Эльдар Салаватов, Олег Гладов

Кровь. Закат

Битое стекло.

Мелкое крошево.

Оно повсюду – искрит в лучах тактических фонарей. Хрустит под подошвами. Словно кто-то ходил тут с ведром битой стеклотары и сыпал горстями.

Перевернутый стол.

Столешница излохмачена автоматной очередью. Скорее всего, не одной. Стол – плохая защита от 5.45. Тот, кто за ним спрятался, наверное, даже не успел этого понять.

Запах. Этот запах.

Запах свежесдохшей собаки.

Что за день-то такой?.. Все не так. С утра все не так…

Кровник понимает, что все ждут его дальнейших указаний. Блестят глазами из-под черных беретов. Раздувают ноздри.

Запах. Этот запах. Заставляет дышать ртом, показывая зубы.

Кровник жестом приказывает группе двигаться вперед, к дальней от них стене этого гигантского подземного куба с бетонными стенами. В лучах фонарей виден пар, вырывающийся из их ртов: система отопления не работает уже несколько часов.

Пугач идет первым номером. Потом Луцик и Саморядов. За ними Кровник и Сахно. Остальные следом.

В этом гулком пространстве, в мечущемся нервном свете их фигуры, упакованные в бронежилеты, выглядят квадратными несгораемыми шкафами. Бронированными сейфами.

Так и есть – шкафы. Амбалы.

Когда Кровник был молодым, его все считали повернутым. Но эти повернутее его раза в три. Из спортзала не выгонишь: таскают железо часами. А выгонишь – будут стоять и часами же метать саперные лопатки в мишень.

Стреляют как роботы. Бац – десятка. Бац – десятка.

Недавно разогревал Пугача перед спаррингом, держал «лапы». Тот гасил с обеих рук так, что Кровник аж покряхтывал. Отсушил предплечья. Когда такое было, чтоб ему отсушили предплечья? Да никогда! Ох, и лоси!.. На руках с ними бороться бесполезно. Уложат на обе. Или сломают. Могут ведь. Луцик на общевойсковых какому-то морпеху сломал правую в прошлом году.

Откуда они такие берутся? Чем их мамка кормила? Или сами жрут что-нибудь? Химию какую-нибудь…

Пугач останавливается.

Все останавливаются. Замирают. Смотрят на большой предмет, лежащий на бетонном полу в перекрестии узких лучей света. Похоже на здоровенную хоккейную шайбу. Это дверь. Стальная круглая дверь в метр толщиной. Вырванная, как страница из тетради. Там, где она была, теперь черный симметричный провал.

Дыра в стене.

Им нужно туда, в эту дыру.

Повинуясь беззвучным командам, ныряют в нее один за другим.

Проникают в длинный коридор: вот оно. Место, где зарождается запах.

Кто-то бросил сюда из-за бронированной двери связку гранат. Криминалисты наверняка назвали бы это «фрагменты тел». Кажется, пятеро – точнее все равно не определишь. Бетон стен иссечен осколками.

И кровь.

Она повсюду.

Будто макнули малярную кисть в коричневую краску и забрызгали ею потолок, стены, пол, дверь.

Эта дверь на месте. Такая же круглая. Стоящая в своих петлях в вертикальном положении. Приоткрытая на пару сантиметров, ровно настолько, что можно различить узкую полоску непроницаемой тьмы за ней. Тускло блестит россыпь разнокалиберных гильз у металлического порога.

Кровник показывает: входим.

Большое гулкое помещение. Раскуроченные пулями серые металлические шкафы с циферблатами и ручками контролеров.

Разделившись, они быстро инспектируют эту большую подземную комнату. Проверяют один из боковых коридоров: кухня, несколько жилых комнат с застеленными кроватями. Пусто. Никого.

Кровник ныряет в следующий коридор, светит себе под ноги: кого-то тащили здесь. Кого-то истекающего кровью.

Сахно и он идут по этому следу, стараясь не наступать на смазанную бурую линию. След обрывается за ближайшим же углом. Человек в сером свитере и мятых коричневых брюках. Лежит ничком у стены, прижав руки к животу. Лысина в обрамлении жидких седых клочков. Мертв.

– Что ищем? – Спрашивает Сахно.

– Найдем, тебе первому скажу. – Отвечает Кровник, приподнимая ствол чуть выше и оборачиваясь на звук шагов: из-за угла выходит Пугачев.

– Товарищ капитан, мы там… – Пугач тыкает большим пальцем за спину. Он шмыгает носом и заканчивает вполголоса:

– В общем, там это…

– Все так плохо? – Спрашивает Кровник уже на ходу.

– Да нет… – Пожимает плечами Пугач. – Как всегда…

Они быстро топают по коридору в обратном направлении, снова оказываются в зале, уставленном раскуроченными серыми шкафами, лавируют между ними и наконец, ныряют в еще один дверной проем.

– Ох ты!.. – Сахно, идущий за ними следом, выругался.

Видимо, охрана отступала, сюда уводя с собой персонал.

Кровник подсознательно отметил хорошо простреливаемый широкий коридор и несколько железобетонных колонн, позволяющих вести огонь из-за укрытия. Тактически все верно. Практически помогло мало. Вернее, совсем не помогло.

Здесь было месиво.

Лупили в упор из «калашей» друг в друга. Били кулаками. Рвали зубами.

Зубы. Эти зубы.

Его передергивает: столько лет, а никак не привыкнешь.

Груда тел.

Оборонявшиеся и нападавшие.

Люди и Нелюди.

Теперь их можно рассмотреть поближе.

Кровник видит, как неосознанно скалятся его бойцы. Сжимают свое оружие так, что побелела кожа под ногтями. Да. Он их понимает. Не каждый день…

День? Днем их не увидишь. Прячутся.

Нелюди.

Какое-то из их спецподразделений.

Черные легкие «броники», черная форма без опознавательных знаков, черные перчатки, черные маски на головах. У некоторых на глазах мощные светофильтры. Одежда их и на одежду-то не похожа в привычном понимании – все какое-то бесшовное, натянутое как чулок. Говорят, в этом они могут минут пять-десять бегать в предрассветной мгле пока солнце не появится над горизонтом…

Ни клочка кожи не видно, все спрятано. Только зубы наружу.

Не зубы – зубья.

Оскаленные в предсмертных гримасах рты.

Не рты – пасти.

Кровник медленно идет, перешагивая через трупы.

Их было раз в пять больше. Устлали своими черными телами весь этот хорошо простреливаемый коридор. Смяли охрану.

Разозлились, видать, по-настоящему: в ярости набросились на оставшихся в живых.

Вырывали кадыки. Откусывали носы и уши. Рвали людей на части.

Сволочи. Нелюди. Злобные взбесившиеся твари.

Кровник до конца не был уверен, что эти упыри вообще способны злиться или беситься. Они просто находятся в этом состоянии круглосуточно. Во всяком случае, он лично никогда не встречал невзбесившегося кровососа.

Кровник внимательно осматривается по сторонам.

Так… Всех перебили… Стали лютовать… Потом, судя по всему, забрали то, за чем приходили, и ушли.

Он смотрит на часы: пора и нам.

– Товарищ капитан! – откуда-то.

Сахно светит фонарем на голос. Из-за дальней колонны появляется один из новеньких, рядовой Рыбалко. Рыба.

– Товарищ капитан, посмотрите тут… – говорит Рыба.

Кровник и Сахно быстро идут к нему.

Еще одна круглая дверь в метр толщиной. Похоже, дверей с другими пропорциями здесь просто не предусмотрено. Единственное ее отличие от предыдущих – отполированная до зеркальной внутренняя поверхность.

И помещение за ней, за этой дверью, тоже зеркальное.

Пол, стены, потолок – все отражает свет их фонарей, многократно дублируясь и усиливая эффект. Они словно внутри капсулы. Внутри колбы термоса.

Здесь по-настоящему светло. Здесь все можно рассмотреть в деталях.

Пожилой мужчина в белом халате, лежащий навзничь. Левая половина лица его словно покрыта розовой гладкой резиной. Голая безволосая половина розового черепа. Вместо левого уха – съежившийся кусочек плоти. Кровник знает, что человек получил сильный ожог. Что он потерял левый глаз. Не сегодня. Двадцать лет назад. Кровник даже знает, как его зовут.

Смерть оставила на его лице странное выражение: он выглядит очень сосредоточенным. Его правая кисть расцарапана и вывернута под неестественным углом. Кровник качает головой – ломали пальцы.

Переводит взгляд вправо.

Вот эта сволочь ломала.

Единственный упырь в штатском. Горчичного цвета мешковатый костюм. Белая сорочка. Один коричневый ботинок слетел. Белый носок. Мраморный лоб без единой морщины, ровный нос. Глаза – черные провалы.

Лежит так, словно поскользнулся, ударился затылком и передумал вставать. Теперь рассматривает себя, дохлого, в зеркальном потолке, открыв рот от восторга. Покрывшаяся коркой темная лужа под его головой – вместо подушки.

Кейс. Черный, чуть больше стандартного «дипломата». Пристегнут наручниками к его правому запястью.

Кровник видит, что белоснежная манжета упыря в ржавых пятнах. Он знает, что это не ржавчина. Это тонкие нити человеческой кожи и плоти. Содрал блестящий шипастый браслет с человеческой руки и защелкнул на своей.

– Оно? – шепотом спрашивает Сахно.

– Оно. – говорит Кровник.

Вчера выдвигались на полигон: пристреливали новую оптику, работали на полосе препятствий, отрабатывали вход в «адрес». Вернулись под вечер, ближе к ужину. Почистили и сдали оружие. Отпустил всех отдыхать, а сам потопал в штаб: наутро комбриг планировал кросс в полной снаряге.

За казармой поймал прапорщика с сигаретой. Сунул ему «в душу» пудовым кулаком. Забрал пачку, швырнул на землю и припечатал каблуком. Прапор закашлялся, держась за грудь. Аж присел от боли.

– Какого хера! – недовольно просипел он.

– В следующий раз увижу с сигаретой – вообще фанеру пробью, – спокойно сообщил Кровник. – В моей роте не курят. Я предупреждал?

– Так точно, – пробурчал прапор.

– Вопросы?

– Никак нет.

– Свободен.

Прапор отдал честь и исчез за углом. Кровник двинулся дальше: твою жеж мать! А потом дохнут на третьем километре марш-броска! Легкие свои выкашливают! Не охотники, а добыча!

Он вправлял здесь мозги уже третий месяц. Тридцать восемь человек из бригады готовятся на краповый берет. Из них можно было бы сделать взвод. Но взвод вряд ли получится: краповыми беретами из них станут максимум пятеро. Из этих пяти он выберет всего одного. Того, кто после специальных психологических тестов, возможно, нашьет на свой правый рукав шеврон с символом Команды «А». Черная «альфа» на черном поле.

Он уже поставил ногу на первую ступеньку штабного крыльца, когда услышал сзади торопливые шаги.

– Товарищ капитан! – окликнул его кто-то, запыхавшийся от быстрой ходьбы.

Кровник обернулся: сержант-срочник. Лицо знакомое. Кажется Петров.

Разрешите обратиться!

Разрешаю.

Товарищ капитан, вам приказано явиться на узел связи! Москва! Уже два раза звонили. По спецканалу. Приказано, как появитесь в расположении бригады, срочно вас найти.

Понятно… Вольно.

Есть!

Он глянул на окна комбрига. Пошел с сержантом в сторону узла связи.

– Ты Петров? – спросил Кровник.

– Нет… – сказал сержант, – я Александров…

– Чего сопишь? – Кровник смотрел на Александрова.

– Не знаю… – озадаченно ответил тот – Дышу… носом.

– Ааа…– понимающе кивнул Кровник. – Ну дыши-дыши…

Прошли еще метров двадцать.

– Нет, ты все-таки сопишь, – сказал Кровник.

Сержант промолчал.

Его проводили в отдельную комнату с несколькими одинаковыми телефонными аппаратами без дисков для набора.

– Слушай, – сказал Кровник связисту в лейтенантских погонах, – у вас тут чайку не найдется?

– Найдется – кивнул лейтенант – Вам с сахаром?

– Да. Две ложки.

Трыыыыыыынь! – один из аппаратов.

– Ладно, извини, не надо… – махнул Кровник.

Трыыыыыынь!

Он подождал, пока лейтенант закроет за собой дверь, и снял трубку:

– Капитан Кровник.

– здорово, Константин Васильевич…

Голос, долетевший сюда по кодированному каналу связи, и пропущенный через систему дешифраторов, был незнакомым.

– Здравия желаю, – ответил Кровник.

– Не узнаешь?

Кровник, подняв левую бровь, посмотрел на трубку и снова приложил ее к уху.

– Нет – ответил он, наконец.

– Паршков.

– Ооо! – Кровник ухмыльнулся. – здорово!

Лет пять назад он наконец-то выбил себе отпуск в начале августа и зарулил в Москву к Витьке Великану.

Витяба был челябинским двухметровым обалдуем, который непонятным образом зацепился в военно-инженерной академии министерства обороны и осел в столице.

В 79-м их взвод участвовал в штурме дворца Амина. А потом они еще пару лет наводили шороху в горах на границе с Пакистаном.

– Костян! – завопил Великан, увидев Кровника, и сгреб в охапку, чуть не сломав ребра – Братуха!

Витька получил недавно майора. Он занимался какой-то статистикой и отъелся на столичной колбасе до состояния «человек-гора».

Вечером гуляли в ресторане с московскими друзьями Великана. Там-то они с Сергеем Паршковым и познакомились.

Паршков служил где-то в генштабе и пил как не в себя. Он знал миллион анекдотов и классно играл на гитаре.

Они втроем приговорили ведро водки и поехали к Паршкову, пить дальше. Паршков позвонил каким-то поварихам из «интуриста». Посреди ночи приехали девки крашеные перекисью с коньяком и кассетой группы «Комбинация». Они танцевали, подпевая магнитофону и тряся телесами. Кажется, двух из них звали Ксюшами, а третью Люсей.

– Здорова! – усмехается Кровник, – Не ожидал!

– Да я сам не ожидал! – говорит невидимый Паршков – Я сегодня с утра бумаги подписываю, смотрю: командировка на завтра. Старший группы сопровождения – капитан Кровник. Я думаю: ну не может же быть что это просто совпадение! Где еще найдется второй капитан Константин Кровник из спецназа?! Я сеанс связи заказываю – ты на стрельбах. Еще раз – опять нет. Я тогда вашему связисту приказываю: как появится – на узел! Срочный разговор с Москвой!

– Ааа! Понятно!.. – Кровник вытер трубку о грудь – Командировка куда?

– Да там по нашему ведомству… – Кровник слышит, как Паршков шуршит невидимой бумагой. – Груз нужно забрать из… Короче, из Сибири… Сядете на нашем запасном аэродроме, а оттуда уже вертушками…

– Что за груз? – Кровник смотрит на часы.

Паршков смеется в трубку:

– Ну, это я тебе сказать не могу!.. Серьезный груз, серьезный, не беспокойся… Кто ж к несерьезным грузам группу спецназа в сопровождение ставит… Там «почтовый ящик» в тайге. Старший – профессор Иванов. Строгий такой дядька с такой… в общем, ожог у него на полголовы. Лет двадцать назад на испытаниях получил… Короче, узнаешь. Он тебе груз этот лично должен передать и инструкции по транспортировке. Вообще – все инструкции у Иванова. К нему все вопросы…

– Ясно… – говорит Кровник.

– Вас просто после завтрака так и так дернут, а я вот решил тебе заранее, чтоб сюрпризов не было…

– Ясно. – Кровник смотрит на часы – Ладно. Буду тогда прощаться. Пойду своих на завтра готовить…

– Ну, пока. Удачи.

– Пока.

– Так, киборги! У кого меньше десяти магазинов? Все получили по десять? Пугач, сколько у тебя? Ты, макака! Я у всех спросил, кажется?! Куда хочешь засовывай.

– Есть, товарищ капитан!

– Сейчас принесут гранаты, и мы с прапорщиком Сахно их вам выдадим. Так… Луцик!

– Да товарищ капитан!

– Ты мне скажи, дядя, ты подсумки для подствольников на пять штук взял? На пять? Дядя, ты ненормальный? Ты на войну идешь или на дискотеку? Ну-ка бегом нашел и показал мне нормальный подсумок! 30 секунд – время пошло!

– Есть товарищ капитан!

– Гончарова ко мне!

– Рядовой Гончаров по вашему приказанию прибыл, товарищ капитан!

– Мужчина, я жду ваш доклад!

– Доклад, товарищ капитан?

– Ох! Я-егу-бабу-ягу… Не заставляй меня нервничать! Я сказал тебе готовить гранаты и… что?

– Что?

– Получать и готовить гранаты, чудовище! Получил гранаты? Где доклад об этом? Хочешь утомиться? Хочешь всю ночь с гирей на шее стоять – щас выдам гирю, не вопрос! Ну что ты смотришь на меня? Неси гранаты!

– Есть товарищ капитан!

– Макаки! Внимание! Как мы кладем гранату – в карман подсумка или в ранец?

– Кольцом к себе, товарищ капитан!

– Молодцы, макаки! Чтобы что?

– Чтобы не зацепиться случайно за ветку в лесу и не подорваться, товарищ капитан!

– Как мы передвигаемся с оружием в лесу, макаки?

– Оружие находится на предохранителе, товарищ капитан!

– Чтобы что?

– Чтобы случайно не выстрелить, товарищ капитан!

– Слушать всем, макаки! Всем положить в ранец свитерочек и калики! Еще раз напоминаю про флягу с водой: вода должна быть у каждого. Все! Всем спать!

– Есть, товарищ капитан!

– Прапорщик Сахно, ко мне на пару слов… Эй, че там за тело мечется? Сон не идет, воин? Щас найду задачу до утра! Спать всем!

Его будят по тревоге за два часа до подъема.

Выдергивают из липкого жуткого сна: всю ночь собирал с покойной бабушкой упавшие вишни в вишняке за колодцем. Лепили в каком-то незнакомом подвале большие бугристые вареники, бросали их в чан с кипятком. Вареники, извиваясь, выпускали темную сукровицу из аккуратных симметричных ран.

Костя кричал во сне от ужаса.

Вскочил, судорожно всхлипнув и чувствуя теплую влагу на лице. Потрогал подбородок – кровь. Пошла носом, пока спал. Хлынула из обеих ноздрей. Он задрал голову, втягивая липкие сопли – поздно. Заляпал красным подушку, простынь, тельняшку, трусы.

Слышал, как за стеной его отдельного кубрика собираются бойцы.

– Черт! – сказал он и встал с постели. Стянул тельняшку, вытер ей лицо и швырнул в корзину для грязного белья. Туда же полетели трусы. Распахнул свой шкафчик, быстро нашарил и натянул новые.

– Черт! – он еще раз обыскал все полки сверху донизу: чистой тельняшки нет.

– Черт! Черт! Черт!

Кровник быстро застегнул маскхалат, молниеносно обулся.

Выбежал из кубрика и сразу же вбежал обратно, расстегиваясь на ходу. Схватил из корзины запачканный кровью тельник. Натянул его быстро через голову.

Капитан Кровник? По боевой тревоге?? Без тельняшки???

Связь с Москвой дают уже в воздухе. В кабине самолета пилоты протягивают ему один из шлемофонов.

– Все по плану, – говорит Паршков, – направляетесь туда же.

– А что не по плану? – спрашивает Кровник.

– Связи нет. Уже три часа не отвечают. Боимся, как бы там сам знаешь кто не пошуровал…

– Понятно, – сквозь стеклянный пол кабины Кровник смотрит на плотную серую вату облаков внизу. – Какие будут указания?

– Понимаешь, – говорит Паршков, – нас сейчас вполне могут слушать некие товарищи, которые на улицу в это время суток выйти уже не могут, а вот послушать – запросто. Очень даже могут.

– Понятно, – говорит Кровник.

– Действуйте по обстановке. Вы там будете примерно через час. Может просто со связью у них что-то…

– Сам-то в это веришь?

Паршков молчит.

Командир экипажа поворачивается и смотрит прямо в глаза.

– Снижаемся! – говорит он.

У вертолетчиков в кабине вымпел ЦСКА и фотка голой девахи из какого-то импортного журнала.

Кровник смотрит на вымпел, на огромные груди с темными большими сосками.

Он не может удержать взгляд на этих двух кусках идеальной европейской плоти, его взгляд сам соскальзывает вниз. В темное неровное пространство за иллюминатором. Он смотрит в кристально чистый, звенящий от запредельного количества кислорода воздух над тайгой.

Этот воздух настолько свеж и упруг, что кажется, будто он – та невидимая подушка, что удерживает над острыми пиками сосен густое одеяло туч.

Кровник видит соседнюю вертушку. Точную копию той, в которой летит он сам: темно-зеленую, с большой красной звездой на борту.

Пятиконечный знак, каким его племя метит свою территорию.

Звезда цвета крови, пролитой в борьбе против погани.

Алый пентакль.

Символ, размноженный миллионами экземпляров.

Символ означающий «человек».

Вдруг он поворачивается и требовательно протягивает руку в сторону Сахно. Тот несколько секунд смотрит на него непонимающе. Наконец, неохотно лезет в карман и отдает Кровнику красно-белую пачку «Мальборо». Кровник бросает ее на вибрирующий пол и давит каблуком.

Сахно, ухмыляясь, разводит руками. Блестит в полутьме салона его золотой зуб.

Кровник видит, как он шевелит губами. Слов не расслышать в этом грохоте, но он понимает. Показывает Сахно кулак. Остальные хохочут, беззвучно разевая рты.

Внизу – под их ногами – лес неожиданно обрывается, и они видят большую поляну.

Вертолеты начинают снижаться.

Едва они успевают сделать пару шагов по земле – вертушки снова взмывают вверх, пытаясь сбить их с ног неожиданным смерчем.

Кровник смотрит в небо: в это время года здесь рано начинает темнеть.

Быстро рассредоточившись, они длинными перебежками перемещаются в сторону деревьев, по очереди держа на прицеле лес вокруг. Мелькающие среди вековых стволов тени бесшумно приближаются к входу в объект.

Они с минуту изучают вход и прилегающую к нему территорию.

Что-то не так? Что-то кажется подозрительным?

Все кажется подозрительным. Не так – все.

Какая-то ненормальная тишина.

Деревья вокруг поляны словно окаменели. Все замерло в безветрии.

Кровник быстро зевает пару раз: уши заложило. Зевает посмотревший на него Луцик. И стоящий за ним прапорщик Алехин.

– Входим, – говорит капитан Кровник своему подразделению и, чувствуя как уши прижимаются к затылку, делает первый шаг.

– Оно? – шепотом спрашивает Сахно.

– Оно, – говорит Кровник и думает: «А что еще?».

– Быстро, – он дергает подбородком в сторону кейса. – Берем и уходим.

Луцик достает из кармана небольшую связку крохотных пронумерованных ключей.

Рыба подсвечивает ему фонариком.

Первый ключ не подходит.

– Твою мать! – громким шепотом.

Второй, видимо, тоже.

Кровник смотрит по сторонам: ух, как все напряглись! Чихни он сейчас – обделаются. Или перестреляют друг друга.

Щелчок. Громкое сопение.

– Вот! – Луцик протягивает кейс Кровнику.

Ручка ледяная. Тяжелый, зараза…

– Уходим! Быстро!

Спустя пять минут они один за другим вываливаются под серое небо.

За старшего здесь, на поверхности, он оставлял лейтенанта Рожкова. Кровник быстро зыркает по сторонам. Вот и Рожков. Сам спешит к нему с докладом.

– Как тут? – спрашивает Кровник.

– Все тихо товарищ капитан! – говорит Рожков почти радостно, – А…

Он смотрит Кровнику за спину.

– На полпервого движение! – негромко кто-то.

«Молодцы!» – думает Кровник – «Ай, молодцы!».

Рассыпались в доли секунды. Все возможные огневые точки под прицелом. Радист?.. Кровник скосил взгляд: прикрыт…

Сахно выругался вполголоса.

– Что? – шепотом Кровник.

– Вон… – одними губами тот. – Вон…

Кровник достает бинокль: стволы.

– Правее… За деревом. За упавшим…

Вековые сосны. Кора буграми. Земля вся в ковре из хвои. Упавшее дерево.

Кровник моргает: ребенок.

Он зажмуривается. Считает до трех. Еще раз прикладывает окуляры к глазам.

Ребенок.

Мальчишка. Лет двенадцати. Стоит у поваленной сосны. Стрижка короткая. Комбинезон. Кеды.

Стоит, смотрит в их сторону.

Этого, конечно, не может быть, но Кровнику кажется, что малец смотрит прямо на него. Прямо ему в глаза.

Капитан Кровник оборачивается: все смотрят на него.

Несколько секунд спустя он и еще пятеро бойцов бегут через поляну, прямиком к упавшему когда-то дереву.

Мальчишка.

Стоит и смотрит на то, как они бегут к нему.

Он испуган? Он в шоке? В состоянии аффекта? Или это кукла?

Пятнадцать секунд – и Кровник рядом с ним.

Вот он.

Совсем близко.

Не кукла. Живой мальчишка. Волосы черные. Глаза темные. Чистый лоб.

Кровник знает, что Сахно держит сейчас этот чистый лоб в перекрестии прицела. Этот лоб, или какой другой – ему пофигу. Сахно попадает в любой лоб с трех сотен метров.

Кровник молчит. Просто не знает, что сказать.

– Как тебя зовут? – наконец спрашивает он.

Стоит, смотрит. Молчит.

– Ты тут один? – спрашивает Кровник, – Есть взрослые?

Молчит. Бойцы прислушиваются: вертолеты возвращаются. Слышен быстро нарастающий гул винтов.

Луцик смотрит на Кровника.

– Мож немой? – спрашивает он. – Заблудился?

Кровник протягивает руку:

– Пойдем?

Мальчишка смотрит на руку. Кровник и пара бойцов вздрагивают – над головами неожиданно возникают снижающиеся вертолеты. Они все – и мальчишка тоже – стоят, задрав головы на огромные винты, кромсающие воздух ломтями.

Все. Разговаривать бесполезно. Даже орать бесполезно. Ветер раскачивает деревья вокруг поляны. Кровник жестами приказывает Луцику взять ребенка с собой на борт. Луцик кивает и одним движением усаживает мальчишку на предплечье.

Они почти бегом двигаются в сторону снижающегося вертолета. Луцик не вносит – вбрасывает пацана как мешок прямо в раскрытую дверь. Следом влетает сам. Десять секунд – вся группа в вертолетах.

Еще мгновение – и земля ухнула куда-то вниз.

Они разом оказались выше самых высоких деревьев.

Бойцы смотрят на него. Он показывает им большой палец. Сует «дипломат» Сахно. Тот кладет его на пол и садится сверху. Кровник входит в кабину к пилотам.

«Ми-8». Старая проверенная вертушка. Но не та, на которой он летел сюда. Здесь нет вымпела ЦСКА. Нет голых сисек.

На приборной доске – крохотный иконостас. Три иконки со спичечные коробки размером.

Кровник хватает шлемофон. Он слышит голос командира соседнего борта:

– Полста Первый! Чебурашек забрали, возвращаемся на базу…

– Понял, Полста Первый!

В декабре семьдесят третьего на сирийско-израильской границе экипаж арабской «восьмерки» перебрасывавший отряд спецназа, заметил с воздуха большую диверсионную группу противника, возвращавшуюся с задания. Израильтяне буквально за три минуты до этого, совершив дерзкое нападение, выволокли из подорванного бронетранспортера сирийского генерала, и сейчас двигались в глубь своей территории. Спецназ произвел экстренную посадку под непрерывным огнем противника и, потеряв двух бойцов, буквально вырвал генерала у израильтян из рук и доставил на свой аэродром. Вертолет «Ми-8», в корпусе которого впоследствии насчитали 36 пулевых пробоин, смог выполнить 12-минутный полет и совершить посадку в расположении своих войск при отсутствии масла в основной гидросистеме и поврежденной маслосистеме одного из двигателей. Сержант Кровник наблюдал эту посадку своими глазами.

Их ощутимо клонит вправо, и он видит, как линия горизонта неожиданно меняет свое положение в пространстве: вертолеты, наконец набрав нужную высоту, синхронно начинают заходить на вираж.

Позже раз, за разом прокручивая следующие тридцать секунд своей жизни, он восстановил в памяти почти все целиком.

Кровник помнил, что хотел посмотреть на часы, но не успел: он увидел, как из плотной ваты облаков где-то впереди, нарушая все законы гравитации, вынырнуло хищное безупречное тело.

Кровник помнил, что целую секунду ему казалось, будто черный силуэт истребителя просто висит в воздухе вверх тормашками.

Он помнил, что испытал какой-то необъяснимый восторг от этого зрелища.

Он услышал, как кто-то из пилотов сообщил базе, что их атакуют. Он увидел четко выделяющийся в октябрьском небе стремительно растущий белый обувной шнурок.

Инверсионный след ракеты.

Кровник помнил, что хотел зажмуриться, хотел отвести взгляд, но так и не смог заставить себя. Он завороженно смотрел.

– Все, – сказал кто-то в наушниках. Командир их борта? Второй пилот? Он сам?

Ему показалось, что в соседний вертолет ударила молния: ослепительный сноп белого света мощностью в миллион фотовспышек.

Он успел подумать, что ослеп.

Что хрусталик оплавился, а зрачок превратился в уголь.

Он успел подумать, что лишился и слуха.

Что возможно все закончилось, и ракета пролетела мимо.

И в этот момент услышал взрыв.

Он почувствовал сильный удар. Его швырнуло куда-то в сторону потолка.

Едкий запах пополам с дымом заполнил салон.

Человеческий вопль, треск рвущегося фюзеляжа и вой двигателя.

Вертолет сильно накренился, крутанулся, словно большая юла вокруг своей оси, и десятитонной грудой металла ухнул вниз.

Кто-то стонет. Кто-то воет от боли в переломанных костях.

– Василич!.. Василич!.. – сквозь оглушительный звон в ушах.

Кто-то бьет его по щекам. Кто-то кричит прямо в его лицо. Он чувствует запах чеснока и человеческой слюны. Кто-то взламывает ампулу нашатырного спирта прямо перед его носом.

Капитан Кровник открывает глаза.

Он видит лицо. Перепачканное лицо с большими перепуганными глазами. Лицо улыбается.

– Василич! – облегченно восклицает его обладатель, – Фуууххх!

Это Сахно. Кровник трогает себя за ремень. Еще раз.

– Пхррр… – говорит Кровник и облизывает губы, – воды дай…

Сахно сует ему флягу. Кровник делает несколько крупных глотков, дергая кадыком. Снова ложится спиной на землю. Его оттащили от упавшего в тайгу вертолета. Скорее всего, тот же Сахно. Кровник слышит стоны откуда-то из-за ближайших деревьев.

– Цел? – спрашивает Сахно. – А?

Кровник сжимает и разжимает пальцы рук, сгибает ноги в коленях, шевелит обеими ступнями.

Крутит носом, с шумом втягивая воздух.

– Вроде да… – говорит он. – Вроде цел…

У него гематома за ухом, ноет плечо. Он смотрит на смятый кусок леса метрах в двадцати от себя и слышит странный звенящий треск в отдалении – словно сотня лесорубов прорубается сквозь густую таежную чащу.

Кровник приподнимается, потом осторожно встает в полный рост. Он еще раз ощупывает свое тело: бедра, плечи, живот, ягодицы.

Цел.

– Сколько живых? – спрашивает он.

– Пятеро… – Сахно мотает головой в сторону. – Двое раненых, ты, я и Луцик…

Кровник, наконец, понимает, что странный звенящий треск в отдалении никак не связан с лесорубами. Это горит тайга. И пахнет здесь соответствующе – изломанной горящей древесиной. Он видит отблески пламени. Видит, как сгущается тьма над этим местом. Как мгла цепляется рваными кусками черной материи за колючие кроны сосен. Словно огонь притягивает к себе липкие сгустки мрака.

Сумерки уже выглядывают из-за стволов, почти не таясь.

Кровник смотрит в небо: темнеет. Он переводит взгляд на Сахно.

– Вот… – говорит тот, протягивая ему черный кейс. Кровник берется за холодную пупырчатую ручку.

Тяжелый, зараза… Хоть бы хны ему: пара длинных царапин и небольшая вмятина.

Он опять смотрит в сторону пламени – дыма там все-таки больше чем огня. Это радует.

– Че горит? – спрашивает Кровник, – Наша вертушка?

– Не… – Сахно тыкает рукой в противоположную сторону, – Наша там… Мы туда навернулись. А это та, в которую ракета попала… Они даже «обманки» свои успели отстрелить, отвлекающие, но один хер…

Сахно качает головой.

– Ох, я и очканул!.. – говорит он.

Ракета.

Умная злая железяка.

Если бы умела думать, то пока летела к цели – размышляла бы что это она центр мира, точка опоры, пуп земли. Что это облака и лес вращаются вокруг нее, а не она сама согласно своим баллистическим характеристикам.

Она взорвалась, не долетев до корпуса, каких-то пять метров.

Она даже дернулась на отстреленные экипажем отвлекающие снаряды. На этот неуместный здесь и сейчас небольшой праздничный салют.

Но было уже поздно.

Ее акулье тело лопнуло титановой граненой шрапнелью.

Сотни крохотных раскаленных металлических кубиков, вращаясь, разлетелись по радиусу.

Сшибли верхушки нескольких сосен.

Изорвали нижний край облака.

Вскрыли вертолет, как консервную банку, начиненную человечиной.

Они с силой ударили «Ми-8» в левый борт, запрыгали внутри, рикошетя от плоскостей салона, перемалывая двигатель, людей, электронику и топливную систему в однородный фарш.

Вертолет взорвался в небе над тайгой, высветив на секунду ручей на дне глубокого оврага.

– Он просто в нас врезался, – сказал Сахно и стукнул ребром ладони по сжатому кулаку, – Ударил нас винтом в задницу… Отсек хвостовую часть… Тех, кто сзади был, тех просто пополам… Потом нас крутануло… А потом чувствую – падаем…

Его передернуло.

– И упали, – закончил Сахно.

Они вдвоем быстро шли между деревьями, поглядывая по сторонам: темнеет прямо на глазах.

– Рация цела?

Сахно покачал отрицательно головой.

– Кто ранен? – спросил Кровник – и тут же сам все увидел.

Он увидел вертолет, лежащий на вершине вздыбленного бурелома. Несколько неподвижных тел рядом с мятым, почти потерявшим первоначальную форму фюзеляжем.

– Слышь, зема… – тихо сказал кто-то за ближайшим деревом, – летчик, кажись, того…

Кровник увидел Леху Саморядова, привалившегося спиной к широченному, в три обхвата, стволу. Метрах в трех от него лежал и смотрел куда-то в кроны деревьев человек в летной форме. Вокруг валялось несколько выпотрошенных аптечек.

– А!.. – сказал Саморядов, – здорово командир… Я думал, это Петяня… думал зема мой… Луцик…

Леха был очень бледен, и Кровник очень быстро понял почему: перелом. Открытый. Кровник вдруг сообразил, что смотрит на кость и отвел глаза. Посмотрел Саморядову в лицо. Тот улыбался слабо углом рта.

– Почти не больно, – сказал он, – Петяня мне промедола вкатил…

Кровник кивнул.

Луцик вышел из-за дерева, держа за руку ребенка.

– Глаз алмаз! – Сахно покачал головой. – Где нашел?

– Сидел… Тут рядом, – Луцик слегка толкнул мальца в спину и перехватил автомат поудобнее. – Все… Больше никого.

Мальчишка. Чумазый. Комбинезон изорван в клочья – дырка на дырке. Глаза здоровенные, блестят в полумраке.

Полумрак. Пока еще «полу».

Кровник попытался улыбнуться.

– Как дела? – спросил он. – Ничего не болит?

– Молчит, – Луцик смотрел на мальчишку. – Морозится… или на самом деле немой. Но вроде целый.

Кровник наклонился, вытащил из пилотского планшета карту и расстелил на земле. Достал свою и тоже аккуратно расстелил ее рядом. Луцик и он встали на колени; Сахно, заглядывая им через плечо, подсвечивал фонарем. Кровник глянул в небо: пять-шесть минут – и стемнеет окончательно. Он бросил взгляд через плечо – лицо Саморядова белело в сгущающемся сумраке. Сидит, закрыв глаза.

– Так… – Кровник смотрел на компас. – Мы летели не больше пяти минут на северо-восток… а то и меньше… Это сюда… сейчас мы…

Он нарисовал на карте пилота невидимый овал, а в свою уверенно ткнул указательным пальцем:

– Мы где-то здесь… Вот тут железка…

Он быстро водил по карте своим обкусанным ногтем.

– Вот здесь она вдоль реки идет… Если вверх по течению – поселок и лесопилка… Так… Вниз по течению…

Он пристально всматривался в карту.

– Так, вниз еще одна лесопилка…

Они встали с колен и стали складывать карты по линиям сгибов. Кровник приблизился к Луцику и Сахно вплотную.

– Идем туда, где река пересекается с железной дорогой, – сказал он еле слышно. – В пять сорок пять там проходит поезд. Нам нужно быть там в пять сорок максимум. А лучше в пять тридцать. Идем всю ночь. В восемь – самое позднее в девять утра нужно выйти на связь.

И уже громче:

– Все! Выходим!

Саморядов открыл глаза.

– Зема!.. – позвал он, – Петяня!..

– Я здесь, – глухо сказал Луцик и присел рядом с ним, – Здесь я, Леха…

Кровник взял ребенка за теплую узкую ладонь, и они тоже подошли на пару шагов ближе.

– Дай гранату Петяня… Посижу тут… Подумаю… Подожду тут кое-кого, кому ночь мать родная…

Луцик молча, стал отстегивать гранату с пояса. Саморядов вытащил из кобуры пистолет и положил на живот. Он посмотрел на мальчишку, на Сахно, на Кровника. Приподнял угол рта:

– А что, командир… кровососы есть, а я думал, брешут. А они есть. Даже подписку дал о неразглашении. Девкам не расскажешь…

Он принял гранату из рук Луцика и положил ее к пистолету, на живот.

– А если правда, что они есть, то может и правда, что они живут вечно? А? Командир? Вот же живут люди!..

– Не люди… – помедлив, сказал Кровник. – От солнца дохнут, где же вечно?

– А без солнца? – Саморядов, не отпуская, крепко держал руку Луцика. – А? Командир?

– От пули в башку точно дохнут.

– А если в них не стрелять?

– Не знаю… – сказал Кровник. – Неизвестно. Проверить нельзя…

– Никто не проверял… – покачал головой Саморядов и вдруг всхлипнул. Луцик опустил голову.

Саморядов крепко схватил его за плечи.

– Все, – Саморядов шумно задышал, – Все! Иди, брат… Пора! Идите!

Луцик нехотя встал с колена.

– Прости, Леха, – он медленно пятился, словно не решаясь повернуться к сидящему у дерева спиной. – Прощай.

– Прощаю… и ты меня прости.

– Конечно… – Луцик остановился и поднял руку. – До встречи, братка. Увидимся.

Саморядов слабо улыбнулся:

– Это точно…

Кровник протянул ему руку. Саморядов крепко сжал его кисть.

– Прощай, командир.

– Прощай, Леха. Прости.

Сахно тоже обменялся с ним рукопожатием. Протянул ему фонарик. Саморядов отрицательно покачал головой.

– Все, – прошептал он, – Все! Идите!

Кровник сунул кейс Сахно.

Крепче ухватил детскую руку.

– Бегом марш! – сказал он.

И наступила настоящая ночь.

Их четверо в этом лесу.

Четыре неясные фигуры во мраке.

Бредущие без дороги – напрямик.

В этом ночном лесу, пахнущем хвоей.

Километров пять назад еще можно было уловить слабый запах дыма, но сейчас и он пропал.

Тишина. Хвоя гасит звук шагов до шепота.

Они могли бы ориентироваться по звездам, как их пращуры, древние охотники. Могли бы идти на яркую звезду где-то под куполом мира. Но звезды там – за густым слоем кучевых облаков, оккупировавших тропосферу. Возможно, где-то там, за облаками, есть даже луна.

Там. Но не здесь.

Здесь тьма, шорох шагов и дыхание.

Они не видят звезд. Они почти не видят пути. Переставляют ноги как роботы: правой, левой, правой, левой.

Временами, когда они спускаются в низины, можно просто идти с закрытыми глазами и спать – все равно ничего не видно.

Они смотрят на шайтан-машинку, мерцающую во мраке бледными черточками.

Компас.

Кейс несут по очереди, по полчаса. Считай, тащат с собой двадцати четырех килограммовую гирю. И ребенка.

Кровник зажал его сухую ладошку в своем кулаке, не отпускает ни на секунду. А тот – сопит молча в две дырочки. Идет, не отстает. Топает кедами. Хорошо хоть не ноет.

Кровник смотрит на свои «командирские»: до полуночи еще четверть часа.

– Стой, – вполголоса, – Отдых пять минут.

Все плюхаются на землю. Сидят, молча вытянув ноги – уже три часа в пути.

– Как они нас… – говорит из темноты Луцик. Кровник еле видит его лицо, проступающее слабым пятномю – Лихо… Двадцать девятый «Миг». Бах – две вертушки нету. Двадцать человек народу. Сука… У них даже «Миги» есть. Я дурею, как они устроились…

Сахно шмыгнул носом. Мальчишка сидел тихо – как мышка.

– Ну… – Кровник вдруг прислушался. Шевельнул ухом куда-то за спину. Потом продолжил:

– Вот я пытаюсь представить себе ситуацию, что у какого-то упыря есть «Миг-29», и что он прилетел на нем сюда, выстрелил ракетой в две воздушные цели, и (!) – Кровник поднял палец, – И в обе попал.

– А че? – спросил Луцик. – Это ж «Миг»!

Сахно шмыгнул носом.

– «Миг»? – Кровник посмотрел на часы. – Это, поверь, – просто быстро летающая и хорошо вооруженная хреновина с дядькой за рулем. Он сам по себе…

Кровник нарисовал в воздухе какую-то неразличимую сейчас геометрическую фигуру:

– Он… ну как сказать? Его же ведут с командного пункта постоянно от взлета до самой цели, понимаешь? А цели секут с радиолокационных станций. А станции натыканы по всей стране, через каждые пятьсот километров, понятно? – спросил Кровник куда-то в ту сторону, где сидел Луцик: он ожидал, что зрение понемногу будет адаптироваться, но за последнюю минуту, кажется, стало еще темнее.

– Поэтому прилететь куда-то на «Миг-29» и что-то сбить просто так не получится, – продолжил Кровник. – Хоть два будет у них «Мига», хоть три… Без системы обнаружения, системы связи, системы оповещения – они бесполезны, понимаешь?

Кровник еще раз быстро глянул на часы.

– Так это что они? – спросил Луцик. – Нашими станциями пользуются?

Кровник промолчал.

– А, командир? – спросил Луцик. – Нашими?

– А сам как думаешь? – Кровник говорил на голос: ну никак в этой тьме не различишь человека.

– Ох… – сказал Луцик. – Лучше бы я этого не знал…

– А самолеты думаешь чьи? – это Сахно.

– Блин… – сказал Луцик. – Зачем я спросил? На хера мне это надо было?

Кровник лег на спину и потянулся всем телом. Тихо хрустнуло в позвоночнике и еще тише в пояснице.

– Не пойму я, – после некоторого молчания подал голос Луцик. – Они же мертвяки… Дома они не строят. Хлеб не выращивают. Музыку не слушают… Чего им это все? Зачем?

– Крооовушку им надобнооо! – кривляясь, прогундосил голосом мультипликационной бабы-яги Сахно. – Кровушка им наша слаще меда упырям-тооо!..

– И все? – спросил Луцик, – Это ж просто кровь, ее полным-полно…

– Просто кровь? – Кровник покачал головой, – Обезьяна! Вот если все так будут думать, как ты, тогда они нас точно со свету сживут. Сгонят в хлева, посадят перед теликами и будут кормить комбикормом как свиней, чтоб себя позабыли да быстрее вес набирали…

– Просто кровь? – Кровник еще раз покачал головой, – «Кровь» это не «просто». Как минимум у них самих ее нет… И получается, что это самое главное, что есть у нас. Есть в нас. Поэтому мы им сукам нужны. А вот они нам на хер не нужны.

– А если они на хер нам не нужны, зачем мы их сделали? – спросил Сахно.

– А что, правда, товарищ капитан, что мы их сами… – вполголоса Луцик из темноты. – Что раньше их не было… Что они только выдуманные были… И мы их сами… Да?

Кровник поднес левое запястье к глазам и внимательно посмотрел на положение стрелок.

– Да, – сказал он, вставая, – Подъем! У кого груз?

– У меня, – голос Сахно.

– Вперед!

Четыре неясные фигуры во тьме.

Бредущие без дороги – напрямик.

Через этот лес со старыми высокими деревьями.

Ночной лес, пахнущий хвоей.

Костя Кровник рос в местах, где такого понятия, как «лес», не существовало.

Был маленький пыльный город. Горизонт, изломанный терриконами шахт и истыканный трубами заводов.

Один из этих заводов – металлургический – стоял совсем близко, на огромной подковообразной горе.

Летом, по ночам, Костя забирался на крышу своей пятиэтажки и смотрел: в паутине железнодорожных путей, пышущий паром и дымом, завод казался еще одним городом, стоящим совсем рядом. Железным Городом, пустившим свои стальные корни в толщу горы, подножие которой куталось в тумане. Косте казалось, что это мираж. Что сквозь дыру во времени и пространстве он видит город из далекого будущего. Или из прошлого. Или совсем из другого мира, с другой планеты. Костя несколько раз пробирался туда. Представлял себя засекреченным разведчиком, заброшенным сюда из будущего. Или с другой планеты. Стрелял из воображаемой лазерной винтовки в локомотивы, тянувшие за собой огромные чугунные ванны, полные раскаленного жидкого металла. Бродил в ущельях между его громадными цехами, настолько глубоких, что бурые кучи снега лежали там до середины мая. Зажав уши, с восторгом смотрел на то, как циркулярные пилы диаметром с чертово колесо режут, словно масло, рельсы, швеллеры и двутавры. И как от этого снопы искр взлетают под самый потолок. Он ходил в «мартен» и смотрел на не помещающиеся в воображение мартеновские печи, в которых зрел чугун. Видел, как на блюминге черные закопченные клети с немецкими орлами катают своими валками, словно пластилин, прямоугольные «блюмсы», каждый – размером с автобус. Он видел маленькие фигурки людей в струящемся воздухе цехов. Он представлял себе, что они – жители этого огромного города на горе. Странные, закопченные, насквозь прокаленные люди. Они живут почти вечно и мрут только от ржавчины. Ему хотелось заблудиться здесь и стать одним из них. Но всегда нужно было идти домой.

Летом воздух в городе пах графитом, перегоревшими лампочками и газировкой. Когда ночью из огромных ковшей выливали раскаленный шлак – в городе становилось светло как днем. В небе разливалось малиновое зарево, словно где-то за горизонтом взрывалась атомная бомба. Костя видел ядерный взрыв по цветному телевизору. Ему было с чем сравнивать.

Многие мужики в городе ходили с накрашенными глазами – совсем как бабы. Это были шахтеры. Угольная пыль въедалась в их веки и не вымывалась годами. Когда они напивались, то смотрелись жутковато с этими своими пьяными, по-блядски крашенными пустыми гляделками.

За металлургическим заводом, в поселке Северный, жили цыгане.

По слухам, там был копровой цех, где переплавляли старое оружие. Кто-то клялся, что своими глазами видел там танки и целую гору гильз. Ребята из соседнего двора как-то поехали туда на велосипедах большой шумной компанией. Вернулись они вечером на троллейбусе с фингалами и без велосипедов. Больше никто из их района к поселку Северный не приближался.

Однажды Костя выпросил у родителей фотоаппарат и целых три месяца ходил в фотокружок при Дворце пионеров. Там он познакомился с выдержкой, экспозицией, и Вовой. Вова был толстым важным очкариком и жил неподалеку от Северного. Он по большому секрету рассказывал, что у его отца есть ружье. И что ружье это не для охоты.

– А для чиво? – спрашивал шепотом Костя.

Вова рассказывал, что папа боится. Боится за Вову и его сестер Катьку и Людку.

– А чиво боится? – округлив глаза, шептал Костя Кровник.

Вова рассказывал, что цыгане воруют детей. Они прячут детей в подвале, а наутро не найдешь там никого. Ночью приходит Черный Барон – Душекрад Смертеев. Бледный, страшный, в черной рубахе, черных штанах и черных сапогах. А зубы у него как шприцы. Пройдет он сквозь стену – и выпьет всю кровь из ребенка. А потом, насосавшись крови, сидит там, разбухший, до утра, пошевелиться не может. Как услышит петухов – превращается в здоровенного глиста и уползает обратно в стену. А не станут цыгане детей ему таскать, он тогда из них всю их цыганскую кровь выпьет.

После занятий Костя, обмирая сердцем и оглядываясь по сторонам, почти добежал до остановки. В троллейбусе он жался поближе к кондуктору. Та даже начала хмуриться и крепко держала свою кондукторскую сумочку с мелочью обеими руками.

Вечером Костя не выдержал и рассказал все маме.

Мама рассмеялась.

– Что еще за глупости? – сказала она, улыбаясь, – Кто это тебе наплел?

Костя сказал, что это большая тайна.

– Хорошо, – сказала мама серьезно. – Раз тайна, значит, не говори. Но можно я тебе вопрос задам? Всего один?

Костя нахмурился.

– Всего один, – сказала мама. – А ты, если не захочешь, не отвечай. Идет?

Костя, подумав, кивнул.

– Скажи, Костя, – мама присела на диван и легонько похлопала ладошкой рядом с собой. – Скажи, сынок, тебе нравится твоя страна?

Костя смотрел на маму.

– Конечно! – сказал он. – Конечно нравится!

– А можно еще один вопрос?

– Можно, – кивнул Костя.

– А чем она тебе нравится?

– Ну ты что, мама?! – удивленно вскочил Костя. – Мы же самая лучшая страна на свете! Мы же освободили людей! Мы же победили Гитлера! Мы же помогаем всем хорошим людям в мире!

– Правильно, – сказала мама, – И нас боятся все наши враги, так?

– Да! Потому что мы сильные!

– Правильно! – сказала мама. – Мы никому не дадим напасть на себя, верно? Мы умеем защищаться, так ведь?

– Да! – сказал Костя, – Умеем!

– Так вот, сынок, неужели ты думаешь, что наша страна даст своих в обиду? – мягко спросила мама, глядя на Костю.

– Нет… – покачал он головой, – не даст…

– Правильно Костя, – мама погладила его по голове. – Потому что наша страна умеет защищать себя не только от внешних врагов, но и от внутренних. Не только снаружи, но и внутри – понимаешь, Костя?

Костя задумчиво кивнул.

– Думаешь, дала бы наша страна какому-то барону воровать своих детей и пить из них кровь? Да мы Гитлеру по шее надавали, а тут какой-то глист!

Костя засмеялся облегченно.

– И еще, – сказала мама. – Если бы пропадали дети, в газетах бы об этом точно написали. И по радио сообщили. А в газетах об этом пишут? По радио сообщают?

Костя, улыбаясь, отрицательно покачал головой.

– Так что все это выдумки, сынок. Все это сказки…

Спать он лег с легким сердцем. А фотокружок скоро бросил.

Их соседкой по площадке была Тетя Лошадь. Так ее называли все во дворе. Хотя Косте она даже нравилась.

Высокая статная женщина, всегда очень строго одетая. Звали ее Ириной Александровной.

Когда-то она была завучем в школе и преподавала английский. Однажды она заметила, что повариха в школьной столовой что-то подсыпала ей в еду. Ирина Александровна сделала вид, что ест, – и как только повариха отвернулась – высыпала содержимое тарелки в урну. Она стала наблюдать за поварихой внимательнее и пришла в ужас: та подсыпала ей что-то в еду каждый день! Очень скоро Ирина Александровна все поняла! Повариха – инопланетянка!

К пятнице она обнаружила, что все работники столовой – инопланетяне. Она долго колебалась, но решилась-таки рассказать об этом директору. Тот серьезно выслушал ее, пообещал разобраться и похвалил за наблюдательность. Еще через неделю она заметила, как замолкают при ее появлении в учительской коллеги-преподаватели. Она пошла к директору. Прошла мимо пустого места секретарши и вошла в его кабинет. Директор стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на школьный двор. Он обернулся на звук открываемой двери и улыбнулся. Ирину Александровну обожгла страшная мысль! Она все поняла: все в этой школе инопланетяне!

Костя Кровник с интересом смотрел на Тетю Лошадь когда та заходила к ним в гости.

Тетя Лошадь всюду ходила с небольшим дорожным чемоданом. Там лежали ее одежда и еда. Всю одежду, которая не поместилась в чемодан, Ирина Александровна выкинула. Потому что когда ее нет дома, туда проникают Они и облучают все радиацией из радиационных пистолетов. Ирина Александровна рассказывала маме, что Они прожигают ей голову невидимым лазером, и тогда она слышит их смех.

Костя с восторгом смотрел на Ирину Александровну: она была по-настоящему чокнутой теткой.

Она почти ничего не готовила и, соответственно, почти ничего не ела. И только пила из крохотной бутылочки, которую носила в этом своем чемодане. Его мама была единственным человеком, с которым Тетя Лошадь общалась и из рук которого принимала пищу: иногда соседку звали на яблочный пирог или на вареники с вишнями. Вишни и яблоки везли из деревни, от бабушки. Редкие мамины вареники и пирог – пожалуй, единственная трапеза, которую она разделяла с кем-то еще. Мама дружила с ней с детства, а до этого дружили их матери.

Но и маме, как случайно выяснилось, Тетя Лошадь доверяла не до конца. Однажды они угостили ее банкой клубничного варенья. Вечером Костя увидел, как Ирина Александровна выбрасывает подаренное варенье в мусоропровод. Костя давился смехом, стоя за углом: ну все! Он и мама тоже инопланетяне!

Потом бежал рассказывать другу Сашке Осипову об ее очередной выходке.

Все детство лет до тринадцати они с Осипом искали Красную Пленку. Все пацаны в их дворе искали Красную Пленку. Все знакомые мальчишки в его городе, в пионерлагере, на море и у бабушки в деревне – все искали Красную Пленку.

Каждый знает: если Красную Пленку зарядить в фотоаппарат и сфотографировать человека, то на фотографии он получится голым! Красная Пленка просвечивает одежду! Каждый мальчишка в стране хотел достать такую пленку. Каждый мальчишка в стране знал, кого он хочет сфотографировать.

Как-то по секрету Осипу рассказали, что в аптеках принимают сигаретный пепел. Трехлитровка – сто рублей новыми. Из такого пепла потом делают лекарства от рака. Они с Осипом стали курить не в затяг по две пачки в день, аккуратно стряхивая рябой истлевший табак в широкое горлышко. К середине лета набрали полбанки. Сидели, дымя на сухом дереве в старом парке, и мечтали о подержанном мотоцикле, на который должно было хватить сданных в сентябре денег. Они закрывали трехлитровку тугой полиэтиленовой крышкой и прятали ее на заброшенной танцплощадке. Потом шли на пруды. Рыба, выловленная в этих прудах, пахла заводом. Костя и Осип прятались на каменистом берегу за камышами и смотрели на купающихся взрослых девок. Они ждали, когда те выпрыгнут из купальников и начнут носиться по берегу голые, тряся сиськами и бесстыже танцуя под запрещенную музыку из транзистора. Все пацаны из их двора видели это зрелище. Все рассказывали это в подробностях, сидя в беседке с торчащими пиписками и прижимая к груди невидимые арбузы. Осип и Костя ходили на пруды каждый день. Но девки не спешили врубать транзистор на полную катушку. Не сбрасывали с себя разноцветные трусы и лифчики. Не бегали голые по берегу.

К концу августа Костя и Осип стали догадываться что, скорее всего в этой жизни подобного зрелища они не увидят. Потом началась школа.

К середине сентября банка с пеплом была полной. Они аккуратно – стараясь не трясти, чтобы пепел не дал усадку – донесли ее через весь город до центральной аптеки. Они взошли по ступеням на крыльцо. Испытывая невероятное волнение, Костя немного обогнал Осипа и распахнул перед ним стеклянную дверь. Лицо Осипа сияло, возвещая, что его обладатель явно испытывает схожие чувства. Они вошли в огромное, сверкающее, стерильное помещение. Женщина в белом халате, стоявшая за длинным стеклянным прилавком смотрела на них поверх очков. Они пошли в ее сторону. Осип повернул свое сияющее лицо, открыл рот – и вдруг Костя увидел, как на его лице проступает ужас. Он все понял. Он дернулся к трехлитровке, но было уже поздно – банка выскользнула из рук Сани Осипова и, долетев до пола, взорвалась, выпустив облако серой пыли. Тетка смотрела на них огромными глазами. Она открыла рот и сразу же захлопнула его.

– Что же вы стоите! – в ужасе закричал тетке Осип, – Дайте же нам скорее чистый совок! Тут же три литра сигаретного пепла!!!

– Что??? – сказала тетка, словно задыхаясь. – Что-что-что???

Она икнула и схватилась за сердце.

В аптеку вошел, громко сопя, толстяк в белой фетровой шляпе. Костя бросился ему навстречу.

– Стойте! – чуть не рыдая, замахал руками он, – Дяденька, стойте! Здесь лекарство рассыпалось от рака!

Толстяк остановился, глядя на него выпученными глазами.

– Что? – прогудел он слоновьим голосом. – Что-что-что???

– Мужчина!!! – завопила вдруг тетка в белом халате. – Держите хулиганов!

Мужик засопел и медленно побежал на Костю, нелепо размахивая толстыми руками.

– Нет! – возмущенно закричал Костя. – Это не…

Они бежали до самого парка и потом еще долго петляли по оврагам.

Мама смеялась до слез. Так, что даже соседи сверху звонили узнать, не случилось ли чего.

– Ох!.. – даже спустя много лет вспоминая эту историю, мама не выдерживала и начинала давиться смехом. – Ох, Костя! Горе ты мое луковое!.. Кто ж вас на это надоумил!

Сашку Осипова отец за курение лупил ремнем по голой заднице, зажав оную меж коленей. Костя пообещал родителям, что он-то точно никогда курить не будет.

Все вокруг стало гораздо четче. Словно добавили резкости и контраста. Можно различить Сахно, быстро идущего чуть левее и Луцика с кейсом впереди. Кровник поднимает голову: далекое ночное, осеннее небо. Облаков нет. Чей-то спутник мерцает на орбите крошечным кусочком фольги. Наш? Их?

Они проходят примерно километр. Вдруг Луцик плавно и бесшумно ставит кейс на землю. Он замирает как вкопанный. Держа палец на предохранителе, Кровник, не шевелясь, смотрит на него.

Луцик целится. Целится куда-то вперед. Куда-то в просвет между стволами. В пятнистую мглу. Кровник напрягает глаза: там разве что-то есть? Он всматривается. Что это? Стена? Или что-то похожее на стену? Или…

Кровник хмурится: там что-то блестит что ли?

Он перестает дышать. Он вслушивается. Щелчок?

Вот! Еще раз!!!

Щелчок?

Или что это?

Он громко тянет носом воздух и убирает палец с предохранителя. Сахно удивленно смотрит на командира: Кровник улыбается.

– Лягушки! – громким шепотом говорит он. – Во сне квакают!..

Они выбредают к небольшому, гладкому как зеркало озеру. Кровник быстро сверяется с картой – есть такое. Идут шагом по берегу какое-то время, отражаясь в нем вверх ногами вместе со звездами, деревьями и даже с каким-то другим спутником, хотя может быть и с тем же самым…

Мальчишка, широко раскрыв глаза, смотрит на противоположный берег. На застывшую воду, похожую на черную лакированную сталь. Ходили тут когда-нибудь люди? А нелюди?

Внезапно – тихий всплеск – и круги расходятся по воде.

– Русалки балуются… – негромко Луцик.

Сахно смотрит в сторону озера.

– Русалками утопленницы становятся, – говорит он.

– Неа… – Луцик качает головой. – Они сразу такие рождаются.

– Ну конечно! – говорит Сахно. – Из икры что ли?

Луцик пожимает плечами. Он чуть замедляет ход и протягивает кейс Кровнику:

– Товарищ капитан, ваша очередь…

Ребенка ведет Сахно. Он смотрит на мальчишку сверху вниз.

– С бойцом что будем делать? – спрашивает он. – С сыном полка?

– Утром в первой же деревне кому-нибудь сунем. Или просто оставим на лесопилке. Главное, до людей довести… Там разберемся. У тебя другое предложение?

Сахно отрицательно мотает головой.

Кровник бросает взгляд через плечо: берег заканчивается. Озеро остается у них за спиной.

Лес надвигается. Они снова входят в него. Просачиваются в чащу меж стволов.

Несколько секунд – и водная гладь скрылась за деревьями. Как и не было ее.

– Товарищ капитан, они сейчас за нами по следу нашему идут? – спрашивает Луцик.

– Не исключаю такой возможности, товарищ рядовой.

– А они как? – Луцик, поравнявшись с Кровником, начинает идти в одной с ним скорости, – Они, что прям, чувствуют наш запах? Или у них приборы?

– У них много чего. До конца никто не знает, чего у них там есть.

– Да все все знают! – говорит Луцик. – Просто вы рассказывать не хотите…

– Вот как? – Кровник качает головой. – Прямо все и все? И вы, мужчина, значит тоже?

Сахно хмыкнул.

Луцик замолчал. Но надолго его не хватило:

– Я вот слышал это все из-за того, что ученые мертвеца какого-то оживили во время опытов… Что после этого они появились. От того первого мертвяка пошли. И поэтому они не живые, а как бы ожившие…

– Ох ты… – Кровник качает головой. – Просит он рассказать… Ты сам расскажешь – мало не покажется… Я аж заслушался. Чьи ученые? Наши?

Луцик молчит. Обиделся? Или думает?

– Ну-ну… – говорит Кровник. – Я слушаю вас, мужчина.

– Ну, наши. Не так что ли, товарищ капитан? – Луцик смотрит на него. – Геологи как-то в районе Тунгуски подстрелили оленя. А оленю пофигу. Идет себе дальше. Они в него зарядов двадцать всадили, а он все равно от них ушел. А потом там мох красный нашли. Оленей, которые этот мох ели, убить было никак нельзя. Поймали такого оленя и отвезли в Москву ученым. Те его разрезали – а он все равно шевелится. Они его зашили – он дальше себе живет. Ничего не поняли. Стали тем мхом разных животных кормить. И одна свинья родила какого-то мутанта. Без половых органов. Размножать его не получится. Тогда они подождали, пока подходящий человек умер, и вшили ему сердце от этого мутанта. Сначала они подумали, что эксперимент провалился. Потому что мужик у них, считай, прямо на столе умер. Они его минут двадцать реанимировать пытались. А ночью в морге, стал кто-то из холодильника стучаться… Ну они…

– И где же все это происходило? – перебил Луцика Сахно.

– В лаборатории, – ответил тот.

– В какой лаборатории? – спросил Сахно.

– В секретной.

Сахно фыркнул.

– Вот ты балбес! – сказал он. – Какие олени? Какой мох? Эксперименты были по личному указанию Сталина! Эти пердуны старые из ЦК, думали всех перехитрят. Думали, будут жить вечно… Так обнаглели, что Ленина даже закапывать не стали – ждали, что со дня на день придут ученые и сделают Владимиру Ильичу укольчик, от которого он сей же час вскочит и будет новей чем прежде… дырок под ордена навертели, лозунг придумали: Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить.

Кровник тихо засмеялся.

– Так что да… – кивнул Сахно. – Мертвяков они оживлять стопудово пытались. И что? Теперь всех, кто этим занимался, учеными называть? У нас за поселком в девятиэтаге жил один чудила. Дурковатый такой, под два метра ростом… Кошкин Доктор звали. Он по городу ходил и дохлых кошек собирал. А дома играл с ними в больничку. Раскладывал их по всей квартире в обувных коробках, надевал белый халат и лечил… Уколы им ржавыми шприцами делал, стетоскопом «слушал», капельницы в них втыкал… Прикинь, какой штын в подъезде?

Кровник вскинул вверх правый кулак. Остановились. Навострили уши.

– Послышалось. Вперед!

Пошли дальше.

– Леха Саморядов рассказывал, – говорит Луцик. – У него, у бабушки, рядом с ее деревней была еще одна деревня. Безымянка. И все там в этой деревне всегда не слава богу… После взрыва в Чернобыле у них в той Безымянке все белые козы сдохли. А черные выжили. И главное никто не знает почему. Козы там с тех пор дают черное молоко…

Кровник различает легкую сизую дымку над землей. Туман. Он смотрит на часы. Ночь перевалила за середину.

– Там, в этой Безымянке, жил один пацан и любил одну девчонку. И был он где-то классе в девятом. А она на него не обращала внимания, а потом раз – и умерла. Ее отнесли на кладбище, похоронили, дело забылось. Ну, он пришел на кладбище ночью, вырыл ее, притащил к себе в сарай, отмыл и говорит: «Вот видишь, когда ты была живая, ты смотрела на других мальчиков, а на меня не смотрела. А вот когда умерла, я один смотрю и люблю тебя». И стал с ней жить. Стал с ней жить, и у них родилось трое детей. Она мертвая была, и дети у них были полумертвые. Они стали подрастать, выползать по ночам на улицу и нападать на мелкий скот. Он видит, что уже опасно – не то получается. Он тогда вырыл могилу, положил жену свою, зарубил детей, сверху засыпал землей и понял, что живым надо жить с живыми, а с мертвыми жить нельзя…

Кровник шел, глядя себе под ноги.

– А вы как думаете, товарищ капитан? – спросил Луцик.

– Я??? – он так глянул на Луцика, что тот отшатнулся: показалось, будто капитан даст ему сейчас в морду, – Что думаю я? Я не хочу о них думать. Но когда мне приходится это делать, я вспоминаю своего доблестного командира гвардии подполковника Черного. Я с этим человеком десять лет ходил под пулями в Афгане. Он любого из нас прикрыл бы своей грудью, если потребовалось бы. И каждый из нас сделал бы для него тоже самое. Он как отец нам родной был. Батя – и все тут… Батяня наш… Так вот, гвардии подполковник Черный говорил: кровосос – он как снеговик. Понимаешь? Снеговиков человек лепит, и с кровососами, считай, та же история. Снеговик мог бы жить тыщу лет, но он гибнет от солнца. С кровососами сами видели, что на солнце творится. Так, что… Что бы они там о себе ни думали, для меня они – просто охеренно борзые снеговики, понятно?

Кровник нахмурился.

– Стой! – скомандовал он.

Остановились. Прислушались.

– Не сопи! – бросил Кровник раздраженно.

Сахно перестал дышать.

Кровник поднял палец вверх и погрозил небу:

– Вертушки!

У Луцика задрожали ноздри. Он зажмурился.

– Точно! – прошептал, распахнув глаза после продолжительной паузы. – Две!

Рокот. Едва различимый. Где-то на грани слышимости.

– Нас ищут! – это Сахно. Блестит расширившимися зрачками.

– Вряд ли, – Кровник покачал головой, – Хотя…

Рокот стал чуть громче. Потом начал удаляться.

– Так… – сказал Кровник. – Как я и думал, они не тупые. Они знают, что кроме как к железной дороге нам идти некуда. Они будут нас там ждать. Я бы на их месте нас там ждал…

Кровник смотрит на Луцика, на Сахно, на кейс в своей руке.

– Еще час идем вместе, потом выпускаем вперед дозорного, – говорит Кровник, – Бегом, марш!

Несколько секунд их темные фигуры мелькают среди стволов.

Потом исчезают и они.

Когда Косте было четырнадцать – вышел фильм «Вий». Знакомый пацан ездил с родителями в Москву и видел его там в кинотеатре. Он рассказывал такие ужасы, что у всех волосы шевелились. Как-то весной «Вий» на неделю привезли и в их город. Осип и Костя, сбежав с физкультуры, поехали на троллейбусе в центр города, к новому кинотеатру «Мир». Они упросили какого-то алкаша купить им два билета на вечерний сеанс.

Родители не пустили Костю в кино посреди недели. Они пообещали сводить его на «Вий» в субботу. Костя неохотно согласился.

Осип прибежал к нему за сорок минут до сеанса, уже в сумерках. Позвонил в дверь.

– Давай билет! – громким шепотом потребовал он, стоя на пороге.

Костя достал с полки «Шерлока Холмса». Билет лежал между сотой и сто первой страницами.

Осип пошел в кино с каким-то знакомым. Костя лежал, смотрел в потолок и завидовал. В час ночи он уснул и продолжал завидовать Осипу даже во сне.

Утром Саня не пришел в школу. На большой перемене Костя услышал, что Осип в больнице. Он побежал на угол и позвонил другу домой.

– Он болеет, – сказала бабушка Осипа и положила трубку: она не очень любила Костю.

Перед последним уроком он узнал и вовсе шокирующую новость: ночью в парке убили десятиклассницу Людочку Кривицкую.

– Что??? – Костя Кровник остолбенел.

Людочка Кривицкая была самой красивой девушкой школы. Она была юна и прекрасна и, кажется, всю жизнь занималась художественной гимнастикой. Окруженная стайкой таких же красавиц-подружек, она посещала все танцплощадки города, но никто не приглашал ее танцевать. Самоубийц не было. Старшему брату Людочки Кривицкой было тогда двадцать пять. Он ходил в клешах, с рыжими патлами до плеч и выкидухой в кармане. Никто никогда не видел, чтобы он улыбался.

Все звали его Серега Крива. При знакомстве он запросто мог дать человеку в бубен. Это означало, что новый знакомый Криве не понравился. А еще у него было около тридцати-сорока друзей, выглядевших и ведущих себя так же, как и он сам.

Людочка не походила на родственника ни внешне, ни внутренне: она была прекрасна, как ангел. В отличие от брата, она много и с удовольствием смеялась. Костя влюбился в нее еще в первом классе, на самой первой линейке по поводу самого первого звонка. Он – всегда тайком – смотрел на нее, испытывая странную радостную печаль.

Людочка убита. Не только Костя – вся школа в шоке.

Несколько зареванных девичьих лиц, испуганные преподаватели, десятки порхающих между рядами записочек и нервный вибрирующий шепот на задних партах – в этот день последний урок у первой смены прошел очень скомкано.

Звонок – и все ринулись во двор. Врать и слушать восторженное вранье.

Говорят, ее зарезали. Еще ее изнасиловали.

Не зарезали и не изнасиловали. Ее задушили специальной удавкой.

Нет, говорят, ее задушили леской, а потом собаки ее покусали.

Покусали??? Как покусали???

Зубами покусали! Ее потом собакам кинули!

Да не кинули! Они ее уже мертвую нашли и грызть стали!..

Костя, ошалев от полученной информации, пошел домой. Перепрыгивая через три ступеньки, он взлетел на свой этаж и, не разуваясь, схватил телефон. Трубку взяла мама Осипа. Она сказала, что ее сын отравился и сейчас лежит в больнице, в изоляторе. Что всю ночь ему было плохо, что скорая поставила ему капельницу и увезла в инфекцию.

Костя бегал к городской больнице и лазил на цветущие яблони, заглядывая в окна второго этажа, но Саню так и не увидел.

На обратном пути, за домом, Костя встретил Миху Слона и Зуба. Они, разломав старый аккумулятор, выковыривали пластины свинца, плавили его в консервной банке и отливали кастеты, сделав формы прямо в мокром песке. Они лениво поведали, что к Осиповым приходила милиция. А еще час назад заявился Крива со своими друзьями и тоже спрашивал про Саню. Костя, холодея, узнал, что Крива, расспрашивал и про друзей Осипа. Озираясь, он добрел до своего подъезда, а потом до глубокой ночи осторожно выглядывал во двор.

Утром он взял мамино зеркальце и, взобравшись на гаражи, стал пускать солнечных зайчиков в окна Саниной квартиры. Он увидел, как дрогнула занавеска. Потом он увидел Осипа. Тот приложил невидимую телефонную трубку к уху и несколько раз крутанул пальцем невидимый диск. Костя спрыгнул с гаража и побежал к себе домой. Он влетел в пустую квартиру, захлопнул за собой дверь и тут же зазвонил телефон на тумбочке.

– Алле?.. – насторожено сказал он в трубку.

Звонил Осип. Говорил, что родители ушли на работу, а бабушка на рынок. Звал к себе. Костя побежал – ходить в такой ситуации казалось ему нелепым. Осип открыл после условного стука, быстро захлопнул за ним дверь, защелкнул ее на два засова и цепочку.

Он был в пижаме, и от него пахло лекарствами. Осип испуганно улыбался.

– Ну, ты как? – спросил Костя.

– Нормально, – сказал Осип и вздрогнул: во входную дверь постучали.

Осип и Костя, выпучив глаза, смотрели друг на друга.

«Кто это???» – одними губами спросил Саня.

«А я знаю???» – ответил ему друг.

Стук повторился. На этот раз чуть громче. Осип на цыпочках прокрался к дверному глазку, но так и не решился в него посмотреть.

«Спроси кто!» – беззвучно артикулируя и размахивая руками, попросил Осип.

Костя отрицательно замотал головой: нет!

В дверь постучали третий раз.

Осип молитвенно сложил руки.

Костя скривился, как от зубной боли, и схватился за свои волосы.

– Кто там? – вдруг громко спросил он, взяв какую-то неестественно высокую ноту.

– Сашу можно… Осипова?.. – незнакомый голос из-за двери.

Осип замахал руками и головой.

– А кто его спрашивает? – так же громко и так же неестественно высоко спросил Костя.

– Сергей.

– Какой Сергей?

– Кривицкий.

Осип побледнел. Он даже присел от ужаса. Он смотрел на Костю.

– А его нет… – неуверенно сказал Костя.

– Конечно, нет, – сказал Крива, – Пусть к двери подойдет. Поговорим.

Осип смотрел на Кровника.

– Я тут… – наконец сказал он в замочную скважину.

Костя услышал, как кто-то на лестничной площадке чиркнул спичкой. Через несколько секунд запахло куревом: Крива курил папиросу, там – за дверью.

– Ну? – сказал Крива, – Расскажи мне, что ты мусорам рассказывал… Что ты там видел…

Костя молчал, удивленно глядя на Осипа.

Осип тоже молчал, нахмурившись.

Оба они услышали, как Крива выдохнул дым и снова затянулся своей папиросой.

– Ты меня слышал? – зло сказал Крива. – Или уши прочистить?

Осип захлопал ресницами, переступил с ноги на ногу и засопел.

– Что рассказывать? – спросил он.

– Все рассказывай! Я за Людку порежу ломтями! Я тебе отвечаю – я любого порешу, ты понял меня? Она вчера в кино пошла. Говори, кого с ней видел? С кем она ушла? Говори! Ниче тебе не будет, отвечаю!

– Ладно… – сказал Осип.

Осип соврал отцу, что идет в кино с выдуманным другом Глебом и его выдуманными родителями.

На самом деле он пошел на «Вия» один. Он надеялся продать лишний билет и съесть мороженого в буфете. Это ему удалось. Билет он продал какому-то мужику, который без проблем провел его на этот вечерний сеанс. «Вий» оказался страшнючим кином про летающий гроб с покойницей и вурдалаков, бегающих по стенам. Осип, открыв рот, честно боялся до финальных титров. Пару раз ему было по-настоящему страшно.

– Чуть не усрался! – сказал он.

Позади Сани, на последнем ряду, в самом углу сидела парочка. Парень в темном пальто и девчонка в чем-то светлом. Они шептались и хихикали. Осип обернулся на них пару раз и вдруг понял что девушка – это Людочка Кривицкая.

– Как выглядел этот покойник? – глухо спросил Крива из-за двери, – Как он выглядел, этот ходячий труп? Этот не жилец на этом свете, когда я его встречу, я отвечаю – как он выглядел??!

Осип не рассмотрел его как следует. Он заметил, что этот парень положил ей руку на грудь, а она руку эту не убрала. Осип сказал, что они стали целоваться.

Крива заскрипел зубами за дверью.

– Как не рассмотрел??? – спросил он, – Какого цвета волосы? Лет ему сколько? Видел ты его раньше? Усы есть? Похож он на кого-нибудь?

Осип сказал что волосы у того были темные. Усов и бороды не заметил. Лет ему примерно как Криве. Раньше Саня его никогда не видел. Ни на кого вроде тот мужик похож не был.

– Хотя…

Осип невидяще смотрел в зеркало у вешалки.

– Че? – Спросил Крива в замочную скважину.

– Ну ты подумаешь, что я… – Осип выглядел смущенным. – Это…

– Блядь, говори уже!

– Мне показалось что он очень похож на этого…

Осип взялся за голову.

– Который в этом… как его…

Осип бешеным взглядом уставился на Костю сжимая свою черепушку.

– В «Разводе по-итальянски» снимался!!! – вдруг радостно воскликнул Осип взмахнув руками. – Этот!.. марче… марсе…

– Марчелло Мастроянни? – спросил Крива.

– Да! – так же радостно воскликнул Осип. – Да! Вылитый!

С площадки не доносилось ни звука.

Костя, скривившись, постучал себя пальцем по лбу.

– Я ж кино смотрел… – пробормотал Осип. – А не на него…

– Дальше. – сказала замочная скважина.

Когда включили свет, и все встали со своих мест, Саня вышел из кинотеатра и пошел за ними.

– Че ты за ними поперся? – спросил Крива. – А?

Осип покраснел.

– Я это… – сказал он и покраснел еще больше, – я думал, что они это…

– Понятно, – сухо сказал Крива. – Что дальше?

Людочка и мужчина свернули в парк и стали прогуливаться по ночным аллеям.

Осип, не дыша, следовал за ними по параллельной асфальтовой дорожке, усаженной акациями. Он шел и думал, что ему повезло. Что сейчас он увидит нечто затмевающее всех бегающих без купальников девок. Он увидит, как будут дрючить первую красавицу школы.

– Он что-нибудь говорил про себя? – спросила замочная скважина голосом Кривы. – Где работает? Где живет? Местный? В командировку приехал? Имя? Как она его называла?

– Никак не называла. Она просто говорила ему «ты».

Осип очень хотел в туалет и даже хотел слегка отстать, но так и не решился: в такой-то тишине его журчание будет слышно за километр. Поэтому он терпел и слушал неспешную беседу, доносившуюся до него из-за деревьев. Он слышал сонное ворчание ворон где-то рядом.

– Ты такой… Необычный молодой человек…

– Не такой уж и молодой…

– Ой, надо же!.. Он кокетничает!.. Ты кокетничаешь?

– Нет.

– Ты, наверное, милиционер, да? Или бандит?

– Не милиционер. И не бандит.

– Какие мы секретные!.. – сказала Людочка и вдруг хихикнула. – Ой! Я же поняла! Ты – шпион! Да?!

– А что, так заметно?

– Блииин! Я так и знала! – воскликнула Людочка, – Как интереснааа!.. А ты чей шпион? Наш?

Осип видел, как он покачал отрицательно головой. Лидочка зажала рот ладошкой:

– Немецкий???

– Нет.

– Ух ты!.. А чей? Английский?

– По правилам, – голос его Осип описал как тихий, но громкий, – если я скажу тебе об этом хоть слово, я…

Он сказал что-то ей на ушко.

– Хо-хо! – притворно испугалась Лидочка. – Как страшнооо!.. Так чей шпион ты?

Она взяла его под руку но, не пройдя и трех шагов, они остановились.

Осип вдруг понял, что они прошли почти весь парк насквозь и находятся рядом с городским бомбоубежищем. Совсем недалеко от входа. «Сейчас он ей впердолит!» – взволновано подумал Осип.

– Я разведчик, – сказал кавалер Людочки.

– Американский?

– Нет.

– О! Поняла! Японский!

– Нет. Я не принадлежу к разведке ни одной из перечисленных тобой стран.

– Да? А из какой тогда ты?

– Не из какой.

– В смысле?

– Ни из какой. Такой страны нет.

Осип говорит, что Людочка на пару секунд замолчала.

– Фу, дурак! – воскликнула она и хлопнула его по рукаву. – Пойдем?

– Нет, – сказал он.

Осип говорит, что это было похоже на взрыв – огромная стая ворон, устроившаяся на ночлег, сорвалась с деревьев, вереща во всю силу своих голосовых связок. Вороны вопили как полоумные, с перепугу сталкиваясь в воздухе и гадя на лету. Осип слышал, как сотни их крыльев режут воздух, и как где-то рядом шмякается на асфальт их помет, падая с высоты. Но не это испугало его.

А он испугался.

Так – что по ляжкам потекло горячее.

Людочка кричала. Кричала там – в этой темноте. И Осипу казалось, что ее крик мечется среди деревьев, искажаясь. Словно кто-то воет, передразнивая ее. А потом – почти сразу – она начала хрипеть. И Осип услышал странные звуки.

– Что за звуки? – спросил голос из замочной скважины.

– Звуки… – повторил Осип. – Странные звуки…

– Как что? – Косте казалось, что слова даются Криве с трудом. – Звуки похожие на что?

Осип пожал плечами.

– Ни на что не похожие… – сказал он, наконец. – Я таких звуков в жизни до того не слышал… Я и милиционерам об этом же рассказал…

– Что ты там еще им рассказал? – спросила замочная скважина.

Осип хотел убежать, но не мог пошевелиться и просто стоял, держась за дерево, а потом увидел какое-то движение.

Движение у входа в бомбоубежище.

Ему показалось, что кто-то приоткрыл огромную толстую дверь, ведущую под землю, и бесшумно юркнул туда – в черный зев.

– Все? – спросил Крива.

– Все… – ответил Осип.

– Нет… – помедлив, сказал Крива. – Не все.

Осип молчал.

– В обморок ты че упал? – спросил Крива, – А? Валялся там обосанный весь… в вороньем говне… Сторожа тебя нашли?

Осип молчал.

– А? – спросил Крива.

Осип выглядел так, словно сейчас еще раз бухнется в обморок.

Осип сказал что тот – ТОТ в темноте – прежде чем нырнуть в черный провал бомбоубежища, вдруг замер на пороге.

– Он обернулся, – сказал Саня. – Он обернулся и посмотрел на меня.

Милиция прочесала главное городское бомбоубежище два раза. Обнаружила еще один выход, намертво заваренный изнутри и склад покрытых плесенью противогазов. Больше ничего.

На похороны Людочки собралось полгорода. Костя тоже там был. Ему было неприятно: все шептались и с интересом заглядывали в гроб, пытаясь рассмотреть ее шею – говорили, неведомый убийца хотел оторвать ей голову. Говорили, что этот нехристь издевался над бедняжкой и пытался перепилить ей шею тупой ножовкой – такие жуткие рваные раны! Много чего говорили. Даже что убийца был людоедом и откусил от нее кусок. Под душераздирающую музыку и вой женщин Людочку Кривицкую положили в машину и увезли на кладбище.

На следующий день в школе начались экзамены.

«Стоп!» – Кровник жестом приказывает Сахно остановиться.

Стоят. Слушают. В который уже раз за последние несколько часов? Туман, еще полчаса назад доходивший им до колен, сейчас повсюду. Накрыл их с головой. Глушит все, как вата. Полчаса назад они отправили в эту предрассветную молочную мглу Луцика. Он примерно в трехстах метрах впереди. Он дозорный. Если что – он должен вступить в бой, должен поднять шум, давая знать о засаде.

Если что?

Кровник кусает нижнюю губу. Трогает Сахно за рукав, показывает ему – «обходим!».

Они начинают забирать правее. Идут быстро. Крутят своими стрижеными головами по сторонам. Туман начинает редеть, превращается в полупрозрачную дымку и неожиданно заканчивается.

Они выходят из него, как из облака. Как из белой клубящейся стены.

Отходят недалеко и замедляют шаг. Останавливаются совсем.

Пахнет близкой рекой.

Кровник смотрит на мальчишку.

Маленькая ладошка, вцепившаяся в его руку, холодна как лед. Ребенок смотрит на него снизу вверх. Зрачки – как две крупных вишни. Кровник понимает, что у мальца от страха дрожат коленки.

Кровник с трудом забирает у него свою руку.

«ТИХО!!!» – показывает он.

Сахно медленно ставит кейс на землю.

Они упираются плечами в приклады и поднимают стволы.

Стоят и смотрят туда, откуда пришли.

Слышат шелест в тумане: кто-то быстро-быстро бежит по мху, растущему между деревьев.

Они слышат сопение: кто-то нюхает холодный воздух негромко, фыркая.

Кровососы. Тут. Стоят прямо в тумане. Метрах в тридцати отсюда.

Легкий холодок в животе. От этого холодка начинает неметь солнечное сплетение и корень языка. И сердце – оно начинает пропускать удары.

Сахно плавно ведет стволом влево. Еще левее. Еще.

Он прикасается щекой к ложу и вкладывает правую глазницу в оптический прицел. Левее. Еще левее.

Они словно проявляются на фотобумаге – три темные фигуры, шагнувшие из тумана.

В ту же секунду он и Сахно начинают стрелять.

Он бежит.

Бежит изо всех сил.

Бежит, чувствуя их дыхание за спиной.

Чувствуя как душа уходит в пятки.

Держа в одной руке кейс, а в другой сжимая ладонь мальчишки.

Вниз, по склону холма, который хлещет голыми ветками кустов по бедрам и животу.

Споткнутся – и полетят вниз головой, кубарем, кувырком – сдирая лица, ломая руки и ноги.

Споткнутся – и им конец.

Они бегут.

Бегут, не чуя земли под ногами. Не имея возможности лавировать – просто несутся вниз, к земному ядру, под воздействием силы притяжения. Попадись им сейчас на пути дерево – расшибутся насмерть.

Но здесь нет деревьев. Деревья остались позади.

Где-то там, среди деревьев, он на ходу сбросил свой РД – рюкзак десантника.

Где-то там позади остался Сахно. Еще полминуты назад были слышны его выстрелы.

Сейчас – нет.

Они начали стрелять одновременно, по трем силуэтам, вынырнувшим из тумана.

Одному из них Сахно попал в шею. Двум другим они попросту снесли черепные коробки – рухнули как подкошенные.

Долгие несколько секунд ничего не происходило, и вдруг (!) – они с Сахно посмотрели друг на друга – паровозный гудок! Где-то совсем рядом!

И тут же – ВОЙ ЖУТКИЙ – от которого кровь стынет в жилах.

Кровник не успевает обернуться – Сахно молниеносно вскидывает оружие и делает три быстрых выстрела куда-то ему за спину:

– БАХ-БАХ-БАХ!!!

– Поезд! – говорит оглохший на одно ухо Кровник и дергает головой. – Там!

Он забрасывает автомат за спину, хватает левой рукой кейс, правой – пацана:

– За мной!

Выстрелы за спиной. Это Сахно, став на одно колено, вколачивает пулю за пулей в шевелящийся туман.

Лес кончился.

Лес остался позади.

Он бежит вниз по склону холма и видит белеющую полоску неба где-то впереди. Рассвет начнется с минуты на минуту. Он видит – где-то там же – впереди – широкую реку в клочьях тумана. И еще ближе – вот прямо у подножия этого холма – железнодорожную насыпь с полосками рельс. Кровник слышит поезд, его лязгающий шум. Он видит свет его прожектора, ползущий по рельсам откуда-то из-за поворота. Он видит сам тепловоз – урчащую квадратную коробку с мощным фонарем в квадратном лбу. Тепловоз, натужно гудя, тащит за собой пустые платформы. Одна за другой, громыхая на стыках, появляются они из-за холма. Кровнику кажется, что тепловоз ползет как черепаха. Как ленивая сонная змея.

Ему кажется, что они сейчас с разгону перепрыгнут его. Взлетят над рельсами и перемахнут состав в два счета – вот как быстро они бегут. Вот как несутся, вниз сшибая остатки желтой листвы.

Они уже не могут затормозить. Они уже не могут бежать быстрее. Еще немного – и отвалятся ноги.

И тут (наконец-то!) склон заканчивается.

Кровник делает несколько шагов по ровной поверхности и чуть не воет от боли: судорогой свело все мышцы ног. Он спотыкается. Еще раз.

«Сейчас упаду» – думает он, но чудом умудряется удержаться на ногах.

Рукоять кейса скользит в мокрой ладони.

Ему кажется, что он больше не сможет сделать и шагу.

Пот заливает глаза. Капает с носа.

– Бах! – сзади, – Бах! Бах!

Они стреляют в него на ходу. Летят вниз по склону, не разбирая дороги, поднимая пыль и ломая ветки.

Не зная, как это у него получается, он сгибает правую ногу в колене и переставляет ее вперед. Делает шаг. Другой.

Он бежит! Бежит по гравию железнодорожной насыпи вдоль едущего вровень с ним поезда. Вдоль платформы с остатками песка. Дорога начинает еле заметно изгибаться, и поезд послушно начинает изгибаться вместе с ней. Стук колес о стыки рельс – метроном, задающий темп.

– БАХ!!! – сзади.

Они, не отставая, бегут метрах в тридцати позади него, стреляют не целясь:

– БАХ!!! – пуля рикошетит о колесо, выбив одинокую искру. Он бросает еще один взгляд за спину, и сердце его останавливается: они уже в двадцати метрах от него. Он видит черные фигуры, выбежавшие из леса чуть впереди и несущиеся ему наперерез.

Кровник швыряет дипломат на платформу. Сжав зубы и зарычав, так что вспухли вены на лбу, он хватает мальца одной рукой за пояс, другой за шкирку и рывком подсаживает его повыше.

– Давай! – вопит Кровник.

Малый, издав невнятный писк, цепляется руками и одной ногой за борт. Дернув пару раз кедом в пустоте, он как таракан вскарабкивается на платформу и отползает от края. Он смотрит на Кровника, бегущего почти вровень. «Почти» – потому что поезд явно начинает ускоряться.

Борт платформы не спеша проплывает мимо него. Он видит, как его обгоняет информация о заводе изготовителе и дате последних испытаний. Кровник в отчаянии понимает, что его-то самого некому схватить за ремень и воротник. Его-то подсадить некому. Кровник бежит, смотрит на пацана и видит, как тот медленно начинает удаляться от него. На метр. На два метра. Пять. Он наблюдает, как откуда-то из-за его спины выезжает неаккуратно выведенный через трафарет восьмизначный инвентарный номер. Он видит лесенку. Узкую лесенку из тех, которыми пользуются железнодорожные составители: два «уголка» с приваренными поперек обрезками арматуры вместо ступенек.

Задержав дыхание и оттолкнувшись от земли, Капитан Кровник взлетел над железнодорожной насыпью и со всей дури ударился об измазанную мазутом гнутую конструкцию в три ступеньки.

Он отсушил себе бедро и больно стукнулся коленом, а не будь бронежилета, точно сломал бы пару ребер. Он нащупал подошвой перекладину, вцепился фалангами в какой-то выступ и втащил себя на платформу. Расстегнул кобуру и перекатился на живот, принимая позицию для стрельбы.

Где-то далеко позади он увидел черные фигуры, быстро бегущие в сторону леса.

Он упал на спину и лежал, задыхаясь, хрипя бронхами и наблюдая светлеющее небо сквозь темные пятна перед глазами. Одна мысль пульсирует в ничего не соображающей черепушке: «ушли… ушли… ушли…» – и сам не поймет, о ком это он.

Ушли.

Костя Кровник обожал кино. Он любил в кино все. Это был культ. Череда магических обрядов, священный ритуал. Ему нравилось покупать билет, нравилось, когда гас свет.

Кино – Настоящее Кино, это волшебство в чистом виде – могло жить только так – в полной темноте.

Кино пряталось от солнца, от его разящих лучей, и это только подтверждало его магическую сущность. Оно существовало в своем замкнутом непостижимом мире. В своем собственном храме, уставленном рядами жестких откидных сидений. В запечатанном изнутри и снаружи ящике-гроте. Оно заставляло жить в своей странной нечеловеческой скорости – 24 кадра в секунду. Костя знал, что там – у киномеханика, в его всегда запертой изнутри клетушке, в круглых плоских гробах – лежат свернувшиеся кольцами стокилометровые целлулоидные змеи. Мертвые. Неподвижные. И больше никто – он один, этот киномеханик, этот жрец знал секретные заклинания, вызывающие их к жизни. Разжигающие волшебный луч в священной лампе. Луч, заставляющий двигаться тех – на экране.

Костя знал, что все снятое на пленку проходит загадочный ритуал обращения.

Обращения В.

Где-то далеко под фанерными декорациями киностудий, в низких сводчатых подвалах молчаливые люди кипятили пленку в огромных закопченных котлах, помешивая деревянными веслами, вываривая из нее все, имеющее отношение к земному. Заставляя белое становиться черным, а черное белым. Маскируя непроглядную ночь под солнечный день, подменяя светом мрак.

Потом другие молчаливые люди, дыша ядовитыми парами, варили пленку в своих котлах – таких же огромных и закопченных. Они большими деревянными ложками снимали с поверхности варева угольную пенку, черный деготь-негатив. И все сыпали в емкости белый порошок-позитив, все подсыпали его из больших специальных солонок. Обращая мрак обратно в свет, а белое обратно в черное… А потом долго и тщательно пленку отмывали в огромных купелях шепча заклинания. И потом еще дольше сушили при свете красных фонарей…

Костя знал: те, что на экране, это уже не актеры. Не люди. Где-то там, в подвалах, где-то в этих больших кипящих чанах они растворялись крупинками сахара на дне, теряли себя, свои тела и становились бестелесными.

Он знал, что они другие. Не такие как он. Совсем. Они джины. Заложники лампы. Рабы целлулоида. Духи. Это волшебство заставляет их двигаться и говорить. Священная лампа пропускает свой магический свет сквозь их бесплотную сущность, и они вырываются на свободу… Они вырастают в великанов на трехэтажной белой стене – экране… громогласно хохочут, ненавидят, любят, мстят… Они живут свой краткий миг. Хронометрированный отрезок времени от начальных до финальных титров.

Этим другим, этим духам, живущим в дырчатом по краям целлулоиде, он прощал все: бесконечные патроны в револьверах, прыжки без парашютов с телебашен и погружения на дно океана без акваланга.

Он прощал им все. Все кроме одного.

Он просто ненавидел то, как в кино запрыгивали на едущий поезд. Просто ненавидел. Сколько раз маленький Костя Кровник презрительно качал головой, видя все эти неубедительные попытки индийских актеров. Он закатывал глаза, наблюдая нелепые прыжки французов. Он раздраженно фыркал и разводил руками, наткнувшись на подобную сцену в отечественном кинофильме.

Его бесили эти бестолковые взрослые.

Уж он-то знал, КАК это нужно делать.

Он-то понимал, ЧТО самое главное в такой ситуации.

Капитан Кровник лежал на спине и смотрел в светлеющее с каждой секундой небо.

Существуй машина времени, он бы вернулся в свое прошлое.

Он бы вернулся в свое детство и нашел бы там себя, беззаботного советского пионера.

Он бы надрал уши этому жадному малолетнему филателисту.

Надавал бы подзатыльников и отвесил хорошего пендаля этому юному кинолюбу.

Этому самоуверенному чванливому всезнайке.

Осип еще долго отказывался ходить в кино. Постоянно придумывал какие-то причины.

Костя знал, что Осип боится. Боится столкнуться там с Кривой. Тот бухой частенько забредал в кинотеатры города и бродил по задним рядам, наступая на ноги и заглядывая в лица. Костя не осуждал Осипа.

Серега Крива, в конце концов, совсем поехал крышей. Он ходил с совершенно обезумевшими глазами и часто разговаривал сам с собой. Люди, которые и так его всегда побаивались, стали при встрече переходить на противоположную сторону улицы.

Однажды к его дому подлетела пара желто-синих машин с мигалками. Криву выволокли из подъезда и увезли в горотдел. Почти сразу стало известно, что в ГОВД потащили и нескольких его дружков. Вечером весь город знал – убийство.

Оказывается, Крива и его жиганы каждый вечер, как стемнеет, шли к бомбоубежищу.

Вооруженные финками, железными палками с гвоздями и обрезом, они до утра дежурили у больших, крашенных черной краской дверей, ведущих под землю. Они, спрятавшись за деревьями, сидели в засаде – молча, не куря сигарет и вслушиваясь в темноту.

И однажды, глухой безлунной ночью они услышали, как дверь бомбоубежища приоткрылась. И как кто-то осторожно прикрыл ее за собой. Они услышали легкие шаги и увидели быструю тень.

Они бросились на него, как свора диких псов, но он оказался нереально здоровым – сбил их с ног и расшвырял во все стороны. Кровь брызнула из разбитых сопаток. Выбитые зубы веером разлетелись в темноту и защелкали по асфальту.

Крива пальнул в него из обреза. Дуплетом из двух стволов. И тогда они, совсем озверев стали бить его ножами. Палками. Ногами.

Говорят, Крива рыча пинал уже бездыханное тело. Говорят, они жгли его паяльной лампой – утром, когда солнце уже встало, сторожа нашли обугленный труп в луже запекшейся крови – его так и не смогли впоследствии опознать. Криву сдал кто-то из соседей – видели, как он под утро, шатаясь, весь в крови, вползал в свой подъезд.

И как ни клялись потом он и его дружки, что никакой паяльной лампы не было – им никто не поверил.

Криве дали вышку, а дружки его ушли по этапу на разные сроки за особо зверское групповое убийство.

Поезд, описав широкую дугу, снова вернулся к реке.

Кровник сунул пистолет в кобуру, поднялся на ноги и, пошатываясь вместе с платформой, потопал к лежащему на боку черному чемоданчику. Ребенок сидел на небольшой куче песка. Кровник осмотрел кейс со всех сторон. Потом подошел и плюхнулся рядом с пацаном, вытянув гудящие ватные ноги.

Солнце окрасило красным верхушки сосен на другом берегу. Раскалило их добела и, наконец, показало ослепительный краешек своего первого луча. Кровник зажмурился, подставляя ему подбородок и шею. Глядя изнутри на свои горящие красным веки. Чувствуя лицом небесное тепло. Он повернул ухо в сторону локомотива. Открыл глаза.

Состав приближался к горбатой железной конструкции – мосту через реку, стоящему на четырех бетонных ногах-опорах и оттого издали похожему на слона. Они пересекли его, глядя на быструю мутную воду с пятнадцатиметровой высоты, слушая оглушительный грохот и чувствуя, как вибрирует все это большое инженерное сооружение.

Через пару минут и река, и мост исчезли где-то позади. Крутолобые лысые холмы с густыми сосновыми верхушками, до того подступавшие к самому полотну, стали отползать назад, уменьшаться в размерах. В тот момент, когда поезд совершал очередной затяжной поворот, Кровник почувствовал знакомый запах: словно какими-то пряностями пахло клейкой смолой, терпкой корой и опилками.

Кровник увидел неожиданное сейчас и невиданное им ранее зрелище. Он узрел безбрежную пустыню. Затертую зеленую скатерть, усыпанную крупными пятаками до самого горизонта. Он увидел вырубленный лес. Голое пространство в миллион пней.

Они ехали какое-то время по этому полю. Зеленому полю, уставленному здоровенными круглыми столами для какого-то пиршества. Или колодами для усекновения глав. Поезд еще раз изогнулся, снова нырнул в лес, и запах хвои вытеснил все остальные.

Кровник, задрав голову, смотрел на верхушки сосен, проплывающие над ними. Чередование пятен и теней – сюда солнце окончательно продерется минут через двадцать.

Поезд дернулся. Еще раз. Кровник посмотрел по сторонам: начинают замедлять ход. Он увидел вдалеке между стволами небольшой деревянный дом, спящий с потухшими окнами в этакую рань. Кровник смотрит на часы: начало шестого. Он видит еще один дом – большой, натуральная изба. В окнах его тоже не видно света. Кровник осматривает проплывающие мимо него сараи. На одном из таких сараев он замечает большие белые буквы «магазин». Одинокая голая лампочка висит в решетчатой колбе-фонаре над крыльцом. Они медленно проезжают мимо нескольких вагончиков-прицепов. Их темные окна занавешены изнутри.

Словно не желая спугнуть последние утренние сновидения, тепловоз медленно ползет вдоль спящего поселка. Они проезжают аккуратно связанный штабель досок. Спустя секунду вокруг них вырастают стены из поставленных один на другой штабелей. Они едут по бревенчатой, пахнущей пиломатериалами «улице» с четырехэтажными «домами» без окон и дверей. Видят узкие «переулки» между пачками досок, уходящие влево и вправо от железки. Замедляясь, проплывают под подъемным краном, нависшим над железнодорожным полотном. Кровника и мальчишку словно магнитом начинает клонить вправо. Наконец, хорошенько дернувшись, поезд останавливается совсем.

Кровник берется за ручку чемоданчика и смотрит на своего попутчика.

– Идем, – шепчет он и манит его за собой.

Они перелезают через борт и спрыгивают на шпалы недалеко от полосатого столбика-семафора.

Присев, Кровник смотрит в сторону тепловоза – тот, задрожав всем своим большим квадратным туловищем, наконец, замолкает. Он видит человека, спускающегося из кабины. В руках у него предмет, очень похожий с такого расстояния на пожарный шлем. Человек не спеша шуршит подошвами по гравию. Он движется в сторону водозаборной колонки, торчащей из земли. Скрипя рычагом, начинает набирать воду в пожарный шлем, оказавшийся чайником. Кровник берет малого за руку: пошли.

Сделав несколько шагов вдоль состава, они находят брешь в стене штабелей, ныряют в этот коридор, сворачивают за угол и оказываются в «переулке» идущем параллельно соседней «улице», которую только что покинули. Узкая полоска неба где-то вверху. Они быстро лавируют между кубометрами леса, очищенного от коры, распиленного, отсортированного, увязанного в прямоугольные пачки. Они сворачивают еще пару раз и выглядывают из-за угла: длинное деревянное строение. Рядом еще одно – такое же деревянное и длинное.

Лесопилка. Молчащая сейчас.

Пригнувшись, огибая кучи опилок и увлекая за собой пацана, Кровник быстро движется к обратной, невидимой ему сейчас стороне здания. Видит скамейку под грубым козырьком и железное ведро. «Место для курения» вывел кто-то от руки на листе фанеры. Минуют красный пожарный щит: багор, красное треугольное ведро, топор, железный ящик с песком. Прислонившись спиной к неровной стене, Кровник выглядывает из-за очередного угла. Он видит несколько бараков, обитых кусками листового железа. Такой же безликий, как и все остальные постройки вокруг, один из них все-таки приковывает к себе его внимание.

Кровник достает бинокль: точно, не показалось. Рядом с бараком, на верхушке побуревшего от времени столба – металлическая коробка. Провод от нее идет куда-то под крышу сарайчика.

Телефонная линия.

Он направляет бинокль в сторону поселка. Тишина. Никакого движения. Наводит резкость на тепловоз – то же самое.

Кровник прячет бинокль и смотрит на часы. Он не спит уже сутки.

Две тени – большая и маленькая – бегут вдоль окон и ныряют за следующий угол. Кровник осторожно заглядывает в небольшое окошко. Прислоняется лбом к стеклу. Он видит шкаф, несколько стульев, пару столов. На одном из них стоит белый телефонный аппарат.

Кровник опускает «дипломат» на землю и став на одно колено быстро осматривает замок на железной двери, ведущей внутрь. Достает из подсумка на поясе связку отмычек. Он как раз выбирает одну из них – такую же хитроумно гнутую, как и все остальные – когда из-за угла выходит собака.

Кровник замирает.

Большой мохнатый пес неопределенной породы и такой же неопределенной расцветки. Стоит и смотрит на них. И они, не шевелясь, смотрят на него. Пес дергает своим крупным носом, нюхая утренний воздух. И вдруг неуверенно виляет хвостом.

Кровник, помедлив, мягко похлопывает себя по бедру:

– Иди сюда… – шепчет он. – Ну?.. Иди…

Псина, высунув язык и помахивая хвостом-веревкой, подходит вплотную.

Мальчишка рассматривает собаку, открыв рот.

– Погладь… – шепчет Кровник. Ребенок переводит взгляд на него.

– Погладь… Не бойся…

Мальчишка смотрит не шевелясь. Не поймешь… Вроде слушает. Глаза внимательные.

Кровник сам гладит псину. Он протягивает руку и осторожно чешет за мохнатым ухом. Пес дружелюбно жмурится.

– Хороший… – шепчет Кровник зыркая по сторонам. – Хороший…

Он, поглаживая пса левой рукой, правой вставляет отмычку в замочную скважину.

Щелчок.

Пес фыркает. Смотрит снизу вверх.

Кровник хватает кейс, малого, входит внутрь и прикрывает за собой дверь.

Он прикладывает трубку к уху: гудок. Выдергивает телефонный шнур из аппарата и мотает его на согнутую в локте руку. Дойдя до стены, одним движением вырывает шнур из розетки. Швыряет моток на стол. Распахивает шкаф: брезентовый плащ-дождевик, черные спецовки. Он срывает одежду с вешалок и швыряет ее туда же, куда и провод – на стол. Он видит несколько пустых пыльных мешков, брошенных кучей в углу. Кровник расправляет один и сгребает в него все со стола, сует туда же кейс и последним – телефон. Он забрасывает мешок за спину, выглядывает в окно и приоткрывает дверь. Прислушивается. Берет мальца за руку, и они быстро выходят на улицу.

Тишина. Кровник бросает взгляд на часы, подходит к столбу и смотрит вверх.

Строго следуя за телефонным кабелем и отойдя примерно на полкилометра от поселка, Кровник поставил кейс на землю. Он посмотрел на ребенка, открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и начал расстегивать бронежилет. Снял его через голову и положил на землю. Достал из мешка моток провода и ножом зачистил один из его концов. Сделав из ремня петлю, он вскарабкался на столб и, ковырялся там какое-то время, что-то срезая и прикручивая. Затем он спустился вниз и воткнул штепсель в телефон.

Он снял трубку и приложил ее к уху: гудок.

Потянулся к диску, собираясь набрать номер, – и услышал шорох в ближайших кустах.

Кровник расстегнул кобуру и взялся за рукоять пистолета. Из кустов вышел давешний пес. Он с интересом посмотрел на Кровника, на телефонный аппарат в его руке и уселся на землю.

Кровник покачал головой и набрал восьмерку. Еще раз. Подержал подольше рычаг сброса и попробовал еще разок – бесполезно. Постоянный срыв сигнала. У этой линии нет выхода на межгород. Это какая-то местная АТС, зацикленная сама на себя… Он раздраженно сдернул провод со столба и смотал его в неаккуратный моток.

Прислушался.

Самолет. Не реактивный. Какая-то двухмоторная керосиновая тарахтелка. Кровник сует провод и телефон в мешок, разворачивает карту. Аэродром малой гражданской авиации. Около двадцати километров на северо-запад по прямой. Складывая карту, Кровник замечает, что ребенок дрожит от холода. Обхватил себя руками за плечи и дрожит. Аж зубы клацают. Утро холодное, а его и без того тонкий комбинезон изодран в клочья.

– Так! – говорит Кровник негромко.

Он смотрит на часы и начинает расстегивать пуговицы маскхалата.

– Давай-давай… – говорит он мальцу, – Снимай одежду… Переоденемся сейчас…

Кровник быстро расшнуровывает ботинки и остается в темно-синих трусах и тельняшке. Достает из мешка одну из спецовок и вдевает левую ногу в штанину.

– Давай-давай… – говорит он, натягивая верх. – Переодевайся…

Мальчишка, не шевелясь, смотрит на него. Собака тоже.

Кровник застегивается, зашнуровывается, аккуратно складывает маскхалат и кладет его на бронежилет. Достает из мешка брезентовый плащ с капюшоном и набрасывает его на плечи.

– Ну, ты чего? – спрашивает он и вытаскивает из мешка второй комплект спецодежды – черные хлопчатобумажные штаны и такую же куртку. Он показывает их парнишке:

– Сейчас подвернем, и будет нормально…

Кровник подходит к ребенку и, присев на корточки, становится с ним одного роста.

– Ну, – говорит Кровник,– давай переоденемся, а то ты окоченеешь сейчас в конец…

Он расстегивает немногочисленные сохранившиеся на драном комбинезоне пуговицы.

Мальчишка лицо, которого в каких-то сантиметрах от лица Кровника, внимательно рассматривает его нос. Кровник подмигивает. Мальчишка хлопает ресницами.

– Ну-ка, – негромко говорит Кровник, помогая ему освободиться от рукавов,– давай-ка… вооот… молодец…

Он одним движением сдергивает одежду, и ребенок остается голым.

– Ох-ты…– говорит Кровник,– ептва…

Он отворачивается.

– …юмать! – говорит Кровник севшим голосом. – Ты…

Он краснеет.

– Ты девочка??? – говорит он. – Ты девочка?..

– Здравствуйте!

– Здравствуйте… – растрепанная женщина с ведром в руках всматривалась в Кровника, словно пыталась увидеть в его чертах что-то знакомое. Кровник улыбался ей. Улыбался так, что за ушами пощипывало. У него не было возможности посмотреться в зеркало, но он надеялся, что чело его возвещает о человеколюбии, а глаза лучатся искренностью. Женщина смотрела на него, на мешок, на ребенка которого он держал за руку.

– Рано еще… – сказала женщина. – Я ж тока доить иду…

Брови Кровника поползли вверх.

– Ааа! – он помотал головой. – Неее! Я не за молоком.

– Во!.. – тетка поставила ведро на землю и вытерла руки о передник. – А вчера прибегал, говорил нужно…

– Я? – Кровник ткнул себя пальцем в грудь.

– Ну не ты, кто там из ваших я чтоль знаю? – тетка подняла указательный палец в небо, – О! Егор он сказал его зовут! Приходил вечером. Сварщик он чтоль там у вас…

Кровник улыбнулся еще шире:

– Вы меня, наверное, с кем-то путаете.

– А ты не с ремонтерами чтоль? – спросила тетка. – Не с подстанции?

– Нет, – Кровник помотал головой.

Он шевельнул той рукой, в которой держал детскую кисть.

– Вот эта девочка, – сказал Кровник, – вы ее случайно не знаете? Она не из вашего поселка?

Женщина перевела взгляд на ребенка. Склонила голову набок. Покачала отрицательно головой.

– Не… это не наша. – сказала она. – А что?

– Да вы понимаете, – начал Кровник, – я тут…

– На мальчика похожа, – сказала тетка и кивнула, видимо, соглашаясь с самой собой.

Кровник смотрел в центр ее лба.

– Я, – сказал он и положил правую руку на грудь, – ехал на поезде… и, знаете…

– А! – радостно воскликнула женщина. – Так ты Борьки-машиниста помощник новый?!

– Да, – сказал Кровник. – Я новый помощник Борьки…

Он быстро глянул на часы и по сторонам:

– Ехали мы с Борькой и нашли вот… На рельсах стояла… Дети тут не пропадали ни у кого поблизости?

– Погодь! – женщина нахмурилась, – А как ее звать?

– Не говорит, – сообщил Кровник. – Немая кажется… Мы с ней…

– Погодь! – воскликнула тетка. – А тебя-то как звать?

Девочка, не мигая, смотрела на него.

– Меня? Меня Николаем.

– А я Лидия! – женщина вытерла ладонь о живот и протянула ему.

– Очень приятно, – он пожал ее шершавую руку.

– Очень приятно… – согласилась Лидия. – Ну и чего? Не говорит, говоришь?

– Да, – Кровник кивнул и быстро глянул за спину. – Вы меня простите, я очень тороплюсь. Мне бежать надо… Я вам ее тут оставлю, ладно? Вы не поспрашиваете в округе – может, у кого потерялись дети, а то мне нужно…

– Семен! – крикнула неожиданно тетка. – Семен, иди сюда!

Кровник хотел что-то сказать, но Лидия, набрав побольше воздуха в легкие, заорала во всю мощь своих голосовых связок:

– СЕМЕЕЕН!!!

Из-за зеленых ворот вышел испитой мужичонка в клетчатых брюках и телогрейке. Он осторожно, обеими руками, словно какую-нибудь боеголовку, держал пустую трехлитровую банку.

– Чего? – спросил он.

– Тут Борька Чпых с вон… – тетка кивнула на Кровника, – с Николаем девочку нашли на путях… немая кажись… Не слыхал ты – в Торпедовке или мож в Пуще детвора не терялась?

– Где нашли? – мужичонка глядел своими пустыми глазенками на мешок в руках Кровника.

– Возле ммм… – Кровник махнул рукой, – мммоста…

Семен обернулся и крикнул кому-то находящемуся за забором:

– Сашка! Крышки мытые возьми!

Невидимый Сашка промычал что-то в ответ.

Семен посмотрел в землю. Поднял глаза на Кровника.

– Позавчера вроде кто-то говорил, что с интерната в Сосновке пропали двое… У них там каждый год как в поход или за грибами, так теряются – пошли за грибами и нету. Надо с конторы позвонить, как откроется, спросить… – Семен рассматривал девочку.

Из-за зеленых ворот вышел толстый круглолицый мальчишка в «вареных» джинсах. В одной руке он держал авоську с пустыми трехлитровками, а в другой надкушенный бутерброд с колбасой. Толстяк, до того упоительно жевавший, замер с набитым ртом.

– Здрабвжуде! – поздоровался он сквозь масло, хлеб и колбасу.

Кровник непроизвольно сглотнул слюну.

– Здравствуй, – сказал он и, положив руку на плечо девочки, слегка подвинул ее к Лидии.

– Присмотрите за ней, пожалуйста, – сказал он. – Она, бедняжка, заблудилась.… Натерпелась…

– Конечно, – кивнула Лидия, – Корову сейчас подоим, и Сема в Сосновку позвонит с конторы…

Она наклонилась к ребенку:

– Пойдем с нами корову доить?

– Спасибо! – сказал Кровник. – Простите! Я очень спешу!

Он быстро присел на одно колено.

– Пока, – сказал он и сразу же встал.

Лидия взяла девочку за руку. Подцепила с земли ведро.

– До свидания! – сказала она. – Не перживай, че терь делать? Покормим, отвезем…

Кровник кивнул и забросил мешок за спину. Девочка во все глаза смотрела на него. Он махнул ей рукой.

– До свидания! – сказал он и быстрым шагом, не оборачиваясь, пошел вдоль забора.

Первые два километра псина бежала за ним, не отставая. Он пару раз швырял в нее ветки, но это не помогло. Потом глянул через плечо – пусто. Нет никого. Он один.

На полпути услышал, как где-то за его спиной – где-то очень далеко – тонко завизжала пилорама. Посмотрел на часы: на лесопилке начался рабочий день.

В левом глубоком кармане брезентового дождевика две запасные обоймы к «стечкину». Сам «стечкин» в правом кармане. Кровник сует туда, в брезентовую тьму свою руку и пистолет послушно тыкается ребристой рукоятью в ладонь. Он бросил только бронежилет: сложил его аккуратно и спрятал в кустах. Все остальное с собой. И еще один небольшой непромокаемый пакет во внутреннем кармане дождевика. Кровнику очень импонирует то, что у него есть этот пакет. Сейчас днем, при солнечном свете он гораздо полезнее чем… чем все остальное, что у него есть. Все остальное – это кейс, маскхалат, кобура, планшет с картой, подсумки со всем своим содержимым, и даже автомат со сложенным прикладом и десятком гнутых оранжевых рожков. В идеале неплохо бы разжиться рюкзаком. Но пока – все это в мешке. Кровник перетряхнул его пару раз, чтобы острые углы не давили в спину и удовлетворенно отметил, что, несмотря на то, что мешок разбух, предметы, находящиеся внутри выпирают совершенно неузнаваемыми силуэтами. Кажется, что он тащит мешок с крупными баклажанами. Или это только ему так кажется?

Пять минут быстрой ходьбы. И снова – бегом марш.

Кровник смотрел в бинокль: аэродром.

Примерно это он и ожидал увидеть. Сколько раз он наблюдал подобное в высокоточную оптику? Не счесть. Меняются только рожи и пейзажи, а аэродромы нет… Вырубил в джунглях просеку, воткнул в пустыне палку с полосатым носком – пожалуйста… приземляйся, взлетай. Аэродромы-близнецы. Перенеси его сейчас в Лаос или Колумбию или еще куда, никто и не заметит подмены: сарай в красно-белую полоску с большой антенной на крыше, короткая взлетно-посадочная полоса больше похожая на пустое футбольное поле за деревней. Пустое… А вон и деревня…

Кровник увидел давно не крашеные, крытые почерневшим от времени шифером разборные «бамовские» дома. Ему доводилось бывать в таких. Жуть полная. Рассчитаны максимум на пять лет эксплуатации. Живут в них лет по двадцать. Полы вздыбились, потолок с каждым днем все кривей, в щели задувает ветер. Есть еще один сюрприз – ядовитый фенол в стенах. Его доблестные строители без всякой задней мысли использовали для утепления. У них тут и детсад, скорее всего, в таком же домике. Детишки, наверное, аж зеленые…

Кровник услышал бодрую музыку в отдалении. Нащупал многократными линзами какое-то шевеление. Он внимательно рассмотрел два сдвинутых автомобильных прицепа, на которых несколько мужиков мастырили что-то вроде сцены с трибуной. Музыка прервалась так же внезапно, как началась, и Кровник увидел какое-то тело в зеленом пальто. Тело что-то радостно вещало в микрофон, но сюда долетало только неразборчивое бубнение. Потом зеленый исчез, и снова заиграла ритмичная музыка. Марш? Диско? Не разберешь…

Митинг что ли? Он увидел, как мужики поднимают веревками и укрепляют за трибуной часть декораций. Какая-то женщина стала подавать на сцену большие латинские буквы из светло-зеленого пенопласта, и кто-то тут же начал вешать их на задник.

Кровник дернул щекой и вдруг ухмыльнулся: прямо позади трибуны он увидел большое светло-зеленое слово «HER». Кровник покачал головой. Он спрятал бинокль и закинул мешок на плечо.

Он шел вдоль длинного серого забора, в сторону оглушительной музыки, и она надвигалась на него откуда-то из-за домов, становилась все более различимой. Запахло ментолом. Он свернул за угол и увидел вкопанный в землю железный стол. Крупные молодые девахи – с пунцовыми губами, с начесанными, стоящими колом от лака челками – сидели прямо на столешнице и курили одну сигарету на троих, осторожно передавая, ее друг другу. Кровник заметил початую бутылку ликера со следами помады на горлышке. Девахи молча проводили его взглядами.

На маленькой площади этого ободранного городка в две улицы – столпотворение в столь ранний час. Кровник увидел яркий автобус, из которого выгружали большие лакированные цилиндры барабанной установки. Рядом, руки в брюки, подпирая забор, стояло несколько подростков. Местная шпана. Высматривают, чего бы стырить.

Вывеска «НАВАРКАШИН».

Три старика с удочками и раскладными стульчиками.

Ларек «Ремонт обуви».

Несколько бабушек с ведрами у автобусной остановки – местный рынок. Тротуаров почти нет, а те, что есть – деревянные. Молодой водитель «газона», разгружающий хлеб у магазина, открыв рот, посматривает в сторону передвижной сцены, которую уже почти закончили монтировать.

Кровник увидел, что латинских букв стало больше. Украшенный разноцветными надувными шарами, над площадью и людьми возвышался «HERBALIFE». Приветливые, отутюженные, явно не местные люди (каждый с большим круглым значком на груди) ходили по городку и вступали в разговоры с местными жителями. Кровник увидел одноэтажный домик с синим почтовым ящиком у крыльца, и направился к нему. Какой-то местный шалопай пронесся прямо перед его носом на оранжевом тарахтящем мотоцикле с задранной к небу выхлопной трубой.

Кровник поднялся по продавленным ступеням и подергал дверь почты – заперто. Хотел заглянуть в окно и заметил бумажку, приклеенную лейкопластырем к стеклу изнутри.

«Перерыв 15 мин» – было выведено на обороте телеграфного бланка. Кровник рассмотрел внутри высокую конторку, стол с чернильницей, одинокую кабинку «межгорода». С усилием стащил мешок с плеча и почти уронил его на дощатый пол. Мешок звякнул. Проходящий мимо мужик в болоньевой куртке глянул на него. Обернулся и глянул еще раз. Кровник почесал висок, повернулся спиной к дырявому тротуару и стал разглядывать отражение улицы в пыльном стекле. Увидел, как оранжевый мотоцикл пронесся обратно. Ни модель, ни марку этого транспортного средства не разберешь. Самопальная двухцилиндровая «пулялка» собранная из ворованных запчастей.

Кровник встрепенулся. Сквозь музыку он услышал звук еще одного мотора. Он посмотрел в небо, увидел заходящий на посадку самолет, схватил мешок и быстро пошел в сторону аэродрома. Краем глаза отметил две человеческие фигуры, направляющиеся в его сторону. Растянутые до ушей рты, белозубые улыбки и здоровенные круглые значки – они явно старались перехватить его до того, как он нырнет в переулок. Кровник прибавил шагу.

Вблизи аэродром выглядел не лучше. Взлетно-посадочная – просто выкатанная в траве множеством шасси длинная дорожка. Во что она превращается после дождя, представить несложно.

Кровник увидел замерший на небольшом пятачке темно-зеленый самолет и направился прямо к нему. Двухмоторная машина с большой стеклянной кабиной своим экстерьером смахивала на старый военный транспортник, но что-то в облике ее словно было лишним. Или наоборот не хватало? Излом крыльев чересчур глубок что ли… И винты словно не отсюда… Самолет вызывал те же ощущения что и оранжевый мотоцикл с разными колесами, который он наблюдал несколькими минутами ранее.

На хвосте Кровник заметил знак авиапредприятия, к которому приписан борт. Только подойдя ближе, понял что ошибся. Вряд ли какой авиаотряд избрал бы в качестве своего герба три игральные карты, выложенные веером. Слева Крестовая Дама, справа Бубновый Король… Масть третьей – центральной – карты Кровник не смог бы определить, даже если бы очень захотел: кто-то нарисовал ее «рубашкой» вверх, словно она лежала лицевой стороной на сукне и ждала, когда ее перевернут. Больше опознавательных знаков на борту не наблюдалось. Ни цифр, ни букв.

Кровник подошел к самолету вплотную. Обошел его со стороны хвоста. Да, точно – задница как у транспортника. Большой загрузочный люк, похожий на рот кита. Открывается и превращается в трап. У большинства десантных самолетов та же конструкция. Братва в голубых беретах сыпется из таких аж со свистом вместе со своими БТР-ами…

Кровник заглянул в фонарь кабины: пусто. Никого в креслах и за ними. Он постучал ладонью по темно-зеленой обшивке и прислушался.

– Эй, командир! – крикнул он и постучал сильнее. – Есть кто?

Тишина. Кровник подергал одну из дверей, ведущих в салон.

Заперто.

Здание аэровокзала, крашенное снаружи в красно-белую широкую полоску, внутри было очень похоже на сельскую автостанцию. Кровник увидел наглухо заколоченное окошко билетной кассы. На стенде с надписью «расписание» – позапрошлогодний календарь с Пугачевой.

Человек в летной форме без знаков различия сидел в глубоком кресле и дул на кружку с горячим чаем. В углу изредка щелкала включенная на свою частоту рация.

– Здравствуйте.

– Здрасьте… – человек без интереса смотрел на Кровника.

– Скажите, куда летит самолет?

– Какой?

Кровник ткнул большим пальцем за спину:

– Тот.

Мужик пожал плечами:

– А я знаю?..

Он сосредоточенно рассматривал свою кружку. Кровнику хотелось вмять эту кружку вместе с носом ему в затылок.

– А кто знает? – спросил он.

Мужик пожал плечами:

– Летчик, наверное…

– А с летчиком я могу поговорить?

– Поговорить?.. – мужик подумал. – Можешь.

– Он здесь?

– Кто?

Кровник вздохнул:

– Летчик.

– Летчик? – мужик покачал головой. – Неее! Здесь его нету. Летчики все на олимпиаде…

Он нарисовал пальцем в воздухе какие-то завитки.

– Пять колец, – сказал он. – Тут рядом, за углом… Издаля видать.

Видно действительно издалека. Кто-то додумался водрузить на крышу пять здоровенных олимпийских колец. Кровник понял, что они просто нарезаны автогеном из труб метрового диаметра и плотно обмотаны мигающими новогодними гирляндами. Дико и нелепо – как раз подходящее определение. В остальном – бывшая столовка, крашеная снаружи в желтый цвет.

У входа – древнючий поцарапанный «опель-кадет», два велосипеда и голубой мотороллер.

Он уже собирался войти, но вдруг передумал и, сунув руку в правый карман дождевика, стал с интересом рассматривать кусок забора, оклеенный афишами и объявлениями. Из-за угла выехал заляпанный грязью по самую крышу японский внедорожник с темными стеклами, медленно проехал у него за спиной и свернул на соседнюю улицу. Кровник быстро осмотрелся: две женщины с детской коляской, пожилая пара, школьники с портфелями. Больше никого. Радостная музыка ухает где-то за домами. Он еще пару раз зыркнул по сторонам, быстро пересек улицу и толкнул дверь рядом с вывеской «Видео-бар кафе «Олимпиада».

Сутулый жирдяй с плохими зубами, стоящий за стойкой, очевидно, был барменом.

– Эй! Стас! – говорил он куда-то вглубь помещения. – Слышь?! Хватит! Дайте телик позырить!

У большого телевизора два человекообразных существа призывного возраста, одетые в спортивные костюмы, пытались запихнуть оранжевый картридж в щель игровой приставки. Они тыкали во все подряд кнопки на джойстиках и пялились в экран, тупо рассматривая четыре мигающие буквы «SEGA».

На высоких стульях у стойки одна опухшая и невыспавшаяся официантка, красила ногти другой опухшей и невыспавшейся официантке. Два кавказца, не снимая своих здоровенных кепок, молча играли в нарды. За столиком в углу смуглая брюнетка в кожаной куртке пила кофе и черкала карандашом в большом кроссворде. Некто в полосатом свитере, сидя спиной ко всему залу, хлебал, покряхтывая, из тарелки что-то горячее и жидкое. Кровник заметил вскрытую коробку с новым видеомагнитофоном.

– Здравствуйте! – громко сказал он.

– Здорово, – кивнул бармен и снова повернулся к человекообразным у телика:

– Геша, твою мать! Вырубай свое гребанное «супермарио»! Кинескоп посадишь!

– Чей самолет на взлетке? – спросил Кровник. – С картами на хвосте?

Официантки повернулись и посмотрели на него.

– А че такое? – из-за спины бармена возник человек в малиновом пиджаке с золотыми пуговицами. В одной руке он держал запечатанный в полиэтилен пульт дистанционного управления, в другой зажженную сигарету.

– Твой? – Кровник подошел ближе. Человек в малиновом пиджаке внимательно осмотрел его с головы до ног. Покачал головой:

– Неа…

– А чей? – спросил Кровник.

– Ну, мой, – брюнетка отложила кроссворд в сторону. – А ты че за хрен с горы?

Кровник двинулся в ее сторону.

– То-то мне Дед Мороз сегодня снился, – она смотрела на его мешок, – бегал за мной с подарками по лесу.

Официантки захихикали.

Кровник остановился, кивнул на стул рядом с ней:

– Можно?

– Нет, – она смотрела в его глаза.

Длинные черные волосы, стянутые в тугой хвост. Узкие скулы. Тонкие нервные губы. Тертая на сгибах темно-коричневая кожанка. Татуировка выглядывает из ворота черной футболки и уползает по шее куда-то за ухо. Глаза темные.

– Я ищу пилота, – сказал Кровник.

– А нашел пилотку, – она щелчком выбила сигарету из пачки.

Бармен и малиновый пиджак громко заржали. Брюнетка холодно глянула в их сторону.

– Возьмешь одного? – спросил Кровник.

– Пассажиров не беру, – она прикурила от одноразовой зажигалки.

– Я заплачу.

Она отрицательно покачала головой.

– Я нормально заплачу.

– Дядя, ты глухой? Сегодня пассажиров не беру. Завтра приходи.

Кровник тяжело смотрел на нее сверху вниз. Она спокойно смотрела на него снизу вверх.

– Геша, Стас! – бармен вышел из-за стойки и, подойдя к орангутангам, забрал у них джойстики. – Все!

Он выдернул приставку из розетки и сунул антенну в гнездо на задней панели телевизора.

Писк. Щелчок.

Экран осветился мутным пятном. Потом проявилось изображение улицы. Люди бежали по этой улице, и другие люди били этих людей резиновыми палками. Словно догоняя изображение, откуда-то из глубин телевизора постепенно появлялся звук.

– Несколько часов назад на Смоленской площади, расположенной в полутора километрах от Дома Советов, – сказал строгий женский голос за кадром, – произошли столкновения демонстрантов – сторонников Верховного совета с милицией. Есть раненые среди манифестантов и сотрудников милиции. МВД обвиняет во всем организатора демонстрации радикального коммуниста Виктора Анпилова, призвавшего граждан к открытому сопротивлению правоохранительным органам. Анпилов же утверждает, что он и его товарищи по партии «Трудовая Россия» во время мирного митинга подверглись нападению пьяных свердловских ОМОНовцев, которые без предупреждения начали избивать всех, кто попадался под руку, в том числе и случайных прохожих…

– Ха-ха!!! – сказал то ли Геша, то Стас. – Это в Москве что ли?

– Ну так им всем и надо! – закивал то ли Стас, то ли Геша. – По почкам настучать этим гондо…

Кровник, идущий к выходу, опрокинул стул. Все присутствующие смотрели ему в спину. Он поправил мешок на плече и пинком распахнул дверь.

– Козел… – сказала одна из официанток.

Кровник быстро шел по улице. Шел, чувствуя, как организм переключается на новый режим. Как уходит вата из мышц. Как зрение становится острее. Как наливаются его кулаки. Он шел в сторону почты. Если и сейчас будет закрыта – придется выбить дверь. Вырвать решетки на окнах. Проломить кому-нибудь голову. Больше лазить по столбам он не собирается.

Из-за угла вывалились малолетки с орущим двухкассетником. Тупые наглые рожи. Он шел прямо на них. Расступились, пропуская. Мазнули по нему мутными взглядами, сомкнулись где-то за спиной и потопали дальше.

Глаза. Эти их глаза. Эти оловянные плошки. Пустые гляделки без капли мысли. Без полкапли. Потухшие взгляды… Блестят только от водки и жадности. Зеркало души? Какое зеркало? Какой души? Просто роговица, просто белок и зрачок. Откуда эта агрессивная апатия? Лежат по всей стране перед своими телевизорами, неожиданно в одночасье обессилевшие, словно высосанные до самого дна… Верят этим улыбающимся людям в мерцающих экранах. Мечтают попасть на «Поле Чудес» будто им память отшибло, будто это они – пустоголовые деревянные мальчики. Сами несут свои деньги на три большие буквы…. «МММ»… Восторженные буратины… Словно все разом поглупели. Словно впали все в старческое слабоумие… Когда началось?.. Когда? А ведь началось же… У этого всего было начало. Что-то случилось однажды. Не два года назад, не в девяносто первом… не в восемьдесят девятом, когда ломали стену в Берлине… Раньше. Он же всегда чувствовал это подсознательно. Чувствовал – что-то сдвинулось. Когда? И где? В нем самом? Вокруг?

До Афгана он вообще не обращал внимания на глаза.

Он понимал, конечно, что есть глаза красивые и некрасивые, что они каких-то разных там цветов, разрезов и так далее. Но разве у него было время всматриваться в эти самые глаза? Зачем? Что там он мог высматривать? Что там вообще высматривать? У человеков не принято смотреть в глаза своим соплеменникам. Это несвойственно животным его вида в естественной среде обитания. В троллейбусе? На эскалаторе? В очереди? Где и когда им смотреть друг другу в глаза, если они даже любовью занимаются при выключенном свете…

Глаза.

Афган тогда еще не был нашпигован взрывчаткой, не был заминирован под завязку, как это случилось позже… его бесплодная земля, еще не пищала под миноискателями, в ней не нарыли еще лунок, не насадили тысячи противопехотных клубней.

Этот чумазый, загорелый дочерна афганский мальчишка-пастух. Драные портки, сопли пузырями. Бежал по обочине за БТР-ом. Они тогда, психанув, чуть не перестреляли всех этих душманских детенышей, этих маленьких моджахедов, решив, что те швырнули гранату… Батя Черный отвел, уберег в тот раз от греха.

Ему оторвало ногу почти до самого колена. Этому пастушонку.

Кровник поддерживал его голову, пока Витяба пережимал жгутом культяпку, пытаясь остановить кровь…

Эти глаза. С бездонными расширившимися зрачками, смотрящие сквозь Кровника, сквозь боль и шок, сквозь этот раскаленный полдень и струящийся зной…

Глаза афганцев. Непохожие на все глаза, которые он видел до того. Прожигающие. Черные дыры на бесстрастных лицах. Несгибаемый народ. Избранный? Или просто семя людское, случайно упавшее именно в этом месте?

Кровник верил в случай. Ибо только так можно было объяснить происходящее время от времени. Само возникновение жизни на Земле объявили случайным совпадением нескольких факторов, что уж тут говорить о…

Он верил, что нелюди – просто случайность. Что они – случайное совпадение. Какой-то древний вирус, ждавший своего часа миллионы лет. Или привнесенный извне? Он или Оно прокралось с Той сторону на Эту. Пронесло с собой… что? Какой ценой? Никто до конца не знает…

Эти твари обладают странными знаниями, полученными на генетическом уровне. Они чувствуют. Они все чувствуют. Они чуют кровь за несколько километров. Они чувствуют энергетически важные центры этой планеты.

А он ведь чуял их в Афгане… чуял их где-то рядом… Запах сырой земли и дохлых насекомых… Их тянуло туда, в этот пустынный бесплодный край. Там было такое Место… Туда они рвались. Прятались в этих бесконечных горах…

Афганцы. Несгибаемый народ. Духи, живущие в них, никогда не заботились об их телах. О физических оболочках, живущих первобытным хозяйством в сложенных из дикого камня домах. Как их деды и прадеды, выгоняют каждое утро своих коз. Как их деды и прадеды, молятся в сторону другого мощного энергетического сгустка – в сторону камня, упавшего когда-то с небес. Они живут там, над этим Местом, чувствуя подошвами тлеющее тепло земного ядра, вбирая в себя мегатонны землетрясений. Всем вокруг кажется, что эти грязные оборванцы бедны. Что они живут впроголодь. Что у них ничего за душой. На самом деле – они имеют больше всех. Имели. Сейчас там – Черная Дыра. И он, Константин Кровник – один из тех, кто помог ЕЙ состояться.

Кровник шел прямо на грохочущую за домами музыку.

Он обошел заколоченное здание библиотеки и во второй раз за сегодня оказался на площади этого серого городка. Он выбрел совсем с другой – дальней от почты стороны.

Он увидел HERBALIFE, написанный задом наперед, и некрашеную изнанку декораций. Люди с большими белыми значками сновали за сценой, улыбаясь друг другу. Помятые местные мужички разгружали микроавтобус.

Он сделал еще несколько шагов и увидел собравшихся поглазеть на потеху. Шелуха от семечек во все стороны. Перегар и сигареты без фильтра. Крутят головами, вытягивают шеи. Все всегда начинается с них. С нескольких десятков собравшихся в одном месте особей обоих полов. Опытный инструктор по саботажу, плюс три-четыре верных человека – и это сборище превратится в бушующую толпу, сметающую все на своем пути.

– Наша компания сочетает в себе три доселе несовместимые в этой стране понятия! – энергично вещал стоящий на возвышении человек в зеленом пальто и загибал пальцы. – Это здоровье! Это молодость! Это богатство!

Кровник шел, огибая площадь и поглядывая на жителей городка, сбившихся в стадо перед сценой. Он удовлетворенно насчитал около десятка брезентовых дождевиков с капюшонами.

– Дайте мне двадцать минут! – человек в зеленом пальто воздел руки к небу. – Двадцать минут, которые полностью изменят вашу жизнь!

Водка и запах крови.

Чтобы закричать во все горло. Затоптать. Разорвать.

Чем всколыхнуть это болото? Что еще может разжечь огонь в этих пустых глазах? Что еще заставит чаще биться эти сердца? Сделать так, чтобы какая-то далекая революция из телевизора начала бушевать здесь. Вышла из берегов и затопила улицы.

Он уже видел это. Будто специально выстроенное по одному и тому же сценарию. По одной и той же формуле. По одной и той же модели, которая проваливалась до этого десятки раз.

Эти люди, высыпающие на улицы своих городов, свято верящие в то, что им самим захотелось бить витрины, переворачивать и поджигать машины, швырять камни в людей с погонами – куда уж без них. Остаться в стороне? Они не могут, эти люди в форме. А кто оживит мероприятие? Кто вдохнет жизнь в массовку, воздвигнет из щитов и танков необходимые декорации?

Достучатся своими дубинками до любой аудитории.

Раскачают любую толпу.

Кровь и Спирт.

Шум в голове.

Хочешь умереть – спроси меня как.

Два года назад в январе 1991-го, в Вильнюсе он штурмовал здание телецентра. Кто-то из толпы заехал ему в голову арматурой. Метнул из темноты прямо в висок. Если бы не каска – хана. Пробили бы его дурную башку…

Скажи ему кто-нибудь неделей раньше, предупреди его, что ему офицеру, советского спецназа, придется штурмовать советский телецентр – как бы он себя повел? Что бы сделал?

Он ударил несколько раз, прикладом ломая челюсти, разбивая телеобъективы, проламывая себе дорогу внутрь.

Вильнюс кипел, дребезжа крышкой.

Они мчались по его ночным улицам из конца в конец, переворачивая вверх дном чердаки и прочесывая подвалы. В городе безобразничали проникшие со стороны Польши американские спецы. Подразделение Кровника наткнулось на одного из них прямо в центре, в подвале пятиэтажки. Это был неприметный мужик, похожий на любого прохожего ростом, телосложением и прической. Он смешивал химикаты в большой выварке и, выстроив батарею из бутылок, разливал в них «коктейль Молотова». Четверо активистов движения «Саюдис» уже собирались тащить пару ящиков наверх прямо в беснующуюся толпу. Увидев ввалившихся в подвал людей в форме, он разбил лампу под потолком и ломанулся куда-то вглубь помещения. Кровник помнил этот короткий рукопашный бой в полной темноте. Тот был хорош, очень хорош – бился до последнего. Кровник распорол ему ножом предплечье и откусил кусок уха. Позже узнал, что персонажа вывозили по каналам посольства США. Оказался «зеленым беретом»…

Кровник остановился у крыльца с синим почтовым ящиком и глянул за спину: дай им только шанс, отпусти руль и вбей им в голову, что это нормально. Дай им хаос, безвластие, отсутствие руководства и неразбериху.

Он тряхнул головой, взбежал по продавленным ступеням и толкнул дверь.

Почта.

Пахнет сургучом, чернилами, бечевкой для бандеролей и самими бандеролями. Пахнет конвертами, марками, телеграммами и котом. Вон и сам кот – сидит на подоконнике рядом с большим алоэ в горшке и делает вид, что спит. Блестят влажно недавно вымытые полы.

Длинная исцарапанная конторка, словно деревянный барьер, делит это помещение на две половины – посетительскую и почтальонскую. Там, за этим барьером, на почтальонской стороне – женщина. Сначала он замечает пучок седых волос на ее затылке. Она поднимает голову на звук его шагов, и Кровник видит очки в роговой оправе. Пуховый платок накинут на плечи. Толстенные диоптрии делают ее серые глаза похожими на блюдца. Что-то в ее лице – совершенно ординарном лице женщины средних лет – кажется необычным. Что? Кровник не может понять и не хочет. Ему не до этого.

– Добрый день, – неожиданно первой приветствует она его и улыбается.

Вот что. У нее не накрашены губы. Кровник не помнит, когда в последний раз видел женщину с ненакрашенными губами.

– Добрый день, – говорит он, звякнув мешком. – Мне бы в Москву позвонить…

Женщина поправляет очки и выпрямляется на стуле.

– Куда, – спрашивает она, – в Москву?

– Да… – Кровнику не нравится выражение ее лица. – В Москву. А что?

– Молодой человек, – она смотрит на него внимательно. – А вы в курсе, что с того месяца тарифы на межгород поднялись в три раза?

Она показывает ему указательный, средний и безымянный пальцы своей правой руки:

– В три!!!

Кровник видит ее стриженные некрашеные ногти.

– Так, – говорит он. – Вы меня не пугайте… я уж думал…

– Секундочку!..

Кровник услышал скрип открываемой двери, обернулся и увидел подростка в белом мотоциклетном шлеме. Парниша мельком глянул на Кровника и с независимым видом прошествовал к конторке.

– Чего тебе? – строго спросила женщина.

– Ма, – сказал подросток, – дай денег на бензик…

– Ну, да! – женщина поправила очки. – Сейчас! Разбежалась!

– Ну, ма!.. – возмутился пацан.

– Что «ма»?! – она с грохотом отодвинула стул и встала. – Что «ма»? Ты вчера у отца выклянчил на полный бак! Где он? Прокатал со своими… как их там… Ладно б сам! Весь поселок на твоем драндулете гасает!

Кровник посмотрел на часы.

– Ну, ма!.. – проныл пацан.

– Ну что – «ма»?! – она полезла куда-то в тумбочку, достала большую хозяйственную сумку и водрузила ее на стол.

– «Ма»… – женщина копалась в сумке, – пусть тебе твои эти… как их там… бензин покупают…

Она извлекла из кожзаменительных недр потертый кошелек. Лицо парниши прояснилось.

– Миша, – спросила она, – ты обедал?

– Да! – сверкнули из мотоциклетного шлема глаза. Кровник понял, что Миша вряд ли даже завтракал.

– Все! – строго сказала женщина. – Все! Это последний раз! Больше ни к отцу, ни ко мне не подходи до зарплаты, ты понял?

Пацан кивнул, глядя на кошелек.

– Сколько там? – ворчливо спросила женщина.

– Семь.

– Семь… – пробурчала женщина, – Не семь, а пять…

Она расстегнула кошелек. Стала отсчитывать вслух:

– Два, три, четыре…

Брови Кровника ползли вверх. Он смотрел на пять предметов, которые женщина один за другим выкладывала на стойку.

Пять нарезанных из желтоватой бумаги прямоугольников с круглой печатью и чьей-то размашистой подписью.

– Пасиба, ма! – пацан сгреб их и побежал к выходу.

– Спасибо… Денег на тебя не напасешься! – крикнула она сыну вслед.

– Ммм… – сказал Кровник, – простите…

– Да?.. – женщина обернулась.

– Простите, – повторил он и показал пальцем на кошелек, который она все еще держала в руках, – это деньги?

– Да… – женщина смотрела на Кровника.

– Это же винные этикетки? Разве нет?.. – настороженно спросил он.

– Да, – кивнула она. – С печатью нашего поселкового совета… а что? У нас хоть так… а вон в Пуще там вообще под запись в магазине уже год, все равно что в войну, мы еще…

Кровник глянул на часы и полез во внутренний карман куртки.

– Так! – сказал он и достал небольшой, туго набитый пакет. Надорвал зубами непромокаемую упаковку и вытащил зеленоватую купюру с цифрой «100».

– Вот, – он положил купюру на стойку перед женщиной. – Знаете что это?

Женщина, открыв рот, посмотрела на банкноту, на него, на банкноту и снова на него.

– Это сто долларов, – сказала она.

– Ваши,– он двумя пальцами подвинул деньги к ней. – А я прямо сейчас говорю с Москвой. Да?

– Вы что? – женщина медленно опустилась на стул. Она выглядела испуганной. – Вы что? Это же много! Это поменять даже негде сейчас! В город надо ехать… И где я вам сдачу возьму? Вы с ума сошли?!

– Это много, да, но! – Кровник смотрел прямо в ее глаза, превратившиеся из блюдец в тарелки. – Но мне нужно срочно поговорить с Москвой. Прямо сейчас. Вы мне связь – я вам эту денежку. Никакой сдачи. Она вся ваша. Поменяете потом на свои фантики и положете в кассу сколько нужно…

Он придвинул бумажку еще ближе:

– Бизнес, понимаете? – доверительно сказал Кровник. – Деловая сделка. Не позвоню сейчас – потеряю в тыщу раз больше, понимаете?

Женщина кивнула.

Обрывки голосов. Статические грозы. Звуки телефонного космоса.

– Да… – недовольный мужской голос в трубке. – Слушаю.

Как далеко. Кажется, что этот невыспавшийся мужчина сейчас где-то на Луне.

Кровник зажал обе ноздри.

– Добрый день, Сергей Алексеевич, – сказал он в трубку, – это вас со склада беспокоят. Вчера путаница вышла. Груз ваш не туда отгрузили. Но сегодня все нашли. Все согласно накладной.

Пауза.

– Ты с ума сошел, – сказал Паршков. – Номер слушают с утра до вечера.

– Понятно.

Он чувствовал, что спокойствие дается Паршкову с трудом.

Треск и шорох на линии.

– Груз у тебя?

– У меня.

– Фухххх!.. – Кровник услышал, как Паршков облегченно перевел дух. – Все в порядке? Иванов дал инструкции?

– Иванов не успел, он мертв. Вся группа мертва. Груз у меня. Пара царапин, в остальном все в порядке.

– Ранения? – встревоженно спросил Паршков. – Что-то серьезное?

– Нет никаких ранений… – Кровник смотрел сквозь стекло на вошедшего с улицы почтальона с сумкой, – пара ушибов. В остальном чувствую себя прекрасно. Как в санатории…

– Причем тут ты… – сказал Паршков. – Как груз?

– Что там ему будет, этому чемодану, он бронированный…

Завывание электрического ветра в эфире. Потрескивающее дыхание.

– Какому чемодану? – упавшим голосом спросил Паршков.

У Кровника похолодело внутри.

– Какой еще чемодан? – спросил Паршков. – Где груз? Где ребенок??? Что с ней???

– Не ори, – сказал Кровник, – Она рядом.

– Ты псих??? Тебя пасут! Пойдут за тобой по следу, как стемнеет. Если раньше тебя не сцапают! Кто-то им сливает нас по полной! Не знаю пока кто…

– Что делать?

– Сваливай оттуда. Любым способом. Прямо сейчас!

– На базу? В Москву? Куда?

– Уходи, говорю!!! Все! Никакой базы больше нет! Мы там почти ничего не контролируем! В Москву! Ты меня слышишь??? Груз ждут в Москве! Тут… Тут…

– Война?

– Да.

Трубку на рычаг. Десять быстрых шагов – и он на улице.

Прямо через дорогу у вкопанных в землю автомобильных шин стоит на подножке оранжевая пулялка.

– Миша!

Парниша, снявший свой белый шлем, оборачивается и смотрит на Кровника:

– А?..

У мотоцикла хозяин и еще пара обалдуев покрупнее. Один в вязаном «петухе» с «abibas» на борту, другой мордатый с чубом. Смотрят на Кровника в упор.

– Можно? – не дождавшись разрешения, Кровник садится верхом и берется за руль, – Классный мотык!

– Эээ! – говорит мордатый неожиданным сиплым басом, – Щас моя очередь!

– Да? – Кровник поворачивает ключ в замке зажигания, снимает мотоцикл с подножки и резко дергает ножку стартера. Движок заводится с первого раза.

– Да! – громко говорит тот, что в «петухе». – Щас его очередь!

Миша озадаченно наблюдает за тем, как Кровник, нагибается, поднимает с земли мешок и кладет его себе на колени.

– Эээ! – мордатый крепко хватает Кровника за предплечье. – Слы! Стопэ!!!

Кровник не меняя позы, вполсилы бьет его в грудь. Мордатый отлетает как кегля и шлепается где-то за вкопанными шинами. Кровник смотрит на второго. Тот делает шаг назад.

Кровник выжимает сцепление, тыкает первую скорость и трогается. Он выкручивает ручку газа, и мотоцикл послушно рвет с места.

– Эээй! – в ужасе кричит ему в спину Миша, – Эээй!!!

Несколько секунд и он уже на другой улице.

Минута – и он за пределами городка. Проносится вдоль длинного забора и влетает в лес.

Он мчится в обратном направлении, почти в точности повторяя свой путь. Его напряженная фигура, слившаяся с мотоциклом, мелькает среди деревьев. Стволы несутся навстречу, пролетая справа и слева. Краем зрения он видит, как весь лес несется на него, мимо него, исчезает где-то за спиной…

Машина неожиданно мощная: злобно рычит движком, хорошо слушается руля.

Мешок намертво примотан ремнями к багажнику.

За рулем прохладно. Не прохладно – холодно. Встречный ветер рвет угол рта.

Леденеют пальцы, тыльные стороны ладоней, нос. Его знобит? Или это вибрация двигателя?

Глаза режет. Будто размял руками стручок острого перца, а потом потрогал глазные яблоки.

И жутко чешутся пятки. Он не знает почему. Чешутся и все тут. Он поджимает пальцы на ногах, но это мало помогает.

– Вжих! – переключил скорость.

– Фрх! – ветка по макушке.

– Шлеп! – следующая по лбу.

Он тормозит у зеленых ворот и выдергивает ключ из замка зажигания. Движок глохнет. Остывает, потрескивая. Он слышит работающую невдалеке лесопилку. Визг дисковых пил вгрызающихся в сосновую плоть. Гудение мощных электродвигателей. Но это там. Это невдалеке. А здесь?

Кровнику не нравится эта тишина. Потому что это не тишина. Он слышит где-то на самом краешке этой как бы тишины человеческий голос. Кто-то кричит.

Он толкает рукой ворота, и они бесшумно отворяются.

Кровник видит большой деревянный дом с бетонным крыльцом. Несколько сараев. Тот, кто кричит – в одном из этих сараев. Это женщина. И она не одна. Кровник на ходу достает из кармана пистолет. Пахнет навозом и сеном. Пахнет животными.

Он пинком выбивает дверь.

Первое что он видит – это корова. Большая пятнистая буренка, лежащая на деревянном полу. Он видит пену на ее морде. Видит, как ее большое тело выгибает судорогой. Опрокинутое ведро с растекшейся по полу розоватой жидкостью.

Он видит Лидию с вилами в руках. Видит Семена с точно такими же вилами. Они грозят ими в шевелящийся темный угол.

Корова дергается, и ведро, дребезжа, катится по полу.

Кровник моргает. Он различает стоящего в углу зареванного толстяка.

Все смотрят на Кровника. Только что визжали нечто нечленораздельное, потрясая своим оружием. Сейчас молчат.

– Приперся??? – зловеще говорит Лидия. Кровник видит острия вил. Теперь они направлены в его сторону.

– Ааа! – обернувшийся Семен выглядит радостным – Сам пришел!

Вот теперь все вилы в этом сарае направлены на него.

Они вдвоем делают шаг в его сторону. Кровник рассматривает их искаженные физиономии.

– Притащил он ее нам… свою прошмондовку! – женщина смотрит на него с омерзением. Она приподнимает вилы повыше и делает еще один шаг в его сторону.

– Потеряааалась! – кривляясь, кричит она. – Натерпеееелась!

Семен начинает обходить Кровника справа.

Смотрит на него как на таракана.

– Отравили нашу Зорьку и рады?! – шипит женщина, – Только отвернулись!.. Прошмандовка твоя тут же яд Зорьке в рот! Аж кровь из вымени вместо молока!

– Что ты мелешь, дура? – спокойно говорит Кровник, – Кому нужна твоя корова?

– Расскажи еще нам, что ты Борьки помощник, а эта транда с Сосновского интерната! – Семен не глядя, задвигает засов на двери и прикрывает свой единственный путь к отступлению своим же тщедушным телом.

Кровник смотрит на них, как танк на сумасшедших. Он поднимает пистолет и

– БАХ!!! – стреляет в стену.

Вот сейчас они нравятся Кровнику гораздо больше, с этими отвисшими челюстями и полными штанами.

– Где девочка? – спрашивает он.

Толстяк тихонько всхлипывает. Кровник смотрит на него. Он видит какие-то странные штуки в его прическе, похожие на… большие бигуди?.. две заколки цвета слоновьей кости? Тут же понимает – две маленькие руки, вцепившиеся в его кудри. Два кулака зажавшие волосы толстяка между пальцев.

Она там – в углу.

Вжалась в него всем телом.

Втащила толстяка за собой, прикрываясь.

Кровник направляет ствол на Семена.

– Ты, ушлепок! – говорит он ему, – Брось эту херню и к стене!

– БЫСТРО!!! – орет он. Семен, вздрогнув, роняет вилы под ноги.

– А ты че ждешь?! – Кровник смотрит на Лидию. Та, прожигая его взглядом, швыряет вилы на кучу сена.

Кровник делает два быстрых шага к толстяку. Тот с ужасом смотрит на него. За его плечом, в углу – два блестящих глаза.

– Пошел отсюда! – говорит Кровник.

– Я не могу! – пищит толстяк. – Она держит!

– Отпусти его, – Кровник легонько шлепает пальцами по маленьким кулачкам в рыжих волосах. – Слышишь? Отпусти…

– Аййй! Бооольнооо!.. – слезы из глаз мальчишки брызнули, будто у клоуна в цирке: двумя фонтанчиками.

– Прошмондовка… – шипит женщина, – Сучка…

– Отпусти, – говорит Кровник, – Ну?

Толстяк со стоном падает на колени. Он держится за свою голову.

Кровник протягивает свою ладонь:

– Пошли!

Она смотрит на него. Она берет его за руку.

Кровник видит краем глаза движение.

– Слышь ты, дура тупая! – говорит он и приставляет пистолет к голове толстяка. – Стой на месте, а то башку щас твоему тупому сыну отстрелю! Думаешь, я никогда этого не делал, да?!

Лидия замирает. Она стоит, показывая пустые ладони Кровнику. На ее лице впервые виден настоящий испуг. В тоскливых гляделках Семена муть. У него нет большого пальца левой руки.

Кровник отодвигает засов и быстро оглядывает двор.

Он запирает их снаружи на навесной замок и оставляет ключ в замочной скважине.

– Пошли! – говорит он и, схватив девочку за руку, бежит с ней к воротам.

Они стартуют как ракета – рвут с места и, вылетев из-за поворота, чуть не сбивают старушек с ведрами на углу: Кровник даже чиркнул одну из них рычагом сцепления по плечу. Ведра в разные стороны, крик. Непонятно откуда взявшиеся дворняги с лаем бросаются за ними следом. Пару раз вильнув, с трудом удержав руль, он просто чудом не врезается в забор.

Выкрутив газ, Кровник вкладывает мотоцикл в затяжной поворот и направляет его на стену деревьев. Они влетают точно между двумя стволами.

– Вжжжжих! – переключил скорость.

– Ав-ав-ав! – разочаровано отставшие собаки где-то позади.

Они снова в лесу.

В третий раз за сегодня Кровник движется по этому маршруту.

Он крепко сжимает резиновые рукояти.

Она, обхватив его за талию, прижимается к нему всем телом.

Ветер в упор.

Сосны прямо по курсу.

Бросаются под колеса, словно самоубийцы.

Пролетают справа и слева.

Исчезают где-то за спиной.

Кровник неожиданно притормаживает у ничем не приметного куста и выхватывает прямо из него свой бронежилет. Он не глуша мотор, и поглядывая по сторонам, быстро напяливает его на девочку, затягивает «липучки».

Мгновение – и они снова мчатся сквозь лес.

Огромная черная туча. Грозовой фронт, надвигающийся с севера. Небо темнеет прямо на глазах.

Полосатый «носок» на флагштоке неподвижен.

Аэродром.

Кровник гонит прямо по взлетке, выжимая газ до отказа и чувствуя, как начинает отрываться от земли переднее колесо.

Винты крутятся, превращаясь в прозрачные, смазанные круги.

Два огромных ветродуя, метущих взлетную полосу лучше любой метлы. Жидкие клочки травы стелятся волнами.

Кровник летит прямо к нему, к зеленому самолету с тремя картами на хвосте, который стоит на том же крошечном пятачке с работающими двигателями.

Две маленькие фигурки рядом с открытым зевом грузового отсека.

Несколько мгновений – и он уже может различить, что это мужчина и женщина.

Пара секунд – и виден цвет их одежды.

Он видит, как они размахивают руками, стоя прямо на широком трапе, ведущем внутрь.

Он уже может различить черты их лиц.

Пилотка и совсем седой дед с коричневым чемоданом и рюкзаком.

Теперь они оба смотрят на оранжевую пулялку, несущуюся к ним.

Кровник слышит гул авиационных двигателей, чувствует запах, исходящий от самолета.

Он ударяет по тормозам. Мотоцикл пару метров несет юзом.

Он рывком сдергивает ребенка с сидения, хватает мешок и бежит к самолету.

Пилотка идет по трапу им на встречу. Она расставляет руки в стороны, словно собирается обнять Кровника.

– Ну, мля конечно!!! – орет она, перекрикивая шум двигателей. – Куда ж мля без тебя!!!

– Стой!!! – она выставляет ладони перед собой.

Дед что-то кричит ей на ухо, размахивая старым чемоданом, перевязанным бечевкой.

Она поворачивается к нему:

– Да мне по херу, кто ты такой!!!

Она прикладывает ладонь ко рту:

– ПО!!! ХЕ!!! РУ!!!

Она пихает деда в грудь и наступает на него, потихоньку вытесняя с трапа.

– Я вам что, рейсовая??? – вопит она. – Никого не беру!!!

Дед лезет за пазуху и достает старый табачный кисет. Он высыпает на ладонь три крупных золотых самородка.

– Бери любой! – орет он. – Два!! Бери два!!!

Она смотрит на золото.

Кровник толкает девочку перед собой.

– Дочь! – кричит он. – Операция! Срочная!! Нужно в больницу!!!

Он выхватывает из внутреннего кармана тугой пакет. Он срывает упаковку и показывает ей пачку долларов.

– Возьми! Половину!! Спаси!!! Дочь!!! – кричит он, – Операция!!!

Она смотрит на деньги. На девочку.

Кровник сует руку в правый карман и берется за ребристую рукоять.

– Ладно!!! – орет вдруг Пилотка и дергает головой в черный провал салона – Быстро!!!

Они бегут по вибрирующему трапу, Пилотка хватает Кровника за рукав:

– Аппарат!!! – кричит она и тыкает пальцем. – Не берешь???

Он оборачивается: оранжевый мотоцикл валяется на боку, метрах в десяти от самолета. Кровник думает пару мгновений.

– Нет!!! – кричит, отрицательно махая головой.

Трап тут же начинает подниматься, превращаясь в заднюю большую дверь. Пилотка тыкает на длинную лавку вдоль борта, кричит:

– Сидеть всем там! Держаться крепко, пока не взлетим!

Дед плюхается на жесткое деревянное сидение, мостится, стаскивая рюкзак с плеч, ставит свой ободранный фанерный чемодан между ног. Шевелит губами, бормочет себе что-то под нос.

Кровник видит большие ящики с кованными металлическими углами стоящие прямо посреди багажного отсека. Гибкий витой трос, продетый сквозь стальные петли в полу, и хитроумный узел намертво фиксируют груз. Кровник знает около тридцати видов узлов. Такой узел он видит впервые. Дверь-трап поднимается, окончательно отсекая дневной свет, и в салоне становится почти темно. Освещение проникает теперь только сквозь иллюминаторы. Кровник видит еще несколько разнокалиберных ящиков. Очертания одного из них – того что ближе всех стоит к пилотской кабине – кажутся Кровнику смутно знакомыми. Пилотка возится возле двери, чем-то щелкая и звеня цепями.

– Глухой??? – орет она, пробегая мимо все еще стоящего Кровника, и обеими руками указывает на лавку. – Садись!!!

Ныряет за занавеску, отделяющую экипаж от пассажиров.

Кровник ставит мешок на пол, быстро идет к противоположному борту и выглядывает в иллюминатор. Видит полосатое здание аэровокзала. Возле него курит человек в летной форме. Больше никого.

Самолет мягко трогается с места и начинает разворачиваться.

Кровник, пошатываясь, возвращается и опускается на сидение. Усаживает ребенка рядом с собой.

Дед, не мигая, рассматривает их обоих. Кровник дергает головой: «Чего?». Дед похлопывает себя обеими руками по груди и показывает на девочку. Голова ее торчит из бронежилета, словно из какого-то странного маскарадного костюма. Дед, выпятив нижнюю губу, уважительно кивает головой и показывает большой палец. Кровник пожимает плечами. Он смотрит на часы.

Взревев двигателями, задрожав всем корпусом, издавая свист и скрежет, самолет разгоняется и отрывается от земли.

Они быстро набирают высоту, и вдруг их резко клонит влево. Коричневый чемоданчик вылетает из-под деда и скользит куда-то в хвост самолета. Дед делает попытку поймать его.

«Стой!» – хочет крикнуть ему Кровник, но не успевает: дед, кувыркнувшись через голову, перелетает салон, и падает на спину, каким-то чудом не разбив себе голову об острый угол ящика. Самолет так же неожиданно выравнивается. Дед осторожно трогает свое правое ухо. Он смотрит на Кровника большими испуганными глазами и вдруг смеется. Кровник качает головой. Дед, подождав и поняв, что маневров больше не намечается, встает и, прихрамывая, идет в хвост собирать свой багаж.

Кровник поворачивается к девочке. Та выглядит бледной, и он осторожно прикасается тыльной стороной ладони к ее лбу: прохладный. Глаза ее – две спелых вишни. Его – два красных пятака. Он чувствует, как скрипят веки по иссохшей роговице. Вата во всем теле. Поспать бы. Поспать.

Взяв ребенка за руку, он идет в сторону пилотской кабины. Уже собравшись войти, останавливается: ящик, очертания которого показались ему знакомыми, – это большое старое пианино, намертво прикрученное к переборке здоровенными болтами. Кровник открывает крышку, видит черно-белые клавиши и золотые буквы «Украина». Он аккуратно возвращает крышку на место. Чувствует, как маленькая ладошка выскальзывает из его руки.

– Эй! – говорит он встревоженно и присаживается на колено. – Ты чего?!

Она выглядит еще более бледной, чем полминуты назад. Черные круги под глазами проявились, словно на фотографии.

– Тебе плохо? – спрашивает он встревоженно. Она тяжело дышит, приоткрыв рот. Смотрит на него взглядом, в котором явно читается приближающийся обморок.

Он быстро снимает с нее бронежилет и бросает его на пол рядом с пианино.

– Тошнит? – спрашивает Кровник. Она беззвучно открывает и закрывает рот.

Он рывком отдергивает занавеску.

Вспышка.

В глазах такая резь, будто брызнули из баллончика со слезоточивым газом.

Слезы – сплошным потоком.

Он прикрывается рукой. Еле разлепляет веки и смотрит сквозь щели-пальцы: СОЛНЦЕ.

Они летят прямо на Солнце.

Они выше облаков.

В разрывы между их белесовато-серыми клочками виден лес. Сплошной ковер тайги. Смазанные полупрозрачные диски винтов сверкают в солнечных лучах, как остро отточенные лезвия. Уверенный низкий гул моторов. Пилотка в своем кресле, словно маг: висит над всем этим великолепием прямо в воздухе. Прозрачный пол под ее ногами выглядит хрупким и тонким, словно лампочка накаливания. Огромные темные очки скрывают половину ее лица. Она поворачивается и сдвигает один наушник:

– Че?

– Аптечка где? – он кивает на девочку. – Дочери плохо! Нашатырь есть?

– Вон! – дергает головой Пилотка.

Кровник открывает шкафчик, достает железную коробку с красным крестом. Быстро находит пузырек с нашатырным спиртом и идет к девочке. Та стоит, прислонившись к переборке. На солнце ее бледность еще более очевидна. Он откручивает крышку и выдергивает пластиковую пробку зубами. Сует пузырек ей под нос.

Она встрепенулась, дернув головой, заморгала.

– Ну?! – встревоженно Кровник.

Смотрит на него удивленно и одновременно испуганно.

Морок и поволока ушли из ее глаз. Стоит, хлопает ресницами. Кровник протягивает пузырек к ней, и она отстраняется, сморщившись.

– Че там? – спрашивает Пилотка из-за спины. – Лучше?

– Вроде да, – говорит он, изучающе глядя на девочку.

Замечает откидное сидение и усаживает ребенка на него.

Щурясь, смотрит по сторонам, завинчивает пузырек. Пилотка наблюдает за всеми его действиями.

Он видит свое изогнутое отражение в почти зеркальном стекле ее «поляроидов». Показывает на кресло второго пилота:

– Можно?

– Можно… – говорит она. – Ничего не трогай…

Кровник осторожно протискивается в кресло. Пилотка поворачивается к девочке, рассматривает ее какое-то время, потом снова начинает созерцать тропосферу.

– Не летала чтоль никогда?

– Да, первый раз…

– Бледная она у тебя ужас просто… не наблюет тут в кабине? Мне это нах не надо если че…

– Ты местная? – спрашивает Кровник.

Она смотрит на него:

– Ты дурак?

– В смысле?

– В смысле, а ты местный? А как тебя зовут? Телефончиками обменяемся? Или адрес почтовый дашь? Письма писать буду.

– Понятно, – Кровник хочет улыбнуться, но вместо этого вдруг зевает так, что хрустнуло в челюсти.

Он прикрывает рот рукой, хочет извиниться, но вместо этого зевает еще шире.

Приборы, небо, облака под ногами.

Он хочет спать.

В кабину сопя, вваливается дед. Откидывает второе сидение. Садится, уперев руки в бедра.

Пилотка смотрит на него. На девочку: та сидит с закрытыми глазами. Лоб и щеки – фарфор.

– Тебе куда? Где твоя больница? – спрашивает Пилотка, поворачиваясь к Кровнику.

– В Москву. Там госпиталь.

– Хо-хо! – она смотрит на него. – Че-то сегодня всех в Москву потянуло! Неее! В Москву я не полечу! Все кому в Москву – тем в область!.. В аэропорт!..

Она стучит по штурвалу:

– Хотя Катруся до Москвы легко дотянет. У меня дополнительные баки стоят с американского разведчика… вьетнамцы подогнали…

– Давай! – говорит Кровник. – Заплачу хорошо!

– Неее… – она качает головой, – Не могу. И Катруся сегодня грузовая. Мне посылку нужно сначала закинуть. Там строго по расписанию. Там прощелкать нельзя! Лицом «ноу клац-клац»! Дядя серьезный! Вперед тебя половину проплатил и таки хочет иметь за свои деньги сервис!.. А то его бойцы так по печени накидают!.. На аэродроме спрячетесь все в ящики. Я потом покажу в какие… Чтоб вас никто не видел… слышь дедуля? Спрятаться придется всем, как сядем, говорю! У меня условие такое было, чтоб я никого не брала… Люди придут, заберут свой груз и все – летим в область. Там вам и больницы и самолеты до Москвы…

Кровник кивает.

– Всех в Москву потянуло? – спрашивает он. – Сегодня?

– Да вон… – Пилотка кивает в сторону деда, – В грудь себя бьет, орет «я политический, я говорит всю жизнь с гадами боролся, полжизни из-за них сидел, а теперь хоть что-то сдвинулось, теперь, в Москве их бьют!»… Не может, в стороне остаться, политический… Хочет в Москву…

– И ты вон… – она смотрит на него, – Еще один москвич нарисовался… такими бабками светишь… опасно… народ тут денег давно не видел…

– Тебе первой показал, – говорит Кровник. – Если че буду знать, кто растрындел…

Она ухмыльнулась.

– Меня Савелий зовут, – сказал дед.

Они синхронно повернули головы в его сторону.

– Савелий?

– Савелий, – кивнул дед. – А тебя мне как величать, красавица?

– Пилотка.

– Значит, не послышалось… – Савелий покивал.

– Че ты там в Москве делать будешь? – спросила она. – А, дед? По баррикадам бегать? Лозунги орать? Там же, наверное, как в девяносто первом щас. Военный переворот! Хунта!

– Какой же это был переворот?! Какая ж это хунта?! – дед оживился. – Даже режим чрезвычайного положения не вводили! Когда деньги меняли, и то на ночь возле магазинов по стране «бэтээров» понаставили! А Горбачев? Плел всем, что, арестован в своем Форосе, отрезан от связи. Брехня! У него в машине, в гараже телефон был. Хоть щас звони Бушу через спутник. Хуюнта это, а не хунта!

– А сейчас по-другому будет? – поинтересовалась Пилотка.

– По-другому, – сказал Савелий. – Чую, что по-другому. Куда уже дальше? Вместо денег коробки спичечные! Бабы не рожают, смертность повысилась! Словно кто-то извести род людской хочет! Чтоб мы все передохли! А хер им! Я тридцать лет в тайге проторчал, и все спасибо – хватит! Поеду, посмотрю, чего будет. А будет, чую много всего! Ленина вон вроде оживлять собираются! Колдун один по телику объявил, Лонго кажись фамилия его…

– Да ладно! – Пилотка засмеялась. – Его же вроде наоборот закапывать собирались!

– А меня любой расклад устроит! – сказал дед, – Закопают – и того лучше! Давно пора! Человек должен быть похоронен. Не по-людски это. По нелюдски. Не нормально это. Чего это он там лежит и не портится? А оживят – то так и есть – нелюдь. Значит, правду мамка моя говорила – упырь он, а не человек. Тогда ему кол осиновый и все одно закапывать!

Пилотка смотрела на деда.

– А ты за что сидел, Савелий? – спросила она.

– За свое.

– Много за твое дают?

– Достаточно.

– Реабилитировали?

– Всех когда-нибудь реабилитируют, – Савелий достал замусоленный платок и вытер нос. – Ватикан вон в том году Галилея реабилитировал.

– Да ладно!

– Точняк, – кивнул Савелий, – Папа Римский приказал… собрали комиссию, та три года пошепталась и объявила, что церковь совершила ошибку. Что они силой заставили Галилея отречься. Мол, мы ошиблись, извините…

Кровник зевнул.

– Слушай, – сказал он, – Спать хочу, не могу… Долго лететь? Похрапеть успею?

Пилотка посмотрела на часы:

– Часа полтора у тебя есть… – она дернула головой в сторону салона. – Иди – там за коробками у левого борта матрас есть. Расстилай, прям на полу… Я разбужу минут за пятнадцать… будем вас по ящикам ныкать…

Он выбрался из кресла и взял девочку за прохладную руку:

– Спасибо.

– Завсегда welcome, – сказала она и добавила, глянув на девочку, – ты там, в углу посмотри, пакеты целлофановые есть… дай ей парочку… не хочу, чтоб у меня блевотиной в салоне воняло.

Она отвернулась к штурвалу.

Он полетел в сон головой вперед.

Рухнул в него вверх тормашками, едва коснувшись головой матраса.

Увидел начальные титры сновидения на ярких кадрах облаков. Он видел стадо невесомых небесных островов и сам был облаком-островом, и с ясностью, от которой хотелось зарыдать, вдруг понял, из чего состоят эти… Я тебя щас кончу, сука быстро открывай!

Кровник распахнул глаза.

– Быстро открывай люк дура тупая!

Он одним движением оказался на ногах. Кровь словно опомнившись – толчком – поступила в голову. Его качнуло. Он заморгал.

Автоматический пистолет системы Вальтера. Калибр 9 миллиметров. Произведен в Германии. Направлен ему в живот.

В салоне сильный сквозняк и шум: в узкую щель приоткрытого люка со свистом врывается воздух. Савелий стоит в хвосте самолета у ящиков, обвязанных тросом.

– Проснулся?! – кричит он, – Стой не отсвечивай! Полетишь с дочкой в свою Москву! Или шмальну тебе в пузо, ты понял?!

Кровник кивнул. Скосил взгляд: девочка на деревянной лавке у правого борта. Мешок у ее ног.

Распахнутый коричневый чемодан валяется на полу. Рядом с черным затоптанным пальто Савелия. В сером свитере толстой вязки дед выглядит совсем по-другому. Но не только свитер делает иным его внешний облик. Широкие ремни стягивают плечи, грудь и промежность его: за спиной Савелия Кровник с изумлением различает спортивный парашют.

Савелий переводит ствол на Пилотку.

– Открывай! – орет он, – И сбрасывай груз в реку, дура!

– Это ты придурок! – вопит Пилотка. – Ты знаешь кому этот груз?! А?! Ты себе не представляешь, чей этот груз!

– Заткнись! – кричит Савелий, – Ты знаешь, кто я?! А кто надо мной?!

– А ты кто я – знаешь??? – она, сверкая глазами, стучит себя в грудную клетку. – А?! Кто меня нанял, знаешь?!

Савелий хохочет:

– Да все мы про тебя знаем, пися ты королевна! И кому везешь, и что везешь! И что тебе сказали никого не брать! И что меня возьмешь, сучка, знали, потому что бабло за самолет нужно отдавать!

– Открывай! – Савелий направил пистолет ей в голову и снял его с предохранителя, – Открывай и кидай в реку!! Или сейчас сам все сделаю!!!

Пилотка зарычала, потрясая кулаками, и вдруг влепила себе пощечину.

Савелий положил палец на спусковой крючок.

– Хорошо!!! – заорала она, – Хорошо!!!

Кровник осторожно коснулся правым запястьем бедра. Почувствовал сквозь ткань дождевика выпуклость «стечкина», холод его рукояти.

Пилотка, держа раскрытые ладони перед собой, сделала пару шагов и стукнула по большой красной кнопке.

Ветер ворвался в расширяющуюся щель. Взлохматил седую гриву Савелия. Захлопнул пустой чемодан. Заметался по салону.

– Давай! – Савелий повел стволом в сторону ящиков стянутых тросом. – Отцепляй!

Люк на глазах превращался в дыру с трапом, ведущим прямо в небо.

Кровник зажмурился на секунду и тут же снова распахнул глаза: прямо за спиной Савелия, в этой дыре возник плавно опустившийся откуда-то сверху многоцелевой прифронтовой истребитель «МиГ-29».

Он уже видел его сегодня.

Это не «такой же».

Это – тот самый.

Пилотка стояла, выпучив глаза и открыв рот.

– ВНИМАНИЕ!!! – раздался многократно усиленный громкоговорителями голос.

Савелий вздрогнул. В другой ситуации Кровник, возможно, даже рассмеялся бы – такое комичное удивление проступило на лице человека с парашютом.

Савелий обернулся.

– БРОСАЙТЕ ОРУЖИЕ!!! – он, этот искаженный голос – был снаружи и внутри. Он доносился и из-за занавески. Из рации в пилотской кабине и скрытых динамиков под потолком багажного отсека.

«МиГ» был настолько близко, что Кровник видел шлем пилота. Различал, как тот шевелит губами:

– У ВАС НА БОРТУ НАХОДИТСЯ НЕЗАКОННЫЙ ГРУЗ!!! НЕМЕДЛЕННО ИЗМЕНИТЕ КУРС И СЛЕДУЙТЕ ПО УКАЗАННЫМ КООРДИНАТАМ НА БЛИЖАЙШИЙ АЭРОДРОМ РОССИЙСКИХ ВВС!!! ПОВТОРЯЮ!!! БРОСЬТЕ ОРУЖИЕ И НЕМЕДЛЕННО ИЗМЕНИТЕ КУРС!!!

Их самолет тряхнуло. Пилотка стояла, вцепившись в переборку, и бешеными глазами смотрела на происходящее.

Савелий разжал кисть и выронил свой пистолет.

«Сейчас», – подумал Кровник.

Он сунул руку в карман и, достав «стечкин», выстрелил в ближайшее к нему крепление троса. Прямо в большой, не знакомый ему узел.

Кровник ожидал чего угодно, но то, что произошло дальше, удивило даже его: трос лопнул, взвился под потолок и выбил пистолет у него из рук. Он выскользнул из петель в полу и, щелкнув, словно хлыст, сбил Савелия с ног.

Савелий упал на бок и даже сделал попытку перевернуться на живот.

В этот момент самолет снова тряхнуло. Ящики, которые больше ничего не держало, с грохотом посыпались на пол и, ускоряясь, заскользили в хвостовую часть.

Савелий отчаянно вскрикнул и тут же острый металлический угол ударил его в голову. Прямо в височную кость.

Его обмякшее тело, покатившееся по трапу, ящики, летящие за Савелием следом, перекошенное лицо в кабине «МиГа» и клуб огня, возникший в раскрытом зеве люка:

– БАХ!!!

Взрывной волной Пилотку бросило на Кровника.

«МиГ» взорвался, лизнув своим реактивным пламенем их хвост и швырнув их воздушное судно в сторону. Самолет стал ощутимо заваливаться набок.

Пилотка, заработав локтями и коленями, отпихнула от себя Кровника, покатилась в сторону кабины, вскочила на ноги и влетела в занавеску, сорвав ее с петель.

В иллюминаторы по правому борту Кровник увидел лес и реку, приближающиеся под необычным углом.

Он услышал, как взвыли двигатели, как заскрипели в полу, корпусе и крыльях механизмы и тросы, приводящие в движение рули и закрылки.

Самолет чиркнул днищем по мохнатым верхушкам сосен, стоявших на высоком берегу, и Кровник скривился, ожидая удара о воду.

Почти зацепив водную гладь, и даже подняв рябь на ее поверхности своими винтами, Катруся нехотя ушла выше, выравниваясь.

Он лежал, вжавшись спиной в переборку рядом с пианино, и обеими руками крепко держался за мешок. Девочка забилась между двумя стальными коробами, привинченными к полу. Они смотрели друг на друга.

Кровник услышал, как загудел какой-то механизм, и увидел, что люк поднимается.

Он дождался, когда тот закроется до конца, поднялся на ноги и нашел на полу свой «стечкин». Проверил его и сунул в карман. Вытащил из мешка «калашников». Заглянул в патронник. Вставил первый попавшийся магазин. Разложил приклад. Посмотрел в иллюминаторы по правому борту. Перешел к левому.

Лес внизу.

Облака вверху.

Небо чистое.

Уловил движение позади себя и обернулся.

– Песец! – Пилотка смотрела на автомат в его руках, – Тебе тоже нужен мой груз???

Кровник опустил «калаш» стволом в пол.

– Успокойся, – он кивнул на девочку. – У меня свой груз, и остальное меня как-то не…

– Успокойся??? – завопила Пилотка, – Да мне просто песец!!! ПЕ!!! СЕЦ!!!

Она взялась за голову:

– Меня убьют!

– Нет, – сказал Кровник, – Никто тебя не убьет.

– Не «нет» а «ДА»!!! – она кивнула на его автомат, – Ты на свою пушку особо не надейся. У того кому я везла груз все с такими ходят с утра до вечера и под подушку на ночь кладут…

Она смотрела на него.

– Автопилот у тебя нормально? – спросил Кровник, кивнув в сторону кабины, – Не боишься его одного за рулем оставлять?

Пилотка отпустила голову и всплеснула руками.

– Я дурею, ты фокусник! – воскликнула вдруг она, и потрогала ствол «калашникова», – Это ты что его незаметно достал и выстрелил? Где ты его прятал? В штанине?

Кровник засмеялся.

– Оружие есть? – спросил он. Пилотка кивнула.

– Обрез, – сказала она, и добавила задумчиво: – В кабине спрятан…

– Ух!.. – она посмотрела на свои ладони, – Не успела я его достать… Отстрелила бы я Савелию яйца.

– Не Савелий он, – сказал Кровник. – Я так думаю.

Пилотка смотрела на него.

– Слышь? – глаза ее сверкнули, – А «МиГ» реально взорвался?!

– Да, – Кровник еще раз быстро проинспектировал иллюминаторы по обоим бортам. – Нам просто охеренно повезло.

Пилотка улыбнулась, но тут же снова стала серьезной. Тряхнула головой. Достала из кармана сигареты. Щелчком выбила одну из пачки.

– «МиГу» песец, грузу песец и мне песец, везет мне! – она прикурила и выдохнула дым. – Везет же мне!

– Спокойно, – сказал Кровник, отстегнул магазин от «калаша», сложил приклад и спрятал автомат обратно в мешок, – Никому тут не песец.

– Ты просто не представляешь как я впухла, – Пилотка смотрела в иллюминатор. – Дядя, которому я везла эти ящики, ооочень большой человек… когда он узнает, что…

Она повернулась к Кровнику:

– А Савелий и те, кто с ним, наверно на всю голову отмороженные, если решили себе проблем на жопу с этим дядей заиметь…

– А «МиГ»? – спросил Кровник.

– «МиГ»?! – воскликнула она, – Ты меня спрашиваешь?! «МиГ» это вообще на голову не натянешь!!! «МиГ» – это я ваще не понимаю!

Пилотка смотрела на него большими глазами.

– Он точно взорвался? – спросила она.

– Точно, – сказал Кровник. – А у тебя там точно груз был? А то может тебя сразу хотели подставить? Сразу так придумали? Савелия этого и…

– Ты его репу видел? – Пилотка прикурила вторую сигарету от первой, – Он же сам явно охерел от всех этих раскладов…

Пилотка смотрела на него, кусая губы.

– Слушай! – сказал Кровник с нажимом. – Здесь я никто. Здесь я просто мужик с пушкой и девочкой. Но в Москве я реально смогу тебе помочь. В Москве я…

Она прервала его взмахом руки.

Кровник услышал громкий электронный писк. Пилотка швырнула сигарету под ноги и кинулась в сторону кабины. Кровник побежал следом.

Пилотка, нахмурившись, осматривала приборную доску: несколько мигающих красных лампочек.

– Что? – спросил Кровник. – Автопилот барахлит?

– Топливо! – она защелкала тумблерами. – Почти на нуле!

– Как? – Кровник крутил, головой озираясь, – У тебя же дополнительные баки!

– А кто в них керосину залил?! Ты!? – Пилотка зыркнула на него. – У меня в штатном баке все нормально было!.. Заправилась на туда-обратно под завязку!

Она постучала пальцем по одному из круглых циферблатов:

– Керосин вытекает! Это если из… – она вдруг осеклась и опрометью кинулась обратно в салон. Кровник побежал следом.

Пилотка стояла на коленях.

– Вот! – Кровник увидел небольшую дырку. Отверстие. Место, где в корпус самолета вошла его пуля.

– Песец! – сказала она, – Это же ты придурок мне топливную систему продырявил!!!

Она вскочила на ноги и, матерясь, побежала обратно в кабину. На этот раз Кровник не последовал за ней. Он сделал пару шагов и грузно опустился на один из ящиков, за которыми все еще сидела девочка.

– Нормально, – сказал Кровник. – Все нормально.

Он услышал, как Пилотка стала что-то кричать в рацию, но не смог разобрать ни слова.

Девочка блестела глазами в своем убежище.

– Все нормально, – повторил он и поманил ее рукой, – Вылазь…

Девочка шевельнулась. Через пару секунд она стояла рядом с ним.

Кровник достал из мешка аптечку, разорвал упаковку ваты, похожую на невесомую сардельку и, вырвав большой белый клок, аккуратно стер пятно серебристой пыли с ее скулы.

– О! – сказал Кровник. – Тебе лучше, да?

Молочная бледность уходила. Проступали на ее щеках розовые пятна. Глаза из черных дыр снова превращались в спелые вишни.

Кровник улыбнулся и подмигнул ей. Затрепетала ресницами.

Пилотка опять закричала в рацию, и опять Кровник не смог разобрать ни слова. Он замер повернув ухо в сторону кабины. Вслушался.

Наконец понял, что она говорит с кем-то по-китайски.

Самолет, задрав нос, стал забираться выше, Кровник взял ребенка за плечо, и тут наступила тишина.

Он почувствовал, как пропала вибрация.

Увидел, как замедлились и замерли огромные винты по обоим бортам.

Услышал тонкий свист ветра в пулевой пробоине.

– Эй ты! – Пилотка кричала из кабины.

– Я?!

– Да! Ты! Вы! Оба идите сюда! – голос ее был совсем рядом, за перегородкой.

Она сидела, вцепившись в штурвал.

Край солнца тонул в огромном облаке где-то прямо по курсу.

– Что? – спросил Кровник. – Все? Керосин нихт?

– Керосин не нихт, керосин экономим, – Пилотка смотрела на приборы. – Я повыше забралась, будем планировать и ждать товарища Ли Чжэньфаня с его волшебным китайским примусом.

– В смысле? – спросил Кровник, – Заправщик? Китайский? Его же ПВО собьют на границе! Сначала их, а потом наши вдогоночку!

– Семь тысяч нарушений государственной границы за последний год, – сказала Пилотка. – Из них пятьсот по воздуху, из них десять мои. Если считать туда и обратно…

Она тряхнула головой:

– Тебя это вообще не должно волновать дядя! Тебе в Москву надо?

Кровник кивнул.

– Можешь начинать платить за проезд, – сказала она. – У меня денег с собой ноль, а товарищ Ли Чжэньфань за бесплатно не заливает.

– Мы летим в Москву? – спросил Кровник.

Они смотрели друг другу в глаза.

– Сначала мы заправляемся, – говорит Пилотка.

– А потом мы летим в Москву?

– Потом мы ремонтируем Катрусю у Васи Микки Мауса. До него минут тридцать лететь. Даже если керосин течет, с полными баками дотянем… Вася нас быстро чинит – надеюсь очень быстро – и мы двигаем на Москву.

– Точно? – спросил Кровник.

– Точно. Если я останусь, меня вылюбят, высушат, убьют и закопают. Я против если че…

Пилотка дернула щекой и посмотрела на девочку.

– Эй! – сказала она, вдруг улыбнувшись. – Смотри-ка, а нас уже не тошнит, да? Ты как, красавица? Испугалась?

Девочка молча рассматривала человека за штурвалом.

– Тебя как зовут? – спросила Пилотка.

Молчание.

– Немая что ли доча твоя? – она повернулась к Кровнику.

– Можно сказать и так.

– Понятно… – Пилотка посмотрела на приборы. – Как звать?

Кровник прикрыл глаза.

– Маша.

– А тебя?

– Миша, – сказал он.

Кровник вздрогнул: двигатели взревели, и почти моментально винты за бортами опять превратились в смазанные овалы с острыми краями.

Пилотка быстро защелкала тумблерами, мяукая что-то в шлемофон по-китайски.

Кровник почувствовал тень на своем лице и тут же сквозь стеклянный потолок увидел огромный, черный самолет.

Заправщик.

Тяжелый, старый, без опознавательных знаков. Нависающий, словно большая туча.

Летит тем же курсом, в одной скорости с ними.

Пилотка проквакала что-то в микрофон и стащила наушники с головы.

– Теперь очень быстро! – закричала она и вскочила с кресла, – Двигай за мной!

Рычаг бокового люка плавно ушел вниз. Они вдвоем потянули большую толстую дверь из авиационного алюминия на себя и с усилием втащили ее в салон. Зафиксировали у борта внутри. Ледяной ветер свистел, хлеща их по лицам. Кровник увидел в проем, как от большого черного самолета отделилась черная макаронина топливного шланга.

Пилотка распахнула узкий шкафчик, который он не заметил ранее, и выхватила из него пояс монтажника-высотника. Молниеносно затянула его на Кровнике. Защелкнула карабин короткого страховочного троса в одном из такелажных креплений на полу.

– Ну?! – она бешеными глазами смотрела на Кровника, – Поймай его и втащи сюда! Я буду рулить! Командуй мне! С Богом!!!

Она побежала в кабину. Черный шланг слегка извивался метрах в пяти от раскрытого люка.

Кровник, вцепившись обеими руками в скобу у дверного проема, смотрел на него.

Сделал шаг назад. Почувствовал, как натянулась страховка. Нащупал рукой крепление троса у себя на пояснице.

– Блин… – сказал он себе под нос и не услышал себя.

– Левее!!! – заорал он что есть мочи, – Левее!!!

Самолет плавно качнулся и придвинулся к шлангу на пару метров.

Лес медленно проплывал где-то внизу.

Клочья облаков с бешеной скоростью летели совсем рядом – прямо над головой.

– Левее!!! – он чувствовал, как ледяной воздух врывается в горло, как стынут его голосовые связки, – Левее!!!

Самолет качнулся. Шланг исчез из виду и заскрежетал по обшивке.

– Вперед!!! – завопил он. – Твою мать!!! Вперед!!!

Он вдруг увидел черную горловину с металлическим наконечником. Прямо перед собой, по ту сторону дверного проема. Словно большой черный червяк осторожно заглядывал внутрь, стесняясь войти.

Кровник отлепил одну руку от скобы и, нагнувшись, схватился за краешек. Ветер ударил в глаза, высекая слезы, хлестнул по руке, выхватил шланг.

Сжав зубы и зарычав, Кровник вцепился в него обеими руками и рванул на себя всем телом. Он втащил шланг в салон.

– Все!!! – заорал он. – Все!!!

Спустя секунду – Пилотка рядом с ним.

Она делала все очень быстро: откинула крышку в полу, схватилась за шланг, одним движением воткнула наконечник в отверстие.

– Пять баллов!!! – она показала ему раскрытую ладонь и сразу убежала. Кричать в свою рацию.

Кровник нагнулся и отстегнул страховочный трос. Снял пояс и бросил себе под ноги. Сел на лавку у борта. Тут же встал. Прошелся по салону в хвост. Постоял, держась за борт.

У капитана Кровника было ощущение, что он махнул стакан водки и запил его литром кофе. Он никак не мог надышаться. Сердце оглушительно ухало в барабанных перепонках, с бешеной скоростью перекачивая кровь.

Он потрогал свой лоб.

Пилотка перемещалась даже не бегом – стремительными большими прыжками. Только что была у входа в кабину и – хлоп(!) – уже около него. В руках у нее он увидел капсулу пневмопочты похожую на большой футляр губной помады.

– Все!!! – она протянула руку, – Давай деньги!!!

Кровник вытащил пачку из внутреннего кармана:

– Сколько?

– Три сотни!

Он отсчитал три бумажки:

– На!

Она свернула банкноты в трубочку и сунула в капсулу. Быстро завинтила крышку и тут же оказалась у люка.

Кровник увидел, как она отсоединила шланг, пристегнула капсулу и выбросила все получившееся за борт. Это заняло у нее не больше трех секунд. Он подоспел как раз к тому, чтобы помочь ей захлопнуть большую алюминиевую дверь.

Пилотка провернула рычаг в положение «закрыто».

В салоне наступила относительная тишина.

– Все нормально? – спросил Кровник.

Она кивнула. Улыбнулась:

– Ай да мы! Да?

– Да, – Кровник улыбнулся ей в ответ. – Никогда не слышал о такой системе дозаправки.

– Ясен пень! – она развела руками, – Но этот самолет другой не оборудован!

– Чем он еще не оборудован?

– Противомудацкой защитой, – сказала она. – И антигондонной.

Кровник захохотал.

Они стояли и, улыбаясь, смотрели друг на друга.

– Что у тебя карты на хвосте означают? – спросил Кровник.

Пилотка подобрала с пола пояс со страховкой и повесила его обратно в шкафчик на крючок, закрыла длинные узкие дверцы.

– Ну, тут я обычно говорю, что выиграла Катрусю в карты, – сказала она.

– А на самом деле?

– На самом деле не скажу… – она вытерла ладони о задние карманы джинсов.

– А Катруся, почему тоже не скажешь?

– Неа.

– Но «Катруся» это же имя?

– Ага.

– Это воздушное судно и у него есть имя?

– А я его капитан! – сказала она. – И хватит об этом! Ты мне лучше вот что скажи, ты…

Самолет тряхнуло. Еще раз. Кровник услышал, как забуксовал и чихнул левый двигатель.

Пилотка побледнела и метнулась к иллюминатору.

Мгновение – и она поскакала в кабину.

Кровник услышал, как закашлял правый движок.

– Сууукааа!!! – взвыла Пилотка.

– Что такое?

– Этот урод мне паленой херни какой-то залил, падла!!!

Она схватила шлемофон и защелкала рацией, быстро передвигая бегунок по шкале:

– Ноль сто первый! Утя! Слышишь меня? Дядь Жень?! Есть там кто?! Ноль сто первый!

Самолет тряхнуло. Пилотка скривилась как от зубной боли.

– Сссукааа! – простонала она, – Движки спалим!

– Ноль сто первый! – закричала она в микрофон, – Слышишь меня? Слышишь?! Ох, мля без ля-ля, дядь Жень! Полоса свободна?! Я щас на тебя упаду! Потом все объясню!

Она вцепилась в штурвал и повернулась к Кровнику.

– Все! – сказала она, как показалось ему радостно, – Молимся!

Почти до самого конца он не мог понять, куда она собирается садиться.

Кровник был уверен – врежутся.

Она просто выпустила вдруг шасси, направила самолет вниз, и они понеслись к земле под таким углом, что стало понятно – врежутся. Прямо в деревья. Всмятку. Верхушки сосен приближались с бешеной скоростью. Замелькали в трех, в двух, в метре от стеклянного пола под ногами.

– Ой-ей-ей! – только и сказал он.

И деревья вдруг кончились. Кровник увидел широкую просеку под ногами.

– Держись! – заорала она.

Все время пока они катились по посадочной полосе, она хохотала. Хохотала, пока разворачивались. Хохотала, пока подруливала к большому навесу, спрятанному среди деревьев.

– Ха-ха-ха! – кричала она. – Видел бы ты свою рожу!

Лысый как колено мужик в точно таком же, как у Кровника брезентовом дождевике, стоял, опираясь на палочку, и рассматривал троицу, идущую к нему от самолета.

– Охренеть! – воскликнул он, как только они ступили под навес, – Я слушай, думаю, где ты там летишь?! И тут Катруся просто камнем с неба! Чисто вписалась! Красава!

– Спасибо! – Пилотка кивнула. – Ура мне!

Кровник увидел деревянное крыльцо за спиной мужика и только потом понял, что там – за его спиной – целый дом. Деревянный сруб из крупных бревен, плотно укутанный маскировочной сетью, утыканный поверху ветками.

Широкая низкая изба с покатой крышей и несколькими небольшими оконцами. И не различишь ее сразу. Не то, что с воздуха – с тридцати шагов можно не заметить.

Под навесом Кровник увидел большой компрессор, пару верстаков, несколько бочек, голубые баллоны с кислородом, какие-то ящики.

Мужик внимательно осматривал Кровника.

– Это кто? – спросил он.

– Пассажиры, – Пилотка крутила головой по сторонам. – А где Утя?

– Какие пассажиры? – мужик стоял не шевелясь. Пилотка скривилась.

– Не грузи, дядь Жень! – сказала она, приложив руку к груди. – Мля стока всего сегодня! Мне вон китайцы дерьмо какое-то залили, чуть не навернулась!

– Кто именно?

– Товарищ Ли Чжэньфань, прикинь?!

– Иди ты!

– Я сама охренела! Таких косяков за ним ваще не помню! – она кивнула на самолет. – Слей эту хрень по-быстрому и залей мне новый керосин, да полетела я дальше…

– Ну конечно! – сказал дядя Женя саркастически. – Уже бегу! Ты мне торчишь за две крайних заправки и задний руль!

Пилотка показала на Кровника.

– Вот, – сказала она. – Мужчина сегодня платит за даму. Да, мужчина?

– Сколько? – спросил Кровник.

– В юанях? – дядя Женя рассматривал мешок за его плечами. – Или в рублях?

– В долларах.

Дядя Женя поднял левую бровь.

– Шиссотписят! – выпалил он.

Кровник кивнул.

– О! – воскликнул дядя Женя, – Другой базар!

Он повернулся к Пилотке:

– Ну, так че там? Говно слить, нормального керосину залить… Все?

– Еще заделай мне топливопровод… под днищем дырка… вытекает все… и быстрей, быстрей дядь Жень! Вечер уже скоро! Не хочу я тут у вас ночью торчать, не люблю я тут у вас… – она завертела головой, – Где Утя! Пусть тебе поможет уже, блин! В темпе, в темпе!

Кровник посмотрел в небо.

– Утя в город уехал… – дядя Женя, взяв с верстака чемоданчик, прихрамывая, пошел в сторону самолета. – Повез посылочку для…

Он глянул на Кровника.

– Вернется, короче, скоро…

– Когда скоро?

– Ну, через час где-то…

– А тебе сколько времени нужно… ну на все? – спросила Пилотка.

– Мне ж сначала посмотреть надо! – Дядя Женя остановился и раздраженно взмахнул чемоданчиком, – А не трындеть тут с тобой!

– Все! – она зашила рот невидимой иглой.

– В дом идите, не торчите тут! – пробурчал он и потопал к Катрусе.

Они поднялись по ступеням.

Пилотка потянулась к дверной ручке.

– Чш, – тихо сказал Кровник. Он достал пистолет из кармана:

– Теперь пошли.

Первое, что увидел Кровник – рацию в окружении автомобильных аккумуляторов.

На большом самодельном столе прямо посреди комнаты в клочках промасленной бумаги какие-то запчасти. Пахнет едой, солидолом, оловом и припоем.

Русская печь в углу потрескивает дровами.

Две одинаковые двери, ведущие куда-то дальше вглубь дома.

Кровник поставил мешок на пол.

– Там что? – негромко спросил он.

– Спят они там… – Пилотка пожала плечами.

– А там? – он кивнул на другую дверь.

– Там у них ванная…

Кровник приоткрыл правую дверь: две кровати в полумраке. Занавешенные окна.

Приоткрыл левую.

Действительно, ванная комната. С самой настоящей чугунной ванной.

– Это я им подогнала, – Пилотка стояла у него за плечом. – Тяжелая, зараза… Не знаю как они ее сюда заперли…

Пахнет мылом и мокрым деревом. Полотенце на гвозде, вбитом прямо в стену.

– Не гони… – сказала она. – Че ты тут ищешь?

– Ничего…

Он раздувает ноздри – запах немытого тела. Его запах.

– Да все нормально, – Пилотка взяла большую железную кружку и стала наполнять мятый алюминиевый чайник. – Это ж дядя Женя.

– А тот был дядя Савелий.

Пилотка поставила чайник на печь.

– Ты лучше оружием тут не свети, – сказала она, – Они на это дело тут очень нервные.

– Да?

– Да. И так, тут тебя притащила… – она выглянула в окно, прищурилась. – Че он там копается, черт хромой… быстрее валить надо, а он копается…

Кровник убрал пистолет в карман.

– Не нравится тебе здесь? – он усадил девочку на лавку, присел сам и понял, что суставы ног, каждая мышца и даже, кажется, кости ноют от усталости. Между лопатками и в поясницу вбили по большому раскаленному гвоздю.

– Неа… Не нравится…

– Чего?

– Того! – она оседлала лавку напротив него. – Плохие тут места.

– А там, откуда мы прилетели хорошие?

– Там тоже не фонтан, но здесь – вообще беда. Тут народу пропало – просто тьма! И никого не нашли.

– Дааа? – протянул Кровник. – Никого-приникого?

– Ваще никого. Кто здесь пропал – тот с концами. Тут деревня одна была, километрах в десяти отсюда… там однажды, перед войной еще, вообще все исчезли… вместе с детьми… вечером, говорят к ним артисты приехали, агитбригада какая-то с концертом… кино крутить собирались… а утром почту им привезли – нет никого… хаты пустые… клуб настежь… и весь пол в крови засохшей.

Ее передернуло.

– Фффу! Жутко тут… Ты вот не чувствуешь, а мне тут как-то аж плохо… Особенно ночью… Разок тут ночевала… Всю ночь кто-то вокруг дома ходил… Я с утра этим двум говорю, они мне «не выдумывай»… Раньше здесь несколько деревень было. Но как люди стали пропадать, так народ отсюда весь быстро слился… дома за собой жгли.

– Зачем?

– Ну… – она помолчала. – Говорят, чтоб в подполе нечисть всякая не селилась…

– Нечисть?

Пилотка отклонилась на лавке чуть назад и, задрав подбородок, выглянула в оконце. Вернулась в прежнее положение.

– Этот гондон Ли Чжэньфань, пить как все китаезы ни хера не умеет – сказала она. – Как-то пьяный тер мне, что в конце тридцатых сюда по железке эшелон ночью пришел, на рудники… мол, с врагами народа… только охрана у эшелона были не вохра, а волкодавы с автоматами.

Пилотка достала сигарету и прикурила от зажигалки, лежащей на столе.

– Разгружали, говорят, его странно. Загнали этот состав прямо в шахты, под землю и там бросили… а выход взорвали…

Она выпустила дым в потолок.

– Так вот, товарищ Ли Чжэньфань говорит – месяца через два и у них народ стал пропадать… тут же места женьшеневые… корень самый тот растет, что надо… раньше китайцы здесь все разрывали… все выкапывали… погранцы их наши замонались гонять… а щаз тишина… уже давно никто не шмыгает… боятся.

– Кого?

Пилотка смотрела со своей стороны лавки расширившимися зрачками.

– Говорит, с нашей стороны через границу к ним по ночам диша стали приходить…

– Диша?

– Типа бесы. Только еще хуже. Говорит, мертвяки они… из могил повылазили… землей от них пахнет… они сами мертвяки и людей в мертвяков ходячих превращают…

– В диша?

– Ну, да…

– Как?

Она пожала плечами.

– Говорит, кусают человека и хоп – он тоже становится таким же диша… и убить, говорит, их нельзя… потому как они уже мертвые… всю ночь говорит, бродят, гнилоголовые… живых ищут… как найдут – набросятся и кровь всю высосут… а под утро в могилы свои возвращаются…

– Гнилоголовые?

– Китайцы их так называют.

– Веришь?

– Я ж тебе говорю – китайцы очкуют тут даже днем появляться. Только товарищ Ли Чжэньфань и еще парочка, и то по воздуху… а он еще с детства пуганый…

Она затушила окурок в пустой консервной банке.

– Однажды, говорит, у него в деревне, когда он был еще мальчишкой, сын какого-то их китайского начальника дико впух… больной совсем на голову был… убил какую-то тетку и изнасиловал… причем в этой вот последовательности… за это нигде никогда особо не хвалили… и, короче, светила пацану за это по закону стопудовая китайская вышка… а в тот момент народ там очень нервный был… хотели этого юного некрофила на месте разорвать…

Она прикурила еще одну сигарету.

– Короче, отец его упросил народ не отдавать сына под суд… решили его привязать за деревней к столбу и оставить на ночь. Ли Чженьфань говорит, все сразу на это согласились, особенно родственники тетки… сын вопил, проклинал отца… а тот комуняка такой китайский был, жесткий дядька… он всем сказал так: мол, если виноват – получит по полной программе. А жив останется – тогда его отпустят в лес… значит, такова его типа карма или че там у них… пусть типа идет и живет один вдали от людей, как зверь… ну а придет обратно – пусть на себя пеняет… убьют его на месте. Народ в общем согласился… но самые хитрожопые догадывались конечно, что всякая карма-хуярма тут не при чем, что папаня хочет сынулю таким способом выкрасть… в общем, чтоб никаких подстав не было, на эту ночь к семье преступника в дом смотрящих посадили…

Она выдохнула дым в потолок.

– Ну, короче, перед закатом привязали того к столбу, сами по домам разошлись и стали слушать. Стемнело. Тот покричал, попроклинал их, стал песни похабные петь что ли… и вдруг вой… такой страшный что у всех волосы дыбом. Тот привязанный как свинья заверещал… Товарищ Ли Чженьфань говорит что его до сих пор трясет как вспоминает… даже руки мне свои показывал… все в пупырышках. Короче, утром не нашли того красавца. Только веревка, оборванная в пятнах крови…

Пустила дым носом.

– А примерно через неделю, тоже ночью, в доме отца шум страшный поднялся… но никто не кинулся на помощь… сидели за дверями, слушали. Утром всей деревней пошли смотреть – пустой дом… никого нет… соседи их ближайшие говорили, будто в полночь царапался кто-то в окно к папашке. В общем, в деревне товарища Ли Чженьфаня считают, что это сын-мертвяк за папаней приходил, а тот его, дурак, впустил… такая вот история… Теперь там вообще никто не живет в той деревне его… уже лет сорок как все уехали подальше.

Пилотка затушила вторую сигарету в той же банке:

– Да с нашей стороны тоже… тут, если сверху смотреть, все брошенные деревни видны… те, что не спалили… остальные сгорели давно – там уже новый лес вырос… на пожарищах…

Кровник в очередной раз осмотрелся по сторонам:

– А эти тут как живут? Дядя Женя и Кутя?

– Утя… – она пожала плечами. – Не знаю. Им, наверное, похеру. Утя в розыске пятый год… и где они еще взлетку возьмут? В тайге вырубят? Это толпой работы на год, а их двое. Здесь просека, укатанная, как по заказу… неее… они отсюда не свалят…

– Они контрабандисты?

Пилотка захохотала.

– Ну, извини! – сказала она. – Я это слово только по телевизору слышала…

Кровник увидел тонкую дымную нить толщиной с волос, вьющуюся на невидимом сквозняке.

Тонкий почти бестелесный росток, прорастающий прямо из

Его глаза полезли из орбит: из ее рта!

Он понял, что воздух стал твердым. Что он больше не может больше вдохнуть ни миллиграмма.

– Черт! – прохрипел он.

Он вспомнил.

Он все вспомнил.

Как полетел в сон головой вперед.

Как рухнул в него вверх тормашками, едва коснувшись головой матраса.

Как видел облака и сам был облаком.

Он смотрел вниз и видел крошечного себя, лежащего в детской коляске и смотрящего в небо. Он смотрел на себя, смотрящего на себя, и с ясностью, от которой хотелось зарыдать, вдруг понял, из чего они состоят – эти висящие в небе неповоротливые острова, одним из которых был он сам.

Он увидел белую траву, тонкую как… нет даже тоньше человеческого волоса. Пустившую невидимые корни неборосль, медленно колышущуюся в потоках воздуха… Врастающую снежно-блондинистыми волокнами друг в друга, сплетающуюся в невесомые сети, ловящие ветер… И тот ловился, охотно путаясь в тончайших струнах-стеблях, звенел еле слышно, выплетая такую же невесомую мелодию. Мелодию, становящуюся все уверенней, все гуще… Он услышал, что небесная виолончель взяла одну главную настойчивую низкую ноту, тянущую в этом оркестре одеяло на себя. Тянущую его за уши из сна, превращающуюся в ровный гул…

Он полетел из своего сновидения ногами вперед, полетел в этот

Ровный гул моторов.

Ему кажется? Или он действительно стал иным? Другим? Он – этот звук – действительно изменился?

Ему не хочется открывать глаза. Ему хочется вернуться обратно в свой сон про облака.

Но обратно уже не получается.

Еле уловимый запах в полудреме…

пахнет «словно»… пахнет «будто»… пахнет «как бы»…

Он разлепляет веки. Тусклый свет. Проникает в иллюминаторы, бесцветный как пустая стеклянная банка. Ему не нравится этот свет.

Он моргает и вдруг одним движением оказывается на ногах: мешок!!! Где мешок?!

Он оставил его вот здесь у лавки, рядом с

Где она?! Где девочка?!

Он с колотящимся сердцем озирается по сторонам.

Никого.

Ровное невыразительное безликое освещение, похожее на белое варево, сочится из иллюминаторов в пустой салон.

Никого.

Он сует руку в карман, и сердце останавливается вовсе: ПИСТОЛЕТА НЕТ!!!

Он рывком одергивает занавеску и вбегает в кабину.

Пустые кресла и штурвал, замерший в цепких невидимых лапах автопилота.

Он смотрит сквозь упругое выпуклое стекло кабины: прямо по курсу, слева, справа, вверху и внизу – сплошное молоко. Винтов не видно. Даже намека на них. Густая белесая масса облака в которой…

Летит сейчас самолет?

Висит на месте не двигаясь?

Запах.

Этот как бы запах. Запах который не вызывает никаких ассоциаций, за которым не закрепляется ни один из известных цветов или образов…

Этот словно… этот будто… этот как бы запах исходящий от…

От того кто находится сейчас за его спиной.

Он оборачивается.

Она прорастает прямо из воздуха.

Проступает из бутылочно-алюминиевого пространства в двух шагах от него.

Бесцветная трава, растущая сквозь, внутрь, наружу, извне, с запада на восток, с севера на юг – тело ее.

Глаза ее – ртуть.

Я сплю. Я сплю. Я сплю.

– Ты спишь. Я сплю. Мы спим.

Кровник почувствовал, как его язык пророс скользкими стеблями сквозь зубы, хлынул между губ, из ноздрей и уретры…

Сердце, лопнув, раскрылось алым бутоном в груди, запылало огнем, высыпало мелкими цветами пламени на тыльных сторонах ладоней. Он увидел серебристые искорки пыльцы, поднявшиеся с ресниц.

Его ресниц? Ее ресниц?

– Мы спим. Ты спишь. Я сплю.

– Спим?

И все исчезло.

Все – запах, цвет, свет, фальшивый гул моторов, пыльца и бутоны.

Только Он и Она.

И пустая оболочка самолета, как выгнившая изнутри гигантская стрекоза.

Тающая прямо на глазах тут и там. Появляющаяся снова тут и там. Перетекающая в саму себя.

Она.

Смотреть в ее глаза – мучение.

Оторвать взгляд – невозможно.

Две капли ртути.

– Я хочу проснуться.

Она отрицательно покачала головой.

– Почему?

– Это не твой сон.

– Твой?

Она отрицательно покачала головой.

– Кто ты?

– Я твой груз.

– Ты совсем не похожа на себя.

– Это же сон.

– Чей?

– Неважно. Ты проснешься и все равно ничего не вспомнишь.

– Так я все-таки проснусь?

– Да.

– А вдруг вспомню?

– Это было бы хорошо.

– Почему?

Кровник заорал от ужаса, закрывшись руками.

СТОЗУБАЯ НАПОЛНЕННАЯ КРЮЧЬЯПИЛАМИ

ИСТЕКАЮЩАЯ СМРАДОМ И СЛЮНОЙ ПАСТЬ.

ЛОПНУВШИЕ СТРУПЬЯ ВМЕСТО ГЛАЗ.

– Тебе страшно?

Она стояла на прежнем месте.

– Что… что… кто это?

– Гноеглазые.

– Гноеглазые?

– Я пришла в их сны, а они приходили за мной.

Ее правое ухо, распустившееся большим медузоцветком, шипастые стебли алоэпальцев, пыльца слов, слетающая с лепестков губ.

– Приходили за тобой? Во сне?

– Нет же. Туда, где меня взял ты. В Лампу.

– В Лампу?

– Тот, с одним глазом, называл это Лампа.

– С одним глазом? – Кровник наблюдал зеркальную колбу, выросшую из ее лба. – Профессор?

– Да. Все называли его профессор. Все считали, что я больна. Все кроме него. Он один говорил, что я не больна. Я ему снилась.

– А мне ты сейчас снишься?

– Ты же спишь.

– Но сон не мой?

– Нет.

– Чей?

– Это сон мухи, заснувшей на зиму в аптечке этого самолета.

– Но зима еще не скоро.

– Это было позапрошлой зимой. Она видела сон, и сон остался здесь. Он никуда не делся. И она сама до сих пор там, эта муха… в аптечке.

Кровник вдруг понял, что воздух стал твердым. Что он больше не может его вдохнуть. Он схватился за горло, за грудь. Глаза полезли из орбит.

– Извини, – сказала она. – Это неприятно.

Кровник почувствовал сквозняк.

Невидимую тугую струю воздуха.

Непонятно откуда взявшийся ветер.

– Открывай, – сказала она.

Он ощутил, как неудержимая сила стала отматывать от него тонкие нити.

– Открывай люк, а то я тебя щас кончу дура тупая! – заорала она.

Кровник сидел, открыв рот.

– Чего? – Пилотка потрогала свое лицо и осмотрела пальцы, – Вымазалась?

Он встал и пересел на стул у стены.

Глаза вишни. Черная спецовка с подвернутыми штанинами и закатанными рукавами.

– Чего ты?

Он, с трудом оторвав взгляд от девочки, посмотрел на Пилотку еще раз.

– Жрать хочу, – сказал он, помолчав. – Пожрать тут можно сообразить?

Она сунула нос в кастрюлю стоящую недалеко от рации.

– Каша с тушенкой.

Кровник сглотнул слюну:

– Можно?

– Щас… – она, пригнувшись, выглянула в окошко. – О! Сам уже сюда идет!

– Маша твоя есть хочет? – спросила она.

Кровник смотрел на девочку.

Чистый лоб. Короткие растрепанные волосы. Кеды.

Маша.

– Да, – сказал он.

Пилотка кивнула.

Они услышали стук палки по ступеням, потом шаги в сенях.

Дядя Женя, громко сопя, вошел в дом.

– Ну что? – спросила Пилотка.

– Песец, – ответил он. – Вот что.

– В смысле?

– В смысле полный! – дядя Женя взял кружку, зачерпнул воды из ведра и стал жадно пить, дергая кадыком и глядя на них из-за эмалированного краешка.

– Товарищу Ли Чжэньфаню, – сказал он напившись наконец, – можешь смело при встрече вырвать сердце и съесть.

Пилотка молчала, наморщив лоб.

– Все плохо? – спросила она.

– Все плохо, – кивнул дядя Женя. – Правому движку хана, забудь про него вообще… левый чистить…

Пилотка взялась за голову.

– Не знаю, где он эту хрень взял, но керосина там только половина, – сказал дядя Женя. – Всю топливную перебирать и… короче работы недели на две…

– Ну, блииин… – простонала Пилотка.

– Машина есть? – спросил Кровник. – Мотоцикл?

Дядя Женя хмыкнул.

– Есть или нету? – спросил Кровник.

– Ну, есть, – дядя Женя снял куртку и повесил ее на один из гвоздей в стене.

– Покупаю, – сказал Кровник, вставая. – Показывай.

Тот хрипло рассмеялся.

– Покупаешь?!

– У них «газон» старый, – сказала Пилотка хмуро. – Хлебовозка… Сарай на колесах… Утя на ней уехал…

Она повернулась к дяде Жене:

– Да?

– Ага… – кивнул тот. – Только он не продается…

– Все продается, – сказал Кровник.

– Все, – согласился дядя Женя. – А Петруша нет.

– Петруша?

– Хлебовозка. – пробурчала Пилотка.

– А… – сказал Кровник. – Понятно…

– Ты мент? – спросил вдруг дядя Женя.

– Нет, – покачал головой Кровник.

– Не мент он, – сказала Пилотка. – Дочка у человека больная, операция у нее послезавтра в Москве серьезная… В аэропорт их должна была, блин, а тут вон…

Дядя Женя смотрел на девочку.

– Помоги, дядь Жень, а?

– Я заплачу, – сказал Кровник.

– Заплатишь, заплатишь… – кивнул тот и замолчал.

– Дядь Жень…

– Да тихо ты! – раздраженно прервал ее тот. – Куда вы на Петруше уедете? На нем только и можно что до Свободного и обратно…

– До Свободного? – спросил Кровник. – Тут что, где-то рядом город Свободный?

– А ты слышал о Свободном? – спросил дядя Женя.

– Да, – сказал Кровник. – Я слышал о Свободном…

– Так вот, забудь все, что ты про него слышал, – сказал дядя Женя.

– Ладно, – кивнул Кровник, – Хорошо. Итак. Петруша не продается. Тогда, может быть, он согласится нас отвезти, куда нам надо?

Лысый как колено мужчина рассматривал капитана Кровника.

– Дядь Жень…

– Так! – он зыркнул на Пилотку, и та зажала рот обеими руками. – Во-первых, куда вам надо?

– Мне? – сказал Кровник. – Мне надо туда, откуда я могу сесть на самолет и полететь в сторону Москвы. Причем сегодня.

Дядя Женя повернулся к Пилотке:

– Это к Микки Маусу, не иначе…

Та согласно наклонила голову.

– Ближе все равно никого нет…

– Точно, – сказала она.

– Ууу!.. – покачал головой дядя Женя. – Это тридцать до Серы, потом в объезд кругом Свободного еще километров тридцать и плюс до Васи…

Дядя Женя прищурился в потолок.

– Сколько дашь? – спросил он.

– Тыщу, – сказал Кровник.

– Неее, – дядя Женя разочарованно развернулся к выходу.

– Две, – сказал Кровник.

– Пять!

– Да ты озверел! – сказал Кровник. – Ты такие деньги вообще видел?

Пилотка еле заметно кивнула за плечом дяди Жени.

– Ладно… – сказал Кровник. – Ладно… Деньги отдаю на месте.

– Неа, – дядя Женя отрицательно помотал головой. – Половину вперед. Мне. А Уте вторую у Микки Мауса… Утя вас повезет. Щас вернется, и повезет…

– Боишься сбегу? – ухмыльнулся Кровник.

– Я? – дядя Женя ухмыльнулся еще шире. – Боюсь, что ты сбежишь? Да беги сколько влезет!

Он дернул подбородком в сторону Пилотки:

– Это ты для нее «уважаемые пассажиры, пристегните ремни». А для меня – хер его знает, что ты за пассажир такой? Я и знать не хочу. Бежать тебе здесь некуда. Ты смотри на это так: два билета по две с половиной, для тебя и твоей дочки… с максимально возможным здесь комфортом – а это так и есть – прямо до места назначения… Утя – лучший вариант… Он все объезды знает.

– Я тоже с ними поеду, – сказала Пилотка.

Дядя Женя посмотрел на нее.

– Ты уверена?

Она кивнула.

– Тебе бесплатно, – сказал он.

– Ну, спасибо! – развела она руками. – Вот спасибо!

– Слушай, – сказал Кровник, – Жрать хочу, не могу.

– Так накладывай! – дядя Женя кивнул на кастрюлю, повернулся к Пилотке. – Стюардесса!

– «Стюардесса» это болгарские сигареты, – пробурчала Пилотка и, схватив пустую тарелку с проволочной сушилки, сняла крышку.

Кровник успел съесть две добавки, когда за окном, где-то совсем рядом послышалось узнаваемое сипение «газоновского» мотора.

– О! – дядя Женя отодвинул стакан чая. – Вот и Утя с Петрушей!

Они всей компанией поднялись из-за стола и гурьбой высыпали на крыльцо.

Кровник увидел светло-голубую кабину с желтой – явно из другого набора – дверью и большую крашенную в зеленый будку, на бортах которой проступали большие буквы «ХЛЕБ».

Машина, раскачиваясь, выехала из-за деревьев и тормознула неподалеку от самолета.

Кровник увидел молодого парня, спрыгнувшего на землю.

Он взял пару каких-то картонных коробок из кабины и, зажав их подмышками, направился прямо к крыльцу. Они вчетвером пошли ему на встречу.

– Ооо! – сказал он Пилотке. – Ты здесь?! Ништяк!

– Здорово, Утя! – приветствовала она его.

– Здорово, – кивнул он Кровнику.

Зуб железный в нижней челюсти. Фикса желтая в верхней. Пальцы все синие от татуировок. Грязь под ногтями.

– Привет, – улыбнулся он девочке.

– Гости?! – сказал он радостно.

Кровник протянул ему руку.

Утя поставил коробки на землю. Они обменялись рукопожатием.

– Повезешь сейчас этих гостей к Васе Микки Маусу… – дядя Женя шевельнул своей палочкой в сторону Пилотки. – И ее тоже.

– Ладно! – кивнул Утя согласно. – Щас из кабины еще две заберу, пожру и… подержи-ка!

Он поднял коробки с земли и отдал их Кровнику.

– Так… Первая… Осторожно, стекло…

Кровник аккуратно принял одну из коробок в свою левую подмышку.

– И вторая…

Кровник, стараясь не давить, осторожно придерживал обе коробки локтями.

– Нормально? – спросил Утя.

И ударил со всей силы между ног. Прямо по яйцам. Добавил кулаком в голову.

Кровник, ослепнув от боли, упал на колени.

Пилотка взвизгнула.

– Все! – крикнул Утя. – Готов! Выходи братва!

Он услышал, как клацают двери, и кто-то выпрыгивает из фургона.

Кровник сделал попытку шевельнуться и почувствовал твердый предмет, приставленный к затылку.

– Тихо.

Голос дяди Жени.

Их было четверо – спортивные костюмы, рыжие кожанные куртки, небритые морды. У каждого по стволу. Спрыгнули на землю. Заглянули сначала в самолет, потом подошли в развалку.

– Встань, – сказал один из них, самый здоровый, с толстенной золотой цепью на шее, и полез в карман.

– Грабли выше! – ткнул в спину Утя.

Кровник поднялся на ноги, держа руки перед собой. Здоровяк достал из кармана черный пластмассовый кирпич с антенной: рация.

– Ниче нет, – сказал здоровяк в микрофон. – Пустая прилетела.

Двойной щелчок в ответ. Здоровяк сложил антенну и сунул рацию обратно.

– Кто такой? – спросил он, кивнув на Кровника.

– С ней приперся, – голос дяди Жени из-за спины. – Говорит, с дочкой в Москву спешит, операция у нее серьезная. Дочка по ходу глухонемая. В кармане ствол был…

– А… – равнодушно сказал здоровяк, скользнув взглядом по девочке. – Ну это ты все Кузьме щас тереть будешь.

Он достал из кармана шоколадный батончик, надорвал упаковку и стал жевать, медленно двигая челюстями.

Кровник услышал звук автомобильных двигателей. Несколько секунд спустя из-за деревьев показались три больших американских внедорожника.

Они подъехали прямо к крыльцу.

Главного Кровник определил сразу: высокий худой человек с ввалившимися щеками, в кожаном плаще. Он один не держал в руках никакого оружия. Остальные люди, вышедшие из автомобилей, были вооружены короткоствольными автоматами.

– Вот Кузьма, – сказал главному здоровяк, кивнув на Пилотку. – Эта груз таранила, а это какой-то фраер с мокрощелкой… с ней были…

Кузьма, заложив руки за спину, осмотрел Кровника с головы до ног.

Посмотрел на девочку. Подошел к Пилотке.

– Добрый день, – сказал он.

– Добрый день, – ответила она.

– Знаешь, кто я?

Пилотка кивнула.

– А ведь говорили тебе – никого с собой не брать, – сказал он улыбаясь.

Пилотка опустила голову.

– Такой у тебя вроде серьезный заказчик, – сказал он, все так же улыбаясь.

Пилотка опустила голову еще ниже.

– Где груз? – спросил Кузьма.

Пилотка молчала. Кузьма посмотрел ей за спину:

– Говорила чего-нибудь?

– Ничего не говорила, – голос дяди Жени. – Уехать хотела, вместе с этим и его дочкой. Он с ней прилетел… говорит в Москву едет. У дочери операция. А у него ствол был. Вот этот…

– «Стечкин»? – Кузьма повернулся к Кровнику:

– Что за операция?

– Киста… – сказал Кровник. – Удалять надо.

Кузьма покивал.

– Барахло при нем, было? – спросил он.

– Да, – сказал дядя Женя. – Мешок…

– Где он?

– В доме…

– Тащи сюда.

Кровник услышал, как дядя Женя застучал палкой по ступеням крыльца.

– Где груз? – повторил Кузьма. – Я в третий раз спрашивать не буду.

– Я сбросила. Меня заставили.

– Я даже знаю кто, – Кузьма достал сигарету и один из людей с автоматами дал ему прикурить. – Где ты его сбросила? И где Седой?

– Ааа… – сказала Пилотка упавшим голосом. – Понятно…

– Мне похеру, что тебе там понятно! Координаты сейчас в рацию скажешь, ясно?

Пилотка кивнула. Она смотрела в землю.

– Седой где? – зло спросил Кузьма.

– Савелий? – Пилотка мотнула головой. – Выпрыгнул, он… с парашютом, там же…

– Че ты мне чухаешь, чума?! – Кузьма оскалился. – Нет его там – ни его, ни груза… Братва все обыскала…

– Сбросила я! И он спрыгнул! – честно выпучила глаза Пилотка. – Просто не совсем там получилось, где он хотел!.. Чуть в сторону ушли!.. Я помню где!

У Кровника сложилось впечатление, что в следующие пять секунд Кузьма решал – выстрелить ей в голову или нет.

– Смотри… – покачал он головой, – проверим…

«Умница» – подумал Кровник.

Послышались шаги.

– Вот, – дядя Женя кинул мешок Кузьме под ноги. В мешке звякнуло.

– Гаман! – сказал Кузьма. Одно из тел в спортивном костюме и кожанке отделилось от остальных и вытряхнуло все из мешка на землю.

– О! – сказал Кузьма, увидев «калаш», маскхалат и кейс. – Так-так…

Гаман быстро обыскал все карманы и подсумки, грамотно, но безуспешно обшмонал самого Кровника. Так же безуспешно попытался вскрыть кейс. Встал, держа его за рукоять.

Кузьма молча смотрел на Кровника несколько секунд.

– Что в чемодане? – спросил он.

Кровник молчал.

– Гаман! – сказал Кузьма.

Гаман с ходу ударил Кровника в живот.

Кровник согнулся пополам. Ему казалось, что у него лопнули кишки.

Кузьма перевел взгляд на Пилотку.

– Не знаю! – Сказала она испуганно.

– Гаман, – устало сказал Кузьма.

– Я НЕ ЗНАЮ!!! – Закричала она, прикрывшись руками.

– Тааак… – зловеще протянул Кузьма.

Он забрал кейс и ушел к машинам. Сел в одну из них. Кровник видел, как он разговаривает с кем-то по радио.

Пилотка смотрела на Кровника. Она молчала. Но ей явно хотелось что-то сказать: губы дрожали.

Кузьма вернулся через полминуты.

– Так, – сказал он. – Этого в браслеты и в твою тачку!.. Малую посадишь к Губе…

Он посмотрел на Пилотку:

– Эту ко мне. Сначала к рации, потом в багажник…

Кузьма обвел своих бойцов взглядом и захлопал в ладоши:

– Быстрее, быстрее!

Ровные стволы, уходившие вверх.

Мелькавшие справа и слева рябящим непрерывным частоколом: они словно мчались вдоль длинного-длинного забора.

Потом начали попадаться вырубленные участки леса, и каждый такой участок был заметно больше предыдущего.

Он видел, как девочку отвели и посадили в машину, которая шла сейчас замыкающей в этой короткой автоколонне из трех одинаковых черных джипов. Кровник сидел в багажнике переднего, прислонившись спиной к двери. Правая рука его была пристегнута к здоровенной шипастой запаске, левая – к большому металлическому кольцу, ввернутому прямо в крышу. В багажнике воняло бензином и псиной. Очевидно, в салоне пахло не лучше, потому что никакой перегородки между багажником и ним не было. Вдобавок один из мордатых жлобов в спортивных костюмах – тот самый Гаман – разобрал задний ряд сидений, смастерил из подушек некое подобие кресла и сидел теперь вполоборота к Кровнику посматривая в его сторону и покручивая пистолет на пальце.

Еще на аэродроме он оценил, как неряшливо они держат оружие. Сидит, бестолочь, крутит заряженный пистолет с полной обоймой на пальце.

«Партизаны» – презрительно подумал Кровник.

– Ну, че там эта шмара? – спросил вдруг тот, что сидел за рулем. Кровник видел его большие кустистые брови в зеркале заднего вида. – Че она там чухала?

На пассажирском сидении – морщинистый затылок и мощные плечи. Их обладатель пока не произнес ни слова.

Гаман пожал плечами:

– Трет, что сбросила все.

– А там че? Борода?

– Та, Черт бакланит что борода… Они там с вечера кантуются, с Гешей Паровозом… Геша на той стороне стоит с лодкой и водолазом, а Черт с нашей… Осмий им сказал так встать… Седой подписался все разрулить, чтоб она сбросила посылку, где надо, и спрыгнуть с парашютом… Но че-то короче Седого голяк, посылки голяк…

Гаман посмотрел на Кровника.

– И у нее в самоле голяк…

– Че теперь? – спросил водила.

– Че? – Гаман пожал плечами, – Она трет что просто в другом месте сбросила… Кузьма вон припахал ее все Черту и Геше рассказать по рации, они щас туда двинули, каждый по своему берегу… а лодки по воде… Часа четыре им плыть… А по берегу все шесть.

– Ночью уже туда доберутся, – пробасил водила.

– Осмию это до сраки. Он им втер, чтоб они радио не выключали и слушали. У Седого рация с собой была, тока слабая… и салют. Будет, как стемнеет шмалять в небо. Найдут. Еще у фраеров, которые с аквалангами подводные фонари с собой, понял?..

– Найдут, – кивнул водила и сразу же спросил, – а если не найдут?

– А если не найдут, то шмаре походу вилы… Отобьют ей весь ливер… Кузьма ей ногти все повырывает… Или Осмий его в пердобак отымеет…

Водила кивнул. Морщинистый затылок на пассажирском сидении шевельнулся.

– Лихо мы ее вычислили! – сказал он.

– Мы?! – Гаман заржал. – Особенно ты, Алеша!

Водила тоже затрясся от смеха, похрюкивая.

– Осмию расскажи, как ты ее вычислял! – Гаман постучал Алешу ладошкой по лысине. – Или хочешь, я ему сам расскажу?!

Морщинистый затылок стал еще морщинистее и что-то пробурчал себе под нос.

– Да!.. – покивал водила, – Осмий продуманный тип!..

– Братела, ты даже не одупляешь, какой он продуманный!.. – воскликнул Гаман. – Он же всю эту постанову замутил, всех этих оленей прессанул заранее… Всю эту кодлу – Васю Микки Мауса, Жорика Гастелло и одноногого этого… Нагнул их всех, чтоб все что услышат про эту телку, ему сливали… Он, прикинь, даже на узкоглазых наехал – сказал что всех нах собьет ракетами если кто че-то будет знать и затихарится… Когда Седой вовремя не объявился, Черт по рации тер что слышал самолет… типа мимо пролетел… А Геша Паровоз базарит что хлопок какой-то был еще раньше, типа за несколько минут до того… А тут желтые по радио Осмию маякуют… Эта телка дозаправку у них попросила… Они одного зарядили говном, чтоб он ей это все впихнул и она где-нибудь тут у нас села… одноногий тоже маякнул как только она к нему постучалась… А тут еще Утя давно к нам хотел… Осмий придумал чтоб четверых в будку посадили и с Утей вперед отправили… Осмий демон мля… Как в воду глядел…

– Осмий демон, – покивал водила, и Кровник увидел, наконец, его глаза: водила смотрел на него в зеркало заднего вида.

– А этот – мент? – спросил он.

– Не знаю, – сказал Гаман.

– На хер он нужен?

– Осмий хочет на него посмотреть. Губа базарил, что вояки сегодня в эфире кипишевали… они сегодня весь день кипишуют… то ли кого-то ищут, то ли сбили кого-то… не знаю короче… Мож Осмий его хочет пораспрашивать…

Кровник вдруг почувствовал кислую вонь, вытесняющую собой и бензин и собачатину. Тошнотворную смесь химикалий, прелого грязного белья и тухлых ракушек.

Кровник сморщил нос.

– Фу, мля Федя! – сказал Гаман. – Закрой окна! Подъезжаем к родине!

Джипы вошли в затяжной поворот, нырнули в ложбину, вылетели на вершину холма и Кровник открыл рот от изумления: зрелище, которое открылось ему с этой топографической точки, производило впечатление.

Застывшее водное пространство.

Холодная вода, отражающая стремительно темнеющее октябрьское небо.

Огромный, не умещающийся в лобовое стекло автомобиля остров. Остров, своими трубами сосущий из низких туч пар и туман. Усыпанный сотнями дрожащих огней. Его гигантское перевернутое отражение выглядело так, словно он сам вырвал себя с корнем из земли и парил в невесомости.

У Кровника захватило дух.

Так вот он откуда был?! Тот большой, пышущий жаром и паром город-завод на горе?! Он уже видел его. Он уже рассматривал этот ночной мираж в детстве, с крыши своей пятиэтажки… Сквозь дыру во времени и пространстве он уже смотрел на него, гадая, откуда это видение: с другой планеты? Из другого измерения? Он уже являлся ему в призрачных полуснах, где Костя был воином, межпланетным шпионом, агентом с тройным уровнем секретности, пробирающимся в логово главного злодея с особым невыполнимым заданием… Так значит, он был из будущего – этот город-завод… Значит, он был из будущего…

Джипы мчались вдоль гигантского водоема.

Через пару минут стало понятно, что никакой это не остров.

Просто город.

Город на берегу большого рукотворного озера.

Еще несколько минут – и они пролетели мимо огромной бетонной стелы с трехметровыми бетонными буквами.

«Добро пожаловать в город Свободный!» – успел прочесть Кровник в свете фар.

Город Свободный.

Полгода назад Кровник рассматривал его на аэрофотоснимках, сделанных самолетом-разведчиком с высоты пять километров. Сплошные крыши заводских корпусов, нити железнодорожных веток, лес дымящих труб. Ниже опускаться пилот на всякий случай не стал. Правильно сделал. С одной из этих крыш запросто могли шмальнуть из ракетницы «Стрела-3», потому что по агентурным данным таковые в городе Свободный имелись. Равно как и представленные в широком ассортименте другие переносные зенитно-ракетные комплексы.

Город Свободный. Заводы пополам с ободранными пятиэтажками: в центре металлургический, на севере лесоперерабатывающий, на западе железобетонный, на востоке – большая ТЭЦ, обеспечивающая все это электричеством.

Детсады не работают уже два года, пятилетние дети не говорят, а мычат. Вши.

Обе городские школы стоят с выбитыми стеклами, разрисованными стенами, стойким запахом кала в пустых коридорах.

Подростковые банды на велосипедах, тащат все, что плохо лежит и избивают всех, кого встретят после захода солнца.

Верующих почти нет, крещеных тоже. Храм сгорел, другой не выстроили.

Поп был румяный, глазастый, местным девкам улыбался. Нашли его в сугробе с простреленной головой. Другого никто не прислал.

У коров туберкулез. У свиней глисты. У людей все вместе.

В местном водохранилище, из которого все берут воду, на дне – затопленные кладбища, погосты и скотомогильники.

Информатор сообщал, что над городом периодически ревут сирены, установленные на случай войны. Этим местные власти информируют местных жителей о чем угодно. Например, что всем им пора на работу. Или что под землю рухнул шаропрокатный цех вместе с прилегающими к нему общежитиями.

Кровник рассматривал этот снимок дольше других: глубокая воронка почти в центре города. Часть улицы и линия гаражей осыпались в эту дыру. От цеха остался кусок стены с повисшим над пустотой обломком фундамента. Где-то на самом дне провала виднелись остатки крыши, крытой ржавым железом. Без вести пропавшими (считай погибшими) по разным данным числилось около семидесяти человек. Точнее было не узнать – никому никогда не приходило в голову пересчитывать местных жителей.

Геологи предупреждали о подобном за двадцать лет до случившегося: под городом располагались старые шахты, в которых когда-то добывали руду для местного металлургического комбината. При царе Горохе, шахтеры, которые все как один были каторжанами, много раз натыкались под землей на большие пустые пещеры. Многие из них оставались в этих пещерах навсегда.

Местная власть – некто Игнат и полтыщи его бойцов. Строгая дисциплина. Четкая иерархия. Держат город в кулаке – по городу круглосуточно колесят джипы с вооруженной братвой. На всех въездах бетонные блоки поперек дороги, люди с автоматами в отапливаемых вагончиках.

Информатор сообщал, что под свою резиденцию Игнат приспособил главную городскую достопримечательность – местный дворец культуры. До революции это была усадьба местного градоначальника. Игнат ест с золотой посуды и самолично расправляется с провинившимися. Провиниться перед ним легко. Иногда достаточно просто не вовремя попасть ему на глаза.

Алюминий и лес из города уходят в неизвестном направлении и обнаруживаются потом в Европе.

Кровник помнил, что готовилась операция по изъятию из ближайшего окружения Игната некоего Осмия Зернухи. Этот человек надоумил Игната наладить поставки в Германию крупных партий альфафетопротеина – биологического вещества, которое чему-то там способствовало – Кровник не вникал, чему именно. Он запомнил только, что добывался альфафетопротеин из человеческих выкидышей, и якобы использовался в фармакологии.

Всех беременных женщин Свободного Осмий Зернуха знал в лицо. И они его тоже. Он устроил фабрику по производству альфафетопротеина в местном роддоме. Там его и собирались брать.

Кровник успел тогда ознакомиться со снимками и прочесть почти все донесения, но в последний момент все отменили. Он запомнил только то, что Осмий как-то вычислил внедренного агента и пытал его несколько часов, прежде чем узнал о готовящейся операции.

Кровник понял что, судя по всему, беседы с Осмием Зернухой ему сегодня не избежать.

Он увидел, как где-то на горизонте солнце на несколько секунд выскользнуло из тучи и тут же упало за терриконы далеких шахт. Он увидел малиновую тонкую полоску, которая истаяла прямо на его глазах.

Кислая вонь стала нестерпимой. Кровник почувствовал тошноту и на мгновение прикрыл глаза.

Когда он распахнул их, они уже ехали по темным кривым улицам с разбитым дорожным покрытием, петляя между бетонными скалами микрорайонов. Людей не видно: какие-то тени мелькают в свете фар и сразу прячутся за ближайшим же углом. Битое стекло искрит на тротуарах и кучи мусора вдоль домов. Машины, стоящие со снятыми колесами на кирпичах. Бесконечные бетонные заборы.

Джипы обогнали тепловоз, волокущий за собой цистерны, и оказалось, что они едут по заводу. Прямо по рельсам, проложенным между цехами. Отблески огня в раскрытых настежь огромных воротах. Оглушительный грохот, доносящийся откуда-то изнутри. Шипение и пар. Человеческие силуэты на фоне красного зарева. И тут же – пустой трамвай, ползущий по пустой неосвещенной улице, двухэтажки, сложенные из красного кирпича, неожиданная площадь с таким же неожиданным обезглавленным памятником. Сгоревший ларек «союзпечати». За первым же поворотом – бетонная стена элеватора, изрисованная автомобильной краской. И снова цеха, перетекающие неуловимо в жилые кварталы.

Водила, выбирая дорогу по какому-то внутреннему компасу, пролетал через заброшенные скверы с заросшими сухим бурьяном клумбами и пересохшими фонтанами. Кровник пару раз исхитрился посмотреть в заднее стекло и обнаружил, что остальные машины следуют за ними как привязанные. Значит, движутся привычным маршрутом. Они проехали вдоль ограды старого кладбища, еще раз свернули и сразу же затормозили.

Кровник увидел ярко освещенный большой белый дом с белыми колоннами и белыми же львами по обеим сторонам мраморного крыльца. Красивые чугунные фонари с гроздьями лампочек. Сильно – до слез из глаз – пахло нитрокраской.

Поздний вечер. Кровник был уверен, что сейчас не позже семи. Но посмотреть на часы не мог. Хотя бы потому, что часы его были на руке Гамана.

Кровника отстегнули от запаски, от кольца в потолке и выволокли на улицу. Сковали руки за спиной. Он крутил головой по сторонам. Дом трехэтажный, с лепниной. Кровник увидел вооруженных людей. Человек двадцать. Морды сосредоточенные. Пробежали мимо крыльца молча. Проводил их взглядом.

– Снежана! – крикнул Кузьма куда-то вверх.

Кровник задрал голову и заметил на одном из балконов нескольких девок, крашенных в платиновых блондинок, сидящих на широких перилах и курящих сигареты. Одна из них шевельнулась.

– Че? – спросила она.

– Иди сюда! – Кузьма махнул рукой пригласительно.

Снежана, стуча каблуками по мрамору, исчезла из поля зрения. Остальные телки молча смотрели сверху.

Девочку вывели из машины. Пилотки пока нигде не было видно.

– Двигай! – Кровника ткнули в спину, задавая вектор движения. Повели к обратной стороне дома.

Он глянул через плечо и увидел Снежану: выскользнула из неприметной двери в стене. Кузьма вложил в ее руку ладошку девочки. Он что-то говорил этой блондинке, но что именно, с такого расстояния расслышать было невозможно.

– Быстрей! – толкнули его в спину, и он чуть не вспахал носом асфальт. Кровник еще раз глянул через плечо: Снежана вела девочку по широким мраморным ступеням наверх.

В эту секунду он и его конвоиры свернули за угол.

Его повели по аллее маленького старого парка, который обнаружился за домом, вдоль больших куч опавшей листвы. Гаман шел впереди, носорог Алеша за спиной. Кровник услышал разгоняющийся вой сирены примерно в километре от себя. Потом до него донесся далекий лязг трогающегося железнодорожного состава.

Его подвели к большой металлической двери в задней части дома. Гаман нажал кнопку дверного звонка. Кто-то сразу же прислонился к дверному глазку с той стороны. Щелкнул замок.

В дверном проеме Кровник увидел очередного крепыша в спортивном костюме.

Он молча впустил их внутрь и закрыл за ними дверь.

– Направо, – сказал Алеша ему в спину. Кровник увидел две двери и выбрал правую.

Его повели по длинному коридору.

– Стой.

Кровник остановился. Очередная дверь. Гаман достал из кармана ключ и вставил его в замочную скважину.

Квадратная комната с заложенными белым кирпичом окнами. Стол, два стула.

Гаман освободил одно из запястий Кровника и сковал его руки спереди.

– Сиди, – сказал Гаман.

Закрыли дверь на два оборота.

Кровник слышал, как кто-то из них зашел в соседнюю комнату. Он слышал, как этот кто-то разговаривает сам с собой. Потом понял, что тот видимо, говорит по телефону. Слов не разобрать.

Он осмотрелся. Прошелся. Окон когда-то было два. Мебель прикручена к полу.

Он сел на один из этих жестких стульев.

Снова услышал сирену, теперь уже где-то далеко-далеко, на грани слышимости.

Тот, за стеной, замолчал. Ушел? Сидит там же? Непонятно.

Кровник услышал топот ног и тяжелое дыхание – кто-то пробежал мимо двери. Человек пять-шесть, не меньше.

Он на цыпочках подкрался к двери и прислонил ухо к холодному металлу: кто-то шепчется в коридоре? Кто-то шелестит слова в четверть громкости? Мужской голос? Женский? Не разберешь. Или ему кажется?

Он вслушивался в пространство за дверью с минуту. Потом вернулся на стул. Положил руки на столешницу, сверху пристроил голову.

Он услышал, как вставили ключ в замок и вскочил на ноги.

В комнату вошли два раскаченных амбала, Кузьма и высокий сухой очкарик, бледный как мел. Один из амбалов держал в руках черный кейс.

Очкарик стоял, пряча руки в карманах застегнутого на все пуговицы черного пальто. Кровник не мог рассмотреть его глаз за круглым бликующим стеклом. Глубокие залысины по обеим сторонам головы. Он неожиданно извлек свою руку в черной кожаной перчатке из кармана и протянул ее амбалу. Тот вложил ему в ладонь рукоять кейса.

Человек поставил «дипломат» на столик и сделал пригласительный жест. Кровник, помедлив, присел. Человек не спеша стащил перчатки, снял свои очки, аккуратно сложил их и спрятал в узком кожаном футляре.

Он сел напротив, через стол.

– Ты кто такой? – спросил он негромко.

– А ты кто? – спросил Кровник.

– Не знаешь? – Осмий смотрел, полуприкрыв веки. В жизни он был неприятнее своих фотопортретов.

– Не знаю, – покачал головой Кровник.

– Папа мой дал мне имя Осмий, – сказал он.

– А мне имя мама придумала, – сказал Кровник, – Константин. Сказала, что ей оно приснилось.

Рот Осмия свело судорогой. Кровник понял, что это улыбка.

– Вы что, били его по голове? – спросил Осмий у Кузьмы и снова повернулся к Кровнику. – Или он больной?

Свет под потолком мигнул. Еще раз. Все присутствующие посмотрели на лампочку. Все, кроме Осмия.

– Папа мой был военный. Ты тоже военный. Стопудово. Звание твое солдат… кто ты? Майор?

Кровник ухмыльнулся.

– Значит капитан. Поэтому морда такая недовольная, – сказал Осмий. Он положил руку на чемодан:

– Что в чемодане?

– Я не знаю, – сказал Кровник.

– Зато я знаю, – сказал Осмий.

– А я не знаю. Я дочку везу в Москву, на операцию… Киста у нее, вырезать надо… Чемодан попросили передать… Денег дать обещали. Тысячу долларов. Я на лесопилке работаю. Я столько и за год не зара…

Осмий зашелся в сухом кашле. Кровник понял, что это смех.

Осмий издал глотательный звук, и смех прекратился. Словно он его проглотил – свой смех.

Он опять посмотрел на Кузьму:

– Попросили передать!

– Нет… – сказал Осмий. – Он не больной.

– Это то, что я думаю? – спросил Осмий.

– А я не знаю, что ты думаешь, – сказал Кровник.

Осмий легонько постучал по кейсу кончиками пальцев:

– Как его открыть?

– Я не знаю.

– Андрюша, – сказал Осмий, – сделай что-нибудь.

Один из амбалов ударил раскрытой ладонью наотмашь.

У Кровника потемнело в глазах. Он заморгал. Дернул головой, приходя в себя. Зрение медленно вернулось в норму. Он сфокусировал свой взгляд на человеке, сидящем перед ним.

– Как открыть? – спросил Осмий.

– Я не знаю.

– Андрюша!

Искры посыпались из глаз. Кровник выключился на пару секунд. Щека горела так, словно его огрели мокрым веслом. Он чувствовал, как вспухает вся левая сторона лица, превращаясь в огромную гематому. Вот теперь его ударили кулаком.

– Я бы с удовольствием побеседовал с вами, Константин, подольше, но сегодня такой дурной день, – Осмий развел руками. – Жена моего непосредственного руководителя пропала вместе с его сыном. Мальчику пять лет. И, кажется, их похитили. Кошмар, да? У меня дел по горло… так что…

Он повернулся к амбалу:

– Андрюша!

– Там электронный ключ! – торопливо сказал Кровник.

– Ключ?

«Ох, и рожа» – подумал Кровник. – «Урод».

– Да, ключ, – кивнул он. – Прижимаешь к кейсу над ручкой, жмешь на кнопку – он открывается.

«Боже» – подумал Кровник, – «что я плету…»

Осмий слушал, изогнув шею.

– Как работает ключ? – спросил Осмий деловито. – На батарейке?

– Мне знать не положено, – сказал Кровник, – Перед каждым рейсом новый выдают. Но скорее всего на батарейке.

«Чмошник» – подумал Кровник презрительно и мысленно представил себе внешний облик ключа.

– Как он выглядит? – спросил Осмий.

– Такая штука, на плоскую зажигалку похожая. Темно синий, – сказал Кровник и приврал сверху: – с таким серебристым окошком для сканирования. Только на мои отпечатки реагирует.

– Ну?.. – Осмий повернулся к Кузьме, протянул руку и требовательно раскрыл ладонь. – Где он?

– Не было при нем ничего похожего, – сказал Кузьма, и уже Кровнику удивленно: – Где прячешь?

– Да, – кивнул Осмий, – давай его сюда!

– Я по инструкции должен избавиться от него, когда есть угроза, – сказал Кровник. – Когда седой с пистолетом поднял кипиш, первое что я хотел сделать – деактивировать ключ и выкинуть его над тайгой. Но мужик забрал его у меня. А потом выпрыгнул с парашютом.

Осмий стукнул по железной столешнице своим кулаком с такой силой, что Кровник даже удивился, не увидев вмятины в месте удара:

– Бац!!!

На белых щеках Осмия проступили красные пятна:

– Не ври мне!!!

– Я не вру! – сказал Кровник. – Ключ забрал мужик с парашютом! Савелий!

Осмий смотрел на него, раздувая ноздри. Красные пятна исчезли.

– Проверим, – Осмий глянул на Кузьму.

– Часа полтора, два с половиной – и лодки будут на месте, – сказал тот.

– Ладно… – Осмий встал со стула. Извлек из внутреннего кармана футляр, достал очки и нацепил на нос.

– Что с моей дочерью? – спросил Кровник.

– С ней все в порядке, – судорога изогнула губы Осмия в подобие улыбки. – Она в комнате с другими девочками. Ведет себя хорошо, не шалит.

Осмий стал натягивать свои черные кожанные перчатки, пахнущие новыми черными кожаными перчатками.

– Могу я с ней увидеться? – спросил Кровник.

– Да, обязательно, – Осмий указал на кейс. – Андрюша!

Амбал взял чемоданчик со стола.

– Когда? – спросил Кровник.

Осмий схватил Кровника за горло и вдавил кадык, перекрывая кислород.

Кровник открыл рот. В глазах потемнело.

– Когда я твою дочку во все дыры отымею, ты меня понял, вафел ты конченый?! Вот когда!!! – зашипел он Кровнику в лицо, брызгая слюной. – Когда я возьму нож и сам ей кисту вырежу, ты понял меня?! Пузо ей распорю и кишки выпущу! А ты смотреть на это будешь, пока тебя петушить будут, ты понял???

Он бросил шею Кровника, брезгливо вытер руку о белоснежный платок и, неожиданно задрав колено, лягнул его сильно ногой в живот: взрыв боли в лопнувших кишках. Кровник упал со стула, стукнувшись головой о бетонный пол.

– Вот что будет, если ты не откроешь этот чемодан, понял? – Осмий швырнул смятый кусок ткани ему в лицо.

Кровник хотел что-то сказать, но смог только просипеть нечленораздельное:

– Ыммх!..

Он хватал воздух, широко разевая рот и ошарашено вылупив глаза.

– Что в чемодане? – спросил Осмий, с омерзением глядя на человека, скрючившегося от боли на полу.

– Это «Периметр», – после долгой паузы неохотно выдавил Кровник.

– Ой-ей-ей ура. Вот это да… – безжизненным голосом проговорил Осмий. – Копия президентского «ядерного чемоданчика»? «Кнопка»?

– Да, – так же неохотно ответил Кровник. Он держался за живот обеими руками. Его мутило от боли.

Осмий посмотрел на кейс. На лежащего у его ног.

– Открой! – приказал он.

– Я говорю: ключ у седого. – Кровник смотрел на лакированные ботинки перед своим носом.

– А чемодан почему у тебя?

– Забрал… – Кровник зажмурился, – вырвал в последний момент… седой отвлекся груз сбрасывать… я дернул… без него он выпрыгнул…

Лежал, не разжимая век.

– Молись, чтоб это было так, – сказал Осмий. – Я буду очень расстроен, если…

Он двинулся к выходу из камеры, помахивая чемоданчиком так, словно шел с ручной кладью на посадку в аэропорту. Кровник смотрел на его искривленную в мутном пространстве фигуру, чувствуя щекой холод бетонного пола.

– Не надо благодарить меня заранее… – сказал Осмий, приложив руку к сердцу и поклонившись.

Ключ провернулся в скважине три раза.

Кровник со стоном закрыл глаза: все еще хуже, чем он думал. Гораздо хуже.

Он покачал головой и скривился: этот ушлепок явно вбил себе в голову, что теперь у него одна из запасных «Кнопок». Если эта автоматическая система получает достоверное подтверждение о нанесение ядерного удара, то даже если президент со своим «чемоданчиком» погиб от прямого попадания – происходит автоматический запуск ракет, с установленными на их борту мощными радиопередатчиками. Это называется «Периметр». «Мертвая рука». «Кнопка».

Разубеждать Осмия бесполезно – ему явно нравится эта версия. Кровник сам сделал все, чтобы он поверил. Осмий вряд ли знает, что «Периметр» – это не просто чемоданчик, а система, состоящая из нескольких составляющих. Кровник видел такой всего два раза летом 1991-го, во время путча. В тот момент ядерное оружие мощностью в миллион мегатонн в прямом смысле слова прямо на глазах выходило из-под контроля. «Периметр» несколько раз передавали из рук в руки малознакомые друг с другом люди. Кровник лично сопровождал «президентский чемоданчик» и даже держал его около получаса у себя на коленях. Тот, с которым Осмий только что вышел из этой комнаты – очень похож. Но.

Это короткое «Но».

У Кровника за последние сутки была возможность хорошенько рассмотреть черный кейс из лаборатории, чтобы понять: это очень качественная копия. Он почти такой же. Очень похож. Разница буквально в паре деталей. Его пару раз навещала мысль: вдруг это просто более старшая модель? Вряд ли… Наверняка левый. Хотя кому понадобилось делать обманку, тоже непонятно…

Кровник еще раз покачал головой.

У него гораздо больше проблем, чем он думал пять минут назад.

Нужно врать дальше. Врать как можно убедительнее. Это важно. И почти бесполезно. Они с Пилоткой выиграли плюс-минус пару часов. Судя по всему, жить им осталось ровно до того момента, когда вся эта гоп-стоп экспедиция ничего не найдет в указанном Пилоткой месте. Тогда конец и ему, и ей. И девочке.

Нужно врать.

Врать как можно убедительнее.

Он посидел какое-то время и встал на ноги. Осмотрелся.

Прошелся от стены к стене.

Опять сел, ощущая задницей твердость сидения. Понял, что пятна на полу – это кровь. Впитавшаяся в бетон. Затертая влажной тряпкой.

Он запрокинул голову и зашипел: болит все тело, и шея не исключение. В будущем на такие задания будут отправлять роботов. Пока не отправляют.

Он прищурился: на потолке выцарапано что-то. Какие-то символы. Цифры? Подошел поближе.

«Солнце прощай, люблю тебя».

Надпись, сделанная… когда? Месяц назад? Год?

Он еще раз прошелся по камере от стены к стене.

Ноги почти не держат.

Сел на стул. Устроил руки на коленях: как же хочется спать…

В следующий раз, когда окажется в постели, он обязательно…

Дверь распахнулась.

Гаман и Алеша.

Кровник тяжело поднялся со стула.

– Пойдем, мутила… – сказал Гаман. – Будешь за базар отвечать…

Он покачал головой:

– На что надеялся? С Осмием восьмерить долго ни у кого не получится. Лучше б молчал ты за свою приблуду на батарейках…

Опять перецепили браслеты, защелкнув ему руки за спиной, вывели в коридор. Кровник услышал приближающиеся шаги. Несколько человек. Алеша крепко схватил его за плечо и повернул лицом в стену. Гаман вставил ключ в замочную скважину.

– Пассажир идет с нами, – хриплый низкий голос. – Его Игнат хочет видеть.

– Пассажира хочет видеть Осмий, – важно сказал Алеша.

Кровник услышал хриплый смех:

– Ну так пойдем, сам об этом Игнату расскажешь, клоун.

Кровник почувствовал, как рука отпустила его плечо. Он обернулся.

Четверо в кожаных куртках. Матерые. Лица словно вырублены из камня. Один из них, с железными зубами во рту, в упор рассматривал Гамана и Алешу.

– Браслеты с него сними… – сказал он, недобро улыбаясь. – Игнат его не боится…

Наручники сняли. И Гаман, и Алеша выглядели притухшими.

– Ладно, Ворон – примирительно сказал Гаман. – Пусть с вами идет…

– Ты не одупляешь? – Ворон ухмыльнулся. – Ты тоже с нами идешь…

Он посмотрел на Алешу:

– И ты.

Ворон мазнул по Кровнику взглядом.

– Шевели поршнями! – процедил он сквозь свои железные зубы.

Они двинулись молчаливой группой по коридору. Не той же дорогой, какой его вели сюда, не обратно на улицу, а еще глубже в дом. Коридор, переходящий в еще один коридор. Закрытые двери по обеим сторонам. Кровник осторожно посматривал, пытаясь запомнить дорогу и считая повороты. Чихнул неожиданно. Сбился. Вывалились гурьбой на лестничную клетку, поднялись на этаж выше, свернули в большие распахнутые двери, в какой-то полумрак. Странный запах. Знакомый. Запахло пылью и старым сухим деревом. Еще чем-то… гуашью?

И звук шагов изменился. Он больше не метался эхом по узкому сплюснутому пространству. Кровник посмотрел под ноги: полы здесь не мраморная полированная крошка, а древесина. Деревянные некрашеные доски, подогнанные когда-то стык в стык. Старые, продавленные, скрипящие под весом тех, кто топает по ним. Кровник увидел, как шевельнулась темная стена, рядом с которой только что прошел один из сопровождающих. Он всмотрелся и понял, что это ткань. Бархат. Портьера, уходящая в неосвещенную высь. Еще пару шагов – и брови его полезли на лоб: избушка на курьих ножках. Самая натуральная – бревнышко к бревнышку. Курьи ноги из проволоки, арматуры и папье-маше. Несколько фанерных облаков прислонено к ее стене. Кровник понял, что его ведут по задворкам старой театральной сцены, среди полуразобранных и недокрашенных декораций: круглый двухэтажный циферблат с нарисованными глазами, со стрелками-усами. Гора деревянных мечей и щитов, оклеенных фольгой. Детский безлицый манекен, с надетым на него зеленым кафтанчиком, расшитым золотыми нитками.

Они прошли мимо двух одинаковых роялей, нырнули в боковую дверь и оказались в большом, ярко освещенном холле. Когда-то здесь, видимо, гуляли зрители, ожидая спектакля. А до этого здесь, возможно, устраивал приемы градоначальник.

Колонны, балконы полукругом. Огромная люстра под потолком на цепях. Круглые шары-светильники на стенах. Широкая лестница, уходящая вверх. Прямо у подножия – там, где начиналась красная ковровая дорожка, придавленная к ступеням блестящими медными штангами – Кровник увидел нескольких угрюмых бандитов. Они явно собирались подняться наверх но, увидев Ворона и всех остальных, остановились, поджидая. Лица и одежда их были в грязи.

Потопали вверх все вместе.

– Ну че, Череп, как у вас? – спросил Ворон. Одна из небритых грязных рож скривилась:

– Поздняк метаться. Как их догонишь? За ними земля зарастает… По ходу вилы… Утащили и бабу Игнатову, и сына… Держат у себя… Предъявы Игнату кидают…

– Видели их? – сверкнул глазами Ворон.

– Не… – покачал головой унылый Череп, – не видели… Куда? Говорю же – земля за ними зарастает… аж дымится…

Они, запыхавшись, добрались до верха лестницы, пошли по балюстраде к большой двустворчатой двери. Двое в бронежилетах с автоматами преградили им путь. Блондин и брюнет.

– Стволы! – сказал брюнет и ногой выдвинул из-под стоящего рядом стола пустое десятилитровое ведро.

Все молча достали свои пистолеты и один за другим сложили их в емкость. Блондин задвинул полное, тяжелое ведро под стол.

– Давай! – скомандовал он и, схватившись за большую отполированную дверную ручку, с усилием потянул на себя одну из створок – правую.

– Давай! – толкнули Кровника в спину, и он переступил порог.

Игнат был большим. Очень большим. Ни одна фотография не смогла бы передать этого. Кровник не помнил, чтобы ему доводилось когда-нибудь видеть такого большого человека. Надбровные дуги Игната отбрасывали заметные тени на крылья его крупного носа. И если лица его людей были вырублены из камня, то его – из скалы.

Он повернулся в сторону двери.

Все повернулись в сторону двери.

Все они смотрели на Кровника.

Игнат и еще человек двадцать.

Глаза – ружейные стволы. У Кровника было ощущение, что шевельнись он – и его изорвут в клочья. Волки.

Он ощутил легкий сквозняк и услышал, как за его спиной открывается дверь, в которую он только что вошел.

Пилотка. Ее ввели и поставили рядом, по правую руку от Кровника. Глаза красные. Или плакала, или разрыдается с минуты на минуту.

И сразу же дверь распахнулась снова: Осмий, Кузьма. Два раскаченных амбала следовали за ними по пятам. Кто из них Андрюша? Кажется, тот, что справа, у которого в руках кейс.

– О! – сказал Осмий радостно, – Вот они!

Голос Игната густой и низкий. Он заполняет собой всю эту комнату:

– Кто «они»?

– Олени, которые собирались кинуть тебя через болт, Игнат! – сказал Осмий. Он остановился перед Пилоткой:

– Эта лярва груз угробила. Весь. Саня Черт и Геша Паровоз с братвой все там обнюхали. Груза нет. Зато вместо него самолет военный в тайге валяется. А этот…

Осмий подошел к Кровнику:

– Этот с ней был. И он – какое совпадение – тоже военный. Чемоданчик таранил вот этот… Не простой чемоданчик… Впаривал мне про ключики которыми этот чемоданчик открывается… Что Седому их отдал. А ни Седого, ни ключиков там нету.

Осмий приблизил свое лицо вплотную к лицу Кровника, так что можно было почувствовать запах из его рта, рассмотреть волосы в его ноздрях, каждую пору на его коже.

– Ай-яй-яй, – сказал Осмий, радостно глядя в зрачки Кровника. – Ай-яй-яй. Столько людей вхолостую из-за вас гонял на полтыщи километров…

– Вот, – сказал Игнат. – Именно. Полтыщи туда и полтыщи обратно. Вхолостую. Ты гонял. Когда мне тут сейчас каждый боец нужен.

Кровник увидел, как изменилось выражение глаз за стеклами очков. Осмий шевельнул бровью и повернулся к Игнату.

– Игнат, – сказал Осмий, – Братуха. Ты забыл, какой важный груз таранила эта шмонька? А этот чемоданчик еще поважнее будет. Ты…

– Я, – сказал Игнат. – Вот именно – Я. Мне виднее, что важно. Так?

– Так??? – Игнат повысил голос, и Кровнику показалось, что задребезжали стекла в окнах.

Осмий снял очки и спрятал их в футляр.

– Так, – сказал он, глядя в глаза Игнату.

«Вот он борзый» – подумал Кровник.

– Братуха, – Осмий взял кейс из рук амбала, – ты знаешь, что это?

– Ну? – Игнат даже не смотрел на чемоданчик. – Что это?

– А вот пусть этот… – Осмий повернулся к Кровнику. – Давай, снегирь, лепи… рассказывай…

Кровник молчал.

– Понятно, – Игнат отвернулся к окну.

Осмий посмотрел на Андрюшу.

– Игнат! – громко сказал Кровник. – Осмий Николаевич Зернуха, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, думает, что в этом кейсе находится «Периметр» – дублер «ядерного чемоданчика». Но на самом деле – он пуст. В нем ни хера и никогда не было. Это пустышка. Он даже не открывается. Никак. Потому что к нему нет ключа. К нему не сделали ключей. Туда свинцовую пластину для веса всунули и запаяли.

Кровник увидел, как по-собачьи задралась верхняя губа Осмия, и сузились его глаза.

– Что ты там плетешь? – прошипел он.

Кровник не смотрел на Осмия. Он смотрел на Игната.

– Ты мент? – спросил Игнат.

– Я капитан спецназа Константин Кровник. Краповый берет. И это правда. Такая, какая есть. А твой Осмий – правду слушать не хочет. Он хочет думать, что он шеф гестапо. Что у него есть «ядерный чемоданчик». Он же не знает, что к такому чемоданчику допуск не ниже чем с полковника начинается. Что этот полковник ходит с этим чемоданчиком за президентом как привязанный. И какого хера «ядерный чемоданчик» делает в тайге – Осмий Зернуха об этом задумываться не хочет. Он хочет его открыть. Я ему сказал, что ключ похож на зажигалку – он повелся. А это значит, что ни хера он про «Периметр» не знает, и даже фотографии в глаза не видел. Я ему рассказывал то, что он хотел услышать. Иначе забил бы он меня до смерти – и все.

– Ах, ты сссука! – Осмий сжимал и разжимал пальцы рук. Он повернулся к Игнату. – Да он же на ходу, сука, все выдумывает! Дай-ка мне его на пару минут!

– Это я, значит, на ходу выдумываю, что ты девок тут осеменяешь и выкидыши им устраиваешь? – Кровник покачал головой. – Что ты весной агента тут вычислил и порезал его на шматки, да? Что ты альфафетопротеин тут мастыришь и в Германию его вывозишь?

– Млять!!! – сказал Игнат. – Опять этот альфа-хуяльфа протеин!!!

Краем глаза Кровник видел, что все присутствующие повернулись и посмотрели на Осмия.

Осмий облизал губы. Он засмеялся.

– Игнат! – сказал он. – Да я…

– Ты! – рявкнул Игнат. – Вот именно что ты! Все шло ровно, пока ты не начал мутить эту свою петушню с выкидышами!!! Все шло ровно – рельсы налево, доски – направо, бабло в общак!!! Никаких ментов, никаких агентов, никаких капитанов спецназа!

– А что, от альфапротеина никакого бабла в общак не капает? – процедил вдруг Осмий и обвел взглядом всех собравшихся. – А? Братва? Что я его, себе в карман кладу? А?

– Слышишь! – Кровнику показалось, что Игнат стал выше ростом. – Ты за базаром следи. Тебе что-то про бабло сейчас говорили? Металл и дерево мало бабла приносят? Ты говорил, что твой протеин будет тихо уходить твоим фашистам в Берлин как гематогенки? Твои слова? Ты говорил, что груз без проблем нашим будет, как раз-два? А? Осмий? Твои слова?

– Слова? – Осмий осторожно поставил кейс на пол и выпрямился. – А ты помнишь свои слова? Помнишь, что сам говорил тут же перед всеми, когда все за тебя вписались, а? Помнишь? Когда все пошли за тобой? А? Когда положили Лечу с его чеченами и тех, кто приехал после них? Ты клялся что мы, МЫ построим тут новый город. СВОЙ. НАШ. Ты сам говорил – нет ничего важнее нас! Мы – кулак!

Осмий с силой сжал свою правую руку в кулак, продемонстрировал его всем собравшимся и Игнату:

– Мы идем до конца! Ты идешь до конца – и мы идем за тобой! И что? Что мы все видим? Лунари утащили твою жену и сына и говорят тебе сваливать из города – НАМ ВСЕМ СВАЛИВАТЬ ИЗ НАШЕГО ГОРОДА! Вы поняли, братва?! Всем нам встать и уйти! И вместо того, чтобы показать им всем, кто тут хозяин, вместо того, чтобы напустить на них братву с волынами, переебашить их всех, превратить их в фарш, поотрезать им бошки и утыкать ими заборы, вместо всего этого…

– Ты сидишь тут и ждешь!!! – заорал Осмий. – Чего ты ждешь? Что они их отпустят? Ты же знаешь, что этого никогда не будет! Не будет! Потому что мы отсюда никуда не уйдем! Это наш город! Нам всем нужен наш город! А твои жена и сын никому, кроме тебя, не нужны! Никто за ними туда не пойдет!

– Я пойду, – сказал Кровник, и все посмотрели на него.

– Заткнись! – прорычал Осмий.

– Это ты ЗАТКНИСЬ! – сказал Игнат и сделал шаг в сторону Осмия.

Осмий был быстрым. Очень быстрым. Подобное отрабатывалось годами – а Кровник понимал в этом толк: Осмий выхватил из наплечной кобуры здоровенную «беретту» и направил ее на Игната.

– Нет!!! – заорал он, и красные пятна выступили на его белых как снег щеках. – Это ты заткнись!!! Заткнись!!! Зат…

«Сейчас» – подумал Кровник и почувствовал, как замедляется время.

Он тоже знал множество движений, которые отрабатывались годами, и это – было одним из его любимых. Он сделал быстрый шаг вперед.

Осмий взвизгнул и посмотрел на свой пистолет. На шестнадцатизарядную «беретту» которую теперь держал в своей руке Кровник. Осмий побледнел и беззвучно раскрыл рот. Лицо его вдруг исказилось до неузнаваемости – нервные окончания, наконец, донесли до мозга информацию о сломанной кости.

Кровник увидел, как с паузой, за которую он успел бы перестрелять их всех по два раза, телохранители Игната достали свои пушки и наставили на него.

«Партизаны» – подумал Кровник.

Все смотрели на него.

И Игнат – тяжело дыша и выпучив глаза, тоже смотрел на него. Кровник аккуратно, стараясь двигаться плавно, протянул «беретту» рукоятью вперед. Игнату.

Тот взял пистолет в левую руку и обезумевшим взглядом уставился на него.

Он посмотрел на братву, стоящую вокруг, на Пилотку и наконец – на Осмия.

«Ой» – подумал Кровник.

Игнат с разбегу ударил Осмия головой в лицо. Осмий хрюкнул, стукнулся затылком о стену и рухнул на пол. Игнат ударил его своим ботинком в голову. И еще раз. И еще.

– Сука! Сука! Сука! – сквозь зубы с каждым ударом. Осмий захрипел. Клекот вырвался из его горла, будто он пытался что-то сказать.

Игнат наклонился, схватил его за ворот и одним движением вздернул на ноги. Но ноги уже не держали Осмия. Он просто висел, как поломанная кукла в огромной руке. Голова его моталась из стороны в сторону.

– Заткнись??? – Игнат ударил его рукоятью пистолета по голове. И еще раз. И еще.

– Заткнись??? Заткнись??? Заткнись???

Игнат разжал руку и то, что минуту назад было Осмием, мешком упало на паркет.

Игнат отшвырнул пистолет в сторону.

Он, тяжело дыша, смотрел себе под ноги.

Пилотка стояла зажмурившись. Кровник тоже отвел глаза от этого кровавого месива.

Игнат обернулся.

– Ты! – сказал он, глядя на Кровника.

– Я? – спросил Кровник.

– ТЫ!!! – Вот теперь стекла точно задребезжали в окнах. – ТЫ!!!

Кровник открыл рот. И закрыл его.

– Ты крутой? – Игнат говорил, не разжимая стиснутых зубов. – Да? Ты любого уроешь? Да? Тебе похеру, кто против тебя? На всех посрать? Да?

– Да, – сказал Кровник. – Мне посрать на всех. Давно. Только одно всегда было важно для меня – моя дочь. Моя плоть и кровь.

– Тогда иди! – Игнат ткнул пальцем в пол, – Иди и приведи мне моего сына! Мою плоть и кровь! Сможешь?

– Меня учили освобождать заложников, – сказал Кровник. – Я лично освободил троих…

– Заткнись! – Игнат нависал над ним, как гора. – Мне похеру, сколько и кого ты там освободил! Ты пойдешь и приведешь мне сына, раз тебя учили! Раз ты такой придурок, что тебе посрать с кем биться – ты пойдешь и заберешь моего сына у лунарей. Приведешь – отпущу. Тебя и твоего ребенка.

– И ее, – Кровник посмотрел на Пилотку.

Игнат тоже посмотрел на Пилотку.

– И ее, – согласился он. – А как же…

Он сделал шаг и подошел к Кровнику вплотную.

– Только знай, – сказал Игнат. – Если придешь один или просто не вернешься, потому что тебя убили лунари, обеих твоих девок ничего хорошего не ждет. С ними каждый день будут делать такое, что они сами жить не захотят. Ты меня понял?

– Да, – сказал Кровник, – Веди меня к лунарям.

Все находящиеся в этом большом зале зашевелились как по команде. Хотя никакой команды Кровник не заметил.

Сначала увели Пилотку. Они даже не успели обменяться с ней парой слов. Хотя вряд ли бы им это позволили.

Осмия утащили Кузьма, Гаман и оба амбала – каждому из них досталась одна из конечностей: кому рука, кому нога…

Какие-то шестерки, словно только этого и ждали, стали затирать кровавое пятно под стеной большими мокрыми тряпками на швабрах.

Кровник тайком глянул в сторону: кейс одиноко стоял на том самом месте, где его оставил Осмий – почти в центре помещения.

Игнат улыбался.

– Пустышка? – спросил он.

Кровник молчал.

– Ворон! – крикнул Игнат.

Тот подошел торопливо.

– Возьми чемодан.

– Да, Игнат… – он подхватил кейс с пола.

– Только попробуй выпустить его из рук до того, как я вернусь, – сказал Игнат.

Ворон кивнул и пошел к двери.

– Ворон!

Тот обернулся.

– А я вернусь, – сообщил ему Игнат. Он схватил Кровника за плечо:

– Пошли!

Вниз. Они все время двигались только вниз.

Вниз по красной дорожке, устилающей широкие мраморные ступени.

Игнат, стремительно рассекая воздух, шел первым, и Кровник еле поспевал за ним – в одном Игнатовом было не меньше трех его шагов. Остальные почти бежали следом.

Вниз по лестничным клеткам.

Второй этаж.

Первый.

Подвал.

Игнат, задевая волосами потолочные светильники, пронесся по длинному безоконному коридору и на ходу толкнул дверь, чуть не сорвав ее с петель.

У Кровника на секунду возникло совершенно неописуемое чувство первобытного ужаса: он увидел еще одного Игната бегущего прямо навстречу ему, окруженного толпой уродов с искаженными от ненависти лицами.

Игнат встал как вкопанный.

И тут же – словно пелена упала с глаз – Кровник понял, что это зеркало. Огромное зеркало во всю стену, а он – один из этих уродов с искаженным лицом.

Старый танцзал со старыми балетными станками для занятий.

– Давай! – сказал Игнат, и кто-то стоящий позади сунул ему в руку непонятно откуда взявшуюся кувалду. Огромный молот на металлической ручке.

– Глаза! – сказал Игнат и размахнулся.

Кровник еле успел зажмуриться.

Зеркало лопнуло на множество разнокалиберных кусков и осыпалось на пол, открывая за собой красную кирпичную кладку. Игнат, не останавливаясь, ударил молотом прямо в нее – в эту стену. Еще трое с кувалдами словно спохватившись, присоединились к нему, обрушивая удары – грохот, пыль, бетонная и кирпичная крошка во все стороны. Хруст стекла под подошвами.

Кладка выдержала недолго. Стала проваливаться внутрь, открывая пустые черные дыры на месте осыпавшихся, вылетевших от ударов кирпичей.

«Бах!!!» – рухнул кусок стены, подняв облако пыли. Кровник почувствовал, как вздрогнул пол под его ногами.

Игнат отшвырнул молот в сторону, и кто-то тут же протянул ему большой фонарь.

– Пошли! – сказал он и сделал шаг в этот пролом, в черноту, открывающуюся за ним, в пятно тьмы.

И Кровник пошел следом. Шагнул туда за огромной спиной через этот усыпанный битым зеркалом порог.

Вниз.

Все время вниз – по гудящим под ногами ступеням. По бесконечным лестничным пролетам, выплывающим из темноты в свет фонарей. Только звук шагов и их дыхание.

Вниз. Все время вниз.

Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой.

Железные тесные лестницы с узкими пыльными перилами, выкованные из бурого металла, сваренные грубыми швами, скрепленные покрытыми наростами заклепками, стянутые болтами и гайками вржавевшими друг в друга резьбой.

Они идут вниз, неотступно следуя за Игнатом, и Кровнику кажется, что все меньше и меньше людей идет вниз вместе с ними. Что все меньше и меньше подошв вышагивает за его спиной. И однажды, обернувшись, он действительно не обнаруживает позади никого. Только дрожащее пятно света в вышине. Головы, торчащие между пролетами и глядящие им вслед. Потом исчезли и они.

Кровник видел разгорающееся внизу зарево, похожее на тлеющие угли.

– Игнат! – позвал он.

– Молчи! – ответил, тот не останавливаясь.

Зарево становилось все ярче. Скоро стало чувствоваться тепло, исходящее от него. Поднимающееся снизу. Игнат выключил фонарь, и Кровник последовал его примеру. Глаза, быстро привыкшие к этой полутьме, стали различать ребристые остовы соседних лестниц, закручивающиеся спиралью среди каких-то мятых желобов с воняющими тухлыми яйцами ручьями. Далекий звенящий гул, который он слышал последние минут десять, оформился в нечто похожее на весеннюю капель. Кровнику показалось, что он видит подсвеченные красным, проступающие из тьмы, переплетенные меж собой зубья гигантской оплавившейся расчески. Тепло стало настолько ощутимым, что его уже смело можно было отнести к категории «жар». Кровник почувствовал капли пота на лбу. Он расстегнул куртку.

Сначала это была точка, похожая на огонек сигареты. Потом точка стала походить на раскаленную докрасна монету. Он видел мелких букашек шевелящихся на самом краешке этого кругляша. Еще минута – и круг стал похож на пышущую жаром конфорку электроплиты.

– Лунари? – спросил Кровник.

– Нет, – коротко бросил Игнат. Он на ходу стащил рубаху и не глядя, бросил ее за перила. Теперь Кровник смотрел на его большую бугристую спину. Холмы мышц, перекатывающиеся под кожей.

Кровник глянул вниз и наконец понял, что видит то место, где рождается и жар и зарево. Большой круглый колодец, полный открытого пламени. Жидкого огня. Кипящего расплавленного металла.

Кровник понял, что смотрит на этот колодец с десятиэтажной высоты. Что слышит вполне различимый знакомый звук – звон наковален.

Игнат почти бежал. Кровник еле поспевал за ним. Он давно сбросил и куртку и то, что было под ней. Пот катился по их телам крупными каплями. Тельняшку хоть выжимай. Уже можно было различить дно. До него, кажется, оставалось совсем немного.

Пять пролетов. Четыре. Три. Два. Один.

Они ступили на железный пол.

– Все, – сказал Игнат. – Назад никак…

Огромные двурогие наковальни – каждая размером с теленка.

Меха для раздувания горнов. Неподвижные сейчас. Замершие на время с таким видом, будто оторвали их от любимого дела. Жаждущие продолжения. Ждущие, что будет дальше. Как и те, кого еще несколько минут назад он принял за копошащихся насекомых.

Игнат был большим, а эти казались еще больше. В горячем струящемся воздухе их тела блестели от пота, словно вымазанные машинным маслом. Словно отлитые из бронзы.

Ноги-столбы. Головы, посаженные на чугунные плечи. Опираются своими клешнями-ручищами на огромные молоты, которыми совсем недавно остервенело лупили по малиновым кускам железа, высекая из них снопы искр.

Стоят, смотрят на спустившихся из далекого темного Верха прямо к ним. Вниз.

– Здорово, Игнатка, – сказал огромный дядька с опаленными седыми усами.

– Здорово, Егор, – коротко поклонился Игнат.

– Озорничать пришел?

Игнат усмехнулся:

– Нет.

– Надо чего?

Игнат покивал:

– Да…

Он высмотрел человека в кожаном, прожженном в нескольких местах фартуке, стоящего чуть поодаль.

– Здорово, Васятка! – крикнул ему Игнат.

– Здорово… – степенно кивнул тот.

В руках Васятка держал большие, изогнутые особым образом клещи.

– Чего ж тебе надо? – спросил седоусый Егор.

– К лунарям мне надо, – сказал Игнат. – За ворота.

Егор фыркнул. Остальные переглянулись.

– Нет, – сказал Егор. – Тебе нельзя.

– Мне нельзя… – Игнат положил руку на плечо стоящему рядом Кровнику. – А ему можно.

– Ты что ль так решил? – усмехнулся Егор. – Так ты тут не хозяин. Наверху у себя командовать будешь…

Мужики рассматривали Кровника.

– Кто таков? – спросил Егор. – Из твоих каторжан беглых?

– Нет, – Игнат похлопал Кровника по плечу. – Вояка он.

– Вояка! – снова фыркнул Егор. – То-то, что одни вояки кругом, воинов никого не осталось…

– А вы кто такие? – громко спросил Кровник. – Кузнецы?

– Смотри-ка! – удивленно сказал тот, которого Игнат назвал Васяткой. – Разговаривает!

Хмыкнули все. Стояли, посмеиваясь беззлобно.

– Мы железо варим, да дурь из него выбиваем, – сказал Егор. – Ежели дурь из него выбьешь – будет из него толк. Крепким будет да надежным. Ничего ему не страшно тогда. Броней станет, сталью булатной – чем угодно. Ничего ему не сделается, и ржавчина не возьмет. Но хитрое оно – железо-то… Все норовит по своему… И крепкое ведь оно – самому нужно еще крепче быть, чтоб бока ему намять… Ну-ка!..

Егор шевельнулся и, подкинув свой молот как пушинку, поймал его в воздухе за самое основание, за то самое место, где из железной чушки начинала расти длинная ручка.

– На! – протянул он молот Кровнику. Тот, сделав пару шагов, взял его в руки.

– Васятка! – крикнул Егор.

Вдруг все зашевелились. Кто-то схватился за ручки мехов, кто-то швырнул лопатой уголь в горнило. Васятка сунул свои длинные страшные клещи прямо в огонь, выхватил из него раскаленный добела кусок железа и положил его на наковальню.

– Бей!!! – закричал Игнат.

И Кровник, размахнувшись изо всех сил, ударил.

Ударил так, что загудело в голове.

– Сильнее!!!

Искры во все стороны. Зарево на лицах.

Васятка, скалясь, перевернул раскаленную болванку на другой бок

– Еще!!!

Он размахнулся, чуть не вывихнув плечо, и саданул прямо в наковальню. Мимо. Промахнулся.

– Черт! – крикнул Кровник.

– Хорош!!! – Егор хлопнул его по спине. Словно доской огрел. Аж хрустнуло что-то.

Васятка тут же сунул красную железяку обратно в огонь.

– Не ругайся мне тут! – сердито сказал Егор. – Кузня – храм, кузнечный горн – алтарь. Дед мой за сквернословие в храме губы тебе бы все поотбивал!

Егор забрал у него отполированную рукоять.

– Никогда впустую по лицу наковальню не бей… – сказал он уже спокойнее.

Кровник, тяжело дыша, смотрел на свои руки. Они казались легкими, как пушинки. Ладони горели.

– Так как, Егор? – спросил Игнат. – Пустишь раба божия Константина за ворота, к лунарям?

– Рабу божию там делать нечего, – покачал головой Егор. – Рабы божии должны под солнышком греться, а не погибели для себя и души своей искать.

Он повернулся к Кровнику:

– Чего тебе там надо, служивый? Сгинешь там, пропадешь ведь без вести…

– Где наша не пропадала, – сказал Кровник.

– Смотри, – покачал головой Егор. – Пришлют мамке похоронку…

– По дороге перехвачу, – сказал Кровник. – Заберу у почтальона.

– Пока не скажешь, зачем тебе к лунарям, разговора дальше не будет.

Кровник посмотрел на Игната.

– Сын мой у них и жена тоже, – сказал Игнат.

– Никитка? Маруся? – Егор сверкнул глазами, – Это как же вышло?

– Не знаю, – сказал Игнат. – Пропали сегодня утром. Представление они готовили к дню рождения Никиткиному, сказку репетировали… И делись куда-то… А в обед маляву получил я от лунарей, что у них мои. На стене буквы их поганые выступили… Убьют, говорят, обоих, если не уйдем из города.

Железных дел мастера переглянулись меж собой.

– На правду не похоже, – сказал Егор. – Не выходил никто от лунарей. Ворота на запоре стоят.

– Да… – закивали большие прокаленные люди. – На запоре, никто не выходил.

– У них сын, – Игнат тряхнул головой. – Сердцем чую…

– Много ты своим бандитским сердцем чуешь, – сказал Егор негромко. – Променял горнило кузнечье, свет и тепло дарующее, на черный камень в груди.

– А ты выкуй мне новое, Егор, – ухмыльнулся Игнат, – А? Выкуешь?

– Поздно…

Егор перевел взгляд на Кровника:

– А он тут каким боком?

– Уговор у нас, – сказал Игнат. – Он приведет мне Никитку, а я… сделаю то, что обещал.

– Так значит солдат ты? – спросил, помолчав Егор.

– Непростой я солдат, а специальный, – сказал Кровник.

– На море что ль служишь? – Егор кивнул на его грязную тельняшку.

– На море, на земле, в воздухе и под землей.

– Хоть знаешь, кто такие лунари?

– Догадываюсь, – сказал Кровник. – Света дневного боятся, кровь людскую пьют, так?

– Смотри-ка! – воскликнул Егор. – И впрямь непростой солдат! Игнатка рассказал?

– Нет. Почему лунари?

– А потому как только при свете лунном ходить они по земле нашей матушке могут. А еще потому, что сами думают, будто с Луны они сюда прибыли. На лунном паровозе по рельсам, из лунных лучей катанным… Что там – на обратной стороне – могилы их праотцев. Только кривда все это, ложь и ересь… Не было у них никаких праотцев, никакой праматери… Мертвяки они… Род человеческий извести хотят напрочь, чтоб города наши опустели, чтоб они одни тут остались в своем подлунном мире…

– Егор! – сказал Игнат. – Время идет! Сына моего выручать надо!

– Помолчи-ка ты, Игнатка! – осадил его Егор. – Нет здесь никакого времени, забыл уже? Сами его выкуем, если понадобится!

– Так жен себе выкуйте, – голос Игната звучал глухо. – Семьи себе выкуйте, детей выкуйте… жизнь нормальную…

Егор смотрел на него из-под сдвинутых бровей.

– Дурак ты, Игнатка, – сказал он спокойно. – Правильно тебя отец твой прогнал Прохор Иванович, Царствие ему Небесное… вот кто был Мастер Мастеров. Ивану Поддубному хватку его железную выковал, и звали его с тех пор не иначе как Железный Иван… а Королев за ракетой для Гагарина к нему приходил из стали секретной, заговоренной… Он и ворота из стали этой выковал, которые лунарей наверх не пускают, замок и ключ, особые… Никто больше повторить такого не сможет. Любой – самый толковый да расторопный из нас – только в подмастерья ему разве что и сгодился бы… Кует сейчас светлая душа его в Божьей Кузне крылья для ангелов, только звон малиновый меж облаков стоит… на сына своего бестолкового вниз с небес смотрит, головой качает… А сына меж своих даже балдой не величают… Потому как балда – кувалда нужная, в хорошем деле всегда пригодится… А секрет стали своей заговоренной никому не передал… ибо передается такой секрет только от отца к сыну, а сыну своему – так уж сложилось – он и кочерги выстучать не доверил бы…

Игнат заскрипел зубами.

– Не прогонял он меня… – слова сыпались из его горла как ржавчина. – Я сам ушел. Память у вас тут всех поотшибало что ль?

– Может быть, может быть… – покивал Егор. – А только под зад ногой он тебя так пнул, что летел ты до самого верха. Очень уж ты спешил к своей новой жизни… в князья тебе хотелось… злата и камений…

Игнат прожигал Егора взглядом. Красный огонь, отражающийся в его зрачках, делал этот взгляд совсем уж лютым.

– Я сам, САМ бы пошел и поубивал бы их голыми руками, – пролаял он. – На части порвал бы, головы им поотрывал и в футбол бы ими играл!

– А вишь как – служивый вместо тебя туда идет, не ты… – сказал Егор.

– Ну не могу же я!!! – взвыл Игнат. – Нет мне туда ходу!!!

– Знаю, – Егор говорил негромко, но в голосе его звенел металл. – И не надо было бы тебе идти и служивому и вообще никому, если б не жизнь твоя новая к которой тебя тянуло почище магнита… если б не деяния твои, от которых люди стонут и мрут как мухи, не так разве?

– Я! – Игнат вбивал слова в окружающее его пространство как гвозди. – Хочу! Вернуть! Сына!

– А Марусю? – спросил Васятка. – Чего-то ты про нее сегодня совсем не вспоминаешь… Как же Маруся твоя?

– Как получится… – угрюмо ответил Игнат. – Никитка сын, наследник мой… он мне нужен.

Тишина. Странная. Слышно, как огонь гудит за заслонками. Как шевелится лениво расплавленный металл в круглом колодце.

– Пусть будет так… – сказал Егор.

Он повернулся к Кровнику.

– Не передумал? – спросил он и так двинул его в грудь кулачищем, что на доли секунды Константину Кровнику показалось, будто видит он себя со стороны. Он, поперхнувшись своим ответом, отлетел и стукнулся всем телом о наковальню.

Так – что искры посыпались из глаз. И одна из них – большая и прыткая – вдруг заскакала по кованному горячему полу, запрыгала вокруг, мечась как угорелая по пятачку.

– ЛОВИ!!! ЛОВИ ЕГО!!! – заревело полтора десятка луженых глоток, – ЛОВИ!!!

И Костя увидел маленького кролика. Улепетывающего со всех ног. Он бросился за ним, расставив руки, заметался между ногами-столбами, хватая пустой воздух руками, хлопая безуспешно в ладоши.

Оглушительно засвистел в два пальца Васятка, и свист этот словно хлыст ударил по ушам.

– ЛОВИ ЕГО!!! ЛОВИ!!!

А кролик, словно издеваясь, словно брат его солнечный заяц оказывался то тут, то там, то там, то сям.

– ЛОВИ ЕГО!!! ЛОВИ!!! – паровозными гудками в ушах.

Молнией в мозгу метнулась огненнокрылая фигурка ястреба, быстрее любой мысли камнем падающая с небес, и Костя не думая последовал за ней. Рухнул откуда-то сверху на быстроногого ушастого беглеца. Вцепился пальцами в огненный мех.

– Давай! – закричал на него полуголый рассерженный великан с огромными седыми усами и рывком сдвинул гигантскую заслонку на одном из пылающих огнем горнов:

– Кидай!

– КИДАЙ!!! – прогудело полтора десятка пароходных труб.

И Костя, обмирая, швырнул мохнатый, жгущий ладони комок прямо в открытое жерло, в гудящее пламя.

С грохотом захлопнул Егор заслонку, и в ту же секунду в нее с такой силой ударили изнутри, что выгнулась дверца. Словно не из стального каленого листа сделана она, а из консервной банки.

– ВОТ ОН – ТВОЙ СТРАХ! – Егор ткнул его пальцем в грудь. – ЗАЯЧЬЯ ДУШОНКА!!! СИДЕЛ У ТЕБЯ ПРЯМ В ГРУДИ, ПРЯМ ЗА СЕРДЦЕМ ТВОИМ СОЛДАТСКИМ!!!

Он вдруг схватил Костю за шею и прижал его лоб к своему, нос к носу, глаза в глаза.

– Выкую я тебе обманку, служивый! – горячо зашептал Егор ему прямо в рот сухим жаром, – Думать они будут, что из наших ты, из кузнецов. А кузнецы не по зубам им!.. И ты им будешь не по зубам, понял?!

Он отпихнул Костю от себя и подхватил свой молот.

– Васятка! – закричал он, – Давай!

Миг – и здоровенные клещи цапнули прямо из огня извивающегося червяка. Прижали его к наковальне крепко. Егор размахнулся и ударил с оттяжкой:

– БАМММ!!!

Костя почувствовал, как ступни его налились свинцом. Теперь он не стоял на земле, а попирал ее своими ногами.

– БАМММ!!!

Как грудная клетка вздулась изнутри, словно мощный звериный рык рвался из нее на свободу.

– БАМММ!!!

Как руки его вспухли буграми, а голова водрузилась на стальной штырь шеи.

Он задрал голову в темную пустоту, из которой пришел, и заорал от переполняющей его нечеловеческой силы.

Он выхватил молот у кого-то стоящего рядом, и они с Егором стали лупить в четыре руки, в два молота по куску раскаленной извивающейся плоти.

Вминая ее в саму себя.

Заставляя ее подчиниться.

Выбивая из нее дурь.

– Стой!!! – закричал Егор. – Стой, бедовый!!!

Он отшвырнул свой молот и еле успел выхватить из-под Костиной кувалды алую крупную искру. Горящую чистым пламенем пятиконечную звезду.

– БАМММ!!! – по пустой наковальне.

Егор отвесил ему затрещину, от которой в другой раз у него высыпались бы все зубы, и отвалилась голова. А сейчас – зазвенело в ушах – и только.

– Сколько повторять тебе! Не бей впустую наковальню по лицу! – сердито гаркнул он.

– Открывай рот! – приказал Егор.

Костя разжал челюсти, и Егор точным движением вложил звезду ему прямо в горло.

– Глотай!

Словно стакан спирта залпом.

Обожгло нутро.

Ударило в голову.

И все стали равны ему.

А он стал равен им.

Весь мир вокруг него изменился. Повернулся другой стороной. Стал с ног на голову.

– Да? – спросил Егор. – Есть?

Кровник кивнул. Он не мог говорить. Он слушал.

– Как попадешь за ворота и пойдешь по Той Стороне – ничего не бойся. Не человек ты для них сейчас, не нужен ты им даром… Да и не увидят они тебя, и запах от тебя другой… а вернее совсем никакого…

– Хотя есть у лунарей глазастые… Бароны. Если на барона такого наткнешься – враз он тебя вычислит. Не простые они лунари, потому и баронами их кличут… но ты иди – никого не бойся. А если кто из них на тебя пойдет – покажи им Волчью Пасть…

Егор обернулся к стоящим позади него и требовательно протянул руку:

– Васятка!

Васятка вложил в его руку свои большие зубастые щипцы.

– Вот… – Егор рассматривал их, словно видел впервые, – Клещи эти Волчья Пасть зовутся. Этими клещами Прохор Иваныч зубья их поганые выдирал с корнями начисто. Боятся они их, как огня небесного

– НО СМОТРИ! – погрозил ему Егор пальцем. – НЕ НАДОЛГО ОБМАНКА ЭТА! ТЫ ПОНЯЛ?

Кровник кивнул.

– Как увидят они тебя, как почуют – говори, что к Бекбулатке идешь биться. Запомнил?

– К Бекбулатке?

– К нему! – кивнул Егор, – Уж не знаю, как он теперь зовется… Имен человеческих у них нету… срамные слова всякие вместо этого… Но ты говори, что идешь к Бекбулатке… отведут они тебя к нему… должны отвести…

– А кто он такой этот Бекбулатка? – спросил Кровник.

– Рудокопом он был знатным и бойцом кулачным наипервейшим… в здешних рудниках кайлом махал, вагонетку с породой на плечах полверсты на спор мог нести, а ломы стальные – так те просто в узлы вязал… всех побивал – и заводских, и лесорубов, и углекопов – всех! Окромя бойцов с нашей кузни… Стал он как-то всем рассказывать будто зовет его голос какой-то когда он в забое работает, женский, красивый… пошел он видно как-то на этот голос… Потому что с тех пор у лунарей он, на Той Стороне… Но должок у него один имеется… Биться он хотел с бойцом из нашей кузни, поквитаться за проигрыш. Намял ему как-то бока один из наших на День Шахтера у всех на глазах… реванша нутро его требует… победы в бою… и это все, что и осталось в нем от Бекбулатки… А уж как дойдешь до него – придется тебе с ним биться, тут уж никуда не денешься. И тут совет я тебе дам…

Егор положил свою ладонь-лопату Кровнику на спину:

– Там, на их стороне, в дальней пещере, озеро ледяное есть, бездонное… Безымянным зовется. Ты нырни в него перед боем с головой, так чтобы выстыло все твое тело напрочь, чтоб губы посинели, чтоб зуб на зуб не попадал, чтоб закоченел ты весь от ушей до пяток как ледышка и не чувствовал ничего… но смотри, не вздумай пить из того озера! Окунись – и вылазь. А как выйдешь в круг – дай Бекбулатке первому тебя ударить покрепче… Тогда не будешь ты бояться боли. И бейся – пока не согреешься. А как согреешься – настанет твоя очередь для главного удара. Тогда вспомни все самое неприятное в своей жизни. Все обиды и горести, все свои слезы и беды, все самое плохое и страшное – все вложи в свой удар. А там – неясно, что будет дальше, сам увидишь.

– Только ты им сразу скажи, что если победишь, то Никитку с собой наверх заберешь и Марусю… – подал голос Игнат.

– А я что поставлю? – спросил Кровник.

– Душу свою бессмертную, – сказал Егор. – Больше у тебя за душой, кроме нее самой, нет ничего…

Кровник кивнул.

И тут же увидел он ворота. Проступили они прямо из горячего струящегося марева, сплелись из воздуха, зыбких теней и багровых отблесков. Понял он, что были они тут все это время.

И были ворота эти огромными, замок на них еще больше, а ключ заговоренный – больше их обоих вместе взятых. Такой, что смотреть на него нужно было, задрав голову. Как такое могло быть – не понимал он. Но так было, и видел он это своими глазами. А может и не своими вовсе.

Сделал он полшага, и вот они – прямо перед ним.

Плиты стальные, искусно подогнанные друг к другу, словно кованы они из цельного куска металла – ни зазоров, ни стыков… Узоры, не виданные им доселе ни в книгах, ни во снах, вплетены в них намертво.

– Как пойдешь по Той Стороне, – сказал Егор, – увидишь русло реки подземной, высохшей. Иди по нему, никуда не сворачивая, и выйдешь к подземной железной дороге. Сказывали, что приложить нужно ухо к рельсе, а уж потом решать в какую сторону идти дальше. И ты так сделай. Но знай – в какую бы сторону ты ни пошел, все одно выйдешь ты к вагонеткам старым, в которых руду когда-то возили. Как дойдешь до них, проходи их скорее. Что бы ты там ни услышал и ни увидел – иди не останавливайся. Под ноги смотри, да шаги считай. Как отсчитаешь первую сотню – стой. Развилка перед тобой будет, стрелка железнодорожная. Разуй глаза да смотри внимательней, куда она повернута. В ту сторону и идти тебе, туда тебе путь и держать, в самое их логово приведет…

– Все! – Егор хлопнул его меж лопаток. – Больше ничем тебе помочь не могу, служивый! Если победишь Бекбулатку – хватай обоих Игнатовых под мышки и беги со всех ног обратно к воротам, да стучи, что есть мочи… мы тебя с этой стороны ждать будем…

Подняли кузнецы свои молоты, встали наизготовку.

– Смотреть в оба!!! Стоять крепко!!! – закричал Егор и, схватившись за огромное кольцо, потянул его на себя. Сдвинулись ворота нехотя с места, заскрипели петлями. Приоткрылись ровно настолько, чтоб проскочить туда человек мог.

Увидел он узкую полоску тьмы в расширяющуюся щель. Кусочек непроглядной ночи. Краешек мрака.

– Давай! – крикнул Егор.

– ДАВАЙ!!! – оглушительным эхом все остальные.

Ему сказали, что он ее найдет – и он нашел ее.

Ему сказали, что она там будет – и она была там.

Он шел по ней своими железными ножищами. По самой настоящей железной дороге с рельсами и шпалами.

Все ему было по силам. Он мог все.

Он был локомотивом. Чувствовал силу, неумолимо толкающую его вперед. Бушующую в его груди паровозную топку, в которую бесперебойно подбрасывают черный от злости уголь – метают лопату за лопатой без устали.

Кровь, беснуясь, мчалась по венам. Горячими селевыми потоками шумела в голове.

Все ему было по силам. Он мог все.

Он шел по подземелью, положив огромные кузнечьи клещи на свои раздавшиеся в стороны, еле помещающиеся в эти узкие тоннели безбрежные плечи. Едва не задевая ими грубо стесанные стены, справа и слева.

Он шел в полной темноте и видел в ней все до мельчайших деталей, мог рассмотреть каждый камешек, спрятавшийся в ней. Да и саму темноту в подробностях, если бы ему это понадобилось, все эти черные молекулы из которых она сплетена.

Давно осталось позади высохшее русло древней подземной реки, ее истрескавшееся дно, следы ее былого могущества: когда-то волочила она свое длинное змеиное тело по этим коридорам, прогрызала себе путь сквозь толщу земли, жевала камень. Да все силы, видать, на это и положила. Изошла на нет. Напоила собой корни скал, растущих из недр земли, корни этого железного города, проросшего сквозь гору и впившегося в небо каменными спицами-трубами.

Он видел куски минералов, срезы земной коры, странные следы… ходивших тут до него? Или тех, кто ходил тут до них? Он видел окаменевшие останки древних рыб, покоящихся в камне, отпечатки невиданных растений. Чувствовал тепло, которое излучали стены.

Он чувствовал все. Все. Кроме времени. Оно не стояло. Не летело. Не двигалось в обратном направлении. Не мог он ощутить его присутствия, его упругий уверенный ход. Его здесь не было. Он не мог припомнить момент, когда оно пропало. Когда исчезло, оставив его одного в этих бесконечных коридорах. Неужто правду говорил Егор? Нет тут его?

Не мог сказать он, сколько шел он до того, как увидел тускло мерцающие во мраке рельсы. Долго ли коротко ли – а вышел к ним. Встал на колени и, как учили, приложил ухо к полотну. Ощутил холод металла. Затаил дыхание. Вслушался. Ничего не услышал. Другим ухом приложился – то же самое. Тишина.

Встал на ноги, поправил клещи на плече и к ним свое ухо прислонил – может, подскажет что Волчья Пасть? Промолчала она, а может действительно что шепнула – только пошел он по железной дороге дальше, куда глаза глядят.

Видел штреки, вырубленные в горной породе, похожие на кельи, уходящие влево и вправо от рельсов, полные густой молчаливой тьмы… иные из них так малы были, что только согнувшись в них сунуться можно…

Но не совался он в них, понятное дело, шел прямо, не сворачивая. Замечал подпорки деревянные изгнившие, которыми крепили когда-то своды…

Увидел вдруг что-то впереди, что-то лежащее прямо на шпалах. Замедлил шаг. Остановился.

Кирка шахтерская. Ручка давно в труху истлела, а железное жало затупившееся ржавчина как моль изгрызла…

Глянул он вперед – и увидел их.

Не сдвинуть их с места. Обойти только. Стоят пузатые, старые, колесами в рельсы вросшие. Вагонетки. Сто лет стоят и еще столько же простоят. А ему стоять нельзя. Ему нужно мимо них пройти. Под ноги смотреть, да шаги считать.

Сошел он с рельсов и начал шепотом:

– Раз… два… три… четыре…

Все ему по силам. Все он сможет.

Главное шаги считать, да под ноги смотреть.

– Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре…

Он почувствовал первую вагонетку, проплывающую слева от него своим холодным пузатым бортом.

– Тридцать… тридцать один… тридцать два…

Вторая вагонетка осталась позади. Он не видел их. Он чувствовал их присутствие – этих недовагонов высотой ему по плечо. Этих ржавых конструкций, похожих на распиленные пополам карликовые цистерны.

Сколько их? Три? Пять?

Неважно.

Главное – сколько шагов. Их должно быть ровно сто.

– Тридцать девять… сорок… сорок один…

– Жили они, были, да померли, – голос ему в спину.

Собирался сказать «сорок два» да поперхнулся двумя словами этими. Застряли они у него в горле. Встал как вкопанный. Выступил холод могильный инеем на стенах. Загустела кровь в венах от него. Потух огонь – дыра вместо него в груди. От голоса этого.

– Померли да ожили, да? Так же там было, да?

Детский голос. Голос ребенка. Заполнил собой весь этот коридор. Вылетело все у него из головы. Не мог он пошевелиться. Ни ногой, ни рукой двинуть.

– Ожили, да стали жить опять, да? Как там дальше?

Зажмурился он изо всех сил.

Что бы ты ни услышал.

Что бы ты ни увидел.

– Никак не вспомню, что там дальше… – этот тоненький голосок, как хрустальный колокольчик. Как пение маленькой птички.

– Ну что же ты молчишь? Никто ведь кроме тебя этой сказки не знает…

– Сорок два… – дрожащими губами прошептал он, не разжимая глаз.

– Потому что нет такой сказки… Потому что сам ты ее выдумал…

Он схватил Волчью Пасть обеими руками и выставил ее перед собой словно меч. Он заставил себя. Он сдвинул себя с места. Он сделал шаг.

– Сорок три… – еле слышно.

– Расскажи ее еще раз, эту сказку… Никто ее кроме тебя не знает… никто кроме тебя, так не сможет рассказать…

– Сорок четыре… сорок пять… сорок шесть… – дрожащими губами, не смея разжать глаз. Шагая в невидимую пустоту, вперед.

– Это всего лишь сказка… всего лишь сказка…

– Сорок девять… пятьдесят… пятьдесят один…

– Не уходи! Пожалуйста! – этот голос рвет душу в лохмотья – Пожалуйста!

Что бы ты ни услышал.

Что бы ты ни увидел.

Иди вперед. Считай шаги и иди.

– Пятьдесят шесть… пятьдесят семь… пятьдесят восемь…

– Тумаан, туууман… – тоненько запел детский голосок ему в спину.

Враз лицо его стало мокрым – хлынули слезы по его щекам сплошным потоком.

– Окутал землю вновь, – звенел хрустальный колокольчик. – Далекоооо, далекооо… за туманами любооовь…

Ему хотелось упасть и вцепиться зубами в рельсы. Расцарапать свое лицо. Вырвать глаза. Но он, спотыкаясь, считая вслух и всхлипывая, шел вперед.

– Семьдесят три, семьдесят четыре, семьдесят пять…

А голосок выводил неровную мелодию песни, летел ему вслед, таял за спиной:

– Долго нас невестам ждааать… с чужедальней стороны… мы не всеее вернемся из полетааа…

– СТО!!!

Он открыл глаза. Они были сухи как пустыня.

Сердце?

Топка. Мотор. Яростно колотит поршнями внутри.

Морок. Наваждение. Галлюцинация. Обман. Прелести. Бред.

Он судорожно вздохнул.

Все могло быть – а этого не было.

Он еще раз судорожно втянул воздух.

Не было.

Не было? Наваждение? Галлюцинация? Бред?

Ну так обернись и посмотри.

Не было.

Нет.

А старая железнодорожная стрелка – есть. Прямо перед ним.

Ему сказали, что он найдет ее там – и она была там, где ему сказали.

Развилка.

Он видел, что рельсы расходятся в три стороны.

Всмотрелся он внимательнее и понял, что вправо свернул когда-то последний проехавший здесь поезд. Туда направил его неизвестный стрелочник.

Направо. Ему туда же.

Он, не оборачиваясь, пошел дальше.

Вперед. Только вперед.

Он шел, не думая, по этим штрекам, штольням и коридорам.

Быстрее. Еще быстрее. Еще.

Ему казалось, что он летит как электричка: тоннель превратился в смазанную трубу. Он, словно поршень, толкал застоявшийся воздух перед собой. Он – карающая машина смерти, несущаяся по рельсам вперед. Сверхскоростной бронепоезд, с Волчьей Пастью в руках вместо пушек и пулеметов. Он – порвет всех на части. Он – втопчет их в землю. Он…

Выскочил из-за поворота и увидел их перед собой – двух лунарей. Двух кровососов. Двух нелюдей. Они сидели прямо на рельсах, друг напротив друга.

Мерзкий запах ударил в нос, и его чуть не вывернуло. Готов вроде был, а все равно неожиданно.

Кровник рефлекторно вскинул клещи, собираясь размозжить им их гнилые головы, но вдруг остановился: они не обращали на него никакого внимания. Они не видели его. Эти два куска сизой мертвой плоти, два ходячих трупа – были заняты своим делом. Каким? Он не мог понять. Он, борясь с тошнотой, чувствуя, как непроизвольно дергаются мышцы его лица, – рассматривал их.

Страшные? Сказать так – значит, ничего не сказать. Таких уродливых он еще никогда не встречал. Головы-тыквы, деформированные, вздувшиеся изнутри, покрытые бородавчатыми наростами. Кривые руки и ноги, торчащие из саванов. Горбатые страшные карлики, которые…

Что они там такое делают? Чем это они там заняты?..

Он уже сделал шаг, собираясь на цыпочках пройти мимо, когда с ужасом, болью и отвращением понял – это дети.

Его передернуло.

Дети??? Как??? Никогда даже не слышал о таком, что у них есть дети… Не может быть!!

Может. Вот же они. Перед ним.

Дети нелюдей.

Он стоял, возвышаясь над ними, и видел, что в руках у них куклы – чучела летучих мышей, выпотрошенные и заново набитые чем-то. Сшитые грубыми стежками. Пуговицы вместо глаз.

Дети мертвяков. Мертвяки. Играют во что-то, издавая тихое урчание.

Кровник, содрогаясь, прошел мимо них. Свернул за угол.

Он шел и видел, что рельсы начали излучать еле заметное мерцание. Тусклый, но различимый свет. Им начали сочиться стены тоннеля.

Он слышал шум. Совсем рядом. Клекот и ворчание.

Нарастающий гул, вызывающий желание заткнуть уши. Словно пущенный задом наперед и замедленный в миллионы раз колокольный звон.

Все.

Он сделал глубокий вдох, еще один.

Он поднял Волчью Пасть над головой как боевой топор и, издав полный ненависти вопль, – влетел в логово лунарей.

Их было несколько сотен в этой огромной пещере. Пещере, уставленной множеством старых шахтерских ламп с дрожащими карбидными огоньками внутри. Пещере с несколькими серыми валунами, сдвинутыми к дальнему краю и большим плоским камнем посредине, который они облепили, словно выводок греющихся на закате ящериц.

Они подскочили визжа. Закрутили головами, раздувая ноздри.

– Я здесь!!! – заорал он, испытывая прилив радостной злобы. – Вот он я!!!

Они бросились на звук его голоса. Окружили его со всех сторон. Царапали воздух когтями и разевали пасти, показывая свои зубья. И он тоже оскалился. Тоже зарычал на них. Показал им Волчью Пасть. Сунул им ее в морды. Шарахнулись от нее в стороны, как от пылающего факела. Стали пятиться, шипя.

Он видел слюну, капающую из их ртов. Они – один за другим – увидели, наконец, его. Он понял это по их глазам.

Глаза их – вспыхнули красным огнем изнутри. Превратились в раскаленные угли.

Никогда доселе не видел он таких.

Страшные? Да. Уродливые? Еще какие. Какое-то особо безобразное племя нелюдей. Изломанные, перекошенные туловища и конечности. Шишки и опухоли, язвы и струпья.

– Я пришел биться с Бекбулаткой, – закричал он, наступая на них и размахивая клещами. – Где он? Ведите меня к нему. Ну?! Где он?!

Завыли они, заверещали, затявкали по-своему.

И увидел он, как шевельнулся один из серых валунов в дальнем конце пещеры. И понял он, что это и есть Бекбулатка.

Встал он во весь рост – и ужаснулся Кровник его размерам

Заревел Бекбулатка так, что завибрировал воздух вокруг. Так – что полопались стекла в ближайших к нему старых шахтерских лампах. Так, что потухли, замигав от ужаса, огоньки.

Увидел он, что расступаются лунари. Расходятся волнами. Тыкают пальцами в человека, рискнувшего проникнуть сюда.

И пошел Бекбулатка к нему. Задрожала от шагов его пещера. Дрогнули и обманка-звездочка в груди, и колени, и в животе что-то.

Но не подал виду человек. Ноги его крепко стояли на земле.

Огромен был Бекбулатка – ледокол приближался к Кровнику, не меньше.

Ужасен был его облик – словно сбежавшее из комнаты страха, раздувшееся в кривом зеркале отражение ночного кошмара: акулья стозубая пасть и бивни, и глаза жабьи, и рога – все произрастало на его деформированной голове. Всему там было место.

Пузо, вздувшееся изнутри, словно проглотил он слониху беременную. Кулаки – ковши экскаваторные. Чешуя и шерсть, и кожа крокодилья.

Подошел он вплотную. Упер руки свои, похожие на мостовые краны, в бока.

– КТО ТАКОВ ТЫ??? – проревел Бекбулатка, и Кровник с изумлением обнаружил, что понимает его речь. Никогда до этого не слышал он и полслова человеческого из их мерзких пастей.

– Кузнец я! – закричал, задрав голову, Кровник. – Из кузни Прохора Иваныча! Биться с тобой буду!

– ХА!!! – выхаркнул Бекбулатка. – ДАВАЙ!!!

Сотни горящих глаз вокруг. И запах. Их запах. От одного его можно упасть и умереть на месте.

– ЦЕНУ ЗНАЕШЬ???

Кровник кивнул:

– Душа моя, бессмертная!!!

– ДА!!!

Бекбулатка качнулся вперед:

– ЧЕГО ХОЧЕШЬ???

– Женщину и ребенка, которых вы сегодня с собой утащили! Заберу их с собой!

– ХА-ХА-ХА!!!

Он смеется?

– ХА-ХА-ХА!!!

Да, он смеется.

– Че ты ржешь? – крикнул Кровник. – Где Маруся и Никитка?

Обернулся Бекбулатка. Посмотрел за спину. Расступились лунари еще раз. Разошлись в стороны.

Увидел Кровник девушку, и сердце защемило у него – такой красивой показалась она ему. И пусть бледна она была, отрешена и всклокочена – не мог он глаз от нее отвести. Сын ее, мальчик лет четырех, прижимался к ней всем телом, зажмурившись, но услышав голос человеческий – распахнул глаза свои большие и враз стал похож на отца своего. Игнат смотрел на Кровника – и все тут, только маленький.

– Маруся! – сказал Кровник. – Никитка! Игнат меня прислал! Заберу я вас с собой, обратно наверх! В город!

– Пошел ты, и Игнат твой, и город ваш, – сказала Маруся.

Кровник опустил клещи.

– Чего вылупился? – Маруся крепче обхватила сына. – По своей я здесь воле. Никто меня сюда силой не тащил.

Кровник стоял, открыв рот.

– Ууу, рожа бандитская! – презрительно сказала Маруся. – Ненавижу вас всех! Тошно мне от ваших морд тупых одинаковых! От того, что вы с людьми творите! Осмий ваш живодер, скотина, тварь! Все что ни придумает – вам в радость. И Игнат совсем с катушек съехал. Слушает все, что ему эта мразь шепчет.

– Нет больше Осмия, – сказал Кровник. – Убил его Игнат. Я ему помог.

– И слава богу! – выпалила Маруся. – Один бандюга другого кокнул! Чтоб вы все там друг друга перебили!

Кровник покачал головой.

– Не бандит я, – сказал он. – Я…

Осекся. Посмотрел на Бекбулатку. На красные глаза вокруг.

– Кузнец я. Игнат к нам пришел за помощью. Егор меня сюда отправил.

– Ну так иди обратно к своему Егору. Некого тут спасать. Хочешь, записку напишу? – голос ее звучал звонко, почти весело. Не смотреть на нее – кажется, рассмеется молодуха смешливая с секунды на секунду. А только и тени улыбки не было на ее бледном лице.

– Нет… – криво усмехнулся Кровник. – Никто меня отсюда просто так не отпустит…

Он посмотрел на громадину, возвышавшуюся над ним:

– Да, Бекбулатка?

– ДА!!!

Кровник перевел взгляд на Марусю.

– Душу я свою поставил на кон. Биться буду.

– Можешь так ее им отдать, без мордобоя. У них тут она целее будет.

– Что ты мелешь, глупая баба?! – Кровник нахмурился. – Что несешь, ты?! Замолчи лучше!

– А ты мне рот не затыкай! – закричала она, – Что ты о них знаешь? А? Загнали их сюда специально! Объявили врагами народа, поиздевались над ними, а потом сюда бросили, поближе к урановой руде! Заперли тут навечно!

– Ты видишь, что с ними творится??? – в голосе ее он услышал боль. – Дети их бедные уже несколько поколений уродами рождаются!

Кровник смотрел на нее. Он не знал, смеяться ему или плакать.

– А до этого они красавцами все писаными были! – воскликнул он. – До этого они цветочки собирали, а не людей на части рвали, да? Понятно!

Маруся смотрела на него, сжав губы.

– Ничего тебе не понятно, – покачала она головой. – Они мне братья и сестры. Им не нужны ни слава, ни злато, ни власть. Знаешь, что это за огонь в их глазах? Это огонь их Веры пылает в них. Они страшны снаружи, да. Но они – чисты внутри. Это неистовый огонь их Веры выжег все темное в их душах. Очистил их. Дал им силы жить дальше. Они победили смерть. Вырвались из ее цепких лап, разве нет?! Не это ли наша главная мечта?! Мечта всего человечества! Вернуть всех, кого она унесла! Не отдавать ей ни одного из нас! Не бояться этой старухи с косой! И они – не боятся, понимаешь? Они помогут создать новый мир. Мир – где все мы одна семья. Семья, которую больше не будет разделять барьер смерти. Разве воскресение из мертвых, разве бессмертие человека – это не основа христианской веры? Разве ты не помнишь того, кто приняв муки воскрес на третий день после смерти? Не помнишь? А они помнят! Потому что он пролил свою кровь и ради них тоже!..

Кровник обвел взглядом пещеру. Сотни горящих красных глаз.

– Они имеют право жить наверху, в своем подлунном мире, – сказала Маруся. – Они хотят пролить кровь тех, наверху – и пусть прольют ее всю до последней капли. Потому что ни в одной капле крови тех, кто наверху – ничего хорошего уже не осталось. И я помогу им. Или останусь тут с ними навсегда. Ибо здесь последний оплот Веры в чистом ее виде.

– Что ты мелешь? – спросил Кровник. – Они тебя что, укусили?

– Ничего тебе, кузнецу тупому, не понятно, – сказала она.

– Мама, – вдруг тихонечко сказал мальчик. – Я хочу к папе…

Кровник посмотрел на Никитку.

– Вот! – сказал Кровник. – Вот это мне понятно!

Он повернулся к Бекбулатке:

– Пацана, за мою душу! Идет?!

– Нет! – закричала Маруся.

– ДА!!! – проревел Бекбулатка, потрясая кулаками. – ДАВАЙ БИТЬСЯ!!! ДА!!!

Голос Маруси потонул в вое и клацанье зубов.

Влезли они на тот самый плоский камень посреди пещеры.

Черную стоячую воду, не отражающую ни свет, ни сводов, ни камня самого увидел Кровник за ним.

Безымянное озеро.

С разбегу кинулся он в него головой вперед, подняв облако брызг, не выпуская из рук Волчью Пасть.

В самом северном море у самого Северного полюса подо льдами – и то не такая вода.

Холодная? Студеная? Ледяная? Нет, все не то. Не про воду это из Безымянного озера.

Жидкий азот теплее – вот какая вода была в нем.

Жгла она, сосала тепло из его тела, крутила судорогами тело, впивалась тысячью иголок.

Распахнул он глаза под водой и увидел нелюдей вокруг себя – нырнули гурьбой они следом за ним. Окружили его под водой, плавали вокруг, разевая рты, медленно шевеля руками и ногами своими, как щупальцами, рассматривали его с ненавистью – страшные, похожие на вздувшихся от трупных газов утопленников. Словно парили они вместе с ним в невесомости над бездной.

Недолго ждать пришлось – закоченел он весь от ушей до пяток как ледышка, посинели губы его, и кожа стала холодной как мрамор. Выстыло все его тело напрочь, хоть гвозди ему под ногти суй – не почувствует ничего.

Вынырнул он из озера. Оставил Волчью Пасть на берегу.

Влез он на камень, стуча зубами и содрогаясь.

Поднял кулаки свои.

Стали они ходить по кругу, примериваясь. Молчали нелюди, глядя на них. Тишина мертвая стояла вокруг.

Ударил его первым Бекбулатка.

Не человек он был, и силища была в нем нечеловеческая – отлетел человек от того удара на сто саженей.

Да вскочил. Закричал яростно и бросился на громадину. Влетел обратно на камень, и сам Бекбулатку ударил.

Завопил Бекбулатка радостно – наконец-то боец ему достойный попался.

От второго его удара отлетел человек на пятьдесят саженей.

А от третьего – на ногах устоял. Покачнулся только.

Стали они кружить да ударами сыпать. Лупцевать друг друга что есть силы. Бить смертным боем.

И почувствовал человек, что согревается он. Что крепче становится от каждого удара. Все равно, что железа кусок, который в огне нагревают, закаляя, да молотами по нему бьют.

Стали мышцы его крепче стали – гудело от кулаков бекбулаткиных тело и только.

Понял он, что пришло время для главного удара.

Пришло время вспомнить все самое плохое и страшное. Все самое стыдное и жуткое.

Все обиды и горести, слезы и беды.

И хлынули они на него разом – долго ждать не пришлось. Словно нарыв лопнул старый. Полетели перед глазами как лента пулеметная, отравленными пулями в сердце его впиваясь.

Ужаснулся человек тому, что самое страшное не снаружи, а внутри него.

Не упыри эти вокруг, а то, что он носил в себе, от самого себя пряча.

Было что ему вспомнить – человеку, всю жизнь свою других жизни лишавшему и ничего кроме этого не умеющему. Посыпались на него пальцы отрубленные ноги оторванные ямы полные трупов хлоркой засыпанные люди на кол надетые люди с кишками выпущенными люди бензином облитые и живьем подожженные и голос детский поющий ему в след от которого

Закричал человек – отшатнулся сам от себя, – пена на губах его выступила.

Хлынуло все это черным гноем из сердца его прочь, да успел поймать он это, зажать в кулак свой железный. Размахнулся он и стукнул Бекбулатку со всей силы прямо между бивней его, между рогов и акульей пастью, прямо промеж жабьих его глаз. Вложил в удар всего себя без остатка.

Зашатался Бекбулатка. Подкосились слоновьи колени его.

Упал он, головой своей ужасной о камень стукнувшись. Треснул тот камень. Разломился на две части.

И увидел человек, как содрогнулась в тот же миг вся пещера. Зашатались стены древние, задвигались.

Вспучилось нутро земное. Вывернулось наружу.

Взвыли нелюди, в сотни глоток задрав бошки свои уродливые к небу своему каменному.

И последнее, что видел человек, прежде чем упасть замертво рядом с поверженным Бекбулаткой – лопнуло их каменное небо пополам и рухнуло вниз, полетело в тартарары, всех под собой погребая…

Он брел, спотыкаясь и падая, вставая и снова спотыкаясь…

Как он здесь оказался, в этих коридорах? В этих тоннелях с серыми стенами? Никак не мог вспомнить… открыл глаза – стены серые вокруг… рельсы… пошел по ним…

Никак не собраться с мыслями… нет их, потому что… голова пустая, совсем пустая… отбили ему голову… все из нее вылетело… а было там что когда?

Ничего не помнит… Ничего не чувствует… сил нет никаких… высосали из него всю его силу… а была она? Кажется, была… когда? Где? У него? Или еще у кого?..

Идет по рельсам. Заплетаются его ноги… как идет? Непонятно… ноги мои ноги… куда вы меня ведете…

Как его зовут? Что он тут делает?

Идет куда глаза глядят… куда они глядят? На рельсы… по ним нужно идти… а рельсы эти – то они есть, то нет их… растекаются куда-то… прячутся в стены и потолок…

Один он здесь… совсем один… потерянный… выдохнувшийся… поникший… закричать бы – сил нет… упадет сейчас и не встанет… нельзя… нельзя… надо идти… к воротам… там где-то есть ворота, к которым надо идти… в ту сторону идет? Или от них наоборот? Не знает… ничего не знает…

Ничего не слышит… ничего совсем… даже шагов своих… оглохший… контуженный… перегоревший… выбили из него дух…

Упал…

Лежал, открыв рот, хватая пустой безжизненный воздух… встал на карачки, пополз дальше…

Что это впереди?.. он уже видел это сегодня… кажется, это называется вагонетки… сегодня?

Дополз до них, прислонился спиной к пузатому боку… упала голова на грудь…

Прошептал еле слышно.

Что?

Имя?

Она прорастает прямо из воздуха.

Проступает из серого безмолвия в двух шагах от него.

Бесцветная трава, растущая сквозь, внутрь, наружу, извне, с запада на восток, с севера на юг – тело ее.

Глаза ее – ртуть.

– Ты???

– Я.

Он смотрел на нее, не шевелясь.

– Знаю, что ты звал не меня. Но ты пошел из-за меня и заблудился здесь, в чужих снах. Еле нашла тебя.

– Я сплю?

– Ты как бы спишь. Грезишь. Это полусон. Предместье снов. Почти сны.

Запах.

Запах, который не вызывает никаких ассоциаций, за которым не закрепляется ни один из известных цветов или образов…

– Чьи же это сны? Лунарей?

– Нет. Когда-то еще до них здесь под землей работали люди. И не только люди. Еще животные.

– Животные?

– Такие.

Он увидел маленькую мерцающую фигурку.

– Лошади?

– Да. Лошади. Они таскали за собой эти штуки, которые вагонетки. В них грузили руду, и лошади волокли их по рельсам. Они были слепыми, эти лошади. Они рождались прямо здесь, под землей, в шахте, и никогда не видели солнца. Их спускали сюда один раз, и потом они плодились и плодились, рожая слепых жеребят. А те рожали следующих. И следующих. И все они были слепыми. И видели свои слепые сны. Это было очень давно. Вокруг этого места летает один такой старый-старый, недосмотренный сон…

– А лунари? Они видят сны?

– Они видели сны. Их больше нет.

– Лунарей? Или их снов?

– Лунарей. И их снов.

– Мы можем попасть в их сны?

– Я могу.

– А я нет?

– Ты нет.

– Почему?

– Потому что это не совсем сон. В сон я бы могла тебя провести с собой. Они тоже хотят спать. Но, когда засыпают – это нельзя назвать сном. Это просто другая их полужизнь. Зеркальное отражение их… не знаю, как сказать… Они просто смотрят один на всех сон. Как будто живут все в одном невидимом никому кроме них городе.… Когда они не спят, они как бы смотрятся в это зеркало, и это одна их полужизнь… а когда засыпают – они просто проходят сквозь это зеркало и оказываются в этом своем Городе-Сне. Это другая их полужизнь… Там, как и в любом городе, тоже есть улицы и дома, и даже Мост. Этот Мост ведет в никуда. Никто из мертвоголовых не знает, куда он ведет. Никто из мертвоголовых никогда не ходил по нему. У них есть легенда о том, что однажды оттуда – с другой стороны – придет Некто и станет их Царем…

– У них есть легенды?

– У всех есть легенды.

– А про то, что лунари с Луны, это тоже их легенда?

– Я не знаю. У них было воспоминание. Одно на всех.

– Что в нем?

– В нем они смотрят на Землю с Луны.

– Это правда?

– У каждого своя, правда. Разве лунари считали себя неправыми?

– Лунари… Они погибли?

– Да.

– А женщина? Мальчик?

– Они тоже.

– А я?

– Ты нет. В тебе еще есть огонь.

– Огонь?

– Когда я смотрю на живого человека, то вижу в нем огонь. Когда я смотрю на гноеглазых, в них нет этого. Они пустые внутри.

– Холодные?

– Да.

– А в тебе есть этот огонь?

– Есть. Но во мне он не горит, а тлеет.

– Как это?

– Не могу объяснить. Не знаю как.

– Тебя учили этому в Лампе?

– Чему?

– Всему, что ты умеешь.

– А что я умею?

– Приходить во сны.

– Это я умела и без Лампы.

– Тебя там учили убивать?

– Почему ты так говоришь?

– Но ты ведь убила корову.

– Нет, я ее не убила.

– Я сам видел.

– Нет, я ее не убила.

– А как это называется?

– Я приснила ей.

– Что приснила?

– Приснила ей сон из той ее жизни, где она не была коровой.

– А кем она была?

– Не могу сказать. Я не поняла.

– Она умерла?

– Не знаю.

– А мне можешь приснить сон из моей прошлой жизни?

– Лучше не надо.

– Почему?

– Ты видел, что было с коровой?

– Со мной будет то же самое?

– Корова была первой, кому я приснила. Я никогда до этого не видела корову. Больше никому не хочу ничего снить.

– Ты приходишь в любой сон?

– Могу.

– Возьми меня с собой… Покажи мне.

– Что?

– Сон.

– Чей?

– Неважно.

И все исчезло – и коридор, и вагонетки, и она. И он сам. Он…

Он мяч.

Старый кожаный мяч.

И он спит.

Спит в пыльной кладовке.

Ему снится солнце в зените.

Плотно утоптанная прогретая земля.

Босые детские ноги, поддающие сильно в его упругий звонкий бок.

Пренебрежение к глупым самодовольным надувным шарам и…

Песок у реки и бесконечные полеты над натянутой между столбами сеткой: справа налево, слева направо, вверх-вниз… До того момента, пока всех не зовут ужинать, и Солнце – большой огненный недосягаемый Мяч – наконец-то валится в море и засыпает, едва коснувшись горизонта…

Солнце…

– Солнце… – прошептал он, – Я когда-нибудь увижу Солнце?

Ему хотелось умереть.

– Увидишь.

Солнце.

Этот небесный огонь, летящий через миллионы километров, через вакуум космоса. Принесший с собой жизнь на эту планету.

Нелюди боятся его.

Ничего так не боятся, как Солнца.

Они несут с собой смерть – а оно несет смерть им.

Смерть пополам с ультрафиолетом.

Падают и умирают.

Падают и дохнут в корчах. В мучениях…

Ничто на них больше так не действует. Ничто… Только оно…

В этом есть какой-то смысл? Или просто совпадение?..

Солнце… Солнышко…

– Сил нет… – прошептал он.

– Здесь нет. А там – есть. Солнце даст его тебе. Оно уже смотрит на тебя. Оно уже идет к тебе, чувствуешь?

– Нет… не чувствую… Почему ты не разговариваешь со мной там? Когда мы не спим?

– Я не умею.

– Но во сне же мы с тобой разговариваем.

– А там я не могу.

– Почему?

– Не знаю. Это, наверное, потому что я больна.

– Ты же говорила, что профессор не считал тебя больной.

– Да. Он так говорил. Это он меня заразил.

– Он тебя заразил? Чем заразил?

– Жизнью. Он так сказал.

Кровник почти воочию увидел, как кислорода вокруг него становится меньше с каждой секундой. Его самого становится меньше с каждой секундой.

Он чувствовал, что каждый его следующий вдох гораздо короче, чем выдох.

– Как я раньше не догадался. Точно. Ты одна из них. Вот почему они хотят тебя забрать.

– Я не хочу.

– Ты не хочешь?

– Чтобы ты так думал. Хочу, чтобы ты думал, что я одна из вас.

Он почувствовал, как загустел пустой и бесцветный воздух вокруг.

– Из вас.

Как он стал твердым. Превратился в кусок свинца.

Язык вывалился изо рта. Кровник захрипел, схватившись за грудь, за шею и

Закашлялся, сипя и втягивая воздух. Перевернулся набок.

Голова гудела. Шумела какими-то своими внутренними помехами.

Извне – громкость ноль. Ничего не слышал.

Слух возвращался медленно.

Он лежал на спине. Что-то больно давило в поясницу.

Ему казалось, что вместо кадыка ему запихнули в горло сухую поролоновую губку. ершик для чистки бутылок. Яичную скорлупу.

Нос забит, словно залит бетоном.

Он жадно хватал воздух ртом, огромными дозами отправляя его в легкие.

Голова кружилась. Во рту стоял сильный металлический привкус. Словно перепробовал языком сотни две севших батареек. Он приподнялся на локтях и попытался открыть глаза. Это удалось ему с третьей попытки: глаза были красными и сухими. Он заморгал. Потом, приоткрыл глаза-щелочки.

Он долго не мог понять, на что смотрит.

Сначала ему казалось, что это огромный парус, тлеющий в тех местах, где его пробили раскаленные вражеские ядра. Потом он сообразил, что вокруг ночь, что перед ним огромная дымящаяся там и сям гора, а он лежит среди валунов у ее подножия. Увидел мигающий огонек в небе. Всмотрелся: вертолет. Врубил мощный прожектор. Проплыл, медленно волоча по земле светящийся круг размером с Солнце.

Кровника ослепило. Потом он подумал, что у него галлюцинации. Наконец понял – это не гора возвышается над ним. Это он лежит на дне глубокой впадины. Ниже уровня земли. В одном из тех ужасных провалов в грунте. В этой дыре, похожей размерами на воронку от ядерного взрыва. Вертолет обшарил прожектором дно, склоны, исчез за далекой верхней кромкой. И сразу же появился снова чуть правее. Двинулся вдоль изогнутого верхнего края обратно, против часовой стрелки. Круглое дрожащее пятно света послушно следовало за ним, как привязанное.

Может быть из-за того что вокруг была ночь, но ему казалось, что в эту яму рухнул весь город – настолько огромной была она. Ему казалось, что далеко – в километрах от себя – он видит обломки панельных домов на ее пологих склонах. И вскоре выяснилось, что ему не кажется – он действительно видит обломки домов. Эти квадратные плиты с дырами окон и дверей. Он полежал с закрытыми глазами и осмотрелся: камни. Огромные валуны.

Когда слух вернулся к нему полностью, он стал различать далекое эхо моторов, работающих где-то наверху. Гул и лязг механизмов. Кровник различил густой черный дым, попавший в луч света. Услышал далекие хлопки выстрелов.

Он полежал какое-то время, собираясь с силами. Пошевелил руками и ногами, прислушиваясь к своему телу. Медленно поднялся на колени. Еще медленнее встал на ноги и выпрямился в полный рост.

Тельняшка – драная грязная тряпка. Он весь – драная грязная тряпка. Весь покрыт пылью. На ощупь уж точно. Почувствовал, как возвращается чувствительность его кожи. Кожи, цвет которой сейчас тоже не рассмотреть.

Он понял, что его начинает знобить.

«По дороге согреюсь» – подумал он и сделал первый шаг.

По дороге… Дорога… Дыра в земле, а идти все-таки в гору… Вверх…

Он наугад выбрал кусок склона, на котором не дымилось никаких обломков, и двинулся к его подножию, петляя среди валунов. Идти пришлось на ощупь. Валуны были размером с «КАМАЗ» каждый. На ощупь они были наждачкой, утыканной гвоздями.

Кровник передохнул минут пять и начал подъем.

Вопреки своим ожиданиям, согрелся он не сразу. Тело болело. Он попытался диагностировать, что именно он отбил, и что куда отдает, но быстро махнул на это рукой – болело все сразу. Снаружи и внутри. Суставы, мышцы, кости… Идет вроде – и пусть себе идет. Только голова кружится… И воздуха не хватает…

Каменные потрескавшиеся плиты устилали его путь наверх. Такая вот каменная дорога, вставшая дыбом… Базальт? Известняк? Дикий мрамор? Не все ли равно…

Очень скоро он понял, что передвигается на четырех конечностях, а вовсе не придерживается иногда руками…

Он делал привал каждые две-три минуты. Плюхался на задницу и сидел, посматривая вокруг сквозь пульсирующие круги перед глазами. Он ничего толком не видел. Просто, как только кругов становилось меньше, и дыхалка более-менее выравнивалась – вставал и снова медленно шел вверх.

Шел?.. Эти шаги и шагами-то назвать нельзя… Ползет, как улитка…

Ничего… ничего… Бывало и хуже…

Слышал стаю ворон. Слышал выстрелы – то ближе, то дальше. Вертолет показался еще несколько раз. Зависал где-то над дальним краем воронки, водил прожектором туда-сюда и снова исчезал.

Чем выше забирался Кровник, тем сильнее выгибалась чаша этой гигантской выемки.

Эта дыра, похожая на глубокую тарелку с остатками непросеянной гречки на дне. Он не мог точно оценить ее размеры, но кажется… кажется не меньше пары километров в диаметре… Чем выше он поднимался, тем больше город показывался из-за края воронки. Там – на дальнем от себя крае – он видел зарево пожарищ, высвечивающее верхушки крыш, остовы наполовину обрушившихся зданий, полукруглую границу провала. Провал. Судя по всему свежий, а не один из тех, что он когда-то рассматривал на снимках… Те вроде были поменьше… Или так всегда? Снаружи и изнутри такие вещи выглядят по-разному… Танк тоже разный… снаружи и изнутри…

Танки. Этот скрежет наверху очень похож на лязг их гусениц. Что-то еще?.. Выстрелы… стали громче…

Ветер стал доносить до него какие-то новые звуки. Скоро он понял, что это голоса. Человеческие голоса, кричащие что-то в громкоговорители.

Там явно не скучно…

Обратил внимание, что одна часть неба чуть посерела. Стало понятно, в какой стороне Восток.

Теперь он отдыхал дольше, чем двигался. Сидел минут по пять с трудом, заставляя себя подниматься и карабкаться вверх. Пальцы ободрал, смотреть на них страшно… на эти грязные, распухшие в суставах лохмотья… хорошо, что он не видит их сейчас в темноте…

Ничего… ничего… бывало и хуже…

Последние двадцать метров он преодолел ползком. Полежал на спине, дожидаясь, когда выровняется дыхание. Перевернулся на живот, встал и, сделав несколько шагов, выбрался, наконец, из этой «тарелки».

Он оказался наверху. В городе.

Так выглядел в немецкой военной кинохронике Сталинград. Так выглядел в советской Берлин.

Спрятавшись за бетонными блоками, он смотрел по сторонам и понимал, что не видит ни одного целого здания. Черный дым, обрывки которого он видел со дна провала, валил из полуобвалившегося большого строения. Языки пламени изредка вырывались из его окон и дверей. Никто не тушил этот пожар. Даже не собирался.

Пулеметная очередь где-то совсем рядом.

Он услышал приближающийся рык мощного мотора. Земля начала знакомо вибрировать. Неужели правда, танки?

Еще одна пулеметная очередь. Он вздрогнул – совсем рядом усиленный во много раз голос:

– Внимание! По людям с оружием в руках стреляем без предупреждения! Всем мирным жителям города Свободного идти с поднятыми руками в сторону водозаборной станции!

Кровник покачал головой.

– Даже так… – вполголоса самому себе.

Он увидел яркую вспышку где-то на соседней улице. Еще одну. Понял что это прожектор, укрепленный на машине. Машине на гусеничном ходу.

Пригнувшись, короткими перебежками двинулся на шум и свет. Замирая и осматриваясь. Обнюхивая свой маршрут.

Запах гари и висящей в воздухе пыли, которой не дают осесть. Запах копоти и израсходованных боеприпасов.

Он юркнул за осколок бетонного крыльца, посидел, переводя дух, и аккуратно выглянул из-за иссеченных осколками ступеней.

Он увидел громадный механизм, который, лязгая, сотрясая землю и воздух, сминая остатки деревьев и клумб, разворачивался посреди бывшего сквера.

Кровник несколько секунд пытался распознать, что за образец техники перед ним.

Поняв, выругался вполголоса удивленно – бульдозер. Огромный бульдозер, обшитый листами брони и утыканный пулеметами. Узкие смотровые щели. Луч мощного прожектора, укрепленного на его крыше, двинулся в сторону крыльца, за которым сидел Кровник.

Он еле успел спрятать голову. Мертвенно бледный свет залил все вокруг. Даже теней не осталось. Кровник скривился, закусил нижнюю губу, подтянул ноги и сжался в комок. Он хотел уменьшиться в размерах. Стать тараканом. Уползти в одну из щелей.

Луч сместился в сторону. Кровник увидел рухнувший кусок стены, внутренности соседнего здания, шкаф, лежащий на боку.

– Внимание! – проорал невидимый бульдозер громоподобно, – По людям с оружием в руках стреляем без предупреждения! Всем мирным жителям города Свободного идти с поднятыми руками в сторону водозаборной станции!

Дрожание земли, шум мотора и объявления отдалились на расстояние. Кровник подождал, считая про себя до шестидесяти. Только потом решился выглянуть еще раз.

Железный гусеничный слон удалялся по бывшей улице куда-то в бывший центр города.

Кровник услышал звуки короткой ожесточенной перестрелки и крики раненых. Совсем близко. Он быстро перебежал участок сквера и проник в один из подъездов соседнего дома. Хрустя битым стеклом, вбежал на лестничную клетку второго этажа и выглянул в окно. Из-за бетонного забора выбежало несколько человек с оружием в руках. Они почти добежали до крыльца, за которым только что сидел Кровник, когда вслед им из темноты кто-то начал стрелять короткими очередями. Кровник видел, как пуля снесла одному из них черепную коробку. Они попытались открыть ответный огонь, и это их погубило. Всех.

Кровник не стал дожидаться продолжения. Он быстро выбежал из здания через дыру в противоположной стене.

Он попытался сориентироваться по трубам заводов, которые выделялись на фоне горящего города. Но выглядели они совсем незнакомо. Может тогда он смотрел на них с другой точки в пространстве?

Кровник, стараясь держаться неосвещенных участков, прошел еще примерно метров триста.

Слышал, как где-то за домами проехали один за другим несколько тяжелых грузовиков.

Пробежал мимо трамвайной остановки в переулок. Перелез через забор. Еще через один.

Увидел свернутую набок водопроводную колонку. Вода била из-под асфальта ключом. Растекалась озером от бордюра до бордюра. Босая девушка, дрожа и пошатываясь, пыталась умыться, сидя на тротуаре, превратившемся в берег.

Выжженные перекисью волосы. Драные чулки в крупную клетку. Блестящая блузка.

– Снежана!

Она вскочила и бросилась бежать. Сорвалась с места, не раздумывая. Он побежал за ней.

– Снежана! Стой!

Она была без обуви. Он начал нагонять ее почти сразу.

– Снежана! Не бойся! Я хотел…

Она вдруг прыгнула в сторону, и он увидел в ее руке опасную бритву.

– Отвали!!! – завизжала она, кромсая воздух перед собой и отступая спиной к забору. – Порежу!!! Отвали урод!!!

Кровник понял, что она напугана до смерти.

Еще он понял, что она больше не может бежать.

– Снежана! Я просто хотел спросить о…

– Не Снежана я, придурок!!! – остро отточенный плоский клинок чертил ночной воздух в такт ее словам. – Замонали вы со своей Снежаной!!! На пистон к ней бежал?!

Вытянув бритву, она вдруг сделала быстрый агрессивный шажок в его сторону.

– Уууу! – протянула она и выпалила: – Козел! Все мы вам Снежаны!

– Дура, – сказал Кровник. – Мою дочь Кузьма Снежане сунул. Где эта овца тупая с моей дочерью?

– А, – сказала она. – Ты тот мудак, который Осмия кинуть хотел?

– За мудака легко ответить можно, – Кровник хрустнул кулаками. – Бритву твою тебе щас в жопу засуну, и голову твою дурную откручу. Знаешь, где моя дочь или Снежана – говори, и иди дальше в луже купайся. Нах ты мне не нужна, ясно?

Она смотрела на него с ненавистью.

– Ну?! – Кровник сделал шаг в ее сторону. Она взвизгнула:

– Не знаю я, где они! Как стрелять начали, мы с Кристиной и Губой в гараж побежали, к тачкам! А Снежанка в доме оставалась!

– Дочь моя с ней была?

Она кивнула:

– Снежанка как в спальню пошла, так и не выходила… Потом стрелять начали, и мы…

– Кто стрелять начал?

– Эти… – она дернула головой. – Не знаю как их…

– Как выглядят? – спросил Кровник.

– Как солдаты.

– Наши?

– Ваши…

Они смотрели друг на друга. Бритва в ее руке дрожала.

– Где дом Игната? – спросил Кровник.

– Там… – махнула она лезвием вдоль забора.

– Далеко?

Она отрицательно покачала головой:

– Минут десять…

Босые грязные ноги в дырявых колготках, сбитые коленки.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Не Снежана, – без тени улыбки произнесла она. – Могу идти?

– Есть куда?

– Могу идти? – упрямо повторила она.

Кровник кивнул. Она, стараясь не поворачиваться к нему спиной и хромая, сделала несколько шагов к забору и исчезла в дыре, которую Кровник раньше не замечал.

Он развернулся и пошел в обратную сторону.

– Стоять!

Кровник остановился.

– Руки держи так, чтоб я видел!!!

Кровник решил, что держит обе свои конечности именно так, как его попросили.

Луч фонарика светил ему в затылок.

– Дернется – стреляйте, казаки! – Кровник решил, что голос довольно необычного тембра.

Из-за его спины вышел невысокий худой человек в «городском» камуфляже с автоматом Калашникова в руках. Ствол направлен Кровнику в живот.

– Куда собрался? – спросил его человек. Кровник чуть не засмеялся: это был подросток лет тринадцати. Голос его был хриплым и оттого казался колючим.

– Водозаборка в другой стороне, – сообщил подросток. – Проводить?

Кровник услышал шаги и шевельнул ухом. В ту же секунду пацан щелкнул затвором:

– Не крутись!!!

Спустя несколько секунд Кровник увидел остальных: группа подростков в военной форме. Насчитал семерых. Морды в саже, все с оружием. Держат правильно. У одного снайперская винтовка с увеличенным магазином. Даже рация есть – на спине крупного щекастого крепыша. Кровник понял, что если он сейчас вырвет себе один из стволов, остальные успеют всадить в него по пуле.

Его быстро обыскали.

– Топай! – сказал шкет с черной повязкой на рукаве.

– Ты главный? – спросил Кровник.

– А ты щаз будешь мертвый, – сказал шкет и повторил, – топай!

Ткнули в спину стволом, повели его через раскуроченный трамвайный парк, мимо застывших на своих местах трамваев с выбитыми стеклами. Сквозь пролом в стене выбрались на площадь. Двинулись быстрым шагом по ее заросшему сорной травой краю, мимо безголового памятника.

Он слышал каждое их слово, но они почти не разговаривали.

Двигались в правильном порядке, грамотно конвоировали пленного.

Форма на них была российская, явно ушитая на несколько размеров меньше.

Идущий впереди поднял кулак. Остановились. Подождали. Двинулись дальше.

Кровник услышал шум, который обычно создают несколько десятков негромко разговаривающих людей. Он увидел большие распахнутые ворота, широкий бетонный двор какого-то завода. Военные грузовики с включенными фарами, стоявшие веером, отгораживали собой приличный участок территории. Он увидел местных жителей, идущих с поднятыми руками к небольшому КПП, сооруженному из двух бронетранспортеров. Вооруженные люди в военной форме обыскивали каждого и пропускали внутрь. Его вели прямиком к ним. Эти были взрослые. Кровник увидел знаки различия на их форме. Шкет с черной повязкой козырнул прапору танкисту.

– Седьмой квадрат почти весь прошли, товарищ прапорщик. Боестолкновение одно. Потерь с нашей стороны нет. Обнаружен один штатский. Принято решение отвести его на сортировку и продолжить прочесывание седьмого.

– Правильно, – сказал прапор, – Хвалю.

Он перевел взгляд на Кровника:

– Обыскали его?

– Так точно товарищ прапорщик! Оружия, документов нет.

– Кто такой? – спросил прапор, глядя Кровнику в глаза.

– Мы не спрашивали, – сказал шкет.

– Я его спрашиваю, казачок. Не тебя.

Шкет открыл рот. Захлопнул. Кивнул.

– Кто такой? – повторил прапор. Кровник был уверен, что свой тяжелый холодный «взгляд убийцы» танкист отрабатывал у зеркала часами.

– Инженер я, – сказал Кровник сипло. – С лесопилки… Дочь ищу… Потерялась… Она у меня глухонемая… У бабушки была, пока я на работе… Как стрелять стали, я сразу к…

– Понятно, – прапор ткнул большим пальцем за спину. – Там щас все расскажешь. Там есть человек, который тебя с удовольствием выслушает.

Прапор повернулся к малолеткам с оружием в руках:

– В седьмом квадрате через десять минут все сворачиваем. Прочешите-ка еще раз пляж за насосной станцией. Там лодки рыбацкие на берегу. Не дают они капитану Евстафьеву покоя…

Шкет кивнул. И отвернулся уходя.

– Миша! – прапор схватил его рукой за плечо. – Поосторожней.

– Так точно, поосторожней, – кивнул пацан.

Малолетки исчезли в темноте.

– Веди, – сказал прапор одному из своих бойцов. Тот поднял автомат и указал головой Кровнику направление движения.

– Руки выше! – рявкнул боец. – Двигай!

И Кровник вошел в высокие железные ворота, охраняемые двумя похожими на гигантских аллигаторов бронированными амфибиями.

Первое, что он увидел внутри – группа людей, стоящих на коленях. Человек тридцать. Все они держали руки на затылке и смотрели в стену. Спортивные костюмы, рыжие кожанки – бандиты. Грузовики светили своими яркими фарами им в спины. Парочка пулеметных расчетов держала всю компанию под прицелом.

За шеренгой солдат расположилась большая толпа местных. Вполголоса разговаривая, они нервно озирались по сторонам. Уставились враждебно на Кровника, когда его проводили мимо.

Его вели к заглушенному бульдозеру, где прямо под прожектором стояли трое: капитан в танкистском шлеме, бородач в красном вязаном «петухе» на голове и бритый под ноль человек который держал в руках (Кровник зажмурился и снова открыл глаза) черный кейс с двумя знакомыми царапинами на борту.

Капитан с интересом смотрел на приближающегося Кровника. Он даже оттопырил одно ухо своего пухлого шлема, чтобы лучше слышать.

– Стоять! – сказал боец Кровнику в спину. Тот послушно остановился.

– Не… Не наш… – поджав губы, покачал своим красным «петухом» бородач. – Такого не видел никогда…

Кровник различил белые буквы «abibos» на красном вязаном гребне.

– Я видел, – сказал человек с черным кейсом. Железные зубы блестели в его рту. Кровник узнал его с первого взгляда: Ворон. Он ухмылялся.

Капитан сдвинул свой шлем на затылок.

– Игнатовский? – спросил он, доставая сигареты.

– Нет, – покачал головой Ворон, глядя на Кровника. – Но Игната он, похоже, видел последним…

Кровник не шевелился.

– Давно видел? – спросил Ворон.

Кровник, помедлив, кивнул:

– Давно…

– Живой он был?

Кровник кивнул.

– Где? Покажешь?

Кровник пожал плечами:

– Это под землей было… в Кузне я его последний раз видел…

– Ты был за воротами? – спросил Ворон.

Они рассматривали друг друга.

– Был или нет?

– Был, – сказал Кровник.

Ворон сверкнул своими зубами.

– Тэтри! – крикнул он вдруг.

Бородач вздрогнул. Капитан поморщился.

Кровник услышал, как кто-то зашевелился совсем рядом, задышал, шумно втягивая воздух. Все повернули голову в сторону громадного бульдозерного ковша: шаркающие шаги, позвякивание, металлическое шуршание, еще какие-то звуки. Кто-то приближался сюда из темноты. Шел к ним, огибая эту бронированную двухэтажку на гусеничном ходу.

Бородач стащил с головы свой «петух» и сунул в него нос. Кровник почувствовал вонь дохлой рыбы, и тут же брови его поползли вверх: из-за ковша, громко сопя и бормоча что-то себе под нос, выплыло нечто похожее на мутировавшую и вывалянную в грязи новогоднюю елку.

Существо неопределенного возраста и пола в вывернутом мехом наружу козьем жупане. Каждый свободный клочок этого потерявшего первоначальный цвет свалявшегося меха был украшен металлическими пуговицами, пивными пробками, скрепками, кусочками фольги, вырезанными из консервных банок звездами. Похоже, тара из-под болгарского зеленого горошка «Глобус», пользовались у существа особой популярностью. Голова – клубок распустившейся шерсти. Седые спутанные космы торчат во все стороны из-под конусообразной мохнатой шапки. Не поймешь, где кончается мех, и начинаются волосы. И рыба. Слепые рыбьи головы, нанизанные на леску. Тройное рыбье ожерелье вокруг грязной шеи. И вонь. Ох и вонь…

– Тэтри! – сказал Ворон. – Посмотри его!

Существо тряхнуло головой. Задрало подбородок, принюхиваясь, повернуло лицо в сторону Кровника.

Кровник увидел раздувающиеся ноздри, ссохшийся беззубый рот с потрескавшимися губами. Болячка на болячке. Она? Он?

Оно. Вдруг зашипело, как большая кошка, и швырнуло в Кровника горсть мелких монет. Еле успел зажмуриться: монеты ударили в лоб, щеки, зацепили левое ухо, дождем посыпались вокруг.

– Айяаа и ойям! – услышал Кровник и приоткрыл один глаз: оно воздело обе руки к небу и вцепилось во что-то невидимое грязными пальцами.

– Мунай и ойам!!!

Миг – и в руках у него оказался круглый тускло блестящий металлический блин и нечто похожее на короткую толстую дубину.

«Махнула Василиса Премудрая левым рукавом…» – подумал Кровник.

– Ийяаа и ойам!!!

Большая мохнатая погремушка, воняющая разлагающейся селедкой, медленно двинулась вокруг Кровника. Звук, который сопровождал каждый его шаг, трудно было описать.

– Тынннн! – в свою круглую штуковину. Железо еще несколько секунд медленно гасило этот звук: ннннннн…

Бубен что ли?

Молчит. Идет, шаркая подошвами. Еле ноги волочет. Старуха? Старик?

– Тынннн! – в свой странный бубен.

Кровник следил за ним одними глазами, не поворачивая головы. Существо огибало его по неровному овалу. Голова его покачивалась, как у китайского болванчика, в такт шагам. То ли кивает, соглашаясь с чем-то внутри себя, то ли наоборот, не согласен…

– Тынннн!

Вдруг он понял, что «бубен» – это диск от древнего пулемета Дягтерева. Дисковый магазин на сорок семь патронов калибра 7.62×54 мм. С выцарапанными по окружности незнакомыми символами. Все равно что цифры на циферблате часов. Только не цифры это…

Оно зашло Кровнику за спину и остановилось. Кровник слышал его шумное дыхание за правым плечом. Видел, что Ворон, капитан, бородач, местные, стоящие за линией солдат, и сами солдаты – все смотрят в его сторону. Тянут шеи. Становятся на цыпочки. Щурятся, приоткрыв рот.

Что он там делает? Звук такой, словно сосет сырое яйцо и одновременно стрижет ногти.

У Кровника зачесалось между лопатками.

– Тынннн!

Двинулся дальше. Кровник выдохнул.

– Чистый, – сообщило существо невыразительным мужским голосом и пошло, не останавливаясь, к людям, стоящим за солдатским оцеплением. Люди насторожено замерли.

Значит все-таки он. Понятно.

– Шаман? – спросил Кровник.

Ворон снова блеснул полным железа ртом:

– Говорит, да.

Кровник кивнул. Он смотрел на кейс. Ворон тоже посмотрел на него.

– Чемоданчик? – спросил Ворон. – Чемоданчик, извини, отдать не могу. Он не мой. И не твой. Пока…

Ворон, улыбаясь, смотрел ему в глаза:

– А там позырим…

Кровник приподнял уголки губ, показывая, что оценил шутку.

– Свободен, рядовой, – бросил Ворон бойцу, все еще стоящему позади Кровника с автоматом наизготовку.

– Есть, – боец утопал в сторону КПП.

– Я дочь свою искал… – сказал Кровник. – Не видел ее? Она…

Ворон отрицательно покачал головой.

– Здесь постой пока, – сказал он.

– Я присяду? – спросил Кровник.

– Это можно, – кивнул Ворон. Он отвернулся к капитану и начал расспрашивать его о зачистке квадрата, прилегающего к проходной металлургического завода. Кровник осторожно присел на крепление бульдозерного ковша. Он прислонился затылком к одному из звеньев левой гусеницы.

Небо на востоке заметно посветлело. Он прикрыл глаза на несколько секунд. Ему хотелось спать, есть и сдохнуть. Он устал. Он очень устал.

Кровник глянул в сторону больших ворот, охраняемых пулеметозубыми рептилиями, и вскочил на ноги: солдаты вели небольшую группу людей. Большинство из них несли в руках узелки с пожитками. Одна из женщин вела за руку ребенка.

– Извините! – сказал Кровник, прерывая капитана на полуслове и приложив руку к левой стороне груди. – Извините…

Капитан недовольно поджал губы.

Кровник смотрел на Ворона.

– Что? – спросил тот.

Кровник повернулся и показал пальцем на девочку:

– Вон! Дочь моя. Вон в черном! Видишь? С телкой, с этой!

– Ну? – сказал Ворон. – Со Снежаной чтоль? Вижу.

Кровник приложил к груди обе руки:

– Брат! Можно она со мной будет, а? Пусть я ее возьму сюда? Можно?

Ворон кивнул:

– Иди, бери. Скажешь, майор Воронов приказал привести для допроса.

Кровник, хлопнув в ладоши, обменялся сам с собой крепким рукопожатием.

– Спасибо! – сказал он и пошел в сторону Снежаны, торчащей над головами местных, как каланча. Кровник успел сделать не больше пяти шагов, когда увидел боковым зрением быструю метнувшуюся тень и услышал звук, чем-то напоминающий трещотку гремучей змеи. Похожий на прошлогодний свихнувшийся стог сена, шаман летел прямо в толпу. Казалось, он собирается врезаться в людей мохнатой вонючей тарахтящей торпедой. Кровник, глядя на него, непроизвольно ускорил шаг.

Он видел, как напряглись смотрящие выпученными глазами солдаты.

– Оооой! – громко взвизгнула Снежана и зажмурилась.

Затормозил. Остановился как вкопанный. Вытянул руки перед собой, и людская стена отшатнулась от него. Колыхнулась волной.

Шаман задрожал и с усилием стал разводить свои руки в стороны, словно разгибал большую, видимую только ему подкову. Солдаты и стоящие за ними люди заворочались как пингвины и медленно стали расступаться в стороны. Он словно разрывал толпу надвое. Делил ее на две части. Его вибрирующая одежда издавала при этом звук совершенно неописуемый.

Кровник увидел девочку. Шаман, видимо, тоже высматривал именно ее.

Он зашипел. Замахал руками. Заорал дурным голосом. Стал плеваться и царапать воздух своими грязными когтями. Выхватил откуда-то из своей шубы булаву из конского волоса и замахнулся на стоящую перед ним.

– Эй! – крикнул подоспевший Кровник и схватил его за руку.

Он не ожидал такой прыти – шаман вывернулся как угорь и, ткнув его больно локтем в ребра, отскочил метра на три в сторону.

– Айш Айтан!!! Айш Айтан!!! – заверещал он, как полоумная баба. – Стреляй!!!

– Эй! – сказал Кровник, и у него похолодело внутри. Он увидел, как близстоящие солдаты сняли оружие с предохранителей и направили его на девочку.

– Стреляй!

– Отставить! – Кровник буквально впрыгнул в пространство, образовавшееся вокруг девочки.

– Куда стреляй! – закричал Кровник, оттирая ребенка за спину. – Стоп говорю! Это моя дочь!

– Стреляй! – завопил шаман еще громче и ткнул своей волосатой булавой прямо в Кровника. – Стреляй!!!

Он увидел стволы, направленные в его лицо.

– Я капитан спецгруппы «Альфа»! – громко прокричал Кровник, – Отставить я сказал! Это моя дочь!

– Заткнись! – услышал он, и увидел Ворона. Тот выглядел недовольным. – Не командуй тут, понял?

Ворон повернулся к шаману:

– Че такое?

Грязный дрожащий палец указывал на живот Кровника.

– Айш! – сквозь зубы. – Айтан! Стреляй!

– Он? – Ворон достал из-за пояса пистолет. – Или она?

– Стреляй, – упрямо повторил шаман.

Ворон смотрел на Кровника.

– Брат! – Кровник нащупал плечо девочки за спиной и слегка сжал его. – Ты же сам знаешь, что мы вместе с ней на самолете сегодня приле…

Ворон поднял пистолет и направил его Кровнику в лоб.

– Зат! Кнись! – сказал он зло. – Ты был у лунарей. А от лунарей еще никто не возвращался. Только лунари. Ясно? Стой и молчи, понял?! Твоим словам тут веры нет никакой. Так что…

Ворон положил палец на курок:

– Давай-ка ее сюда. Быстро, я сказал.

– Майор Воронов! – негромкий низкий голос. Негромкий, но заставивший всех военных в зоне видимости втянуть животы и расправить плечи. Ворон убрал палец со спускового крючка и обернулся.

Кровник увидел группу офицеров в бронежилетах. Один из них – высокий, с крупным подбородком – сверкал глазами из-под кустистых бровей.

– Что тут происходит? – спросил он.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – сказал Ворон.

– Здравия желаю, – кивнул генерал. – Ну?..

Ворон качнул головой в сторону злобно сопящей вонючей кучи, увешанной цацками.

– Тэтри нелюдь нашел…

Ткнул в Кровника:

– Этого дочь.

– А этот что? – спросил генерал. Он смотрел на Кровника.

– А этот, ясен пень, кричит «она не нелюдь», – пожал плечами Ворон.

– И где дочь?! – спросил генерал.

Кровник сделал шаг в сторону и взял девочку за руку.

– Вот она, товарищ генерал, – сказал он.

Генерал, склонив голову набок, осмотрел девочку с головы до ног.

– Она нелюдь? – спросил он Кровника.

– Нет, товарищ генерал, – ответил Кровник.

– Она не нелюдь, – сообщил генерал всем присутствующим.

– Но… – Ворон моргнул. Сказать, что он выглядел озадаченным – ничего не сказать.

– Он говорит, что его дочь не кровосос, – сказал генерал. – Значит так и есть.

– Вы ему верите??? – на лице Ворона отразилась целая гамма чувств.

– Я ему верю.

– Но почему?

Генерал сделал пару шагов и, взяв майора Воронова за плечо, рывком повернул его к себе.

– Потому что, – доверительно сказал он, – Этот человек не спасает нелюдей. Он уничтожает их. Даже если это дети. Его дети. Понятно?

Генерал глянул на кейс в руках своего подчиненного, развернулся и бросил сухо:

– К моей машине. Обоих. И сам туда топай.

– Ну, здравствуй.

– Здорово, Батя…

Они стояли у генеральского штабного «Урала», обшитого броней, и рассматривали друг друга.

– Генералом тебе идет, – сказал Кровник. – «Генерал Черный» звучит мощнее «гвардии подполковника».

Черный ухмыльнулся. Когда-то Кровник скучал по этой ухмылке.

– Психуешь? – спросил Черный.

– С чего бы?

– Солнце встанет – и капец твоему снеговику? Карета станет тыквой?

– Неа… – Кровник покачал головой. Он смотрел на девочку, стоящую рядом с ним:

– Она не снеговик.

– Позырим. – Черный повернулся к Ворону:

– Дай сюда.

Тот вложил в широкую генеральскую ладонь ручку чемоданчика.

– Открыли?

– Нет, – покачал головой Ворон и кивнул на Кровника. – Вон пусть он откроет. Он же его сюда припер.

– Ох ты! – генерал Черный сверкнул глазами из под своих бровей. – Так это ты тот странный мужчина, который чемодан этот притащил, и все тут разруливал?! Становится все интереснее…

Он протянул кейс Кровнику:

– А ну открой!

Солнце окрасило красным верхушки уцелевших заводских труб.

– Я не могу его открыть, – сказал Кровник. – Я везу его из пункта «А» в пункт «Б». Все.

– Задание?

Кровник кивнул.

– Что внутри, Костя? – спросил генерал.

– Не знаю.

– А я знаю, – сказал Черный.

– Вот ведь, – Кровник развел руками. – Все знают, что в этом чемодане! А я нет. Я не знаю…

Генерал засмеялся хрипло. Постучал по черному поцарапанному боку:

– Давай откроем? А?! Костян?

– Давай, – кивнул Кровник.

– Не против?

– Неа…

– Ну, поехали ко мне?

– Поехали, – согласился Кровник и ткнул пальцем в небо. – Ошибся твой вонючка, да?

Солнце.

Оно показало свой пылающий край из-за ближайших крыш. Залило собой весь этот двор, враз сделав смехотворными потуги мощных прожекторов и автомобильных фар. Генерал, Ворон, офицеры, шаман – все смотрели на девочку. А она смотрела на них.

– Понятно, – сказал Черный. – Вопросов больше нет.

Он повернулся к носатому полковнику, стоящему неподалеку:

– Давай дальше по плану. Казачков я забираю. Из местных покрепче, позлее сделай пару отрядов милиции. Все по-старому: кто с оружием в руках – того мочить на месте… Остальных в подвал. Обстановку докладывать каждый час.

– Есть товарищ генерал!

Черный повернулся к сержанту с рацией на спине:

– Вызови Егорова. Пусть подгонит сюда врачей с палатками и штук десять полевых кухонь… Усек?

– Так точно, товарищ генерал! – козырнул сержант.

– Давай в мою машину! – Черный хлопнул Кровника по плечу и полез по узкой лестнице в свой бронированный фургон с узкими форточками-бойницами. Кровник подхватил девочку под мышки и подсадил повыше. Полез сам. Остановился на верхней ступеньке и всмотрелся в новую партию людей, которую вели от ворот.

– Потерял кого?

Ворон. Смотрит снизу вверх. Кровник покачал головой:

– Нет…

– Ну так залазь, – Ворон сделал приглашающий жест и поставил ногу на первую ступеньку. – Я тоже с вами.

Они сорвались с места, взревев десятками моторов.

Поднимая клубы пыли, наполняя атмосферу запахом переработанного топлива, сотрясая воздух и землю – механизированное железное стадо двинулось из разрушенного города прочь. Петляя среди дымящихся развалин, машины выстраивались в колонну, вливались железными ручейками в бронированный поток. Кровник смотрел в узкое окно с пуленепробиваемым стеклом. Увидел грузовик, в который под присмотром старлея оперативно грузились щуплые фигуры подростков с оружием в руках. Лица серьезные, рты плотно сжаты.

– Что это у тебя за пионеры с волынами? – спросил Кровник. – Деловые колбасы такие… Бегают, во взрослых дядек пуляют… сам учил?

Черный, пошатываясь на ходу, подошел к соседнему окошку.

– Есть, кому учить, – сказал он. – У меня – лучшие кадры.

– Да… – Кровник рассматривал бронетехнику, которую обгонял мобильный штаб генерала. – Народу у тебя до хрена… дивизия у тебя что ли, Батя? Или две?

– Армия, – сказал Черный.

– О! – Кровник глянул на него. – Армия! В составе какого военного округа?

– Моя армия, – Черный легонько постучал себя по груди. – В составе моего военного округа.

– Не понял, – сказал Кровник.

– Все ты понял.

– Неа… – Кровник покачал головой. – Не понял. Хотя…

Он ткнул пальцем в толстое стекло: еще один грузовик, полный вооруженных подростков.

– Вот понял, что у тебя свой гитлерюгенд есть…

Генерал ухмыльнулся. Нет. Не по такой его ухмылке скучал когда-то Кровник.

– Это дети моих офицеров и сироты со всей республики. Воспитываются в строгости. Постигают закон божий и воинскую науку. Настоящие казаки растут…

– А… – кивнул Кровник, – Значит, офицеры твои, казаки твои, армия твоя… Республика тоже твоя?

Генерал кивнул:

– Правильно. А говоришь, ничего не понял. Все ты понял.

Колонна двигалась вдоль более-менее уцелевшего района города.

– И Свободный тоже в твоей республике?

– Теперь да, теперь мой, – кивнул генерал Черный. – Костью в горле стоял. Игнат как черт откуда-то выпрыгнул. Всех под себя подмял, всех на себя заставил работать… остальных закопали за околицей… Теперь все…

Кровник кивнул на Ворона.

– Твой стукачок?

Ворон сверкнул зубами.

– Ты тупое мясо, а я офицер контрразведки, – сказал он, лучезарно улыбаясь. – Разницу чувствуешь?

Кровник ощутил заметный толчок в подошвы – будто машина подпрыгнула на ухабе.

– Твою мать! – воскликнул он, ткнув пальцем в стекло.

Толстенная кирпичная труба, торчавшая до того за ближайшими крышами покачнулась и – медленно, словно до последнего раздумывая падать ей или нет – рухнула на закопченные ночным пожаром здания. В воздухе она развалилась на несколько частей. Облако пыли, похожее на чахоточный ядерный гриб, вспучилось на месте ее падения. Звук долетел до них с небольшой задержкой. Кровник ощутил еще один толчок. Как подзатыльник.

– Смотри! – Ворон привстал со своего места, задрав подбородок: прямо на их глазах под землю ушло полцеха и пара жилых строений. Осыпались, как карточные домики. Как детские поделки из кубиков. Ощутимо тряхнуло. Кровник пошатнулся. Генерал схватился за стенку.

– Ох ты, черт! – Кровник увидел свежую границу провала буквально метрах в ста от автомобиля.

Черный дернул углом рта:

– Только пульнули из полкового миномета пару раз – и два квартала осыпались… Теперь дальше сыпется… Пусть сыпется. Этот город обречен. Сейчас и всегда был.

– Ну конечно… – Кровник смотрел, как машины, петляя среди развалин, быстро меняют курс. – С таким-то названием, в этой стране…

Генерал смотрел на него, улыбаясь.

– Слушай сынок, – сказал он. – Не крути мне яйца, понял? А то все мое хорошее настроение сейчас враз закончится.

Кровник улыбнулся в ответ:

– Ты тот самый человек, которого вся наша бригада называла Батя? Я тебя не узнаю.

– После Приднестровья меня никто не узнает. После Приднестровья никто меня не называет «Батей». Никому такое в голову не придет. Даже мне самому. Но ты-то не в курсе. Тебя ведь с нами в Приднестровье не было… Поэтому прощаю…

– Прощаешь? – Кровник фыркнул. – Ну значит и я тебя прощаю.

– Да? – сказал Черный и покачал головой. – Вот спасибо…

Он обернулся и посмотрел на девочку:

– Эту свою дочку тоже на плавание отдал?

– Что значит «тоже»? – спросил Кровник.

– Ха-ха, – генерал покачал головой. – Вот у тебя психика, завидую…

Он рассматривал девочку:

– Музыку любит? Роки-моки, буги-вуги…

– Любит, – сказал Кровник. – Еще как. Не беспокойся.

Девочка и Черный рассматривали друг друга.

– Как же дяде Черному не беспокоиться? – сказал он, подмигнув ей. – Что я должен думать? Что я схожу с ума? Так я и так схожу с ума…

– Да, майор Воронов? – бросил он через плечо.

– Точняк, – кивнул Ворон. – Ежедневно. Как по расписанию.

– Это твоя дочь? – генерал посмотрел на Кровника. – Ты правда думаешь, что я в это поверю?

– Придется, – пожал плечами Кровник. – У меня задание.

Генерал больше не улыбался.

– Кто тебе его дал? Твое задание, а? В Москве что творится, знаешь?

– Нет.

– Знаешь.

– Ни хрена я не знаю. Вчера утром на аэродроме последний раз телик смотрел. Там вшивота какая-то демонстрацию устроила. А другая вшивота по шапкам ей настучала. Ничего серьезного…

– Сегодня днем там будет бойня. Будут стекла и морды бить. Если уже не начали… Потом стрелять начнут. Потом чего-нибудь захватят. Например, Останкино.

– Не выдумывай.

– Ну а что? Вокзалы и телеграф, что ли? Будет повеселее девяносто первого. Не видишь, что творится?

– А ты все видишь? – спросил Кровник. – Сидишь тут и все видишь?

Генерал плюхнулся на привинченную к полу кушетку.

– А ты не видишь? Слепой что ли?

Он махнул рукой:

– Хотя с кем я разговариваю… Тебе хоть в глаза плюй… У тебя приказ… У тебя задание…

Он еще раз махнул рукой.

– Какой же я тупой! – покачал головой Кровник. – Дааа…

– Да, – сказал генерал. – Ты тупой. Ты стоишь по колено в черной дыре – вы все всей страной там стоите, и вместо того, чтобы орать от ужаса – восторженно размахиваете флагами и песни поете. Вас засасывает туда все глубже, вместе с вашей памятью, с вашим прошлым и будущим – а вы еще больше радуетесь! Вы пляшете!

Генерал развел руками:

– У вас не то что будущего – у вас настоящего даже нет… И судя по тому, что происходит сейчас – и не будет никогда настоящего. Так и будете жить – в говне по колено. А вас будут кормить обещаниями о том, что скоро будет лучше, а когда-то было вообще хорошо.

– А ты, значит, отдельный? Ты с нами в этом говне по колено не стоишь, да? – спросил Кровник.

– Я в своей луже постою, – сказал генерал, – И больше ничьих приказов выполнять не собираюсь. Никаких заданий генерального штаба. Я из последней командировки по пояс в крови выбрел – всю Бессарабию в крови потопили, ясно?!

Генерал вдруг подскочил и повернулся к карте, висящей на стене.

– Кто??? – взревел он. – Я?!

Кровник вздрогнул.

– Я?!! – ткнул Черный себя в грудь. – Да!!! Я!!! А кто же??? Я потопил в крови! Размазал их там всех! Из-за чего? Из-за интересов своей страны?! Своего народа? Хер там! Из-за генеральских дач на берегу Днестра – вот из-за чего!!! Из-за их женушек, которые жопы свои толстые погреть приезжали в Молдову и дальше хотели приезжать – понял?! И я! Я!!! Я!!!

Генерал с такой силой стучал себя в грудную клетку, что Кровнику казалось, будто он собирается проломить ее:

– Я!!! Я оказался в итоге палачом! Карателем! Ссыкуны!.. Стрелять?! Молчат! Мы вас послали – решайте проблемы! Вы профессионал или кто?! Так я вам как профессионал говорю – ТУТ только стрелять! – Мне стрелять??? Молчат суки! А не стрелять – проебал! Суки, как же я ненавижу всю эту…

Генерал стукнул себя со всей силы кулаком в ладонь:

– На тебе генерал Черный! На!!! Каратель! Убийца! Сволочь! Иди со своей бригадой! Куда?

Генерал кивнул карте:

– На хер! Правильно Жорик! На хер! В тайгу! На свалку! Туда, куда мы выкидываем все как бы ненужное! А мы потом приедем, скажем, спасибо и…

Кровник, наморщив лоб, наблюдал, как Черный сложил пальцы правой руки в кукиш, плюнул на него и показал рации:

– Вот!

Он повернулся и продемонстрировал кукиш Кровнику:

– Вот!

– Понятно, – сказал Кровник и глянул на Ворона. Ворон безмятежно смотрел в окно.

– Всю Африку черножопую по этому сценарию на уши поставили, – сказал Черный. – Народ друг друга мочит. Вся Африка, да что Африка – полмира – одна большая гражданская война. Везде обкатали, могло сработать и у нас. Мля, рановато… рановато… еще б месяцок. Хоть пару недель… Вломили бы так, чтоб жопы затрещали у всех этих педерастов! Как бы вломили!

– Ну, ты псих, Батя… просто псих… ты воевать собрался? – спросил Кровник.

– Еще как, – кивнул Черный. – По полной программе. Чтоб пленных не брать. Чтоб стереть с лица земли. Чтоб насрать в могилы.

– В чьи?

– Хочешь, чтоб в твою?

– Ха-ха! Ты что меня пугаешь, Батя?!

– Тебя испугаешь.

– А пытался ведь, да? В Афгане-то, да? Совал в самое пекло. Или ты меня там не напугать, а реально угробить хотел?

– А ты сам как думаешь?

– Не знаю. Если б ты со мной рядом под пулями не бегал, то подумал бы, что второе.

– А то, что мне просто похую было – жить дальше или не жить – не приходило никогда в голову?

– А!.. – понятливо покивал Кровник. – Приятное с полезным?

– Ясно, – сказал Черный. – Не приходило…

Он смотрел в стену перед собой. Расшифровать выражение его лица не представлялось возможным.

Кровник кашлянул.

– Товарищ генерал, – сказал он. – Разрешите обратиться…

– Обратиться… – сказал генерал устало, приложив руку к левой стороне груди. – В кого?.. Во что ты собрался обратиться? Просто убиваешь меня ты…

Генерал прикрыл глаза и покачал головой:

– Просто убиваешь… со всех сторон…

– Слушай, Батя…

Черный скривился и, не размыкая глаз, приложил палец к губам:

– Чш!

Он сидел, зажмурившись, и покачивал головой в такт движению. Головы всех сидящих за большим штабным столом синхронно отзывались на маневры автомобиля.

Большие бронированные машины, утыканные крупнокалиберными пулеметами, миновав последний ряд домов, ехали вдоль городской окраины. Кровник увидел раскуроченную бензоколонку. Лежащий на боку, выгоревший дотла легковой автомобиль. Колонна, притормаживая, сворачивала с трассы на разбитую гусеницами грунтовку, ведущую прямо в лес. Мелькнул на секунду военный регулировщик со своими флажками. Генеральский броневик послушно свернул вместе со всеми.

Каждые несколько секунд шипела рация в углу. Слышался очередной неразборчивый бубнеж.

Кровник смотрел в окно. Он видел плотный туман, стелящийся по земле между деревьев. Потом почувствовал запах гари. Увидел языки пламени, вырывающиеся из… теперь он уже понял – из дыма. Торфяники? Уголь, залегающий близко к поверхности? Кровник слышал о таком. Видел впервые.

Земля горит. Горит под его ногами. Осыпается в провалы. Летит в тартарары.

– Как же она красиво поет, – сказал Генерал и открыл глаза.

Все смотрели на него.

– Кто? – спросил Кровник.

– Марина.

Автомобиль подпрыгнул на кочке.

– Марина, – повторил Кровник.

– Я увидел ее в новогоднюю ночь, – Черный сидел, глядя прямо перед собой. Он улыбался:

– В штабе дивизии был праздничный вечер… банкет… а она пела на концерте… перед банкетом… Там артисты выступали. И она там пела… Она была в бордовом платье. Я впервые понял, что хочу женщину так, что готов…

– Я слышал эту историю, – сказал Кровник.

– Нет, – покачал головой генерал. На его лице застыло странное выражение: то ли улыбка, то ли гримаса.

– Нет, – сказал он, – ты не слышал эту историю. Ты в ней участвовал.

Автомобиль подпрыгнул на кочке.

– Я знаю, чем там все закончилось, – сказал Кровник, – Можешь не продолжать.

– Марина…

– Послушай… – сказал Кровник. – Я прошу тебя…

– Она хочет…

– Замолчи! – прорычал Кровник, вскочив и потрясая сжатыми кулаками. Он ударился бедром о привинченную намертво столешницу. – Замолчи!

– Она хочет, чтобы ты винил себя, – спокойно сказал генерал. – Чтобы каждый раз, когда ты вспоминаешь то, что ты сделал – ты винил себя за это.

– Что ты… – хрипло сказал Кровник, – что ты мелешь…

Он выглядел так, будто прыгнет сейчас через стол и вцепится Черному в горло. Ударит в нос. Задушит. Убьет. Но Черный словно не замечал этого.

– Я не сплю уже пять лет, – сказал он. – Пять лет…

– Ты придурок, – задыхаясь, сказал Кровник. – Если ты еще раз упомянешь ее имя вслух, я тебя…

– Сначала была просто жуть, – генерал смотрел в никуда перед собой. – Первые пару месяцев. Ты пробовал не спать десять дней? А пятнадцать?.. Это…

Генерал покачал головой:

– Это просто бесконечная пытка. Я стал думать о самоубийстве очень быстро. Гораздо быстрее, чем сам ожидал.

– Сволочь, – сказал Кровник почти шепотом. – Сволочь…

– Сначала я начал курить, – невидяще глядя в окно, говорил генерал. – Смотрел по видику порнуху, дрочил и курил… Потом стал читать. Все книги подряд. Художественную литературу, понятное дело… Вместо снов перед моим внутренним взором представали герои и истории, с ними приключающиеся. С училища не мог себе позволить столько читать… А хотелось… Дорвался, одним словом… Достоевского три раза перечитал. А Спиллейна пачкой, оказывается, нельзя, пачкой не вставляет… да и вообще эти детективы американские…

Генерал сидел, прикрыв глаза.

– А потом стали приходить они, – сказал он. – Где-то на тридцатые сутки. Знаешь… как во сне… То есть нет ощущения, что… Первой вот, например, Зойка Ложкарева с нашего района… Мы с ней когда-то так любились, что аж кровать сломали… Смотрю как-то: сидит вечером за столом… Привет, говорю… Привет, говорит… Какими судьбами, говорю… То се, общаемся… Потом вспоминаю, что утонула Зойка в шестьдесят девятом, в речке Ворскле… Поплыла за кувшинками, там кувшинки красивые… И понимаю, что не сплю я… что не снится она мне…

Автомобиль тряхнуло.

– Даже сердце не екнуло, – сказал генерал. – А потом каждый день… Ходят, как на работу… Днем и ночью… Где сон? Где явь?..

Автомобиль еще раз тряхнуло, и вдруг затрясло так, будто он выкатился на крупную стиральную доску.

Кровник, не удержавшись на ногах, снова плюхнулся на привинченную к полу лавку. Ворон, зажавший кейс меж крепко сжатых коленей, схватился рукой за столешницу.

Генерал сидел, словно не замечая происходящего вокруг:

– И Марина. Как же я был рад ее увидеть. И как же мне было больно ее увидеть.

– Ты… – сказал Кровник, – ты…

Девочка внимательно смотрела прямо за его левое плечо.

– Нет, не я, – сказал генерал. – Ты. Только ты.

Кровник обернулся. Ожидая увидеть что угодно – обернулся.

Никого.

Автомобиль вдруг перестал подпрыгивать и покатился по более-менее ровной поверхности.

Они уставились друг на друга: вопли и истерический хохот откуда-то снаружи.

Встали со своих мест и подошли к окну.

Рядом с генеральской машиной, по широкому полю в одной с ними скорости – мчался БТР с сидящим прямо на его приплюснутой башне военным. Темные курчавые волосы его развевались на октябрьском ветру. Крупнокалиберный пулемет, торчащий меж его ног, был похож на стальной эрегированный член. Непонятно откуда взявшиеся темные тучи приближались к ним с севера, и они мчались прямо им навстречу. Вояка, сидящий на БТР, расставил руки так, словно собирался обнять надвигающуюся грозу.

– Ииихааа!!! – восторженно вопил он прямо в небо. – Ииииихххааааа!!!!

Кровник увидел молнии. Вспышки там и сям в свинцовом небе. Неожиданный столб белого пламени ударил совсем рядом. Кровник неосознанно пригнулся. Рация в углу громко кашлянула.

– БАХ! – оглушительно в ту же секунду.

Гром.

– Дынга-прапор совсем с катушек слетает, как проезжаем в этом месте! – сказал Ворон и, дернув щеколду, приоткрыл одну из узких форточек.

– БАХ!!! – Кровник аж подскочил: казалось, пламя вырвалось из земли и ударило в тучи.

– Дорогие радиослушатели!!!! – проорал прапорщик Дынга, потрясая кулаками. – По вашим многочисленным заявкам!!! Молдавское «диско»!!!

И они влетели в ледяные потоки, извергающиеся с небес. Это была не вода. Это был дождь пополам с градом.

Обрушился сверху. Крупный, как виноград – забарабанил по железу, отлетая как пули, рикошетя, разлетаясь во все стороны крупными хрустальными серьгами. Отскакивая от земли, от брони, от кудрявой бессарабской головы прапорщика Дынги, торчащей из приоткрытого люка.

Освещаемый вспышками и заглушаемый небесными залпами, он, хохоча, палил из пулемета прямо в небо. Прямо в грозу. Прямо в Громовержца. И тот отвечал взаимностью: молнии били вокруг каждые пару секунд.

Генерал Черный улыбаясь во весь рот, смотрел в узкое окно. Повернулся к Кровнику:

– Чувствуешь?! – прокричал он. – Мощь!!! Прет из-под земли, а?! Чуешь?!

Кровник и вправду чувствовал необъяснимый зуд во всем теле. Словно электричество бежало по его венам вместо крови.

– Разлом!!! Тектонический!!! – генерал выглядел восторженным. – Ох, и место!!! Такая энергия!!! Чуешь??? Просто ядерная бомба!!! Компасы с ума сходят!!! Так в небо херячит, что самолеты гроздьями сыпятся!!! Бермудский треугольник сосет!!! Вот где столицу ставить надо!!! А?!

Генерал хохотал. В смехе его гремел гром. В глазах его сверкали молнии. Пушечные залпы громыхали, слившись в непрерывную канонаду. Электрические разряды невероятной мощи рвали пространство сверху вниз, снизу вверх. Казалось, что молнии вырываются из-под колес, оставляя дымящиеся воронки. Горела белым огнем земля. Пылало белым пламенем небо.

Генерал смеялся.

И вдруг – все разом закончилось.

Словно кто-то нажал кнопку.

Щелк – и нет дождя. Нет града. Нет молний и грома. Нет атмосферных разрядов и помех в рации.

Щелк – и яркий солнечный луч разорвал большую черную тучу. Прожег ее насквозь. Проделал в ней дыру. Гроза рассеивалась прямо на глазах. Растворялась, оставляя в воздухе запах жженого озона.

Щелк – и в небе включили радугу. Огромную – никогда Кровник не видел такой радуги.

Разноцветное коромысло. Дуга. Ворота.

Разбрызгивая колесами сверкающие на солнце осколки хрупкого небесного льда, колонна мчалась прямо в них – в эти невесомые ворота.

И сразу за ними, сразу за радугой и краем этого ровного как стекло плато – еще одно грандиозное зрелище предстало перед их взорами.

Кровник увидел сотни военных шатров, устилающих пространство до самого горизонта. Он узрел стоящее на привале войско Чингисхана. Орду без конца и без края. Дым полковых костров. Крылатые значки римских легионов. Скрещенные копья кровожадных гуннов. Мокрых после дождя карфагенских боевых слонов. Железных птиц апокалипсиса, высматривающих добычу из поднебесья.

Он увидел танки, разворачивающиеся на большом укатанном полигоне, и вертолеты, заходящие на посадку.

Кровник увидел армию генерала Черного.

Сколько времени прошло? Час? Три? Десять?

Неизвестно.

День сейчас? Ночь?

Непонятно…

Они пьют.

Сидят и пьют спирт. Глушат его стаканами. Бухают по-черному, как по инструкции. Ничего сложного: наливай да пей.

– Пей! – говорит Черный, пододвигая стакан и завинчивая крышкой канистру, стоящую рядом с ним. И Кровник пьет. Хлопает залпом. Занюхивает рукавом. Смотрит с отвращением на вскрытую банку шпротов.

Когда-то (час? три? десять?), несколько часов назад он хотел есть. Он хотел искупаться и переодеться, он хотел… чего он еще хотел? Неважно. Сейчас он пьет. Пьет вместе с генералом.

Их трое в штабной палатке – Черный, Кровник и канистра.

– Пей!

Он хотел искупаться – и ему дали два ведра горячей воды, мыло, полотенца. Сунули комплект офицерской формы без знаков различия.

Ощущение, что это было вечность назад.

Вечность назад они ехали по узкому «проспекту» между рядами полковых палаток – впереди БТР с охраной, позади еще один… Кровник видел колонну, разбивающуюся на ручейки, паркующуюся под открытым небом в поле за палаточным городком. Не городком – городом.

Он видел десятки «Камазов» и «Уралов», крашеных в хаки, боевые машины пехоты, бронетранспортеры…

– Армия? – Кровник покачал головой. – Да здесь десять армий!

– Точняк, – кивнул Черный. – Почти попал. Одиннадцать. Одних только боеприпасов сорок две тысячи тонн…

Кровник видел зенитные установки, на гусеничном ходу выставленные, словно в музее под открытым небом, передвижные госпитали с красными крестами и где-то за ними – шеренгу самолетных хвостов с красными звездами. А за ними – передвижные радарные станции. Ряды пушек, минометов, гаубиц.

– Твою мать, – сказал Кровник. – Где ты все это набрал?

– Вынь морковку из ушей! – воскликнул генерал. – Я кому сейчас всю дорогу рассказывал?! Ты меня слушал вообще?!

Полевые кухни дымились тут и там. Кровник ощутил запах солдатской каши с тушенкой. Рот его наполнился слюной. Он судорожно сглотнул.

– Это весь зарубежный арсенал Советской Армии, – генерал смотрел в окошко. – Почти весь… то, что осталось после вывода наших войск из Германии, Чехословакии, Румынии, Польши… Наши бывшие друзья по Варшавскому Договору пнули нас под зад ногой вместе со всем нашим добром… Варшавского Договора больше нет, друзей нет, а добро есть… И оно все у меня… Понял? Ему же надо где-то храниться?

Кровник кивнул.

– Ну, вот и хранится тут. А я рядышком… Присматриваю, понял?

Генерал постучал пальцем по пуленепробиваемому стеклу:

– А самое главное – все эти люди. Их после вывода войск куда дели? Жилье им дали? Общежития? Их вывели и никуда не ввели… Их в чисто поле, в палатки вместе с семьями – вот куда. Вместе с детьми и женами. Нормально? Просто млять кусок брезента вместо крыши над головой. Даже дров не дали. Живи как хочешь… А лучше сдохни…

Генерал протер стекло рукавом:

– Я тебе говорю: суки в генштабе не ожидали от меня такой прыти… Я сам не ожидал… А это уже что-то да значит…

Он хрипло рассмеялся:

– Пока они себя орденами и погонами увешивали, бригаду мою на Дальний Восток из Приднестровья гнали. А я сюда заявился. Охраны тут взвод был. Начали уже, падлы, пулеметы с брони скручивать и игнатовским продавать… Я всех на губу, все под свою охрану. Объяснил, кто теперь тут хозяин. Игнатовские не поняли, приехали на разборку. Я с ними разговаривать не стал. Рота мотопехоты. Огонь на поражение. Разборок больше не было…

Броневик генерала свернул вслед за головным БТР. Кровник увидел невысокий лысый холм. Древний курган. Один из тех, в которых – судя по популярным телепередачам – кочевники хоронили воинов. Флагшток с красным знаменем на самой вершине. Палатка рядом с флагштоком.

– …Потом как-то утром дежурный докладывает: приближается колонна танков. Я своих по тревоге боевой поднимаю… Оказалось, расформированная танковая часть… технику пригнали списанную… Переночевали ночь с нами и остались… Потом инженеры военные завернули – понтонные переправы сдавать… Думали, их на металлолом тут порежут… Посмотрели и тоже остались… За ними еще одна часть попросилась, и еще одна… Артиллеристам – им что под Владикавказом в поле стоять, что здесь. Здесь веселее… А московским в штабе не до этого было. Пропустили они как-то этот момент. Когда опомнились – расстроились. Поздно. Поживиться нечем. Ничего здесь больше взять нельзя, продать нельзя… Здесь Военная Республика Генерала Черного. Дружить со мной хотят. Только я со ссыкунами не дружу. Недавно целой делегацией наведывались, все в лампасах, погоны золотые… Уговаривали…

– На что уговаривали? – спросил Кровник и увидел, что передний БТР замедляет ход. Следом за ним затормозил и автомобиль генерала.

– Не твоего ума дело, – улыбаясь, сообщил ему Черный и кивнул в сторону двери, – Двигай давай на выход. Приехали…

Кровник спустился по узкой лесенке, помог слезть девочке, осмотрелся по сторонам: они остановились у подножия холма, который он наблюдал ранее. Красное знамя слегка шевелилось на слабом ветру. Рядом с флагштоком держа оружие «на караул», стояло двое казачков.

– Здорово орлы! – громко Черный.

– Здравия желаем товарищ генерал! – звонко в ответ.

– Дежурный! – генерал довольно улыбался. – Ко мне!

Непонятно откуда взявшийся мальчишка в форме без погон возник перед Черным. Выпрыгнул, как черт из табакерки. Отдал честь.

– Дежурный по штабу рядовой Семенов, товарищ генерал!

– Вольно, – сказал генерал и, отодвинув Кровника в сторону, положил руку на плечо девочки:

– Возьми-ка ты эту даму, Семенов, и отведи в палатку к юным сестрам милосердия…

– Эммм… минуту! – сказал Кровник.

– Головой за нее отвечаешь, – продолжил генерал, не слушая его. – Девочка глухонемая, с уставом и внутренним распорядком не знакомая, наша гостья… Накормить, обогреть, спальное место выделить… все ясно, рядовой Семенов?

– Так точно товарищ генерал!

– Выполнять…

– Минутку!.. – повторил Кровник и взял девочку за руку. – Куда это? Она со мной будет.

– Нет, – покачал головой генерал Черный. – Ей с тобой нельзя.

– Почему это?

– Потому что ты сейчас в баню с голыми мужиками купаться пойдешь, а потом бухать…

– С какими мужиками? – спросил Кровник.

– Со мной, бестолочь, – сказал генерал Черный и протянул руку к Ворону. – Дай сюда чемодан!

Сколько времени прошло?

Неизвестно.

Невозможно вспомнить.

Он помнил дощатую, пахнущую прелым деревом душевую кабинку. Как жег его кожу воздух после того, как он окатил себя ведром кипятка. Слышал, как шлепаются на доски под его босыми ногами крупные капли.

Он, боясь, что выскользнет, осторожно – пальцами обеих рук – взял новенький брусок солдатского серого мыла. Приложил его к носу и понюхал. Мыло пахло мылом. Кожа покрывалась пупырышками со скоростью сто в секунду. Холод начал пощипывать уши. Второе ведро парило рядом с пустым первым. Кровник медленно мылился, слушая людские голоса и шум моторов за стенкой из толстой фанеры. Раздул щеки, зажмурился и вылил на себя оставшуюся воду. Вытерся несколькими армейскими вафельными полотенцами.

Генерал ждал его снаружи.

– Ну как? – спросил он.

– Во! – Кровник показал ему большой палец. – А ты чего? Передумал?

– Я не… – сказал генерал. – Я-то чистый…

Они двинулись вверх по склону кургана и очень скоро достигли генеральской палатки, стоящей на самой вершине. Кровник услышал истерический поросячий визг и, обернувшись, увидел, как два крепыша-сержанта сбили с ног крупную свинью, стоящую в небольшом загончике под маскировочной сеткой. Они крепко схватили животное за копыта, удерживая его на спине. Большой человек, раздетый по пояс, весь покрытый черным курчавым волосом, перестал точить штык о большой камень, торчащий прямо из земли. Он даже не перепрыгнул – переступил забор и, почти не целясь, с ходу всадил штык свинье в сердце. Кровник поморщился: визг достиг ультразвука и тут же превратился в предсмертный хрип. Он увидел, как штык, окрашенный кровью, с чавкающим звуком извлекли из подергивающегося тела. Подставили трехлитровую банку под дымящуюся струю крови, хлынувшую из раны.

Кровник отвернулся.

В палатке им навстречу рванулся человек в лейтенантских погонах. Козырнул, принял из рук генерала кейс.

– Держи. Отнесешь Ивану. Пусть откроет.

– Так точно, товарищ генерал!

Черный наклонился и заглянул лейтенанту в глаза:

– Пусть осторожно откроет, я имею ввиду.

– Так точно, товарищ генерал, осторожно!

Они сели за стол, застеленный большой картой. Кровник рассмотрел круги от стаканов и тарелок, сигаретные ожоги, следы от чернил и карандашей. Карта была странной. Скорее даже не географической. И уж никак не политической – он не видел на ней деления на страны и континенты, не видел рек и лесов. Он видел здоровенный кусок неопознанной суши с изломанной линией… видимо, берега? Можно только догадываться. Ибо никаких обозначений, указывающих на наличие водоемов, тоже не было. Он видел какую-то странную разметку и очень специфическую систему координат. И цвета на этой карте – они тоже были не совсем стандартными. Кровник увидел темно-сиреневую, почти прямую линию, идущую наискосок от одного угла стола к другому. Словно размашистый мазок малярной кистью. Генерал сидел напротив Кровника. Прямо через стол.

Человек в лейтенантских погонах выпорхнул с кейсом из палатки и тут же влетел обратно, неся на вытянутых руках раскаленную сковороду. Он бухнул ее – пышущую жаром и стреляющую жиром – прямо посередине, на специальную круглую дощечку.

Появились столовые приборы, две тарелки, два стакана, ломти хлеба, соль.

Кровник смотрел в шипящее месиво на сковороде.

– Кровь! – генерал, довольно щурясь, понюхал воздух. – Жареная! Свежак!

– Я не хочу, есть, – сказал Кровник и зевнул. – Я хочу спать.

Черный смотрел на него глазами, полными лопнувших капилляров. Зрачки расширены до немыслимых размеров.

– Ты издеваешься? – спросил он.

Он достал из-под стола канистру, отвинтил крышку, плеснул в стакан и придвинул его Кровнику:

– Пей!

Кровник уверенно взялся за граненую емкость, словно за руль любимого велосипеда.

– А ты? – спросил он генерала.

Черный наполнил свой.

– Знаешь, что такое мелатонин? – спросил он.

Кровник отрицательно покачал головой.

– Нет… А что это?

– Это такой фермент, – сказал Черный. – Его вырабатывает наш головной мозг. Это мелатонин расслабляет и усыпляет наш организм. И знаешь, самое забавное – человеческий мозг вырабатывает его исключительно в темноте. Поэтому полноценный сон возможен только ночью…

– За мелатонин, – сказал Черный и приподнял свой стакан.

Кровник коротко выдохнул под ноги и опрокинул в себя первые сто пятьдесят.

Спирт был чист и не нес в себе никакого настроения. За это Кровник всегда уважал эту жидкость. Спирт был порождением тупой химической реакции. Он не нежился на солнце в виноградниках, не зрел в бочках из под хереса, не проходил дистилляцию в перегонных кубах пополам с водой из торфяных болот. Он не обретал ни цвета, ни запаха, ни выдержки. Он был тупой честной химией. Сывороткой правды.

Упал в желудок, как раскаленная гиря. Пошел теплом в ноги, вверх, в спину.

У Кровника прояснилось в голове. Четче стали цвета вокруг. Даже слышать стал лучше. Он схватил вилку и отправил в рот кусок жареной крови.

– Так на что тебя тут уговаривать приезжали? – спросил он, дожевав. – Эти толстомордые из генштаба?

– Они меня не уговаривать, а отговаривать приезжали. Разницу чувствуешь?

Кровник отрицательно покачал головой.

– Сегодня-завтра, все рухнет, – Черный постучал указательным пальцем по столу. – Не только этот вонючий Свободный – вообще все. Потому что сейчас всех напугают гражданской войной, и эти «все» обосрутся! И не будет никакой войны. Вот и эти жопы в погонах тоже обосрались. А сначала глазами сверкали, в грудь себя били. Не будет… К сожалению, не будет! Будет самая крупная коммерческая сделка века. А то и тысячелетия… И толстожопые о ней узнали, и тоже хотят урвать свое. И будет в итоге всем этим миром править нелюдь.

– Нелюдь, – сказал Кровник.

– Каждый раз, когда ты смотришь на кровососа – ты видишь его. Того, кто будет твоим хозяином совсем скоро. И когда ты убиваешь кровососа – то убиваешь именно его. Но кровосос – он не один. К сожалению. Он множество, понимаешь? Они отсутствуют как индивидуальности. Они – коллективное сознание. Народ. Империя. Она, эта Империя – в каждом из них. Они все несут в себе эту свою невидимую империю. Они переполнены ею до краев. Все вместе и каждый в отдельности. Несут свою никому не видимую страну. Свою невидимую столицу… Укусят – плюс один. Вдвоем укусят – плюс два. И так далее. Расширяют свои владения. Бред? Чушь? Не бред и не чушь. Несуществующее государство поработит все остальные государства на этой планете. Те, кто вылез из могил – купят с потрохами весь мир… Не сегодня, так завтра… Они уже его почти купили…

– Слушай… – Кровник потер лицо руками, – я тебя прошу: хватит мне по ушам ездить. Хватит мне впаривать всю эту двусмысленную херню. Я ни хера не понимаю, о чем ты. Я очень устал. У меня мозг уже просто не воспринимает НЕ прямую информацию. О чем ты вообще? А? Говори как есть или заткнись.

– А вот это интересная мысль: о чем это я? – Черный покрутил вилку и отложил в сторону. – Я о том, что только дурак верит, что Россией управляет Ельцин, Америкой Клинтон, что странами вообще управляют президенты и парламенты. Любой здравомыслящий человек понимает, что есть кто-то за ними. Кто-то над ними. Мировое что ли правительство тайное… не знаю, как их еще назвать… Так вот, этому тайному мировому правительству все равно где размещаться. Хоть Англия, хоть Америка, хоть Африка – все равно. Так вот – нелюдям тоже все равно где. А лучше – чтоб везде. Они – новое мировое правительство. Не сегодня так завтра. Не завтра, так послезавтра уж точно. Сначала их было мало, и знали о них единицы. Это была секретная информация для посвященных. Но после того, как они сбежали из той первой лаборатории – их стало больше. А чтобы уничтожать их – нужно было включать в эту операцию все больше людей. Все больше народу давали подписку о неразглашении, а значит, где-то это разглашение состоялось. Однажды шептаться начали на кухнях, потом по подворотням. Страшилки всякие появились, про баронов и…

– Ох… – сказал Кровник. – А покороче?

– Покороче? – Генерал кивнул. – Это для наших больных на голову некрофилов из Кремля оживлять трупы было делом нормальным. Сталин, Ленин, все эти мерзкие гондоны вокруг них – они хотели жить вечно, и их ничто не могло остановить в их попытках. Для людей с той стороны, с Запада – нелюди были очередным доказательством нечеловеческой сущности всего этого нашего… всей этой нашей херни… Коммунизма… ну и так далее… Нелюди – это ж апофеоз коммунистической заразы.

– Апофеоз… – покачал головой Кровник. – Ну-ну…

Генерал дернул щекой:

– Была как-то версия, что Железный занавес, Берлинскую стену и все остальное выстроили только затем, чтобы не допустить расползания нелюдей за пределы СССР. Доля правды в этом есть. Процентов девяносто девять с половиной. А внутри страны? Разве могло это мудачье открыто заявить: мол, граждане! Соблюдайте спокойствие! Ожившие мертвецы по ночам ходят по улицам и пьют вашу кровь! Но мы их скоро всех переловим и уничтожим! Нет… никто так не стал бы говорить… Просто устроили тотальную бойню, борьбу с какими-то надуманными Врагами Народа… и настоящим Врагам Народа это было на руку… им нельзя было светиться. Они шифровались, и очень грамотно. Они вообще все грамотно сделали. Стали частью городских сказок-рассказок. И к концу семидесятых американская резидентура уже стала догадываться кое о чем, стала какие-то обрывочные сведения передавать своим… этим… как их…

– Мля… – сказал Кровник. – Ну и что?

– Ну и однажды на контакт с агентурой ЦРУ вышли некие господа и стали говорить об особом пути России. Об особом пути России за последние сто лет говорили многие. Но эти были настолько убедительны, что через время в Москве появились другие агенты. Агенты того самого тайного мирового правительства. Они тоже встретились с этими господами.

– Млять… – сказал Кровник. – Некие господа… кровососы что ли?

– Да, – Черный кивнул. – Бароны.

– Бароны… – Кровник смотрел на канистру со спиртом. – Ну и?

Полог откинулся.

– Можно, товарищ генерал? – густой мужской бас снаружи.

– Входи! – кивнул Черный.

В палатку вошел толстяк в спортивном костюме. От него пахло только что выкуренной сигаретой.

Кровник перестал жевать: в руках у толстяка был кейс.

– Уже? – спросил генерал, вытирая руки о грудь. – Получилось?

– Нет, – сказал толстяк и поставил чемоданчик на стол.

– Иван, ты меня удивляешь, – генерал удивленным не выглядел. – Ты же тот человек, который открывает все что закрыто, так?

– Ебстественно, – сказал Иван.

– А этот чемодан не знаешь, как открыть?

– Понятия не имею.

– Почему?

– Наверное, просто потому, что я не знаю, как его открыть.

– То есть, его невозможно открыть?

– Может быть и так.

Генерал вдруг улыбнулся и поднял правую руку:

– Привет! – сказал он.

Кровник обернулся: никого.

Толстяк даже не шелохнулся.

– Я могу идти? – спросил он.

– Иди, – генерал отвинтил крышку на канистре. – Свободен…

Он повернулся к Кровнику:

– Пей!

В палатке юных сестер милосердия тихо и чисто.

Все девочки на занятиях.

Дежурная Сонечка Парфенова с ярко-красной повязкой на рукаве прошлась по рядам между кроватями. Подмела пол. Аккуратно протерла пыль на иконостасе в углу. Перекрестилась.

Настрогала топором лучинок с большого полена, разожгла самовар. Приготовила небольшой бумажный пакет с сушеным шиповником. Присела с книжкой у стола, раскрыла завернутый в старую газету томик Пушкина: «Капитанская дочка». Успела прочесть пару абзацев и услышала шаги. Сонечка, отложив книгу, встала. Вошли двое: Саша Семенов и незнакомая девочка в мешковатой одежде не по размеру.

– Здравствуй Соня, – сказал Саша. – Товарищ генерал приказал к вам определить. Спальное место выделить.

Сонечка кивнула, улыбнулась новенькой:

– Здравствуй. Я Соня. А тебя как зовут?

– Она глухонемая, – Саша переминался с ноги на ногу. – Так товарищ генерал сказал…

Соня поманила девочку за собой, усадила на свободную кровать рядом со своей. Подумав пару секунд, протянула собственную любимую куклу Катю. Гостья осмотрела куклу, но в руки не взяла. Соня оставила Катю на подушке. Заметила, что Саша все еще топчется у входа.

– Рядовой Семенов, чаю будете? – спросила Соня, улыбаясь уголками губ.

– Сладкий? – Саша осторожно выглянул из палатки наружу, нырнул обратно и кивнул. – Буду.

Они присели за стол. Граненые стаканы с кипятком жгли пальцы.

– Хороший чай, – вежливо сказал Саша.

– Да, – кивнула Соня. – Из самовара всегда вкуснее…

Она сидела, прямая как палка. Он не знал, куда девать руки.

Предложили чаю новенькой – никак не отреагировала. Не шевелясь, глядела на них со своего места.

– А что вы сейчас изучаете? – спросил Саша.

– На той неделе закрытые переломы повторяли, а сейчас огнестрелка… а вы?

– Мы уже все изучили, – важно сказал Саша. – Наш взвод из «учебки» скоро переводят… будут в казаки принимать. Будем в боевых действиях участвовать. Сегодня вон в Свободном Борьки Иванова подразделение в трех боестолкновениях участвовало. Их теперь в любой момент по боевой тревоге поднять могут.

– И тебе хочется?

– Конечно, – кивнул Саша. – А тебе нет?

Соня покачала головой:

– Нет. Не хочется. Я крови боюсь.

Саша поставил свой стакан на стол:

– А зачем на сестру учишься?

– А на кого тут еще учиться?

Саша подумал:

– На снайпера.

– Спасибо, – сказала Соня, – не надо… Лучше пока сестрой милосердия…

– А кем ты хочешь быть?

– Музыкантом… – Соня смотрела в скатерть. – Как мама… Была…

Саша отодвинул свой стакан и встал.

– Спасибо за чай, – сказал он. – Мне бежать нужно… Я дежурный сегодня в штабе…

– Я знаю, – Соня тоже встала со стула. Саша нацепил головной убор и приложил руку к козырьку:

– Честь имею!

Соня присела в реверансе:

– До свидания, господин офицер.

Они захихикали.

– Пока! – бросил Саша и вышел из палатки. Сунул голову обратно:

– В субботу на дискотеку пойдешь?

– Ну не знаю… – сказала Соня и покраснела.

– Я пойду, приходи!

– Ну не знаю… – Соня покраснела еще сильнее.

– Ладно! – Саша махнул рукой. – Пока!

– Пока, – сказала Соня.

Саша исчез. Она быстро глянула в сторону новенькой: сидит, как и сидела, в той же позе. Смотрит.

Соня достала из своей тумбочки, из укромного местечка большую шоколадную конфету. На ярко-голубой обертке был изображен мужчина в старинной одежде и написано «Гулливер».

Подошла к новенькой и уселась на ее кровати. Они какое-то время рассматривали друг друга. Соня развернула конфету.

– Будешь? – спросила она и показала «гулливерку» девочке. Та молчала. Смотрела на конфету с тем же выражением, с каким только что смотрела на хозяйку этой самой конфеты.

Соня откусила большой кусок, с удовольствием слушая восхитительный хруст тонких вафель. Полный рот шоколада. Сонечка погладила себя по животу и покачала головой, закатывая глаза. Она всем своим видом пыталась продемонстрировать как же ей вкусно.

Еще раз протянула «гулливерку» сидящей напротив.

«Как ей удается так долго не моргать?» – подумала она.

Гостья сделала движение. Соня улыбнулась.

– Бери! – сказала она с набитым ртом. – Вкусно!

Девочка протянула руку и взяла надкушенный шоколадный прямоугольничек. Осмотрела следы Сониных зубов. Откусила маленький кусочек. Стала жевать.

Звонкий девичий смех и топот бегущих ног совсем рядом. Соня быстро встала и поправила повязку.

В палатку, хихикая и громко разговаривая на ходу, не вбежал – влетел «второй особый взвод юных сестер милосердия».

– Привет, Сонька!

– Привет!..

– Чай горячий, класс!

– Сонька, мы сегодня раненого зашивали с местной анестезией!..

– Ой! А кто это?

– Ой, привет!

– Это новенькая! – громко сообщила всем Соня. – Товарищ генерал приказал выделить спальное место. Она глухонемая.

Все сгрудились вокруг сидящей на кровати. Десять девчонок в военной форме. Старшей тринадцать, младшей девять.

– А как ее зовут?

– Не знаю… она не разговаривает.

– А читать-писать умеет?

– Не знаю. Молчит.

Быстро нацарапали карандашом на клочке бумаги: «привет, как тебя зовут?». Девочка, не обращая ни на кого внимания, ела конфету.

– Ой, какие у нее ногти страшныееее…. – шепотом сказала Маринка Внукова, стоявшая позади всех.

– Представь себе Бессмертие, – глаза генерала Черного блестели от спирта. – Бессмертие как понятие. Что это?

Кровник пожал плечами.

– Это Бесконечность. Бессмертие – это когда Некто может существовать Вечно. А Вечность – это нечто, не имеющее конечной точки, не имеющее финала…

– Ну, типа представил… – вздохнул Кровник.

– А теперь Нелюди. У них нет ничего. Только Вечность. Только это самое Бессмертие. И представляешь – однажды они предлагают его как товар. Бессмертие как товар. Смешно? А разве ты отказался бы жить вечно? То-то и оно. Но к тебе никто не пришел и не предложил…

– Неа… – сказал Кровник, – никто не приходил…

– И ко мне тоже. Такие, как мы, им не нужны. Вернее, нужны, но совсем для других целей. Они знали, кому предлагать. Поняли безошибочно. Есть те, кто не отказался. Вернее – ни один из тех, кому они предложили, не отказался. Из тех, что сидят в огромных особняках, за высокими заборами. Кто нахапал и боится потерять теперь все это. Боится, что все эти их заводы, фабрики, рыболовные флотилии, авиакомпании, нефтяные вышки – все это исчезнет. Все эти их бабки, бриллианты, машины и любовницы. Все это ничего не значит там, куда они уйдут от своих высушенных диетами жен и жирных детей – уйдут босыми и голыми, как и любой бомж. Ооо! Как же они боятся истлеть в прах и стать удобрением! Как же они хотят жить в этой роскоши вечно, как египетские фараоны, которые забирали с собой на тот свет всех своих слуг… Тратят миллионы долларов на то, чтобы как можно дольше оставаться молодыми, пересаживают себе внутренние органы подростков, костный мозг младенцев, делают маски для лица из абортного материала… И тут появляются те, кто предлагает жить вечно. Тот, кто знает толк в вечной жизни. Кто не боится умирать. Потому что умер уже однажды.

Кровник молчал.

– Бессмертие… Это не просто товар… Это возможность вступить в самый элитный клуб. Клан посвященных. Клан живущих в вечной роскоши. Клан, живущий в Раю. Вот это мощная пропаганда, да? Вот это гениально, разве нет? Теперь ты понимаешь, как легко они находят предателей среди нас? Каждый из них – гениальнее всех нас вместе взятых. Потому что обладает своими собственными знаниями, полученными прямиком из атома. Они помнят о нас то, что мы просто не можем помнить. Получили всю информацию о рычагах, на которые нужно давить, о ниточках, за которые нужно дергать. Они знают о нас все. Мы – не знаем о них ничего. Ну ладно – почти ничего. Они убедили нас, что мы в глубоком тылу. У Христа за пазухой. А их – нет. И так происходит убывание нас. Мы убываем… Просыпаемся, как песок в песочных часах… И нам с тобой надо что-то делать… Нам-то с тобой никто Бессмертие не предложит…

– Не предложит, – кивнул Кровник.

– Так что все просто, Костя, – сказал генерал Черный. – Нелюди становятся частью мировой элиты, а взамен дают Бессмертие. Эти переговоры шли последние три года. И то, что происходит сейчас – это просто демонстрация их силы. Они отдают Россию и сливаются с мировым капиталом… Только весь этот капитал им на хер не нужен. Им нужна кровь. Им нужен корм. Мы.

Кровник молчал.

– А еще им нужен один человек. Вернее, не нужен. Ты. Потому что им нужно то, что есть у тебя.

Он пьяно покачал головой:

– Они как тени в окнах. Их нужно было вовремя заметить. Зло всегда, прежде чем вломиться в твою дверь, мелькает тенями в окнах…

Он глянул за свое левое плечо:

– Вот тоже… Ходит за мной как привязанный… Как тень моя…

– Кто? – Кровник потер глаза кулаками: у него было ощущение, что все его ресницы густо смазаны клеем. Хоть спички вставляй.

– Сын местного хана… был… В кургане этом его закопали… Пять сотен лет уж как… Купец один торговать приехал и попал в замес… Случайно пацана вальнул… Реально случайно… Но купца все равно порвали, а этого в кургане похоронили… тут золота килограммов тридцать у нас под ногами… в изделиях… было…

– Было? – спросил Кровник. – Куда делось?

Генерал досадливо махнул рукой:

– Выкопали… Все… Начисто… Редчайшие экспонаты…

– Мародеры?

– Честно? – Черный положил руку на грудь. – Я.

– Ты?! Зачем??? Продал?

– Неееет!.. – обижено протянул генерал. – Ну ты че?! Поменялся…

– С кем?

– С японцем одним. С коллекционером… Из Осаки…

– Доволен? – спросил Кровник. – Не жалеешь?

– Я? Не жалею… – генерал снова посмотрел за левое плечо:

– А этот ходит теперь, гундосит: где мои ножны золотые? Где сбруя моя, каменьями и серебром украшенная?..

Генерал хлопнул в ладоши и предъявил их пустоте:

– Вот!

Он смотрел на Кровника:

– Теперь у меня есть все… Все!.. У меня и оркестр есть!.. Оркестр штаба флота, прикинь?.. Морячки… С дирижером!.. Хоть танцы бля устраивай…

Он замолчал. Сидел, глядя прямо перед собой.

Кровник пристроил локти на карту, вложил подбородок в ладони. Прикрыл глаза.

– Раньше? – спросил генерал у пустоты перед собой. И ответил ей же:

– Точняк. Раньше надо было замечать… Крадутся по пятам… шаг в шаг… Присосались к брюху… К вымени… К народу… К человекам… Сосут силу людскую… Мудрость… Власть? Теневая… Экономика? Теневая. А попробуй их поймать… Сквозь пальцы, как песок…

Генерал схватил пластиковую линейку, лежащую в углу стола рядом с пачкой карандашей, и шлепнул ей Кровника по лбу. Кровник вздрогнул. С неудовольствием разлепил воспаленные веки. Заморгал. Потрогал лоб.

– Когда Солнце в зените, – Черный показал линейкой туда, где, по его мнению, находится зенит, – …в своей наивысшей точке… Когда оно, ликуя, упивается своей силой на самой вершине… Они исчезают… Да… Но как только оно сдвигается на миллиметр – оно само порождает их. Новые тени. И опять. Все по новой…

– Я могу сделать только один вывод из всего, что ты сегодня наплел: их невозможно победить… – сказал Кровник устало. – Так?!

– Да. И нет.

– У меня боец вон недавно… сам помирает, а все об их бессмертии талдычит… Откуда они это все берут?.. Молодняк… В школе им, что ли, сейчас на политинформации об этом рассказывают?.. Или в туалетах на переменах?..

Генерал оставил линейку в покое:

– Когда я говорю, что неизвестно, живут ли они вечно, я имею в виду следующее: даже если тот самый первый кровосос до сих пор существует и бегает по ночам – ему сейчас не больше восьмидесяти лет, понимаешь? Все это их пропаганда! Для того, чтобы сделать на этот счет какие-то выводы, нужно понаблюдать за ними подольше, разве нет? Восемьдесят лет это… Че ты лыбишься?..

Кровник действительно криво ухмылялся.

– Да соглашаюсь я… – сказал он, сонно хлопая глазами, – Мой дед и в восемьдесят шесть мог мешок зерна, на плече нести пару километров… Просто это не пропагандой сейчас называется…

Он постучал себя ладонями по щекам.

– Сейчас это называется реклама… – сказал Кровник и кивнул на канистру: – Наливай…

Пили чай. Хвалили Соню за вовремя поставленный самовар. Сунули стакан новенькой. Та сидела, держа его обеими руками. Так ни разу и не отхлебнула.

Девчонки шумно сербали сладкую коричневую воду, пахнущую дымом и шиповником, болтали, поглядывая на нее. Сейчас будет час свободного времени, а там и обед.

– Вчера Ливанов с Поздышевым из-за Ритки дрались! У Поздышева фингал теперь!

– Ритка! Правда, из-за тебя?!

– Да! А что, завидно?

– Нет у него никакого фингала!

– А вот и есть!

– А вот и нет!

– А пойдемте на волейбольную площадку и посмотрим! У них сейчас перемена начнется!

– Блин! И че у нас перемены в разное время с пацанами?

– Дура! Это ж специально! Чтоб мы не отвлекались!

– Ну так пойдемте?!

– Пойдем!

– Давайте новенькую с собой возьмем! У Никиты Молчанова брат глухонемой был! Он же по глухонемому языку разговаривать руками вот так вот умеет!..

– Ой! Давайте ее обязательно с собой возьмем! Хоть узнаем, как ее зовут!

– Спорим, что ее зовут Наташа?!

– А вот и нет! Спорим она Люда?!

Девчонки, побросав чашки с недопитым чаем, вскочили из-за стола и щебечущей стайкой выпорхнули из палатки на улицу.

Соня вздохнула, взяла веник и принялась подметать пол.

– Комар – это маленькая летающая машинка, работающая на крови. А люди для них кто? Люди для них большие АЗС… Батарейки. Не будет крови – машинка сломается и умрет… А комары, они ведь, твою мать, тоже не всех подряд кусают… а только тех, кто повкуснее… кто выделяет больше тепла, углекислого газа и молочной кислоты… она в поте содержится… так что из двух в этой комнате они выберут того, кто теплее и кислее…

– Слушай, ты мне зубы не заговаривай… – сказал генерал. – Комары и газ… Что в чемодане?

– Не знаю. Не знаю. Не знаю, – сказал Кровник. – Не знаю – сколько раз тебе повторять! Он часть моего задания, попал ко мне без каких-либо объяснений. Для меня это просто черный запертый чемодан, такой же, как и для тебя.

– Нет, – покачал головой генерал. – Ты нас не ровняй. Твой «просто черный запертый чемодан» и мой «просто черный запертый чемодан» абсолютно разные… Ладно!.. Сформулируем вопрос по-другому…

Генерал пьяно улыбался:

– Что ты тут делаешь?

– Это совпадение, – терпеливо сказал Кровник. – Меня сюда случайно…

– Совпадение?! – воскликнул генерал. – Кто-то еще верит в совпадения?! Сколько живу, вот прям с детства знаю, что чемоданы просто так нигде не появляются! Даже обычные. А этот – непростой чемодан. И появился он здесь не просто так.

– Слушай, – сказал Кровник. – Если…

– Уверяю тебя! – перебил его Черный и приложил руку к солнечному сплетению. – Такие вещи чувствуешь нутром, Костя… Особенно когда сам являешься обладателем своего собственного непростого чемодана…

Генерал сунул руку под лавку, на которой сидел, и, пошатнувшись, извлек из-под нее еще один кейс.

– Ну, теперь мне все понятно, – недовольно сказал Кровник.

Теперь на столе стояло два чемодана: черный, с двумя белыми глубокими царапинами и серый генеральский «дипломат». С виду чуть тоньше своего коллеги из Лампы, плюс обмотанная синей изолентой ручка.

– Ты с самого начала знал, что внутри, да? – Кровник схватился за деревянное сидение и придвинулся ближе вместе с лавкой. – Потому что там то же самое что и в твоем, да?!

– Сомневаюсь, – сказал генерал. – Вряд ли где-то еще есть чемодан с тем же содержимым, что и мой.

Он вдруг быстро застучал по крышке своего кейса. Кровник заморгал: азбука Морзе.

– «Мельница мелет, мука сыпется», – перевел он вслух и замер.

Тихий щелчок.

Щелчок в чемодане генерала.

Он увидел, как верхняя крышка, отпружинив, плавно приоткрылась на пару миллиметров. Генерал Черный распахнул кейс настежь и повернул его так, чтобы сидящему напротив было лучше видно.

В кейсе лежала рука.

Человеческая рука и…

– Ох, ептва… – Кровник вскочил, с грохотом опрокинув лавку, – юмать!..

Она шевелилась.

Идти до волейбольной площадки было минут десять. Бежать – три, не больше. Девчонки добрались за пятнадцать: их тормозила новенькая. Она никак не врубалась в то, что ей говорили и пытались объяснить жестами.

– Фу! – вдруг вскрикнула идущая впереди Маринка. Все увидели выпотрошенную тушу свиньи, ее кишки, лежащие в большом тазу, почувствовали запах подсыхающей крови и внутренностей.

– Фу! – в один голос воскликнули все остальные юные сестры милосердия, зажав свои носы.

Здоровенный, раздетый по пояс мужик большим ножом разделывал свинину, раскладывая куски мяса по эмалированным ведрам. Густые черные волосы покрывали его мощные плечи, грудь, спину, руки и живот. Он улыбнулся и подмигнул девчонкам. Те демонстративно отвернулись и прошли мимо.

– Обезьяна! – прошептала Ритка.

– Кинг Конг! – сказала Маринка. Все захихикали.

Они прошли еще метров двадцать, свернули за большую палатку-столовую и увидели вытоптанный сотнями подошв пятак земли.

Несколько врытых в землю деревянных лавок, натянутая между двух столбов волейбольная сетка, турники.

На одном из них, вцепившись в отполированную ладонями перекладину, висел, покачиваясь, жилистый мальчишка в маскхалате. Еще пятеро лениво пинали друг другу старый волейбольный мяч. Один из них что-то негромко сказал. Все остальные заулыбались.

– Смейтесь! – гневно прошептала Ритка. Девчонки громко захохотали. Они с независимым видом прошествовали в противоположный угол площадки и уселись на лавочки.

– Смотри-ка, – сказала Маринка. – Нет у Поздышева никакого фингала.

– И у Ливанова нет, – проинформировала всех рыженькая малявка в конопушках.

– Так что никто из-за тебя, Ритка, не дрался! – подвела итог Маринка.

– А вот и дрались!

– А вот и нет!

Ритка больно ущипнула Маринку за руку. Та так же больно ущипнула Ритку в ответ. Все захихикали.

Висящий на турнике мальчишка спрыгнул, и на перекладине тут же повис высокий смуглый подросток с еле заметным пушком над верхней губой.

Он вдруг подмигнул девчонкам и сделал подъем-переворот.

– Мне Ливанов подмигнул! – сказала Ритка.

– Тебе?! – возмущенно фыркнула Маринка. – Это он мне подмигнул!

– Это он новенькой подмигнул! – пропищала конопатая малявка.

Все посмотрели на новенькую. Та сидела на самом краешке скамейки и смотрела в сторону кургана. Он хорошо был виден в просвет между двумя большими шатрами, укрывающими площадку от ветра и посторонних глаз. Новенькая пялилась то ли на флагшток, то ли на палатку генерала Черного.

– Нет, – сказала Ритка. – Он не ей подмигнул.

– Че-то Молчанова не видно… – Маринка вскочила и громко крикнула:

– А где Никита Молчанов?

– А тебе зачем? – спросил Поздышев после паузы.

– У нас тут новенькая! – Маринка махнула в сторону девочки. – Глухонемая! Он же вроде умеет по-глухонемому разговаривать… – Ну, вот так… – Маринка несколько раз растопырила и сжала пальцы рук. – Как глухонемые…

– Умеет, – кивнул Ливанов, – Только он в наряде.

Мальчишки поднырнули под натянутую сетку, подошли ближе.

– Как ее зовут?

– Не знаем же… Хотели чтоб Никита у нее спросил.

– А записки ей писать не пробовали?

– Ой-ой-ой! Без дураков догадались! – язвительно воскликнула конопушка. – Пробовали! Она читать не умеет!

– Слушайте, – сказал Ливанов, – Так может нам…

Громкий хлопок, шум, свист, шипение где-то неподалеку. Все вздрогнули. Услышали нарастающее низкое гудение.

– Движки у транспортников прогревают, – сообщил белобрысый худенький мальчишка. Он подбросил мяч в воздух и вдруг со всей силы пнул его вверх. Мяч свечой ушел в небо, моментально уменьшившись до размеров теннисного, завис на секунду и, повинуясь законам всемирного тяготения, полетел к земле.

– Мой! – крикнул большеглазый курчавый крепыш и выбежал в центр площадки, задрав лицо вверх. Он, глядя на приближающийся к нему круглый снаряд и расставив руки в стороны, хорошенько примерился и, махнув ботинком в пустоте, плюхнулся на задницу. Мяч, ударившись о землю, подскочил метров на пять в воздух.

Все засмеялись. Курчавый, смущенно улыбаясь и потирая ягодицы, прихромал обратно.

Шипение, свист и гул стали значительно громче. Ребята закрутили головами.

– Транспортные самолеты зря прогревать не станут, – многозначительно сообщил белобрысый. – Что-то будет.

– Что? – саркастически скривила губы Ритка. – Ясно же сказано: пока Главнокомандующий Черный не выпустит Черную Ракету из своей Черной Ракетницы – ничего не будет.

– Ясно же сказано! – передразнивая ее прогундосил белобрысый.

Ритка фыркнула.

Поздышев зашептал что-то Ливанову на ухо. Остальные мальчишки подошли поближе, стали в кружок, соприкасаясь лбами.

– Да ну… – сказал Ливанов негромко, – сейчас?.. Ротный сказал, что если еще раз засечет – башку оторвет…

Девчонки сидели, изогнув от любопытства шеи.

Мальчишки горячо заспорили шепотом. Потом подошли ближе.

– Короче, это… – сказал Ливанов. – В «машину времени» хотите сыграть?

– Что… Что это? – спросил Кровник.

– Рука, – ответил генерал.

– Чья, – спросил Кровник, – чья рука? Обезьянья?

– Моя, – сказал генерал. – Усохла просто.

– Твоя?

– Моя.

Кровник смахнул невидимый пот рукой:

– Фух. Это, конечно, все меняет. Ты знаешь – прямо от сердца отлегло.

Он смотрел в чемодан: потемневшая, ссохшаяся рука. Ладонь, тыльная ее сторона, сморщившиеся пальцы – словно сшитая из кожи плохой выделки детская перчатка.

Он перевел взгляд на левую руку генерала.

– Хочешь сказать, что это протез?

– Нет блядь! – сказал генерал, – Новая рука, вместо этой выросла!.. Конечно протез, Костя!

Он закатал рукав. Кровник увидел то место, где заканчивалась полимерная кисть и начинались стальные кости.

– Самый лучший. Японский. Тридцать килограммов уникальных золотых и серебряных изделий в обмен на это… Сплошное гидро, пневмо и электроника. Экспериментальный образец. Прямиком из Осаки. Техник по гарантии прилетает. Все пучком. Оно того стоило.

– Вижу… – Кровник подошел поближе и склонился над раскрытым чемоданом. Сдвинув брови, рассматривал шевелящуюся, потемневшую и усохшую, но действительно человеческую конечность. Та делала такие движения, будто собиралась саму себя почесать. Кровник вдруг улыбнулся и, присев на корточки, заглянул под стол. Влез под него с головой. Обратно он выбрался задумчивым.

– На батарейках она что ли? – спросил Кровник после достаточно продолжительной паузы.

– Нет, – сказал генерал. – Все на самом деле настолько просто, что даже рассказывать почти нечего.

– Я бы послушал…

– Меня укусили, – генерал опять потянулся к линейке и легонько постучал ей себя по левому металлическому трицепсу. – Вот сюда, прикинь…

– Тебя укусили?..

Линейка вернулась на место.

– Да, – Черный положил локти на стол и сцепил полимерные пальцы с живыми. – В Ленинакане, в восемьдесят восьмом после землетрясения… Представляешь – погибших двадцать пять тысяч человек… по всей Армении… Они туда со всего Союза хлынули на запах… Мы составы с донорской кровью охраняли, все подозрительные места прочесывали, под землю спускались раз по десять на день… В бомбоубежище это случилось… Полезли они из дыр в стенах как тараканы. Мясорубка началась. Мы отходить стали, бо лезут и лезут же… Короче, отрезали они нас от выхода, проводника нашего армянского в клочья… Патроны у меня закончились. Достал я нож. Тут-то эта тварь в меня и вцепилась… Аж кость хрустнула…

Генерал протянул руку, взял линейку и махнул ей так, словно сгонял с левого плеча невидимую муху.

– Я ему в глазницу саданул, так что клинок из другого глаза вылез. Вырвал нахер ему нос вместе с куском черепа… Куда ж ему деваться?..

Генерал покачал головой:

– Разжал он челюсти и упал.

– А рука отпала? – спросил Кровник. – Да? Как хвост у ящерицы?

– Нет, – сказал генерал. – Нет. Я ее сам ампутировал, тем же ножом. Сразу же рубанул повыше укуса…

– И ты хочешь сказать, что ты после этого не стал нелюдем, так?

– Не стал, – генерал рассматривал линейку. – Хотя иногда мне кажется, что лучше бы стал.

– А иногда кажется, что и стал, – сказал генерал, подумав, вытащил из кобуры наградной ПМ и, перехватив за ствол, аккуратно вставил его рукоятью в сморщенную обезьянью лапу.

Ссохшиеся пальцы с треснувшими ногтями жадно обхватили вороненую сталь. Кровник услышал щелчок, означающий, что пистолет снят с предохранителя. Увидел, как ствол сместился чуть в сторону и оказался направленным ему в грудь. Как указательный палец лег на спусковой крючок.

– По врагам Родины! – заорал Черный, потрясая кулаками. – Огонь!

Они покрасневшей от возбуждения озирающейся толпой переместились к турникам.

– То есть обязательно стоя? – громким шепотом спрашивала Маринка. – Или можно лежа?

– Мы только стоя пробовали, – терпеливо объяснял Ливанов.

– Десять раз присесть? – взволнованно Ритка. – А может можно просто десять глубоких вдохов?

– Кстати, может все-таки сидя лучше будет? – вставила свои три копейки конопушка.

– Так! – прервав всех взмахом руки, сказал Ливанов твердо. – Повторяю последний раз, и больше не буду отвечать ни на чьи вопросы, ясно?

Все кивнули. Ливанов сжал правую кисть в кулак и выставил на обозрение свой указательный палец:

– Первое. Нужно десять раз присесть. На выдохе приседаешь, на вдохе встаешь. Дышать нужно изо всех сил. То есть глубоко. Второе…

Ливанов продемонстрировал всем два пальца своей правой руки:

– Прислоняешься к стене или, например, к турнику…

Ливанов кивнул в сторону ближайшего турника. Все внимательно осмотрели эту П-образную конструкцию.

– Третье: двое давят тебя со всех сил в грудь. Прямо в сердце.

– Все, – сказал Ливанов, – попадаешь в прошлое.

– Только в прошлое? – Маринка разочарованно скривилась. – А в будущее? Я, например, в бу…

– Но это же опасно! – возмущенно всплеснула руками молчавшая до этого высокая девочка с толстой черной косой. – Я знаю, что это! Это у нас в школе в Ростове называли «усыплять»! Это же очень опасно! Это же клиническая смерть! У нас во дворе один мальчик от этого даже умер! У него сердце слабое было… Ярик Морозов…

– А я вот сейчас слетаю в прошлое и спрошу у Ярика, правду ты говоришь или нет! – сказал белобрысый. – Не наговаривай тут на нашу машину времени! Боишься – так и скажи!

– Так и говорю! – кивнула девочка с косой. – Боюсь! Потому что опасно!

– Да! – громко сказала Ритка и повернулась к Ливанову:

– А как назад вернуться?

– Ждем секунд десять и начинаем тебя по щекам бить, пока глаза не откроешь и говорить не начнешь…

– Вот-вот! – сказала девочка с косой и погрозила пальцем. – У нас в школе это называли «будить»!

Она повернулась к подружкам:

– Девочки! Вы же медики! Прекратите немедленно!

– Только в прошлое работает? – Маринка не обращала на нее никакого внимания.

– Не знаю, – Ливанов пожал плечами. – Мы только в прошлое попадаем.

– Туда, где мама и папа живы, – сказал белобрысый.

Девочки смотрели на него, широко раскрыв глаза.

Я первая… – испуганно прошептала Маринка.

– Нет, – сказал белобрысый, – Первый – я…

– Огонь! – орал генерал. – Огонь!

И хохотал, барабаня ладонями по столу.

Сморщенная обезьянья лапа судорожно давила на курок, раз за разом вхолостую щелкая бойком. Кровник слышал эти тугие знакомые щелчки:

– Щелк-щелк-щелк!

Генерал закашлялся, замотал головой, постучал себя кулаком в грудную клетку.

– Обосрался? – спросил он, натужно дыша. – Зря! Чтоб я этой дуре дал заряженный пистолет?! Я еще крышей не совсем поехал!..

«По-моему, как раз наоборот», – подумал Кровник.

Черный расстегнул верхнюю пуговицу, достал из кармана платок и не спеша промокнул шею. Потом так же не спеша придвинул к себе кейс и резким движением забрал пистолет.

Он протер ребристую рукоять платком и сунул оружие в кобуру. Рука беспокойно извивалась, хватая воздух и пытаясь что-то нашарить рядом с собой.

– Я ей как-то карандаш дал и кусок бумаги… – генерал сидел, рассматривая беззвучный танец скрюченных пальцев, – Думал, может чего напишет. А она мне этим карандашом глаз чуть не выколола. Так что пистолет, да тем более заряженный…

Генерал осекся и посмотрел на Кровника: девичий испуганный визг снаружи. Где-то неподалеку. Еще раз – уже громче.

Через секунду они уже бежали вниз по склону.

Небо темнело на глазах. Черные тучи стали одной большой тучей. Дальний ее край уходил куда-то за горизонт. Ближний был совсем рядом – в поле за околицей лагеря.

– Сейчас будет «молдавское диско», – белобрысый показал глазами вверх. Все обернулись и глянули на тучу.

– Ага! – Ливанов улыбался. – По заявкам кишиневских радиослушателей!.. Готов?

Белобрысый кивнул. Он лениво зевнул, потянулся, хрустнув позвонком, и вдруг быстро присел, шумно выдохнув.

– Раз, два, три, четыре… – громким шепотом начали считать приседания.

– Десять!

Белобрысый выпрямился. Дальше все было очень быстро: Ливанов с Поздышевым со всей силы стукнули его спиной о стойку турника. И сразу же отлаженным движением упершись ногами в землю, всем своим весом навалились на его грудную клетку.

Белобрысый всхлипнул, и колени его подогнулись. Но Ливанов с Поздышевым давили с такой силой, что не давали ему упасть.

– Ой! – Ритка прикрыла рот рукой. – У него глаза закатились!

– Я взрослых позову! – громко сказала девочка с косой. – Я!..

И замолчала. Смотрела на белобрысого, открыв рот. Все смотрели на него, открыв рты и выпучив глаза.

Белобрысый танцевал.

Он тихо напевал какую-то странно знакомую мелодию и притоптывал в такт ей обеими ногами. Дергал руками. Голова его свесилась набок. На губах блуждала полуулыбка.

Все это выглядело так комично, что Ливанов и Поздышев, которые продолжали давить в его грудь всем своим весом, вдруг прыснули.

– Танцор диско! – сказала Ритка, и все захрюкали от сдерживаемого смеха. Ритка, задыхаясь, замахала обеими руками, видимо пытаясь продолжить шутку, но не смогла: белобрысый, не прекращая своего танца, громко пукнул.

Они, сложились пополам от хохота, держась за животы.

– Я щас… – еле слышно пискнула Маринка. – Я щас… Я щас…

– Я щас уписаюууусь! – простонала она, сев на корточки.

Ливанов и Поздышев держались из последних сил. Они тряслись от хохота. Белобрысый начал съезжать по штанге турника вниз. Ноги совершенно не держали его.

– Вы! Вы! – девочка с толстой косой сжимала кулаки. – Быстро приведите его в чувство, дураки!

– Ксюш-ксюш-ксюша! Юбочка из плюша! – вдруг громко запела рыженькая конопушка стоящая чуть в стороне у брусьев. С ее места хорошо просматривался проход между двумя ближайшими палатками.

– Атас! – испуганно сказал курчавый. – Кто-то идет!

Ливанов и Поздышев подхватили белобрысого под мышки и рывком поставили на ноги. Он все еще напевал, улыбаясь, свою странно знакомую песню, все еще притоптывал в такт ей подошвами. Ритка с разбегу влепила ему по левой щеке.

– Ксюш-ксюш-ксюша! Никого не слушай! – надрывалась рыжая. Голос ее был испуганным. Ритка размахнулась и отвесила еще одну хлесткую пощечину. Такую – что у самой в ушах зазвенело. Она размахнулась для третьей оплеухи и передумала: белобрысый открыл глаза. Мальчишки тут же отпустили его руки.

– Фух!.. – выдохнула Ритка облегченно. – Наконец-то! Я уж…

– Хрххх – прошептал белобрысый, и она поняла, что до сих пор не видит его зрачков. Она сделала автоматический жест – потянулась к его шее и прикоснулась к сонной артерии. Он вздрогнул, как от удара электрошоком, и задрожал всем телом.

– Ой! – сказала Ритка. – Нужно…

Что именно нужно, никто так и не расслышал. Белобрысый схватил стоящую перед ним за горло. Вцепился, будто клешней, так что язык ее вывалился изо рта, а глаза полезли из орбит. Ритка захрипела и заколотила маленькими своими кулачками по руке, сжимающей ее шею все сильней и сильней.

– Славка! – закричал Поздышев. – Ты чего?!

Он, да и все вокруг увидели, как подошвы Риткиных ботинок оторвались от земли. Белобрысый без видимых усилий отшвырнул девчонку от себя, словно мешок с сеном. Ритка отлетела на пару метров и упала, сильно стукнувшись всем телом об утоптанную землю.

Девчонки завизжали: белобрысый, издавая громкий клекот и вращая глазными яблоками, побежал прямо на них. Все кинулись врассыпную, громко вереща от ужаса. Но он не последовал ни за кем из них. Он побежал к зрительским местам по другую сторону волейбольной сетки.

Там, позабытая всеми, сидела новенькая.

Сидела и смотрела на то, как он приближается к ней.

Белобрысый был быстрым. Очень быстрым. Но летящий ему наперерез большой мохнатый шар был еще быстрее. Шаман Тэтри потерял где-то свою островерхую шапку, и его серые грязные патлы развевались на ветру. В руках у него был большой нож.

Его могла догнать только пуля, да и то не всякая – этого мальчишку с соломенными вихрами на голове. Казалось, что земля, как батут, пружинит под его ногами. Что к подошвам его ботинок приклеены невидимые реактивные двигатели – он подлетал в воздух, презирая законы гравитации, установленные на его родной планете. С легкостью перемахнул сваренный из листового железа теннисный стол и скамейку запасных.

Кровник видел шамана. Видел, как он на бегу занес свой нож для удара в ту самую точку, где пересекались две траектории. Видел даже то, как задралась его верхняя губа. И как он, споткнувшись на совершенно ровном месте, полетел головой вперед. Покатился, кубарем взвыв то ли от боли, то ли от разочарования.

Белобрысый взвился в воздух. Похожий на космонавта из фильма о высадке на Луне, он был примерно в полутора метрах над землей, когда словно забыв, что собирался сделать замер, неуклюже перекувыркнулся через голову и с грохотом рухнул на зрительские места. Прямо туда, где сидела девочка.

И тут же – новый взрыв девичьего визга: он вскочил на ноги. Кусок кожи лоскутом свисал с его лба. Кровь изо рта не текла – хлестала. Бежала по его подбородку потоком. Он захрипел, взмахнул правой рукой, словно пытаясь схватиться за невидимый забор, и упал навзничь, завалившись между скамейками. Больше попыток вставать он не предпринимал. Генерал, двинулся к лежащему вдоль ряда длинных сидений, держа его на прицеле. Шаман, выставив нож перед собой, осторожно приближался с другой стороны. Кровник вскочил на лавки и побежал прямо по ним. Он видел, что одна из них треснула пополам и стала похожа на букву «М». Он видел забрызганные кровью сидения и вывернутую под неестественным углом щиколотку. Неподвижную щиколотку с задравшейся темной штаниной. Он резко затормозил, взмахнув руками и чуть не упав. Спрыгнул со скамейки на землю.

– Что там? – спросил генерал.

– Плохо… – сказал Кровник, глядя себе под ноги.

Он неожиданно плюхнулся на четвереньки и стал заглядывать под лавки, чуть не касаясь ухом земли. Вскочил, озираясь по сторонам.

– Что, совсем плохо? – спросил Черный, и тут же сам увидел все. Он и шаман подошли одновременно.

– Ой-ей-ей… – тихо сказал Черный. Он повернулся к Кровнику:

– А где девочка?

– Где девочка??? – заорал на него Кровник. – Ты меня спрашиваешь?!!

Кровник схватился за голову и тут же бросил ее, сжав руки в кулаки.

– Где она??? – прокричал он, потрясая этими своими сбитыми кулаками. – Я говорил тебе – пусть будет со мной!!!

– Сохраняйте спокойствие, капитан Кровник, – сказал генерал и спрятал пистолет в кобуру. – На нас смотрят дети.

Кровник заметил белых как мел испуганных детей на другом конце площадки.

По проходу между палаток спешили вооруженные люди. Несколько солдат и пара офицеров. Генерал пошел им навстречу.

Первым, обогнав всех, бежал голый по пояс человек с большим окровавленным ножом. Руки его тоже были в крови. Кинг Конг мясник.

– Что случилось, товарищ генерал?! – крикнул он на бегу.

Черный оставил его вопрос без ответа и, стремительно изменив курс, направился к группе казачков. Кровник за несколько секунд обежал все зрительские места, заглядывая под лавки. Вскочил на одно из сидений и осмотрел все еще раз сверху. Двинулся за удаляющейся генеральской спиной следом. Глянул мельком на шамана: тот оставался на месте. Ползал на коленях, что-то шепча себе под нос.

Дети смотрели на приближающегося к ним Черного большими глазами.

– Кто старший?! – спросил он.

Один из них приложил руку к голове:

– Рядовой Поздышев, товарищ генерал.

– Что тут случилось? – спросил генерал.

Кровник, большой человек с ножом, солдаты и офицеры остановились за спиной генерала почти одновременно.

– Мы… – сказал Поздышев, – играли…

– Во что вы играли, рядовой Поздышев? – генерал говорил негромко. Но так, что любой сам собой вытягивался по струнке.

– Мы… – Поздышев смотрел, выпучив глаза. – В «машину времени»…

– Тэтри! – громко позвал генерал, не оборачиваясь – и опять Поздышеву:

– Дальше!

– Что дальше? – спросил Поздышев.

– Кто еще играл?! – рявкнул генерал. – Кого ты еще тут в прошлое отправлял, идиот???

Поздышева качнуло. Он позеленел:

– Никого… Только Славку…

Казалось, пацан сейчас упадет и умрет.

Генерал посмотрел на заплаканную Ритку, сидящую на лавке, и держащуюся за горло. На остальных подростков, отшатнувшихся от его свирепого взгляда.

По проходу приближалось еще несколько вооруженных военных.

– Тэтри!!! – крикнул генерал и обернулся. Кровник тоже глянул за спину. Шаман стоял, глядя на какой-то небольшой предмет в своей руке.

– Тэтри!!!

Человек в серой шубе, словно не слыша, что к нему обращаются, быстрым шагом пошел к выходу с площадки. Черный повернулся к Кровнику и ткнул в шамана пальцем. Он хотел что-то сказать.

– А почему Славка бросился на Ритку, товарищ генерал? – встряла рыженькая малявка, усыпанная конопушками, выглянувшая из-за подруг постарше.

Кровнику показалось, что генерал сейчас оторвет ей голову – так он глянул на нее, сжимая и разжимая пальцы рук. Кровник услышал тихое жужжание японских механизмов.

– А он бросился на Риту? – спросил Черный дружелюбно, слегка наклонив голову.

– Да… – кивнула малявка. – Славка схватил ее за горло… и как бы душил…

Вытянув руки перед собой, она добросовестно продемонстрировала, как именно Славка душил Ритку.

– Правильно! – крикнул генерал ей в лицо. – Жаль, что не додушил!

Ритка захлопала ресницами и стала хватать воздух ртом, словно задыхаясь. Рыженькую как ветром сдуло: исчезла за подружками.

Генерал смотрел на своих казачков, плотно сжав рот.

– Олухи, бестолочи, болваны! – он выплюнул три эти слова. Дети смотрели в землю.

– Значит, просто слов вы не понимаете, да?! – сквозь зубы процедил Черный. – Все, что говорил вам ваш командир – побоку, да?! Машина времени??? Все! Нет машины времени! Лежит сейчас там со сломанной шеей и проломленным черепом!

Он издал звук похожий на рычание. Дети сжались, словно боялись, что он их ударит.

– Болваны! – повторил Черный и схватил Кровника за локоть: – Пошли!

Они быстро пошли в ту сторону, где исчез Тэтри.

– Слушай приказ! – крикнул генерал на ходу. – Всем искать девочку! Лет двенадцать на вид! Не из наших! Одета в черное! Стрижка короткая! Не разговаривает! Немая! Должна быть где-то рядом! Как найдете – ко мне ее сразу!

И уже Кровнику негромко:

– Спокойно…

– Конечно! – зло ему в ответ. – Уже!

Они нагнали Тэтри у генеральского броневика. Он, стоял на месте и крутил головой, раздувая ноздри, словно нюхал воздух вокруг. Шапка его снова была на голове. Кровник скривился – воняло все-таки, как от помойки за общагой. Он что, правда надеется что-то вынюхать в том зловонии, которое почти осязаемо клубится вокруг него?

– Что? – спросил генерал, слегка наклонившись. – Что это?

– Фу, мля! – сказал он, отшатнувшись. – Говно что ли?!

Кровник увидел в руке шамана кусок конфеты. Кусок надкушенной и вывалянной в пыли конфеты. Подтаявший шоколад вымазал его пальцы во что-то действительно напоминающее экскременты. Тэтри держал его так, словно это не огрызок, а крохотное зеркальце. Во всяком случае, смотрел он на него так, словно пытался высмотреть там свое отражение.

– Эй! – сказал Кровник; шаман, не обращая ни на кого внимания, тронулся с места и пошел от броневика прочь. От броневика и от них.

– Слышь?! – крикнул ему в спину Кровник.

– Не ори, – сказал генерал. – Бесполезно…

Они двинулись за ним, стараясь держаться в зоне, безопасной для их обоняния.

Тэтри остановился, словно споткнувшись. Повернулся к ним протягивая совсем растаявшую шоколадную какашку:

– Она нужна была! Я видел!

– Понял уже, – кивнул генерал. – Я тоже видел.

– Конфета? – спросил Кровник.

– Девочка, – сказал генерал и посмотрел на Кровника. – Не дочь она тебе.

С неба закапало.

– Не дочь, – повторил он. – В тебе и близко нет того, что есть в ней. А в ней твоего – и подавно.

– Тут! – Тэтри ткнул конфетой в большую палатку с резиновым ковриком у входа.

Соня Парфенова сидела с книжкой у стола.

Она достала последнего «Гулливера» из тумбочки, освободила от фантика и аккуратно порезала штык-ножом на маленькие продолговатые кусочки. По одному клала их в рот и медленно перекатывала на языке до полного растворения. Прихлебывала остывающий чай, читала.

«…Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары…» – прочла она, перевернула страницу и подняла глаза.

– Ой! – сказала Соня.

Новенькая стояла прямо перед ней. Когда вернулась?

– Привет! – сказала Соня и осмотрелась. – Ты чего не на обеде?

Новенькая молчала.

– Ладно! – Соня заложила страницу старым календариком с изображением котенка и легко вспорхнула со стула. – А чего это у тебя одежда грязная?

Она взяла тряпку и отряхнула пыль с мятых штанин.

– Ох! – сказала Соня. – Да у тебя тут вся спина…

Соня отряхнула пыль и со спины. Бросила тряпку на стул.

– Ну… – Соня, потерла ладошки одну о другую. – Чего будем делать?

Новенькая смотрела на стол. На порезанную тонкими ломтиками шоколадную конфету.

– А!.. – Сонечка улыбнулась. – Понравилась?! Мне тоже «гулливерки» нравятся!.. Самые вкусные наши батончики…

Она взяла один из кусочков и протянула его девочке:

– Держи!

Сунула и себе в рот тоненькую шоколадную пластинку.

– Мммм!.. – Соня покачала головой. – Вкуснятина! Да?

Новенькая проглотила свой кусок и снова уставилась на конфету.

– Понятно, что будем делать! – весело сказала Соня. – Ну пошли на твое место!

Она осторожно уложила на свою ладонь изрезанную конфету, взяла новенькую за руку и повела вглубь казармы – к кукле Кате, все еще одиноко сидящей на подушке. Девчонки устроились на кровати друг напротив друга. Соня как маленькой вкладывала в губы девочки липкий кусочек и тут же отправляла точно такой же себе в рот. «Гулливерка», закончилась быстро. Соня облизала шуршащую фольгу и пожала плечами:

– Все. Больше нету…

Она разгладила листик фольги на бедре и свернула из него маленькую серебристую корону. Укрепила ее в рыжих искусственных волосах Кати.

– Смотри! – сказала Соня. – Принцесса!

Она протянула Катю сидящей напротив:

– На! Держи!

Новенькая смотрела странно: на куклу и в тоже время сквозь нее.

«Как ей удается так долго не моргать» – во второй за сегодня раз подумала Сонечка, а вслух:

– Ритка говорит, что нужно было ее не Катя, а Алла назвать… Потому что она на Пугачеву похожа…

Девочка осторожно взяла куклу обеими руками.

– Мне кажется, вообще на Пугачеву не похожа… – они обе смотрели на куклу, одетую в выцветшее, но чистенькое розовое платьице.

– Это мама ее Катей назвала… – сказала Соня. – Мама мне ее подарила…

Она, помедлив, расстегнула верхнюю пуговицу своей гимнастерки и достала нагретую телом тоненькую золотую цепочку.

– Вот… – тихо сказала Соня. – Все, что от мамы осталось…

На цепочке висел кулончик. Крохотный – меньше ногтя на мизинце.

– Это скрипичный ключ… – прошептала Соня. – Мама мечтала, что я стану музыкантом, как и она…

– Дежурный! – громкий голос от входа.

Соня вскочила. По проходу между кроватями быстро приближаясь, шагали два офицера.

В одном из них Сонечка Парфенова, обмирая, узнала генерала Черного.

– Того кто хотел тебя убить, – сказал генерал. Он смотрел на девочку. Все смотрели на девочку.

– Лучше бы я его не видел. – Сказал Черный. – Но я видел.

Девочка прижимала к себе куклу. Слышала она его? Кровник не был в этом уверен. А генерал, похоже, был. Они сидели прямо напротив нее, на соседней кровати. Два больших мужика в военной форме. Черный положил руку себе на грудь.

– Я здесь случайно, – сказал он и кивнул на Кровника, на Соню, стоящую рядом и держащуюся за спинку соседней кровати:

– Он здесь случайно, она… – мы все здесь случайно. А вот ты…

Генерал погрозил ей пальцем:

– Ты – нет. Ты здесь не случайно…

Кровник слышал шуршание за толстым брезентом. Это шаман-погремушка ходил снаружи, бубня что-то себе под нос. Черный приказал ему оставаться на улице. Если бы он этого не сделал, Кровник сам бы прогнал вонючку: не хватало еще задохнуться от смрада после чудесных спасений из падающих вертолетов и провалов в земной коре.

Внутри – в палатке – сумрачно. Туча, так и не разразившаяся грозой, висела над лагерем. Они сидели в полутьме, слушая низкий голос генерала:

– Ты боишься, потому что убила человека? Славку? Вижу, не этого боишься. И правильно – нечего тебе бояться. Потому что ты не виновата в его смерти. Он сам виноват. Его предупреждали. Я предупреждал. Всех этих малолетних идиотов с их идиотской машиной времени…

Генерал покачал головой:

– Надо же… додумались…

– Что ты про эту «машину» завел шарманку? – Кровник заерзал. – Что это за херня?

Черный не ответил ему. Он смотрел на девочку:

– Этот мальчишка сам допрыгался. Сигал в смерть как в омут с привязанной к ноге веревкой, а думал, в Реку Времени себя макает. Думал, выдернут его вовремя обратно. А сам наживкой был. Червяком на крючке. Приманкой для тех, кто по ту сторону. По ту сторону и жизни, и смерти, и времени… Они ходят по Той Стороне и тревожат наших мертвых. А живых заманивают. И для него приманка была заготовлена правильная… Они ему мамку с папкой мертвых показали, он и клюнул… Нырнул поглубже… И стал «машиной»…

Девочка блестела глазами. Слушала ли? Слышала?

– А ты и «машину» угробила, и того, кто в ней сюда приехал с той стороны… Пассажира… А вот этого – чтоб того кто внутри, чтоб пассажира достать – этого никто еще на моей памяти не делал…

Топот быстрых ног, голоса. Полог откинулся, и в палатку большой шумной группой ввалились юные сестры милосердия.

– Ой! – воскликнула одна из них, увидев сидящих на кровати взрослых. Девчонки замерли на пороге, сгрудились гурьбой на пороге, не решаясь ступить дальше.

– В чем дело?! – с неудовольствием спросил Черный.

Девчонки переглянулись. Из полутемной палатки, на фоне светлого пятна «двери» они выглядели силуэтами, лиц почти не различишь. За их спинами Кровник различил бойцов, энергично сворачивающих соседний шатер цвета хаки.

– Но… – неуверенно проговорила та же девочка. – Товарищ генерал… Приказ…

– Мой приказ – выйти из палатки и не мешать старшим офицерам! – громко сказал Черный. – Брысь!

Девчонок как ветром сдуло – вмиг выскочили наружу.

Кровник услышал их громкий возбужденный шепот. Через секунду нарастающий знакомый гул поглотил и шепот, и все остальные звуки. Гул, означающий, что большой многомоторный самолет выруливает на взлетную полосу. Соня тоже закрутила головой, прислушиваясь. Черный продолжал, не обращая на происходящее никакого внимания:

– Тэтри говорит, что ты шаман. Он говорит, что видит это: ты Шаман, ставший на Путь и боящийся этого Пути… Говорит что тебе даже камлать не нужно… Что ты и есть Кам и Юла и вообще – кем тебе захочется тем ты и будешь… Тебе что Верхний мир, что Нижний, что Средний – монописуально…

Он покачал головой:

– А я – глаза у меня, что ли повылазили – я смотрю на тебя и никакого Шамана не вижу. Я честно скажу – я не совсем понимаю кто ты. А Путь – да. Путь твой и я вижу. Земля у тебя под ногами крошится, расходится по швам… Если обойдешь планету кругом по экватору – треснет и на две половинки развалится… А ты глазом не моргнешь – ты дальше пойдешь… Это да… Это я вижу… И то что боишься, тоже вижу… Только чего?

Кровник прислушался: судя по звукам, большой транспортный самолет, разогнался и взлетел. Взлетел, развернулся над лагерем и стал удаляться. Судя по звукам, за тонкой брезентовой стеной палатки что-то происходит. Людские голоса, звяканье металла, гудение разноголосых двигателей внутреннего сгорания, топот ног. Черный и ухом не вел, продолжал, как ни в чем не бывало:

– Вижу – тебе страшно. Но страх – дурной советчик. Моя страна, моя большая непобедимая страна – мой любимый Советский Союз – пал, поставлен на колени, разрушен потому, что все боялись. Все твердили: «лишь бы не было войны, лишь бы не было войны»… Это «лишь бы» лишило людей мужества…

Генерал Черный сжал свои руки, настоящую и искусственную, в кулаки:

– Тот, кто посмел напасть на тебя здесь, на моей территории – тоже не хочет войны. Хочет все по-тихому! Хочет все чужими руками! Все чужими телами! Чтоб никто ничего не заметил! Но он ее получит! Войну! Такую – что все заметят! Первоклассную войну! Войну с полным набором всех… – Да заткнись ты!!! – неожиданно заорал Черный, в пустой проход между рядами кроватей. – Пошел!!! – он топнул ногой, – Пошел вон отсюда!!!

Соня съежилась. Кровник слышал, как взлетел еще один самолет. И как следующий стал выруливать на взлетно-посадочную. Черный посмотрел в брезентовый потолок палатки. Повернулся к девочке.

– Тебе страшно, – сказал он. – И правильно. И Правильно! Но бесполезно. Правда, бесполезно… Они все равно тебя найдут. Найдут и убьют. И после того, что я сегодня видел, я бы на их месте поступил точно так же… Но ты не бойся. Мне было видение. Он…

Генерал с такой силой хлопнул Кровника по плечу, что тот скривился и зашипел как от сильного ушиба:

– Он тебя защитит.

Генерал положил руку на свою грудь:

– Я.

Он развел руки в стороны:

– Мы все тебя защитим. Все. Вся моя армия. Мы все погибнем, если нужно, но защитим тебя. Потому что тебе нужно двигаться дальше. Туда, куда ты двигалась…

Генерал вскочил на ноги и протянул руку девочке:

– Пошли! – воскликнул он, сверкая глазами.

Девочка не шевелилась.

– Ну! – Черный нетерпеливо тряхнул рукой. – Давай!

Девочка смотрела на него снизу вверх.

– Спасибо, дядя генерал, – негромко сказал Кровник, потирая плечо. – Только иди ты лесом, я вообще-то глухонемая и ни фига не…

Девочка не спеша вытащила из волос куклы корону из фольги и сунула ее себе в рот. Причмокнула. Выплюнула, скривившись.

– Что за… – Черный опустил руку, – что это за…

– Херня? – поинтересовался Кровник, тоже вставая с кровати.

Генерал с неудовольствием наблюдал за происходящим.

– Да, – сказал он.

Соня шевельнулась.

– Мне кажется… – тихо сказала она, – мне кажется, она хочет «гулливерку»…

Черный посмотрел на нее:

– Чего она хочет?!

– Конфету, товарищ генерал, – торопливо пояснила Соня. – Шоколадную. «Гулливер»… Я ее угощала…

– Так! – Черный ткнул в девочку пальцем. – Быстро дай ей конфету!

– У меня больше нет, – Соня развела руками. – Я все отдала…

– Ахххты!.. – генерал похлопал себя по карманам и повернулся к Кровнику. – Есть конфеты?

– Неа… – помотал тот головой. – Откуда?!

Генерал быстро двинулся к выходу, откинул полог и высунул голову наружу. Девчонки стояли прямо у входа, возможно даже пытались подслушивать. Отскочили как ошпаренные на пару шагов.

– Конфеты есть?! – громко спросил Черный, быстро переводя взгляд с одной сестры милосердия на другую. – Ну?! У кого есть конфеты?!

Девчонки посмотрели друг на друга, на Черного, снова друг на друга.

– Нету, товарищ генерал, – сказала одна из них. – Давно нету… На новогоднем утреннике в последний раз были… Давно уже…

– А у Соньки?! – громко пропищала рыженькая. – У Соньки Парфеновой есть! Она по ночам хомячит! Думает, никто не видит!..

– Так! – генерал тряхнул головой. – Кто тут Парфенова?..

– Я!.. – сказала Соня ему в спину. Черный обернулся.

– Но я все отдала ей, честное слово!.. У меня только две было…

Она сверкнула глазами в сторону рыженькой малявки.

– Аххх! – генерал бросил полог, отсекая находящихся в палатке от улицы, и снова раздраженно захлопал себя по карманам. – Ну твою жеж…

Он осекся и сунул руку в глубокий боковой карман своих камуфлированных штанов. Зачерпнул как лопатой. Извлек оттуда на свет скомканный носовой платок, мятую пачку сигарет, огрызок карандаша.

– О! – воскликнул генерал и словно фокусник выхватил откуда-то из этой кучки нечто похожее на зажигалку. – Вот!

– Что это? – наклонился Кровник и почти сразу понял что это: Черный держал двумя пальцами маленькую пачку железнодорожного рафинада. Два кусочка сахара с паровозом на обертке. Паровоз, да и сама упаковка порядком поистерлись. Похоже, сахар лежал в кармане достаточно давно.

– Вот! – сказал генерал, торопливо запихивая платок и все остальное обратно в карман. Он потер правую руку о грудь и принялся аккуратно разворачивать эту крохотную шуршащую пачку.

Железнодорожный рафинад. Почти потерял свою правильную геометрическую форму. Некогда ровные сахарные углы оплыли. Белые крупинки посыпались в ладонь. Черный аккуратно взял один кусочек и подул на него, сдувая табачные крошки.

– Вот… – сказал он и протянул сахар девочке все еще сидевшей на кровати. – Держи… конфета.

Она не шевелилась.

– Кушай. Вот так… – Черный приоткрыл рот, показал, что с этой «конфетой» делать, и снова протянул сахар девочке. – Вкусно!

Она смотрела снизу вверх.

Генерал повернулся к Соне:

– Рядовой Парфенова, как ты там ей…

Девочка протянула руку, взяла кусочек сахара и положила себе в рот. Хрустнула, зажмурившись на секунду. Захрустела увереннее, работая челюстями и причмокивая, как это делают маленькие дети.

Черный замер: она встала с кровати, бросив куклу на подушке. Протянула руку и забрала из больших генеральских пальцев оставшийся липкий кусок. Зажала в своем кулачке.

И пошла.

Пошла по проходу между кроватями к выходу. Черный и Кровник, глянув друг на друга, торопливо последовали за ней.

Они вынырнули из полутьмы казармы в лагерь. И Кровник не узнал его. Потому что лагеря как такового не осталось: все палатки и шатры вокруг были разобраны или почти разобраны. Кругом энергично передвигались бойцы, быстро перенося в стоящие неподалеку грузовики остовы кроватей. Скатывали брезент. Забрасывали в кузова матрасы. Сестры милосердия стояли снаружи, переминаясь с ноги на ногу.

Девочка сунула кусок сахара в рот.

– Туда! – ткнул Черный в сторону гудящих авиационных двигателей и взял девочку за руку. – Пошли!

Девочка обернулась. Она смотрела на Кровника.

– К самолету?! – спросил он генерала. – Берешь нас на борт?

– А то куда же! – воскликнул тот и дернул головой. – Бегом!

Генерал зыркнул на своих юных медиков:

– Быстро собираться!

Сестры милосердия влетели в свою палатку. К ней уже спешили несколько человек с инструментами.

– Лавров! – крикнул генерал. Один из пробегающих мимо лейтенантов резко затормозил.

– Конфеты есть?! Сахар?!

На лице Лаврова расплылась улыбка:

– Нету, товарищ генерал!

– Быстро! – сказал Черный. – Нашел и принес мне сюда конфеты, шоколадки, ириски…

Лейтенант согласно кивал в такт каждому слову.

– Какого хера!? – рявкнул генерал. – Стоишь тут лыбишься! Бегом марш!!! Минута пошла!!!

Лавров сорвался с места и исчез где-то за грузовиками.

Черный сделал шаг и потянул девочку за собой. Она все еще смотрела на Кровника.

– Иди! – сказал он, ободряюще кивнув ей, и уже генералу пятясь задом:

– Идите! Я быстро! Чемодан!

Кровник развернулся и побежал в сторону кургана.

– Мой возьми! – крикнул Черный ему вслед. Кровник не оборачиваясь, кивнул.

Он бежал по склону холма вверх, к генеральской резиденции, видя как туда же направляется небольшая группа солдат, закатывающая на ходу рукава. Казачки, стоявшие у флагштока, аккуратно складывали алое знамя.

Кровник пробежал мимо.

В палатке генерала было светло.

И пусто.

Кровник увидел перевернутую сковороду. Коричневые пятна на странной карте-скатерти. Опрокинутый стакан. Лужица. Раскрытый кейс. Генеральский. Пустой.

Кровник, позволив своему сердцу екнуть, понял, что своего чемодана не наблюдает, и тут же услышал легкий шорох. Быстро присел, заглянув под стол.

Обезьянья лапа.

Она вместе с кейсом из Лампы была там. Вымазанная в застывший липкий жир и ошметки жареной крови рука, судорожно дергаясь, жадно ощупывала черный бок с двумя длинными царапинами. Шевелилась, нетерпеливо постукивая пальцами по поверхности. Словно почувствовав чужое присутствие, схватилась за пупырчатую ручку и дернулась, пытаясь сдвинуть его с места.

– Ну, конечно… – сказал Кровник. – Ага… уже…

Он с усилием подтянул кейс к себе и выпрямился. Брезгливо, осмотрел эту конечность, растущую из ниоткуда. Скривившись, схватил ее чуть выше локтя.

Безрезультатно.

Рука, вцепившаяся мертвой хваткой, по-видимому, не собиралась выпускать рукоять.

– Ну, ты…

Он дернул сильнее.

– Дура… – сказал он, – левая… А мнишь себя десницей небось, бестолочь…

Кровник зажал чемодан между ног и хорошенько уперся в него коленями. Он сильно надавил большими пальцами обеих рук в обезьянье запястье. Услышал, как хрустнули ссохшиеся кости. Ладонь разжалась, отпустив рукоять.

– Дура… – повторил Кровник и, швырнув извивающуюся «дуру» в ее переносной гроб-жилище, моментально захлопнул за ней крышку. Через пару секунд его уже не было в палатке.

Кровнику с детства нравилось, как пахнут самолеты. Как они низко гудят, вращая огромными винтами. Как вибрирует воздух вокруг них за секунду до того, как они оторвутся от земли.

Кровник видит, как разворачивается над далеким лесом взлетевший минуту назад тяжелый транспортник. Последний оставшийся на взлетной полосе самолет – его точная копия. Брат-близнец. Кровник видит, как въезжает в него по трапу последний бронетранспортер. Видит летчика в шлемофоне, медленно пятящегося от надвигающегося на него БТР-Д и одновременно манящего его за собой. Кровник замечает человеческие лица в иллюминаторах. Они смотрят на него.

И еще один человек смотрит на него. Тот, кто идет сейчас от самолета ему навстречу. Ветер, поднятый винтами, срывает с его головы кепи. Катит по пыльной взлетке в сторону степи. Человек не обращает на это внимания. Это генерал. Он улыбается.

Кровник ставит оба чемодана на землю, распрямляется и получает удар в скулу. Искры из глаз. Затылком о землю: БАЦ!!!

Нокдаун.

– Ты… – говорит Кровник медленно сев, – ты…

Он поднимается и бьет генерала ногой в пах, но тот ловко уклоняется.

И почти сразу падает от сильного удара в шею. Секунда – и оба снова на ногах. Ходят медленно по кругу вокруг чемоданов. Ветер, поднятый винтами, теребит их одежду, метет пыль, мешает говорить.

– Нет, ты! – кричит генерал. – Это все ты!!!

Он показывает пальцем в Кровника. В его живот.

– А как же! – кричит ему Кровник. – Кто же еще?!

Он стучит себя кулаком в грудь и кивает:

– Я!

– Беги! – кричит Черный. – Убью!

– Ха! – Кровник чувствует, как пересох рот. – Ха-ха!!!

Черный ударил с правой. Кровник отлетел на пару метров и, стукнувшись оземь, тут же вскочил на ноги. Он выплюнул зуб и оскалился. Во всяком случае, ему самому казалось, что это похоже на улыбку.

– В тот день, когда умер Славик – сын моей любимой сестры Светы – хороший мальчик, музыкант и умница – в этот день мое сердце получило рану, от которой кровоточит до сих пор! – прокричал генерал.

– Вторую нанес мне ты! В тот день, когда увел мою девочку! – Черный орал, потрясая кулаками. – Мою Марину!!! Мою жену!!!

Кровник видел слюну, летящую брызгами в его сторону.

– Ты просто убил меня, гондон! – Черный схватился за голову и тут же бросил ее. Кровнику показалось, что генерал пытался оторвать себе башку.

– Ты просто убил меня… – повторил он беззвучно. Кровник прочел это по его губам.

– Пошел ты! – крикнул Кровник. – Она сама ушла!

– Сука!!! – прорычал Черный, – СССУУУКААА!!!

Кровник услышал, как клацают его зубы. Сквозь гул и вой. Сквозь ветер и свист.

– Ты! – крикнул Черный. – Ты знал, как ее люблю! Ты знал, КАК я ее люблю!!! И все равно…

Он покачал головой и зажмурился. Снова схватился за свою голову. И снова Кровнику показалось, что он хочет оторвать свою бровастую черепушку от позвоночника и бросить подальше. Пнуть со всей дури вслед кепке, унесенной ветром по взлетно-посадочной полосе. Кровник не отказался бы посмотреть на это. Но увидел только две капли, катящиеся по щекам Черного.

– Не уберег… – генерал Черный покачал головой. – Не уберег мою девочку… Куда ты смотрел?! А?! Куда?! Тебе нельзя было к ней даже приближаться, сволочь, не то что прикасаться! Тебе ни к чему нельзя приближаться! Ты всех потерял! Мою девочку! Дочь моей девочки!..

Он положил руку себе на грудь:

– Меня!

Генерал размахнулся для прямого в челюсть. Кровник не пошевелился. Опустив свои руки, смотрел на кулак, приближающийся к нему со скоростью 120 метров в секунду. Он понял, что лица в иллюминаторах детские. Мальчики и девочки смотрели на него из алюминиевого брюха пузатой летучей рыбы. Он увидел, как эта рыба захлопывает свою пасть-трап.

Кровник увидел молнию в далекой черной туче, уползающей за горизонт. И тут получил точный, давно причитающийся ему удар в челюсть.

Свет померк.

«Но…» подумал Кровник.

Додумать слово «нокаут» до буквы «к» он уже не успел.

Губы расквашены, башка гудит, кровь из носу – кап – большой каплей на вибрирующий пол под его ногами. Самолет, задраивший люки, нетерпеливо дернувшись, трогается с места. Кровник, качнувшись и махнув рукой в воздухе, удерживается на ногах. Еще одна темно-красная капля срывается с его носа: кап.

– На! – Черный протягивает ему свой замусоленный платок. Несколько секунд назад оба вползли сюда, в полутемное нутро транспортника, по приставной лестнице волоча за собой кейсы. Каждый свой.

Кровник, чувствуя, как многотонная крылатая махина начинает ускоряться, даже не ставит – почти роняет черный поцарапанный чемодан себе под ноги. Выхватывает кусок ткани из генеральской руки и прикладывает к носу.

Самолет еще раз дергается, заставляя десятки голов качнуться в единой амплитуде. Десятки голов, смотрящих сейчас в их сторону. Смотрящих прямо на него.

На длинных лавках вдоль борта Кровник видит казачков с горбами десантных парашютов на спинах. Видит короткоствольные «калаши» в их руках. Их головы, затянутые в одинаковые десантные шлемы, выглядят кочанами, покачивающимися над одинаково камуфлированными плечами-грядками.

Два БТР-Д укреплены по центру салона на специальных платформах для десантирования. Кровник крутит своей гудящей в такт авиационным двигателям башкой, шаря взглядом по рядам детей.

– Садись! – кричит Черный, показывая на свободные места. Кровник, не слушая его, подхватывает кейс, бросает окровавленный платок под ноги. Раскачиваясь, огибает один из БТР-Д, придерживаясь за ледяную темно-оливковую броню. Он всматривается в сидящих вдоль противоположного борта. Видит группу юных сестер милосердия. Различает их белые повязки с красными крестами, матерчатые сумки с медикаментами. Замечает, наконец, среди них девочку в черной спецовке. Рядом с ней Соня, придерживающая ее за плечи.

Кто-то крепко хватает его за трицепс.

Черный.

– Садись! – орет он. – Взлетаем!

Кровник дергает плечом, высвобождаясь из генеральской хватки. Он быстро шагает к лавке и плюхается рядом с крайним казачком. Ставит чемодан между ног. Черный смотрит на него, ухмыляясь. Развернувшись, быстро топает куда-то в сторону кабины. Казачок, сидящий рядом, блестит глазами. Кровник чувствует его взгляд горящей щекой. Пульсирующим виском. Всей левой половиной лица. Он щупает языком гладкую выемку в верхней челюсти – то место, где еще пять минут назад был зуб. Он сплевывает розоватой жижей, поворачивается и смотрит казачку в глаза. Смотрит, пока тот не отводит взгляд.

Взлет.

Больше никто не смотрит на Кровника. Десятки голов-кочанов и вдвое больше глаз поворачиваются к иллюминаторам.

Взлет.

Транспортник, тяжело оторвавшись от земли, начинает набор высоты, задирая нос все выше. Кровник поспешно хватается за сидение под собой обеими руками, крепче сжимает кейс лодыжками. Слышно, как с пневматическим чмоканьем начинают складываться шасси.

Взлет. Уши заложило. Несколько раз открывает рот, пытаясь вызвать зевок. Получается. Он чувствует, как самолет начинает разворот. Неудобно изогнувшись, смотрит в круглое оконце и в очередной раз поражается: сверху лагерь генерала Черного не выглядит меньше. Он огромен. Это Орда. Орда цвета хаки. Орда, в эту самую минуту сдвигающаяся с места. Вырывающая себя с корнем.

Кровник видит сотни единиц боевой техники, поднимающих клубы пыли. Бронированные ручьи, вливающиеся в бронированную реку, над которой стелется туман выхлопных газов. Реку с ползущими по ней глыбами грязного льда. Стада боевых слонов, уходящие в поисках новых пастбищ. Он видит стрекозы вертолетов и стаю истребителей сопровождения. Он видит огромное аэрооблако, к которому поворачивает, кренясь, флагманский самолет Черного. В тот момент, когда транспортник выравнивается, ложась на курс, Кровник слышит хохот. Возгласы. Визг.

Он оборачивается. Все оборачиваются. Все смотрят в сторону кабины.

Кровник моргает. Выжженные перекисью волосы. Яркие рты. Густо подведенные глаза. Короткие юбки и чулки в сетку. Он уже видел их. Этих крашеных в блондинок телок. Почти сутки назад они сидели на широких перилах просторного балкона и курили, глядя на него сверху вниз. Пятеро холеных блядей. Сейчас, бухие в жопу, они вываливаются из пилотской кабины. Похоже, уже не совсем холеные, и не все блондинки: у одной волосы темные. Кровник видит, как рыжий капитан жадно держит одну из них за задницу. Та хрипло и пьяно смеется, размахивая зажженной сигаретой. Они все хрипло и пьяно смеются, передавая по кругу бутылку. Кровник видит Снежану – эта торчит выше всех на своих чудом сохранившихся каблуках и смеется громче всех. Достающий ей до плеча Дынга жадно смотрит на ее колышущиеся перед его лицом сиськи. Он тащит ее к бронетранспортеру. Снежана, пошатываясь и цокая каблуками-копытцами, семенит за ним. Дынга распахивает задние дверцы и впихивает Снежану в бронированную машину, подталкивает, положив руки на ее большой круглый зад, и сам ныряет за ней. Рыжий кэп уже тащит туда же следующую. Кровник видит какое-то движение у входа в кабину экипажа. Он видит, как человек в летной форме, нелепо взмахнув руками, сгибается пополам. Кажется, он держится за промежность. Кровник слышит крики.

– Сука! – орет еще один летчик, держась за щеку. Кровник видит вспухающие на его скуле красные полосы.

– Пошел ты!!!!

Он уже различил ее – ту, что орет. Ту, что брыкается и царапается, отбиваясь. Ту, которую, схватив за руки, прижимают к переборке. Кровник встает со своего места.

– Блядь!!! – орет получивший ногой в грудь долговязый прапор. – Урою!!!

Он отвешивает ей звонкую оплеуху широкой ладонью – ШЛеП! – со всей силы по щеке, как веслом. Она плюет ему в лицо. Та самая – не блондинка.

– Сука! – Долговязый размахивается. На этот раз его правая рука сжата в кулак.

Кровник хватает его за плечо и дергает на себя.

– Что за?!.. – долговязый зло смотрит на руку, держащую его за погон. – Охерел?! Убрал ковырялки быстро!..

– Моя! – говорит Кровник, разжимая пальцы.

– С каких делов?! – долговязый цедит слова сквозь зубы.

– Моя! – повторяет Кровник.

– Да ты что! – хохочет Черный, – Прям твоя?!

И уже долговязому:

– Ты что, Свиридов? Не знаешь кто это?

Долговязый смотрит зло:

– Нет.

Черный хрюкает:

– Это ж знатный ебарь! Костя-Член-Зубило! Любую охмурит, любую трахнет! Долбит как отбойный молоток… да? Костян?.. До утра без продыху!..

Кровник не смотрит на него. Он смотрит на женщину. А она на него.

– Ему дай волю – он тут всем вставит… всех оприходует… Хоть молодуху, хоть старуху, хоть холостую, хоть замужнюю – похеру, хоть вдову! Да?.. Костян?..

Кровник берет ее за руку:

– Пошли!

Она делает шаг за ним.

Черный хохочет:

– А! Видал?! Что я говорил?!.. Хоть в чем-то спец наш Костя-Член-Зубило!..

Долговязый, мотнув головой, забирает бутылку у одной из прошмондовок и вливает в себя желтое пойло, воняющее чем-то химически сладким.

– Давай-давай! – кричит в спину Кровнику Черный. – Не стесняйся!.. Банкет за мой счет!..

Кровник тащит ее за собой к пустому БТР-Д.

– Лезь! – говорит он.

– Куда? – спрашивает она.

– Внутрь, дура!

– За «дуру» ответишь! – шипит она.

Кровник смотрит на ее губы, с которых почти стерлась помада. На узкие скулы. В ее черные глаза.

– Дура! – громким шепотом он. – На хера ты сюда приперлась?!

– На хера?! – она неожиданно громко смеется, запрокинув голову и обхватив его шею руками, прижимается всем телом.

– Летчиков мля сука люблю, не могу!.. – говорит она ему в самое ухо. – Аж пилотка вся мокрая…

Она впивается в его мочку своими свежеокрашенными и еще пахнущими лаком ногтями:

– Еще ты мне денег должен, забыл?!

Кровник видит головы-кочаны, повернутые в его сторону. Видит девочку, сидящую рядом с Соней. Юные сестры милосердия смотрят на него, поджав губы и нахмурившись. На него и на Пилотку.

– Лезь, – говорит Кровник и тянет на себя задний люк, открывая вход в БТР-Д. – Быстро!..

– Может, хоть ударишь меня? – сверкает глазами она и, развернувшись, ныряет в бронетранспортер.

– Деньги? – Кровник смотрит на нее в упор. – Какие деньги?! Все бабло еще твой Утя с дядей твоим Женей отжали!.. Или Кузьма… Хер их знает… Еще до Свободного у меня их…

В БТР-Д полумрак. Крохотная лампочка над приборной доской высвечивает половину ее лица. Она пялится, не мигая.

– Сучок! – говорит она. – Свалить хотел? От меня?.. Без меня?..

Она без размаха коротко пинает его в голень. Кровник хватает ее за лодыжку. Она тут же пинает его другой ногой и попадает косточкой в угол чемодана. Шипит, скривившись и схватившись обеими руками за ушиб.

– Больно?.. – Кровник наклоняется и тут же получает сухим узким кулачком по носу. Вспышка. Слезы сплошным потоком.

– Твою мать!!! – орет Кровник и задирает голову: жидкость, хлынувшая из носа явно не сопли.

– Еще раз!!! – кричит он. – Еще раз меня сегодня кто-нибудь стукнет – убью!!!

Она тут же лягает его в бедро. Кровник в бешенстве вскакивает и, не успев распрямиться, падает как подкошенный, держась за темечко.

– Ой… – тихо Пилотка откуда-то сверху.

– Мммляааа… – стонет Кровник, лежащий на днище бронетранспортера. Ну конечно же. Он стукнулся головой о какой-то выступ. Внутренний «салон» БТР-Д – это тебе не «Икарус».

– Ты как? – спрашивает она все так же откуда-то сверху. Кровник, помолчав, садится на полу, осторожно трогая темя рукой.

– Больно?

– Больно… – неохотно отвечает Кровник.

– Правильно! – выпаливает Пилотка. – Сбежать он хотел! От меня! Без меня!

Кровник молча смотрит на нее, держась за макушку.

– Вот дура… – говорит он, наконец. – Ну дура же… творогом набитая…

Он приподнимается и усаживается на свое место.

Они смотрят друг на друга какое-то время.

– Искал я тебя… – говорит Кровник помолчав.

Она фыркает.

– Тебя и девочку…

– Чемодан ты свой искал, – говорит она презрительно.

– Чемодан, – кивает Кровник, – тебя…

Он еще раз кивает:

– И девочку…

– Девочку!.. – Пилотка прикрывает глаза рукой, потом снова смотрит на него. – Как я раньше не доперла. Ты же ее ни разу не назвал по имени. Она тебе не дочь, да?

Кровник молчит.

– Она мне как дочь, – говорит он. – А тебя я так и не нашел… Смотрел где мог…

Он отпустил макушку и осмотрел пальцы:

– Потом – врать не буду – не до тебя стало…

– Костя-Член-Зубило… – говорит вдруг она. Кровник чувствует, как его губы разъезжаются в улыбку. Пилотка стирает остатки помады с губ:

– Блин… Пришлось под этих блядей косить, чтоб сюда попасть… шифроваться… Блин… Заплечной стала, надо же!.. И у кого!..

Она качает головой:

– Дожила!..

Пилотка, изогнувшись, запускает руку куда-то за спину, под блузку.

Кровник быстро метает взгляд вниз: чулки в крупную сетку, короткая юбка, еле прикрывающая белье.

– Деньги мне нужны, – говорит она. – Без денег мне абздольц…

Пилотка выпрямляется, трясет кистью, сжимая и разжимая пальцы, и снова сует руку за спину: за лопатками у нее, что ли чешется?

– Нам нужно в Москву. Там разрулим, – Кровник кивает. – Стопудово.

– А щаз мы куда летим? – Пилотка, выпрямившись и пошевелив плечами, начинает тащить из декольте белый шнурок.

– Хер его знает… – Кровник видит, как она извлекает из-под блузки невесомый бюстгальтер с кружевными чашечками. Подносит его к лицу, рассматривая:

– Как они это носят? – спрашивает она почему-то у Кровника.

– А че… – говорит он. – Мне нравится…

Пилотка фыркает. Швыряет лифчик куда-то за спину.

– Так куда летим, говоришь? – спрашивает она, отряхивая ладони.

– Не знаю, – отвечает Кровник. – Похоже, на войну.

– На войну?

Кровник пожимает плечами:

– А на что это, по-твоему, похоже? Человек собирает свою армию, а потом вся эта армия куда-то двигается. У всех полные боекомплекты. На парад?..

Пилотка смотрит.

– Зря ты меня подсадила… Сбил я тебя с толку… – говорит Кровник. – И с курса… Не туда залетела… из-за меня.

– Как раз туда… – она смотрит по сторонам.

– В смысле?

– Ну а кому я груз, по-твоему, везла?

– Кому?

– Генералу твоему, тормоз…

– Не понял…

– От него был заказ. Только он через три-манды-колено все промутил… через вообще левых пряников…

Кровник помимо своей воли зевнул. Почувствовал, как отложило уши. Звук стал четче и острее.

– Продолжайте, девушка, продолжайте… – кривляясь, пробасила Пилотка, имитируя интонацию Кровника. – Я всегда зеваю, когда мне интересно…

Он попытался улыбнуться и зевнул еще шире, прикрыв рот рукой. Охнул, ощупывая левую половину лица кончиками пальцев.

– Что там было, – спросил он, – в этих твоих ящиках? Что за груз? За чем это тут все так бегали?

– Много будешь знать, очень-очень, – сказала Пилотка, – очень-преочень быстро состаришься. У тебя с генералом этим отмороженным итак сплошные непонятки… Бошку же отстрелят… Было б из-за чего… Оно тебе надо?

– Ой, – сказал Кровник. – Ой-ей-ей… Она обо мне заботится… Вы посмотрите…

Пилотка молчит. Смотрит.

– Что делать будем? – спрашивает он.

– А что ты собирался делать, когда меня сюда тащил? – спрашивает она. – А? Костя-Член-Зубило?..

Кровник смотрит на ее острые колени в сетчатом узоре. Видит полоску белой гладкой кожи в том месте, где заканчивается чулок.

– Целовать будешь? Красавчик?.. – спрашивает она.

Кровник смаргивает неожиданную крошку в ресницах. Трет угол глаза. Поежившись, косится в сторону. Отодвигается. Спрятав кисти рук подмышками, прислоняется к бронированной стенке БТР-Д. Глаза его слипаются.

– Уууу!.. – тянет Пилотка. – Поняаатнооо…

– Поспать бы… – шепчет он, – устал я…

Через пару секунд слышен тихий храп.

– Козел, – после долгой паузы говорит Пилотка.

Этот запах во рту: перегара, крови, нечищеных зубов. Кровник чувствует его и кривится, не открывая глаз. Он дрожит от холода. Тело ломит, словно при большой температуре – каждую мышцу, каждую косточку. Он, со стоном разогнув затекшие конечности, щупает свой лоб. Разлепляет слипшиеся ресницы. Дрожит, стуча зубами. Моргает, осматриваясь: один в этом выстывшем бронетранспортере. Зевает, чтобы отложило уши, – и словно пробки из ушей выскочили – далекий гул авиамоторов стал близким. Кровник услышал свое шумное дыхание, голоса за тонкой броней БТР. Нашарил взглядом кейс в свете лампочки, кряхтя, потащил его к выходу из машины.

Он увидел длинный тоннель салона с плафонами больших, но тусклых ламп под потолком, темные пятна иллюминаторов, слепо глядящие во мрак за бортом. Стемнело. По всей видимости, давно. Несколько казачков прильнули к круглым оконцам, расплющив носы о стекло. Хотя не всем из них интересно пялиться в чернильную тьму. Он видит большую компанию недалеко от пилотской кабины. Недалеко от белых повязок с красными крестами, рядом с сестрами милосердия. Кровник видит, как тянут шеи, блестят глазами и вслушиваются. Как шепчутся, обсуждая.

Кровник видит человека, стоящего в полукруге казачков и сестричек. Человек что-то говорит, и Кровник с удивлением понимает, что это Тэтри. Без своих шубы и шапки он совсем не похож на вонючую елку, увешанную цацками. От шамана в нем сейчас мало. Во всяком случае, внешне – просто несвежий мужик с нечесаными седыми патлами в теплом пятнистом бушлате. Кровник перекладывает кейс из руки в руку и направляется к нему.

Шубы нет, а запашок-то остался. Не тот, конечно – слезы из глаз не брызжут – но присутствует. Кровник становится за горбатыми от парашютов спинами бойцов. Торчит над ними как столб.

Девочка. Сидит, смотрит на шамана. Или просто в его сторону?

– Молчи, – говорит Тэтри, – Правильно. Никому знать не обязательно. Главное, ты знаешь…

Кровник видит Соню. Она держит девочку за руку. За тонкое запястье. На секунду возникает странное ощущение, что не детская кисть у Сони сейчас в ладони, а какой-то предмет. Соня тоже слушает Тэтри. Слушает, приоткрыв рот. В отличие от девочки. Девочка смотрит никак. Нельзя сказать, что НЕ смотрит. Смотрит. Но нет в ее взгляде той упругости означающей, что он (взгляд) уперся во что-то.

Она смотрит В. Смотрит ИЗ.

– Я видел тебя… – говорит Тэтри. – Давно… когда был совсем глупый… Мой кут – мой дух – как птенец кукушки сидел в гнезде главных духов на высоком-высоком дереве в Среднем Мире… и духи Среднего Мира вскармливали меня чужими жизнями, яйцами крадеными из чужих гнезд… душами не родившихся птенцов… Я уже совсем забыл, что я не птица – так долго я на том дереве сидел, клювом щелкал… А потом меня вернули домой… даже не понял, как… открыл глаза – а я уже за своим стойбищем… а потом моргнул – а меня уже привели в самое глухое место нашего леса… и там некоторые из моего рода построили для меня урасу…

Шаман начертил в воздухе равносторонний треугольник:

– …из бересты, и там я лежал девять дней и девять ночей. Ждал, когда ко мне слетятся духи всех трех миров, духи всех человеческих болезней… И они прилетели…

Тэтри покачал головой:

– Сначала они отрубили мне голову и насадили ее на верхушку длинного шеста, чтобы эта дурная голова могла видеть своими глупыми гляделками все, что они проделывают… А дальше они разрубили мое тело на мелкие кусочки и принялись делить между всеми своими родами. Всеми родами человеческого несчастья и бесами… Между разными путями смерти и болезней… Я хотел быть настоящим шаманом. Всегда – с самого детства… А настоящий шаман может камлать и спасти больного, только если бесы, от которых больной теперь страдает, получили свою долю при дележе шаманьего тела… Только те бесы, которые причастились моего тела, взяли моего мяса – только те бывают, послушны… а те, которые лишились этого – молениям не внимают, камлания не слушают… Поэтому я девять дней и ночей ждал, пока каждый наипоследнейший бесенок, каждый гнилой зуб, чирей, гнойная рана, сифилис, чума, лопнувший аппендицит – пока все они не отведают меня… пока все они не оторвут кусок мяса и не хлебнут моей крови. И все девять суток они угощались мной, пока не обглодали меня до костей, а потом и кости изгрызли…

А потом пришла Ийз-Кут – Мать Душа моя… Собрала мои кости и плоть… и в подол свой побросала… голову мою слепнями и комарами изъеденную, муравьями таежными искусанную с шеста сняла – и туда же бросила. А из подола ее материнского вышел я, как был – целый. Но другой совсем… Думал, приснилось мне все это… но нет, не приснилось. Одежда моя была вся в крови пропитана, изорвана и изжевана… и отныне…

Отныне могу я общаться с духами и принимать по Ту Сторону любое обличье… И говорю я тебе – думал я, что всех бесов видел… но тех, что вокруг тебя вьются – таких и я не видывал. А уж сколько их собралось, не сосчитать… Ходят вокруг тебя, облизываются… порвать тебя на шматки хотят, отведать твоего мяса, а самое главное – крови твоей. Особая, видать у тебя кровь… а может для них кровь – не то, что для всех нас.

Я знаю – тебе страшно. Всем страшно было бы… Даже мне… Но ты не бойся… Будет больно, да когда они на тебя набросятся… пусть… Ты очень сильный шаман будешь, если дашь им себя отведать. Сможешь говорить им, и они будут тебя слушать… А они никого не слушают, даже друг друга. Они совсем не отсюда… Они из самого далекого далека. Нет для них ни времени, ни места, ни пространства, ни верха, ни низа… И те, кто привел их сюда, сами не подозревают что натворили… Даже не представляют, что будет, когда начнется Война, а я говорю тебе – будет Война… И все будут видеть только то, что им будут показывать. А ты – нет. Все, кроме тебя. Одна ты только будешь видеть то, что на самом деле… Одна ты будешь видеть тропинку, по которой нужно идти… И другим дорогу показывать… Тот, на чьей стороне будешь ты – победит. Потому что ты победишь.

А тебя хотят, и порвать, и продать и просто убить, и закопать живьем…

Генерал Черный не зря тебе говорил то, что говорил. Он не простой человек… он видит много… сам не поймет половины из того что видит, но про тебя все правильно понимает – нельзя тебя никому отдавать. Совсем никому…

Знаешь, раньше – когда еще самолетов не было, и машин и лошадей еще не приручили – люди пешком ходили… а когда море нашли, долго не знали, как через него перебраться… много чего не знали… Знали только то, что видели…

Так вот люди долго думали, что лебеди только белые бывают. Пока не придумали, как море переплыть. Переплыли и увидели на другом краю света черных лебедей. Которых быть не должно. Просто не должно существовать – и все тут. А они есть. В Австралии. Генерал Черный – такой лебедь. В этой стране не должно быть таких людей. А он есть. Есть наперекор всем. Как Черный Айсберг. Такой получается, когда обычный айсберг переворачивается вверх тормашками… когда белый верх его становится низом, а черный лед из глубины – верхом. Страшная вещь этот Черный Айсберг… крепкий как скала. Разбить его никак нельзя. Об него любой ледокол расколется, хоть атомный, хоть ядерный… Потому что даже небо над ним твердое как камень. Тут уж Лебедь, будь он хоть сто раз Черный – непременно расшибется. Всмятку. Мокрого места не останется. Только перья и пух во все стороны полетят. Покружат и землю собой усыпят… И будет ему земля… Вот скажу сейчас «пухом» и все испорчу… Но к счастью… к счастью, не остановит его это… Летит он на Черный Айсберг. Прямо на него. Прямым курсом. И сворачивать не собирается…

Шаман замолчал, глядя на девочку.

– А она за нас? – спросил один из казачков, мотнув кочаном на тонкой шее в сторону девочки. – Ну, она… Она на нашей стороне?

Шаман молчал.

– На вашей, на вашей… – подал голос Кровник, расталкивая собравшихся и входя в круг. Тэтри повернулся к нему всем телом, словно шея у него затекла.

– Где это ты ее видел? – спросил Кровник, подойдя к шаману вплотную. – В смысле, сам же сказал минуту назад: «давно» и «когда еще глупый был», да?..

Тэтри молча смотрел на него.

– Понятно… – Кровник повернулся к девочке. – Ну как ты тут? Не обижают?..

Он хотел спросить что-то еще, но оборвал себя на полуслове: крик. Вопль, полный ярости, со стороны кабины экипажа.

Черный. Орет на кого-то, беснуясь. Слов не разобрать. Но и так ясно – явно не хвалит.

Кровник заметил, как казачки и сестрички непроизвольно втянули головы в плечи, и тут же увидел Пилотку: выглянула из-за БТР с сигаретой, выпустила клуб дыма.

Кровник поманил ее. Она отрицательно покачала головой. Он, глянув по сторонам, направился к ней.

Пилотка рассматривала его, пока он приближался. Пустила дым ноздрями. Покачала головой:

– Ну, ты… – сказала она, – красавчик… Не лицо, а…

Кивнула в сторону кабины:

– Че орет?

– Иди к ней, и никуда от нее не отходи, ты меня поняла? – Кровник взял Пилотку за руку и встряхнул. – Поняла?!

– Поняла, – она затушила сигарету о броню. – Жвачка есть?

Кровник не ответил. Развернулся и быстрым шагом двинулся на крики. Бросив на ходу взгляд через плечо, увидел, как Пилотка протискивается через казачков.

Генерал Черный, почерневший от злости, стоял прямо в центре кабины между креслами пилотов и орал в выносной микрофон на длинном витом шнуре. Он сжимал хрупкое пластмассовое тело, похожее на электробритву, в своей пятипалой кувалде и рычал в него, выплевывал слова с такой ненавистью и злобой, с какой это обычно делают вокалисты хэви-метал групп.

– Мразь!!! – кричал Черный, – Тварь ты, сука ты продажная!!! Все вы там суки продажные!!!

– Успокойся, Саня! – услышал Кровник искаженный расстоянием, статическими помехами и мембраной голос из динамиков, – Никто никого не предавал! Мы договорились. ДО-ГО-ВО-РИ-ЛИСЬ! Ты меня слышишь вообще?! Договорились с ним о том, что все наше остается при нас, что бы ни случилось, все что…

– Договорились?!!! – завопил Черный, – Договорились??? Пидор ты гнойный!!! С кем???? С кем ты договорился??? Ты со мной договорился!!! Забыл??? Вы все со мной договорились!!! Что вы ставите ему ультиматум и требуете его публичного объявления об отставке! А если он выебывается – появляюсь я! Этого же вы хотели???

– Послушай, Саня, – сказал в динамиках другой голос. – Ты давай поворачи…

– Не называй меня Саней, мразь! – Кровник услышал, как генерал Черный скрипнул зубами. И вдруг засмеялся:

– Значит-таки Бориску на царство?.. Опять по новой… Ну-ну… А сами хотели его судить… Лишить неприкосновенности, по этапу отправить… Вычеркнуть из истории…

Черный покачал головой:

– Вот вы сейчас… все сейчас усретесь, – сказал он. – Усретесь, а потом сдохните, твари. Продали всех…

– Всех!!! – заорал он. – И себя с потрохами!!! Начисто!!! Молитесь!!! Молитесь громче, чтобы Господь вас услышал! Я смерть ваша!..

– Это ты сейчас сдохнешь, идиот! – сказал голос из рации. – Вас сейчас на подлете ПВО нахер собьет всех, не понимаешь? Поворачивай назад, пока не поздно! Гарантируем тебе…

Черный захохотал. Захохотал так, что микрофон в его руках зафонил.

– Гарантируешь?! – спросил он у радиоэфира. – Молись! Все молитесь! И смотрите в небо! Когда люди узнают о том, что вы сделали, они вашими головами все заборы вокруг Кремля утыкают, а погоны ваши генеральские будут торчать из ваших поганых ртов! Вот что вам я гарантирую, понятно? А тебе, сука, я при свидетелях обещаю, что все твои ордена, полученные за жополизание, я лично прибью гвоздями к твоему лбу, понял?

– Ты! – голос из радио задыхался от ярости. – Да ты…

– Конец связи, – сказал Черный. – И тебе конец.

Генерал нажал кнопку «отбой».

Пилоты и несколько офицеров смотрели на него.

Кровник, стоящий за его спиной, не видел генеральского лица и не пытался рассмотреть.

Он смотрел вперед, в большой стеклянный нос самолета. Он видел десятки мерцающих искр прямо по курсу. Десятки огоньков, мчащихся в одной с самолетом скоростью, справа и слева по борту. Десятки воздушных судов, окружающих небесный крейсер адмирала Черного.

Кровник видел неподвижные звезды в небе. Многомоторную переливающуюся проблесковыми маячками тучу, клином летящую в ночи. Редкие бусины огней где-то далеко внизу.

Низкий гул двигателей, заполняющий собой все. Казалось, он становится громче с каждой секундой.

– Сколько до Москвы? – спросил вдруг Черный у командира корабля.

– Пять минут.

– До Москвы? – Кровник прокашлялся. – До Москвы?

– Дай мне общую частоту… – Черный не обращал на него внимания.

Пилот защелкал тумблерами.

– Эй! – Кровник притронулся к генеральскому плечу. Тот и ухом не повел.

– Бойцы, – сказал он в микрофон. – Слушай мою команду. Готовность пять минут.

– Внимание! – тут же услышал Кровник где-то у себя за спиной, за перегородкой вибрирующий от волнения мальчишеский голос. – Готовность пять минут! Проверить оружие и снаряжение! Командирам подойти для получения инструкций и…

– Эй! – сказал Кровник в бритый мощный затылок. – Ты че творишь?!

Генерал Черный обернулся. Сначала повернул щеку и глянул через плечо. Потом развернулся всем телом – тяжело, как танк.

– Ты че творишь? – повторил Кровник, – Ты…

– Не твое, – сказал Черный, – собачье дело. Твое собачье дело охранять. Вот иди и охраняй.

– Да ты же на смерть всех ведешь! Там же тройное кольцо ПВО, Батя… Они же сто пудов уже приказ получили и…

– Пффф! – генерал покачал головой. – Батя!.. Какой я тебе Батя? Тот, кому я Батя, все давно в могилах, все в матери сырой земле лежат. И я там давно одной ногой…

Он посмотрел на свой японский протез, закончил медленно:

– И рукой…

– Ты же всех этих пацанов на смерть верную…

– А кроме нее, родимой, никого верней и не осталось, – Черный смотрел на него. – Все предали. Думали, что все у меня отобрали… Друг был, кореш лепший, так и тот жену увел… А мое все при мне оказалось. Все при мне… Смерть моя со мной. И жена моя со мной… Марина… Счастливый я, получается…

Кровник сжал правый кулак.

– Стоит вот сейчас у тебя за плечом, на тебя, дурака, смотрит и хочет, чтобы ты ушел.

– Иди, – сказал генерал.

Кровник обернулся. Так резко, что хрустнуло в шее.

– Иди, – повторил Черный и заорал:

– Быстро!!! Нашел себе и девочке парашют, тормоз!!! И приготовился к десантированию!!!

Кровник моргнул. Еще раз.

Генерал поднял микрофон к лицу:

– Пришла тьма! – сказал он. – И где-то там – на той половине, мое время тоже пришло! Вы все понимаете, пусть вы втрое младше меня. Вы ленивые, но не глупые и вам кажется, что Нелюдь стоит за вашим плечом? Зря! Не за плечом! Нелюдь в каждом из нас! Вырывает рычаги из рук! Плюет в лицо старику, насилует ребенка, и каждый такой раз, когда кто-то из нас убивает брата или продает сестру – мы все вместе становимся еще на чуточку Нелюдем. Каждый из нас становится. Одним большим Нелюдем. Мы сами подкармливаем его. Своего прожорливого Нелюдя. Собой! Пусть я зазеваюсь и буду настолько глуп, что дам ему сожрать себя! Но не вас! Вас – не дам! Я даже рад, что вы так рано повзрослели, что вы уже не дети! Только такие Недети смогут противостоять этому Нелюдю. Вам повезло жить в такое время – вы своими глазами увидите Конец Света!!!

Первым кого Кровник увидел, вернувшись в салон – перепуганные игнатовские шлюхи, сбившиеся в кучку. Одна из них – Снежана – что-то сбивчиво пыталась объяснить прапорщику Дынге, затягивающему на себе ремни парашюта. Смуглый Дынга хмурился (отчего казался еще смуглее) и молчал. Слов Снежаны Кровник разобрать не мог. Он слышал повизгивающие нотки в ее голосе. Видел, как она стала хватать Дынгу руками. Видел, как тот отпихнул ее от себя и пошел к стоящим у левого борта казачкам. Казачки, уже выстроившиеся попарно, задрав головы к динамикам, слушали голос генерала:

– Не бойтесь смерти! – голос Черного, казалось, доносился из каждого угла. – Не ее надо бояться, а ее отсутствия! Не будь Страха перед Смертью – человечество никогда не познало бы то, что познало! Мы – Люди! Бессмертие – это не наше. Нам это никогда не принесет счастья!

Кровник нагнал Дынгу в три прыжка.

– Где парашюты взять, братишка? – спросил он, стараясь идти с бессарабским прапором шаг в шаг.

– Нигде, – Дынга, не останавливаясь, мазнул по нему взглядом.

– Я не хочу, чтобы вы достались им на корм. Ваша задача – ЖИТЬ! Приземлиться там внизу и остаться живыми! Но если тебе суждено погибнуть в бою – ты прольешь кровь за свой народ! Я ухожу сегодня туда – в страну, где все все забудут и станут другими. И даже если нам суждено Там встретиться – мы не узнаем друг друга. Там вам всем будет все равно, как вы погибли, потому что вы никогда и не вспомните, что когда-то жили! Вам будет все равно, что о вас говорят! Но не будет все равно тем из вас, кто останется в живых! Обещаю – они, эти оставшиеся в живых – в минуты отчаяния будут вспоминать эту ночь и думать: зря я не погиб тогда вместе со всеми! Они будут плакать. А это так важно – знать, что вспоминая о тебе, кто-то будет плакать. Ты погибаешь ради них. Они будут нести память о тебе. И когда умрет последний знавший о самом последнем из вас, когда высохнет самая последняя слеза, пролитая по вам – тогда перестанет быть важным самое главное: выиграли мы тогда или проиграли!!! Но сегодня, здесь и сейчас…

– ПОБЕДА ИЛИ СМЕРТЬ!!! – закричал генерал так, что микрофон зафонил.

– ПОБЕДА ИЛИ СМЕРТЬ!!! – закричали казачки. – ПОБЕДА ИЛИ СМЕРТЬ!!!

– Ну, хорош ты залупаться… – Кровник нашел глазами Пилотку с девочкой. – Генерал приказал парашюты выдать…

– Кому приказал? – Дынга резко затормозил у одного из бойцов и подергал его за ремни, проверяя снаряжение. Перешел к следующему. Рявкнул:

– Туже затягивай, бестолочь!

– Тьма заползает в ваши души, грызет ваши сердца! И ее не прогнать уговорами и заклинаниями! Это бесполезно! Эта тьма не понимает ваш паршивый человечий язык!!! Вы твари, призванные быть кормом!!!

– ДА??? – вопрошая, завопил Черный: – ВЫ КОРМ??? ДА???

– НЕТ!!! – как огромная стая псов пролаяла сотня пастей: – НЕТ!!!НЕТ!!! НЕТ!!!

– Так! – сказал Кровник, отшатнувшись и скривившись (капли слюны и запах страха), – Быстро выдай мне три парашюта или будешь иметь дело с генералом!

– Да мне по херу! – Дынга перешел к следующему бойцу, ощупывая его ремни. – Запасных парашютов нет! Генерал приказал – пусть тебе свой парашют и отдает! Уж не знаю, где он тебе еще два высрет!..

Кровник, кусая губы, обернулся в сторону кабины.

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ!!! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ!!! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ!!! – заорал генерал Черный, и десятки детских глоток подхватили, завыли, завизжали:

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ!!! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ!!! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СМЕРТЬ!!!

В эту секунду в самолет попал первый зенитный снаряд.

Вспышка справа по борту.

Удар.

Визг. Самолет тряхнуло так, что все разом оказались на полу – вылетела твердь из-под подошв. Посыпались кулями на железное днище, отбивая локти, лбы, колени и копчики. Стоны, вопли, крики.

Лампы под потолком неуверенно моргнули.

И погасли.

Кровник встал на четвереньки. Нащупал кейс неподалеку. Вскочил на ноги, чувствуя, как пол под ногами начинает крениться. Он увидел пламя, разгорающееся где-то снаружи. Пламя, дающее отсветы в ряд длинных иллюминаторов. Мечущиеся тени, смазанные силуэты, стоны. Крики, требующие прекратить панику.

Правое крыло. Оно горит.

Кровник двинулся в сторону девочки по памяти, на ощупь. Споткнулся о кого-то, полетел головой вперед. Моргнув, включились лампы аварийного освещения.

Он вмиг оказался на ногах – вот они – Пилотка и девочка. Секунда – и он рядом с ними. Зрачки Пилотки – размером с блюдца, девочка тоже смотрит во все глаза. Самолет накренился еще больше.

– Что… что… – Пилотка белая как мел. – Что делать?!

Мимо, матерясь, пробежали Дынга и человек в летной форме с большим железным ломом в руке.

– Гидравлика! – орал летчик, – Гидравлика повреждена! Рампа сука не открывается с кнопки! Вручную давай!..

Долговязый пинками и криками поднимал казачков в некое подобие попарного строя.

– БАХ!!! – совсем рядом. Яркая вспышка за круглыми окошками. Девчонки завизжали, транспортник ощутимо тряхнуло. Пара человек рухнули на пол ничком.

– Встать! – сорванным голосом долговязый. – Это не в нас! Это в соседний! Стоять всем! Готовность десять се…

– Пах!!! Пах!!! – сухие пистолетные выстрелы в хвостовой части. Кровник обернулся: Дынга и летчик стреляют в какие-то коробки под потолком и в полу.

Шипение. Самолет задрожал всем своим большим туловищем. Кровник увидел Дынгу и летчика, бегущих из хвостовой части обратно.

– Быстро! – Кровник рванул девочку за собой. Пилотке два раза повторять не пришлось. Они стартанули, как заправские спринтеры. Только пятки засверкали. Они бежали к крайнему БТР-Д.

Одним движением распахнул задний люк:

– Быстро! – впихнул девочку, за ней Пилотку, швырнул туда же кейс, занес ногу, переступая бронированный порог, когда кто-то схватил его за руку и дернул назад. Кровник зарычал, блокируя возможный удар в голову и собираясь вбить кадык нападающему в его же горло.

Это был Черный.

– Урод! – заорал он Кровнику в лицо. – Так ты ее охраняешь?! Где твое оружие, боец?!

Самолет тряхнуло. Шипение усилилось: рампа (тот самый люк-трап) – под своим весом ухнула вниз, открыв дыру в ночь. В исчерченное ракетами и зенитными снарядами небо. В бушующий за бортом воздушный бой.

– Вот твое оружие, боец! – Черный протягивал Кровнику свой пистолет. – Не вздумай потерять! Ее!!! Она – все, что у нас есть! Ты меня понял? Все!!!

Кровник услышал крики командиров и увидел, как посыпались в раскрытый зев наружу, в ночной воздух, кисло пахнущий израсходованными боеприпасами, первые казачки. Увидел море огней внизу – Москва!

Он сунул генеральский «стечкин» за ремень.

– На! – Черный протягивал ему свой чемодан. Кровник не думая схватился за обмотанную синей изолентой ручку.

– Что с ним делать? – прокричал он, но генерал уже отвернулся. Он схватил двух ближайших пацанов-парашютистов за плечи и подтолкнул к БТР-Д:

– Быстро! Внутрь! Это ваш командир! Слушаться без всякой херни!

– Есть!

Казачки нырнули внутрь машины.

– Бойцы! Ко мне! – заорал генерал Черный, перекрывая все остальные звуки. – Сбросить платформу с БТР вручную! Бегом! Бегом!

И уже Кровнику:

– Ты еще здесь?!

Кровник, согнувшись пополам, влетел в темное тесное нутро, прижимая кейс к животу, и уже захлопывая за собой дверцу, увидел бегущих к машине людей. Он на ощупь заблокировал дверь изнутри и обернулся для того, чтобы заставить кого-нибудь включить наконец-таки свет тумблером на приборной панели.

В этот момент его подбросило вверх и с силой шлепнуло о железный потолок, а потом с такой же силой о дно бронетранспортера.

Он увидел ослепительное высокогорное слепящее сияние и полетел прямиком в него.

Он потерял сознание.

Звон в ушах.

Мерзкий тошнотворный писк, от которого привкус желудочного сока во рту.

И еще один… другой… знакомый… Продирающийся сквозь шип и треск радиопомех. Радио?

Кровник открывает глаза: и вправду радио. Сигналы точного времени. «Подмосковные вечера». Знакомый голос сообщает, что в столице восемь часов вечера.

Сушняк дикий. Губы потрескались. В горле – наждак.

– Пить, – говорит Кровник, отводя руку Пилотки. Она протирала ему лицо мокрой тряпкой.

Пьет жадно из фляжки, глядя на всех присутствующих: Пилотка с большой шишкой на лбу, девочка, сидящая на одном из кейсов и два казачка. Эти включили весь свет внутри машины и крутят ручку настройки.

– Фамилия, боец… – спрашивает Кровник, того что покрупнее.

– Рядовой Цирульник, товарищ капитан!

– Ты? – Кровник смотрит на второго.

– Рядовой Чеботарь, товарищ капитан!

Кровник чувствует, как БТР-Д почти неслышимо покачивается.

– Мы еще в воздухе?

– Так точно, товарищ капитан.

– Давно я в отключке?

– Пару минут…

– Там… – Пилотка неопределенно машет рукой. – Похоже, взрыв был… так страшно закричали и бах… кажется, самолету капец… а нас взрывной волной…

Кровник осторожно шевелит головой. Потом встает и отщелкивает один из верхних люков. Он высовывается по плечи и тут же падает обратно в салон.

– Держись! – орет он, выпучив глаза, и хватаясь, за что придется. – Головы!..

Закончить он не успевает: громкий металлический скрежет, скрип, звук, с которым один большой кусок металла снимает стружку с другого большого куска металла.

– БУМММ!!! – их сильно дернуло вправо. Пилотка охнула.

– Головы берегите! – кричит Кровник, чувствуя тошноту и наблюдая темные круги перед глазами.

Звук битого стекла снаружи?

– БУМММ!!! – еще раз. Сильно. Девочка, не удержавшись, летит спиной на одного из казачков. Тот шипит от боли.

Хруст ломающегося дерева, звук рвущегося металла и…

Тишина?..

– Все?.. – спрашивает Кровник, – все целы?

– Так точно… – сдавленно Чеботарь.

– Я тоже… – это Пилотка.

– Девочка? – Кровник, согнувшись в три погибели, пытается пролезть в нос БТР-Д.

– В норме, – говорит Цирульник. – На меня упала…

Кровник смотрит в смотровые щели по обоим бортам: ни фига не видно. Продолжает свой путь в носовую часть рубки и оттесняет Чеботаря от прибора ночного видения. Сует лицо в прорезиненное сопло перископа. Быстро крутит его по сторонам.

– Ох ты… – говорит он, не отрываясь от прибора, – черт…

Пилотка и бойцы прислушиваются, смотрят друг на друга недоуменно: им кажется или эти звуки снаружи действительно похожи на…

– Покинуть машину! – говорит Кровник, неожиданно отстранившись от окуляров. – Цирульник, Чеботарь – парашюты на хер!

Он протягивает генеральский кейс одному из подростков:

– Держи этот. Знаешь, что в нем?

Боец кивает. В полутьме салона кажется, что зрачки его расширились до немыслимых размеров.

– Отвечаешь головой, – Кровник смотрит в эти его зрачки-дыры. – В прямом смысле, ты понял? Башку оторву!

Боец кивает:

– Так точно, товарищ капитан. Понял.

Кровник смотрит на второго. Показывает указательным пальцем вверх:

– Выходишь через верхний люк. Там четверо гражданских… Может больше. Без приказа не стрелять.

– Все! – он берется за ручку кейса. – Пошли-пошли-пошли!..

Эти звуки снаружи, похожие на музыку – музыка.

Монотонное долбилово из колонок в человеческий рост высотой. Снаружи – то ли смех, то ли визг… яркие пятна электрических светильников, запах еды, звон стекла.

Кровник с Цирульником выкатились из заднего люка; Чеботарь, откинув верхний, мигом оказался на броне. Вскинул автомат: «четверо гражданских», направлявшихся к БТР-Д, остановились.

Кровник быстро осмотрелся: черные заглушенные «мерсы» в сторонке, большая то ли беседка, то ли веранда, пяток мангалов, шашлычник в белом халате с шампурами в волосатых руках. Замер на полпути от раскаленных углей к столу. К большому столу, крытому белоснежной скатертью в той самой то ли беседке, то ли веранде.

Кровник понял, что БТР-Д протащило через узкий двор, уставленный старыми пятиэтажками. Они срезали верхушку старого тополя, снесли пустую голубятню, смяли крыши нескольких гаражей и, проломив высокий кирпичный забор – оказались на большом заднем дворе большого ресторана. Мордатые люди в малиновых пиджаках с золотыми пуговицами пили здесь алкоголь и тискали женщин в платьях таких блестящих, будто сшиты они были из новогоднего «дождика».

Четверо стояли неподалеку. Смотрели на оружие в руках пацана на броне.

– Эй! – подал голос один из них. – Че за дела?! Кто тут за забор будет вливать?..

Он шевельнулся, и тут же Чеботарь щелкнул предохранителем.

– Стоять всем! Руки чтоб я видел! – рявкнул Кровник. Мордатые замерли. Подняли руки вверх.

– Э! Вояка! – сказал один из них. – Э! Слышь? Скажи своему баклану, чтоб ствол убрал…

– Огонь по моей команде! – сказал Кровник. Обладатели малиновых пиджаков побледнели.

Он поманил Пилотку с девочкой из бронетранспортера:

– Выходим-выходим…

Кровник видел открытые рты и выпученные глаза на заднем плане. Золотые цепи на необъятных шеях.

Поросята, лежащие на серебряных блюдах. Черная икра. Запотевшие бутыли.

– Ха! – сказал Чеботарь откуда-то сверху. – Рус, это новые русские, прикинь?!

– Я дурею! – отозвался Цирульник. – А мы старые?

– Слы, Вася! – мордатый брюнет пошевелил пальцами поднятых рук. – У батяни седня балдино! Ты се вообще представляешь, на кого ты наехал – а, Василий?..

– Ха! – сказал Чеботарь. – Прикинь, Рус – они правда, так разговаривают, как в анекдотах!..

– Я дурею! – повторил Цирульник с той же громкостью и интонацией. У Кровника не было времени раздумывать над тем, что же это могло означать.

– Э, на! Баран, на! – выпалил мордатый. – Ща за базар на ответишь, ты понял?!

– Ха! – сказал Чеботарь. – Ха-ха!

Он, не целясь, дал короткую очередь поверх голов.

Женский визг.

– Мордой вниз! – заорал Кровник. – Быстро!!!

Через секунду все четверо лежат лицом в землю. На заднем плане наблюдается то же самое.

Долбилово в колонках. Ничего не изменилось: тыц-тыц-тыц.

Кровник показал на пролом в стене:

– Уходим! Быстро!

Пилотка потащила девочку за собой.

– Пошел, – сказал он Цирульнику. Кровник видел, что шашлычник старается лежать так чтобы не запачкать шампуров.

Чеботарь уходил замыкающим.

За забором – плохо освещенные ряды гаражного кооператива.

Они отбежали подальше, в темноту, и Кровник на ходу схватил Чеботаря за шиворот. Дернул на себя:

– Стоять!

Тот, взмахнув руками, плюхнулся на задницу.

– Боец! – прошипел Кровник. – Что это было?

Чеботарь лупал, глазами разевая рот.

– Огонь! – Кровник сжал его горло. – По моей команде! Ясно?!

Чеботарь захрипел

– Ясно??? – Кровник ослабил хватку. Боец кивал.

Держался за грудь. Поднялся на четвереньки, потом на ноги.

– У вас была боевая задача? – спросил Кровник. – До того, как…

Он махнул чемоданом:

– Как поступить в мое распоряжение…

Цирульник кивнул:

– Так точно, была.

– Что вы должны были делать после высадки?

– Выполнять ваши приказы.

– Да нет. До того. Если бы не попали в этот…

– Не могу сказать, товарищ капитан.

– Почему? – Кровник попытался рассмотреть в темноте его лицо.

– Военная тайна, товарищ капитан. Не имею права.

Кровник ухмыльнулся.

Вдруг задрал голову вверх:

– Внимание!

Чеботарь и Цирульник, Пилотка и девочка – все обернулись и посмотрели в черное небо: парашютисты. Несколько белоснежных куполов. Ветром сносит в сторону микрорайона, торчащего за голыми ветвями недалекого парка. Кровник услышал хлопки выстрелов где-то в той стороне. Увидел стаю ворон, кружащуюся над кронами.

– Бойцы! – он повернулся к казачкам. – Слушай мою команду! Идете к месту высадки этой группы. Собрать отряд и, избегая боестолкновений, укрыться в неосвещенной лесопарковой зоне. Там должны быть телефоны-автоматы… Запомните номер…

Кровник произнес несколько цифр.

– Повторите!

Чеботарь, а за ним и Цирульник по очереди повторили эти семь цифр.

– Спросите «это телемастерская?». Если вам ответят «да», скажете: «мы сдавали черно-белый «Рубин», когда можно забрать»… ответ: «приходите в четверг после обеда»… Повторите!

Чеботарь и Цирульник повторили.

– Это диспетчер. Наша связь. Звонить каждые полчаса. Ждать моих указаний. Человек в телефоне передаст все мои слова вам и ваши мне в точности, ясно?

– Так точно!

– За чемодан все еще отвечаешь головой своей! Чемодан беречь! Отдашь мне его лично в руки.

Цирульник кивнул.

– Бегом марш!

Побежали вдоль длинного ряда гаражей.

– Стой!!! – вдруг заорал им в спину Кровник. Они затормозили.

– Да, товарищ капитан?!

– Так! Сюда мне чемодан быстро вернули! Головы мне ваши нахер не всрались! А чую же: проебете балбесы!..

– Че смотрите? – крикнул он нетерпеливо, – сюда чемодан! И валите!

Они быстро и, как показалось Кровнику, радостно вернули серый дипломат ему. Сунули прямо в руки скользкой влажной ручкой. Растворились в темноте. Какое-то время было слышно их дыхание и звук удаляющихся шагов.

Кровник повернулся к Пилотке:

– На!

Он протягивал чемоданчик ей.

Она ухмыльнулась:

– Неее…

– Не тупи, – сказал он веско. – Бери и двигай!

– Куда? – спросила она. Он требовательно тряхнул в воздухе «дипломатом»:

– Бери!

Взяла, помедлив.

– Запомни адрес!

Он произнес его несколько раз вслух. Заставил ее повторить.

– Там в третьем подъезде, в почтовом ящике пятьдесят первой квартиры – ключ.

– От пятьдесят первой?

– Цыц! – сказал Кровник. – Вырвешь дверцу ящика. Ключ в самом низу, на дне, под черной изолентой. Сверху шелуха из-под семечек, бумажки мятые, еще чего-нибудь наверняка… ясно?

Пилотка кивнула.

– Ключ от квартиры пятьдесят четыре, понятно? Пятьдесят четыре…

– Пятьдесят четыре, – повторила Пилотка.

– А лежит он в ящике?..

– Пятьдесят один, – сказала она.

– Будешь ждать меня там. В квартире пятьдесят четыре. Я приду туда. Ясно?

– Твоя хата?

– Можно сказать и так. Место тихое… из мебели, правда, одна табуретка. Нет. Две…. Адрес?

Пилотка повторила.

– Все, – сказал Кровник, – дуй…

– Ты, конечно, резкий как понос! – воскликнула она. – Я первый раз в Москве, дядя! Ты… думаешь, я найду эту твою улицу и этот твой дом с этим твоим третьим подъездом?!

Она смотрела на него. Ему казалось, что она улыбается.

– Найдешь. Дуй, я сказал!

– В какую сторону хоть идти? – всплеснула она руками.

– Туда, – Кровник взял ее за плечи и повернул лицом к высоковольтной линии, выделяющейся на фоне электрического зарева. – А потом направо.

– Ох! – сказала она, – ох!..

Кровник нащупал руку девочки.

– Все, – сказал он, – удачи…

И быстро затопал в темноту.

– Козел, – сказала Пилотка и посмотрела на чемоданчик в своей руке.

Он выглянул из-за угла: пустая автобусная остановка под одиноким фонарем. Ряд сваренных из толстого листового железа ларьков-батискафов с бойницами для приема денег и выдачи товара. Никого перед ними.

Увидел колонну грузовиков, проскочившую далекий, еле различимый отсюда перекресток. Посмотрел в другую сторону. Различил две крохотные красные буковки «М».

Метро.

Сунул пистолет в карман. Двинулись быстрым шагом по тротуару.

Пар изо рта. Гул в небе. Глянул пару раз вверх – ничего не видно. Только собрались ступить на проезжую часть – и тут же юркнули за ближайшие кусты: большая шумная группа людей из-за поворота. С обломками транспарантов в руках, какими-то палками. Кровник увидел возбужденную старуху в «омоновской» каске с прозрачным забралом. Она размахивала резиновой дубинкой. У остальных в руках обломки заборов и мебели, парочка милицейских щитов. По громким возгласам понял, что движется эта людская масса в сторону Останкино.

Почувствовал, что девочка дрожит. Приложил руку к ее лбу, заглянул в глаза. Побежали напрямик через парк, петляя между стволами.

Прежде чем выйти под фонари, с минуту рассматривал провал подземного перехода: алкаши допивают бутылку, сидя на бордюре. Больше никого не видно.

Он посмотрел на свою военную форму, на черную спецовку девочки. Торопливо поменялись с ней куртками. Заправляться не стал. Откатал рукава, застегнулся под горло. Еще раз осмотрел себя: теперь он выглядит как мудак с чемоданом, напяливший на себя военные штаны, а не как кадровый военный. Уже неплохо…

– Пошли, – сказал он.

Они спустились в подземный переход

Длинное гулкое пространство, выложенное кафелем. Указатель «метро» со стрелкой. Несколько закрытых ларьков. На одном из них надпись «Филателист».

Навстречу попались очкарик с рыжим портфелем и парочка пенсионеров с большой клетчатой сумкой на колесиках. Женщина невнятно бурчала о том, что мужчина как всегда что-то забыл.

«Война?» – подумал Кровник – «Революция?».

Коридор изогнулся, и вот он – ряд таксофонов.

Кровник снял трубку крайнего. Гудок. Поставил кейс между ног. Сунул руку в карман. Посмотрел на девочку. Поджал губы и осторожно постучал себя трубкой по лбу.

Обернулся на звук шагов: очкарик с рыжим портфелем торопливо топает обратно.

– Извините, – сказал Кровник, – у вас не будет…

Очкарик замотал отрицательно головой и ускорил шаг.

– Ну да… – сказал Кровник. – Ну, да…

Прислушался: где-то на поверхности завыла милицейская сирена. Приближается или удаляется? Кажется, удаляется…

– Ага… – сказал Кровник. Из-за поворота вышли два нестриженых человека. Гитары в ободранных чехлах за плечами. Размахивая надкусанными пирожками, о чем-то спорят.

– Извините! – Кровник не выпуская трубки из рук, сделал шаг от таксофона им навстречу. Шнур натянулся. Волосатики остановились.

– У вас мелочи не будет? А то этот… – Кровник махнул головой в сторону коробки с наборным диском, – сожрал последнюю, а связи, свинья, не дает…

– Лехко! – сказал один из волосатиков сквозь пирожок во рту и, сунув руку в карман, извлек на свет несколько монет. – На!

Кровник взял теплый кругляк из широкой ладони и, зажав его в кулаке, постучал себя по груди.

– Спасибо! – сказал он. – Спасибо, брат!

– Да не за что, мужик… – пожал плечами волосатик, – на здоровье…

И они отправились дальше, размахивая пирожками и споря о чем-то непонятном.

Кровник подул на выпуклого двуглавого орла, выступающего из круглой денежки. Посмотрел налево. Посмотрел направо. Глянул на девочку.

– Зовут тебя, как? – спросил он. – А?

– Молчишь? – после паузы. – Ладно… К тебе вопросов больше не имею.

Подцепил грязным ногтем монетку. Зажал крепко между указательным и большим пальцами.

Сунул в монетоприемник.

Приложил трубку к уху. Услышал, как непрерывный гудок (чш) прервался и уступил место похрустывающей тишине. Шипящему фону телефонной линии.

Он вставил палец в отверстие с цифрой «3» и прокрутил диск до самого низа, Услышал знакомый упругий треск. Быстро набрал по памяти номер.

Щелчок.

Тишина.

Гудок. Еще один гудок.

– Да, – недовольно сказал ему в ухо недовольный мужчина.

– Да? – переспросил Кровник. – Тебя? С таким настроением? В военно-воздушные силы??? Да хер там! Не взяли бы!

– Блядь, – сказал Паршков.

– Точняк, – сказал Кровник.

– Блядь, – повторил Паршков.

– Точняк, – повторил Кровник.

– Ты… – сказал Паршков, – ты…

– Молодец?

– Ты где??? – Паршков, наконец, смог овладеть своим голосом. – Ты в Москве?

– Да.

– Еб… – сказал Паршков, – ну, ты…

– Молодец? – Кровник зажмурился и потрогал веки. – Ясен пень. Я тут в…

Кровник захохотал. Приложил трубку к грудной клетке, как кормящая мать прикладывает голодного младенца к соску. Посмотрел в низкий кафельный потолок.

– А ты, значит, дома… – сказал, наконец. – В такой день и дома…

– Красавец! – Кровник не видел Паршкова, но по голосу чувствовал, что тот улыбается. – Ну просто красавец! Вчера два самолета на китайской границе сбили… Я – и главное не только я – все поверили, что уж в одном-то из них ты был точно…

– Неа… – сказал Кровник, – Я в другом был.

– Красавец… – повторил Паршков. – Груз?

– У меня.

– Так… – Паршков шуршал чем-то там по свою сторону телефонной линии, – так…

– Ты бухой что ли? – спросил Кровник.

Паршков хмыкнул.

– Есть немного…

– Понимаю. Сам бы не отказался, – Кровник глянул на девочку и тут же резво обернулся, сунув руку в карман. Чуть не выдернул пистолет.

Две собаки сидели на бетонном полу перехода и смотрели на него. На него и на девочку. А девочка смотрела на них, на этих двух молодых беспородных псов, похожих как две капли воды. Третья шавка со свалявшейся белой шерстью осторожно нюхала задники его ботинок.

– ПШ! – топнул ногой Кровник. Шавка шарахнулась. Псы вскочили и отбежали в сторону, осуждающе глядя на него.

– Так! Я фляжку беру! С кониной! – воскликнул Паршков. – Пять звезд! Армянский!

– Лады… – Кровник услышал звяканье и бульканье в трубке. – Ты прямо сейчас хочешь встретиться что ли?

– Да, – сказал Паршков серьезно, – прямо сейчас. Ты просто не представляешь, как ты вовремя. Просто не представляешь…

Кровник глянул в сторону собак: исчезли.

– Кто там у тебя бубнит? – спросил он.

– Телик смотрю… – судя по звукам в трубке, Паршков одевался. – Ельцин сегодня ввел в Москве чрезвычайное положение… возле Останкино из пулеметов по толпе… даже из гранатомета разок шмальнули… фарш… а Гайдар только что позвал народ к Моссовету… демократию защищать, ну не мудак, а? Вон Ярмольника показывают… Говорит, что едет домой спать… и всем телезрителям советует то же самое…

– Который Ярмольник? – спросил Кровник, – Леонид что ли? Который в «Человеке с бульвара Капуцинов» снимался?

– Он самый.

– Правильно говорит, – Кровник подавил зевок. – Мож и мы? Поспим, а с утра встретимся?.. Утро вечера мудренее…

– Очень смешно, – сказал Паршков.

– Где? – Кровник зажмурился. – Время? Место?

– Через час, – сказал Паршков. – Ты помнишь, где Великан жил до того, как получил трешку?..

– Не, ну ты газеты вообще читаешь, земляк, а? Или тебе вообще не интересно, что происходит, а? В морду-то тебе кто, менты насовали? Или дерьмократы? Или и те, и другие?

У таксиста – синее татуированное солнце на тыльной стороне левой ладони, усы и кепка. Говорит не умолкая. Кровник не видит своего отражения, но знает что синяк у него знатный, в пол лица. Машина – ржавая «шестера» какого-то темного окраса. Московских «волг» с оранжевыми «шашечками» на улицах не видно. На улицах группы людей с палками и бутылками в руках. Иногда попадаются битые витрины. Иногда баррикады. То ли недоразобранные, то ли недостроенные, не поймешь…

– Через центр не поеду! – заявил бомбила сразу. – Там стреляют!

– Ладно, как скажешь, командир…

Кровник безуспешно пытался поймать машину около двадцати минут. Двое притормаживали, спрашивали куда, просили показать деньги. Этот подсадил без вопросов. Но они будут, эти вопросы. Будут. И очень скоро.

Рот не закрывается – тараторит как радио. Кровник слушает, вежливо кивая. Девочка на заднем сидении. Забилась в угол. Блестит глазами.

– Вчера Арбату пятьсот лет, так? Праздник устроили!.. Праздник! Ельцин с Черномырдиным все в охране по уши гуляют, речи говорят, да?.. А на Смоленской площади в это самое время ОМОН митинг разгоняет! Резиновыми пулями по людям! Слезоточивым газом! А потом слушаю, прикинь, радио «Эхо Москвы»… Вдруг Руцкой в прямом эфире появляется и к ВВС обращается, к летчикам!.. Товарищи, говорит, поднимайте, говорит, самолеты, и летите бомбить Кремль!

– Пффф! – Кровник смотрит на водителя. – Руцкой? По радио? Бомбить Кремль?

– Да я тебе отвечаю, зема! – водила аж поперхнулся от возмущения. – Своими ушами слышал!

– И че, – спросил Кровник, – прилетели?

– А то! – водила изогнулся и посмотрел сквозь лобовое стекло вверх. – Не видел что ль, что в небе творилось? Вся противовоздушная оборона херячила! Салют мля настоящий, как на девятое мая!.. На Ярославке парашютисты мертвые с неба сыпались, как перья из подушки порванной! На гостиницу «Саяны» крыло от бомбардировщика упало, а в сторону Лосинного Острова штук пять сбитых самолетов ушло…

– Дааа… – Кровник старался выглядеть заинтересованным, – делааа…

Ему хотелось есть и спать. В любой последовательности. Лучше одновременно.

– Так открываю вчера же «Куранты» новые, за вчерашний день свежий номер, а там интервью с… этим, как его…

Водила бьет по тормозам. Кровник еле успевает упереться рукой в бардачок. «Шестера», взревев, дает задний ход, влетает в переулок, тушит фары.

– Ты че?! – Кровник потирает затылок: стукнулся с размаху о подголовник. – Че такое?!

Он чувствует, как вибрирует сидение под его задницей. Как дрожит пол под подошвами. Он слышит гул и лязг.

Танки. Тяжелые, гусеничные, пронумерованные громады. Проплывают один за другим слева направо. Говорить невозможно – тупо не услышишь самого себя. Они молча ждут, когда последний исчезнет из вида и удалится на достаточное расстояние. Там, где они проехали, вместо дорожного покрытия – асфальтная каша.

– Ну их на хер… – говорит водила. – Не знаю, че у них за приказ, а в соседа из пулемета шмальнули, когда по дороге им встретился на своем «четыреста двенадцатом»… съездил на рынок мужик… в реанимации щас лежит…

– Тоже Руцкой позвал? – спрашивает Кровник.

– Не знаю.

– Об этом в газетах не писали?

– Не писали… – почему-то недовольно говорит таксер. – Зато писали, что у Руцкого три миллиона долларов в швейцарском банке.

– Ну… – Кровник пожимает плечами, – мало ли чего там…

– Деньги покажи! – вдруг зло говорит таксист.

– Конечно, – дружелюбно улыбается Кровник.

И бьет мужика локтем в лицо.

Он мчит на предельной скорости, почти не обращая внимания на светофоры. Тачка совсем убитая: троит на малых оборотах, пердит на высоких.

Глушит машину в одном из дворов на набережной.

Часы на приборной панели призрачно тлеют зеленоватыми стрелками. Без пяти. В самый раз.

Он распахивает дверь и поеживается – раскочегарил печку на полную, теперь октябрьский воздух кажется предельно ноябрьским.

Выходит из машины, поглядывая по сторонам: тишина. Огонек сигареты тлеет где-то на уровне пятого этажа. Летит вниз и взрывается снопом искр в палисаднике. Кровник слышит глухой кашель. Потом звук закрываемой балконной двери. В нескольких окнах телевизионные мигающие тени.

Аккуратно щелкает ручкой задней двери.

– Пошли… – говорит, негромко протягивая руку в теплую тьму салона. Девочка выбирается наружу. Бушлат висит на ней мешком.

Они обходят машину кругом. Кровник забирает с переднего пассажирского сидения кейс.

– С Богом… – говорит он.

С точки зрения конспирации место для встречи Паршков выбрал безупречно. Можно смело говорить о нем вслух по телефону пусть даже сто раз прослушиваемому.

– Помнишь, где Великан жил до того, как получил трешку? – спросил Паршков.

– Помню…

– Отлично… Помнишь, на что его окна выходили?

– На забор его окна выходили…

– А за забором?

– О! – Кровник хмыкнул. – Помню!

– Там. В том, что ближе всех к забору.

– Красавец! – сказал Кровник и подумал: «красавец». Даже если кто-то действительно слушал телефон Паршкова – пусть сломает себе мозг, пытаясь понять, какой такой великан, где он жил до того, как получил трешку, и что там было за его забором.

За забором рядом с бывшим домом Витябы Величко располагался заброшенный завод Московского Речного Пароходства по ремонту плавсостава. Когда-то там днем и ночью визжали «болгарки» и сыпала искрами электросварка. Сейчас все три цеха стояли молчаливыми закопченными громадами, отражаясь черными прямоугольниками в мутной Москве-реке.

Кровник долго стоял у дыры в заборе, всматривался во тьму, давая глазам привыкнуть. Начал различать гору каких-то ящиков, лодку, лежащую днищем вверх, железный трос, намотанный на большую бухту – словно гигантская катушка с ниткой…

Он увидел парочку корабельных винтов, якорь, прислоненный к глухой стене, застывший на месте мостовой кран.

Достал пистолет из кармана, вытащил магазин и не спеша выщелкал из него все патроны. Восемь. Так же не спеша – один за другим – вставил их обратно. Перешнуровал ботинки покрепче. Вслушивался так, что зачесалась внутренняя поверхность ушных раковин. Звуки: плеск воды, гул города в отдалении…

Сунул пистолет за пояс, скривился – холодная железяка. Взялся – в который уже раз за последние сутки – за рукоятку кейса. Нащупал детскую ладонь. Потянул ее на себя. Девочка тихонько двинулась за ним.

Они обогнули пару прогнивших сарайчиков, какой-то большой разобранный механизм, сильно пахнущий старым мазутом. Молчаливая громада цеха надвигалась на них. Кровник занес ногу для очередного шага и застыл. Отпустил руку девочки, взялся за рукоять «стечкина».

– Тьфу ты… – выругался шепотом. Понял вдруг, что огоньки под самой крышей – отражение далеких фонарей в чудом сохранившихся оконных стеклах. Он взвесил чемодан в руке, посмотрел на ребенка: стоит, задрав свое белеющее лицо вверх. Смотрит на него.

– Сейчас… – прошевелил одними губами. – Пять сек…

Они вернулись на несколько шагов назад. Кровник аккуратно сунул кейс в щель между двумя большими коробами с песком.

– Вот… – прошептал он, – совсем другое дело…

Теперь в одной руке у него ребенок, а в другой оружие. Он еще раз осмотрелся, запоминая расположение коробов относительно здания.

– Ну… – сказал негромко, – топ-топ…

И они вошли в цех.

Внутри был полумрак. «Полу» потому, что где-то там – в дальнем углу здания – зрело неяркое электрическое зернышко. Желтоватое пятно, какое обычно дает переносной фонарь с наполовину севшими батарейками. Кровник видел длинное тело прогулочного катера с содранной там и сям алюминиевой обшивкой… Похожее на обглоданную тушу касатки с голыми ребрами шпангоутов – оно вытянулось почти во всю длину цеха. От заваренных намертво изнутри ворот – до того места, где на ступеньках небольшой лестницы сидел и курил человек, положивший себе под ноги небольшой электрический фонарик. Он поднял голову на звук шагов.

Кровник остановился.

– Привет, Серега… – сказал он негромко. Его голос улетел куда-то под потолок, куда-то к конструкциям, удерживающим на себе крышу…

– Здорово, – Паршков затушил сигарету о перила и поднялся.

Сколько Кровник его помнил, Паршков всегда был в этом костюме. Невнятном, мешковатом, зеленом костюме с затертыми до блеска манжетами и локтями. И галстук. Галстук, кажется, тот же, что и

Черная вата продавилась сквозь прутья перил: темное пятно на уровне второго этажа шевельнулось. И фонарик погас. Кровник маятником качнулся в сторону, и его тут же ударило в плечо, швырнуло на пол – и только после этого он услышал выстрелы. Сухие щелчки: в него стреляют из оружия с глушителями. Он услышал и увидел, как пули высекают искры из металлических стапелей в сантиметрах от его головы, шлепаются в алюминий обшивки, рикошетят о бетонный пол.

Вспышки! Почему не видно вспышек?! Пламегасители?

Он закатился под днище катера. Плечо. Онемело. Но это ненадолго. Ну вот. Уже начало жечь.

– БАХ!!! – не целясь по метнувшейся тени, – БАХ!!! БАХ!!!

Вопль. Автоматная почти бесшумная очередь прошила металл над его головой. Тело катера загудело глухо. У Кровника свело зубы судорогой.

Он откатился еще глубже под киль, попытался найти взглядом девочку. Кажется, она стояла вон там… Где?! Где она?!

Он ощутил колебание воздуха – раскаленный кусок свинца пролетел в миллиметре от его уха. Следующая пуля обожгла щеку. Словно десяток молотков вогнали десяток гвоздей по шляпку в алюминий обшивки. Он кувыркнулся еще раз и полетел в ремонтную яму под килем. Попытался сгруппироваться и шлепнулся со всего маху, взвыв от боли в плече и отбитом колене.

Услышал, как пули дырявят обшивку там, где он только что жевал сопли.

Кровник поднялся: шатает. Боком двинулся по узкой бетонной траншее в сторону носа щупая пустую темноту перед собой раскрытой левой ладонью. Света ноль. Фонарик уже хрустнул под чьей-то подошвой. Но затворы еще щелкают. Судя по звукам, пули входят туда, где его уже нет.

Он добрался до самого конца ремонтной ямы, и тут выстрелы прекратились.

Он замер. Дыхание так просто не выровняешь. Грудная клетка вздымается, как цунами. Воздух рвется из ноздрей как… Черт! Он пыхтит, словно паровоз!.. И уши! Уши твою мать заложило!..

Кровник открыл рот, раззявил варежку, глотнул воздуха, хрустнув гландами. Он услышал звук, похожий на весеннюю далекую капель. Гул металлических перекрытий: несколько пар ног, торопливо переступая, прыгая через ступеньки, бежали по ржавым лестницам вверх.

Кровник высунулся по переносицу и тут же нырнул обратно. Ничего не увидел. Выждал пару секунд: три… два… один…

Он рывком вырвал себя из ямы. Сильно оттолкнулся обеими ногами. Кувыркнулся. Добежал до стены на полусогнутых.

Что это?

Твою мать! Этот звук не спутаешь ни с чем!..

Кровнику захотелось со всей силы стукнуть себя головой о стену, к которой он сейчас прислонился. Раскроить свою тупую башку о кирпичную кладку. Вмазаться со всей дури затылком об угол.

Вертолет. У них – вертолет.

Он, сжав зубы, оттолкнулся от стены и побежал вдоль нее к выходу. Выскочил в узкое ущелье между двумя цехами, заполненное грохотом двигателя, свистом винтов.

Побежал вдоль здания, задрав голову к крыше. Вскинул пистолет, прицелившись в быструю тень, мелькнувшую в узкой полоске ночного неба. Зарычал в бешенстве. Колени подогнулись. Сел прямо на землю, тяжело дыша. Слышал, как вертушка развернулась и ушла вдоль реки в сторону, противоположную центру.

– Сука… – сказал он, глядя прямо перед собой. Вскочил и как мог быстро вернулся обратно в цех. Прочесал его снизу доверху. Постоял, глядя с просторной плоской крыши на огни города.

– Сука… – повторил он.

«Шестера» завелась с десятого раза. В тот момент, когда Кровник, уже отчаявшись, собирался достать ствол и попросту пристрелить эту таратайку, всадив в капот оставшиеся четыре патрона – машина чихнула и задрожала своим ржавым корпусом.

Кровник, проурчав что-то невнятное, включил первую. Авто, издав громкий хлопок, рвануло с места.

Свет он сообразил включить только через минуту. Поехал к центру.

Радио. Щелкнул «вкл». Узнал, что с завтрашнего утра жетон на проезд в столичном метро подорожает до 30 рублей. Стоимость проезда в наземном транспорте возросла до…

Он крутит ручку настройки: студенты техникумов лишаются права на отсрочку от призыва на действительную военную службу и…

Кровник двигается дальше по шкале.

В Москве бардак. Руцкой, возомнивший себя непонятно кем, издает указ за указом. Назначает людей на должности. Сегодня подписал бумагу, обязывающую все государственные органы России препятствовать выезду за пределы страны Черномырдину, Лужкову, Чубайсу… далее еще десяток известных фамилий.

Ельцин издает свои указы. Сегодня же, например, освободил Руцкого от должности вице-президента…

На следующей волне рассказывают о провалившемся штурме Останкино. Спецподразделение «Витязь», крупнокалиберные пулеметы с БТР-ов. Много погибших и раненых среди гражданского населения…

Следующая радиостанция. Здесь погибших и раненых у телецентра называют «красно-коричневым фашиствующим сбродом».

У здания Моссовета видели артиста Смоктуновского, который помогал возводить баррикады, таская куски арматуры…

Несколько тысяч пьяных или просто безголовых людей носятся по Москве, то сминая своими телами милицейские заграждения, то получая по этим же телам дубинками и пулями…

Кровник нарывается на толпу каких-то бородатых отморозков в офицерских шинелях с траурными повязками на рукавах. Они забрасывают его машину камнями. Разбивают заднее боковое – мелкая стеклянная крошка попадает ему за шиворот. Шестера вильнув, выравнивается и влетает в ближайшую же арку. Отморозки не преследуют его: булыжники летят вслед, барабаня по багажнику и отскакивая от асфальта.

Бензин заканчивается раньше, чем ему хотелось бы. Он бросает тачку прямо посреди дороги, хватает с пассажирского сидения кейс и ковыляет к домам. Видит Белый Дом в просвет между зданиями. Видит костры и греющихся возле них людей. Видит следы трассирующих пуль на высоте девятого этажа.

Он пробирается через дворы, делая приличный крюк. Огибает большое белое здание по большому полукругу.

Примерно минут через сорок он уже в квартале от нужного ему адреса. Вовремя замечает мешки с песком и тускло блестящие за ними солдатские каски. Бесшумно сдает назад. Перелезает через забор. Плечо печет, но кость не задета. Пулей вырвало небольшой кусок мяса.

Он слышит голоса, крики, женский визг. Осторожно высовывается из-за угла.

Черт… Ему кажется или он действительно это видит? То, как люди в бронежилетах и белых шлемах тащат за волосы женщин к своему автобусу?.. Ему кажется, или там – в этом автобусе – кого-то насилуют?!

Он видит, как люди в форме отдирают кричащего от ужаса очкарика от молодой девушки и бьют его дубинками по голове. Бьют других стоящих на коленях и прикрывающихся руками…

Кровник скалится, тяжело дыша. Короткими перебежками, вдоль стены, еще через один забор – и он в нужном дворе.

Упал в песочницу, задыхаясь.

Крики долетают и сюда. Что творится? Кто эти люди? Или это не люди?

Перевернулся на живот.

Окна квартир темны. Только полосы подъездов, похожие на индикаторы дорогих японских кассетников, светятся изнутри.

Вроде никого не видно.

Еще две короткие перебежки – и вот она – дверь нужного подъезда. Придержал, иначе захлопнулась бы за его спиной с пушечным выстрелом: здесь всегда стояла тугая пружина. Прокрался на площадку второго этажа. Сунул по локоть руку в почтовый ящик с цифрой «51». Прыгая через три ступеньки, двинулся вверх. Разбил стволом пистолета лампочки на всех встретившихся по пути снизу вверх лестничных клетках.

Вжался спиной в бетонный угол между двумя дверями. На одной из них, обитой коричневым кожзаменителем, в металлическом овале покоится цифра «53». Вторая – железная, крашеная бежевой нитрокраской, надписана от руки. Несмываемым фломастером кто-то вывел «54» над мутным глазком.

Кровник аккуратно высунул руку из угла, в котором стоял, и осторожно надавил кончиками пальцев на дверную ручку «пятьдесят четвертой».

Закрыто.

Он раздумывал около пяти секунд, прежде чем нажал на кнопку звонка.

Тишина.

Тихонько постучал по бежевой поверхности костяшками пальцев.

– Кто? – сразу спросил голос из-за двери.

– Открывай, – прошептал Кровник. – Я…

Она канифолила ему мозги почти минуту, довела до белого каления. Звякнула, наконец, цепочкой, щелкнула язычком замка, впуская.

В пустой прихожей темно. Пилотка – силуэт. Он переступает порог, чувствуя странную слабость в животе. Пустое онемение в груди. Лоб – ледяной. А щеки горят. Горят щеки и все тут… Вспоминает кто-то. Может он сам?..

– Без света сидишь? – шепотом спрашивает Кровник. – Конспирация?

Она издает странный клекот. И тут же – звук в комнате. Словно кто-то резко отодвинул стул от…

Кровник поднимает пистолет.

– Безопасное место? – шипит Пилотка из темноты. – Да?

Она стукает его кулаком в грудь.

– У тебя ни одного целого стекла в окнах, придурок! – говорит она. – Там во дворе солдаты лежали и по Белому Дому стреляли! А в них откуда-то оттуда же в обратку снайперы гасили!..

Кровник, наконец, понимает, что за звуки доносятся со стороны зала: это пули изредка чиркают по кладке фасада, подоконникам и балконам. Влетают в выбитые окна квартир.

– Солдаты? – спрашивает он. – По Белому Дому? Точно?

– Ну не знаю… куда-то в ту сторону стреляли… Солдаты свалили уже часа три как, а снайперы ни хера не унимаются… как гасили, так и гасят… Я тут в коридоре все время просидела, только в туалет сходила… Вернее, сползала… А малая твоя где? – спрашивает Пилотка.

Он ставит чемодан на пол.

– Пошли в ванную… – говорит он, извлекая из карманов пачку ваты, бинт и пузырек с йодом. – Поможешь.

Выпотрошил аптечку в «шестере». Слава Богу, хоть была она там, эта аптечка…

Они включили свет и плотно прикрыли за собой дверь совмещенного санузла. Кровник полез за унитаз и с трудом отвернул краны водоснабжения.

Сел на борт ванны. Пилотка промыла его плечо теплой водой, обработала йодом, стала бинтовать.

Рана действительно пустяковая. В смысле, могло быть гораздо хуже.

– В тебя целились? Или шальная?

– Да…

– А малая-то где?

Он дернул щекой.

– Телефон в коридоре? – спросил вдруг.

– Неа… нету…

– Значит, в кладовке, – он осмотрел забинтованное плечо. – Все?

– Вроде да… – она развела руками. – Как смогла.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Он встал с бортика.

– В кладовке телефона нет. У тебя там пол-ящика просроченной сгущенки, коробка диафильмов и макулатура… газеты с журналами старые.

– По чужим вещам лазишь? Ну-ну…

– Я сигареты искала, курить охота, больше чем трахаться… уши уже опухли.

– А где же телефон? – спросил Кровник у своего отражения в зеркале над раковиной: синяк, занимающий собой всю левую сторону лица, уже подернулся по краю желтизной. – А? Где он?

Пилотка закрутила оба крана, подошла к двери ванной и приоткрыла ее. Приблизила, к узкой щели ухо, прислушиваясь. Посмотрела на Кровника:

– Не стреляют… кажется…

Они вышли из ванной, выключили свет, постояли в узком коридорчике, одним концом своим уходящим в кухню, а другим в прихожую.

– Да, – сказал Кровник, – не стреляют. Но булки расслаблять не стоит.

Он пошел в сторону прихожей, к дверному проему, ведущему в зал, выделяющемуся светлым прямоугольником на фоне темной стены: свет электрических фонарей, проникающий с улицы. Пилотка двинулась за ним.

Оттуда – со стороны зала, из выбитых окон – ощутимо веяло холодом. Кровник чувствовал, как испаряется тепло с поверхности его тела.

Оттуда же, со стороны зала – звуки.

Голоса, долетающие сейчас из узкого двора-колодца, возбужденно кричащие – то ли угрожая, то ли приветствуя.

– Стой здесь, – сказал он и, пригнувшись, тенью метнулся через дверной провал в комнату. Пилотка что-то возмущенно зашептала ему в ответ. Он быстро подошел к оконному проему и, поднырнув под него, оказался рядом с дверью, ведущей на балкон. Обычная балконная дверь. Стекол в ней, как и в окнах, не было. Все стекло было на полу комнаты. Как Кровник ни старался, оно все равно пару раз хрустнуло у него под подошвами.

Он осторожно выглянул во двор. Увидел большой серый автобус, сдающий задом и пробующий развернуться вокруг песочницы. Увидел людей с автоматами вокруг него. Прислонился к стене всем телом. Пилотка сидела на полу коридора и смотрела на него в проем.

– Ты видел фильм «Гостья из будущего»? – спросила она.

– Видел… – сказал Кровник.

– Все серии?

– Да.

– А я последнюю не видела, прикинь… Пятую. В тот день, когда она шла по телику, у нас вырубили свет. Ох, как же мы все взвыли! Но свет так и не смогли включить. Дядя Дима лазил в щитке часа два. Я была так разочарована! Уууу… Ну представь: летние каникулы, мне двенадцать! Фильм этот в первый раз тогда показывали!.. Настроение прям испортилось. Я ныла весь день, но сделать-то все равно ничего не могла, понятное дело… Потом выяснилось, что пьяные на грузовике в столб врезались, оборвали линию. Только к следующему вечеру свет дали… А в тот день мы поужинали при свечах и спать легли пораньше. И ночью мне приснилась последняя серия «Гостьи из будущего». Там мы с Алисой Селезневой были лучшие подруги! Вот это была серия!

Кровник стоял, прислонившись всем телом к стене. Он видел кусок светлых обоев в том месте, где висел когда-то большой лист бумаги. Ватман. Он почувствовал свое адамово яблоко. Распухший неожиданно комок в горле.

– Чего делали? – спросил он шепотом. – С Алисой…

– Ну, не знаю… Мы там все время были вместе. Ну, смеялись, бегали по берегу моря на какой-то другой, наверное, планете… Там море было совсем не наше, очень красивое… И на душе у меня было так легко!.. А в конце мы улетели с ней на машине времени в далекое-далекое будущее, а машина времени была красивой серебристой ракетой, а не такой дурацкой как в фильме. Я все время боялась что сейчас начнутся буквы эти… ну, финальные титры, и мы не успеем долететь… И там была музыка, от которой хотелось плакать. И на этом я проснулась. И заплакала. Спасло только, что это летние каникулы были, и нас в поход повели. С палатками и кострами. Жека Нос на гитаре песню про «прекрасное далеко» подобрал, пели хором, слова только перевирали ужасно в одном месте… А ту – настоящую последнюю серию – я так и не видела. До сих пор не знаю что там.

– Так его же повторяли, – тихо сказал Кровник, – сто раз по телику…

– Знаю. Даже видеокассеты в продаже видела. Я специально не смотрю. Не хочу знать, что там… Вернулась Алиса к себе или нет.

– Вернулась… она же там…

– Сказала же – не знаю и знать не хочу! Она улетела со мной в будущее на большой серебристой ракете, и больше мне никаких версий не надо!

Во дворе взревел двигатель.

Кровник аккуратно отделился от стены и привстал на цыпочки: люди с оружием на ходу грузились в свой серый автобус, который, выпуская клубы сизого дыма из выхлопной трубы, выезжал со двора.

– А ты вообще кино любишь? – спросила она.

– А кто его не любит?

– Ну да…

– Я, если бы не кино, может и летать не стала бы…

– Да ладно… Какой фильм, «Экипаж»?

– Неее! «Экипаж» меня не вставил!.. Я когда совсем маленькая была, увидела фильм черно-белый про то, как маленький мальчик с дяденькой полетели на небольшом таком самолетике на какой-то остров, че-то там фотографировать под водой… А дядьку акулы покусали, и мальчик сам поднял самолет в воздух и спас дядьку, в общем.

– «Последний дюйм», – сказал Кровник, – Да, хороший фильм, я его тоже в детстве смотрел… По рассказу писателя английского. В кино, ходили со школой… Только он не черно-белый, а цветной вроде же…

– А я по телику у бабушки в деревне смотрела, по черно-белому! Ох, я и переживала за того мальчика! Прям сидела, вцепившись в стул до самого конца! После этого фильма я поняла чего хочу… Решила – летать хочу… Ну, и не ошиблась, короче… Так и есть.

– А самолет тебя кто научил водить?

– Дядя.

– Дима?

– Нет. Дядя Дима был просто сосед из-за забора. А тот дядя был инструктор в летной школе ДОССААФ. Дядя Игорь… Я там с восьми лет паслась… Подметала…

– Ясно… – Кровник опять поднырнул под оконный проем и проделал свой путь в коридор обратно.

– Мне нужно поспать, – сказал он. – Часа два.

– Ладно, – сказала она. – А ты уверен?

– Уверен… дай огня.

Кровник влез на табуретку и распахнул дверцы антресолей под самым потолком коридора. Пошарил рукой в пыльных недрах, подсвечивая себе зажигалкой Пилотки. Вытащил старое женское пальто с изъеденным молью меховым воротником.

Толкнул дверь в кладовку: узкая комнатка в пустых стеллажах от пола до потолка. Бросил пальто на пол. Лег, сунув голову под нижние полки, положив голову на пачки пыльных газет, подошвами уперся в дверь. Прикрыл ее, толкнув ногой. Поставил кейс к стене. Положил пистолет рядом. Слышал, как Пилотка прошла по коридору, клацнула выключателем. Зажурчало в унитазе. Притопала к нему в кладовку, скрипнув дверью.

– Подвинься… – стала моститься рядом.

– Блин… – сказал Кровник. – И так места нет…

– Жмот, – сказала она, шурша бумагой в темноте.

В двери из прессованных опилок, в том самом месте, где когда-то была дурацкая, вечно заедающая и непонятно зачем нужная защелка – теперь круглое неровное отверстие. Дыра под дверной ручкой, в которую проникает узкий лучик света. Кровник видит пылинки, кружащиеся вокруг этого луча.

– Ты свет в ванной не выключила?

– Выключила. Боишься, счетчик намотает?

– Иди, выключи.

– Вот же, жмот! Да выключила я, выключила… Это фонарь с улицы в зеркале отражается… Отражение это… как зайчик солнечный… только от фонаря…

Они лежат и смотрят на движение пылинок в пространстве. Их танец в этом узком луче похож на медленно кипящее варенье. Варенье из чего? Кровник чувствует тепло тела рядом со своим. Слышит, как она опять шуршит чем-то в темноте.

– Ну что там еще… – Кровник поворачивает голову, – шило у тебя в заднице?..

– Это ты так спать хочешь? Хотел бы – давно бы уже вырубился.

– Я не хочу… Мне надо… или хочу? В общем, надо…

– Спокойно. – говорит она. – Сейчас тебе тетя сказочку на ночь расскажет, и заснешь…

Она поворачивается, и лучик света попадает в ее глаз. Он сначала даже не понимает, что именно видит: крупная бусина глубокого незнакомого ему сейчас цвета вспыхнула на доли секунды в темноте.

– У тебя глаза карие?

– Когда как, – отвечает она. – А теперь ааалллеее ОП!..

Она, взмахнув кистями как фокусник, соединяет ладони – и тут же разводит их в стороны.

Кровник моргает: меж ее пальцев, прямо из темноты, из воздуха, из ниоткуда вырастает с тугим шелестом пестрая лента. Яркая переливающаяся змея. Он даже успевает удивиться, даже успевает шевельнуть надбровными дугами, прежде чем понимает: в руках Пилотки катушка с диафильмом. Она приближает пленку к своему лицу, ловит яркую точку луча, всматривается в крошечные кадры на целлулоиде. Цветные пятна отпечатываются на ее лице, окрашивая лоб, нос, щеку…

– Блин, – говорит Пилотка, – тут названия нет… в смысле, начало оторвано. Не хватает кадров, наверное, пяти…

– Да по фигу… – Кровник поворачивается к ней спиной, сует ладони под мышки, укладывает ухо поудобнее:

– Давай, тетя… рассказывай.

– Юниверсал пикчерз и трай стар пикчерз представляют… – прогундосила она, пародируя известного переводчика видеофильмов. Кровник хмыкнул в стену.

– Смешно, – сказал он.

– Жил один добрый молодец, и звали его Иваном. И был у него брат младший – Алешка. Родители их рано померли, и воспитывал их дядька… летом они вместе сено косили, рыбу ловили, дрова рубили да сани к зиме готовили… как стукнуло Алешке восемнадцать годков, влюбился он в Настеньку, дочь кузнеца местного… любили Настя с Алешкой друг друга сильно и даже свадьбу готовились сыграть…

– Вот жеж… – пробурчал Кровник, – молодцы…

– Что не так? – спросила Пилотка.

– Все так… чуть потише, если можно… – он шмыгнул носом, – пожалуйста…

– Олл райт, Христофор Бонифатьевич, – сказала Пилотка и продолжила вполголоса:

– Пришел как-то вечером в соседнюю деревню из столицы человек с солдатами – забирать местных дитятей мужеского полу, здоровьем и возрастом подходящих в рекруты… Прибежал той же ночью к Ивану Алешка, бледный как смерть… узнал он от знакомого дьяка, что записан он в бумаге у человека из столицы, что на бумаге той печати гербовые с орлами двуглавыми, и что заберут его завтра поутру в солдаты пожизненно…

Упал Алешка в ноги Ивану, плакать стал, головой оземь биться, говорил что нет ему жизни без Настеньки, помрет он от горя в солдатах или руки на себя наложит… Сжалился Иван над братом… Вышел на следующий день к человеку с бумагой царской, назвался Алешкой и ушел вместо брата младшего в солдаты…

Пилотка почти шептала. На такой громкости ее голос был совсем другим: исчезла резкость и острота согласных, смягчилась звонкость гласных, сгладились шипящие… Слова ее вили нить повествования, складывались в паучьи узоры, затягивали как омуты…

– Долго ли, коротко ли, а прошло десять лет. Хлебал Иван солдатскую кашу, постигал воинскую науку прилежно, бился с басурманами за морем и на море, и в горах, и в пустынях… Стрелял лучше всех в полку, и пули вражеской не боялся… ружье свое всегда наготове держал, а саблю точил остро как косу…. Своих в беде не бросал и приказы исполнял беспрекословно…

Будит его как-то ночью Федька Заяц – солдат из Иванова полка. «Что такое?» спрашивает его Иван. «Брат к тебе пришел, дело срочное, говорит». Иван оделся быстро и пошел за шатер. И точно – Алешка, брат его, взрослый совсем, с бородой. Обнялись братья крепко, поцеловались… «Что привело тебя?» спрашивает Иван. «Беда» – говорит Алешка «Не знаю уж к кому кроме тебя обратиться, Ваня».

И рассказал Алешка, что женился он десять лет тому на Настеньке, как и собирался, что все у них было хорошо, родила она ему дочку Машеньку, умницу, мамке и папке помощницу… А год назад приехали из столицы инженеры заграничные и стали неподалеку от деревни яму в земле рыть, шахту строить – чтобы руду железную добывать и на заводе – который ниже по реке построили – пушки и ядра чугунные отливать… Пригнали они каторжан с далекой каторги, прорыли дыры в земле, ходы такие глубокие, что света солнечного оттуда в жисть не увидишь – да бросили… не нашлось там руды, сколько им надобно было, быстро она вся закончилась… ушли инженеры заграничные в другие места руду разрабатывать, а вход шахту засыпать повелели… И все бы ничего, но стал народ в округе пропадать: то пастушок, который коров пас, то охотник с охоты не вернулся… Стали люди сказывать, что зовет их голос дивный девичий из-под земли… манит в подземелья ласково… прелестями прельщает… Нельзя голос тот слушать, бежать от него надо со всех ног… но не удержаться, говорят… совсем человек голову теряет… идет на голос в дыру эту подземную и пропадает там с концами… а потом в саване по дорогам ночным бродит, на путников нападает да кровь из них пьет. А вчера ночью Машенька – дочь Алешкина любимая, единственная – сгинула бесследно… только подружки, с которыми она цветы у дальнего озера собирала, будто бы видели, что шла она в сторону шахты…

«Помоги, Иван!» – взмолился Алешка – «Вызволи Машеньку из беды!». «Так как же я ее спасу?» – удивился Иван, – «коли непонятно от чего ее спасать!». «Нечисть там, в норе этой подземной живет», – говорит Алешка, – «семья вурдалачья. Людей в вурдалаков обращает и себе служить заставляет! Но не сразу это происходит, не сразу человек нелюдью становится… есть еще сегодня времени до полуночи у Машеньки, а после полуночи обернется она в мертвячку и станет в лугах полнолунных хороводы с покойницами да утопленницами водить». «Так ружье мое разве ж супротив нечисти поможет?» – спросил Иван. Рассказал тогда Алешка, что дед Машеньки, старый кузнец Егор, тому, кто за внучкой в логово к нелюдям отправится, пообещал выковать из стали заговоренной сердце железное, обручами булатными скрепленное… не дрогнет такое сердце даже при виде самого черта. Пообещал кузнец Егор клещи волшебные дать, которыми зубы ядовитые из вурдалачьих пастей поганых выдергивать, да слово заветное против нечисти шепнуть… Согласился Иван еще раз помочь брату Алешке. Взял он ружье свое верное, вскочил на коня и поскакал в родную деревню. Увидел он по пути, что за холмами, за горами зарево красное разливается… Думал Иван, что пожар большой в тех краях начался… Но услышал звон малиновый и понял, что кузнец Егор раздул свои горны, железо заговоренное сварил и кует ему сердце такое, что не дрогнет при виде и самого черта. Пришпорил Иван коня своего вороного, а конь вдруг споткнулся, ударился оземь и

Он брел, спотыкаясь и падая, вставая и снова спотыкаясь…

Как он здесь оказался, в этих коридорах? В этих тоннелях с серыми стенами? Как же так? Он же выбрался отсюда, разве нет? Он же вышел отсюда под небо, он же видел солнце… разве нет? Так ведь? Или это ему все приснилось? Никак не мог вспомнить… закрыл глаза, открыл – стены серые вокруг… рельсы… пошел по ним дальше…

Никак не собраться с мыслями… нет их, потому что… голова пустая, совсем пустая… отбил голову напрочь… как с коня своего вороного полетел, так и стукнулся оземь со всего маху… все из нее вылетело… а было там что когда?

Ничего не слышит… ничего совсем… даже шагов своих… оглохший… контуженный… перегоревший… выбили из него дух…

Сто лет назад выбрел к большому бездонному колодцу, к провалу, к дыре в теле земли, из которой веяло ледяным холодом… бродил, аукая между потухших горнов, усыпанных пеплом, между огромных двурогих наковален, валяющихся на боку, похожих на дохлых рыжих коров… видел молоты здоровенные изъеденные ржавчиной, кричал отчаянно, звал кого-то… размазывал слезы по щекам… никто не отозвался…

Ничего не помнит… Ничего не чувствует… сил нет никаких… высосали из него всю его силу… а была она? Кажется, была… когда? Где? У него? Или еще у кого?..

Идет по рельсам, открыв рот, хватая пустой безжизненный воздух…

Заплетаются его ноги… как идет? Непонятно… ноги мои ноги… куда вы меня ведете…

Как его зовут? Что он тут делает? Идет куда глаза глядят… куда они глядят? На рельсы… по ним нужно идти… а рельсы эти – то они есть, то нет их… растекаются куда-то… прячутся в стены и потолок… Один он здесь… совсем один… потерянный… выдохнувшийся… поникший… закричать бы – сил нет… упадет сейчас и не встанет… нельзя… нельзя… надо идти… к воротам… там где-то есть ворота, к которым надо идти… в ту сторону идет? Или от них наоборот? Не знает… ничего не знает…

Упал…

Полежал, встал на карачки, пополз дальше…

Сто лет назад выполз к большим, рухнувшим воротам. Когда-то были ворота эти огромными, замок на них еще больше, а ключ заговоренный – больше их обоих вместе взятых. Такой, что смотреть на него нужно было, задрав голову… и вот они – прямо перед ним. Плиты, некогда искусно подогнанные друг к другу, вздыбились ржавыми чешуями, словно на дохлой, давно сгнившей рыбе… узоры, не виданные им доселе ни в книгах, ни во снах, впаянные в них намертво – в труху истлели…

Он услышал шум.

Нарастающий гул, вызывающий желание заткнуть уши. Словно пущенный задом наперед и замедленный в миллионы раз колокольный звон.

Совсем рядом.

У него за спиной.

Он повернулся, стоя на четвереньках, медленно переставляя опухшие колени и исцарапанные ладони – как побитый пес.

Звон?

Да.

Телефонный звонок. Настойчивый, исторгающийся через равные промежутки времени из телефонного аппарата, висящего на стене.

Стене?

Не серый штрек, вырубленный в горной породе позади него.

Позади него – подземный переход. Выложенная кафелем бетонная труба, изгибающаяся кольцами, уходящая в никуда.

Он смотрел на него. На этот обычного вида таксофон, обеспечивающий городскую телефонную связь.

Трыыыыыынь!

Поднялся на ноги и пошел к нему, шатаясь. Кафель гулко множил шарканье его шагов. Наборный дырчатый диск мерцал, словно глаз из позабытой зарубежной научной фантастики.

Трыыыыыынь!

Он снял трубку и приложил ее к голове.

Безмолвие.

Глубокое как шахта. Как Марианская впадина. Как черная дыра.

Где-то там, на дне этой шахты, этой черной дыры – далекое шипение. Или дыхание?

– …esss…im…iii…in…io…od…oll’…nop…ka…

Голос.

– …sss…ка…net…odin…noll’…in…

Летящий сюда через миллионы световых лет. Пытающийся прорваться сквозь электрические облака. Голос с обратной стороны Марса? Венеры? Сатурна?

– Ноль, – вдруг четко в самое ухо. – Имя. Нет. Один. Ноль…ин…оль…оп…ка…

Этот голос… Увязает в шипении… прерывается, как прерывается связь в грозу. Он слышал его раньше? Или впервые вслушивается в эти нотки, такие незнакомые и одновременно… знакомые?

Он хочет ответить. Хочет закричать, но только разевает беззвучно рот – нечем. У него нет голоса. Горло – старая окислившаяся водосточная труба. Он может только слушать. Только вслушиваться в этот голос, упорно твердящий как мантру:

– Имя. Нет. Один. Ноль. Один. Ноль. Кнопка.…кхх…оп…ка…ссс…

Он слышит далекий гул где-то позади себя. Глухое ворчание где-то над собой и под собой. Сильную вибрацию – словно рядом закипает электрочайник размером с паровоз. Он видит, как изгибаются стены вокруг него. Как они вспучиваются изнутри, как слезает с них тонкая обманка, изображавшая кафель, словно дурацкая переводная картинка со старого портфеля… Проступают серые стены – проявляясь словно на фотографической пластине из негатива в позитив… Растворяются и они, расползаются, как пятна бензина по поверхности лужи… словно не в вековой породе прорублены эти шурфы, а в плавящемся на глазах свинце. И телефон. Он тоже. Деформируется. Стекает по стене, превращаясь в большую квадратную каплю. Жар. Странный жар, от которого режет глаза. Щиплет. Выедает зрение. Словно разом лопнули все капилляры.

Трубка в руке. Она становится мягкой, как разогретый на солнце кусок пластилина, теряет свою форму. И голос. Голос, который тоже начинает меняться. Голос, теряющий свою форму, уже не проговаривающий – выжевывающий слова. Буквы, слипающиеся в комья:

– ИменинетЕстьодинЕстьнольЕстьоди…ссс…оль…Кноп…ка…

– Алло! – хотел закричать Костя в трубку. – Алло!!!

И упал, закашлявшись, стуча себя по грудной клетке ладонями: серая вата полезла из ноздрей и рта, откуда-то изнутри по окислившейся водосточной трубе, из живота, из легких, забивая нос и глотку иииииии…

Писк, перетекающий в свист, прорастающий в шипение.

Он слышит крик.

Пыль.

Пыль забила горло и нос.

Рот и глаза.

Но не уши: он слышит.

Слышит возню рядом с собой в темноте.

Какие-то палки падают сверху, больно бьют его в грудь, по коленям, по ляжкам, по костям голени.

Он отбрасывает их ногами. Отталкивает руками, шипит, ловя занозы в ладони.

Кто-то кричит. Громко: крик полный боли и ужаса. Не здесь, где-то рядом. Где-то за стеной.

И еще кто-то совсем под боком. Шуршит и скребется, чихает и кашляет.

Он нащупывает дверь и пытается открыть – никак. Не шелохнулась.

– Ты… – сипит Кровник, – свет… дай… зажигалку…

– У тебя… – сдавлено говорит Пилотка из темноты, – у тебя…

Он натягивает ворот спецовки на нижнюю часть лица, пряча нос, роется по карманам, находит пластиковый цилиндрик. Щелкает кремнием. Зажигается с третьей попытки.

Кругом тени и перекошенные доски. Торчат наискось из стен, словно распорки. Они в рухнувшей шахте?

Пыль столбом. Мятые банки под ногами.

Кладовка. Полки осыпались, слетев со своих мест. Он отбрасывает их, расчищая выход, рывком распахивает дверь.

Они вываливаются в коридор. Пыль. Она повсюду. Она и здесь тоже. Чуть меньше, но есть. Клубится в свете фонарей, проникающем с улицы. Кровник, хапнув немного воздуха, ныряет обратно, находит кейс и пистолет.

Крик.

Это кричит женщина. Совсем рядом. Она зовет на помощь.

– Где это? – спрашивает Пилотка дрожащим голосом. – Это же рядом, да?

Кровник кашляет, отхаркиваясь и сморкаясь.

– Ну что ты стоишь? – говорит Пилотка, чуть не плача. – Быстрей! Пожалуйста! Помоги ей!

Он чувствует запах гари. Шатаясь и задевая стены плечами, бредет в сторону прихожей.

Крики женщины превращаются в сплошной вой. Она воет. Она хрипит от боли.

– Костя… – Пилотка всхлипывает, – Костя… Ну пожалуйста! Быстрей! Пошли к ней!

Иссеченная осколками стена прихожей. Проем, ведущий в зал, выглядит совсем не таким, каким он его видел в последний раз. Выбитый со своего места дверной косяк свешивается лохмотьями. Оттуда – из зала – видны отблески горящего пламени. Он чувствует запах обугливающейся полированной мебели и плавящейся пластмассы. И еще один. Запах паленого волоса и подгорающего мяса.

Женщина больше не кричит. Кричат другие люди.

– Сволочь… – Пилотка рыдает, – сволочь!..

– Уходим… – сипит Кровник, – быстро!..

Он дергает щеколду, распахивает входную дверь, и первым вываливается на темную площадку, держа пистолет наготове.

– Ты! – кричит она ему в спину. – Сволочь, мог!.. Ей помочь!..

– Не мог… – задыхаясь, сипит Кровник, – Не мог, дура… она на другом этаже… себе помоги…

Он машет ей, все еще стоящей на пороге квартиры:

– Быстрее шевели поршнями! Быстрее, говорю! Щаз шмальнут второй раз из гранатомета, и нам песец…

Она выходит на лестничную клетку.

– Это в нас? – спрашивает она и, обернувшись, бросает взгляд назад. – В нас? Из гранатомета?!

Кровник уже стоит на несколько ступенек ниже нее.

– В дом… в нас… не знаю… быстрее, говорю!.Слышишь, газом пахнет? Щаз так бахнет!.. Не тормози! Пошли, говорю, глухая тетеря!..

Кровник слышит, как распахивается дверь где-то выше по площадке. Как высыпают в подъезд громко разговаривающие, взволнованные люди.

– Эй! – кричит кто-то сверху. – У вас все в порядке?!

Пилотка смотрит на перила, за которые держится: она чувствует легкую дрожь всей поверхностью ладони. Люди спускаются по лестнице.

Она делает шаг, еще один. Топает, наконец, за ним, пошатываясь и переставляя ноги как палки.

Она ускоряет шаг. Охает. Следует за Кровником, по пятам, слегка прихрамывая.

– Что с ногой? – спрашивает Кровник на ходу.

– Не знаю, – говорит она. – Заболела вот только что…

Они пробегают мимо почтовых ящиков. Движутся дальше вниз по лестнице. Вот же он – первый этаж. Пахнет крысами, ссаками и засохшим говном. Дверь на тугой пружине: БАХ!!! – с тем самым звуком того самого пистолетного выстрела за спиной.

Они оборачиваются на бегу: в темном подъезде мечутся тени. Люди, спускающиеся вниз, подсвечивают себе путь огоньками сигарет. Слышны их громкие голоса.

Кровник перекладывает кейс в правую руку. Пистолет он спрятал в карман за секунду до этого. Они быстро идут в сторону выхода со двора. Они видят беззвучно пролетевший в просвете между домами автомобиль «скорой» с выключенной мигалкой. Скрип тормозов.

– Ох ты… – говорит Пилотка.

Звук сильного удара. Детский визг.

Кровник несется, едва касаясь земли и не чувствуя веса чемодана. Пилотка нагоняет его в тот момент, когда он делает первый шаг на тротуар. За угол они заворачивают вместе.

Он открыл глаза и увидел большого человека, возвышающегося над ним. Человека, уходящего ввысь, как гору. Голова этого великана сияла, объятая нимбом невероятной яркости и силы. Кровник скривился: его собственная голова раскалывалась. Ясен пень – получить прикладом в тыкву. Искры, просыпавшиеся из глаз, до сих пор цвиркали вокруг. Скакали по асфальту. Он сильно сощурился. Чуть было совсем не зажмурился. Но выдержал. Великан отворил уста и явил:

– Я мля сказал тебе – завали свое сосало!

– Гондон! – услышал он и понял, что это Пилотка. – Упырь! Ты его убил! Ты…

Ее вполсилы бьют наотмашь по лицу:

– Тихо, дура!

Он в бронежилете, тот – ударивший Пилотку. В бронежилете поверх серого «городского» камуфляжа. Автомат в толстых руках. Предплечья, как свиные окорока. Раскаченная шея. Кровник видит кобуру на его поясе. Чехол с наручниками. Черный берет на стриженой под ноль голове.

Ментовский спецназ.

Пилотка щелкнула зубами, заурчала, как крупное взбесившееся животное, и со всей силы пнула омоновца по яйцам. Тот вскрикнул. Кровника передернуло. Стараясь не дышать, он медленно-медленно сунул пальцы правой руки в карман.

– Сссука!.. – прошипел сквозь зубы мент.

И выстрелил в Пилотку.

Она лежала совсем некрасивая. С вывернутыми кистями. Зажмурившись и открыв рот.

Он надеялся, что она не успела испугаться. Что ей не было больно.

Бедная девочка.

Он убил их всех. Всех.

Сначала прострелил коленные чашечки и шею стоявшему рядом. Вырвал из его рук автомат и выпустил полрожка в голову следующему. Тот упал носом вперед и больше не шевелился. Кровник побежал навстречу кому-то, выходящему из автобуса, сбил его с ног. Вмял ему лицо вглубь черепа своим пудовым кулаком. Дал очередь в темный салон. Кто-то закричал внутри. Он стрелял на крики, пока в магазине не закончились патроны. Сменил магазин и добил раненых.

Ему было больно смотреть на нее.

Он присел на одно колено и приложил пальцы к ее шее. Помотал головой так, словно отгонял мух, и замер. Подхватил ее на руки, зашел в автобус и положил на сидение. Выскочил на улицу и поднял кейсы, валяющиеся на асфальте, швырнул их внутрь салона.

Чуть дальше по улице увидел несколько испуганных лиц, выглядывающих из-за киоска «Союзпечать».

Он вбежал в автобус и протиснулся за руль.

Ключ торчал в замке зажигания. Он повернул его по часовой. Автобус завелся с пол-оборота.

Без имени. Десять. Десять. Кнопка.

За лопатками словно холодом дохнуло.

Кровник обернулся.

– А? – спросил он.

Неудобно изогнувшись, приложил ладонь к ее лицу

Потрогал ее сонную артерию.

Мгновение спустя большой серый гиппопотам выпустил клуб серого дыма, развернулся через две сплошных и помчался вниз по улице, в сторону мигающих желтым светофоров.

Большие суставчатые зеленые цифры «03.29» превращаются в «03.30».

Ровно половина четвертого утра.

Электронные часы висят прямо напротив дверей, в которые он не вошел – вбежал, неся ее на руках.

– Доктор!

– Доктор!

– Доктор! – слышит он со всех сторон.

Приемное отделение переполнено.

Стоны.

Окровавленные бинты.

Запах.

Слезы на лицах. Страх – там же. Дети плачут в голос у кабинета с большим плакатом. Никто не успокаивает их.

– Доктор! – кричит он и бежит к человеку в белом халате, – Доктор!

Люди. Много раненых людей.

Он бежит к врачу, прижимая ее к груди и пытаясь удержать кейсы, выворачивающие кисти его рук. Он кричит задыхаясь:

– Доктор!.. Доктор!!! Стойте!..

– Простите… она умерла…

– Как умерла??? Она… Она…

– Она умерла. Мне жаль.

– Доктор!.. Да гляньте же!.. Она не умерла!!!

– Она умерла. Она уже… Окоченела… Простите…

– Владимир Андреевич!!! – кричит медсестра из-за стойки регистратуры. Доктор смотрит в ее сторону, показывает один палец. Указательный. Медсестра нетерпеливо переминается с ноги на ногу.

– Она же… как окоченела?.. она!.. десять минут!..

– Она умерла, почти полчаса назад… Вы же видите… прямое в грудь… Холодная уже…

– Как холодная?.. Она не холодная!..

Двери разлетаются в стороны. Человек на носилках хрипит. Толстый фельдшер, задыхаясь, бежит рядом, придерживая капельницу, воткнутую в вену. Следом за ним уже видна следующая каталка. И еще одна. Много белой материи, пропитанной красным.

– Простите, моя помощь нужна…

– Стойте…

– Простите, мне нужно идти…

– Да стойте же… Стойте!

– Уберите руки!!!

– Стоять, я сказал!!!

Доктор пытается вырваться из его хватки:

– Прекратите! Да прекратите же истерику! Она мертва! Я ничем не могу ей помочь! Моя помощь нужна тем, кого еще можно спасти!

Человек в белом халате видит бешеный блеск в глазах.

Ему кажется, что этот откормленный битюг с опухшей разбитой рожей проломит ему сейчас голову.

– Присядьте… – произносит доктор как можно мягче, – На пару минут. Попросите валерьянки на посту…

– Валерьянки? – спрашивает Кровник.

– Присядьте… – говорит доктор. – Я подойду к вам чуть позже… Мне нужно идти…

Кровник понимает, что крепко держит врача за нагрудный карман. Что врач просто не может пошевелиться. Он разжимает пальцы:

– Да… да… идите…

Доктор, коротко кивнув, уходит.

Ее положили на узкую длинную каталку с колесиками. Санитар взялся за край простыни, собираясь накрыть ее белым.

– Стой… – сказал Кровник.

Он подошел и встал рядом.

Он видел их неоднократно. Лишившихся жизни. И никогда не был в восторге от этого зрелища. Даже при виде мертвых врагов. Мертвые всегда выглядели так, будто из них вынули самое главное.

Совсем некрасивая. С вывернутыми кистями. Зажмурившаяся и открывшая рот.

Он надеялся, что она не успела испугаться. Что ей не было больно.

Бедная девочка. Бедная девочка…

Санитар сделал движение, и Кровник снова остановил его.

Он сунул свои пальцы в карманы ее черной кожаной куртки. Сначала в правый – пусто. Потом в левый. Нащупал что-то похожее на батарейку. Потащил на свет.

Пленка. Дырчатая по краю. Диафильм. Он сжал пальцы, пряча его в кулаке.

Взял ее за холодную руку. Шевельнул губами. Ему очень хотелось что-нибудь сказать.

– Все… – сказал он.

Ее повезли куда-то по длинному коридору вглубь больницы.

Он смотрел вслед сквозь стеклянную дверь.

Потом, еле переставляя ноги, развернулся. Постоял, глядя на свою грязную ладонь с невесомой катушкой пленки. Сунул диафильм в карман. Побрел к выходу.

Он шел вдоль стены и видел, что все сидячие места, заняты. Все эти медицинские кушетки, табуретки, отдельные стулья и стулья тройные, сбитые по старой жмот-привычке между собой гвоздями в некие подобия скамеек. Сидели на каждом из сидений. Читали газеты, кусали губы, молчали, шептались. Он шел и понимал, что ему тоже хочется присесть хотя бы на минутку. Посидеть, вытянув ноги. Ощутить то, как позвоночник перестает быть натянутой струной. Но как назло ни одного…

Вдруг увидел его.

В узком боковом коридоре, у дверей какого-то кабинета без таблички на разнокалиберных стульях со спинками сидели люди. И один из этих стульев был свободен. Пуст. Кровник, не останавливаясь, свернул в коридорчик и плюхнулся на жесткое сидение. Прямо между толстяком в кепке и рыжей теткой. Уронил кейсы себе под ноги, сунул их глубже под стул. Откинулся на спинку, прислонился затылком к прохладной стене.

Глаза закрылись, и он тут же с усилием распахнул их. Глянул в сторону входа, скрестил лодыжки. Оглянулся по сторонам. Толстяк и рыжая тетка – где они? Появилась пара свободных мест. Почувствовал, как липнут друг к другу, словно намагниченные, его ресницы, и потер их пальцами. Он безуспешно попытался сдержать зевок и открыл хавальник, словно холодильник нараспашку. Заметил, как смотрит в его сторону седой мужик в клетчатом пиджаке, сидящий через пустой стул от него. Кровник видел его темные глаза за толстыми стеклами очков. Седые кустистые брови. Платок выглядывает из маленького карманчика на груди. Галстук-бабочка.

– Извините… – сказал Кровник.

Мужик кивнул и отвернулся. Похож на фотографа. Тот дядька-фотограф тоже был таким же рано поседевшим и тоже носил такой же пиджак с рыжими замшевыми заплатками на локтях. Он фотографировал всех в маленькой фотомастерской у памятника Ленину. А вечером в четверг вел фотокружок в Доме Пионеров.

Кровник прикрыл глаза.

– Вы тоже?

И открыл глаза.

Мужик смотрел в его сторону.

Он молчал.

Кровник несколько секунд созерцал его чело, ожидая продолжения.

– Извините, – сказал мужик. – Я ошибся.

Кровник сунул кисти рук под мышки и прислонился к стене.

– Ничего. Может и не ошиблись, – сказал Кровник – Не помешаю?

– Нет, – покачал головой тот. – Мне трудно помешать. Мне просто… в общем, нужно дождаться, пока меня позовут.

– У вас здесь кто-то раненый? – спросил Кровник.

– Нет, – снова покачал головой его собеседник. – Я донор. Я пришел сдавать свой материал. Сегодня он как никогда кстати.

– А… – Кровник кивнул.

– А вы? – спросил мужик. – Вы донор?

– Когда как, – сказал Кровник. – Было пару раз.

– Для отгулов?

Кровник, не мигая, смотрел на мужика.

– Да, – сказал, наконец, он, – для отгулов.

Он откинулся на стуле и прикрыл глаза.

– Слово «донор» происходит от латинского «donare» – «дарить», знаете?..

– А… Ну… – сказал Кровник, – хорошо…

– В случае с донорами крови подарком для реципиента является жизнь.

Кровник шевельнул зрачками, но век так и не разомкнул.

– Хорошо… – повторил он.

– Это те, кому донор дарует свой материал.

– Понятно… – сказал Кровник и вздохнул.

– Я родился 14 Июня. В этот же день, за пятьдесят лет до меня, в 1868 году родился Карл Ландштейнер, австрийский врач, получивший Нобелевскую премию за открытие групп крови человека. Я член Международной федерации Красного Креста и Красного Полумесяца. Я донор с еще довоенным стажем. Я вам скажу – что-то происходит. И во всем этом главное звено – кровь. Ключевое слово…

– Да… – пробормотал Кровник, – да-да…

– А ведь пока не был изобретен микроскоп, человечество вообще ничего толком не знало о крови. Только догадывалось. Хотя ее, конечно, всегда пытались изучать. Еще древние египтяне во время мумифицирования своих царей чего-то там по стенкам мазали и рассматривали. Но все было без толку. Микроскоп изменил все.

– Да… – сказал Кровник.

– Потрясением для меня было узнать, что кровь – это такая же ткань человеческого тела, как мышцы и кости, и кожа – только в жидкой форме. Это, оказывается, удобно и рационально. Ведь она должна быстро реагировать на… на все. Слово «рациональность» происходит от латинского «ratio», знаете?.. Цицерон именем «ratio» перевел греческое «логос». Я всю жизнь пытался выработать в себе это качество – рациональность. И, кстати, очень преуспел в этом. Правда, бесследно для моей психики это не прошло. В тысяча девятьсот шестьдесят первом я решил, что я живое воплощение Карла Ландштейнера…

Кровник молчал.

– Может, наша общая на двоих дата рождения сыграла тут немаловажную роль. Но, кажется, я действительно вел себя неадекватно. Утверждал что-то. Что именно – не помню. Помню, кроме прочего пытался вдолбитьокружающим что название «резус» происходит от вида обезьян Macacus rhesus, на которых в девятьсот сороковом производили эксперименты, переливая их кровь кроликам… В дурдом меня сдала жена. Вот кто при желании поставит Логос на колени и заставит служить себе. Что обидно – про макак же чистая правда… Там было достаточно неплохо. В дурдоме. За забором было старое городское кладбище. А с другой стороны кожвендиспансер. Оттуда всегда ужасно воняло. В шестьдесят седьмом мой лечащий врач Александр Леонидович Тетерский решил, что добился желаемого и поставил мне диагноз «здоров». Я до сих пор не уверен, что он отдавал себе в тот момент отчет в своих действиях. В тот период своей жизни профессор Тетерский много пил. А я не пью и не курю. И не буду. И к телевизору близко не сажусь. Я не могу поступать так безответственно. И не хочу. У меня редкая группа крови. Людей с моей группой всего полпроцента от всех жителей Земли. Полпроцента это не так уж и много. Всегда есть те, кто жаждет твоей крови. Всегда. Сколько литров я уже отдал? А сколько еще отдам? Это у меня в крови – отдавать. И не сожалеть об этом ни секунды. И быть счастливым, потому что… Действительно, почему?.. Тот, кто несчастлив – портит кровь себе и другим. И это почти всегда заканчивается одинаково. Я не могу позволить портить себе кровь. И, соответственно, другим. Знаешь, от чего лечил меня профессор Тетерский? И думал что вылечил? Каждое полнолуние я испытываю необъяснимый зуд во всем теле. Я уже предчувствую. Момент, когда игла входит в мою вену, и наступают эти первые сладкие секунды слабости. Поршень ползет по стволу шприца вверх. Рубиновая жидкость заполняет цилиндр, поднимаясь как ртуть в градуснике. Это я отдаю себя. Переливаюсь из сосуда в сосуд. Расхожусь кругами по поверхности. Заполняю собой пробирку. Я не могу без этого. Мне нужно отдавать. Кровь. Кровь. Кровь. Иначе она переполнит меня до краев. И я никогда не умру. А я не хочу жить вечно. Я и так уже достаточно долго живу. И вижу этот мир. Мир, где у каждого второго глаза налиты кровью. Каждому четвертому кровь ударила в голову. А у каждого первого сердце не на месте. Кровью скрепляют. Кровью смывают. Предательство – уж точно смывается только ей. Все что нельзя больше ничем отмыть, искупить – кровь прощает. Кровь стынет. Кровь играет. Кровь кипит. Шипят, впитываясь в снег, кровь и слезы. Кровь и водка. Кровь с молоком. Молоко с кровью. На бревенчатом грязном полу. Кажется, он уже бывал здесь. Опрокинутое ведро с розовой лужицей, почти впитавшейся в загаженные доски. Тяжесть кейса в руке. Кейса? Это не кейс. Это канистра. Канистра с человечьим бензином. Здесь пахнет человечьим бензином? Стоп. Как пахнет человечий бензин? Нет, стоп – еще раньше. Здесь была кровь. Здесь было молоко. Здесь была корова. Здесь пахнет коровой. Кровник смотрит на свои руки: они пусты. В них больше нет канистры. Где же она. Почему-то это его не волнует. Он же спит, все же понятно. Он улыбается – надо же(!) спит и при этом понимает, что спит. Фух… Это уже хорошо… Он чувствует сквозняк. Дуновение. Это вовсе не безымянный ветер. Это крутятся винты стоящего поодаль самолета. На хвосте Кровник видит знак авиапредприятия, к которому приписан борт. Он подходит ближе. Этот авиаотряд избрал в качестве своего герба три игральные карты, выложенные веером. Слева Десятка Треф, справа Десятка Бубновая… Масть третьей – центральной – карты Кровник не смог бы определить, даже если бы очень захотел… Кажется, он уже бывал здесь. Кажется, он же уже слышал десятка треф – перемена; при пиках – обман надежды, бедность, работа, при фигуре – деловой человек, большая опасность, пожары; при червах – находка, счастье в лотерее; при таком же короле, даме – интересуется…

Кровник открывает глаза.

– Чего? – спрашивает он у сидящей на соседнем стуле справа от него.

– В смысле? – она хмурится.

– Что ты сказала?

– Во-первых, когда это мы с вами перешли на «ты»? – женщина лет тридцати пяти. Волосы светлые. Зрачки тоже.

– А во-вторых!.. – сказала она возмущенно.

Она поджала свои красивые губы, встала и ушла куда-то. Он смотрел ей вслед. Потрогал кейсы ногой под стулом.

– Ниче так, да?.. – в правое ухо. – Попку можно чуть поменьше, но на морду симпотная…

Кровник обернулся.

Черная бандана повязана на голове узлом вперед. Темные волосы торчат во все стороны как мочало. Сидит, закинув ногу на ногу. Держит себя за колено обеими руками. На вид лет двадцать. Ну, двадцать три. Кровник смотрит по сторонам. На него. Еще раз на него. Джинсы. Куртка черная. Маленькая красная никелированная по краю капелька на тонюсенькой булавке воткнута в лацкан.

– А где тут мужичок сидел, в… – Кровник быстро нарисовал пальцами несколько невидимых мелких решеточек у себя на груди, – клетчатом пиджаке таком…

Сосед пожимает плечами. Вмятина на переносице от недавно снятых очков. Мотоциклетный шлем на сидении соседнего стула:

– Не знаю… не видел…

Кровник кивает на крохотный значок:

– Ты донор?

– Неа… я это… привез кровь короче…

– Куда?

– Сюда, куда ж…

– А… – Кровник кивнул.

– Это… – сосед постучал себя двумя пальцами по губам, – у тебя курить есть?

– Не курю, – сказал Кровник.

– А…

Кровник отвернулся.

– А это… а у тебя брата случаем родного нету?

– Нет, а что? – Кровник смотрел на него без интереса.

– Ты просто очень похож на Мишку Васильева из Ленинграда! – сказал сосед.

– Ты не из Ленинграда? – спросил он через секунду.

– Нет. – Кровник прикрыл глаза.

– О… Мишаня уникальный чувак… столько всего знает… ты про Ленинградский Эфир, слышал?

– Нет… – Сказал Кровник.

– Лет пятнадцать назад в Ленинграде по ночам стали пропадать люди…

– Толян! – услышал Кровник, – Твою мать! Договорились же у выхода встретиться!

– Так я отсюда выход вижу! – громко сосед куда-то на голос. – Там-то мест нет ни фига!

Значит, этого зовут Толян. Кровник обернулся.

По коридорчику быстро приближался крупный щекастый парниша лет двадцати пяти в белом халате. Он качал головой:

– Ну, Толян!.. Я ж на работе или где? Меня там по полной сегодня припахали с этой революцией… Одни черепно-мозговые и огнестрелы… Еще как болван вместо Бармалея подписался сегодня на вызовы ездить… Времени – ноль!..

Он остановился, шумно дыша, и взмахнул пачкой «Мальборо»:

– Чисто хотел выбежать на минутку с тобой по сигаретке выкурить!

– А!.. – Толян встал, отряхивая задницу. – Ну пошли, покурим…

– Да теперь-то уже все! – развел руками парниша в белом халате, – Пока я тебя искал перерыв – ек! Ты в следующий раз вообще в подвал спустись и там меня жди…

– Фу, Жора! – воскликнул Толян, перебивая его. – Что это??? Отрастил какую-то пидоросню под носом!

Кровник увидел жиденькую полоску волосков на верхней губе Жоры. Жора обиженно притронулся к зарождающимся усам кончиками пальцев:

– Сам ты пи…

– ЖОРА!!! – громкий голос в холле, – Жора ты где???

И сразу же в коридор влетела сердитая сисястая тетка в светло-зеленом облачении хирурга, с белой повязкой и сверкающими глазами на лице.

– Лепницкий!!! – завопила она при виде юноши в белом халате. – Это как называется?!

– Да я только что отошел! – воскликнул Жора. – Меньше минуты наза…

– Позорище! – перебила его тетка. – Позорище! Ты сам вызвался подменить фельдшера сегодня!.. Такой день, все с ног сбились!.. У меня три подряд операции, я уже двадцать часов на ногах! Тебя уже все ищут! Семен все соседние корпуса обежал! Это сын хирурга Лепницкой и внук профессора Лепницкого??? Это…

– Ну, ептваю, Жора!!! – заорал появившийся из-за спины матери мужик с пышными усами, – Я тебя придушу!!!

– Семен! – взвыл парниша в белом халате. – Ты-то хоть заткнись!

– Бегом! – заорал на него мужик. – Безымянный, десять-десять! Мы еще полчаса назад должны были…

– Да, конечно! – огрызнулся Жора, – Скажи еще, час назад! Меня, блин, не было всего пять минут!..

Женщина отвесила сыну затрещину:

– Пять минут!? Ну, Лепницкий! Готовься к разговору с отцом! Пять минут, ну хам…

– Секундочку… – сказал Кровник.

– Так его теть Тань! – крикнул Толян, улыбаясь. – Правильно!..

Женщина сверкнула глазами:

– Тебе тоже сейчас дам по!.. Чтоб не…

– Секунду, извините… один вопрос…

– Ну, теть Тань…

– Секунду! – почти закричал Кровник. – Секунду!

Он вскочил на ноги.

Все смотрели на него.

– Безымянный, десять-десять?! Что это???

– А ты шо за хрен? – спросил усатый дядька.

– Что такое Безымянный десять-десять? – повторил Кровник, – Трудно ответить?

По ночной Москве.

В быстром белом автомобиле с красными крестами на бортах.

Фонари несутся навстречу.

Пятна холодного синего света мечутся в стеклах, закрашенных изнутри молочно-белой краской. Медицинский «Рафик» на полной скорости бесшумно входит в повороты.

– А! – восторженно говорит усатый водитель, похлопывая по рулю. – Зверь! Новье! Получил прям с завода! Все в масле! Сам обкатал!

Кровник кивает. Он надеется, что это выглядит уважительно и хотя бы отчасти походит на улыбку.

Он напросился.

Побежал за пухлым Жорой по коридору, хватая его за халат. Сказал, что это срочно. Что вопрос жизни и смерти. Наплел еще, выдумывая на ходу. Спроси его сейчас Жора что-нибудь – не знал бы что ответить, потому что не вспомнит. Потому что все силы уходят на то, чтобы не заснуть.

Но Жора молчит. Поверил. Разрешил залезть в машину.

– Обратно не повезу… – пробурчал он, – не рейсовый… Пешкарусом потопаешь…

Напросился.

Они мчатся по ночной Москве и, проехав буквально пару километров – попадают в Москву предутреннюю. Он думает о том, что «скорая» с мигалкой – отличная мишень. Рация в машине шипит и щелкает каждые несколько секунд. Голоса врываются в ночной эфир называя адреса, вызывая бригады, нащупывая их в непроглядной тьме, на стороне планеты, скрытой сейчас от Солнца, ведя их по курсу от точки А в точку Б.

Безымянный проезд, десять-десять. Почтовый адрес. Индекс. Географические и топографические координаты.

Они подлетают к большому крыльцу большого здания. Жора и медсестра распахивают двери, подхватывают свои квадратные чемоданчики. Бегут по широким ступеням вверх, к ярко освещенным дверям. Кровник выскакивает за ними, пытается нагнать, перепрыгивая через две ступеньки. Жора оборачивается на ходу.

– Ты еще куда? – он пыхтит как паровоз.

– С вами…

– Пустят только медиков.

– Ну, скажи что я с тобой.

– Да щас! Кто это вообще, Жора? – недовольно и громко спрашивает медсестра.

– Мужик! – говорит Жора. – Вали по-хорошему! На входе менты, они тебя не пустят по любому. Режимный объект. Министерство, понял?

Кровник делает еще несколько шагов и останавливается. Он видит, как Жора и медсестра подбегают к большому прозрачному предбаннику и стучатся в толстое стекло. Как милиционеры в бронежилетах с автоматами открывают им двери.

Кровник, пытаясь отдышаться, стоит, глядя как белые халаты, исчезают внутри. Потом спускается вниз.

Усатый водила Семен с дымящейся сигаретой стоит у своей дверцы.

– Это… – говорит он, – развернусь-ка я пока…

Кровник кивает.

Семен затаптывает окурок и заводит авто. Не спеша трогается и едет в конец проезда. Кровник остается один. Он, задрав подбородок, пытается заглянуть в окна первого этажа. Становится на цыпочки, тянет шею. Потом хмурится. Возвращается на несколько шагов назад, к крыльцу и внимательно всматривается в большие мраморные доски с золотыми буквами, по обеим сторонам входа. Слишком далеко. Отсюда не прочесть… Видны только раскоряки двуглавых орлов… Но он сам понимает, что и не пытается читать. Что ему все равно, что написано на этих досках. Ему почему-то важно то, как они расположены в пространстве. Даже не они, а крыльцо.

Он чувствует онемение под ребрами. Он уверен, что сейчас посмотрит влево и увидит ее. Он смотрит влево.

Она там. Эта огромная женщина, распростершая свои руки в стороны. Глядящая сверху вниз своими глазами идеальной формы. Глядящая прямо на него. Мозаичное панно в пять этажей высотой. Из мелкой – меньше спичечного коробка – цветной кафельной плитки. Триумф советского изобразительного искусства на глухом торце соседнего здания. Эта огромная женщина в окружении геометрических фигур, изображающих космические аппараты и планеты. Она словно пытается обнять дом, расположенный перед ней. Пылающий оранжевый шар позади нее. Кафельное Солнце. Оно тоже здесь. Кровнику почему-то неприятно их видеть – Солнце, планеты и женщину.

Он переходит на противоположную сторону улицы, идет по проезжей части, словно прислушиваясь, и чувствует, как вибрирует асфальт под его ногами. Как он мелко дрожит: метро.

Он становится на бордюр и оборачивается.

Отсюда он видит и здание с орлами, и панно, и телефонную будку чуть дальше по улице.

Будка ему тоже не нравится. Он чувствует неожиданный приступ тошноты. Почему?

Он ставит кейс на землю и ощущает, как шевелятся волосы на теле: звук.

Звук, похожий на шорох упавшего с ветки снега в пустом лесу.

Кровник оборачивается всем корпусом.

Кто-то стоит в темноте. В темном углу между двумя зданиями.

Кровник понимает, что это странно, но он действительно слышит это. То, как кто-то стоит во мраке и смотрит на него. Он слышит эту неподвижность. Он чувствует этот взгляд.

Он вздрагивает – этот кто-то идет, почти бесшумно ступая в этой темноте. Идет сюда, к нему, стоящему здесь под фонарем. Он вздрагивает и уже не может остановиться: его, трясет так, что зуб на зуб не попадает. Кровник видит нечеткую тень. Зыбкую фигурку в черном омуте переулка. Тонкий девичий силуэт.

Он падает, как мешок с костями, громко стукнувшись об асфальт коленями – ноги подогнулись. Слезы градом из глаз.

– Ты… ты… – шепчет он. – Прости… прости…

Он ползет к этому силуэту, размытому в пелене слез.

– Прости меня… прости… – плачет он, – это же… как я… я… я… прости…

Он, скуля, ползет к ней на брюхе. Он, всхлипывая, хватает воздух ртом как маленький мальчик. Он целует ее ноги, бормоча себе под нос как заведенный:

– Прости меня… прости… прости… я не хотел… я…

Она делает шаг назад.

– Ты… – скулит он, пытаясь ее удержать. – Нет! Я…

Она делает еще один шаг назад.

– Прости! – он хватает ее за ноги. – Прости!..

Она вырывается с силой.

– Прости!

Она отталкивает его. Она кричит:

– Блин, да отстань ты, больной!!! Прощаю, блин, прощаю я!!! Не знаю, за что, но прощаю!!!

Он смотрит на нее, открыв рот. Он моргает. Чувствует, как слезы все еще катятся по его щекам. Он держится за грудь.

Это девушка. Короткая стрижка. Подбородок спрятала в шарфе, толстым узлом намотанном на шее. Тонкие запястья торчат из короткой джинсовой куртки – острые локти – в стороны. Дырявые на коленях джинсы. Кеды. Лямки рюкзака.

– Ты че, бухой? – спрашивает она.

Разочарование, а за ним гримаса боли – он закрывает лицо руками. Он слышит ее неслышимые шаги в переулке: она уходит. Слезы снова душат его. Он всхлипывает, пуская нюни в свои ладони. Бормочет что-то. Сам себе? Кому-то?

Безымянный переулок, этот Безымянный переулок… как он мог забыть? Как?.. он не хотел, не хотел, не хотел…

– Эй, – говорит голос из темноты, – ты в порядке?

Вернулась?

– В порядке… – говорит Кровник после неприлично долгой паузы.

Она делает еще пару шагов из темной подворотни на тротуар. Смотрит на него, сидящего на холодном асфальте.

– Блин… – она зябко поводит плечами. – Я ведь чуть не ушла.

– Куда? – спрашивает он.

Она кривит губы:

– Куда надо…

– Ну иди, – говорит Кровник.

Она фыркает:

– Кнопка без тебя отсюда не уйдет. Жду тут уже часа три… а ты бухой… или ты под грибами?

– Ты Кнопка? – он пытается всмотреться в ее лицо.

– Я? – удивленно спрашивает она. – Я нет.

Он медленно, как столетний старик, поднимается на ноги.

Они стоят и рассматривают друг друга.

Нет. Он ее точно никогда не видел.

– Я тебя знаю? – спрашивает Кровник.

– Слушай, дядя, – говорит она, – тебе че надо?

– А тебе?

Она качает головой.

– Меня брат попросил, – говорит она. – Я вместо него.

– Ты вместо него?

– Ну, да… Ты идешь?

– Куда?

Она вздыхает:

– К брату.

– А брату-то твоему че надо?

– Его тоже попросили.

– О чем?

– Прийти в Безымянный проезд, встать напротив дома номер десять и ждать мужика и Кнопку.

– А… – сказал Кровник, – Понятно… Мужик – я… и где Кнопка?

Она смотрит на него из полумрака.

– Вот же, – говорит она.

– Где? – Кровник смотрит по сторонам, за спину.

– Да вот же, – она показывает головой. Кровник опускает глаза. Он наклоняется и берется за ручку кейса:

– Это?

Она вздыхает:

– Ты идешь?

– Да.

Она рывком выдергивает кисть из кармана своей короткой джинсовой куртки.

У Кровника поджимается мошонка.

Она протягивает ему яблоко:

– Будешь?

– Фух… – говорит Кровник. – Ну ты…

– Что я?

– Поосторожнее. С резкими движениями.

– В смысле?

– С этим твоим «будешь»… Я тебе чуть руку не сломал…

Ветер.

Снова ветер в лицо. В который уже раз за его жизнь… За последний месяц. За последние сутки. Холодный? А как вы думаете? Октябрь.

Он ощущает тепло женского тела. Оно проступает отчетливо под его пальцами, сквозь футболку и джинсу.

Он держит ее за твердый теплый живот. Даже не держит – держится.

Уже пять минут в дороге.

Маленький японский мотороллер. Она прятала его в темноте, в глухом бетонном углу.

– Ав! – из темноты. У Кровника было ощущение, что на него гавкнул мотороллер. Оказалось – маленькая, белая, гладкошерстная собака, пристегнутая к мотороллеру цепью. Большая голова с черным ухом. Она строго смотрела на Кровника.

Девчонка отстегнула животное, намотала цепь на багажник. Сунула пса в рюкзак. Взялась за руль, сняла мотороллер с подножки. Села аккуратно на сиденье, бросила через плечо:

– Держись за меня.

И добавила:

– Не вздумай лапать.

Завелся с полтычка.

Они едут, ощущая, как прогнулись под их двойным весом рессоры. Как гудит натужно маленький злой двигатель. Мотороллер молодцом: сделано в Японии.

Идут с приличной скоростью. На ровных участках разгоняются до 70 км в час.

Водит она неплохо. Уверенно держит руль. Минуту назад вылетели из-за угла прямо на ментовский выездной пост – среагировала моментально: с пулеметной скоростью переключая передачи и щелкая ручками газа-сцепления, умудрилась развернуться у них под носом и нырнуть в неосвещенную арку. Помчались через проходные дворы, распугивая собак, греющихся на канализационных люках.

Маленький белый пес смотрит прямо на него из рюкзака. Он – прослойка между пассажиром и своей хозяйкой. Вернее, между своей хозяйкой, бутербродом из двух чемоданов, поставленных на бок, и пассажиром. Сам пес пассажиром никак не выглядит – минимум капитан корабля. Кровник придерживает кейсы внутренней поверхностью бедер и бицепсами. Пальцы – на ее животе.

Она останавливается неожиданно где-то в переулке и показывает вверх:

– Смотри… что это?

Они смотрят какое-то время на странный предмет, висящий на больших светящихся буквах «МУЗЫКАЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ», выступающих из торца здания.

Где-то на уровне десятого этажа, рядом с «У».

– Ни фига себе… – говорит она.

Мертвый парашютист, повисший прямо на стропах.

– Поехали… – негромко Кровник ей в затылок. – Сегодня снимут, завтра по телевизору скажут, что не было. Послезавтра никто не вспомнит…

Они объезжают посты и скопления людей. Проскакивают пустые перекрестки. Вылетают из переулков и ныряют в другие переулки. Кровник чувствует, как давит в кость таза неудачно сунутый в карман пистолет. Чувствует ее теплый, упругий как барабан живот. Чувствует ее запах.

Тормозят в неожиданном тупике, на задворках, среди каких-то больших зданий с потушенными в этот час окнами. Небо все еще черное.

– Сколько сейчас? – спрашивает Кровник, дождавшись, когда заглохнет двигатель.

– Времени? – спрашивает она.

– Да. Сколько?

– Не знаю. У меня нет часов. В смысле, с собой… слезай.

Они слезли с мотороллера.

Девчонка подошла к длинному решетчатому забору и, сунув руку сквозь прутья, щелкнула невидимой щеколдой. Толкнула передним колесом совершенно незаметную со стороны калитку и та распахнулась, даже не скрипнув. Они переступили порог, (собачонка его перепрыгнула) и оказались среди пышных кустов. Пошли по еле заметной тропинке, петляя среди торчащих во все стороны голых веток, уклоняясь от их колючих прикосновений.

Вышли к стене какого-то строения, очень напоминающего ангар, пошли вдоль него. Кровник начал считать про себя шаги. Когда насчитал тридцать шесть – увидел дверь. Большую металлическую дверь. Девчонка подошла и нажала на выпуклую пуговицу, торчащую из косяка. Где-то далеко-далеко – в самой глубине здания – они услышали электронный звонок, пищащий неразличимую мелодию.

Она нажала кнопку еще раз, и они еще раз прослушали мелодию от начала до конца.

– Понятно, – сказала девчонка и достала из бардачка нечто похожее на отвертку. Она вставила эту штуковину в незаметное на поверхности двери отверстие и дверь открылась. Девчонка взялась за руль и вкатила мотороллер внутрь.

Собака смотрела на Кровника. Кровник дернул подбородком вопросительно. Псина отвернулась и пошла следом за хозяйкой. Кровник двинул за обеими.

Это действительно был большой ангар с далеким потолком, где изгибались крупные металлические ребра жесткости. Кровник видел пустые станины демонтированных станков, каких-то испытательных стендов, длинные столы, похожие на верстаки… завод? Лаборатория?

Они шли вдоль стены громоздких шкафов с пыльными телевизионными мониторами и непонятными консолями. Кровник понял, что видит прикрученный к одному из таких шкафов автомобильный руль, а на следующем – вмонтированный в полку охотничий карабин. Кровник всмотрелся, хмурясь и пытаясь распознать калибр и страну-производителя, и вдруг чуть не рассмеялся: это же игровые автоматы. Игровые автоматы, выставленные в шеренгу, словно на параде. В большинстве своем выключенные из розеток, стоящие с потухшими экранами, похожие на переболевшие аппараты по продаже газировки. Шеренга «Морского боя». А за ней «Меткий стрелок» и «Городки».

Они прошли чуть дальше и увидели большое металлическое яйцо – точную копию капсулы, в которой советские космонавты совершают посадки в кинохронике. Склад аттракционов что ли? Кровник увидел за яйцом странную конструкцию, лежащую на боку, и понял что это одна из ступеней ракеты. Какой именно ракеты, он не мог сказать, в таких вопросах он не разбирался. Одно он мог сказать точно – ступень была самая настоящая, как и спасательная капсула. Как и большое странное кресло, стоящее на станине и похожее на распухшее авиационное. Как и скафандр с буквами «СССР» плавающий в большой круглой ванне. Кровник моргнул пару раз – ванне, сделанной из шины БЕЛАЗА – все они явно были настоящими.

– Ох! – воскликнула девица и поставила мотороллер на подножку. – Вот же придурок!!!

Она стремительно двинулась к батарее разнокалиберных и разноцветных баллонов, стоящих на длинном верстаке. Он заметил там парочку аквалангов и нечто похожее на пузатый бидон.

Девчонка подбежала именно к ней, к этой тускло блестящей тугим боком круглой хреновине, и быстро стала закручивать вентиль. Кровник услышал шипение.

– Ох! – сказала она и двинулась к креслу, но вдруг, словно передумав, сменила курс и побежала к круглому резиновому водоему.

Она перепрыгнула через борт, украшенный протекторами и, подняв кучу брызг, погрузилась в бассейн почти по пояс. Джинсы ее враз потемнели от воды. Она выдернула шланг, торчащий из скафандра в районе живота. Схватилась за шлем обеими руками. С усилием сдвинула забрало, и Кровник почувствовал запах тухлых яиц пополам с фиалкой.

– Шам!!! – заорала она прямо в шлем. – Тормози!!!

Кровник моргнул: он увидел внутри шлема лицо и понял, что в скафандре кто-то есть.

Этот кто-то лежит и улыбается потолку.

Деваха стала зачерпывать воду обеими руками и плескать ее в шлем, как в кастрюлю.

– Блин-блин-блин!!! – она выглядела встревоженной, – кажется, он без сознания…

Кровник вдруг понял, что человек в скафандре не улыбается. Что восковая бледность кожи его не предполагает хорошего настроения. Кровник быстро подошел к борту бассейна.

– Твой брат? – спросил он.

– Да! – теперь она выглядела испуганной, – он, кажется, сейчас коньки отбросит!..

Кровник бросил оба чемодана на бетонный пол и переступил через резиновый, блестящий влажно борт.

– Он… – начала девчонка.

– Заткнись! – прервал ее Кровник. – Быстро! Помоги мне его вытащить отсюда! Хватай его под руки…

– Да не так! – рявкнул он, и девчонка вздрогнула, отшатнувшись на секунду. – Под мышки хватай! Раз! Два! Три!..

Они сдвинули скафандр к краю, перешагнули торопливо борт и дернули его из воды. Кровник увидел, что у человека в скафандре посинели губы.

– Он! – дрожащим голосом пролепетала девчонка, – он…

– Быстро! – перебил ее Кровник. – Крайний раз! Со всей дури на себя рывком… иииИИ!!!

Они повалились на пол, выронив скафандр. Деваха пискнула, он увидел слезы в ее глазах.

Кровник встал на колени. Он раздумывал не больше секунды:

– Бум!!! – кулаком. Прямо в левую половину грудной клетки.

– Бум!!! – еще раз. Зажал его ноздри пальцами. Впился жадным поцелуем в синие мертвячьи губы. Стал давить на грудную клетку короткими толчками: раз, два, три…

Человек закашлял, сипя бронхами, пуская розовые сопли пузырями, заморгал, скривился, замахал руками и завертел глазами, пытаясь настроить резкость. Посмотрел бешеными глазами на девчонку. Уставился на Кровника.

– Ох, ни фига себе… – прохрипел он и прикрыл глаза: – Убийца.

– Чшшш… – девчонка придерживала его за шею: – тих-тих-тих…

– Убийца? – спросил Кровник.

– Себе подобных… – почти прошептал человек в скафандре, не открывая глаз, – …и моя прекрасная Нитро, считающая, что убивать – это ненормально! Вот это кок!

– Кок!

Человек поперхнулся, покраснел, выхаркнул комок слизи и продолжил неожиданно нормальным голосом:

– Коктейль.

Он сел. Посмотрел на свою затянутую в космическую перчатку руку и протянул ее Кровнику, словно пачку печенья:

– Я Шам! Держи пять, душегуб!

Кровник не пошевелился.

Глаза зеленые. Только от всей этой зелени тонкая зеленая полоска по краю радужки осталась. Зрачки расширены до безобразия.

Шам.

Он понял, что пацан немногим старше этой Нитро. Ровесник Луцика и Саморядова. Такие называют друг друга «чувак» и так далее…

– Ты смотришь на меня и думаешь, что я просто придурок, объебошеный пульсогеном из шланга? – спросил его чувак из скафандра. – Что я не в адеквате??? Неправильно! – сказал он.

Кровник смотрел на него, подняв брови.

– Да! – сказал чувак. И побежал к верстаку. Просто вскочил и побежал. В пространстве он передвигался с грацией игрушечного робота, которому вставили новые батарейки.

– Шааам? – насторожено спросила деваха, тронув его за плечо. – Ты в норме?

– ДА!!! – заорал он ей в лицо.

Его качнуло. Он схватился за край ближайшего верстака.

– Фу… – скривилась Нитро. – Ну и вонь…

– Ну конечно! – Человек в скафандре стоял, держась за исцарапанную столешницу. – Ну и вонь!

– Блин, Шам… – девчонка зажала ноздри руками и прогнусавила: – Но эта хрень и правда воняет песец!..

– Ей можно! Этой хрени! – Колени Шама подгибались, но он упрямо пытался устоять на своих двоих. – Если б стахановский драп вставлял хотя бы в половину того, как он воняет! А ведь он и воняет, и дубасит, просто…

Он приложил руку в толстой «космической» перчатке к виску и отдал честь ближайшему игровому автомату. Это был «Морской бой».

– Бдж!!!! – громко и почти торжественно сказал Шам.

И вдруг переместился к ряду разноцветных баллонов. Просто побежал в их сторону. Затормозил, размахивая руками. Кровнику хотелось, чтобы он перестал мелькать перед глазами. Прострелить ему колено?

Шам повернулся к нему:

– Что? Хочешь выстрелить в меня, убийца?

Кровник сделал движение в его сторону.

Человек в скафандре отбежал на пару метров.

Он показал язык, ткнул пальцем в рот и потрогал свою шею:

– Видал? Думаешь, мне легко?! А ты знаешь, какая это хрень холодная?! Горло распухло, носоглотка ни хера не чувствует! У меня ангина за бронхитом, а тот за гайморитом…

– Ясен пень! – воскликнула деваха. – Бедный ты, бедный!!! В день по шесть раз в костюм лазишь! Ты его когда вообще крайний раз снимал? Я тебя с прошлого утра в нем вижу… Ты передознулся, Шам! – сказала она.

– Ха-ха, – сказал он, – вот это новость! А то я не знаю!!!

Он схватил конец шланга и стал прикручивать его обратно к манифольду, торчащему из скафандра.

– И еще раз передознусь! – сообщил он. – Причем прямо сейчас! Этот ПП-2 таким и задумывался! К нему есть инструкция, и в ней написано, что каждый, кто решил его использовать, просто обязан им передознуться!

Он опустил забрало, быстрым шагом подошел к пузатому баллону и взялся за вентиль.

Девчонка вдруг цапнула с ближайшего стола большую деревянную киянку, в два шага нагнала его и – бэмс! – стукнула хорошенько прямо по затылку выпуклого шлема. Шлем загудел.

Шам покачнулся. Нахмурился. Казалось, что он смотрит из большой лампочки.

– Шам, скотина! – сказала девчонка громко. – У тебя совесть имеешь?! Или ты мне, где обещал? Кибермуха в голову залетела и пооткладывала там цифровых личинок?

Шам поднял забрало.

– Алле? – он выглядел недовольным. – В чем дело?

– В том! – сказала Нитро. – В том, что меня можешь больше ни о чем не просить, понял? Я тебе помогла в последний раз. Поперлась хер знает куда вместо тебя, потому что ты соврал мне, что у тебя важное дело.

– Нет! – возмущенно всплеснул руками Шам. – Я не говорил «у меня важное дело». Я сказал «иду по очень важному делу».

– Пошел ты! – Нитро замахнулась киянкой. – Чтоб я еще раз!.. Он тут какое-то говно вохает, а я…

– Вохают клей по подвалам, девушка! – воскликнул Шам, уклоняясь от киянки. – Я стартую! Это старт, детка!!!

– Вообще-то правда говном воняет твой старт, – сказал Кровник.

Шам повернулся к нему:

– Мой отец – царствие ему небесное – разрабатывал это говно половину своей жизни. Полжизни он со своими товарищами стоял на переднем плане советской науки, вычислял пропорции этого говна, потратил годы на то, чтобы вывести идеальную формулу. И теперь его дочь бьет меня за это деревянным молотком по башке, и обзывает его творение говном.

– Да ты задрал уже им швахаться, осел! – она, отчаявшись стукнуть его по голове еще раз, просто швырнула в него киянку. – Ты за прошлую неделю два баллона вынюхал! Хватит уже! Ты уже все мозги себе высушил! Ты наркот! Наркот! Папа его не для тебя, торчка, делал!

– Да!!! Не для меня, торчка!!! – радостно захохотал Шам, и вдруг заорал прямо в потолок: – И слава Богу!!! Для Юры Гагарина делал и остальных героический парней, которых я уважаю всем сердцем!

Шам постучал себя кулаком по левой стороне груди и прокричал в потолок:

– Юра, брат! Под сердцем, братуха! Прости, но если бы не чудо-газ нашего папы – ты, возможно, никогда не стал бы героем!

Шам повернулся к Кровнику и закивал быстро головой:

– Да-да-да, правда-правда! Они бы все бы обосрались бы от страха! А у Гагарина-то сколько причин было обосраться? Ровно столько, сколько негагариных сгорело во всех этих испытательных и пробных полетах до него. Так что с двенадцатого апреля шестьдесят первого года, папин газ входит в стандартную комплектацию космического корабля. Им снабжают каждую ракету. И каждый космонавт очень рад, что этот газ есть. Самое смешное, папа, получивший за свою работу государственную премию, незадолго до смерти признался мне, что просто доработал газ, который использовался на немецких подводных лодках. Подводники, они когда их начинают херячить глубинными бомбами, они ведь ни фига не испытывают позитива по этому поводу. Они находятся в состоянии паники, они теряют надежду на спасение, потом (хоп!) нюхнули газа – и успокоились. Все ништ у чуваков. Все норм. Только немного бомб за бортом повзрывалось – и все. Немцы вовсю всю юзали этот газ во время Второй мировой. А папа просто его доработал. Хотя я считаю, что слово «просто» сюда не подходит.

– Юзали? – спросил Кровник.

– Ну, использовали… – пояснил Шам.

Он, улыбаясь, смотрел на Кровника:

– Я знаю формулу.

Шам улыбнулся еще шире:

– И умею заправлять баллоны.

– Это я понял, – сказал Кровник. – Что ты еще умеешь?

Шам, улыбаясь, поднял руку, ткнул в Кровника и повернулся к сестре:

– Нитро, кто это?

Та взялась за голову:

– Ох! – сказала она устало. – Как ты меня задрал! Я всю ночь не спала, шароебилась по Москве – там, где стреляют, пряталась по подворотням, собирая каких-то побитых дядек!!! Это нормально ваще, да, ты считаешь? – спросила она презрительно. – Я привезла и дядьку, я привезла и кнопку, хоть бы спасибо сказал… ладно, все, отвянь от меня! До свидания!

Она раздраженно развернулась и пошла к мотороллеру. Собака, сидевшая у переднего колеса, вскочила на все четыре лапы и настороженно подняла свои разноцветные уши.

– Кнопку?! – спросил Шам. Лицо его прояснилось.

Он посмотрел на кейс в руках Кровника.

– О! – воскликнул он, – ни фига себе!!

– Нитро, стой! – крикнул он ей в спину. – Неси ключ!

Нитро развернулась и пошла обратно.

Шам сделал несколько быстрых шагов и подошел к Кровнику.

– Давай! – он, улыбаясь, протягивал руку к чемоданчику.

– Ну да, – сказал Кровник, не пошевелившись. – Уже. Сейчас.

– Давай! – Шам выглядел удивленным. – Открою!

– Ты? – Кровник посмотрел на чемодан. – Откроешь?

Он протянул его человеку в скафандре космонавта:

– На!

Шам положил кейс на стол и развернул его к себе нижней частью, днищем, ручкой от себя. Нитро протянула ему брелок с ключами.

Шевеля толстыми пальцами перчаток, человек в скафандре выбрал один из ключей, подул на него.

– Папа, конечно, гениально хранил дубликат. Просто тупо гараж им открывал, – сказал Шам. – Он на наш гараж возле дома такой же замок поставил. Потому что у нас же «чайка», прикинь…

– Алле оп! – сказал он и сунул ключ в замочную скважину.

– Стоп! – сказал Кровник. – Откуда!

Он оттолкнул Шама от стола и присел, приблизив лицо к торчащему из днища чемодана ключу. Кровник увидел шесть одинаковых плоских отверстий. Ключ торчал в одном из них.

– На брелке надо нажать, дядя! – сказал Шам. – Микроволновой сигнал в радиусе метра. Механизм похож на банковский, только лучше. Дырка просто сверху титановой пластиной закрыта… кажется, что это несколько заклепок для жесткости. На самом деле видишь – зубцы… сдвигаются – и вот тут отверстия. Только одно из них настоящее, остальные ложные…

– Вижу, – сказал Кровник и выпрямился. – Дальше как? С этой стороны и открывается? Через жопу?

– Нет, – Шам сунул ключ чуть глубже, – открывается как обычный…

Они услышали тихое жужжание и увидели, как крышка с двумя длинными царапинами приоткрылась.

– Кнопка, – сказал Шам назидательно, разворачивая чемодан ручкой к себе. – Папа ее всю вторую половину жизни придумывал, после газа… вместе с дядь Мишей Ивановым. Они за нее еще одну Госпремию получили. Помню, мне велосипед купили на радостях…

Он взялся за крышку.

– Ав-ав-ав-ав!!! – пронзительно залаяла собака и ринулась торпедой куда-то вглубь ангара.

Кровник, Нитро и Шам, уже наклонившиеся, так что их головы почти соприкасались, отпрянули друг от друга.

– БУМ!!! БУМ!!! БУМ!!! – в большие ворота позади них. И в дверной звонок: ти-линь! Кровник резво обернулся.

– Ха-ха, смотри! – сказал Шам. – У него пистолет!

– Кто это? – спросил Кровник. Он держал «макаров» стволом в сторону ворот.

– Почтальон всегда звонит дважды, – сказал Шам. – Видел этот фильм с Николсоном?

– Кто это? – спросил Кровник.

– Мудачье всякое, пополам со швалью, – сказал Шам. – То есть самые мои клиенты.

– БУМ!!! БУМ!!! БУМ!!! – еще раз. Только громче.

– Дрыыыынь!!!

Кровник подпрыгнул – прямо у него над ухом зазвонил стоявший до этого на холодильнике старый дисковый телефон.

– Они, точно, – сказал Шам. – Радиотрубки себе купили месяц назад, никак не наиграются. Знаешь, что такое сотовый?

– Дрыыыынь!!!

Кровник скривился.

– Вот именно, – сказал Шам, и подошел к телефону.

Он сорвал трубку с аппарата, прервав очередное «дрыыыынь», и приложил ее к голове.

– Да! – сказал Шам.

– Он самый! – сказал Шам и поклонился кому-то невидимому.

– Да! – сказал Шам и вернул трубку на место.

– Извини, – он нажал какую-то кнопку под столешницей и посмотрел на Кровника. – Работа!

Где-то зашипела пневматика, и Кровник услышал голоса.

Несколько человек. Идут сюда. Кровник, подумав, сунул пистолет в карман.

Из-за безмолвного ряда игровых автоматов «Веселое ралли» вышло несколько пухлых людей в темных мятых костюмах. Галстук у кого был на шее, а у кого торчал языком из кармана. Все они были разного возраста, но почти все являли собой один странный тип людей – пузатые брюнеты. Только один из них был бледен, строен и светел окрасом. Похоже, он и был тут самым борзым.

– Здорово! – громко сказал белобрысый.

– Дай рубль до тридцать второго! – ответил Шам. Он картинно опирался на большой холодильник,

Белобрысый заржал. Запрокинул голову и натурально заржал, словно конь. Глаза его блестели нездоровым лихорадочным блеском.

Кровник шевельнул головой: знакомый звук. Так шипят рации. Хорошие профессиональные рации. Он услышал чьи-то позывные. Услышал, как кто-то кому-то сказал о том, что танки свернули на Садовое Кольцо. Он всмотрелся и вслушался в пришедших внимательнее и понял, что раций у них несколько. Настроены на разные частоты. Кое у кого по две на поясе.

– Ну что? – спросил белобрысый и облизал свои губы. – Где наша цаца?

– Па-бам! – Шам распахнул холодильник. – Па-ба-па-бам!!!

– Уа-ха-ха!!! – восторженно завопил блондин, словно киношный злодей. – Ебааа!!!

В холодильнике, занимая почти все его внутреннее пространство, стоял предмет, при виде которого не только белобрысый – Кровник захлопал глазами.

В холодильнике стояла большая сигарообразная штуковина с гнутыми хромированными трубками, выходящими из серебристо-матового корпуса на поверхность и вновь исчезающими где-то внутри. Больше всего эта хрень напоминала турбину самолета. Кровник увидел светодиодную подсветку табло, несколько тумблеров, прорезиненные рукояти и поручни.

– Класс! – сказал белобрысый. – Класс!

Он подошел и схватил руку Шама:

– Мне говорили, конечно, что ты можешь достать все, но чтобы так! Высокий класс!

– Рад, что вам понравилось, – вежливо кивнул Шам. Он улыбался. Нитро улыбалась. Все улыбались.

– Работает? – спросил белобрысый и, вцепившись в прорезиненные ручки на корпусе «сигары», дернул всю конструкцию на себя.

Шам побледнел.

– Осторожно! – закричал он. – Вы с ума сошли?! Положите на пол!

Шам приложил обе руки к груди:

– Медленно, Антон Леонидович.

Антон Леонидович осторожно опустил непонятную конструкцию себе под ноги.

– А че? – он улыбался. Улыбался и постоянно облизывал свои губы. По ходу, герой под какими-то колесами.

– Ну, вы… – Шам покачал головой. Он выглядел недовольным. – Это же экспериментальный образец! Прототип! Их всего три штуки в такой комплектации! Вдруг бы вот щаз сломали!

Кровник услышал щелчки и позывные. Позывные группы «Альфа». Боец сообщал, что видит двух снайперов на соседней крыше.

– Ха! – сказал белобрысый Антон Леонидович. – Еще купим! Деньги есть! Денег столько, что и на предвыборную компанию столько не выделялось!

Он щелкнул пальцами:

– Василий Петрович!

Один из брюнетов отделился от своих, подошел ближе и поставил на стол «дипломат».

Так все заметили, что на столе стоят еще два чемодана – черный и серый.

– Таак, – сказал заинтересовано белобрысый, – так-таак…

Кровник прикрыл глаза.

– А это что? – спросил Антон Леонидович радостно.

– Это… – сказал Шам, – это заказ…

Антон Леонидович протянул руку. Шам резво придвинул оба чемодана к себе.

– Ну конечно, – вкрадчиво произнес белобрысый. – А продай?

– Не продается, – сказал Кровник.

Антон Леонидович, улыбаясь, уставился на него.

– А ты кто такой?

– Этот вопрос, – сказал Кровник. – Как же я его люблю.

Он услышал позывные «Альфы». Боец сообщал, что снайперы уничтожены.

– Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь? – вклинился один из брюнетов.

– Нет, – сказал Кровник.

Антон Леонидович собрался было улыбаться еще шире, но вдруг передумал. Он обернулся и еще раз, более внимательно посмотрел на черный кейс, на серый кейс и снова уставился на Кровника.

Кровник понял, что ему не нравится искорка, мелькнувшая в светлых глазах Антона Анатольевича.

– Твое? – спросил он Кровника, дернув головой.

– Мое.

– И как?

– Прекрасно, – Кровник показал большой палец.

– Я счастлив за вас, – сказал Антон Леонидович.

– Слушай, Антон Леонидович, – сказал Шам. – Я очень люблю твои телеги про победу демократии и светлое будущее России, и даже тебе верю, несмотря на весь этот трэш, который вы там замутили с Борисом твоим Николаевичем, но я купец. Меня злато интересует.

Белобрысый ухмыльнулся и погладил свой «дипломат». Щелкнул двумя замками. В чемоданчике лежали пачки долларов.

– Нитро! – сказал Шам. – Считай!

Его сестра сделала несколько шагов, притронулась к деньгам и тут же одернула руку: белобрысый захлопнул «дипломат» у нее перед носом.

– Че такое? – спросила она.

– Шаманов, – белобрысый смотрел на человека в скафандре так, словно собирался наброситься на него и расцеловать, – я не понял. Я, по-твоему, совсем идиот?

– В чем дело? – нахмурился Шам.

– В чем дело? – передразнил его тот. – На радио-рынках знаешь, откуда электричество тянут? За сколько метров? По двадцать ведь удлинителей втыкают один в один. И все для чего?

– Для чего?

– Чтобы клиент мог проверить свой сраный утюг или пылесос перед покупкой. А я тут не пылесос покупаю.

Он наклонился к Нитро:

– Или пылесос?

– Понятно… – сказал Шам. – Ясно. Но опасно, потому что…

– Чшшш!!! – белобрысый постучал себя указательным пальцем по губам, а потом прицелился им же в Шама. – Знаешь, где будешь все это рассказывать?..

– Ладно, – сказал Шам, – я предупредил… Нитро! Тащи эти, как их!..

Он нетерпеливо ткнул куда-то в сторону игровых автоматов с большими буквами «Воздушный бой»:

– Вот те!

Нитро, кивнув, побежала в указанную сторону.

Шам подошел к пушке, наклонился и откинул небольшую черную крышку на ее корпусе. Под крышкой был желтый тумблер. Шам с громким щелчком сдвинул его с места. Кровник увидел, как замигали светодиоды, и услышал низкое гудение.

– Ты, Антон Леонидович, недальновидно поступаешь, – сказал Шам. – Она тебе когда нужна? сегодня? Щас пульнете – потом часов семь заряжать будете, и это в лучшем случае… у нас электросети под нее не заточены… В ней зарядов для первого раза нор…

– Давай-давай! – белобрысый возбужденно соскочил со столешницы, на которой сидел.

– Давай-давай! – подхватили пузатые брюнеты, потирая руки.

Нитро вернулась с большой картонной коробкой, на которой были нарисованы бананы.

– Хорошо, – сказал Шам и заорал:

– Внимание!

Он выхватил из коробки сварочные очки на широкой резинке и укрепил их на своем лбу.

– Мне похеру, если кто-то скажет потом, что не слышал! – Шам сдвинул очки на глаза. – Я предупреждаю один раз! Это специальный лазер для подавления мятежей! Разработан в Израиле! Запрещен во всех странах мира, и не зря! Смотришь больше трех секунд – нахер выжигает глаза! Сетчатку вместе с хрусталиком. Смотришь меньше трех секунд – то же самое! О побочных эффектах ничего не известно. Тот, кто глухой или просто дебил – можете очки не надевать и подходите поближе. Повторяю – мне похеру. Я с удовольствием посмотрю на яичницу-глазунью, в которую превратятся ваши тупые гляделки. Все!

Шам сдвинул очки на глаза и с усилием подхватил «пушку» с пола:

– Включаю на три! Раз!..

– Стой! Стой! – заорали пузатые брюнеты, судорожно натягивая очки на головы.

Кровник тоже взял очки из коробки и быстро укрепил их на глазах. Он совершенно ничего не видел. Словно стекла густо замазаны изнутри черной краской.

– Три! – прокричал Шам.

Кровник услышал нарастающее гудение, щелчки электроразрядов и понял, что зрение снова вернулось – он увидел всех стоящих вокруг людей. Мощнейшая вспышка выхватила их из темноты. Поймала их фигуры в одной из фаз движения. А за ней еще одна и еще. Кровник неосознанно вжал голову в плечи и прищурился: вдруг засверкало и затрещало так, словно искусственные молнии из машины Теслы били одна за другой. Он увидел хохочущего Шама во вспышках этих молний и восторженно вопящего белобрысого Антона Леонидовича. Они двигались так, словно их застывшие фотографии в полный рост размером кто-то быстро подменял в короткие паузы темноты. Треск при этом стоял такой оглушительный, что казалось, будто они просто разевают беззвучно рты. Кровник увидел глубокие резкие тени, бросившиеся от людей врассыпную на изогнутые стены ангара, словно при электросварке.

Вспышка – и они изогнулись под невероятным углом в другую сторону.

Вспышка – и уже кажется, что тени пустились в пляс.

Вспышка – и они испуганно заметались под потолком.

Он понял, что пересвеченные фигуры стоящих рядом отслаиваются, словно старые негативы. Он увидел, как метающиеся тени неожиданно сложились в одну большую Тень. Черную Дыру. Прореху в пространстве. Он вдохнул, и уже не смог выдохнуть обратно: прямо из этой тени на него повеяло ледяным подземным холодом. Прямо оттуда выплыла на него из глубины, словно с самого дна, огромная зияющая Луна. Луна, пялящаяся на него глазами-дырами, своими выпученными кратерами. Луна, треснувшая пополам. Явившая АКУЛЬЮ СТОЗУБУЮ ПАСТЬ РАЗМЕРОМ С ЛЕДОКОЛ И ГЛАЗА ПАУЧЬИ В МИЛЛИОН КОЛИЧЕСТВОМ И ИГЛЫ ЯДОВИТЫЕ И РОГА И ЧЕШУЯ И ШЕРСТЬ И КОЖА КРОКОДИЛЬЯ И ЩУПАЛЬЦА СКОЛЬЗКИЕ И СТРУПЬЯ ЛОПНУВШИЕ ГНОЙНЫЕ И

Кровник заорал от ужаса. Он замахал руками и завопил как полоумная баба. Он выхватил пистолет и стал жать на курок:

– БАХ!!! БАХ!!! БАХ!!! – ему казалось, что…

– БАХ!!! – его голова взорвалась, словно Солнце, и разлетелась ошметками во все стороны.

И сразу же наступила непроглядная тьма.

Сильно пахло жженым озоном. Он открыл глаза и понял, что все еще находится в полной темноте. Он попытался двинуться вперед, попытался шагнуть назад – не смог пошевелиться. Словно завяз в черной застывшей смоле. И вдруг понял: он лежит. Лежит на чем-то очень твердом. На твердом холодном камне. Он прошевелил пересохшими губами «пить» и не услышал себя.

Слух возвращался чуть медленнее. Сначала он слышал какой-то невнятный шум, словно рой мух жужжит за толстым полиэтиленом… потом он стал различать какой-то неприятный отдельный звук… Он заморгал и, наконец, понял что давно лежит с открытыми глазами. И ничего не видит. Он попробовал перевернуться на бок.

– Эй! – он вдруг услышал голос, и тут же получил сильную пощечину. – Эй!

Еще одна пощечина: – ШЛеП!!!

Он скривился.

– Да перестань ты его бить! – заорал кто-то совсем рядом. – Он же не в адеквате – что, не видишь?!

– Вот мудак!!! – другой голос. – Он живой там?

– ШЛеП!!! – пощечина. Он зашипел и попытался прикрыть лицо руками. Голова его была словно ушибленное колено. Боль адская. Он ничего не видел.

– Что… – просипел он. – Что случилось?..

– Ха! – этот голос кажется знакомым. – Ха-ха! Этот мудак ничего не помнит?! Кто он такой, спроси! Себя-то он помнит?

– Ты кто такой? – ему в лицо. – Эй!.. имя-то свое помнишь?

– Я… – Он ничего не соображал. – Я… ничего не вижу…

– Конечно, припиздень! Очки на хер сорвал! Ясен пень, теперь ты ничего не видишь!

– Я… – сказал он. – Я…

Вдруг вспомнил!

– Я Константин… – сказал он. – Константин… Кровник…

– Слышь, Шам? – знакомый голос. – Кто это?

– Кто?

– Этот вот? Константин Кровник? Мудила этот? Кто он такой?

– Он не мудила. Он больной, – сказал Шам. – Он даже в дурке лежит раз в полгода… крыша едет… осень, все такое… шизоид он. Хотя и мудила тоже.

– А… типа обострение? – сказал белобрысый. Кровник, наконец, узнал его голос.

– Мля. А откуда у этого мудака пистолет? Он же нас тут чуть всех не положил! Какого хера он начал стрелять?

– Этого, простите, я и сам не ожидал! – воскликнул Шам. – Это я сам охерел, когда он достал пушку и начал стрелять!

– Обыщите его! – сказал белобрысый. – Не хватало, чтоб у этого мудака еще что-нибудь там!..

Кровник почувствовал, как руки быстро проинспектировали содержимое его карманов.

– Чистый… – прогудел кто-то с отдышкой. – Нема ничего…

– Я… – сказал Кровник. – Я ничего не вижу…

– Так тебе и надо, – сказал белобрысый, – дураку!

Кровник услышал несколько новых звуков, но так и не понял, что они означают: голова – сплошной ушиб. Боль адская.

– Видите? – спросил невидимый Шам.

– Вижу. – Ответил невидимый белобрысый.

– Работает? – спросил Шам.

– Без базара. – Подтвердил белобрысый.

– Берете?

– Беру!

Кровник потрогал свое лицо и застонал. Он слышал как большая группа людей, шурша чем-то и переговариваясь, ушла от него, сея вокруг себя отзвуки удаляющегося эха.

Он лежал на холодном бетонном полу в одиночестве.

Кто-то подошел к нему, громко дыша. Дыша в самое ухо. Он почувствовал, как этот кто-то нюхает его ухо. Он понял, что это собака. Маленький гладкошерстный пес. Потом он услышал еще один звук: кто-то тихо мяукнул. Псина дернулась. Поцокала когтями по бетону куда-то в ту сторону… в сторону звука….

Он ничего не видит…. Почему он ничего не видит…

Он почувствовал тошноту и увидел светлое пятно, разгорающееся перед глазами. Он потерял сознание…

– !!!! – он заморгал, закашлялся и увидел человека в скафандре, стоящего перед ним. Шам держал пустое пластиковое ведро. Кровник вдруг понял, что наконец-то видит. Что он мокрый с ног до головы, что голова эта его мокрая – болит и кружится нестерпимо. Он пошевелился и, охнув, попытался сесть. Нитро подхватила его в последнее мгновение и не дала упасть. Она и Шам, бросивший, наконец, ведро помогли ему встать. Кровник потрогал затылок и скривился: пальцы были в крови.

Шам приложил руку к груди:

– Чувак! Я сам охерел, когда ты палить во все стороны начал! Я даже не сразу понял, что происходит!!! Я тут пушку впариваю! Херячу разрядами по-полной! Вдруг смотрю – все врассыпную! Потом смотрю, ты стоишь без очков, орешь, как будто что-то случилось, и лупишь из пистолета в потолок! Я чуть лазер не выронил! Ломанулся с ним за холодильник! Ну, тут один из этих говноедов Антона Леонидовича тебя за колонной обошел и сзади по башке… дубинкой резиновой…

– Пистолет мой где? – спросил Кровник озираясь.

– Забрали они его, – сказал Шам. – А потом… ты меня, конечно, извини, что мне по херу в тот момент было, что там с тобой происходит. Мне лазер надо было продать. А ты вел себя как… Да че «как»? У тебя реально крыша съехала!

– Точно, – сказала Нитро. – Ты когда заорал, я чуть не уписалась от страха.

Она кивнула.

– Что? Увидел кого-то? – Спросил Шам.

Кровник молчал.

– Шаму и правда, надо было эту штуку продать. Потому что мы уезжаем. Шам тут полгига такого накопал на всех этих анатолиев леонидовичей и…

– Нитро! – воскликнул Шам изумленно. – Заткнись!

Нитро испуганно округлила глаза, закрыла нос и рот обеими руками. Они с Шамом так и смотрели друг на друга – молча.

– Твой Шам сам гондон. Слепая? – сказал Кровник. – Ничем не лучше. На твоих глазах один гондон продал лазер другим гондонам. А ты и глазом не моргнула.

Нитро поперхнулась.

– Ха! – засмеялась она, неожиданно запрокинув голову. – Ха-ха!

Шам согнулся пополам.

– Ха-ха-ха!!! – захохотал он, – ахахаха!!!!

Он хотел распрямиться, но не смог – стоял, держась руками за пол, словно делал зарядку:

– Ха-ха-ха!!!

Упал на бетонный пол и застучал по нему руками и ногами:

– ХА-ХА-ХА!!!

Нитро, трясясь от смеха, сползала по колонне. Она икала, держась за живот:

– Ойнемогу…

– Пееесееец… – простонал Шам в потолок, – пееесееец!

– А Вас… – Нитро икнула, – …илий этот, Петрович… жмот… видел, деньги выложил, а чемодан обратно забрал… ха-ха-ха… позорники…

– Запрещен во всех странах мира! – строго сказал Шам. – Всего три штуки в так… так… такой комплектации и… ха-ха-ха!!!

И они снова закатились истеричным смехом.

Они смеялись еще с минуту. Все это время Кровник стоял, держась обеими руками за столешницу, и смотрел на них. Ему очень хотелось забиться в дальний угол, умереть и полежать так часов восемь, прежде чем его найдут дворники.

Нитро пару раз всхлипнула, достала платок и вытерла глаза.

– Ох… – сказала она заплаканным голосом, – ох…

– Помоги встать, – сказал Шам с земли. Он смотрел на Кровника.

Нитро протянула ему руку. Помогла подняться.

– Че такой серьезный? – спросил Шам.

– А когда смеяться? – спросил Кровник.

– После слова «лазер».

– Лазер?

– В самом слове «лазер» смешного мало, – согласился Шам. – Но если это слово вернуть обратно в контекст, то анекдотичность ситуации про…

– Это анекдот? – перебил его Кровник.

– Нет, не анекдот. Это краткая поучительная история. Можно сказать, сказка про выход из кризиса.

Шам включил «сказочный» голос:

– Знаете, дорогой господин убийца, мой вам совет – следите за выходом из кризиса. Потому что все приходы Гитлера – это выход из кризиса.

– Заткнись, – сказал Кровник. – Заткнись.

– Давно пора, согласен, – кивнул Шам: – НО!

Шам взял Кровника под руку и приглашающим жестом показал в сторону космического яйца, торчащего над стеллажами и шеренгами игровых автоматов. Они двинулись неспешно в обратную сторону – к разноцветным баллонам с газами, чемодану и деньгам, лежащим горкой на столе рядом с ним. Нитро шла рядом.

– Короче, приходят эти губошлепы ко мне три дня назад, спрашивают «достанешь»? Я говорю – ясен пень! Сам в сетку лезу, по штатовским сайтам пошарился. Потом понял, что надо искать поближе. Метнулся к кенту своему, который ночным клубешникам оборудование из Европы возит, взял у него в долг стробоскоп, который на рейвах в Бундесе сейчас самая кислота!

– На чем? – спросил Кровник. – Где?

– Забудь!.. – махнул рукой из скафандра Шам. – Прибор такой световой «strobe 2000», на дискотеках используют в Германии! Месят там музоном и светом народ в фарш!

– А… – сказал Кровник. – И чего?

– Ну чего? Разобрал я этот стробоскоп, покрасили мы его в автосервисе, тут за углом… Нитро на детский оптовый рынок заслал. Она там, у китайцев бластеров этих левых на батарейках накупила. Мы с них панелек этих блестящих с лампочками повыковыривали, тумблер с отбойного молотка японского и светодиоды тут валялись – прикрутил… четыре аккумулятора туда воткнул от истребителя. Заряжал всю ночь, думал не успею… Их как раз секунд на десять хватает, при полном заряде, чтоб эту дуру запустить… Этот же мудак стопудово захотел бы его проверить, надо было подстраховаться.

– Так это не лазер?

– Нет.

– А очки? Это… – Кровник оборвал себя на полуслове и посмотрел на Шама. – Понятно. Все продумал. Молодец.

– Да, – сказала Нитро, – Он молодец. Он знал, что очки никто из этих ссыкунов не снимет.

– Молодец, – повторил Кровник, медленно потрогал затылок и скривился. Он посмотрел на свои пальцы. Пальцы были в крови.

– Извини, – сказал Шам. – Но по всему видно, что ты сам виноват.

– А с чего это они решили, что ты вообще можешь достать лазер? – спросил Кровник, помолчав.

– Потому что я о себе такие слухи распускаю.

– Дезинформация, – сказал Кровник. – Понятно…

– Неа, – Шам улыбался. – Это сейчас по-другому называется.

– Че стоишь?! – неожиданно рявкнул он, и Нитро вздрогнула. – Деньги убери!

Они стали наблюдать за тем, как Нитро укладывает пачки с деньгами в полиэтиленовый пакет.

– Твоя фамилия Шаманов? – спросил Кровник.

– Нет.

– Ну, этот тебя так назвал.

Шам улыбнулся:

– Антон Леонидович сам такой вывод сделал.

– У него ник «Шаман» в сети, а у меня «Нитро», – подала голос его сестра. – Только английскими набирать надо.

– Ник? В сети?

– Ну ты про компьютеры слышал? Знаешь же, что это такое?

– Знаю, – сказал Кровник.

– Ну вот, их между собой объединяют…

– Проводами?

– И проводами тоже, – кивнул Шам. – И это все называется «сеть». И тогда можно обмениваться информацией.

– И дезинформацией, – сказал Кровник. – Понятно… А что, разве в совке такое есть?

– Вот те здрасьте! – воскликнул Шам. – Страна в этом году получила доменное имя «точка ру»! Это же главное заклинание обращения! Последняя печать снята!

– Ладно, – сказал Кровник. – И у тебя такой компьютер есть, да?

– У нас их пять, – Нитро продемонстрировала ему раскрытую пятерню.

– Потому что мы сервер! – гордо сообщила она.

– Да хоть хуейвер, – Кровник пожал плечами. – Мне монописуально.

– Нет, – сказал Шам, – тебе не монописуально.

– Да?

– Да. Пойдем…

Шам повел Кровника к ширме у стены.

– Раз ты самый умный, ты наверняка знаешь, что в тридцатых, после подписания пакта о ненападении Молотов купил у немцев самую крутейшую по тем временам телефонную систему, причем все сразу: линию с проводами, с аппаратами, с коммутаторами… все дела в общем, полная комплектация под ключ. А знаешь, куда поставил?.. – Шам вопросительно посмотрел на него. – Правильно. К себе поближе. А телефонные аппараты были не простые. В них жили чудные немецкие насекомые с большими ушами. В общем, немцы тогда перед войной круглосуточно Кремль слушали… Это была их сеть. Невидимая сеть, которую потомки крестоносцев накинули на разверзшуюся пасть, пытающуюся прокусить небесную твердь…

Он повернулся к Кровнику:

– Никогда не обращал внимания на аэрофотоснимки Москвы? Ничего тебе Кремль сверху не напоминает?

Кровник молча смотрел на Шама.

– А «железный занавес»? Хочешь сказать, он был выстроен для того, чтобы кого-то к нам не впустить?

Кровник промолчал. Шам ответил за него:

– Нет, дорогой друг, это для того чтобы кое-кого от нас не выпустить.

За ширмой был еще один стол – в самом углу, весь уставленный компьютерными мониторами. Под столом в ряд стояло пять новеньких железных коробок. Коробки гудели.

– Вот, – сказал Шам.

– Что? – спросил Кровник.

– Это наша сеть.

Он ткнул в один из экранов:

– И какие-то мутанты по ней сейчас шарятся.

Он наклонился и стукнул по парочке клавиш:

– По ней всегда кто-нибудь шарится… Это цэрэушники дипломатическую почту МИД России читают… Вот Моссад с кем-то из Москвы шепчется… а это вообще не пойми кто у правительства копается… У наших все компьютеры со встроенными чипами от разведок всего мира… кого только здесь нет… из-за плеча заглядывают, из-под носа уводят, а никто ни сном ни духом… даже не знают, что они здесь. Видел фильм со Шварцем, где уебище инопланетное по джунглям бегает, и когда хочет, становится невидимым?

Кровник молча смотрел на мерцающие экраны. Там иногда сменялись какие-то символы. Появлялись и исчезали буквы и цифры.

– Сеть, – сказал он. – А на вид херня какая-то. Рассказываешь ты о ней гораздо интереснее, чем она выглядит. Или я мудак, которому ты тут еще один лазер впариваешь?

– Нет, – сказал Шам. – Ты не мудак. Папа сказал, ты убийца.

– Вот, – Кровник поднял указательный палец вверх. – Вернемся к твоему Папе.

Шам лучезарно улыбнулся:

– Прям щас вернемся? Давай! Только я бы пожрал. Я жрать хочу.

– А я спать, срать и убивать… – Кровник взял его за шею и надавил большим пальцем на неприметную точку за ухом.

– Хочешь, тебя сейчас убью? – спросил он, глядя Шаму в глаза.

– Папа сказал, что с тобой желают поговорить.

– Видимо все-таки хочешь, – Кровник надавил чуть сильнее. Шам зажмурил один глаз и сморщил нос:

– Папа сказал, что место, где мы тебя найдем – это не простое место для тебя. Что тебя туда притянет как магнитом. В общем, что ты там будешь, и что у тебя будет Кнопка.

– Папа, – сказал Кровник. – Все-таки Папа… Ты видел своего Папу?

– Да, – Шам улыбнулся.

– Где?

– Сначала я бежал по зеленой-зеленой траве, – сказал улыбающийся Шам. – Бежал-бежал и вдруг заметил, что лечу. Я полетел как перышко вверх, прямо к облакам. Я долетел до них и влетел прямо в них. И вдруг понял, что вижу, из чего эти облака сделаны. Из таких тонких-тонких волосков… бесцветных совсем… И я не только видел облака, я и сам тоже был таким облаком…

Кровник моргнул. Отпустил тонкую шею, торчащую из скафандра. Шам смотрел на него своими зияющими зрачками.

– Потом я полетел еще выше. И вот тут я вдруг понял, что все происходящее – это обратная перемотка. Что меня просто толкнули когда-то, или бросили… или я сам выпал… в общем, случилось нечто, после чего я полетел вниз… а теперь перематывают обратно к началу, к моменту толчка, к началу падения – и я лечу вверх…

Шам показал глазами вверх:

– Просто я там ангелов видел… там – чуть выше облаков… они летели задом наперед… и тот свет… божественный свет, который всегда сопровождает явление ангелов смертному, он – этот свет – не излучался от их сущностей, а наоборот, впитывался в них… такое реверсивное сияние… очень завораживающее зрелище…

– Папа, – сказал Кровник.

– Да, – кивнул Шам. – Я полетел дальше, прорвал стратосферу как ситцевый пододеяльник и вылетел в открытый космос. Я вышел на орбиту. Я встал на порог нашего мира. И там был Папа. Там был мост, и на нем стоял Папа. В самом начале этого моста.

– В космосе?

– Ну, это уже не совсем был космос в обычном смысле этого слова… но да – в космосе…

– И он сказал, что кто-то со мной хочет поговорить?

– Он много чего сказал. Кроме прочего и то, что с тобой желают поговорить.

– Кто?

– Ну, поверь, мне непросто было его понять. Ведь все происходящее было прошлым и перематывалось на начало кассеты.

Кровник моргнул.

– А… – сказал он устало, – Ясно, ты был под этой херней из баллона, воняющей говном.

– И ты, – сказал Шам. – Ты тоже будешь сегодня именно под ней. Причем по собственной воле.

На лице Кровника проступило какое-то новое выражение.

Он покачал головой и отвернулся.

– Ты еврей? – спросил его спину Шам.

Кровник шел от него к столу с чемоданами.

– Ты еврей??? – заорал ему в спину Шам.

– Нет, – бросил Кровник.

– Папа сказал: «Спроси тогда его, почему он сделал обрезание».

Кровник остановился. Обернулся.

– Откуда я знаю про твое обрезание? – спросил Шам.

– А вот это странно, – сказал Кровник.

Он осмотрел мониторы у Шама за спиной:

– Ну не из сети же твоей?

Шам улыбнулся.

– Я уверен – совсем скоро там можно будет найти не только информацию о твоем обрезании, но и фотографию твоего обрезанного члена. И даже фотографию фотографии твоего обрезанного члена. Если я все правильно понимаю, то лет через двадцать любой придурок при желании сможет даже продать свою крайнюю плоть любому другому придурку с другого конца планеты. Так все должно было быть. По-другому просто неинтересно. И я все бы сделал для того, чтобы это было так. Чтобы без этого человек чувствовал себя ущербным, обделенным и неполноценным. А сейчас – нет. Такого в этой сети не найдешь. Сейчас это чистая территория. Маленький материк. Маленький и безликий, как Антарктида на контурных картах. Он быстро заполняется, и мне он уже почти не интересен.

Шам смотрел на него, склонив голову.

– Я нашел новую сеть. Непонятную, запредельную систему. Систему, которую создали не люди и не для людей. И чтобы туда попасть, компьютер не нужен. Вернее нужен, но совсем другой. Вернее не компьютер вовсе.

Кровник молчал.

– Папа сказал, что у тебя будет Кнопка. И она – а это важно – она у тебя действительно есть. А значит и Папа стопудово был.

– Логично, – сказал Кровник и посмотрел через плечо на верстак: там, рядом с серым чемоданом и пакетом полным денег, стоял еще один чемодан. Он сделал несколько шагов и взялся за черную крышку с двумя длинными и глубокими царапинами.

Внутри была черная пластиковая панель, несколько разноцветных клавиш и нечто, похожее на подшлемник строительной каски. Длинный витой шнур шел от этого подшлемника и исчезал где-то во внутренностях чемодана. Матовая прямоугольная поверхность, напоминающая экран японского калькулятора. Четыре пустых разъема, словно четыре гнезда под наушники в корпусе радиоприемника.

– Да, – сказал Шам выглядывающий из-за плеча. – Да.

– Ты же сказал, что это не Кнопка, – подала голос Нитро, выглядывающая из-за другого плеча.

– Я??? – Шам ткнул себя в грудь. – Я никогда не говорил, что это НЕ Кнопка.

Он постучал себя по виску:

– Перемотай-ка назад свою кассетку. Кто угодно говорил, что это не Кнопка. Только не я.

– Это Кнопка, – сказал Шам. – Это и есть Кнопка. Только так они ее с дядей Мишей и называли. А то, что все знают как «кнопку» – это реальная чушь. Это рогатку детям подарили, и сказали, что она управляет всеми ракетами страны.

– Ох! – сказал Шам и погладил черный кейс. – Как же я ее хотел собрать! Все папины чертежи перерыл! Только папа не хотел, чтобы ее кто-нибудь собрал.

– Особенно ты! – подала голос Нитро.

– Точняк! – кивнул Шам. – Без нее этот газик вполсилы работает, а уж Кнопка с правильным газиком!.. А я прикинь, с этой херней самодельной, из электродов спаянной… ванну эту сделал в скате от «БелАЗа», хотел сымитировать это псевдо-поле, ну которое папа с дядей Мишей…

Шам покачал головой, придурковато улыбаясь. Потом заморгал и посмотрел на Кровника:

– Папа сказал, что мы должны усадить тебя в модуль, дать нюхнуть ПП-2 и с Кнопки пульнуть тебя туда. Он мне все объяснил.

– Вот так вот? – Кровник покачал головой. – Нюхнуть и пульнуть?

– Ага.

– Нет. Не хочу…

– Захочешь меньше чем через пять минут. Спорим?

– Нет.

– Блин! – Шам покачал головой. – Как всегда! Вещь, за которую я бы отдал почку и полпечени – нах не нужна долбану, которому она зачем-то досталась! Слышал о Ленинградском Эфире?

– Нет. И не уверен, что хочу.

– Пять минут, – сказал Шам. – Отдохни…

Кровник нашел взглядом табуретку, придвинул и уселся на нее, закинув ногу на ногу. Он взял себя за колено обеими руками:

– Пять минут.

– В Ленинграде по ночам стали пропадать люди. Это лет пятнадцать назад было. Просто утром выяснялось, что кто-нибудь из жителей Колыбели Революции исчезал. Пропадал без вести. Растворялся. Милиция заподозрила неладное очень быстро. Опросы родственников, соседей и друзей складывались в очень простую, но странную картину: каждого из пропавших последний раз видели выходившим позвонить. Пытались по распечаткам с городской АТС выяснить, кому и зачем они звонили. Потом кто-то произнес слово «Эфир». Когда-то телефонные узлы многих крупных городов Советского Союза были оснащены декадно-шаговыми станциями. Очень простая, дешевая и удобная автоматическая система. В конце семидесятых в Ленинграде инженеры-связисты обнаружили, что при определенном положении шагового искателя сразу несколько людей могут позвонить на некий номер, и они услышат друг друга. Это был такой забавный сбой в системе, некая техническая неполадка. И о ней узнали. Люди передавали этот секретный номер тайком друг другу. Днем советский человек был на работе или учебе. Поэтому в тот период появилось много заспанных людей, которые носили в карманах просверленную насквозь двухкопеечную монетку с привязанной к ней леской. Ты же еще помнишь, как телефоны-автоматы работали за две копейки? Телефон давал трехминутный сеанс связи, потом выключался, монетку вытаскивали и тут же бросали обратно. Они прикладывали трубку к уху и снова слушали этот свой Эфир. Эфир, полный голосов, треска и шума. Этот хаос, где каждый кричал свое имя и свой номер телефона в надежде, что его услышат. Эти вопли отчаянья и одиночества. И они слышали. Представляешь, слышали эти номера. Слышали друг друга сквозь бредятину и мешанину слов и цифр. Записывали номера в пухлые блокноты, созванивались. Договаривались о встречах. Ехали друг к другу на последнем поезде метро. Сколько тайн, надежд, отчаянного секса и… Такой сгусток энергии…

Шам достал откуда-то из скафандра туго забитую кривую папиросу и прикурил от зажигалки, лежащей на столе. Стал пускать дым ноздрями. Запахло афганской травой.

– Дома были родители, на службе коллеги – много лишних ушей. А у некоторых вообще не было телефона. Поэтому по ночам многие бежали к ближайшей телефонной будке и звонили из нее. Орали в трубку часами, до хрипа, пока не пропадал голос. А утром некоторые из них сами пропадали пропадом. Сначала никто ничего не замечал. Потом среди эфирщиков поползли слухи. Слухи о Черном Номере. Этот номер в Эфире кричали голоса тех, кто пропал без вести в ночных телефонных будках Ленинграда. И тот, кто записывал этот номер в свой блокнот, тот, кто звонил по этому номеру и договаривался о встрече – через время тоже начинал выкрикивать этот номер. Но на работу и в школу эти люди больше не ходили. И дома не появлялись. Потом поползли слухи, что этот номер телефона зарегистрирован в сгоревшем во время Блокады доме…

Шам поперхнулся дымом и затушил папиросу в пепельнице:

– А потом появилась пословица: «Без окон…

– …без дверей, полна горница Нелюдей», – договорил за него Кровник. Он смотрел на Шама без интереса.

– Ты знаешь, о чем я, да? – спросил тот.

– А ты сам-то знаешь, о чем ты?

– Я знаю.

– Тогда ты, наверное, знаешь, что это был за дом?

– Знаю, – кивнул Шам, – Это было заколоченное здание. Здание с наглухо забитыми окнами и дверями. Законсервированный на время Блокады кинотеатр.

– Тогда ты, наверное, знаешь, почему он сгорел? – спросил Кровник.

– Его сожгли, потому что там были они.

Кровник молчал.

– Ты же понимаешь, о чем я? – спросил Шам, – О ком я? Да?

– Тик-так, – сказал Кровник, – Тик-так.

– Их вычислил один очень странный персонаж, имя которого во всех архивах замазано чернилами. Очень странный. Говорят, он когда-то работал с профессором Ивановым. С тем самым Ивановым, который оживлял собак и оленей. Наш дядя Миша Иванов – его сын. Он мне рассказывал эту историю.

– Заброшенные кинотеатры – идеальное место для гнезда. – Кровник говорил, не меняя позы. – Эти здания специально спроектированы так, чтобы в них в светлое время суток не проникал дневной свет. Плюс в тот конкретный законсервированный кинотеатр почему-то подавалось электричество. Это тоже привлекло внимание спецгруппы. Известный случай. Он вошел в учебники. Его всегда приводят в пример на одном из первых инструктажей после подписки о неразглашении. Идеальнее может быть только заброшенное бомбоубежище или шахта.

Шам выглядел удивленным.

– Ох ты, епт… Неплохо, – сказал он. – А я думал, я один такой умный, и знаю больше всех.

– Блин… – сказал Шам, – чуть настроение не испортилось. Ты первый человек, с которым я об этом говорю.

– А ты не первый, – сказал Кровник.

– Ты знал, что в том кинотеатре, они смотрели кино? – спросил Шам. – Они смотрели кино. Сидели в зрительном зале и смотрели на экран. А ведь до того считалось, что они просто существа, внешне похожие на людей. Что им неведомы человеческие эмоции и желания. Что ими движет только голод, и единственное внятное объяснение их поведения – инстинкт самосохранения. Они сосут кровь и прячутся от дневного света – вот и все, что было известно.

– Сейчас известно немногим больше, уверяю тебя, – сказал Кровник. Он выглядел уставшим.

– Они смотрели кино. Нашли коробки с фильмами в рубке киномеханика и запустили проектор. Они смотрели какой-то двухсерийный фильм и никак не могли досмотреть его до конца. Пленка у них рвалась, они додумались ее склеивать и, в конце концов, куски из первой серии перекочевали во вторую. Потом, видимо случайно, вставили фрагмент совсем из другого фильма из соседней коробки. А может не случайно. Они резали и клеили, переставляли сцены местами, и смотрели заново и снова сначала. Дядя Миша рассказывал об этом с таким восторгом: они смотрели на фантастический недоступный мир. Наш мир. Мир, где люди, живущие под солнцем, поют и танцуют, ходят по улицам, залитым смертоносным светом. Влюбляются, мчатся на автомобилях. Летят в самолетах и плывут в кораблях через океан. Они смотрели на то, чего никогда не могли увидеть: жизнь под Солнцем. Они монтировали свой фильм. Фильм, где погибшие герои снова воскресали и шли в бой, опять целовались и любили, где не было смерти. Они вырезали и сожгли все сцены похорон и погребений. Дядя Миша и Папа видели это кино. Говорят, оно долго хранилось где-то в министерстве обороны… А потом исчезло. Просто исчезло. А никто и копии сделать не удосужился. Дядя Миша рассказывал, что когда обнаружили пропажу, пересажали всю охрану, разжаловали двух генералов, а кто-то из них даже застрелился… Говорят, это было очень странное кино. Они склеили такую огромную бобину, огромную катушку пленки в длиннющий непрерывный фильм без начала и конца. И никак не могли остановиться. Ночью они выползали по прорытым в ледяной земле ходам, пробирались под бомбежками через весь город в цеха Лентехфильма, на «Кинофабрику № 1» и рылись в хранилищах… искали… эти круглые коробки в старых мусорных баках… говорят, они до сих пор не могут остановиться, они снимают этот фильм до сих пор. Серьезно. Че ты лыбишся?.. Они делают это. Потому что кино – один из семи канонов их религии… Не спрашивай, о чем гласят остальные шесть – не знаю… собственно, и об этом-то вменяемо вряд ли расскажешь, но попытаюсь: в общем, у кино по сути – два измерения, так? И те, кого они видели на кинопленке, жители ослепительного черно-белого мира, являющиеся им с экрана – Тарзан, Чапаев, Орлова в «Цирке»… ты думаешь, они только на людей производили впечатление? А люди-то от кино дурели бля больше чем от наркоты любой! Чапаев-то как людям башню отрывал? Ты в курсе, что когда фильм в тридцать четвертом вышел на экраны, зрители на его просмотры ходили как на демонстрацию… реально – с флагами и лозунгами. И знаешь, что на этих лозунгах было написано? «Мы идем смотреть «Чапаева». А? Нормально? Этот фильм – боевое оружие. Был и есть. В осажденном Севастополе военным морякам перед боем показывали Чапаева, и сразу же после сеанса они шли прямо в бой и отбивали атаки фашистов одну за другой, грызли их зубами – потому что поклялись именем Чапаева не отдавать город врагам. Сколько поколений смотрели фильм с замиранием сердца, надеясь, что Чапаев не погибнет, что он не утонет в холодных свинцовых волнах реки Урал… а потом рыдали… рыдали как по настоящему человеку, они верили что Чапаев погиб…

– Но. – сказал Шам. – Они – тоже верили. А так как они не люди, то и верили по-своему. И вообще я, конечно, отвлекся… в общем, кино по сути – двухмерное, так? Они не могли смириться, что герои кинофильмов не могут выйти из кинопленки в реальную жизнь. Что они гибнут, не доплывая до берега от предательской пули или падают, пронзенные предательскими клинками. Они не могли смириться с тем, что эта жизнь на экране отмеряется глупыми временными рамками начальных и финальных титров. Они хотели, чтобы кино никогда не кончалось. Чтобы кино было повсюду. Чтобы кино вошло в их жизнь. Они хотели жить в кино. И знаешь – они не стали сидеть и мечтать сложа руки. Они стали превращать себя в кинобогов. В прекрасных ангелоподобных героев кинофильмов. Говорят, это произошло, когда на экранах появился «Тарзан. Человек-обезьяна». Они не понимали, что Тарзана играет актер… да и не актер даже, а немецкий пловец Джонни Вайсмюллер, но… для них это был здоровенный одичавший красавец, пышущий силой и сверкающий торсом, повелитель слонов и обезьян… и, короче – они хотели его. Знаю попахивает гомосятиной, но не это главное… короче, однажды один из них, обсмотревшись «Тарзана» до одури, додумался, что он тоже Тарзан. Что он может стать Тарзаном. Что есть способы стать похожим на Тарзана. Знаешь, что он сделал? Взял фотку Джонни Вайсмюллера, взял скальпель, встал перед зеркалом, и стал вырезать на своем лице, лицо Тарзана. Прикинь? Стал вырезать в своей гнилой тыкве светлый лик вечного мальчика, сладкого Джонни Вайсмюллера. Он обстрогал себе все лицо: срезал мясо на щеках, на подбородке и…

– Ффууу!!! – передернуло Нитро. – Блин, хватит уже!! Меня сейчас стошнит.

– Не хватит, – сказал Кровник. – Твой братец хочет тут меня просветить.

Шам потрогал руками свое лицо:

– Как бы там ни было – этот их первый уродец натолкнул их на одну мысль – они стали делать пластические операции! Прикинь? Делать себе лица любимых киногероев. В самых лучших европейских частных клиниках. И у них получилось: за деньги, которые там берут, дело свое делают изумительно, и много вопросов не задают. И бродят сейчас по этой планете нестареющие копии Кларка Гейбла и Чарли Чаплина, Скарлет и Чапаева… А Тарзанов знаешь сколько? Три. Трое из них сделали себе его лицо. Три барона: Душекрад Смертеев, Нелюдим Могила и…

– Блин, – сказала Нитро, – ненавижу эту чмошную особенность некоторых мужиков, рассказывать при других людях – и особенно при женщинах – таким вот тоном о таких вот вещах!..

Она отвернулась и вытащила пригоршню монет из кармана джинсов. Выбрала одну из них и пошла к игровому автомату, похожему на большой аквариум, заполненный совершенно одинаковыми олимпийскими мишками. Мишки в таком количестве были похожи на дохлых морских свинок. Она бросила деньгу в монетоприемник и стала жать на кнопки, управляя трехпалой механической рукой, пытаясь подцепить один из этих плюшевых трупиков.

– Они снимают свое кино. Всегда. – Шам стоял, сложив руки на груди. – Знаешь, как они называют его, этот свой фильм? Они называют его «Красная Пленка»…

Вдруг Нитро обернулась.

– Шам! – воскликнула она пораженно. – Он на мою задницу пялится!

– У тебя отличная задница, дорогая сестрица! – все так же воодушевленно воскликнул Шам. – Грех мужику на такую не засмотреться!

Кровник затрепетал ресницами: он действительно смотрел на ее задницу. Она сама изогнулась и посмотрела на свой тыл.

– Да, – сказала она. – Пока все за умом и сиськами в очереди стояли, я себе оторвала это.

– Все, – сказал Кровник, вставая с табуретки. – Пять минут истекли уже два раза.

Шам развел руками, словно пытаясь преградить ему путь:

– Папа сказал: «Скажи ему, что тут его кое-кто ждет и желает с ним поговорить». Папа сказал – «она».

– «Она»?

– Ну, мне непросто было его понять. Ведь все происходящее перематывалось на начало кассеты.

– «Она»??? – повторил Кровник.

– Да.

Шам кивнул:

– Да – что бы это ни значило. Это что-то значит?

Кровник молчал.

– Видимо, значит, – сказала Нитро.

– Хочешь, я с тобой пульсогеном швахнусь? – спросил Шам. – Вместе веселее.

– Хочу, – сказал Кровник.

– ЕЕЕ! – закричал Шам. – Нитро!!!

– Ты знаешь, что СПИД придумали для борьбы с нелюдью? – сказал Шаман. – Что им заражали целые партии донорской крови, а они всегда безошибочно выбирали только незараженные. А потом вдруг выяснилось, что СПИДом болеют тысячи людей. А еще позже выяснилось, что первый человек заразился от кровососа половым путем. Кто-то трахался с кровососом. Причем, как донесла история, – по обоюдному согласию. Кто-то совал свой член в мертвую плоть. Или здоровенная нечеловеческая елда дрючила какую-нибудь некрофилку. Ведь это чистая некрофилия, разве нет? Как тебе такая инфа – а, капитан? Вот бля времена, да? Вот нравы! Ты в курсе, что это происходит и сейчас? Такие коитусы. И гораздо чаще, чем ты думаешь…

Кровник сидел в большом кресле, установленном на станине. На нем был скафандр – тот самый, в котором до этого расхаживал Шам. Сам Шам без скафандра выглядел неожиданно худым. Он был в черной футболке с надписью «Blood, Sugar, Sex, Magic», красных спортивных трусах и желтых ботинках. На груди у него висел большой металлический крест, выпиленный из садовой решетки, и шнурок со связкой шестеренок. Прическа его вообще не подавалась описанию. Казалось, что человек не стригся и не расчесывался все лето и часть осени. Он совершил серию каких-то магических пассов у «Кнопки», потом покачал головой:

– Искры нет… с полтычка не заведется. Ну это понятно… Это мы запустим…

Он прикатил на садовой тележке откуда-то из глубин ангара бензиновый генератор с надписью «Yamaha», проверил бак. Вытащил из кучи сваленных неподалеку пустых канистр одну и направился к ракетной ступени. Шам отвинтил какую-то крышку на корпусе этого ракетного обрубка, вытащил из образовавшегося прямоугольного отверстия гофрированный шланг и сунул его в канистру.

– Ты че генератор ракетным топливом заправляешь? – спросил Кровник.

Он смотрел на Шама из шлема, как из суфлерской будки. В руке, в пухлой «космической» перчатке – большой стакан с пластиковой трубочкой.

– Не… это Нитро бензином барыжит, – сказал Шам. – Таксистам продает.

Он постучал ладонью по корпусу:

– Здесь баки для воды дистиллированной, литров на пятьсот, наверное… вот она там бензин хранит… и по бутылкам там еще в шкафах и ящиках литров двести разлито.

– Нитро! – заорал он вдруг. – Ты тут проверь свою бензоколонку! Кажется, где-то подтекает!

Невидимая Нитро прокричала что-то в ответ издалека.

В стакане был теплый кофе с молоком и тройной дозой сахара.

Кровник, вытянув губы, отхлебнул из трубочки. Раздалось характерное бульканье.

Шам притопал к генератору, стал заливать в него бензин.

– Чувак, – сказал он, – ты сейчас как Юрец Гагарин. Во-первых, потому что это его кресло.

– В смысле?

– В прямом. Первый космонавт земли в нем тренировался, прикинь? Я за него знаешь сколько отвалил?..

– Так… – сказал Кровник, – а во-вторых?

– А во-вторых, ты – первый, кого с Кнопки пуляют, – сообщил Шам.

– Спасибо, – сказал Кровник. – Но я бы мог обойтись без этой информации.

Шам ухмыльнулся и укатил генератор куда-то обратно вглубь ангара. Кровник услышал, как громыхнула металлическая дверь. Потом услышал, как затарахтел «ямаховский» движок где-то на улице. Шам рысью прибежал обратно, разматывая на ходу небольшую бухту кабеля. Воткнул его в одно из отверстий на корпусе Кнопки.

Он укрепил на голове Кровника «подшлемник», стал шуршать «липучками» пытаясь найти идеальное положение. Отстранился, осмотрел придирчиво. Пошел к верстаку с баллонами.

– Нет! – воскликнула вдруг Нитро. Она пыталась выхватить у Шама из рук большую картонную коробку. Тот дернулся. Коробка мяукнула.

Кровник перестал сербать кофе и выпустил соломинку из губ.

– Мяу!

Кровник нахмурился. Шам энергично топал в его сторону. Нитро быстро семенила следом.

– Что это? – спросил Кровник. – Кошка?

– Это Полкошки, – Шам сунул коробку Кровнику под нос. Кровник увидел Котенка. Маленького серого котенка, испуганно глядящего из коробки большими бирюзовыми глазами. Одно из его ушей было вымазано зеленкой.

– О… – сказал Кровник. – Не понял… ты это…

– Отдай! – запальчиво выкрикнула Нитро, и еще раз попыталась выхватить коробку. И снова Шам ловко увернулся.

– Мяу! – сказал котенок.

Нитро зло ткнула Шама в бок. Тот скривился. Но коробку не выпустил. И вдруг неожиданно сильно пнул сестру ногой под зад. Так, что она отлетела метра на три.

– Козел!..

– Да, – сказал Шам. Он поставил коробку на стол рядом с черным чемоданом и вытащил из кармана моток провода. Размотал его быстро. Воткнул провод в один из четырех пустых разъемов Кнопки. Другим концом проткнул стенку картонной коробки.

– Мяу!

Достал из кармана маленькие пассатижи, стал шуршать внутри, делая что-то с проводом.

– Мяу!

Или с котенком.

– Шам! – Нитро выглядела очень злой. – Отдай Полкошки!

– Полкошки… – Кровник смотрел на мяукающую коробку. – Почему Полкошки?..

– Потому что ее собака как-то схватила за загривок и перекусила, – сказал Шам и продемонстрировал, сжимая и разжимая кисть в воздухе, как именно собака перекусила котенка. – Позвоночнику, похоже, хана… Поэтому задние лапы с тех пор у Полкошки не ходят. Поэтому, собственно, и Полкошки…

Кровник нашел глазами маленького пса. Тот стоял рядом с Нитро и внимательно слушал Шама.

– Вот эта собака? – спросил он.

– Нет! – выпалила зло Нитро. – Нет! Фрисби ее защищал! Это дурной Ахмед из соседнего двора! Кавказская овчарка! Он Полкошки схватил в пасть, дурак! А Фрисби на Ахмеда бросился! Тот отпустил! А теперь!..

Она свирепо глянула на Шама:

– Теперь этот козел хочет сделать из Полкошки предохранитель!

– Предохранитель… – повторил Кровник и посмотрел на Шама.

– Чувак! – сказал тот. – Все, что я знаю о Кнопке, это то, что она отправит тебя сразу на радугу. Моментально. Ахнуть не успеешь. И это круто.

Шам кивнул:

– По крайней мере, я на своей самодельной пукалке до нее не допрыгнул ни разу.

– Так… – начал Кровник. – Ты…

– Но! – перебил его Шам, подняв указательный палец. – Но! То, что она такая мощная херовина, и плохо тоже. Папа и дядя Миша додумались до предохранителей, а я вот додумался до того, как их сделать. Без них у тебя тупо отгорит кукушка…

– Кукушка?

– Да! – зло сказала Нитро. – Папа рассказывал, как это бывает. Она кивнула:

– А этот живодер никогда не расскажет. Он щаз тебе мозги поджарит, а потом пойдет «Полицейскую академию 2» по видаку смотреть и ржать. Ему что котенка мучить, что человека…

– Почему не расскажу? – спокойно ответствовал Шам и вытащил, наконец, руки из коробки – Расскажу. На первых испытаниях даже запустить никого не успели. Папа выскочил на минутку в соседний кабинет, включить кинокамеру. А когда вернулся – дядя Миша уже валялся на полу. У него глаз выжгло… да и вообще ожог на пол-лица остался.

– А тебя сейчас к Кнопке подсоединили – у тебя вообще голова отгорит! Обугленная пустая черепушка останется! – зловеще проговорила Нитро, уничтожающе глядя на Кровника. И добавила: – Так тебе и надо!

– Ох! Ниче там ни у кого не отгорит! – воскликнул Шам и, округлив глаза, посмотрел на Кровника. – Она сильно преувеличивает!

– Так, – Кровник посмотрел на стакан в своей руке. – И что?

– Ничего. – Шам достал из другого кармана еще один моток проводов и стал его разматывать. – Папа и дядя Миша так и не поняли, что поле, которое создает Кнопка, это…

Шам посмотрел на Кровника.

– Короче, нужны предохранители, – закончил он. – Еще пара персонажей. Лучше, конечно, четыре. Но Нитро и Фрисби вряд ли согласятся…

– Козел! – сказала Нитро. Фрисби многозначительно промолчал.

– Поэтому есть только два, – сказал Шам. – Одним будет Полкошки, а другим – я.

Он аккуратно обмотал кусок провода вокруг своего запястья.

– Вот, – сказал он и продемонстрировал витой алюминиевый браслет.

– Так… – Кровник чувствовал себя очень уставшим. – Это все? Все, о чем я не должен был знать?

– Засада в том, что рядом с Кнопкой должен быть оператор. Он должен ее включить и выключить. А кроме меня здесь ее никто не сможет включить. И выключить. Потому что я буду предохранителем.

– А Нитро?

– Нитро не умеет.

– Козел! – подала голос Нитро.

– Козел, – кивнул Шам. – А еще предохранитель. Как Полкошки.

– Лучше б пол тебя! – крикнула Нитро. – Гондон!

– Я не против, – согласился Шам. – Но кто же выключит Кнопку? Чтоб выдернуть нас обратно?

Кровник пожевал губы.

– Дай сюда чемодан, – сказал он Шаму, – тот серый…

Шам отцепил проволоку со своего запястья и принес серый чемодан. Кровник выбросил пластиковый стакан и положил «дипломат» на колени.

– Так… – сказал Кровник, подумав. – Тащи еще одну коробку. Только покрепче и поглубже.

Шам вытащил большой деревянный ящик из-под верстака и высыпал из него на бетонный пол кипу тетрадок.

– Сюда ставь… – кивнул Кровник себе под ноги. Шам с глухим звуком бросил ящик в указанное место.

– Так… – сказал Кровник и стащил с руки пухлую белую перчатку. – Ладно… Вот еще один.

Он согнул указательный палец и громко простучал азбукой Морзе:

– «Мельница мелет, мука сыпется».

Они услышали щелчок. Серая крышка слегка приподнялась. Кровник рывком опрокинул распахнутый «дипломат» и вытряхнул содержимое в ящик. В ящике зашуршало.

– Что это? – спросил Шам, наклоняясь, и вдруг отпрянул.

– Еще один предохранитель, – сказал Кровник. – Теперь ты оператор. Хватит торговать лицом. Подсоединяй, и давай уже запускай свою Кнопку.

Фрисби коротко тявкнул.

– Что там? – спросила Нитро, вытянув шею: с ее места рассмотреть содержимое коробки было невозможно.

– Там? – Кровник отшвырнул серый «дипломат» в сторону. – Посмотри.

Нитро подошла поближе.

– С тебя Полкошки, – сказал Кровник. – С меня полгенерала. Идет?

– Что??? – Воскликнула Нитро и глянула через краешек. Она содрогнулась.

– Диснейленд, – сказал Шам. – Сначала Диснейленд, потом Амстердам, хер с тобой!

– Идет! – выпалила она.

– Послушай, – Нитро смотрела ему в глаза. – Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я говорю, но я обязана тебя предупредить. Эта штука что-то типа осциллографа. Только она не снимает сигнал. Наоборот. Она его моделит сама. Составляет какой-то свой алгоритм, чуждый человеческому мозгу изначально. Не знаю, понимаешь ли ты – но это пипец как опасно. Кнопка заставляет твой мозг работать в таком режиме, на который он просто не рассчитан…

Нитро фыркнула и уставилась на него так, будто видела впервые. Потом ухмыльнулась.

– На самом деле, – продолжила она, – это, конечно, заблуждение. Мозг рассчитан на гораздо большее количество тысяч операций в секунду. И на гораздо большее количество терабайт информации. Но ты-то об этом не знаешь. В смысле, не знал. Поэтому предохранители предохранителями, но чтобы тебе не спалить свой мозг, тебе нужно сконцентрироваться на какой-нибудь полной… фигне. Поймать волну имбецила, стучащего палкой по забору за гаражами…

Шам достал из ящика стола ментовские наручники, примотал к ним провод, натянул длинные резиновые краги по локоть и с омерзением стал ковырялся в ящике. Кровник услышал треск металлических зубьев. Щелканье кусачек. Коробка дернулась.

– Фубля!.. – Шам встал. – Готово!

Кровник видел, что действительно «готово».

– Мяу! – из другой коробки.

– Держи… – Нитро скривилась. Протянула какое-то устройство с крошечным жидкокристаллическим экранчиком. «Электроника ИМ 02», – прочел Кровник.

– Что это? – он повертел плоскую штуковину, похожую на калькулятор, в руках.

– Это выход, – сказала Нитро. – Это тебе поможет. Не отвлекайся. Лови…

Она ткнула в одну из кнопок, и Кровник увидел маленького черно-белого волка из «Ну, погоди!» с черно-белым лукошком, появившегося в центре экранчика. Кровник услышал забавное квиктуквиктуквиктуквикту электронное кудахтанье и вдруг к своему удивлению заметил крохотное электронное яйцо, катящееся к волку по наклонной поверхности.

– Ох ты! – сказал Кровник. – Черт… а как тут?..

Он наобум нажал кнопку, и волк, шевельнувшись, поднял лукошко и поймал яйцо.

– Ха! – сказал Кровник. – Я поймал!

Квиктуквиктуквиктуквикту

– Молодец! – строго сказала Нитро. – Лови! Не отвлекайся! Думай только о том, что тебе нельзя разбить больше трех яиц. Когда дойдешь до конца и наберешь нужное количество очков – будет мультик.

– Какой мультик?

– Его никто никогда не видел, этот мультик. Никто никогда не набирал этого самого нужного количества. Всегда либо недобирают, либо набирают слишком много. Вот ты сегодня и попробуешь.

Волк послушно подставлял корзину под катящиеся яйца.

Принимая одно из четырех пропечатанных в матрице экрана положений:

Вверх вправо.

Вниз влево.

Вниз вправо.

Вверх влево.

квиктуквиктуквиктуквикту

– Ой, – сказал Кровник, – блин… чуть не уронил! Они что, быстрее сыпаться начинают?..

– Да, – сказала Нитро, осматривая обруч, охватывающий его голову. Он чувствовал ее дыхание. От нее пахло жвачкой со вкусом дыни и еще чем-то приятным.

– Блин… у меня уже в глазах от этих яиц рябит.

– Разнылся!.. – сказала Нитро. – Это только начало! Сконцентрируйся!

Квиктуквиктуквиктуквикту

Кровник стал пронзительно смотреть в экран, быстро нажимая обоими большими пальцами четыре прорезиненные круглые кнопки. Заставляя маленького электронного волка плясать странный ритуальный танец с лукошком: вверх, вниз, вверх, вверх, вниз…

квиктуквиктуквиктуквикту

– Там, в Ленинграде, в блокаду, – сказал Кровник, не отвлекаясь от игры, – по ночам к голодным и замерзшим детям и взрослым в гости приходили другие дети и взрослые. Они приносили с собой сахар и звали в кино. В старый законсервированный кинотеатр, на специальный киносеанс. Они высасывали кровь из беззащитных людей, ослабших от голода и холода, а потом смотрели свое кино дальше. Прорыли ходы в земле и жили там как в крысином гнезде. Я никогда ничего не забуду. Для меня они мрази, мрази, мрази!..

Электронное верещание из его рук, словно он сделал больно этой маленькой оранжевой штуке похожей на плитку шоколада.

– Разбил? – спросила Нитро.

– Мля… – сказал Кровник, – разбил одно…

– Пока все норм, еще два в запасе. Не отвлекайся. Я закрою стекло на шлеме. Мы начнем потихоньку поддавать газ. Дыши ровно.

квиктуквиктуквиктуквикту

Она опустила забрало.

Электронное кудахтанье стало гораздо тише. И голос Шама – он тоже доносился сюда как в трехлитровку. Но Кровник мог различить каждое слово:

– Поколение за поколением человечеству вдалбливают мысль о том, что перед ним проходит обряд Расколдования Мира. Что вот он – человек – царь природы. Что он стоит на вершине эволюционной цепочки. Что он знает все о том, как устроено все вокруг. Они пытаются уверить человечество в том, что Бога нет. Знаешь зачем?

Шам подошел ближе и почти прислонился лбом к внешней стороне шлема:

– Они просто хотят забрать Его себе. Он им очень понравился.

квиктуквиктуквиктуквикту

Шам воткнул шланг в скафандр, отряхнул руки и, придвинув табурет, уселся прямо напротив Кровника. Тот не глядя на него, чувствовал взгляд через выпуклое стекло.

Кровник так быстро шевелил пальцами, что иногда одновременно нажимал на две клавиши. Тогда волчонок на мгновение становился четырехруким.

квиктуквиктуквиктуквикту

квиктуквиктуквиктуквикту

квиктуквиктуквиктуквикту

Квиктуквиктуквиктуквикту – черно-белый волчонок, улыбаясь, стоял на месте, только руки его мелькали, сливаясь в странный пропеллерообразный узор. Кровник чувствовал, как скользят прорезиненные кнопки в мокрых от пота руках: яйца сыпались как из пулемета.

квикту

Шам рассматривал лицо Кровника в упор.

– Они считают что мы – люди – это просто вирус, передающийся половым путем. А вирусу Бог не нужен. Разве они не правы?

Квикхх

Кровник хотел ему ответить. Он сделал глубокий вдох. Он услышал звон битого стекла и увидел, как из-за ряда игровых автоматов с надписью «Морской Бой» выкатилось большое шипящее цилиндрическое тело. Он почувствовал, что ледяной воздух тонко пахнет фиалкой. Словно от анестезии мягко онемели горло и язык. Кажется, его ответ был совсем коротким и состоял всего из одного слова. Он сделал еще один глубокий вдох – и забыл, какого именно слова.

Волчонок остановился. Его руки перестали бешено вращаться, и проявились все одновременно. Он стал многоруким.

Ктууул…

Он повернулся к Кровнику. Все его руки были пусты. Ни одного лукошка. Ни одного яйца. Только острые когти на восьми лапах. Восемь ушей и восемь глаз.

Он больше не был похож на того, кто ловил яйца. Он был теперь самим собой – Пауком.

И он смотрел на Кровника.

– Поскольку очевидно, что в реальности добродетель не всегда торжествует, – сказал паук, – а грешники часто не несут заслуженного наказания, то для того, чтобы не дискредитировать систему, Окончательное Справедливое Воздаяние откладывается на период загробной жизни.

Костя открыл рот. Он не знал, что сказать.

– Но ты не умер, – сказал паук. – Хотя странно это слышать от меня.

– А мультик? – неуверенно спросил Костя.

– Какая прелесть! – воскликнул паук и захлопал во все свои ладоши. Косте показалось, что ему аплодирует стадион. – Мультик? Обязательно!

Ветер навстречу, снова ветер – теплый, летний! Приятно щекочущий ноздри: травой свежескошенной, большими рогатыми коровами в полнеба – пахнет! И небо само, темнеющее, бездонное!!! И Голос! Родной Голос. Голос, от которого сердце начинает стучать быстрее, и кровь быстрее бежит по венам. Ласковый Голос, доносящийся из тьмы теплого летнего вечера, зовущий и…

Ему словно поставили подзатыльник.

!!! – и стоит, раззява: рот нараспашку, глазами хлопает на Паука:

– Что… что это?

– Сон, – сказал Паук. – Сон бездомной старой собаки. Только там она и счастлива, в этих своих снах… Только там и есть те, кто ее любил когда-то… потому что сейчас она, бедная, лежит совсем одна прячась от холодного дождя под мостом…

Костя увидел, как едва уловимо цвет глаз паука сменился с серого на бирюзовый. Он увидел, как быстро-быстро зашевелились все восемь лап его, и вдруг с удивлением заметил, как в воздухе стал выплетаться невесомый узор.

– Паутина! – завороженно сказал Костя.

– А что есть сны? – выплел Паук. – Что они есть, как не зыбкая, тончайшая паутина грез? И я здесь для того, чтобы провести тебя через нее.

Костя смотрел, как паутина выплетает узоры слов.

– А кто ты?

– Долго рассказывать о том, кто я. Все равно все сведется к тому, что я проводник. Кроме прочего, я являюсь продуктом отмирания клеток твоего головного мозга.

– И куда… – спросил Костя, – куда ты меня поведешь?

– Туда, где с тобой желают говорить.

Они с Пауком уже давно парят над грядами облаков. Давно – с незапамятных времен. Куда ни посмотри – повсюду облака. От горизонта до горизонта. От этого зрелища захватывает дух.

Облака. Они двигались настолько медленно, что казались фотографией. Но они не стояли на месте.

– Это чистые, нетронутые сны, – выплел Паук. – Их никто, никогда еще не видел, они никому еще не снились…

– Куда они? – шепотом Костя.

– В будущее…

Паук крепко схватил его за руку, и они взмыли вверх. Полетели как ракеты со сверхзвуковой скоростью. Так что засвистел рассекаемый воздух, засосало под ложечкой и заложило уши.

Они летели к земле.

Летели сквозь.

Летели над ней.

Они летели в чистом поле, над нескошенными травами, вровень с несущимся во весь опор огромным черным скакуном. Грива его развевалась по ветру, пена летела с губ, глаза жгли воздух, заставляя его искажаться и съеживаться от жара.

– Ого-го! – восторженно закричал Костя, – ого-го!

У него просто захватило дух – скакун размером с пятиэтажку! Граненое тело его, отлитое из вороной стали, рассекает звенящий воздух, как клинок. Земля дрожит под его стотонными копытами, сотрясается, как при землетрясении, клочьями летит во все стороны, гудит так, что за сотню верст слышно.

– Ого-го! – кричал Костя, – кто это?

– Это Поп, вороной жеребец. Он спешит к своему хозяину. Его хозяин – Казак Пуп. Он ждет своего верного коня за порогами. На острове Допобачення. Они сидят на берегу озера и беседуют… А потом вместе они отправляются в гости к одному человеку. Так начинается этот сон. Это сны умалишенного. Он лежит в психиатрической клинике. У него очень странное, но не такое уж редкое нарушение: он все слышит задом наперед. Это у него в результате злоупотребления наркотиками. Казак Пуп и Поп – идеальные собеседники. Ведь они одинаково пишутся и читаются с обеих сторон. Себя умалишенный зовет ЯR. Он считает, что такое имя оберегает его от чего бы то ни было. Но нас в его снах не оберегает ничего. Во снах вообще небезопасно, а во снах умалишенных – втройне…

Костя увидел, как вороненый уголь-зрачок повернулся в его сторону, испепеляя и воздух и поля и

Солнце.

Вспыхнуло огнем над ними.

Огромное мохнатое солнце, словно вязанное бабушкиными спицами-рельсами, висело где-то за пределами разумного. Путаные пучки разноцветной пряжи, парящие под ногами. И запах…

– Что это за запах? – спросил Костя.

– Это сахарная вата… – сказал Паук. – А еще так иногда пахнут свежие ириски…

Они висели над легкими и невесомыми разноцветными облаками, пахнущими ирисками и сахарной ватой.

– Это детские сны, – сказал Паук. – Детские… но я поведу тебя в обход.

– Почему? – спросил Костя восторженно. – Мне нравится!

Он смотрел вниз: облака, пахнущие ирисками, тоненько звенели, словно миллионы крохотных колокольчиков.

– Потому что не только тебе они нравятся, – сказал Паук. – Они нравятся Маленькой Ра.

– Маленькой Ра?

Они увидели большую бесцветную тучу прямо в центре этого веселого лоскутного стада-одеяла. Моток алюминиевой проволоки.

– «Ра», – сказал Паук, – это только часть ее имени. Она еще не родилась, но обстоятельства ее зачатия столь необычны, что и она сама не простая девочка. Она будет зачата через тринадцать лет, в тот день и час, когда один проходящий мимо Волшебник тремя волшебными словами остановит дождь. И дождь будет стоять, пока ему не прикажут идти дальше…. Она уже родилась там – в будущем. И оттуда подсматривает чужие сны. Она прячется в них, чтобы ее саму не нашли. А ее ищут. Тот самый Волшебник, который проклинает день и час, когда черт его дернул остановить тот дождь… пусть шел бы себе и дальше… Она страшный противник. Потому что она сама научилась плести свою паутину…

Костя завороженно смотрел на бесцветное облако, внутри которого пульсировало безликое сияние. Он видел тончайшие нити, тянущиеся по воздуху как линии электропередач, как они переплетаются с пряжей в других облаках. Вплетают стальную тонкую нить в разноцветный узор соседнего солнечного сна. Яркого сна о

– Ладно, – сказал Паук, – один покажу…

– Трат-та-тра-та-тра-та-та-та!!!

Зеленая лужайка и красивый домик с желтыми стенами и красной крышей. Акварельно-голубой забор вокруг, и елочки за ним в рядок.

– Ой, – сказал Костя, – ой!

– Трат-та-тра-та-тра-та-та-та!!!

Радостный заводной заяц барабанит в жестяной барабан, маршируя. И сорок самых прекрасных в мире игрушечных солдатиков маршируют с ним шаг в шаг под этот пронзительный барабанный бой:

– Тра-та-та-тра-та-тра-та-та-та!!!

– Я же его видел! Видел! – закричал Костя радостно. – Это же мой! Это мой – мой сон!

Он увидел мальчика, марширующего с большим деревянным ружьем, себя пятилетнего, счастливого, себя, самозабвенно размахивающего руками и задирающего колени до ушей.

– Тра-та-та-тра-та-тра-та-та-та!!!

Он понял, что видит свой сон. Еще раз видит сон из своего далекого детства. Но не с той точки сна, в которой он находился тогда. Не как обладатель сна.

Он видит свой сон со стороны, и от этого ему вдруг не по себе.

– Смотри, – выплел Паук, и тут Косте по-настоящему стало жутко: красивый чистенький дворик, акварельно-голубой аккуратный забор, елочки-сестрички в рядочек.

За одной из елок стоял огромный медведь. Огромный, почти истлевший и когда-то плюшевый медведь с пыльной ватой, торчащей в прорехи его туловища. Он стоял за елкой и через забор глазами-пуговицами смотрел на марширующего Костю.

– Кто это? – спросил Костя еле слышно, чувствуя как волосы на ногах шевелятся.

– Не знаю… – прошептал Паук. – Но он есть во всех твоих снах. Стоит на заднем плане, в самой глубине каждого сновидения, и смотрит на тебя… Боишься?

Костя кивнул.

– Правильно, – выплел Паук. – Потому что он приходит оттуда…

Костя посмотрел туда, куда указывал ему Паук, и увидел узкую как влажный шнурок тропинку, вьющуюся в траве прямо в

Безбрежное замедляющееся время.

Он почувствовал странную смену. Смену всего.

Он почувствовал, как язык прилип к небу.

Словно кто-то поставил все с ног на темечко

Недвижимое пространство.

– Это сны усопших, – выплела паутина.

Руки Паука задвигались быстрее. Пустились в пляс.

– Все пойдет прахом. А сны – нет.

Замелькали, как иголки разгоняющегося швейного станка. Зарябили в глазах, словно аэролопасти.

– Это последний предел.

Он увидел раскручивающий из центра паутины диск, прямо на глазах превращающийся в спираль.

– Сны мертвых. За ними уже ничего. Ничего человеческого. Только космос.

Он увидел, как спираль в мгновение ока ввинтилась сама в себя и превратилась в воронку. Он увидел, как она начала всасывать в себя пустоту, ибо больше ничего вокруг него не было.

– Тебе туда. За них. Сквозь них. Тебя ждут с той стороны.

И это рухнуло на него сверху – звуковорот голосов, вопящих стозначные номера своих телефонов, визжащие полустершиеся буквы своих имен. Этот хаос теней, орущих прямо в уши. Боящихся быть забытыми. Он увидел одну, самую быструю тень, кинувшуюся не к нему, а от него – и погнался за ней. Заработал ногами и руками в отчаянии, понимая, что нет у него ни рук, ни ног, что он стоит на месте. Что она – эта тень – мчится с немыслимой скоростью, что догнать ее нереально, что он – глупая муха, решившая догнать тень самолета. Он неминуемо упал в вишневое кипящее варево, он погрузился в него, словно охваченное ужасом насекомое, выкипел вместе с остатками здравого смысла, растворился в этом киселе, в этих липких комках чужих слов… он исчезает, теряется, погружается, тонет, ввинчивается в жерло мясорубки, смалывается в муку, разлетается в пыль и становится единым целым с этой однородной массой, которая втаскивает его в свой хоровод фарша, тащит по кругу, засасывает, словно заклятие провинившегося джина в лампууууууууууууууууууууууууууууууууу

– Но если есть в кармане пачка!!! Сигарет!!!

– Значит все не так уж плохо на севооодняшний день!!!

– И билет на самолет!!! С серебристым крылом!!!

– Что, взлетая, оставляет земле!!! Лишь тееень!!!

– Алиса!

– Да мам?

– Сделай потише! И хватит так орать!

– Ну мам, ты же говорила, что тебе нравится Цой!

– Не на такой громкости, Аля!

– Ну, мам!

– Что?

– Ну я же просила не называть меня Аля!

– Ох… ладно! Аля, Алиса, Элис – ну-ка быстренько сделайте все вместе эту музыку тише!

Элис крутит ручку громкости к отметке «min». Мама уходит, оставляя ее одну в комнате. Магнитофон классный: двухкассетник, японский, новый! Дядя Валера привез из командировки. Еще бы плейер! Чтобы гонять в нем в метро и на переменах. Чтобы слушать эту музыку круглосуточно. Эту самую-самую-самую на свете группу «КИНО»!

Она перематывает кассету на начало и в двадцатый за сегодняшнее утро раз слушает первые аккорды «Звезды по имени Солнце». Подпевает, дождавшись первого куплета:

– Белый снег!!!

– Серый лед!!!

– На растрескавшейся земле!!!

Ей четырнадцать. Ее зовут Алиса. На улице весна. Весна 1989-го. Она обожает Цоя. Она знает наизусть все его песни. Месяц назад простым карандашом перерисовала его портрет с фотографии в журнале «Студенческий меридиан» на чертежный ватман и повесила над кроватью в своей комнате. Получилось просто супер. Подружки обзавидовались: ни у кого такого нет. Это первое, что она видит, проснувшись. Первый, кого она видит.

– Аля! – мама опять стоит на пороге с ее спортивной сумкой в руках. – Ты опять купальник забыла простирнуть после бассейна и на батарею повесить?!

Мама шуршит полиэтиленом, достает влажный комок ярко-зеленой ткани и предъявляет его дочери: купальник.

– Аля! Ну сколько раз говорить! Ну купальники горят же на тебе! Ты же сама знаешь, что от хлора они портятся! Ты думаешь, их легко достать? Ну это же не с цыганского рынка, Аля!

Мама встряхивает скомканным купальником в воздухе, несколько капель падают на ковровую дорожку.

Карандашный Виктор Цой смотрит на них со стены.

– Это же специально дядю Леню просили! Он из Чехии вез! Олимпийский! Ох, Аля!..

Мама раздраженно уходит.

Мама ворчит. Мама хмурится. Но это не испортит настроения Элис. Сегодня ничего не испортит ее хорошего настроения. Сегодня она идет на концерт группы «КИНО»!

– Иха-ха! – хочется закричать ей и запрыгать от радости по кровати. И она кричит и прыгает. И снова перематывает кассету на начало:

– Белый снег!!!

– Серый лед!!!

– На растрескавшейся земле!!!

Какой длинный день! Какой ужасно длинный день! Она выглядывает в форточку: пахнет началом апреля. Теплыыыынь! Во дворе, в песочнице ковыряется какой-то одинокий малыш. На лавочке неподалеку сидит старушка и курит папиросу. Из третьего подъезда. Внука своего выгуливает. Солнце еще с обратной стороны дома. Блииин! Еще полдня впередиии…

Алиса танцует у зеркала, строго глядя на себя и водя по животу рукой, подыгрывая себе на невидимой гитаре. Она клянчит настоящую уже месяца три. Родители говорят, выбирай: или гитара, или плейер.

Мама, наверное, дуется на папу. Они опять говорили вчера о чем-то долго по телефону. Кажется, он не вернется в воскресенье, как обещал. Но и это не испортит настроения Элис: сегодня же концерт «КИНО»!!!

– Красная, красная кровь.

Через час уже просто земля,

Через два на ней цветы и трава,

Через три она снова жива

И согрета лучами Звезды

По имени Солнце…

Она крутится перед зеркалом, чешет с остервенением свои волосы расческой. Примерно десять раз в минуту она смотрит на спинку стула, и ее сердце радостно обмирает. На спинке стула аккуратно висит футболка. Все просто упадут! В этом большом городе можно достать все что угодно. Все, кроме футболки группы «КИНО». А у нее есть!

Ее научил Сашка Малой из соседнего двора, а его научили в лагере труда и отдыха под Одессой. Она провозилась весь вчерашний вечер. Сначала нужно было взять линейку, карандаш, бумагу потолще и лезвие. Загубив несколько альбомных листов, наконец, вырезала четыре трафаретных буквы. Разложила футболку на столе, сунула внутрь целлофановый кулек. Укрепила трафарет по углам большими скрепками. Выдавила в тарелку два тюбика самой дешевой зубной пасты, купленной в «хозтоварах». Размешала столовой ложкой. В комнате до рези в глазах запахло мятной эссенцией. Долго укладывала, двигала, крутила трафарет, чтобы было ровно. Высунув язык, макнула кусок поролона в тарелку с пастой, похожей на творог, и с замиранием сердца приложила ее к черной ткани. Подержала секунду и убрала.

– Йес! – говорит она.

Забивает весь трафарет тонким слоем, стараясь не оставлять темных пятен, и снимает скрепки. Убирает лист с дырками букв.

– Класс! – говорит она.

Получилось: четыре большие, белые, пахнущие зубной пастой «Поморин» буквы «КИНО» на черной ткани. На один раз конечно, но какой крутяк! Все! Светка и Кэт упадут от зависти! Теперь главное, чтобы высохло правильно.

Она перематывает кассету на начало:

– Белый снег!!!

– Серый лед!!!

День тянется, как резина.

– Аля! – мама стучит в дверь, – телефон!

Она бежит по коридору в прихожую.

– Алле!

– Хай Элис!

– Хай!

– Ты офигеешь!

Свиридова. С ней Элис вместе ходит на плавание и часами болтает по телефону. Свиридова дура, любит «Депеш Мод». Элис любит ее позлить, говоря, что депешисты – гомики.

– Пока, Элис!

– Бай!

Она бежит по коридору обратно в свою комнату.

– Белый снег!!!

– Серый лед!!!

Она бредет на кухню и лезет в холодильник. Вставляет в видак затертую до дыр видеокассету с «Иглой» и, держа в одной руке стакан молока, а в другой печенье, в который уже раз смотрит, как Витя ходит по дну Аральского моря, влезает на ржавые корабли и смотрит вдаль. А потом, в тысячный раз Элис давится слезами, глядя на Цоя, в которого сунули нож. На то, как он уходит по заснеженной аллее под прекраснейшую музыку на свете – музыку группы «КИНО». И когда идут финальные титры, она улыбается своим мокрым лицом: как хорошо, что на самом деле Цой жив! И она идет сегодня на его концерт! Она вытирает лицо, ладошками стирая минутное киногоре с лица, и выглядывает в окно.

Солнце висит над горизонтом, касается своим нижним краем соседских крыш.

Она видит, как тени домов выползли на середину двора и поглотили песочницу и часть лавочек. Она смотрит на часы, и сердце ее радостно колотится – до концерта всего три часа!

Какое счастье что кинотеатр, в котором сегодня будет играть «КИНО», совсем по соседству, и какое счастье, что папа с дядей Леней в командировке – будь он дома, не отпустил бы даже в соседний двор после восьми вечера. Папы вообще никогда совсем не понимают четырнадцатилетних девочек.

Она бежит в душ и стоит, зажмурившись, под струей горячей воды. Тщательно вытирается полотенцем, внимательно рассматривая чуть разбухшую грудь: сиськи растут уже полгода, и это радует ее неимоверно.

Она сушит голову барахлящим феном, с еще большим остервенением начесывая свои волосы перед зеркалом. Чуть выдвигает нижнюю челюсть и смотрит пронзительно на себя:

– Ма, я на Цоя похожа?

– На бабушку ты свою похожа, дуреха!

«А лучше б на Цоя!» – думает она про себя.

Потом сидит, притихшая, вместе с мамой на кухне, аккуратно прожевывая макароны с сыром и послушно прихлебывая чай из кружки в горошек. Незаметно щупает кончиками пальцев белые буквы на своей груди: высохло как надо, и смотрится просто атас! Мама как бы невзначай уже в который раз спрашивает, с кем Алиса идет на концерт. Она подробно и спокойно рассказывает и о том, во сколько закончится концерт, с кем ей по пути обратно, и как она будет идти домой, когда останется одна – ни в коем случае не через дворы, по освещенным тротуарам. Она самая послушная дочь в мире – не хватало, чтобы мама в последний момент передумала. Элис вдруг понимает, что мама тоже волнуется – она первый раз отпускает дочь одну куда-то. Они допивают вместе чай, и Элис на дорожку забегает в туалет.

– Будь умницей, – говорит мама, закрывая за ней дверь.

Она выбегает в весенний вечер, хлопнув дверью подъезда, в новеньких белых кроссовках.

Светка и Кэт, в черных джинсах и обрезанных перчатках, ждут у метро. Их налакированные начесы не менее фееричны. Они ахнули при виде футболки.

Элис краснела гордо в вечернем сумраке.

И они пошли на концерт. Они стояли в очереди за билетами со взрослыми парнями, и те пили пиво и водку прямо из бутылок, курили анашу и матерились.

Элис и девчонки с восторгом смотрят по сторонам. Их вместе со всеми обыскали на входе милиционеры, и от этого их сердца застучали еще быстрее. А потом погас свет, и они завизжали, потому что на сцену в луч прожектора вышел Цой и запел «Мы ждем перемен!». Они визжали непрерывно первые три песни, и только потом поняли, что охрипли. Напрочь сорвали глотки, но подпевали вместе со всем залом каждое слово каждой песни. Они жгли вместе со всеми зажигалки на «Группе крови».

– Я хотел бы остаться с тобой,

Просто остаться с тобой,

Но высокая в небе звезда зовет меня в путь.

Элис смотрела на Цоя, и слезы непрерывно катились у нее из глаз: как все-таки хорошо, что он жив! Как это хорошо!

– Группа крови – на рукаве,

Мой порядковый номер – на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи!

А потом она случайно повернула голову – и увидела Сашу. Саша учился на год старше и ужасно нравился Элис. Но потом семья его куда-то переехала. Потому что Саша в школу уже давно не ходил.

Элис смотрела на него во все глаза: он стоял в беснующейся толпе и смотрел на сцену. Софиты мягко освещали его черты лица. И он был таким красивым. И тут концерт закончился, и включили свет. И она поняла, что потеряла Катьку и Светку. И что толпа тащит ее к выходу. Она попыталась сдвинуться и поняла, что это бесполезно – ее просто несло, как льдинку по горному ручью. Завертела головой, собираясь кричать их имена, и мельком, напоследок метнула осторожный взгляд через плечо на Сашу.

Он стоял на том же месте и смотрел на Элис.

У нее обмерло все внутри: он подмигнул ей? Ей не показалось???

И еще поняла: людской поток нес ее в Сашину сторону. Он стоял у колонны, и людская река обтекала его, как скалу. Три метра до него, два, метр. Он смотрит на нее? Или за нее? Она поняла, что выглядит глупо, пытаясь заглянуть себе за спину.

– Привет, – сказал он.

У нее остановилось сердце.

– Привет, – сказала она.

Он протянул руку и выхватил ее из толпы на свой крохотный островок у подножия толстой колонны, уходящей под купол зала.

Она не знала, о чем с ним говорить. Но спросила у него, как дела. Он спросил про то, почему она одна. Она соврала про то, что родители отпускают ее на концерты одну. Он предложил проводить ее домой. Ей очень хотелось, чтобы он проводил ее домой. И они пошли домой. Они шли через дворы и разговаривали о группе КИНО, и ей очень хотелось, чтобы, проводив ее, он попробовал бы ее поцеловать. Она никогда еще не целовалась с мальчиком, и ей казалось, что в такой волшебный вечер это и должно было случиться в первый раз. Она много знала о поцелуях в теории. Кэт расписала в красках и продемонстрировала прямо на ней двадцать видов разных поцелуев, которым ее научили двоюродные братья Светки.

В подъезде Саша целует ее за ушко, в шею. Это чуточку странно, но это первый поцелуй в ее жизни. Она прикрывает глаза: это очень приятно. До такой степени, что ей хочется смеяться. Она понимает, что это тот самый вид поцелуя, который Кэт называла засос. Элис улыбается. А потом он отстраняется. Отстраняется и смотрит на нее пронзительно. У нее обмирает внутри – кажется, он хочет сегодня большего, чем поцелуй. У нее от волнения кружится голова и подгибаются ноги: он так смотрит.

Она замечает красное в углу его рта. Он делает шаг назад. Она спрашивает его, куда это он. Он говорит – я найду тебя, когда будет нужно. Она хочет рассмеяться в ответ: звучит как в дешевом американском детективе: я найду тебя, когда будет нужно. И он уходит. Она думает, что это как-то странно. Но сегодня такой день, такой вечер, такая ночь! Она трогает шею и понимает: случилось самое худшее – Саша поставил ей засос! Черт! Кэт предупреждала, что такое может случиться! У нее все путается в голове от волнения и от какой-то неожиданной слабости во всем теле. Она поднимает воротник своей черной джинсовой куртки. Трогает лоб: у нее жар? Или лоб, наоборот, холоден как лед? Так и не поняв это, она, собравшись, открывает своим ключом входную дверь. Мама выглянула из спальни: все в порядке Аля? Да мам. Как все прошло? Отлично мам, просто супер. Ну, спокойной ночи, доча. Спокойной ночи, мам. Она рассматривает засос, запершись в ванной и включив оба крана журчать в раковину. Черт! Она кривит губы и чувствует, что у нее плывет немного перед глазами. Придется прятать его неделю, не меньше… а может и больше. Она не уверена. Это же ее первый засос. У нее дикая резь в животе. Такая, что сгибает пополам. Она безрезультатно сидит минут десять на унитазе. Она еле добредает до постели и падает в нее, еле заставив себя содрать с немеющего тела джинсы.

«КИНО». Эти буквы снятся ей горящими в ночи на крыше кинотеатра в темном ночном квартале. Снятся другие буквы, зажигающиеся на домах города, по которому она идет. Незнакомые буквы не похожи на любые другие буквы, которые она видела до этого. Это огненные руны, горящие холодным электрическим светом безликих трубок дневного света. Они возникают, сменяя друг друга и все ускоряясь. Она блюет рядом с кроватью. Ей ужасно плохо. Она думает, что она умирает. Боже, почему она не слушала маму! Она плохая! Боже, какая же она плохая! Зачем она с ним целовалась?! Ей же говорили! Ее же предупреждали! Она плохая девочка, и как все плохие девочки, заразилась сифилисом и триппером, и теперь она умрет! Она еще раз блюет какой-то темной жижей и падает в постель. Она не в силах оторвать голову от подушки, потому что голова весит тонну. Она падает в сон, как гиря. Продавливает кровать, пол, межэтажные перекрытия. Она проваливается в погреб сна и никак не может выйти из него. Бредет босая по утоптанной сырой земле, от которой стынут не только ступни, но и сердце. Она идет по коридорам, спускается по каким-то ступеням все ниже и ниже и никак не может понять – куда же еще ниже?!! Она бредет по улицам города, задирая голову и пытаясь высмотреть сияющие руны на его крышах, но понимает, что это не тот город, это другой город. Страшный, опасный город. И это вообще не город, это декорация. И что сейчас ее сожгут из огнеметов. Что сейчас огненный шторм сметет лично ее с лица земли вместе с этими картонными домами. Она видит на востоке зарево и бежит от него, лезет в подвал через узкую щель. Она почти голая, в футболке, трусах и носках. Она на ощупь находит какую-то мягкую распотрошенную перину, заползает в нее, постанывая, и лежит в бреду, зарывшись с головой. Ей плохо, потом очень плохо, потом становится так плохо, что она думает: «я умерла» и вообще перестает чувствовать свое тело. Она словно парит в тополином пуху. Словно несет ее по ветру как семечко. Она чувствует, что за стенами этого подвала, там – на поверхности – бушует пожар. Там выжигает все под чистую Страшный Враг. Прилетевший из-за самых далеких звезд. Она хочет проснуться, но никак не получается. И она покорно спит дальше. Ей снится, что она висит в пуху целый день. А потом она вдруг чувствует, что наверху все стихло, что враг ушел. Она чувствует, потому что проснулась? Или наоборот? Она выбирается из своего подмятого телом гнезда и смотрит на свою перину со стороны. Ей снится, что это стекловата, которой утепляют трубы отопления. Она понимает, что это – ну, конечно же, сон – только во сне можно спать в стекловате весь день. Реальная стекловата хуже крапивы. Уж она-то знает. Она выбирается из подвала в узкое оконце; кажется, сюда она так и попала. Она голая, совсем голая, но это же сон, и ей совсем не холодно. Она видит, что декорация хорошо отстроена: многие здания кажутся настоящими. В них даже видны редкие желтые прямоугольники, изображающие окна. Остальные настолько из рук вон плохо сделаны, что она видит спящих в них статистов. Она идет по городу и слышит, что кто-то идет навстречу. Кто-то странно пахнущий и громко кричащий. Их несколько – она чувствует это, они идут и кричат, она не понимает, что ей делать, и просто прячется в ближайшие кусты. Они выбегают из-за поворота как стая бешеных псов. Она слышит их неприятный язык, похожий на лай, от которого у нее судороги по всему телу. Они выхаркивают одинаковые слова, вереща одно и то же по кругу:

– Ха-Ха-Ха!!!

Они очень уродливы.

Они держатся за животы и вопят от боли с покрасневшими лицами:

– Ха-Ха-Ха!!! Ха-Ха-Ха!!!

Она с омерзением смотрит им вслед.

Они попискивают как крысы.

Она крадется дальше по этому уродливому городу, похожему на декорации.

Она вдруг останавливается. Она силится вспомнить свое имя. И никак не может этого сделать. И ей начинает сниться сон про то, как однажды она забыла имя мамы. Она перешла в этом сне в новую школу, и там, в начале года, заполняли классный журнал. И строгая бледная женщина в очках с черной оправой по очереди называла их фамилии, и они каждый вставали и должны были назвать место работы родителей и их полные имена. Она слушала чужие имена и фамилии и вдруг с ужасом поняла, что никак не может вспомнить имя своей матери. Она помнила, что у мамы с папой одно и то же отчество, потому что обоих ее дедушек зовут одинаково, и она поняла, что она опять во сне, где она голая идет по ночному парку аттракционов, и он чем-то похож на парк Горького, но только гораздо уродливее и страшнее. Эти покореженные гигантские дисковые пилы в лохмотьях крови и мяса, пилы дисковые, двуручные и циркулярные. Эти давилки и дробилки, эти вилы и косы – все они воняли кровью мясом и потом. Весь мир пах кровью, мясом и потом. Она видела уродов во тьме между деревьями. Они ходили, держась друг за друга, и воняли кровью и мясом. Ее вырвало прямо на грудь. Она поняла, что приближается Нечто, и почти сразу поняла, что это Комета. Комета, несущая с собой огонь и разрушение. Воспламенившаяся звезда, попавшая в магнитное поле этого сна и летающая вокруг него по кругу. Звезда, у которой тоже есть имя. Имя, вызывающее страх. Она увидела тонкую светлую полоску на дальнем краю неба, зреющее зарево пожара за далекими крышами. Она побежала по асфальту сна к своей мягкой рыжей перине и, как всегда это бывает во сне, добежала до нее очень быстро, и даже не устала. Пролезла к ней в узкую дыру, снова укуталась в нее, погружаясь в сон-зеркало. Она парила прямо на границе. Парила над этой серебристой поверхностью и понимала, что все в принципе как всегда, но чего-то не хватает. Поняла, что, кажется, в зеркале не хватает ее. Она когда-то слышала о девочке, которая вошла прямо в зеркало… она даже когда-то помнила ее имя? Имя. Имя. Имя. Где? Она проснулась следующей ночью и поняла что заболела. Боль в желудке. Такая, от которой недолго сойти с ума. Она заболела. Она просто сошла с ума. Она ничего не помнит. Она помнит только Сашу. Сашу. Сашу. Она хочет его найти. И она точно сошла с ума – она снова выходит в их псевдо-город, крадется по их ненастоящим улицам и вдруг понимает, что уроды больше не пугают ее. Они злят ее. Они ходят и пахнут мясом и кровью и потом. Она неслышимо переступает по асфальту босыми ногами. Она задирает на них и на их тарахтящие многоколесные коробки подбородок. Она нюхает воздух, пахнущий ими. Она не хочет попадаться им на глаза. Она крадется в глубоких черных тенях, где они ее не могут увидеть. Она вдруг замечает очередную декорацию с четырьмя буквами. Буквами, которые она никак не может прочесть. Но она чувствует его запах. Запах Саши. Еле уловимые, зыбкие – но она чувствует их, его флюиды. Он был здесь, и она была здесь вместе с ним. Здесь было много людей, но и они не смогли затоптать до конца его след. Она идет по этому еле уловимому следу силясь вспомнить, почему она шла здесь с ним. Она сворачивает в арку, проходит вдоль песочницы и идет к двери. Дверь. Очень знакомая дверь. Она пахнет им. И ей. Она тоже входила в эту дверь. Она крадется в сыром мраке, пахнущем животными и чем-то еще. Она чувствует это место всем телом. Все тело ее дрожит от непонятного озноба: здесь. Это было здесь. Она нюхает ночь вокруг и понимает, что ее следы ведут вглубь декораций, в одну из этих макетов-квартир. Она на пальцах ног взлетает к этой двери. Странной двери с неизвестной руной. Руна наложена твердой рукой того, кто не хочет, чтобы она туда входила. Она открывает эту дверь. Сама не понимает как – она хочет, чтобы эта дверь открылась – и дверь открывается. Она идет по своему запаху к комнате, и запах этот становится все сильнее. Она толкает очередную дверь и видит его. Он смотрит на нее со стены. Он говорит ей…

– Айя? – дрожащий писк в спину. Она оборачивается, зашипев – позади нее один из этих уродов. От него пахнет страхом. Страхом, Мясом и Кровью. Она чувствует сводящую ее с ума боль в животе. Боль во всем теле. Боль вокруг нее. Она бросается на урода и рвет его зубами, рвет, слыша его злобное верещание. Она кусает эту тварь раз за разом, пока та не перестает трепыхаться. Она видит кровь, бьющую фонтаном из надорванной вены. И она подставляет под него раскрытый рот. Всасывается в шею. Пьет эту кровь, чувствуя как боль в животе сворачивается в клубок. Как проходит совсем. Она встает и смотрит на Него. Он смотрит на нее со стены. Она шипит на Него, срывает Его со стены и рвет на части, пуская кровавые пузыри в углах рта. Он совсем не тот, кого она искала. Она быстро возвращается к следу Саши, идет по нему. Теряя и находя снова. Ей нужен Саша. Она чувствует его присутствие: в прошлом он уже был здесь, шел по этому асфальту. Она не сошла с ума. Она точно найдет его. Она знает куда идти. Она чувствует, как ее начинает направлять магнитный полюс Земли. Она бежит со всех ног, и тьма мчится ей навстречу. Она ищет его, блуждая среди декораций, среди декораций, имитирующих декорации декораций, и видит Ее.

И Она прекрасна. Она парит над всем этим миром, глядя в самое сердце его – этого мира. И в сердце каждого знающего об этом мире. И весь мир вращается вокруг Нее. Она – Мать-Комета, принесшая их в этот мир в своем чреве сквозь миллионы световых лет. Отдавшая свою жизнь ради них. Она протягивает руки, улыбаясь потаенной улыбкой, пытаясь обнять всех своих детенышей. Пытаясь обнять свою голую и босую дочь, пришедшую сюда из ночи. И голая, босая дочь становится на цыпочки, тянется изо всех сил к Ней. И откуда-то из этой ночи выходит Он. Саша. Она идет ему навстречу. И Он идет навстречу ей. Они тянут друг к другу руки. Они все обнимутся сейчас: Мать-Комета, и Саша, и она сама, наконец-то понявшая все. Она прижимается к нему всем телом. А он почему-то не держит крепко ее за плечи. Не гладит ее по спине. Она открывает глаза. Она не может понять, что случилось. Она смотрит на Него и понимает, что у него нет головы. Нет головы. Она смотрит на

– Алиса! – мерзкий кашель в спину. Эти мерзкие звуки их голосов. От них в ней закипает бешенство и острая боль внутри. Там, где когда-то был живот.

Она оборачивается.

Большая мерзкая тварь, вырвавшаяся из кошмаров, стоит с ненавистью, пуча свои паучьи глаза на нее.

– Алиса! – прогавкивает тварь своей мерзкой пастью. Она чувствует, как выпадает из ее рук Саша. Как он выскальзывает из ее объятий. Она уже все поняла. Она расцарапывает свое лицо. Она воет в небо. Она оборачивается к твари. Она тянет руки к уродливой голове. Она разорвет эту голову пополам и высосет этот тухлый мозг. Она убьетубьетубьет!!!

Она видит, как тварь протягивает свою мерзкую лапу, в которой зажата машинка для убийства начиненная смертью. Она отталкивается от земли и взлетает выше звезд. Она не боится смерти. Она смотрит, как пуля летит к ней со скоростью окурка, брошенного с восьмого этажа. И она летит навстречу пуле, зная что

Сначала вернулся слух.

Звон разбитого стекла.

Потом зрение.

Из-за ряда игровых автоматов с надписью «Морской Бой» выкатилось шипящее цилиндрическое тело. Кровник моргал, глядя на Шама, трясущего его за плечо, стучащего по шлему костяшками правой руки.

– Эй! Быстрее! Вставай!! – громким шепотом. – Быстро надо!!!

Дым стремительно заполнял помещение. Еще звон битого стекла. Крики.

– Эй! – голос откуда-то со стороны баллонов. – Шам?! Ты здесь?!

Кровник хотел сказать «заткнись», но Шам опередил его.

– Да! – крикнул он. – А кто это?

– БАХ!!!

Пуля попала в холодильник. Шам упал на пол.

– Ох ты епт!!! – воскликнул он. Кровник, уже лежащий на полу, смотрел в его сторону: Шам держался за голову.

Дымовая шашка. Это дымовая шашка. Она уже скрылась в клубах плотного белого дыма. Нитро закашляла. Слезы лились из ее больших голубых глаз:

– Гроб! – прорыдала она. – Припер с собой этот гроб для бедной Полкошки! Гад!..

Кровник увидел, как она, пригнувшись, потянулась и сдернула со стола чемодан. Схватилась за провод и подтащила за него к себе картонную коробку. Она выхватила из нее маленькое пушистое тельце и приложила к своим губам. Слезы катились по ее щекам сплошным потоком.

– Бедная!! Бедная Полкошки!!! – Нитро рыдала. – Прости!!! Прости меня!!!

– Заткнись!.. – прошипел Шам: он пытался помочь Кровнику встать.

– Эй! – тот же голос откуда-то с той же стороны. – Ты! Шизоид!.. Кровник! Ты здесь?!

Шам замер и посмотрел на него.

– Константин, который Кровник, ты здесь?? – это белобрысый. Они с Шамом узнали его голос одновременно.

– Я щаз полдороги все думал, откуда я тебя знаю!!! – кричит белобрысый. – Потом просто быж!!! в башке! епт!!! А фамилия как этого мудака? А фамилия его Кровник! Со вчерашнего дня какого-то мудака по фамилии Кровник ищут! Выходи сюда! Без всякой херни! Давай!..

Шам замахал Нитро обеими руками, и когда она, наконец, перевела взгляд на него, показал ей быстро несколько раз куда-то в сторону мотороллера, который уже было почти не различить в сизом мареве: ангар, несмотря на свои внушительные размеры, медленно но верно заполнялся дымом.

Зареванная Нитро, всхлипнув, кивнула, аккуратно уложила в черный чемоданчик пушистый серый комочек, а рядом с ним – коричневую палку, похожую на обезьянью сушеную лапку. Она вытерла слезы, выдернула все шнуры, захлопнула черный «дипломат» и вопросительно уставилась на Шама.

Шам, приложивший к лицу носовой платок, пытался помочь Кровнику стащить с головы «подшлемник». Кровника стошнило желтоватой жижей.

Шам скривился и дернул несколько раз за руку: пошли!

– Кровник! – крикнул белобрысый. – Ты где?! Ничего тебе не сделаю! Обещаю! За живого за тебя больше денег дают!

Кровник заскрипел зубами и зажмурился: дым начал выедать зрение.

– Бегом! – громким шепотом Шам. – За Нитро! Не отставай!

Кашляя, стараясь не высовываться над столешницами, они поковыляли на полусогнутых за Нитро.

– Эй! – голос им в спину. – Они убегают! Антон Леонидович!!! Я слышу!

– Где???

– Там!!! В ту сторону побежали!!!

Выстрел. Еще один.

Кровник сквозь темные круги перед глазами понял, что стреляют мимо. Пули чиркнули по стене, метрах в двадцати за спиной.

– Бегом… – просипел Кровник.

Они выпрямились и побежали, хрипя бронхами, лавируя между еле видимыми рядами игровых автоматов, проступающими в сумраке обесточенного ангара. Шам вдруг затормозил.

– Щаз!.. – он распахнул какой-то шкафчик, бряцнувший своей металлической дверцей.

– Щаз! – воскликнул он, и Кровник увидел, как Шам выхватил из шкафчика бутылку. Он быстро свернул свой носовой платок в толстую колбаску, выдернул зубами пробку и сунул платок в узкое горлышко.

– Пятьсот мегов инфы, на пяти жестких!!! Этим гондонам??? Хер там!!! – сказал Шам и поджог фитиль. Он размахнулся и со всей дури швырнул «коктейль Молотова» навесом в сторону голосов перекликающихся в дыму.

Звук битого стекла. Яркая вспышка где-то в сизом мареве. Человеческий вопль. Шам швыряет вдогонку еще одну бутылку. Хватает Кровника за руку:

– Давай!!!

– Шам!!! – кричит Нитро, – Ты на дорогу смотришь, придурок?!!

Они мчат на ста двадцати – стрелка спидометра ниже сотни еще ни разу не опустилась с того момента, как стартанули.

Их большой черный автомобиль заносит на повороте: чуть не влетели в стоящий у обочины грузовик.

– Это «Чайка», детка!!! Что ей будет??? – Шам, хохоча, крутит руль. – Это «Чайка»!!!

Кровник озирается по сторонам, смотрит на свои руки.

– Это «Чайка», детка!!!

Глаза Шама сияют в зеркале заднего вида.

Кровник берется за спинки передних сидений.

– Стой! – говорит он и не слышит себя. – Стой! Тормози!

Он чувствует, как Шам начинает давить на педаль газа. Как машина начинает проседать всем своим грузным телом вперед. Он видит глаза Нитро, повернувшейся к нему. Она передает зажженную папиросу своему брату. Дым вырывается из ее аккуратных ноздрей двумя тонкими струйками.

Дым. Дым кругом.

Что-то взорвалось сейчас там – позади. Что-то там – в этом сизом тумане.

Они бегут, слыша крики и выстрелы, слыша мечущееся по ангару эхо где-то далеко за спиной.

Переставляя ноги и чувствуя подступающую муть.

Ослабли колени и потемнело в глазах. Он понял, что падает, и в эту секунду сноп света в глаза – это Нитро, ждавшая их, распахнула дверь, ведущую на улицу.

И тут же – яркая вспышка и сильный звуковой удар в спину:

– БУМ!!!

Упругая взрывная волна толкнула их, заставив перелететь через высокий порог ангара.

Кровник споткнулся и больно стукнулся о землю.

– БУМ!!! – второй взрыв, намного громче. Дверь – железная дверь – хлопнула со всей дури о стену. Еще одна яркая вспышка в темном внутреннем пространстве. Они услышали, как застучали по корпусу ангара обломки, густой черный дым повалил из дыры в недавно выгнутой крыше.

– Все!!! Капец твоей бензоколонке, королева!!! – завопил Шам. – И им всем капец!!! Всему капец!!! Назад шляху немае!!!

Кровник попытался встать.

Шам подхватил его подмышки.

– Бегом! Бегом! – закричал Шам.

Она стояла прямо за поворотом, накрытая большим куском брезента. Шам рывком сорвал его, подняв облако пыли.

Большая, блестящая лакированными боками черная акула. «ГАЗ – 13». «Чайка». Автомобиль-Мечта с личным радиотелефоном, с гербом на наборном диске и выдвигающейся антенной.

Нитро открыла водительскую дверцу.

Шам схватил ее за джинсовую ткань на спине и выдернул из салона:

– За рулем великий Я! – просипел он и прыгнул за руль.

– Бииии!!! – Шам жмет на клаксон, спугивая мужика в «петухе» на голове, с мусорным ведром и утренней сигаретой. Они мчатся между гаражными кооперативами где-то в районе Измайлово.

До этого момента Кровник ни разу не сидел в «Чайке». Ни разу не ездил в ней. Рядом стоял тыщу раз. Но.

Шам крутит баранку и сует в рот новую пластинку жвачки. Он делает это с периодичностью примерно раз в минуту. Остервенело изжеванную мятную жвачку он выплевывает в узкую полоску над приопущенным стеклом. И тут же вылущивает из блестящей фольги следующую. Нитро слюнявит папиросу. Гильза, намокая, крутится меж ее тонких розовых губ.

– Мы не успели тебя запустить, – говорит Шам, сияя глазами и фольгой в зеркало заднего вида. Кровнику хочется зажмуриться.

– Да, – говорит Нитро. Она тоже жует жвачку. – Только мы стали пускать газ, как появились эти гондоны.

– Как… – Кровник трет лицо руками. – Как не успели? Я полетел головой вперед в облака, и все было так, словно перематывалось от конца к началу, я вылетел в…

– Ха-ха! – ехидно Шам откуда-то со своего переднего сидения. – Вот таблеточки и начали действовать!

– Да ты же блин Эннио! – восклицает Нитро. – Ты просто тупо Эннио де Кончини, мля! Режиссер «Спрута», где Микеле Плачидо!

– Че? – скривился Кровник: вдруг заныло в затылке.

– Через плечо! – Нитро смотрит в упор. Она почти кричит ему в лицо: – Ты просто наглухо пробитый кекс! Кончинючий! Игрушку мою как пизданул об пол! Волк в одну сторону, заяц в другую! И орешь как дурко.

– Дурко? – Кровник лупал глазами, озираясь.

– Так наша соседка по даче говорила! – кричит Шам. – Тетя Гала. Она была из села Городище, Ворошиловградской области.

– Да! – Зло сказала Нитро. – Где я себе теперь такую игрушку возьму?! Их больше не делают!

Он заводился тем же самым ключом, этот большой черный лимузин. Тем же самым, что отпирал чемоданчик с исцарапанной крышкой – Кнопку.

Кровник качал головой:

– Вы что, и кильку в томате тоже им открываете?

– Ха-ха-ха! Нет! – Шам брызгал слюной Кровнику в лицо. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел на заднее сидение:

– Нет! Только тачку и гараж! Папа, когда ему «Чайку» выдали, спецом еще два запасных замка в той же засекреченной мастерской…

Они вылетели на узкую улицу из переулка в тот момент, когда на ней погасли фонари.

Серое осеннее утро. Они увидели людей, зябнущих на остановке.

Шам потянулся к бардачку.

Горсть разноцветных таблеток в прозрачном пакетике.

Шам вытряхнул несколько на ладонь, кинул себе одну в рот. Еще одну проглотила Нитро.

– Держи! – протягивает она ему желтый кругляк.

– Что это? – Кровник смотрит на Шама.

– Это – сейчас невероятно в кассу, Константин! – сказал Шам. – Ты почувствуешь кратковременный прилив сил и улучшение настроения. Это орех Колы пополам с Кокой в глазури. Моряк один знакомый из плавания притащил.

– Не считается наркотиком. – зловеще сказала Нитро и поднесла желтый кругляш к самому его носу:

– Закрой глаза – открой рот, – сказала она.

Кровник сделал, как она сказала. Нитро положила желтую таблетку ему на язык.

Он открыл глаза.

Таблетка, царапнув горло, ушла по пищеводу вниз.

Они мчат по пустым московским улицам. Серое октябрьское утро. Радио лупит по барабанным перепонкам, выкрученное на полную громкость:

– Эх, любовь-калинушка!!! Кровь заря вишневая!!! Как гитара старая!!! И как песня новая!..

Нитро крутит ручку настройки. И уже через секунду они орут, втроем подпевая человеку из радиоприемника:

– Я буду долго гнать велосипед!!! В глухих лугах, его остановлю!!! Я лишь хочу!!! Чтобы взяла букет!!! Та девушка…

Слова песни с бешеной скоростью пролетают в голове, стукаясь и рикошетя о внутреннюю поверхность черепа. Это щекотно.

Они входят в поворот на скорости девяносто пять. Даже сквозь поднятые стекла и грохот музыки слышно как визжат покрышки.

– Е!!! Е!!! Е!!! – кричит Шам.

– Е!!! Е!!! Е!!! – кричит Нитро.

– Что-что-что???

Кровник держался за голову. На лице его читалось все что угодно. Губы Шама разъехались в стороны. Он улыбался.

– Вот тебя дубасит пилюлька! – прокричал он. – Память отшибло?! Ты же сразу побежал к телефону.

– Я?! И что?

– И стал звонить в какую-то телемастерскую!

– Нарву цветов!!! И подарю букет!!! – надрывалась Нитро.

– А потом че было???

– Не знаю! Эти болваны стали в нас из стробоскопа пулять! Я смеяться начал, а ты вдруг упал опять. Тут я испугаться сильнее не успел! Потому что они стали дымовые шашки еще больше кидать и орать, чтоб ты выходил! Я тебя за руку схватил и говорю – вставай! побежали!

Шам смотрел на него, улыбаясь во весь рот.

– Ты глаза открыл, – сказал Шам. – И мы побежали.

– Нарву цветов!!! И подарю букет!!! Той девушке!!! Которую!!! Люблю!!! Нарву…

– Ой! – Нитро испуганно вскрикнула, – Шам!

Ее брат обернулся и крепче схватился за руль.

– Тараним!!! – закричал Шам, – да???

Прямо по курсу, перекрывая все полосы движения, стояли три желто-синих автомобиля с мигалками. Кровник видел требовательно вздернутую полосатую палку.

Кровник видел бронежилеты и автоматы.

– Тормози аккуратно, – сказал он и прикрикнул, – тормози, я сказал, аккуратно!!!

– Зря… – разочарованно дернул щекой Шам, – ну ладно…

Он начал притормаживать, выкручивая руль к обочине. Нитро выключила радио.

Большой черный автомобиль послушно остановился.

Менты с непонятным выражением смотрели из-за машин какое-то время. Потом двое двинулись в их сторону.

– Так, – сказал Шам и нацепил на нос солнцезащитные очки, – всем молчать, говорить буду я.

Он нажал на кнопку, и водительское стекло плавно поехало вниз.

Менты подошли к машине.

Мент номер один двинулся вдоль левого борта, придерживая локтем автомат. Мент номер два поднял руку к фуражке:

– Лейтенант Ветров, – сказал он. – Ваши документы…

– Лейтенант, – расслабленно сказал Шам, – ты что, номеров не видишь?

– Я все отлично вижу, – сказал мент. – Могу я посмотреть на ваши документы?

– Лейтенант, – с нажимом произнес Шам, – ты…

Мент номер один подошел к менту номер два и что-то прошептал на ухо.

Они посмотрели друг на друга и, наклонившись, заглянули в приоткрытое водительское окно.

– А этот, – спросил мент номер два, – этот почему в скафандре?

Шам и Нитро повернулись к Кровнику и тоже уставились на него.

Твою мать. Он все еще в скафандре.

Нитро всхлипнула.

– Потому что это, – зычно сказал Шам, – дважды Герой Советского Союза, летчик-космонавт СССР, Герой России, капитан Александр Сергеевич Иванченков!

Нитро пискнула.

– Сегодня ночью, – свирепо глянув на нее, продолжил Шам, – он совершил незапланированную посадку в районе космодрома Плесецк, самолетом доставлен на запасной правительственный аэродром, и сейчас едет на личную встречу с президентом…

Голос Шама стал торжественным:

– …России, Борисом Николаевичем Ельциным!

Менты озадаченно посмотрели друг на друга, на своих коллег, стоящих за машинами метрах в десяти от них, и снова уставились в салон.

– А что у вас с лицом, товарищ капитан? – спросил один из них вежливо. – Авария?

Кровник смотрел на него исподлобья.

– Неполадки… – сказал он и не спеша нарисовал в воздухе перед собой нечто похожее на восьмерку. Больше ничего в голову не приходило.

– Лейтенант! – сказал Шам строго. – Сегодня ночью товарищ Иванченков на высоте пятнадцать тысяч метров проявил чудеса героизма, с риском для жизни спасая себя и вверенное ему оборудование. Президент ждет Героя России у себя…

Шам словно нехотя снял трубку радиотелефона.

– Мне позвонить Виктору Федоровичу? – спросил он и уточнил: – Виктору Федоровичу Ерину, я имею ввиду…

Менты посмотрели на трубку в его руке, еще раз друг на друга.

– Проезжайте, – сказал один из них, и они оба отдали честь. – Счастливого пути, товарищ капитан!

Кровник приложил руку к белому шлему с красными буквами «СССР».

«Чайка» тронулась.

– А кто этот Виктор Федорович? – спросила Нитро.

– Министр МВД, – ответил Шам.

– Ну правда! – воскликнула она, оборачиваясь к пассажиру, сидящему на заднем сидении, – ну…

Нитро замолчала.

Смотрела, открыв рот.

– Шам… – сказала она вполголоса и потрясла брата за плечо, – он плачет…

Кровник не видел ни Нитро, ни Шама, ни салон «Чайки». Слезы катились из его глаз без остановки.

– Божь… – он заикался, давясь слезами, – …я… ко…

– Что он там бормочет?

– …ров… ка… – рыдал Кровник, – …по… лети на неб… ко…

– Это отходняк такой после папиных газиков, – сказал невидимый Шам. – На жуткую депрессуху пробивает, все самому себе припомнишь, все говно, которое накопилось, вылезет… как гной из чирья…

– Не было, – сказал Кровник, давясь слезами. – Не было там вашего папы… там была Алиса. Моя дочь…

Кровник зарыдал в голос. Слезы брызнули из его глаз. Крупная капля попала в Нитро. Та заморгала часто-часто.

Машина остановилась.

– Как? – Шам снял темные очки. – Как дочь? А папа?

– Там была моя дочь… – Кровник вытер слезы, но они тут же покатились у него из глаз снова. – В том самом переулке, где тетка на стене… с ракетами… Простите…

– Не парься, – сказал Шам. – Это у всех такая реакция. Я после этой смеси так же сопли распускаю, вспоминая, как меня кинула любовь всей моей…

– Тетка на стене? – спросил вдруг Шам, оборвав себя, и сморщив лоб. – В каком переулке?

– В Безымянном, – сказала Нитро. – Там мозаика на стене, женщина… и ракеты всякие, планеты, – Нитро почесала нос, – спутники там разные…

– Поехали, – сказал, судорожно вздохнув, Кровник. – Поехали уже.

Шам, нахмурившись, снялся с ручника, тронулся, аккуратно выруливая в крайний левый. На дороге по-прежнему никого не было.

– Твоя дочь… – глаза Шама в зеркале заднего вида. – Она умерла?

Кровник смотрел на свои руки.

– Да, – сказал Кровник. – Ей было четырнадцать.

– Какой ужас, – Нитро обернулась. – Что случилось?

Кровник смотрел на свои руки.

– Я ее убил, – сказал он.

Нитро отвернулась.

– Я из командировки вернулся… жена на полу, кровь кругом… в комнате дочери эти… блевотина и эта… типа слизи… все вверх дном… короче, сразу было понятно, что…

– Бегал всю ночь, искал… не знаю, что в тот переулок свернуть заставило. Она там стояла с нелюдем этим, а он смотрел на меня, прижимал ее к себе и улыбался… я выстрелил и попал ему в голову, снес башку ему на хер… а Алиса…

– Я выстрелил, – сказал Кровник. – И попал.

– А сейчас снова… стою в том самом переулке, с пистолетом в руке, а он еще горячий… и она напротив, с дыркой в голове… встретил ее по ту сторону снов.

Слезы снова покатились из его глаз.

По ту сторону снов.

– Так ты меня убил? – спрашивает она. – Да? Так это было?

– Алиса? – Кровник в ужасе смотрит на пистолет в своей руке и снова на нее. – Алиса?

Он смотрит на свою дочь. Дочь, на которую он направил оружие. Он хочет опустить эту заряженную под завязку машинку для убийства, но не может. Огромная мозаика, на которой изображена большая женщина, соседний дом, да и весь Безымянный переулок, медленно растворяются в нигде. Исчезают пистолет и невидимая сила, удерживающая его руку.

Только она осталась. Его дочь. Алиса.

– Я не Алиса, – говорит она.

Она смотрит на него. Сквозь него. В него. Она шевелит губами:

– Я тот, кто не мог явиться перед неким юношей в другом обличье, нежели в обличье его отца. Я тот, кто не мог явиться и перед тобой иначе.

– Кто ты?

– У меня немного имен. Они ничего не значат, и вряд ли ты слышал хотя бы одно из них. Это не мистификация. Это просто информация. Я не пытаюсь ввести тебя в заблуждение.

Алиса показала ему раскрытые ладошки:

– Видишь? Я ничего не прячу.

Они смотрели друг на друга.

– Я мог бы врать тебе о том, что я твоя дочь и заставить тебя сделать все, что угодно мне. Но я хочу, чтобы ты сам принял решение помочь мне. И я даже подожду твоего решения, несмотря на то, что у нас очень мало времени.

– Ты же с вокзала сразу домой, да? Увидел Марину на полу, увидел эту кровь. Ты почти сразу все понял, да? Ты же побежал искать свою недочь. Ты же знал, что ищешь нелюдь, да?

– Она же не понимала, что с ней происходит. В школах с ними никто не проводил внеклассные занятия на тему…

– Ты бегал по этому городу всю ночь. Ом! Теперь они объявили войну лично тебе, да? Ты нашел ее в том переулке, да? В центре… Как ты ее нашел в таком большом городе? А? Никогда не задумывался, как так вышло? Почему ты прибежал именно туда? У тебя была внутренняя уверенность, что ты найдешь ее именно там, верно? Тебя притянуло туда как магнитом, да?

Алиса погладила себя по голове:

– В ней была твоя кровь, – сказала Алиса. – Она и была твоя плоть и кровь. Кровь к крови. Это была твоя дочь, а ты просто выстрелил в голову парня, с которым она стояла в обнимку, так?

– А потом ты выстрелил в голову ей, потому что она захотела откусить от тебя кусок, да? Будешь плакать?

Кровник молчал, закрыв лицо руками.

– Ты никогда не думал, что ты просто сбрендивший папашка, который боялся, что его дочь лишат невинности со дня на день? Ты никогда не думал, что все, что ты натворил, – из-за твоего больного воображения, а?

Кровник молчал.

– Извини, – сказала Алиса. – В общем, ты был уверен, что увидишь здесь мою дочь, – сказала она. – А встретил свою.

Кровник смотрел на Алису. На того, кто принял ее облик:

– Эта девочка из… из Лампы – твоя дочь???

– Да. Я позвал тебя сюда поговорить о ней.

– Кто ты?

– До Кнопки, была еще одна Кнопка. На нее очень надеялись. Профессор Иванов говорил, что я как Гагарин. Я был первым, кого отправили сюда.

– А мне сказали, что первый – я… – сказал Кровник.

– Соврали.

Кровник кивнул. Сказал, подумав:

– Значит, я убийца?

– Ага.

– А ты?

– О!.. Я тоже. Я тоже убивал. И убивал бы себе и дальше, без зазрения совести. Но я здесь. Ты тоже вполне можешь оказаться здесь. Ты, наверное, думаешь, что у нас очень много времени. Это не так. У нас очень мало времени. Если ты останешься здесь на полмгновения больше чем нужно, – ты останешься здесь навсегда.

– Так я пошел? – спросил Кровник и осмотрелся. – Куда идти?

– Твоя дочь на кого была похожа? – спросила Алиса. – На тебя или на жену?

Кровник смотрел на девочку, стоящую перед ним.

– На бабушку, – сказал он. – На мою маму.

– А моя – на меня. У нее есть одна замечательная папина черта – она может находиться на Солнце. Поэтому моя дочь интересует всех. До меня был всего один такой же. Такая же… Потом я. Теперь моя дочь.

– Ты нелюдь?

– Скорее да, чем нет. Но и наоборот тоже будет верно. Я был на задании. И украл кое-что. Кое-кого…. Все думали, что это вещь. А это оказался человек. Женщина. В общем, она укусила меня. И в тот момент я был даже не против. Долго рассказывать. Такое было время. Люди иногда делают странные вещи по собственному желанию. Особенно если влюблены.

– Ты был влюблен в нелюдь???

– Я не знал, что она нелюдь. Она укусила меня в… в наш первый раз. Я был ее первым мужчиной.

Кровник молча смотрел на Алису.

– Как бы все это ни звучало, – сказала она, – сейчас это все совсем, вообще, ни капли не важно.

– А что важно?

– Я здесь. Ты тоже. Это. Это важно. На мое появление здесь наложено сильное и при этом случайное заклятие. Профессор Иванов, усаживая меня в кресло и подключая Кнопку, очень удачно пошутил. Про то, что хотел бы одним хотя бы одним глазком взглянуть на это место, или хотя бы послушать. Буквально через несколько секунд он лишился глаза и уха. Сильный электрический разряд. Дуга. Такая история.

– Куда они думали, тебя отправляют? – спросил Кровник.

– Нелюди не видят снов. Это выяснилось во время опытов над ними. Их же вывели целую колонию. Сначала сделали одного. Случайно получилось. Из городского морга неожиданно поступил давно ожидаемый подходящий труп. Электромонтер. Час назад ударило высоковольтным током. Двадцать минут назад подавал признаки жизни. Пять минут назад констатировали смерть. Ему вшили сердце свиньи, которую кормили мхом, растущим в одном удаленном месте Тунгуски. Он не ожил. Это была уже четырнадцатая попытка, окончившаяся неудачей. Профессор с лаборантами стали пить спирт по поводу его профессорского дня рождения. А тут кто-то стал из холодильника в морге царапаться. Его держали в отдельной камере, за бронированной дверью с тройным пуленепробиваемым узким стеклом. С ним пытались разговаривать. Он вращал глазами и молчал. Ему дали еду. Он не обращал на нее внимания, а только смотрел своими пустыми гляделками на людей, склонив голову к плечу. Потом он заговорил. Он все рассказал о том, что чувствует. Вернее, что ничего не чувствует. Ничего из того, что чувствовал. Сказал, что вообще не чувствует себя человеком. Что он не из людей. Он из Нелюдей. Потом попросил сырого мяса. Сказал что-то про питательные вещества. Потом он попросил сделать ему еще одного Нелюдя. И ему сделали еще одного. Женщину. Потом попробовали размножать их. И – о чудо – женщина забеременела. Потом их стало двадцать. Их держали отдельно друг от друга, в бетонных боксах, под круглосуточным наблюдением. С каждым из них профессор ежедневно беседовал. Военные уже несколько раз навещали лабораторию: адмирала вместе с несколькими офицерами штаба флота интересовало, могут ли пригодиться способности нелюдей для глубоководных работ в северных морях. Профессор очень гордился интересом к своей работе. Однажды один из них – тот самый Первый – молчал весь день. Профессор Иванов спросил его о причинах молчания. Тот сообщил о том, что ему приснился странный сон. Иванов, как бы между прочим, попросил рассказать ему этот сон. Его ассистент за стеной незаметно включил фонограф, чтобы записать этот разговор. До этого все подопытные неоднократно говорили, что снов они не видят. Зато, как выяснилось совершенно случайно, видят кое-что другое. Они испытывали нечто похожее на раздвоение личности. Сами они его описывали как отражение. Это отражение в тот момент, когда их тела погружаются в сон, отправляется в некое место, где встречается с другими отражениями других нелюдей. С неохотой остальные подопытные признались, что испытывают похожие ощущения. Потом все тот же самый разговорчивый из них рассказал, что даже бодрствуя, они чувствуют свое отражение в зазеркалье, словно они соединены прочной нитью, словно поддерживают постоянную радиосвязь. Как только это выяснилось – стали делать Кнопку. Считалось, что она сможет переместить человека в мир их снов. В их зазеркалье.

– И она ведь и в правду смогла, – сказал Кровник.

– Ты что, видишь здесь кого-нибудь? – спросила Алиса. Кровник смотрел на странно знакомую и незнакомую до мурашек на теле девочку. Голос был ее. Но интонации:

– Этот самый откровенный из подопытных смог войти в доверие Иванова и получил разрешение сначала заказывать книги из институтской библиотеки, а потом и посещать ее по ночам под присмотром трех вооруженных охранников. По ночам – потому что у подопытных обнаружилась странная аллергическая реакция на солнечный свет. Учитывая то, что каждый из них умер, а потом воскрес из мертвых, подобная аллергия казалась пустяком. Он отвинтил им всем головы голыми руками, как только его выпустили из бокса, забрал ключи и выпустил остальных. Они перебили всю охрану и сбежали. Все. И с тех пор их стало значительно больше, ты не находишь? Иванов был уверен, что Кнопка поможет поймать их. И понять их.

– Помогла? – спросил Кровник.

– Эта Кнопка вовсе не такая безупречная машина, какой ее себе представляют люди, знающие о ней, – сказала Алиса. – Вся беда в том, что это просто машина. Машина, требующая точной настройки. Она не настроена. Ее некому настроить. Все, кто мог ее настроить, мертвы. Она как древнее стенобитное орудие, как какая-нибудь катапульта. Чтобы ее настроить, нужно пулять из нее людьми и подстраивать угол до тех пор, пока не попадешь в нужное место. Добровольцы быстро закончились. Именно поэтому ты стоишь сейчас здесь. На пороге. На пороге, за который ступил когда-то я. Я показываю тебе то, каков он на самом деле, порог. Я хочу, чтобы ты знал, что здесь ничего нет. Ибо мне показали совсем другое, совсем иное, мне показали такое, от чего я не смог отказаться: все было сделано для того, чтобы я переступил этот порог. И я переступил его. По своей воле, улыбаясь и протягивая руки к.

– К чему?

– Тебе эта информация никак не поможет. Я не могу вернуться обратно. Вот что главное во всем, что я тебе поведал. Человек, как бы он ни любил аквариумных рыбок, как бы он ни восторгался их красотой, умом и понятливостью, – никогда не сможет жить с ними под водой. С той стороны стекла. Никогда не станет одним из них. Даже если пересадит себе жабры.

– Я ничего не понимаю, – сказал Кровник.

– Я хотел бы помочь моей дочери, но не могу, – сказала Алиса. – Я застрял здесь, меж двух миров. Между стенок аквариума. В пустом сне-городе, в городе-призраке. Такими они хотели бы видеть нынешние города. Они хотят, чтобы днем, пока они спят в своих гнездах – было тихо. Чтобы все города на поверхности планеты Земля были пусты и безжизненны. Чтобы никто не бегал, не смеялся, не гудел клаксонами и не вбивал сваи в землю. Они хотят, чтобы им никто не мешал. Я здесь уже очень давно. В этой их утопии. В этой их мечте. А они здесь, неподалеку. Я их чувствую за мутным стеклом. И они чувствуют меня. Мое тело, лежащее в Курчатовском институте, успело состариться – а я все еще здесь. Ведь обещали, что все займет минут пятнадцать. Обманули. Когда Иванов и его команда поняли, что им не вернуть меня обратно – они взяли образцы всего чего могли: образцы волос, ногти, кровь, слюну… Они взяли даже мою семенную жидкость, оплодотворили яйцеклетку и тут же пересадили недавно укушенной. И наблюдали ее всю беременность. Не знаю, каким набором генов обладала ее мамаша, но от меня у нее способность находиться на солнце. Моя дочь родилась тридцать три года назад. Моей дочери тридцать три. А выглядит в три раза моложе. Вот это у нее явно от той случайно укушенной. А может все дело в доноре яйцеклетки. Я тут не причем. Хотя я тешу себя, что как раз моего ДНК в той цепочке и не хватало. Она может ходить под Солнцем, как и я. Я хочу, чтобы ты помог этой девочке. Моей дочери. Она не должна достаться нелюдям.

– Как ее зовут?

– Называй ее как хочешь. Ей все равно, я тебя уверяю. Для нее это совсем не важно. Как и для меня.

– А что важно?

– Важно то, что она НЕ хочет быть с ними. Она хочет быть с вами. Она хочет быть с людьми.

– Это хорошо… – сказал Кровник, – да?

– Это глупо. Но только это и спасет вас. То, что она будет с вами. С людьми. То, что она будет на вашей стороне. Но не здесь и не сейчас. Где-то там – за тысячу лет от нас.

– Хорошо, – повторил Кровник.

– Хорошего мало, – покачала головой Алиса. – Сейчас она не с вами. А это значит, что может будет она на какой-то там стороне, и может как раз не на вашей или вообще ни на чьей. Сегодня станет понятно. А надо чтоб на вашей. И чем больше ты тянешь время, тем больше вероятность того, что… Ты знаешь, где ее искать?

Кровник помрачнел:

– Я не знаю, где она.

– Я, – сказала Алиса, – я знаю, где она.

– Где?

– Она не должна достаться нелюдям? – спросила Алиса.

– Не должна.

– Через три часа один человек привезет мою дочь на станцию «Героев Черноземья», это между станциями «Волга-Волга» и «Муравьевы Горы». Он обменяет ее на возможность быть самым главным на этой части суши.

– «Муравьевы Горы»? – спросил Кровник. – «Волга-Волга»?

– Не перебивай, – сказала Алиса. – Тебе нужна «Героев Черноземья». Там – их встреча. Он будет один, этот человек. Но со стороны нелюдей будут Братья Бароны.

– Они что, существуют на самом деле?

– Ты о них знаешь?

– Слышал.

– Когда-то они были настоящими цыганскими баронами из древнего цыганского рода. С тех пор многое изменилось. Сегодня они придут за моей дочерью.

– Этот… который человек… это Паршков?

– Да.

– Я могу убить его.

– Обмани. Убей. Сделай все. Но прежде чем ты убьешь его, тебе придется убить еще кое-кого.

– Я готов.

– Меня.

Кровник смотрел на девочку, стоящую перед ним. На ее лоб, разрез глаз, форму носа.

– Мне, – сказал он, – мне…

– Я не Алиса.

– Мне трудно в это не верить. Я смотрю на Алису и… Где моя дочь? Я ведь слышал ее там, в рудниках под городом. Она разговаривала со мной, она пела… или… это тоже был ты?

– Нет, – сказала Алиса, – это был не я.

– Я могу ее увидеть?

– То, что ты видел и слышал тогда… Это все, что осталось от нее, от твоей дочери, от Алисы… Она спасла тебя. Выплела вокруг тебя паутину своего сна. Сказку из прошлого, историю из старого поцарапанного диафильма о солдате, которому выковали смелость и отправили на бой с чудищами… Ты так и не понял… она отдала себя всю для того, чтобы спасти тебя. Всю себя вложила в эту последнюю вспышку, разрядилась как аккумулятор, вспыхнула – лишь бы ты поверил в эту небыль. Она… стала сказкой, чтобы ты поверил в себя. Прокрутилась кадр за кадром перед твоим внутренним взором… Она заманила вас – и тебя и лунарей – в пещеру своего последнего сна. Они-то ослепли от ярости… они-то кинулись за тобой, на запах твоей крови. А ты поверил. Ты смог биться с ними… смог победить их и выбраться живым. Потому что иначе ты бы просто свихнулся. Свихнулся от того, что было в реальности. А потом ты совсем забыл о сказке… А лунари – те настоящие Лунари, а не плюшевые бекбулатки, которых ты видел сквозь розовые очки – эти ядовитые злобные твари, которые уродливее ядерной войны – они учуяли ее там, в бесконечных коридорах сна. Они поймали ее и связали ее по рукам и ногам там. Приковали, к плоскому камню у Безымянного озера… в той пещере, в той сказке… И она была этой сказкой, пока в нее верили. Но беда в том, что единственный из живых, кто верил в эту сказку был ты… Она там. До сих пор там. С пожирателями снов. Они пожирают не приснившиеся сны. Выгрызают дыры в пространстве. Они говорят, что видят край, за которым сны заканчиваются. А это значит, что скоро исчезнут и те, кому эти сны должны присниться. Нелюди пожирают территорию снов. Движутся с той – дальней стороны, дальнего, невидимого пока края. Грызут свою сторону сросшихся бубликов бесконечности. Они сдвигают баланс в свою сторону. Мир снов – мир мощной энергии. Человек, находящийся во сне, никогда не понимает что он во сне. Он отдает свою энергию по-настоящему. Только мертвый может попасть в ту пещеру снова. Но мертвый ты ей не поможешь. И если здесь застрянешь, тоже не поможешь.

– Что… что мне делать? – спросил Кровник.

Кровник увидел руку, высунувшуюся прямо из пустоты. Коричневую обезьянью лапу, схватившую за волосы девочку, стоящую перед ним.

– Нет!! – закричала Алиса. – Ты! Что ты делаешь??

Он услышал разъяренное урчание.

– НЕЕТ!!! – завизжала она и завертелась как волчок: маленький, невесть откуда взявшийся серый котенок вцепился в ее ногу всеми четырьмя лапами.

– НЕЕЕТ!!!

Ее нога прорывается под острыми когтями, открывая черные дыры.

– НЕЛЬЗЯ!!! – ее волосы лохмотьями летят во все стороны из-под коричневых пальцев.

– СТРЕЛЯЙ!!! ПАПА!!! НЕ ОТДАВАЙ МЕНЯ!!! СТРЕЛЯЙ!!!

– «Муравьевы горы»? – Шам смотрел на него.

– «Волга-Волга»? – Нитро тоже смотрела на него. – И ты знаешь, как туда попасть?

– Нет, – сказал Кровник. – Но мне сказали, что вы знаете…

– Ой, я не могу! – воскликнула Нитро и уставилась на Шама. – Ты понял?

– Тетя-Пак-Ман-Супер-Соник? Опупеть! – Шам покачал головой. – Эта толстая дура???

– Она не дура! – Шлепнула его по башке Нитро. – Она…

– Заткнитесь оба! – сказал Кровник и схватил Нитро за руку. – Теперь ты: какая толстая дура?

– Ох, блин, – покачала головой Нитро. – Это долго рассказывать.

– Рассказывай в три раза быстрее, – сказал Кровник.

– Это тот, кто знает, как пройти на станцию «Героев Черноземья».

Жанка. Жанна. Жанночка.

– Ее вообще-то на самом деле зовут Зухра, но…

– А еще она слониха!

– Пошел ты!!!

– Она живет себе и требует называть ее Жанна. Хотя на самом деле ее зовут Зухра. Зухра Бекбулатовна Закирова.

– Бекбулатовна? Бекбулат отца звали? Имя знакомое…

– Хрен его знает чем? Папа у нее в министерстве работает, а когда-то был шахтером. Его вроде в честь прадеда назвали. Тот тоже шахтером был. У папы в роду все шахтеры.

– А у нашего, между прочим, рыбаки! Только наш папа захотел стать физиком и…

– Заткнись, Нитро! Этого прадеда то ли завалило в шахте, то ли он пропал без вести – Жанка уже не помнит сама. Это еще до революции было. Жанка помнит, папа говорил, что прадед был батыром, то есть амбал с кулаками, как моя голова… здоровый, короче, тип был…

– Вот поэтому, придурок, она не толстая. У нее кость широкая. Порода у нее такая, понял? Крупная!

– Крупная слониха! Он был самым лучшим рудокопом в Сибири, этот ее прапрадед. Чуял, говорят, железо в земле. Расковыривал, вцеплялся в него зубами и добывал все до грамма. Шел за жилой, точно как бы она не петляла. Все уральские горы, говорят, изгрыз как пряники. Потом в Сибирь поехал… Богатым по тем временам был среди рудокопов. А еще любил в кулачных боях биться… Женился на телке из родного аула, она от него залетела, а потом сгинул где-то в шурфе под завалом. Пропал. А у его сына особое чутье это открылось – руду железную в земле чуять. И у сына его сына. У всех мужиков в его роду такая особенность. Короче, папа ее тоже руду чует. Здоровый такой башкир. Такой вот как ты лосяра. И при всем при этом, прикинь, папа ее – друг министра. Работает в министерстве замом друга своего. Добыча полезных ископаемых и все такое. Сначала почетный шахтер Татарстана. Потом директор шахты. Теперь замминистра. Он еще типа изобретатель и рационализатор какой-то. Какое-то там паразитное охлаждение буровой установки придумал. Дипломов дома – в полстены. Из заграницы не вылезает. Всякие конгрессы, выставки… Жанка всегда в фирме: «левайсы», «адидас»…

– У нее был брат. Младший брат. Братишка – Бекбулат. Мальчишка такой хороший был – просто не налюбуешься.

– Бекбулат? Стоп. А отца как зовут?

– Это вобщем-то это я дальше хотел рассказать, ну ладно: у нее всех мужиков в роду называют Бекбулатами.

– И братишка был шахтером?

– Не! Братишка был первый не шахтер в их роду. Братишка был гением! За это папка Бекбулат прощал ему даже то, что он не шахтер. Пацан думал на бейсике и разговаривал на фортране. Не знаю, как еще сказать. Гений и все. Папан как-то привез ему из штатов первый «Гейм-бой» в Москве. Блин, как же ему все завидовали! Особенно я со своим программируемым калькулятором…

– Гебой?

– Шам, я задолбалась ему объяснять, что такое «Гейм-Бой»!

– Забей, Нитро! Короче, это игра такая электронная. Со сменными картриджами. Вооот… Потом папаня припер ему «коммодор». Это компьютер такой… что пацан вытворял! Какие писал проги! Я тебе говорю – это был Гений! Он как-то через телефонную линию заблокировал все турникеты на станции метро «Комсомольская», прикинь?! Красавец!!! Одна странная фигня непонятная с ним творилась – никак не мог он на своем «Гейм-бое» пройти до конца «Пак-Ман». Причем тот – самый первый. Клина ловил – дальше третьего уровня пройти никак не мог. Картридж не вынимал из приставки. Зухра говорит, два ящика батареек за месяц извел. Целыми днями гонял в него. Мечтал его пройти до конца.

– И прикинь – он умирает. Родной брат – роднее не придумаешь. Просто лег спать и не проснулся. А ей было пятнадцать тогда. Бедная Жанночка! Как она плакала! Мы с ними соседями были по даче. И тогда она не была толстой, разве не помнишь, придурок?

– Да. Когда-то она была клевой телочкой. Это да. А сейчас Зухра – слон!

– Это у нее от горя, болван! Она вообще не могла есть, и только помню, говорила всем, что у нее жар. Пила все время холодную воду из-под крана. Однажды она несколько часов простояла в ледяном душе и сильно заболела. Лечили лекарствами из Англии. Потом мама посоветовалась с каким-то доктором из Ленинграда, и ее начали пичкать гормональными препаратами. Вот тогда-то Жанночку и разнесло…

– Я не понял: она Зухра или Жанна?

– Это дальше.

– На дорогу смотри, осел!

– Сама ты ослица!

– Заткнитесь оба! А к ней мы сейчас едем, потому что у нее есть этот, как его… ну?!

– Картридж!

– Да. У нее есть этот картридж с картой, как пройти до «Героев Черноземья», я тебя правильно понял?

– Точняк!

– А на хера вы мне все это рассказываете? Приедем, заберем этот мля карт… ридж и поедем дальше.

– Ха-ха! Слышишь Шам, дядя собрался забрать у Жанночки картридж!

– Неее… не получится. Ты странный, а она страннее тебя раза в три. Ее нельзя заставить. У нее ваще башки нет. Зато у нее есть дилдо!

– Чего у нее есть?

– Член резиновый на батарейках! Нитро ей завидует!

– Конечно завидую, придурок!..

Она долго лежала в клинике при каком-то медицинском институте.

Папа сделал все что мог: лечащим врачом Зухры был известный профессор. Больница была очень крутая. У каждого пациента отдельная палата с большим японским телевизором и новеньким видеомагнитофоном. Зухра пять раз пересмотрела все серии «Назад в будущее» и пятьдесят два раза концерт Билли Айдола.

Когда вечером, ровно в восемь пятнадцать пожилой профессор в накинутом на серый костюм белом халате входил в двери ее палаты – она делала звук громче. Профессор доставал из чемоданчика шприц и у нее твердели соски. Он мазал ей ваткой место укола и под офигительно прекрасную музыку аккуратно делал ей ежевечернюю инъекцию. Болючий укол. Она закрывала глаза, закусывала нижнюю губу и еле сдерживала стон: Зухра представляла, что это сам белокурый Идол Билли всаживает ей в задницу метровую стальную иглу. Каждый раз она кончала.

Его музыка. А главное – он сам – снились ей после этих уколов. Сны были такими, что после них не хотелось просыпаться. Ей очень нравились эти уколы и Билли Айдол. Они отвлекали ее от мыслей о брате.

Иногда Зухра подолгу смотрела в окно. В ясную погоду она могла увидеть шпиль сталинской высотки на Котельнической набережной. Там, на двадцать втором этаже блестели на закате красным окна ее квартиры. Потом она шла ужинать. Ужин привозила на маленьком блестящем столике с колесиками приятная женщина в белом халате. Ее звали Светлана Алексеевна. Она всегда улыбалась. Однажды Светлана Алексеевна по секрету поведала, что этажом ниже проходит сейчас обследование Пугачева. Зухра сделала вид, что удивилась.

Как-то вечером, примерно через месяц после того, как ее выписали из больницы, Зухра, разбирая вещи в комнате брата, нашла толстую тетрадку в клеенчатой обложке. В тетрадке она увидела буквы и цифры, выписанные неровным детским подчерком Бекбулатки. Он исчеркал шестьдесят страниц. Он никак не мог постичь простой алгоритм примитивной аркады. Она взяла с тумбочки «Геймбой» брата с торчащим из него картриджем «Pac-Man» и включила его.

Маленький желтый шарик с глазами перемещался по примитивному лабиринту и пожирал белые точки. Точек было много. Зухра тупо смотрела в экран, ни о чем не думая и нажимая клавиши «вверх», «вниз», «вправо», «влево». Когда она подняла голову и посмотрела в окно – уже светало.

Как только проснулась – руки ее сами потянулись к игре.

Она рассказывала потом, что так много и долго играла в «Pac-Man», что стерла пальцы до мозолей о прорезиненные кнопки «Геймбоя». Она пила кофе, курила и играла в «Pac-Man». Папа несколько раз выгонял ее из туалета – садилась на толчок и подвисала там часа на три с «Геймбоем».

Она рассказывала потом, что однажды не ела двое суток. И не спала тоже. И когда поняла это – решила, что не хочет спать и есть. Она хочет играть. Она не спала еще трое суток. Сначала онемели ноги. Потом она перестала их чувствовать, и решила не вставать с кровати. Очень скоро она перестала чувствовать руки. И только смотрела за тем, как на маленьком прямоугольном экранчике появлялся новый уровень. Перед очередным рассветом онемение охватило все ее тело. Она почувствовала всю себя – онемевшую. Почувствовала, какая она большая. Какая она круглая. Какой у нее замечательный здоровый аппетит. Как она хочет есть. И всегда хотела. И она ест. Ест все, что попадается ей на пути. Но все, что попадается ей на пути – это безвкусные белые шарики. Она хочет остановиться, но не может. Она ест и ест. И становится все больше и больше.

А потом в одном из этих коридоров она встретила Красное Существо. И стала смеяться над ним. Над его головой, похожей на гриб. А Существо стало смеяться над ней, тыча в нее маленькими красными щупальцами. И она поняла, что она сама – круглое желтое существо, состоящее изо рта и глаз. Что ни рук, ни ног, ни даже маленьких щупалец у нее нет. Она большой, щелкающий челюстями ненасытный колобок. И она сама расхохоталась. От этого открытия. От всего подряд ей хотелось хохотать. И они подружились. Красное Существо сообщило ей свое имя: Ойкакэ. Что оно – Красный Призрак. Она хотела сказать ему свое имя, но не смогла вспомнить ни буквы. И от этого ей стало еще веселее. Они попрощались, и она отправилась дальше. Ойкакэ обещал ей вдогонку встречу с тремя своими братьями: Розовым Призраком, Голубым и Оранжевым. И она помчалась дальше.

Все быстрее и быстрее поедала она белые шарики, а они все не заканчивались.

Когда она очнулась, то увидела рядом с собой встревоженных родителей и врачей «скорой». С трудом понимала она то, что ей говорят. Она не ела и почти не спала три недели. С ней даже беседовал знакомый психиатр. От него она узнала: родители решили, что она страдает от того, что неожиданно потолстела. Поэтому уморила себя голодом в попытках похудеть.

Долго еще в ее ушах звучало эхо лопающихся во рту белых точек. Мама с тех пор как ни старалась казаться счастливой, всегда выглядела чуть испуганной. И никакая папина улыбка не могла скрыть то, что в его глазах больше нет маленьких звездочек.

Ночью Зухра поняла, что осмыслила, наконец, что именно написано в тетрадке ее брата. Она поняла, что ее брата давно не интересовал этот дурацкий «Pac-Man». Словно пелена спала с глаз: она видит всю картину, сложенную из многоуровневых необъятных уравнений. И для этого ей даже не надо идти в его комнату и открывать тетрадку. Вся эта бестелесная векторная схема выписана в пространстве вокруг нее невесомыми светящимися линиями, похожими на невидимую леску. Она взяла в руки «Геймбой». Даже не думая, несколько раз коснулась клавиш, выводя устройство из состояния маскировки. Из состояния глупой игровой приставки в режим боевой консоли. Она увидела, наконец, как все цифры, буквы и значения заняли свои места в системе координат.

Она нажала «play». И через несколько часов отбросила от себя консоль, хлопая глазами. Она подошла к зеркалу и долго щупала свое лицо, бормоча что-то себе под нос. Потом подошла и снова взяла «Геймбой» в руки. Хмурясь, потыкала кнопки. Выдернула картридж с игрой из слота и хорошенько подула на тонкие волоски коннекта. Осторожно сунула игру на место. Заменила батарейки. Экран моргнул и выдал инфу о том, что не видит сменного устройства для хранения данных. Она поискала в шкафах и тумбочке, порылась в кладовке – больше картриджей не было. Посидела на кровати, глядя в стену. Легла спать.

Утром Зухра позвонила Олегу Морозову. Одноклассник. Он жил семнадцатью этажами ниже. У него тоже был «Геймбой».

– Привет! – сказал Олег, открыв дверь, и улыбнулся. Он сделал шаг назад: – заходи!..

– Привет, – сказала Зухра, и с порога: – У тебя есть картридж с «Pac-Man»?

– Нет, – сказал Олег.

– Но, – Зухра нахмурилась, – это же ты говорил, что у тебя есть «Pac-Man»?

– Нет, – он продолжал улыбаться. Зухра тоже растянула губы в улыбку.

– Ну как «нет»? Ты же говорил, что у тебя есть «Pac-Man».

– «Pac-Man»? Нет, – сказал Олег. – Это я, наоборот, у вас всегда просил его, «Super Sonic», переделанный под «Геймбой», предлагал, а Бекбулатка все равно не хотел меняться. Никому не давал его.

– Че ты лыбишься? – спросила Зухра.

– Потому что ты его сейчас за спиной держишь, – сказал Олег.

Зухра, помедлив, вытащила из-за спины руку и посмотрела на картридж: пластмасса нагрелась в кулаке. Олег тоже смотрел на эту хреновину размером со спичечный коробок.

– Меняемся? – спросила она. – На «Super Sonic»?

Олег протянул руку, и Зухра вложила картридж в его ладонь. Олег достал из нагрудного кармана очки, нацепил их на нос и поднес к самому стеклу: «Pac-Man» разевал свою гигантскую пасть на цветной наклейке.

– Меняемся, – сказал Олег. – Только «Super Sonic» нет. Я брал его у Стаса. Есть «Super Mario», берешь?

– Да, – кивнула Зухра.

– Стой здесь, – почти приказал он и пошел куда-то в свою полутемную необъятную десятикомнатную квартиру. В свою комнату. Зухра знала, где она расположена. Семнадцатью этажами выше была точно такая же квартира. Ее квартира. Она сбросила тапочки и на цыпочках подлетела к повороту в кухню. Она увидела, как Олег свернул, не доходя арки, ведущей в столовую, и нырнул в дверной проем слева по курсу. Она, задыхаясь от волнения, прокралась по коридору и заглянула в замочную скважину. Она видела тумбочку под телевизором. Олег открыл дверцу и, покопавшись, выудил из нее небольшую темно-зеленую коробку из-под обуви. Переложил картридж из кармана в коробку. А из коробки взял другой – ярко-голубой. Он обернулся вдруг к двери и встал. Зухра быстрее ветра вернулась в прихожую и только успела сунуть ноги в пушистые тапки, как из-за угла выскочил Олег. Зухра сидела на низенькой полке с обувью, глядя на свои ногти.

– Вот. Это не мой, – сказал Олег, протягивая ей не голубой – оранжевый картридж и внимательно всматриваясь в ее лицо. – На один день. Завтра в семь вечера надо вернуть.

– Ладно, – кивнула Зухра.

– Я в шесть зайду. Ехать аж на «Маяковскую».

– Ладно, – повторила Зухра.

Олег прикрыл за ней дверь. Пока она ждала лифт, чувствовала, как он смотрит ей в спину через дверной глазок.

Картридж жег ей руки. Усатый гном в кепке ухмылялся ей с наклейки. Дома она закрылась в своей комнате, задернула шторы и нетерпеливо сунула его в «Геймбой».

Консоль жадно причмокнула, мигнув квадратным глазом. «Приветствую тебя» прочла она на экране. Зухра почувствовала слабую вибрацию в своих ладонях. Она сама задрожала, чувствуя как

Утром она с трудом разомкнула глаза. Посмотрела на часы: одиннадцать. Лежала, прислушиваясь. Тишина. Папа уже давно уехал на работу, мама тоже явно ушла. Она повернула голову и долго рассматривала консоль, лежащую на соседней подушке. Потом побрела на кухню. Вернулась в комнату с большой кружкой воды, пила ее, тяжело сопя носом и глядя на оранжевый картридж, торчащий из консоли.

Это была дурная, засранная какими-то белыми шумами тайваньская копия одноуровневой медитации, позволяющей постичь первую ступень – «Пневмо». Всего таких медитаций было тринадцать. Зухра отныне знала это. Даже не задумываясь, откуда. Знала, что десятая ступень называлась «Тэтри». Она таилась в картриджах с «Super Sonic». А крайняя – тринадцатая – называлась просто «Бум». Ее клепали на заводах в Малайзии. После нее башка болела неделю. И никто ничего не помнил.

В пять часов вечера зазвонил телефон. У Закировых был самый навороченный – электронный, с музыкой вместо звонка. Она знала, кто это. Смотрела на телефон, зажав картридж с «Марио» в кулаке. В полседьмого Олег стал звонить в дверь. Она сидела в прихожей, слыша его, переминающегося с ноги на ногу на площадке.

– Зулька, дура! – сказал он вдруг громко. – Отдай картридж!

Она вжала голову в плечи.

– Зухра! Блин! Это не смешно! Блин, у меня стрела сменялой… мне нужно отдать его стопудово – иначе, блин, у меня…

Он постучал.

– Зулька, отдай, – проканючил он, чуть не плача.

Она не пошевелилась.

Без пятнадцати семь он, издав сдавленный писк, пнул со всей силы железную дверь. Пошел к лифту, матерясь вполголоса. Зухра услышала, как он зашел в кабину, как лязгнув, закрылись за ним металлические створки, и как загудел механизм, опуская стремительно Олега с двадцать второго этажа на первый. Зухра пулей вылетела из дверей своей квартиры и, прыгая через пять ступенек, понеслась вниз. Ветер свистел в ее ушах. Сетчатая шахта проносилась слева.

Она бежала за ним до самого метро. Огибая освещенные фонарями пятаки и прячась за машинами. Видела, как он быстрым шагом спустился под землю. Двинулась за ним в потоке людей, идущих из-под земли на поверхность. Проскочила через турникет за какой-то теткой, побежала в сторону прибывающего поезда, слыша возмущенный свисток вслед.

Влетела в двери рядом с машинистом. Зыркая по сторонам пробралась сквозь толпу в противоположный конец вагона, к стеклянной двери. Рассматривала людей, едущих в соседнем вагоне. На первой же остановке перебежала еще дальше, – ближе к центру состава – на бегу заглядывая в окна и лавируя между пассажирами.

Она увидела его на пересадке. Узнала по рюкзаку. Двинулась, стараясь держаться метрах в десяти за его спиной.

На Маяковской, уже на выходе, она вдруг потеряла его из виду. Побежала, расталкивая людей. Нагнала его на пешеходном переходе. Побежала со всех ног на мигающий красный.

Олег стоял у памятника и что-то горячо доказывал худому бледному человеку в кожаной куртке. Человек кривил свои тонкие губы и крутил в руках небольшой пухлый футляр. Он был явно недоволен. Зухра наблюдала за ними из-за группы японских туристов, фотографирующихся на фоне каменного поэта. Человек в кожаной куртке прервал словоизлияния Олега нетерпеливым жестом и сунул свой футляр в большую спортивную сумку, висящую на плече. На лице Олега отразилось отчаянье. Он торопливо стащил рюкзак, выхватил из него знакомую темно-зеленую обувную коробку. Человек отрицательно покачал головой. Олег схватил его за руку. Тот сердито дернул плечом и толкнул Олега в грудь. Он бросил что-то злое и быстро пошел в сторону Садового. Зухра увидела слезы в глазах своего одноклассника. Через мгновение она уже бежала за человеком в кожаной куртке. Он быстро шел, переставляя свои тонкие как палки ноги в модных кроссовках. Зухра шла за ним шаг в шаг так близко, что могла прочесть слово «Converse» на борту спортивной сумки, которую он придерживал локтем. Она раздумывала, что ей делать дальше, как вдруг он свернул в сторону проезжей части и, пропустив пролетевшую «Волгу», быстро побежал через двойную сплошную к автобусной остановке на противоположной стороне дороги. Зухра даже не успела дернуться за ним. Она только почувствовала, как екнуло ее сердце за секунду до того, как из-за подъезжающего желтого автобуса вылетела быстрая серая тень.

Удар. Худой человек в кожаной куртке, подлетел в воздух, и Зухра увидела его зашнурованные белыми шнурками кроссовки, подлетевшие еще выше.

Это был мотоцикл. Большой черный мотоцикл с торчащими во все стороны зеркалами, хромированными дугами и обширным лобовым стеклом. Его понесло юзом, с визгом железа об асфальт и искрами. Мотоциклист кувырком катился в другую сторону. Зухра стояла, выпучив глаза и открыв рот. Она слышала крики. Видела машины, неуместно поздно истерически скрипящие тормозами. Она повернула голову и посмотрела на кромку асфальтного покрытия в нескольких метрах от нее. Там – у самого бордюра – лежала большая спортивная сумка с надписью «Converse». Словно в замедленной съемке она подошла к ней и взялась за ремень.

Она бежала так, словно за ней гонится вся милиция страны.

Сумку она выкинула в ближайшей подворотне.

Ее интересовал только футляр.

Она заперлась в своей комнате. Покрутила его в руках: небольшой, но пухлый футляр, черная кожа, закрывается на длинную «молнию». Расстегнула его рывком, словно вспорола рыбу, извлекла плотно обмотанный скотчем полиэтиленовый пакет. Она вскрыла его, нетерпеливо ощущая пальцами знакомую форму. В пакете лежали три черных одинаковых картриджа. Не подписанные, без наклеек и даже без информации made in.

С первого в «Геймбой» подгрузилась голубая заставка с розовыми слонами, и Зухра с замиранием сердца поняла, что это «Я веду своего розового слона вверх» – двенадцатая ступень. Там были священный огонь в ущелье, двенадцать рикш и мудрая слониха И.

На втором без всяких заставок и предупреждений разноцветные сисястые телки остервенело совали во все свои отверстия огромные разноцветные члены. Члены были похожи на ракеты. Телки вопили как полоумные. Потоки спермы извергались без остановки. Зухра, скривившись, выдернула картридж из слота и бросила его под диван. Покрутила в руках третий.

Этот повел себя странно. Зухра с удивлением наблюдала, как он самостоятельно перезапустил «Геймбой» и, выставив на обозрение черный экран, притаился в ожидании пароля. Зухра пару раз ткнула в клавиши, и уже собиралась выдернуть картридж, как вдруг экран еще раз мигнул, и она увидела белые буквы, проявившиеся на черном.

«Привет, Жанна».

«Привет» – ответила она.

«Поиграем»?

«Play».

Она увидела стайку нарисованных облачков и, нажав клавишу «вперед», полетела к маленькому розовому домику, стоящему на облачке. В этом домике жила Жанна. Она сладко спала на своей кровати, положив под голову маленькие розовые ладошки. А проснувшись, весело порхала по своему домику, примеряя наряды и все время напевая песенки. И все у нее было как всамделишное, только очень маленькое: и платья, развешанные по шкафчикам, и крохотный абажур на лампе, и ярко-красные шторы на маленьких окошках. Все было в домике у Жанны: и малюсенькая кофеварка, и пианино, и даже зубная щетка толщиной с иголку. Игра была интересная. Зухра разбудила Жанну, умыла ей личико, почистила зубки. Потом помогла ей накраситься и расчесаться. Усадила ее за пианино, и они стали петь. Жанна знала миллион песенок и постоянно придумывала новые мелодии, сочиняя их на ходу: веселые, хрупкие, легкие – такие, как она сама. Можно было, переставляя слова в строчках, помогать ей сочинять эти ее песенки. Потом Зухра позвонила Жанне на маленький розовый телефончик, и когда Жанна сняла маленькую розовую трубку, измененным кукольным голосом пригласила ее на концерт. Жанна обрадовалась и смешно забегала по своему домику, взволнованно собираясь. Зухра, хихикая помогла ей умыться и заново накраситься: густо присыпала пудрой все лицо, навела ей густые тени и ярко накрасила рот. Она сняла с окон красные занавески и в секунду смастерила Жанне шикарное платье. Хрюкая от смеха, нацепила ей на голову абажур вместо шляпки. Жанна, довольная собой, села в маленькое желтое такси и отправилась на концерт.

Зухра выключила питание и вздохнула, улыбаясь – прикольная игрушка. Она отложила консоль и подпрыгнула: в дверь постучали.

– Да, – сказала Жанна недовольно.

– Доча, там Олег Морозов пришел… говорит, картридж твой принес и свой забрать хочет.

– Сейчас, – сказала Зухра после паузы. Она взяла со стола голубого «Super Mario». Подумав, добавила к нему картридж из-под дивана. Пошла к двери.

Олег Морозов стоял в прихожей. Он был красный и злой.

– Дура! – прошипел он. – Отдавай быстро! На тебе твой дебильный «Pac-Man»! Он нерабочий! Ты знаешь, как меня подставила! Ты знаешь, что…

– Да ладно, не ори. Вчера еще работал… – Зухра протягивала на ладони оба картриджа. – Вот твой «Пневмо» и бонус.

Олег хлопнул пару раз глазами.

– Ты… – вполголоса, – «Пневмо»? А откуда ты…

Зухра ухмыльнулась. Олег замолчал.

– Ладно, – сказал он и скрупулезно осмотрел «Super Mario», потом черного безымянного незнакомца. – Что за бонус?

– Тебе понравится, – еще раз ухмыльнулась она. Олег, странно посмотрев на нее, попрощался и ушел. Закрыв за ним двери и потянувшись потушить свет в прихожей, она мельком увидела свое лицо в трюмо. Теперь понятно, чего это он так. Такая ухмылка напугала бы в другой раз ее саму. Но не в этот.

Олег перезвонил через час.

– Где ты это взяла? – спросил он.

– Места знать надо, – ответила она и улыбнулась, представив себе, чем он занимался весь этот час: стер, наверное, свое скудное хозяйство до мозолей.

– Блин… – сказал Олег. – Это «Немецко-французский разговорник», это…

– Круто? – спросила Зухра.

– Очень! – горячо прошептал в трубку Олег. – А это…

– Чего?

Олег засопел в трубку. Потом прогудел вполголоса:

– Ну… есть еще?

Зухра сдерживалась, чтоб не рассмеяться.

– Что, уже наигрался?

– Да, то есть, нет… – даже не видя, его она почувствовала, как он покраснел. – На такие крутые штуки у менял можно вообще все что угодно выторговать! Просто если у тебя есть еще что-то подоб…

Она пообещала ему «Розового слона» на неделю и «Немецко-французский» навсегда.

Он пообещал в воскресенье взять ее на стрелку сменялой.

Потом мама позвала ужинать. Зухра лениво ковыряла вилкой макароны с сыром и пялилась в маленький переносной телевизор, стоящий на холодильнике. По телику шла «Песня года».

– Умх… – сказала она с набитым ртом, – она в соседней палате со мной лежала в больнице.

На экране Пугачева в безразмерном платье ходила по сцене в клубах дыма и пела о старинных часах. Зухра вымыла за собой тарелку, и уже на выходе из кухни услышала, как мама воскликнула:

– Ох! Ну и чучело!

Зухра обернулась и увидела, что на сцену вышла хрупкая девчонка в красном платье. Безвкусно намазанное косметикой лицо ее казалось лицом сумасшедшей: белая пудра, свекольные щеки, густые черные тени. Ее шляпка с бахромой была похожа на абажур настольной лампы. Ярко-красное платье ее, висящее как мешок, волочилось по полу. Мурашки пробежали по спине Зухры: в блестяшках, которыми был расшит подол, Зухра узнала те металлические штуки, которыми штора крепится к карнизу.

– Для вас поет Жанна Агузарова! – объявил розовый ведущий, радостно улыбаясь.

Вцепившись в микрофон, девчонка тоненьким голоском запела пронзительную песню о Луне. Зухра содрогнулась

Это был «Невод». Страшная хрень, которая обычно скрывалась под безобидными игрушками. Безобидная для большинства. Говорят, неизвестно кто этот «Невод» создал. И какую цель его создатель преследовал. «Невод» забрасывали в мир, в людское бескрайнее море, и он ходил по рукам от одного игрока к другому. Собирая отпечатки на своей пластмассовой поверхности, царапины гвоздями, надписи фломастерами и наклейки из жвачек. Пока не натыкался на нечто особенное. На кого-то, обладающего чем-то особенным. Умеющего рисовать. Создавать гениальные формулы. Играть в шахматы. «Невод» зацеплялся за эту Сущность. Присасывался к ней и считывал с человека все. Высасывал из него все его мысли и мечты. Сны и желания. И делал бэкап – сохранялку. Потом этот картридж отправлялся дальше, и если находил еще одного – и его считывал. Попадал человек в «Невод» – и не мог уже выбраться никогда; тот, в чьих руках картридж – тот рулит теперь его жизнью. Может заставить сделать что угодно даже помимо собственной воли. А даже гипнозом человека нельзя заставить делать что-то, что ему не свойственно. А самые умные – говорят, что «Невод» придумал Кашпировский. Он первый понял, как всех настроить на нужную ему волну. Он использовал телевидение. Мудрейший человек. Под видом лечения от энуреза запрограммировал всю страну. От васи петрова из Владивостока, до Горбачева, который совершенно на ровном месте вдруг вырубил все виноградники в стране и ввел «сухой закон». А потом и вообще нахер развалил страну.

Ну а Зухра говорит, что теперь душа Жанны у нее в руках. Все, что она захочет – Жанна сделает. Она кукла вуду у нее в руках. А Зухра – хозяйка ее. Она играет в куклы.

Кровник хлопнул Шама по плечу:

– На дорогу смотри, водитель…

Шам обернулся к лобовому стеклу и выругался – метрах в трехстах впереди по курсу, маячил еще один милицейский пост. Только желто-синего было еще больше.

– Мы уже почти приехали, – сказала Нитро. – Сворачивай вот сюда, во дворы.

Они свернули на узкую аллейку, обсаженную тополями, ведущую в узкую щель между домами.

Шам чертыхнулся и нажал на тормоз: прямо на въезде во двор, поперек дороги лежал на боку микроавтобус. Судя по всему, несколько часов назад он выгорел дотла.

– Дальше пешком! – сказал Кровник. И схватил Нитро за руку. Глянул на розовые пластиковые часы на её тонком запястье:

– И очень в темпе!

Стал выбираться с заднего сидения:

– Помоги!

Нитро, выпорхнувшая из машины, помогла ему. Они общими усилиями стащили скафандр и запихнули его обратно на заднее сидение. Усадили его на широкий кожаный диван. Пустой скафандр с пустым шлемом. С помутневшим, словно перегоревшая лампочка, полукруглым стеклом. Без него на улице было заметно прохладнее.

– Вода есть? – спросил Кровник, с трудом отводя от него взгляд, рыская взглядом по салону. – Пить хочу всю дорогу, не могу…

– Fuck! С этим я ступил конкретно, чувак! – Шам облизывал сухие губы. Он запер машину. – Воды мы не взяли! Меня самого сушняк долбит!

– Смотри! – воскликнула Нитро. – Ларек!

Они действительно увидели ларек. Прямоугольный ящик, сваренный из листового железа, у дальнего от них выхода со двора. До него нужно было бежать наискосок вдоль шести подъездов и детской площадки.

– Блин! – сказал Кровник. – Только бы был открыт! Я тоже пить хочу, умираю просто!

– Стоп! – сказала Нитро. – Открой багажник!

– Да, – кивнул Шам. – Точняк.

Он открыл багажник. Нитро достала из него черный чемодан с двумя глубокими царапинами на борту. Протянула его Кровнику:

– Держи гроб, – сказала она и добавила: – убийца. Не вздумай выбрасывать. Это твой. Навсегда. Будешь носить его до самой смерти. До второго пришествия. До…

Нитро молчала, выпучив глаза на него.

– До чего? – спросил Кровник.

– До того, пока мертвые не воскреснут!

Кровник взялся за ручку и потянул носом.

Он уже чувствовал его в своей жизни. Ощущал неоднократно. И никогда этот запах не вызывал у него положительных эмоций.

Этот запах, который шел сейчас из чемоданчика.

Кровник взялся за рукоятку.

– Все? – спросил он.

– Все!

– Теперь, – сказал он, – бегом марш!

И они побежали. Перепрыгнули через низкий забор палисадника, пронеслись мимо качелей, кривой горки и турника.

– Блин, вот штука, твой орех! – сказал Кровник.

– Yes!!! – крикнул Шам, подпрыгнув на ходу. – Только отходняк у него такой, что лучше об этом сейчас не думать!

Ларек был открыт.

– Вода есть? – Кровник, заглядывал в узкое окошко: внутри сидела сонная продавщица с потекшей под правым глазом тушью. Она смотрела маленький черно-белый телевизор.

– Газированная, без газа? – спросила она.

В маленьком черно-белом экране маленький черно-белый танк поворачивал башню к маленькому черно-белому парламенту России.

– Все равно! – сказал заглядывающий в окошко и оттесняющий Кровника Шам. – Три полторашки!

– Из холодильника или нет?

– Да, – сказал Шам.

– БУМ!!! – донесся откуда-то из-за домов упругий звуковой удар.

– Ох ты… – сказала тетка и полезла в холодильник.

Кровник увидел, как маленький черно-белый танк выстрелил. Маленький черно-белый снаряд попал в Черно-Белый Дом. Он услышал испуганные вопли американского корреспондента за кадром.

Шам насторожено смотрел в небо:

– Что это?

– БУМ!!! – и сразу же еще один, – БУМММ!!!

– Это российские танки стреляют по Российскому парламенту, – сказал Кровник. – В прямом эфире… а картинка запаздывает.

Шам и Кровник смотрели в экран, согнувшись буквой Г. Они, увидели, как выходной телесигнал от Си-Эн-Эновской ПТС долетел до спутника и вернулся обратно. Увидели два черно-белых выстрела.

– Мне это снится? – спросил Шам.

– А мне? – спросил Кровник.

Нитро протянула деньги, стала принимать бутылки из окошка. Сунула одну подмышку, потом другую, ткнула Шама лбом в плечо:

– Хватит втыкать! Бери!

Они отошли от ларька и стали жадно пить, запрокинув головы и дергая шеями.

– БУМММ!!! – громче, чем все предыдущие.

– Здесь уже реально недалеко, – Нитро махнула рукой влево. – Минут пять бегом.

– Ты уверена? – Кровник мотнул головой вправо. – Мне кажется, нам туда.

– Уверена, – кивнула Нитро.

Кровник взял ее за кисть. Почувствовал, какая гладкая у нее кожа.

– Подари! – сказал он вдруг. Он смотрел на ее запястье.

– Чего? – она глупо улыбаясь. – Ну ты вообще без крыши… часы?

– Да.

Она, все так же улыбаясь, покачала головой. Расстегнула розовый пластиковый ремешок и протянула часы Кровнику.

– Ну все, – сказал Кровник, пряча часы в карман. – Бегом марш!

И они побежали.

– Это не высотка на Котельнической набережной, – сказал Кровник.

Они стояли, запыхавшись, перед старой девятиэтажкой. Вокруг торчали такие же девятиэтажки.

– Ну да, – кивнул Шам.

– Жанночка уже давно живет отдельно от родителей, – Нитро потянула дверь подъезда на себя.

Они протопали мимо раскуроченных почтовых ящиков.

В лифте кто-то настойчиво годами ссал и блевал. Во всяком случае, в кабине воняло именно этим – ссаниной и блевотиной. Кровника это устраивало. Так он не чувствовал запах из чемоданчика.

Он стоял, привалившись к стенке, и смотрел прямо перед собой. Раздвижные дверцы густо покрыты наклейками из жвачек. Спортивные автомобили, Ван Дамм, какие-то мультипликационные утята.

– Она пока молчит и в очках – вроде ниче соска, – сказал вдруг Шам и посмотрел на Кровника.

Лифт, дернувшись, замер.

– Но как снимет очки и откроет рот – все, – сказал Шам. – Ховайся.

Они вышли из кабины и остановились перед дверью, обитой рыжим кожзаменителем.

Белый облупленный овал с цифрой «34», привинченный двумя шурупами.

Кнопка звонка на уровне глаз. Шам нажал на нее.

Нитро, захихикав, сорвалась с места и в секунду оказалась за мусоропроводом. Кровник повернулся к Шаму и даже открыл рот, собираясь что-то спросить. Шам улепетывал вверх по лестнице.

Дверь распахнулась, словно порывом ветра.

На пороге стояла толстая, коротко стриженая телка в очках. Черную застиранную футболку с фотографией кладбища и надписью Metallica оттягивали две необъятные сиськи.

– Здравствуйте, – сказал Кровник.

– Здравствуйте, – сказала толстуха. Она вопросительно смотрела на Кровника сквозь толстые стекла. Глаза ее, как всегда в таких случаях, выглядели бездонными.

– Вы Жанна? – Спросил Кровник.

– Допустим, – она поправила очки. – А вы, по всей видимости, нет.

Кровник моргнул.

– Или мы можем быть на «ты»? – Спросила она.

– Можем, – сказал Кровник.

Она смотрела на чемодан в его руке.

Запах. Этот запах. Он уже чувствовал его в своей жизни. Ощущал неоднократно. И никогда этот запах не вызывал у него положительных эмоций.

Жанна потянула носом.

– Свежими пряниками пахнет, – сказала она. – У тебя?

– Да, – неохотно ответил Кровник.

– Заходи, – Жанна сделала шаг в квартиру. Кровник посмотрел через плечо на загудевший вдруг и поехавший вниз лифт. У мусоропровода никого не было. Он шагнул через порог.

Она жила в квартире, насквозь пропахшей ванилью. Жгла благовония, пахнущие ванилью, и ее духи тоже содержали и в себе капельку ванильного масла.

Кровник видел дымящиеся палочки на подставках-лодочках в каждой комнате, попадавшейся им на пути. Комнат было пять. Та, в которую они вошли, была совсем без мебели. На полу лежало штук тридцать разнокалиберных подушек, и стоял большой куб телевизора. Кровник никогда не видел таких огромных. Черный блестящий экран. Метровый – не меньше. Подушки были крохотные, похожие на бублики, словно сделанные для грудных детей, и большие – похожие на желтые пироги. И гигантские полосатые мягкие кирпичи, явно снятые с какой-то разборной софы.

Жанна уселась на один из таких кирпичей и показала Кровнику на противоположный. Она перебирала пальцами четки. Четки на глазах меняли свой цвет с янтарного на гранатовый.

– Чаю? – спросила Жанна, дождавшись, когда он усядется, и кивнула на чемоданчик, который он поставил на пол рядом с собой: – к твоим пряникам.

– Не пряники там, – Кровник вытянул ноги. Ноги благодарно покалывали. Ягодицы утопали в мягком поролоне.

– Я их с детства ненавижу, – добавил он.

– Знаю, – Жанна тасовала в руках неизвестно откуда взявшуюся колоду карт. – На выпускном закусывали пряниками самогон за школой. Литр за десять минут, ай-яй-яй…

Она покачала головой:

– Блевали вы этими пряниками с Осипом дальше, чем видели…

– Понятно, – сказал Кровник после паузы.

– Ничего тебе не понятно, – сказала она, достала из колоды одну карту и положила на край диванного пуфа перед собой.

– Бубновый Король, – сказала она.

– Только не говори мне, что будешь сейчас гадать, – Кровник хотел произнести это зловеще. Но пока говорил, понял, что устал даже говорить. Получилось совсем не зловеще.

Перед Жанной лежало несколько карт.

Кровник молчал. Она тоже. По одной поднимала прямоугольники с клетчатыми атласными спинками и прятала их в колоду. Пока не осталось только три.

– И одна всегда рубашкой вверх, – сказала Жанна. – Бубновый король, пиковая дама и одна рубашкой вверх.

– Какая? – спросил Кровник.

– Не знаю, – ответила Жанна.

– Ну так посмотри.

– Нельзя.

– Дай мне, – Кровник протянул руку в ее сторону.

– Нет, – она покачала головой.

Кровник сделал движение, собираясь встать. Она цапнула три карты, быстро сунула их в середину колоды и бросила ее за спину. Карты веерами разлетелись в разные стороны. Кровник опустился обратно.

Жанна сунула руку за спину и извлекла из-под подушки игровой джойстик. И тут же – Кровник вздрогнул – короткая вспышка слева. Телевизор, мигнув экраном, зажегся. Кровник увидел дверь. Черно-белую дверь. Возле которой стояли Шам и Нитро. Шам протянул руку и коснулся маленькой черно-белой точки звонка. Кровник повернул ухо в сторону прихожей: тишина.

– Звонок не работает? – спросил Кровник.

– Не работает, – сказала Жанна.

Экран потух. Шам и Нитро исчезли.

Она смотрела на него с противоположного конца этой комнаты.

– Ничего не работает, – сказала она. – Все сломалось.

– Ну мне же открыла.

– Ты другое дело.

– Я?

– Ты.

– А Шам и Нитро?

– Их нет. Они в записи. Все в записи. В прошлом. Есть только эта комната, ты и я.

Она ткнула несколько раз в пластмассовые кнопки. По огромному экрану пробежала рябь помех. Он мигнул – этот большой помутневший глаз. Уставился слепо. Мерцал неуловимо, словно омут. Кровник видел свое и ее отражение в этом омуте.

– Ничего нет, – сказала Жанна.

Она смотрела на него. Линзы ее очков бликовали, поймав отражение одного из светильников, и Кровник не мог рассмотреть ее глаз.

– На западе, на востоке, на севере и на юге только это… – она шевельнула головой в сторону экрана. – Даже если ты попытаешься выйти сейчас – ты не сможешь. Есть только я, ты и эта комната. За ее дверью – пустота.

– Ну конечно, – Кровник хмыкнул. – Эти два придурка стоят там сейчас, и…

– Первое твое заблуждение состоит в том, что существует это самое «СЕЙЧАС», – сказала Жанна. – И не только твое. Все люди думают что если в Москве полдень, то полдень и на Луне, и на Марсе, и на Солнце… что время равномерно идет по всей вселенной. Течет с равной скоростью.

Жанна покачала головой:

– А это не так. Везде часы идут медленнее, чем на Земле. Американцы каждые сутки вносят поправки в часы спутников. На самом деле это глупость – невозможно синхронизировать часы во всей Вселенной.

– Когда мы смотрим на солнце, на самом деле мы видим, как оно светило восемь минут назад. Сто сорок восемь миллионов километров оно преодолевает за восемь минут. Мы видим прошлое Солнца. Но даже не осознаем это.

Жанна смотрела на него:

– Люди думают, что живут в трехмерном пространстве. На самом деле – в четырехмерном. С тремя измерениями пространства и одним измерением времени.

Она снова подняла джойстик и нажала пару клавиш. Экран осветился. Кровник увидел большую желтую точку. Зубастый голодный колобок. Жанна шевельнула парой клавиш и колобок покатился по схематически обозначенным коридорам, поедая белые шарики, попадающиеся ему на пути.

– Круг – это моя любимая фигура. Воплощающая в себе начало и конец. Идеальная геометрическая форма.

Кровник смотрел на ее груди. Два огромных арбуза. Они шевелились в такт ее словам:

– Пак-Мен. Желтый и круглый как Солнце. Я просто восхищаюсь им – по-другому не скажешь. Он может двигаться только вперед, назад, влево и вправо. Понятие «вверх» ему абсолютно чуждо. Он живет в плоском мире. Он живет в двух измерениях. И при этом его существование органично. Его бытие идеально.

Кровник смотрел за тем, как Пак-Мен слопал красную электронную козявку, попавшуюся на пути.

– Мы же живем в трехмерном мире. Мы можем двигаться не только вперед, назад, влево, вправо – но и вверх и вниз. И при этом не способны представить себе измерения более высокого уровня. Для этого наша логика должна совершить переворот, на который наш мозг просто не способен.

Кровник увидел, как Голова-Солнце умяла синенькую козявку на экране.

– А у Пак-Мена нет мозга. Он не думает. Он делает. Он почти как Солнце. Почти так же идеален. – Почти, – сказала Жанна. – Потому что не может убивать нелюдей.

Она перестала, наконец, пялиться в телевизор и перевела взгляд на Кровника:

– Ты вообще в курсе, что это не Солнце убивает их. Что они гибнут от солнечной радиации, а не просто там от какого-то Солнца… не только потому что оно берет и там себе всходит? Как тебе такая информация?

Жанна смотрела на него. Теперь он видел ее глаза за увеличительными линзами очков.

– Твой трахнутый на всю голову генерал Черный был как испорченный телефон. Полный придурок. Вламывался во все медитации до пятой ступени. Махал там мечом-кладенцом, вопя как полоумный, осел. Хотел ядерный фугас взорвать над Москвой, ты знал? Думал так уничтожить всех нелюдей – радиацией – думал угробить их раз и навсегда…

– Чего? – Кровник приподнялся на локтях. – Что ты там бормочешь, не понял?

– Больной старый засранец… – сказала Жанна. – Не понимал, что тех кто ушел в землю, в чернозем, в глухое подмосковье сраной бомбой не выкуришь… их в Черноземье бомбой не достанешь. Ничем не достанешь… потому что не найдешь. Слава Богу не довезли ему бомбу, сбросили с самолета где-то в тайге – и ты сам помог это сделать.

Кровник сел.

– Слушай, – сказал он, – минутку…

– А Пак-Мен достанет, – Жанна сняла очки. Глаза ее из бездонных превратились в две блестящие пуговицы. – Пак-Мен найдет….ты же за ним пришел? Он тебе нужен.

Она отшвырнула джойстик и вскочила на ноги.

– Хочешь, покажу свой Дилдо? – спросила она неожиданно тонким голосом. Таким тонким, что у Кровника защекотало в правом ухе. Он представил себе, как выглядит Дилдо и покачал отрицательно головой:

– Нет.

Она стояла, сжимая и разжимая пальцы рук.

– Я знала, что ты не захочешь, – пропищала она. – Потому что он тоже не работает. Эта здоровенная отполированная елда на батарейках – не работает, представляешь?! – спросила она, как показалось Кровнику, радостно.

– А я, знаешь, в него встроила микрочип, реагирующий на температуру моего тела, и запрограммировала его просчитывать траекторию двух микромаятников, двигающихся в разной амплитуде… тебе что, не интересно?! – воскликнула она.

– Мне нужна карта, – сказал Кровник.

– Я знаю, – сказала она.

Она улыбалась.

– Могу поспорить – у тебя здоровенный член, – сказала она. – У таких мужиков всегда здоровенные члены.

– Мне нужна карта, Жанна, – Кровник смотрел в две блестящие пуговицы. – Дорога до «Героев Черноземья».

– И вовсе я никакая не Жанна, – сказала она. – Я Зухра. Покажешь?

Она облизала губы.

Кровник смотрел на нее снизу вверх.

– Что?

– Покажешь член?

Кровник медленно поднялся.

– Ты дура?

– Я? Да. А ты?

– Я? – он не мигая смотрел на эту толстую телку.

– А ты не дурак? Ты как пришел сюда без геймбоя, так и уйдешь без него. Щаз скажу тебе «до свидания» – и потопаешь. Но! Можно уйти и с геймбоем. И даже с картриджем и запасными батарейками. Прямо сейчас… Покажешь?

Кровник моргнул.

– Прямо сейчас? – спросил он.

– Да, – кивнула Зухра.

Кровник поставил чемоданчик на пол.

Он расстегнул ремень. Нащупал пуговицу и выдавил ее из петли. Потянул молнию вниз. Ремень звякнул бляхой, когда одним движением он стащил брюки вместе с трусами.

– Ох! – сказала Зухра.

Кровник поднял глаза к потолку и, вздохнув, потянул штаны вверх.

– Стой! – воскликнула Зухра; она протягивала к нему растопыренные ладони, словно пытаясь остановить его невидимыми волнами. – Подожди, – ее глаза-пуговицы светились как лампочки в гирлянде. Она смотрела на Кровника восторженно. Но всего пару секунд: снова опустила взгляд.

– Подожди, – повторила она. И вдруг, сделав шаг, взяла Кровника за мошонку своей холодной ладонью. Такой холодной, что он, открывший рот для трехэтажного, вдруг зашипел, втягивая воздух сквозь зубы.

Она едва доставала ему до плеча. Смотрела на него, запрокинув голову.

Он почувствовал, как она, слегка сжав свои пальцы, взвесила его яйца:

– А?! – и взяла его другой рукой за член.

– Вот это прибооор! – сообщила Зухра восторженно.

Кровник моргнул.

– Ты когда-нибудь трахался накуренный под «Металлику»? – спросила она.

– Твою мать! – Шам щелчком отправил в полет окурок. Он смотрел на геймбой в руках Кровника: – Ты это сделал!

– Да, – сказал Кровник. Кроме игрушки, он держал в руках упаковку пальчиковых батареек.

Они стояли на лестничной площадке. Дверь с цифрами «34» в овале захлопнулась за спиной Кровника меньше минуты назад.

Нитро вышла из-за мусоропровода.

– Можно? – она протянула руку к консоли.

– На… – сунул он пластмассу ей.

Она схватила геймбой, покрутила его в руках.

– А где картридж? – спросила она.

– Тут, – Кровник притронулся к груди.

– Дай?

Кровник покачал головой.

– Его никто не получит, кроме проводника.

Он забрал геймбой у Нитро и сунул его вместе с батарейками в карман.

– О! – сказал Шам. – Она дала тебе проводника!

– Дала, – сказал Кровник и, сделав пару шагов, нажал кнопку вызова лифта. – Будет ждать нас во дворах, недалеко от зоопарка, на «Баррикадной». Там вход.

Он мотнул темечком в правый угол:

– Вон у нее камера, в курсе?

Нитро посмотрела вверх, на железный ящик с небольшой квадратной дырой в одном из бортов. Шам не удостоил его и взглядом. Он пялился на Кровника.

– Что за проводник? – спросил он.

– Не знаю.

– Мужик? Баба?

– Не знаю, – повторил Кровник. – Поведет меня через Муравьевы горы в Черноземье.

Двери лифта разъехались. Он вошел в кабину и положил палец на кнопку с цифрой «1».

– Вы можете ехать домой, – сказал Кровник. – Вам там…

– Ага! – Нитро влетела в лифт, оттолкнув брата. Тот вошел за ней следом, потирая плечо.

– Хрен там, – сказал Шам. – Мы с тобой.

– Ладно, – сказал Кровник. – Только придется бежать.

Вход был за кучей старых ящиков на задворках гастронома, недалеко от арки, ведущей в соседний двор. Битое стекло, открытый канализационный люк. Никого не видно ни на улице, ни в окнах, ни на балконах. Куча тлеющих со вчерашнего дня влажных бурых листьев. Запах осени. Краем глаза заметил, как шевельнулись шторы на втором этаже. Свернули за китайскую стену ящиков из-под стеклотары, нырнули в незапертую железную калитку. За ней – выщербленные бетонные ступеньки, ведущие вниз, под бетонный козырек.

– Как, блин, платный туалет… – проговорил негромко Шам.

– И пахнет так же, – прокомментировала Нитро, переступая образец высушенного кала.

Короткий бетонный коридорчик, сворачивающий за угол и упирающийся в большие «гаражные» ворота. Прямо возле ворот стояли и целились в них пятеро размазанных в полумраке фигур.

– Рядовой Цирульник? – спросил Кровник. Одна из фигур шевельнулась. Стволы опустились.

– Товарищ капитан! – голос Цирульника выдавал несказанное облегчение.

– Что, – спросил Кровник, – очко жим-жим?

– Так точно, товарищ капитан, – подал голос Чеботарь. – Местами жим-жим.

– Доложить об обстановке.

Цирульник поставил чемоданчик на пол и выпрямился:

– В парке обнаружили троих: рядовой Семенов, рядовой Ливанов, рядовой Поздышев. Остальных снесло куда-то в город, за пруды. Прятались до утра. Каждые полчаса держали связь с диспетчером. Под утро стали перемещаться на звуки выстрелов. После получения приказа добрались сюда без происшествий.

– Где «гражданку» взяли?

Пацаны стояли в одинаковых спортивных костюмах и кроссовках. Три полоски на рукавах и штанинах, трилистники на груди и спинах. Судя по всему, оружие до этого они прятали в больших спортивных сумках с тем же логотипом.

– Ну… – смущенно сказал Цирульник, – переоделись там… по дороге.

– Понятно, – сказал Кровник, поворачиваясь к Шаму.

– Товарищ капитан…

– Чего еще? – Кровник смотрел на него.

– Мы это… и вам подобрали… ваш размерчик.

Чеботарь держал в руках «адидасовскую» мастерку. Поздышев кроссовки.

– Отлично, – Кровник посмотрел на свои ноги, на рукава черной спецовки, в которую был одет, и стал расшнуровывать ботинки:

– «Спорттовары» бомбанули что ли, гопники?

– Нет, – Цирульник дернул головой. – Там ларек стоит с разбитой витриной…

– Да конечно, – сказал Кровник. – Не вы ее разбили… да?

– Да, – сказал Поздышев, – не мы.

Кровник сбросил свои ботинки.

– Фу, – сказал он, – вот это штын…

Носки его упали на бетонный пол со звуком влажного картона.

Кровник сунул голые ступни в новенькие черные кроссовки с тремя белыми полосками. Зашнуровался, стащил с себя одежду и бросил в угол. В закутке запахло немытым телом. Так обычно пахнут бездомные. Он, сунув ноги в кроссовках прямо в штанины, влез в треники. Застегнул на замок мастерку:

– Дай, – сказал он, протянув руку. – Автомат.

Цирульник передал ему свой короткоствольный «калаш».

Кровник отщелкнул магазин, заглянул в патронник, повесил автомат на шею:

– Патронов сколько?

– Всего одиннадцать рожков. И по две обоймы к пистолетам. Есть гранаты, пять.

Кровник посмотрел на розовый пластик с циферблатом:

– Возьми себе у Поздышева второй пистолет и собери у всех по запасной обойме. Будешь с двумя пистолетами. Сейчас спустимся под землю, – сказал Кровник, повернувшись ко всем остальным. – Пойдем по правительственной ветке метро, называется Метро 2. Охраняется, но так себе. Проскочить, в общем, можно. Потом свернем на соседнюю ветку. Там все серьезнее. Там наш проводник нам и пригодится. Нам нужна станция «Героев Черноземья». По идее должны дотопать за тридцать – тридцать пять минут. Если повезет, будем там раньше всех и устроим засаду. Если не повезет – вступаем в бой с ходу. Убивать всех, кто не похож на девочку, которая была со мной. Не стрелять только в девочку и друг в друга. Всех остальных – убить. Как только девочка будет рядом со мной – то есть я буду держать ее за руку – уходим. Перед станцией я повторю вам все это еще раз. Проверить оружие. Выдвигаемся, как только появится проводник.

– Проводник здесь, – сказал кто-то.

Все обернулись. Из-за приоткрытой толстой двери выпорхнула тень. Кровнику показалось, что он видит череп. Это и был череп. На черной футболке. Человек остановился на границе тени и света. Торчащая во все стороны прическа. Черная куртка и штаны. Черные очки на глазах – в такой-то подвальной темени.

– О, – сказала Нитро тихо.

Они стояли и смотрели на него. Пацан. Худой и бледный.

– Бубновый король, – сказал он, – дама пик и?..

Он ждал.

– Одна рубашкой вверх, – сказал Кровник, помедлив.

Пацан сделал пару шагов и подошел ближе.

– Как зовут? – спросил Кровник.

Он протянул руку к Кровнику:

– Давай…

Кровник достал из кармана геймбой, батарейки и картридж. Тот не глядя сунул картридж в разъем, содрал полиэтилен с батареек и вставил их в гнездо под задней крышкой. Смотрел сквозь темные стекла на Кровника.

– Моро, – сказал он. Зашуршал быстро пальцами по резиновым кнопкам.

– Что «моро»? – спросил Кровник.

Короткий электронный писк.

– Я – Моро, – сказал Проводник и, наконец, посмотрел на экран консоли. – Все. Пошли.

Шли по наклонной плоскости вниз. Свернули. Опять вниз. Свернули. Бетонный бесконечный коридор.

Инструкция Моро состоит из двух пунктов – идти строго за ним, слушать и выполнять все, что он говорит. Пока молчит. Идет, глядя в мерцающий экран игровой приставки, которую держит обеими руками. Сунул ее себе чуть не под нос. Очки так и не снял.

Поворот – и снова вниз. Несколько одинаковых овальных дверей. Моро, глядя в экранчик размером со спичечную коробку, остановился перед одной из них. Достал из кармана маленький ключ и открыл им дверь. Ступили из бетонного коридора на ровную поверхность – и тут же:

– Тихо, – Моро приложил палец к губам. – Свет!

Все замерли, потушив фонарики. Третья остановка за последние пять минут. Стояли в полной темноте, вслушиваясь в вибрацию воздуха вокруг, слушая далекий знакомый гул: электричка. Больше ничего.

– Пошли…

Идут, подсвечивая себе синими фонарями под ноги. Моро раздал каждому по одному. Через некоторое время их силуэты начинают казаться Кровнику красными.

– Стоп… – шепотом. Он смотрит на маленький экран. Он все время на него смотрит. Не под ноги, не по сторонам – только на экран геймбоя.

Пять минут назад, наскоро попрощавшись с Шамом и Нитро, шагнули за ворота, завинтили за собой огромные вентили замков и начали спуск вниз.

– Пока! – сказал Шам, – забегай.

Кровник пожал его руку. Почувствовал что-то вроде пуговицы у себя в кулаке. Шам многозначительно смотрел ему в глаза.

– Прощай, – сказал Кровник и сунул пуговицу в карман.

– Пока, – шепнула Нитро, и в самое ухо: – Пока…

Кровник смотрит на фигуру, идущую впереди.

Моро смотрит в геймбой. Крутанулся вправо, не отрывая взгляда от экрана. Сделал пару крохотных шагов влево.

– Сюда, – сказал наконец, дернув в нужную сторону острым носом.

Пошли дальше.

Запах мазута. Неожиданные сквозняки.

Он идет, опережая всех. Не идет – порхает. Все время оказывается на несколько шагов впереди, как ни ускоряй шаг.

– Вот здесь, – говорит он, остановившись неожиданно. – Решетку надо убрать.

Отогнули решетку, подсвечивая друг другу и сопя, пролезли по одному в гулкий бетонный желоб, ползли по нему на коленях метров двадцать. Шарканье подошв и их дыхание множилось в трубе, принимая причудливые звуковые формы. Отогнули на другом конце точно такую же решетку, вылезли по одному.

Моро стоит, приложив палец к губам. Смотрит в геймбой. Замерли вокруг него, пыхтя, пытаясь сдержать дыхание. Стоят, касаясь друг друга головами и заглядывая в экранчик. Кровник тоже пытается рассмотреть, что там: черточки и точки.

– Бегом… – шепотом.

Побежали за ним, перемахнули на ходу через узкие рельсы, блеснувшие в лучах фонариков. Пошли медленно на цыпочках вдоль стены.

В этом тоннеле душно и влажно. Запах аммиака. Запах метана. Запах ила.

Капает с потолка. Влага сочится по стенам. Выступает на лбу.

– Река? – спрашивает Кровник. Пацан шуршит клавишами консоли.

– Да, – отвечает помолчав.

Кровник вздрагивает – капля попала за шиворот. Потекла холодным ручейком вдоль позвоночника, согреваясь теплом его тела.

– Сюда, – Моро показывает влево. И они следуют за ним.

– Товарищ капитан! – шепотом идущий прямо за ним Чеботарь. – Разрешите обратиться?

– Нет.

Они быстро идут вдоль железнодорожного полотна. Почти бегут. Нарастающий шум. Легкая вибрация под их подошвами. Еще несколько секунд – и вибрация превращается в крупную дрожь.

– Товарищ капитан! – из-за спины.

– Это за стеной! – говорит Моро, обернувшись на ходу. – Перегон между «Смоленской» и «Киевской». Я тоже тут в первый раз чуть не…

Его слова тонут в грохоте – их догоняет и обгоняет поезд, несущий невидимых пассажиров к Киевскому вокзалу. Своды и твердь под ногами сотрясаются. Весь мир сотрясается. Говорить невозможно.

– Ух… – говорит Чеботарь, как только они начинают хоть что-то слышать. – Стоп! А где этот?..

Он стоит за ближайшим поворотом.

– Сюда, – говорит Моро, ткнув в закрытую на замок дверь.

Он достает ключ и открывает ее.

Широкий бетонный коридор с потухшими лампами под потолком. Движутся по нему, быстро переставляя ноги и стараясь не шаркать.

– Товарищ капитан!

– Ну что такое?!

– Мне кажется, за нами кто-то идет.

Они останавливаются. Гасят фонарики почти одновременно.

– Това…

Кровник шикает, приложив палец к губам:

– Тихо! – шепотом. – Вдохнули и не дышать! Считайте про себя до двадцати!

На счет «три» все добросовестно задерживают дыхание. Стоят, вслушиваясь в гулкую тишину вокруг.

Пять секунд. Шесть. Семь. Восемь.

– Поздышев, Семенов, Ливанов… – Кровник вскидывает руку, указывая направление. – Занять позицию для стрельбы в положении лежа!

Три быстрые тени падают на бетонный пол, щелкают затворами, упирают приклады в плечи. Смотрят до рези в глазах прямо в темноту.

– Цирульник, Чеботарь… – он указывает туда, откуда они только что пришли. – Держать под прицелом это направление! Огонь только по моей команде.

Занимают свои места. Лежат, целясь во тьму позади себя.

Сначала они не слышат ничего особенного. Потом, где-то на грани возможного, начинают различать шорох. Словно далекий шепот. Им кажется или они действительно слышат? Шепот без слов и букв. Нечто похожее на дождь, идущий в километре от них. Еще через несколько секунд они понимают, что слышат шаги. Кто-то идет по их следу. Идет, громко сопя и шаркая. Сколько их? Явно больше чем двое.

– Не идет, – говорит Моро, – а бежит…

Он стоит, глядя в экран:

– Быстро бегут…

Он смотрит в экран:

– Сюда бегут… человек тридцать…

– Человек? – Кровник, искривив шею, пытается заглянуть в экран. – Точно? Не наоборот?

– Нет, – сказал Моро. – Лучше уходить назад. Там свернем в…

– Всем назад, к последней развилке! – Кровник махнул рукой в темноту. – Бегом марш!

Они побежали. Вернувшись примерно на пятьдесят метров назад, – туда, где тоннель начинал изгибаться, превращаясь в поворот – увидели пару выемок в стенах. Здесь когда-то были ответвления, уводящие в другие тоннели, сейчас их заложили красным кирпичом, и они превратились в две неглубокие арки.

– Стоп! – сказал Кровник.

Они не могли здесь укрыться. Слишком мало места даже для двоих.

Кровник повернул ухо, вслушиваясь: сейчас действительно можно было различить, что кто-то бежит по тоннелям. Бежит, стуча подошвами грубых ботинок. Это поступь крупных самцов. Молекулы тестостерона летят, опережая их и возвещая об их приближении.

– Лучше вернемся еще немного назад, – сказал Моро оторвав глаза от геймбоя, и словно регулировщик, указал вытянутой рукой вправо, – там свернем… Там есть где спрятаться.

– Бегом марш!

И они бегут со всех ног назад. Черный чемоданчик словно пушинка в руках Цирульника. Добегают до развилки и ныряют в один из боковых ходов. Забиваются поглубже за поворот, выставив перед собой стволы. Тушат фонарики.

– Ливанов, Цирульник… – Кровник говорил негромко, но четко, – Приготовить гранаты. Крикну «гранаты» – кидайте изо всех сил как можно дальше, за поворот и носа не высовывать! Всем остальным открыть рты и заткнуть уши.

– Есть… есть… – шепотом почти одновременно ответили Ливанов и Цирульник.

– Открывать огонь по противнику после первого выстрела с любой стороны. Стрелять на поражение по вспышкам. Короткая очередь – и в укрытие, ясно?

– Так точно! – шепотом ответили все.

И уже в нарастающем топоте Кровник прошевелил что-то губами. Что именно, никто не успел понять: из-за угла, метнулись лучи фонариков, и сразу же выбежали люди в офицерской форме. Несколько штатских. У некоторых в руках было оружие. Они, не останавливаясь, бежали мимо их тоннеля, и Кровник насчитал их около тридцати. Ни один из них даже не глянул в их сторону.

Их топот начал затихать.

– Бегут как тараканы, – сказал кто-то из пацанов.

– Посмотрел бы я на тебя, если бы в тебя стреляли из танка, – сказал Кровник. – Ты-то наверняка бежал бы не как таракан.

Моро улыбался. Он, ни на кого не обращая внимания, смотрел в экран геймбоя.

Кровник достал из кармана розовые электронные часы и посмотрел на маленькие серые цифры.

– Бегом марш! – сказал Кровник.

Пыль. Стелется ковром под ногами. Слой такой толстый, что гасит шаги, словно специальное покрытие. В свете фонарей видны следы крысиных лапок и помета на его идеальной поверхности. Кровник присаживается на колено: человеческие следы, ведущие справа налево, из одной решетчатой дыры в стене в другую. Он осматривает их и поднимается на ноги. Подходит к Моро.

Тот делает знак: вперед.

Коридор с покатыми стенами, заросшими гвоздями. Пыльная паутина пополам с копотью. Плоский пол. Никаких следов подземной железной дороги. Тоннель загибается вправо. Вместе с ним послушно загибаются толстые пыльные кабели.

Щит с какой-то промышленной пиктограммой.

– А что это означает, – спрашивает Ливанов, – этот знак?

Моро молчит. Плывет дальше по коридору, придерживаясь правой стороны. Они топают за ним.

– Ффу! – передергивает Поздышева.

Крысы. Сидят на бетонном порожке у противоположной стены. Раз, два, три… до хрена крыс. Провожают их взглядами, не прячась. Смотрят им вслед.

– Стоп… – снова замерли, сгрудившись у поворота.

Перекресток. Четыре тоннеля срастаются. Рельсы сбегаются здесь, переплетаются узлом на нескольких стрелках и разбегаются свастикой вновь в четыре стороны, куда-то в изогнутые тоннели.

Кровник, отодвинув кого-то из казачков, становится за плечом этого лохматого. Стоит так близко, что даже видит крохотные схематичные рельсы, этот подземный перекресток, на крохотном экране его электронного компаса.

– Слышь, – он притронулся к его рукаву, – мы такими темпами не успеем. Нам нестись со всех ног надо.

Моро пожал плечами. Кровник настойчиво дернул его за плечо, разворачивая обратно к себе:

– Я тебе без шуток говорю – нам нужно лететь. У нас минут пятнадцать осталось, не больше. Веди напрямик. Иначе всем конец.

– А вам и так конец, – сказал он.

Кровнику хотелось взять Цирульника за голову и ударить о ближайшую стену. Он ненавидел жвачку.

Он повернулся к Цирульнику и взял его за нижнюю челюсть. Почувствовал перепревший цитрусовый запах из его рта.

– Выплюнь, – сказал Кровник.

Цирульник поспешно выплюнул изжеванный и посеревший кусок, похожий на крупного слизня.

– Назад, – Моро выключил свой фонарик.

Низкое жужжание, указывающее на близкое скопление невидимого электричества. Не дурацкого слабосильного бытового электричества, питающего телевизоры, стиралки и ночники в спальнях. Электричества мощных трансформаторов с медными клеммами, бухтами кабеля, ударами тока с летальными исходами. И еще какой-то звук.

– Назад, – повторил Моро из темноты.

Звук катящегося по наклонной плоскости огромного бильярдного шара.

Звук едущего по рельсам механизма.

– Быстро! – Кровнику повторять не пришлось.

Ломанулись назад за угол, в зияющее жерло, заросшее пылью, толкаясь и наступая друг другу на ноги. Отбежали подальше, прижались спинами к изогнутым стенам, тяжело дыша. Бледное разгорающееся сияние, ползущее по стене перпендикулярного тоннеля. Кровник, упав на живот, подполз ближе к углу, за которым

Запах. Этот запах.

Запах сырой земли и дохлых насекомых.

Из-за поворота, из непроглядной тьмы выплыла конструкция, похожая на похоронную платформу, увенчанную столбами. Болотные огни мерцали по ее корпусу.

Дрезина. Низкая плоская повозка с мощным электромотором и четырьмя фигурами по углам.

Нелюди.

Замерли как статуи. Не шелохнутся. Смотрят вперед? Назад? По сторонам?

Непонятно.

Стоят, затянутые в эти свои черные бесшовные одежды похожие на чулки. Светофильтры на глазах, как консервные банки. Два крупнокалиберных пулемета на поворотных станинах с бесконечными лентами патронов.

Кровник обмер – один из них шевельнулся.

Нет.

Показалось.

Дрезина, не сбавляя хода, медленно проехала мимо тоннеля, в котором, затаив дыхание, жались к стене казачки. Исчезла из поля зрения. Звук и свечение стали удаляться.

Кровник подождал секунд двадцать, поднялся, отряхиваясь.

– Щаз бы лук такой, как у Рэмбо во второй части! С гранатами на стрелах! – громким шепотом сказал кто-то из казачков. – Бдж в центр между ними! Все готовченко!

– Да, – сказал из темноты Моро. Кровник почувствовал запах мандарина: он жевал жвачку.

– И много тут таких прогуливается? – спросил Кровник.

– Не знаю. Всегда по-разному…

– Далеко до «Героев Черноземья»? – спросил Кровник.

Он видел слабое свечение монитора.

– Семь минут, если очень быстро…

– Значит очень быстро! – Кровник спрятал часы в карман. – Смотрите под ноги! Бегом марш!

Они бежали очень быстро. Бежали, следуя безмолвным указаниям Моро, летящего впереди, стараясь не отставать от него и не споткнуться о шпалы.

Моро затормозил – да так резко, что Кровник врезался в него.

Остановились тяжело дыша. Один потирает плечо, другой держится за грудь.

Казачки стояли, уперев руки в колени.

– Все… – сказал Моро, проглатывая буквы, – теперь вам прямо по рельсам, не сворачивая. Минут пять, лучше молча… на случай, если он уже там.

Моро кивнул на геймбой в своих руках:

– А он уже там.

– Кто он? – спросил Кровник.

– Король Оранжевое Лето, – пропел пацан тоненько, – золотоглазый мальчуган…

Смотрели на него во все глаза.

– Прощайте, – сказал он, и крохотный экранчик потух…

– Ты че, не с нами? – спросил Чеботарь.

– Нет, – широко улыбнулся пацан. – Больше мы ни о чем с Жанной не договаривались.

Он улыбался. Он, улыбаясь, сунул геймбой в карман куртки, развернулся и ушел обратно в туннель, из которого только что пришел.

Растворился в темноте.

– Повторяю, – сказал Кровник, так и не отдышавшись. – Убивать всех, кто не похож на девочку, которая была со мной. Не стрелять – только в девочку и друг в друга. Всех остальных – убить. Как только девочка будет рядом со мной – то есть я буду держать ее за руку – уходим. Проверить оружие. Смотрите на меня. Запомните сигналы: если я показываю…

Они, переступая аккуратно и внимательно глядя под ноги, шли вперед. Кровник услышал тонкий далекий звук. Крупное насекомое летало где-то под сводами, мелко рубя воздух своими крыльями. Бабочка? Стрекоза?.. Звук облетел их, исчез и проявился вновь совсем в другом месте. Кровник услышал, как тонко запищало в правом ухе. Затем он увидел, как дрогнули узкие зеркала рельс. Почувствовав пустоту в желудке, он положил ладонь на живот. Несколько шагов – и из тоннеля на них бесшумно выплыла «Героев Черноземья».

Он, наверное, сошел с ума, он свихнулся окончательно – но она странным образом была похожа на Оперу, в которой всего лишь однажды довелось побывать Кровнику. Ее сцена была так же богато декорирована багровым.

«Героев Черноземья». Она была в два раза больше самой большой станции метро из тех, что Кровник когда-либо видел. Сильный источник света располагался в ее дальнем конце. Остальная часть пространства была погружена во тьму. Они, привстав на цыпочки, какое-то время рассматривали ее, потом медленно прокрались под темные высокие своды. Ступая по рельсам, начали смещаться глубже, оставляя тоннель, по которому пришли, за спиной. Головы их еле выглядывали макушками над перроном.

Тускло блестящий покатыми боками локомотив стоял, словно большой пароход, приплывший по подземной реке и причаливший к широкой гранитной пристани «Героев Черноземья». Два темных бронированных вагона без окон.

Стоят без единого звука. Замерли на месте. Кровнику какое-то время казалось, что станция продолжает двигаться мимо него – мимо этого бронепоезда – настолько неподвижным казался он.

Они сместились подальше от выхода из тоннеля, нащупали лестницу для обходчика путей и поднялись на платформу во тьме, недосягаемой для прожектора. Рассредоточились среди одинаковых квадратных колонн. Колонны росли из пола в потолок, словно лес, и были отделаны прохладным красным мрамором. Вся станция была от пола до потолка отделана этим мрамором. И был этот мрамор какого-то специфического гранатового оттенка.

Прямо посреди платформы, рядом с поездом Кровник увидел Девочку. Стоит, опустив руки по швам и глядя себе под ноги.

Стоит прямо посреди платформы. Справа от нее и чуть позади – человек в затертом до блеска зеленом костюме.

Паршков.

Но не он – и даже не Девочка – приковали внимание Кровника. И даже не третий, стоящий рядом с ними.

Хотя этот третий, возвышавшийся над Паршковым и Девочкой, – в другой момент был бы достоин отдельного внимания. Его белый вспучившийся лоб – словно глыба льда. Он ненормально огромен и бледен. Его белые как мел руки, которые он сложил на рукояти своей трости, похожей на фонарный столб – тоже огромны. Он шевелит своими посиневшими губами, крашеными поверху яркой помадой и блеском для губ. Сияющая кинозвезда, сбежавшая с собственных похорон. Его кожа под скальпелями, хрящи носа и кости лица, сломанные крохотными зубилами хирургов – все это застыло как гипс. Застыло в одном незыблемом образе. Ни единого шрама. Вечный мальчик из черно-белых тридцатых. Тарзан на все времена. Джонни Вайсмюллер собственной персоной, сошедший с экрана. Душекрад Смертеев. Один из трех баронов, вырезавший в своей гнилой тыкве это лицо.

Сейчас он удостаивается беглого взгляда.

Кровник во все глаза смотрит на большие электрические софиты, которыми высвечен перрон. Он видит большой предмет на треноге. Нелюдь, находящийся рядом с предметом, наклоняется и смотрит в круглый окуляр: он целится из него – из этого предмета – во всех сразу и в каждого в отдельности.

Это кинокамера. Настоящая большая кинокамера, которой снимают кино. А рядом с ней оператор. Кровник отчетливо видел его хорошо освещенное лицо. Неуловимо знакомое решительное лицо. Лицо немецкого солдата с фашистского пропагандистского плаката.

Они снимают кино.

Они стоят здесь и снимают кино.

Этот тонкий стрекот – пленка бежит со скоростью 24 кадра в секунду.

Они стоят, смотрят друг на друга, и их снимает кинокамера.

Эта штука, парящая над ними на тонком черном шнуре – это микрофон?.. Они пишут звук?

Кровник напрягает слух: …………………

Ничего не слышно. Оглох он что ли?.. Потом…

Ему не чудится? Звук начинает приближаться? Вроде да… То стелется по отшлифованным стенам. То летит как угорелый… ни слова не разберешь…

Вдруг:

– Но… – сказал Паршков, – …апси… и раль… ное… перс… иман… шних…

Блуждающее эхо подхватило последнюю букву и размазало ее по сводам.

– …ты слишком драматизируэшь праисхадящее, – услышал он странный шипящий голос и понял, что это прожевывает человеческие слова Нечеловек. – И ты слишком прэувэличиваэщь свое значение во всей этой…

Это было очень странно, но Барон говорил с сильным грузинским акцентом:

– Си… туации…

– Я? – Паршков указывал пальцем в свою грудь. – Я месяц назад о ней слыхом не слыхивал, но пообещал, что она будет здесь, – и вот она здесь. Разве нет?

– О! – сказал Барон. – О! Этого достаточно, чтобы попасть в учебник истории?

– Я не совсем понимаю, Шави, – сказал Паршков, и Кровник понял, что он нервничает. – У нас же был уговор… При чем тут… учебники?..

Девочка шевельнула пальцами ног в кедах. Кровник увидел это. Она подняла голову.

– Двэ тьмы подобны друг другу своей тэмнотой, – сказал тот, кого Паршков назвал Шави. – Но атличаются друг от друга исчо больше, нэжели от самого свэта. Ты думаещь, что мы похожи. Но это нэ так. Уговор…

Барон покачал головой:

– Твоя Тьма и Моя Тьма – разной глубины. Путаешь темное с глубоким. Вас таких очень много. Вы не выносите друг друга. Вы не верите в Бога. И очень облегчаете нам наш путь. Мы истинно братья и сестры…

Барон показал на Девочку:

– Наша сестра. Не твоя… Мы не продаем своих. Мы любим друг друга и Господа Бога, дарующего нам Жизнь Вечную, Отныне и…

Барон шевелил губами, но Кровник не слышал того, что он говорил – голос уплыл. Особенности акустики искажали звуковые волны в этой сцене.

Он услышал шорох, услышал сдавленный шепот справа. Кровник глянул через плечо: один из его бойцов оставил свою позицию и спрятался за другой столб. Теперь за этим столбом стояли двое. Они возбужденно шептались. Остальные высунули свои любопытные носы из-за укрытий и пытались принять участие в разговоре.

Кровник шикнул. Все замолчали, вмиг исчезнув за колоннами. Ближайший к нему – Ливанов. Крепкий пацан, сжимающий автомат и глядящий на Кровника выпученными глазами. Кровник глянул в сторону локомотива и, неслышно ступая новенькими кроссовками, быстро перепорхнул пять метров мрамора.

Он спрятался за одну колонну с Ливановым и крепко взял его за шкирку.

– Что за херня, пиздюк? – прошипел он пацану в ухо. – Вы какого хера???

– Простите товарищ капитан… но там…

– Что там?

– Там Поздышев Рокки увидел… ну то есть Рэмбо…

– Какой еще рэмбо? – спросил Кровник тихо, но так, что Ливанов сжался и побледнел. – Какой еще блядь рэмбо? Вы что тут, все охуели что ли???

– Там правда, один очень на Сталлоне похож… – прошептал мальчишка.

Кровник смотрел на него остекленевшим взглядом.

– Ты что, хочешь чтоб я тебя убил? – спросил он.

– Ну правда, посмотрите сами… – пропищал Ливанов, чуть не плача. – А другой вылитый Шварц…

Кровник взял пацанячью стриженную голову за торчащие уши и притянул к себе, уперся лбом в лоб Ливанова.

– Заткнись, – сказал он. – Заткнись, мудак.

Ливанов зажмурился.

Кровник отодвинул его от себя. Выглянул из-за столба и нашел взглядом Вайсмюллера.

– Масштаб события должен быть таким, чтобы затмить любую правду, – сказал тот. Кровник понял, что уже какое-то время не слышит грузинского акцента. – Согласись, расстреливать перед всем миром из танков парламент – это так эффектно, что отвлекает от главного. После танков, стреляющих по парламенту, все остальное уже не бред. Уже не кажется чем-то «из ряда вон». Все остальное выглядит скорее логичным продолжением…

Паршков молчал, часто моргая. Барон смотрел на него, не шевеля ни единым мускулом. Потом снова открыл рот:

– Вы любите Ложь. От нее замирают ваши сердца. Ее Сладость, Ее Качество будут только расти с каждым днем, зреть – и через десять лет это будет Высококачественная Правда самой высокой пробы. Ты слышал когда-нибудь про ###########

– Нет. Что это? – недовольно спросил Паршков. Кровник с удовольствием отметил, что тот продолжает нервничать.

– Это когда через десять лет ты смотришься в зеркало – и ты президент самой большой страны на планете. Никто сегодня, неприметный мужичонка в неприметной одежде, – ТЫ через десять лет человек, внушающий молодым и сильным мужчинам уважение и страх, а молодым и красивым женщинам трепет и желание. Ты сидишь в островерхом замке со звездами на башнях, ты ешь из золотой посуды с гербом твоей страны и дергаешь за ниточки. И вся планета вращается в том направлении, которое тебе нужно. И получается – вот что такое ###########

– Понятно… – сказал настороженно Паршков. Глаза его горели, – А что я должен для этого делать?

– О, – сказал Шави, – ничего такого, чего бы ты не умел.

Кровник не слушал его. Он смотрел пристально на оператора. На лицо прильнувшего к кинокамере. Он вспомнил, где видел его – это лицо. В фильме про киборга, присланного из будущего. Кровник вспомнил название фильма: «Терминатор». И имя актера: Арнольд Шварценеггер.

Он обернулся к Ливанову. Тот выглядывал из-за его плеча.

– Вон, – прошептал Ливанов и указал своими блестящими глазами куда-то вправо. – Вон Сталлоне…

Кровник внимательнее всмотрелся в нелюдей, стоящих у заднего вагона. Напряг зрение.

Твою мать. Действительно похож. Вылитый Рэмбо-3.

– Ты есть кто? – спросил Шави и ответил сам себе: – Ты есть капля в океане крови, который нам предстоит испить.

– Через десять лет люди все еще будут верить тому, что им будут показывать по телевизору. И через двадцать лет тоже. Тебе останутся самые пустяки. Нас и без тебя будут любить. Девочки будут плакать, потому что нас будут играть самые красивые и талантливые из ваших актеров. А потом – и этого никто не заметит – мы сами будем играть себя в кино. А еще через время, ваши дети и внуки начнут хотеть быть такими как мы, а потом – и это самое главное – все захотят быть нами… И мы дадим некоторым такую возможность. Возможность примкнуть к Нам. Быть нами? Мгновение в истории Земли – и все захотят быть Нами. Еще мгновение – и никого из вас – не останется. И все это будет происходить без твоего ведома и без твоего участия. Твое дело маленькое и важное одновременно – через десять лет, семь месяцев и девять дней, во время своего визита в…

Звук плывет куда-то в сторону. Плавится…

Ливанов осторожно коснулся его предплечья. Кровник обернулся. Ливанов, чья бледность могла соперничать с бледностью Душекрада Смертеева, и отчетливо проступала во тьме, показывал куда-то за спину. Кровник почувствовал легкий подземный сквозняк, погладивший его по шее. Это из тоннеля, по которому они пришли сюда.

Кровник быстро смотрит в сторону состава: Сталлоне и трое у заднего вагона во тьме, и еще трое в дальнем правом конце перрона. Охрана. Секут во все стороны. И сюда, где он, поглядывают стопудово. Он бы тоже поглядывал на их месте.

«Этих» – показывает Кровник, – «убить».

Казачки кивают. Лица перепуганные. Сзади – прямо им в спину – нарастающий гул. Большой бильярдный шар, катящийся по наклонной плоскости. Катящийся сюда. Размытое световое пятно, ползущее по гнутым стенам тоннеля. Времени думать нет.

Она выкатилась прямо им за спину – дрезина, замедляющая ход. Дрезина, утыканная фонарями и пулеметами.

«Вперед!» показывает Кровник.

Они побежали.

Побежали прямо на поезд, на стоящих в пятне света. Прямо на кинокамеру. Вылетели из-за квадратных стволов, словно подземные партизаны из подземного каменного леса. Оператор, стоявший к ним ближе всех, обернулся.

Кровник стреляет. Всаживает пулю в лоб Шварценеггера, в камеру, в софиты. Нелюдь падает, снося собой треногу. Камера с грохотом летит на пол. Отлетевший от удара объектив катится куда-то под ноги. Кровник на ходу наступает на него, подошва его правого сапога скользит по мрамору.

Взмахнув руками, он зацепился ботинком за лежащий штатив и шлепнулся на бок.

Зазвенело в голове. Распахнул глаза. Оторвал щеку от прохладного полированного камня, пытаясь прогнать темные пятна из глаз. Увидел тупое безглазое рыло кинокамеры, лежащей на боку. Смотрящей на него черной дырой, появившейся на месте вырванного с мясом объектива.

Кровник услышал стрекот ее механизма: она все еще снимает. Снимает кино.

Он видит, как клубится пыль рядом с круглым отверстием, ведущим в черный корпус камеры. Красная Пленка бежит по направляющим со скоростью 24 кадра в секунду. Она бесстрастно продолжает фиксировать. Она всасывает в себя все вокруг. Все: этот момент, это место. Кровник почувствовал, как холодеют его руки. Как отливает кровь от лица и стынет сердце. Как Красная Пленка забирает его себе. Оставляет на себе покадровые отпечатки его прошлого. И в каждом таком мгновении – 24 кадра.

Он пинает эту черную стрекочущую машинку. Он вскакивает на ноги, сжимая автомат и бешено вращая глазами.

Первыми почему-то опомнились те – за спиной. Те, на дрезине, – они начинают стрелять. Лупить им в спину, выбивая из колонн гранатовые брызги мрамора. И тут же в них начинают стрелять все остальные.

Кровник вертелся как юла.

На пару секунд ему показалось, что все получится. Он послал пулю в голову Рэмбо. Снес полчерепа Крестному Отцу, изрешетил Марти из «Назад в Будущее» и двух Брюсов Ли, выкатившихся из-под колес. Кровник буквально выкосил всех у локомотива и обернулся дать команду следовать за ним.

Он увидел как Поздышев перепрыгивает через лежащую на боку камеру в тот момент, когда пуля попадает ему в шею. Чемоданчик выпадает из его рук. Поздышев неуклюже валится на перрон. Кровник подхватывает кейс на ходу. Он смотрит в сторону поезда: где Душекрад? Секунду назад он возвышался прямо по курсу. Где Паршков? Их нет. Кровник не видит их.

Он видит Девочку.

Она стоит и смотрит на него.

Летят вокруг нее со скоростью снежинок пули. Свинцовые пули и пули со стальными сердечниками. Она, стоящая метрах в десяти от него, делает шаг – всего один шаг – и оказывается рядом с ним. Как? Времени думать об этом – нет. Она берет его чуть выше запястья, сжимающего рукоять чемодана.

Кровник видит, как падает Семенов.

Чеботарь забрызгивает своей кровью пыльный мрамор.

Кровник краем глаза видит движение и стреляет в Нелюдя, пробующего закрыть дверь локомотива изнутри.

– Поезд! – орет Кровник, – Поезд! За мной!

И бежит к нему. К электровозу, загудевшему своим двигателем. Он бросает чемодан в дверь на ходу. Девочка летит за ним следом. Кровник ныряет внутрь головой и, перекатившись по полу, тут же стреляет в тень, метнувшуюся к нему со стороны кабины машиниста. Нелюдь, переломившись в воздухе, падает, ударившись о стену. Кровник, вскочив, толкает толстую дверь плечом, закрывая дверной проем.

– Стой! – кричат снаружи. – Товарищ капитан!

Кровник высовывает ствол в щель и дает очередь, прикрывая Ливанова и Цирульника. Они влетают внутрь, и он тут же захлопывает за ними дверь. Сгрудились, толкаясь в узком коридорчике. Пули барабанят снаружи, словно град.

– БЭМС!!! – одна из них прошивает обшивку насквозь и вязнет в противоположной стене.

– БЭМС!!! БЭМС!!! – еще две где-то на уровне груди.

– На пол!

Они падают на пол. Кровник дергает Девочку за руку, и она тоже ложится вместе с ними, корячась в узком пространстве. Кровник ползет быстро в сторону лежащего неподвижно Нелюдя.

– БЭМС!!! – где-то над головой, – БЭМС!!! БЭМС!!!

В кабине машиниста усеянный стеклянной крошкой пол – пули влетают в одни окна и вылетают из других.

Кровник, пригнувшись, быстро осматривает приборную доску, интуитивно дергает пару рычагов и уверенно сдвигает самый большой – таким обычно машинисты в кино заставляют свои машины повиноваться. Он слышит шипение пневматики и чувствует, как поезд, дрогнув, трогается с места. Как он начинает катиться по рельсам, как лязгает под железными колесами первый стык. Поезд набирает ход, все ускоряясь. Он слышит шум – кто-то бежит по крыше.

Не раздумывая, падает на спину, выпускает очередь в потолок.

Полный бешенства вопль, скрежет когтей по металлической обшивке и звук сильного удара. Лежа на спине и запрокинув голову, он видит быстро мелькающие сквозь выбитые окошки близкие своды – они покинули пределы станции и въехали в тоннель.

Кровник, приподнявшись, осторожно высовывает нос, глядя вперед по курсу: раскручивающиеся ему навстречу ленты рельс и рябь шпал в свете нескольких слабых ламп, уцелевших на носу электровоза. Кровник щелкает пару раз большим рубильником – безрезультатно. Видимо, прожектор на крыше поврежден.

Он вздрагивает, обернувшись: звуки со стороны двери. Звуки, не предвещающие ничего хорошего. Он бежит туда по раскачивающемуся коридору, цепляясь плечами за стенки, прямо туда – на полный торжества и ликования крик. Крик, который никогда не смог бы повторить ни один человек.

Крик Тарзана.

Цирульник. Хрипит, дергая ногами. Кровник видит кровавую пену на его губах, голову, нелепо висящую на сломанной шее. Он и сам словно висит в воздухе. Но это не так. Ему не дают упасть. Мертвенно-бледные клешни разжимаются, отпуская холодеющее тело. Цирульник падает на пол, как поломанная головоломка.

Душекрад Смертеев делает шаг и выходит прямо из стены-обманки. Кровник скрипит зубами от бессильной злобы: он не успеет. Барон между ним и девочкой. Как не…

Кровник стреляет. Стреляет прямо в лицо Джонни Вайсмюллера. В его неожиданно гибкое и быстрое тело, оказавшееся совсем не там, куда полетели пули. Тарзан Герой, Тарзан Мститель, Тарзан Победитель. Быстрый, как реактивная ракета. Он стоит слева от Кровника и смотрит на него сверху вниз. Кровник жмет на курок. Медленно. Слишком медленно.

Тарзан на его глазах берет автомат за ствол и ломает как сухую ветку пополам. Он берет его за горло.

Кровник чувствует, как земля уходит из-под его ног, как меркнет свет перед глазами. Он видит, что в другой клешне Повелителя слонов и обезьян – мартышка в спортивном костюме. Ливанов. Сучит ногами, разевает рот, словно пытается что-то сказать, смотрит лезущими из орбит глазами. Кровник понимает что Повелитель слонов и обезьян стукнет сейчас их, глупых мартышек, черепушками друг об друга, забрызгав мозгами стены.

Тарзан улыбается. Он скалит свои зубья, проступая своим настоящим обликом сквозь нос и волевой подбородок немецкого пловца Вайсмюллера, сквозь обманку-тарзанку.

Он задирает свою пасть к потолку, и Кровник знает, что услышит сейчас: знаменитый крик, полный ликования: Тарзан Герой! Тарзан Мститель! Тарзан Победитель!

Кровник услышал, как Барон подавился своим тарзаньим фирменным воплем.

Как захрипел горлом, заклокотал, захлебнулся своей чужой выпитой кровью.

Хлынула она из его ноздрей, рта и глаз…

Цепляясь остатками меркнущего сознания за происходящее, Кровник чувствует, как разжимаются холодные фарфоровые пальцы на его шее.

Ливанов, скрючившийся на полу держится за горло. Смотрит испуганно. Не на Кровника. На девочку. Кровник тоже смотрит на девочку: она стоит над грудой мертвого мяса. Смотрит на затихшего барона.

– Это она… – сипит Ливанов, – она к нему подошла и… кхекхм…

Ливанов закашлялся, скривившись, сплюнул.

– Она подошла и… вы видели?.. у нее изо рта… вы видели, товарищ капитан, что она сделала?.. он упал… у него кровь пошла……

Не пошла, а хлынула ручьями – подумал Кровник. Он шевельнулся. Он протянул руку и подтащил к себе автомат Цирульника. Снял его с предохранителя, приставил к голове Душекрада Смертеева и нажал на спусковой крючок:

– БАХ!!! – Ливанов подпрыгнул.

Вот чьи мозги разбрызгало по стенам. Вот чьи.

– БАХ!!! – вместе с кусочками черепа.

Кровник вставил ствол в раскрытый рот кровососа:

– БАХ!!! – пуля пробила днище локомотива.

Ливанов, все еще стоя на коленях, смотрел снизу вверх.

– Товарищ капи… – начал он сдавленно.

– Тссс! – Кровник приложил палец к губам. Он ласково улыбался.

Ливанов кивнул и отвел взгляд.

Кровник подошел к девочке. Она смотрела испуганно.

Кровник, охнув, встал на колено, оказавшись с ней лицом к лицу.

– Я не знаю зачем сообщать это тебе. Я бы лично своей дочери никогда этого не сказал. Но твой отец… он хочет, чтобы я сказал тебе это… он даже…

Кровник достал из кармана розовые часы и глянул на узкий циферблат. Покачал головой:

– Он даже сказал, во сколько это случится… Блин…

Кровник покачал головой.

– Товарищ капи…

– ЗАТКНИСЬ!!! – сказал Кровник. – Ты что, тупой? Ты вообще должен был сдохнуть еще при выброске. Твой парашют должен был намотаться на винт. Тебя еще в воздухе изрубило в фарш, понял? Не знаю, почему этого не произошло! Нет тебя тут, ЗАТКНИСЬ!!! – заорал Кровник.

Он увидел большую слезу, выкатившуюся из глаза мальчишки. Ливанов зажмурился. Кровник отвернулся от него. Выдохнул.

Он нос к носу с этой странной девочкой.

– Вот что я должен тебе сказать: я – убийца.

Он пытался понять что-нибудь по ее лицу. Но выражение его оставалось неизменным.

– Я, – сказал Кровник положив, руку себе на грудь, – буду тебя защищать сколько смогу. Но честно скажу: чувствую, надолго меня не хватит, понимаешь?

– Ты одна останешься, – сказал Кровник. – Вообще одна. И однажды тебе придется выбирать. Быть убитой или убивать.

– Хочешь, – сказал Кровник, – будь убитой.

– Не хочешь, – сказал Кровник, – убивай.

– В общем, – сказал Кровник, – думаю, зря за тебя твой папа переживает. Тебе даже учиться не надо. И так отлично получается. Он думал, у тебя будет стресс…

Кровник поднялся, зашипев: в колене острая боль. Вряд ли он сможет пробежать больше пятидесяти метров.

– Не похоже на то, что у тебя стресс… – Кровник отвернулся и посмотрел на Ливанова. Тот улыбнулся:

– Товарищ капи…

– Что это? – перебил его Кровник. Он указывал на чихнувший неожиданно карман бойца.

– Это… это рация. Там подобрал…

– Дай сюда!

Ливанов, отцепив пластиковый кирпич радиостанции, вложил ее в ладонь командира.

Кровник быстро нажал на кнопки, послушал шипение, проверил заряд батареи, повесил на свой пояс.

– Что? – спросил он у Ливанова, смотревшего на него с непонятным выражением.

– Я умру, да?

– Все умрут, – ответил Кровник.

– А я? – настойчиво спросил Ливанов.

– И ты, если постараешься.

Кровник, взяв девочку за руку потащил ее за собой. Они двинулись в сторону кабины. Ливанов последовал за ними.

– БАХ!!! – звук сильного удара. Колени подогнулись: их ощутимо тряхнуло, вышибая твердь из-под ног. Они хватались за стенки, рычаги, приборы – за все подряд. Кровник почувствовал мелкую крошку, влетевшую в узкие выбитые оконца. Увидел обломок кирпичной кладки, упавшей на пол кабины. Локомотив задрожал всем своим корпусом, накренился и…

Поехал дальше.

– Что это было? – спросил Ливанов. Они стояли, пригнувшись на полусогнутых. Кровник пожал плечами, и они осторожно выглянули в окошки. Стали смотреть вперед: рельсы, шпалы, близкие стены тоннеля, вьющиеся толстые кабели – поезд мчался вперед на приличной скорости. Кровник наклонился и поднял кусок кирпича, влетевшего в окно. Он увидел глубокую вмятину на носу электровоза.

– Свет! – говорит Ливанов. – Свет впереди!

Они смотрят друг на друга и вскидывают оружие. Приседают, целясь в приближающееся свечение.

Они видят замершие вдоль рельс фигуры. И почти сразу все понимают.

Поезд влетает на станцию. На какую-то станцию московского метро, где стоят и ждут в этот ранний час первого поезда заспанные, не выспавшиеся люди, добирающиеся на свои далекие работы с тремя пересадками. Сейчас они, открыв рты, смотрят на странный поезд без окон и дверей, несущийся мимо них.

Пролетели в несколько секунд, так и не успев понять, что это за станция и на какой она ветке.

И снова мчат по тоннелю.

– Мы, скорее всего, фальшстену пробили и въехали в обычное метро, – сказал Кровник и кивнул на обломок кладки. – Бух – и все…

Ливанов кивнул. Он смотрел на девочку.

– Это все из-за нее? – спросил он.

– Да, – сказал Кровник. Он вдруг почувствовал слабость во всем теле и с удивлением сдержал судорожный зевок. Почувствовал боль между лопатками.

– А кто она такая?

– Она дочь одного… – сказал Кровник, – …одного человека.

– Ваша, что ли?

– Нет, – сказал Кровник. – Нет.

– А похожа… – Ливанов переводил взгляд с него на Девочку и обратно.

Кровник сунул руку в карман и достал штуковину, которую Шам незаметно передал ему при прощальном рукопожатии. Поднес к глазам. «Пуговица» оказалась увесистой шоколадной медалькой, завернутой в фольгу. Кровник, сглотнув выделившуюся слюну, разорвал обертку. Это была не шоколадка. Это были две монеты. Два железных юбилейных рубля с Гагариным на «орле» и ракетой на «решке». Фольга спланировала на пол. Кровник смотрел на лежащие, на его ладони монеты.

– Свет опять! – громко Ливанов. – Станция! Мож тормознем?

– Тормозим, когда скажу я! – Кровник сунул монеты в карман и застегнул молнию. Свечение приближалось. Кровник увидел странную рябь впереди. Словно частокол забора.

– Это не станция! – сказал он.

Этот запах. Разве его с чем-нибудь спутаешь? Запах железнодорожного моста над рекой.

Они вылетают на мост и видят встречный состав, вылетевший из тоннеля напротив, из толщи противоположного берега. Поезд, мчащийся по соседней колее. Кровник слышит душераздирающий вопль-сигнал встречного локомотива.

– Эй!!! – слышит он, – вон!!!

Ливанов тыкает пальцем куда-то вправо.

Кровник видит огромное белое здание справа по борту. Здание с зияющими дымящимися черными дырами в фасаде.

– Тормозим! – кричит Кровник. – Держись!

Он обеими руками дергает на себя самый главный стоп-кран этого электровоза.

Визг крутящихся в обратную сторону железных колес. Их всех сильно – словно магнитом неумолимо клонит вперед. Они уже не хватаются за все что ни попадя – упираются руками, плечами, спинами в полки и переборки. Останавливаются, сильно дернувшись. Кровник подхватывает чемодан и смотрит в оконце: хвост встречного состава мелькнул и исчез в окнах слева.

– Бегом! – говорит он. Они бегут по коридорчику к двери. Слышат за переборкой низкое жужжание мощного электромотора.

– Вниз ручку тяни! – он отталкивает Ливанова, сам распахивает дверь. Солнечные лучи врываются в салон локомотива. Кровник слышит знакомое шуршание и чувствует знакомое зловоние. Он выглядывает наружу: высоковато.

Ливанов в ужасе смотрит на шипящую, сморщивающуюся на глазах и источающую смрад плоть Душекрада.

– Прыгай! – командует Кровник. Пацан не раздумывая прыгает на мост, грамотно спружинив ногами и совсем чуть-чуть потеряв равновесие. Кровник собирается отодвинуть девочку, чтобы спуститься первым и подать ей руку, но она неожиданно прыгает вслед за Ливановым и – удар в подошвы, шорох гравийной отсыпки – удачно приземляется на ноги. Кровник протягивает чемоданчик бойцу и, перевалившись на живот, нащупывает ботинком ступеньку. Через несколько секунд оказывается на мосту вместе со всеми. Они бегут в сторону последнего вагона: там виднеется огороженная площадка с лестницей вниз. На ходу он сует Ливанову кейс и включает рацию, крутит ручку настройки, выискивая нужный канал.

Он слышит позывные «Альфы». Слышит, как офицер сообщает, что через минуту будет выводить из четвертого подъезда сдавшихся защитников Белого Дома. Офицер сообщает, что уговорил их сдаться без боя. Он просит поддержки, просит Команду «А» проводить всех до автобусов. Иначе их растащат по окрестным подвалам и отобьют все почки. Команда «А» обещает проводить до автобуса всех сложивших оружие. Кровник смотрит в сторону Белого Дома: четвертый подъезд, это точно с обратной стороны.

– Товарищ капитан! – Ливанов показывает на тоннель, из которого они приехали меньше минуты назад. Оттуда приближается свет и звук. Оттуда приближается поезд, идущий по расписанию. Они ускоряют шаг, жмутся ближе к перилам и уже почти достигают лестницы, когда электричка выныривает из-под земли. Они снова слышат, как скрипят железные колеса, высекающие искры из рельс. Они слышат, как – словно два пасхальных яйца пробующих друг друга на прочность – стукаются электричка в электричку. Они слышат визг и крики пассажиров. Слышат какой-то истерический голос, орущий по громкой связи.

– Быстрее! – говорит Кровник и показывает на лестницу.

Они спускаются один за другим, перебирая руками скользкие, покрытые чем-то липким ступеньки-перекладины – Ливанов, за ним Девочка и замыкающим Кровник. Автоматы стучат по ребрам. Ливанов пыхтит – в одной руке его кейс.

– Блин… – говорит он недовольно, – чемод этот на фига с собой-то тащим? С этой рукой, блин, нашего на всю голову шибанутого генерала…

– Брошу щаз, – бурчит он еле слышно. – Будете знать…

– Попробуй только! – говорит ему Кровник. – Получишь от меня в тыкву!

– На хера она нужна, – Ливанову действительно тяжело, – рука эта?

– Заткнись, – говорит Кровник, – через минуту отпущу. И топай на все четыре стороны.

Ливанов молчит.

Они один за другим достигают конца лестницы, протискиваются по узкому балкончику, спрыгивают и оказываются под мостом. Люди из проезжающего «москвича» смотрят на их автоматы.

Кровник забирает кейс у Ливанова.

– Свободен, – говорит он. – Оружие сюда – и вали.

Он чувствует, как проступает боль в спине. Как зевота сводит скулы.

Они выбрасывают автоматы в кусты. Кровник забирает у Ливанова все патроны к пистолету и сам пистолет. Распихивает обоймы по карманам, один из пистолетов сует за пояс. Резинки трусов и «треников» прижимают его к коже живота.

– Куда идти-то? – спрашивает Ливанов.

– Пошел отсюда, – качает головой Кровник. – Вот бестолочь же…

Ливанов моргает и, развернувшись, уходит по тротуару прочь. Он перебегает дорогу и, пару раз обернувшись, сунув руки в карманы, сгорбившись, быстрым шагом идет по набережной. Подальше отсюда.

Кровник поднимает кейс и берет Девочку за руку.

– Пошли, – говорит он, и они, повернувшись к Ливанову спиной, идут в противоположную от него сторону.

Она топает рядом с ним, крепко держась за его ладонь. И хотя до Белого Дома рукой подать – они почему-то неожиданно долго бредут в горку по затяжному подъему вдоль дороги, по узкому тротуару. Кровник чувствует, как ноют колени. Он прихрамывает. Проезжающие редкие машины забрызгивают их мелкими каплями из каких-то неожиданных луж. Дождь что ли прошел?

Сначала они видят «скорую».

Потом они видят рыдающую женщину. И еще одну рыдающую женщину. Два санитара грузят носилки, накрытые белой простыней. Кровник переходит на другую сторону улицы; девочка, не отставая, следует с ним рядом. Люди сначала попадаются по двое, потом по трое, потом превращаются в группы по пять человек и почти сразу – в кучу какого-то серого народу, трущегося тут и там. Там и тут…

Кровник и Девочка, лавируя между спешащими в разных направлениях людьми, движутся напрямик. Подраненное, прожженное в нескольких местах гигантской сигаретой здание российского парламента надвигается на них. Кровник включает рацию и слышит, что первая группа выходит из здания. Команда «А» сообщает, что пока все проходит без эксцессов.

Кровник начинает забирать вправо, пытаясь обойти группу грузовиков. Возле них топчутся военные инженеры вперемешку со штатскими. Какие-то люди с трехцветными флагами и транспарантами ликуют и радуются, внимая речам бородатого толстого человека в синем распахнутом пальто. Кровник слышит, как они смеются и выкрикивают обрывки лозунгов написанных белыми буквами на их же алых транспарантах. Видит нескольких взлохмаченных старшеклассников с горящими глазами. От них пахнет алкоголем. Кровник огибает «Камаз», крашеный в хаки, и натыкается на ментов. Он неосознанно втягивает живот, увидев серые шинели, и почти сразу понимает по тульям фуражек и погонам, что видит полковника в окружении трех майоров, нескольких капитанов и бесчисленного числа лейтенантов. Полкаш что-то говорит своим, показывая рукой, затянутой в черную кожаную перчатку, куда-то вправо от себя.

– Товарищ милиционер! – слышит Кровник женский голос. – Товарищ полковник!

Он видит женщину лет пятидесяти в пуховом платке, завязанном крест-накрест, в буром пальто с истлевшим лисьим воротником. Один из лейтенантов пытается схватить ее, но она, ловко увернувшись, оказывается у него за спиной.

– Товарищ полковник! – кричит она, и полковник действительно замечает ее.

– Я вас слушаю, Софья Леонидовна! – говорит он громко, приподняв подбородок.

– Там, – она машет за спину, – на той стороне моста, на автостоянке… там подростки машины вскрывают, а еще там другие у убитых солдат оружие воруют… их там много.

– Так! – сказал полковник, – Синицкий?!

– Да, товарищ полковник!

– Быстро туда пять нарядов! Первым делом дайте по башке тем, которые…

Кровник и Девочка свернули за большой серый фургон с мигалкой и оказались в коридорчике между несколькими грузовиками и автобусами, стоящими плотно друг к другу тупоносыми мордами. Они пошли, чувствуя на себе взгляды слепых фар. Огибая остывшие оскалы радиаторных решеток. В узких коридорчиках между корпусами машин никого не было видно. Голоса доносились приглушенно, словно из-за высокого забора. Пустые бутылки из-под водки под ногами. Хруст битой стеклотары.

Кровник завертел головой, оглянулся и остановился. Пропустил девочку вперед. Еще раз бросил взгляд назад. Они прошли пару метров, и Кровник положил руку девочке на плечо.

– Сюда, – сказал он, направляя ее между двумя автобусами. – Давай-давай…

Она послушно повернула направо. Кровник перекинул чемодан из руки в руку и снял рацию с пояса. Он почувствовал, как засвербело в ноздрях и, поняв, что сейчас чихнет, легонько постучал себя гнущейся пластиковой антенной по носу.

В этот момент его ударили ножом в спину.

Кровник выдохнул резко воздух: острая боль под левой лопаткой.

Девочка обернулась.

– Беги! – хотел крикнуть Кровник, но не смог набрать воздуха в грудь.

– Беги… – одними губами.

Он выронил чемодан и сделал странное движение: словно собирался вытащить нож из своей спины. Тот, кто находился сзади, сам вытащил нож и тут же снова со злобным выдохом сквозь зубы всадил его чуть пониже.

Кровник захрипел, пытаясь обернуться, и получил сильный удар в голову. Он споткнулся и отлетел в сторону, ударившись о борт автобуса. Набухшая ткань его «мастерки» оставила смазанный красный след на белом борту.

– Чмо! – сказал Паршков ему в спину. – Всегда найдется один придурок, который все испортит! Всегда найдется такой!..

Кровник сделал шаг вперед и понял, что падает, что ноги не держат его. Он привалился к борту и съехал по нему боком, оставляя за собой еще более красный и еще более смазанный след.

Он упал на колени, в глазах появились темные круги. Хотел, но не смог удержать голову.

– Тупой урод! – прорычал Паршков и ударил его кулаком в затылок. – Тупой…

Кровник почувствовал, как от удара лоб его прорвал борт автобуса, прорвал дыру в крашеной жести и пространстве и – воздух, шипя начал выходить из этой дыры, из этого мира, оказавшегося вдруг большим – пусть очень большим, но – мыльным пузырем. Он почувствовал, как его начинает затягивать в эту дыру. В эту все расширяющуюся черную дыру: вместе с голосами и смехом, с автобусами, транспарантами и обрывками лозунгов, распускающимися как плохо связанные шарфы. Вместе со всеми этими людьми, стоящими по колено, по пояс, по горло в… Его потащило мимо них туда – за самый край, где в него вцепились…

– Вот он!!! – гибкие и твердые спицы-щупальца.

– Вот он!!! – закричал на него Паук, обвивший его по рукам и ногам. Спеленавший его как младенца – так, что не пошевелить ни рукой, ни ногой.

И Костя увидел, как шевельнулось пространство. Как отделилась от него большая тень. Костя заверещал бы от ужаса, но не смог – рот его тоже был залеплен паутиной. Он, не в силах пошевелиться и замерев от ужаса, смотрел на огромного Медведя. Медведя с прорвавшейся истлевшей плюшевой шкурой. Пыльная серая вата торчит клочьями в прорехи.

Он идет, и твердь под его ногами на глазах превращается в такую же серую вату. Рвется пыльными лохмотьями, летит в расширяющуюся дыру, сожравшую полнеба. Давно истлели и мост, и большое белое здание на берегу реки, и мутная вода под мостом, и перевернутые отражения в ней… Медведь тянет свои бревна-лапы с крючьями ржавых гвоздей, и Костя зажмуривается в ужасе.

– Тебе не туда! – громом рычит схвативший его за шиворот и тряхнувший как щенка Медведь. – Смотри в себя! Видишь? Видишь?!

Стена воды. Облако брызг. Радуга.

– Тебе туда! Видишь? Видишь?!

– Вижу! – пораженно сказал Костя. – Ви…

Кровник упал и умер.

Лежал неподвижно, как мешок с цементом.

Паршков, тяжело дыша и бешено выпучив глаза, смотрел на него, сжимая и разжимая кулаки. На восковое ухо и часть желто-синей скулы, видимые ему с этой точки. На нож, торчащий из его спины. Он вдруг моргнул и посмотрел вокруг, потом вперед – в проход между автобусами. Завертел головой, высматривая что-то на асфальте этого узкого «проулка». Наклонился к мертвецу, лежащему у его ног, и обшарил его карманы. Посмотрел на две монеты. Два одинаковых юбилейных рубля с Гагариным на «орле». Швырнул их обе за спину. Потом переступив через Кровника, быстро пошел в сторону скандирующих фамилию президента людей:

– Цын!! Ель!!! Цын!!! Ель!!! Цын!! Ель!!!

Паршков обошел со спины съемочную бригаду телевизионщиков, передающих в прямой эфир звук и цветное изображение для американских телезрителей по ту сторону океана, которые в эту минуту укладывались спать в своих больших американских домах. Они смотрели по своим большим американским телевизорам на одетых как попало, по моде позапрошлого десятилетия людей, вопящих что-то на своем варварском смешном языке. И переключали на другой канал.

Паршков мельком бросает взгляд на щель между автобусами, из которой выскользнул несколько секунд назад, и ныряет в толпу. Пробирается, шныряя глазами во все стороны, запрыгивает на подножку пустого «уазика», схватившись рукой за погнутое зеркало бокового обзора. Закусив губу и сморщившись, привстает на носки и видит черную коротко стриженую голову среди других голов. Крупных, одинаково белых голов с прозрачными забралами из небьющегося стекла. Он спрыгивает и бежит в ту сторону, распихивая всех плечами и не обращая внимания на возмущенные крики в спину.

Он выскальзывает из толпы и видит подразделение ОМОНа грузящееся в свой автобус. Он смотрит внимательно, но не видит никого, кроме самих омоновцев, их щитов, дубинок и бронежилетов. Он пытается заглянуть в окна их автобуса, но ничего не может разглядеть в полутьме салона, кроме шевелящихся теней.

Паршков шмыгнул носом и сделал несколько шагов к входной двери, через которую грузился очередной амбал, под весом которого десятитонный «Икарус» просел, скрипя рессорами. Паршков шмыгнул еще раз и почувствовал, как из носа капнуло. Он полез в карман за платком и увидел красное пятнышко на рукаве. Приблизил его к глазам пытаясь рассмотреть, и чертыхнулся: еще одна капля сорвалась с носа и запачкала темно-зеленую штанину. Паршков задрал голову, втягивая липкие кровавые сопли, и быстро зашевелил пальцами, пытаясь поддеть ногтями и выудить из тьмы кармана зацепившийся за что-то платок.

– Эй, мужик! С тобой все в порядке? – услышал он голос со стороны. Паршков хотел сказать, что пошел ты гондон, штопаный, не твое собачье дело, суешь бля пятак свой куда не следует, пошел ты со своей…

Он почувствовал неожиданное сильное головокружение и пошатнулся. Он схватился за чье-то плечо, чувствуя, как горячее потекло по его губам. Кто-то вскрикнул недовольно, и плечо вывернулось из-под его руки.

– Толя! – услышал он сквозь звон в ушах. – Тут мужчине плохо!.. вам плохо?.. вы не…

Женщина взвизгнула.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только клекот и кровавая пена, текущая по губам и подбородку сплошным потоком.

Паршков протянул обе руки прямо перед собой, словно пытаясь прихлопнуть невидимую моль.

Рубиновая жидкость хлынула из его рта и носа, ушей и глаз. Он упал лицом вперед и с глухим звуком стукнулся головой об асфальт.

– Врача! – закричали в толпе сразу несколько человек. – Врача!!!

К упавшему мужчине кинулись стоящие рядом.

– Что случилось? – сквозь толпу пробирались двое в белых халатах.

– Вон там смотрите! Вон там мужчина упал, весь в крови! Вон лежит, дергается!!!

– У него конвульсии, я вас правильно понял?

– Он дергается! И у него кровь!

– Понятно… – медики быстро двинулись на встревоженные голоса, крича:

– Разойдитесь!!! Пропустите врача!!! Глухой?! Пропусти врача, тебе говорят!

Они отпихнули стоящего у них на пути мужчину в коричневой болоньевой куртке и мятой кепке, наступили на ногу толстой тетке в вязаном берете и зацепили плечом подростка в военном не по размеру бушлате с «дипломатом» в руке. Подбежали к лежащему в окружении перепуганных людей мужчине.

– Ой! – воскликнула тетка и, зажмурившись, отвернулась: из горла раненого вырвался фонтан густеющей на глазах темно-красной жижи. Мужик тоже отвернулся, достав сигарету без фильтра, прикурил ее, сломав спичку.

Густое облако табачного дыма.

– Не смотри, – говорит он ребенку с «дипломатом». – Слышь, малец, – говорит он, – не смотри, кому говорю… Кошмары потом сниться будут.

Ребенок с дипломатом стоит и смотрит на лежащего. На то, как его переворачивают набок, как осматривают в поисках ранения и пытаются нащупать пульс.

– Вот же ты безглазый, Миша! – говорит женщина. – Вот же что значит, своих детей у человека никогда не было! Какой же это малец? Это ж девочка! Всю дорогу тебе дети побоку… крестники твои шоколадки от тебя паршивой за всю жизнь не дождались…

Выбежавший из толпы человек в пухлом жилете, весь обвешанный фотоаппаратами, быстро меняет объектив на одной из своих многочисленных камер и начинает торопливо щелкать затвором. Потом все скрывают спины любопытных.

«Миша» с сигаретой в пожелтевших от никотина пальцах и женщина в вязаном берете все еще спорят о чем-то.

Девочки с дипломатом рядом с ними уже нет.

Спустя несколько часов она идет вдоль серого шоссе под серым октябрьским небом.

Большой город остается за ее спиной.

Она идет, волоча за собой небольшой кейс из тех, что называют «дипломатами». Синяя изолента на его ручке. В остальном стандартный «дипломат». Она перекладывает его из правой руки в левую.

Длинная автоколонна пыльных военных грузовиков, покидающая Москву, поравнявшись с ней, включает фары: октябрьский вечер подкрадывается к окраинам. Небо на востоке начинает темнеть на полчаса раньше. Все дело в туче, повисшей за соседним микрорайоном. За ней не видно садящегося на западе солнца.

Большие тяжелые машины едут мимо, обгоняя ее одна за другой. Впереди – длинная вереница красных стоп сигналов, похожая на огненную тропу.

Девочка перекладывает кейс из левой руки в правую и сворачивает к мигающей вывеске придорожного кафе.

«ПЕЛЬМЕННАЯ» написано от руки крупными буквами. Рыжий пес, лежащий под днищем мятой «тойоты», приподнимает голову и смотрит на ее ноги. На то, как она подходит к входной двери и толкает ее. Пес слышит треньканье звонка, висящего над дверью внутри, тянет ноздрями густой вкусный дух, долетевший оттуда. Дверь захлопывается. Пес кладет голову на лапы и прикрывает глаза: больше ничего интересного.

Она входит в пустое кафе, неслышно переступая мягкими подошвами кед по кафелю пола.

Видит дымящуюся сигарету в пепельнице на столе в углу.

На другом – гора грязных тарелок.

Небольшой телевизор, из которого слышится музыка, стоит на холодильнике в глубине бара. На экране начальные титры какого-то фильма. За барной стойкой никого.

Девочка останавливается и смотрит по сторонам.

Кусок стены рядом с холодильником вдруг исчезает, и оказывается, что это просто занавеска, отделяющая подсобку от зала. За стойкой появляется человек с бутылкой ликера в руках. Он идет, читая на ходу этикетку, и замирает, увидев посетительницу.

– О! – говорит он удивленно. – Привет!

Девочка смотрит на него.

Из другой неприметной боковой двери появляется еще один человек с густыми черными усами. Он несет перед собой свои мокрые руки, с которых обильно капает.

– Сеня, дарагой! – говорит он с кавказским акцентом. – У тебя там сушилка в туалэти сломался! Дай полотэнце брат!..

Он обходит девочку и берет из рук «дарагого Сени» большую бумажную салфетку. Вытирает руки и рассматривает девочку, которая стоит и тоже рассматривает его.

– Щто смотрищь? – спрашивает он, и уже бармену: – Боржом дай один мне.

Бармен Сеня открывает бутылку минералки. Усатый берет стакан, «боржом» и уходит к столику с полуистлевшей сигаретой в пепельнице. Он стряхивает пепел, жадно затягивается и выпускает дым в потолок. Потом наливает полный стакан искрящейся газированной минералки и пьет ее, запрокинув голову.

Девочка, смотрящая на него, сглатывает слюну.

– Ты пить хочешь? – спрашивает бармен, наблюдающий за ней из-за стойки. – Да? Пить?

Он открывает еще одну зашипевшую газами бутылку, наливает стакан и подвигает в ее сторону:

– Бери…

Она смотрит на бармена, на минералку, снова на бармена.

– Бери, – ободряюще улыбается он, – угощаю.

Она перекладывает чемодан из руки в руку, делает шаг к стойке и берет прохладный стакан. Потом смотрит на усатого. Тот курит, развалившись на стуле, и смотрит телевизор. Девочка огибает стол с грязной посудой и садится в противоположном углу зала, аккуратно поставив кейс рядом со стулом.

Она снова смотрит в сторону усатого. Делает осторожный глоток из стакана и часто моргает, почувствовав колючки газировки на языке. Потом ставит стакан на столешницу перед собой. Столешница изрезана ножами, исцарапана гвоздями, исписана шариковыми ручками, фломастерами и карандашами.

Круглое донце накрывает собой синее чернильное сердце проткнутое стрелой. Преломляясь в шипящей линзе полного стакана, сердце выглядит странно. Чуть в стороне нарисована голая женщина, держащаяся за свои громадные груди.

– Сеня, дарагой, переключи на другой канал, я тэбя прошу… Не могу смотреть эту чепуху васса отвечаю!..

На экране хохочущие взлохмаченные старухи летали на метлах, а лысый человек в странной мешковатой одежде беседовал с рукой, бегающей отдельно от ее владельца.

– Блин, тебе что, «Семейка Ада» не нравится?! – восклицает бармен. – Блин, а я просто тащусь! Дядюшка Фестер и Вещь, это же прикольно, Вазген!

– Слушай, – говорит Вазген, – что я, юмор не понимаю, да? Васса я юмор понимаю, понял? Я этот комик когда мочит, Петросян, я смеюсь как все нормальные люди, или кавээн когда… но тут что смешно, скажи мне, а?

На экране рука, которую все живущие в телевизоре называли Вещь, убежала куда-то, перемещаясь на пальцах как многоножка.

Девочка посмотрела на чемоданчик, стоящий у ее стула.

– Пэреключи, а?..

Бармен подошел к телевизору и переключил на другой канал.

– Нормально? – спросил он.

В экране уставшая измордованная женщина сидела и смотрела прямо в камеру,

– А если б не было в нашей жизни горя, то лучше б не было… – сказала она, едва сдерживая слезы. – Хуже было бы.

– Пусть, – Васген кивнул и потыкал сигаретой в сторону экрана. – Это хороший актриса… я его знаю.

– Это Тарковский, режиссер… – предупреждающе сказал бармен. – Ты уверен?

– Громче сделай, да!

Бармен пожал плечами, прибавив громкости, отошел от телевизора к стойке и продолжил чтение этикетки на бутылке ликера.

– Потому что и счастья тоже не было бы, и не было бы надежды, – сказала женщина в экране и, вымученно улыбнувшись, добавила:

– Вот…

И тут же ее сменила девочка. Девочка, с головой замотанная в рыжую шаль. Девочка, сидящая с книжкой у стола в пыльном пространстве большой комнаты. Девочка откладывает свою книжку и, смотрит на стакан с недопитым чаем, стоящий перед ней. Перед ней несколько предметов, но она смотрит только на этот самый стакан – и вдруг стакан начинает двигаться. Сдвигается с места, словно кто-то невидимый возит донцем этого стакана по столешнице. Стакан останавливается на краю стола.

– Эээ!.. – сказал Васген, – Я вспомнил! не надо это кино. Сейчас она исчо другой стакан двигать будет… давай лючшэ обратно, там новости щаз начнутся.

– Слюшай! – передразнил его бармен. – Я тебе тут мальчик, да? У меня телевизор старый, пульта нету… я что, тебе бегать буду, переключать по твоему велению туда-сюда, да?!

Безмолвная посетительница кафе смотрела на девочку в телевизоре, которая сидела и смотрела на высокий фужер. Телевизионный фужер скользил по телевизионной столешнице к краю.

– Слющай! – воскликнул Васген. – Я тебя что, сто раз просил переключить, да? Один раз еще переключи обратно, что проблэму делаещь из я не знаю?!

– Не буду! – сказал бармен и упрямо уставился на этикетку.

Стакан в экране свалился за край стола и упал на телевизионный пол.

Васген подошел к стойке, перекрыв своей широкой спиной большую часть телевизора:

– Давай сам перэключу васса!.. Пусти! – он попытался нащупать щеколду маленькой калитки, позволяющей попасть из зала на рабочее место бармена. Сеня шлепнул его по рукам:

– Не трогай!

Девочка какое-то время рассматривала мощный затылок Васгена. Потом перевела взгляд на стакан, стоящий перед ней.

Свет электрических ламп преломлялся в его граненом теле.

Она наклонилась, рассматривая мелкие пузырьки, поднимающиеся тонкой струйкой со дна. Пузырьки шепотом лопались на поверхности.

Васген неожиданно перемахнул через стойку и подошел к телевизору.

– Будешь мне мозги дэлать! – сказал он и переключил на другой канал.

Бармен сделал движение в его сторону:

– Сказал, не трогай!

Они начали бороться, отгоняя друг друга от телевизора.

Девочка смотрела на свой стакан расширившимися зрачками.

Она смотрела на него.

На его отбитый краешек.

На его геометрию и топографию.

Она увидела, как качнулась вода внутри него и медленно склонила голову к левому плечу:

стакан сдвинулся на крохотное деление, открывая часть синего чернильного сердца.

И еще на миллиметр.

Заскользил по исцарапанной поверхности, увлекая за собой дрожащие брызги преломляющегося электрического света.

За стойкой охнули: Вазген заломил руку бармену за спину.

– А?! – победоносно воскликнул Васген. – Сдаешься?

– Сдаюсь-сдаюсь… – прокряхтел Сеня. – Блин, все… ну все…

Они оба обернулись на звук битого стекла. Бармен, наконец, вырвал свою руку из борцовского захвата и, скривившись, шевельнул плечом.

Он, перегнулся через стойку и посмотрел в пустой зал.

– Фу! – сказал бармен. – Фу, Маркиза!

Вазген подошел ближе и выглянул из-за его плеча:

Рыжая собака, обнюхивающая неровные граненые осколки на влажном кафеле, отпрянула с виноватым видом.

– Вот коза малолетка! – сказал Вазген. – Стакан разбил и убежал!

Он, наконец найдя потайную щеколду, распахнул неприметную дверцу в стойке и оказался в зале. Подошел к окну и прижался к стеклу лбом.

– Нэт… – сказал он, – убежал уже.

– «Новости» твои начинаются, – пробурчал бармен, вышедший из-за стойки с веником в руке. – Иди, смотри…

Он остановился над осколками, валяющимися на полу, и нахмурился.

– Порезалась она что ли?.. – пробормотал он: красные капли на линолеуме и на острых краях стекла. Расползаются кровавыми нитками-щупальцами в мокрой газированной луже.

Из кухни запахло пельменями.

Рыжая собака, довольно щурясь и высунув язык, стала смотреть за тем, как битое стекло сметают в зеленый совок.

* * *

Октябрьские сумерки заглядывают в форточки на пустых окраинах этого большого города, подсматривают начавшиеся только что вечерние новости. Уже подкрадываются первые морозы. Завтра утром москвичи, спешащие на работу, увидят на краях луж первые тонкие корочки льда.

На повороте из узкой улочки между двумя фабричными цехами застыл, мигая аварийками, ярко красный троллейбус. В нескольких метрах от него, перегородив ему дорогу стоит уазик с гербом на дверце и надписью «военная автоинспекция». Возле него молодой сержант в каске, с пистолетом в кобуре и полосатым жезлом в руке. Он иногда строго поглядывает в сторону рогатой электромашины. Водитель троллейбуса, мужчина в оранжевом жилете, курит, сидя за рулем и открыв передние двери: бесконечная автоколонна военных грузовиков, крытых брезентом, перекрыла все движение. Желтая река включенных фар, льющаяся с Севера. Длинная вереница красных стоп-сигналов, уходящая на Юг.

Водитель, изогнувшись, заглядывает в пустой салон – все пассажиры давно уже ушли пешком. Он смотрит на часы и прикуривает еще одну сигарету. Чуть дальше по улице он видит трамваи с потушенными окнами, двух болтающих вагоновожатых. Пустые тротуары. Пустые остановки под прозрачными крышами вдоль всего проспекта. Сваренные из толстого железа ларьки, закрытые изнутри на ключ.

Большая черная туча, висевшая последние полчаса за соседним микрорайоном, ворча перевернулась на другой бок, и из-за нее, как из-за толстого одеяла, выглянул край садящегося Солнца.

Желтые солнечные лучи – как с цепи сорвались – шуганули сумерки в соседний двор, запрыгали по телевизионным антеннам на крышах. Один из них – самый желтый и самый шустрый – упал в ущелье между двумя двенадцатиэтажками. Побежал через старый скверик по потрескавшейся тропинке, мимо большой клумбы, вылетел на проезжую часть, прямо на полосатую зебру пешеходного перехода и – никто даже не успел опомниться – покатился кубарем под колеса десятитонных машин. Никто не закричал в ужасе. Никто не стал жать на педали вереща тормозными колодками. Солнечный луч под колесами грузовиков. Черные протекторы на золотом асфальте. Что ему будет? Это же просто Солнце…

Грузовики едут один за одним. Идут с одной же и той скоростью, с одним и тем же выверенным расстоянием от бампера до бампера. Большие мощные машины цвета хаки, крытые брезентом и обшитые древесиной. «ЛЮДИ» – большие белые буквы на заднем борту каждой.

Луч едва успевает нырять в просветы между автомобилями. Они – быстрые тени, перекрывающие собой солнечный свет. Тени, двигающиеся с одной и той же скоростью, держащие одну и ту же дистанцию, как бесконечный железнодорожный состав. Солнце, прорвавшись сквозь них на ту сторону, дозированными кубиками падает на полосатое продолжение пешеходного перехода.

Кто-то стоит на «зебре», подставив лицо этим солнечным кубикам. Одинокая фигура, мелькающая в разрывах между машинами. Ловящая свет и тени.

Это ребенок. Девочка в большом, явно с чужого плеча военном бушлате. Солнце слепит ее каждые полсекунды. Вспышка за вспышкой. Она, зажмурившись, рассматривает внутреннюю поверхность своих век. Световую азбуку Морзе, полыхающую алыми пятнами. Вряд ли она понимает, что видит последнее Солнце этой осени. Вряд ли это вообще кто-то понимает.

Она сует руку в карман и достает из его недр маленький предмет, едва помещающийся в ее детском кулачке. Она разжимает кулак и какое-то время смотрит на него: тускло мерцающий, похожий на большую батарейку. Она отковыривает ногтем какую-то маленькую заусеницу на этой батарейке и вдруг словно фокусница вытаскивает из него пеструю шуршащую ленту. Длинную разноцветную ленту. Диафильм.

Она, прищурившись, пытается поймать прерывающийся нервный луч в малюсенькую картинку на дырчатой пленке. Приближает ее к своему лицу, всматривается в крошечные кадры на поцарапанном и залапанном жирными руками целлулоиде. Цветные пятна вспышками отпечатываются на ее лице, окрашивая лоб, нос, щеки… Девочка пытается рассмотреть, что же там нарисовано. Как и каждый ребенок, она надеется что это сказка. И – она улыбается – это действительно сказка.

Она прокручивает катушку, кадр за кадром, наматывая ее на большой палец. Ее зрачки необычного цвета, как две спелые вишни тлеют изнутри внутренним огнем. Но разве можно смотреть на Солнце долго? Пусть осеннее и слабое, пусть даже такими необычными глазами? Нет. Нельзя…

Но она смотрит упорно, до рези, до алых точек и темных пятен в вишневых зрачках. Девочка жмурится, пытается высмотреть сквозь полусомкнутые веки, чем же там все закончилось, но…

Глаза слезятся, наполняются влагой, выступившей помимо ее воли. Мелкие капли, запутавшись в пушистых ресницах, не дают ничего рассмотреть, преломляют и свет, и тени, расслаивают солнечный спектр на составляющие, где голубой похож на небо, зеленый на невыкошенные луга, а красный – на пылающие горны, полные раскаленных углей… проступают из темноты двурогие наковальни, похожие на коров, жидкий металл, сварившийся в малиновое варево, льют из большого ковша в большую пятиконечную форму. Сноп брызг во все стороны – засверкали по полу, быстро остывая. Кроме одной. Одна из них – большая и прыткая – вдруг заметалась по кованому горячему пятачку между наковальнями, запрыгала вокруг, мечась как угорелая. Словно маленький кролик, улепетывающий со всех ног. И было от кого – огромные клещи словно того и ждали – бросились за ним, щелкая своими металлическими зубами. Заметался между железными коровами кролик пуще прежнего, и клещи никак не могли поспеть за ним: никак не могли впиться зубами в огненный мех, хватали пустой воздух, хлопая безуспешно волчьей своей пастью. А кролик, словно издеваясь, словно брат его солнечный заяц оказывался то тут, то там, то там, то сям. Но зубастые клещи изловчились и загнали его, быстроногого, в темный угол, загородили собой единственный выход. И тут бы ушастому беглецу совсем конец, но заискрило вдруг все вокруг, превращаясь в разноцветные дрожащие пятна, в сотни маленьких радуг, которые сложились в одну большую Радугу… Радугу в облаке брызг, заполняющую собой все вокруг. И маленький кролик не раздумывая бросается в это облако, летит сломя голову, не чуя земли под ногами… и вот уже не ясно, где он там, среди этих брызг… и может быть он уже одна из этих мерцающих капель, а может его там давно уже нет…

…он полетел в эту Радугу вперед головой в стену воды пробив ее насквозь и вынырнув с той стороны.

В самом северном море у самого Северного полюса, подо льдами – и то не такая вода.

Холодная? Студеная? Ледяная? Нет, все не то.

Не про воду это из этого озера.

Жидкий азот теплее – вот какая вода в нем.

Жгла она, крутила судорогами тело, впивалась тысячью иголок – но не чувствовал он ничего… Выбрел на каменистый берег, режущий ступни его безжалостно острыми краями – но и этого он не чувствовал.

Влез он на плоский камень посреди пещеры.

Она стояла и смотрела на него. Смотрела, будто не узнает. И он, боясь пошевелиться, смотрел на нее.

Худенькая девочка, похожая на его маму. На свою бабушку.

– Алиса… – еле слышноон.

И пусть в черной стоячей воде не отражаются ни свет, ни берег, ни сама пещера, ни он сам, пусть диафильм обрывается на этом самом месте, и никто, в том числе и он сам, никогда не узнает, что было дальше – он улыбается… он где-то там – на большом плоском камне посреди Безымянного Озера. Он прижимает ее к себе, эту девочку, свою плоть и кровь, свою дочь…

* * *

Веник оставлял на кафеле длинные красные полосы.

– Тьфу!.. – сказал бармен и пошел за тряпкой в подсобку. Стал греметь там в поисках ведра и швабры.

– Эй, – услышал он голос Вазгена, доносящийся из зала, – Сеня! Она тут чемодан васса забыла!

– Чемодан? – бармен высунул голову из-за занавески и спросил недовольно: – Ты че его, на фига открыл?

– Он открытый бил сразу! – обиженно воскликнул Вазген. – Тут стоял под стулом…

Он зашел за стойку и предъявил раскрытый чемодан:

– Вот!

– Ну конечно! – зло кивнул бармен. – Конечно! Маркизе давай об этом расскажи! А мне по ушам не надо ездить!

– Я тэбе твои уши отрэжю щас, ишак ты тупой, и твоей Маркизе скормлю! Говорю же – открытый оставила!..

Они начали кричать друг на друга, размахивая руками.

– Мяу, – сказал кто-то.

Бармен и Вазген обернулись: по стойке бежал котенок.

Маленький серый котенок со смешным зеленым ухом и торчащим как антенна хвостом.

– Кс-кс-кс! – поманил его Вазген.

Котенок, не обращая ни на кого внимания, пересек стойку и, на секунду притормозив, отважно прыгнул куда-то в сторону занавески.

– Стой! – бармен дернулся за ним и наступил на ногу Вазгену.

Вопль. Звон битого стекла.

Собака, которую местная повариха прозвала Маркизой, метнулась в сторону. Подальше от этих непонятных кричащих существ. Когда-то она покусала бы их. Когда-то она могла прогнать их, заставить их всех бояться ее. Но это было очень давно. Сейчас она была слишком стара для этого. Она потрусила к выходу, напрямик между ножками столов. Обнюхала закрытую дверь и, подумав легла возле нее, положив голову на лапы. Люди кричали где-то в районе кухни. Маркиза довольно зажмурилась: до нее долетел запах жарящегося мяса. Она уже начала дремать, как вдруг вскинулась и тихонько зарычала.

Она смотрела в угол. Смотрела, поджав уши, в глубокую тень под столом: маленькая коричневая ладошка высунулась из этой тени, схватила пластиковую зеленую зажигалку, оброненную каким-то рассеянным посетителем, и снова исчезла в серой тьме…

Content

Эльдар Салаватов, Олег Гладов
Кровь. Закат