Владимир Петько

Город

Глава 1

Старая дорога тянулась линией потрескавшегося полотна меж двух рядов грубо слепленных домов из песчаника. Провалы окон, в которых не осталось и намёка на стёкла, следили за невысоким загорелым мужчиной. Его силуэт дрожал в мареве раскалённого воздуха, у ног крутилось пыльное тельце маленького смерча.

— Изаат!

Мужчина обернулся на крик и помахал рукой. К нему бежала женщина, одной рукой тянувшая за собой мальчика и девочку, а другой прикрывавшая глаза от солнца. Длинная развевающаяся юбка хлопала мальчика по лицу, тот морщился, но ничего не мог поделать — одну руку крепко держала мать, за вторую цеплялась младшая сестра.

— Зачем вы пришли? — недовольно крикнул Изаат. — Пару часов подождать не могли?

— Там появились какие‑то люди!.. — задыхающимся голосом откликнулась Дилен.

Она остановилась, отряхнула с юбки пыль, оглядела детей и грозно посмотрела на мужа:

— Что с твоей рубахой? — произнесла она уже другим, строгим тоном.

— Снял просто, — пробурчал Изаат и тронул ладонью пояс из скрученной грязно — белой ткани. — Духота, дышать нечем.

— Изаат, ты совсем стыд потерял? — повысила голос жена. — Как я людям в глаза буду смотреть, если мой муж по улице в таком виде ходит? Нас же за бродяг примут!

Ставшие рядом с ней дети посмотрели на отца с укором. Мальчик лет десяти, скривившись, оттянул пальцем застегнутый воротник, а девочка, ниже его на полголовы, в выцветшем платье с грязными оборками на рукавах, точно скопировала мимику матери.

— Мы и есть бродяги, — сдерживаясь, ответил Изаат.

Женщина вдруг всхлипнула и прижала руки к груди.

— Нам было страшно… — голос ее задрожал.

Девочка, как маленькое живое зеркало, тоже переменилась в лице и прижалась к матери.

— Прекрати, Дилен, — сконфужено сказал Изаат, он взял жену за руки и притянул к себе. — Сейчас не время для слёз.

Женщина шмыгнула носом и шумно вздохнула:

— Да, да. Просто там были эти бандиты… Начали кричать совсем рядом. Я подумала, они за нами…

— Сейчас найдем Евора, — сказал Изаат, — и уберёмся отсюда как можно дальше.

Он повернулся и потянул жену к одному из домов, такому же грубо слепленному строению, как и остальные, но с выцветшей вывеской над дверью. Внутри царил сумрак, от пола тянуло прохладой. Изаат прищурился, пытаясь привыкнуть к темноте и разглядеть нужного человека.

— Сюда иди, родной! — раздался из угла насмешливый голос.

Изаат нашел взглядом Евора — тот небрежно махнул рукой, подзывая. Изаат поймал за локоть жену, удостоверился, что дети рядом, и подошел к столу. Евор был не один. Справа от него сидел здоровяк, лицо которого было скрыто капюшоном, еще дальше такой же крупный парень, почти голый, в одних коротких, до колен, штанах.

— Жену привел? — радостно спросил Евор. — А деньгами, что, расплачиваться не будешь?

— Давай к делу, — перебил его тот, что в коротких штанах. — На чужих жен в следующий раз налюбуешься.

Евор, в прошлую встречу бывший до невозможности наглым и кичливым, сейчас, на удивление, не стал спорить, уже другим тоном обратившись к Изаату:

— Вижу, у тебя все в сборе. Если деньги принес, то мы выступаем. Эти хорошие люди тоже с нами поедут.

Изаат посмотрел на «хороших людей» и ему стало не по себе. Это были налетчики, бедуины, гроза Пустоши. За последний месяц он с Дилен слышал немало рассказов об их жестокости. Что говорить, если сам Евор с ними спорить боится. Тот что в коротких штанах приподнялся на секунду и протянул руку.

— Эрик.

Изаат не сразу сообразил, что это имя налетчика. На секунду замешкавшись, пожал руку.

— Изаат. А это моя жена, Дилен. И дети, Каим и Зейна.

Второй, в капюшоне, тоже поднялся. Немного подумал, будто вспоминая свое имя.

— Дима.

Эрик непонятно чему усмехнулся. Изаат пожал руку и вытащил из кармана мешочек с деньгами. Евор подхватил кошель, с тихим звоном высыпал на ладонь деньги.

— Нормально все? — с нажимом спросил Эрик.

Евор помялся, он наверняка, как и боялся Изаат, хотел содрать больше договоренного, но поднимать тему денег в присутствии налетчиков не лучшая идея, это даже Зейна поймет.

— Да, — буркнул Евор, бросив недовольный взгляд на Изаата. — Собирайтесь, выезжаем.

Они снова вышли на затопленную удушающим жаром улицу, и Евор повел их за дом, где под навесом стояла четверка лошадей, запряженных в повозку.

— Кажется, в этом мире всего один цвет, — прикрыв глаза ладонью, сказал Эрик. — Желтый.

— Разве есть другие миры? — удивился Евор.

— Нет, конечно, — ответил налетчик. — Но это что — повод так сильно печь?

— Наше солнце куда злее, чем у вас на севере, — понимающе кивнул Евор. — Неместным трудно привыкнуть.

Изаат скользнул быстрым взглядом по попутчикам. Они знают про другие миры? Может они тоже из какой‑то старой колонии? А вид их, на самом деле — маскировка? Изаат сейчас и сам не лучше выглядит. Здесь, конечно, неудачное место для расспросов, но там, в Белом городе, стоит поговорить с этими людьми. Вместе будет проще.

Все забрались в повозку, Изаат приткнул в угол жалкие остатки своего скарба, отметив, что у нежданных попутчиков с собой вообще ничего. Евор свистнул и, оттянув назад театральным жестом руку, щелкнул кнутом. Повозка дернулась и легко покатила по утоптанной дороге. Колеса у нее были металлические, с черной резиновой окантовкой. Судя по мягкости хода рессоры тоже имелись. Не телега, а вершина местной инженерной мысли, с грустью подумал Изаат. Ничего, значит такие как я в Белом городе тем более нужны. Мысли его свернули в привычное русло — о том, какие инженеры больше всего могут требоваться в этом примитивном обществе и как объяснить местному правителю о преимуществах научного прогресса.

Повозка быстро оставила мертвый городок позади и полетела через пустыню, оставляя за собой длинный след из поднятой пыли. Евор время от времени взмахивал кнутом, ни разу при этом, не опустив его на конские спины, и рассказывал о своих связях в Белом городе, о том, что их точно примут, на лапу всем нужным людям он уже дал, все пройдет без сучка и задоринки. Говорилось это в расчете явно не на Изаата — Евор хорохорился перед двумя другими пассажирами. Постепенно он перешел на сам Белый город, на то каких он огромных размеров и какие чудеса там имеются. Человек в капюшоне, Дима, заметил, что город не может быть большим, в пустыне просто не хватит продовольствия прокормить так много людей. Евор почему‑то обиделся и начал, горячась, возражать, но слова подбирал осторожно, стараясь не сказать резкость. Он даже показал примитивную, коряво нарисованную карту пригородов, показывая, сколько миль надо ехать от одного к другому. Выходило действительно что‑то огромное, больше сотни миль в поперечнике, но потом Эрик спросил, что между пригородами и все стало куда прозаичней. То, что Евор называл пригородами, было скорей отдельными городками, лежащими в пустыне. Правда проводник божился, что они совсем не отдельные, это просто сильно вытянутые в сторону пустыни городские окраины, но учитывая, что еще раньше он сам признался, что дальше этих пригородов у него пропуска нет, и самого города он никогда не видел, верилось в его россказни с трудом. Что не отменяло того, что город единственное, что осталось в этих местах от человеческой цивилизации. После того как Изаат поскандалил с другими колонистами и ушел, разблокировав трансгресс — линию, все немногие встреченные им люди так или иначе относились к Белому городу. Его пугали их повадки и уровень культуры, но скорее всего они были просто шпаной с окраин. В самом городе должно быть по — другому. В конце концов, не смог бы Евор придумать историю про человека с радиотелефоном. Он, собственно и так не понял, что было в руках у человека в красивой одежде, появившегося из ниоткуда посреди пустыни. Для него это была маленькая коробочка, говорившая злым человеческим голосом про «зимутальные проеции». Изаат не изучал геодезию, но об азимутальных проекциях слышать ему приходилось. Что‑то связанное с отображением поверхности планет на плоскости. А может что‑то другое, но точно не плод фантазии Евора.

Кроме того, люди из ниоткуда не появляются. Здесь были рабочие трансгрессоры. А это уже совсем другой уровень развития.

Двое попутчиков, устав от болтовни Евора, задремали. Зейна тоже закрыла глаза и прижалась к Дилен. Жена с испугом косилась на двух здоровых налетчиков, наверняка успев напридумывать себе сотню ужасных сцен, в которых их грабят, насилуют и убивают. Что поделать, женщина. Изаат и сам через немного стал клевать носом, борясь с осоловением. Вокруг была все та же пустыня — без песка и барханов, просто ровная безжизненная земля грязно — желтого цвета с небольшими вкраплениями красного и коричневого. Кони бежали с одинаковой скоростью, словно роботы, незнающие усталости. Через несколько часов над горизонтом показались две громадные башни форта. С виду они напоминали пятиугольные призмы, сложенные из песчаника. На обеих башнях стороны, обращенные в сторону пустыни, были скошены под углом в землю, образуя гигантские трамплины.

— Почему они такие? — спросил Изаат Евора.

Тот только плечами пожал.

— На лыжах прыгать, — предположил Дима.

Эрик засмеялся. Шутит, понял Изаат и не стал переспрашивать.

— Что такое лыжи? — поинтересовалась за него проснувшаяся Зейна.

— Длинные палки, которые надевают на ноги, — ответил глухой голос из‑под капюшона.

Зейна вопросительно посмотрела на отца.

— Дяденька шутит, — сказал извиняющимся голосом Изаат.

Эрик засмеялся громче. Дима повернул провал капюшона к Изаату, и тот вздрогнул, не увидев там лица. Стая панических мыслей пролетела у него в голове, пока он не сообразил, что это какой‑то визуальный эффект. Значит, действительно из другой колонии. И у них сохранилась не только память о старых технологиях, но и что‑то работающее.

Дима отвернулся и сказал бесцветным голосом:

— Дяденька шутит.

Это была какая‑то идиома, а я не понял, с сожалением догадался Изаат. Определенно, с этими людьми надо будет поговорить после приезда. Вместе, с нашими знаниями, мы будем представлять для аборигенов куда большую ценность, чем поодиночке.

Тем временем телега проехала между башен — трамплинов, и взору открылся «пригород». Изаат ожидал, что в худшем случае это будет что‑то вроде мертвого городка, из которого они выехали, но то, что он увидел, вообще не имело сходства с городом. Башни оказались концами подковы, а точнее буквы «п», образованной массивным трехэтажным зданием, в котором были лишь пара маленьких окон и несколько дверей, в остальном же строение походило на кусок крепостной стены.

— Это и есть пригород? — недоверчиво спросила Дилен.

— Здесь только трансгрессор, наверное, — небрежно откликнулся Эрик.

Евор вздрогнул и бросил на Эрика быстрый взгляд.

— Сейчас старшего позову, он всё расскажет, — сказал он сдавленно, натягивая вожжи. — Идите к центральному входу.

Изаат слез с повозки, подхватил Зейну и опустил на землю. Каим слез сам, забрал у матери сумку с тем, что осталось от их вещей после месяца путешествия. Изаат взял сумку себе и пошел к крыльцу. В одном из окон мелькнуло лицо и тут же пропало.

— Что нам говорить? — спросил Изаат и обернулся к замешкавшемуся Евору.

Евор не ответил. Глаза его закатились вверх, словно пытаясь углядеть левую руку Эрика, схватившую его за кудрявые вихры на макушке, на горле алела аккуратная полоса, из которой на грудь текли струйки крови. В полосе появился пузырь, лопнул, его сменили два других, тоже недолго проживших. Правая рука Евора дернулась, пытаясь достать отведенную руку Эрика, в которой блестело стальное лезвие с красной каймой. Из надреза вместе с хрипом вышли еще несколько пузырей, Эрик отпустил голову, и тело Евора упало под ноги задней пары лошадей, захрапевших и потянувших повозку в сторону. Завизжала повернувшаяся вслед за отцом Зейна. Изаат поднял взгляд с распростёртого трупа на идущего к нему Диму и понял, что сейчас умрет. Но человек в капюшоне прошел мимо, и нырнул в первую дверь левого крыла здания.

— Вы пока у телеги постойте, — по — деловому сказал Эрик и пошел к двери справа.

Побледневшая Дилен посмотрела на Изаата круглыми глазами:

— За что они его? — севшим от страха голосом спросила она.

Изаат открыл рот, но раздавшийся слева женский вопль выбил из его головы все мысли. Через пару мгновений вопль резко оборвался, словно женщине с размаху воткнули в рот кляп. Следом послышался глухой мужской вскрик, какое‑то грязное ругательство, что‑то загремело, снова закричали, и в этом голосе уже не было злобы, только боль. На секунду стало тихо, потом загремели и закричали справа.

Изаат прижал к себе дочь и сделал шаг назад. «Что они делают?» — колотилась в голове единственная паническая мысль.

Слева снова закричали, теперь глуше, видимо откуда‑то из глубины здания. Из правой двери вышел Эрик, нож в его руке уже не блестел, полностью покрытый матовой краснотой. Руки, живот и ноги налетчика густо усыпали мелкие алые точки. Он повернул голову к Изаату, на миг задумался, словно вспоминая, где мог раньше видеть этого человека.

— Кажется, они не смогут вас принять, — сказал он доверительно. — Вам домой далеко добираться?

— Ме — месяц… — выдавил Изаат.

Взгляд Эрика переместился на четверку лошадей.

— А на конях?

— Там пустыня… и травы нет, — ответил Изаат, лихорадочно соображая, почему его не убивают.

— Да и самим жрать что‑то надо… — задумался Эрик. Он посмотрел на левую часть здания и открыл рот для крика. — Э… этот… — пробормотал он, смешавшись, и снова повернулся к Изаату. — Как второго зовут не помнишь?

— Ди… Дима, — со второй попытки ответил Изаат.

— Димон! — заорал Эрик.

Через несколько секунд в окне третьего этажа появился капюшон.

— У тебя там жратвы нет? Людям домой ехать надо!

Дима высунул руку и показал на дверь, в которую он зашел минуту назад.

— Вторая дверь справа. Там, вроде, кухня была.

В этот момент дверь за спиной Эрика хлопнула, открывшись настежь, из прохода выскочил молодой парень и, подняв арбалет, всадил Эрику в спину стальной болт. Эрик покачнулся и с безмерным удивлением оглянулся.

— Ты что, сука, — спросил он с обидой, — меня с куропаткой перепутал?

Правой рукой потянулся за спину и выдернул болт, ушедший в плоть на удивление неглубоко. Парень упер арбалет в землю, потянул тетиву и тут же, обмякнув, сполз на землю. Эрик подошел к нему, выдернул нож из глазницы и зашел в следующую дверь.

Крики теперь неслись с обеих сторон. Они всё‑таки налетчики, с ужасом понял Изаат. Только они не люди. «Мутация», «евгеника», — всплыли в голове совсем ненужные сейчас термины.

Через минуту Эрик снова вышел, теперь почти полностью забрызганный кровью.

— Нашел еду? — все также деловито спросил он.

Изаат помотал головой.

— А чего ждешь? — удивился Эрик. — Дети когда последний раз ели? Мы выехали‑то в обед, а сейчас часов шесть уже. Давай, посмотри, о семье тоже надо думать.

Изаат медленно пошел к двери, не спуская взгляда с налетчика, но тот, уже забыв о нем, открыл новую дверь.

В проходе было пусто, только возле распахнутой левой двери лежал маленький синий тапочек. Изаат заглянул внутрь и тут же отвернулся. Ничего страшного он не увидел, только оголенные до колен женские ноги и красное пятно, расползающееся по полу, но воображение быстро дорисовало остальное. Вторая дверь справа, сказал он себе, просто чтобы хоть что‑то сказать и не дать подступившему безумию взять верх над рассудком. Еще несколько шагов по коридору, эта дверь тоже открыта, Изаат зашел внутрь и остановился. Прошла секунда, другая, пока все осколки безумного калейдоскопа сложились в понятную картину, Изаат согнулся и отправил на пол содержимое желудка.

— Что же это, господи? — сказал он вслух дрожащим голосом и попятился.

Рука сама захлопнула дверь, Изаат продолжил пятиться к выходу из здания. Перед глазами застыла картина кухни с какими‑то корзинами, большими кастрюлями на очаге, подвешенными над ними черпаками, большими и маленькими сковородками. К одной из корзин прислонился сидящий на полу дородный мужчина, обеими руками державший выползшие из распоротого живота синеватые кольца кишечника. Голова у него заканчивалась нижней челюстью и лежавшим сверху неправдоподобно длинным языком. Остальное валялось сзади, в корзине со свеклой. Рядом лежал еще один мужчина, с отрубленными по колено ногами. Кажется, он пытался ползти, потому что за ним тянулся кровавый след, а нижней части ног поблизости не было. Чуть дальше, за очагом Изаат успел заметить распластанную женскую фигуру, но к счастью никаких ужасных подробностей не разглядел.

— Зачем они так? — вырвалось у него.

В этот момент его ноги зацепились за порог, и он вывалился на улицу. В голове словно включили звук, снова послышались крики, людей продолжали убивать, а он зачем‑то пошел внутрь, оставил жену и детей одних, лишь бы не злить этого маньяка. Его подхватили чьи‑то руки, Изаат вскрикнул, не сразу сообразив, что это Дилен помогает ему подняться.

— Ты в порядке? — спросила она громким шепотом.

Изаат кивнул.

— Надо уходить, — так же шепотом сказал он.

— Куда?

Взгляд Изаата упал на повозку и четверку лошадей. Обратно до городка на них можно добраться, но что дальше? Они уже продали все свои вещи, домой их никто не повезет. Да и что скажут подельники Евора, увидев их одних на повозке? Там они проживут ненамного дольше.

— Надо спрятаться, — решил он.

— Здесь больше не от кого прятаться, — раздался за спиной глухой голос Димы.

Изаат резко повернулся, мысленно обругав себя за то, что не взял на кухне что‑нибудь, сошедшее за оружие. Но человек в капюшоне снова прошел мимо, и руки его были пусты. Он скрылся в коридоре, из которого вышел Изаат.

— Ты, что опять ничего не взял? — недовольно спросил Эрик.

Изаат снова повернулся, второй убийца шел к нему, забрызганный кровью с головы до ног, словно древний бог войны.

— Эй, как тебя? Димон! — крикнул он в проход. — Захвати еды детям!

Дима вышел, держа в одной руке большое ведро с водой, а в другой лепешку и кольцо колбасы.

— Получше ничего не было? — проворчал Эрик, передавая еду Изаату. — Детям вредно всухомятку…

Изаат вспомнил трупы внутри, и от этого «вредно всухомятку» едва не засмеялся безумным истерическим смехом. Убийцы склонились над ведром и принялись смывать с себя чужую кровь.

— Отпустите нас… — робко сказала Дилен.

Эрик поднял голову.

— А кто вас держит? Вы откуда вообще?

— Из колонии, — ответил Изаат. — Из Новой Хивы.

— Трансгрессор с односторонним движением? — спросил Дима.

Изаат кивнул.

— Как же вы тогда вернетесь? — удивился Эрик.

— У меня есть код, — сказал Изаат и тут же прикусил язык, эти люди и за меньшее убьют. — Индивидуальные коды на каждого.

— А сюда чего потянуло? — спросил Эрик, наклонив голову и ковыряя в ухе пальцем.

— Колония обречена, — ответил Изаат. — Ресурсов следующему поколению не хватит.

— Что это за колония такая? — поднял брови Эрик. — На мертвой планете, что ли?

Изаат снова кивнул.

— Смысл тогда туда возвращаться? — спросил Дима.

Изаат посмотрел на здание «пригорода» и вздохнул.

— Нам некуда больше идти.

— Да брось! — непринужденно сказал Эрик. — Это тебе только кажется. Или ты думал, в их сраном городе тебе вольготно заживется? Взрослый же человек. И умный. Давно пора перестать в сказки верить.

— За что вы их? — набравшись смелости, спросил Изаат.

— Работа такая, — пожал плечами Эрик.

Дима поднялся, отряхнул свое пальто, и скрылся в коридоре. Изаат переминался с ноги на ногу. Вроде бы эти люди не желали зла ему и вели себя куда приличнее, чем Евор и его дружки, но они только что без какой‑то видимой причины перерезали не меньше сотни человек, с таким видом, будто тараканов морили.

— Там, откуда вы, для нас найдется место? — спросил он наконец.

— Это вряд ли, — покачал головой Эрик. — Но не бросать же вас здесь.

— Что‑нибудь придумаем, — добавил вышедший Дима. В каждой руке у него было по корзине с припасами.

Глава 2

Картинка расплылась, я проморгался и вытер выступившие слезы. Отец, сидевший в кресле напротив, оторвался от созерцания ветки сирени, залезшей в приоткрытое окно, и посмотрел на меня.

— Неплохая история. Где ты ее откопал?

— Принесли, — неопределенно ответил отец, и снова посмотрел в сад.

— И что я должен из этого вынести?

— Ничего, — сказал отец. Кажется, настроение у него сегодня не очень. Он пригладил волосы, в черных волнах которых начали пробиваться отдельные седые волоски, и забарабанил пальцами по столу.

Я мысленно пробежался по всей истории, пытаясь найти где‑то подвох.

— Не понимаю. Причем тогда здесь мы? Это как‑то связано с историей города?

— Нет, — вздохнул отец. — Это было три недели назад.

— Три недели? — удивился я, а потом перевел взгляд на стиснутую в руках грязную рубашку с пятнами крови. Действительно, вещь довольно новая. — Где все это произошло?

— В Пустоши.

— Понятно, что в Пустоши. История ведь про дикарей. — Я вспомнил слова про «пригород». — Кстати, почему они считают себя частью города?

— Дикари, что с них взять.

— А что случилось с теми, из колонии?

Отец пожал плечами.

— Трупов не было.

— Но рубашка этого, Изаата, — сказал я. — Я ее хорошо запомнил, он ее вокруг пояса обвязал.

Отец кивнул.

— И тем не менее. Трупов не было.

— Чего же от тебя охранка хочет? Той истории, что я увидел?

— Нет, — отец прикусил губу, верный признак того, что он в затруднении. — Историю я уже рассказал. Они хотят тебя.

— В каком смысле?

— В прямом. Они хотят, чтобы ты поехал туда вместе с инспектором и помог в расследовании.

— Они хотят, чтобы следствие вел библиотекарь? — удивленно засмеялся я.

— Ты просто поможешь, — поморщился отец. — Ничего смешного здесь нет. Я им сам иногда помогаю. Но в Пустошь с моим здоровьем… Сам понимаешь.

Настала моя очередь кивать.

— Просто, согласись, это как‑то глупо выглядит. Я понимаю, посмотреть историю и рассказать инспектору, но потомственный библиотекарь, едущий в Пустошь, чтобы расследовать убийство…

— Ты не будешь ничего расследовать, — мрачно сказал отец, — просто сопроводишь инспектора. Это не первый случай, Валентин, — добавил он после паузы. — Два маньяка убивают людей без всякого повода. Пока что это происходит только на периферии, но кто знает, что будет завтра…

— Хорошо, хорошо, — сказал я. — Осознал серьезность момента. Что от меня требуется?

— Пойдешь к инспектору Даверу, вместе отбудете в Приемник.

— Когда?

— Сейчас.

— Сейчас?

— Что опять? — нахмурился отец. — Танцы какие‑нибудь пропустишь?

— Все иду. — Я примирительно поднял руки. Кажется, сейчас не время спорить — Вещи с собой брать?

— Нет. Сегодня и вернетесь.

Я показал отцу скомканную рубашку.

— Отдашь инспектору. Не заставляй его ждать.

Я поднялся:

— Скажешь моим…

Отец поморщился, но кивнул. Я потоптался на месте, но разговор похоже был закончен.

— Ну ладно, я пошел тогда…

Отец бросил красноречивый взгляд, говоривший, что я вообще‑то стою на месте и мне ничего не осталось, как повернуться и выйти. Вытащил из‑под лестницы велосипед и задом отворил входную дверь. На улице никого не было, поэтому по ступенькам я проскакал, на ходу запрыгивая в седло своего верного металлического друга. Вообще‑то если соседи увидят такое в исполнении двадцатичетырехлетнего молодого человека из приличной семьи и трудящегося на солидной должности, то мне потом, как минимум, будет предстоять серьезный разговор с отцом. К сожалению, ничего с этим поделать нельзя — счетчик прожитых лет крутится без остановки, переводя стрелку из положения «детство», транзитом через «юность», во «взрослую жизнь», — но в том месте, что оперлось на сидушку, что‑то заклинило на самой первой позиции.

Вырулив на тротуар, я повернул в сторону центра. Кое — где сквозь листву дубов, разросшихся вдоль дороги до исполинских размеров, пробивались солнечные лучи, и я, как всегда запоздало, решил, что нужно было надеть что‑нибудь на голову. Через милю аллея кончилась, и дорога влилась в городскую улицу, здесь пришлось резко сбавить скорость и осторожно лавировать между прохожими. Солнце действительно пекло, немного сильнее, чем обычно в начале мая, более предусмотрительные горожане заранее обзавелись головными уборами. Я свернул на улицу Возрождения — своеобразную границу между Старым и Новым городом. Вообще‑то с обеих сторон стоят одинаковые кирпичные дома от двух до четырех этажей, но слева они из красного кирпича, а справа из белого. «Невелика разница» скажете? Все местные парни, в возрасте от шестнадцати до восемнадцати, выясняют эту самую разницу вечером каждой пятницы в формате стенка на стенку. И не стоит говорить им, что разницы нет — их методы ведения дискуссии не очень гуманны. У тех, кто старше восемнадцати, такая принципиальность быстро исчезает, что немудрено — сначала три года службы в Легионе, домой раз в месяц на выходные, тут мысли совсем не о драках, а после службы работа… Начинаешь замечать, что кое — где под рыжей черепицей на узких улочках есть и желтые дома, и серые, некоторые вообще, оштукатурены и с лепниной. Чтобы понять, что все это одинаково красиво и дорого тебе, надо пожить немного там, за чертой, где кончаются поля и начинается пустыня. Еще не Пустошь, но уже дикая, почти безжизненная земля с редкими колючими кустами и мелкими ящерицами. Хотя некоторые, оказывается и за этой чертой считают себя частью города. «Пригороды», придумают же.

На улице Второго Конвента я свернул налево, здесь все дома одинаковые, только кое — где первые этажи заняты витринами магазинов да в старой мостовой некоторые места выделяются светлыми пятнами заплат из отесанного булыжника, явственно ощущаемые моим задом. Через два квартала, прямо посреди улицы стоит гидрант, который собирались убрать еще лет триста назад, а напротив него единственное во всем районе светло — желтое здание. На одном из его скошенных углов вместо окна ниша в виде арки, с маленькой фигуркой древнего божества, в венке с колючками и раскинувшего руки, словно вот — вот взлетит. На уровне окон второго этажа ряд небольших, меньше метра высотой, фигурок — выдуманные зверюшки, у автора которых были явные проблемы с психикой. На третьем этаже маленькие балконы с фигурными чугунными оградками. Такие вычурные старинные здания иногда встречаются в рядах обычных домов, чудом сохранившиеся с незапамятных времен. Это, например, прекрасно подошло бы для театра или музея. Но здесь всегда была охранка, берегущая наш покой неизвестно от кого. Для музеев есть здания попроще. Я прислонил велосипед к стене у крыльца и взбежал по ступеням. Здесь даже входная дверь застекленная, как намек, что они на самом деле очень открытая и прозрачная организация. В небольшом холле сидел полицейский с разложенной газетой на столе и звонком, как в гостинице. Он поднял на меня глаза.

— Мне к инспектору Даверу, — сказал я.

На полицейского это не оказало никакого впечатления.

— По какому делу? — спросил он недовольно.

— Я сын Артура Уилкинса.

Полицейский ударил ладонью по звонку. На трель открылась следующая дверь, в образовавшуюся щель высунулась голова.

— К Даверу, — сухо сказал первый полицейский.

Дверь отворилась во всю ширину, и я пошел за вторым стражем порядка по сумрачному коридору.

— Строго у вас, — сказал я в спину полицейскому, в надежде установить эмоциональный контакт.

— Таков порядок.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж.

— Вторая дверь справа, — показал полицейский и пошел обратно.

Я постучал, голос из‑за двери ответил, чтобы входили. За дверью оказался самый обычный кабинет, вроде моего, только вместо книг и антиквариата, все больше пухлые папки — в шкафах, на столе и даже на диване. Инспектор, немного полноватый мужчина лет сорока, поднял на меня глаза.

— Валентин? — Его округлое лицо словно соединило в себе черты двух противоположных. Мягкая приветливая улыбка говорила — «я добряк», но сквозь неё едва заметно проступали резкие черты волевого человека.

Я кивнул. Инспектор поднялся, оказавшись немного выше меня ростом, и протянул руку.

— Ференц, — он посмотрел на рубашку в моей левой руке. — Посмотрели?

Я снова кивнул.

— Присаживайтесь, — он показал на кресло перед столом и уселся сам. — Что скажете?

— Не знаю, — пожал я плечами, что тут вообще можно сказать? Я ведь библиотекарь, а не сыщик.

— Ну вы же видели, — инспектор кивнул на рубашку, — в отличие от меня. Я ситуацию знаю только со слов вашего отца.

— Два человека резали всех, кто попадется под руку. За исключением четырех человек из какой‑то колонии. Судя по их одежде очень старой, — сказал я. — Довольно неприятное зрелище, если честно. Я, когда смотрел, думал вещь из темных веков.

— Действительно неприятное, — криво ухмыльнулся Давер. — Я уже успел насмотреться на то, что осталось.

Я вспомнил, что отец говорил о том, что эта резня не первая.

— А кто они, эти Эрик с Димой? — спросил я.

— Кто? — поднял брови инспектор.

— Ну, эти… двое… — в замешательстве поправился я.

— А, понятно, — кивнул Давер. Посмотрев на меня, он пояснил, — они каждый раз новые имена придумывают. Рейдеры мне уже полдюжины разных сообщили.

Он поднялся, вытащил из ящика толстую папку из весьма странного материала, стилизованного под мрамор, с тремя крупными знаками незнакомого (что странно для меня, как библиотекаря) языка, нацепил куртку и повернулся ко мне:

— Готов?

— Да вроде. А на чем мы поедем?

— Пока на двухколесных, — как‑то странно улыбнулся Давер.

Я подождал его на улице, инспектор выкатил из‑за угла на синем восьмискоростном «Риодане», ухмыльнулся в ответ на мой завистливый взгляд и махнул рукой, приглашая следовать за ним. Я поднажал, догоняя, и мы покатили в центр. Я было решил, что мы поедем в мэрию, за транспортом, но Давер неожиданно свернул в сторону двух больших зданий, у которых скаты крыш по бокам начинались от второго этажа, а заканчивались коньком уже на пятом. На коньке еще и по кресту, странному украшению старых времен. Левое здание мне хорошо известно, это склад вещей, найденных в археологических экспедициях, но признанных библиотекой недостаточно ценными для изучения. А вот во второе, можно попасть только по пропуску, это спецхранилище второго отдела охранки, занимающегося Пустошью. Говорят, там есть вещи с такими историями… закачаешься. Наверное, там есть еще что‑нибудь про этих двоих.

Но Давер неожиданно повернул влево.

Сидевший внутри охранник, даже не спросил пропуска, я здесь часто бываю, а с инспектором он наверняка по долгу службы знаком. Мы прошли через холл, но Давер не стал подниматься по лестнице, а обошел ее, доставая из кармана связку ключей. Под лестницей была низкая дверь в какую‑то подсобку, Давер открыл ее, пропустил меня вперед и, зайдя, закрыл изнутри. Сразу стало темно, как в безлунную ночь. Я сделал шаг, другой и больно ударился лбом о какой‑то угол. На миг посветлело, от вспышки боли, но этот свет не мог ничего осветить. Видимо я еще и вскрикнул, потому что инспектор обеспокоенным голосом попросил меня не двигаться. Через секунду Давер зажег фонарь и, обойдя меня, прошел в дверной проем, о косяк которого я так удачно приложился. Я последовал за инспектором по идущему вниз узкому проходу. Спускались мы недолго, упершись в новую дверь. Повторилась процедура с перебиранием ключей в связке, а когда дверь открылась, я не поверил своим глазам — посреди комнаты, украшенной отсвечивающими барельефами из желтоватого металла, на полу слабо мерцал, разгораясь, сиреневый круг из замысловатых знаков.

Давер обернулся и победно посмотрел на меня:

— Знаешь, что это такое?

— Индивидуальный трансгрессор… — тихо сказал я.

— Ну да, — разочарованно протянул он. — Ты наверняка такие в своих вещах видел…

— Не в вещах, а в информационно — биологических отпечатках, — машинально поправил я, завороженно оглядывая комнату, — Нет, сам по себе рабочий портал не очень удивителен, он ведь, по сути, устройство пассивного действия, там нечему ломаться. Жаль, что другие старые технологии не столь долговечны. Но почему в нашем складе?

— Кто его знает? — пожал плечами инспектор. — Сегодня здесь склад, а что было до этого?

— До этого здесь был архив управления статистики, — начал перечислять я, — до архива был детский сад, еще раньше он был одним из корпусов университета, здесь была кафедра биологии…

— Я тебя понял, — поморщившись, перебил Давер. — Я говорил о тех временах, когда это строилось.

— Это да, — согласился я, — так далеко увидеть невозможно, ни одна вещь с тех времен не сохранилась. А он, значит, работает?

Давер встал в середину двухметрового сиреневого круга и поманил меня рукой. Видимо это был положительный ответ. Я подошел, меня тут же на один короткий миг скрутило, в желудок словно положили пару больших кусков льда, а через секунду я почувствовал, что дышу не привычным свежим городским воздухом, а той сухой и затхлой атмосферой Пустоши, что еще не успела забыться по срочной службе. Тут я, конечно, немного преувеличиваю, в Пустоши я никогда не был. Легион несет службу сразу за границей города, до Пустоши оттуда еще сотни миль. Но приятно ведь говорить девушкам о том, как ты с винтовкой наперевес отважно смотрел в лицо крадущейся из мертвых земель опасности, защищая все их чулочки, подвязочки и неглиже, которые имеешь теперь полное право с них стащить… Все так говорят, чего такого. Хоть какая‑то польза от этой службы. Но воздух здесь действительно точь — в-точь как тот суховей, что обычно нес пыль и песок на пост.

— Ты как? — немного хрипло спросил Давер.

— Нормально. Только желудке словно кусок льда застрял…

— Портал барахлит. Настраивать‑то давно никто не умеет.

Я похлопал себя по бокам и ниже, проверяя, все ли части тела на месте. Странно так просто пользоваться устройством, которому как минимум четыре тысячи лет. Впрочем, я наверно отношусь к породе людей, которых зовут книжными червями, моя работа почти никогда не выходит из стен кабинета. Не мне судить, странно это или обыденно.

Сиреневый свет понемногу затухал, и инспектор поспешил к выходу, гремя ключами. Дверь заскрипела, отворяясь, за ней показался тесный коридор со ступенями, идущими наверх. В коридоре висел сумрак, который пытались разогнать только два узких луча, пробившихся сквозь щели плохо пригнанных досок двери. Сразу вспомнился сеновал в деревне, куда переехал дед, выйдя на пенсию. Только там еще пахло сухой травой и курами, и постоянно хотелось чихнуть. Инспектор открыл и эту дверь, по глазам резануло ярким солнечным светом. Щурясь, я выбрался из подвала, и сразу узнал это место. Это было то самое здание из грубо сложенного песчаника, в виде буквы «п», не хватало только повозки с четверкой лошадей. Мы вышли из перекладины этой самой «п». До того места, где остановилась две недели назад телега, было около тридцати метров, весь внутренний двор прекрасно просматривался. Давер проследил за моим взглядом:

— Мы уже прибрались здесь. Трупы захоронили.

— Кто это мы? — спросил я безо всякой задней мысли.

Инспектор скривился:

— Это закрытая информация.

Я не смог сдержать улыбки:

— Все так серьезно? Хорошо, хорошо, не буду лезть куда не положено. Вы мне тогда сразу скажите, что я должен знать, и что от меня требуется.

Давер прошелся по двору, что‑то обдумывая. Наблюдая за ним, я заметил одну странность — одет он был в серый дорогой костюм — тройку. К нагрудному карману от одной из пуговиц тянулась тонкая, едва заметная цепочка. Вряд ли это были старинные часы, которые когда‑то носили подобным образом, скорее очки. Из‑под рукавов пиджака на сантиметр высунулись рукава белой сорочки, а на шее завязан узел серого, в полоску галстука. Одним словом, вид как у солидного господина, инспектора. А может даже старшего инспектора. Но на его ногах из‑под брюк выглядывали белые спортивные мокасины, совсем как у меня, явно не вписывающиеся в образ. У меня отчего‑то появилось подозрение, что этот степенный и уважаемый человек, если никто его не видит, может скакать на велосипеде не хуже меня.

— Инспектор, а вы просто инспектор или старший? — зачем‑то спросил я.

Давер поднял на меня взгляд и холодно улыбнулся:

— Старший. И давайте Валентин по именам друг к другу. Мы же не на официальном приеме.

— Хорошо… — я на миг запнулся, вспоминая, — Ференц.

— В общем, дело обстоит так, — продолжил инспектор, — полтора месяца назад в пограничных районах появились двое неизвестных, назвавшиеся Дамиром и Николаем. Видели их всегда именно на границе Пустоши, после чего они направлялись к одному из Приемников, всегда в сопровождении семьи беженцев. Потом они скрывались, а пришедшие после них в данный Приемник находили только гору трупов. За три недели было совершенно четыре нападения, и каждый раз умирали все, кроме бесследно исчезавших беженцев. Вот и все, что мы знаем. Что от вас требуется, я думаю, очевидно.

— А что это вообще за места такие — Приемники? — спросил я. — И почему местные дикари считают себя едва ли не горожанами?

— Здесь живут рейдеры, уставшие от бесконечных пустынных войн и решившие сотрудничать с городом.

— А почему «Приемники»?

— Когда‑то в город стекалось много беженцев. Они приходили сюда, раз в неделю каждый портал проверял закрепленный за ним человек, и принимал решение, достойны ли прибывшие стать гражданами или нет. Достойных он забирал с собой, прочие оставались жить здесь. Таким образом, в Белый город не попадали убийцы, разбойники и прочие отбросы, местоположение города оставалось им неизвестно, и они не могли заявиться туда самостоятельно.

— Предусмотрительно, — согласился я. — Но зачем мы тогда по три года в Легионе служим?

— Надо же из молодых парней дурь выбивать.

— Тоже верно. — Я еще раз огляделся. — Значит, мне надо осмотреть здесь все на предмет причастности к этим двоим?

— Именно так.

Со стороны это, наверное, выглядит преглупо. Одно дело, когда тебе в кабинет археолог приносит древний артефакт, вы вместе определяете его возраст, соотносите с местоположением находки… Это научная работа. История, которую я посмотрю в конце, это как вишенка на торте, в нашем представлении об эпохе, из которой пришел артефакт, она почти ничего не добавит. Бывают исключения, но редко. А что делать здесь? В этом поселении миллион вещей, к каждой миллион раз прикасались чьи‑то руки. Одна из рук на одной из вещей оставила отпечаток своей ауры — информационного поля, индивидуального для каждого человека. А я, представитель одной из трех семей в городе, чьи предки в глубине давно забытых веков из‑за евгенических опытов над собой получили высокую чувствительность к этим полям, должен найти ту самую вещь, которая расскажет что‑то, что позволит инспектору понять, кто эти двое убийц.

— А какую вещь мне брать? — повернулся я к Ференцу.

Тот посмотрел на меня недоуменно:

— Вы же это как‑то чувствуете…

— Что за чушь, — тихо пробормотал я. — Как это можно почувствовать? Если бы я от каждой вещи отпечаток чувствовал, я бы с ума через полчаса сошел… — тут мне пришла в голову гениальная идея. — А вы видели, как это делал в таких случаях мой отец?

— Приходилось пару раз. Он ходил по помещению, вроде как задумавшись, потом что‑то брал, клал назад и брал новое. На третий — четвертый раз брал нужное и рассказывал…

— Подозреваю, там немного меньше вещей было, — сказал я с сомнением.

Инспектор поднял голову, окинув взглядом здание.

— Немного меньше… — как эхо повторил он.

Стоять на месте все равно не имело смысла, и я зашел в ближнюю дверь. Убранство большой комнаты меня не удивило, все‑таки я немного историк, хоть и поневоле, но одно дело видеть все это убожество в глубине веков, и совсем другое своими глазами. Грубо сколоченные табуреты и стол, две кровати, которые так и подмывает назвать нарами. Тряпье, в котором, судя по виду, должны водиться вши. Много же я увижу… Я прошел дальше. В коридоре на полу валялось какое‑то шмотье и несколько разбитых горшков. В следующей комнате в стол воткнут длинный и узкий нож. Я выдернул его и сжал покрепче рукоять, представляя нас одним целым. Перед глазами мелькнула утоптанная земля с темными пятнами. Пока я соображал, похрюкивая, зачем это мою заднюю ногу поймали в петлю и тянут назад и вверх, мне всадили нож в горло и я, завизжав, открыл глаза и бросил нож, как будто это был ядовитый скарабей. В коридоре послышался топот, и в проеме показалась фигура инспектора. Присмотревшись, я заметил в его левой руке небольшой шокер.

— Что случилось? — встревоженно спросил он.

— Ничего, — отозвался я злым голосом. — Кроме того, что мне идиотское задание дали. А что, я вслух закричал?

— Я бы не сказал, что закричал… — неопределенно ответил Ференц. — А что ты увидел?

— Резали, — сказал я коротко.

— Эти? — кивнул себе за спину Ференц.

Я вспомнил свинью и понял, что такое может стать анекдотом, который мне потом всю жизнь вспоминать будут, еще и прозвище соответствующее выдумают, поэтому просто пожал плечами. Видимо это что‑то объяснило инспектору, он многозначительно кивнул и засунул шокер под пиджак.

Я со злобой сплюнул на пол. Ненавижу смотреть истории животных. Словно тебя заперли в чужом теле и с мозгами что‑то сделали. То ли дело у людей — сначала постепенно сживаешься с ним, чужой и незнакомый человек становится ближе и понятнее. Можно даже как бы посмотреть на него со стороны. Человеческие отпечатки сложны и многогранны, а тут раз — и захрюкал.

— Кажется, я как‑то неправильно ко всему этому подхожу, — сказал я, тут мысли мои неожиданно пошли в сторону. — А мой отец часто вам помогает?

Ференц отрицательно помотал головой.

— У нас в городе редко что случается.

— А здесь?

— Здесь постоянно. Но не такое. Прирежут кого‑нибудь из‑за бабы или карточного долга, нам до этого дела нет. Дикари.

— С чего же начать? — растерянно сказал я.

— Вспомни ту историю, что в рубашке видел, — посоветовал Ференц. — Может найдешь зацепку…

Я мысленно пробежался по еще свежему воспоминанию. Тут же пришел ответ.

— Болт, — пробормотал я.

— Какой болт? — удивился Ференц.

— Арбалетный, — пояснил я.

Инспектор задумался на секунду и вышел. Я поспешил за ним.

После нескольких минут поисков, снаряд примитивного оружия был найден. Я взялся за острие, покрытое темной коростой, сосредоточился, отстраняясь от окружающего мира и меня тряхнуло, словно от удара электрическим током. Я еле удержал равновесие, и, открыв глаза, удивленно посмотрел на наконечник.

— Что за хрень? — вырвалось у меня.

— Проблемы? — приблизился насторожившийся инспектор.

— Сам не понял. Сейчас еще раз попробую, — процедил я и снова закрыл глаза.

Через несколько секунд тело снова непроизвольно дернулось, но я не открыл глаза.

Двое стояли перед статуей толстого лысого божка, сидевшего скрестив ноги. Один из стоявших был в потертом одеянии с накинутым капюшоном, а второй в коротких штанах до колена. Тот, что в коротких штанах, помахал рукой, словно привлекая внимание статуи:

— Э — эй! Здорово! Помнишь нас? Мы из тех маленьких букашек, что иногда пробегают мимо тебя! Меня зовут Дэнил, а это Чеслав.

Дэнил посмотрел на статую выжидательно, потом сказал зло:

— Что ты сука, меня игнорируешь все время!

Второй, которого назвали Чеславом, откинул капюшон, и стало видно, что он саркастически улыбается.

— Хорошая попытка. А главное оригинальная.

Дэнил проворчал что‑то неразборчиво и отвернулся. Чеслав поднял глаза, всматриваясь в безразличное каменное лицо.

— Я однажды заставил его посмотреть на меня, — он покосился на обернувшегося товарища. — Принес шахматы, и стал играть партию за себя и за него. В какой‑то ход за его сторону я зевнул ферзя…

— Эка невидаль, — перебил Дэнил. — На меня он тоже раз поглядел.

Чеслав посмотрел на него вопросительно.

— Притащил шлюху с островов, — пояснил Дэнил, — поставил раком и показал…

— Я тебя понял, — сказал Чеслав.

— А чего тут понимать, — пожал плечами Дэнил. — Совместил приятное с полезным. Хотя толку немного было…

Он прошелся по залу, опустив голову и заложив руки за спину.

— Слушай, — с надеждой в голосе начал он, — а может нам еще одну больную девчонку найти? Может он к ним слабость питает?

Чеслав покачал головой.

— Во — первых, он все равно говорить не будет, а во — вторых… где ты таких искать будешь?

— Я знаю одну, с похожими талантами, — задумавшись, пробормотал Дэнил, — правда она ничем не болеет, и годков ей… то ли семьсот, то ли восемьсот. Но как нам тогда узнать секрет чертовой технологии?

— Может, есть какая‑то машина для разморозки? — спросил Чеслав.

— Может и есть, — сказал Дэнил. — Только как нам это поможет? Рисковать мы не можем. В органике при заморозке образуются кристаллы льда. Вода, переходя из жидкого состояния в твердое, расширяется, значит, все ткани повреждены. Раньше вроде были криогенные камеры, в которых можно было заморозить живое существо, а потом обратно оживить, но там весь секрет был в технике заморозки, жидкость какая‑то вкачивалась, электромагнитные волны, чтобы не допустить кристаллизации…

— Это не наш случай, — заключил Чеслав. — Значит, нам остается только ждать, пока все условия не сойдутся благоприятным для нас образом…

— Значит есть много времени для тренировок! — радостно заключил Дэнил. — Что, окунемся еще разок?

По полу пополз прозрачный слой тумана, словно здесь образовался резкий перепад температур. Туман густел и поднимался, сначала по пояс, потом дополз до груди, а через пару минут кроме молочной мглы ничего не осталось. Вдруг стало очень холодно, просто невыносимо, словно ты прикоснулся к железу зимой, только не кожей, а всеми внутренностями сразу. Туман сдуло, и на безжизненной равнине под абсолютно черным небом остались две карикатурные фигуры. Обмотанные всевозможным тряпьем, они походили на растолстевшие бедуинские мумии. Из тех мест, где у людей должны быть лица, вырвались небольшие облачка пара. Фигуры сделали по шагу. Левая, не удержала равновесие и опустилась на колено. Правая сделала еще шаг и упала навзничь. У левой, из того места, где должен быть рот, еще раз вырвалось облачко пара, и она так и осталась стоять на одном колене. Черный мир снова стал безжизненным, и только холод искал новую жертву, забираясь ледяными пальцами в душу.

Глава 3

Очнувшись, я с трудом разлепил глаза. В темени тут же заломило, и я, морщась, потрогал голову. Там не было ни повязки, ни раны, хотя болело так, словно мне засветили в затылок топором.

— Валя, сыночек, как ты? — раздался встревоженный голос мамы.

Я приподнялся на локте и осмотрелся. Я лежал в больничной палате, хотя непонятно, как я здесь оказался, и по какой причине. Ко мне наклонилась мама и мягко нажала на плечо.

— Лежи, лежи. Врачи сказали, тебе отдыхать надо…

Вообще‑то наша мама ростом чуть выше метра пятьдесят и худенькая, так, что жать она могла, сколько ее душе угодно, но я решил не сопротивляться, поскольку меня в первую очередь интересовало, что же случилось, а не споры о чрезмерной опеке уже взрослого человека.

— Что произошло? — спросил я. — Кто мне по башке дал?

— По башке? — удивилась мама. — По какой башке?

Я поднял руку и снова пощупал голову.

— Почему я в больнице? — напрягшись, я сумел по — новому сформулировать вопрос.

— Врачи говорят, у тебя припадок был. От переутомления.

— Разве от переутомления бывают припадки? — усомнился я. — К тому же я едва начал работать…

В голове промелькнули все части путешествия в Приемник и странная история, точнее две истории, неведомо как соединившиеся в одну. Сначала два человека и статуя, а потом ледяной мир. Так быть не должно. На предмете отпечатывается лишь одно впечатление, самое сильное из относящихся к вещи.

— А где инспектор? — спросил я.

— На работе, наверное, — нахмурилась мама. — Я ему ещё вчера все высказала. Спихивают свою работу на других…

— Это он притащил меня сюда?

— Кто же еще?

Я прислушался к своим ощущениям. Похоже, со мной действительно не произошло ничего страшного. Я рывком сел. Череп снова заломило, но я не подал виду. Мама открыла рот, но видимо поняла, что спорить бесполезно. После недолгих препирательств мне удалось вытребовать свою одежду и, не заморачиваясь выпиской и прочей бумажной волокитой, я отправился к инспектору. Официально, для матери, причиной было названо желание рассказать, что я увидел и отделаться от назойливой охранки, но из головы не шла последняя картина замершего мира. Мир этот был реальным, в этом никаких сомнений, выдуманная история останется в памяти человека, но не в крови. Ледяной ад, царящий на планете, тоже не являлся чем‑то экстраординарным. Мало ли в истории человечества катастроф, после которых у планет исчезала атмосфера или их срывало с орбиты? Но что маячило там на горизонте? С первого взгляда казалось, что замок. Но сооружение было слишком ажурным и воздушным. Может какая‑то культурная или религиозная постройка? Все эти тонкие изгибы и наплывы, тянущиеся вверх, не очень похожи на творение человеческих рук. И почему‑то об этом замке все время хотелось думать, это приносило странное удовлетворение, немного похожее на состояние опьянения, когда все вокруг плывет и становится зыбким.

Так, предаваясь наркотическим воспоминаниям, и огорчаясь, что пришлось влиться в унылые ряды пешеходов, я дотащился до знакомого светло — желтого здания. Полицейский в фойе даже не стал спрашивать к кому я, видимо запомнил. Уже на лестнице мне почему‑то показалось, что вчера там сидел другой человек, но со мной так бывает. Иногда смотришь на какую‑нибудь вещь и не можешь вспомнить, что это такое. Или самое привычное слово кажется чужим и незнакомым. Что поделать, специфика работы, бывает, насмотришься историй, собственное имя не сразу вспомнишь…

На стук в дверь немедленно откликнулся голос инспектора. Здороваясь, Ференц внимательно посмотрел мне в глаза.

— Вы как, Валентин? Признаться, вы меня вчера напугали…

— Голова болит, — пожаловался я, усаживаясь в кресло. — А что вообще произошло?

— Это я у вас хотел спросить, — сказал инспектор. — Не с того не с сего увалились на землю, затряслись… Вот уж не думал, что работа библиотекаря такая… экспрессивная.

— Раньше такого не было. Наверное, это от того, что я увидел сразу две истории. Тоже, кстати, удивительный феномен, ни разу о таком не слышал.

Давер вопросительно посмотрел на меня, и я рассказал, что удалось посмотреть. Инспектор надолго задумался, а я снова вспомнил о странном замке. Удивительное дело, когда думаешь о нем, голова почти не болит. Что же случилось с теми двумя? Получается, они умерли? Но как я тогда видел их историю? В будущее я смотреть не умею. Да и никто не умеет, потому что его нет. Пока. Потом тоже не будет, оно сразу станет настоящим.

— Значит, это были они? — спросил Ференц, додумав все свои мысли.

Я кивнул, отвлекшись от размышлений.

— Они. Правда я сейчас вспоминал… Кажется они были моложе, чем в первой истории. По крайней мере, тот, что был без капюшона. В первый раз Эрику, в смысле Дэнилу, было лет двадцать пять. А в этот я бы им обоим не дал больше двадцати.

— А почему ты решил, что это две разные истории?

Как это объяснить другому человеку? Я же не книгу читаю, когда могу прочитанное логически осмыслить…

— А откуда тот черный мир взялся? — спросил я. — Только что зал был — и раз…

— Через портал, — предположил Ференц.

— Не было там портала. Кажется…

Давер порылся в верхнем ящике стола и вытащил архаичную курительную трубку. Хитро посмотрев на меня, он натолкал туда мелко смолотой сухой травы и чиркнул колесиком механической зажигалки. На миг его лицо окуталось облаком иссиня — белого дыма.

— Камеры трансгрессоров разными бывают, — сказал он, пустив в мою сторону кольцо дыма. — Я слышал раньше были таких размеров, что за раз могли тысячи людей переместить.

Я машинально кивнул, только потом до меня дошло.

— Вы что, действительно это курите?

— Балуюсь, — хитро улыбнулся Ференц. — Вы как историк, должны меня понять.

— Как историк, я могу понять, что это такое, — возразил я. — Но вот зачем вы ей пользуетесь?

— У каждого человека свои слабости, — сказал Ференц, пустив новое кольцо к потолку. — Так что насчет истории?

— Все равно не сходится, — ответил я, наблюдая за древним ритуалом курения. — Сначала они стояли в той же одежде, что и в первой истории, а потом сразу, без перехода, в огромном количестве какого‑то тряпья. Это даже не одежда была, а что‑то вроде толстых бинтов, как у пустынных мумий. Чтобы намотать на себя столько, нужно не меньше часа. И потом, вместо портала там был какой‑то туман… Это как переход между двумя историями… К тому же те вторые умерли, это совершенно точно.

— Может и не умерли. Вы ведь точно сказать не можете?

— Как раз‑таки могу. Те двое умерли.

— А вдруг их разморозили? Они ведь про это рассуждали…

— В основном они рассуждали про то, что это невозможно, — упрямо сказал я.

Ференц в очередной раз окутался дымом, словно у него что‑то загорелось в голове, и посмотрел на меня сквозь рассеивающиеся клубы:

— Жаль. Я рассчитывал на что‑то большее, — Он поднялся и протянул через стол раскрытую ладонь. — В любом случае, господин Уилкинс, благодарю вас за содействие и сожалею, что наше путешествие несколько… эмм… повлияло на ваше здоровье.

Я тоже поднялся и пожал протянутую руку.

— Я что, вам больше не нужен? — сказал я растерянно.

— Не смею больше вас отвлекать от основной работы, — официальным тоном произнес инспектор.

Что с ней станется, с этой работой, недовольно подумал я, вспомнив о замке, тянувшемся витыми башнями к черному небу.

— Но ведь мы ничего не выяснили!

Инспектор посмотрел на меня с новым выражением, словно в первый раз увидел. После долгой паузы он кивнул, соглашаясь.

— Результаты действительно неутешительные. Но, как сообщили мне сверху, меры уже приняты, больше нападений не будет. Собственно, их уже и так три недели нет.

— Видимо мне не стоит спрашивать, что это за меры?

— Ну почему же, — пожал плечами Ференц, — это как раз не секрет. Мы просто запретили рейдерам приводить кого бы то ни было к Приемникам. Тем более колонистов.

— Вы же говорили: колонисты — это редкость, — вспомнил я.

— Так и есть. А тут вот наплыв случился. Четыре семьи за три недели. И каждый раз в сопровождении убийц.

— Что же вы, так все и оставите?

Ференц посмотрел на меня испытующе:

— У вас есть предложение?

— Нападения ведь были ещё в трех местах? Мы можем осмотреть остальные. Не знаю, что на меня нашло, но, думаю, если попробовать ещё раз, ничего страшного не случится.

Инспектор задумчиво поскреб подбородок, а потом достал из стола уже знакомую папку и шокер.

На этот раз маленький портал привел нас в настоящую крепость. Видом она была похожа на прошлый приемник, только раза в четыре больше, и между ножками буквы «п» был устроен частокол из ржавых труб. Здесь бродили несколько рейдеров, при виде которых к горлу подкатила тошнота — мне не раз приходилось наблюдать их быт и дикие нравы, но как оказалось, не все я знал про них. Когда один из рейдеров, судя по шапке с широкими полями — главарь, приблизился к нам, из моей головы вышибло все мысли, кроме одной: мылся ли он хоть раз в своей жизни? Нет, ещё и другой: как бы не блевануть ему на ботинки. Рейдер, очевидно, знал кто перед ним, на инспектора взглянул с опаской.

— Чем могу помочь, гражданин? — спросил он, при этом на его лице отразилась целая гамма чувств, от раболепного заискивания до явной ненависти.

Ференц не обратил внимания на странное обращение «гражданин», посмотрев мимо собеседника.

— Нашли кого‑нибудь?

Рейдер развел руками:

— Как сквозь землю провалились. Может они сообщники?

Ференц покосился на меня и мотнул головой:

— Нет. Колонисты были наживкой. Куда ведет след, проследили?

— Нет никакого следа, — вздохнул рейдер, — эти двое как из‑под земли появились. В первый раз их увидели, когда они к Пиразу заходили, проводнику местному.

Я вдруг вспомнил начало первой истории: темный трактир, и проводник, собирающий деньги за проезд.

— Они платили за путешествие?

Рейдер посмотрел на меня недоброжелательно.

— Наверно. Пираза теперь не спросишь, ему вторую улыбку на горле нарисовали.

— Ну, может, у него в карманах что‑то было? — не сдался я.

Ференц вопросительно посмотрел на рейдера. Тот скривился:

— Откуда я знаю? Его карманы до меня сто раз обшарили.

— Мне только посмотреть, — сказал я.

— Мы не грабители, — добавил Ференц с презрительной улыбкой.

Рейдер бросил на меня еще один злобный взгляд, и отошел к своим. После недолгого совещания, сопровождаемого ругательствами и экспрессивной жестикуляцией, он вернулся, принеся горсть монет. Назвать это денежными знаками, в том значении, к которому мы привыкли, трудно, в ладони мне ссыпались кружки разного диаметра и толщины, изготовленные из редких металлов. Разобрать что‑либо на гладких поверхностях не представлялось возможным.

Я сжал один тускло — желтый диск между большим и указательным пальцами и закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыло перекошенное лицо немолодой женщины, она махала руками, пока чей‑то кулак не прилетел из‑за пределов видимости и не угодил ей в нос. На верхнюю губу тут же потекла кровь, расходясь вправо и влево. Потом лицо скрылось под полотном грязной ткани, взгляд выхватил пупок, потом еще ниже…

Я разжал пальцы и открыл глаза. Спасибо такое я уже видел, еще раз смотреть учебное пособие «рейдер в брачный период» желания нет. Тем более что этот период начинается у них во время каждой пьянки. Я кинул монету рейдеру и взялся за следующую. Через несколько секунд в моих руках показалась кукла удивительной красоты, в одеянии, которое раньше носили на карнавалах — розовое платье до пят, широко расходящееся к низу, на голове чепчик с кружевной оторочкой. Мои руки, державшие куклу, тоже походили на кукольные — немного пухлые короткие пальчики и розовые ладошки. Рядом лежала на полу большая собака с длинной рыжей шерстью. В кругозор еще попал край двери, та блестела тусклым металлом, и по краю шел ряд круглых заклепок. Я подождал, но больше ничего не происходило. Детское воспоминание, из них мало что можно вытащить.

Я открыл глаза и снова бросил монету рейдеру. На ладони оставалось еще два десятка. На просто не хватит все сил. Я перебрал их одну за другой, сам не понимая, что ищу, и одна из монет кольнула палец, словно заряженная электричеством. На одной из сторон был странный герб — круг, поделенный надвое выпуклой полосой. На левой стороне вроде как полыхал огонь, а на правой изображена снежинка. Я зажал ее между пальцами, и меня дернуло уже всего, как в тот раз, когда я нашел арбалетный болт. Я сосредоточился, по телу пробежала судорога, а потом оно куда‑то пропало.

Глава 4

В ладони лежала монета со странным рисунком — круг с огнем в левой части и снежинкой справа. Рука пошла вниз, а потом резко вверх. Монета сорвалась с ладони и полетела, вращаясь и поблескивая боками, взгляд поднялся за ней — впереди лежал сумрак, ограниченный с двух сторон ломаными гранями камня. В конце пещеры ярким пятном выделялся вход. Монета упала на ладонь, снова показав огонь и снежинку. Мальчик, лет семи, наклонился и установил на пол небольшой предмет, вроде шкатулки. Из предмета блеснул и пропал тонкий красный луч. Мальчишка несколько секунд прислушивался, повернув одно ухо к выходу, потом осторожно отступил, громко крикнул и побежал вглубь пещеры. Стены быстро сузились, потолок опустился настолько низко, что мальчику пришлось стать на четвереньки. Сзади громыхнуло, кто‑то невнятно вскрикнул, с потолка посыпались мелкие камушки. Мальчик даже не оглянулся, сосредоточенно сопя, он полз по сужающемуся лазу. В какой‑то момент стены сдвинулись так, что он, казалось, точно застрянет, но почти сразу показалось свободное пространство. Мальчишка встал, отряхнул штаны и оглядел коридор, в котором оказался. Это была пещера, вроде той, в которой он подбросил монету, только первая освещалась светом с улицы, а здесь в стене торчала большая булавка светодиода. Мальчик побежал влево, туда, где естественный ход уходил вниз. За поворотом ненадолго потемнело, через несколько метров глаза кольнуло светом новой булавки. Петляя, коридор вывел к более широкому ходу, больше похожему на улицу. В стенах коридора темнели узкие ниши с дверьми внутри. Мальчик толкнул одну из дверей и вошел в небольшую комнату. На одной из голых каменных стен висело овальное зеркало в резной деревянной раме, а под ней кран, торчащий прямо из стены. Мальчик повернул вентиль, и в стальную раковину потекла струйка воды. Он вымыл руки, лицо, сложил ладони вместе и напился. Хотя вода из крана отдает ржавчиной, но кипяченной почему‑то труднее напиться. Сел за стол у противоположной стены, вытянул из‑под наброшенного полотенца глубокую тарелку, заглянул внутрь и скептически осмотрел белый в серую крапинку студень. Вздохнув, мальчик зачерпнул ложкой кашу. Отворилась еще одна дверь, за спиной прошаркали чьи‑то ноги, и женский голос недовольно спросил:

— Чес, где тебя опять мотает на ночь глядя? Сколько можно говорить, снаружи снова море черноголовых, надо дома сидеть, а не по тоннелям бегать.

— Я у дяди Семена был, — не оборачиваясь, сказал мальчик.

— Тем более, — продолжила женщина, — с этим сумасшедшим еще вернее в неприятности вляпаешься.

Мальчик промолчал, сосредоточившись на каше. Женщина, погремев кастрюлями, скрылась. Чеслав доел, почистил зубы и пошел в свою комнату. Стянул ботинки, полез под кровать и вытянул оттуда моток лески, небольшую коробку и горсть металлического мусора. Вместе со своим богатством увалился на койку, задрав ноги на спинку стоящего рядом стула. Детские пальцы ловко орудовали мелкими деталями, соединяя одну с другой, выстраивая замысловатую конструкцию. Заскрипела дверь, мальчик резко сел, опрокинув стул. Механизм он прижал к животу, в надежде, что его не увидят. В комнату осторожно вдвинулся крепкий мужчина лет тридцати или немногим больше. Молча поднял стул и сел на него. Посмотрел на механизм, удивление на его лице сменилось опасением.

— Оно не взорвется? — спросил он.

Мальчик помотал головой:

— Тут нечему взрываться. Это просто железо, батареи у Семена.

Человек кивнул непонятно чему, потом помолчал, подбирая слова.

— Чеслав, мы с твоей мамой решили, как бы это сказать… сойтись, — человек поскреб за ухом и вздохнул, разговор явно был ему в тягость. — Сам понимаешь, ей непросто одной, без мужика. Такие времена настали… В общем, она мою фамилию возьмет. Я бы хотел, чтобы ты тоже. Свой пацан у меня… ну ты знаешь… Не дожил, короче.

— Зачем это? — спросил Чеслав.

— Ну как? — немного удивился человек. — Мы же одной семьей будем жить…

— Семен говорит, нам всем недолго осталось, — сказал Чеслав.

— Семен сбрендил давно, — поморщился человек. — Он лет пятнадцать это уже твердит. Черноголовые как пришли, так и уйдут.

— Они знают, что мы здесь, — сказал Чеслав, — они больше не уйдут.

Человек помолчал, отведя глаза в сторону.

— Ну ты подумай, — произнес он.

— У меня уже есть фамилия, — ответил Чеслав. — Зачем мне еще одна?

Мужчина вздохнул и поднялся. Чеслав снова лег, и уставился в потолок, его пальцы сами работали, присоединяя новые детали. Наконец он поднялся и выключил свет.

Темнота недолго была беспросветной. Сначала в ней появилось, что‑то неопределенное, про которое можно было сказать лишь, что оно есть, и оно отличается от окружающей темноты. Через немного оно сформировалось в светлое пятно с размытыми очертаниями, постепенно став дырой с рваными краями. За дырой был ход, по которому расслабленно вышагивал весьма странного вида воин. На нем были доспехи, обтянутые черной и синей тканью, открытой осталась только лысая голова с лоскутами грубо налепленной, словно обгоревшей кожи. Коротко взвизгнуло, и в основание шеи солдата воткнулась короткая и толстая стрела. Черноголовый запнулся о собственную ногу и распластался на полу. Руки его заскребли по неровному камню, он прополз метр и затих. Из дыры выбрался мальчик и, встав, перезарядил маленький арбалет. Это был Чеслав, немного подросший и в грязных лохмотьях. Черные волосы отросли до плеч и скатались в грязные засаленные косички. На щеках грязные разводы. Убедившись, что рядом никого нет, Чеслав осторожно двинулся в правую сторону. Ход несколько раз вильнул и начал подниматься. Мальчик остановился на повороте, оказавшемся ровно посередине между соседними фонарями. Здесь царил полумрак, и Чеслав принялся натягивать леску. В небольшую выемку над полом поместилась коробочка. Закончив все манипуляции, мальчик поднялся и пошел дальше. С каждым шагом он двигался все медленнее, за очередным поворотом открылся широкий коридор с узкими нишами. Чеслав забрался в одну из них и принялся отматывать новый кусок лески. Вдруг с той стороны, откуда он пришел, громыхнуло. Чеслав подскочил и посмотрел туда. За дверью раздались злые голоса, и он побежал дальше. Заскрипела дверь и через мгновение за спиной призывно закричали. Вместо привычных слов летела какая‑то тарабарщина, состоящая из резких гортанных звуков. Через пару мгновений к первому голосу добавились еще несколько, и Чеслав припустил что было сил. Спереди тоже раздался шум, из‑за очередного коридора выскочил еще один солдат в черно — синем оттопыривающемся наряде. На его темном лице не было носа, а губы выделялись бледно — синим цветом. Он кинулся к Чеславу, вытягивая из‑за спины кривой клинок, но снова щелкнула тетива небольшого арбалета, и в левый глаз солдата воткнулось маленькое древко. Черноголовый пробежал по инерции еще несколько шагов, ноги его подогнулись и массивное тело обрушилось на мальчишку, придавив того к полу. Чеслав вскрикнул и заворочался, сталкивая с себя мертвеца. Голоса за спиной приблизились вплотную, послышался торжествующий возглас, и Чеслав, поняв, что сейчас попадется, не вставая, на четвереньках протиснулся в узкий ход, в котором он когда‑то ставил ловушку. С той стороны кто‑то яростно закричал и Чеслав постарался как можно быстрее отползти от узкой дыры. Ход начал расширяться, и через минуту он смог встать. Показалось светлое пятно входа, и Чеслав остановился. Он помнил, что снаружи много открытого пространства и опасности. Черноголовые брались именно оттуда. Кроме того, там не было еды и воды. Если идти все время вперед будет становиться все жарче, а если забраться на другую сторону гряды, наоборот будет холодать. Можно идти только вправо или влево, но везде будут черноголовые. Чеслав подошел к выходу и огляделся. Далеко слева, оттуда, где находился замаскированный вход в катакомбы, сюда бежали маленькие фигурки черноголовых. Оставаться больше не было смысла. Чеслав вышел наружу и, щурясь от солнца, побежал направо. Гряда высилась по правую руку почти отвесной стеной, уходя вверх на несколько сотен метров. Запыхавшись, Чеслав перешел на шаг и еще раз оглянулся. За ним вроде бы не гнались, только куда теперь идти? Зря он полез с этими ловушками… Хотя рано или поздно это должно было произойти, пусть в катакомбах множество лазеек, но когда‑нибудь он всё равно бы попался. Уже и из взрослых три месяца как никого не осталось, чего уж о ребенке говорить. У ребенка есть правда одно преимущество — он может пролезть в самую узкую щель, куда ни один черноголовый не дотянется. Но теперь и это совершенно неважно. Людей больше нет, он остался один. Идти некуда. Хотя он все равно куда‑то тащится. Спрашивается, куда?

Через час жутко захотелось пить, а еще через два и есть. Это если не считать, что была ночь, и хотелось спать. Чеслав недовольно посмотрел на обжигающее солнце, висевшее слева. Под ним не поспишь. Если только на другую сторону гряды не переберешься. Там‑то всегда тень и прохлада. Хотя еды и воды все равно нет. Чеслав брел, в надежде найти что‑нибудь вроде той пещеры, из которой он вышел, которая дала хотя бы укрытие от беспощадного жара, падающего с неба. Еще через пару часов ноги начали заплетаться. Запнувшись о камень, Чеслав растянулся на горячей земле. Лежать было куда приятнее, чем идти, и он не стал подниматься, только натянул на голову рубаху, чтобы не так пекло. Постепенно начало жечь спину, и мальчик перевернулся, подставив солнцу живот. Тот уже давно призывно урчал и новой напасти не обрадовался. Время шло, пустота в желудке ощущалась все острее, не давая дремать. Кожа на животе стала розовой, словно запекалась в духовке. Чеслав шумно вздохнул и сел. Надо было что‑то делать, но что? Что он вообще делал все последние месяцы, после того как черноголовые нашли и каким‑то образом вскрыли вход в убежище? Последним из взрослых в катакомбах поймали Семена и, оставшись один, Чеслав как робот продолжал делать то, чем они занимались до этого — ставил в коридорах ловушки из старых, пришедших в негодность батарей на какой‑то там плазме. Если вырвать у такой батареи маленький квадратик, который дядя Семен называл стабилизатором, она взорвется при малейшем ударе. За то время что он ползал по подземельям в одиночку, не меньше сотни черноголовых подорвались на этих батареях. Но теперь у него не было старого семеновского схрона с батареями и едой, и не было узких ходов, в которых можно спастись. Больше не получится просто повторять, то, что делал дядя Семен. Надо придумать что‑то свое. Чеслав огляделся. Что тут можно сделать, если вокруг пустыня? Мама говорила, что здесь до его рождения выращивали разные овощи и фрукты. Не в самой пустыне, конечно, но под грядой все росло. Пока не пришли черноголовые. Мысли плавно перетекли на мать. Когда все случилось, он не успел испугаться, просто бежал со всеми, а потом забился в один из ходов, недоступных для взрослых. Потом, когда он через несколько дней нашел дядю Семена и еще двоих, имен которых он не помнил, он понял, что мама умерла, но в голове это как‑то не укладывалось, голова не хотела думать эту мысль. Все это как будто происходило не на самом деле, Чеслав иногда ждал, что вот он проснется, и жизнь пойдет своим, неспешным чередом. Но просыпаться было уже некуда, он остался один и разбудить его могли только черноголовые. Пока что он сам будил их, но теперь кончилось и его везение. Чеслав повел взглядом и вздрогнул, напрягшись. Справа, через марево дрожащего воздуха размеренно двигалась фигура. Присмотревшись, Чеслав расслабился — это шел один из обитателей пустыни, хотя старый Прох говорил, что они на самом деле не из пустыни, а из какого‑то очень далекого места. Прох называл их ходящими сквозь стены, он видел когда‑то, как один из этих зашел прямо в скалу. Может попросить его о помощи? Прох говорил, они ни на кого не обращают внимания, ни на людей, ни на черноголовых. Просто идут куда‑то и все. Но делать все равно нечего.

Чеслав встал и пошел навстречу. Пустынник был около полутора метров росту, весь покрытый темно — коричневыми костяными пластинами, покрытыми пылью и изборожденными мелкими царапинами. На темном лице не было ничего, кроме огромных глазниц, в каждой из которых мог поместиться кулак Чеслава. Глаза, правда, были совсем маленькие, еле заметные точки у переносицы, или того места, где у человека должна быть переносица. У пустынника не было ни носа, ни рта, нижнюю часть лица, как и тело, закрыли пластины, соорудив подобие маски. Несмотря на грозный вид темных доспехов, от фигуры пустынника веяло старостью и безнадегой. Наверное, это от того, что шел он сгорбленный, медленно передвигая ногами, как обычно ходят дряхлые старики.

Чеслав встал на пути пустынника и посмотрел в огромные глазницы. Надо было что‑то сказать, но все знают, что они людей в упор не замечают.

— Помоги мне.

Пустынник, сделал неспешный шаг в сторону и побрел дальше. Чеслав повернулся и посмотрел в коричневую спину.

— Помоги мне.

Собственный голос показался Чеславу чужим, последний раз он его слышал, когда просил у Семена новый моток лески. Голос был хриплым и низким, как будто горло забилось мусором.

— Помоги мне.

Пустынник медленно брел, погруженный в свои черные мысли. Чеслав тронулся за ним, больше ничего не прося. Достаточно того, что он не хочет его убить, пожалуй, единственный во всем мире. Пустынник шел к ровной стене гряды, словно не видел ее. Ходящий сквозь стены, подумал Чеслав. Ходящий сквозь стены, повторил он, и в голове всплыла картина их с Семеном тайника. Матрас, прожженный в одном углу, с торчащими из дыры перьями. Коробки с консервами, штабеля старых батарей. Пройти сквозь стену в один из коридоров, а там он доберется до тайника. Чеслав пристроился следом за пустынником, мимолетом удивившись тому, какие чудные следы у его спутника. Никогда не скажешь, что такое оставляют ноги как у человека, а не огромная сороконожка. Стена приблизилась и Чеслав напрягся. Пустынник шагнул прямо в стену, в той не открылось дыры или провала и Чеслав понял, что через секунду останется один. Он схватился за твердое плечо, его дернуло вперед и глаза непроизвольно закрылись. Ничего не произошло, его снова дернуло, пустынник так и шел, словно стена была миражом. Чеслав открыл глаза и отпустил плечо.

Вокруг расстилался белый, как чистая простыня, мир. Снег, вспомнил Чеслав старое название. Мама говорила, с обратной стороны гряды, где всегда темно, вода лежит замерзшая в такое вот холодное одеяло. Чеслав вдохнул холодный воздух и закашлялся. В голове помутилось, а в груди появилась режущая боль. Он еще раз вздохнул, и стало еще хуже. Колени подогнулись, и тело завалилось на ровную ледяную поверхность. Следующие вдохи дались легче, надо дышать около льда, догадался Чеслав, наверху какая‑то отрава. Пустынник между тем непоколебимо двигался вперед, и Чеслав пополз за ним. В этом мире оставаться нельзя, здесь вокруг тоже смерть, даже черноголовых не надо. Через минуту такого передвижения руки и ноги замерзли, холод через живот пополз по туловищу. Чеслав дрожал всем телом и стучал зубами, но продолжал ползти, сосредоточившись на темных ногах. Пустынник шел не спеша, и через несколько минут Чеслав догнал его. В пальцах стало ломить от холода, вспомнилось как мать ругала его за то, что никогда не одевает свитер… Он приподнял голову и посмотрел вперёд. Там сверкала ледяная гладь, ровная как стекло. Куда он идет? Он же пустынник, а не морозник!

— Помоги мне! — прохрипел Чеслав.

Пустынник не повернул голову, и мальчик продолжил ползти за ним. Ровная поверхность кончилась, вместо льда пальцы впились в твердую землю, покрытую налетом блестящего инея. Через пару метров прямо в лицо ткнулся распластавшийся по земле бурый кустик, похожий на лишаи, растущие в скалах. От кустика шел дурманящий аромат и Чеслав схватил его зубами. Лишай на вкус оказался пряным, Чеслав разжевал его и проглотил. Ему пришла в голову мысль, что здесь еще есть такие, он поднял голову и тут его начало рвать. Пустынник начал отдаляться, и Чеслав пополз за ним по рвоте, через метр его вырвало еще раз. На несколько секунд животу стало немного теплей, а потом еще холодней чем было. Чеслав понял, что больше он не сдвинется с места. Он посмотрел на тёмно — коричневую спину и достал арбалетик. Деревянная палочка с металлическим наконечником стукнула по костяной пластине и отлетела в сторону. Пустынник словно запнулся и, остановившись, постоял, всматриваясь куда‑то вперед. Медленно развернулся и опустил голову. Чеслав смотрел на него снизу — вверх, направив дрожащей рукой разряженный арбалет. Пустынник сделал неопределенное движение рукой и сделал шаг навстречу. Сейчас убьет, равнодушно подумал Чеслав. Пустынник опустил голову еще ниже и Чеслав понял, что маленькие глаза не настоящие. Огромные глазницы вдруг распахнулись, и все залила черная пустота.

Глава 5

Когда удалось разлепить веки, я обнаружил, что лежу под стеной из грубо обработанного песчаника. В ноздри бил резкий запах, вызывавший дурноту.

— Вы, голубчик, меня пугаете, — произнес знакомый голос. — У вашего отца обычно куда спокойней выходило.

Немного подумав (этот процесс тек на удивление самостоятельно, почти не реагируя на мои усилия), я вспомнил, что голос принадлежит инспектору Даверу.

— Здешние запахи доставляют некоторый дискомфорт, — сказал я в пустоту.

Инспектор хмыкнул:

— Вас вырвало. На себя.

Действительно, воняет от моей рубашки.

— Не припомню за собой такого, — сказал я. — Вообще‑то я не пью.

Инспектор взял меня за плечи, и мир повернулся на девяносто градусов, приняв положение, к которому я привык.

— Как вы? — спросил Давер.

— В целом неплохо. Если не считать запаха. Но с моим восприятием происходит что‑то странное. Знаете, бывает, если сильно отравишься, то в сознании все как бы плывет.

— Я люблю в субботу отравиться граммами тремястами хорошего алкоголя, — кивнул Ференц, — поэтому мне ваше состояние знакомо.

— Это немного другое, — сказал я. — Долго я лежал?

— Минут пятнадцать. А до этого еще с полчаса сидели в трансе.

— Пятнадцать — это немного. Главное, чтобы мать не узнала.

Я начал обстоятельно пересказывать увиденное.

— Какая‑то дальняя колония, — сказал инспектор, дослушав. — Скорее даже не колония, а сообщество случайно выживших людей, если у них действительно практически не сохранились какие‑либо технологии.

— Как я понял, у этой планеты оборот вокруг своей оси равен по времени обороту вокруг светила. В одном полушарии всегда сверхвысокая температура, а в другом — наоборот.

Ференц кивнул.

— Вполне возможно. Только я не слышал ни об одной такой планете, пригодной для жизни.

— Может, это очень далекая колония. Сколько их раньше было?

— Других объяснений нет. А что с этим существом? Оно никого вам не напомнило?

Я помотал головой:

— Нет. Да и где можно увидеть существо, открывающее трансгресс — линию, где ему вздумается?

— Таких бы запомнили, — согласился Ференц. — А что насчет этих черноголовых?

— Они будто из разных кусков сшиты, — сказал я. — Словно кем‑то сделанные.

— Что же мы имеем? — задумался присевший рядом на корточки Давер. — Колонист, семью которого в юности убили некие искусственные люди, появляется вместе со своим товарищем, о котором мы ничего не знаем, там, где в Белый город направляются другие колонисты. После чего они вырезают всех рейдеров в Приемнике, а колонисты бесследно исчезают. И где здесь логика? — он поднял взгляд на меня.

Я пожал плечами:

— Это была картинка из детства. Мало ли что потом с ним могло случиться. Может его этот, с пустыми глазами воспитал.

— Откуда тогда второй взялся? — спросил Давер. — Тоже воспитанник? Так мы ни к чему не придем.

— А где рейдеры? — спросил я оглядываясь.

— Кажется они из‑за вашего припадка и моих объяснений решили, что монеты прокляты, — усмехнулся Ференц.

Я вспомнил про монеты и разжал кулаки. В левом горсть металлических кругляков, еще один зажат между пальцами правого.

Инспектор поднялся и махнул рукой:

— Поднимайтесь, Валентин. Нам пора домой.

Я встал, ссыпал монеты в карман и побрел за Давером, размышляя, каким образом снова умудрился посмотреть две истории вместо одной. Что за биополе у этих людей? И можно ли без оговорок считать их людьми?

Через минуту мы вышли из архива. Инспектор посоветовал мне вернуться домой и отдохнуть. При этом он многозначительно посмотрел на мой карман и попросил воздержаться от экспериментов. Вздохнув, я вытащил монеты и пересыпал их в ладонь инспектора.

Домой пришлось ехать кружным путем, ведь вид мой не позволял показаться на центральных улицах. Времени ушел добрый час, зато удалось избежать позора. Дома, отмывшись и поев, я увалился на кровать. Признаться, эти чужие миры захватили мое воображение. Наш город, сумевший уцелеть в пожарище апокалипсиса, многие века жил обособленно и практически не меняясь. В умах людей именно такое устройство мира казалось нормой. Огромная бескрайняя пустыня, среди которой в редких оазисах живут дикие бедуины, они же рейдеры. Хотя между бедуинами и рейдерами была какая‑то разница, но я ее не улавливал. Большинство горожан, думается, вообще об их существовании не подозревают, поэтому стыдиться мне нечего. Еще в пустыне иногда открывались порталы из обособленных колоний на далеких планетах, обычно влачащих существование ничуть не лучшее чем бедуины. Кое‑кто из этих колоний добирался до города, но такое бывало редко, я, например, не знаю никого среди своих друзей и знакомых оттуда. Фактически, мы были последним осколком разбившегося вдребезги мира. У нас есть кое — какие технологии, удалось сохранить высокий уровень науки, но с величием прошлого не сравнить. Когда‑то человек был хозяином всего, что открывается нам ночью на небе. Долетел до каждой звезды, почти каждой нашел применение. Там, где нельзя было жить, добывали полезные ресурсы, устраивали космические базы и лаборатории. Потом развитие технологий вышло из‑под контроля, любой сумасшедший мог сотворить какой‑нибудь локальный катаклизм, и все вместе эти психи и фанатики устроили катаклизм глобальный. Мы остались одни посреди развалин, спасенные тем, что Белый город располагался в глухом углу малонаселенного мира. Нам ничего не оставалось, кроме как попытаться выжить и сохранить хоть какие‑то крохи человеческого величия. Интереса к окружающей пустыне у горожан нет, ведь по всеобщему представлению там нет ничего, кроме мертвой земли и развалин. Что говорить, если я, библиотекарь, чья специализация — история, до этого момента думал также. А ведь мне пришлось посмотреть множество историй из прошлых времен. Все они были одинаковы: если не очередная резня бедуинов (отец считает это своеобразным механизмом регуляции в условиях ограниченности продовольственных ресурсов, но смотреть на этот механизм невозможно), то очередной скучный эпизод из жизни города.

Но каков мир на самом деле? Наверняка были и другие обособленные места, достаточно большие, чтобы не деградировать в культурном и научно — техническом плане. Впрочем, дело даже не в них. Что это за существо, создававшее трансгресс — линию, где ему захочется? Что за странное сооружение в замерзшем чуть ли не до абсолютного нуля мире, оказывающее по — настоящему гипнотическое действие на мои мозги? И еще эти двое, видевшие костяного человека, пытавшиеся добраться до замерзшего замка и убивающие людей без всякой причины. Без всякой видимой мне причины.

В дверь постучали, и в комнату заглянул отец.

— Вернулся? Как успехи?

Я пожал плечами. Отец кивнул, поняв это как‑то по — своему. Я тут же вспомнил, что отец видимо долгие годы помогал охранке и ни разу даже словом не обмолвился по этому поводу.

— К тебе тут приходили, — продолжил он. — Светленькая такая, волосы короткие, до плеч. Сказала, вы собирались куда‑то, а ты не пришел, и на работе тебя нету.

— А ты что? — спросил я обеспокоенно.

— Сказал, что помогаешь в важном и очень секретном деле. И что бы она никому ничего не рассказывала. В общем, представил тебя героем со всех сторон. Кто она, кстати?

— Да так, — я неопределенно взмахнул рукой.

— Как так?

Я выразительно посмотрел на отца.

— Ты давай, это… — сказал отец после паузы, — не мальчик уже. Серьезнее будь.

Дверь закрылась, и мысли мои легко и непринужденно вернулись к замку. К Ирен завтра заскочу, объясню все. А вот эти изгибы, тянущиеся вверх, к звёздному небу… Представляя их я незаметно задремал, и проснулся, когда на улице уже стемнело. На цыпочках прокрался в кухню, зачерпнул поварешкой из кастрюли на плите. Заскочил в ванную, для вечернего туалета, и снова увалился в кровать. Уже засыпая, снова увидел пустоту огромных глазниц, из которых смотрело черное небо замёрзшего мира…

* * *

Ференц поднял голову на стук и на его лице на миг проступило неудовольствие. Потом он натянуто улыбнулся и показал на кресло перед столом.

— Когда в следующий Приемник? — спросил я, усаживаясь.

— Никогда, — ответил он коротко.

До меня не сразу дошло, что значит — никогда.

— Почему?

— Я вчера отчитался о нашем путешествии во второй Приемник, и мне влетело за самодеятельность. — Ференц посмотрел в тетрадь, потом поднял глаза на меня и толкнул тетрадь в мою сторону. — Дело закрыто, распишитесь, что уведомлены о неразглашении.

Я механически подписал подшитый в тетрадь бланк и посмотрел на инспектора.

— А что же эти? Их же не поймали.

— Обо всем позаботились, — отведя взгляд сказал Ференц.

— Каким образом?

Инспектор пристально посмотрел на меня.

— Прочитайте, что подписали, Валентин, — сказал он.

Я опустил глаза и прочитал.

— Я все понимаю, секретность и так далее. Но этих двоих‑то не поймали. Завтра они снова кого‑нибудь убьют…

— Не убьют, — сказал Ференц.

— Откуда вы знаете?

— Это бессмысленный разговор, Валентин.

Я посмотрел на сжавшего в тонкую линию губы инспектора и понял, что это правда. У него своя работа и не мне лезть в нее.

— Простите Ференц. Кажется, я увлекся. Я пойду тогда, не буду вас отвлекать.

Инспектор поднялся и с видимым облегчением протянул руку. Я пожал ее и вышел. Приключения закончились, пора вернуться в привычные будни, к любимой работе.

В библиотеке я собрал все незаполненные бланки на последние находки и принялся писать аннотации. После обеда их взял на проверку отец, смерил меня долгим взглядом и послал наводить порядок в архиве. Наверно где‑то ошибся, равнодушно подумал я, уже садясь на велосипед.

В архиве, как всегда, был бардак, я рассовывал по углам мусор, гордо именуемый археологическими находками. Листки с измочаленными краями и стершимися буквами, закатанные в бесцветную смолу. Черепки с идеографическим письмом. Отец говорил, когда‑то целые народы вот такими иероглифами писали, только более сложными. Надо будет почитать его монографии, а то все собираюсь, собираюсь, а сам то погулять с друзьями, то… Перед глазами как наяву встала дверь на первом этаже. Дверь‑то самая обыкновенная, то ли из дерева, то ли вовсе из пластика. Понятное дело, это для маскировки, но, если кто узнает, открыть будет плевым делом. Хотя открыть не самое сложное. Насколько я помню, чтобы отправиться, надо код конечного пункта знать или хотя бы представить, куда отправляешься. А если ты не видел ни одного места, как я, куда ты отправишься? Хотя я видел два места, но в эти Приемники мне не охота. Что там интересного? Прирежут на раз — два. Вот если бы как тот, обросший костяными пластинами… Только, опять же, куда направляться? К тому здоровому истукану? Может там действительно портал есть? Может Давер был прав, и я не две отдельные истории видел, просто они переместились, а середина истории по какой‑то причине стерлась? Кто его знает, как трансгрессирование на историю влияет… Я закрыл глаза и явственно увидел большой круглый зал с сидящим у стены круглощеким божком. На полу перед его скрещенными ногами валялась потертая дерюжина, рядом пара тарелок. И все это с отпечатками тех двоих. Дэнила и Чеслава.

Открыв глаза, я посмотрел на гвоздодер, которым обычно открываю ящики, присылаемые с раскопок. Надо только подцепить около язычка замка… Не до конца еще осознав эту мысль я взял гвоздодер и пошел вниз. На полпути остановился. Что я собрался делать? Взломаю дверь и отправлюсь куда глаза глядят? А если встречу там парочку сумасшедших убийц? Хотя нет, это глупо, с чего бы им там находиться? Просто история произошла у портала и все. Но подготовиться действительно нужно. Я положил гвоздодер на место, закрыл архив, сдал ключи охраннику и отправился домой, мысленно перебирая, что может пригодиться в таком путешествии. Так, в мыслях и сомнениях я проехал мимо дома, остановившись в конце улицы, напротив жилища старого друга. Постучал в дверь, но никто не ответил — я не сразу вспомнил, что все на работе. Пришлось посидеть часок на крылечке.

— Оу, Вал! — окликнули меня, когда я уже начал клевать носом. — Какими судьбами?

По ступеням поднимался Эндрю, мой бывший одноклассник. Мы просидели за одной партой последние пять лет школы, но потом попали в разные части Легиона, а после армии я пошел по стопам отца и деда, продолжив фамильное дело, а Эндрю получил какую‑то должность в мэрии. Отношения у нас по — прежнему были дружескими, но что это за дружба, если видишь человека пару раз в месяц?

— Дело к тебе есть, — сказал я, пожимая протянутую руку. — Не помешал?

— А мне теперь никто не мешает, — весело откликнулся Эндрю. — У меня родители на пенсию вышли, в деревне теперь салат растят!

— Полагаю, тебя с этим надо поздравить? Вакханалии устраиваешь?

— Да ну, какие вакханалии… — скривился Эндрю, возясь с ключами. — Это же сначала кажется, что свобода — прекрасная штука. А как хлебнешь ее, то и не рад уже. Все заботы на тебе. Жрать готовь, одежду стирай, в доме убирайся, по счетам плати… Я думаю, мне баба нужна, на постоянную основу. Хоть что‑то на нее спихну.

— Вот так и умирают убежденные холостяки, — сказал я философски.

— И не говори, — согласился Эндрю. — Как прижмет, сразу о гоноре забудешь, тут главное выжить. А то что сейчас у меня, это не жизнь.

— На хобби тоже времени нет? — спросил я.

Замок наконец поддался, Эндрю открыл дверь и пропустил меня вперед.

— На это есть, конечно, но надо же чертежи восстанавливать, вытачивать, — сказал он, захлопнув за мной дверь. — Здесь даже не во времени дело, мозги свежие нужны, для удовольствия ведь дело.

— А что‑нибудь рабочее есть?

Эндрю застыл и внимательно посмотрел на меня.

— Что‑то случилось?

— С чего ты взял? — удивился я.

— Так проблемы не решают, Вал, — серьёзным тоном сказал Эндрю.

Я наконец‑то понял, о чем он и рассмеялся:

— Ну у тебя и фантазия! Как ты мог додуматься до такого — чтобы я кого захотел убить? Просто за городом неспокойно, рейдеры, сам понимаешь. Решил подстраховаться. Если есть чем конечно.

Эндрю облегченно выдохнул:

— Рейдеры — это да. Они же все время это… Ну сам понимаешь…

Я кивнул, сделав умное лицо. Эндрю пошел вглубь дома, махнул рукой, зовя за собой. За дальней дверью оказалась мастерская.

— Теперь не надо в подвале прятаться, — пояснил Эндрю и довольно посмотрел на свое богатство.

Я тоже оглядел мастерскую. Для неподготовленного человека это была небольшая свалка металлолома, но мой взгляд знал, за что зацепиться. В конце концов это ведь я еще школьником утащил один из отцовских чертежей, увидев который мой сосед по парте бесповоротно стал одним из тех маньяков, что посвящают свое свободное время какому‑нибудь идиотскому занятию, гордо именуемому «хобби».

— Вот, последний из того, что ты приносил, собрать пытаюсь, — смущенно показал на стол Эндрю. — «Ремингтон»

Я посмотрел на разбросанные по столу трубки, пружины и стержни. Ничего даже близко похожего на чертеж, найденный мною недавно в архиве, там не было.

— Сложная конструкция, — глубокомысленно сказал я. — А что‑нибудь попроще и готовое есть?

— Обрез подойдет?

Я посмотрел на старого друга, пытаясь понять смысл сказанного им.

— Мне не надо ничего резать. Мне…

Эндрю засмеялся:

— Обрез не режет. Подожди, — он наклонился и полез под стол. — Вот, это и есть обрез.

Он сунул мне в руки две короткие стальные трубки с деревянной ручкой на одном конце. Конструкция была смутно знакомой, наверняка тоже что‑то из принесенного мной.

— Вот этот рычажок сдвигаешь вбок, — начал показывать мне Эндрю, — и переламываешь напополам. В эти отверстия загоняешь патроны, теперь в исходное положение и взводишь два этих рычажка. Всё, теперь только нажать на спусковые крючки и любой рейдер окочурится, даже если броню оденет.

— А чем он стреляет?

— Шариками свинцовыми. Есть большие, по одному на патрон, есть помельче, но их зато штук по семь — восемь.

— А в чем разница? — спросил я, оглядывая адский механизм.

— Тот, что один потяжелей будет, он что хочешь пробьет. А у нескольких зона поражения больше, они же разлетаться будут, ими с нескольких метров не промахнешься, даже если захочешь. Хотя на все сто я не уверен, я же только по банкам стрелял за городом.

— И как результаты?

— Шикарные! — заулыбался Эндрю. — Метров с двадцати что хочешь, собью! Раз в ворону попал, только перья разлетелись, от тушки ничего не осталось.

— Ты маньяк, — сказал я, крутя обрез в руках. Оружие приятной тяжестью лежало в ладони. Что‑то в нем было гипнотическое, как в том замке.

— А кто в этом виноват? — спросил Эндрю.

— Родители, наверное, — ответил я, не отрывая взгляда от тусклого блеска на стальных трубках. — Недоглядели. Не уберегли.

— С такими друзьями попробуй, убереги, — маслянно поблескивая довольными глазками сказал Эндрю.

— Значит я возьму его на недельку? — поднял я на него глаза.

Эндрю кивнул:

— Только если поймают с ним, ты меня не знаешь.

— Мы с тобой в школе вместе учились, как это я тебя не знаю? Ладно, ладно, не знаю и знать не хочу. Ну я пошел тогда?

— Патроны брать не будешь что ли? — ехидно спросил Эндрю.

Я стукнул себе по лбу холодным металлом ствола.

— Патроны. Точно. Как я мог о них забыть?

Через несколько минут я вышел из дома Эндрю со свертком в руке и странного вида поясом, со множеством узких кармашков, под выпущенной рубашкой. Эндрю сказал, что сам сшил его, и это действительно было странно. Если он надумает жениться, надо будет сказать его избраннице, чтобы не злила мужа. А то сегодня от вороны только перья остались, а завтра…

Я кое‑как уселся на велик, и покатил домой, придерживая рукой сверток. Увесистый, ничего не скажешь. Еще бы армейский шокер заполучить, но это уже действительно противозаконно.

Дома я закончил приготовления — нашел свой армейский нож с компасом, вделанным в рукоять, собрал еды, сложил все в рюкзак вместе с комплектом одежды. Коробок спичек, коробок с солью, мыло с зубной щеткой и пастой. Кажется, это все, что требует армейская инструкция от запасника в случае мобилизации. Во время сборов отец заглянул ко мне, поглядел на распахнутый рюкзак, но промолчал. Видимо инспектор не сказал ему, что задание окончено. В секретность играют. Так даже лучше. Мать за ужином кидала хмурые взгляды, но я дисциплинированно смотрел в тарелку. Научен горьким опытом, ей только посмотри в глаза, сразу такая лекция начнется о морали, добропорядочности, ветрености и прочей лабуде. Лучше не искушать ее материнский инстинкт.

Ночью мне снова снился замерзший замок.

Глава 6

Утром я сразу направился в архив. Здесь предстояла заключительная часть подготовки. Просто выломать дверь нельзя, я чуть не сглупил вчера. Ведь охранник проверяет все двери утром и вечером, и выломанная дверь, конечно же, привлечет его внимание. Но библиотекарь — специфическая профессия, она имеет ряд преимуществ перед другими. И главная из них, если не считать возможность знакомится с девушками в читальном зале, когда они обращаются за консультацией, это возможность получать знания самых неожиданных профессий. Дома я загодя нашел отвертку из какого‑то особо твердого сплава и универсальный ключ, которым обычно срывают приржавевшие гайки. В холле архива прошел мимо охранника, как обычно не спросившего пропуск, подходя к лестнице, оглянулся и нырнул в сумрак под лестничной площадкой. Сердечник замка я нашёл наощупь, отвертка конечно же в отверстие не пролезла и пришлось подстукивать ее ключом. Кое‑как справившись с первой частью работы, я обхватил универсальным ключом рукоять отвертки, и что есть сил рванул на себя. С приглушенным звоном внутри замка, отвертка провернулась примерно на девяносто градусов. Вроде бы получилось совсем не громко, подумал я и выглянул из‑под лестницы. Охранник сидел в прежней позе, уставившись в газету. Я мысленно поблагодарил строителей, сделавших такой длинный холл, и вернулся к двери. Отвертка легко повернулась в замке и дверь открылась. Я выдернул свое орудие и осмотрел сердечник. Если не присматриваться, вряд ли что‑то заметишь в полутьме. Я шагнул в коридор, закрыл за собой дверь и зажег фонарь. Теперь отвертка полезла в замок с этой стороны, легкое движение руки и дверь оказалась запертой. Теперь к следующей преграде. Операция и в этот раз прошла как по маслу, и за дверью показался знакомый сиреневый круг. Я вступил в него и закрыл глаза. Стало вдруг страшно. Куда я вообще полез? Это же не мое дело! Потом перед глазами всплыл замок под черным небом и мысли сами выстроились в нужном порядке, страхи и сомнения задвинулись на второй план. Я сосредоточился, вспоминая зал, виденный в истории. По телу пробежала дрожь, в желудке появилась холодная пустота. Я открыл глаза. Место темной комнаты со светящимися знаками на полу занял просторный круглый зал, как будто в театре быстро сменили декорации. Немного отвлекся, а действие уже происходит в новом месте.

Зал имел форму купола, его светло — серые стены смыкались над головой на высоте метров десяти. Пол под ногами покрыт черным упругим материалом. Видимо какая‑то синтетика. Единственный выход шёл в неосвещённый коридор. Еще в зале был истукан, глядевший неживым взглядом в неизвестные дали. Те двое говорили о нем, как о живом существе и вроде бы что‑то от него хотели.

— Добрый день! — я помахал рукой статуе.

Каменные глаза повернулись и уставились на меня. Вздрогнув, я отступил. Глаза на самом деле были не каменные, но и живыми их не назовешь.

— Простите, если помешал, — сказал я. Глупо конечно звучит, он же статуя, но немного вежливости не помешает.

Я подошел ближе, а глаза так и остались смотреть в то же место. Кажется, наше общение закончилось. Понятно, на что жаловался тот, которого звали Дэнилом.

— Вы любите больных девочек? — спросил я зачем‑то, вспомнив историю, произошедшую здесь.

Истукан ответил на этот вопрос, так же, как и на предыдущие. Глаза его уже успели незаметно для меня вернуться в исходное положение, так что, возможно, мне все это померещилось. Ладно, я ведь не к нему пришел, мне вещи парочки кровавых маньяков нужны.

К сожалению, тарелок и ложек, как в истории, перед истуканом не стояло, только лежало старое одеяло, сложенное пополам. Я опустился на импровизированную лежанку и закрыл глаза. Надо бы на бок повернуться, мелькнула запоздалая мысль, а то опять стошнит на одежду. В следующий миг я неожиданно быстро отключился.

Синее одеяло делили на клетки белые линии. Спящая на нём девочка лет пяти, в синем платье с белыми оборками, почти сливалась цветом со своей скудной постелью. Обнявший ее сзади мальчишка, старше ее на несколько лет из одежды имел только штаны. Скомканная рубашка лежала под головой девочки. К плечу паренька протянул руку его сверстник и бесцеремонно затряс. Спящий вздрогнул и открыл глаза.

— Дэнил? Чего тебе?

Второй мальчишка выпрямился и махнул рукой:

— Пойдем.

Заворочалась девочка, оглянулась на встающего:

— Ты куда Максим? — голос ее дрожал, будто вот — вот расплачется.

— Я на минуту, спи, — буркнул мальчишка в ответ.

Вдвоем они пошли по большому помещению, лавируя между лежащими на полу детьми. Огромный зал напоминал своей архитектурой древний собор — множество бессмысленных украшений на стенах, всмотревшись в которые можно уловить какой‑то сакральный смысл или придумать его, ведь неизвестно, есть он там на самом деле или нет.

Два паренька прошли к широкой лестнице, облицованной мрамором и с чудными фигурками через каждый метр перил. Второй этаж представлял из себя площадку десять на десять метров, со стулом напротив большого окна и длинным баллоном для хранения газа посередине. Мальчишки заглянули в окно. В чернильной темноте снаружи не различить, где кончается черная земля и начинается беспросветное небо. Только вдалеке сверкали маленькие как острие булавки, вспышки.

— Может это наши? — сказал Максим.

Дэнил хмуро посмотрел на него.

— Ты на высоту посмотри. Какие это наши?

— Может там гора… — сказал Максим обреченно.

— Откуда там гора? — зло и с напором ответил Дэнил. — Ты что несешь?

— Значит все? — посмотрел на товарища Максим. — Может ты ошибся? Мама говорила, они никогда не пройдут сюда.

— А про зубную фею она ничего тебе не говорила? — недобро усмехнулся Дэнил. — А то я могу рассказать, чтобы тебе легче было. Если бы эти хреновы экспериментаторы не могли сюда попасть, зачем все взрослые до единого тогда ушли их останавливать, а?

Максим промолчал.

— А зачем наши ушли сражаться, если этих гадов целый мир до этого не остановил? Что сможет сделать несколько тысяч?

— Наверное, они знают… — неуверенно начал Максим.

— Ничего они не знают, — перебил Дэнил. — Как ты думаешь, почему нам сказали, что если небо снова станет светлым, то мы должны будем сами заботится о своем пропитании и о тех, кто младше?

Максим с безнадегой посмотрел в окно.

— Баллон думаешь, они от нечего делать поставили? — не отставал Дэнил.

— Когда начнем? — уныло спросил Максим.

— Сейчас. А то эти гады вроде и там, а через секунду уже здесь.

Они подошли к баллону и подняли лежащие рядом маски. Дышать в противогазах было неудобно, от шума собственного дыхания не слышно того что происходит рядом, а стекла сразу запотели. Дэнил посмотрел на товарища и, убедившись, что тот управился, схватился за вентиль на баллоне. Стальной круг неохотно поддался, и тут же донесся тонкий жалобный свист. Чем больше вращал Дэнил вентиль, тем глуше становился свист, наконец, из клапана наверху повалил плотный белый туман. Он сползал по бокам баллона на пол, растекался во все стороны, а дойдя до края площадки, стекал вниз. Пошипев пару минут, баллон иссяк. Мальчишки в противогазах двинулись вниз. На первом этаже газ, смешавшись с воздухом, стал почти невидимым, только у самого пола от ботинок завихрялись празднично — радужные смерчи. Дети так и лежали, словно ночь идет своим чередом, и время для хорошего крепкого сна. Осторожно, стараясь не задеть тела, двое пробирались к центру зала. Максим повернул голову в сторону синего в клетку одеяла, из‑под его маски раздался невнятный возглас. Дэнил схватил его за руку и сильно дернул. Максим покачнулся и потащился за товарищем, так и смотря себе за спину, на одеяло и девочку в синем платье. В центре зала Дэнил дернул его еще раз, и они опустились у мраморного круга, сантиметров тридцати в диаметре, возвышающегося на ладонь над полом. С разных сторон, в метре от круга имелись отверстия. Максим отполз к левому, Дэнил к правому. Вытащив из‑за пазухи по причудливому длинному ключу, с несколькими рядами зубцов на конце, они посмотрели друг на друга сквозь круглые стекла масок, и одновременно всунули в отверстия ключи. Раздался громкий щелчок. Дэнил схватился обеими руками за мраморный круг и начал крутить его против часовой стрелки, словно выкручивая огромную пробку. Макс посмотрел на него и содрал маску. Он лег на бок и глубоко вздохнул.

— … родную сестру… — донеслись до Дэнила еле слышные слова.

Максим равнодушно смотрел как постепенно, сантиметр за сантиметром, диск выдвигается из пола, обнажая бока, источенные частой резьбой. Через несколько мгновений его глаза застыли, и голова опустилась на пол. Дэнил продолжал крутить, из‑под маски доносилось пыхтение. Мраморный диск вылез из пола уже на добрых сорок сантиметров, прежде чем резьба кончилась. Уже не диск, а цилиндр покатился по сверкающим плитам, ткнувшись в живот смотрящему в никуда Максиму. Дэнил вытащил из‑за пояса короткий кривой нож, похожий на маленький серп, и наклонился над отверстием. Тело его вдруг дернулось, он поднял голову, испуганно оглядываясь. Кроме него, никого живого теперь здесь больше не было, но Дэнил чувствовал чьё‑то присутствие. Тело дернулось еще раз, и он сдернул с себя маску, глубоко вдохнув отравленный воздух. Взгляд его уперся в дно маленького колодца, где из земли выглядывал тонкий бурый стебель с несколькими крохотными листками. Хиленькое растение, которое приказали уничтожить, если всё пойдёт по самому плохому варианту. Руки и ноги Дэнила задрожали и разъехались, он закричал, упав на пол и накрыв грудью отверстие. Тело свело судорогой. Дэнилу с трудом удалось подтянуть правую руку к груди, и загнутый полумесяцем нож медленно вошел между ребер.

— Хрен вам! — прохрипел он со злорадством. — Никого не получите!

Лицо его вытянулось и побледнело, дыхание стало громким и частым. Кровь ручейком текла вниз, поливая стебелек и листки. Но он почему‑то не умирал. Ни от газа, ни от раны. Даже боль не так сильна, как вроде должна быть. В голове еле слышно зашептал тихий голос, через немного к нему присоединились другие. Боль прошла совсем, дыхание стало медленным и поверхностным. Только кровь все также стекала вниз, на стебель. Голоса шептали друг другу непонятные слова, сознание ухватывало только отдельные, похожие на тарабарщину — «церебрум», «пирамис», «корпус манимиларе». Вдруг ударила новая волна боли, не такая как раньше, не физическая, она шла из ниоткуда и со всех сторон сразу, сознание стало меркнуть, окружающий мир поблек и смазался. Волны боли накатывали одна за другой, он (уже не понимая, кто он, на самом деле) не чувствовал, кричит ли, бьется в судорогах или его тело лежит безвольным куском плоти.

Мира больше не было, не было вообще ничего, даже боль пылала заревом в безымянном месте, только где‑то рядом неторопливо текла другая жизнь, совсем непохожая на его собственную, и она что‑то значила для него, потому что безымянное нечто время от времени цеплялось за нее остатками воли. Тон голосов с деловитого постепенно перешел на разочарованный, они почти все затихли, остались только двое, они что‑то решали между собой, потом не стало и их.

Он очнулся и снова не смог вспомнить, кто это — он? Безымянное нечто, стертое до основания. Жалкий измочаленный огрызок, набор из поломанных, изувеченных частей, когда‑то бывших единым целым. Всё, что у него есть — это боль и одиночество. С болью ничего поделать нельзя, но вот одиночество… Рядом кто‑то был, большой и равнодушный. Безымянное нечто пристроилось к неспешному течению жизни соседнего существа, прижалось, как прижимается детеныш к матери. Боль сразу уменьшилась на несколько порядков, быть рядом с этим потоком силы даже доставляло некоторое удовольствие. Из множества кусочков страха, ненависти и злобы снова сформировалось сознание, подпитываемое силой другой жизни. Вокруг расстилался новый, незнакомый мир, в нем не было ничего, кроме белой мглы. Не было ни верха, ни низа, идти куда‑либо не получалось, вообще непонятно, как в этом тумане можно куда‑то двигаться, не имея ни малейшей точки опоры. После нескольких бесплодных попыток оно поняло, что сломанное. Когда оно собирало себя по кускам, то лепило их друг к другу как попало, лишь бы стать единым целым, а так нельзя. К счастью рядом была другая жизнь, у неё не было воли и сознания, зато она давала силы и знания, главное научиться ими пользоваться. Через какое‑то время сознание нашло то что искало — изображение себя такого, каким оно должно быть. Это было, как посмотреть в зеркало. Многое, почти всё, что было раньше, вернулось, но оно поняло, что безнадежно изуродовано и вернутся в тот пласт реальности, где жило раньше, теперь не сможет. Сознание снова захлестнуло ненавистью и злобой, но выплеснуть их было некуда. Оно умерло, навсегда и бесповоротно, и только мощный поток силы, что тёк рядом, не даёт крохотной искре жизни окончательно исчезнуть. Откуда он её несет и куда? Если есть движение, значит, есть направление и пространство. Значит, кроме этой стерильной белизны есть что‑то ещё. Но что? Здесь пока не поймешь, что есть какая‑то вещь, не увидишь ее. А что есть кроме белого? Белое, белое, белое. Убрать его, закрыться, свернуться. Тебя больше нет, ты не здесь, здесь тебя нет. Есть только эта новая, совсем другая, нужно только вспомнить, как ее зовут и позвать. Эй ты! «Тьма» — всплыло на поверхности текущего рядом потока. «Тьма», повторило сознание.

В окружающем мире что‑то неуловимо изменилось. На вид он был вроде тем же, что и раньше, но его однородность нарушилась. Тьма проявилась микроскопической и бесконечно далёкой точкой. Я могу туда идти, поняло безымянное сознание. В ту сторону можно двигаться. Усилие — и тьма приблизилась, заполнив собой весь объем пространства. Белый туман остался позади, потом исчез совсем. Сознание увидело на поверхности темноты свое отражение и прежняя память вернулась.

Глава 7

Очнувшись, я сполз с одеяла и снова отключился. Не знаю, сколько прошло времени до того момента как я снова пришел в себя, очевидно не меньше нескольких часов, потому что в желудке ощутимо сосало. Я перевернулся на другой бок и снова закрыл глаза. Ничего больше не хотелось, ни замка, ни правды, ни правосудия или каких‑то других красивых слов, в которые можно вложить такой смысл, что будешь чувствовать себя умным, хорошим и вообще положительным. Все это было невыносимо, нечеловечески омерзительно и страшно. Все эти каждодневные походы на работу, в костюме с галстуком, все вечеринки, праздники, хобби и прочая каждодневная хрень. Сидим в своем городе. «Последний оплот цивилизации». А где‑то…

Потом в голову пришла новая мысль, и я резко сел. Почему они убивают рейдеров? Одно дело, если бы это были те черноголовые или непонятные невидимые экспериментаторы, но причем здесь рейдеры? Им‑то за что мстить? Или это не месть? Все‑таки я узнал только начало историй этой парочки. Может их воспитала… э — м-м… та тьма? Сделала своими слепыми орудиями?

Но колонистов они не убивали. И кстати, они ведь знают, как порталами пользоваться, они легко могли попасть в город и устроить там резню похлеще, чем в Приемниках. Странная и бессмысленная избирательность. И вряд ли я ее пойму. Для этого, наверное, надо самому пройти через все ужасы, что я увидел. Может, их логика не понятна, потому что они сумасшедшие? В предыдущих историях они вели себя вполне адекватно. Хотя, это как посмотреть. Убивали одних людей, и при этом вели с другими вполне светскую, доброжелательную беседу. Нормой это не назовешь. Сейчас понятно только одно — слишком много неизвестных, по этим историям ничего не определить. Нужны новые вещи.

Я встал и посмотрел в коридор, ведущий куда‑то вглубь здания. Возможно, я найду там новые истории, а может что‑то пострашней и, самое главное, материальней. Сначала расскажу о том, что увидел. Я поднял рюкзак и вышел в центр купола. Зажмурил глаза и представил сиреневый круг из знаков, к которому ведут ступени, что за дверью под лестницей нашего архива. По телу пробежала неприятная судорога, в желудок опять положили кусок льда. Подняв веки, я с некоторым облегчением увидел знакомое свечение под ногами. Комнату оно практически не освещало, поэтому пришлось доставать из рюкзака фонарь. Дальше пошло по накатанной. Замки легко открывались отверткой, без шума и серьезных усилий. В холле теперь стоял не сумрак, а беспросветная тьма. На ощупь пробравшись к входной двери, я подергал за ручку, лишь после этого спросив себя, что же я делаю. На улице ночь, все закрыто, тут хоть задергайся. Правда у меня есть ключи от кабинетов. Можно открыть там окно, спрыгнуть со второго этажа — не самая большая трудность. Вот только куда потом? Домой среди ночи ломится? Как бы у матери после этого инфаркта не случилось. А уж как мне придется объяснять свое поведение… Нет уж, лучше в кабинете переночевать. Тем более у меня и еда в рюкзаке есть, и туалетные принадлежности. Не пропаду. Я поднялся по лестнице и открыл ту комнату, что привык считать своим кабинетом. У стены стоит узкий диван, к столу приткнута пара кресел с вычурными резными спинками и подлокотниками. Вполне достаточно, чтобы с комфортом провести остаток ночи. Умывшись и поужинав, я увалился на диван. Сон пришел не сразу, то ли я успел выспаться днем, после того как посмотрел историю, хотя то был не сон, а скорее беспамятство, то ли мне просто было страшно. Вообще‑то страх перед историями — это абсурд, но вот если видения вернутся во сне… Из головы не шла картина большого помещения, с сотнями детских тел на полу. Они убили себя, чтобы не достаться этим… экспериментаторам. Невообразимое мужество для детей, ведь самым старшим не было и десяти лет.

Вот так погиб очередной осколок человеческой империи, кто знает, может мы будем следующими? С этими тяжелыми мыслями я и уснул уже под утро.

Спать на диване, при всей его мягкости оказалось не так приятно, как на родной кровати. К утру тело затекло, а левую ногу пришлось разминать, прежде чем по затекшим пальцам забегали противные мурашки и закололо сотнями мелких иголок. Умывшись, я осторожно заглянул в холл. Охранник уже сидел с газетой на своем посту. Вот он удивится, если пройти сейчас мимо него на улицу! Ладно, не будем искушать судьбу. Я вернулся в кабинет и открыл окно. Насчет того, что выбраться отсюда не очень сложно, я, конечно, погорячился, от подоконника до земли больше четырех метров, пришлось поерзать животом по сливу, держась руками за раму окна. Наконец руки выпрямились, нужно было разжать ладони, но стало вдруг страшно. Отсюда земля совсем не видна, если спрыгнуть на какую‑нибудь неровность, точно сломаешь ноги. Перед глазами встал мальчик, спокойно воткнувший себе в грудь нож, и мне стало стыдно. Руки сами разжались, упав, я больно ударился коленом, но показать это стало вдруг зазорно, я выпрямился и пошел к пристройке, где оставил велосипед.

Горожане уже успели разъехаться по рабочим местам, по улицам города только кое — где расхаживали дворники, выискивающие оброненный мусор. Я поехал к инспектору, но на полпути остановился. Что я ему скажу? Его история Чеслава и орда черноголовых в ней не впечатлила, что эта изменит? Это нельзя рассказать, это можно только почувствовать. А логика в данном случае на его стороне — никто никогда не видел ни черноголовых, ни тем более черных замерзших миров. А вот когда он спросит, где я видел эту историю, что мне ответить? Немного подумав, я повернул к библиотеке.

Отец рылся в картотеке, обложившись вытащенными ящиками с карточками. Услышав шум, он на миг поднял глаза и снова вернулся к работе.

— Вернулся? Или приключения продолжаются?

Мне показалось или в его голосе недовольство? Кто, интересно меня втянул в это? Но сейчас не время для выяснения отношений.

— Отец, мне нужно с тобой поговорить.

— Говори, — ответил тот, не поднимая головы.

— Я увидел то, что, наверное, лучше не видеть.

Отец отложил карточку и внимательно посмотрел на меня. Я коротко пересказал историю Дэнила, а заодно и Чеслава. Отец встал и, махнув рукой, пошел в свой кабинет. Заперев дверь, он уселся за стол, вытащил из ящика вытянутую бутылку с незнакомой наклейкой и два округлых бокала на тонких ножках. Темная жидкость заструилась в них из тонкого горлышка. Я вопросительно поглядел на отца.

— Я не пью, — скривился он, — просто бывают случаи…

Зачем же наливаешь, если не пьешь, подумал я, но вслух ничего не сказал. Я к легким наркотикам спокойно отношусь, ведь они не запрещены официально. Просто у алкоголя невыносимый вкус, проще блевотину выпить.

Отец подвинул один бокал ко мне, взял второй и покрутив жидкость по стеклянным стенкам, залпом проглотил ее. Я последовал его примеру. Пищевод обожгло и на глаза навернулись слезы.

— Что, гадость? — спросил отец.

Я, зажмурившись, кивнул.

— А пить приходится. Это как со взрослой жизнью, Валентин, никого не интересует, что ты хочешь или что тебе нравится. Делай что должен, а свою рефлексию оставь при себе.

— Это совет? — спросил я, прислушиваясь к ощущениям в желудке. Там расплывался горячий ком, словно я откусил верхушку горящей свечи, и капли парафина застывают сейчас внутри.

— Именно, — сказал отец, убирая бутыль и бокалы в стол.

— А что я должен?

Отец недоуменно посмотрел на меня:

— Ты же сделал все, о чем просил тебя инспектор, посмотрел истории и рассказал ему. Чего еще?

— Историю с умершими детьми я ему не рассказывал.

— Почему? — вскинул брови отец. — Не стоит скрывать такие нюансы. В конце концов тебе вещи давали не для того, чтобы ты забавными историями развлекся.

— Последнюю вещь мне не давали, — тихо сказал я.

— Как это? — непонимающе посмотрел на меня отец.

— Я ее сам нашел.

— Нашел? Где же валялся такой артефакт?

— В куполе с большой статуей у стены и порталом в центре. Я его видел в одной из историй.

Отец поднес кулак к губам и сдавленно прокашлялся.

— Понятно, — взгляд его порыскал по бумагам, потом поднялся на меня. — Ты что, совсем сдурел?

Я промолчал, смотреть в отцовские глаза не было сил, поэтому уставился в стену за ним. На ней висел приколотый канцелярской кнопкой листок с датами защиты диссертаций. Моя обведена красным. До нее еще два с половиной месяца, а я уже почти все сделал.

— Как ты туда попал?

— В архиве…

— Там же закрыто! — отец посмотрел на меня с каким‑то непонятным удивлением. — Валентин, с тобой все в порядке?

— В порядке… — буркнул я.

— Ты опустился до взлома, полез куда‑то за миллиарды километров от дома, ты обманываешь представителей охранки. Что еще ты подразумеваешь под тем, что ты в порядке?

Я неожиданно для себя разозлился:

— Отец, я только что рассказал тебе, что где‑то сотни, если не тысячи детей умерли, лишь бы не достаться какой‑то страшной силе, что полчища уродов охотятся за последними выжившими людьми, а тебя волнует только то где я это увидел? Может сейчас еще кто‑то умирает, а ты…

— С чего ты взял, что прямо сейчас? — перебил отец.

Я непонимающе посмотрел на него.

— С чего ты взял, что эти события происходили недавно?

— Отец, ты же сам видел первую историю!

— И что я там видел? Двух парней лет двадцати пяти? А ты не забыл, как одному выстрелили в спину с расстояния не больше десяти метров. В голую спину. Ты не забыл, что наконечник сантиметра на три или четыре в тело зашел? Это, по — твоему, нормально?

Об этом, признаться, я не задумывался. Может какая‑то броня из эпохи технического расцвета?

— Ну а зачем они людей убивают? — продолжил отец. — Что, рейдеры, похожи на этих черноголовых?

Я помотал головой.

— Вот видишь. Ты же сам сказал, что они стали частью какой‑то тьмы…

— Я такого не говорил.

— Неважно. Она же не просто так там появилась. А теперь подумай — они не люди, они из бесконечно далеких от нас мест, мы об этих черноголовых никогда не слышали, никто наш мир не замораживал. Так с чего ты решил, что это происходило недавно, а не сразу после апокалипсиса?

Аргументов у меня не нашлось.

— Но ведь они на нас напали? — сделал я последнюю попытку. — Значит, опасность есть?

— Тебе что инспектор сказал? — нахмурился отец. — Проблема решена, никто больше не нападет. Ты знаешь хоть один случай, когда на город нападали? Охранка свое дело получше тебя знает.

Ответить на это было нечего. Отец посмотрел на меня, что‑то в его лице изменилось.

— Не принимай это так близко к сердцу, — сказал он другим тоном. — Просто раньше ты работал только с историческим материалом, привык, что кровавые истории это что‑то очень старое, происходившее в темных веках. А тут история двухнедельной давности. Не мудрено, что тебя так зацепило.

— Да, наверное, — сказал я, кивнув, а в голове всплыло одеяло, совсем не старое, и разговор Дэнила и Чеслава возле истукана. Куда более молодых, чем сейчас. — Наверно я принял близко к сердцу.

Отец выдохнул и довольно улыбнулся:

— Ничего, бывает. Все‑таки опыта у тебя еще немного, — он залез в стол и снова вытащил бутылку. — Со временем все станет на свои места.

— Если я еще раз глотну это, меня вырвет, — я опасливо покосился на бутылку с наркотиком.

— Потому что закусывать надо, — наставительно сказал отец, — или хотя бы запивать. Сейчас…

Он поднялся и вышел из кабинета. Я поглядел на стеклянный сосуд с отравой цвета некрепкого чая. Откуда их достают? Рука сама протянулась к цветастой этикетке, а глаза с готовностью закрылись.

На бутылке, прямо под горлышком, осело множество мелких капелек, словно она стояла ночью на лугу и покрылась росой. Рука ласково прикоснулась к стеклу и провела сверху вниз, стирая капли.

— Прекрасно, Артур, прекрасно, — сказал довольный незнакомый голос. — Это было очень познавательно, хотя я не могу сказать, что все понял. Искусственные люди — это очень необычно. Но зачем они охотятся за настоящими людьми? Пусть нам это ничем не грозит, просто интересно.

Взгляд оторвался от бутылки и поднялся на крупного человека в дорогом черном костюме. Лицо незнакомца было широким, все покрытое маленькими ямочками круглых шрамов. Редкие рыжие волосы коротко пострижены и торчат словно наэлектризованные, а во рту один зуб отчетливо сверкнул желтым.

— Не знаю, — ответил Артур. — Возможно они делают все это без какой‑то цели, просто по инерции. Сколько времени прошло с тех пор, когда это начиналось. Их хозяева наверняка умерли от старости, а сами они ничего придумать не могут, не для того они созданы.

Рыжий кивнул.

— Наверное. Сколько же наворотили люди тогда, — произнес он покровительственным тоном, словно те люди для него как малые дети. — Ладно, это не наша проблема. Еще раз спасибо, Артур. Если, вдруг, найдется что‑то в этом роде…

— Я сразу сообщу вам, господин Бергер, — с готовностью отозвался голос отца.

Бутылка нырнула в открывшийся портфель и стало темно.

Я убрал руку от бутылки и вовремя — через несколько секунд в кабинет вошел отец. В правой руке он нес блюдце с порезанным на дольки помидором и кольцами лука. Я взял с блюдца красную четвертинку и засунул в рот.

— Мне не надо, — сказал я взявшемуся за бутылку отцу.

Он поднял на меня недоумевающий взгляд.

— Я уже и так отошел, — объяснил я. — Сглупил малость, что теперь, мне всю бутылку этой гадости вылакать?

Отец с готовностью убрал отраву в стол.

— Можно мне выходной? — спросил я.

Глава 8

На улице я немного постоял у крыльца, раздумывая. Все всё знают, но говорить ничего не хотят. Ладно, значит мне нужен тот рыжий. Правда я его ни разу не видел. Надо у кого‑нибудь спросить. Кто может его знать, кроме отца? Может это какой‑то большой чин из охранки? Не похоже. Инспектора люди видные, их каждый знает. Охранка подчиняется мэрии, возможно, он оттуда. Я покатил к центральной площади. Наш городок иногда являет собой пространственный парадокс. С одной стороны, он не очень крупный, в большинстве своем люди здесь знают друг друга. А с другой я ни разу не слышал, чтобы кто‑то объехал вокруг него. Не знаю по какому принципу его строили, но без каких‑то секретных технологий не обошлось. Вот и с нашей мэрией то же самое — если залезть дома на самый старый дуб, то можно увидеть ее зеленый шпиль в нескольких кварталах от себя. Но ехать до нее добрых полчаса. Как такое происходит? Не знаю. И никто не знает. Большинству это просто не интересно. Большинству обычно интересна какая‑нибудь чушь из‑за тридевяти земель, а на то, что под носом внимания не обращают.

Через полчаса езды я выкатил на площадь, окруженную муниципальными зданиями. Полицейский у входа покосился на мой велосипед, прислоненный к широкой как улица лестнице, но ничего не сказал. Я взбежал наверх, в холле из‑за стойки справочного бюро на меня поверх очков посмотрел пожилой мужчина.

— Мне к Эндрю Стиму, — сказал я.

— К слесарю? — удивился мужчина.

— Ага. — Для убедительности я кивнул и добавил. — Я из библиотеки.

Похоже, это все объяснило, мужчина бросил на меня опасливый взгляд и указал на скромную дверь слева.

— Повернете направо и до самого конца.

Я проследовал по указанному маршруту. Коридор почти сразу повернул и уперся в оббитую железом дверь. На стук откликнулся приглушенный голос. Я заглянул внутрь — в обширной комнате все стены заставлены стеллажами с инструментом и металлическим хламом. Свободной осталась только часть напротив двери, к которой приткнулся длинный стол. Сидевший за ним человек обернулся, и я узнал Эндрю. Он удивленно поднял брови, но опомнившись, приглашающе махнул рукой.

— Хорошо устроился, — сказал я, закрыв дверь.

Эндрю довольно осклабился.

— Сбылась мечта идиота! У меня здесь уникальные станки есть. На них не работать надо, а тебе отдать, чтобы ты прошлое смотрел.

— Не прошлое, а историю, — механически поправил я.

— Один хрен, — отмахнулся Эндрю. — Какими судьбами? С обрезом не попался?

— Нет. Мне надо найти одного человека из вашей конторы. Господин Бергер, знаешь такого?

Эндрю смерил меня долгим взглядом.

— У нас такого нет.

Я слишком хорошо знаком с мимикой старого приятеля, чтобы ничего не заметить.

— Жалко, — притворно вздохнул я. — Он в архиве документы забыл, теперь отдать надо…

— Он у тебя в архиве бывает? — удивился Эндрю.

— Прости, это закрытая информация, — новый вздох оказался еще лицемернее предыдущего. — Сам знаешь, что у меня за работа… Некоторые вещи даже мне нельзя видеть, а ничего не поделаешь, больше некому. Ладно, извини, что отвлек…

Я повернулся к двери.

— Подожди.

Я замер.

— Тебе нужен заместитель мэра по связи и коммуникациям, — продолжил Эндрю. — Но если что, я тебе ничего не говорил.

— Заметано, — уже схватившись за ручку, я обернулся. — Спасибо. Я знаю, что есть определенный порядок… В общем, я твой должник. Второй раз выручаешь.

— Это из‑за твоего путешествия в Пустошь?

— Ты же понимаешь… — проникновенно сказал я, а сам энергично кивнул.

Эндрю все понимал.

Я вышел и направился обратно в холл. Сам не понимаю, что наговорил. Что здесь происходит? От нечего делать дурью маются?

— Мне к заму по связи, — сказал я.

— Слесарь не помог? — с сарказмом спросил секретарь.

— Ну почему же, — нагло ответил я, — очень даже помог. К сожалению, я не уполномочен об этом говорить. Специальное распоряжение…

Последнюю фразу я проговорил медленно и со значением. Секретарь недоверчиво хмыкнул:

— Я запишу вас на прием.

— Мне не на прием, — уверено сказал я. — Я совсем по другому делу. Но это неподходящая тема для разговора. Ну, вы понимаете…

Уже идя к кабинету заместителя мэра, я задумался об абсурдности происходящего. Как‑то все глупо получается. Мало того, что я иду не знаю к кому и не знаю зачем, так еще фактически меня направил к важному чиновнику слесарь. Раньше работа мэрии представлялась мне немного по — другому.

В приемной секретарь был куда приятнее, — кажется, я ее где‑то уже видел, как бы не опростоволосится. Есть у меня такой недостаток, на лица память плохая. Один раз полчаса говорил с парнем, который назвал меня по имени. Мы поговорили о работе, он спрашивал, не надумал ли я жениться, а я тем временем, отвечая, напряженно думал, кто это такой. Вам покажется, что я преувеличиваю, но, к сожалению, это не так. Через несколько часов после разговора я вспомнил, что мы вместе ходили в караул в Легионе. Да что там, мы на один пост ходили, он обычно первой сменой, а я второй. Мне конечно было стыдно, но ничего не могу поделать…

— Валентин? — радостно — удивленно спросила девушка.

«Твою мать», — подумал я и улыбнулся:

— Привет! Как дела? — в голове судорожно запрыгали мысли: пепельные волосы, маленького роста, с веснушками. Где я мог ее видеть?

— Нормально. А ты что к нам не заглядываешь?

— Работа, — потупившись, сказал я. Сегодня просто день шаблона неопределенности. Может еще добавить — «понимаешь»?

— А к нам по какому поводу?

— Мне… — кажется я забыл спросить у Эндрю, как зовут заместителя мэра, — к твоему боссу.

— Он по четвергам и понедельникам принимает.

— Знаю, — соврал я, — но я не по личному делу. Это по работе. Вместо отца пришел.

— Зачем дяде Артуру к Шремпу? — удивилась девушка. Кажется, она не в курсе местной моды говорить загадками.

— Мне нельзя об этом говорить, — ответил я просто.

Девушка нахмурилась и поджала губки. Потом нажала на кнопку коммутатора и сообщила о моем приходе. Заместитель удивился, но принял меня.

— Здравствуйте, господин Шремп, — поздоровался я переступив порог. — Простите за вторжение, но это действительно важно.

Господин Шремп был невысоким дородным мужчиной лет пятидесяти, с лысиной, через которую протянулись слева направо несколько одиноких волосков, и одутловатым розовым лицом. Он показал на кресло напротив его стола.

— Чем обязан, молодой человек?

— Тут, в общем, такое дело, — прогундел я, приняв сконфуженный вид. — Мне неудобно об этом говорить… в нарушение всех инструкций…

— Ну же, — поощрил меня улыбкой господин Шремп, — не стесняйтесь, молодой человек.

— Я сын Артура Уилкинса, — начал я, сделав вид, что решился, — работаю, как и он, в библиотеке. Смотрю истории. А они разные попадаются. Хоть редко, но бывает, такие попадаются… Ну, вы понимаете.

Шремп кивнул.

— Вот мне и попалось… — продолжил я. — Одним словом, мне к господину Бергеру.

Заместитель мэра аж подскочил, и оглянулся себе за спину, как будто нас кто‑то подслушивал.

— К кому? — переспросил он враз охрипшим голосом.

— К господину Бергеру, — повторил я печально. — Это очень важно и срочно. Простите.

Шремп посмотрел на меня недоверчиво, словно ожидая, что эта глупая шутка сейчас раскроется.

— Зачем?

— Этого я вам не могу сказать, извините. Не имею права.

Заместитель протянул руку к ящику стола, потом опомнившись, отдернул ее.

— С чего вы взяли, что я знаю господина Бергера? — спросил он.

— А вы что, его не знаете? — удивился я.

Шремп открыл рот, но, похоже, понял, что сморозил глупость.

— Не в этом дело, — недовольно скривился он. — Почему вы вообще ко мне пришли?

— Я вас в неудобное положение поставил, понимаю, — кивнул я. — Простите, но у меня срочное дело, не до сантиментов. Когда все разъяснится, вас никто ни в чем не упрекнет. Думаю, наоборот, спасибо скажут.

Шремп открыл рот, но тут за моей спиной открылась дверь и его глаза открылись шире чем рот.

— Добрый вечер! — доброжелательно произнес незнакомый голос. — Не помешал?

— Э — э-э… — кажется, господин Шремп был в состоянии когнитивного диссонанса.

— Валентин Уилкинс? — спросили за спиной.

Я поднялся и обернулся. Передо мной стоял молодой, может быть чуть старше меня, человек в дорогом белом костюме свободного покроя, под который вместо рубашки была надета серая футболка. Светлые волосы уложены волосок к волоску, но в целом прическа оставляла смутное впечатление некоторой небрежности. Серые глаза глядели приветливо, тонкие губы изогнулись в улыбке. Человек протянул руку, и мы обменялись коротким рукопожатием.

— Антон, — сказал вошедший деловым и в то же время дружелюбным тоном.

— Валентин, — ответил я, не сразу вспомнив, что человек и так знает меня по имени.

Антон ухмыльнулся.

— Я с вами заочно знаком. Такие люди как вы редкость…

— Как я?

— Со способностями. А к господину Шремпу вы по какому поводу? — он перевел взгляд на заместителя.

— По вашему… — наконец обрел способность говорить тот.

— Вы меня искали? — повернулся ко мне удивленный Антон.

— Господина Бергера.

— А, понимаю. Значит меня. Ну что же, не будем тогда отвлекать господина Шремпа.

Новый знакомый подхватил меня под локоть и вежливо, но решительно вывел из кабинета. В приемной он подмигнул секретарше и через мгновение мы очутились в коридоре.

— Не удивляйтесь, — сказал Антон, отпустив мою руку. — Такая у меня работа, быть непонятным. Я сам себя порой не понимаю.

— Это как? — спросил я, находясь в некоторой прострации.

— Иногда приходится играть роль. Сам не понимаешь, что делаешь и говоришь, ориентируешься только на восприятие окружающих. Для них все понятно и привычно, а для тебя… Главное результат есть, остальное вторично. В общем, не удивляйтесь Валентин.

— Я не удивляюсь, — сказал я растерянно.

Антон ободряюще улыбнулся. Мы тем временем спустились по лестнице и оказались в холле. Мой спутник быстро и целеустремленно шагал к выходу.

— Куда мы? — спросил я настороженно.

— Тут рядом, — небрежным тоном откликнулся Антон. — Я в соседнем здании работаю.

Рядом городской банк, вспомнил я. Зачем мне в банк?

— Вы же к господину заместителю шли, у вас, наверное, к нему дело…

— Пустяки, — отмахнулся Антон. — Можно сказать, от нечего делать пришел.

— А там я. Какое совпадение.

— Совпадений не бывает, — легко согласился Антон. — Есть только не просчитанные закономерности. Но давай об этом в более подходящем месте. Для остальных это должно оставаться совпадением.

Мы вышли на улицу, но спустившись по лестнице, Антон повернул не к зданию банка, а пошел меж домов на задворки. Проход быстро стал узким, мне пришлось притормозить и идти следом. Через полсотни метров мы вышли к непримечательному двухэтажному зданию. Крыльца при нем не было, только широкая железная дверь и матовая табличка рядом. Когда Антон открыл дверь я глянул на табличку, чтобы понять куда попал, но та была совершенно пустой. В общем‑то, ничего удивительного. Странное место для странных людей. Внутри ни холла, ни прихожей — сразу начался коридор, словно переднюю часть здания обрубили, а проем заложили кирпичом, оставив лишь место для двери. Коридор шел прямо, дальний конец его исчезал в сумраке. Мы шли не меньше минуты, мимо совершенно одинаковых дверей без надписей и номеров, пока мой проводник, не толкнул одну из них, как мне показалось, выбрав ее случайно, и мы вошли в странное помещение. Стены в комнате от пола и до уровня моего плеча были выкрашены грязно — зеленой краской, а выше шел, отделенный то ли черным, то ли темно — коричневым кантиком, неровный слой извести. Посреди комнаты, на коричневом дощатом полу стояли два стула с высокими спинками, и на этом внутреннее убранство комнаты, если не считать плинтусов, заканчивалось.

— Я сторонник минимализма, — сказал Антон. Он уселся на один из стульев и жестом предложил мне сделать то же самое. — Ну, рассказывайте.

Я уселся и испытующе посмотрел на человека напротив. С одной стороны, он вызывал у меня безотчетную симпатию. Ни излишней важности, присущей многим чиновникам, ни развязности, которая считается у большинства моих сверстников признаком крутости. Свободные, естественные жесты, идущая фоном легкая доброжелательность. Но с другой стороны, все это выглядело как‑то дико. Зашел незнакомый человек, увел меня в странное место. Я конечно сам начал эту катавасию, но уж слишком вразнос все пошло…

— Откуда вы знаете моего отца?

— Оттуда же, откуда и господин Бергер и все остальные. В нашем городе многие в наследство из прошлых времен получили какие‑то способности, но в абсолютном большинстве случаев они банальны донельзя. Вот знакомый уже вам инспектор Давер. Вы ничего за ним не заметили?

— Нет.

— И не мудрено. Но если бы вы решили дать ему по шее, наш немного пухлый и рыхлый инспектор неприятно бы вас удивил. Его реакция и физическая сила, серьезно превышают обычные для среднего человека показатели. И ведь он ни разу в жизни не тренировался, вот что обидно. А я хожу в спортзал три раза в неделю, я моложе его на тринадцать лет, но это не имеет никакого значения. Мой вам совет, если когда‑нибудь вы поссоритесь с Ференцом, не доводите дело до драки. Хотя Давер сам до этого никогда не доведет, но лучше не проверять его выдержку. Но на самом деле его сила и реакция, это такая скукота. Немного по — другому устроены мышечные волокна, пара желез работает иначе. Наверное, такое можно сделать и сейчас, если бы кому‑то это взбрело в голову. Только зачем? А вот ваша семья… И даже не семья, а мужская линия… Такое нам сейчас даже понять трудно. Принцип мы конечно знаем — биополя, ментальные отпечатки. Но как такое заложить в геноме… Да еще с гендерной избирательностью… Одним словом, такие талантливые люди рано или поздно начинают работать с нами.

— С кем — вами?

— Если вам, Валентин, нужно название организации, то его нет. Мы в нем не нуждаемся. Если вам нужно описание нашей профессиональной деятельности — то я опять вас разочарую, круг наших обязанностей и интересов настолько широк, что можно сказать, что мы занимаемся всем. Но если попытаться быть кратким: главное для нас — безопасность и правильное развитие города.

— Развитие? — тупо повторил я.

— Именно. Наш город не просто так процветает среди всеобщего упадка. Четкое планирование каждого процесса, постоянный контроль за всеми негативными факторами. Или вы думаете — Белый город живет сам по себе вот уже несколько тысячелетий, просто из‑за благоприятного стечения обстоятельств?

— Нет, — по правде, я об этом вообще никогда не думал, но признаться в таком наверно будет стыдно.

— Вот и я о чем! — радостно сказал Антон. — А теперь представьте, какое значение могут иметь в таком деле некоторые способности вроде ваших. Именно поэтому я и знаком с Артуром.

— И часто вы…

— Слава богу, нет. Все‑таки жизнь наша тихая, размеренная. В основном приходится заниматься мелочами и рутиной. Но иногда… Так, что вас встревожило до такой степени?

После некоторых колебаний, я выложил ему все о своих похождениях.

— Да… — протянул Антон после некоторой паузы. — Вам не в библиотеке работать, а у нас… Хорошо, давайте я вам объясню кое‑что. Про то, что были приняты меры, чтобы никто не погиб — тут Давер сказал вам чистую правду. Если вдруг объявятся новые колонисты, желающие эмигрировать в город, рейдеры их просто не поведут к Приемнику. Кстати, после этого указа, они и перестали идти. А то до этого как часы — примерно через каждые семь дней. По поводу такого неожиданного прекращения расследования — это лишь в целях безопасности. Может, вы новое нападение спровоцируете, зачем жизни многих людей зазря опасности подвергать? Что касается того, что вам удалось увидеть: это очень интересно. Для нас не секрет, что где‑то в других мирах погибшей империи остались кое — какие ее уродливые части. Но все же одно дело о чем‑то смутно догадываться, а совсем другое — четко знать. Черноголовые, экспериментаторы… Когда же все эта дрянь вымрет?

— Такими темпами не раньше нас, — хмуро сказал я.

— А что поделать? — улыбка первый раз сошла с его лица. — У нас нет возможности найти всех несчастных и помочь им. Это не значит, что мы собираемся сидеть и смотреть как прислужники какой‑то тьмы уводят неизвестно куда одних и безжалостно убивают других. Но сначала надо накопить достаточно информации, чтобы определить четкий план действий.

— Зачем же вы остановили расследование?

— Ну, во — первых, не мы, а мэрия. Не нужно путать. А во — вторых, их расследование все равно ничего не даст. Ведь наши стражи правопорядка специализируются на городе и ближних окрестностях, а искать надо где‑то в глубине Пустоши.

— Пустоши? И кто будет искать в Пустоши?

— Хороший вопрос. Вряд ли это будет кто‑то один. Или одна группа. Кто сможет оставить на время другие дела и будет при этом обладать соответствующими навыками… — он внимательно посмотрел на меня. — Судя по всему, вы хотите предложить свою кандидатуру.

— Я не знаю, как у вас принято… — ответил я смущенно.

Антон добродушно засмеялся.

— У нас никак не принято. Давайте сразу проясним этот момент. Вы наверно решили, что столкнулись с представителем какого‑то тайного общества, очень влиятельного и очень секретного. Разочарую вас — вы говорите с представителем небольшого скромного сообщества, члены которого отличаются от остальных обывателей двумя вещами: первая, это повышенный интерес к делам нашего города. И вы здесь ничем не отличаетесь от нас. Согласитесь, что большинство горожан, выполнив просьбу инспектора, спокойно вернулись бы к своим делам, и никому в голову не пришло бы совершить взлом трансгресс — линии и отправиться куда‑то за световые годы, ради того, чтобы узнать, что случилось на самом деле.

Я посмотрел на свои похождения взглядом солидного, взрослого человека и покраснел.

— А что за вторая вещь?

— Способности. Вы, Валентин, можете видеть прошлое, заключенное в вещах. Я могу приходить к заместителю мэра в нужный момент, — Антон улыбнулся, давая понять, что это шутка, а на самом деле он тоже парень не промах. — В нашем городе немало людей, возможности которых в чем‑то выходят за пределы нормы, определенной для человека. Мы привыкли к этому и не обращаем внимания, мало ли наши предки набаловались с геномом… Но способности некоторых из нас позволяют видеть больше, чем нужно человеку для спокойной и безмятежной жизни. И такие люди берут часть ответственности за будущее нашего города на свои плечи. Так что никакого тайного общества нет, есть только ваш выбор.

— Я бы хотел заняться этим с вами, — твердо сказал я.

Антон улыбнулся.

— У меня сейчас есть другие заботы. Но я вам конечно помогу.

Глава 9

Сегодняшнее воскресение было создано для пикника. С бутербродами на покрывале, расстеленном на зеленой траве, с игрой в волейбол, чтением стихов и песнями под гитару. Вместо этого я сидел в небольшой комнате с побеленными стенами, за покрытым пылью столом, листал толстую тетрадь и щурился от яркого света из зарешеченного окна. Там, снаружи, била ключом беззаботная жизнь, а здесь каждый сантиметр пространства и каждая секунда времени были покрыты пылью запустения. Вздохнув, я перевернул очередную страницу. «Инвентарный номер 125. Имя — Дэримон. Фамилия неизвестна. Ушел из города в 3628 году. Причина неизвестна. Род деятельности — кузнец. Останки найдены в районе Севира. Причина смерти — резаная рана на шее. Из найденных личных вещей интерес представляют: нож с рукояткой из черного неизвестного материала, легко режущий легированную сталь, и небольшой арбалет, довольно необычной конструкции, позволяющий производить перезаряжание не прикладывая большого усилия». Как это — фамилия неизвестна? — удивился я. Человек родился и жил в городе, а люди не знали ни его фамилии, и кто его родители тоже не интересовались? Потом мои мысли перескочили дальше — «небольшой арбалет». Я ведь такой уже видел раз.

Я подошел к одному из стеллажей. Нашел коробку с номером 125, внутри действительно оказались нож и знакомый арбалет. Отнес ее к столу, и снова уселся в кресло. Арбалет был точь — в-точь как из истории Чеслава, но первым я по какому‑то наитию взял нож. Он был странного вида, лезвие словно сгорбилось, а рукоять из черного материала сразу потеплела в ладони. Я сжал руку покрепче и закрыл глаза.

К сожалению, ничего путного из него выудить не удалось. Так тоже бывает, не связано ничего интересного с предметом, значит и смотреть нечего. Здесь же только слышалось тяжелое хриплое дыхание и тихий плеск воды. Странная история для ножа. Наверно им никого не убивали.

Я отложил нож и вытащил арбалет. Размерами он походил на игрушку, но стрела из него легко входила в незащищенное броней тело. Это я видел собственными глазами. Не совсем собственными, но это не важно. Я повертел его, рассматривая. На ложе в три ряда нацарапаны мелкие черточки. Никак не меньше сотни. Похоже мальчишка немало положил тех уродцев, прежде чем попался. Ну не попался, а был вынужден бежать. И это в восемь лет. Ни за что не поверил, если бы сам не видел. Я приложил ладонь к черточкам и ушел в себя.

— Сколько тебе лет, парень? — раздался неприятный голос. Спрашивающий был мужчиной лет сорока пяти — пятидесяти. С необъятным животом, на котором не застегивалась кожаная жилетка, открывавшая широкую дорогу из курчавого волоса, спускавшегося от груди к потертым и выцветшим штанам. Видно волосы, что должны расти на голове, перебрались на пузо, решил паренек, поглядев на сверкающую от пота лысину.

— Двенадцать.

— Мал ты еще сопляк! — злобно сказал толстяк, перегнувшись через стойку. — Чтобы здесь харчеваться. Это место только для настоящих мужчин, для тех, кто может заработать на еду, выпивку и женщин.

Подросток дернул рукой, в которой незаметно оказался маленький арбалет и сунул тот острием болта к подбородку.

— Тебе с выбитыми мозгами не все ли равно, настоящий я мужчина или нет? — бесцветным голосом спросил он.

— Ты же не уйдешь отсюда, поганец! — выдавил толстяк, скосив глаза вниз, к компактному оружию.

— Уйду, не уйду, какая тебе разница? Ты думай о своих мозгах и о том заплачу я или нет. Ну так что?

— Сколько тебе надо? — уже другим тоном спросил толстяк.

— Сколько сюда влезет, — подросток бросил на стойку рюкзак.

— Чего тебе? — теперь толстяк скосил глаза на старый заплечный мешок.

— Того, что можно за это взять, — на стол полетел небольшой плоский кристалл из прозрачного красного камня.

Торговец перевел взгляд на плату и рядом с острием болта дернулся кадык.

— Откуда он у тебя? — хрипло спросил толстяк.

— Опять ты не то спрашиваешь, — терпеливо сказал паренек. — Надо спрашивать смогу я найти еще такое, если ты будешь снабжать меня едой и кой — какой мелочью и правда ли, что мелкий сопляк может незаметно пролезть туда, где шайка взрослых идиотов, гордо называющих себя мужчинами, наверняка спалится.

— Сейчас все принесу, — толстяк легко и непринужденно перешел на деловой тон, словно это не ему тыкают заряженным оружием. Он отвернулся и полез в один из шкафов у стены. Что‑то звякнуло, и он глянул на мальчишку через плечо. — Выпивка тебе, думаю, без надобности?

Паренек кивнул. Торгаш продолжил возится с мешком, что‑то пересыпая и отрезая. Наконец он выпрямился и поставил на стойку надувшийся рюкзак.

— Еще чего? Может тебе переночевать негде?

Мальчишка мотнул головой, забрасывая мешок за спину.

— А еще такие есть?

Подросток ехидно улыбнулся:

— Не идиот я, не идиот, сам уже должен догадаться. Еще есть, только в Пустоши, лежат там, где их хозяева оставили. Надо будет, достану.

— Как тебя зовут хоть? — бросил толстяк вдогонку уходящему парню.

— Чеслав, — ответил тот, не повернув головы.

Чеслав открыл дверь и вышел на улицу. Солнце тут же вдарило по темени жаром, и он натянул капюшон короткой кожаной куртки. На занесенной песком улице никого кроме него не было, здесь в это время люди привыкли спать, пережидая жару. Тем лучше. Чем меньше ненужных вопросов, тем меньше придется размахивать арбалетом. Чеслав повернул налево и пошел мимо покосившихся домов из песчаника. Улица кончилась уже через пять домов и Чеслав без стука вошел в последний. Глаза пару мгновений привыкали к полумраку, потом он повернулся к сидящему в плетеном кресле — качалке старику.

— Вот, принес. — Чеслав стащил рюкзак и бросил его на круглый стол. — На неделю хватит.

— Если ты стащил ту красную штуку там, где я думаю, — раздался в ответ тихий голос, — на неделю нам и не надо.

— Тем лучше, — Чеслав повесил куртку на спинку стула и снял ботинки, сунув ноги в тапки. — Может меньше станет этого говна, почему‑то слепленного в форме людей.

— Таковы здешние порядки, — с бледной улыбкой ответил старик. — По — другому им не выжить. Я сам когда‑то был как они. Разве сейчас от этого во мне что‑то меняется?

— Ты пятьдесят лет грабил и убивал, а поумнел только одряхлев. Тебе ничто не мешало поумнеть, когда у тебя еще были силы что‑то поменять в этом мире…

— В этом мире уже ничего нельзя поменять, — сказал старик.

— Это потому что вы все так думаете, — возразил Чеслав. — Если бы вы думали по — другому, глядишь, что‑то да изменилось. Пошли есть. Ваш трактирщик вроде самое лучшее положил.

Старик встал и, подтащив за собой кресло, уселся напротив Чеслава. Достал из кармана небольшой нож и принялся резать хлеб. Чеслав вытащил пару консервных банок, небольшую палку колбасы, скрученную в кольцо.

— Картошка, лук… — пробурчал он под нос, заглядывая в мешок. — Это готовить надо. Вечером сварганим чего‑нибудь.

Старик, тем временем вскрыл банки и, облизав нож, довольно зажмурился:

— Из старой колонии консерва… Сытная вещь.

— А ложки где? — спросил Чеслав, оглядывая стол.

Старик пожал плечами и полез в свою банку ножом. Чеслав нахмурился и покачал головой, затем снова принялся копаться в рюкзаке. В этот момент дверь отворилась, на мгновение комната осветилась ярче.

— Гавор, ты где, старый хер? — спросил грубый пропитый голос.

— Мелион? — удивленно откликнулся старик. — Какими судьбами?

— Говорят, к тебе мальчишка прибился… Не видно ни черта… Ты чего окна заколотил?

— Потому что вставлять нечего. А мальчишка есть. Только он не прибился, скорее наоборот… Да ты на голос иди, чего стоишь?

Мелион тронулся с места, сразу за что‑то зацепился и разразился проклятиями.

— Ты что ли малой? — наклонился он к Чеславу, привыкнув к сумраку и подойдя к столу.

— Не дыши на меня, — ответил мальчишка, поглощенный едой. — У тебя изо рта падалью несет.

Старик хмыкнул, а вошедший дернулся, как от удара.

— Тебе что, малой, жить разонравилось? — рука Мелиона протянулась к шее парня, но в последний момент отдернулась. — Ладно, забудем. Тут Ник грит, у тебя камни есть?

— Был, — ответил Чеслав, орудуя ложкой в консервной банке. — Теперь он у того торгаша с волосатым пузом.

— А еще есть? — вкрадчиво осведомился Мелион.

— Ты же рейдер! — поднял на пришельца удивленный взгляд Чеслав. — Разве ты не знаешь, что в каждом зиккурате есть по такому?

— Есть то есть, да только как их взять? — все так же вкрадчиво спросил рейдер.

— Незаметно пролезть, — невинным тоном ответил Чеслав, потом снова оглянулся на Мелиона, — хотя тебе это будет непросто, с твоим ростом.

— Немаленький я, — довольно согласился рейдер. Он сел за соседний стул и наклонился к Чеславу. — Слушай малец…

— Чеслав.

— Что? А, понятно, слушай Чеслав, а ты бы мог мне пару камней притащить?

— Тебе? — Чеслав критически осмотрел рейдера. — Зачем?

— Мелион держит всю округу, — подал голос старик. — Хочешь здесь жить спокойно, лучше с ним дружить.

— С этого и надо было начинать, — сказал Чеслав, закрыв крышку опустевшей банки и со вздохом отодвинувший консерву к центру стола. — А ты отбери тогда у торгаша, он камень все равно почти задаром получил…

— Уже, — хищно осклабился Мелион. — Он сам принес, не дурак, но пара лишних не помешает. А насчет хавчика ты лучше ко мне обращайся. Если все выгорит, расчет будет куда справедливей для тебя.

— Это другой разговор, — сказал Чеслав. — Тогда почему бы нет? Только это дело не быстрое. Надо сначала прицениться к какому‑нибудь зиккурату, выглядеть все ловушки и прочее… В общем, чтобы один камень вынести не меньше месяца уйдет. Если ты готов ждать…

— Подожду, — кивнул Мелион, улыбаясь своим мыслям страшной улыбкой садиста. — Мне не к спеху.

— Зачем они вообще вам сдались? — спросил Чеслав. — Что, в Пустоши камней мало?

— За эти у кое — кого можно немало выручить, — сказал рейдер, потом спохватившись, добавил, — но ты его не знаешь, так что не надейся.

— Мне только еда нужна, — пожал плечами Чеслав, — да кой — какие мелочи. Все остальное я или не унесу с собой или оно мне без надобности.

— Значит, договорились.

— Договорились, — Чеслав пожал протянутую руку.

— Бывай, старый, — повернулся к Гавору рейдер и поднялся.

Через несколько секунд хлопнула входная дверь.

— Зря ты ему про падаль, — сказал старик. — Он это запомнит, на всю жизнь запомнит. Он такой. Как только получит с тебя всю выгоду, шкуру живьем спустит.

— Так ведь на самом деле воняло, аж сил терпеть не было! — удивленно сказал Чеслав.

— Дурачок маленький, — незлобно ругнулся Гавор. — Откуда ты только взялся?

— Из колонии, откуда еще?

— Колонии… — медленно повторил Гавор. — Всегда интересно было, как там у вас?

— Уже никак. — Чеслав взял кусок хлеба и принялся жевать всухомятку. — Сам знаешь, кто поработал.

— Скоро и здесь так будет, — обреченно сказал старик. — Ну что, жрать готовить будем?

Глава 10

Посреди ночи Чеслав проснулся от криков с улицы. Спал он на чердаке, здесь было не так душно, как внутри каменных стен, поэтому крики были хорошо слышны. Опять перепились и дерутся, решил он и перевернулся на другой бок, подоткнув под себя расползшуюся солому. Но крики не утихали, и вдобавок, по улице затопали сотни ног. Там явно что‑то случилось. Чеслав перекатился к окошку, через которое забрался и выглянул наружу. От увиденного весь сон мгновенно испарился. Прав оказался старик — черноголовые решили наказать за грабеж зиккурата. Но уж слишком быстро они обернулись, по следу шли, что ли?

По правде сказать, устремившийся по улице человеческий поток, сейчас состоял не из черноголовых, а скорее из чернотелых — ночная тьма окрасила их в свой цвет с головы до ног, но сомнений быть не могло. Чеслав хорошо знал извечных спутников всей его сознательной жизни. Уже запах бегущей толпы точно говорил, кто пожаловал в поселок рейдеров, что уж говорить о гортанных вскриках и визгливых приказах на непонятном языке.

Внизу хлопнула дверь. Съедят старика, подумал Чеслав. Нащупал рукой рюкзак, вполовину похудевший, после того как он выгрузил овощи в кухне. Консервы и галеты Чеслав предусмотрительно захватил с собой. Старик хоть и производит впечатление приличного человека, но по сути тот же рейдер, просто дряхлый. Оставь ему консервы — завтра ничего не увидишь.

Чеслав подобрался, оценивая расстояние до крыши ближнего дома. На вид метра два, с разбегу допрыгнешь, главное не свалиться на головы гыкающим внизу уродам. Он отошел на несколько шагов, разбежался, и сиганул, напрягши до предела мышцы. Крыши здесь, к счастью, покатые, упав на живот, Чеслав не сполз вниз. Поднявшись, он задумался — зачем же он прыгнул сюда? Черноголовые бегут в центр, а дом Гавора крайний с этой стороны. В центр Чеславу сейчас не надо, но и в сторону Пустоши тоже не уйти, ведь черноголовые идут именно оттуда, там враз попадешься. Чеслав повертел головой, осматриваясь. На севере смутно виднелась темная громада какого‑то горного массива, на востоке и западе лежала та же почти безжизненная равнина, что и с той стороны, откуда он пришел. На север, решил он, среди скал можно спрятаться, хрен они меня найдут.

Он поднялся и разогнавшись, прыгнул на следующую крышу. Та похоже, основательно прогнила и Чеслав со сдавленным вскриком провалился на тряпье и солому, лежащие в чердаке. Замер, прислушиваясь к шуму с улицы, но, похоже, черноголовые слишком сильно шумели, чтобы что‑то услышать.

Чеслав выбрался через дыру наружу и, разбежавшись, прыгнул дальше. Дом, на котором он оказался, был угловым, теперь можно повернуть на север, не спускаясь вниз. Через несколько минут он уже был на окраине. Здесь черноголовых еще не было. Чеслав спустился вниз и побежал к скалам, первые редкие зубья которых начинались уже в сотне метров от поселка. Позади крикнул черноголовый, и Чеслав припустил что было сил. Не догоните, мелькнула злорадная мысль. Всегда так — только и можете кричать за спиной, а достать мозгов не хватает.

Неожиданно крик повторился прямо на его пути, где‑то в скалах. Чеслав дернулся, словно запнувшись. Окружили! Через мгновение он уже бежал вправо, там тоже скалы, лишь бы уйти с равнины, тут он всем виден, а в скалах попробуй найди. Крики раздавались уже со всех сторон, в том числе и оттуда, куда он бежал. Но сворачивать уже некуда, поэтому он просто выжимал из себя все силы. Спасительные скалы придвинулись вплотную и голоса раздались совсем рядом, в нескольких метрах над ним торжествующе заорал черноголовый. Чеслав рванул правее, ища какой‑нибудь узкий проход, где эти бугаи за ним не протиснутся, и влетел прямо в руки черноголовому. Здоровенный детина, под два метра ростом, схватил его одной рукой за горло, а второй за плечо. Чеслав захрипел, свободная рука зашарила за спиной и через секунду в подбородок черноголовому вошло древко болта, застряв где‑то в мозгах. Хватка ослабла и Чеслав, шумно выдохнув, повалился на землю. Крики приближались, он снова вскочил и побежал между скал. Почти сразу открылось довольно ровное место, с другой стороны туда спускались несколько десятков черноголовых. Попался, мелькнула мысль в раскалившейся от бега голове. Взгляд Чеслава зашарил по скалам, ища укрытие. Слева под самой скалой темнел узкий провал. Чеслав бросился туда. Щель была узкой, втиснуться удалось только боком, зато длинной, края не видны, и глубокой. Чеслав полез дальше вглубь, стараясь заползти достаточно глубоко, чтобы преследователи не достали ни мечом, ни копьем. Через немного сверху возбужденно загалдели, щелкнул арбалет, но болт полетел совсем не туда. Все‑таки ночь на улице, рябая луна почти не дает света, позволяя увидеть на открытом месте человеческий силуэт, но в узкую щель ей не дотянуться.

Чеслав полз все глубже, пока стены не сблизились до предела. Попробовал ползти вбок, но через несколько метров путь перегородили каменные выступы. За ними вроде свободно, Чеслав вытащил треугольный, больше похожий на напильник, нож, найденный в зиккурате, и попытался подковырнуть один из камней, но тщетно. Скала хоть и раскололась от чего‑то, но камень свою твердость не потерял. Чеслав нашел самое глубокое место, и примостился под выступом, прикроющем в случае выстрела. Пускай ждут — во фляжке на две трети воды, в рюкзаке еды чуть ли не на неделю. Одному двенадцатилетнему мальчишке нужно намного меньше чем сотням здоровенных уродов. В щель еще несколько раз выстрелили, стальные наконечники выбили искры из камня, но все не там. А если какой и стрельнет случайно куда надо, выступ — хорошая защита.

Чеслав наконец отдышался, кровь перестала бить по вискам. Он свинтил крышку у фляги и сделал скупой глоток. Через полчаса сверху заметались рыжие отблески, один из черноголовых сунул в щель факел, и среди каменных изломов заплясали ломаные тени. Чеслав увидел лоснящуюся темную рожу, на которой играли блики, но черноголовый ничего разобрать не смог и ушел. Наверху стихло, но Чеслав хорошо знал повадки своих врагов и вылезать не собирался. Через пару часов начало светлеть. Чеслав сделал еще один глоток и сжевал пару галет. Наверху было все также тихо, и он провалился в дремоту, в чуткое полузабытье, из которого его через какое‑то время вывели голоса. Черноголовые видимо поняли, что не дождутся свою жертву и, заглядывая вниз, что‑то обсуждали. Потом лица исчезли, а голоса немного отдалились. Будут ждать, решил Чеслав, но у черноголовых были другие планы. Они подтащили к трещине большой котел и опрокинули его. Вниз полетел поток воды, немного попало на ногу Чеславу. Он дернулся, но крик сдержал — ублюдки решили обварить его кипятком. Наверху несколько секунд прислушивались, потом заспорили. Голоса препирающихся перешли на крик, видимо они не могли решить, что делать дальше. Воды мало, догадался Чеслав злорадно. Лейте, лейте, быстрее сами от жажды сдохнете. Вспомнив о жажде, Чеслав снова достал флягу, отпил немного, а заодно и перекусил. Спорящие ушли, а через немного в трещину полетела земля. Чеслав сначала посмеялся глупости черноголовых, но быстро понял, в чем заключается новый план. За час земля закрыла дно трещины ровным слоем, и ему пришлось спихивать ее с себя, чтобы не задохнуться. Еще через пару часов его положение стало угрожающим — земля засыпала трещину больше чем на полметра, спихивать ее уже не получалось. Нужно было подниматься выше, но покинуть защиту уступа тоже верная смерть. Его расстреляют в тот же миг. Чеслав вытянул руку вверх и начал трамбовать падающую землю, сооружая узкую воронку над головой. Земля то и дело осыпалась, заполняя глазницы, тут же начинавшие слезиться, лезла в рот, мешаясь со слюной и становясь жидкой грязью. Чеслав отплевывался, но земля осыпалась снова и снова, залезая в уши, в нос, всюду, куда только можно залезть. Он сдерживал кашель, стискивая зубы, тело тряслось, как у припадочного, но черноголовые наверху не услышали ни единого звука.

То ли его могильщики устали, то ли решили, что накидали достаточно, но вскоре земля перестала лететь. Свет, идущий сверху, стал меркнуть. Ночь, с облегчением понял Чеслав. Сумрак залил трещину, и он зашевелился, расталкивая навалившийся слой грунта. Дело продвигалось с трудом, ведь свободной осталась только одна рука. Пока он выкопался, наверху окончательно стемнело. Голоса бубнили где‑то неподалеку, иногда переходя на крик. На скале над трещиной плясали еле заметные тени — видать разожгли костер неподалеку. Нужно было срочно что‑то придумать, потому что завтра они точно его живьем закопают. Чеслав вытащил арбалет и закрутил ручку, натягивая тетиву. Приведя оружие в готовность, он полез наверх, найдя удобное место в полутора метрах от поверхности. Здесь можно было удобно усесться, упершись ногами в противоположную стену, оставаясь при этом незамеченным. Чеслав едва слышно брякнул арбалетом и тут же кто‑то заворочался наверху. Послышались шаркающие шаги, черноголовый уселся поперек трещины и сунул вниз факел. Щель осветилась пляшущими языками пламени и взгляд черноголового уперся в затаившегося мальчишку. Один бесконечный миг он смотрели друг другу в глаза, ощерившийся от напряжения Чеслав и безмятежно — удивленный черноголовый, а затем сухо щелкнул арбалет и в переносице, немного ближе к правому глазу мелко задрожало древко болта. Черноголовый вздрогнул всем телом и повалился ничком, накрыв собой часть трещины. С его носа и короткого оперения болта потекли тонкие темные струйки. Факел полетел вниз, упав на натасканную землю. Чеслав посмотрел себе под ноги, увидел красно — коричневую почву и темный провал могилы, из которой он выкарабкался. С трудом он сдержал истеричный смех, ему показалось очень смешным, что его хоронили, а он не хотел быть мертвым и упрямо лез наверх. Я еще не мертвый, сказал он себе.

Чеслав вытащил короткий нож и провел по животу черноголового. Этот не был воином и обходился без брони. Грязный балахон, который он видимо надевал через голову, больше похожий на мешок с дырками, чем на рубаху, с тихим треском разошелся в стороны, вниз свесились клочья спутанных тряпок, намотанных на тело в несколько слоев, и потекла еще одна струйка крови. Чеслав провел еще раз, надавив сильнее. Теперь разошлась бледная кожа, и из живота кольцами начали нехотя вываливаться кишки. Они выползали, словно огромный толстый червь, нажравшийся внутри человеческой плоти, выпрямлялись, протянувшись покачивающейся вертикалью к факелу на земле. Чеслав засунул руку внутрь, в горячее и влажное, сделал несколько надрезов. Вылез желудок, с ним более темные печень с селезенкой и почки. Все это так и осталось висеть, протянувшись к низу живота, обдавая тяжелым духом, от которого к горлу подступил ком. Чеслав провел ножом по груди, но тот почти не погрузился в тело. Тогда он достал треугольный клинок и начал расковыривать грудную клетку обеими руками.

От костра вдруг раздался крик. Чеслав замер, с поднятыми руками, по которым под рукава стекала кровь, щекотавшая в подмышках. Крик повторился, сидевшие у костра явно звали распотрошенного товарища обратно. Чеслав напрягся, прислушиваясь. У костра снова раздались вскрики, но теперь они разбирались между собой, веселые возгласы сменились бранью, и Чеслав осторожно потянул на себя легкие. Они зацепились чем‑то у самого горла, и Чеслав безжалостно обрезал их, бросив вниз вместе с сердцем прямо на факел. Огонь зашипел и погас. Ноздрей коснулся запах паленой плоти. Чеслав сунул руку с клинком в раскрытую грудную клетку и воткнул трехгранное лезвие в шею, придав той устойчивость. Потом начал медленно подниматься. Сунул голову под ребра черноголового, спина уперлась в хребет, и он начал осторожно поднимать все еще тяжелое тело. Снаружи было темно, луна еще не взошла, и Чеслав мысленно поблагодарил неторопливую планету. Встал он удачно, лицом от костра, и медленно побрел к скалам. За ближайшим камнем скинул вторую шкуру, выдернул клинок и как бестелесная тень шмыгнул между скал, растворившись в темноте.

Путь вел вверх, задираясь в темное небо, Чеслав лез не оглядываясь — сейчас главное уйти как можно дальше. Через полчаса они его уже не найдут. Где‑то позади и внизу снова раздался беспечный крик, потом еще один. Чеслав, почувствовав неладное, заработал руками и ногами быстрее. Через минуту закричали снова, но теперь беспечности в голосе не было — в нем слышались ярость и удивление. К нему присоединились другие, слившись в один. Не так уж и много их там было, десятка полтора. Оставили, значит, чтобы дело закончили. Поэтому и земли не много натаскали, умаялись бедняги. Чеслав добрался до вершины гребня и стал спускаться. Склон был достаточно крут, и спускаться оказалось ничуть не легче чем подниматься. Чеслав то прыгал с камня на камень, то сползал, прижавшись спиной к осыпающемуся каменному крошеву. Сразу за спуском начался новый подъем. Чеслав добрался до середины, когда на вершине предыдущей скалы раздались озлобленные крики. Он ускорился. Камни выскальзывали из‑под рук, пытались поставить подножку, один раз им это даже удалось. Вершина быстро приблизилась, открыв взору скалы поменьше. Между ними хватало свободного места для того чтобы бежать, не тратя силы на подъемы и спуски. Через минуту Чеслав спрыгнул в один из таких ходов. Бежать действительно стало легче, но преследователи вскоре последовали его примеру. Голоса их разделились и слышались теперь с нескольких направлений. Загоняют. Чеслав остановился на несколько мгновений, сделал несколько глубоких вдохов и перешел на ровный неспешный бег.

Небо по правую руку постепенно светлело, над горизонтом показался край солнца, пока еще отнюдь не белого, а налитого густым оранжевым цветом. Чеслав опрокинул флягу в рот, вытягивая последние капли, и оглянулся назад. Голоса преследователей, теперь совсем не слышались, потерявшись среди обмельчавших скал. А впереди лежало болото, совсем неожиданное в этих засушливых местах. Ну может и не совсем болото, никакой топи и даже простых луж здесь не было, все‑таки середина лета, высохли, но кусты этой жесткой желто — бурой травы растут только на болоте. Где‑то в середине должна остаться вода, так что смерть от жажды не грозит. Плюс на водопой обязательно придут местные зверьки, которых можно подстрелить. Чеслав поправил арбалет за плечами и зашагал вперед. Скоро кусты прибавили в высоте и пышности, под ними зазеленела трава помельче, стелющаяся над мягким пружинистым покровом болота. Над ухом прожужжал одинокий комар, видимо не ждавший людей в таком месте и полетевший в другую сторону. Солнце наконец выдернуло себя из‑за линии горизонта, потеряло грозный окрас и поползло вверх, начав припекать правую половину лица. Через километр трава сомкнулась под ногами в тонкий ковер, и почти сразу Чеслав увидел небольшое зеркало водоема. В середине оно чернело непроглядной глубиной, по краям рос тростник. Чеслав вдоволь напился и наполнил флягу, потом снял рубаху и смыл с себя корку из чужой крови и грязи. Через сотню метров ему попалось еще одно бездонное озерцо, он не удержался и снова припал к зеркальной поверхности. Такие поблескивающие пятачки, покрытые мелкой рябью и окаймленные тростником, встречались на пути нередко, но Чеслав уже не обращал на них внимания, его взгляд прилип к хижине на небольшом пригорке. Оттуда совсем недавно пошел в чистое небо прямой столб дыма, а значит, впереди был кто‑то живой. Но кто? Если это черноголовые, то почему не таятся? Не знают о сбежавшем? Вполне возможно, отсюда криков погони не услышать. Но откуда тогда хижина? Ее ведь надо еще построить, а черноголовые ничего не строят. Прячась за кустами, он стал подкрадываться. В хижине гремело, несся мерный, как тиканье часов, звонкий звук ударов железа о железо. В двадцати метрах от хижины Чеслав опустился на четвереньки и пополз по — пластунски. Приблизившись вплотную, он понял, что звук идет с другой стороны, пришлось обогнуть угол строения и ползти до пристройки, из трубы над которой и валил дым.

Чеслав подполз и заглянул в широкую щель между плохо пригнанными досками. Внутри был человек, в штанах с подпалинами и кожаным фартуком на голом торсе. Его рука с молотом поднялась от наковальни и ударила по оранжевому от жара пруту. По перепонкам ударило резким звуком, потом еще раз и еще. Чеслав смотрел на кузнеца несколько минут, потом поднялся с земли и отряхнул с одежды приставшие травинки. Вход нашелся за углом, двери не было, и Чеслав молча застыл в проходе. Кузнец еще несколько раз ударил молотом, потом заметил краем глаза фигуру и вздрогнув, резко повернулся.

— Мальчишка! — сказал он с удивлением и вытер пот со лба.

Чеслав не ответил, упершись пристальным взглядом в кузнеца.

— Ты как здесь оказался, парень? — спросил тот, придя в себя.

Чеслав снова не ответил, он скользил пытливым взглядом по незнакомцу.

— Я знаю, кто ты, — сказал он после паузы.

Кузнец вздрогнул, посмотрел на мальчишку недоверчивым взглядом.

— Я знаю, кто ты! — повторил Чеслав.

— Я и сам знаю, — сказал кузнец, отведя взгляд.

Чеслав посмотрел на остывающий прут на наковальне.

— Я тоже так смогу? — показал он на заготовку.

— Ты мал для молота, — с сомнением ответил кузнец.

— Я про секрет спросил, — сказал Чеслав.

— Какой се… — кузнец осекся, лицо его перекосило страхом и удивлением.

Чеслав подошел к мехам и взялся за рукояти.

— Я знаю, кто ты, — сказал он.

Глава 11

Я шумно выдохнул и потер кончиками пальцев заломившие виски. Мысли в голове скакали, не желая выстраиваться в нужном порядке, разные образы мельтешили перед глазами, лишая возможности четко мыслить. Какие же долгие у них истории, если и запечатлеется что, так сразу таким куском, что впору подавиться. Я сидел еще несколько минут, потом взгляд нашел открытый журнал. Останки найдены в районе Севира. Странное название… Значит, кто‑то побывал там, нашел вещи и останки. Как, интересно, можно найти мертвого жителя города в другом мире? Надо будет у Антона спросить. По всему выходит, там есть рядом портал. А в хижине множество вещей.

Я поднялся из‑за стола, засунул вещи обратно в ящик и поставил все на стеллаж. Надо найти Антона и рассказать историю. Ниточка найдена, можно не мешкая распутывать клубок. За дверью открылся знакомый ирреальный коридор, то ли уходящий в бесконечность, то ли просто плохо освещенный. Через полминуты быстрого шага по глазам резануло ярким светом и в нос шибанули запахи цветов. Как будто я не через дверь вышел, а через портал, из блёклого затёртого мира в яркий и пышущий жизнью. Я посмотрел по сторонам, ища источник столь резкого запаха, и тут на плечо мне легла тяжелая ладонь. Я подскочил, кажется, не сдержав испуганный возглас, и резко повернулся.

В дверном проеме стоял коренастый человек с широким лицом, покрытым маленькими ямочками шрамов. Рыжие волосы острижены совсем коротко, но узнать его не составило труда.

— Господин Бергер? — спросил я, придя в себя.

— Просто Кристоф. Мы же в неофициальной обстановке. Антон рассказывал о вас, просил приглядеть, если будет занят. Так что…

— Я вроде бы нашел.

— Нашел? — скептически поднял бровь Кристоф. — Что нашёл?

Я коротко пересказал историю.

Бергер задумался ненадолго, потом снова поднял на меня глаза:

— Завтра с утра подойдет?

— А почему не сегодня?

— Быстрый вы, — ответил кривой улыбкой Бергер. — Так не терпится?

— Не в этом дело… — смутился я, — просто, что ждать, если завтра снова могут погибнуть люди?

— Можно и сейчас, — помедлив, согласился Бергер. — Нужно только подготовиться.

Готовился Бергер быстро, но основательно. В его кабинете, в этом же здании, нашлись запасы съестного и походный инвентарь. Я ожидал увидеть в качестве снаряжения и шокер, как у инспектора, может быть даже армейский, но Кристоф сунул в карман пиджака небольшой предмет, окрашенный в черное. Очертания его были смутно знакомы мне и видимо я задержал взгляд на нем дольше чем нужно.

— Знаете, что это? — спросил Бергер, заметив взгляд.

— История — часть моей профессии, — смутился я. — А такие вещи невольно притягивают. Машины убийства…Если не секрет, откуда она у вас?

— Фамильная ценность.

Я вспомнил слова Антона о способностях членов этого маленького тайного общества.

— Можно один нескромный вопрос?

Бергер кивнул, укладывая в рюкзак последние вещи.

— Чем вы отличаетесь от остальных?

— От каких остальных? — удивленно посмотрел на меня Кристоф.

Я замялся, пытаясь подобрать слова.

— Ну… я вот вижу истории…

— Понятно. Ты про семейную особенность.

— Да.

Кристоф закинул рюкзак за спину и дернул плечами, устраивая его поудобнее.

— У нас не принято о таком распространятся. В личную жизнь друг другу не лезем.

— Извините.

— Да нет, все нормально. Это же не запретная тема какая‑то, просто так сложилось. Главное — дело.

Я нацепил свой рюкзак, и мы вышли в коридор. Бергер, к моему удивлению, повернул в сторону, противоположную от входа. Казавшийся бесконечным коридор через минуту закончился, упершись в непримечательную дверь. Бергер достал из кармана пиджака связку ключей, и все стало ясно. Это конечно удобно — иметь под боком трансгрессор. Перемещайся, сколько влезет, никто и не заметит. Только откуда их столько в нашем городке? Может в собственном доме поискать на всякий случай? Наверняка найдется.

Кристоф открыл дверь, в коротком коридорчике на потолке сама зажглась тусклая лампа, что‑то из старых технологий, сейчас‑то все своими руками приходиться… После небольшой возни перед второй дверью, мы оказались в уже виденной раньше круглой комнатушке. На полу сияли двухметровым кругом замысловатые знаки, только не сиреневые, а фиолетовые. Бергер стал в середину и махнул рукой, подзывая.

— Готов?

Я шагнул к нему и зажмурился. По телу пробежала мгновенная дрожь.

— Готово. — Бергер хлопнул по моему плечу. — Пошли.

На удивление, мы оказались не в маленьком зале с сияющим кругом, наподобие того, в который вошли, и не в большом зале, как жилище уснувшего бога. Со всех сторон сияло неестественной глубиной даже не синее, а ультрамариновое небо. Ни одной тучи на нем, только ослепительно белая воронка светила, куда наверно должна эта синева сливаться. Дул легкий ветерок, добавляя нотку прохлады в душные массы воздуха. Мы стояли на небольшом каменном пятаке на вершине скалы, а вокруг подымались скалы поменьше. Где‑то здесь бежал Чеслав, спасаясь от черноголовых. Посмотрев налево, я увидел огромное бурое пятно болота.

— Нам туда.

Бергер уже спускался и без моих указаний. Наверно тоже знает, куда идти. От вершины вниз вела крутая узкая тропа, петлявшая между грозившими обвалиться в любой момент каменюгами. У основания скалы проходила другая тропка, которая через полчаса ходьбы вывела нас на ровное место и побежала дальше, к кустам болотной травы и зарослям тростника. Бергер шагал по ней уверенно, словно шел по знакомой улице в городе — не оборачивался, высматривая опасность, не прислушивался к чужим шагам. Мне же было не по себе от этого места. А кому будет уютно, когда на тебя в любой миг могут выскочить безумные убийцы с лицами, словно составленными из частей нескольких разных физиономий? Но мой проводник был само спокойствие. Если у него и есть нервы, то они наверняка сделаны из чего‑то очень прочного. После получаса блужданий мы вышли к хижине. Точнее, к месту, где она когда‑то стояла. На небольшом пригорке торчала из земли пара коротких столбов, похожих на обугленные огрызки. Еще немного почерневшего мусора валялось рядом.

— Черноголовые, — сказал Кристоф. — Не думаю, что много здесь найдешь.

— Попытаться стоит.

Я зашел наверх и пошевелил носком ботинка слежавшийся слой мусора под столбом. Из нею торчком поднялась небольшая потемневшая рукоять, наверное, раньше была частью какого‑то молоточка. Я выдернул ее и обтер рукавом куртки. В одной половине ее прилично попортил огонь, а другая блестела, отполированная тысячами прикосновений. Ладонь сжалась вокруг гладкой части, такой приятной на ощупь. Столько прикосновений…

— Пощупай, — сказал кузнец.

Чеслав провел рукой по отполированному металлу.

— Ровно.

— Не то, — терпеливо сказал кузнец, — ты не рукой чувствуй, ты глубже…

— Внутри что‑то твое осталось, — сказал Чеслав, проведя рукой еще раз.

— Правильно. Это называется ментальный отпечаток. Я не просто так медитирую перед работой. Можно настроить свое биополе так, что оно тоже будет влиять на структуру кристаллической решетки. Этим способом можно добиться удивительного сочетания свойств. Все зависит только оттого, что в твоей душе.

— Но это же железо? — спросил Чеслав, водя пальцем по острию.

— Важна структура, а не материал. Из одного и того же материала может получиться уголь, а может алмаз. Ты знаешь, что такое алмаз?

— Я знаю, кто ты, — сказал Чеслав, подняв глаза на кузнеца.

Дэримон запнулся на секунду, потом отложил лезвие на стол и взял в руки увесистый черный брусок.

— Ты можешь сделать из него все, что угодно, с любыми свойствами. Ограничить тебя может только собственное сознание.

— Оно меня не ограничивает, — сказал Чеслав, принимая брусок. — А какие бывают свойства? Любой металл может разрубить?

— Не только. В теории можно сделать такое лезвие, что оно сможет разрезать не только материальные предметы…

— А какие?

— Не знаю. Я их чувствую, но понять и объяснить не могу. Это что‑то вроде нашего биополя, тоже несет информацию и энергию…

— Может это как дыры между мирами? — спросил Чеслав.

— Дыры? Ты пришел из портала? — Дэримон показал в сторону скал, — Там на горе…

— Я пришел из пирамиды, — сказал Чеслав. — Из зиккурата, как говорил Гавор.

— Кто такой Гавор?

— Старик из поселка. Его черноголовые съели.

— И как там, в зиккурате?

— Темно, — Чеслав выразительно пожал плечами. — Значит, нужно посидеть, не думая ни о чем, и потом твой отпечаток перейдет в железо?

— Не совсем так. Во — первых…

— С тобой все в порядке?

Я почувствовал прикосновение к плечу и повернул голову, не сразу осознав, что увидел историю, даже не закрыв глаза. Ни разу не слышал о таком, надо будет у отца или деда спросить.

— Ты как? — повторил Бергер, незаметно для себя перешедший на ты.

— Нормально. Посмотрел немного. Правда, ничего полезного для нас не было. Все про железо. Мол, своим ментальным отпечатком можно изменить его свойства, как инструментом.

— Ты можешь их читать, кузнец ими ковал, — равнодушно сказал Кристоф. — Чего тут странного. У нас многие что‑то могут, связанное с такими вещами. Сам же недавно спрашивал.

— То что можно ковать, для меня новость. Одно дело изучение тонких материй, совсем другое… Может, таким способом можно и гвозди забивать?

— А ты что ни разу не видел? — удивился Бергер. — Впрочем, ты недавно у нас…

Я промолчал, вспомнив, что спрашивать о таком не принято.

— Что, начнем? — деловито спросил Бергер и хрустнул пальцами.

В течение следующих четырех часов мы перебирали сантиметр за сантиметром мусорного слоя, вытаскивая иногда оттуда остатки предметов обихода. Я со всем старанием отсмотрел их, но больше удача, как с рукояткой молотка, мне не сопутствовала. Вещи или совсем ничего не показывали, или выдавали совсем короткие отрезки связанных с ними эмоциональных пиков. Обломок разделочной доски показал сосущего порезанный палец Дэримона, а полусгнивший шнурок выдал того же кузнеца, только матерящегося, когда этот кусок оторвался при зашнуровывании ботинка. Все остальное было впустую, только измотался до предела. Бергер достал еды, я сжевал несколько бутербродов и свалился на траву рядом с пожарищем, мгновенно провалившись в беспамятство.

Проснувшись утром, я первым делом увидел Бергера, перебиравшего остатки мусора. Он заметил мое шевеление и повернул голову:

— Доброе утро. Как спалось?

— Ничего не помню, — сказал я.

Страшно чесались руки, чуть выше запястий, ещё и голени.

— Вы переутомились, — сказал Бергер. — Слишком рьяно взялись.

— Возможно, — я поднял руки, вглядываясь в запястья. Там оказалось несколько мелких красных бугорков.

— Комары покусали, — сообщил Бергер, наблюдая за моими движениями.

— Кто?

— Насекомые такие, мелкие. Кровь сосут.

— Это не опасно?

Бергер засмеялся:

— Не беспокойтесь. Просто неприятно. Не чешите и все пройдет.

Я в этот момент уже с упоением скреб бугорки ногтями.

— Как это — не чешите? Они же чешутся!

— На лице же не чешутся, — сказал Бергер.

— Они и на лице? — ужаснулся я. Проведя ладонью по лбу и щекам, я тут же почувствовал воспалившуюся кожу, немедленно зазудевшую. Пришлось чесать еще и лицо, попеременно переходя от одного очага воспаления к другому.

— Вы так с себя кожу сдерете, — сказал Бергер.

— Это сильнее меня. Что за страшные твари?

— Это еще что. Вот если мошки прилетят…

— Это кто? — испуганно спросил я.

— Очень маленькие мухи. Залезают под одежду и кусают куда страшней, чем комары.

— Как здесь люди живут? — искренне изумился я.

— Да как, не замечают и все. Привыкли. Ну что, приступим, или сначала завтрак?

— Вы что‑то нашли?

Бергер кинул на землю передо мной обломок лезвия. Когда‑то это был небольшой кухонный нож, а теперь от него остался сильно вытянутый треугольник стали, в грязи и разводах. Я обтер его о штанину, и он снова засверкал, словно и не лежал годы в земле. Стальная поверхность отражала как хорошее зеркало, на лезвии не нашлось ни единого пятнышка ржавчины. Я сжал его меж ладоней и закрыл глаза.

Нож не торопясь полетел по широкой дуге, кувыркаясь и разбрасывая темные брызги. Через мгновение он с глухим стуком упал на утрамбованную землю перед кузницей. Чеслав переступил через тело Дэримона и вышел на улицу. Он стал немного выше, на вид ему было на год или полтора больше, чем в прошлый раз. Правой рукой он потянул из ножен, зажатых в левой, длинный, явно большой для него меч, с круглой деревянной рукоятью, без украшательств, с гардой в виде металлического диска, сантиметров семи — восьми диаметром. Лезвие было немного изогнутым, больше похожее на саблю чем на классический меч. Чеслав приставил его к угловому столбу, и меч мелко задрожав, с тонким, еле слышным завыванием впился в дерево, за несколько секунд уйдя в дерево больше чем на сантиметр. Чеслав закрыл глаза, на скулах проступили желваки. Вой усилился, лезвие вгрызлось дальше, через полминуты полностью погрузившись в сухое дерево. Чеслав открыл глаза и оценил результат. Выходило очень даже неплохо. Он выдернул клинок и сунул в ножны, с трудом управившись с слишком длинным для себя оружием. Кинул последний взгляд на тело, распластавшееся в луже крови у наковальни. Открыл было рот, чтобы что‑то сказать, но потом резко повернулся и пошел прочь. Солнце клонилось к вершинам скал, что тянули за болотом свои изломанные тела к безоблачному небу. Впереди был портал, способный унести в другие миры и мёртвая деревня, жителей которой Чеславу было не жалко, даже Гавора, но долги положено возвращать. А может и не положено, просто охота показать, что теперь он убегать не будет. Побыли самыми сильными, хватит, теперь ваша очередь прятаться. Худая фигура подростка спустилась с пригорка и затерялась среди зарослей тростника.

Глава 12

Я открыл глаза и увидел перед собой замершего в ожидании Кристофа.

— Ну что?

— Это он убил кузнеца. То есть я этого прямо не видел, но похоже, что он. И ушел. Трудно сказать, что здесь полезного для нас. Года полтора жил в этом месте, сделал меч, может еще что‑то, зарезал учителя и отправился черноголовых резать.

— Прямо резать? — усмехнулся Бергер. — Один пацаненок против орды?

— Дожил ведь он до нашего времени, — неуверенно сказал я. — Притом рейдеров он действительно режет…

— Это да, — неохотно признал Бергер. — Но сейчас он точно не ребенок. Что‑то мы пропустили в том промежутке между первой историей и второй. Куда делся костяной человек с огромными глазами? Как Чеслав оказался в каких‑то зиккуратах?

— Там, наверное, тоже портал?

— Наверное. Как его найти, вот вопрос? И что мы будем там искать, если, по вашим словам, там живут черноголовые?

— Не знаю, — тут мне в голову пришла новая мысль, — А кто вообще нашел останки кузнеца?

— Понятия не имею. Какое это имеет значение?

— Во — первых, если его нашли не случайно, — сказал я с воодушевлением, — то значит, есть какой‑то способ искать людей из города. Или человек с соответствующей способностью. Найдя этого человека, мы сможем узнать от него многие подробности — Были ли в соседнем поселке черноголовые или может, сохранились останки…

— Нет там никого, — перебил Кристоф. — Я там сам ходил. Ни людей, ни нелюдей, ни трупов, ни живых.

— А нашли кузнеца…

Бергер отрицательно покачал головой:

— Не я. И кто — тоже не знаю. Надо у Антона спросить.

Мы быстро собрали наше небогатое снаряжение, и пошли обратно к скале, на ходу жуя бутерброды.

— Антон у вас главный? — спросил я, покончив с завтраком.

— Координатор, — скупо ответил Кристоф.

— А как вы сюда попали? В смысле, занялись этими делами.

— Семейная традиция… — неохотно ответил Бергер.

Я вспомнил его разговор с моим отцом.

— В моей семье это тоже традиция?

Кристоф сначала посмотрел непонимающе, потом его лицо озарилось догадкой:

— Вы про Артура? Нет, просто он помогал пару раз…

— С вами он говорил как‑то заискивающе… Как с большим начальником.

Бергер засмеялся.

— Ну так я для него и есть большой начальник. Каждый видит только то, что хочет видеть. А то что не хочет — в упор не замечает.

— Кто вы по профессии?

— Смените отца, узнаете, — ответил с кривой ухмылкой мой спутник.

— Сколько тайн в нашем крохотном городке, — сказал я ехидно.

— Крохотном? — переспросил Бергер. — Что значит — крохотном? Сколько, по — вашему, в Белом городе населения?

— Тысяч пятьдесят, — наугад сказал я, — раньше мне не приходило в голову мерять город количеством жителей.

Бергер снова засмеялся:

— Поговорите на эту тему с Антоном. Социология — его специализация, он много чего интересного по этому поводу расскажет.

«Что за привычка разговаривать полунамеками? — недовольно подумал я. — Нельзя просто сказать?»

Болото кончилось, и мы пошли между скал. Показалась тропа, после нескольких минут подъема мы встали в середину каменного круга. Здесь знаки не горели экзотическими цветами, а были вырублены в камне. «Как будто заклятие писали, — пришла в голову мысль, — Если не знать о техническом могуществе людей тех времен, то недолго и самому в это поверить. Тело дернулось, словно ударенное током, по нему пробежала волна дискомфорта и на мгновение помутилось зрение.

— Здорово! — приветливо сказал подозрительно знакомый голос.

Я обернулся, успев заметить краем глаза фигуру истукана и в этот же момент меня ударило плотной, как резина, волной воздуха, подхватило и ударило о стену. В голове оглушительно зазвенело, перед глазами все поплыло и смазалось. Единственным ощущением осталась как ни странно не боль, а потребность в воздухе. Отчаянно хотелось вздохнуть, но легкие словно окаменели. Я упал и мир повернулся на девяносто градусов, все, что было вертикальным, приняло горизонтальное положение и наоборот. Раздался выстрел, где‑то с другой стороны зала жалобно взвизгнула пуля.

— Пистолет! — радостно констатировал голос. — Вот повезло! Я собираю такие штуки.

После нескольких мгновений вскриков и шумной возни в поле зрения вывалился упавший на четвереньки Кристоф. Нижней части лица, от глаз, у него не было, вместо нее болтались кровавые лохмотья, правое плечо разорвано, наружу вылезли сломанные кости. Рука безвольно тащилась по полу. При этом он попытался встать и ему это почти удалось.

— Ты, блять, просто танк какой‑то, — то ли с уважением, то ли с издевкой сказал нападавший.

Появилась полуголая, неясно видимая фигура, в одних коротких штанах. Почти неуловимое движение рукой, и толстая цепь со свистом описала дугу и опустилась на основание затылка Кристофа. Я смотрел на эту картину и одновременно куда‑то намного дальше, единственным желанием и заботой было глотнуть хоть немного кислорода. Голова Бергера глухо стукнулась о черный пол и укатилась за границу видимости.

— Что с этим? — спросил второй голос.

Дэнил подошел ближе, я почувствовал, что меня схватили за ногу и тащат. Упавший ничком безголовый Бергер остался позади, показался истукан, безучастно глядящий вдаль.

— Контузило. Если ничего не сломал, через полчасика отойдет.

В поле зрения снова появилось лицо Дэнила, приблизилось вплотную, сразу расплывшись и став неправдоподобно перекошенным.

— Что, маленький кусок говна? — спросил он доверительно — веселым тоном. — Подыхаешь, или тебе ещё помочь? Думал, я не учую, что здесь кто‑то был? Я твой след за десяток парсеков найду. Нельзя вам ходить, куда захочется, плохие дяди встретятся…

— Хватит дурью маяться, — сказал второй голос, очевидно принадлежащий Чеславу. — Заканчивай и пошли.

— Иду, иду, — недовольно откликнулся Дэнил и снова вплотную наклонился. — До новых встреч, малыш.

Он размахнулся и кулак быстро полетел навстречу моей голове. В мозгах вспыхнула сверхновая, и больше ничего не осталось.

В кромешной темноте, под чернильным небом, через ледяную пустыню ползли две фигуры, замотанные во множество слоев тряпья. Мертвый мир давил со всех сторон жутким холодом. Фигуры медленно, как сломавшиеся механизмы переставляли ноги, бредя в сторону высокого строения, вознесшегося в бездонное небо. Они брели минуту, другую, потом одна из фигур упала и через несколько шагов ее примеру последовала вторая. Они так и остались лежать — две мумии на промерзшей земле. Мир безмолвно созерцал две ушедшие жизни, равнодушный ко всему, что не было таким же холодным и безжизненным как он. Правда в нем происходили какие‑то изменения, — он словно истаивал, подергиваясь белесой дымкой. Мгла постепенно становилась все гуще, совершенно скрыв мир.

Ватную тишину разрезали едва слышные шорохи — шарканье ботинок, шелест осыпавшихся камешков.

— Видишь что‑нибудь? — спросил напряженный голос.

— Здесь только чертов туман, — недовольно ответил другой, явно принадлежащий человеку постарше.

— Заблудились мы, похоже, — сказал первый.

— Точнее не скажешь, — весело подал голос откуда‑то сверху третий.

На секунду наступила тишина, идущие замерли, вслушиваясь.

— Кто здесь? — сдавленным голосом спросил второй.

— Где, здесь? — издеваясь спросил третий.

— Э — э-э… — замялся второй, — в этом месте…

— В этом месте много кто есть, вам лучше с ними не встречаться. Это я весь такой добрый и веселый, а остальные даже не слышали о правилах хорошего тона.

— Нам нужен колдун, — сказал первый.

— Какой‑то определенный колдун или любой подойдет?

— Тот, что может спрятать беглецов из Белого города, — сказал второй.

Повисла короткая пауза.

— Так… из города… — задумчиво забормотали сверху. — А, подожди, это же я! Вам, видать, обо мне Дэгф рассказал?

— Он самый, — с облегчением ответил второй. — Меня зовут Джозеф, это мой сын Курт.

— Ну пошлите тогда, — ответил голос сверху. — Чего ждать…

— Куда идти? — растерянно спросил Курт.

— На голос, на голос, — прозвучал снисходительный ответ. — Осторожно только, здесь склон, наверх подниматься надо.

Снова послышался негромкий шум шагов и перестук осыпающихся шагов.

— Часто здесь такой туман? — спросил Курт.

— Здесь? Всегда.

— Как вы тут живете? — недоверчиво сказал Джозеф.

Провожатый громко засмеялся:

— Здесь никто не живет. Но вы скоро сами все поймете.

Туман постепенно редел, из него проступили две размытые фигуры, бредущие по каменистому склону. Еще через несколько минут подъема туман рассеялся настолько, что через легкую дымку стало возможным рассмотреть идущих. На обоих были накинуты тяжелые плащи, скрывавшие всю остальную одежду, кроме походных ботинок на толстой подошве. Третий шел метрах в двадцати впереди, трудно различимый на таком расстоянии. Еще через сотню шагов, они достигли вершины холма. Их проводник, юноша лет девятнадцати, жестом указал на пару камней, видимо служивших стульями.

Путники сели, Курт посмотрел на провожатого с растерянностью, а Джозеф недоверчиво.

— Как‑то вы чересчур…

— Молод? — Дэнил доверительно улыбнулся. — Я ведь колдун. Вы же не будете спорить, что лучше быть молодым и здоровым, чем старым и больным?

Курт фыркнул, отец посмотрел на него с неодобрением, потом повернулся к колдуну:

— Значит, вы можете нас спрятать от хозяев города?

— От хозяев? — заинтересовался Дэнил. — А что там за хозяева?

Джозеф смешался.

— Слово хозяева, наверное, не совсем правильное… Я имел в виду тех, кто захватил там сейчас власть.

— Портеры, — вставил Курт.

— Кто такие? — быстро спросил Дэнил.

— Страшные люди, — покачал головой Джозеф. — Все под себя гребут, любого, кто может им противостоять, заранее уничтожают.

— И вы им, значит, дорогу перешли?

— Не совсем. Мы никогда в чужие дела не лезли, но и в свою сферу влияния никого не пускали. Но два года назад на выборах победила семья Портеров, и эти ублюдки начали постепенно подминать под себя всех остальных.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Дэнил.

Джозеф отвел глаза.

— Мы, как бы это сказать… формируем общественное мнение.

— Мозги запудриваете, — перевел на понятный для себя язык Дэнил. — А они, получается, решили, что сами с этим делом лучше справятся?

Джозеф кивнул с обреченным видом.

— А сюда‑то чего? Поближе места не нашлось? Или вы убили кого из этих… Потеров.

— Портеров, — поправил Курт.

— Один хрен. Чего сюда поперлись?

— Из городской элиты выход один, — сухо сказал Джозеф, — вперед ногами. Слишком много тайн, все друг с другом повязаны. Есть специальная служба, занимается теми, кто решил выйти из бизнеса. От них не уйти, это даже не люди, а машины, созданные убивать. Везде найдут.

— Насчет везде ты поторопился, — сказал Дэнил. — Здесь вам не там. Ладно, все это хорошо, но забесплатно никто не работает. Чего предложите?

— У нас мало что осталось, — скривившись, сказал Джозеф. — Но если надо…

— Подожди, — перебил Дэнил. — Мне денег или прочей требухи не надо. Ты мне скажи — ты ведь путь обратно помнишь? В город?

Джозеф кивнул.

— А меня на секунду туда перенести можешь? Туда, что бы я путь запомнил, и сразу обратно.

— Могу, конечно, — осторожно сказал Джозеф. — Но зачем?

— Что значит — зачем? — удивился Дэнил. — Тебе все равно не пригодится больше, а у меня кто знает, как жизнь повернется. Ну так что?

— Да ради бога, — устало ответил Джозеф. — Только обратно к порталу идти три дня…

— Здесь все есть, — по — деловому сказал Дэнил и пошел на другую сторону холма. Их снова поглотил туман, через немного Дэнил остановился.

— Пришли — сказал он. — Начинайте.

Три тени стали вплотную и через мгновение в тумане осталась только одна.

— Твою мать, — с чувством сказал Дэнил.

Еще через несколько мгновений их снова стало трое.

— Ничего не понимаю, — сконфуженно сказал Джозеф.

— Отец, — обратился Курт, — помнишь, говорили, что в город доступ только гражданам? Про приемники и прочее?

Джозеф хлопнул себя по лбу:

— Черт возьми! Из головы вылетело! Городские порталы как‑то по особому настроены. Вы уж простите, похоже, и здесь мы ничего…

Туман резко сгустился, став похожим на молоко. Раздался характерный свист очень быстрого движения, глухой стук падающих мягких предметов, потом хрип и бульканье.

— Ничего, — примиряюще сказал Дэнил, — не в первый раз. Наверное, я что‑то неправильно делаю. Не огорчайтесь так.

Хрипы быстро затихли, и вокруг осталась бесконечная белая тишина.

Глава 13

С трудом мне удалось разлепить глаза. Правый глаз сделал это очень неохотно, я с трудом сдержал вскрик от накатившей боли. Пощупал рукой опухшее место. Похоже, огромный синяк расцвел. Хорошо мне этот козел зарядил… И какой, мать вашу, необычный способ смотреть истории, когда тебе в морду бьют. Даже и не знал, что такое возможно. Впрочем, в кулаке ведь тоже биополе есть какое‑то… К тому же, с этой парочкой уродов изначально всё не по — людски получалось. То в обморок упадешь, то рвотой испачкаешься. Узнать бы еще, почему так получается… Ещё раз пощупал синяк. Да, удар поставленный…

В этот момент в голове пронеслись события, произошедшие перед историей, и я сел, не обращая внимание на головокружение. В зале никого не было, если не считать меня, истукана и… Я мельком глянул на то, что осталось от Бергера, и быстро отвел взгляд, с трудом поборов подступившую тошноту. Звери. Даже хуже, звери до такой жестокости никогда не додумаются. Надо уходить пока они не вернулись. Я на четвереньках подполз к центру зала и представил фиолетовый круг. Через миг я уже был в темной комнате, освещаемой только мягким светом, поднимающимся от пола. Кое‑как воздев себя в вертикальное положение, я прошел к двери. Дернул за ручку, после чего вспомнил, что дверь закрыта Бергером, а ключи остались где‑то у него в карманах. Тяжело вздохнув, я вернулся в круг. В следующую секунду под моими ногами уже светились сиреневые иероглифы портала, что находился в нашем архиве. Но эта дверь тоже оказалась запертой. Я наклонился к замочной скважине и разглядел в полумраке совершенно новый сердечник. Эти гады успели замки поменять. Я ударил дверь ногой, та мелко задрожала, но осталась стоять на месте. Прислушавшись сначала к тишине, потом к боли в пальцах, я захромал обратно. Снова меня обступили фиолетовые значки. Я подошел к двери и начал стучать кулаком, стараясь не сломать ее, а производить как можно больше шума. Когда рука заболела, мне пришло в голову обратить на себя внимание криком. Через полчаса, когда горло охрипло, а болели уже обе руки, в двери заворочался ключ, и она, наконец, открылась. За дверью был Антон. Увидев меня, он удивленно поднял брови:

— Что случилось?

Я коротко пересказал ему наше с Бергером путешествие. Он выдернул меня из комнаты с порталом и закрыл дверь.

— В кабинете поговорим, — сказал он в темноте.

— А Бергер? Мы что, его там оставим?

— А что ты его не забрал? — зло ответил Антон.

— Я… — действительно, странно вышло — сам сбежал, а теперь других зову туда.

— Не бери в голову, — сказал Антон, словно услышав мои мысли. — Ты думаешь, они просто так тебя не убили? Они просто на тебя как на живца других ловить хотят. Если бы ты решил утащить тело, тебе еще раз врезали бы, после чего у тебя точно желание забрать его с собой испарилось. Туда теперь ни при каких обстоятельствах соваться нельзя.

Мы вышли в коридор. Антон запер дверь и зашел в первый же кабинет. Здесь тоже стояли два одиноких стула и, в дополнение, валялись в углу несколько смятых листков. Антон плюхнулся на один из стульев и посмотрел куда‑то вдаль замученным взглядом. Я уселся на второй, ожидая, когда Антон что‑нибудь скажет. Но ему, похоже, было не до разговоров, и пришлось начинать самому.

— Значит, они не могут сами попасть в город?

— Видимо так. Но что это нам дает? Мы и раньше не боялись вторжения. Но, видимо, эти ребята не успокоятся, пока не добьются своего.

— А чего им надо?

— Откуда я знаю? Самое главное — с какой целью они убивают? Ладно если бы это была месть, но судя по тому, что ты видел, мы им ничего не сделали. Грабеж? Так они ничего не берут. Да и что можно взять у рейдеров?

— Может они убивают, чтобы мы испугались, и попытались откупиться?

В глазах Антона мелькнуло понимание:

— Может и так… Только ты сам сказал, этот Дэнил был очень молод, когда убил тех двоих. Значит, попытки попасть сюда начались давно. Сейчас они просто сменили тактику. Может они хотят что‑то выкрасть? Что в городе такого ценного?

— Технологии, — ответил я.

— И что они будут с ними делать? — невесело усмехнулся Антон.

— Ну не сами технологии, — поправился я, — может какое‑то оружие или оборудование…

— У нас нет оружия, — сказал Антон. — А стандартный шокер по своим характеристикам не далеко от того же самострела ушел — прицельная дальность метров двести, скорострельность правда выше, но его еще подзарядить надо…

— Они этих вещей могут и не знать, — сказал я.

— У меня такое подозрение, что все они понимают еще лучше нас.

— Тогда не знаю. Либо они очень хорошо скрывают свою истинную цель, либо мы сами запутались и смотрим совсем не туда, — тут мне в голову пришла новая мысль. — Те двое узнали о Дэниле от какого‑то Дэгфа. Может нам его поискать?

— Где?

— Надо найти вещи тех двоих, что приходили к Дэнилу. Курта и Джозефа. Через них и узнаем. Что они за дикости рассказывали — мол бежали от каких‑то Портеров, хотевших убить их и завладеть семейным делом. Ты слышал о такой семье?

— Слышал, — коротко сказал Антон. — Это моя семья.

Я поднес кулак ко рту и деликатно кашлянул. Неудобно вышло.

— А что же они так?

— Ты, Валентин, как будто вчера родился. Веришь всему, что услышишь. Мало ли что они сказали. Думаешь, люди с чистой совестью будут убегать из города?

— Действительно. Значит, они что‑то натворили?

— Вполне возможно. Только нас вряд ли допустят до архивов с такой информацией. Это ведь не уровень инспектора охранки, тут люди посерьезнее работают.

— Вроде Бергера? — спросил я, повинуясь какому‑то наитию.

Антон грустно кивнул.

— Может у вас кто‑то еще есть, вроде него?

— Не так все просто. Мы же группа единомышленников, а не государственная структура. Впрочем, я знаю одного, кто может помочь.

Мы вышли из здания, названия которого я так и не спросил. Наверно у него и не было названия, большинство горожан в этом плане не более любопытны чем я. Ходят мимо каждый день, и даже головы не повернут. Стоит и стоит. Склад может какой или хозяйственная пристройка к мэрии. Какая разница?

Выйдя на центральную площадь, Антон повернул к крыльцу мэрии. Опять какой‑то чиновник играет в таинственного героя, почему‑то с неудовольствием подумал я. Лучше со своими прямыми обязанностями справляйтесь, может никто больше и не умрет. Через секунду от этой несправедливой мысли мне стало немного стыдно. В конце концов, в нашем городе всегда царит порядок, каждый делает то, что должен, все трудятся на благо общества. Не наша вина, что где‑то рождаются такие монстры, для которых убить — что‑то простое, вроде как выпить стакан молока.

В холле мэрии Антон повернул налево и в моей душе шевельнулся первый росток подозрения. Когда он постучал в знакомую мне дверь, места для сомнений уже не осталось. Внутри нам навстречу встал радостный Эндрю. Точнее, радостным он был, пока видел только Антона. Когда я выдвинулся из‑за спины своего спутника, лицо старого друга быстро приняло испуганное выражение.

— Вал? — сдавленно сказал он.

— Все в порядке, — успокаивающе сказал Антон. — Он в курсе.

— В курсе чего? — все также напряженно спросил Эндрю.

— Об этом потом. Кристофа убили.

Эндрю недоверчиво посмотрел на Антона и тот пересказал мою историю. Эндрю с потрясенным видом сел в свое вертящееся кресло и закрыл лицо ладонями.

— Бергера… Кто же они такие? Если и его так легко, что мы сможем? Может просто оставить все как есть? Они сюда сунуться не могут, а мы туда сами не полезем?

— А потом они еще что‑нибудь придумают, — жестко сказал Антон. — Такое, от чего мы и здесь не скроемся.

— Что же делать?

— Надо распутать этот клубок до конца. — Антон кивнул в мою сторону. — Пусть Валентин в вашем подвале покопается.

Эндрю вытаращил глаза и открыл рот, словно вот — вот задохнется.

— Ты с ума сошел! — нашел он наконец нужные слова.

— Нет. У этих людей есть в городе то ли помощник, то ли соглядатай. И нам нужно его отыскать.

— Каким образом?

— Из города лет семь — восемь назад сбежали двое. Отец и сын. Курт и… — Антон посмотрел на меня.

— Джозеф, — подсказал я.

— Точно. Они сбежали после какой‑то заварушки в верхах.

— В каких верхах? — нервно спросил Эндрю.

— В тех самых, — хладнокровно откликнулся Антон. — Не строй из себя дурачка.

В ответ Эндрю более чем красноречиво посмотрел на меня.

— Объяснишь, если что не понятно будет, — ответил на невысказанный вопрос Антон.

— Будет! — убежденно сказал Эндрю. — Еще как будет. Ты же знаешь, это совсем не так должно делаться!

— Какая разница! — повысил голос Антон. — Он уже и так почти все знает. И своей жизнью не раз рисковал. Какой смысл сейчас думать о формальностях?

— Никакой, — неохотно согласился Эндрю. — Ладно, тебе видней. Сделаем.

Антон коротко кивнул и вышел. Эндрю внимательно посмотрел на мой правый глаз.

— Неплохо тебе залепили, видать профессионал работал.

— Еще какой, — сказал я. — Если бы ты видел, какие это профессионалы, ты бы не удивлялся.

— Да я наслышан, — поскучнев, отмахнулся Эндрю. — Бергера убили, ублюдки. Это же человечище был, скала. Как мы теперь без него? Я одного не пойму, зачем вы еще раз к этой статуе полезли? Если ты там уже был раз, логично, что они засаду устроили.

— Да мы туда и не лезли! — возразил я обиженно.

— Как так?

— Не знаю, — от тяжелых воспоминаний у меня вырвался тяжелый вздох. — Мы в город отправлялись, в тот дом, что за вашей мэрией…

— Не понимаю, — покачал головой Эндрю. — Как можно отправиться в город, а оказаться черт знает где?

— И я не понимаю. Один из них мне сказал — я тебя за десяток парсеков учую. Это же нелюди, кто его знает, чему еще их проклятая тьма научила.

— Тьма? — переспросил Эндрю.

Пришлось пересказать все виденные ранее истории. Мой школьный друг, дослушав, надолго опустил голову, задумавшись.

— Да, — протянул он, очнувшись от дум. — Привалило же счастье… столько лет жили спокойно, нет, нашлось новое дерьмо. Тьма какая‑то…

— Что это, как думаешь?

— Явно что‑то со времен апокалипсиса осталось. Ты же не думаешь, что это какая‑то сверхъестественная штука вроде Бога?

Я отмахнулся:

— То, что я историей занимаюсь, не значит, что я во все эти архаизмы верю.

— Многие верят, — задумчиво сказал Эндрю. — Некоторые даже пытаются вступать в контакт…

— Каким образом?

— Ну… — Эндрю взмахнул руками, показывая всю расплывчатость этой темы. — Словами разными… Э — э-э… как их… молитвами…

Я фыркнул.

— С таким надо к психиатру. Что мы с тобой будем делать?

— Сейчас домой иди, — уже по — деловому сказал Эндрю. — Отмойся, отоспись. Ночью, скажем… в два часа, выходи на улицу, поедем на дело.

Я не стал уточнять в чем заключается это дело, хватило того испуга, что отразился на лице старого друга, когда он увидел меня вместе с Антоном.

— А ты ведь соврал мне тогда, когда я спросил про Бергера — вспомнил я, перед тем как уйти.

— И правильно сделал, — убежденно ответил Эндрю. — Ты, если что, тоже так делай. Поверь тут по — другому нельзя.

— Где тут? — не понял я.

— В нашем городе, — хмуро ответил Эндрю. — Сам скоро увидишь.

Я не стал его расспрашивать. Не потому что было неинтересно, просто силы мои после пережитого подошли к концу, а еще предстояло ехать домой. Я забрал велосипед, оставленный недалеко на стоянке, и покатил домой, ловя на себе удивленно — сочувственные взгляды. То, в каком виде я раскатываю по городу, несомненно, дойдет до отца. Пускай. Меня это сейчас не сильно волновало.

Быстро, пока родители не вернулись с работы, перекусил, помылся и, не раздеваясь увалился на кровать. Сон пришел не сразу, в голове один за другим всплывали образы, связанные с просмотренными историями. За что они нас так ненавидят? Эти убийства нельзя объяснить рационально. Может, кто‑то в городе все‑таки связан с этими черноголовыми? Кто его знает, какие способности есть в какой‑нибудь непримечательной на первый взгляд семье. Может они умеют трупы оживлять или живых переделывать. Уже в дреме я улыбнулся разыгравшейся фантазии и окончательно уснул. Позже, кажется, кто‑то заглядывал в комнату, но будить меня не стал. Проснулся я посреди ночи, когда задребезжал будильник. Чтобы подняться, пришлось напрячь все душевные силы, все‑таки последние дни меня порядком вымотали. Даже не умывшись, я на цыпочках пробрался к входной двери. На улице было светло — над головой почти полным диском горела луна. От ближнего дуба отделилась тень и махнула рукой. Я хотел было подойти, но тень покатила дальше. Пришлось быстро вытаскивать двухколесного товарища и догонять. Когда‑то, когда нам было лет по шестнадцать — семнадцать, мы любили гонять по ночам на окраинах. Наверняка где — там и сейчас показывают свою удаль малолетки. С тех пор не сказать, что прошло много времени, но что‑то неуловимо изменилось. Другие интересы, другие друзья… Хотя с Эндрю вот опять сблизились. Кто бы мог подумать, что он водится с такими людьми…

Через полчаса мы остановились у мэрии, и обошли здание. С обратной стороны Эндрю нашел неприметную дверь, ведущую в полуподвал.

— У тебя, что от всех дверей ключи? — спросил я, когда мы оказались внутри.

— Я же слесарь, — ехидно сказал Эндрю и включил фонарь. — Кто, думаешь, здесь все замки на новые менял?

Об этом я не думал, и так все понятно. Через несколько метров широкого коридора наш путь преградила новая дверь — широкая, двустворчатая, пускающая в глаза блики металлической поверхностью. Эндрю открыл и ее, мы вошли в большой зал. На рядах стеллажей расположились огромные стопки распухших канцелярских папок, от количества которых даже такому завзятому буквоеду как я немного поплохело.

— Что вы здесь храните? — спросил я, оглядывая раскинувшуюся картину.

— Личные дела, — равнодушно отозвался Эндрю.

— Какие еще личные дела?

— На жителей города, не на рейдеров же.

Несколько секунд я стоял, осознавая услышанное.

— Тут и на меня есть?

— Нет, здесь только на мертвых. На живых в другом месте, и там я тебе не помощник, извини.

— Мне и не надо, — я еще раз обвел взглядом целлюлозные массивы. — Но как мы найдем нужное нам дело?

— Здесь все рассортировано по нескольким характеристикам. Нам нужны какие‑то важные шишки, пропавшие лет семь назад.

С этими словами Эндрю двинулся куда‑то вглубь зала, освещая фонариком стеллажи. Чтобы не остаться одному в темноте, мне пришлось двинуться вслед. После получаса блужданий Эндрю наконец решил, что нашел то, что нужно. С радостным возгласом он полез наверх, почти сразу на меня оттуда полетели стопки бумаг, я сначала уворачивался, потом сообразил отойти на безопасное расстояние. Еще через четверть часа нужные нам дела отыскались в самом низу.

— Джозеф Браун, — прочитал Эндрю, осветив фонариком папку, и повернул луч на соседнюю, — Курт Браун.

Он передал находки мне и пошел к выходу.

— Ничего, что мы тут намусорили? — спросил я оглянувшись.

— Завтра уберут, — непринужденно сказал Эндрю.

Кто должен убирать здесь, за взломщиками было непонятно, наверное, в мэрии привыкли к таким визитам. Я поспешил за ним, обдумывая, насколько эффективно работает наша городская управа, если оказывает помощь даже в столь неурочное время.

— Что дальше? — спросил я, когда мы снова оказались на велосипедах.

— Это уже твоя забота. Я тебе дела нашел, остальное не в моей компетенции. Домой лучше ехать поодиночке.

Эндрю укатил в темноту ближнего переулка, а я повернул в другую сторону, с некоторой обидой обдумывая его слова. Как‑то совсем не по — дружески у него выходило, будто мы подельники в каком‑то мерзком деле, в которое его втащили насильно. Хотя, если подумать, так и выходило, но уж слишком лицемерно и по — деловому он говорил, как прожженный циник. Ладно, не мне, взломщику — рецидивисту, его судить.

Дома я засунул папки под кровать и снова завалился спать. Когда проснулся, на улице уже ярко светило солнце, пробиваясь в комнату сквозь листву. В голове тяжесть, шея затекла, а мозги словно опутали паутиной — кажется, я спал слишком долго. Или напряжение последних дней сказывается. Умывшись, позавтракал холодной овсянкой, начал собираться на работу и только потом вспомнил, чем нужно заняться. Моей голове явно нужен отдых. Со вздохом полез под кровать, нашел документы и начал листать. Надежда найти там что‑то, объясняющее ситуацию испарилась уже к десятой странице. Не знаю кто все это писал, но он был явно не в себе. Если верить написанному, внутри нашего города существовал как бы еще один город, с очень странными порядками — то ли сообщество маньяков, то ли сборище извращенцев. Понять, что именно они делали, по этим сумбурным отчетам не получалось. Давали друг другу деньги, чтобы занять должность поважнее, как будто на работу берут не смотря на твои способности. Пытались нагадить конкурентам, вместо того, чтобы найти компромисс. Хотя, возможно, сумбурными были только мои мысли. Одно, впрочем, я понял — эти люди занимали руководящие посты. Не в мэрии, а… Ладно, я сам не до конца понял, объяснить не смогу. В папке Джозефа нашлось, наконец, письмо, написанное от руки, я зажал его меж ладоней, закрыл глаза и сосредоточился.

Глава 14

Высокий худой человек сидел на камне посреди болота, прижав мелко дрожащие рук к груди. На его костюме то тут, то там прилипли комья грязи, штаны намокли по колено, став снизу вместо серых почти черными. Светлая шевелюра растрепалась, а лицо прорезали глубокие морщины, добавив к возрасту добрый десяток лет. В тумане послышался плеск и через немного рядом сел Дэнил.

— Ты убил их, — безжизненным голосом сказал неизвестный.

Дэнил кивнул.

— Зачем?

— Я же человек! — удивился Дэнил. — Человек должен убивать всех, кто слабее его. Или уродовать. Менять природу покоренных, подстраивая под свои нужды. Только так он может выжить.

— Мы можем по — другому.

— Можете, — легко согласился Дэнил, — но не всегда. Эти вот сейчас не смогли. Кто в итоге прав?

Человек помолчал, впившись лихорадочным взглядом во мглу.

— И долго ты будешь их убивать?

— Пока ты мне нужного не приведешь.

— Как он выглядит?

— Откуда я знаю? — недовольно сказал Дэнил. — Я его ни разу не видел. Вот приведешь, тогда тебе и скажу.

— А что потом? Ты оставишь город в покое?

— Нет. То есть да. Как только все сдохнут.

— Не понимаю. Зачем тебе это? Что мы тебе сделали? Откуда такая ненависть?

— Нет у меня никакой ненависти, не придумывай. Можешь считать, что это просто работа. К тому же я не говорил, что собственноручно всех убью, больно нужны вы мне. Сами сдохнете, без моей помощи. И вообще, я не виноват, что вы все смотрите на одно, а видите совсем другое. Убийцей вон заклеймили…

— А как это назвать? — сквозь зубы процедил человек.

— Не знаю, я в названиях не силен. Я просто вижу, как на самом деле, а объяснить… Это не самая сильная моя сторона.

Дэнил замолчал и стал смотреть в ту же сторону, что и человек.

— Когда ты мою дочь вернешь? — спросил тот.

— Как дело сделаем.

— Дело? Ты же сказал, что после этого все умрут? Значит и Лина?

— Что ты так нервничаешь? Я разве тебя хоть раз обманывал? Вспомни, Дэгф, я ведь всегда говорю как есть, нравится это тебе или нет. Вы действительно все сдохнете, но разве ты намеревался жить вечно? И убивать я вас не собираюсь, ты же знаешь, мне в город не попасть. Приведешь нужного человека из элиты, получишь свою дочурку и живи, как знаешь, мне до тебя дела нет.

— Но что именно тебе надо? — спросил Дэгф. — Может человек с какой‑то должностью, что‑то знающий…

— Причем тут должности? — скривился Дэнил. — У вас элита чем от остальных отличается? Способностями.

— Вообще‑то у многих горожан есть способности.

— Что, правда? А что же ты не говорил?

— Ты и не спрашивал.

— И много таких?

— Не знаю, я не считал. Может полгорода наберется.

— Это все немного усложняет, — почесал затылок Дэнил. — Полгорода — это много.

— Скажи мне, какие способности тебе нужны, и я поищу.

— Дэгф, ты иногда такую херь несешь, — с чувством сказал Дэнил. — Вот как я могу объяснить, какая мне способность нужна, если я в них не разбираюсь? Говорю же, как приведешь нужного человека, так сразу и пойму.

— Но к чему должна относиться способность? Большая сила, может высокая скорость…

— Не, с мозгами связанная.

— Телепатия?

— Нет. А что, и такие есть?

— Не знаю, — сказал после паузы Дэгф. — ходят слухи, что у Портеров есть что‑то такое, поэтому и возвысились.

— Портеры, Портеры, — забормотал Дэнил, — мне уже говорили о них. Мол, сбежали от этих зверюг.

— Никакие они не зверюги, просто немного порядок навели. Давно пора.

— Некоторые из твоих клиентов так не считают.

— Они мне не клиенты! — с отвращением сказал Дэгф. — Они твои клиенты.

— Ладно, ладно, — примиряюще сказал Дэнил. — Это частности. А есть такие, что готовы сбежать от этих Портеров, но чтобы еще способности с головой связаны были?

— Поищу, — хмуро сказал Дэгф.

Дождавшись, когда картинка померкнет, я открыл глаза. Наконец‑то нашлась ниточка, за которую нужно тянуть, подумал я удовлетворенно. Наконец‑то все части этой головоломки сложились воедино. А то все эти ужасы про тьму, которая их воспитала, про монстров… Ладно, монстры тоже есть, и наверняка как‑то связаны с ними, но… В голову пришла новая мысль — может этим двоим нужен помощник, чтобы справиться с черноголовыми? Залезть им в голову и найти таким образом хозяев этой орды? Не, не сходится. Они могли просто попросить нас, неужто мы не помогли бы? Причем не один человек, которого они ищут, а сотни и даже тысячи. Город всегда старался помочь колонистам. Искать помощи горожан, убивая их при этом, довольно глупо, даже для таких психов как эти двое. Может они считают, что мы связаны с черноголовыми? Зачем им тогда какой‑то человек? Или есть человек, который может сидя в городе контролировать орду с помощью какой‑то способности? Такая версия более — менее укладывается в канву, но как они тогда найдут этого человека? Он ведь знает, что творится в Пустоши, его туда ни за что не выманить.

В общем, я снова оказался в тупике, несмотря на то, что понял, наконец, что они ищут в городе. Повертел записку, в которой нашлась история — на ней только дата и еще несколько неразборчивых знаков. Видимо зашифрованное место встречи. Я положил листок обратно и просмотрел папку до конца. Там было все тоже — какие‑то протоколы, доносы, рассказы о чьих‑то пьянках, оргиях, тайных договорах и прочий бред махрового параноика. Положил папку под кровать и принялся за следующую, посвящённую Курту. Здесь все больше было про пьянки и оргии, а протоколов почти не встречалось. Ради интереса я сжал один листок покрепче и зажмурился.

— И что вы хотите от меня? — спросил надменный и равнодушный голос.

— Я просто хотел предупредить вас, — ответил другой, мягкий и заискивающий.

— Господин Шремп, вы зря волнуетесь, — сказал первый голос, принадлежавший крупному мужчине, похожему на Антона — разве что волосы темнее и тронуты на висках сединой. — Мне не нужны эти подробности, — с презрительной усмешкой добавил мужчина, — кто, сколько выпил и что сказал.

— Они не собираются ограничиваться словами, господин Портер, — осторожно сказал заместитель мэра. — Они утверждают…

— Чушь! — недовольно перебил Портер. — Эти идиоты способны только пить, курить и трахаться. Чтобы что‑то сделать нужен характер, нужна воля, а у них она откуда?

— Как знаете, господин Портер, — склонил голову Шремп, — мое дело донести информацию…

— Не обижайтесь, — смягчился Портер. — Вы делаете свою работу, я понимаю ее значимость и признателен за ваши усилия. Но я не могу принимать всерьез заявления пьяных подростков.

Картинка резко исчезла, и я открыл глаза. Очень интересно. Я схватил следующий листок, но увидел лишь длинный крашеный ноготь, сломавшийся посередине и жалобный женский возглас. В следующих двух листках вообще ничего не было, и я сдался. Смотреть все подряд никаких сил не хватит. Пролистал папку до конца — последним лежал смятый когда‑то и аккуратно разглаженный после листок. Написанные от руки буквы почти стерлись, разобрать получалось лишь отдельные слова, не столько даже разобраться, сколько догадаться. Кто‑то куда‑то должен прийти, чтобы что‑то решить. В общем, очень информативно. Ладно, попытка не пытка, я выдернул бумажку из зажима и сжал ладонями.

В большой комнате царил сумрак, слегка разгоняемый светом стоящих по углам торшеров. На абажуры дополнительно накинули какие‑то тряпки, сквозь них едва пробивалось тусклое свечение, лишь на пол падали круги яркого света. Снизу в комнату пробивался приглушенный вой яростной музыки, ноги чувствовали идущую по полу вибрацию басов. Из‑за стены доносились пьяные крики, время от времени заглушавшие даже музыку.

— Твою мать, как голова‑то кружится! — напряженным голосом сказал худой парень с длинными, как у девушки, вьющимися волосами, развалившийся на широком кожаном диване. — Где ты эту дрянь достал?

— В спецхране, — откликнулся другой, сидящий в кресле слева. Он закинул одну ногу на подлокотник, запрокинутая голова свесилась с другой стороны. — У отца пропуск взял. Там много такой херни, только пробовать осторожно надо, от некоторых можно ласты свернуть.

— Я сейчас и от этой сверну! — хрипло сказал первый. Через несколько секунд он еле слышно засмеялся.

— Ты чего? — приподнял голову второй, но его товарищ не ответил, и он принял прежнее положение.

— Так что решили? — спросил из дальнего угла третий.

— Кто там? — испугано вскинулся тот, что в кресле.

— Да я это, Курт, — недовольно сказали из угла. — Ты что, Сэмми, уже того — отъехал?

— Не, я нормально, — облегченно сказал Сэм. — А вот Диз похоже все, в отключке.

— Так что мы решили? — снова спросил Курт.

— Насчет чего? Ты про девок что ли?

— Каких девок, я про бизнес… — раздраженно сказал Курт.

— Опять ты про Портеров, — лениво откликнулся Сэм и поднялся. — Чего тебе не хватает? Плохо живется что ли?

— Сейчас не плохо, а что завтра будет?

— То же, что и всегда. Ладно, пойдем, поговорим с Дэгфи.

Сэм пошел к двери, Курт быстро поднялся за ним. Яркий свет за дверью ослепил их, они, щурясь и прикрывая ладонями глаза, обошли широкую кровать, на которой вздыхали и постанывали в несколько голосов. Перед глазами мелькнула волосатая ляжка, высунувшаяся из‑под серебристой простыни, рядом плоская грудь с призывно торчащим коричневым соском. Курт отвернулся, ему было не интересно, чем занимаются в этом человеческом бутерброде. В следующей комнате кровати не было, и вздохи неслись от кресла в углу. Одно и то же, брезгливо подумал Курт, только и делают, что сношаются. Память тут же услужливо подсунула такие же картинки с ним в главной роли, еще до того, как начались неприятности, и Курт поморщился. Так всегда — пока жизнь за яйца не схватит, не поумнеешь.

За следующей дверью открылся большой зал, его темноту прочерчивали разноцветные лучи, по перепонкам ударило громом дикой мелодии. Они спустились по лесенке вниз, в толпу корчащихся и дрыгающихся тел, и начали протискиваться к противоположной стене. В толпе Курту пару раз наступили на ногу и засадили локтем в ребра. В ответ он грубо распихивал преграждавших путь. Они добрались до противоположной стены и нырнули в неосвещенный коридор, метров через десять окончившийся широким проемом выхода. Во внутреннем дворике горел костер, бросавший ломаные тени на стены. У огня сидели трое, время от времени подкидывали в костер книги.

— Совсем охуели, — зло пробормотал Сэм.

Курт равнодушно пожал плечами. Это перебор конечно, но сейчас не до этих идиотов. Со своими бы проблемами разобраться. Они пересекли двор, прошли новый коридор, на этот раз освещенный. На стенах здесь висели репродукции, стилизованные под ретро. Почти на каждой ручкой или фломастером написана нецензурщина. Курт покачал головой и ускорился, догоняя спутника.

Богато убранный кабинет, в котором они оказались, был первой комнатой, где царил порядок. Они с Сэмом уселись в громоздкие кресла из темного дерева, роскошно блестящего лакированной поверхностью.

— Где Дэгф? — небрежно спросил Сэм у паренька, копавшегося в ящиках стола напротив.

— По какому поводу? — сухо спросил парень.

— Не твоего ума дело. Найди его, скажи серьёзные люди пришли.

Парень поднял удивленные глаза и пару секунд всматривался в лицо наглеца:

— Ты же Сэмми Уотерс, с каких пор тебя серьезным человеком считают?

Сэмми скривился:

— С тех самых, как выбрали президентом нашего прогрессивного сообщества.

— Кучки обдолбаных педерастов? — ехидно переспросил паренёк. — Что же у вас такого случилось, что требует срочного вмешательства? Опять, как в прошлый раз у кого‑то в жопе какой‑то предмет застрял?

— Они не педерасты, — пробурчал Сэмми, — просто перепили в тот раз. Мы насчет ситуации с Портерами…

— Что с ними?

— За глотку всех схватили! — подал голос молчавший до этого Курт. — Жить невозможно стало, эти гады всех задавить хотят.

— Свободу душат… — прежним, пренебрежительным тоном добавил Сэм.

— Ох уж эта свобода… — усталым голосом сказал парень, поднялся и вышел в неприметную дверь за столом.

Картинка расплылась, я проморгался и подскочил от испуга — напротив меня за столом сидел со скучающим видом Антон.

— Ты чего? — вырвалось у меня нервное.

— Объяснять пришел, — немного театрально вздохнул Антон.

— Чего объяснять? — спросил я механически и в этот момент в моей голове встали по нужным местам все части только что виденной истории.

Кажется, я на некоторое время впал в ступор, потому что, придя в себя, обнаружил, что Антон сидит в другой позе, повернувшись ко мне в пол — оборота и ковыряя ногтем в треснувшем лаке столешницы.

— Что это было? — спросил я у него.

— Элита, — не поворачивая головы, ответил Антон.

— Какая еще элита?

— Наша, наша, откуда здесь другой взяться?

Я еще раз пробежался мысленно по истории и содрогнулся.

— Ты что, хочешь сказать, что все эти непотребства происходят в городе?

— Не волнуйся ты так, не в городе, а только в одной из ее частей…

— В Старом городе, что ли?

Антон засмеялся:

— Нет, это немного дальше. Нужно через портал идти. Пойдем, в более удобном месте поговорим.

Мы сидели в кабинете Антона, в котором теперь кроме стульев появился и стол, правда, не письменный — простая столешница о четырех ножках. Антон достал откуда‑то новую папку с досье на тех, кого я видел в странной оргии, и не только. Я не столько читал, сколько смотрел истории. Наконец, оторвался от последней и поднял взгляд на Антона.

— И как это понимать?

Антон оперся локтем о стол и покрутил кистью, словно призывая правильный ответ.

— Ты что, тоже этим занимаешься? — сказал я, не выдержав.

— С ума сошел! — вытаращил глаза Антон. — Я что, похож на этих?

— Ты же из элиты…

— Начать видимо придется издалека, — сказал он, задумчиво покачав головой. — Вот только с чего именно? Впрочем, тебе как историку это должно быть понятно. Ты же знаком с тем, что творилось после конца света…

— Не совсем.

— Ну да, — поморщился Антон. — С тех времен до нас мало чего дошло. Но по косвенным данным ты все равно можешь представить, что тогда творилось. В хаосе апокалипсиса погибали миллиарды человек и все достижения цивилизации. Конечно, многие пытались спастись, скрывались в малопригодных для жизни колониях, обрубали трансгресс — линии, убегали на дальние станции разведфлота и пограничников, кто‑то пытался окуклиться прямо в том месте, где жил. Но большие массы людей быстро погибали. Их даже не убивали, они просто не умели жить без постоянного участия огромной государственной машины. Надо быть приспособленным к неблагоприятным условиям, уметь выживать, а откуда это у программистов, бухгалтеров и брокеров в сотом поколении? Организоваться смогли только особые люди…

— Со способностями?

— Именно. Хотя на самом деле это не вся правда. Людей, шагнувших на следующую ступень эволюции, было не много, для полноценно функционирующего сообщества не хватало, а простых граждан спаслось совсем немного.

— Откуда тогда остальные?

— Это такой вопрос, Валентин, о котором большинство предпочитает не задумываться. Даже больше, за прошедшие века почти все предпочли забыть о нем. Как будто это что‑то меняет… В общем, когда я говорил, что мы просто маленькое сообщество единомышленников, заботящихся о городе, я сказал не все. На самом деле мы сообщество тех, кто хочет знать, как на самом деле.

— На самом деле? — тупо переспросил я.

— Представь ситуацию — весь мир, правильнее даже сказать — все миры, в руинах, создать полноценный социум невозможно, через несколько поколений люди деградируют и забудут всё, что человечество накопило за тысячелетия… Нужно было нетривиальное решение. И наши предки нашли его. Почти все они, так или иначе, занимались генетикой — пытались вылечить людей от страшных болезней, продлить жизнь, сделать умнее и… не знаю правильно ли сказать человечней, но пусть будет так. У них имелся генетический материал и соответствующее оборудование — и они решили создать недостающие части социума сами…

— Искусственное оплодотворение?

— Не совсем. В большом сообществе всегда присутствует определенная градация — у людей разные способности, разные наклонности, кто‑то становится видным ученым или администратором, а кто‑то только и может, что улицы мести и унитазы чистить. Это может не очень почетно, но такой человек не перестает ведь быть полноправным членом общества? Профессии разные нужны. А когда в имеющемся сообществе одни ученые, кто будет сортиры чистить? Поэтому они добавили не просто людей, а целые социальные слои.

— Так эти ребята должны унитазы драить? — спросил я саркастически. — Не очень‑то похоже…

— Всё устроено не так просто, как ты думаешь, — поморщился Антон. — Обществу нужны не только рабочие. Для равновесия и устойчивости такой сложной системы нужны очень многие элементы. Некоторые из них кажутся бесполезными, скорее даже вредными, как аппендикс…

— Во — во! — поддакнул я. — Тут ты в точку попал.

— Ох уж эта зашоренность мышления… — замученным голосом произнес Антон. — Почему все видят только черное или белое? Я же объяснил тебе — он просто играют данные им роли. Ты, как библиотекарь, наверняка читал о вымерших видах. Помнишь стервятников и гиен?

— Угу.

— Ну и как, насколько они привлекательны? Но ведь кто‑то должен быть падальщиком, правда?

— «Эти» себя не падальщиками, а элитой считают.

— Они и должны так считать. Чтобы никому из них в один момент не пришла мысль поменять свой социальный статус.

— Ладно, пусть так. Но как они могут что‑то решать? Они все идиоты! У них мозги наркотой сожгло!

— Чем они меньше думают, тем лучше, поверь.

— И долго проживешь такой жизнью?

— А зачем им жить долго? Если они расплодятся, система не сможет обеспечить их нужды. Все работает на равновесие, Валентин.

— Очень странное равновесие…

— Валентин, — Антон покровительственно улыбнулся. — Оно ведь возникло не спонтанно. И сохраняется почти четыре тысячи лет не из‑за какой‑то случайности. Я понимаю, почему тебя коробит от одной мысли о них. Именно поэтому они, насколько это возможно, изолированы от настоящих людей. Но в любой экосистеме есть падальщики.

Да, они так и будут всю жизнь стремится к ярким побрякушкам и антисоциальному образу жизни, думая, что именно в этом заключается счастье, хапая всё больше и больше, пока наркотики не сделают всё это неважным. Для этих людей не предусмотрено счастье, только безумная гонка за его искаженным подобием. Зато они на вершине социальной лестницы. Это что‑то вроде отстойника, куда попадает всякая гниль. Там плохо пахнет, как и в любом другом отстойнике, но зато в остальном городе чисто. Чтобы такие как ты могли спокойно жить и работать, генетический мусор, склонный к асоциальному поведению, должен быть изолирован. И если такие люди с патологическим упорством стремятся к власти, логично дать им иллюзию, что эта самая власть у них есть, надо только отгородится от остальных и оберегать своё сокровище.

Надолго воцарилось молчание. Я придумывал возражения, перебирая в голове один вариант за другим. Все настолько веские и логичные, что было очевидно — Антон и сам их знает и легко опровергнет.

Потом мысли свернули на Ирен. Мы с ней всего два месяца знакомы, но я уже задумывался о более серьёзных отношениях. В конце концов пора уже и остепенится. Но кто она в этой безумной схеме? Способностей у нее никаких, секретарем работает. Передатчик моего генетического материала в следующее поколение? У мамы кстати, тоже нет способностей, всю жизнь учителем в школе отработала.

— Я так понимаю, ты сейчас себя накручиваешь, представляя, что все мы винтики в бездушном механизме, — прервал молчание Антон. — И никакие доводы на тебя не подействуют. Придется подождать, пока ты привыкнешь к этой мысли.

Он встал, вяло махнул рукой на прощание, и вышел. Я сидел, не зная, не то что мне делать, а даже и думать. Взгляд упал на папку с досье. Ничего нового отсюда не вытащить, все истории посмотрены. Если не считать папку, в которой истории хранились…

Глава 15

Антон стоял, сложив руки за спиной, у окна, задумчиво вглядываясь в черную бездну за толстым стеклом. Тьму с той стороны безуспешно пытались разогнать сотни и тысячи мелких колючих звездочек. Папки в руках у Антона не было, он лишь барабанил пальцами левой руки по запястью правой.

За спиной послышался едва слышный шорох, и Антон обернулся, одарив вошедших доброжелательной улыбкой. Напротив стояли Дэнил и Чеслав.

— Ну вот я и попался, — сказал Антон, качнув головой, словно соглашаясь с собственными словами. — Признаюсь, не ожидал такой прыткости и изобретательности. Что за фокус вы проделали с трансгрессором?

Вместо ответа Дэнил сделал длинный скользящий шаг вперед, самую малость склонился вправо, и почти неуловимым для взгляда движением, врезал Антону в челюсть. Тот отлетел к окну, ударился спиной о стекло и сполз на пол.

— Должен сказать, — все тем же вежливым тоном сказал Антон потирая скулу, — что я не чувствую боли. Поэтому, если ваша цель — заставить меня страдать и бояться, то вы зря теряете время.

— Не беспокойся о нашем времени, у нас его много, — сказал Дэнил, и в его руке блеснул нож.

Блеск размазался в воздухе, и нож по самую рукоять вошел в шею Антона. Тот захрипел и из последних сил схватил Дэнила за запястье. Дэнил не обратил на это движение никакого внимания, принявшись деловито отделять голову от туловища.

Открыв глаза, я первым делом поднял ладонь с папки и потер шею. Сомнительное удовольствие, когда тебе голову отрезают. Потом почесал затылок. Это что получается? Антону когда‑то голову отрезали? По нему не скажешь.

Вообще‑то отрезание головы негативно сказывается и на остальном организме. На Антоне тоже сказалось, я почувствовал. Чего же он разгуливает по городу, как ни в чем не бывало?

По моему родному городу, о котором я так мало знаю. И такое ощущение, что с каждым днем знаю всё меньше, и всё меньше он мне нравится.

Вопросы, вопросы, вопросы…

До того, как отец дал мне грязную рубашку Изаата, всё было просто и понятно. Кто враг, а кто друг. Хотя врагов особо и не было. Ладно, скажем иначе — где добро, а где зло. Но на каждый вопрос теперь, вместо ответа, появляются два новых вопроса. Дошло уже до откровенного бреда: наш город, который испокон веков славился образцовым порядком и трудолюбивыми людьми, содержит кучку антисоциальных дегенератов, которые вроде как нами и руководят. А поведал мне эту страшную тайну человек, которому не так давно отрезали голову.

Что интересно, пришла в голову новая мысль, из всех горожан, эта кровожадная пара, Дэнил и Чеслав, не убила только меня, да некоего Дэгфи, приводившего им жертв. Вряд ли они рассчитывают, что я им кого‑то приведу. И тем не менее, я отделался лишь огромным фингалом.

Приняв решение, неожиданное даже для себя, я вышел из таинственного здания и через час был в своём кабинете, в архиве. Рюкзак с самым необходимым за спиной, отвертка в кармане, универсальный ключ и гвоздодер в руках. Первую дверь в подвал я осторожно вскрыл, вторую взломал не таясь. Шагнул в светящийся круг и через миг смотрел в тот же иллюминатор, что и Антон перед смертью.

За толстым стеклом, в непроницаемой черноте горели необыкновенно яркие звезды. Само помещение имело крайне запущенный вид. Тусклый свет давали четыре маленьких светильника, вделанные в потолок. Пахло сыростью и железом. Где‑то за стеной мерно капала вода. С голых стальных стен почти везде слезла краска, которую заменили бурые потеки. То ли от ржавчины, то ли ещё от чего… На полу не было ничего похожего на светящийся круг портала. Как у той сидящей статуи с двигающимися глазами. Или по другой технологии сделан, или иллюминация — лишь дешевый эффект.

Единственный выход прикрыла массивная дверь, в архаичных клепках по кантику и накарябанной на уровне лица неразборчивой надписью. Я потянул на себя внушительного вида ручку, и дверь противно заскрипела. В коридоре было темно, пришлось достать фонарик. Заодно, я, сам не зная зачем, достал обрез. Попробовал сунуть за пояс, но он уперся в такое место, что и идти стало невозможно, и мысли были только о том, что будет, если он выстрелит. Пришлось держать его в руке.

Я включил фонарь, луч света выхватил часть коридора: те же стальные стены с бурыми потёками, мусор на полу. И еле слышный шорох, словно крысы бегают. Я посветил под ноги и осторожно пошел вперёд. Где‑то далеко впереди неожиданно заскрежетало железо о железо. От неожиданности я дернулся назад, зацепился ногой за что‑то и едва не свалился в мусор. Какого дьявола я сюда поперся? — задумалась здравомыслящая часть рассудка. Хороший вопрос, на который у меня, к сожалению, не было ответа.

Подождав с минуту, я двинулся дальше. Коридор повернул направо, с обоих сторон пошли двери — люки, вроде того, из которого я вышел. Я заглянул в одну из комнат, но там тоже ничего, кроме мусора, не было.

Я попробовал мыслить логически. Где я оказался? Судя по виду за окном, это либо космический корабль, либо станция. Гравитация есть, пусть и немного меньше привычной. При этом звёзды в иллюминаторе не двигаются, значит корабль, или что это, не вертится. Гравитация создается другим, более сложным способом. Воздух, хоть и затхлый, но для дыхания пригоден. Значит работает система его очистки. Что из этого следует? То, что есть энергия и основные механизмы в рабочем состоянии. Дальше логика пасовала — я слишком мало знал о космических кораблях. Пришлось оставить трусливые размышления и идти дальше.

Коридор кончился через полсотни метров очередной массивной дверью в заклепках. Когда луч фонаря осветил её, я непроизвольно вздрогнул: на уровне колена на стальной поверхности был отпечаток человеческой руки. Тоже бурый, но вряд ли это из‑за ржавчины… Я повернул рукоять, дверь, как и ожидалось заскрипела и мне открылось довольно большое помещение. Здесь горел один из точечных светильников, похоже, доживающий свой век — гореть постоянно он не мог и только мерно мигал. От этой мрачной иллюминации становилось ещё страшнее. Снова что‑то зашелестело, зашебуршилось. Я поводил фонариком, но движения в разбросанном хламе не заметил. Зато увидел на грязном полу следы. Четкие отпечатки ботинок взрослого человека и смазанные следы маленьких голых ног. И отпечатки босых ступней были того же цвета, что и след руки на двери. Словно маленький ребенок наступил в лужу крови и бегал здесь не вытерев ноги.

Я поводил фонарем осматривая зал. Трудно сказать, что было здесь раньше. Наверняка стояло какое‑то оборудование. Может отсюда люди управляли кораблём или его частью. Например, контролировали работу портала. Хотя, чего, спрашивается, её контролировать? Впрочем, вряд ли на космический корабль пускали всех желающих. Значит есть и способы контроля трансгресс — линий. Просто они давно утеряны. Тут я вспомнил, как нас с Бергером поймали во время возращения из мира кузнеца Дэримона. Пришлось поправиться: способы контроля потеряны нами, другие вполне этими способами пользуются.

Сейчас всё лежало бесформенными грудами металлолома. Ни одной целой детали. Ни сантиметра чистой поверхности. Как будто кто‑то специально ломал всё, что можно было сломать. Я взял один обломок, сосредоточился, но тот просто рассыпался в руках.

Я прошелся по залу, подергал двери, но все они намертво приржавели. Ими явно пользовались в последний раз пару — тройку тысяч лет назад. Свободным был только один путь — туда, куда вели следы. Я побрел за ними, плутая в тёмных коридорах и захламленных комнатах. Прошло часа два, прежде чем мне улыбнулась удача — я нашел кость. Кривую, уродливую, но прочную и не рассыпающуюся в прах от легкого прикосновения. Хозяин этой кости жил не так давно, и он мне расскажет, что здесь происходило…

Вокруг было темно, виднелись только контуры предметов, очерченные серым сиянием. Рядом с ним кто‑то полз, со всех сторон раздавались шорохи, едва слышное хрипение, бульканье и скрежет. Оно ползло через дыры в гнилых переборках, по шахтам вентиляции и через ходы, проделанные в нагромождении мусора. Куда его тянуло, оно не понимало, в памяти давно стерлось последнее осмысленное воспоминание, остались лишь смутные образы из прошлой жизни и… кажется смерти. Да, оно когда‑то умерло, но ему возвратили жизнь. Для чего? Оно не интересовалось этим, оно ползло вместе со всеми, чтобы сделать… потом, когда оно доползет станет ясно, что именно. Внезапно открылся освещённый коридор. Свет — это неприятно, назад, назад, в темноту, но тут оно увидело цель. Высокий, идущий на двух ногах, вместо того, чтобы ползать, как все. От чужака разило жизнью, на него нестерпимо хотелось броситься и растерзать. Не для еды, нет, голода оно не чувствовало уже очень давно, оно почти забыло, что это такое. Желание убить шло откуда‑то извне, как приказ.

Первые тени вынырнули из сумрака, бросились на чужака, но тот небрежно отмахнулся, блеснула полоса металла и раскромсанные тени упали на пол. Следом прыгнули новые и быстро разделили участь предшественников.

Оно внимательно смотрело за чужаком, легко отбивавшимся от наседавшей стаи. Тело чужака было скрыто свободным одеянием с капюшоном, за спиной большой рюкзак, в котором что‑то слабо шевелилось. Какое‑то небольшое животное. Оно втянуло в себя воздух и почувствовало запах молодой, нежной плоти. Детеныш. Оно прыгнуло к нему, когти вытянулись, чтобы впиться, но быстро сверкнула сталь, и оно упало, сломанное навсегда.

Не успел я открыть глаза, как меня вырвало. Немного продышался, а затем желудок снова вывернуло наизнанку. Что за тварь, мать вашу? Такое ощущение, будто я сам перестал быть человеком и вот — вот заползу в какую‑нибудь тёмную дыру. Кстати, эти гады ещё водятся здесь? Надеюсь, Чеслав их всех убил, у меня ведь меча нет, да и пользоваться им не умею. За спиной вновь послышался шорох. Я подскочил и направил туда луч фонаря.

Никого.

Может у меня слуховые галлюцинации? Что‑то зашевелилось слева. Я отскочил и взвёл курки обреза. Зачем я сюда поперся? Прямо сейчас до меня вдруг очень ясно дошло, почему мне Давер и отец говорили, чтобы я забыл это дело и занялся своими делами. Я хоть и не размазня, в армии отслужил, но отнюдь не супербоец, чего меня потащило в глубокий космос за двумя неубиваемыми маньяками — убийцами? И почему я не задумался об этом хотя бы на пару часов раньше?

Шорохов раздавалось всё больше, и они шли с той стороны, откуда пришел я, отрезая путь к порталу. Кто‑то захрипел, кто‑то забулькал. При этом твари умудрялись не попадать в луч света, как бы я не махал фонариком. Чёрт знает, что за чудеса ловкости… Где они прячутся?

Я отступил к следующей двери, в проход, куда вели следы. За ним было освещенное помещение, а твари не любили свет. Они шебуршились в темноте, не приближаясь к проходу. Я задергал дверь, она наконец поддалась и закрылась, хоть не до конца.

Я обернулся и в панике дернулся обратно, к невидимым тварям за дверью, едва совладав с собой. Желудок снова решил вывернуться, но по счастью в нём уже ничего не было. Дрожа, я прижался к двери, не в силах оторвать взгляд от местного обитателя.

Он лежал в углу, скупое освещение не позволяло увидеть деталей, но к несчастью не скрывало главное. Два его тела лежали рядом, присоединившись шеями к одной голове. Мутант приподнялся и на голову попал свет, показав глаза без век, казалось готовые выпасть от неосторожного движения и покрытую коростой кожу. Монстр посмотрел на меня страшно выпученными глазами и неожиданно заговорил.

Слова были незнакомы, а даже и было бы наоборот, его горло уже утратило способность издавать членораздельные звуки. Он бормотал страшную бессмыслицу, а я дрожал, прижавшись к двери. Ум мой помутился, не выдержав наплыва жутких картин, никак не могущих быть реальностью, я поднял обрез и выстрелил в чудовище. Одно из его туловищ дернулось, мягкая плоть изогнулась, словно желе, и брызнуло в разные стороны кровавыми ошметками. За спиной раздался многоголосый вой и в дверь ударили собратья двухтелого. Меня огрело по хребту и бросило на пол, одновременно сорвав мутное марево с мозгов. Я подскочил, развернулся и выстрелил в проём. Не глядя на результат, переломил обрез и вставил два новых патрона. Снова выстрелил и побежал назад, пытаясь выиграть время. К моему ужасу, открытых дверей больше не было, а проверять какая из них не приржавела намертво не было времени. Я вжался в противоположный угол, бросил в наступающих попавшийся в руки кусок железа и вынул из пояса два новых патрона.

Твари наконец решились вылезти на свет. Двухтелых больше не было, они скорей походили на собак, которых пытались скрестить с человеком. Кожа покрыта язвами и редкими клочками волос, а головы, вроде похожие на человеческие, имели сильно вытянутые челюсти, добавляя сходство с собаками или гиенами.

Двухтелый завыл — зарычал — запричитал, видимо одно из его тел вполне справлялось с жизнеобеспечением головы, и его сородичи медленно двинулись ко мне. Мутные, глубоко посаженные глаза смотрели на обрез, явно понимая, откуда исходит угроза. Я тоже понимал, что как только выстрелю, остальные кинутся на меня. Пошарил глазами вокруг себя и подхватил огрызок ржавой трубы. Хорошо бы ещё достать нож из рюкзака, да кто теперь мне время даст? Раньше надо было думать.

Твари медленно ползли и вдруг, как по команде кинулись вперед. Двое в центре тут же грохнулись на пол, получив в морду картечью, а остальные, на мое счастье, попятились от огня, вылетевшего из стволов. Яркого света не выносят, вспомнил я, выхватил фонарь и направил на существ. Те что попали в свет, дернулись назад, но одно проскочило сбоку. Я крутанулся, вложив всю массу в удар, труба с хрустом врезалась в облезлую морду, но чудовище по инерции ударило меня, отбросив на стену. Тут же подскочило ещё одно, я не успел встать и ткнул в пасть трубой, как копьём. Сбоку пролезла третья тварь, я ткнул в неё включенным фонарем, и она отпрянула. На её месте оказались две новых и где‑то краем сознания я понял, что отбиваться долго не смогу. Вперёд сунулась одна, другая, сбоку подскочила третья, получила в морду трубой и неожиданно пасти оказались прямо перед моим лицом обдав смрадом разложения. Где‑то за ними раздалось странно знакомое стрекотание, потом ещё и ещё, пасти почему‑то исчезли, и я сполз по стене на пол.

Передо мной кто‑то стоял, но мозг отказался работать как раньше и узнавать вроде бы знакомые вещи.

— Чего‑то подобного я и ожидал, — произнес знакомый голос. Голос отца.

Я моргнул, стёр с глаз набежавший пот и посмотрел вверх. Отец смотрел не столько со злостью, сколько с отвращением и ужасом, а рядом с ним инспектор Давер любовно гладил ствол армейского шокера.

Глава 16

Какое‑то время я приходил в себя и пропустил мимо ушей всё то, что обо мне думали Ференц с отцом. Говорил в основном отец, но его одного хватало на двоих. Тем более, что говорил он справедливые и бесспорные вещи. Я бы и сам все это себе сказал, да только не получалось и слова вставить. Обрывки этой бредовой ситуации метались в голове, пытаясь сложиться в единое целое и наконец, у них это получилось.

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

— Вас спасаем, — сказал Давер, и махнул шокером, видимо показывая, как именно спасает.

— Ты думаешь, ты один можешь истории смотреть? — грозно рявкнул отец, ещё кипящий праведным негодованием. — Или ты думал, я твои вещи не додумаюсь взять и посмотреть, что ты творишь?

— Так нельзя! — воскликнул я, плохо изображая негодование. — Ты же сам говорил, что дедушка никогда не смотрел твои вещи, а ты не будешь смотреть мои.

— Я говорил это послушному и умному ребенку, а ты — великовозрастный балбес, который куда глупее его!

— Мне кажется, в вашей ситуации, не совсем верно предъявлять нам претензии за нарушение профессиональной этики, — мягко добавил Давер. — Иначе бы… — Ференц пошевелил ногой одно из тел на полу.

— Если бы Ференц не поджарил эту мерзость, — добавил отец и скривился, поглядев на дохлого монстра, — мне бы даже наорать не на кого было. А ты подумал, что стало бы с твоей матерью?

Это был удар ниже пояса и ответить на него я не мог, даже если бы захотел.

— Я осознал… осознал… — промямлил я и поднялся. — Больше ничего подобного… Давайте домой…

— Вот тут есть проблема, — небрежно сказал Давер, поигрывая шокером. — Кажется вы, Валентин, увлекшись скаканием по незнакомым трансгресс — линиям, упустили из виду некоторые важные нюансы их использования…

— Например? — спросил я с недобрым предчувствием.

— Например, что имеющие доступ к порталу могут заблокировать его в обе стороны, если хотят прервать сообщение. Или в одну, если, скажем, не хотят, чтобы из заблокированного места выбрались какие‑нибудь твари… — Для пущей убедительности Ференц пнул одно из чудовищ.

— Надо проверить… — пробормотал я растерянно, — вдруг он…

— Уже! — коротко и безжалостно произнес отец.

— Это первое, что нужно делать при перемещении по незнакомой линии, — добавил Ференц. — Может это и не сильно поможет, если ты попался в капкан на затерянной в космосе станции, набитой уродами — мутантами, но по крайней мере иллюзий не будет…

Я снова сел на пол, переваривая услышанное. Когда я хотел приключений, мне выламывали руки заставляя сидеть в кабинете, перелопачивая бумажки. Как только я захотел домой, приключения навалились со всех сторон, схватив меня за… за много что схватив. Так что не вздохнуть, не пискнуть. Правда был один нюанс…

— Подождите, — сказал я с надеждой. — Дэнил с Чеславом тоже были здесь и как‑то выбрались…

— Вполне возможно, что это они закрыли линию, — ответил Давер.

Такое действительно могло быть, они умели управлять линиями, к счастью не всеми, иначе давно попали бы в город и устроили там резню. Но соглашаться в этом вопросе мне почему‑то не хотелось.

— Я думаю, местные обитатели давно потеряли человеческий вид, если вообще имели, — сказал я. — Из этого можно предположить, что линию закрыли не вчера.

— Звучит логично, — кивнул Давер.

— Кроме того здесь следы, — добавил я. — И все они идут от портала в эту сторону. Наверняка, если поискать, можно снова найти их за одной из дверей.

— Выбора у нас всё равно нет, — резюмировал Давер, а отец лишь пожал плечами.

Я поднялся, первым делом перезарядил обрез, засунул фонарь за пояс и присоединился к поискам. Двери открывались неохотно, я помогал себе трубой, которая уже успела послужить мне дубиной. На её изрытой ржавчиной поверхности осталась какая‑то белесая жидкость, заменявшая местным мутантам кровь. Я вытащил из рюкзака обрывок ткани и брезгливо стёр эту гадость. Как могли получится такие уроды? И ведь тот, историю которого я успел посмотреть, считал, что он уже умер когда‑то…

Следы нашел Давер, он же и пошел первым. Отец шел за ним, мне выпало быть замыкающим. Не самое приятное ощущение — ждать, когда тебе из темноты на спину прыгнет жуткая тварь, но моего мнения по этому поводу не спрашивали.

Мы плутали по запущенным коридорам несколько часов, в конце я лишь тупо переставлял ноги, от усталости даже страх прошел. Давер нашел более — менее чистое помещение, с толстой дверью, закрывающейся большим вентилем и предложил остановится на ночлег. Я поел быстрее всех, простучал стены и потолок, проверяя под одобрительным взглядом Давера их на прочность, лег на голый пол в одном из углов и тут же провалился в глубокий сон.

Сон был на удивление похож на историю. Я видел только мешок, в котором кто‑то вяло шебуршился, потом оттуда вылез ребенок, с вытянутым лицом и облезлой кожей. Руки его по локоть были в крови, ступни оставляли красные следы, и следом за ним, как за вожаком шли твари. Сбоку стояли две еле видные тени и глухой голос повторял, что учует меня за сотню парсеков. Ребенок приближался, а я, как обычно бывает в таких случаях во сне, совсем забыл, как двигаться. Две маленькие ручки поднялись на уровень моего лица, потянулись к глазам, потом правая, словно передумав, с размаху залепила мне пощечину, оставив отпечаток, как на двери, и ребенок, что‑то настойчиво забормотал о том, что пора вставать…

Я разлепил глаза, потер горевшую щёку и с трудом поднялся — затекшее тело не желало слушаться. После скорого завтрака мы в прежнем порядке двинулись на поиски неизвестно чего. Следы несколько раз раздваивались и уводили в боковые коридоры, отпечатки босых ног исчезли совсем, а вот следов от ботинок чем дальше, тем становилось больше.

Мы вышли в большое помещение, кажется бывшее когда‑то или производственным цехом, или ангаром для больших машин. Часть механизмов имела вполне рабочий вид, на некоторых виднелись свежие следы смазки, но для чего они предназначались, я не разгадал. Мне, с моим гуманитарным образованием определить такое трудно, да по правде говоря и не очень интересно. Я всё больше вслушивался в шорохи и всматривался в тёмные углы. Порой мне что‑то мерещилось, но видимо от того, что я сам себя накручивал.

Давер с отцом прошлись по ангару, о чём‑то тихо переговорили, и отец стал брать самые новые на вид детали. Потом они снова зашептались, мне стало скучно, и я тоже решил посмотреть историю, для солидности схватившись за самый большой механизм, состоящий из цистерны, выше меня на добрый метр, оплетенной кучей жестких шлангов. Истории не получилось, и я умерил аппетит, взяв запыленный гаечный ключ.

В сумраке слышалось негромкое звяканье, потом что‑то зазвенело и Дэнил чертыхнулся.

— На кой чёрт нам этот корабль? — недовольно спросил он. — Давай старым способом спустимся.

— Потом месяц по пустыне шагать? — откликнулся Чеслав. — Когда можно за час вокруг планеты облететь и всё что надо увидеть.

— Месяц туда, месяц сюда, — проворчал Дэнил, возясь в темноте с железяками. — Что их считать, если нас никто не ждет?

— Если тебе одиноко, сходи, поищи местных жителей, — хмыкнул Чеслав.

— Они от меня разбегаются, — вздохнул Дэнил. — Видимо чуют, что внутри я даже хуже, чем они.

— От тебя, по — моему, все разбегаются…

— Не хотят попасть в дурную компанию. — Дэнил натужно засопел, потом облегченно выдохнул. — Всё, затянул! Хотя я не уверен, что эти штуки можно вручную чинить, ещё и с нашим образованием…

— Ты только гайки затягивал, какое тебе для этого образование нужно?

— Пытаешься приуменьшить мои заслуги? — Дэнил хорошо сумел изобразить обиду. — Всю славу себе припишешь?

— Да.

Картинка расплылась, и я увидел стоящего перед собой Давера.

— Что‑нибудь интересное? — спросил он.

— Опять эти двое. Всюду себя как дома чувствуют. И послушать их разговоры, так самые обычные, адекватные люди, никогда не подумаешь, что безжалостные убийцы.

— Это как раз не удивительно, — ответил Давер. — Большинство убийц ведут себя очень даже нормально, пока в голове какой‑то тумблер не перещелкнет. Поверьте моему опыту.

— И много у нас в городе убийств? — заинтересовался я.

— Два за почти двадцать лет. Но если считать рейдеров в Приёмниках, то выйдет ещё пара сотен.

— Два за двадцать лет… — повторил я и вспомнил историю Курта и Джозефа. — Но ведь люди, бывает, просто пропадают.

— С чего вы взяли? — удивился Давер.

Я посмотрел на него внимательно. Это он врёт мне или на самом деле о таком не слышал?

У противоположной стены завозился отец, после его манипуляций что‑то зажужжало, загудело и зашипело.

— Всё в порядке Артур? — спросил Ференц.

— Угу. Я вроде бы разобрался, что к чему.

Ференц посмотрел на меня покровительственно:

— Вот что значит опыт. Учитесь работать, Валентин. Без припадков, потери сознания и попадания в больницу. — Он пошел к отцу. — Что вы узнали, Артур?

— В общем, всё оказалось не так сложно, — ответил отец, явно слышавший последнюю фразу. — На станции есть челноки, своего рода лифты, способные доставить на планету или наоборот, поднять сюда. Управление несложное, можно сказать — всё делает автоматика. Вроде бы их относительно недавно чинили или проводили техобслуживание. Вот только что там внизу, я не знаю. А намёки мне совсем не понравились.

— Что за намёки? — нахмурился Давер.

— Эти двое, может в шутку, а может всерьёз, говорили о войне с неким Технобогом.

— С кем? — переспросил я.

— С Технобогом, — поморщившись, повторил отец. — Только не спрашивай меня кто это. Единственное, что я понял, те черноголовые недолюди как‑то с ним связаны.

— Час от часу не легче, — неодобрительно сказал Давер. — У нас своих забот полно, не хватало опробовать на зуб весь местный бестиарий.

В этот момент жужжание и гудение достигло пика, часть стены, в виде круга, отъехала и в зал въехало нечто напоминавшее патрон для обреза, только намного больше размером. Нос конструкции остался за переборкой, но и без него длина «гильзы» была не меньше десяти метров.

— Ракета, — резюмировал Давер.

— Не совсем. — Отец подошел к середине, что‑то нажал и открылся широкий люк. — Это всё‑таки больше лифт. Управлять мы им не сможем, он может доставить только в конкретную точку. Если надо в другое место придется перепрограммировать. А среди нас специалистов нет.

— А он точно работает? — с сомнением спросил Давер. — Не хотелось бы разбиться…

— Эти двое пользовались им не раз и без опаски. А я видел достаточно, чтобы повторить все необходимые манипуляции.

— Вот что значит опыт… — с одобрением сказал инспектор и снова покосился на меня.

Я промолчал. Ну да, опыта у меня намного меньше. А что, вы только сейчас это узнали? Зачем меня в эту историю впутали, взяли бы сразу отца…

Отец уже залез в ракету, Давер последовал за ним. Я забрался внутрь последним и сразу опешил. Сила тяжести здесь шла перпендикулярно той, что была на станции и меня завалило на бок. Давер глупо хихикнул, и я последовал его примеру.

— Что за чертовщина? — спросил инспектор, который уже успел сориентироваться. — Артур, вы это тоже видели?

Отец кивнул, и не сумел сдержать ухмылку. Я поднялся и осмотрел тесную круглую комнату, в которой едва умещались четыре кресла, поставленные друг против друга. Когда‑то стены в ней были обиты каким‑то материалом, возможно мягким, чтобы не ударится при таком неожиданном переходе, но теперь они блистали бесстыдной наготой. Хорошо хоть не ржавые. Впрочем, вряд ли это простая сталь…

Я высунул голову в люк, её сразу потянуло вправо, к полу, ставшему на дыбы.

— Валентин, перестань дурачится! — строго сказал отец. — И закрой люк.

— Что за технология такая? — спросил я, сам не зная у кого, хватаясь за ручку люка. — И как она уцелела среди этой рухляди?

Люк захлопнулся, внутри него лязгнули засовы и раздалось шипение. После чего из стены вылез ещё один диск, встал поверх люка, не оставив даже намёка на то, что здесь был выход.

— Искусственная гравитация, — сообщил и без того очевидное Давер. — Я думаю, здесь среди хлама много чего рабочего осталось. Жаль, мы не знаем, как с этими вещами обращаться…

— Сама станция действительно рабочая, — ответил отец, тыкавший в разноцветные кнопки в своем подлокотнике. — Ваши убийцы на ней вокруг планеты катались. Вот только работают лишь большие механизмы, они вроде как сами себя чинить умеют. А всё мелкое, что с собой унести можно, давно сгнило.

— Жаль… — пробормотал инспектор.

Чего именно ему жаль, Ференц не договорил. Аппарат завибрировал, я схватился за подлокотники, ожидая толчков и перегрузки, но ничего не происходило. Вибрация пропала секунд через десять, осталось только тихое, на грани слышимости, гудение.

— Кажется машина всё‑таки не работает, — сказал я.

— Наоборот, — ответил отец, поглядев на свой подлокотник. — Работает, как часы. Искусственная сила тяжести не дает нам ничего почувствовать.

— Такой уровень техники нам и не снился… — пробормотал я и на несколько минут стало тихо. Все прислушивались к работе ракеты, которая действительно скорее была лифтом, в надежде услышать хоть какой‑то звук, означающий двигатель или что у ней вместо него.

Минут через десять я заёрзал — в голову некстати пришла мысль, что, возможно, мы летим в неправильном направлении. Как я раньше не подумал, что доверять космонавигацию потомственному библиотекарю чревато последствиями? Тут же представилась картина: три скелета в удобных креслах, летят в никуда, запертые в общем супертехнологичном гробе, дрейфующем в вечной пустоте. Если бы это не я завёл нас в такую безвыходную ситуацию, я бы сейчас всё высказал…

В конце концов, первым потерял терпение Давер. Он открыл было рот, но лифт словно только этого и ждал — сразу завибрировал, следом уполз в стену внутренний круг обшивки, обнажив входной люк. Я выждал немного — вдруг наш маленький корабль обнаружит, что привёз незадачливых пассажиров на голый астероид и, спохватившись, повезет обратно. Потом повернул ручку и распахнул люк.

Трудно сказать, что я ожидал увидеть. Вчерашний день натер в моём мозгу большую мозоль на том месте, которое отвечает за удивление. Почему бы там не скакать навстречу нам розовым осьминогам верхом на гигантских осах, с копьями наперевес в присосках? Но в лицо лишь дунул затхлый, бедный кислородом воздух пустыни. Никто не бежал к нашему кораблю, вопя и улюлюкая. Невзрачный пейзаж скрашивала только возвышающаяся по правую руку скалистая гряда, слишком ровная и отвесная, чтобы бы естественной. Этакий забор, высотой в несколько километров. И этот забор я уже видел раньше.

Мы были на родной планете Чеслава.

Глава 17

Из моего сбивчивого рассказа Давер с отцом быстро поняли, что мы попали из огня да в полымя. После быстрого осмотра окрестностей все выдохнули и немного успокоились — в пределах видимости черноголовых не было. Давер предположил, что черноголовых здесь нет давно, с того момента, как они опустошили людские селения, но шокер держал наготове и с выставленным на максимум напряжением.

Лифт стоял в середине квадратной бетонной площадки, совершенно неуместный в этих декорациях. Подумав, что туда может забраться какой‑нибудь черноголовый, я захлопнул люк.

— И что дальше? — спросил Давер, как бы намекая, что нам стоит посмотреть очередную историю, которая разъяснит, как выбраться из передряги.

Вот только зацепится было решительно не за что. Если только песчинки не перебирать по одной. Я пошел вокруг корабля по расширяющейся спирали, быстро покинул границы площадки, побродил по высохшей земле и вернулся обратно. Отец тоже был в затруднении — вот что значит, привыкнуть любую неизвестность разрешать с помощью историй.

Здесь же надо своей головой думать. Я думал несколько минут, потом открыл люк и стал шариться под креслами. Может туда какая вещичка запала… Здесь тоже было чисто даже мусор не лежал. Но я не сдался, начал ощупывать и мять кресла со стороны, которой они прижались к стене и мне улыбнулась удача: на пол вывалилась замысловатого вида штуковина — что‑то вроде шприца, только из серебристого металла и вычурной, непрактичной рукояткой. Я сжал свою последнюю надежду, и она откликнулась.

Огромный многорукий Контролер потянулся из‑под каменного свода многочисленными манипуляторами, придирчиво осматривая КВ-42. Это какой‑то варварский медицинский комбайн, — подумал про него КВ-42.

— К военной службе негоден! — объявил Контролер.

КВ-42 повернул налево и через десяток шагов попал под прицел нового Контролера. «Медицинский комбайн?» — вернулась едва не ускользнувшая нить воспоминания. Что это?

Висящий под оплавленным каменным потолком полупаук, полуносорог, замельтешил покрытыми лакированной хитиновой броней конечностями. «Полуносорог?» — удивился очередному выверту своей памяти КВ-42.

— Техник — инженер 7 ранга! — вынес вердикт Контролер, завершив осмотр.

КВ-42 двинулся вправо. Через несколько шагов стены потеряли блеск оплавленного камня, став обычным проходом в скале. Сгустился сумрак, но колючая точка света впереди не дала потерять направление.

Начали поступать данные анализа Контролеров. Мозг почти не поврежден, 85 процентов нейронов живы, а вот тело собрано из третьесортных частей. Некоторые из органов были поздно заморожены и успели подвергнуться воздействию разложения. Биоблокаторы остановили его, но ресурс надежного функционирования всего три с половиной года.

Следом пришел приказ о приписке к двести четырнадцатому отделению технической поддержки. Указана и должность — мусорщик. Загрузился протокол должностных обязанностей. Ничего сложного: поиск малоповрежденных трупов, консервация и доставка на пункты переработки.

Коридор в скале окончился, развернув перед КВ-42 новую картину. До самого горизонта протянулась ровная, как стол, каменная пустыня. В миле впереди, в мутно — сизое небо воткнулся тонким шпилем огромный столб девственно — белого цвета.

КВ-42 шагнул наружу и солнечный свет впился раскаленными иглами в кожу лица и рук. КВ-42 попытался вскрикнуть, но он, оказывается, больше не умел кричать. Поднял горящие кисти к глазам и несколько секунд смотрел, как синевато — бледная кожа быстро темнеет. Остальное тело, за исключением головы, обмотано грязными тряпками, наверное, сборщики на конвейере позаботились. Пока КВ-42 раздумывал, не найти ли чего для защиты головы и рук, пришел новый приказ — следовать к трансгрессору. КВ-42 зашагал к белому столбу. Ноги и руки быстро учились взаимодействовать с телом, Сорок Второй шел все увереннее и быстрее. Через минуту из марева нагретого воздуха справа и слева проступили силуэты других… кого? Собратьев? КВ-42 задумался. Кто они, и кто он? Ответа в голове не было, он только понял, что ему не надо ни к кому обращаться, а значит и название его попутчиков не пригодится. Существа шли из других выходов в скале и КВ-42 оглянулся, чтобы оценить размеры каменного утеса, в котором он родился час назад. Пожалуй, называть эту громаду утесом неправильно. «Горная гряда» подходит куда лучше. Каменный хребет, выросший посреди пустыни, уходил вправо и влево за горизонт, вершины терялись в мареве неба. Скальные кручи слишком ровные, чтобы быть созданными природой. Сколько же там таких, как я? — задал себе вопрос КВ-42. Тысячи? Десятки тысяч? Может еще больше? «Намного больше», — ответила непослушная память. Сорок Второй отвернулся. Столб трансгрессора приближался, здесь его собратья стояли рядами, ожидая своей очереди зайти в единственный вход. Не все они были замотаны в лохмотья — на доброй половине стоявших нацеплены черненные доспехи. Правда под ними все же проглядывали тряпки, да и броня была не из стали, а из… КВ-42 безуспешно порылся в памяти и быстро потерял интерес к солдатам. С чего он вообще решил, что доспехи должны быть из стали? Есть много более доступных материалов. Воины изредка перекликались грубыми голосами — им возможность общаться была оставлена.

Минута тянулась за минутой, количество впередистоящих уменьшалось, наконец и КВ-42 переступил порог таинственного сооружения. Мельком глянул на округлые стены с вырезанными в камне рядами надписей, на секунду взор остановился на рослой фигуре у входа. «Примарх» — вовремя всплыло в голове.

Броня примарха тускло блестела, массивная фигура, в полтора раза выше всех остальных, слегка покачивалась из стороны в сторону. КВ-42 оценил размер мышц гиганта, потом слегка удивился форме головы. Сильно вытянутый назад череп мог вместить куда больший мозг, чем у обычного техника седьмого уровня. Примарх бросил короткий взгляд на КВ-42, и у того тут же возникло неодолимое желание получить какой‑нибудь приказ. Он отошел в сторону, постоял около минуты, за это время к нему присоединились еще четыре таких же техника, после чего они одновременно шагнули в центр комнаты. Там ничего не было, но КВ-42 твердо знал — их сейчас трансгрессируют к месту прохождения службы. Портал включился, тело дернуло легкой судорогой, а потом стало темно. КВ-42 немного удивился. Он откуда‑то знал, что переход совершается мгновенно, и на другой стороне должно быть так же светло. Но в тоже мгновение в основание шеи вонзилась острая игла, и места для удивления и прочих чувств, а также размышлений не осталось — все заняла режущая боль. Кажется, он упал на пол, но точно сказать было трудно, тело не чувствовало ничего кроме адской боли. Руки и ноги словно отнялись, в месте прокола из пучка боли образовался небольшой жгучий червячок. Заворочался, осматриваясь и полез по позвоночнику вверх. Когда он коснулся мозга, в голове словно вспыхнули сотни фейерверков. Боль в теле пропала, хоть оно и осталось парализованным. Болело теперь только там, где лез червяк, но не так чтобы сильно. Червь осторожно коснулся какого‑то участка мозга и в голове КВ-42 зазвучали голоса. Двое разговаривали, словно и не зная, что кто‑то их подслушивает.

— Ну что родной, вот мы и встретились! — ласково сказал первый. Однако его ласковость не обманула КВ-42. Так говорят психически нездоровые люди, у которых нежность может легко перейти в жестокость, а может и не переходить, а легко ужиться со своей противоположностью.

— Подожди! — задавленно простонал второй. — Чего тебе надо?

— Ну как же? — все с той же фальшивой доброжелательностью удивился первый. — Разве нам нечего с тобой обсудить?

Второй застонал громче. Где они находятся? — пытался соображать Сорок Второй. Кажется, где‑то далеко от него. Очевидно, приемник в голове КВ-42 испортился и вместо приказов получал совершенно посторонний сигнал. Может это червяк настроил его на получение сигнала от своего хозяина?

— Подожди… подожди… — сбивчиво зашептал второй. — У меня есть для тебя послание…

— Ага? — первый явно получал удовольствие, от того, что он так непринужденно играет в любезность.

— Да… Мы хотим знать: чего вам нужно? Зачем вы убиваете Изыскателей? Вы боретесь за власть?

— Делать мне больше нечего!

— Тогда что же вам надо? — удивился второй.

— Ну как же… — хмыкнул первый.

Второй закричал.

— Теперь понятно?

— Не… не надо больше… — заскулил второй.

— Не надо, так не надо, — легко согласился первый. — Я и вот так могу…

Снова истошные крики.

— Я все сделаю, — торопливо заверил второй через минуту, с трудом переводя дыхание. — Только объясните. Мне трудно понять человека…

Первый рассмеялся:

— Человека? Я что, похож на человека?

— Ну да… — промямлил второй, — я четко вижу…

Он замолчал, и Сорок Второй так и не узнал, что один из говоривших видел. Червяк в голове снова заворочался, вспышки боли следовали одна за одной, что‑то меняя в мозгу КВ-42.

— … эксперименты над людьми давно прекращены! — из последних сил простонал второй. — Очень давно! Изыскатели только заботятся о поддержании порядка!

— Неплохо вы заботитесь. Видел выкормышей этой безумной полумашины? Это значит у вас порядок такой?

— Никто не ждал вторжения! Мы и не подозревали, что они умеют ходить между мирами. Каким‑то образом им удалось сохранить это втайне. Но больше им этого делать никто не позволит.

— Самоуверенность вас погубит, — сказал первый.

Раздался резкий, короткий стук, после которого наступила тишина.

— Дэнил! — позвал новый голос прямо из головы КВ-42.

— А, Чеслав, — откликнулся первый. — Как там у тебя?

— Все сделал. Теперь нам дороги назад нет.

— Мне дороги не надо! — злорадно сказал Дэнил. — Я могу и по головам пройти.

— Хватит уже глупых шуток, — проворчал Чеслав. — Эти твари весь мир спокойно взорвут, если хоть что‑то узнают.

Тело КВ-42 дернуло, голоса в голове пропали, а комнату залило ярким светом. Руки и ноги снова подчинялись ему, он попытался приподняться, но оскользнулся на крови от изрубленных спутников. Замотанные в тряпки туловища чем‑то очень острым разделили на множество частей и теперь искромсанные органы, обрывки кишечника, обломки костей и куски мышц, расползались во белому полу портала. Сорок Второй встал на колени и вытер ладони о штаны.

Где‑то далеко завыла сирена.

Я проморгался, привыкая к солнечному свету, весьма яркому на этой планете, попробовал сложить полученную информацию в единое целое, ничего не получилось, и я стал разглядывать гряду, ища очертания, виденные новорожденным черноголовым. Что‑то похожее было в десятке миль к югу, и я без сомнений показал своим спутникам в ту сторону:

— Туда. Там портал. Правда с черноголовыми.

На меня посмотрели с недоверием, и я дал шприц отцу. Через десять минут мы уже двигались к порталу, стараясь не шуметь, и выглядывая орды черноголовых. Если они нагрянут в количестве, виденном КВ-42 у портала, нам придется туго. У меня есть около тридцати патронов, потом обрез станет бесполезной железкой, которой даже стукнуть толком не получится. Вся надежда будет на шокер Давера. Сколько у него осталось заряда? Даже если он был изначально заряжен до упора, то после разборки со стаей двухтелого, энергии хватит чтобы поджарить человек сто пятьдесят — сто семьдесят. Можно конечно убавить напряжение до минимума и пользоваться им как полицейским шокером — шарахать током, вызывая тот самый шок, который дал оружию название. Но черноголовые быстро оклемаются, а энергии станет ещё меньше…

Потом мои мысли вернулись к виденной истории. Обычно после просмотра тебе что‑то становится ясно из ранее непонятного. В случае с Дэнилом и Чеславом всё работало наоборот. Что они сказали важного? С кем говорил Дэнил, перед тем как убить? Изыскатели — это видимо те, кто экспериментировал над самим Дэнилом в детстве. Тогда понятно, почему он убил изыскателя. Не понятно, причём здесь мы, убивает он ведь и жителей нашего города, причем всех подряд.

— Отец, что ты думаешь об их разговоре? — спросил я, не сумев самостоятельно придумать чего‑либо толкового.

— Из таких обрывочных разговоров можно напридумывать чего угодно, — пожал плечами отец. — Что конкретно ты хочешь услышать?

— Я бы хотел услышать, с кем это всё время якшается парочка наших маньяков — убийц, — вставил Давер. — Некоторые из их собеседников мало похожи на людей.

— Это лишь инерция нашего мышления, — скупо улыбнулся отец. — Мы не менялись четыре тысячи лет, живя уединенно и бережно относясь к традициям. В других местах было по — другому. Люди пытались выжить, приспосабливаясь к новым условиям, экспериментируя. Что у них могло выйти за столь большое время?

— То есть это всё мутанты? — уточнил Давер.

— Не знаю, — честно сказал отец. — Я могу лишь перечислить факты, которые вам ещё в школе учителя объяснить должны были: люди примерно за восемьсот лет после выхода космос обжили довольно большой участок галактики. Сколько точно, сейчас никто не скажет, но некоторые считают, что до десяти процентов. Нашлось немало планет, пригодных для жизни, в основном заселенных примитивными организмами. Но чем сложнее жизнь, тем реже она встречается. Никого, хоть сколько‑нибудь близкого к человеку, не нашлось. Да и люди надолго не задержались. Причем большинство погибло отнюдь не в ходе войн, как многие думают. Гораздо более гибельным было разрушение государственных систем. Люди просто вымерли. От голода, от болезней, от холода. Человек — животное слабое, главная его способность — умение приспосабливаться. Если он ее теряет, выжить уже не получается.

— Значит, кто как мог, так и приспосабливался, — резюмировал Давер.

— Вроде того.

Дальше мы шли молча. Я был почти во всём согласен с отцом, но слишком далеки от людей были некоторые из тех, кого я увидел. Трудно поверить, что человек может настолько измениться.

Приблизились шпили гряды, по которым я ориентировался, мы свернули влево, уходя в пустыню и довольно быстро вышли на одиноко стоящую башню. Ни одного черноголового здесь не было. Не было и костей или обломков доспехов, которые могли бы валятся в большом количестве после того, как здесь побывали Дэнил и Чеслав. Только голая земля, кое — где присыпанная песком.

Мы подошли к шпилю. Белый камень, из которого тот был сделан, словно светился изнутри. Давер заглянул внутрь, с шокером наперевес, потом приглашающе махнул рукой.

Внутри была одна единственная комната, я её уже видел глазами черноголового, поэтому особо не присматривался. На стенах висели панели с высеченными надписями, из того же материала, что и само здание. Мы встали в центр, Давер, как самый опытный в вопросе перемещений, взял управление на себя, я моргнул и… оказался в темноте.

Глава 18

Это было удивительно, но нас никуда не закинуло, никто не нападал, а вокруг вместо гор ржавого мусора, отсвечивала сиреневым цветом чистая комната библиотечного портала. Я даже почувствовал некоторое разочарование, но только после того, как убедился, что мы дома. Приключения хороши, когда они от тебя далеко.

Мы вышли в холл, инспектор вежливо забрал у меня обрез с патронами, хорошо хоть не стал спрашивать откуда я их взял, и попрощался. Отец, оказавшись в знакомой обстановке, решил было меня ещё раз отчитать, но путешествие видимо сильно его измотало, поэтому получилось неубедительно. Мы быстро придумали легенду для мамы, о срочной, совершенно безопасной командировке на благо нашего города и отправились домой. По пути мне пришлось раза три поклясться, что больше я глупостей делать не буду, и подходя к дому я был почти уверен в своей амнистии.

Нет ничего, оказывается, лучше родного дома. Как вкусно здесь кормят! Как приятно нежится в горячей ванне! Как мягко спать на своей постели!

Наутро я встал с ощущением, что мне чего‑то не хватает. Это было настолько неправильно, что мне стало стыдно. Я пошел на работу вместе с отцом, с головой зарылся в бумаги, а в обеденный перерыв позвонил Ирен. Она была явно обижена тем, что я её злостно игнорировал в последние дни, хотя, как воспитанная девушка, пыталась этого не показать. Чтобы растопить её ледяную вежливость, я попробовал давить на её чувство гражданской ответственности и в красках рассказал о своей неоценимой помощи охранке, выдумав совершенно новую историю. К сожалению, в мой, измученный волнениями последних дней, мозг не сразу пробилась мысль, что обиженной девушке совсем не на гражданскую ответственность надо давить, поэтому концовка разговора была совсем натянутой. Лишь положив телефонную трубку, я вернул себе способность мыслить. Через полчаса был готов новый план. Я отпросился на полчаса раньше, предварительно поведав часть плана отцу, в той части, где нашлось место ему и маме, после чего поехал на работу Ирен. Она работала секретарём в одном из отделений банка, босс у нее был довольно моложавый и смазливый, что, признаться, порядком меня нервировало. Я отогнал совсем ненужные сейчас мысли, купил по пути цветов, и с исполненным достоинства видом зашел в её кабинет.

На этот раз я решил давить не на гражданскую ответственность, а в основном на эмоции.

— Привет.

Ирен подобралась, изобразила неприступный вид и только потом ответила:

— Здравствуй.

Я протянул через стол цветы, строгое лицо Ирен дрогнуло, проясняясь. Почти сразу она спохватилась и открыла было рот, чтобы высказать наболевшее, но я был начеку и заговорил первым.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, поэтому сразу соглашусь, тем более, что ты права. Я так увлёкся другими делами, что для тебя не осталось места…

— Дело не только в этом, — перебила Ирен.

— Я понимаю, — сказал я, хотя на самом деле не понимал. Чего мне сейчас ещё приплетут?

— Просто я не понимаю, зачем тебе наши отношения…

Я выдохнул, надеюсь, незаметно. Всё‑таки подготовку я провел в правильном направлении. Дальше стало проще — когда ясно видишь цель, попасть в нее намного легче. Заготовленные слова потекли из меня почти без участия в этом процессе головного мозга. Он был тут скорее помехой. Вишенкой на сладком пироге моей речи стало приглашение на домашний ужин и знакомство с моими родителями. Ирен растаяла — она, как приличная девушка, ждала именно серьёзных отношений. Я даже несколько возгордился, получив огромную дозу облучения заботой и вниманием. А что? Парень я действительно хоть куда, приятен снаружи и внутренним миром не обделён, с престижной работой, из уважаемой семьи… Правда некстати из глубин памяти вылезла старая мысль о том, что Ирен лишь передатчик моего генетического материала в следующее поколение, что смазало всю радость, но я хоть и с трудом, отогнал эту мысль. В конце концов, я ведь не политик, зачем мне думать такими категориями. Винить наших предков, что они таким хитрым способом обеспечили выживание города тоже глупо, но у меня, как у любого двадцатичетырехлетнего парня совсем другие приоритеты. Красивая, умная, воспитанная — вот что важно. А та мысль, без сомнения была вредной, глупой и несвоевременной.

Ужин прошел ещё лучше. Родителям моя девушка понравилась даже больше чем мне. С некоторой обидой я понял, что они не ждали от меня на этом фронте настолько рассудительных и взрослых решений. Впрочем, бог с ними, с обидами, я действительно в некоторых случаях действовал несколько незрело. Теперь приходилось исправляться.

После ужина я проводил Ирен до дома, слава богу, с её родителями я уже был знаком и, как‑то так вышло, остался на ночь. Передавать генетический материал.

Следующие несколько дней прошли по старой, накатанной колее. Я немного поковырялся в диссертации, там остались только мелкие недочеты. Разгрёб наметившийся завал на работе. Просмотрел истории небольшой партии очень древней керамики. Как всегда, истории были эталонно блеклыми и скучными. На выходные мы с друзьями устроили пикник. Дома я почти не ночевал, но теперь родители смотрели на это благосклонно. Встать внутрь фиолетового или сиреневого круга мне уже почти не хотелось. Есть город, а есть Пустошь. Я и до этого знал, что там, за городом, всякое бывает. Если бы город мог помочь, разве кто‑то из нас не откликнулся на призыв о помощи? Вот только не оживить те миры, теперь они дом для уродов.

Я сходил в здание, принадлежащее таинственному сообществу, в которое меня едва не приняли. Только для того, чтобы рассказать, что увидел и сообщить, что на меня больше не стоит рассчитывать. Но там никого не было — все двери оказались заперты. Ну и ладно. Судя по тому, что ко мне никто не пришёл, им и самим это не сильно нужно. Конечно интересно узнать, каково жить после того, как тебе голову отрезали, но вряд ли Антон скажет правду.

Эндрю на моё объяснение, куда делся обрез, только махнул рукой. Столь простая и грубая конструкция в число его любимых не входила. «За вечер новый сделаю!» — самоуверенно заявил он. На вопрос, где Антон, только пожал плечами. Сказал, с едкой ухмылкой, что тот ему не докладывает.

Последний, с кем нужно было закончить дела, был Ференц. Дел, как таковых, не было — бумаги, какие надо, я ещё в прошлый раз подписал. Расследование закрыли. Да, мы узнали немало нового, но нужно ли это кому? По идее — нужно. Вот только я понимал, не знаю уж откуда, что такие истории видели и до меня. Может все поколения моей семьи. И те, кто принимает решения, всё прекрасно знают. Может когда‑то пытались что‑то исправить. Может сразу махнули рукой на то, что им не по силам, сконцентрировав усилия на том, что могут сделать. Может именно поэтому построены Приемники — собирать тех, кто достаточно близко.

Для меня это не сильно меняло дело. Я должен рассказать правду, пусть её знают без меня, и она никому не нужна. Пусть Давер запишет всё, что я видел или пошлёт куда подальше. Я позвонил в участок и попросил соединить с Ференцом. Дежурный замялся, что‑то невнятно пробурчал и соединил с кем‑то другим.

— Инспектор Симонте, — сообщил женский голос.

— Простите… — сказал я. — Тут ошибка. Мне нужно было к инспектору Даверу.

— Никакой ошибки. За него пока я. Инспектор Давер пропал.

Глава 19

Как такое могло случиться? Я пошел в здание тайного общества (название ужасно банальное и безвкусное, но лучшего я не придумал). Да, здесь снова никого не было. Словно вымерли. Я зашел в участок и попросил домашний адрес Давера.

Открыла мне невысокая брюнетка лет тридцати, самую малость, приятную такую малость полноватая. Если это жена Давера, подумал я, то у них серьёзная разница в возрасте. Лет десять, как минимум. Женщина была явно не в настроении принимать гостей, но я заговорил первым. Она меня не слушала, только кивала, ожидая, когда я заткнусь, чтобы сразу захлопнуть дверь. Я, повысив голос, сказал, что пришел помочь. Взгляд её сконцентрировался на мне.

— Кто вы? — спросила она.

Я терпеливо повторил.

— Библиотекарь? — тупо переспросила она.

— Я могу видеть истории. Вы понимаете о чём я? Смотрю информационно — биологические отпечатки.

Женщина кивнула.

— Я помогал Ференцу в последнем деле. Мы вернулись домой и всё было в порядке. А сегодня звоню в участок и узнаю, что он пропал. Когда это случилось?

Лицо женщины скривилось, я решил, что она сейчас расплачется, но надо отдать ей должное — выдержка у нее не хуже, чем у Давера.

— Позавчера. Он просто ушел на работу и не вернулся. У него так бывает, поэтому я не волновалась. Но на следующий день позвонили из участка, спросили, почему он не явился на работу. Теперь его ищут.

— Его вещи смотрели?

— Приходила женщина — инспектор.

— Можно я тоже взгляну? Я могу увидеть намного больше.

Женщина помедлила секунду, потом приглашающе махнула рукой. Пока она вела меня к кабинету Ференца, мы успели познакомиться. Её звали Валерия — красивое имя. Она действительно была женой Давера, а работала врачом — педиатром.

В кабинете стену справа полностью закрыл шкаф с книгами. У окна стоял огромный письменный стол с кипами бумаг. На левой стене висела картина — банальный пейзаж. Больше в кабинете не было ничего. Прямо скажем, обстановка спартанская. Сидящий за огромным столом Давер был наверно похож на интеллектуала — философа, безразличного к роскоши и удобствам.

Я прикасался к папкам, лежащим на столе, но они не отзывались. Только в одной сохранился отпечаток, но абсолютно бесполезный — шорохи и негромкие голоса в почти кромешной тьме. С разрешения Валерии, я сел за стол и залез в ящики. В первом опять были только бумаги, а во втором я нашел наконец более занимательные вещи. Во — первых, мой обрез с поясом, а во — вторых — маленький компас, такие вплавляют в рукоятки армейских ножей. Стекло его было исцарапанным, с одного края на корпусе большая зарубка, видимо его выковыривали другим ножом. Этот компас был явно не на своём месте, пыльный и зашарканный, среди чистых, аккуратных стопок бумаги. Словно его сюда кинули второпях. Или специально положили, чтоб в глаза бросился. Я сжал его в ладони.

Давер стоял где‑то в Пустоши. Вокруг до горизонта простёрлась бесплодная земля, только ветер гонял пыль вдоль дороги. Перед Давером сидели два человека. Дэнил прямо на земле, сложив ноги крест — накрест: Чеслав на большом куске выщербленного бетона.

— Как ты догадался? — спросил Дэнил.

— Я нашел Дэримона, кузнеца, — ответил Давер. — Он живет в городе, в одном уединённом месте.

— И он тебе рассказал, — констатировал Дэнил.

— Нет, — качнул головой Давер. — Он ничего не рассказал. Но по его намёкам, пусть невольным, сложить все части загадки было нетрудно.

— И чего ты пришёл? — спросил Дэнил.

— Я сам не знаю, — сказал после паузы Ференц. — Вообще‑то я думал, что вы меня сразу убьёте, без разговоров.

— Правильнее будет сказать — надеялся, — сказал Чеслав.

Ференц кивнул:

— Надеялся. Но ещё думал, что может чем‑нибудь смогу пригодится.

— Нет, — сказал Дэнил. — Ты нам не подходишь.

— А кто вам нужен? Вы ведь кого‑то конкретного ищете. Я могу помочь в поисках.

— Мы уже нашли, — сказал Чеслав.

Давер посмотрел на него непонимающе, потом его глаза широко открылись:

— Так вот оно что… Но вы ведь его отпустили?

Дэнил хмыкнул:

— Это только кажется.

История кончилась, я открыл глаза. Валерия присела на край стола и смотрела на меня пытливым взглядом.

— Он в Пустоши, — сказал я. — По крайней мере был там до того, как оставил в столе компас. Скорее всего он снова ушел туда.

— Зачем? — спросила Валерия.

— Если честно, я не понял.

— Но с ним всё в порядке?

— В тот раз, что увидел я — да. Давер опытный и рассудительный человек, я думаю он знает, что делает.

На самом деле я так не думал. Я попросил у Валерии ненужную сумку, быстро просмотрел бумаги, лежавшие под компасом и нашел клочок с написанным адресом. Положил в карман, ободрил, как мог, жену Давера, улучив момент, сунул обрез в сумку, попрощался и вышел на улицу. Итак, Давер заразился безумием от Чеслава и Дэнила, наверно теперь тоже будет убивать невинных людей. Хотя есть другой вариант — что это мы все безумны и нас действительно надо убивать. Примем, так сказать, в качестве рабочей гипотезы. Чего же Ференц такого понял? Я вспомнил, как он сказал, что кузнец живой. В другой раз я бы сильно удивился, но после отрезанной головы Антона воспринял как должное. Вытащил из кармана бумажку с адресом и именем Дэримон. Занятный адресок, в первый раз такой вижу. Хотя Антон говорил, что та чертова элита живёт в особом месте, в которое только через портал попасть можно. Что ж, вот и посмотрим, что это за место.

Я направился к зданию за мэрией, вспоминая по пути детали только что увиденного разговора. Чеслав сказал, что они нашли, кого искали. После чего Ференц спросил зачем они его отпустили? По сути, на роль этого кого‑то из известных мне людей подходят только двое — кузнец и я сам. Кузнеца давным — давно убил Чеслав, а теперь он, оказывается жив — здоров и живёт в городе. Второй человек уже, кстати, каким‑то способом умудрившийся воскреснуть. Что касается меня, то я попался им вместе с Бергером. И отделался одним фингалом. Антон сказал тогда, что меня хотели использовать как наживку, и я согласился. Теперь мне так не казалось. Как они подстроили сбой трансгресс — линии, которая «случайно» закинула нас к каменному истукану? Очевидно что‑то сделали с настройкой того портала, что возле кузницы. То есть пока мы с Бергером копались в обломках сгоревшей кузницы, Дэнил с Чеславом были совсем рядом с нами, в паре километров, но нас не тронули, только подкорректировали портал и ждали в засаде. Почему им нужно было поймать нас именно там?

Я вспомнил, как они в одной из первых историй говорили об истукане, как о другом человеке. Вроде бы он им кого‑то вылечил. Не мог он и меня при этом от чего‑нибудь вылечить? Например, от здравого рассудка. А то я хожу повсюду, вроде бы с самыми добрыми намерениями, а на самом деле помогаю убийцам… С этими тревожными мыслями я и зашел в здание. Дошел до конца коридора, сунул в обрез патрон с одним большим шариком и выстрелил в замок. Оглянулся, но ни одна из дверей не открылась. Либо в здании снова никого не было, либо всем плевать, что здесь стреляют из архаичного оружия. Впрочем, мне тоже плевать. Проделывая ту же процедуру со второй дверью, я подумал, что действительно изменился. Может психом пока не стал, но раньше бы я неделю искал Антона, чтобы рассказать о том, что увидел. Ждал бы указаний, что делать дальше. А сейчас походя вышибаю двери, готов без раздумий стрелять, если на то есть хоть малейшая необходимость.

Выбив замок из второй двери, я вошел в комнату, достал бумажку с адресом и встал в центр портала. Что ж, попробуем переместиться, используя код. Я знал, что раньше это был самый распространённый способ передвижения по трансгресс — сети, но самому в первый раз страшновато. Одно дело представить место, куда направляешься, возникает чувство контроля над ситуацией. И совсем другое — мысленно посылать неизвестно кому бессмысленный набор цифр и букв. Хотя история утверждает, что второй способ куда безопаснее, отправляться в неизвестность всегда страшно. Я шепотом прочитал код, повторил его про себя и портал сработал.

Я стоял в зале, похожем на фойе театра или мэрии. Мраморный пол, стены и потолок отделаны с претензией на величественность — лепнина в углах и шелковые портьеры. Повертев головой, нашел указатель, прошел в коридор, сверяясь с листком и с некоторым удивлением обнаружил, что на улицу мне выходить не придется — здешние коридоры и были улицами. То ли это здание настолько большое, то ли целый район специально огородили со всех сторон, изолировав от остального города.

Я пошел по коридору, выискивая указатели. Навстречу попались лишь несколько человек — прямо скажем, движение здесь не оживлённое. Я присмотрелся к ним — люди как люди, ничем от других горожан не отличающиеся. Для чего вообще они отгородились?

Коридор повернул раз, другой, я уткнулся в тупичок с нужной дверью и нажал кнопку звонка.

Открыл мне Дэримон. Я уже успел свыкнуться с мыслью, что он жив, но всё равно стало не по себе.

— Вам кого? — спросил кузнец.

Я представился и объяснил, что работаю с Давером. Услышав о Ференце, Дэримон поскучнел.

— Что ему ещё надо? — хмуро спросил он.

— Ничего. Давер пропал. После вашего разговора.

— Думаете я его убил? — Дэримон насмешливо посмотрел из‑под кустистых бровей.

— Нет, — ответил я невозмутимо. — Он понял ваши намёки и ушел в Пустошь.

— Я не делал никаких намёков… — недовольно начал Дэримон, но я его перебил.

— Каково это — умирать?

Дэримон оглядел меня оценивающе, потом кивком головы показал — проходи.

В первой же комнате он уселся в кресло и махнул рукой, указав на кресло напротив.

— Я так понимаю, — сказал он, — ты, как и Давер, пришел за ответами на вопросы, которые я не знаю. Что ж, задавай. Быстрее разочаруешься, быстрее уйдёшь.

Я огляделся. Комната, в которой мы оказались, меньше всего подходила этому человеку. Грубые черты, лицо в глубоких морщинах, да и вся фигура какая‑то угловатая. А комната заставлена предметами искусства — статуи, гравюры, антикварная мебель.

— Откуда это всё? — спросил я. — Коллекционируете?

— Сам сделал. — Дэримон почесал щетину на подбородке, уже начавшую седеть. — Задавайте вопросы по существу.

— Почему вы ушли из города?

— Хотел одиночества.

— По какой причине?

— Это мое личное дело.

Не знаю, каким чутьём, но я почувствовал, что здесь он недоговорил самое главное.

— Пусть так. Каким образом вы снова живой? Чеслав не убил вас, а только ранил?

— Не знаю, — Дэримон отвел взгляд и пожал плечами. — Я помню только, что потерял сознание, а очнулся в городе.

— Вас кто‑то спас?

— Не знаю.

— Где вы очнулись, в больнице?

— Нет, в городе, на улице. Просто шел по улице и понял, что последнее оставшееся в памяти — кузница в Пустоши, а я лежу в луже крови.

— И всё?

— Всё.

Поверить в эту историю было трудно, но если кузнец хотел соврать, он бы придумал что‑нибудь не такое нелепое.

— Чеслав говорил вам, что знает кто вы. Что он имел в виду?

Дэримон пожал плечами.

— Это у него надо спросить. Мальчишка был малость не в себе.

— Зачем вы тогда взяли его в ученики?

— Способный потому что.

— И убил вас потом.

Дэримон снова пожал плечами.

— Постойте, — сказал я. — Что значит — способный? Ваша способность искусственно заложена на генетическом уровне. Чему вы могли его научить?

— Он умел чувствовать, — ответил Дэримон. — Не так хорошо, как я, честно сказать — совсем плохо чувствовал, но способность у него была. Я думал, что он мутант. Такое в Пустоши иногда случается.

— Он не рассказывал о себе?

— Всё что он сказал мне за полтора года, — что ему нужен меч, как у черноголовых. Мальчишка хоть и смышлёный был, но дикий. Не знал, что есть более эффективные виды оружия.

Я вспомнил ловушки Чеслава из старых батареек и усмехнулся. В оружии парень разбирался получше других.

— Но меч он сделал неплохой, как я понимаю, — сказал я.

— Хороший, — кивнул Дэримон.

— Странная у него была благодарность, не находите?

Дэримон посмотрел на меня внимательно.

— Это ведь вы видели моё прошлое и рассказали Даверу.

— Я.

— Кто вы по профессии?

— Библиотекарь.

Дэримон усмехнулся.

— Неожиданно. И что, вы чувствуете вещи, как я?

— Я не чувствую, я вижу истории.

— Суть у наших способностей одна. У любого материала есть память, влияющая на его структуру и свойства. Я могу, чувствуя эту память, определять, какое воздействие на материал оказывали, вы видите свои истории. Наши с вами способности — узкие проявления одного и того же явления. Мы можем чувствовать память вещей. — Дэримон взял с маленького столика деревянную статуэтку — женщина со змеей в руках — и с нежностью погладил.

— И что вы такого почувствовали, что сбежали из города? — спросил я.

Дэримон вздрогнул — я попал в яблочко.

— Хотите начистоту? — сказал он с напором и подался вперед. — Я не помню. Я помню только одно — я не хотел этого знать, и не хочу знать сейчас. Если у вас есть хоть немного здравого рассудка, вы поймете, что лучше всего делать как я. А то потом будет поздно.

Он не врал, это было очевидно. Его напор поколебал меня, но я сделал последнюю попытку.

— Что спросил у вас Давер?

Дэримон помедлил, подбирая слова.

— Он много чего спрашивал, в основном тоже, что и вы. Но речь тут видимо о том, могу ли я чувствовать человеческую или иную плоть, как прочие материалы.

— И что вы ответили?

— Нет.

А вот это, похоже, неправда. Сказал‑то Дэримон твёрдо, как полагается говорить правду, да только актёр из него намного хуже, чем кузнец.

— И из‑за этого Давер убежал в Пустошь? — усмехнулся я.

— Я не знаю, из‑за чего и куда он убежал, — нахмурился Дэримон. — Что знаю, я сказал. Если больше нет вопросов…

— Есть парочка, — перебил я. — Вы знаете Антона Портера?

— Нет. Кто это?

— Один молодой человек, которому отрезали голову, но он почему‑то жив и здоров. Прям как вы.

Дэримон пожал плечами.

— Хорошо, тогда другой вопрос. Что это за район, в котором вы живёте? Почему сюда можно добраться только через портал?

— Место для тех, кто не хочет быть на виду, — равнодушно сказал Дэримон.

— Здесь живёт так называемая элита нашего города?

Дэримон криво улыбнулся:

— Так называемая — нет. У тех специальный гадюшник. Настоящая — может быть. Они мне не докладывают.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь, — извините за отнятое время, мне наверно уже пора.

Дэримон тоже поднялся и протянул руку для прощания. Я пожал её и в этот момент целая куча мыслей пронеслась у меня в голове и мгновенно оформилась в нелепый на первый взгляд план. Если кузнец может чувствовать отпечатки в человеческой плоти, что получится у меня? Историю я точно не увижу, я такое безуспешно пробовал ещё в юном возрасте. Биополе живого человека постоянно меняется, в голове ежесекундно появляются новые мысли и переживания. Можно различить только пиковый всплеск, тот, что оставил нестираемую отметину, сильнейшее потрясение, вроде собственной смерти или причины убежать в Пустошь.

Я крепче сжал руку Дэримона и посмотрел ему в глаза.

— Скажите, почему у вас нет фамилии?

— У меня есть фамилия, у меня имени нет, — серьёзно ответил Дэримон.

— Как это? — растерялся я.

— Забыл, — ответил Дэримон, а я, поглощенный перевариванием того, что можно назвать пиковым всплеском, не понял, пошутил кузнец или нет.

Я вышел из квартиры, добрался до портала и через несколько секунд уже стоял в коридоре таинственного здания, осмысливая пиковый всплеск Дэримона. Точность такого метода конечно никуда не годится, это скорее мои домыслы, чем реальная информация, но получается, что кузнец ушел в Пустошь, потому что не считает себя человеком. В другой раз я бы посчитал, что ошибся, но почему он тогда сумел ожить?

Что делать дальше я не знал, поэтому решил повторить фокус со стрельбой в замки. Нашел примерное место кабинета Антона и пошел по порядку. Первые две комнаты были абсолютно пусты, в них, похоже не заходили с того момента, как построили здание. А вот третья оказалась той, что я искал. В ней всё так же стояли лишь два стула, я сел на первый, но он не отозвался. А вот второй повел себя странно — история в нём была, но я её почти не запомнил. Я попробовал ещё раз — безуспешно.

Открыв глаза, я обнаружил, что на стуле напротив сидит Антон.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответил я. — Каково это, когда тебе голову отрезают?

— Немного странно. — Антон пожал плечами. — Чувствуешь себя каким‑то… поломанным.

— Понятно… — протянул я с ухмылкой, — с кем не бывает… Дэримон вот тоже…

Антон кивнул.

— Тут с твоим стулом что‑то не так, — продолжил я, как ни в чём не бывало, словно не вломился в чужой кабинет и не был пойман с поличным. — Я историю смотрю, но почему‑то не могу запомнить. Глаза открываю, а в памяти ничего.

— Память — штука ненадёжная, — вздохнул Антон и добавил не к месту. — Просто я тебя очень ценю.

Глава 20

Счастье привалило как всегда в тот момент, когда его никто не ждал. Я корпел над толстенным каталогом, ежеминутно заглядывал в объемистый ящик, приткнутый сбоку к столу, и размышлял о несправедливости, как основной силе в миропорядке. Сегодня именно тот день, когда нужно отпроситься с работы, сесть на велосипед и катить с друзьями на природу. Позагорать на солнце, поиграть в волейбол, ближе к вечеру побренчать на гитаре. Потом Ирен до дома проводить. С ночевкой. Первые по — настоящему жаркие апрельские дни, когда уже можно купаться, когда все пропадают на пляже…

А тут эта посылка. Ладно бы по моим прямым обязанностям, свою работу делать нужно. Но археология — это не совсем мой профиль, я ведь библиотекарь. Пока что даже младший библиотекарь. Книги, рукописи, журналы — это мое. А черепками, заржавелыми железяками и прочей трухой приходится заниматься только из‑за того, что больше некому. Нет, я люблю это дело, иногда попадаются занимательные вещицы, такие порой истории можно увидеть… То есть, официально, это не истории, а информационно — биологические отпечатки, но мы в семье испокон называли их по — простому. Я в первый раз услышал это слово лет в пять от деда, и тогда мне это представилось чем‑то вроде чтения книги…

Впрочем, в детстве всё выглядит куда проще и понятнее, это потом начинаешь усложнять, пытаясь выставить очевидные вещи в другом, более удобном для себя свете.

Открылась дверь и в кабинет заглянул отец, сочувственно поглядевший на огромный ящик:

— Разобрался?

— Где уж там… — для убедительности я как можно тяжелее вздохнул. — Тут на пару дней работы.

— Я тогда картотеку сам добью, — отец наморщил лоб, вспоминая. — Чего хотел то… А, вечером в архив заедь, место для этого мусора освободи.

Новая напасть. Я машинально кивнул, потом спохватился:

— Ты же говорил, мне к инспектору Даверу зайти надо!

— Чего? — удивился отец. — Ничего я не говорил. Ты что в неприятности вляпался?

— Никуда я не вляпывался! — на всякий случай я как можно искренне возмутился. — Ты сам мне сказал…

— Когда?

Я задумался на пару мгновений.

— Наверное, спутал тебя с кем‑то.

— Смотри у меня! — отец погрозил кулаком.

Я хотел было ответить, что и без его подсказок смотрю, но не успел — дверь, хлопнув, закрылась, оставив меня одного. Интересно, кто мне про инспектора говорил? Воспоминание витало в голове, то почти давая себя ухватить, то с издевательской легкостью ускользая. Странное дело…

Я вышел из кабинета и направился к дальнему краю коридора. Здесь, на небольшой подставке, прибитой к стене, располагался один из трех библиотечных телефонов. Я набрал номер дежурного охранки и попросил к телефону инспектора Давера.

— Кого? — удивился офицер.

— Да — ве — ра, — повторил я по слогам. — Инспектор Давер.

— У нас такого нет, — сказал полицейский.

— Может я фамилию исковеркал? Какая‑нибудь похожая есть?

— Нет, — сказал после паузы офицер.

— Странно. Видимо я переработался.

Пришлось извиниться перед полицейским и вернуться к работе. Я снова принялся разбирать осколки былых эпох из ящика и заносить неотмеченные в журнал. Кто же мне про инспектора говорил? Выходит, что никто? Бывает конечно и такое, ложная память или что‑то вроде этого… Стряхнув ненужные мысли я продолжил работу. На этот раз в Пустоши откопали какое‑то совсем уж древнее захоронение, и я постепенно увлекся, забыв и о пикнике, и о волейболе, и даже об Ирен. Очнулся только в пять, когда в коридоре зашаркали ботинки закончивших работать коллег. Вспомнилось, что мне надо еще в архив, порядок навести, я с неохотой поднялся и натянул пиджак.

В архиве я немного задумался и прошел мимо лестницы. Остановился, лишь сообразив, что уперся в неприметную дверь, что оказалась в закутке под лестничной площадкой. Странно знакомую дверь, хотя я здесь ни разу не был…

После минутного стояния, я сообразил наконец, что пришел накопившиеся дела разгрести, а не на двери таращиться. Поднялся в кабинет, первым делом сдвинул вскрытые ящики к стене. Гвоздодёр сунул под диван, отвёртку и универсальный ключ засунул на верхнюю полку. И снова впал в ступор. Чего это здесь инструменты делают? Для чего я их принёс? Вытащил ключ и сжал покрепче.

И увидел себя взламывающего, ту самую дверь. У меня амнезия? Когда и, главное, зачем я мог ломится в какую‑то подсобку? Отвёртка, к сожалению, мне ничего не дала. Я принялся нарезать круги по кабинету, ища новые странности. Подошел к окну, опёрся на подоконник. Просто чтобы выглянуть наружу, но тут же вспомнил, без всяких историй, как вылезал поутру из него, чтобы не попасться охраннику. А перед этим спал здесь же, на старом диване. А перед этим… От накативших воспоминаний на секунду стало дурно. Я присел на злосчастный диван, пытаясь разобраться в мешанине беспорядочных образов. Что было последним?

«Просто я тебя очень ценю».

Ага, вот значит, как. Это что ли способность Антона? Взял и вытащил из моей головы огромный кусок прожитой жизни? Нет, не сходится — даже если он это сделал со мной и отцом, то что случилось с Давером. Ведь в охранке о нём тоже ничего не знают! Тут даже не логикой, а каким‑то шестым чувством, я почувствовал — в кабинете Антона я увидел что‑то, объясняющее странные и крайне жестокие нападения на приёмники, а заодно другие удивительные и нелогичные события. К сожалению, воспоминания об увиденной истории отсутствовали полностью. Никакие усилия не помогли даже смутного намёка выдавить из кипящих от возбуждения извилин.

Я попробовал пойти другим путём, а точнее просто пойти. Не туда, куда сразу может подумать невоспитанный человек, а к людям, с которыми были связаны основные части головоломки. Например, жена Давера. Помнит ли она его. Если да, то кем он в её представлении является? Или вот Дэримон. Он ведь что‑то говорил, что самый лучший вариант для меня — забыть обо всём.

Тут мои мысли повернули в другую сторону. Уж не причастен ли бывший кузнец к тому, что со мной случилось? Он ведь одну общую с Антоном особенность: один раз успел умереть и умудрился воскреснуть. Правда объяснить эту особенность логически не получалось, мозг выдавал только банальные образы с неуклюже шагающими в развалку трупаками. Детские страшилки, одним словом. Я прокручивал в голове все факты, круг за кругом, но ничего не сходилось. Почему? Очевидно, какое‑то из основополагающих допущений, принятых мною, ложно. Например, Дэнил и Чеслав, демонстрирующие явные признаки асоциального поведения, а скорее даже психически нездорового. Чего тогда Давер к ним ушёл и предложил свою помощь? Получается, Ференц понял что‑то, позволяющее логически и, что куда важнее, с точки зрения морали, объяснить многочисленные убийства? Не ведь и забывать, о том, что Дэримон и Антон воскресли, словно персонажи религиозного мифа из глубокой древности. Их, получается, не убили, а… что? Что сделали? Чтобы понять это, надо, наверное, самому убить кузнеца или Антона…

Мысль эта напугала меня самого. Так и с ума сойти недолго. Жил — был себе обычный библиотекарь, а потом давай резать всех подряд… Не так ли, случаем появились нынешние Дэнил и Чеслав? Нет, на их детство и юность я уже смотрел, мои, если сравнивать, просто идиллия. А если не удивить кузнеца, а только пригрозить. Мол, если не расскажешь, я сам проведу опыт. Хотя слово «опыт», наверное, не совсем уместно, я ведь, по сути, угрожать убийством буду. А смогу, если придётся? Характером Дэримон покруче меня будет. Я конечно отслужил своё в Легионе, но даже стрелял только на учениях. И что есть какие‑то враги, которые могут поставить вопрос: или я или они, никогда не верил. По сути, я обычный, избалованный и изнеженный горожанин. А кузнец в Пустоши жил, бок о бок с рейдерами и черноголовыми… Скорее всего, если я вздумаю ему угрожать, он просто рассмеётся. Я даже представил его в этот момент, презрительно смотрящего на меня сверху вниз, как на букашку. Нет, на червяка, на книжного червя.

Насладившись этим эмоционально насыщенным образом, я был вынужден себя поправить — книжным червём я был до того, как отец дал мне рубашку Изаата. С тех пор я много чего натворил, пусть многое можно назвать глупостью, но такой опыт в стенах библиотеки не получить… Да и кто в нашем городе его имеет?

Я раздумывал, над тем, куда идти и что делать, без малейшего намёка на хоть какую‑то идею, и тут меня словно ударило током. Это было так просто, что я рассмеялся от облегчения. До какой же степени нужно быть тупым, чтобы не замечать такого очевидного решения?

Быстро закрыв кабинет, я помчался домой. Там собрал одежду, в которой был в кабинете Антона, свалил в кучу на кровати и уселся перед ней с трясущимися руками, как скряга над драгоценностями. Может мне и стёрли память, но в моих вещах наверняка остались отпечатки от столь сильного эмоционального пика. Я так привык смотреть чужие истории, что и не подумал посмотреть свою!

Одну за одной, я начал выхватывать из кучи тряпки, пока не нашёл то, что искал.

Всё вокруг было затянуто туманом. Дэнил, явно более молодой, чем сейчас, возвышался над Антоном. На лице убийцы отразилась крайняя степень удивления.

— Вот, скажи, что ты такое вообще? Притворился человеком, наделал кучу марионеток, считающих себя людьми…

Антон довольно ухмыльнулся:

— Они не марионетки, у них есть свобода воли. Иначе было бы неинтересно.

— Какая на хрен разница? Ты их хозяин, даже бог. Захотел — дал волю, захотел — отобрал. Они твои куклы. Для чего ты четыре тысячи лет играешь в них?

— Ты ведь встречался с такими как я…

— Встречался, — скривился Дэнил. — И для них это ничем хорошим не кончилось.

— Я говорю о первом разе. В детстве. Что ты почувствовал?

Дэнил словно взорвался. Его фигура размазалась в воздухе, рванув к Антону и тот отлетел на несколько метров, упав на спину. Осторожно потрогал левую часть лица: на месте левого глаза была кровоточащая впадина, чуть ниже из разодранного мяса виднелась кость.

— Хороший удар… — попытался улыбнутся Антон. — Вот только повредив этому телу, ты не повредишь мне. То, что ты хочешь сделать — бессмысленно. Ведь я не в нём. Я — весь город.

— Я до всех доберусь, — пообещал Дэнил.

— Вряд ли. — Правой стороной лица Антон изобразил беззаботность. — Тебе интересно, зачем я играю в людей? А ты хорошо запомнил историю Земли? Когда люди осваивали новую планету, местным видам после терраформирования они оставляли максимум несколько клеток в зоопарке. Остальных тщательно препарировали, заносили в справочники и учебники, а потом истребляли.

— А вы, значит, теперь всё под себя изменить хотите, а нас в зоопарк?

— Это очень грубая аналогия, но…

— Я тебе покажу настоящую грубость, — Дэнил ударил ногой Антона в лицо, потом ещё раз и ещё. Кровавая маска продолжала улыбаться.

Да, именно это я видел. Открыв глаза, я не удивился, увидев рядом Антона. Он с увлечением разглядывал древние черепки, которые я хранил дома.

— Пришел память стирать? — спросил я.

Антон, не глядя на меня, качнул головой:

— Нет, это уже не поможет. Ты, как Дэримон, снова всё почувствуешь. Хочешь забыть — постарайся сам.

— Так это правда? — я сам не знал, о чём спрашиваю, потому что не понял, чему в этой истории верить.

— Вроде того. — Антон пожал плечами. Положил черепок обратно в коробку и наконец посмотрел на меня.

— Он сказал, что мы твои марионетки, а ты — что ты и есть город, — тупо повторил я.

— Ага, — легко согласился Антон.

— Что это такие, как ты делали эксперименты над ним.

— И это верно. — Антон взял новый черепок и стал вертеть в пальцах. — Только это был не я. Я никого не убивал. Настоящие люди неинтересны. В них нет ничего особенного — серая масса, которая лишь жрёт да спит. Намного интересней самому притворяться ими. Можно сделать их умными, добрыми, трудолюбивыми. А чтобы стало ещё интересней — можно добавить некоторым особых способностей, таких, которых у настоящих людей никогда не было. Этих я особенно люблю — настоящие произведения искусства. Каждому нужно придумать что‑то оригинальное, создать легенду, откуда это взялось, приспособить особенность к потребностям социума, сделать обыденностью, которой никто не удивляется…

— А весь город — это ты.

— Ага.

— Ты понимаешь, что это звучит, как бред? — спросил я после паузы.

Антон кивнул:

— Если ты будешь считать меня сумасшедшим — это будет очень хорошим решением.

— Для кого?

— Для твоей психики.

Я яростно почесал затылок. От безумного количества частей головоломки мозги постепенно закипали.

— Что произошло, когда тебе отрезали голову?

— Небольшой кусочек меня умер. — Антон показал мне черепок. — Вот примерно такой.

— А что случилось после смерти с Дэримоном?

— Я восстановил его. Из резервной копии.

Я непроизвольно хмыкнул.

— Ничего смешного здесь нет, — сказал Антон. — Дэримон — уникальный экземпляр, одна из самых сложных моих работ. Он ушел из города больше двух тысяч лет назад, и если бы я заранее не позаботился на этот счёт, то одна из моих шедевральных работ просто сгинула бы в пустыне.

— Двух тысяч лет? — переспросил я. — Как это?

— Там он не старел. Как и ты, кстати, в тот короткий срок, что был в Пустоши. Вы — часть меня и в городе живёте по законам, имитирующим человеческую биологию. Но уходя из города, вы, можно сказать, остаётесь одни. Часть города, которая окукливается и законсервируется, пока не вернется домой.

Я помолчал, обдумывая услышанное.

— Странным образом, эта информация не вызывает у меня сильного отклика. Это из‑за её абсурдности или по другой причине?

— Я немного присматриваю за твоим эмоциональным фоном — доверительно сообщил Антон. — А то ты ненароком сделаешь какую‑нибудь глупость.

— Это я могу, — согласился я. — Значит у меня нет свободы?

— Ты часть меня, — сказал Антон. — Посмотри на свою руку.

Я посмотрел. Рука взяла черепок у Антона, подбросила, ловко поймала и вернула своему настоящему хозяину.

— Впечатляет, — сказал я напряженным голосом.

— Ты не волнуйся, — Антон посмотрел покровительственно. — Этот фокус только чтобы не затягивать твои расспросы. Я никогда не покушаюсь на свободу воли. Дэримон две тысячи лет жил в пустыне, и я ему не мешал.

Мои мысли перескочили на другую часть загадки.

— А для чего тебе наша «элита?»

— Людьми всегда руководили подонки, — серьёзно сказал Антон. — Мне хотелось реалистичности. На самом деле они только думают, что что‑то решают.

— И до куда тянется твоя власть? Рейдеры — это люди?

Антон отрицательно покачал головой.

— Массовка. Я даже не дал им возможность размножаться. Клепаю заготовки, по мере необходимости.

— А у нас, значит, в этом плане всё по — настоящему? — я не смог сдержать нервный смешок.

— С точки зрения биологии нет никаких отличий от «диких» людей.

— Диких… — как эхо повторил я. — А мы, значит, одомашненные. А куда вы диких деваете? Тех, что из колоний?

— Никто их не мучает, зря вы всё в чёрном свете пытаетесь представить, Валентин. Люди сами виноваты в том, что почти полностью вымерли. Они живут свой срок, во вполне комфортных условиях. Стерильные.

— Ну да, вполне разумная мера для домашних зверушек. Теперь понятно, почему Дэнил с Чеславом так легко всех убивают… — Я сделал паузу и, собравшись с духом, задал главный вопрос. — А кто ты на самом деле?

— Это будет трудно объяснить. И поверь, я не пытаюсь уйти от вопроса, на самом деле трудно. Скорее даже невозможно. Я — город, — Антон доверительно улыбнулся. — Это определение самое верное.

— Но есть и другие, — упрямо сказал я.

— Большая часть из них безнадёжно устарела. Они только уведут тебя от правильного понимания.

— И что мне теперь с этим делать?

— Жить нормальной счастливой жизнью, — Антон развёл руки в патетическом жесте. — Как все в моем городе!

Глава 21

Всё было, как всегда — люди шли или ехали с работы, солнце светило, и день по — прежнему идеально подходил для пикника. Друзья перехватили меня за квартал от дома, и поволокли за город. Я бы наверно не пошел, но Ирен уже была с ними, и наседала пуще других.

Мы вшестером разместились на одном из газончиков, специально устроенных для отдыха. Я увалился на траву, остальные решили повозиться с мячом. Я наблюдал за их беготнёй, и невольно улыбался чересчур громким победным крикам и излишне эмоциональным негодованиям. Через полчаса все набегались, девчонки расстелили коврик и достали еду из корзинок. Я переполз с травы поближе к друзьям и еде.

Томас и Виктор — мои армейские товарищи. Когда день за днём ходишь в караул с одними и теми же людьми, возникает чувство, куда более близкое чем простое товарищество, или даже дружба. Эти отношения очень похожи на связь между родственниками — ты знаешь человека так, как он сам себя не знает, и положительные его качества и отрицательные. Причём последние вызывают у тебя не справедливое негодование, а наоборот, или иронию, или даже умиление. Со временем эти чувства несколько бледнеют, но до конца уже наверно никогда не уйдут — старые армейские друзья перешли в разряд близкой родни.

Томас трудился инженером в конструкторском бюро — в его семье, как и в моей, это наследственная профессия. Он всегда был пухлым, даже армия не сделала его подтянутым, но при этом пользовался оглушительным успехом у девушек. Секрет был в умении, как он сам выражался, «сесть на уши». Томас легко и непринужденно мог запудрить мозги любой, самой неприступной красавице. Чем постоянно и занимался, превратив это во что‑то вроде спортивного состязания. Я ему, честно говоря, завидовал, хотя и не был «ботаником». И постоянно отпускал шуточки на счёт его ветрености. Тем удивительнее для всех стал факт, что он первый из нас женился. Жену его звали Аллой — бледная худая блондинка, почти без груди (что было ещё удивительнее в плане пристрастий Томаса), впрочем, довольно милая и смышлёная. Где она работала я плохо помнил: работала в каком‑то офисе — у меня отношение к ней было настороженное, замечая её преданно — восхищенные взгляды, бросаемые на Томаса, я почему‑то злился и хотел обвинить девушку в похищении большой части моей счастливой юности.

Виктор так и остался в армии, поступил после срочной службы в училище, получил звание лейтенанта и теперь командовал взводом таких же оболтусов, какими мы были лет пять — шесть назад. Девушка у него была новая, я её видел в первый раз. Вик познакомил меня с ней, и Кристина понравилась мне больше чем Алла. У нее тоже была врожденная способность, причём очень милая и идеально подходящая для девушки — Кристина работала детским психологом и положительно влияла даже на самых асоциальных детей. «У нас по материнской линии все с детьми возились» — сказала она и моё настроение вдруг резко испортилось.

Словно лопнула та мембрана, установленная то ли Антоном, то ли мной самим, которая отделяла недавнюю информацию, от той части мозга, что отвечала за эмоции. Я посмотрел на Кристину с Виктором, потом на Томаса с Аллой. В каждой паре один человек имел какую‑то способность и профессию, передаваемые по наследству, а второй… что сказать про второго? Был хорошим человеком? Передатчиком генетического материала? Это совпадение или намерено сделано? Антон говорил, что у всех в городе (я не смог, даже мысленно, произнести слово «люди») есть свобода воли. Откуда тогда такая упорядоченность в наших отношениях? Какая‑то программа внутри говорит: вот к этой можешь подкатить, а к этой нельзя?

Я оглянулся на Ирен и мне стало тошно. Причем, хуже всего было то, что она ни в чём не виновата. Она хороший человек и очень привлекательна внешне, но теперь, глядя на нее, я думал только об одном. Чтобы не делал Антон с моей памятью, чтобы ни стирал и не корректировал, выдавая черное за белое, всё в моей голове приходило к одному и тому же знаменателю. Я не хотел думать об этом, избегал мыслей, что лезли в голову, но совсем отгородится от них не получалось.

Я сослался на головную боль и пошел домой. Там собрал вещи и продукты, после чего отправился в архив. Снова выломал двери (наверно их теперь стальными сделают), а вышел уже в Приёмнике. В том, который я увидел самым первым, где Изаат смотрел, как Дэнил с Чеславом уничтожают заготовки Антона. Заготовок, в смысле — рейдеров, до сих пор не было, видно Антон не торопился заново заселять Пустошь.

Я на всякий случай крикнул, проверяя не вернулся ли сюда Давер. Ответа не последовало, я поправил лямки рюкзака и двинулся в Пустошь. Место, где Ференц говорил с Дэнилом и Чеславом было мне знакомо — они стояли на дороге, ведущей к посёлку, в котором началась история Изаата. Зачем именно туда шел Давер я не знал, может он, как и я, просто хотел сбежать. Впрочем, это неважно. Я шел, пока вечер не перетек в безлунную ночь, после чего поужинал и растянулся прямо на земле. Засыпая, краем сознания отметил, что раньше от страха я бы глаз не сомкнул. Ничего, у меня ведь есть резервная копия… Будет вместо меня с Ирен спать, заодно и диссертацию защитит.

Следующий день прошел в монотонном вышагивании под неуемным солнцем. Ночью я порядком замерз, поэтому пару часов даже радовался теплу. Пока солнце не взошло в зенит и не показало свой истинный нрав. Жаль, что нельзя разделить мучения с «резервной копией». Умереть‑то мне действительно хотелось… Зато, когда пришлось снова спать на голой земле, дневной жар вспоминался с ностальгическим умилением.

Встав рано утром, я через пару часов наконец доковылял до брошенного поселка. Солнце подняться как следует еще не успело, от домов ко мне протянулись длинные тени. И одна тень была не от дома. Давер копался возле ветхой ограды, услышав звук шагов он выпрямился.

— Пришел, — констатировал он. Лицо его утратило сытую округлость, черты стали резкими.

— Ага. — Я пожал ему руку и оглядел заброшенный поселок. В лучах встающего солнца, цвет зданий был насыщенным, никакой пыльной затертости, что видел Изаат посреди дня.

— Как догадался? — Давер смотрел внимательно. Может подозревал во мне агента Антона?

— Компас твой нашел.

Давер немного расслабился.

— Я надеялся, что в нём окажется что‑то полезное. И что было дальше?

— Ничего интересного. Сначала мне потерли память, а потом, когда не помогло, сказали — живи как знаешь.

— И ты пришел сюда.

Я развел руками.

— Как и ты.

Давер кивнул.

— Да. И как Дэримон когда‑то. Здесь есть хоть иллюзия свободы.

Мы надолго замолчали.

— А как ты догадался? — спросил я, когда тишина стала действовать на нервы.

— Нашел в архиве самое первое досье на Дэримона. Он, оказывается, долгожитель…

— Две тысячи лет, — сказал я.

— Даже больше. А потом он сказал главное — что может почувствовать истинную природу вещи.

— Даже человека, — добавил я.

— Да.

Мы зашли в дом, Давер успел навести здесь порядок, так что помещение не слишком походило на жилище рейдера — ничего не воняло, мусора на полу и столе не валялось, нужные в хозяйстве вещи аккуратно разложены.

— С едой и водой тут большие проблемы, — сообщил Ференц, наливая в воду в жестяную кружку. — Не представляю, как рейдеры выживают.

Я рассказал ему про «заготовки».

— Что ж, я что‑то такое и подозревал, — дослушав, обронил Давер. — Всё вокруг — сплошное притворство. Не зря Дэнил с Чеславом их убивали.

— Почему они тебя не убили?

— Понятия не имею, — честно признался Ференц. — Я ведь не шел именно к ним, я хотел увидеть настоящих людей, сам не знаю, что это значит. По правде говоря, я просто бежал от себя, от того что внутри меня. Когда увидел их, думал всё — прирежут. Потом решил, что им нужна помощь. На самом деле, как я понял, они просто изучали меня. Смотрели на реакции элемента города, осознавшего, что он не человек, а часть программы…

— Почему программы? — спросил я. — Они считают, что город — искусственный интеллект?

— Нет, но ты должен признать, что есть в нём что‑то близкое к механическому интеллекту: мы ведь части его, но при этом действуем самостоятельно, по заранее заданной программе. Мы искусственные. Ты ведь не хуже меня знаешь — раньше были искусственные интеллекты, от очень простых до невероятно сложных.

— Компьютеры, — сказал я. — У нас для их производства почти все знания сохранились. Только чтобы их делать, нужна развитая промышленность и некоторые редкие элементы. Но мне город больше напомнил божка из древних легенд, создавшего свой народ.

Давер хмыкнул:

— Эта идея меньше ущемляет моё достоинство, поэтому вряд ли она верная.

— Наверное. Так и что с этими двоими? Что они увидели в твоих реакциях?

Давер пожал плечами.

— Трудно сказать. Они много рассказывали об этом мире, о всех других мирах, и тех, кто его населяет. О том, что случилось с человечеством. Потом спрашивали, что я думаю об этом и как бы поступил в той или иной ситуации.

— Понятно, — сказал я. — Ну с тобой хоть поделились информацией. Что же случилось с мирами?

— Их рассказы в значительной мере путаны и больше похожи на мифы. О том, как люди не нашли меж звёзд братьев по разуму и решили поискать в… как бы это точнее назвать? В сопредельном пространстве? В соседней вселенной? Я не знаю, как правильно, да и они тоже. Суть не в этом, главное — зря люди приложили свой исследовательский зуд, к местам, о которых понятия не имели. Потому что в одном может быть пусто, а в другом живут силы, непонятные нам, а может и в принципе непостижимые.

— А мы, получается, последствия общения этих сил с человечеством.

— Видимо так, — Ференц нерешительно потер щетину. — А ты понял, кого искали Дэнил и Чеслав?

— Видимо меня. Только зачем?

— Они хотят уничтожить город. Ты им нужен, потому что у тебя невозможно до конца стереть память, если только не лишить тебя способности чувствовать отпечатки.

— Уничтожить город… — как эхо повторил я. — Они так сильно нас ненавидят? Разве нельзя договориться и стать добрыми соседями?

— С кем им договариваться? — усмехнулся Давер. — С нами, что ли? Да и не хотят они договариваться. Просто у настоящих людей уже нет шансов выжить. Нет ресурсов, которые необходимы, чтобы восстановить цивилизацию. Они обречены. Точнее, были обречены, пока, по стечению обстоятельств, не появились два урода, достаточно близкие к людям, чтобы считать их проблемы своими, но достаточно далекие, чтобы не иметь характерных для человека ограничений.

— И в чём смысл их деятельности?

— У них нет ресурсов. А у города они есть.

— Имеется в виду ведь не город, как обычно мы его понимаем, а что‑то, что создало и нас в том числе?

— Да. У города нет ресурсов. Они есть у того, кто притворился городом.

— Как же они хотят заполучить их? Это же не электричество или железная руда. В чём секрет?

Давер пожал плечами:

— Всё, что я понял, мы в их плане должны умереть. На нас ресурсы тратить не будут.

Во мне медленно вскипала злость.

— Ты это так спокойно говоришь? У тебя ведь есть семья, ты согласен на их смерть?

Давер посмотрел на меня тоскливым взглядом.

— А как быть с тем, что мы не люди? У нас есть тела, в точности как у людей, мы мыслим так же как они, но в любой момент нечто может просто выключить нас, как ненужный механизм.

— Здесь не может.

— Я бы не надеялся на это. Если будет такая необходимость, то и здесь достанет. К тому же нас здесь двое, остальные живут в городе.

— Может, не может — мне всё равно. — сказал я со злобой. — Я бы хотел помочь людям, но убивать своих родных я не буду. Может не справедливо говорить так, но чем они лучше нас? Да, нас запрограммировала какая‑то могущественная хрень и играет, как куклами. Но разве с людьми было по — другому? Вся история человечества — это история обмана и манипуляции людьми. Тебе перечислить, во что они верили?

— Не надо.

— Тогда ради чего мы должны умирать?

— А ради чего мы тогда с тобой убежали?

Я не знал, что ответить.

Глава 22

Давер дал мне небольшой мешочек с «посланиями», как он сказал, и ушел. В мешочке были камешки — обкатанная речная галька разных цветов. Камешки кололись в пальцы энергией очень сильных отпечатков. Заранее подготовленные истории? Что ж, теперь я и в такое готов поверить…

Я сжал самый маленький из камней.

Перед глазами быстро мелькали самые разнообразные помещения, сменялись площадками на открытом воздухе, пещерами, бывало и кромешной темнотой, сквозь которую ничего не разглядеть. Дэнил путешествовал от одного трансгрессора к другому. Он делал это так ловко, что уместнее было сказать — скользил. Избегая маленьких порталов, питающихся от общего реактора, он перемещался вдоль мощных линий, способных дотянутся до самых дальних миров. Выныривая, уходил на миг в туман, проверяя очередной мир на наличие жизни. Ему во множестве попадались мертвые космические станции и корабли. Иногда встречались купола, расположенные на слишком холодных или горячих планетах. Были просто огромные скалы, не имеющие даже атмосферы. Очень редко встречались заброшенные планеты, на которых когда‑то жили люди, теперь полностью вымершие. Но найти планету с людьми казалось невозможным. Старые колонии, в которых люди успели спрятаться от хаоса и погибели, насовсем отрубили свои линии. Большинство их к тому же за тысячелетия деградировали и вымерли.

От больших трансгрессоров Дэнил перешел к мелким, проверяя каждый закуток. Почти все из мелких требовали коды доступа, пароли и удостоверения личности, отказываясь в противном случае пускать, но быстро Дэнил разбирался с ними — просто нырял на мгновение в туман и уходил на линию с другой стороны реальности.

Наконец, ему попался престранный мир. С одной стороны, он был мёртвым, мертвее не придумаешь, а с другой в нём было много живого. Это было очень похоже на самого Дэнила.

Он вышел из комнатки трансгрессора, задев плечом угол из рассыпающегося от старости кирпича, поднялся по узкому ходу навстречу прямоугольнику ослепляющего света. Прищурился, оглядывая раскинувшийся пейзаж. Да, когда‑то давно здесь жили люди. И почему‑то не успели убить природу. В этом конкретном месте живого было не очень много, можно сказать — полупустыня, но где‑то дальше мир был намного насыщеннее жизнью. И где‑то рядом затаился человек.

Дэнил пошел через поле редких колючих кустов и резко пахнущей голубоватой травы. За полем лежали холмы, и форма их говорила о том, что раньше там стояли постройки довольно значительного размера. Некоторые из особенно больших обломков зданий земля так и не сумела обтянуть своей плотью — ломаные угловатые силуэты высовывались из холмов под неожиданными углами. И возле одного из таких силуэтов был человек. Он не прятался, просто копался в земле, видимо изображая полевого грызуна, роющего нору. Дэнил хмыкнул, приглядевшись — на человеке было одеяние с капюшоном, такого же грязно — желтого цвета, что и земля в которую он зарывался. Гигантская землеройка. Можно было подумать, что это сумасшедший, но Дэнил чувствовал — человек впереди в своем уме. И очень опасен.

— Здорово! — приветливо сказал он, подойдя на десяток шагов. — Я Дэнил.

Человек повернулся и отбросил капюшон. С некоторым удивлением, Дэнил понял, что встреченный примерно того же возраста, что и он — лет пятнадцати — шестнадцати, не больше. Юноша встал, вытер руку о подол потёртой стёганки и протянул Дэнилу.

— Чеслав.

Дэнил пожал крепкую ладонь и кивком показал на обширное углубление.

— Потерял что‑то?

— Раскопки веду.

Это было ново для Дэнила. С самого детства, после того, как очнулся среди тумана, и осознав, что от прошлой жизни остались лишь воспоминания да что‑то огромное, недоступное его пониманию, увидевшее его поломанное я и давшее новую жизнь, Дэнил больше не видел людей. Если не считать за них расползшихся по Пустоши рейдеров и черноголовых. Люди были лишь в его воспоминаниях и занимались они тем, что обычно делали в семье: играли, смеялись, ужинали. Дэнил знал, что такое раскопки, Тьма позаботилась о знаниях, хоть и проигнорировала обычный для человека способ обучения, просто запихнув в ребенка всё, что посчитала нужным для его выживания. Но вот сам Дэнил никогда бы не додумался заниматься столь специфичным занятием — есть масса дел поинтереснее.

— И что там ищешь? — спросил он.

— Трупы, — коротко ответил Чеслав. — Ну или то, что от них осталось.

— Не проще живых людей поискать? — осведомился Дэнил. — С живыми интереснее…

— Живых я давно нашел, — сказал Чеслав. — Но от них толку мало.

— А от трупов какая польза?

Чеслав посмотрел на Дэнила внимательным строгим взглядом.

— Ты как вообще здесь оказался?

— Мимо проходил. — Дэнил невинно вытаращил глаза и показал большим пальцем себе за спину, в сторону портала. — А что?

— Люди здесь не ходят. — Чеслав буравил Дэнила цепким взглядом. — Ты не обижайся, но ты похоже урод.

— Ага. — Дэнил лучезарно улыбнулся. — Есть немного. Только ты тоже не обижайся — от тебя тоже нечеловечиной несет.

Чеслав пожал плечами.

— С кем поведёшься…

— Так что ты там ищешь? — Дэнил снова кивнул в сторону раскопа.

— Хочу узнать, отчего здесь умирают люди.

— Они до сих пор умирают?

— Если остаются больше чем на десять дней. — Чеслав полюбовался недоумением, проступившем на лице Дэнила и со скупой улыбкой спросил. — Ты хоть знаешь, где мы находимся?

— Нет.

— Это Земля. Планета, откуда вышли люди.

— И что? — скептически спросил Дэнил.

— Как что? — удивился Чеслав. — Это же родина человечества. Посмотри вокруг — природа здесь не умерла. А человек жить не может. Разве не интересно, что тут случилось? Если понять, как это исправить, то можно получить в своё распоряжение целую планету.

— Это да… — пробормотал Дэнил. — Планета — это хорошо. Но как на счёт людей? Где ты их видел?

Чеслав почесал короткую тёмную шевелюру.

— Как тебе объяснить… Если ты много перемещался через порталы, то знаешь, что большинство из них выходит в безжизненные земли…

— Рейдеры зовут их Пустошью, — сказал Дэнил. — Только рейдеры совсем не люди.

— Я знаю, — пробормотал Чеслав. — А зовут её так не только рейдеры… Тебя не удивляло, что на многих планетах одинаковое название для пустыни?

— Я не знаю, как на многих планетах, я мало кого встречал. Далеко жил, понимаешь… А пустыня, кстати, совсем не одинаковая, — возразил Дэнил. — Во многих местах она такая, что с открытым ртом ходишь от удивления. А название… какая разница, какое название?

— Большая, — сказал Чеслав. — Что, по — твоему будет если идти через Пустошь всё время на юг или север?

— Понятия не имею! — честно признался Дэнил. — Да и зачем ходить, если порталы есть?

— Чтобы не пропустить что‑то очень важное.

— Важное? — Дэнил поскреб подбородок. — И что же там такого важного?

Я открыл глаза и некоторое время сидел, раздумывая. Вернулся Давер, покосился на камешек в моих пальцах.

— Что‑нибудь интересное?

— Наверное. — Для выразительности я пожал плечами. — Я уже привык, что большую часть увиденного даже приблизительно не понимаю. То есть самые простые вещи понять не составляет труда. Например, что где‑то есть планета, на которой зародилось человечество, и эта планета не уничтожена войнами, она жива, если можно так сказать про планету, но люди там умирают, если пробудут больше десяти дней.

— Именно через десять? — недоверчиво спросил Ференц. — Как такое возможно? А если на девятый день уйти?

— Видимо ничего не случиться. Может там какое‑то излучение, может это биологическое оружие. Можно придумать десяток рациональных объяснений, как это было сделано. Кем — вопрос более сложный. Может самими людьми, а может и нет… Но это простая загадка, к ней хотя бы знаешь, с какой стороны подступиться. А вот вопрос посложнее: уже не в первый раз я вижу какой‑то туман, который возникал в самых неподходящих для него местах. Что это такое? Он как‑то связан с Дэнилом, с самой первой истории, в которой он был ещё ребенком и почти умер. Или на самом деле умер, да только что‑то вернуло его обратно. Кстати, что это было?

Давер промолчал, ожидающе глядя на меня, словно говоря: заканчивай с риторическими вопросами.

— Этот туман, словно скрывает другой мир, — сказал я после паузы. — А Дэнил будто открывает портал то туда, то обратно в наш мир.

— Под другим миром ты подразумеваешь другую вселенную или иную реальность? — уточнил Давер.

— Я сам не знаю, что подразумеваю, — честно сказал я.

Давер устало вздохнул и потер рукой глаза.

— Это всё очень интересно, — сказал он, — но никак не проясняет нашу с тобой ситуацию. Что нам‑то делать? Кто мы — люди или нет? Прямо сейчас, в данный момент? Город нами не управляет, физиологически мы от людей не отличаемся…

— Люди не могут жить вечно, — напомнил я. — А Антон на этот счёт сказал недвусмысленно…

— Отклонения у нас есть, — признал Давер. — Но у Дэнила с Чеславом они тоже имеются. Это не мешает им идентифицировать себя как людей.

— Чеслав говорил, что где‑то ещё есть люди, и немало, — вспомнил я. — Видимо речь шла о нормальных людях, не таких, как мы или они.

— Это я слышал от них самих, — Давер помедлил, подбирая слова, — и как я понял, чтобы те самые «нормальные» люди выжили, город должен умереть.

— С какой стати нам им верить? — Голос мой против воли звучал с вызовом. — Чем мы им мешаем?

— Я так понял, черноголовые, а правильнее — эксперимент, который называют Технобогом, уничтожает остатки человечества. Чтобы бороться с ним, людям нужны… даже не знаю, как назвать это правильно… энергия? Технологии? Какие‑то артефакты? В общем, что‑то, что при существующем порядке вещей они иметь не могут. Почему — понятия не имею. Может, такие, как мы, точнее, как город, не дают возможности людям снова стать настоящей цивилизацией? Вы сами говорили о словах Антона про зоопарк.

— Но это всё вы поняли с их слов, так? — спросил я, не удержавшись от язвительности.

— Конечно. — Давер показал на мешок с камешками. — Наверное, здесь спрятаны доказательства.

— Доказательства чего? Это несколько мелких кусочков большой головоломки. Наверняка их отобрали с тем расчётом, чтобы у нас сложилось определенное впечатление.

— И что вы предлагаете?

— Найти остальные куски самостоятельно.

— Где? — усмехнулся Давер. Взгляд его говорил: ты сам‑то себе веришь?

— Два интересных места я уже знаю. Наверняка, — я тряхнул мешочком, — найдутся и другие.

Глава 23

Мы вышли утром. К моему облегчению, идти обратно в Приёмник не пришлось — Давер видел место, где находится портал, через который сюда являлись Дэнил и Чеслав. До портала было километров пятнадцать, и мы успели одолеть их до наступления жары.

Под ногами хрустел песок, из низин тянуло прохладой. Мы остановились посреди пустыни, в ничем не примечательном месте. Ни намёка на портал — всё та же сухая голая земля.

— Видимо трансгрессор глубже, в земле, — ответил на мой невысказанный вопрос Давер. — Чтобы другие не нашли.

Маскировка действительно хоть куда, даже зная, что здесь портал, не очень‑то веришь этому… Я зажмурился, представляя пункт назначения, а когда открыл глаза вокруг было темно, только откуда‑то сбоку и сверху падал бледный луч света. Подождав, когда глаза привыкнут к полумраку, я двинулся вперед.

Сзади завозился Ференц, пробормотал:

— Подожди.

Через мгновение я понял, что остался один. Ещё через мгновение Ференц вернулся.

— В обе стороны работает, — сказал он.

Я пошел дальше. Через два шага ход повернул налево, и я запнулся о ступеньки. Свет шел сверху, от начала лестницы.

А наверху оказалась всё та же пустыня. День здесь был в самом разгаре, стояла жара, словно мы снова в Пустоши. Но воздух был другой — в нём не чувствовалось обычной для Пустоши мертвенной затхлости. Ветер приносил откуда‑то слабые запахи зелени.

— Ну и где мы? — спросил вставший рядом Давер.

— На Земле, — ответил я просто.

— На Земле? — переспросил Давер. — На родине человечества?

Я кивнул.

Ференц оглядел раскинувшийся пейзаж: холмы вдалеке, с редкими кустами на склонах; голубое небо у горизонта, к зениту становящееся почти белым.

— Интересно, — сказал он. — Никогда не думал оказаться в столь легендарном месте. Получается, вот с этих холмов люди отправились в космос… сколько лет назад?

— Почти пять тысяч.

— Пять тысяч… — задумчиво повторил Давер. — Что бы в сотнях световых лет отсюда найти планеты, одна из которых является нашим домом. А ведь начинали с примитивных ракет с двигателями на химическом топливе…

— Мы сейчас и такие не сможем сделать, — сказал я.

— У нас ресурсов нет… — начал Давер и осекся.

— Просто нашему хозяину неинтересно с этим возиться, — поправил я Ференца едким тоном. — Ресурсов у него на всё хватит.

Давер сразу ссутулился, словно из него вынули стержень, и коротко кивнул.

— Что мы здесь собираемся делать? — спросил он. — Людей ведь тут нет, и жить долго нельзя.

— Людям — да, как нам — неизвестно. Мы ведь не совсем люди.

— Или совсем не люди, — согласился Давер. — Так что мы здесь делаем?

— Если честно — я и сам не знаю, — признался я. — Мне хотелось просто взглянуть на колыбель человечества: вдруг то, что происходит с нами, увидится в новом свете…

— Хотите ощутить родство? — невесело хмыкнул Давер.

Или доказать его, подумал я, но вслух ничего не сказал.

— Если в этих местах людей не было со времен апокалипсиса, — продолжил Давер, — то вряд ли мы найдём хоть какую‑то зацепку. Пусть даже пригодную для вашего исследования вещь.

Ференц посмотрел на меня испытывающе, видимо сделал из моего молчания соответствующие выводы и пошел к холмам, до которых было метров сто пятьдесят. Я поплелся за ним, отойдя шагов на двадцать, оглянулся. Оказывается, мы вышли из полуразвалившейся пирамиды, метров десять высотой и пятнадцать в основании. Если быть точным, таких размеров пирамида была четыре тысячи лет назад, до того, как начала разваливаться. Зачем она здесь? Глупо делать портал в таком неудобном здании. Может она служила культовым сооружением? Я представил, как одичавшие люди, через несколько поколений после конца света поклонялись «святому месту», которое, если боги добры к людям, может перенести в другие, чудесные миры. Возвели вокруг портала храм, возникла каста жрецов, делавших жертвоприношения… Если подумать, вся история людей основана на поклонении и жертвам чему‑либо: то придуманным богам, то техническому прогрессу, то политическим системам. Неважно во что верить, лишь бы картина мира была простой и доступной для понимания среднего, а значит — не очень умного, обывателя. Даже не знаю, чего огорчаться тому факту, что я — не человек? Тому, что я знаю и умею намного больше?

Хотя дело конечно не в этом, признался я себе. Дело в том, что я — копия. Подделка. Я отвернулся от пирамиды. Давер уже успел добраться до холмов, поднялся наверх и через несколько мгновений скрылся на той стороне. Я пошел к тому месту, где Чеслав делал раскопки. Ближняя сторона холма в этом месте была изрыта куда больше, чем я увидел в истории. Почти отвесный склон укреплен конструкцией из деревянных брусьев. Я пролез меж наклонных распорок, зашарил по земле, в надежде найти какую‑нибудь вещь. Здесь лежали несколько древних кирпичей, из земли едва — едва высовывался дряхлый фундамент, уходящий в холм. Я потрогал кирпичи — они были пусты, как моя голова. Зато здесь, в раскопе была тень и прохлада, я сел, прислонился к стене и, после некоторых колебаний, достал мешок с камнями. Вытянул один наугад и сжал в кулаке.

Они сидели в тени пирамиды: Дэнил прислонился к большому валуну, вывалившемуся из грубой кладки и свежевал тушку небольшого зверька. Чеслав сидел напротив прямо на земле. У Дэнила от плеча наискосок через грудь шли два глубоких и свежих шрама. У Чеслава, откинувшего капюшон, на левом виске почти зажившая ссадина.

— Давай я начну с самого простого. — Чеслав взял палочку и начертил прямую линию. — Это одномерное пространство. Это двухмерное. — Он добавил ещё одну линию. — Вот это будет трёхмерное. — На песке появилось изображение куба. — Здесь всё понятно?

— Я не идиот, — выразительно сказал Дэнил, отвлекшись от разделки.

— Да ладно! Впрочем, да, по сравнению с другими ты ничего. Идём дальше и добавим четвертое измерение — время. — Чеслав начертил рядом ещё один куб и соединил линиями его вершины с вершинами первого. — Понимаешь, в чём суть?

Дэнил кивнул:

— Это пространство в один момент времени, это в другой. Изменение в них и покажет воздействие времени. Это я и сам понимаю, причем здесь наша новая секретная тактика?

— Видишь камень? — Чеслав показал на небольшой булыжник у своей ноги.

— Ну?

— Почему он лежит и не двигается?

— Из‑за равновесия всех сил, которые на него действуют.

— На тебя они сейчас точно также действуют, но ты двигаешься.

— У меня структура другая. Мышцы, нейроны, электрические импульсы и прочая чепуха. Я неустойчивая система, и в разных кубиках, — Дэнил ткнул ножом в сторону чертежа, — могу быть в разных положениях, без воздействия на меня видимых сил.

— То есть, говоря о тебе, можно сказать, что время — это не река, которая тащит тебя по течению, а лишь оценочный критерий неустойчивости тебя, как системы.

— Наверно это про всё можно сказать, но в принципе — да.

— Теперь представим, что времени нет, это лишь способ, которым наши мозги научились воспринимать эту самую неустойчивость. Скажи, насколько ты более неустойчив по сравнению с другим объектами нашего мира.

— Если не чемпион, то близок к этому, — довольно ответил Дэнил. — Я ведь вроде как в этом мире, но в тоже время и в другом, меня немного того… поломали в детстве, трупаком пришлось побыть. Собственно, ты тоже такой.

— До тебя мне далеко. Теперь такой вопрос: ты можешь стать настолько неустойчивым, чтобы оказаться на десять лет в прошлом?

— Нет.

— Почему?

— Понятия не имею! — нахмурился Дэнил. — Наверное, нельзя нарушить какую‑то последовательность всего происходящего. Чтобы прийти отсюда вон туда, надо сделать каждый шаг…

— А как работает трансгресс — линия?

Дэнил запнулся.

— Что‑то с квантами связанное… — недовольно пробормотал он. — Я в школе недоучился, знаешь, всё больше по бабам…

Чеслав молча ждал.

— Один объём пространства туда, один сюда, — сказал Дэнил, потом до него дошло. — Ну да, все шаги делать не надо, прямое нарушение последовательности. Но со временем так делать никто не умеет, правильно?

— Правильно. Если говорить только об одном мире, об одной вселенной. А если о двух?

— Не понимаю, — честно признался Дэнил. — Две вселенные — это просто два разных набора констант, проще говоря, правил. Если бы там последовательность была другой, мы бы вернулись совсем в другое время. Нельзя попасть в любое другое время, только потому что захотел…

— А про любое никто и не говорил. Трансгресс — линии тоже вполне в конкретные места приводят.

— Там сначала оборудование устанавливают, потом оно может принимать людей… — Дэнил замолчал, думая. — Так вот ты о чём… Переход между мирами, как трансгресс — переход.

— Если всё сильно упросить и опошлить, то мы с тобой вроде двух призраков, — кивнул Чеслав, — только не до конца умерших, и не потерявших тела. Можем быть здесь, а можем там, в пространстве с набором констант, в котором после физической смерти остаётся наш информационный отпечаток. Если отбросить ненужную мистику про души, послесмертие и прочую религию, то из‑за действий… ну понятно кого, у нас имеется индивидуальная трансгресс — линия на «ту» сторону. И эти две стороны причинно — следственной связью почти не соединены. Если мы сейчас там точно вычленим и зафиксируем некий момент последовательности, что нам помешает потом вернуться туда?

— Это будет непросто, — с сомнением сказал Дэнил. — Наверное даже невозможно. Это какое невообразимое количество факторов надо учесть. Каждую молекулу, каждый атом…

— Нам такое не под силу, — согласился Чеслав. — Но мы ведь знаем одного парня, который трансгрессируется куда захочет и как захочет.

Дэнил довольно хмыкнул и потер ладони.

— Это да. Костяной в этом мастер. А дальше что?

— Теперь представь. У тебя есть враг, всесильный, всезнающий, и чтобы ты не придумал, он будет знать об этом заранее, просто высчитывая эту самую последовательность. Тебя он прихлопнуть не может, ты слишком мелкий и шустрый, но и ты его цапнуть не сумеешь, ведь он знает, что ты будешь делать в тот самый миг, когда ты решил это сделать. А если ты нарушил последовательность и вернулся в тот момент, когда вроде бы ничего опасного не сделал, и твой враг ничего не ждет?

— Он заново всё просчитает.

— А если ты вернешься и станешь делать заведомую бессмыслицу, абсолютно неправильные и абсурдные вещи?

— Враг будет реагировать на них, вычленяя возможную опасность.

— А если ты ещё раз нарушишь последовательность?

Дэнил помолчал, а потом засмеялся:

— Да! Он будет бороться с идиотами, которые делают глупости, и будет защищаться от глупостей. Если нарушить последовательность…

— То в защите будет дыра.

Дэнил развалился на земле, довольно улыбаясь и смакуя новую мысль.

— И что, у тебя есть план?

— Кое‑что придумал. Вообще‑то не совсем сам придумал, просто нашел что‑то похожее в древности. Как уничтожить того, кто не может умереть? Кто воскресает снова и снова, потому что сделан из множества частей?

— Убить все части сразу?

— У нас рук не хватит. К тому же до большинства частей мы добраться не можем.

— И что за древний способ?

— Вирус. Найти подходящую часть, или точнее сказать, особь, и заразить вирусом. А та уже заразит остальных либо просто лишит иммунитета врага в целом.

— А как мы её, эту особь найдем и чем заразим?

— Чтобы найти, нужно выманить. А насчет чем заразить — у меня есть идея.

— Какая?

— Заразим вирусом, который делает человеком.

Дэнил отложил освежёванную тушку в сторону.

— Как это?

— Наш большой каменный друг невольно показал нам совсем недавно один способ…

Лицо Дэнила расплылось в улыбке:

— М — м-м… этот молчаливый громила знает много фокусов… только сможем ли мы его ещё раз раскрутить на помощь?

— Ну один раз ведь смогли, — в свою очередь улыбнулся Чеслав. — Что нам мешает снова взяться за банальный шантаж?

— Мне — ничего! — Дэнил злорадно рассмеялся.

Я открыл глаза и откинул камень подальше. Вообще это неразумно, вдруг я чего забуду и возникнет необходимость пересмотреть, но он словно жег мне ладонь. Вряд ли я захочу пересматривать эту историю. Как и все другие в этом мешочке.

Слева кто‑то пошевелился. Я дернулся, но это был Давер.

— Не понравилось? — спросил он.

— Мне трудно угодить.

— Там через полкилометра — река. Небольшая, но рыба водится. По берегам растительность в достатке. Пару птиц ещё видел. Этот мир не мёртвый. Просто мы в каком‑то засушливом регионе.

— Я примерно так и думал, — ответил я. — Это что‑то меняет?

— Всё зависит от того, как мы ответим на вопрос: куда делись люди? Я не видел ни намёка на остатки строений…

— Неудивительно, — перебил я, — четыре тысячи лет прошло.

— Эта куча камней сохранилась, — Давер показал в сторону пирамиды. — А люди в те времена строили поистине циклопические сооружения, с огромным запасом прочности. Некоторые мы с вами видели, и они продолжают работать, как, например, портал в пирамиде. Чтобы полностью стереть следы человека, нужно использовать оружие такой мощности, что земля превратится… превратится в Пустошь. Раньше мы считали, что наш город выжил из‑за того, что находился в глухом углу дальнего мира. Сейчас‑то понятно, что мир наш умер так же безвозвратно, как и остальные. А город появился позже. Да и появился ли вообще, если Дэнил с Чеславом никак не могут туда попасть, хотя приложили столько усилий? За это время можно было до города пешком дойти…

Нет, Валентин, здесь не применялось столь разрушительное оружие. Может вообще никакое не применялось. А людей нет. К тому же, вы сказали, что больше десяти дней здесь оставаться нельзя. А птицы, рыбы и животные, которые тоже наверняка есть, почему не умирают? Что‑то действует избирательно на людей. Кто такое, по — вашему мог сотворить?

Ответить мне было нечего.

— Мы с вами видели много миров, — продолжил Ференц. — Все они мертвы. Это конечно не новость, мы и раньше знали, что человечество вело активную колонизацию, и что выжить в апокалипсисе почти никому не удалось. Но этот мир кто‑то очистил от людей и сохранил, как заповедник. Кто‑то могущественный оказался здесь еще до того, как все другие миры были уничтожены. Понимаете, к чему я клоню?

— Как не понять, — сказал я невесело. — Вполне возможно, мы часть той злобной силы, что всё это сотворила. Только зря вы человечество идеализируете — люди воевали всю свою историю, начиная с каменных топоров и заканчивая космическими кораблями.

— Вполне возможно, что люди сами инициировали эти разрушительные процессы, — согласился Давер. — Либо безудержной экспансией, либо ещё как‑то. Но это не отменяет того факта, что данная планета была аккуратно зачищена от людей. Мы хотели самостоятельно найти факты, которые дадут нам понимание того, что произошло на самом деле…

— Фактов мы ещё не видели! — запальчиво сказал я. — У нас нет ни малейшего понятия, что здесь произошло! Может люди сами убили друг друга. С помощью биологического оружия, например. Какой‑нибудь вирус… — меня передернуло от этого слова, но я продолжил, — … вирус, убивающий только людей.

— И съедающий гигантские орбитальные лифты, термоядерные электростанции и прочие гигантские сооружения, — закончил Давер. — Действительно, произойти могло всё, что угодно. Но определённую информацию мы получили. У нас остались здесь другие дела?

Я мотнул головой.

— Нет. Но что ждёт нас во втором месте я даже приблизительно не знаю.

Глава 24

Каменный истукан, как и прежде сидел у стены, притворяясь неживым. Мертвые глаза его смотрели прямо перед собой. Я подошел к нему.

— Для чего мы сюда… — начал Давер, но потом и сам увидел выход из зала и пошел в ту сторону.

— Вирус, значит! — громко сказал я истукану. Давер остановился и с тревогой посмотрел в мою сторону. — Может мы все тебе вирусами кажемся? — продолжил я. — А ты сам‑то, кто тогда?

— Всё нормально, Валентин? — спросил Ференц, доставая из кармана шокер.

Я кивнул в ответ.

— Просто поздоровался со старым знакомым. Он вроде как принял непосредственное участие в моей судьбе, невежливо было пройти мимо. А шокер вы правильно достали.

Я тоже вытащил из рюкзака обрез и пошел за Давером, пытаясь выглядеть так же уверенно как он. В коридоре было темно и Ференц полез за фонариком. Наши ботинки подняли с пола пыль, и я звонко чихнул, потеряв большую часть с таким трудом собранной солидности.

Луч фонаря заплясал по стенам, высвечивая стальные двери и пропадая в бесконечном проходе. Я подергал круглую ручку ближайшей двери — безрезультатно. Все помещения были закрыты. Может автоматически, из‑за какой‑нибудь аварии, а может последние люди, заперли, уходя отсюда.

Мы осторожно продвигались вперёд, но здание очевидно было давно мертво. Проход под прямым углом пересек ещё один коридор, такой же пустой. Потом ещё один. Наконец, коридор закончился большим тамбуром. Рядом с воротами слабо светился красный огонек. Давер подошел к нему вплотную, посветил фонарём.

— Это нам знакомо… — пробормотал он и створки ворот резко ушли в стены, образовав проём, метра четыре в ширину и два с половиной в высоту. Я хотел было спросить, чего там знакомого увидел Давер, но все внимание мгновенно переключилось на открывшийся пейзаж.

Этот мир не походил на все, виденные ранее.

Здесь не было голой опостылевшей пустыни, тянущейся к горизонту, со злым солнцем, бьющем по макушке, Всё обстояло ровно наоборот: небо затянули тяжёлые тучи, горизонт скрыт нагромождением огромных развалин, а температура вряд ли выше нуля.

Не отрывая взгляда от нового мира, вид которого пугал и возбуждал до мелкой дрожи в руках, я вытащил из рюкзака свитер и надел его под куртку. Давер пошел первым. Тонкий лед, покрывший лужу, треснул под ботинком Ференца, хлюпнула вода. Налетел порыв холодного ветра, сверху посыпался мелкий дождь, почти водяная пыль. На обочинах и в потрескавшемся дорожном покрытии зашелестела растительность какого‑то особенно насыщенного зеленого цвета: густая трава почти в человеческий рост, корявые уродливые кусты. От едкого запаха травы зачесалось внутри носа. Подлетел комар, недоуменно пища, тут же бросился назад, словно я ядовитый. Видимо привык к другой живности.

Через пятьдесят метров дорога, по которой мы шли, кончилась, перегороженная крутой насыпью из обломков ближайших зданий. Эти сооружения были когда‑то очень высокими, как минимум в несколько сотен метров. Даже сейчас исковерканные огрызки конструкций поднимались вверх на десятки метров. Внизу же не осталось и сантиметра, свободного от обломков. Ботинки заскользили по мокрому ломаному бетону, кое — где пришлось помогать себе руками. Мы поднялись на гряду — первую в бесчисленной череде. Разрушенный город растянулся на километры, окраины скрыло пеленой холодной водной взвеси.

Я обернулся. Позади нас темнел силуэт громадного купола, метров сто высотой, скрывавшего в себе портал. Серая поверхность поблескивала, смоченная дождём.

— Аварийный выход из мира… — хмыкнул я.

Давер повернулся и едва заметно кивнул. Потом показал направо.

— Кажется там лес.

Я пригляделся. Действительно, в той стороне, в паре километров отсюда, развалины почти скрылись за стеной зелени. Когда‑то там был парк? Кто‑нибудь вроде меня ходил туда с друзьями поиграть в мяч, позагорать на солнце или просто пообщаться. А потом с развитым благополучным миром что‑то случилось и теперь здесь только развалины.

— Если тут есть кто живой, — сказал Давер, — то следы проще всего обнаружить там.

— Надеюсь, там след их обширного огорода, — ответил я.

— Ференц, что вы думаете о других вселенных? — спросил я, поднимаясь на очередной холм битого камня.

— О чём? — удивился Давер, карабкавшийся чуть слева и впереди.

— Других вселенных. Таких же больших как наша, но в чём‑то устроенных по — другому.

— А с чего вы взяли, что они существуют? Это как‑то связано с таинственным туманом?

— Да. Два наших друга, вроде как умеют перемещаться из одной реальности в другую.

Ференц выпрямился и убрал ладонью со лба мокрые волосы.

— Если мыслить логически — это нелепица, — сказал он. — Даже если допустить, что такое перемещение возможно, на него наверняка должно быть затрачено огромное количество энергии. Где они её возьмут?

— Не знаю. Но мы ведь перемещаемся через порталы не тратя энергию.

— В трансгрессорах есть встроенные источники питания. В таких, как в этом куполе — побольше, их можно назвать узловыми. А в таких, как в вашем архиве — небольшие, как максимум, дающие возможность дотянутся до ближних узловых.

— Значит, Дэнил и Чеслав тоже пользуются чем‑то вроде порталов или других устройств. Просто это что‑то другое, непривычное нам. Необязательно всё сводить к механизмам. Тот костяной человек из детства Чеслава открывал трансгресс — линии без всякого оборудования…

— Это необычно, — перебил Давер снова принявшийся карабкаться наверх, — но в целом вписывается в логику того мира, что мы знаем. Во — первых, сама возможность такого перемещения доказана ещё во времена, когда человеческая цивилизация была не так чтобы сильно развита. Конечно макротела научились переносить намного позже, но сам принцип не так уж сложен, нужна лишь техника, способная работать на квантовом уровне и сверхмощные вычислительные центры. Поэтому представитель другой цивилизации, если это не человек — мутант, использующий такой принцип ничего особенного в моём понимании не делает. То, что вы не поняли, каким способом он перемещается или не увидели техники, ни о чём не говорит. Этому можно найти тысячу объяснений: может она невидимая, может, находится на орбите, может, ещё что‑то… Мы не знаем, как этот костяной человек перемещается, но нет никаких доказательств, что он делает это принципиально неизвестным нам способом. Изучив его, мы наверняка бы поняли, в чём дело. А что на счёт путешествий в другие вселенные? Вы слышали хотя бы о такой возможности?

— Я много о чем не слышал, — сказал я, подымаясь за Давером. — И о костяных людях, и о сверхсуществах, которые играют в человечество с подобиями людей. Не забывайте, Ференц — мы многое знаем о людях прошлого, но наши знания — это общеизвестные в те времена вещи. А ведь наверняка были секретные разработки и исследования, были научные изыскания, которые рядовой обыватель просто бы не понял. Об этом мы не знаем ничего, как и о прямых причинах апокалипсиса. Когда появились такие, как наш создатель? Кто очистил землю от людей?

— Нашу историю слегка почистили, по понятным причинам, — Давер обернулся, на лице его была улыбка. — А вы, Антон, кажется свыклись, с тем, что вас кто‑то создал.

— Вряд ли. У меня это в голове до сих пор уложиться не может, я, наверное, ещё жду, что всё станет на свои места, и мы посмеёмся над столь глупой шуткой. Но если быть до конца честным, я сам себя спрашиваю: а чего мне стыдится? Я в своей жизни не делал ничего постыдного, был честным человеком. Что, кто‑то управлял мной всё время? А сейчас? Сейчас я тот же самый человек, что и всегда. Я же вижу, что я полноценный человек…

Давер залез на вершину гряды, стёр влагу с большого обломка и сел. Я, тяжело дыша, примостился рядом.

— Зачем же вы тогда сбежали?

— Не знаю… испугался… противно стало… — я замолчал, не в силах подобрать слова. — Ладно, обманываю я себя, сам понимаю. Делаю вид, что происходящее с нами — в порядке вещей. А какой мне ещё вид делать?

— Не знаю. — Давер посмотрел в низкое небо затравленным взглядом, которого раньше я и представить у него не мог, а теперь видел всё чаще и чаще. — Я сам не знаю, что мной движет, это больше похоже на банальную инерцию. Ладно, забудем про это. Для чего вы спросили о других вселенных?

— Помните историю Дэнила — ребенка? Как его поймал кто‑то невидимый и ставил эксперименты? А в конце он видел что‑то вроде загробного мира?

— Загробного мира? — саркастически повторил Давер. — Мы же не дикари, Валентин…

— Согласен, название неудачное, но другого я не придумал. Но вы же поняли, о чём я. Там тоже был чёртов туман, а ещё было что‑то, что он увидел как тьму…

— Он там много чего увидел, как я понимаю. Это галлюцинации, Валентин. Возникшие в сознании, перенесшем серьёзное воздействие.

— Я тоже так думал. Но последняя история показала, что весь их план строится на таких галлюцинациях.

— Мы слишком многого не знаем, — тихо сказал Ференц после паузы. — У меня такое предчувствие, что лучше нам вообще ничего не знать. Кстати, насчёт предчувствий, вам не кажется, что за нами кто‑то следит?

Я оглянулся.

— Не видно никого…

— То, что не видно я сам знаю. Я говорю, нет ли такого ощущения, что прямо за нами стоит кто‑то?

— Нет… — растерянно сказал я.

— Ну и хорошо, — Ференц поднялся и отряхнул штаны. — Вставайте Валентин, а то застудите себе что‑нибудь…

Мы двинулись дальше, но постоянные подъёмы и спуски по бесконечным насыпям до предела замедлили путь. Через полтора часа, когда стало быстро темнеть, мы только прошли половину пути. Пришлось искать сухие кусты, пригодные для костра и место, где можно переночевать. В конце концов, мы неплохо устроились глубоко внутри одной из развалин. Когда‑то, тысячелетия назад, это была вполне просторная комната. Теперь же это был тесный каменный мешок, засыпанный каменным крошевом с верхних этажей. Зато тут было тепло — вдвоём мы надышали в нашем закутке до вполне приемлемой температуры. Когда же запылал небольшой костер, пришлось снимать куртку. Ночь в этом холодном мире оказалась для меня намного теплее, чем та, которую я провел недавно в пустыне.

Но посреди ночи я проснулся. Мы решили не стоять на часах — Давер натянул в проходе леску с колокольчиком и сказал, что всё равно чутко спит. Сначала я не мог осознать причину пробуждения. Какое‑то легкое чувство неуверенности, желание обернуться. Я вспомнил слова Давера о том, что кто‑то стоит за спиной. Да, похоже. Кто‑то за нами наблюдает?

Я подкинул несколько веток в костёр, от которого к этому времени остались только покрытые светло — серым налётом угольки. Несколько раз хорошо подул на них и пара маленьких язычков нехотя принялась лизать ветки.

Кто‑то есть здесь ещё кроме нас, теперь я был в этом уверен. Только человек ли это? Ощущение, будто у меня за спиной огромный холодный и бесшумный призрак. Или это я сам себя накручиваю? В темноте, в столь мрачном месте можно и не такое придумать… А может действительно там стоит кто‑то, под мелким дождём, большой черный силуэт, порождение неведомых миров. Смотрит сквозь метры и тонны бетона ледяным взглядом, ждет чего‑то…

Кого я здесь хотел найти, интересно? Кого‑то, кто как добрый учитель ответит на все мои вопросы, после чего всё станет просто и понятно, и можно будет с лёгкой душой возвращаться домой и жить, как прежде? Это мёртвые миры, никто не придёт и не скажет мне то, что я жду. Это в лучшем случае. А то ведь может кто‑нибудь и прийти… Из местных. Какие доказательства я ищу? Если верить историям из камней — я вирус, созданный что бы заразить и уничтожить город. Должен ли я возвращаться? Плюс другой момент из последней истории — Дэнил и Чеслав каким‑то способом решили обмануть время, чтобы получить преимущество в борьбе с городом и ещё кем‑то. Звучит как дикая, безумная фантазия. Вообще, всё, что я увидел за последние недели походит на безумный бред. Может я на самом деле заболел и лежу сейчас в больнице, мечусь в горячке? Это было бы прекрасно — когда болеешь, есть шанс вылечится. Как вылечится из этой ситуации, я не знал. Если Дэнил с Чеславом и вправду знают, что произойдёт дальше, что бы я не делал, будет играть им на руку. В конце концов, я — действительно марионетка, что бы я по этому поводу не думал. Есть хоть что‑нибудь, что от меня зависит?

Я достал из кармана мешочек с камнями. Зачем мне его дали? Это те веревочки, за которые меня дергают? Довольно сложный способ управления, ведь из историй я могу сделать какой угодно вывод. Или вывод будет вполне однозначный и предсказуемый? Для начала, мне показали правду о том, как меня хотят использовать. Разве марионеткам говорят правду? Или они хотели показать совсем другое да ошиблись? Вряд ли.

Голова моя, казалось, готова лопнуть от бесчисленных вопросов. Как бы ответить хоть на некоторые? Я вытащил из мешочка очередной камень.

Глава 25

Густой сумрачный лес летел навстречу — тянулся к глазам кривыми сучьями, бросался под ноги гнилым буреломом, бил по щекам то листьями, то иголками. Дэнил бежал быстро, чувствуя, что не успевает. Крохотные полянки моментально оставались позади, очередной корявый сухостой пытался ткнуть острыми ветвями в глаза, потом, вдруг, его сменял настолько плотный лес, что под ним, казалось, с изначальных времён царила тьма.

Дэнил выскочил на свободное место и сразу наткнулся на черноголовых. Тех было немного — не больше двух десятков. На бегу, одним ловким движением размотав толстую метровую цепь, Дэнил врубился в копошившуюся на дороге толпу. Чего они там делили смотреть не стал — и так понятно. Цепь хищно засвистела, с треском стали лопаться панцири, капли крови полетели в разные стороны. Тем уродам, что стояли по краям, повезло — отлетели в стороны, придавленные мёртвыми собратьями. Дэнил побежал вперёд, не отвлекаясь на то, чтобы добить оставшихся. В другой раз, имея свободное время, он бы повеселился с уродцами, неспешно, с чувством, с толком, лишая их конечностей и других важных частей, забавляясь их неловкими попытками убить его. Но не сейчас. Судя по звукам впереди, он не успел. Чеслав должен был быть раньше, но скорее всего — совсем ненамного. И от каждой секунды зависело очень многое.

Дэнил проскочил через последний небольшой лесок и выбежал на окраину деревни. Здесь ещё кричали, но всё нечеловеческими голосами. От двух домов валил густой дым. Дэнил перепрыгнул через высокий, в человеческий рост, забор. В сторону отлетел попавшийся под ногу кочан капусты. Уже тяжёлый и плотный — лето почти кончилось, если бы не черноголовые, местные сейчас бы убирали урожай. За капустой тянулись грядки с морковью, свеклой, луком и прочей растительностью — настоящая сельская идиллия. Не хватало только крестьянки с объёмным задом, согнувшейся над своим богатством.

Крестьянку Дэнил обнаружил во дворике за сараем. Та лежала в луже крови и невысокий худой черноголовый ловко её разделывал. Дэнил коротко махнул цепью, голова уродца лопнула, во все стороны брызнули мозги и осколки черепа.

Дэнил выбил ногой калитку и выбежал на улицу — широкую, с глубокими колеями и обширными лужами. Повертел головой, соображая, что делать. Понятно, что он не успел. Совсем. Если Чеслав и успел найти кого‑то из людей ещё живыми, то справился и сам. У Дэнила же появилось немного времени для любимого занятия. Он пошел по улице, прислушиваясь к крикам. Свернул в ближний закоулок, и губы его расплылись в довольной улыбке.

— Вот вы где, мои хорошие… — ласково сказал он.

Черноголовые обернулись. Их было около полусотни, несколько секунд они, опешив, стояли, потом бросились к Дэнилу. Тот уже успел вытащить левой рукой очень длинный нож, а правой неторопливо махал, рисуя цепью восьмёрки. Толпа налетела, тут же рассыпалась под ударами неожиданно очень тяжёлой цепи. Дэнил завертелся, узкое источенное лезвие ножа сначала сверкало, отражая солнечные лучи, но через несколько мгновений блеск потускнел, сменившись ровной матовой краснотой.

Оставшиеся черноголовые попытались наброситься одновременно со всех сторон. Дэнил ушел в сторону, снова запела — засвистела цепь, с гортанными криками нападавшие падали на землю.

Дэнил остановился и медленно выдохнул. Вокруг него на десяток метров земля стала похожа на плаху мясника: куски мяса с лохмотьями кожи, раздробленные кости и сизые внутренности. Препаршивое до этого настроение немного приподнялось. По крайней мере эти наспех собранные из мертвечины куклы получат, что заслуживают. Дэнил увидел, кто выходит из переулка и едва слышный смешок сорвался с его губ. Четверка отборных черноголовых — примархов, смотрела на него, сжимая длинные мечи. Сильно вытянутые назад черепа прикрывала черная роговая броня, такие же тёмные латы блестели, словно лакированные. Эти четверо были выше Дэнила на голову, умны, умнее обычного человека и имели повышенную ментальную чувствительность. Теперь понятно почему они управились так быстро. Если бы здесь был только обычный сброд, Дэнил наверняка бы успел. Что ж, тем приятнее будет месть. Вторая цепь появилась из заплечной сумы и Дэнил двинулся к четверке.

Те стояли на месте, пытаясь мысленно прощупать Дэнила. Глупая затея, о него и не такие зубы обламывали, или что там должно ломаться в мозгах… Какие‑то картинки он смутно видел, кажется ему пытались показать, что случилось с жителями: кричащие бабы, которых куда‑то волокут; матерящиеся и стонущие мужики, неумело размахивающие косами и топорами, падающие под ударами черноголовых; вопящие дети, попавшиеся в черные, обожжённые чужим солнцем, руки.

— Да мне плевать… — пробормотал Дэнил и взмахнул цепью.

Первый примарх ловко уклонился, подставил под вторую цепь меч, но явно не оценил тяжесть удара. Меч дёрнуло вбок, едва не вырвав из огромной ладони. Примарх покачнулся и сделал быстрый шаг назад. Трое его спутников, бросились вперёд, обходя с боков: двое справа и один слева. Дэнил и не подумал отступить из уязвимой позиции. Цепи, как живые, полетели в тех, что справа, а навстречу к лицу левого устремился длинный нож. Примарх отшатнулся, острие лишь царапнуло твёрдую, как панцирь, кожу лица. Дэнил, прыгнул вперёд и столкнулся с примархом. Лучше сгруппировавшись, он сбил черноголового с ног, и повторным ударом нож вошел примарху в правую глазницу.

Выдернув нож, Дэнил быстро обернулся. На него наступали трое оставшихся противников, двое совсем рядом, третьему хорошо досталось брошенной цепью, и он замешкался. Дэнил рванул вперед, тут же отпрянул от молниеносно выброшенных мечей и бросил нож в левого примарха. Нож попал в самое уязвимое место — в глаз. Примарх пошатнулся, схватившись за рукоять ножа. Дэнил снова бросился вперед, подбив вверх меч черноголового. Левой рукой схватил примарха за голову, большой палец при этом до конца залез в целую глазницу, а правой выдернул нож. Второй примарх ударил мечом, очень умело, раскроив Дэнилу правое плечо до самой кости. Но черноголовый явно ждал от своего удара большего, на мгновение застыл в недоумении и тут же упал, как и предыдущие, с проткнутым до самого мозга глазом.

Теперь они остались один на один. Последний примарх явно понимал, что его шансы ничтожны, но отступить и не подумал. Впрочем, ему бы никто и не дал бы отступить. Дэнил покосился на разрубленное плечо, пробормотал недовольно:

— Шрам теперь останется… — Потом поднял взгляд на примарха и приветливо улыбнулся. — Что, до этого люди были малость податливее? Вот что значит не везёт…

Примарх бросился вперёд, уклонился от брошенного ножа, но его меч прошел над пригнувшимся Дэнилом. Тот ударил снизу — вверх раскрытой ладонью в челюсть, там что‑то хрустнуло. Примарх вздрогнул, но резко повернулся, попытавшись ткнуть мечом, как копьём. Но в этот раз его размер сыграл против него — более верткий Дэнил поднырнул под огромные руки, схватил черноголового за нижнюю челюсть и одним резким движением свернул её набок. Примарх захрипел, схватил Дэнила за шею, но было уже поздно: Дэнил воткнул в нёбо черноголовому два пальца, резко надавил, так, что в черной продолговатой голове едва не скрылась вся кисть, выдернул руку обратно и легко толкнул примарха в грудь. Массивное тело тяжело ударилось о землю. Дэнил вытер руку о штаны.

— Мозги — самое слабое место, — сказал он глубокомысленно. — Чем больше думаешь, тем легче тебя победить. — Потом повернулся и пошел вдоль улицы.

Крики черноголовых стихли — видимо допёрло, что пришел кто‑то пострашнее их и самое время сматываться. Теперь, в пустой деревне, Дэнил легко определил, куда идти. Он достал из сумки щепотку чёрной, как будто жжёной, травы, разжевал и залепил получившейся массой чудовищный разрез на плече. Оттуда и до этого до странности мало текло крови, а теперь тонкие ручейки и вовсе иссякли, оставив лишь разводы до самых пальцев.

Оторвав взгляд от раны, Дэнил увидел Чеслава. Тот шел с другого края деревни, неся на руках девочку — подростка. На вид ей было лет тринадцать, не больше. Простое белое платье на худеньком тельце испачкала кровь, голова бессильно запрокинулась и длинные черные волосы едва не касались земли.

— Успел? — подойдя, спросил Дэнил.

Чеслав покачал головой.

— Убить не убили, но напичкали какой‑то отравой, что‑то вроде консерванта…

— Это чтобы запчасти не испортились, пока их домой тащат, — со знанием дела сказал Дэнил. — И что теперь делать? Мы её не вылечим. Она так важна для нашего плана?

— Когда мы получим Ключ, нам нужен будет тот, кто сможет им достаточно умело пользоваться…

— А почему она сможет? — с сомнением спросил Дэнил.

— Она травница, — ответил Чеслав и тут же поправился. — Ну, пока учится. Училась. У нее в этом деле большие способности…

— Были, — закончил Дэнил. — А теперь она умрёт.

— Не обязательно. Можно сделать из моей или твоей крови сыворотку. Противоядие.

— Ты меня переоцениваешь, если думаешь, что я такое умею, — сказал Дэнил. — Я подобными вещами не заморачивался, моё здоровье покрепче, чем у нее будет, — он показал взглядом на своё плечо.

— На тебя я и не надеялся, — хмуро ответил Чеслав. — Есть кое‑кто более сведущий…

Дэнил посмотрел вопросительно.

— Пора разбудить Истукана, — сказал в ответ Чеслав.

Я открыл глаза и на этот раз не стал выкидывать камень, положив тот в карман. Интерес после увиденного разгорелся с новой силой. Что ж, теперь понятно про какую больную девочку они говорили. Только зачем она им — вот вопрос. Ключ какой‑то…

Я посмотрел на беспокойно спящего Давера и достал новый камешек. Что ж, если надо их всех просмотреть, чтобы перестать чувствовать себя болваном, лучше сделать это как можно быстрее…

Ференц негромко застонал во сне. Я замер, потом медленно, стараясь не шуметь, положил камень обратно. Слишком уж легкомысленно так увлекаться историями в чужом, нерадостном гостям мире. Чувство чужого присутствия было как никогда сильным, непонятно, как я мог его игнорировать…

Я тронул Давера за плечо, дыхание Ференца на миг прервалось, он что‑то невнятно сказал, потом снова впал в бессознательное состояние, похожее на транс. Да уж, чуткий сон, ничего не скажешь… Если это на самом деле сон.

Сам не зная зачем, я полез наружу. Руки и ноги била дрожь от нахлынувшего адреналина, вызванного не столько страхом, сколько странным волнением. Прокрадываясь мимо даверовской ловушки, я попытался сам себя спросить, чего это я делаю. Тот, кто наверху, загипнотизировал меня, как Давера, и я сейчас ползу, безвольная кукла, наивно думающая, что это моё собственное желание? Или мне наконец представился прекрасный случай совершить непреднамеренное самоубийство, и я им неосознанно решил воспользоваться?

Каменный ход кончился, я выпрямился и вдохнул холодный воздух. Страшно хотелось крикнуть: кто здесь? И ещё страшнее было издать хоть малейший писк. В руке невесть как оказался обрез, видно подобранный ещё в убежище. Мне почему‑то стало стыдно своего нелепого оружия, и я опустил руку, словно показывая, что и сам не отношусь к этой железяке серьёзно. Повинуясь наитию, резко обернулся. Позади никого не было, но я готов был поклясться ќ- мгновение назад это было не так. Кто‑то был за моей спиной, чужой и равнодушный. Я снова развернулся. Из непроглядной тьмы вылетали редкие капли ледяного дождя, жгли холодом кожу. Чужак снова оказался за спиной, неуловимый и… может и не такой и чужой. Наверное, если бы я был обычным человеком, что‑то бы наверняка случилось, а так он лишь смотрел.

Я залез обратно в нору, собрал ногами натянутую леску, но Давер и не подумал проснуться. Я подбросил ещё веток и лёг рядом, глядя в огонь. Тот наверху тоже застыл на одном месте и почти не лез мёртвым холодом в душу. Так, наверное, прошел не один час, без намёка на сон, а когда я открыл глаза было уже утро.

Глава 26

Давер проснулся раньше меня и успел сходить за дровами. Те частью были сырыми, шипели в костре и давали едкий дым. Во время завтрака Ференц поглядывал на меня хмурым взглядом. Вид у него был не выспавшийся и, как обычно в последнее время, встревоженный.

— Как спалось? — спросил наконец он.

В ответ я пожал плечами.

— Кошмары не снились?

— Да вроде нет, — ответил я. — А что, должны были?

— Не знаю. — На лице Давера отразилась новая порция сомнений. — Или это моё воображение…

— Или что?

— Да у меня всё тоже ощущение, что за нами кто‑то следует. А ночью снилось, будто этот кто‑то пытался со мной заговорить. Но единственное, что я понял — он вроде как наш родственник…

От недоброго предчувствия у меня мурашки по коже побежали. Мало ли что мне померещилось с перепугу, всё можно списать на взбесившиеся мозги. Но откуда у Давера то же чувство? Также, как и меня гложет вина за то, что я своей жизнью отбираю шанс у какого‑нибудь человека, а может и не одного?

— Что значит — родственник?

— Понятия не имею… — в подтверждение Ференц обречённо махнул рукой. — Говорю же, это наверно моё воображение… После того, что узнал, всё время монстры всякие мерещатся. И самому себе непонятно кем кажусь.

— Ночью я проснулся от такого же ощущения, — признался я.

Лицо Давера на миг просветлело, но он тут же снова нахмурился.

— Это плохо. С одной стороны, опасности может и нет, но мы ничего не знаем об этом мире и как реагировать на ту или иную ситуацию. Ещё хуже то, что у нас нет чёткой цели и плана действий.

Я поведал Ференцу последние истории. Он не сказал в ответ ничего. Может ему не к чему было применить своё рациональное мышление? Просто встал и полез наружу. Я смотрел ему в спину, с острым желанием сказать что‑то, что поставит всё на свои места. В голову только пришла мысль о том, что пора перестать заниматься глупостями и бегать чёрт знает где и непонятно от чего. Может она и является самой верной? Стоит спросить у Давера, когда тот вернётся. Я посидел у костра. Дым ел глаза, сомнения — душу. Собрав вещи в рюкзак и нацепив куртку, я полез наружу.

Серый рассвет разгонял последние островки сумрака внизу, у основания холмов. Сегодня было теплее, дождь прекратился. Мир, как новая фотография со старого негатива, стал чётче, проступили новые детали, которые вчера уставший взгляд пропустил. Обтесанный кол на вершине соседнего холма, толщиной с руку, совсем недавно был молодым деревцем. Разлохмаченная тряпка, придавленная камнем, служила кому‑то рубахой или плащом. Несколько камней, сложенных в примитивный, но геометрически правильный узор. Живые детали мёртвого мира. Или посторонние детали, по чьей‑то воле оказавшиеся в умершем мире.

Я не успел толком обдумать довольно неожиданную последнюю мысль, как внимание переключилось на возвращавшегося Давера. Тот едва успел показаться, как в глаза бросилась его изменившаяся походка. Походка прежнего Давера — мягкая и уверенная одновременно. Меня она обрадовала и испугала, уж не знаю, чего больше и почему.

Ференц быстро подошел и протянул мне большую берцовую кость, как цветы девушке. Я недоумённо глянул на неё, даже моих скудных познаний в анатомии хватило понять, что она отличается от нормальной человеческой.

— Кажется и в этом мире порезвились наши друзья, — сказал Давер своим обычным тоном, немного саркастичным, немного снисходительным.

Ещё в недоумении от такой перемены в поведении, я машинально взял кость и сосредоточился. Увидел смазанный от быстрого движения мир разбитого бетона и ржавой арматуры, ещё более быстрое движение чего‑то длинного и гибкого, потом короткая вспышка боли и темнота.

Когда я открыл глаза, с намерением расспросить Ференца, тот уже шагал обратно. Я поспешил за ним, пытаясь понять, как он понял, что эта кость — результат похождений Дэнила. Но после минуты быстрой ходьбы всё увидел сам.

В узкой лощине, если так можно назвать промежуток между рванными бетонными плоскостями, лежали кости и воронённые доспехи обычных черноголовых и примархов. Последних было легко узнать — слишком большие для человека или обычного черноголового, до сих пор блестящие лакированной поверхностью в неповреждённых местах. Из ближнего шлема вывалился удлинённый в затылочной части череп, проломленный с левой стороны. Неровный пролом в кости был похож на повреждения в доспехах, как будто от длинного, гибкого предмета. Вроде цепи. Давер знал о ней только с моих рассказов, но опыт криминалиста в этом деле значил больше моих способностей.

— Посмотрите сюда. — Ференц присел на корточки и ткнул пальцем в скопление костей. — А ещё сюда и сюда.

— Что? — не понял я.

Ференц на мгновение нахмурился, потом вспомнил, кто я по профессии.

— Их аккуратно расчленяли. Отделяли от скелета мелкие кости, одна за одной. Может, конечно, это было после их смерти, но скорее всего имели место пытки. Если точнее, изощрённые издевательства. Посмотрите на челюсти вот этого. Видите, как деформированы зубы? У других такого нет, а этому их словно напильником сточили.

— Это Дэнил сделал, — сказал я безо всяких сомнений. — Но что дальше?

— Раз он здесь появился — значит это место как‑то связано с их планом. Или сам мир чем‑то значим, как, к примеру, родина человечества — Земля. Они шли через эти руины, может что‑то ища, может чтобы схватиться с этими. — Давер шевельнул носком ботинка одну из костей. — Возможно, здесь есть истории, которые нам пригодятся.

Я без лишних слов подгрёб кости к себе и принялся их перебирать. Ничего интересного в них не было: черноголовые радостно гонялись за кем‑то по руинам, видимо за уцелевшими людьми. Похожие друг на друга картинки бестолковой суеты сменяли друг друга, связанные единой нитью — предвкушением удачной охоты и добычи, бьющейся в луже собственной крови. Устав от них, я стал брать только останки примархов. Та же погоня стала намного осмысленней и информативней: черноголовые действительно искали людей, загоняя выживших и спрятавшихся в руинах к некой запретной зоне. К местам, где обитали призраки. Конечно я не был уверен, кого примарх имел в виду под призраками, но одна кандидатура прямо напрашивалась… Ко всему прочему, из следующих историй удалось выудить два важных факта: с одной стороны, сами примархи явно опасались попасть в руки «призраков», а с другой, вожделели пройти через их территорию, потому как где‑то там тоже прятались люди, нежданно получившие такую ужасную защиту…

Давер, выслушав меня, присел рядом на корточки и поднял с замерзшей земли половину ребра, повертел в руках.

— Люди… — тихо сказал он наконец. — Спасшиеся и спрятавшиеся. Что‑то мне слабо верится в это после всего, что мы видели. — Он поднял взгляд на меня. — Как вы думаете, это всё недавно произошло или сотни лет назад?

— Кости не сильно повреждены временем… — ответил я не так, чтобы уверенно. — Хотя я не специалист, да и кости нам обычно привозили из пустыни, а не из замороженных миров. Трудно сказать, сколько они здесь лежали: десять лет, сто, тысячу…

— Тогда мы зря решили, что это дело рук Дэнила, — задумчиво сказал Ференц. — Может это «призраки?»

— Тем более, что мы точно на их территории, — согласился я, вспомнив прошлую ночь, и мы переглянулись, обеспокоенные одной и той же мыслью. Один из призраков бродит где‑то рядом, и кто знает, что ему надо от нас?

— Люди здесь тоже ходят. — Давер показал на вершину ближнего холма со свежеобтёсанным колом.

Дэнил и Чеслав, перечислил я про себя этих самых людей, и мне стало совсем уж неуютно. Только эти двое способны ходить в безжизненном краю, заселенном «призраками». А какая участь ждёт здесь нас?

— Так ли уж нам нужно найти людей? — спросил я, не слишком стесняясь, что сам тянул Давера в эти поиски. — Что мы будем делать, когда найдём их?

— Я предполагал, что будем жить с ними, — пожал плечами Ференц, — помогать, по мере сил. Раз уж мы считаем себя людьми, значит должны приложить все силы для выживания других людей. Вы так не считаете?

Звучит логично, подумалось мне. Сам я так просто и точно выразить нашу цель не смог бы. Я бы и осознать её не смог. Встреть кого из людей, наверняка какую‑нибудь глупость учинил бы. Но я‑то ладно, важно чтобы и люди поняли, что мы помогать им пришли. А то как им объяснить, откуда мы взялись?

Оторвавшись от размышлений, я осознал, что остался один — Давер, не теряя ни секунды, уже шел вперед. Я догнал его, решив не озвучивать пока своего предложения повернуть назад. Во — первых, это было бы малодушно, а во — вторых ужасно непоследовательно, ведь я уже один раз отправился куда глаза глядят, после чего, вляпавшись в неприятности, зарекся от столь опасных приключений. Теперь, получается, всё повторялось…

Через час мы подошли к лесу. Никаких селений, полей и огородов здесь не было. Кто бы сомневался. Вряд ли в этом лесу даже животные водились, по крайней мере нормальные, не мутанты. Деревья стояли больные, с наростами на стволах и ветвях, неестественно изогнутые или наоборот, как столбы — без ветвей и прямые.

Ференц показал на едва видную тропинку:

— Нам туда.

— Может сначала обсудим, кто по ней ходит? — предложил я.

— Зачем? — пожал плечами Давер, с безразличием смертника.

— Чтобы понять, что нас ждёт впереди.

— У нас хоть раз это получилось? — усмехнулся Давер. — Мы с вами, Валентин, постоянно идём, не зная, что будет в следующую секунду. Толку то с наших размышлений…

— Ну хоть для виду надо немного подумать… — промямлил я.

Впрочем, со словами Давера я был согласен. С тех пор, как я ушел из города все мои мысли и действия были хаотичными и непредсказуемыми. Сколько раз я вроде бы уже ставил перед собой чёткую и понятную цель, а через час снова был в растерянности? Идя по лесу вслед за Давером, я попытался сосчитать, но безуспешно. Я так хотел доказать двум уродам, вторгшимся в мою жизнь и в мой город, что они не правы, но всё никак не мог подобрать слов. Или не слов, а мыслей. Или дел. Наверное, когда некто создал меня, как забавную игрушку, он не предусмотрел, что может возникнуть такая нестандартная ситуация, когда мне придётся, зная, что я марионетка, принимать решения словно я обладаю свободой воли. А я теперь мучаюсь.

Лес иногда открывал остатки прежнего ландшафта: мятое железо, остатки бетонных конструкций, торчащие из земли, как рука мертвеца, пытающегося выбраться из могилы — нелепые и страшные одновременно. Такие места мы обходили, чтобы не напороться на стальные обломки, спрятавшиеся во влажно блестящих папоротниках и кустах. По крайней мере, здесь не нужно было постоянно прыгать по склонам вверх — вниз, как до этого. Давер предположил, что раньше здесь было что‑то вроде городского парка. Похоже на то, согласился я. Кусок природы, оставленный среди каменных исполинов, словно для того, чтобы показать, насколько человек стал сильнее матери — природы. Но исполины рухнули, а тщедушные деревца, как и миллионы лет до этого, упорно цеплялись корнями за отравленную землю и тянули ветви вверх, к тучам, скрывшим солнце. Вот и думай после этого, кто сильней…

Примерно через пять километров лес кончился, снова пришлось лезть на холмы битого камня, попутно уворачиваясь от торчащей арматуры. Скорость наша замедлилась, и я на полном серьёзе стал подумывать о том, что здесь мы и умрём, когда кончатся припасы, пройдя от силы километров двадцать. К счастью, холмы начали мельчать, идти стало проще. К вечеру каменные кучи съёжились до такой степени, что кое — где стало проглядывать дорожное полотно. Так, по освободившемуся центру улицы, мы вышли на окраину города. Точнее не самого города, а его центра, когда‑то плотно застроенного небоскрёбами. Дальше стояли остовы домов по десять — двенадцать этажей, более редкие, зато намного лучше сохранившиеся.

Невидимое за тучами солнце закатилось, стало быстро темнеть, но мы шли дальше, всё ускоряя шаг. Нами двигала надежда найти достаточно сохранившийся дом, в котором можно будет спокойно переночевать, не страдая от холода и сквозняков. В конце концов, мы зашли в семиэтажное, совсем небольшое по местным меркам, здание. В сгустившемся сумраке было трудно осмотреть его, но он выгодно выделялся среди соседей почти целыми стенами. Оступаясь и падая в беспросветном хаосе внутренних помещений и коридоров, заваленных каким‑то хламом, мы пролезли, как нам казалось, в центр здания. При свете фонариков нашли более — менее чистую комнату и сразу завалились спать.

Этот день нашего путешествия оказался самим долгим и утомительным, поэтому, закрывая глаза, я почти не боялся, чувствуя на себе чужой холодный взгляд.

Глава 27

Проснулся я от того, что вспотел. Это было удивительно, учитывая, что костёр мы не разводили. Я разлепил глаза и сел. Ференц тоже успел проснутся и сидел лишь в рубашке и брюках, копаясь в своём рюкзаке.

— Есть охота, — сообщил он.

— Угу, — промычал я, потерев живот. — Мы же вчера не ужинали. А что так потеплело?

— А вы на улицу выйдите, посмотрите.

— Ну уж нет, — я тоже полез в рюкзак, — у нас каждый день что‑нибудь из ряда вон случается. Что теперь, из‑за этого не есть?

Через полчаса, когда мы всё‑таки выбрались наружу, оказалось, что сегодняшнее «из ряда вон», в виде исключения — положительное.

— Кажется, лето наступило! — изумлённо сказал я, подставив лицо жаркому солнцу.

— Причём совершенно неожиданно… — пробормотал Давер.

— Может здесь год за несколько дней проходит? — спросил я, жмурясь и невольно улыбаясь. — Вчера ранняя весна была, сегодня поздняя…

— Так не бывает, — сказал Давер. — Проще предположить, что это явление — следствие каких‑то непонятных нам процессов или опытов.

Я только пожал плечами. Какая разница? Бывает, не бывает, в теплую погоду идти намного приятнее, чем в дождь со снегом. Но поменялась не только погода. Местность впереди тоже стала другой: здания измельчали ещё больше, став трёх- и пятиэтажными, зато многие из них даже стёкла сохранили. А разрушенные теперь не лезли на дорогу обломками, мешая ходьбе. Кое — где даже образовались пустыри, земля в таких местах напоминала о Пустоши, такая же грязно — жёлтая, без единой травинки.

Ближе к обеду, когда солнце стало ощутимо припекать, мы остановились у одного из хорошо сохранившихся домов. Тот вполне мог сойти за старый дом из нашего города: невысокий, кирпичный, даже остались следы от каких‑то украшений на фасаде.

— Тебе не кажется, что он слишком хорош для четырех тысячелетней развалины? — спросил Давер с подозрением в голосе.

— Даже для столетней, — откликнулся я. — И чем дальше мы идём, тем они новее.

— А в нескольких километрах отсюда они едва ли не в труху развалились.

— Думаете, здесь кто‑то жил не так давно?

— В том‑то и дело, что нет. Сами поглядите. — Ференц показал на соседние здания и улицу, идущую дальше. — Кроме зданий, здесь нет ничего, напоминающего о людях. Словно дома поставили прямо в Пустоши. Ещё в лесу мы видели остатки механизмов, пусть и невообразимо проржавевшие. Здесь же между домов ничего нет.

— Несколько километров отсюда ещё и время года было другое, — добавил я после паузы.

— Я не удивлюсь, если не только время года, но и мир…

— Ну это уж слишком… Как это можно сделать? — Я задрал голову, уставясь на бесцветное, почти белое небо, потом поглядел назад. — Небо, что здесь, что там одинаковое!

Давер хмыкнул:

— А вы ждали, что в той стороне оно сиреневым или фиолетовым окажется? Я и не говорю, что здесь просто взяли и вырвали кусок материального мира, вставив новую часть. Но места эти тем не менее чужие друг другу. Разве вы не чувствуете?

Я не совсем понимал, как места могут быть друг другу чужие, но что‑то подобное чуял. Вчерашний мир был похож на больного старика, уже смирившегося с близкой смертью, равнодушного и одинокого. Сегодняшний мир тоже умирал, но он походил на человека, ещё не осознавшего свою болезнь, не верящего в неизбежную кончину. Он пытался произвести впечатление яркими цветами и резкими запахами, но глаза видели лишь запустение, а запахи были сплошь затхлые.

— Здесь по — другому, — сказал я и ткнул пальцем в сторону входа. — Пообедаем в теньке?

Давер согласился, и мы зашли внутрь. Холл был с высоким потолком, стены, от пола и примерно до пояса оббиты панелями из выцветшего дерева. Выше когда‑то были обои, от которых теперь остались лишь рваные клочки. На вздыбившемся паркете, поверх немногочисленного мусора, лежал слой пыли. В центре холла подымалась на второй этаж деревянная лестница с украшенными тонкой резьбой перилами. Сквозь мутные окна на пол падали косые лучи, в которых плавала поднятая нами пыль. С первого же взгляда было понятно: время в этом месте сначала забарахлило, работая лишь временами, а потом окончательно сломалось. Одиноко стоял в углу перекосившийся стул, лежала на ступеньках картонная коробка, видимо оброненная в страшной спешке — эти вещи провели здесь целую вечность, но не сломались, не разрушились под тяжестью прошедших лет.

Ференц вытер лицо платком и стал подниматься по лестнице. Я смотрел ему в спину, прислушиваясь к своим ощущениям и ожидая чего‑то. Чего? Того, что Давер замрёт, покроется пылью, как всё здесь и следующее движение сделает только через сотню лет? Я бы этому не удивился, но Ференц прошагал по скрипучим ступеням и скрылся. Я двинулся за ним, гладя ладонью затёртые от миллионов прикосновений перила, пробуя кончиками пальцев старую резьбу. Поднятая пыль присоединилась к уже летавшей, и я чихнул.

— Будьте здоровы, — сказал сверху Давер. — И посмотрите, что я нашел.

Я ускорил шаг. Давер стоял в первой же комнате, повернувшись к раскрытому окну и держа в руках раскрытую книгу.

— Откуда это у вас? — спросил я удивлённо.

— С собой принёс! — хмыкнул Давер и показал на шкаф у стены.

Шкаф походил на старшего брата того стула, что стоял в холле: такой же скособоченный, держащийся на честном слове или на грязи, что налипла на нём. Полки были пусты, лишь на самом верху валялись несколько книг, старинных, из пластика, служивших в электронную эру скорее изысканными сувенирами, чем реальными хранилищами информации. Я достал одну и подошел к окну. Тёплый ветер дохнул мне в лицо, принялся весело трепать страницы, едва я открыл книгу.

— Ничего не понимаю, — сообщил мне Давер, оторвавшись от чтения. — Что за странные буквы?

Я заглянул в свою книгу, потом в его, и предвкушение сменилось разочарованием.

— Раньше, до апокалипсиса, кроме всеобщего универсального языка у каждой нации был свой язык, — пояснил я. — Говорили всё равно на всеобщем, но, как дань традициям, изучали ещё и свой, родной. Поэтому видимо книга и сделана в пластике, а не в электронном виде. Тоже как дань традиции.

Давер кивнул.

— Если бы мы были людьми и имели соответствующих предков, из этих книг бы вышел великолепный подарок. А так они похоже бесполезны.

С этим я с готовностью согласился, и мы прямо здесь расположились к обеду. Для очистки совести я проверил книги на наличие информационных отпечатков, но те были девственно чисты. Я не удивился, почему‑то был уверен, что во всём здании не найду ни одной истории. Мы сели напротив друг друга, использовав вместо сидений древние книги. Я покончил с обедом быстрее Давера, вытер руки о куртку и привалился к стене. Навалилась дрёма, я медленно моргнул, борясь с потяжелевшими веками.

— Ничего не работает! — затравленным голосом сказал Давер.

— Что? — я с трудом открыл глаза.

Напротив меня сидел не Давер, а совсем молодой парень лет семнадцати — восемнадцати. Со странной прической — длинные чёрные волосы уложены так, что похожи на перья, и торчат в разные стороны, образуя замысловатый, но красивый узор. Похожий узор пробивался сквозь грязь на флуоресцирующей одежде.

— Ты кто? — спросил я.

— Все линии обрезаны! — с отчаяньем воскликнул подросток и хлопнул по коленке каким‑то устройством. — Даже подключиться не могу!

— Где Давер? — спросил я тупо.

— Да я уже всё перепробовал! — ответил подросток. Смотрел он прямо на меня, но разговаривал словно с кем‑то другим. — Наверно где‑то авария случилась. В городе словно с ума все сошли!

Я встал, и юноша поднялся вслед за мной, вглядываясь мне в глаза.

— Ты чего? — спросил он.

Я не ответил. Мне только сейчас стало понятно, насколько это интересно — изучать реакции живого существа, следить, как меняются его эмоции, как боль сменяет экстаз, как бесконтрольным потоком несутся в его голове мысли и образы. Я стиснул щёки и нижнюю челюсть подростка ладонями и легко, как пушинку поднял над полом. Его затылок стукнулся о стену, юноша что‑то закричал, но я уже не вслушивался в слова. Большие пальцы двинулись выше, уперлись в глазные яблоки парня. Надавили слегка, потом всё сильнее и сильнее…

Я вздрогнул и открыл глаза. Напротив меня сидел Давер, укладывавший в рюкзак остатки обеда.

— Что, задремал? — понимающе сказал он, бросив взгляд на меня.

Я отлично чувствую разницу между сном и историей, и я видел не сон. И ещё я снова чувствовал его — чужака, стоящего внизу на улице. Это его историю я видел сейчас, это он, притворясь человеком, таким страшным способом изучал паренька. Я почувствовал его историю, хотя он был в нескольких десятках метров от меня. Мне стало понятно, почему в книгах не было отпечатков — здесь есть только одна история, история призрака. Может он как город, что породил меня? Всё, что вокруг: здания, мусор на улице, сама улица и даже вот эта книжка, всё — часть него? Может он тоже создал, всё что я вижу, только заселил свой город настоящими людьми? Или наоборот, незаметно для людей подменил собой настоящий город?

Давер что‑то сказал мне, я что‑то ответил. Казалось, я снова смотрю историю, только теперь я в главной роли. Нет, понял через несколько секунд я, это сейчас мою историю смотрит чужак. Оценивает, сравнивает… Через эту незримую связь и я невольно осознал кто он — отнюдь не город, не всесильное нечто, а такой же продукт непонятного эксперимента, что и я. И оценивал он, насколько я близок к нему ментально, насколько наши цели и интересы схожи или может станут схожи в будущем…

Придя в себя, я обнаружил, что иду по улице рядом с Давером. Ференц покосился на меня:

— Всё нормально?

Я кивнул.

— Что‑то разморило вас, Валентин, — добродушно добавил Ференц.

— Угу, — промычал я. — А вы ничего странного не почувствовали?

— Разве что нашего невидимого спутника. — Давер показал большим пальцем себе за спину. — Но он за нами с самого начала тащится. Так что, наверное, нет.

Дальше мы шли молча. Я изредка оглядывался, не то чтобы в надежде увидеть призрака, просто от нервов. Давер иногда заходил в хорошо сохранившиеся дома, в поисках «сувениров». Ближе к вечеру целых домов почти не осталось, зато развалины стали увеличиваться в размерах. Стало прохладнее и пришлось нацепить куртку. Улица постепенно исчезала в завалах, наше движение снова свелось к подъёмам и спускам. Напоследок я оглянулся с вершины одного из холмов. В лучах заходящего солнца уцелевший городок среди развалин чем‑то напоминал ящерку или стрекозу, попавшую с застывшую смолу. Так же застыл в ярко — жёлтом мареве и сохранился до нашего времени… Или его сохранил призрак. Тот был сейчас где‑то там. Наблюдал за нами, ждал… чего? Когда мы станем такими, как он? От этой мысли меня передёрнуло. Ну уж нет!

Когда стемнело, мы отыскали небольшую пещерку в развалинах. Топлива для костра поблизости не было, поэтому Давер после ужина сразу завалился спать. Я же достал из мешочка предпоследний камень.

Из‑под ботинка вырвался камень и полетел в пропасть. Дэнил, стоявший на самом краю, глянул вниз, где сейчас обычно безлюдная пустыня буквально кишела от черноголовых.

— Сколько их здесь? — спросил он по — деловому.

— Около трёх с половиной миллионов, — ответил из‑за спины Чеслав.

Дэнил присвистнул.

— Чем же они кормятся?

— Эту проблему они решили неожиданным и весьма оригинальным способом. Погляди в небо.

Дэнил прищурился. В безоблачном, ярко — синем небе плыли с десяток полупрозрачных дирижаблей, только у них не было гондол, и длинные толстые канаты висели редкой бахромой.

— Что это за летающие медузы? — спросил Дэнил.

— Источники энергии. Поглощают солнечный свет, перерабатывают, а потом каким‑то способом распределяют между теми, что внизу.

— Энергию? — переспросил Дэнил. — Они, что, могут потреблять энергию, как электроприборы?

— Не знаю. — Чеслав встал рядом и тоже посмотрел вниз. — Может они эволюционировали, может их модернизировали. Какое теперь это имеет значение? Они могут спокойно путешествовать по Пустоши — вот что важно.

— Мы такого не предусмотрели, — нахмурился Дэнил.

— Возвратится и помешать им мы не можем, — кивнул Чеслав. — С проблемой нужно разбираться здесь и сейчас.

— Думаешь они пойдут до… — Дэнил помедлил, подбирая слова, — до самого конца?

— А иначе какой смысл в их походе?

— Тогда у нас большие проблемы, — констатировал Дэнил.

— Ага.

— Три с половиной миллиона — это много, — задумчиво сказал Дэнил. — Вдвоем мы наверно не вытянем…

Чеслав хмыкнул.

— … надо что‑то придумать, — невозмутимо продолжил Дэнил, — а то беда случится.

— Беда случится в любом случае, — бесстрастно сказал Чеслав. — Вопрос только в её размерах.

Глава 28

С утра снова похолодало и накрапывал дождь. Нам дали один день лета, шутили мы с Давером. Но настроение у обоих было под стать погоде. И без чужих разъяснений понятно — вчера мы шли через какую‑то аномалию. Кто‑то экспериментировал не только с людьми, но и с мирами. Против воли я чувствовал свою вину за то, что произошло. Может люди сами виноваты, может они полностью заслужили свой апокалипсис, но почему было не помочь им, почему не сохранить остатки человечества? Насколько чуждый разум должен быть у тех, кто пришел из‑за пределов нашей вселенной, если они вместо помощи стали ставить над людьми эксперименты, а когда люди кончились, создали искусственных? Мы для них слишком примитивны и глупы, подходим только на роль подопытных мышей?

Я шёл за Давером, притрагиваясь к последнему камню в кармане. Там была финальная история, и теперь мне не терпелось узнать её. Что она несёт? Отгадку того, как Дэнил и Чеслав собираются уничтожить огромную армию черноголовых? Или эта история должна убедить меня помогать им? Всё равно я не буду на их стороне. Даже если они правы, город — это мои родители и родственники, моя девушка и мои друзья. Не будет города — не будет и их. Наверно и меня не будет, но это уже второстепенно. Конечно умереть страшно и никакого желания умирать нет, но моя жизнь — только моя. Одно дело — умереть самому и совсем другое — стать соучастником убийства тех, кого ты любишь. Разве у меня есть выбор? Даже если из‑за моего бездействия где‑то далеко от рук черноголовых умрут настоящие люди, почему я должен из‑за них жертвовать своими близкими? Какой довод можно найти, чтобы хоть на секунду подумать, что я поменяю своё мнение?

На первом же привале я вытащил камень и стиснул в пальцах.

Туман стоял плотной стеной, скрывая всё вокруг. Две еле видные тени то ли шли куда‑то, то ли бессмысленно шевелили ногами — в этом молочном киселе не разобрать, даже земли не видно.

Но туман довольно быстро стал рассеиваться, уступая место темноте, и так же быстро начало холодать. Когда последние белесые клочья растянуло в стороны, мороз был сродни холоду межзвёздного вакуума. Тени превратились в фигуры, обмотанные с головы до ног тряпьём, словно рейдерские мумии. Шагали они бодро и уверенно, направляясь к тёмному силуэту вдалеке, отсюда было непонятно, скала это или какое‑то сооружение. Тот, что слева, держал в руке чуть изогнутый меч, у правого на кулаки, теперь больше похожие на кувалды, были намотаны куски цепи.

Повинуясь незаметному сигналу, они перешли на легкий бег, постепенно набирая скорость. В безлунном небе ярко горели звёзды, освещая равнину, заваленную камнями самого разного размера: от множества небольших булыжников, размером с кулак, до пары — тройки настоящих скал, не меньше двухэтажного дома. Некоторые припорошил снег, но большинство лежало на мёрзлой земле, щетинясь острыми гранями и углами. Две едва видимые фигурки словно скользили посреди каменного хаоса, всё набирая и набирая скорость.

Вдруг равнина словно ожила. Камни зашевелились, меняя форму. Самые большие, лежащие на пути к далёкой скале, с тяжёлым грохотом потянулись вверх, приобретая подобие человеческой формы — коренастые, с короткими толстыми ногами и непропорционально длинными руками. Камни поменьше засеребрились, заблестели ртутью, потекли тонкими изящными четвероногими фигурами, смутно похожие на диких кошек, только размером с человека. Самые мелкие суетились, сбиваясь в кучи, пытаясь соединится в причудливые конструкции.

На одно из таких нелепых сооружений Дэнил обрушил распустившуюся цепь — небольшие камни разметало на десяток метров. Повернул направо замотанные глазницы, словно видя сквозь тряпки. Чеслав бежал невдалеке, две ртутные фигуры грациозно прыгнули на него, явно уверенные в своей неуязвимости. Взлетел невзрачный меч, лезвие прочертило широкий круг, и серебристые кошки бесформенными каплями упали на землю.

За первыми двумя навстречу нёсся со всех сторон ещё десяток ртутных. Дэнил закрутил цепи, стараясь не сбиться с шага. В последний момент увернулся от мелких камней — жуков, метнувшихся в лицо с неожиданной скоростью, а затем вокруг завертелось — замельтешило, кошки одновременно бросились со всех сторон, даже сверху. Одна ударила в правый бок, другая достала до левого бедра, но схватка сложилась не в их пользу. Цепи легко ломали тонкие туловища, сминая за удар несколько тварей. Те явно не ждали такого отпора, прыгали на верную смерть и через считанные мгновения Дэнил снова бежал в одиночестве.

Но времени, чтобы оглянутся, узнать, как дела у Чеслава не нашлось. Навстречу летел огромный каменный монстр, похожий не столько на человека, сколько на толстую обезьяну. Неповоротливый на вид, он развил большую скорость, и уклонится от его длинных рук уже не было возможности. Дэнил прибавил в темпе, поднырнул под кулак размером с бочку и пролетел меж ног — колонн.

Гигант быстро развернулся, но Дэнила не нашел. Тот зацепился за один из многочисленных выступов на теле каменного монстра и уже лез наверх по спине.

Монстр растерянно завертелся, пытаясь углядеть пропавшую мелюзгу, но та вдруг оказалась на его голове. Гигантская рука потянулась наверх, но Дэнил резко ударил в единственный глаз чудовища, с виду тоже каменный. Конец цепи зашел внутрь сантиметров на двадцать. Монстр вздрогнул всем телом, такой же безмолвный, как весь этот мир, и начал кренится назад. Дэнил спрыгнул вниз и поглядел вправо. Чеслав не отставал от него, оставляя за собой след из поверженных противников.

Позади них равнина была словно живой: шевелились, оживая, все стражи. Но они явно не успевали. Между Дэнилом и Чеславом с одной стороны, и замком, который теперь был ясно виден, почти никого не осталось. Стража ледяного мира слишком медленно приходила в себя, а два человека не теряли ни секунды. Последние из преграждавших им путь поняли насколько опасны пришельцы — четверка серебристых кошек неуловимо изменилась, став массивнее и мощнее на вид. Первым ударом снести их не получилось, но подоспевший Чеслав зашел с фланга. Взмахи меча, свист цепей, и путь оказался открыт.

До замка оставалось ещё около километра, но преследователи были медленнее. Несколько минут бешенного бега и здание приблизилось, выросло в размерах. Изяществом форм оно больше походило на древний храм. Вырезанные в камне узоры и фигурки сливались во что‑то подобное мелодии, видимой глазом, но ощущаемой всем телом, каждой душевной струной, начинавшей звенеть всё больше, чем ближе был храм.

С этой стороны в здании не было окон, но Дэнил знал куда бежать. За углом, на третьем этаже, виднелся полукруг узорного окна. Дэнил с разбегу подпрыгнул и зацепился за фигурку на уровне второго этажа, подтянулся, зацепившись ногами за карниз, ещё раз прыгнул, на лету ударил кулаком в окно и ввалился внутрь. Почти сразу рядом приземлился Чеслав. Дэнил поднялся и посмотрел с балкона вниз. Дети на полу всё также спали, словно прошлую его жизнь поставили на паузу, словно ничего ещё не произошло и можно всё вернуть, всё исправить и начать с начала.

Чеслав поднялся и выглянул в окно, но Дэнил был уверен — каменная охрана сюда не полезет, последнее убежище людей его мира было не просто красивым храмом. Нет, его секреты служили, чтобы спасти последних выживших в неравной борьбе. В итоге они всё равно не спасли, не спрятали и не защитили. Потому что нельзя защититься от врагов, если ты их не видишь, не знаешь о них ничего, и не понимаешь, откуда будет следующий удар. Но такой мелочи, как мертвые стражи в ледяной долине, замок был не по зубам. Скорее всего они его даже не видели, или не воспринимали как здание — недаром он и у человека вызывал весьма странные ощущения, сродни гипнотическому трансу.

Дэнил с Чеславом достали фонари и спустились вниз. На скорчившихся детских телах лежал иней, большая часть лиц светилась безмятежностью, хотя некоторым в момент смерти снилось что‑то неприятное. А может это следы тревоги об ушедших родителях? Дэнил был среди них самым старшим и, как он считал, навёл среди своих подопечных образцовый порядок. Никто не плакал, если только не был совсем уж младенцем. Все были сыты. Кому надо, вовремя меняли пеленки. А потом он их убил. Взрослые не вернулись, сгинув, как и все, кто отправлялся биться до этого. Все: старики, женщины, подростки, пожертвовали собой, чтобы хоть немного увеличить призрачный шанс на спасение самых младших, тех, кто потом мог возродить мир. Но шансов у взрослых на самом деле не было и вместо них обратно пришли уже неведомые враги. Но только и они не успели, почти. Дэнила не просто так оставили за старшего — он действовал быстро и без сомнений.

Они подошли к мраморному диску в центре зала. Ключи так и торчали в отверстиях, рядом с одним лежало тело мальчика и противогаз, которого касались бледные пальцы. Мраморный круг закрыл отверстие, но завинчен не был. Кто его поставил на место? Дэнил? Он этого не помнил. Имело ли это вообще какое‑то значение? Пришельцы ведь всё равно знали, что хранится в замке, иначе не поставили бы охрану, и неизвестно каким способом заморозили планету, то ли потушив солнце, как обычный костёр, то ли утащив огромный мир за пределы звёздной системы.

Но внутрь замка никто не попал, по крайней мере имеющий материальное тело. Защита ли оказалась так хороша, или враги изначально не могут принимать осязаемые формы в нашей реальности? Неважно.

Дэнил отбросил круг и посмотрел вниз. Крохотный стебелек с узким, едва развившимся листком. Дэнил помнил, что тот был бурым, но сейчас и растение, и дно тайника покрывала замёрзшая кровь. Он лежал здесь и жизнь уходила из него, пока чужаки копались в его голове, что‑то меняя, что‑то уничтожая, а где‑то пытаясь создать своё, новое. Ничего у них не получилось и маленького Дэнила бросили, как сломанную игрушку. Беспечность, так свойственная всесильным… Теперь его кровь покрывала дно тайника почти черным льдом, а тела не было. Как так получилось? Ведь скрывающий в своём хилом тельце страшную тайну крохотный стебелёк, сейчас мертвый, замёрзший почти до абсолютного нуля, сумел поддержать в нём жизнь или подобие жизни, но потом вмешался некто более сильный. Дэнил почти не помнил тот момент. Впрочем, это тоже было неважно. Тогда он хотел уничтожить это растение, выполняя наказ старших, но, по счастью, не успел. Да, чужаки наверняка поняли принцип, воплощенный в этом невзрачном стебельке, и воспользовались им в своих целях, но теперь и Дэнил мог сделать тоже самое. Довести дело до конца.

Острым ножом он расковырял землю и вытащил стебелёк. Крохотное растение казалось стеклянным. Но за невзрачным видом скрывалась огромная ценность.

Человечество само навлекло на себя беды, когда, пресытившись мёртвым космосом, решило поиграться с иными пластами реальности. Залезло туда, где водились хищники пострашнее, чем человек, разбудило силы, которые были ему не по зубам. Но в кое — чём тоже преуспело, ведь человек такое существо, что дай ему время, ко всему приспособиться. И вот это кое‑что было теперь в руках Дэнила, у которого, в отличие от его умерших предков время было. На вид — маленькая замёрзшая былинка. На деле — продукт генезиса на стыке множества реальностей. Дэнил и сам был таким, как и его названный брат. Но он был побочный продуктом, случайно выжившей ошибкой. А этот стебелек — нет. Чего бы не умел Дэнил, чему не научился, никогда ему не стать вровень с этой травинкой. Пока что мёртвой, но они это поправят. Дэнил тоже побыл немного мёртвым, как и Чеслав — что с того? Они вернулись, став от этого только сильнее…

Чеслав слегка толкнул Дэнила в плечо и тот отвёл замотанное тряпками — бинтами лицо от своего сокровища. Взял у Чеслава небольшой футляр из толстого белого материала, положил стебелёк и завинтил крышку. Уйти обратно они могли и отсюда, без всяких порталов, спасибо невидимым экспериментаторам. Вокруг стал сгущаться туман, словно и нет жуткого холода, начал скрадывать очертания зала, потом и фигур, оставив вскоре от мира только монотонную белизну…

— Валентин… Валентин! — Давер глядел куда‑то вдаль и тряс меня за плечо.

— Что такое? — пробормотал я.

— У нас проблемы.

Глава 29

Мы лежали за камнями, наблюдая за черноголовыми. Тех было не так много: две группы человек по десять. Они шли параллельными курсами, одна группа впереди, другая в полусотне метров сзади. Что‑то вроде патруля, решил я. Хотя что здесь, спрашивается, патрулировать. Этот мир мёртв, только призраки разгуливают…

Через пять минут патрульные скрылись за левым холмом. Мы выждали ещё четверть часа, после чего двинулись вправо, не пересекая невидимую линию, по которой проходил маршрут черноголовых. Наверное, правильнее всего было повернуть назад, ввернутся к куполу с порталом и потом… Не знаю, что потом. По крайней мере не попадёмся черноголовым. Хотя не факт, что в той стороне их нет, помнится, какой‑то свежеобтёсанный кол на холме стоял… Они боятся и избегают призраков, вот мы и не встретили никого. Но наш невидимый спутник остался позади, в городе застывшего времени и возвращаться под его защиту у меня не было никакого желания. Какие мотивы двигали Давером, Ференц не сказал, но идти назад он тоже не хотел.

И мы пошли вперёд. Точнее вправо. Развалины кончились, их сменили кучи ржавого железа и редкая чахлая растительность. Снова пошел дождь, в носу чесалось от резких, таких живых запахов: мокрого железа и мокрой же травы. Не подходили такие запахи этому миру, они были здесь неуместны, как детский смех ночью на кладбище. В лицо дул ветер и неслись по небу серые обрывки туч.

Чем дальше мы шли, тем целее становились механические останки. К вечеру большинство из них имело вполне осмысленные очертания. Немного фантазии и можно представить, для чего служил тот или иной механизм. Этот когда‑то летал, тот рыл землю, ещё дальше большой погрузчик… Хотя, вполне возможно, что всё ровно наоборот. Но в предназначении самого большого и целого из них нельзя было ошибиться. Высотой метров десять, с покатыми боками, покрытый тускло — серой бронёй и парой коротких труб, торчащих из башни.

— Слушайте, вам не кажется, что всё повторяется, как во вчерашнем дне? — неожиданно спросил Давер, рассматривая бронированную махину.

— В каком смысле?

— Вчера мы начали свой путь из развалин, к обеду они стали целыми, сохранившимися зданиями, а к вечеру снова стали кучами щебня. Сегодня у нас вместо зданий машины, да и идём мы среди них не с самого утра. Но посмотрите — на окраине этой свалки лежали лишь ржавые огрызки, а через пол дня ходьбы мы стоим у целого, почти неповреждённого танка…

— Кого? — переспросил я.

Давер ткнул пальцем в серого гиганта.

— И что по вашему это значит?

— Не знаю. — Давер оглянулся. — Вы не чувствуете… снова чьё‑то присутствие?

Я прислушался к собственным ощущениям.

— Нет, не чувствую.

— Наверное нервы, — пробормотал Давер. — Предлагаю остановиться в этом гиганте. — Он кивнул в сторону открытого люка, темнеющего овальным провалом в толще брони. — Сдаётся, это самое безопасное место в округе.

Меня интересовало только одно — сухо ли там? Ференц залез первым, включил фонарик, что‑то одобрительно проворчал. Гулко застучали по железу ботинки. Я нырнул в темноту головой вперёд и стал ждать, когда глаза привыкнут к мраку. Приглушённые шаги Давера неслись уже откуда‑то сверху. Через минуту, освещённые слабым светом пасмурного вечера, проступили очертания тамбура. Собственно, его, как такового, не было — прямо перед моим носом начиналась крутая лестница, зажатая меж двух голых стен. Я поднялся, осторожно пошел вверх. Стало совсем темно, я сбавил шаг, оперся ладонями о стены.

— Вы где? — совсем рядом спросил Давер и в глаза мне ударил невыносимо яркий свет.

Я зажмурился, до боли в глазных яблоках, и выругался.

— Простите, — сказал Ференц и свет ушел вбок. — Пойдёмте, я нашел подходящее место.

Кажется, это было самая верхняя комната во внутренностях машины. Командный центр. Голова упиралась в слишком низкий потолок. Четыре узких щели, как раз на уровне глаз, заменяли окна. Света из них хватало только на то, чтобы примерно представить, где находишься. Луч Даверовского фонаря выхватывал мёртвые черные экраны, пульты со множеством кнопок, низкие глубокие кресла.

— Здесь будет удобно, — сказал Давер. — Пойду только люк закрою…

Он вышел, я нащупал одно из кресел и сел. Оно просело подо мной, спинка, и без того низкая, ушла назад. Моё тело приобрело скорее лежачее положение, чем сидячее, но было действительно удобно. Я стащил ботинки, размял ноющие ступни, после чего закинул ноги на ближний из пультов. Возникла резонная мысль: как Ференц закроет чертов люк, если тот несколько тысяч лет ржавел в одном положении? В ту же секунду раздался жуткий скрип, такой низкой тональности, что больше походил на вибрацию. Сразу за ним едва слышный удар, дрожью пробежавший по корпусу танка.

— Заклинило немного… — сообщил поднявшийся Давер.

Я уже рылся в рюкзаке, ища еду, поэтому только кивнул, не сразу сообразив, что в темноте Ференц ничего не увидит.

— Давайте ужинать, — сказал я, чтобы хоть что‑то сказать.

Камней с историями у меня больше не было, к тому же давала знать о себе усталость. Поэтому я последовал примеру Давера — завалился спать, едва дожевав последний кусок.

Во сне я стоял перед своим домом. Тускло светила молодая луна. Пахло только что прошедшим летним дождём. Шелестел над головой в ветвях дубов и вязов легкий ветер.

Я обошел крыльцо и встал напротив окна в гостиную, так чтобы свет из дома не падал на меня. Народу внутри — не продохнуть. Бабушки и дедушки, дяди и тёти, двоюродные и троюродные братья и сёстры. Все при параде.

— Чего они празднуют? — спросил я.

— Твой день рождения, — раздался из‑за плеча такой знакомый голос.

Я повернулся.

— Привет, мам.

— Привет.

На ней самое любимое платье, светло — серое, из какой‑то новомодной ткани, с эффектом внутреннего свечения. При этом на ногах старые потёртые тапочки. Без туфель на каблуке она мне едва до плеча достаёт. Так я и смотрел на неё, сверху вниз, как на ребёнка. Она же строгим взглядом уставилась в окно.

— Вообще‑то до него почти полгода, — сказал я.

— Они празднуют день рождения нового тебя. Того, что увидел и пережил много плохого, но не сломался и не озлобился…

— А мне кажется, что и сломался, и озлобился, — вставил я.

— … и по — прежнему любишь и свой город, и свою семью, — закончила мама, не обратившая внимания на мои слова.

Что за дурацкий сон, подумал я.

— А ты почему здесь стоишь?

— Тебя жду, — ответила мама.

Я не нашелся, что сказать на это. Минуту мы стояли молча.

— Ты же на самом деле не моя мама, — сказал я.

Она отвернулась от окна и в первый раз посмотрела на меня.

— А кто же я? — спросила она с сарказмом.

— Ты Антон. Ну, то есть часть города…

— То есть, ты хочешь сказать — я похожа на мужика?

— Да причём тут похожа? Я совсем не про это…

— Родная мать, которая тебя родила и воспитала?

— Да я вообще не про это! — крикнул я.

— Не кричи на мать!

Она глядела на меня, сдвинув брови. Прямо как в детстве, когда я смотрел на неё сверху вниз.

— Все мы не люди… — сказал я тихо.

— Прекрати говорить глупости, — строго сказала она. — То, что мы не подвержены деструктивному и асоциальному поведению, не убиваем друг друга, наоборот, честно трудимся на благо общества, не говорит о том, что мы не люди.

— Ну вот ты и попалась. Вообще‑то ты должна была просто удивится такому неожиданному заявлению, — сказал я и проснулся.

Какой дурацкий сон, снова подумал я и огляделся. Я стоял внутри купола, в зале истукана. Сначала я поразмыслил о том, что слишком чётко осознаю, что нахожусь во сне, это больше похоже на историю. Потом — что мне теперь делать. Стоять здесь, пока не проснусь?

— Может ты подскажешь? — спросил я у статуи.

Великан покосился на меня.

— В том‑то и дело, что решить ты должен сам! — прогудел он.

Я аж подпрыгнул от неожиданности.

— Ты разговариваешь!

— Ты тоже, — сообщил истукан голосом столь низким, что от него по полу шла дрожь.

— Ну я‑то человек…

— Теперь да.

С виду он по — прежнему был обычной статуей, из камня или чего‑то похожего. Ни рукой, ни головой не шевельнул, только вперся в меня мертвым взглядом. Непонятно откуда голос идёт, губы‑то не двигаются…

— Это ведь ты со мной что‑то сделал? — сказал я после паузы.

— Я, — подтвердил истукан. — Меня заставили.

— Каким образом? — усмехнулся я. — Ведь ты не живой!

— Выходит, гуманность и сострадание присущи и мертвецам.

Я не понял, о чём он и сменил тему.

— И в чём я изменился? Чего во мне появилось, такого уникально — человеческого?

— В общем, ничего особо и не появилось, просто теперь у тебя появляются чувства, не заложенные программой. Твои действия невозможно достоверно просчитать. Твой хозяин отпустил тебя, потому что решил: ты никогда не пойдёшь на то, чтобы повредить ему. Вот только алгоритмы, заложенные им, могут в любой момент дать сбой. А когда именно — никто не знает.

— Кроме двоих… — прошептал я.

— Они тоже не знают — им это и не нужно. Для Дэнила и Чеслава важна лишь ситуация в конкретных, заранее выбраных, точках времени. Что происходит между этими точками — второстепенно.

— А я могу что‑нибудь изменить в этих промежутках?

— Конечно можешь. Но если ты реально что‑то изменишь, то они давно об этом знают.

— Везде засада…

— Именно.

Я попробовал зайти к проблеме с другой стороны.

— Слушай, а ты сам‑то, кто такой и откуда их знаешь?

Каменное лицо пошло мелкими трещинками — морщинками, губы изогнулись в улыбке. В этот момент я проснулся по — настоящему. Привстал с кресла, спинка в тот же момент поднялась, заглянул в щель — окно. В царившей снаружи полутьме виднелся мир, совсем не похожий на тот, через который мы вчера шли. За толстой броней, прямо из‑под окна, словно танк почти полностью закопали, расстелилась плоская, как стол, равнина. Небо закрыто быстро летящими тучами.

Я отошел в центр комнаты, задрал голову, рассмотрел в низком потолке очертания люка и принялся крутить ручку, ни капли не удивляясь: ни странному пейзажу, ни тому, что знаю об этом люке. Ручка застопорилась, один толчок, и небо с тучами открылось над головой. Я подпрыгнул и перевалился наружу.

Здесь было холодно. Изо рта вырвалось и тут же исчезло облачко пара. Я спрыгнул с верхушки танка, от которого над землёй осталось не больше полуметра, и тотчас почувствовал его. Чужак по — прежнему был невидим, но теперь он не прятался за спиной, стоял впереди и… что? Смотрел? Изучал? Хотел что‑то сказать?

«Кто ты?» — попробовал спросить я, но в морозный воздух вырвался лишь едва слышный хрип. Чужак подплыл ко мне, прикоснулся невидимыми пальцами, обволок, как плащом, почти неосязаемым телом. Пальцы полезли внутрь, в грудь, в голову. Деликатно, словно совершая какой‑то невероятно интимный процесс, призрак коснулся своим информационным отпечатком моего сознания.

Я увидел себя, бредущего среди развалин рядом с Давером. Я смотрел недоумённым взглядом призрака на двух людишек, которые внутри явно сложнее, чем подразумевает форма, которую они приняли. По сути они и не люди, они куда лучше… Призрак не мог понять этого несоответствия. И в этот момент, даже не своей головой, а мыслями чужака, я как никогда ясно и чётко осознал — нет в неведомых Изыскателях никакой жестокости. Люди могут смотреть только со своей точки зрения, поэтому не видят очевидного: никто не хочет их мучить, просто то, что они считают разумом и личностью — лишь набор бессистемных химических реакций. И чтобы упорядочить их, используются самые рациональные способы. Призрак несомненно был доволен моим пониманием, он транслировал новые мысли и образы, но моё внимание расплывалось, перед глазами всё текло и размазывалось, пока не стало однообразной бессмысленной мешаниной.

Глава 30

Когда я проснулся, Давер был уже на ногах. Точнее на коленях. Он залез внутрь одного из пультов управления, оставив снаружи только нижнюю часть туловища. Из покрытых тьмой электровнутренностей доносились скрипы вперемешку с кряхтением. Я выждал минут десять, в надежде, что результат деятельности Ференца проявится сам собой, потом не выдержал:

— Доброе утро. Чем это вы занимаетесь?

— Доброе утро. Вы не поверите, Валентин. А, впрочем, нет, поверите. — Давер вылез и стал сбивать с себя пыль. — Мне сегодня приснилось, точнее не столько приснилось, а… ну, наверное, как у вас. В общем, привиделось, что я управляю этой махиной, стреляю по кому‑то и, что самое главное, знаю устройство танка до последнего винтика. Теперь хочу проверить, можно ли вспомнить то, что знал только во сне. Учитывая, что это не совсем сон…

— Ага, — сказал я и посмотрел на потолок. В середине был незамеченный вечером люк. — И как, получается?

— Да как сказать… — Ференц снова заглянул в нутро пульта и голос его стал глуше. — До последнего винтика я его конечно не знаю. Но вот те вещи, о которых я думал во сне, запомнились мне, и они совпадают с тем, что я вижу… Куда мой фонарик закатился?..

— Ага, — снова сказал я. — Вы же понимаете, откуда на самом деле эти знания?

Давер на секунду замер, потом едва слышно вздохнул и заворочался, забираясь дальше.

— Понимаю. Что с того?

— Нет, ничего. А в кого стреляли, точно не видели?

Давер снова замер, теперь надолго. Может он придумывал, что ответить, может пытался вспомнить, хотя в последнем я сомневаюсь. В итоге, не вымолвив ни слова, продолжил свою возню. К несчастью, ответ я знал и сам. И чьими глазами смотрел Давер во сне и кого уничтожали с помощью этой машины.

— Для чего вам этот танк, Ференц? Хотите дальше на нём ехать?

— К сожалению, это невозможно. Машина сломана, и даже знай я на самом деле её до последнего винтика, починить всё равно не смог бы — нужных деталей и специального оборудования теперь ни найти. Мне интересно другое. Вы, Валентин, понимаете, что давало машине энергию для движения и стрельбы?

— Видимо какой‑то элемент, использующий распад, или наоборот, синтез, атомного ядра, — сказал я равнодушно. — Честно говоря, я не силён в технике, даже исторической. Гуманитарий…

— Но в это раз, оказались правы. Только здесь установлен не какой‑то элемент, а настоящий реактор. Танку нужна была прорва энергии…

— И что? Реактор до сих пор работает?

— А что вас удивляет? В таких устройствах заложен огромный ресурс прочности. Возьмите хотя бы трансгрессоры — от чего они по — вашему работают?

— Да лучше бы не работали… А зачем вам энергия?

— Что значит — зачем? Вы только представьте, насколько это полезная в хозяйстве вещь!

— Так мы теперь ещё на себе и огромную батарейку потащим?

— Это будет затруднительно — она весит не меньше тонны. Сейчас я только хочу проверить её исправность. Если всё нормально, можно будет потом вернутся с помощью и утащить её…

— Куда утащить? — не понял я. — В город?

— Ай! — сказал в ответ Давер, вылез и потёр указательный палец на правой руке. — Энергия есть. — Убедившись, что с пальцем ничего не случилось, он посмотрел на меня. — А причём тут город? Мы ведь людей ищем. Настоящих. Им реактор наверняка пригодится.

Я в который раз задумался — чего больше хочу: найти людей, чтобы помогать им, или чтобы убедится, что они не стоят этого. У Давера таких сомнений точно не было.

Сегодня далеко уйти нам не удалось. Свернув налево, мы уже через четверть часа наткнулись на лагерь черноголовых. Даже странно, что мы не наткнулись на их патрули. Хотя, приглядевшись к тому, чем занимаются черноголовые, я решил, что патрули на самом деле были поисковыми группами. И искали совсем не людей.

Мы наблюдали за лагерем с самого высокого из холмов, оставаясь в безопасном отдалении. Черноголовые казались отсюда маленькими, как муравьи. Они лазали по машинам, и по сравнению с некоторыми из них наш танк выглядел довольно скромно.

— Видите те колеи? — шепотом спросил Давер и показал направо. — Черноголовые стаскивают сохранившиеся машины в одно место.

— Ага.

— Не людей они ищут. Людей здесь наверно и нет давно. Похоже, ценность этого мира в механизмах, что мы видим. Черноголовые пытаются восстановить боевые машины прошлого.

— Зачем это? — спросил я и только потом понял глупость вопроса. — Хреново.

Так как Давер не ответил, я снова приступил к критическому анализу своего замечания. А что в этом на самом деле хренового? Черноголовые хотят починить пару танков и оснастить свою армию тяжёлым вооружением? Я привык думать о них как о дикарях, поэтому в роли водителей и стрелков они казались мне как минимум нелепыми. Но это была лишь инерция мышления. Что я узнал про этих уродцев и не успел забыть? Многое из моих отрывочных знаний противоречило друг другу, во что‑то я не поверил бы, даже увидев собственными глазами.

Самое главное — ими кто‑то руководит. Может этот кто‑то или что‑то является собратом нашему городу. Может какой‑то чужой уродец, не нашего племени. Что этому уродцу надо? Его слуги ловят людей и используют как запчасти для создания новых черноголовых. Схема довольно примитивная, совсем непохоже на работу сверхразума. Для чего нужна прорва кровожадных дикарей? Даже представить не могу. К слову, если черноголовых много, а делают их из людей, значит человечество не такое вымершее, как кажется на первый взгляд! Хотя надо помнить, что я подойду на роль запчастей ничуть не хуже настоящего человека. Вот только до города никому не добраться…

— Не, не понимаю, — честно признался я. — Для чего нужны эти машины? Если я всё правильно понял, черноголовые и так хозяева Пустоши!

— Думаю, где‑то люди им дают отпор, — ответил Давер. — Вспомните хотя бы о Дэниле и Чеславе. Но главное здесь другое — людей в этом мире искать бесполезно.

— И что? Возвращаемся? — я непонятно на кого рассердился. — Опять безо всякого смысла бродили?

Давер повернул голову ко мне, посмотрел на меня блестящими, как у больного лихорадкой, глазами. Я невольно вздрогнул, не выдержав столь пронзительного взгляда.

— У меня есть некоторые соображения, на этот счёт, — сказал Давер после паузы.

— На какой счёт? — опешил я.

— На счёт того, чтобы наше путешествие обрело смысл. По крайней мере для меня. Вставайте, Валентин. Нам пора обратно.

Я поднялся, закинул рюкзак за спину и вслед за Давером поплёлся вниз по склону. Идти вниз здесь — единственное приятное занятие. Просто перескакиваешь с одного камня на другой, с другого на третий…

Кто‑то закричал справа, сначала удивлённо, потом торжествующе. Я аж подпрыгнул от неожиданности, так привык к тишине этого пустынного мира. Повернул голову, выглядывая кричавшего, но и так было понятно, кто это.

— Черноголовые, — сказал Давер, вытаскивая шокер.

Я полез за обрезом. Тем временем, крики раздались и за нашей спиной, в лагере. Мы рванули вниз. Над головой что‑то просвистело, кажется стрела. В ответ зажужжал шокер Давера. Потом ещё раз и ещё. Я в несколько шагов оказался внизу и увидел черноголовых, первые были неожиданно близко, всего в двух десятков метров. Правая рука автоматически, словно сама по себе, вздёрнулась вверх, а указательный палец нажал на спусковую скобу. Обрез громыхнул, больно ударив в кисть отдачей. Самым краем сознания я отметил, что когда стрелял в мутировавших тварей на космической станции, то от ужаса даже не запомнил, каково это, стрелять в живых. Но мысль эта быстро вылетела из головы. Первый из бежавших ко мне крутанулся всем телом, повернулся вокруг собственной оси на девяносто градусов и упал, сбитый своими собратьями. Следующий рухнул, едва переступив через тело первого, получив в лицо разряд из шокера. Угловатая, немного карикатурная рожа за долю секунды обуглилась, даже не успев исказиться от боли. Из‑за спины обугленного выскочили двое новых, правый тоже получил разряд, левому я выстрелил в живот. Пока переламывал обрез, пока доставал и засовывал в ствол патроны, шокер успел несколько раз зажужжать, останавливая нападавших. Подняв голову, я обмер — один из черноголовых подскочил к выдвинувшемуся вперёд Даверу совсем близко и замахнулся мечом. Удар вышел быстрым и ловким, но Ференц почти неуловимы движением отклонился в сторону, а левой, свободной от шокера рукой ударил черноголовому в подбородок. Удар вышел такой силы, что голова стукнулась затылком о спину, щербатый меч подлетел на несколько метров вверх, а тело почти перекувыркнулось, прежде чем упасть на землю.

У меня совсем непроизвольно отвисла челюсть. У остановившихся черноголовых, впрочем, тоже. После секундного замешательства я вспомнил слова Антона, что у Давера такая способность, что лучше с ним не ссориться. Замешательство мигом прошло, и я выстрелил в ближайшего из нападавших. Ференц пустил несколько зарядов из шокера, а левой рукой отвесил ещё одну впечатляющую затрещину подвернувшемуся солдату.

Через полминуты после начала боя на ногах стояли только мы. Я шумно выдохнул, только сейчас поняв, что от испуга забыл дышать. Хотя лучше назвать это не испугом, а… скажем, боевым ражем. Какая разница, отчего из моей головы все мысли вылетели? Главное ведь результат. Который Давер обеспечил.

— К танку! — крикнул Ференц.

Мы побежали. Через минуту сзади снова закричали. Я оглянулся — через гребень холма, с которого мы смотрели на лагерь, переваливала толпа черноголовых. Скрыться от них не было никакой возможности.

Я запрыгнул в открытый люк первым. Давер заскочил сразу за мной и громко хлопнул люком. Пока мы тяжело дышали, пытаясь прийти в себя, с той стороны едва слышно застучали по металлу. Я засмеялся, представив, как дикари колотят своим примитивным оружием по броне, созданной, чтобы выдерживать чудовищные удары оружия прошлого. Давер тоже хмыкнул, видно подумал о том же.

— Что теперь? — спросил я.

Ухмылка исчезла с лица Давера.

— Давайте наверху поговорим.

Мы поднялись в рубку управления. Прежде чем усесться в кресло, я глянул в смотровую щель. Старые механизмы, многочисленные обломки — черноголовых не видно, похоже все они собрались около люка.

— Ну так что теперь? — повторил я. — Есть план, как выбраться?

— Вряд ли это тянет на полноценный план… — медленно сказал Ференц. — Но кое‑что есть. Я уверен, что всё время они находится возле танка не смогут. Призрак ходит где‑то недалеко. Может это самая граница его владений, поэтому черноголовые проложили рядом свои маршруты, но он здесь бывает. Вчера он был здесь.

Я кивнул.

— Был. Вы хотите уйти, когда он появится?

— Почти. Я хочу, чтобы вы ушли.

— Э — э-э… Что?

Давер подался вперёд и повторил с нажимом.

— Я хочу, чтобы вы ушли, а я остался. Сразу скажу — я не сошел с ума, у меня нет психологического срыва или истерики. Я всё тщательно обдумал. Я могу выложить все аргументы, если они вам нужны.

— Подождите с аргументами! — перебил я. — Что, вообще это значит — остаться? Вы хотите жить в этом танке? Или переселитесь в лагерь к черноголовым?

Давер помедлил, подбирая слова.

— Я хочу взорвать танк.

— Что?

— Взорвать танк, — повторил Давер. — Вот эту самую машину. Ездить она уже не сможет, стрелять тоже, но реактор, который давал энергию, ещё жив. Я знаю, как его взорвать. Тех знаний, что остались после сна мне на это хватит.

— И что это вам даст?

— Взрыв разрушит, всё что находится неподалёку. В том числе и лагерь черноголовых с машинами.

— Подождите, — сказал я, когда до меня дошел смысл сказанного. — Вы хотите умереть, только для того, чтобы гнилые железяки не достались тем недоумкам, что колотят сейчас в люк?

Давер вздохнул, всем видом показав усталость взрослого, вынужденного объяснять банальность маленькому ребенку.

— Во — первых, я не умру. Если Антон не врал вам, а у него не было для этого резона, то я снова окажусь в городе. Просто не буду ничего помнить. Во — вторых, умереть я был должен гораздо раньше, ещё когда сам пришёл к Дэнилу и Чеславу. Но они не убили меня, значит я должен был сыграть какую‑то полезную роль. Уничтожение той базы, что мы видели, сведёт на ноль одну из угроз для человечества…

— Да есть ли оно вообще, это человечество? — почти крикнул я.

Давер молча смотрел на меня.

— Ладно, пусть оно есть, — примирительно сказал я. — Но с чего вы взяли, что смерть для вас будет так проста? Уснули здесь, проснулись там? Будете ли это на самом деле вы? Что останется от вас нынешнего?

— Не знаю. Что осталось от Дэримона?

— Он может помнить. Вы всё забудете.

— Это не станет для меня трагедией, — хмыкнул Давер.

Я засмеялся.

— Так в этом всё дело? Хотите забыть? Не зная жить будет проще?

— Нет, — твёрдо сказал Давер. — Счастливого неведения мне не надо. Если смогу вспомнить, огорчаться этому не буду. Не смогу… Что ж, тогда и говорить не о чем. Но если смогу кому‑то принести пользу таким малым самопожертвованием, как потеря памяти — это просто прекрасно.

— А если вы не проснётесь там, в городе? Если вы не настолько ценны, чтобы вас восстанавливать?

— Страшит ли меня такая мысль? Да. И что сильнее страшит, небытие или то, что я кукла не имеющая никакой ценности? Не знаю. А вас разве такие страхи не посещают? Или вы гордитесь, тем, что гарантированно воскреснете?

— Я ничем не горжусь. Я вообще не вижу ни одной причины для положительных эмоций. Но у меня в голове не укладывается: как может нормальный человек сознательно идти на смерть?

— Вы же историк, Валентин, — неожиданно мягко сказал Ференц. — Разве вы не помните, что люди ради спасения других не единожды так и поступали? Может быть, это мой единственный шанс стать нормальным человеком…

Глава 31

А мой? Где мой шанс стать нормальным человеком? Именно этот вопрос крутился в тот момент в моей голове. Но слова так и не сорвались с языка. Каждый сам для себя решает такое. Всё что произошло потом, смазалось в моём восприятии, как дурной сон. Что‑то нужно было сказать, что‑то сделать, но я так и не понял — что. Сгустились сумерки, к танку пришёл призрак, видимо привлеченный скоплением черноголовых. Те убрались восвояси с завидной прыткостью, пожалуй, за нами они бежали раза в два медленнее, чем от призрака. Потом Давер открыл люк, я сделал шаг наружу, один короткий шаг, и остался один в огромном чужом мире.

Я шел между руин. Здесь уже здания начинали выпирать углами из щебеночных насыпей. Над головой было чёрное, безлунное небо. Звёзды едва — едва высвечивали контуры развалин. За спиной неслышно плыл призрак. По — прежнему, до мурашек на коже, чужой и пугающий. Снова хочет что‑то сказать. Спасибо приятель, ты уже поведал о самых интересных моментах из своей жизни, мне больше не надо. Я не очень люблю выдавливать глаза.

Я обернулся, но за спиной конечно же никого не было. Маленький кусочек неба в той стороне, где остался Давер, немного посветлел.

Давер остался, а я ушёл. По его подсчётам, мне нужно было идти около суток, чтобы оказаться за пределами взрыва. Ночь скоро кончится, почти половина пройдена, ноги ужасно болят, а к вечеру просто отвалятся. Да и не смогу я идти целый день, меня уже сейчас шатает. Что это я не спросил у Ференца про отдых? Может он включил в эти сутки хоть пару часов на сон? Впрочем, я знаю, почему не спросил — мне было стыдно. Давер остался умирать и был совершенно спокоен, даже кажется немного доволен. А я… Ладно, хватит об этом.

Одно из зданий, точнее, одна из гор обломков, сохранила ближний к дороге угол, высотой метра три. Я поднялся по щебню, привалился спиной к одной из стен и вытянул ноги. Сразу захотелось спать. Что‑то нет у меня ощущения близко подошедшей смерти. Ни разу не страшно. Может остаться здесь? Пересижу день, благо почти всю воду и еду Давер отдал мне. Поем вволю, отосплюсь за все эти дни с выматывающими переходами. Буду валяться и смотреть в небо. Поразмышляю. Всё‑таки я во многом был не прав. Почти во всём, если быть честным. Подходил ко всему со своими наивными мерками, даже не задумываясь о том прав ли я или нет. Вроде хотел помочь, но запутался, кому помогать надо. Хорошо Даверу — его собственная цель проста и понятна. Может действительно не брать на себя того, что вынести не смогу? Следующим вечером, как Дэримон, очнусь на какой‑нибудь городской улочке, немного удивлюсь тому, что не помню, как там оказался, да и пойду домой. Или к Ирен. Буду себе спокойно жить, рыться в книгах, помогать археологам. Женюсь. Дети родятся. Я об этом раньше как‑то не задумывался, но вот прямо сейчас мне до жути захотелось увидеть самого себя с маленьким мальчиком или девочкой на коленях. И чтоб Ирен сидела рядом и улыбалась.

Я поймал себя на том, что сам сейчас улыбаюсь. Да, счастливое неведение. Главное не вспомнить случайно, что где‑то в это время какого‑нибудь другого мальчика или девочку, настоящих, препарируют бездушные экспериментаторы, как делали с Дэнилом. Немного посмотрел на начинающее светлеть небо, подтянул под голову рюкзак, свернулся калачиком и моментально заснул.

Вокруг, насколько хватает зрения, протянулись развалины, точно такие же, что и наяву. Призрак плывёт между ними, сквозь них, по прямой, к неожиданно появившейся в его владениях живой плоти. Разумному существу. Ощущая сладкое предвкушение, переходящее в нетерпение, он выплывает на место, откуда идут эманации разума. Оторопело замирает. В том месте никого нет. Человек бесшумно выходит с противоположной стороны.

Дэнил. Может чуть старше, чем был, когда впервые встретил Чеслава, лет восемнадцати на вид. Наклоняет голову, смотря с презрительной улыбкой. Призрак никак не может понять, кто перед ним. С одной стороны — это определенно человек. С другой, в нём есть что‑то родственное. Призрак тянется навстречу сознанием, но сразу отдёргивается назад, учуяв опасность. Непонятно. Таких людей он ещё не встречал.

С другой стороны выходит ещё один человек, в грязно — жёлтом одеянии, расстёгнутом, но с накинутым капюшоном. Призрак плывет к нему. В руках человека блестит полоса металла, совсем как у сломанных людей, иногда снующих на границах его владений. Опасность! Опасность! Опасность! Призрак шарахается прочь. Останавливается, не веря глядит на примитивное, дикарское орудие. Глубоко, на молекулярном уровне, нет ещё глубже, в металле заложены структуры такой сложности, что и ему не под силу создать, не то что человеку. Кто же создал их в варварском орудии? Неужели они? Призрак смотрит сразу на обоих людей, стоящих в противоположных сторонах небольшого пустыря. Так похожи на людей снаружи и так непонятны внутри. Кто они? Может всё‑таки родственны ему и имеют тех же создателей, что и они? Призрак снова тянется сознанием к пришельцам, но контакта как такового не получается. Он удваивает усилия, пытаясь достучаться.

— Что ему надо? — спрашивает Чеслав.

— Поговорить хочет, — с жёсткой улыбкой отвечает Дэнил. — Думает, что нашел родственные души.

— Кто он такой, чтобы считать нас родственниками?

— Он когда‑то был почти богом, — ещё шире улыбается Дэнил. — А потом его сломали. Просто так, в порядке эксперимента.

— Вот оно что… — бормочет Чеслав.

— Ага! — Дэнил смотрит сквозь призрак с победным видом. — Он думал, что свободен, думал, что велик, а им попользовались и выбросили. Как и всех, до и после него. Когда он был собачкой, готовой служить, в мире было столько смысла, а теперь, когда он по — настоящему свободен, хотя это лишь значит, что он никому не нужен, теперь у него ничего нет, кроме чувства поломанности. — Дэнил делает паузу, не сводя взгляда с призрака. — Ты ведь пришёл, в надежде, что мы починим тебя, а если нет, то ты сам нас сломаешь, правда?

Призрак всегда с большим трудом понимал человеческую логику, не легче чем логику муравья, но сейчас он хочет сказать — да. Он казался себе всесильным, а потом его сломали, легко и безо всяких эмоций. Кому по силам починить его? Он не знает, но надежда ещё теплится. Он ненавидит себя сегодняшнего и хочет стать прежним. Хотя себя прежнего ненавидит ничуть не меньше.

— Хочешь, чтобы я тебя починил? — повторяет Дэнил. — Хочешь, чтобы замазал гримом твоё уродливое личико?

«Да», — думает призрак.

— Хочешь снова получить цель существования?

«Да».

— Сам ведь ты её не можешь определить?

«Нет».

Я кое‑как разлепил веки. Солнце успело подняться над горизонтом и било в глаза, пока ещё не слишком сильно, чтобы на него было нестерпимо смотреть. Я достал флягу, сделал пару глотков, потом стал вспоминать сон. Это, конечно совсем не сон, но правильного названия я не придумал. Та же история, как и те, что могу видеть в вещах, но добровольно переданная живым существом. Хотя живым ли? Неважно.

Как похож, однако, на меня этот призрак. Та же беда с жизненными целями, то же желание стать прежним, хотя нам обоим мы прежние тоже теперь не нравимся. Вот как, значит, я выгляжу со стороны. Вот, как мы все выглядим. Неудивительно, что Дэнил и Чеслав убивают всех, кто под руку попадётся. А Давер справедливо другую участь заслужил. Теперь мне и это очевидно.

Спать на камнях определённо неудобно, хотя пора бы уже привыкнуть. На рёбрах наверняка синяков в достатке. На один миг я задумался, проверяя свою решимость, потом перевернулся на другой бок и снова закрыл глаза.

Родная улица. Сейчас ночь, прохладно, ветер гуляет в кронах дубов над головой. Шелест листьев складывается в монолитный шум. Я иду по мостовой, поворачиваю голову всякий раз, когда в разрыве живой ограды появляется окно или входная дверь. Все они темны, ни малейшего намёка хотя бы на слабый огонёк. Вот и мой дом. Здесь тоже темно. Я подхожу к окну, в котором видел прошлый раз всю семью на празднике. За грязными, в паутине, стёклами абсолютный мрак.

Что случилось? — думаю я. — Где все? Маму удар хватит, если она увидит на своих окнах паутину.

— Теперь здесь везде так.

Я поворачиваю голову. Мама. Она тоже смотрит в окно, как обычно — строго и внимательно. Хоть и ночь на улице, мамино лицо видно очень чётко, словно подсвеченное изнутри.

— Абсолютно везде, — повторяет она. — Во всём городе.

— Почему?

Она поворачивается ко мне, лицо, такое родное и близкое, становится немного грустным и чуточку ироничным.

— Ну как же? Ты ведь нас всех убил.

— Неправда! — со злостью говорю я.

— Посмотри внутрь, — говорит она. — Ты это хочешь увидеть, когда вернёшься?

— Я вернусь совсем скоро, мама. И мы поговорим об этом по — настоящему. Вот только поверишь ты мне?

Мама улыбается.

— Это всего лишь сон, сынок. Это всё в твоей голове.

— Нет, мама. Этот сон совсем не из моей головы. — говорю я и просыпаюсь.

Солнце успело залезть почти в зенит, и теперь порядочно пекло. Я снова достал фляжку, напился, прислушался к бурчанию в желудке. Тот явно был чем‑то недоволен. Пришлось пообедать.

Призрак бродил где‑то неподалёку. Странное дело — ощущение, что он прямо за спиной исчезло. Он словно потерял ко мне интерес. Я не оправдал его надежд? Что я такого сделал, чтобы изменить к себе отношение? Или может не сделал, а просто сам изменился. С некоторой надеждой я подумал, может это от того, что меня заразили чем‑то, и я действительно стал человеком? Как это происходит? В каком месте из‑за педантично собранного ДНК живой куклы начинает проглядывать душа?

Солнце не спеша залезло почти в зенит и начало спускаться. Две тени — моя и каменного угла в котором я спал, потянулись в ту сторону, где остался Давер. Медленно, по сантиметру, но неуклонно. ПО первоначальному плану я должен был идти, а на исходе отмерянных суток спрятаться в наиболее надёжных развалинах. От температуры меня спасло бы расстояние, а от взрывной волны — укрытие. Сидя вот так, как сейчас, у меня нет ни единого шанса. Самый лёгкий и простой путь домой. А уже там можно будет понять — насколько я кукла, а насколько человек. Что во мне останется, а что уйдёт. И самое главное — насколько во всех остальных есть от человека. Хоть кто‑нибудь послушает меня или в них нет ничего своего, только программа?

Час, другой, третий. Устав сидеть, я, чтобы размять ноги, полазил среди развалин. Столько труда когда‑то вложили в этот город, а теперь он лишь потрёпанная декорация в театре одного бестелесного и, пожалуй, безумного актёра. Правда, я вот сыграл роль второго плана, но это ненадолго…

Земля вздрогнула, невыносимо яркий свет ударил из‑за горизонта. Я успел поднять руку, и кажется вскрикнуть. Потом пришла волна.

Глава 32

Иногда всё происходит настолько быстро, что вякнуть не успеваешь. Я подростком один раз зимой на крышу залез и поскользнулся. После чего на короткий миг перед носом что‑то мелькнуло и вот я уже лежу в снегу и не могу вздохнуть. Целую минуту я был уверен, что на всю оставшуюся жизнь остался инвалидом, а потом дыхание вернулось я встал и пошел домой, так никому ничего и не сказав.

Умираешь, оказывается ещё быстрей. Словно в твоём мире выключили свет. Щелчок — и всё. Точнее — ничего.

Вот с этих размышлений про всё или ничего началась моя вторая жизнь. Они самовольно влезли в голову и попытались вытеснить странное чувство: то ли пустоты, то ли, наоборот — заполненности. Доведённая до максимума самодостаточность, отсутствие малейшей мотивации к любому действию, покой и полная сенсорная депривация. Одним словом — пустота. Или всё‑таки заполненность? Хотя, чем спрашивается? После короткого замешательства, вызванного попыткой понять, чем нужно заполнять объём, чтобы внутри была только пустота, эти мысли начали своевольно плавать в голове, заполняя идеально пустой объём, а за ними из ниоткуда потянулись другие. И не только мысли, но и ощущения. Оказывается, у меня есть тело с руками и ногами (кто бы мог подумать!) и ко всему прочему, я стою. Я ощупал себя — на мне есть одежда, судя по запаху, та же самая, в которой я «как бы умер». Теперь понятно какой был смысл в старинной поговорке «в рубашке родился».

Убедившись, что все детали моего неубиваемого тела на месте, я протянул руки вперёд и сделал осторожный шаг. Куда идти — совершенно непонятно, и самое главное — непонятно где я. Я ведь должен очутится в городе! А это что? Выключить мне свет выключили, а включить забыли.

Недалеко раздался шорох, тонкий луч света прорезал тьму, заплясал из стороны в сторону.

— Вот значит она какая… — громко сказал Дэнил.

От неожиданности я вздрогнул и присел, чтобы не попасться на глаза. Надо бы отползти в сторону, а то ещё наступят ненароком…

Луч света повернул и ударил мне в глаза.

— Что сидишь? — спросил Дэнил. — Устал что ли?

Сердце стукнуло в кадык и остановилось. Луч отвернул и запрыгал в другой стороне. Едва слышное шарканье шагов стало удаляться.

— Принцип мне понятен, — где‑то дальше сказал невидимый Чеслав. — Изменили одну, может две, константы, получили пространство с уникальными характеристиками и не знающие в чём состояли изменения сюда никогда не попадут.

— Маленькая личная вселенная… — пробормотал Дэнил.

— Может немаленькая, может и не личная, но в принципе — да.

Шаги удалялись, луч плясал всё дальше. Я поспешно поднялся и тихо пошел за ними. Очень хотелось спросить где мы и что происходит.

— Темно здесь… — недовольно произнес Дэнил.

— А кому здесь свет нужен? — удивлённо откликнулся Чеслав. — Лишняя трата энергии.

Я наконец набрался храбрости, чтобы открыть рот:

— А где мы оказались?

— Заткнись, — вежливо сказал Дэнил.

Ладно, кажется сейчас не время для разговоров.

— Наверняка это можно исправить… — буркнул Чеслав.

Вокруг нас тут же начало светлеть.

— Я же говорил… — сказал Чеслав.

Но через пару секунд стало заметно, что светлеет как‑то странно. Мы словно оказались в пузыре диаметром метров в пятнадцать. За границами этого пузыря по — прежнему была беспросветная тьма. Даже пол прямо под ногами осветился еле — еле, будто не желал, чтобы на него смотрели.

Мы шли уже минут десять в этом необъятном зале, безо всякого намёка на то что он кончится. Вместе с нами двигался и освещённый пузырь. Страх пропал, остались только удивление и любопытство. Дэнил и Чеслав шли молча, иногда, сверяясь с невидимыми мне ориентирами, поворачивали то вправо, то влево, смотрели в темноту с таким видом, словно в музее. Я просто тащился за ними, как собачонка.

Сбоку, за границей освещенного пространства что‑то мелькнуло, похожее одновременно на голые ветви дерева и конечности насекомого. Я вздрогнул и придвинулся поближе к Дэнилу и Чеславу. Те не проявили к ветвям никакого интереса.

— Вообще‑то я умер, — сообщил я, просто чтобы прервать молчание.

— Добро пожаловать в клуб… — проворчал Дэнил.

Через несколько секунд я понял, что продолжения не будет.

— А почему я не в городе очнулся?

Дэнил вдруг ускорился и вышел за пределы пузыря. Оттуда послышалось неестественно гулкое бульканье. Я попробовал представить, что может издавать такие звуки, и меня передёрнуло. Чеслав остановился и повернул капюшон с сумраком вместо лица в мою сторону.

— Ты же знаешь, что такое программа?

— Конечно.

— Ну вот представь, что ты программа, только состоящая не из чистой информации, а из реальной материи. Тебя нужно было после смерти перезапустить, но ты перезапустился не в родной системе, а под ней. Можно сказать — на базовом уровне.

— Это вы сделали?

— Это ты сам сделал. То есть изначально мы этому поспособствовали, но потом ты уже сам стал другим. Словами трудно это объяснить, проще сказать, что ты обрёл слишком большую свободу воли и теперь не вмещаешься в алгоритмы города — он не смог автоматически воссоздать тебя «там».

— А что такое тогда — город? Вы знаете?

— Конечно. Бездушная система. Автомат.

— Как это?

Чеслав пожал плечами.

— Долгая история. Человечество само виновато. Слишком нахальное, слишком самодовольное. Лезло куда ни надо, ломало чужие игрушки. В ответ было само сломано. Представь себе разум из другой вселенной. Как ты его видишь?

— Что‑то вроде тех экспериментаторов? «Изыскателей?»

— Нет, это такие же инструменты пришельцев, как и ваш город. А настоящий разум чужаков сюда и не проникнет. На самом деле мы настолько чужды, что и люди найдя его, не поняли, что перед ними разум, и те, с другой стороны, восприняли человечество, как что‑то вроде болезни. Вирус или, скажем, раковая клетка.

— Они решили, что заболели нами? — поразился я. — Какой же у них масштаб?

— Немаленький наверно, — ответил Чеслав. — Но это я упрощаю, перевожу на человеческий язык. Что они там на самом деле думали никто не знает.

— И что случилось дальше?

— А что случается, когда кто‑то заболевает? Приходит доктор, достаёт инструменты или пилюли какие‑нибудь, и начинает лечить. Напрямую они с нами взаимодействовать не могли, как мы не можем взаимодействовать с вирусами, поэтому создали специальные инструменты.

— Значит, когда они мучали людей — это они так проводили процесс лечения? Я ещё могу понять эксперименты, может они не понимали, что приносят мучения, но там, в последнем мире, я видел, что они убивали просто так, ради интереса…

— Это твоё, эмоциональное восприятие. Поставь себя на место автомата, который изучает абсолютно новую, очень заразную болезнь. Как она развивается, как взаимодействует с раздражителями. Они лишь брали многочисленные аспекты человеческой жизни и рассматривали их со всех ракурсов, пытаясь понять своими негуманоидными мозгами, как и что у нас происходит. Не их вина, что человек настолько агрессивное, деструктивное существо, что куда ни ткни, вылезет только злоба и жестокость.

— Неправда… — выдавил я. — В человеке есть и другая сторона.

— Есть, — согласился Чеслав. — Её наверно тоже исследовали, насколько это было необходимо. Но в основном человеческие массы конкурируют между собой отнюдь не с помощью сочувствия и доброты.

— Хорошо, — сказал я. — Но зачем тогда Город? Зачем создали нас? Кто такой Антон?

— Антон? Такая же программа, как и все. Просто с другими функциями. Что он думает, кем себя считает — не важно. Это просто заложено в нём. Город — тот самый инструмент. Просто болезнь вылечили, а инструменты остались. По нашим меркам они сверхразумны и невероятно могущественны. Они изучали человечество, создали какие‑то структуры, которые были мостиком между нами и ними, потом с помощью этих структур «вылечили» человечество. Но сами автоматы и структуры никуда ведь не делись. Созданные наполовину по нашей логике, наполовину по их, они по — прежнему функционируют. А единственной их задачей было изучение и «лечение» человечества. Чем они и занимаются. Логику, по которой они это делают нам до конца не осознать.

— И что вы хотите? Уничтожить все инструменты и пилюли?

Чеслав засмеялся.

— Они раздавили человечество, даже не поняв, что это развитая цивилизация, покорившая звёзды, оседлавшая энергии, способные вывести за пределы родной вселенной. Как микробы могут воевать со скальпелем? Масштабы несоизмеримы.

— Тогда для чего всё это?

— Если нельзя победить, значит нужно искать другой путь. Самый лучший — чтобы они никогда на нас и не нападали.

— Но ведь это уже произошло!

— Ты правильно обозначил проблему. Беда случилась далеко в прошлом. Значит надо вернуться туда.

— Вернуться? — мысли мои совсем спутались. — Вернуться в прошлое?

— Ну да.

— А причём тут город? Вы ведь и без него это можете!

— Одно дело — перемещаться между маяками, которые расставлены в пределах нашей жизни, и совсем другое — на тысячи лет назад. Впрочем, эта проблема к городу не относится. Ведь кроме того, чтобы добраться, нужно ещё найти кого‑то, кто всю эту кашу заварил, и объяснить, чего нам надо. Только как ты будешь разговаривать с тем, кто тебя не замечает или, в лучшем случае, воспринимает как вредоносный вирус?

— Понятия не имею.

— Нужен тот самый «мостик» между ними и нами. Родственный и тем и другим.

— То есть, вы хотите, чтобы город был посредником?

— Весь город нам не нужен — слишком большой и сложный. Обойдёмся небольшой его частью.

— Какой ещё частью? — спросил я, обомлев от страшной и нелепой догадки.

Во тьме, там куда ушел Дэнил завозилось что‑то большое. Скрежет и звяканье быстро перешло в поток едва слышных мелодичных звуков. Чеслав повернулся туда и сделав несколько быстрых шагов подошел к краю освещённой зоны. Звуки тут же исчезли.

— Вот и всё! — сообщил Дэнил из темноты. — Можно отправляться.

— Куда отправляться? — не сумев скрыть тревоги, спросил я.

— К вам в гости, — ответил Чеслав. — В город.

— Зачем? Что вы будете там делать?

— Если говорить по — простому — обрубим энергию.

— Для чего? Что произойдёт после этого?

— Ну, представь себе комнату без окон, которая освещается электрической лампочкой. А потом кто‑то выключает электричество. Что произойдёт?

— Станет темно, — ответил я быстро. — Но ведь наш город — не комната. Что станет с людьми?

— Это зависит от них. С тобой вот ничего не случится, хотя жить вечно ты после этого точно не сможешь. Но и управлять тобой никто не будет. Как отреагируют остальные жители сказать не возьмусь — это зависит от того, насколько они самостоятельны. Если могут думать и чувствовать без помощи автомата, значит тоже останутся живыми. Если же они всецело зависимы от машины, то и от них ничего не останется. Как думаешь, они настолько люди, что смогут жить без шаблона?

Я хотел твёрдо сказать — «да», но, если быть честным, я тоже не знал. Я и на счёт себя не был уверен.

Из темноты вышел Дэнил, посмотрел на меня оценивающе.

— Вот видишь, — сказал он без своей обычной ухмылки и издевательского тона. — Даже у тебя не получается их людьми считать. Почему тогда мы должны их жалеть?

— Если тебя это утешит, — добавил Чеслав, — то вернувшись назад, мы можем озаботится не только судьбой человечества, но и тех, кто дорог тебе. Нам не жалко.

— Тем более, что ты там тоже будешь, — добавил Дэнил. — Без тебя ведь ничего не выйдет.

— Подождите, — быстро сказал я, лихорадочно соображая. — Дайте им хоть один шанс! Позвольте мне пойти туда первым — я поговорю с людьми, постараюсь объяснить ситуацию… Если Давер безо всяких подсказок понял, что к чему, значит и остальные смогут!

— Герой — одиночка против системы, — ухмыльнулся Дэнил. — Эмоционально я тебя понимаю, но, если смотреть на вещи трезво — она тебя сожрёт. Слишком ты идеалистичный и романтичный. А чтобы сломать систему, нужно быть подлым и беспощадным.

— Я хотя бы попытаюсь.

— Против этого мне нечего возразить, — немного озадаченно ответил Дэнил. — С этим я согласен — пытаться надо даже когда шансов нет совсем.

Чеслав кивнул:

— Пусть будет так. Перезагрузишься в одиночку. Мы будем наготове, если твой план не удастся, начнём действовать. Но ты тоже для нас ценен. Если город тебя сломает, нам придётся возвращаться и начинать с последней контрольной точки.

— Такое уже было, — добавил Дэнил. — Причём из‑за твоей глупости!

— Я такого не помню.

— Ещё бы, — сказал Дэнил. — Ты же после этого умер. Чеслав вот уверен, что после перезарузки ты вспомнишь, в чём отличие первого варианта от этого.

— Есть возможность, что вспомнишь не только свою жизнь, — добавил Чеслав. — Может и способности чужие поймёшь. В твою голову город теперь просто так не залезет. Тем не менее, надо подстраховаться. Возьмёшь с собой это.

Он махнул рукой, блеснула полоса стали и холодный металл вошел в мою грудь, ломая рёбра и разрывая лёгкие.

Глава 33

Я полз по узкому лазу. В нескольких метрах впереди резало глаза яркое пятно света. Ход со стенами, по ощущениям сплошь состоящими из острых углов и граней, немного повышался, затрудняя и без того непростое продвижение. Через минуту, несколько раз зацепившись за что‑то и как минимум в одном месте порвав куртку, я высунул голову наружу.

Это были владения призрака. В воздухе всё ещё летали обрывки какого‑то мусора, поднятая пыль не успела толком осесть и сквозь неё невозможно было рассмотреть, что творится в той стороне, где остался Давер. Я ожидал увидеть огненный шар или хотя бы багровое зарево на полнеба, но перед глазами была только светло — коричневая муть, которая ела глаза и не давала дышать.

Всё‑таки Ференц сделал это. Было ли это героическое самопожертвование, поступок, достойный, чтобы остаться в человеческой памяти, как пример для подражания, или банальное самоубийство, совершённое, как только подвернулся повод чтобы его совершить? В груди смешалось, спуталось в огромный саднящий клубок, множество чувств: горечь от потери, стыд, облегчение от того, что остался жив, злость на Давера, от того, что бросил меня здесь одного, опустошение.

Я выбрался из лаза, вытянул рюкзак и пошел дальше. Страшно болели ноги, да и всё тело, казалось, готово распасться на отдельные, явно негодные к дальнейшему использованию части. Ещё хотелось спать, но нужно уйти от взрыва как можно дальше, чтобы наверняка не получить опасную дозу радиации.

Пыль постепенно оседала, открывая уже привычный и в чём‑то родной мир развалин и запустения. На первый взгляд он почти не изменился, безболезненно пережив взрыв. За одним только исключением, которое я разглядел вдалеке. Здесь появился ещё один человек.

После нескольких минут ходьбы я подошел достаточно близко, чтобы узнать его. Впереди, на здоровенной покатой глыбе развалился Дэнил. Нашел меня и без порталов, подумал я. Я бы предпочёл, чтобы это сделал Чеслав, тот хотя бы не ведет себя как социопат. Ладно, и что он будет теперь делать? Как заставит помогать им? Судя по всему, им нужно, чтобы я попал в город и что‑то сделал. Но как только я окажусь в городе, им уже меня не достать. Ну давай, заставь! — с некоторым злорадством подумал я и пошел дальше, словно никого здесь и не было.

Дэнил всё также лежал на камне, подперев голову рукой и улыбался противной улыбкой подонка, предвкушающего страдания жертвы.

— Здорово! — весело сказал он, когда я миновал его.

Я не ответил. После короткой паузы за спиной послышалось шарканье шагов.

— Как дела? — всё тем же панибратским тоном спросил Дэнил. — Как семья?

Я ускорил шаг.

— Как дети? — Дэнил не отставал, явно получая удовольствие от издевательств. — У тебя есть дети? Славные такие малыши, любят возится с мячом на траве или играть в куклы, да?

Я шагал, стараясь стать глухим, но в ушах только звенело от прилившей к голове крови. Солнце, словно разозлилось и жгло сверху как взбесившаяся мамина духовка. Я утер пот со лба.

— Братья с сестрами? Родители ведь точно есть? Вы собираетесь на веранде под деревьями или идете всей семьей на пикник. Играете в какую‑нибудь игру, шутите и просто валяете дурака. Весело проводите время. Почти как люди.

Я резко развернулся. Внутри у меня кипела злость и страха я не чувствовал.

— Ну убей меня!

— Чего кричишь? — с ухмылкой спросил Дэнил. — Я просто веду светскую беседу. Спросил, как там твоя семья. Может у нас в этом плане есть что‑то общее. Может будем семьями дружить…

Я отвел взгляд. Лицо Дэнила расплылась в широчайшей улыбке.

— А, нет, — невинным тоном сказал он, — как я забыл, у меня‑то семьи нет.

— Я никого не буду убивать, — сказал я, взяв себя в руки.

— Я так и думал, — Дэнил глубокомысленно кивнул.

— И что ты сделаешь?

— Я? — Дэнил очень натурально удивился. — Пока не знаю. Может пообедаю… поспать ещё можно, только жарко — солнце печет.

— Что ты со мной сделаешь?

— Сдался ты мне…

Я развернулся и пошел дальше. Тут же за спиной послышались шаги Дэнила.

— Каково это — почувствовать себя человеком? — спросил он. — Ты ведь в курсе, что ты теперь как человек? Ну почти…

— Я в курсе, что меня сделали вирусом. Правда не понимаю, что это значит.

— Это очень просто, — самодовольно сказал Дэнил. — В тебе возникают чувства, не предусмотренные программой. Иррациональные, как у любого человека. Город просчитал тебя, понял, что не опасен ему, поэтому и отпустил. Прямо нам в руки. Мол, ничего ты ему не сделаешь, пока там живёт твоя родня. Только ты теперь не программа в органическом теле — ты человек, и сам не знаешь, что через пять минут сотворишь…

— А ты, значит, знаешь, — едко сказал я.

— Я — особый случай… — с напускной скромностью ответил Дэнил.

— И как ты меня заставишь помогать тебе? — с вызовом сказал я.

— Ты только что спрашивал это. Говорю же — никак. Я здесь вообще не нужен сейчас, скорее мешаю. Пришел издалека посмотреть на свой триумф, насладится мигом победы над непобедимыми. А ты иди, иди, не оборачивайся.

Нужных слов, чтобы Дэнил отстал, я не нашёл, поэтому пришлось последовать совету. Дэнил шёл сзади, потихоньку отставая. Не успел я подумать о том, что всё это неспроста, Дэнил явно что‑то задумал, как увидел ещё одного человека впереди. Лицо его было странно знакомо, хотя могу поклясться — ни разу в жизни его не встречал. Лишь через несколько секунд я вспомнил, кто это.

Изаат. Человек, с истории которого всё и началось. Вместо потерянной рубашки на нём была новая и чистая, да и весь он теперь выглядел чистым, сытым и обласканным жизнью. Может не до такой степени, как я в городе, в счастливые времена неведения, но явно лучше меня сегодняшнего. Метров за пять он нерешительно махнул рукой, словно и не мне, а каким‑то своим сомнениям. До меня не сразу дошло, что я смотрел его историю, а он меня видит впервые. Я для него — совершенно незнакомый человек, встреченный в месте, которое может себе представить только психически нездоровый человек.

— Вы Валентин? — спросил он, испуганно таращась на меня.

Я коротко кивнул, потом воспитание взяло верх.

— Да. А я вас знаю, Изаат.

Тот кивнул.

— Трудно поверить, что вы вот так… по рубашке… — он снова замялся, очевидно было, что он должен мне что‑то сказать, видимо Дэнил рассчитывал, что другой человек повлияет на меня лучше. — А я вот почти дошел к вам. Почти…

— Наверное, вам повезло, что не дошли, — сказал я.

— Да… Но мне трудно поверить…

— Что я выгляжу как человек, а на самом деле у меня в голове сидит инопланетная тварь, которая дёргает за верёвочки, управляя мной, как марионеткой?

— Нет, я не это хотел сказать! — волнуясь и поэтому быстро ответил Изаат. — Для меня вы такой же человек, как и я сам. Но кроме нас есть ещё много людей, вы даже не подозреваете сколько! И я говорю не о какой‑то колонии, нет! Я сам видел целый мир, пусть в нём не осталось ничего от достижений прежней цивилизации, но зато там есть люди. И этот мир не единственный, Дэнил был как минимум ещё в одном!

Я показал себе за спину:

— Видите в небе следы от взрыва? Там ради вас, людей, отдал свою жизнь мой друг. У меня их не так, чтобы много, поэтому терять я их больше не хочу. Если вас на самом деле много, значит вам и жертвовать собой ради собственных целей.

Я обошел Изаата и двинулся дальше.

— Эй! Что‑то не так? — через несколько секунд спросил Дэнил.

— Он сказал, что раз нас много, то мы сами должны о себе позаботится, — ответил Изаат.

— То есть ты его не убедил? А как же мой триумф?

Глава 34

Я открыл глаза и сладко потянулся. Что‑то холодное прикоснулось к бедру, сунув руку под одеяло, я нащупал деревянную ручку и вытащил меч. Посмотрел на него, потом оглядел свою комнату: письменный стол, книжные полки над ним, бежевые занавески, закрывшие окно, сквозь щель между ними пробился узкий луч и упёрся ярким пятном в морёное дерево шкафа. Ни с одной из этих вещей полоса стали с безыскусной деревянной ручкой не сочеталась. Да что там с вещами — мне этот гипнотически хищного вида предмет был не менее чужд. Но я его помнил, помнил, как вещь из прошлой жизни, как образ из давно читанной и благополучно забытой книги.

Я сел, ступни опустились в мягкий ворс ковра. Как давно я не чувствовал таких ласковых прикосновений к своей коже! Хотя, что я говорю — вчера, ложась спать я по нему и шёл. Прекрасно помню прошлый вечер… Тем не менее, в памяти ещё и прошлая жизнь, странная и страшная. Ещё и сон… О чём он? О позапрошлой жизни? В ней я ушёл, оставил Давера, выжил сам и плюнул на всех остальных. А в прошлой просто сидел и ждал, когда взрыв размажет меня по камням. Какая между ними была разница, что поменяло мои решения до такой степени? Я ведь, не встречал никого, ну кроме призрака с его исповедью. Уж не специально ли он был подослан? Теперь я ничему не удивлюсь.

Встав, я залез в шкаф — спал я совершенно голым. Ещё одна проблема — что одеть? Нужно ли мне идти на работу или сегодня выходной? Вспомнив, перипетии, приведшие меня в нынешнее положение, я рассмеялся. Мой мир в одном мгновении от коллапса, а я собрался на работу. Для моих целей сойдут и старые потёртые джинсы с выцветшей почти добела футболкой. Если кому такой вид не придётся по вкусу — пригрожу мечом.

Дома, кроме меня, никого. На миг я испугался — вдруг все уже умерли, а я остался здесь один? Бросился к окну и с облечением увидел вдалеке силуэт идущего по тротуару прохожего. Меч я сунул в тубус для чертежей, рукоять осталась торчать снаружи, пришлось её обмотать несколькими слоями обёрточной бумаги. Выглядели импровизированные ножны до крайности нелепо, но тут уж ничего не поделать. Мои дальнейшие действия для обывателей будут ещё нелепее.

Первым делом я решил позвонить Даверу. Домашний телефон его мне был неизвестен, поэтому я набрал охранку.

— Слушаю, — послышался в трубке женский голос.

— Мне инспектора Давера. Ференца Давера.

— Простите, — после некоторой заминки ответила женщина на том конце линии, — у нас такого нет.

— А раньше работал? — напрягшись спросил я.

— Нет. Первый раз слышу.

Я положил трубку. Что это значит, Ференц не вернулся в город после смерти? Неужели он оказался недостаточно ценным для города?

Велосипеда на месте не оказалось, я уж и не помнил, где его бросил. Что ж, придётся идти пешком. С тубусом за спиной я вышел на улицу. Повертел головой, уж не зная, чего ожидая. Может того, что слезет со стен, крыш и газонов, тщательно наложенный грим, вылезет наружу переплетение чужих, изломанных поверхностей, шум ветра в кронах сменится никогда не слышанными звуками. Но ничего конечно не произошло. Тысячелетний порядок не изменился только из‑за того, что в моей голове всё перевернулось с ног на голову.

Улица была безлюдной, после нескольких минут быстрой ходьбы я свернул к центру, вспоминая, как быстрее добраться до дома Давера. Свернул раз, другой и ткнулся в Антона.

— Привет, — сказал он совершенно серьёзно и протянул руку. — Давно тебя не видел.

Я посмотрел на его руку, потом глянул в глаза. Антон выглядел как всегда, на его лице не промелькнуло и капли волнения.

— Я знаю, кто ты, — сказал я.

Антон непринуждённо засмеялся.

— Прикольная шутка. Долго ждал, чтобы исполнить?

Я не сразу понял, о чём он, лишь через несколько долгих мгновений судорожных соображений вспомнив, что повторил слова Чеслава Дэримону. Что же, я далеко продвинулся в своих поисках, значительно дальше чем мог представить, когда только пытался понять, что значат эти слова в устах подростка из Пустоши.

— Где Давер? — спросил я.

— Кто? — очень натурально удивился Антон.

Ладно, подумал я, вы все, как один, решили играть в эту странную игру, подыграю и я.

— С кем я ходил первый раз в Пустошь, когда меня попросили помочь охранке с расследованием?

— Помочь охранке? — переспросил Антон, старательно изображая непонимание. Пожалуй, из него мог выйти первоклассный актёр. Ни капли не сфальшивил. — Валентин, ты же библиотекарь, чем ты мог быть полезен охранке?

— Отпечатки смотреть, — терпеливо ответил я. Посмотрим, куда выведет всё это враньё Антона.

— У них свои специалисты есть, специально обученные, они намного лучше тебя справятся.

— Как же мы тогда с тобой познакомились?

— Ясное дело — через Бергера. Он ведь твоего отца знал, и тебя через него привлёк. Но почему ты спрашиваешь? У тебя память отшибло?

— С моей памятью как раз всё в порядке, — со злостью сказал я. — И помню я совсем другое, отлично помню, заметь, несмотря на то, что ты пытался всё стереть из моих мозгов. И не пытайся снова проделать этот фокус, теперь я ничего не забуду!

— Ты это про что? — оторопело спросил Антон.

Тут меня понесло, всё что копилось внутри полезло наружу. Антон молча слушал, ни разу не попытавшись перебить.

— Значит ты видел, как меня убили, а потом я воскрес, — сказал он, когда мой словесный поток иссяк. — Потом ты встретил в городе кузнеца, умершего в Пустоши, а в довершение ко всему, ты и сам умер и возродился, успев при этом увидеть изнанку нашего города, сделанного неизвестными чудовищами неизвестно для чего. А весь наш город — аквариум, в котором мы в роли экзотических рыбок, плаваем на фоне, — Антон взмахнул рукой, показывая вокруг себя, — красивых декораций, за которые ты сподобился выглянуть. Дешёвые марионетки, симулирующие человеческую жизнь. Я правильно тебя понял?

Я кивнул. Хотелось ещё чего‑то добавить, но получилось лишь сжать кулаки.

— Ну что же, Бергер предупреждал меня о чём‑то подобном, — рассудительно и при этом сокрушённо произнёс Антон. — Ему после первого же «контакта» с вещами нападавших показалось, что твоё поведение изменилось. Но в первую очередь всех озаботили твои припадки, которые, судя по всему были запланированы и играли роль отвлекающего манёвра. Потом они вдруг прекратились и, наверное, Бергер смог бы заметить, что с тобой что‑то не так, но тут вы «вдруг» попали в ловушку и его убили. Ты при этом остался жив, и это должно было меня насторожить, но я и представить себе не мог насколько сложен и хитёр их план. Хотя я знал, что перехватить трансгресс — линию просто невозможно и самым вероятным вариантом попадания к истукану было то, что ты, бывавший раньше в этом месте, подсознательно направил линию туда. Тогда я просто не смог найти причину, зачем тебе так сделать, сейчас же всё становиться ясным…

— И что же тебе ясно?

— Они тебя изменили. С самых первых контактов с их отпечатками в тебе что‑то менялось: картина мира, логика, воспоминания. Понемногу, чтобы никто не заметил, а потом ты попал в их руки, и стал послушным орудием. Тебе твои действия кажутся естественными и единственно правильными, но на самом деле заложены в тебя, словно программа, и ведут к цели, для которой ты и предназначен.

— Хочешь сказать, что я псих?

— Тебе кажется, что твои доводы логичны, но попробуй сам их соотнести с реальностью.

— А тебе легко соотнести с реальностью то, что наш город четыре тысячи лет стоит среди выжженной пустыни, нетронутый апокалипсисом, хотя от остального мира не осталось и следа? То, что мы живём не зная бед, при том, что остальной мир заселён настоящими чудовищами.

— Таким он выглядит только в твоей голове.

— А как вот это выглядит в твоей? — Я сдёрнул с плеча тубус и вытащил меч. Острие описало плавный полукруг и уставилось в сторону Антона.

— Раритетная вещь, — сказал он хладнокровно. — Но что дальше? Ты зарубишь меня этим примитивным оружием и это станет свидетельством твоей правоты?

Честно говоря, я и сам не представлял, как действуют скрытые в нём функции. Не успел спросить, когда его мне давали. Что‑то вроде особого отпечатка внутри, если я правильно понимаю. Только его надо не смотреть, он здесь не в качестве истории, а как инструмент. Я, получается, всегда выступал во время «чтения» в роли пассивной стороны, отпечаток влиял на меня, а здесь нужно наоборот. И при этом не отключится от окружающего мира.

Не знаю, чего я ожидал, но контакт установился легко, сознание на мгновение померкло под натиском нахлынувших, почти не поддающихся осмыслению образов. То я шел по матово — чёрной поверхности, которая упруго прогибалась под ступнями и начинала засасывать ноги, если задержаться хоть на мгновение. То падал в абсолютной темноте, а то вокруг начиналась цветовая и звуковая какофония. В следующее мгновение я снова стоял на такой знакомой улице, а напротив снисходительно улыбался Антон. Механически я подумал о том, что город, каким я его вижу, это лишь сцена, заставленная фанерными декорациями и одним взмахом я могу разрубить их, выйти к Дэнилу с Чеславом. Меч тут же ожил, отозвался в ладони еле слышной вибрацией. Антон моментально изменился в лице и отскочил назад.

— Осторожно! — воскликнул он, даже не пытаясь скрыть страх.

— Кажется, в твоей голове возникли фантомы, сильно схожие с моими, — с издёвкой сказал я.

С лица Антона легко, как будто их и не было, стёрлись все эмоции. Он упёрся в меня напряжённым взглядом.

— Что? — растерянно спросил я, потом неожиданно для самого себя сообразил. — Хочешь снова мне память стереть?

— Кажется тебя сломали, — в голосе Антона проступили удивление и разочарование. — Долго чинить придётся.

Во мне волной поднялась злость.

— Сначала себя почини! — длинное, слегка изогнутое лезвие прочертило дугу, сверху вниз и слева направо. С необычайной лёгкостью, словно это действительно был фантом, оно прошло сквозь тело Антона.

Две неравные части плюхнулись на дорогу, разбрызгивая во все стороны кровь, внутренности вывалились на брусчатку, обдав тяжёлым, сырым духом. Я успел подумать, что меня сейчас, наверное, вырвет, или, того хуже, в обморок грохнусь. Но ничего не произошло.

Глава 35

Искать Давера теперь не было никакого смысла, и я отправился на работу. Отец — самая подходящая кандидатура для моих откровений. Первые пять минут я против воли оглядывался, ожидая, что вот — вот раздастся крик и за мной погонятся. Но, похоже, никто меня не видел. Я так легко стал убийцей и ещё легче ушел от ответственности. Впрочем, об этом рано… Но никаких угрызений совести не наблюдалось — и это страшило меня. С такой же лёгкостью я стрелял в мутантов на заброшенной станции, не считая их за людей. Кого тогда я сейчас собрался спасать, если сам уже не верю своим доводам?

К счастью, мои сомнения теперь не играли никакой роли. Дэнил и Чеслав уже проникли в город, хотя и не вышли на «сцену». Если я и мог на что‑то влиять, то это было до того, как я умер. Если быть до конца честным, я давно понял, что всё предрешено, а я лишь инструмент, просто принять это не мог. В конце концов, если бы я не умер, они сами могли меня порешить. Кстати, почему они этого не делали? Всё было бы для них гораздо проще, но я ведь «вспомнил» кусок непрожитой жизни, кода я отказался им помогать и Дэнил мне ничего не сделал. Жаль, уже нет возможности спросить.

Путь к библиотеке лежал через центр и только я вышел на площадь, как меня окликнули. Я обернулся — шагах в двадцати тесной группкой стояли мои друзья. Томас с Виктором, Алла с Кристиной и Ирен. Все они, как один, радостно замахали мне руками. Непринуждённые, словно ничего не случилось. Хотя, что это я говорю? Для них ничего и не случилось. Даже Ирен улыбается, значит для неё я никуда не исчезал.

Я так и стоял на месте, соображая, что делать, поэтому они подошли сами. С довольной ухмылкой Том хлопнул меня по плечу, я машинально пожал руку Виктору, Ирен поцеловала меня в щёку. Они что‑то говорили, но слова летели мимо моих ушей.

— Ребята, мне надо идти, — наконец выдавил я.

— Куда? Зачем? — Меня обступили ещё плотней.

Я дёрнулся, толкнул Тома, они немного отпрянули и замерли. Я огляделся — на меня смотрели все, кто находился на площади. В мою сторону, как по команде, обернулись сотни лиц. Где‑то хмурые и озабоченные, где‑то беззаботно — оживлённые, но все одинаково внимательные.

— Мне сейчас надо идти, — быстро выговорил я, — но потом я вам всё объясню. Вам, наверное, трудно будет мне поверить, я и сам хотел, чтобы всё было по — другому…

— Конечно — конечно, — мягко сказала Ирен и тронула кончиками пальцев мой локоть. — Ты просто скажи, чем мы можем тебе помочь.

Я перевел дыхание и с некоторым облегчением продолжил:

— Не знаю, как долго меня не было по вашим ощущениям, но я основательно попутешествовал по Пустоши. Там много чего есть, о чём и представления не имеем… Я вам всё обязательно расскажу, но сейчас мне надо к отцу…

— Так вон же он! — радостно сказала Алла и помахала рукой кому‑то за моей спиной.

Я быстро обернулся. В двадцати шагах от нас и вправду был отец, быстрыми шагами сокращавший это расстояние.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил я, обуреваемый подозрениями.

— Мне сказали — у тебя неприятности, — хмуро бросил отец.

— Кто сказал?

— Не важно, — отмахнулся отец. — Давай, лучше, рассказывай.

Но я успел заметить мелькнувшее среди зевак широкое лицо с коротким ёжиком рыжих волос. Я своими глазами видел, как ему снесли полголовы и в другой раз бы подумал, что обознался, но не сегодня.

— Кажется там Бергер, — вполголоса сообщил я.

Отец даже не моргнул. Люди вокруг медленно приближались к нашей группе, словно их тянуло к этому месту. Кто‑то сдвинулся в толпе, и я увидел Антона. Рядом с ним стоял Давер, такой же невозмутимый. Я мазнул взглядом по беспристрастным лицам и всё понял. Точнее — не смог больше себя обманывать. Что я им сейчас должен сказать? Что они — не люди? Что они должны разрушить свой город, всё, что составляет уклад привычной им жизни, ради сумасшедших историй из мест, которые для них существуют только в сказках и анекдотах? В их глазах был приговор моим надеждам.

— Вот значит, что чувствуешь, когда остаёшься один, — сказал я в пространство, уверенный, что те, кому это предназначалось меня услышат.

— Ты не один, — ответил отец, видимо решивший, что я обращаюсь к нему. — Так что ты мне хотел сказать?

— Помнишь старую историю о том, как один человек увел весь свой народ в поисках страны, в которой они станут свободными?

Отец кивнул:

— Конечно. Но причём тут религия?

— Если ты мне веришь, если я здесь не разговариваю с программой, поселившейся в сотнях живых трупов — пойдём со мной. Я не смогу доказать тебе что‑то словами, всем вам доказать, но если вы мне поверите…

— Ты просто переутомился, сынок, — ласково сказал отец. — Пойдём домой, приведёшь свои мысли в порядок, потом поговорим…

— Потом уже не настанет! — голос мой против воли сорвался на крик.

Люди вокруг, словно единый организм, сдвинулись плотнее. Я отпрыгнул назад и сдернул с плеча тубус. Слетела с рукояти обёрточная бумага, через мгновение по лезвию побежали солнечные зайчики.

— Не подходите!

Все замерли, в воздухе повисла тишина. На меня смотрело множество глаз, и ни в одной паре не отражались ни страх, ни удивление, ни единой эмоции. Словно и нет перед ними сумасшедшего с опасным оружием. Им нечего было мне сказать, и самое ужасное, что я, как никогда чётко, осознал: у меня тоже нет для них нужных слов. Есть слова для того, чтобы обманывать себя, есть такие, что помогут оправдаться, а вот для этих людей слов нет. Здесь они — норма, а я урод. Моя правда для них — гнусная ложь. Я родился здесь, рос, ничем не отличаясь от других, а теперь я для них настолько инородное тело, что они даже не знают, как на меня реагировать, только толкает их ко мне что‑то вроде инстинкта.

Толпа снова сдвинулась.

— Не подходите! Или умрёте!

Рукоять меча вздрогнула, вибрация прошла по руке, добравшись до кости. Люди снова замерли, множество взглядов сошлось на празднично сверкающем лезвии.

— Что тут происходит? — раздался из‑за спин строгий мамин голос. — Пропустите меня!

При этих словах меня самого словно полоснули, то ли ножом, то ли самым остро заточенным отчаяньем. Она протиснулась вперёд и посмотрела взглядом, которому невозможно сопротивляться.

— Всё будет хорошо, — искренне сказала она, и я понял, что проиграл.

— Просто у парня нервный срыв, — добавил отец.

— Мы позаботимся о тебе, — пообещала Ирен.

— Не подходите! — закричал я, но множество рук протянулось ко мне, как спрут. Сзади схватили за локти и прижали руки к туловищу. Меч выдернули из рук, множество голосов одновременно заговорили, словно гипнотизируя. Перед глазами всё поплыло, я не сразу сообразил, что мое тело теперь в горизонтальном положении, поддерживаемое на весу. Как бревно в реке, я поплыл над головами.

В странном онемении, с пустой, без единой мысли, головой, я всё же понял куда меня несут. Это здание было совсем недалеко, с другой стороны площади.

— Мы ему поможем, — неожиданно отчётливо сказал где‑то рядом Антон и яркий солнечный день сменился полумраком неосвещённого коридора.

Справа и слева поплыли двери, точнее — их верхние части. Становилось всё темнее, так что, когда один из проёмов открылся и проглотил меня и несущих, разобрать что‑либо было уже непросто. В комнате включили свет — я лежал на столе, ко мне склонились два лица. Антон и Бергер. Последнего я вроде тоже по имени знал. Кристоф, кажется. Как же давно мы познакомились… Или просто слишком много событий вместилось в короткий отрезок времени? Главное сейчас, что теперь они меня поймали. Не знаю уж как, видимо в части эмоциональных привязанностей я так и остался уязвимым. В общем‑то я и не жалею об этом. Страшно представить, что я бы натворил, будь всё по — другому.

— Мы тебя сделаем лучше прежнего, — миролюбиво пообещал Антон.

Бергер одобрительно кивнул. Понимают ли они, что сейчас делают? Кто они — безвольные марионетки, в которых проснулась аварийная программа, или же действуют по собственному, вполне осмысленному плану? Впрочем, о чем это я? Я же сам видел ту часть города, которая приводит в движение этих кукол. Сломают её — здесь всё остановится. Так чего же я лежу на столе и притворяюсь такой же куклой? Глаза мои враз прозрели и взгляд, упёршийся в потолок, вместо белой поверхности увидел словно бы стекло, за которым растёкся плотный туман. Две фигуры, прижавшиеся к прозрачной мембране, смотрели вниз, на меня. Их отрешенные, равнодушные лица словно говорили — всё что здесь происходит уже не имеет никакого значения, всё предрешено. Но, тем не менее, они ждали. Смотрели, что вылупится из кокона, в который я залез, как гусеница и никак не могу переродится.

Бергер наклонился надо мной и что‑то сказал. Его широкое лицо в маленьких шрамах заслонило от меня двух единственных людей, что я знал за свою жизнь. Они мне не нравились, они были циничны и жестоки, но то, что других в моей жизни не было, говорило скорее о том, что по — настоящему я жил совсем немного. Наконец‑то я понял, что чувствовал призрак и что он мне хотел сказать.

Я поднял руки, как будто и не было никакого паралича и вдавил большие пальцы в глазницы Кристофа. Он закричал и с грохотом опрокинулся назад. Я сел и с изумлением обнаружил лежащий в ногах меч. Какая беспечность! Мои хозяева так и не поверили, что я могу быть больше, чем просто живая кукла. Наверное, меч мне и не нужен теперь, но с ним наверняка будет проще. Чуть тёплая рукоять легла в ладонь и отозвалась приятной дрожью. Предостерегающе вскрикнул обернувшийся Антон. Вскочил Бергер, невероятно, но над кровавыми потёками сверкали целые глаза. Он с ошеломляющей скоростью ударил меня в грудь, выбив дыхание, ломая рёбра. Меня отбросило на стол, но дрожь уже побежала по руке, взмах и меч медленно, будто через смолу, а не воздух, полетел вверх. Вот на его лезвии отразился свет лампы, лениво пополз от гарды к острию, сверкнул в глаза отражённым лучом… В следующий миг меч воткнулся в прозрачную мембрану и по ней во все стороны побежали трещины. Ещё через мгновение она с протяжным звоном превратилась во множество мелких осколков.

Эпилог

Вот так я и остался один. К счастью, когда в городе «выключили свет», то погас он и для меня. К ещё большему счастью, произошло это практически мгновенно. Не знаю, что случилось в этот момент с остальными, и боюсь даже задумываться об этом. Впрочем, я не знаю и что со мной тогда случилось. Скорее всего, если бы меня не вытащили оттуда, так и лежал бы в отключке где‑то в темноте, во внутренностях гигантского механизма. Или не лежал, а вовсе исчез, я ведь даже приблизительно не могу представить сущность этого процесса. Тело моё материально, его можно пощупать, если возникли какие‑то сомнения, по идее оно не должно куда‑либо исчезнуть, если только не исчез весь мир, в котором оно существовало. А как на счёт сознания или того, что называют душой? Если и произошли во мне какие‑то изменения, я их не заметил — слишком многое закрутилось внутри в тугой узел и пытаясь распутаться, грозило разорвать моё я на куски.

Вокруг меня не было ничего, кроме холодного песчаного грунта под задом и плотного тумана, навалившегося со всех сторон. Ни звуков, ни запахов — такое ощущение, что я в абсолютно стерильном мире. Кажется, я не раз видел его в историях Дэнила и Чеслава.

Сквозь белесую мглу проступили две тени. Причём именно проступили, а не приблизились — не издав ни единого шороха, не сделав даже небольшого движения. Застыли на границе видимости, словно статуи.

— И что теперь? — спросил я.

— О смотри — разговаривает! — удивлённо воскликнул Дэнил, кажется он стоял слева. — А ты говорил, что он станет как овощ.

— Я говорил, что шансы — пятьдесят на пятьдесят, — возразил Чеслав. — Либо станет, либо не станет.

— Вот почему ты в прогнозах никогда не ошибаешься, — съязвил Дэнил. — Потому что они у тебя все такие.

— Главное, что работают.

— Так что теперь? — повторил я. — Вы уничтожили мой мир, надеюсь вы счастливы?

— Чувство глубокого удовлетворения присутствует! — признал Дэнил. — Только не от самого уничтожения. Это лишь первый шаг к тому, чтобы построить правильный мир, настоящий. Ты же сам видел, как легко система сделала из твоих родственников и друзей безмозглых болванчиков. У тебя что, нет желания исправить их и жить с настоящими людьми?

— Разве они не исчезли?

— Система, что создала их и тебя — не сломана, — вставил Чеслав. — Мы только выключили её. Несколько варварским способом…

— Зато крайне эффективным! — парировал Дэнил.

— … но при этом ничего не сломали. Так что всегда есть возможность всё вернуть.

— И вы знаете, как это сделать?

— Нет, да нас это и не интересовало. Ты — часть города, ключ к нему. Когда мы получим ответы на свои вопросы, ты, если пойдёшь с нами, получишь на свои.

— Так вы на самом деле хотите отправиться в далекое прошлое, чтобы изменить его?

— Изменить уже ничего нельзя, — хмыкнул Дэнил. — То настоящее, что мы сейчас видим, останется таким навсегда. Если мы сможем добраться до нашей цели — значит мы уже были там четыре тысячи лет назад, и наши действия, в том числе, заложены в ту цепь последовательностей, что привела нас в здесь и сейчас.

— Вряд ли несколько человек могли на что‑то серьёзно повлиять, когда дело касалось десятков миллиардов и сверхцивилизации, — сказал Чеслав.

— Это и дураку понятно! — отмахнулся Дэнил. — Главное для нас — это то, что хоть с прошлым мы ничего поделать не сможем, но будущее ведь не предопределено! Его мы ещё как можем поменять. Нужны лишь инструменты.

Я задумался. Звучало это заманчиво, но я боялся поверить. Можно всё исправить? Можно всё вернуть?

— Но вы же умеете менять прошлое, — вспомнил я. — Я сам увидел тот кусок своей жизни, когда не захотел вам помогать, и вы не стали меня заставлять, хотя просто могли убить и попасть в город…

— Во — первых, если бы мы тебя заставили, то у нас не было бы никакой гарантии, что ты реально изменился и не вернёшься прямо в город, с чистой памятью, — ответил Чеслав. — А во — вторых, наши возвращения — чистой воды шулерство, мы, по сути, возвращаемся в самих себя, только с новой информацией о том, как лучше поступить. Что‑то вроде трансгресс — линии, в которой порталами выступаем мы сами.

— Квантовые связи, все дела… — небрежно бросил Дэнил.

— Наука — не самое сильное твоё место, — скептически сказал ему Чеслав.

— Да плевать!

— И как же вы планируете вернутся? — спросил я.

— Вот тут нам понадобиться ещё немного твоей помощи, — сказал Дэнил.

Туман, как по команде немного поредел и Дэнила стало видно. Он сделал шаг вперёд и вытащил небольшой округлый контейнер, сделанный из чего‑то наподобие белого мрамора. Одним движением свинтил верхнюю половину, и я увидел тонкий стебелёк.

— Ты должен был его видеть.

— Да, — сказал я. — Правда не могу сказать, что понял, в чём суть.

— Мы тоже до конца не понимаем, — признался Дэнил. — Но это неважно. Главное, что ты должен сейчас знать — то что он создан в те времена, в которые нам надо вернуться, и родился он, как и мы сразу в двух вселенных, то есть может проделать тот же фокус со временем, что и мы, только в гораздо большем масштабе!

— Значит ему четыре тысячи лет? — поразился я. — Как же он не умер от старости?

— Большую часть этого времени он провёл, замороженный в моей крови, — сказал Дэнил.

— Большую часть? Большую часть от четырёх тысяч лет?

— Парень, не бери в голову эти мелочи! — нахмурился Дэнил. — Мы, с моим другом, давно умерли, и если тебе так это важно, когда‑нибудь можно будет тебе показать часть того, что мы видели…

— Дэнил хочет сказать, что хозяева всех «пилюль» и «скальпелей», что «лечили» человечество, были предусмотрительными ребятами, — вставил Чеслав. — И на всякий случай застраховались от врачебной ошибки. Ты наверняка видел — в нашей жизни встречались существа и силы, очень далёкие от человека. Имеющие тех же родителей, что и твой Город, но созданные с другой целью: исправлять ошибки.

— Кажется у них не очень получилось, — сказал я.

— Только кажется, — возразил Чеслав. — Если бы их не было, не выжил бы вообще никто. И к тому же, у нас бы не было и малейшего шанса что‑либо изменить. Откуда, ты думаешь, мы узнали столько, чтобы сделать наш план возможным? Из книжек прочитали?

Дэнил фыркнул.

— Ты не о том думаешь, — доверительно сказал он. — Посмотри на меня и Чеса: наши миры давно умерли, их никогда не вернуть, как и наших родных и близких. У тебя же всё наоборот. Мы воюем за абстрактную идею, за то, чтобы человечество могло воспрять, независимо от того, есть там кто‑нибудь дорогой нам или нет. Ты же можешь не только вернуть себе прежнюю жизнь, но и дать настоящую свободу всем, кого любишь.

— Что я должен сделать?

Дэнил прищурившись посмотрел на крохотный стебелёк.

— Мы всё тебе расскажем. Чтобы этот малыш вернул нас назад, нужен кто‑то, способный работать с настолько хрупкой материей…

— Это я?

Дэнил и Чеслав рассмеялись в один голос.

— Ещё чего! — строго сказал Дэнил. — Я тебе его и поливать не доверю! Нет, ты поможешь нам всё устроить так, чтобы этот кто‑то нашёлся и пришёл к нам…

— Ещё кем‑то будете манипулировать, как мной?

Лицо Дэнила расплылось в широкой улыбке:

— Соображаешь! Но это же для вашей, несмышлёнышей, безопасности. Мы слишком много натворили, чтобы делать свои дела открыто. Вот и тебя надо сейчас сохранить для истории, — он повернулся к Чеславу.

Я проследил за его взглядом — рядом с Чеславом стоял ещё кто‑то. Клочья тумана расползлись на мгновение, и я увидел костяного человека.

— Не боись! — подбодрил меня Дэнил. — Это не больно. Зато ты сможешь вернуться сюда из любого времени и начать всё сначала.

Я сидел посреди тумана на голой безжизненной земле и попытался представить, как мне, возможно, придётся вернутся в этот самый момент, снова влезть в свою шкуру и заново его прожить… Я повернулся к Дэнилу и замялся, не зная, как сформулировать вопрос.

— Что ты на меня уставился? — хмуро спросил он. — Я мысли читать не умею. Надо будет вернуться — вернёшься. А сейчас подымай зад, у нас дел по горло.

У меня было ещё множество вопросов, но я не задал ни одного, только повернулся к Чеславу и костяному человеку — тот уже был рядом со мной. Его огромные глаза распахнулись, и маленький мир из тумана и голой земли смыло потоком пустоты.

Content

Владимир Петько
Город

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог