколькими часами теории и полётной практики в ДОСААФ на простеньком Ми-2. А это же новейшая модель. К тому же иностранного производства. Гробанёмся ведь!

– Не дрейфь, прорвёмся! – Отец ободряюще подмигнул молодому человеку и приобнял его за плечи.

– Ты справишься! Я в тебя верю. Да и машина просто гениальная! Управление почти такое же, как на истребителе. А если возникнут какие-нибудь сложности, я тебе по внутренней связи сразу подскажу и ручкой подстрахую…

Отец быстро вытащил из внутреннего кармана лётной куртки и сунул молодому парню в руки старую тетрадь, коротко объяснив, что вёл кое-какие записи в последнее время, и хочет, чтобы сын на досуге просмотрел их. Игорь вдруг заметил промокшую от крови правую штанину отца. Он всё понял. Не задавая больше вопросов, парень бросился к задней кабине. А Борис, уперевшись подошвой левого ботинка на специальной подножке, схватился руками за поручни и подтянул себя к борту передней кабины. Близкая опасность дала сильный прилив сил истекающему кровью мужчине…

Когда Игорь вывел двигатели на взлётный режим, поднявшийся от вращающихся винтов мощный воздушный поток опрокинул подбегающих боевиков. Пули, высекая искры, зарикошетили от бронестёкол кабины и боковых защитных панелей. Тяжелая машина оторвалась от бетона и на секунду зависла, медленно вращаясь вокруг своей оси. Потом сорвалась с места и, опустив «морду», словно взявшая след гончая, понёслась прочь…

Минут через пятнадцать Нефёдовы заметили, что их догоняет звено вертолётов, и приготовились к бою. Неизвестные вертолёты следовали плотной группой. К счастью, быстро выяснилось, что опасности они не представляют. По бортовым номерам и тактическим знакам эскадрилий Борис определил, что все три машины приписаны к наёмническому легиону. Как минимум одну из них он не раз видел раньше и хорошо знал, что называется, «в лицо». Это были вертолёты из только накануне сформированного президентского кортежа, которые доставили официальную делегацию из Морганбурга на свадьбу дочери Жана Батиста. Оказывается, ещё кому-то, кроме них, удалось вырваться из западни. Чувство солидарности с сослуживцами отзывалось радостью в душе бывшего наёмника. Однако он посоветовал сыну покинуть группу и следовать своей дорогой:

– Прорываться всем скопом опасно. На утиной охоте стрелки в засаде прежде всего обращают внимание на крупные стаи. Уходя поодиночке, имеешь больше шансов на спасение.

К тому же экипажи этих трёх вертолётов совершенно игнорировали правила безопасности при ведении радиопереговоров между собой. Убедившись, что в попавшейся на их пути машине находятся свои, не видимые Борису лётчики затеяли болтовню с ним по открытым каналам связи. Если впереди ждала засада, то противник уже знал об их приближении из радиоэфира.

Однако Игорь не спешил следовать рекомендациям отца. Видимо, он комфортнее себя чувствовал, когда рядом «крыло к крылу» находится кто-то ещё…

Борис терял слишком много крови. Она выплёскивалась из раны на бедре мощными толчками. Видимо, была задета крупная артерия. На полу уже образовалась кровавая лужа. Без квалифицированной помощи врачей лётчику оставалось жить недолго. В медицине это называется феноменом «золотого часа»: если получившего тяжёлое ранение солдата в течение часа не успевают доставить на батальонный медсанбат, он обречён.

Борис попытался хоть как-то помочь себе, воспользовавшись бортовой аптечкой – обработал рану, наложил повязку, стянул ногу выше входного пулевого отверстия жгутом. Однако остановить кровотечение не удалось. Раны горели, как в огне. В какой-то момент мужчина не сдержал стона.

В наушниках тут же возник укоризненный голос напарника: «Что же ты, батя, под чужую пулю метнулся. Я же молодой. На мне всё легче заживает».

Борис поднял глаза на зеркальце заднего вида, в котором отражалось взволнованное лицо сына. Ничего ему не ответив, ветеран подумал про себя: «Эх, сынок, тот, кто знает, что такое испытывать душевную боль за дорогого тебе человека, тот не станет страшиться телесных страданий…»

В аптечке имелись два шприца с морфием, чтобы утихомирить нарастающую боль. Глядя на них, Борис грустно усмехнулся про себя, вспомнив шутку одного фронтового дока: «Один укол, чтобы снять нарастающую боль, второй, чтобы успокоиться навсегда». Старый солдат решил, что будет терпеть физические страдания, чтобы до последних минут иметь ясную, не затуманенную наркотиком голову. Сыну ещё могла понадобиться его помощь.

Вскоре произошло то, о чём опытный ас предупреждал молодого лётчика. Они угодили в засаду. Видимо, просчитавший все варианты Жан Батист на всякий случай подстраховался и на тот случай, если его братцу или кому-нибудь из его приближённых чудом удастся вырваться из западни.

Неизвестные реактивные самолёты без опознавательных знаков появились буквально неоткуда и сразу открыли огонь. Самолёты на предельно малой высоте, сливаясь с землёй, подкрались к геликоптерам со стороны задней полусферы. Их лётчикам приходилось лететь на минимальной скорости, близкой к критическому режиму сваливания. Только так скоростные перехватчики могли атаковать вертолёты.

Одну «вертушку» легкие реактивные штурмовики с ходу «завалили» ракетой. Потеряв рулевой винт вместе с частью хвостовой балки, вертолёт начал волчком крутиться на месте. Его оборванные тяги управления развевались на ветру, как обнажённые сухожилия и нервы на месте отсечённой конечности. От вертолёта непрерывно отлетали панели обтекателей двигателя, куски обшивки. Потом оторвались лопасти несущего винта. Один из членов экипажа попытался выпрыгнуть из обречённой машины и попал под винты… Завалившись на хвост и, беспорядочно кувыркаясь, огромная жёлто-зелёная туша врезалась в землю и взорвалась. Тягостное зрелище для экипажей, которым предстояло стать следующими мишенями стремительных убийц.

Пилот ещё одного вертолёта, видимо, что-то почувствовал в последний момент и успел уклониться от первой атаки. Он развернулся на 180° и попытался пикированием уйти к земле. Возможно, бедняга собирался совершить экстренную посадку и искать спасения вне машины в густом лесу. Но пилоты перехватчиков достали его ещё в воздухе. Вертолет задымил, но продолжал управляемое снижение. Тогда одни из охотников стремительно развернулся с серьёзной перегрузкой и на следующем заходе расстрелял его из пушек. Вертолёт вспыхнул и по спирали устремился вниз. При столкновении с землей он взорвался.

На весь манёвр у пилота реактивного самолёта ушло меньше минуты.

Такая же участь постигла и другие два вертолёта из встреченного Нефёдовыми звена. Несмотря на отчаянные попытки их экипажей сбежать, они нашли свою смерть недалеко друг от друга. Хорошо заметные с высоты, огромные костры с поднимающимися в небо чёрными дымами отмечали места их падений.

При появлении штурмовиков Борис сразу взял управление на себя. Он резко снизился и начал крутить виражи, периодически проверяя, нет ли противника в задней сфере. Петляя между деревьев, ныряя в скальные расщелины, демонстрируя чудеса воздушной акробатики, пилот последнего уцелевшего вертолёта затеял на первый взгляд почти безнадёжную игру в кошки-мышки со своими, более сильными противниками. Однако охотники очень быстро обнаружили, что, несмотря на огромное преимущество в скорости, не могут достать вёрткую «стрекозу». Все попытки поразить вертолёт снарядами авиапушек закончились безрезультатно. Ракеты тоже попадали куда угодно, но только не в пляшущий у самой земли, винтокрылый аппарат.

Чтобы не мешать друг другу, пилоты перехватчиков разделились: пока одна пара гоняла внизу вертолётчика, вторая барражировала на высоте, готовая в любой момент заменить своих подуставших товарищей. Такая тактика Борису была хорошо знакома ещё по схваткам с экспертами из гитлеровских люфтваффе. Пассивно «уйдя в глухую защиту», ты был обречён рано или поздно выдохнуться и совершить фатальную ошибку, которой немедленно воспользуется твой враг.

Поэтому, как только представлялась такая возможность, Анархист агрессивно разворачивался, имитируя лобовые атаки. Несколько раз он пускал в ход свою тридцатимиллиметровую пушку. И в результате быстро заставил своих противников относиться к себе с должным уважением. Реактивщики уже остерегались действовать против него с развязной самоуверенностью.

А вскоре старый ас показал, что способен побеждать с любым оружием. В какой-то момент он специально позволил преследователям занять у себя за спиной выгодное положение для удара. Пилоты штурмовиков немедленно клюнули на брошенную им наживку и с энтузиазмом бросились в атаку на «подставившуюся» цель. В последний момент Борис уклонился от их пушечных очередей, использовав уникальную манёвренность своей машины. Сделав «ход конём», он неожиданно для своих противников сам оказался в ударной позиции относительно них.

Даже увешанные подвесным вооружением, реактивные самолёты обладали гораздо большей скоростью, чем у вертолёта, и при неудачной атаке рисковали проскочить вперед, подставляя свой хвост под огонь мощного оружия «винтокрылого танка». Это и произошло. Как только перед носом вертолёта показался силуэт самолёта, Борис своего шанса не упустил. Он обрушил на противника всю ударную мощь, которой обладал.

В качестве оператора вооружений Игорь тоже приложил свою руку к этой победе, буквально вбив в неприятельскую машину ракету ближнего действия. В секунду перехватчик лишился части правого крыла и, изрешечённый пулями и осколками, закувыркался к земле. Его лётчик едва успел воспользоваться своим парашютом.

Пилот второго штурмовика вмешаться и помочь своему товарищу не смог, ибо у него самого возникли в этот момент серьёзные проблемы. Выход на предельно низкую скорость и пороховые газы от стрельбы пушек нарушили работу силовой установки его самолёта. После нескольких безуспешных попыток перезапустить двигатель и пилоту второго самолёта пришлось катапультироваться. Таким образом, всего за двадцать секунд из четырёх реактивных перехватчиков на поле боя осталось лишь два. И вот когда в сражении наступил перелом, Борис почувствовал, что резервный ресурс его организма исчерпан. Перед глазами стало всё расплываться, появилось ощущение страшной слабости.

– Бери управление на себя! Бей того, что с головой индейца на фюзеляже. Это их командир, – успел сказать сыну умирающий лётчик, прежде чем потерять сознание.

В этот момент два уцелевших перехватчика стали строить свой разворот вправо. Игорь увидел опасность и поспешно выпустил единственную, имеющуюся у него на вооружении, управляемую ракету «гарпун». Но расстояние до противника было слишком велико. На пределе дальности его ракета хоть и захватила цель, но взорвалась слишком далеко от неё. Однако продолженная молодым лётчиком цепь агрессивных действий так подействовала на пилота одного из двух уцелевших перехватчиков, что он решил не искушать судьбу и на форсаже вышел из боя. Вид бегущего неприятеля окрылил Игоря.

Теперь он думал только об отце, которого надо было как можно скорее доставить в больницу. Это заставило молодого пилота пойти на крайний риск. Он вышел в лобовую атаку на единственный уцелевший перехватчик. При сближении с несущимся навстречу штурмовиком, Нефёдову-младшему не приходилось бороться с собственными страхами. Чуть ли не впервые за всю его лётную карьеру молодого человека охватила весёлая злость. Он ощущал себя хозяином положения, или, как говорят асы, королём воздуха. Это его должны бояться! Каким-то образом визави русского лейтенанта, сидящий в кабине реактивного перехватчика, это почувствовал на расстоянии и попытался отвернуть. Игорь пустил ему вслед противотанковую ракету. Ракета была пущена в боевом запале без особой надежды на успех, но нашла-таки свою цель… Игорь развернул машину в сторону границы. Они возвращались домой…

Эпилог

Выиграв бой с гораздо более сильным противником, Игорь Нефёдов торжествовал недолго. Вскоре он понял, что окончательно заблудился. Обозначенные на карте ориентиры противоречили показаниям навигационных приборов. Было не ясно: то ли карта отвратительного качества, то ли не в порядке бортовое оборудование.

Находившийся же в соседней кабине отец по-прежнему не отвечал на запросы. Это молчание было хуже всего…

Между тем за бортом окончательно стемнело. Около часа Игорь пытался восстановить ориентировку. Безрезультатно. Вдобавок ко всем проблемам вскоре вертолёт оказался в полосе сплошного тумана. Приближался неизбежный момент, когда в топливных баках не останется керосина. Игорь вслепую снизился к самой земле. Теперь он летел на высоте десяти-пятнадцати метров, до боли напрягая глаза. Однако разобрать что-либо на земле по-прежнему не мог. Двигатель вдруг начал чихать. Пришлось срочно садиться. В какой-то момент пилоту показалось, что под ним ровное поле, и он перевёл дух. Но уже в следующее мгновение осознал, как жестоко ошибся. При столкновении с морской поверхностью вертолёт перевернулся…

Молодой человек очнулся, когда вода уже почти полностью затопила кабину. В сознание его вернул резкий сигнал датчика, извещающего о перезапуске импульсно-доплеровский системы РЛС. Автоматически сработать он не мог. Вся штука заключалась в том, что запустить данную систему можно было только вручную из соседней кабины…

Каким-то чудом парню удалось выбраться из стальной ловушки. В кромешной тьме он звал отца, стараясь перекричать свист ветра и рёв волн. С ужасом осознав, что родной человек не успел выбраться из скрывшейся в морской пучине машины, Игорь тут же нырнул вслед за ней. Ему даже показалось, что он видит в глубине под собой что-то большое и тёмное, напоминающее силуэт вертолёта. В отчаянной попытке догнать быстро погружающийся геликоптер, молодой человек чуть не погубил себя. Как тисками сжало виски, в ушах появилась сильная боль и нарастающий шум, лёгкие готовы были взорваться. С выпученными глазами обезумивший от горя человек бессильно барахтался в тёмной глубине в окружении огромных шапок медуз. Далеко внизу постепенно таяли очертания металлического саркофага, уносящего в океанскую бездну тело отца. Вдруг из тёмного мрака ярко вспыхнули и тут же погасли посадочные фары вертолёта, словно отец на прощание подмигнул ему, мол, не дрейфь сынок! Прорвёмся! Потом словно какая-то сила подхватила теряющего сознание парня и вытолкнула на поверхность…

Игорь не помнил, при каких обстоятельствах его подобрали моряки большой моторной лодки. Всего таких лодок было три. Когда «утопленник» очнулся, его наскоро допросил капитан лодки и объявил своим пленником. Нефёдов оказался в плену у нигерийских пиратов, которые промышляли практически вдоль всего африканского побережья. Спасая случайно оказавшегося на их пути белого, бандиты рассчитывали, что смогут получить за него выкуп.

Как Нефёдов позднее узнал, разбойничья флотилия направлялась к тому месту, где в океан впадала полноводная река. Несколько дней пираты прятались в мангровых зарослях, обрамляющих устье реки. Они ждали появления судна с каким-то ценным грузом на борту, рассчитывая внезапно появиться и отрезать атакуемый корабль от берега, чтобы потом догнать его в открытом море и взять на абордаж.

Сильное течение постоянно сносило лодки в открытое море и время от времени их экипажам приходилось на вёслах возвращаться на исходную позицию. Солнце палило нещадно. Игорь постоянно мочил себе волосы забортной водой, так как очень сильно припекало голову. Но ещё сильнее мучила жажда. Никто не собирался делиться с пленником драгоценной влагой из своих фляг.

Наконец послышался тарахтящий звук явно очень старой корабельной машины, а потом Игорь увидел вдали выходящий из реки пароходик. Точнее, вначале он заметил чёрный дым, который валил из его жёлтой трубы. Пиратские лодки одновременно, как по команде, сорвались в атаку и полетели навстречу поджидаемому торговцу.

Бандиты стремительно сближались с мирным кораблём, не скрывая своих намерений. Но атакуемое судно почему-то не пыталось развернуться и бежать. На его носу были навалены какие-то мешки. Когда пираты приблизились к пароходу метров на пятьдесят, из амбразуры, образовавшейся в нагромождении мешков, вдруг вылез длинный орудийный ствол и открыл по нападающим шквальный огонь.

Мгновенно всё переменилось. Теперь уже пираты оказались в роли дичи. Автоматическая пушка, установленная на палубе судна-ловушки, стреляла без остановки, а пиратские лодки, энергично маневрируя, пытались оторваться от показавшей клыки приманки. Вокруг свистели осколки, над головами «джентльменов удачи» с противным визгом проносились облачка шрапнели, совсем рядом с лодкой, в которой сидел Игорь, на морской поверхности появлялись высокие фонтаны близких разрывов.

Мышеловка захлопнулась, когда из-за небольшого мыса, отрезая нападавших от открытого моря, появился военный корабль. По иронии судьбы, пираты угодили точно в такую же западню, какую сами готовили своим жертвам.

Одна из трёх засадных лодок была уничтожена ракетой с эсминца, другая перевёрнута волной от упавшего рядом с ней в воду снаряда с парохода. И только баркасу, в котором находился Нефёдов, удалось в последний момент выскользнуть из сжимающихся тисков. Крутым виражом они ушли в сторону берега и укрылись в мангровых зарослях. На мелководье каратели как будто не решились преследовать пиратов. Из своего убежища уцелевшие морские разбойники видели, как военный корабль долго крутился среди обломков двух потопленных лодок, рубя винтами тех, кто барахтался в воде. Сидящие рядом с Игорем люди явно чувствовали себя хранимыми судьбой счастливчиками. Хотя баркас был во многих местах продырявлен и быстро набирал воду, они имели все шансы добраться на нём до суши.

Однако Игорь и его соседи по лодке рано решили, что им сказочно повезло. Уходя в глубь мангровых зарослей, остатки пиратской флотилии очень скоро напоролись на команду «чистильщиков», состоящую из двух охотничьих групп спецназа, передвигавшихся в резиновых лодках. Эти отлично вооружённые и хорошо знающие местность чернокожие воины сразу зажали пиратов в клещи. После короткого боя Игорь и ещё трое пиратов попали в плен.

Впрочем, очень быстро выяснилось, что в этой стране не принято тратить время на юридические формальности, когда речь шла о взятых с поличным уголовниках. Уцелевшим морским разбойникам выдали две лопаты на четверых и приказали копать себе братскую могилу.

Пока шли приготовления к казни, высокий могучий пират по прозвищу Нигер что-то без перерыва говорил на непонятном Игорю языке конвоиру, стоящему рядом с ямой. Молодой солдат ничего не отвечал приговорённому. Но перед расстрелом он подошёл к своему офицеру и что-то сказал ему, кивнув в сторону белого пленника.

И вот яма вырыта. Пиратам и Нефёдову приказали встать на её краю. Положенные в таких случаях формальности вроде права на последнюю сигарету и молитву были палачами проигнорированы.

Командир расстрельной группы выстроил своих людей. Солдаты подняли автоматы. Игорь закрыл глаза и весь напрягся, приготовившись к тому, что сейчас в его тело вонзятся пули. Загрохотали и смолкли выстрелы. Но удара так и не последовало. Молодой человек открыл глаза. Рядом с ним на краю могилы, пошатываясь и блаженно улыбаясь, стоял Нигер. Двое других его товарищей по короткому плену уже лежали в яме…

Я познакомился с этим человеком случайно в баре нигерийского городка Порт-Харкорт. В эту страну я прилетел в 1992 году в командировку, имея редакционное задание одного солидного московского журнала. Отработав на Международной нефтяной выставке, я взял напрокат машину и отправился к океанскому побережью. Хотелось собрать дополнительный материал о жизни экзотической для российского читателя страны, чтобы разбавить им сугубо утилитарный материал о «нефтянке».

В этот небольшой кабачок я зашёл, чтобы выпить чего-нибудь прохладного. В ожидании заказа я разговаривал по мобильному телефону со знакомым тележурналистом «Вестей», который со своим оператором остался работать на выставке. Моя русская речь привлекла внимание находившегося в баре старика европейской внешности. Один глаз его был закрыт повязкой. Периодически его душили приступы сильнейшего кашля. Незнакомец подсел ко мне и сразу заказал знакомому бармену две порции местного контрабандного пойла, именуемого здесь джином.

– Меня зовут Игорь Нефёдов, – представился он по-русски. – Позвольте мне угостить вас.

Было заметно, что мой собеседник очень рад возможности поболтать с соотечественником. Мы разговорились. Потом он пригласил меня к себе домой. Он жил один в дешёвом мотеле на берегу океана.

От Нефёдова-младшего я впервые услышал о легендарном Анархисте – его отце, а также узнал трагическое окончание его собственной истории. После того как Игорь Нефёдов попал в плен к спецназовцам антипартизанского подразделения, он был объявлен властями сопредельного государства наёмником. О том, что он советский офицер-лётчик со сбитого американцами самолёта-разведчика, лейтенант умолчал, чтобы избежать на Родине обвинений в предательстве. В качестве решающей улики суд рассматривал найденный при задержанном иностранце его африканский дневник. Таким образом Игоря приняли за его погибшего отца.

По местным законам, иностранных наёмников приравнивали к бандитам и пиратам и казнили. Но к двадцатилетнему парню отнеслись со снисхождением. Виселицу ему заменили четвертью века каторжных работ. О том, как он сумел выжить в тюремном аду, мой собеседник умолчал. Но было видно, что передо мной измождённый больной человек, выглядящий намного старше своих лет.

Недавно его по амнистии выпустили из свободу. Теперь он мечтал вернуться домой, где у него остались какие-то родные люди, но опасался сразу поменять тропическую каторгу на концлагерь в вечной мерзлоте.

– Как думаете, меня арестуют сразу в аэропорту? Или я успею повидать своих близких?

Я стал рассказывать ему о Перестройке, крахе Советского Союза и о новых порядках на Родине. Новый знакомый вежливо слушал меня, но на лице его было написано недоверие.

Когда мы прощались, я предложил:

– Если хотите, я могу передать от вас письмо вашим родственникам в России.

Немного поколебавшись, он всё же дал мне заветный адрес…

Дверь шикарной московской квартиры мне открыла женщина с приятным интеллигентным лицом. Я передал ей письмо. Женщина распечатала конверт, прочла первые строки и без чувств рухнула на пол. Всё произошло так быстро и неожиданно, что я не успел среагировать и подхватить её. Я перенёс хозяйку на диван и стал метаться по комнате в поисках сердечных капель. Потом бросился к телефону, чтобы вызвать неотложку.

Но женщина уже пришла в себя и остановила меня. Её интересовали малейшие детали моего разговора с автором письма – с её много лет назад пропавшим без вести женихом. Выслушав мой рассказ, женщина грустно улыбнулась:

– Вот как бывает в жизни: были молоды, строили планы. А потом всё закончилось в один момент…

Она рассказала, что тоже так и не вышла замуж. Все эти годы продолжала ждать вдвоём с подрастающим сыном, когда вернётся её Игорёк. Теперь сын уже взрослый, учится в другом городе. У него своя жизнь. Поэтому до сегодняшнего дня она чувствовала себя совершенно одинокой.

– Я продам всё, что у меня есть, – оставшуюся после смерти моего отца квартиру, дачу, автомобиль, – решительно заявила Марина Георгиевна, – но сама полечу к своему Игорьку, хоть на край света. Сейчас я ему нужнее всего.

Но под конец нашего разговора уже далеко не молодой женщине снова стало так плохо, да так, что на этот раз я всё-таки вызвал медицинскую бригаду.

Потом я навестил мою знакомую в госпитале. Марина Георгиевна грустно сообщила мне, что врачи категорически запретили ей даже думать о дальнем перелёте со сменой нескольких часовых поясов.

– Они говорят, что это убьёт меня. Сыну, как будущему офицеру, тоже не разрешат выезд за границу…

Прошло чуть больше года. По служебным делам я снова оказался в Нигерии в городе Лагос. В этом порту был задержан российский танкер, экипаж которого местные власти обвиняли в очень серьёзном, по местным законам, преступлении – контрабанде нефти. Я должен был в серии статей рассказать отечественным читателям об этой запутанной истории. Но, занимаясь делом арестованного корабля, я постоянно мысленно возвращался к мимолётной встрече годичной давности. Необычная судьба заброшенного обстоятельствами так далеко от родины соотечественника не выходила у меня из головы. В конце концов, как только в моей работе возникла временная пауза, я взял машину и отправился в Порт-Харкорт.

Игоря я не нашёл. Хозяйка мотеля, в котором произошёл наш прошлый с ним разговор, сердито сообщила мне, что её белый постоялец оказался проходимцем. Однажды он не вернулся из города. Таким образом, она недополучила с него плату за двухнедельное проживание и поэтому забрала все оставшиеся в его номере вещи в залог. Судя по тому, что постоялец оставил в номере даже свои документы, с большой долей вероятности можно было предположить, что его уже нет в живых. Как закончил свои дни Игорь Нефёдов, мне до сих пор выяснить не удалось.

Я выкупил наследство моего знакомого за двадцать долларов и стал временным обладателем настоящего сокровища – дневника русского авиационного легионера Бориса Нефёдова. Эти несколько исписанных мелким почерком, толстых тетрадей вдохновили меня на поиск дополнительных сведений о малоизвестном большинству моих сограждан советском суперасе, знаменитом штрафнике Анархисте. Впоследствии получив добро у ныне здравствующих родственников Бориса Нефёдова, в том числе у названного в его честь внука Бориса, который, как и дед, тоже выбрал судьбу военного лётчика, я решил написать книгу о судьбе легендарного российского воздушного богатыря…

В процессе работы над заключительной книгой серии мне удалось проследить дальнейшую судьбу близкого друга Бориса Нефёдова по наёмническому легиону Яна Замбаха. В начале 70-х он вроде бы окончательно остепенился. Снова основал небольшую авиакомпанию в Южной Америке, потом открыл офис в Париже. Бизнес оказался выгодным. Но затем неисправимого авантюриста снова потянуло на опасные приключения.

Во время военного переворота в Чили в 1973 году польский «солдат удачи» под фамилией чилийского лётчика бомбил президентский дворец «Ла Монеда». За это и поплатился. Два года спустя его вычислили и похитили в Париже члены леворадикальной группировки. Полиция несколько недель безрезультатно пыталась выйти на след похитителей. Семья Замбаха готова была выплатить за него большой выкуп. Но партизанов-леваков интересовала лишь месть. За активное участие в путче генерала Пиночета наёмник был осуждён революционным трибуналом на смерть. Его труп полиция обнаружила в багажнике припаркованного в центре Парижа «Мерседеса». Фотографии казни террористы потом послали в газеты…

Примечания

1

Буры, или африканеры, – потомки голландских переселенцев в Южной Африке.

2

Африканский буш образовывается из высокой травы, колючего кустарника и невысоких деревьев.

3

Друг, товарищ (нем.).

4

Шотландский виски.

5

В которых, впрочем, британские истребители уже практически не участвовали, ибо «Владычица морей» в своём традиционном стиле поспешила отозвать свои самолёты, которые и вправду вскоре англичанам понадобились для самообороны. Однако англосаксы уже никогда не смогут смыть с себя очередное позорное пятно, ведь они покинули поля боя, когда их союзники-французы ещё агонизировали и очень нуждались в поддержке.

6

«Джи-Ай» – прозвище американских солдат.

7

Разговаривать по-польски.

8

Врачебно-лётная экспертная комиссия, даёт заключение о годности к лётной работе.

9

Самозарядный пистолет системы Токарева.

10

Пистолет-пулемёт Шпагина.

11

Неудачник на иврите.

12

Прозвище бойцов партизанских отрядов Сопротивления в годы фашистской оккупации Франции.

13

товарища (нем.).

14

Фульхенсио Батиста – кубинский диктатор, свергнут и бежал из страны в ходе революции 1959 года.

15

Одна из самых знаменитых тюрем в мире расположена на одноименном острове в бухте Сан-Франциско.

16

Английский пистолет-пулемёт

17

Взлётно-посадочная полоса.

Content

Антон Кротков
Штрафбат. Миссия невыполнима

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 19

Глава 20

Глава 20

Эпилог

Примечания